Еще раз сконцентрировав взгляд на трех точках, появившихся на запястье, я почувствовал какую-то неведомую энергию. Она потекла ручейком вдоль руки и затем наполнила каждую клетку организма. Тело мое, висящее на веревках, содрогнулось и выгнулось дугой. Сначала я испытал боль, а потом ощутил нечто, о чем раньше даже и помыслить не мог. Словно творческое вдохновение художника или, скорее, какого-то волшебника.

Передо мной, как будто прямо из воздуха, материализовался уже знакомый дедов сундук. Его крышка была открыта, а сверху лежал тот самый сверток, в котором в прошлый раз оказалась замотана шашка.

— Ни хрена ж себе… — не веря своим глазам, вслух пробормотал я.

Мне захотелось протянуть руку, но веревки, стягивающие запястья, не позволяли этого сделать. Я так и продолжал, стоя на цыпочках, рассматривать реалистичную проекцию. Словно глядел на картинку в зомбоящике. Ощущение, что протяни руку — и сможешь взять тот самый сверток. Я прекрасно знал, что в него завернуто.

Продолжая разглядывать сундук, я в какой-то момент снова перевел взгляд на веревку, что стягивала мое запястье.

Сконцентрировался, мечтая о том, как бы от нее избавиться. И в этот самый миг… Веревка просто-напросто исчезла! Растворилась в воздухе, словно ее и не было! Не ожидая такого выверта, повис на одной левой руке, похоже, изрядно ту потянув при этом. Да что там говорить — у меня и так сейчас не тело, а какой-то набор для опытов: тощее, пораненное везде, где только можно.

Эту боль я просто проглотил, но тут же из носа хлынула кровь. В глазах потемнело, будто я только что пробежал десять километров в полной выкладке. Хорош же этот «сундук» энергию сосать… Но тут, немножко очухавшись, вися на одной руке, я вновь попытался вызвать «голограмму» того сундука. И обнаружил, что прямо на холстине с шашкой лежит, черт побери, та самая веревка, на которой я висел!

Голова помаленьку начинала соображать, и я догадался, как это работает. Сконцентрировал внимание на веревке, удерживающей вторую руку — получилось повторить. Она исчезла, а я свалился без сил на земляной пол амбара.

— Фуух! — выдохнул я облегченно. — Первая маленькая победа. Ну хоть что-то хорошее…

Стал прикидывать: похоже, сундук, ярким образом рисовавшийся перед моими глазами, — вовсе не галлюцинация и не бредовые воспоминания из прошлой жизни, а нечто реальное.

Протянув руку, я достал из сундука веревку, на которой еще недавно висел. Не удержался и тихонько засмеялся, боясь привлечь ненужное внимание.

Подумалось, что с такой поддержкой у меня появились шансы в этом жестоком мире, несмотря на слабость нового тела и положение, в которое мне не повезло угодить. Если сундук со всем содержимым всегда окажется рядом, где бы я ни находился, только руку протяни… Это можно такие делюги проворачивать, аж дух захватывает!

Не спеша, я с почтением достал сверток, развернул холст. Та самая шашка легла мне в руку, словно любимая вещь, по которой я уже успел соскучиться. С немалым удивлением я почувствовал какое-то родство с ней. Как будто она действительно была семейной реликвией и я бесспорно принадлежал этому семейству. К месту вспомнились последние слова деда:

— Я ухожу. Ты теперь голова. Последний в роду…

Значит, это был не предсмертный бред старого человека. Впрочем, последующие события уже показали, что и дед был не простой, и слова его не пустые.

Взвесил на руке шашку. Для ребенка тяжеловата, конечно. И тем не менее, почувствовал, что Гришке, в теле которого я оказался, раньше приходилось тренироваться с таким оружием. Гоняли его и дед, и батя, царствие ему небесное, сызмальства — начиная ставить руку на деревяшке. И теперь тело пацана сразу отреагировало на появление знакомого оружия. Искренне радуясь своим новым навыкам, я ловко крутанул шашкой. Отточенное движение, ласкающий слух свист рассекаемого воздуха. Чумазое лицо подростка расплылось в довольной улыбке.

Скоро в амбаре стало темно, хоть глаз выколи — толком ничего не разглядеть.

Я еще раз попробовал спрятать и снова вызвать из «ниоткуда» сундук. Поучился быстро выхватывать и убирать шашку, поняв принцип этой способности. Чтобы убрать предмет — нужно не только мысленно на нем сконцентрироваться, но и получить тактильный контакт, то есть до него дотронуться. А чтобы достать из сундука, достаточно просто представить, в какой руке он должен оказаться. Проверил и на шашке, и на веревках. Единственный недостаток — после этих маневров я ощутимо уставал. Видимо, у чудесной способности имелся таков побочный эффект.

С улицы донесся звук шагов. Я встал возле двери, держа шашку наготове.

Представил себе такую картину: вот какой-то из холуев Жирновского заходит в амбар проверить, подох я или еще нет. Рублю тому по шее, выбираюсь наружу. Затем, осматриваясь по сторонам, принимаю решение валить всех в этой гребаной усадьбе к чертовой бабушке. И начинаю шинковать ублюдков направо и налево, устраиваю такую себе кровавую баню, жестоко отомстив всем подонкам. Но что потом?

Тем более, что и всех завалить я, увы, никак не смогу. Мало того, что тело находится в очень плачевном состоянии — непонятно, когда я вообще в последний раз досыта ел. Скорее всего, после нескольким минут боя так ослабну, что поднять оружие не сумею, не то, чтобы им головы рубить. Да и смотреть на такого рыцаря доморощенного долго не будут — пальнут из ружья, да и поминай как звали.

А к тому же простых работников, а тем более баб, валить — это не по-божески. Что они, собственно? Сами кое-как выживают, бедолаги, в этом медвежьем углу и, по большому счету, мне никакого вреда не причинили. Не вмешались, не пошли против Жирновского? Ну, можно, конечно, и так сказать, только вот времена сейчас другие.

Взвесив все «за» и «против», я решил, что постараюсь обойтись без жертв. Даже этого ублюдка Жирновского постараюсь обойти стороной. Если убить только его одного, а потом сбежать, то больно уж велик риск, что всю усадьбу поставят на уши и с собаками пойдут прочесывать округу. Да и город не так уж далеко — могут еще и солдатиков на поиски убийцы дворянина отправить. Ну его, к черту, эту месть. Надо себя в порядок привести. А как окрепну — вернусь и спрошу за все хорошее. Сейчас же есть шансы оказаться в петле или на каторге.

Послышался звук отпирания щеколды, который я запомнил еще с утра. Тот самый человек, что приносил мне воду в первый раз, снова зашел в амбар. Я опознал его по слегка скособоченной походке. Силуэт отчетливо виднелся в дверном проеме на фоне лунного света. Мужик понял, что в амбаре так темно, что он даже меня не разглядит. Стоя на пороге, он начал зажигать лампу. Напрасно, дурачина, ты не сделал этого заранее…

Я подскочил к бедолаге и приставил к его горлу клинок.

— Молчать, не двигаться! Дернешься — башку на раз снесу! — тихим, но уверенным голосом приказал мужичку.

— Не режь, родимый, не режь! Я ведь по добру… Зашел, думаю — может, воды попросишь, али есть захочешь… Я мигом, все мигом!

— На колени! Отвечай, как звать?

— Игнатий… И-Игнашкой звать… — мужик начал заикаться от страха.

— Скажи, Игнат, год сейчас какой?

— Так надысь 1860.

— Сколько людей в поместье?

— Так… — Игнат заморгал, лихорадочно соображая. — Так не поместье это. Усадьба небольшая, для отдыха барского… Здесь вокруг все земли казачьи, почитай, общинные. А наш барин, граф Жирновский, только на лето сюды из Москвы приезжает. Да и нас с собой из-подмосковного поместья привозит, в округе-то казаки одни. А людей с два десятка всего… Барин, жена его с дочерью, ключница, конюхи, сторож, да девки в прислуге… И подручные его.

— Где у вас барские припасы? На кухню черный ход есть?

— Как не быть… Девки с утра по нему ходят.

— Кто сейчас на кухне?

— Да никого, все разошлись, бабы на сеновале спят. Разве что Семеныч, солдат отставной, у дверей караулит.

Мне, чтобы все понять, приходилось некоторые словечки Игнашки прокручивать в голове по второму разу. Хорошо, что память Гришки выручала, приходя на подмогу. Такой встроенный переводчик с русского XIX века на русский язык XXI получался.

Решив, что Игнашка поведал мне уже все, что нужно, я велел ему снимать одежду. Он с непонимающим видом расстегнул простенький кафтан и скинул его на землю. После велел тому укладываться лицом вниз — бить рукояткой шашки по загривку этого плюгавого не хотелось. Но понимал, что начни тот сопротивляться, скорее всего, должного отпора оказать не сумею, силенок маловато. Как учили, нанес резкий удар рукоятью по шее. Подготовка в спецназе помогла даже с низкой базой отработать по науке. Игнашка потерял сознание и обмяк на земле, словно тряпка.

Стал связывать руки и ноги, вытащив веревку, которой тот опоясывался. В рот сунул какую-то грязную ветошь, подобранную в углу. Игнашка сам был не особо чист, так что ничего ему не будет. Привязал его к столбу в амбаре. Высвободиться, может, и сумеет, но не думаю, что это произойдет слишком быстро. Немного жалко мне было мужика. Вероятно, когда обнаружится, что я сбежал, все шишки полетят на него. Но тут уж приходилось выбирать между своей жизнью и благополучием постороннего человека.

Собравшись, выглянул во двор. Действительно, метрах в двухстах от амбара, у конюшен, суетились конюхи, о которых поведал Игнашка. Натянув на голову чужой картуз, подпоясав кафтан, я направился в обход, держась возле плетня. Луна в тот день освещала все как на ладони. Прохор с помощниками, видимо, уже свалили со двора, потому как ни следов, ни голосов здесь не наблюдалось.

До графского дома оставалось метров сто. Шел я спокойно, стараясь не привлекать внимания, лишний раз не пялясь по сторонам. Кафтан, прислоняясь к спине, превращенной Прохором в кровавое месиво, доставлял невыносимую боль. Признаться, ноги тоже еле передвигались. Но я делал все, чтобы не выдать походкой калечного.

Оказался у черного входа в дом Жирновского. Двери были заперты изнутри. Вытащив из сундука шашку, просунул кончик лезвия в щель между косяком и дверью и стал маленькими поступательными движениями сдвигать засов. Это был небольшой деревянный брусок.

«Лишь бы он не грохнулся на пол!» — подумал я. — «От такого шума любой сторож подорвется, даже если задремал уже».

Но, к счастью, повезло. Какой-то местный умелец подвесил засов на веревке. Когда тот выпал из пазов, то просто повис на ней, лишь слегка стукнувшись о косяк.

Я, как можно тише, стал пробираться в дом, закрыв за собой дверь на тот же засов. Хотелось сначала посмотреть на караульного и, по возможности, вырубить его. Как там его Игнат называл? Семеныч, кажется. Сейчас познакомимся…

Дверь в каморку сторожа была приоткрыта. Старый отставной солдат сидел в небольшом закутке с одним маленьким окном. Видимо, утомился, а может, привык, что ночью по дому никто не шарится. Он сидел у стола, на котором горела масляная лампа, тускло освещая комнату. Оперев голову на кулак, Семеныч посапывал с закрытыми глазами.

Бесшумно приблизившись, я так же бесшумно вырубил не успевшего проснуться Семеныча. Аккуратно уложил его на стол — дремать дальше. Но не забыл связать ему руки и организовывать кляп. По моему опыту, после такого удара человек не приходит в сознание довольно долго, хотя все сильно зависит от его сложения. Порой какой-нибудь здоровяк за пару минут может очухаться. А совсем хилого и убить даже можно случайно. Любых сюрпризов мне сейчас точно не нужно.

Связав Семенычу руки и засунув в рот его же картуз, что лежал на столе, я пробежался глазами по комнате.

К стене было прислонено дульнозарядное ружье, довольно старенькое и потрепанное. Видать, Жирновский не особо был щедр на вооружение своего сторожа. Но ружье я один хрен прихватил, как и сумку с зарядами. Еще в углу каморка находилась лежанка. С нее в мой волшебный сундук «ушло» худенькое одеяло.

Далее мой путь лежал на кухню. По словам Игнашки, больше в доме никого быть не должно, кроме Ефремовны-ключницы. Похоже, ее заливистый храп я сейчас и слышал, находясь в небольшом коридорчике. Не хотелось мне вырубать эту бабу — понадеялся на то, что сон ее достаточно крепок и отправился дальше.

«Дорвался!» — подумал я, когда аромат блюд, оставшихся еще с ужина, ударил мне в нос. На столе стоял поднос с бужениной, накрытой тканью. Она пахла чесноком. Однако я решил не насиловать молодой желудок, долго страдавший без нормальной пищи. Надо было найти что-то полегче. В одной из кастрюль обнаружились щи. Я пристроился с большой ложкой и тихонечко, стараясь не чавкать, ел суп. Был он холодным, но после голодовки залетал на ура.

Наскоро перекусив, я продолжил заниматься экспроприацией. Убрал кастрюлю со щами в свой сундук, удивившись, что при этом ни капли не пролил, да и руки саму кастрюлю брать не пришлось — достаточно лишь было до нее дотронуться. Еще успел схватить чайник, буженину да половинку каравая со стола. Черствый уже, но не до жиру сейчас. Хлеб же этот лежал на доске рядом с кухонным ножом — вот все это и переместилось ко мне в сундук.

И на этом моменте удача решила все-таки развернуться ко мне задом. Если быть точнее в определениях — большим задом ключницы Ефремовны.

Даже не знаю, как это дородной бабе удалось подкрасться незамеченной. По такой женщине явно спецназ плачет.

Острая боль пронзила плечо — Ефремовна ловко швырнула в меня горшком. Хорошо хоть, что попала не в затылок. Я резко обернулся. Лицо женщины было не испуганным, а раздувшимся от ярости и негодования.

— Ах ты, сучонок, варнак проклятущий! — прошипела она, хватая со стола массивную деревянную скалку. — Вот я тебе сейчас покажу, как хозяйскую снедь воровать!

Она не звала на помощь — видать, сама решила преподать урок воришке. Свистнув в воздухе, скалка опустилась на край стола, в сантиметре от моей руки. Шум от падения горшка и грохочущей возни был более чем достаточен, чтобы поднять на ноги весь дом.

Я же, поняв, что дело швах, глянул на окно. Пройти в дверь мимо этого вратаря шансов, считай, что и не было. Потому я надавил рукой на ставни, и они распахнулись во двор. Недолго думая, перемахнул через подоконник, приземлился в перекате, пытаясь погасить скорость. Спину опять обожгла адская боль. А баба тем временем, похоже, только громкости добавила.

Ну я и не стал стесняться, а рванул в сторону ограды. Метров двести проковылять пришлось. Босиком ночью пробежать, скажу я вам, — это такое себе испытание. У Игнашки летом обуви, видимо, и не имелось, даже завалящих чувяков не нашлось. А огромные сапоги отставного солдата Семеныча на детских ногах были бы словно колодки. Поэтому оставалось лишь надеяться, что не наступлю на гвоздь или другую острую дрянь. С обувью вопрос нужно решать поскорее.

За спиной раздавался, становясь все сильнее, визг Ефремовны, подхваченный мужскими окриками. Усадьба просыпалась, как растрепанный улей.

Успев отмахать на последних ресурсах организма версты две, я свалился без сил. Надеялся сделать перерыв минут хотя бы на десять-пятнадцать. Сил, чтобы держать прежний темп, уже попросту не оставалось. Но, увы, минут через пять со стороны усадьбы послышался заливистый лай охотничьих псов.

Этот звук снова придал моим ногам такую скорость, о которой я и не подозревал. Адреналин заглушил боль, а в голове вертелась только одна мысль: «Беги или умри».

Я продирался сквозь какие-то заросли. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за большой не по росту Игнашкин кафтан. Я падал, поднимался и снова бежал.

Наконец силы иссякли окончательно. Ноги подкосились, и я рухнул, зарывшись лицом в траву. Сердце сильно колотилось и, похоже, готово было выпрыгнуть. Я лежал и слушал доносящийся издалека, обещающий скорую расправу, собачий гон…

Лай.

Сперва отдаленный, сливающийся в единый вой. Но с каждой секундой он дробился на отдельные злые голоса. Три… нет, черт подери, четыре, как минимум! И они уже не просто лаяли. Они гнали. Четко, уверенно, без всяких сомнений взяли мой след, словно я размахивал платком, вымоченным в моей же крови. А ведь, по сути, так оно и было.

— Сукины дети!

Лежать дальше — значит подписать себе приговор. Или, что еще хуже, ордер на возвращение в тот амбар, где Прохор на этот раз уж точно не станет церемониться. Мысль об этом изувере придала телу такой прилив адреналина, что я чуть не закричал.

Поднялся. Вернее, дернулся, оттолкнувшись от земли, и чуть не рухнул обратно. Ноги были как ватные, спина ужасно болела. Я стоял, пошатываясь, слушая, как этот проклятый гон становится все ближе и злее. Они уже вошли в лес, и счет пошел на минуты. Может, даже на десятки секунд.

Бежать дальше вглубь бесполезно. В этом теле я быстро не уйду. Они настигнут меня минут за десять — не больше. Нужно было что-то менять. Ломать след. Или… или сделать так, чтобы гнаться за мной стало некому.

Стая, четыре особи. Тактика стандартная: вожак атакует в лоб, остальные заходят с флангов. Но это тело… оно не способно противостоять взрослой собаке. Черт — выбора нет.

Я представил ружье Семеныча в своих руках. Пока я буду возиться с пыжом, порохом и пулей, эти четвероногие уже вцепятся мне в глотку. Да и попасть в быстро бегущую собаку из старого ружья — задача не для пацана с трясущимися руками.

«Нет, стрельба — это самоубийство! — отмел я этот вариант. — Звуки выстрелов еще и людей приведут.»

Значит, оставался клинок. Шашка против псов… тело Гришки вдруг само подсказало обрывок памяти: дед, учил его, как рубить нападающего волка. «Низко, по лапам, по сухожилиям, а уже потом — добить.»

Против стаи шансов у меня чертовски мало. Отчаяние начало подбираться к горлу. Я зажмурился, пытаясь выбросить его из себя: «Нет. Я не для того прошел Афган и Чечню, чтобы сдохнуть в лесу от собачьих зубов, в теле этого казачонка!»

Лай уже был слышен так четко, что я различал голоса псов. Один, низкий, явно был вожаком. Другой, более звонкий и азартный, забегал вперед. Они уже чуяли меня. Чуяли мой страх.

И тут меня осенило. Они не просто бегут по лесу. Они бегут по моему следу. Определяют направление по запаху. А что, если… — что, если след оборвется?

Я лихорадочно огляделся. Справа — завалы из бурелома, сквозь которые не пролезть. Слева — склон, ведущий к чему-то вроде ручья, судя по влажному воздуху. Да! Это именно ручей!

Вода должна сбить их со следа, но придется идти по течению, и долго. У меня нет на это времени. Псы уже вот-вот выскочат на поляну.

Я рухнул на колени, выронив шашку. В ушах стоял звон, смешанный с предсмертным хрипом первого пса, лапу и половину морды которого я успел перерубить. Второй подранок, с глубокой раной на боку, отполз в кусты. Третий удачно подставил шею под клинок. Но четвертый… черт возьми — четвертый был самым упертым.

Он не стал кидаться в лоб — он сделал круг, выжидая. А когда я, замахиваясь на третьего, открыл левый бок, рванул молнией. Острая боль пронзила руку выше локтя. Клыки впились в мышцы, с хрустом сжимая их. Я зарычал и попытался стряхнуть псину, но это было бесполезно. Хватка была мертвая, он мотал головой, вырывая кусок плоти. Из последних сил, зарычав, я всадил кончик шашки ему под ребро. Он взвыл, разжал челюсти и откатился. Кровь хлынула по руке.

А потом был пятый. Откуда-то, сука, взялся пятый! Я его не видел и не слышал. Просто почувствовал, как земля уходит из-под ног. Ноги подкосились сами, и я осел, тяжело дыша, спиной прижавшись к стволу ели. Шашка лежала в шаге от меня, но поднять ее не было сил. Левая рука, которую покусали, висела плетью. В глазах плыли темные пятна.

А он подходил. Хриплое рычание вырывалось из глотки. Слюна капала на мох. Эта тварь понимала, что сил у меня не осталось.

«Ну вот и все, Гришка… — с горечью пронеслось в голове, — Прошел две войны, чтобы быть сожранным вот так, в лесу… Какая ирония, мать твою…»

Пес сделал прыжок. Я поднял здоровую правую руку, чтобы хоть как-то прикрыть горло. Это был жест обреченного.

И в этот миг, глядя в глаза зверя, я просто захотел, чтобы его не стало. И когда клыки начали сжиматься на руке, мысленно перенес собаку в сундук.

Рык, запах псины — все исчезло на долю секунды. Потом я снова рухнул на колени, уже ни на что не опираясь, и меня вырвало. Желчью и водой, все тело трясло, и пошла носом кровь.

Сфокусировав взгляд, я вызвал перед собой образ сундука. И внутри неподвижно лежала эта псина. Глаза закрыты, лапы поджаты. Он не дышал, или дышал так незаметно, что…

Это было на порядок страшнее выстрела или удара шашкой. Такая, блин, тихая, беззвучная смерть. Все как-то очень просто, а что, если…

— Черт подери… — прохрипел я, чувствуя, как сознание начинает затуманиваться от боли.

Но нужно было проверить. Я подобрал шашку и, выбрав место рядом с собой, попытался «вывалить» пса из сундука. Получилось со второй попытки. Он лежал без движения, и я подполз на карачках, приставил лезвие к его горлу, ожидая последней судороги — но ее не было. Сердце животного не билось. Перемещение, видимо, убило его. «Сломало» что-то внутри. Или у того просто остановилось сердце от шока. Но для верности горло ему перерезал.

«Соберись, старик!» — приказал я себе, заставляя взгляд сфокусироваться на распухшей руке. Нужно было двигаться к воде, пока не появились загонщики.

— Твою ж мать… — прошептал я, глядя на окровавленное тело пса. — Я.… я их… черт, я их перебил⁉

Но радоваться было рано. Победа пиррова. Я был измотан до предела, истекал кровью и сидел в лесу, как раненый зверь. А где-то там, на опушке, наверняка уже были люди. Прохор с подельниками, может быть, и сам граф Жирновский. Они слышали лай, слышали вой и визг. Знали, что их псы нашли меня. И теперь они пойдут проверять. С ружьями, с батогами или еще чем-нибудь. Найдут меня по кровавому следу, который я сейчас оставлял повсюду.

Нужно было двигаться и прятаться. Но куда? И главное — как? Каждый шаг был пыткой.

Мысли путались в голове. Оставался лишь инстинкт выживания. Нужно было уходить как можно дальше. И найти воду, чтобы напиться, промыть раны, а главное сбить след. Со стоном поднявшись на ноги, я побрел прочь от этого места, оставляя за собой кровавые пятна на траве и ветках.

Голова гудела, и я шел, ориентируясь лишь по запаху и отдаленному звуку воды. Крики загонщиков доносились то слева, то справа — порой казалось, они уже совсем рядом.

Дошел до обрыва — склон оказался круче, чем я думал. Я сорвался, цепляясь здоровой рукой за корни. И наконец через кусты подполз к узкому ручью. Вода была темной, холодной. Без раздумий я сполз в нее, сжав зубы от дикой боли. Не удержавшись на ногах, свалился на колени, и ледяная вода окатила разодранную спину и руку. Холод немного притупил боль.

Побрел против течения — вода доходила до колен. Каждый шаг давался с огромным трудом, босые ноги засасывало, тело ломило от усталости. Но я шел, слушая, как крики позади стали немного отдаляться.

Минут через двадцать изнурительной ходьбы, ручей внезапно расширился, влившись в небольшое, но глубокое лесное озерцо, похожее на старицу, если я при свете луны правильно понял. Вода здесь была почти черной, неподвижной и, как оказалось, еще более холодной. Видать, ключи на дне бьют. Берега поросли густым, почти непролазным камышом и тростником. Это было лучшее укрытие сейчас.

Я зашел в озеро по грудь. Боли от ран на спине и руке вновь вернулись, когда холодная вода добралась до них. Я пробирался к густому участку камышей, раздвигая стебли.

И тут до меня донесся уже четкий, разборчивый крик. Возможно, это голос того самого ублюдка Прохора.

— Он где-то тут! Не мог далеко уйти! След вел к ручью!

Лихорадочно оглядевшись, я заметил у самой кромки воды сухой стебель тростника, толщиной почти в палец и длиной с мою руку. Отломил его и, глянув внутрь, улыбнулся — он был полый. Получилась кривая, но более-менее целая трубка.

С последними силами я нырнул в самую гущу камышей, нащупал ногами илистое дно и присел, практически лег на спину, чтобы вода сомкнулась над головой с трубкой во рту. Сделал первый глоток воздуха.

До меня долетали отдельные голоса ублюдков:

— Куда он, черт возьми, делся?

— След обрывается у воды. Может, утонул, Прохор?

— Может, и утонул. А может, хитрит. Осмотри камыши!

Я замер, перестав дышать. Потом, боясь шума, сделал маленький вдох через трубку.

Послышался всплеск. Кто-то зашел в воду недалеко от меня. Свет горящего факела пробивался через воду.

— Ничего не вижу! Тут тина одна!

Я вжался в ил, чувствуя, как по моей спине, прямо по свежим ранам, проползла какая-то водяная тварь. Меня трясло от холода и напряжения. Мысль, снова попытаться затолкать кого-нибудь в сундук, мелькнула и погасла — не было уверенности, что сработает.

Он приблизился. Я видел смутные очертания ног в воде, в паре метров от себя в отсвете факела. Еще секунда — и он наткнется на меня.

— Прохор! — крикнул кто-то с берега. — Смотри, тут кровь на осоке! Кажется, он дальше пошел, вдоль берега!

Ноги в воде замерли.

— Ты уверен?

— Да вон, сам погляди!

Тень отступила. Послышались шаги, удаляющиеся вдоль кромки озера, в воде стало опять темно. Они пошли по ложному следу. Возможно, это была кровь от моей руки, капнувшая, когда я пробирался в камыши. А может, просто повезло.

Дождался, когда крики затихнут. Медленно поднял голову из воды. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь лягушками. Было уже темно, но отсвет луны позволял осмотреться.

Я выполз на берег, сбросил промокший кафтан, заполз под дерево. Сил больше не осталось ни на что. Последнее, что успел сделать, — это достать из сундука одеяло, которое тиснул у Семеныча в коморке. Съежился калачиком на холодной земле, завернувшись в него.

Я очнулся еще до рассвета от того, что все тело выло от боли. Холод добрался до костей сквозь мокрое одеяло, мышцы болели, а рука, которую схватил пес, горела. Голова была тяжелой, ватной.

— Черт… — прохрипел я, с трудом разжимая слипшиеся веки. — Жить здесь вообще кто-нибудь собирается⁈

Но инстинкты оказались сильнее и сквозь боль и отчаяние пробивалась простая, животная потребность. «ЖРАТЬ!». Я помнил это ощущение голода еще со времен учебки. Организм, истративший все ресурсы, требовал топлива.

Собрав волю в кулак, я вызвал перед глазами сундук. Кастрюля с остывшими щами стояла там, как и прежде, рядом с караваем и бужениной. Я достал ее, чуть не уронив от слабости. Ложки, черт возьми, не было. Видимо я ее выронил, когда ключница бросила в меня сбитень.

Да и хрен с ней! Я с жадностью, какой не было даже в голодные девяностые, сунул руку в холодную жижу, вытащил комок капусты с куском картошки и затолкал его в рот. Потом откусил буженины и хлеба. Ел, чавкая и давясь, хлебая прямо через край кастрюли, проливая часть на себя. Это выглядело не ахти. Но как же давно я этого ждал!

Стало чуть легче. Мир вокруг постепенно переставал плыть, очертания деревьев стали четче. Мысли, до этого медленные, наконец-то начали складываться в более-менее стройные цепочки. Пора было осмотреть «фронт работ». Рука распухла, почернела от синяка, а в двух местах зияли рваные раны, из которых сочилась мутная сукровица. Спина, насколько я мог понять, была просто одним большим кровавым струпом: «Замечательно. Заражение крови, добро пожаловать».

Побрел к озеру, с трудом сняв с себя липкую от крови и грязи рубаху. Холодная вода обожгла раны, заставив скрипеть зубами, но это была необходимая пытка. Я промыл укусы, смывая запекшуюся кровь и грязь. Потом, достал из сундука кухонный нож, что лежал рядом с хлебом, нужно было обжечь лезвие в пламени. Добыть огонь оказалось невероятно сложно, несмотря на кресало и кремень, найденные в сумке Семеныча. Проклятие и уговоры сменяли друг друга, пока наконец тлеющий трут не разгорелся. Первобытная дезинфекция по-походному началась.

Перевязочного материала не было. Пришлось пожертвовать кафтаном. Я отрезал от подола несколько длинных полос. Одной, смоченной в воде, протер раны еще раз. Другую с огромным трудом, помогая себе зубами и дергаясь от боли, кое-как обмотал вокруг распухшей руки. Получилось криво, но кровь вроде остановилась. До спины я просто не дотянулся. Пришлось надеяться на русское авось и крепкий организм Гришки.

Напился из озера, чувствуя, как холодная влага разливается по изможденному телу. Силы понемногу возвращались. Живот был полон, раны, хоть и убого, но обработаны.

Я сидел под елкой, глядя на розовеющее небо сквозь ветви, и впервые за долгое время подумал не о выживании в следующие пять минут, а о том, что делать дальше. Мне нужно хоть немного восстановиться, чтобы хватило сил добраться до станицы. Сначала надо в Пятигорск. Это примерно 40 верст будет. Возможно чуть меньше, ведь Гришка с отцом уже часть пути по тракту прошли. Но пока совершенно не понятно в какую сторону двигаться. От Пятигорска до станицы Волынская считай 2 дня перехода, там тоже около 40–50 верст. Надо тихое место где-то найти, чтобы отлежаться да в себя прийти. Подальше от этого озера, где меня уже искали.

Собрав свои жалкие пожитки в сундук — шашку, ружье Семеныча и одеяло — я побрел вдоль ручья, углубляясь в лес. Шел медленно, прислушиваясь к каждому шороху, но кроме птиц и ветра, ничего не слышал. Преследователи, видимо, отступили, решив, что я либо сдох, либо ушел слишком далеко.

Через пару часов я наткнулся на укрытие — небольшой скальный выступ, под которым зияла темная расщелина, почти пещера. Вход был завешен свисающими корнями. Внутри — сухо, просторно для одного человека и, что главное, не видно снаружи. Это был мой новый дом на ближайшие дни.

Первым делом натаскал сухого мха и устроил себе лежанку поодаль от входа. Потом, превозмогая боль, соорудил несколько примитивных силков на зайца. Ружье я берег на самый крайний случай — выстрел мог мне стоить дорого. А вот силки работали тихо.

Еда была главной проблемой. Буженина и щи кончились на второй день. На третий я поймал тощего зайца. Мясо, жесткое и пахучее я нарезал кусками и варил в своей кастрюле, добавив съедобных кореньев, которые с грехом пополам опознала память Гришки. Получилась на редкость паршивая похлебка, но это была очень нужная мне сейчас горячая пища.

Как-то раз, у ручья, я заметил в прозрачной воде крупного голавля. Потратил полдня, пытаясь поймать его руками, и в конце концов, чертыхаясь, повалил в воду целое дерево, создав запруду. Рыба, оглушенная и дезориентированная, сама выплыла на мелководье.

Дни сливались в однообразную рутину: сон, проверка силков, готовка, уход за ранами. И вот тут началось самое странное.

Я ведь ждал заражения, ждал лихорадки, нагноений, всего того, что должно было прийти после получения таких ран. Я помнил, как в Афгане солдаты гибли от куда меньших царапин. А тут… Сначала спала опухоль на руке. Потом раны, вместо того чтобы гноиться, покрылись розоватой, здоровой пленкой и стали потихоньку стягиваться. Дикая боль в спине, от которой я не мог спать, через неделю сменилась просто ноющей ломотой, а потом и вовсе утихла.

Я сидел у костра, разглядывая свою левую руку. Шрамы были еще отчетливо видны, но они затягивались невероятно быстро. Я сжимал и разжимал кулак — рука слушалась, хоть и с некоторой скованностью.

— Что за черт? — шептал я, глядя на три точки на запястье. Они, казалось, пульсировали в такт биения моего сердца. — Это… это ты, дед? Твое наследство?

Никакого другого объяснения у меня не было. Организм Гришки, пусть и жилистый, не мог так легко справиться с ранами. Выходит, кроме сундука, на мне еще как на собаке все заживает!

Еще через несколько дней я понял, что тянуть дальше некуда. Припасы, добытые охотой, были скудны, а сил уже достаточно, чтобы идти. Я собрал свое нехитрое хозяйство в сундук, потушил костер и, в последний раз оглядев пещеру, вышел.

Шел по лесу, уверенно ступая по земле босыми ногами. Я ориентировался по солнцу и смутным воспоминаниям Гришки, пытаясь выйти на ту самую дорогу, по которой он ехал с отцом.

И вот, наконец, лес начал редеть. Сквозь стволы деревьев показалась полоса утрамбованной земли. Я вышел на обочину и замер. Передо мной лежал тот самый тракт из Георгиевска в Пятигорск. Убитая, пыльная, но это была дорога. Цивилизация, твою дивизию. Осталось преодолеть дорогу домой. А каким он будет, этот дом, мы еще поглядим…

Стоял у края дороги и смотрел, улыбаясь. Обычная убитая грунтовка, вся в колдобинах и следах тележных колес, а для меня сейчас — путь к спасению. Лес остался позади — там же страх, собаки и ночи в пещере. Впереди меня ждал Пятигорск. А там уж и до станицы, глядишь, доберусь.

Повернулся лицом на восток, туда, где по обрывкам памяти Гришки должен был быть город, и пошел по обочине. Босиком-то идти — то еще удовольствие. Солнце припекало вовсю, пыль поднималась из-под пят. Каждое движение все еще отзывалось болью, но это была уже не та дикая боль, а тупая, которую можно было и перетерпеть. Тело заживало слишком быстро, и мысли об этом периодически донимали.

Сзади послышался скрип и цокот копыт, из-за поворота показалась телега. Запряжена была одной тощей клячей, а на облучке, посасывая трубку, восседал старик в выцветшем зипуне и мохнатой папахе.

С одной стороны — первая живая душа за много дней. С другой — любой человек сейчас был потенциальной угрозой. Но отступать в лес смысла не было. Остановился, давая телеге приблизиться.

Старик поравнялся со мной, прикрыл один глаз от солнца и внимательно, без суеты, меня оглядел. Вид у меня был тот еще: оборванный пацаненок в грязных портках, босой, исцарапанный, с перевязанной тряпьем рукой.

— Здрав будь, дедушка, в Пятигорск добираюсь! Сам из станицы Волынской.

Старик хмыкнул, вынул изо рта трубку и сплюнул в пыль.

— Поздорову, болезный, — пробасил он. — Пошто это ты, паренек, тут один шатаешься?

— По несчастью, один в дороге остался.

— Волынская? — старик нахмурил свои седые, кустистые брови. — Опасно, парень. Один-то. Нонче народ по трактам лихой похаживает, да и зверье не спит.

— Знаю уж, дедушка! — усмехнулся я, машинально потирая затянувшиеся шрамы на руке. — И от зверья, и от лихих людей уже натерпелся вдоволь.

Старик помолчал, снова меня оценивая взглядом.

— Ладно! — крякнул он. — Садись, подвезу. Мне как раз верст десять в ту сторону. До развилки довезу, а там уж сворачивать надобно будет.

Облегчение волной хлынуло на меня. Десять верст! На телеге, даже такой кособокой и медленной, это был настоящий подарок судьбы.

— Спасибо, дедушка! Очень выручили! — не сдержался я, и радость в голосе прозвучала по-настоящему, по-мальчишечьи.

Забрался на телегу, устроился на жестких досках рядом со стариком. Кляча фыркнула и с неохотой тронулась с места, телега снова заскрипела, закачалась, входя в свой привычный, укачивающий ритм.

Ехали молча. Солнце поднялось выше, пекло нещадно. Я с наслаждением чувствовал, как ветерок обдувает разгоряченное лицо. Дорога тянулась вперед, пыльная и, казалось, бесконечная. По сторонам поля, перемежающиеся с перелесками.

Примерно через час старик крякнул и потянулся за холщовой торбой, лежавшей у него под ногами.

— Поснедать, что ли, пора, — сказал он не то мне, не то себе. — А то солнце высоко, пора и подкрепиться.

Достал краюху подового хлеба, завернутую в тряпицу, и луковицу. Разломил хлеб и подал мне половину. Из другой тряпицы достал небольшой кусок соленого сала.

— На, подкрепись, паря. Небось, оголодал изрядно. Извиняй, досыта накормить нонче нечем.

У меня в сундуке лежали остатки вяленого зайца и пара кореньев, но демонстрировать свою способность доставать еду из ниоткуда я не собирался. Да и старикова щедрость тронула до глубины души.

— Спасибо, дедушка, — сказал я тихо, принимая угощение. — Очень кстати.

Ели молча, запивали теплой водой из деревянной фляги. Хлеб был черствым, грубым, а сало лежалым, но сейчас казалось, что это самая вкусная еда на свете.

— Как звать-то тебя, болезный? — спросил старик, доедая луковицу.

— Григорий, — ответил я почти не задумываясь.

— Ну, Гришенька, — сказал он, закуривая снова свою вечную трубку. — Держись, казачонок! Доберешься до станицы, не переживай. Наш брат крепок, как лоза: гнется, да не ломается.

Он говорил это с такой уверенностью, что мне и самому на мгновение показалось — все будет хорошо. Мы ехали дальше под мерный скрип колес, в облаке пыли, и дорога, медленно, но верно, вела меня домой к новой жизни.

Через версту старик снова раскурил свою вонючую трубку. Дым, едкий и крепкий, щекотал ноздри, но был куда приятнее запаха гнили и собственной крови, который преследовал меня последние дни.

— Если не секрет, дедушка, — начал я осторожно, — в Георгиевск по каким делам изволили ехать? Торговым или казенным?

Старик хмыкнул, выпустив струйку дыма.

— Какая уж там казна, парень. По своим ведомо. Сноха с малыми ребятками там живет, сын-то мой, царство ему небесное, прошлой осенью под Шали полег. Вот и возим им, по мере сил, что выходит, тем и помогаем. Муки мешок, сала шматок, яблок из сада — все, чем богаты.

— Сочувствую, дедушка, — тихо сказал я, и это была не просто вежливость. Слишком много видел сам, чтобы не понимать.

— Что ж поделать, Гриша, — вздохнул старик. — Воля Господня. Наше казачье дело — краю ждать у своего порога. Мой Микита свой край нашел, а нам жить да хозяйство тянуть. Нонче жизнь вовсе лихая пошла.

— Это как? — насторожился я.

— Да как… — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Нонче, паря, народ злой пошел, беглых варнаков много стало. И у горцев голодно, они опять же в набеги чаще стали хаживать.

— Знакомо. — Мрачно подумал я, вспоминая свою старую жизнь.

Он говорил спокойно, без надрыва, в его словах была усталость. Это реальность, в которой мне предстояло жить.

— А власти? Армия как же? — не удержался я.

Старик снова сплюнул, на этот раз с какой-то горькой усмешкой.

— Армия… Армия большая, для сурьезных делов. А эти шавки, что по оврагам шныряют… Это наша доля казачья. Самим свои станицы оборонять надобно. Поговаривают какие-то изменения грядут в службе, уж не знаю, что там будет и как. Я-то уже давно как не реестровый. Штаб нонче всей Кавказской линии в Ставрополе, и не все им оттуда видать, что здесь деется. Наказным атаманом уже почитай лет пять Рудзевич Николай Александрович, так-то он за порядком блюдет. Разъезды конные чаще стали вдоль границы хаживать. Помогает, не спорю, но не везде же они успевают. Прорываются басурмане, один черт. Вон, в станице Бекешевской, на позапрошлой неделе семью одну почитай всю вырезали подчистую. Старого казака Ефима на колодец подвесили, бабу с детьми… — Он резко оборвал и махнул рукой. — Нечего тебе, парень, такое слушать. Ты и так… видал лиха…

Я молча кивнул, глядя на его жилистые, исчерченные морщинами руки, сжимавшие вожжи. Эти руки держали и соху, и шашку. Это был настоящий казак. Та самая «лоза», что гнется, но не ломается.

— Ты, гляжу, парень, не промах, — вдруг сказал старик, кося на меня свой пронзительный глаз. — В глазах у тебя… не мальчишечье что-то. Видал ты смерть уже вблизи?

Я внутренне сжался. Инстинкт старого волка подсказывал: «Молчи, не раскрывайся». Но тело Гришки, его память требовали хоть какой-то отдушины.

— Отца убили, дедушка! — выдохнул я, и голос сам собой задрожал. — На тракте. Возвращались с ярмарки… Разбойники.

Старик тяжело вздохнул, кивнул: — Понял, парень. Понял… Принимай, значит, мое соболезнование. Тяжело теперь без отца-то будет… — Он помолчал. — А сам из каких будешь?

Я замер на секунду, лихорадочно роясь в обрывках памяти Гришки.

— Прохоровы мы… Из Волынской дед — Игнат Ерофеевич, отец — Матвей Игнатьевич, царство ему небесное.

— Прохоровы… — протянул старик, задумчиво покусывая мундштук. — Слыхал, слыхал про таких. С Терека, что ли, корни-то ваши? Дед твой, Игнат, он, слышь, в молодости лихим казаком был. В стычках с абреками не раз отличился. Говорили, даже у самого имама Шамиля, когда тот еще по малым аулам с проповедью хаживал, кошель с серебром из-под носа утянул на спор. Может и приукрасили, конечно, но дыма без огня… А имама Шамиля того в прошлом годе пленили, да поговаривают, теперь где-то в Калуге он.

Я слушал, затаив дыхание. Это были истории рода, того самого, с которым неразрывно теперь была связана моя жизнь.

— Спасибо, дедушка, что вспомнил! — пробормотал я.

— Да уж, — крякнул возчик. — Корни нонче забываются. Молодежь в города тянет, в солдаты идуть. А род — он как дерево. Без корней — падает. Ты держись своего корня, Гришка. Как бы ни было тяжко.

Солнце уже клонилось к западу, когда впереди, в мареве жары, показалась развилка. Одна дорога уходила прямо, а другая сворачивала в холмы.

— Ну, вот и моя дорожка! — сказал старик, осаживая клячу. — Мне сюда, а тебе — прямо. Верст через тридцать Пятигорск, дня два ходу, если ноги будут слушаться. Смотри, в степи на ночь не оставайся. Лучше в перелеске каком, с краю от дороги. И костер не разводи — видать больно далече.

Я сполз с телеги, чувствуя, как заныли затекшие ноги.

— Благодарствую, дедушка! За помощь, за совет, за хлеб-соль. Не забуду.

— Ладно тебе, не за что! — отмахнулся старик. — С Богом, парень.

Он тронул вожжи, телега заскрипела и поползла по дороге, медленно удаляясь. Я стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась в пыли. Потом повернулся лицом к Пятигорску, к своей новой жизни, что, по-видимому, таила немало опасностей.

В сундуке лежала шашка, за поясом — кухонный нож. В памяти — слова старика о голодных зверях, горцах и беглых каторжниках. Я шагнул на пыльную дорогу. Впереди был город и где-то там, далеко, — дом, которого я никогда не видел.

Солнце клонилось к закату, отбрасывая тени. Шел по пыльной дороге, прикидывая, где бы лучше устроиться на ночлег. Останавливаться в чистом поле — хреновая затея. Нужен был перелесок, укрытие.

В сундуке оставались жалкие крохи — обглоданные кости зайца, пара кореньев. Желудок снова начинал ныть от голода. Главная проблема была даже не в еде, а в том, что в Пятигорске мне не на что будет ее купить. Ни гроша за душой нет. Это напрягло.

«Подходящее место!» — подумал я.

Справа от дороги темнел островок леса, подступавший к тракту. Судя по утоптанной траве и следам подков, здесь частенько сворачивали путники. Место укрытое, и не совсем глухое — в случае чего, до дороги рукой подать.

Я свернул к лесу, а возле огромного валуна, отполированного ветрами и дождями до гладкости, притормозил. Сердце заколотилось чаще, чуйка кричала, что впереди опасность. Вызвал перед глазами сундук и достал ружье Семеныча. Долго возился с пыжом, порохом и пулей, проклиная конструкцию. Зарядил его на всякий случай и убрал обратно, оставив в сознании его образ, чтобы можно было достать в любой миг. Чуйке своей привык доверять еще с Афгана.

Подкрепился остатками — сжевал коренья, глотая противную горечь. Пора было искать место поукромнее да думать, чем брюхо набить.

Я уже направился глубже в перелесок, как вдруг замер. Из-за густого кустарника метрах в пятнадцати от меня бесшумно, как тени, возникли две фигуры абреков. Их выцветшие, залатанные черкески сливались с листвой, но блеск глаз и направленные на меня стволы старых ружей виделись отчетливо.

Черт побери. Выследили, подпустили ближе, суки. Видимо, хотели взять живьем, как легкую добычу — одинокого, оборванного пацана.

Самый здоровый, плечистый, с черной, как смоль, бородой, сделал шаг вперед, ухмыляясь. Его товарищ, поменьше ростом, остался чуть сзади, прикрывая фланг. Опытные черти.

Бежать бесполезно, стрелять первым — опасно: у меня ведь всего один выстрел. Но я был не просто мальцом.

В тот момент, когда здоровяк уже было двинулся ко мне, я мысленно переместил из сундука заряженное ружье себе в руки. Рывок. Приклад к плечу. Целиться было некогда — всадил заряд в грузную фигуру горца.

Грохот разорвал тишину. Здоровяк отшатнулся, на его грязной черкеске расплылось алое пятно. Он не упал сразу — стоял, смотря на меня с удивлением, потом медленно осел на колени и повалился набок.

Второй абрек застыл на секунду. Он явно не ожидал, что у тощего пацана окажется ружье, да еще заряженное. И эта секунда растерянности стала для него роковой.

Я уже бросался к нему, не думая, действуя на чистом адреналине и остатках боевой памяти из прошлого. Он опомнился, вскидывая свое ружье, но я был уже в двух шагах. Я не стал бить, а выпрыгнул вперед что было сил и коснулся его плеча.

— Исчезни! — прохрипел я.

Он исчез, как тогда та собака. Касание — и пустота. Только пыль висела в воздухе, да ружье, которое не успело выстрелить, с глухим стуком упало на землю.

Я стоял, тяжело дыша, слушая, как в ушах звенит от выстрела и напряжения. Из носа снова пошла кровь — видимо, это была такая плата за перемещение абрека.

Подойдя к тому, что осталось от здоровяка, я с трудом пересилил отвращение и принялся собирать трофеи. Добыча была скудной, как и следовало ожидать. В тороках нашлось немного сушеного мяса, пара лепешек из грубой муки, кресало и кремень. В кошельке — жалкая горсть медяков. Но главной находкой стали две лошади, привязанные неподалеку в кустах. Транспорт, твою мать!

Второго вывалил из сундука. Абрек лежал на земле с остекленевшими глазами — сердце не билось. Эффект тот же, что с собакой: мгновенная смерть. Я, стиснув зубы, стащил с него бешмет, папаху и штаны. Сапоги оказались как раз по ноге, хоть и стоптаны, но главное, каши не просят. Свои же босые, израненные ноги я с наслаждением перемотал найденными портянками и натянул обувку.

Забрав оба стареньких ружья, сумки с припасами и пожитками, я погнал обеих лошадей вглубь перелеска, подальше от дороги.

Разбил на скорую руку лагерь у ручья и наконец смог выдохнуть. Развел маленький, почти бездымный костерок, вскипятил воду в своей кастрюле, бросил туда куски вяленого мяса, затем добавил крупы из мешочка. Впервые за много дней у меня была обувь на ногах, еда и даже свой собственный транспорт.

Сидя у огня, ел горячую похлебку и смотрел на три точки на своем запястье. Они снова пульсировали в такт уставшему сердцу.

«Дед… Твое наследство — не только сундук. Оно еще и в этой… в этой легкости, с которой я отнимаю жизни. В этой новой жестокости, что поселилась внутри меня. Завтра доберусь до Пятигорска, а точнее до станичного правления в Горячеводской, и там… там посмотрим. Теперь у меня хотя бы было, что продать — и на что купить припасы в дорогу.»

Пыльная дорога уперлась в первые хаты станицы Горячеводской, что раскинулась у подножия Машука. Курортный Пятигорск был совсем рядом, считай, что станица примыкала к нему вплотную. Воздух пах дымом, дегтем и свежим хлебом, слышался лай собак, крики баб у колодца и перестук подков по булыжнику.

Я проехал мимо низких мазанок, мимо казачьих дворов с коновязями. Из обрывков памяти Гришки искал одно-единственное место — Станичное правление.

Нашел не сразу: неприметное здание с потемневшими бревнами, под двуглавым орлом, с выцветшей дощечкой у двери — «Станичное правление станицы Горячеводской». Привязав поводья к коновязи, я переступил порог. Внутри пахло кожей, дегтем и табаком. За широким столом сидел казак в поношенном мундире с густыми усами и внимательными, усталыми глазами. На табличке я разобрал: Есаул Степан Игнатьевич Клюев, станичный атаман.

— Чего тебе, хлопче? — голос у есаула был хриплый, привыкший отдавать команды.

Я, запинаясь, выложил свой рассказ. Про ярмарку, про смерть батьки Матвея на тракте, про одинокую могилу у дороги. Про графа — умолчал. А про встречу с абреками рассказал — иначе будут вопросы, откуда у мальца лошадки взялись. Голос немного дрожал, и это была не игра — это были эмоции пацана, которые частично достались и мне.

Есаул слушал, не перебивая, лишь изредка кивая, а потом тяжело вздохнул.

— Понял, сынок! Принимай соболезнования. Дело это скорбное и спуску не терпит. Документы надо оформить, как положено, честь по чести. Глядишь, и отыщут тех варнаков. Подожди-ка на улице, вызову, как все справлю.

Меня выпроводили на крыльцо. Я стоял, прислонившись к теплой стене, и гладил гриву одной из трофейных лошадок.

И тут по улице, звякая шпорами и поднимая клубы пыли, проехали трое всадников. Двое — в форменных мундирах, а третий… Я замер, леденея изнутри. Третий, в дорогом сюртуке, с надменным лицом и тростью в руке, лениво окинул меня взглядом — и этот холодный взгляд был мне знаком. Пальцы сжали гриву лошадки. Холодок пробежал по спине, заглушая боль в ранах. Не страх, а холодная ненависть. Это был он — Жирновский…

Его взгляд скользнул по мне, и на миг в глазах мелькнуло не равнодушие, а… оценка? Припоминание? Нет, узнать он не мог. Но он увидел что-то другое — оборванного, но не сломленного казачонка.

Я замер, вжимаясь в стену, стараясь стать незаметнее. Внутри все сжалось. Вот он, ублюдок, в нескольких шагах! Живой, разодетый и самоуверенный.

«Узнал? Черт подери, узнал ли он меня⁈ — пронеслось в голове. — Он что, не помнит мое лицо? Для него я был всего лишь грязным казачонком — одним из многих подобных. Мелькнул и вылетел из памяти.»

Жирновский что-то сказал своему спутнику в мундире, тот засмеялся, и троица двинула дальше, поднимая за собой облако пыли.

Я стоял, пока они не скрылись из виду, и только тогда выдохнул. Рука сама потянулась к запястью, к трем точкам, ища опоры. Адреналин отступал, оставляя привкус ярости. Так вот оно как. Чуть не убили, бросили подыхать в амбаре, как падаль — и даже не запомнили. Для него это было рядовым делом — вроде пнуть собаку.

Мысленно я уже приставил ствол к его холеному затылку и нажал на спуск. Но тут же, будто ледяной водой окатило, пришло отрезвление.

«Жаловаться есаулу? Да меня тут же примут как вора! Вспомнят и пропавшую буженину, и долбаную кастрюлю со щами, одеяло и ружье Семеныча. Для них — вполне весомые доказательства. А слово графа против слова сироты-казачонка? Закон тут на стороне сильного.»

Нет, нытье — не мой путь. Мой путь — терпение и холодная злость. Запомнил я его хорошенько. И свое ему еще верну. Не сейчас, но обязательно — и с торицей!

Я дал себе этот зарок. Это было уже не мальчишеское желание отомстить, а холодная, взрослая решимость.

— Эй, хлопец! Григорий! Прохоров! — Голос есаула выдернул меня из мрачных дум.

Я резко обернулся. Степан Игнатьевич стоял на крыльце, опершись о косяк, и глядел на меня:

— Иди сюда. Потолкуем.

Я старался не хромать — спина, черт бы ее побрал, все еще давала о себе знать. Поднялся по скрипучим ступеням и вошел в прохладную горницу.

Есаул грузно уселся за стол, отодвинув кипу бумаг.

— Ну, слушай сюда, сынок. Дело твое я оформил уж. Донесение о гибели твоего батьки, Матвея Игнатьевича, отправим в Ставрополь Наказному атаману Кавказского линейного казачьего войска Рудзевичу. Они уж там будут разбираться, им положено. Только вот дело, выходит, куда сложнее и горше. Из Волынской пять дней назад весточка пришла.

Он помолчал, глядя куда-то поверх моей головы, будто смотрел в донесение внутренним взором.

— Неладно там. Набег был, да и большой! А казаки станичные по приказу выступили на подмогу — почитай, одни бабы, дети и старики остались. С Божьей помощью отбились, но в полон девок много увели, да и стариков с бабами порубили. Дед твой, Игнат, как мог отбивался, да и его срубили… Ранен, слышал, но держится пока. Так что по закону-то хозяйство на тебя переходит, да только торопиться тебе надобно. Мы туда вчера отправили десяток проверить, да помощь оказать. Эх, пораньше бы тебе появиться — дак с ними бы поехал…

Весть ударила словно обухом по голове, заставив на миг забыть и о Жирновском, и о собственных ранах — дед, которого я в глаза не видел, но чью кровь теперь носил в себе, ранен. Остался единственный из рода, кроме меня самого. Холодная ярость на графа сменилась другим, острым чувством — долгом. Я обязан успеть.

— По закону, ты теперь, выходит, круглый сирота. Хозяйство отцовское в Волынской на тебя и переходит. Там, сказывают, хата да огород, может, еще пожитки. Если, конечно, что вообще осталось после горцев. Увы, не ведаю… Небогато, но что-то есть, — посмотрел он на меня своими уставшими глазами. — Вопрос — что ты теперь делать-то думаешь? Лет тебе, я гляжу, тринадцать с хвостиком. Мог бы тебя в кантонисты определить, на казенный кошт… Но, — он тяжело вздохнул, — не сахарная нынче служба для пацанов. Шкуру спустят или помрешь где-нибудь от поноса. Не хочу я на свою душу такого греха.

Я молча слушал, вживаясь в свою новую роль. Главное, чтобы дед меня дождался.

— Есть другой путь, — есаул понизил голос, будто сообщая нечто конфиденциальное. — Можешь остаться при станичном правлении здесь, в Горячеводской. Будешь на подхвате: коней чистить, двор мести, посылки разносить. Кров над головой будет, еда — не хитрая. А там, глядишь, и к службе подготовишься как следует.

Внутри меня все возмутилось — мыть полы и чистить навоз? Мне, прошедшему Афган и Чечню в XX веке? Сидеть здесь, подметая двор, пока дед умирает в станице? Нет. Это было бы предательством. И перед ним, и перед памятью отца Гришки, и перед самим собой.

— Благодарствую, Степан Игнатьевич, — сказал я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидал. — Очень меня выручаете своей заботой. Но теперь у меня дорога одна — в Волынскую. Нужно деда найти: если жив — выходить, если… — я сглотнул, — то хоть по-человечески похоронить.

Клюев кивнул, довольно хмыкнув.

— Знал, что так ответишь! Вижу, парень, не промах. И с абреками вот справился — это о многом говорит. Ладно, переночуешь тут, а с утра снарядишься в путь. Дам тебе сопроводительную бумагу, что ты не бродяга какой, а казачий сын, по делу надобному следуешь. Лошади у тебя есть — и то хорошо. Ступай сейчас к денщику Федоту. Он тебе покажет сарай для твоих лошадок и где самому приклонить голову.

Я поклонился, развернулся и вышел на крыльцо. Солнце уже близилось к закату. Воздух был полон вечерних звуков и запахов, но теперь они казались чужими.

«Ну что ж, Гриша… — мысленно пробормотал я, глядя на заходящее солнце. — Выходит, не будет мне тут передышки.»

Я спустился с крыльца и направился к коновязи, к своим тощим, но бесценным трофеям. Впереди была ночь перед дорогой домой.

Денщик Федот, сутулый и жилистый, оказался не из разговорчивых. Провел меня в глухой сарай с запахом сена и конского пота, махнул рукой на свободный угол.

— Вот стойла для твоих животин, а тут и себе постелешь. С водой сам разберешься, колодец во дворе.

Бросил охапку сена для подстилки и удалился, не попрощавшись. Ну и ладно, болтливость его мне ни к чему.

Развьючил лошадей, убрал седла и свою поклажу в дальний угол. Осмотрел еще раз свои «трофеи» при свете лучины. Лошадки и правда были худые, костлявые какие-то, но зато глаза умные, с огоньком. Хохотнул я вслух. Та, что поспокойнее — гнедая, с белой звездочкой во лбу, — показалась мне надежнее. Вторая, вороная, нервная, все время дергала ушами и переступала с ноги на ногу. Ее, пожалуй, и сбыть придется. Лишний рот, да и деньги сейчас не помешают.

Съел в темноте последнюю лепешку, добытую у абреков, запил водой из колодца. Прежде чем рухнуть на сено, вызвал перед глазами сундук. Все на месте: шашка, ружья, нехитрые припасы. Лихорадочно пробежался взглядом по содержимому — нет, ничего не исчезло. Выдохнул. Эта способность, дедово наследство из XXI века, была пока единственной опорой в этом мире.

Я понял простую закономерность: чем чаще пользуюсь сундуком, тем сильнее устаю и потом приходится набираться сил, отдыхать. Раньше об этом даже не задумывался, а вот теперь понял. И еще — когда я убирал пса и того абрека, то ощущал сильную слабость, и кровь из носа шла. Видимо, при перемещении живых существ внутренней энергии тратится гораздо больше. Возможно, есть еще зависимость от размера, и от веса…

Уснул, как убитый, проваливаясь в черную, бездонную яму, так и не придя к окончательным выводам по поводу приобретенной способности.

Проснулся еще до рассвета от того, что все тело ломило и ныло, будто меня переехало тем самым обозом, от которого мы с батей отстали.

Вышел из сарая. В предрассветной мгле станица была тиха и пустынна. Где-то кричал петух, мычала корова. Воздух был чистый, прохладный, пахло дымком. Потянулся и пошел к колодцу — оправиться и привести мысли в порядок.

План был прост: продать вороного коня, купить припасов в дорогу, раздобыть нормальную одежду — портки и рубаха уже превратились в лохмотья, а убогие вещи абреков носить постоянно не хотелось, к тому же они слишком заметные. Если повезет — загляну в оружейную.

Федот, кряхтя, разогревал на походной печурке котелок с кашей.

— Бог в помощь! Базар когда начинает работу? — спросил я, подходя.

— И ты здрав будь, паря! — буркнул он, не оборачиваясь. — Кто как… Кто с зарей, кто к восходу. К полудню уж все кипит.

— А оружейные лавки тут есть?

Казак наконец повернулся, уставился на меня.

— Оружейные-то? Тебе на кой, паря? — в его голосе сквозило не столько любопытство, сколько привычное недоверие.

— Поинтересоваться… Может, прикупить что, путь-то не близкий предстоит, до Волынской.

— Гм… — Федот плюнул в сторону. — Есть, на главной, у цирюльни. Хозяин Семен, выкрест, да еще Игнатий Петров. Но все не дешево. Смотри, чтобы не объегорили — особенно Семен может. — На вот поснедай! — протянул он мне миску с пресной кашей.

Позавтракал, поблагодарил Федота за горячую пищу. Есаул Клюев мельком появился на крыльце, кивнул мне и скрылся внутри. Видимо, дел у него было по горло.

Как только первые лучи солнца позолотили маковки церквей, я повел своих лошадок к Базарной площади. Народ стекался на главную улицу; базар шумел: запахи сена, хлеба, дыма. По деревянным рядам, у гостиного двора, шла бойкая торговля.

Нашел конный ряд, привязал лошадей к шесту, сел на землю рядом, поджав ноги. Теперь придется ждать. Торговаться я не любил, но жизнь иногда заставляла.

«Продавать лошадь здесь — риск, — предупредил внутренний голос. — Ее могут опознать. Но что оставалось делать? Тащить за собой две лошади — глупо, да и деньги нужны. Придется рискнуть и надеяться, что никто всматриваться не станет.»

Покупатели подходили, оглядывали, щупали холки, заглядывали в зубы. Вороной нервничал, фыркал, что, конечно, не прибавляло ему цены.

— Резвый жеребчик! — говорил я каждому, — Горская порода, выносливый.

Через час подошел коренастый казак в потертой черкеске, с умными, быстрыми глазами.

— Почем твой вороной? — спросил он без предисловий.

— Сорок рублей! — выпалил я первую цифру, что пришла в голову, и тут же внутренне ахнул. «А почем тут вообще кони? Не продешевил ли?»

Казак усмехнулся в усы: — Побойся бога! Двадцать пять, паря!

— Тридцать! — уперся я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Он хоть и худой, но сильный, кровь знатная, ну а если откормить…

— Кровь… — фыркнул казак. — 27. И то из жалости к тебе.

Мы сошлись на 28 рублях, и он отсчитал мне монеты — тяжелые, серебряные. Я сунул их в карман, чувствуя тяжесть. 28 рублей… По меркам Гришкиной памяти — целое состояние. По прошлой жизни — гроши. Но это уже было что-то.

Теперь — за припасами. С гнедой лошадкой побрел по рядам. Купил две простые холщовые рубахи и такие же портки — хоть скинуть с себя эти лохмотья. Нашел сапоги — поношенные, но целые, всего за рубль с полтиной. Обновил портянки.

Там же, на базаре, в закутке скинул с себя осточертевшую грязную одежду, переоделся. Было бы хорошо сначала помыться, но на меня и сейчас косятся из-за вида, а мне еще покупки делать. Вдруг погонят или еще чего. Да и самому признаться стыдно оборванцем ходить.

Отправился за припасами: сухари, крупа, соль, кусок сала. Все это аккуратно упаковал в холщовый мешок, а потом, оглянувшись по сторонам, отправил в сундук. При себе оставил лишь краюху хлеба и немного сухарей. Еще удалось чая прикупить — сорт, конечно, не ахти, но уже что-то. Взял котелок, миску, ложку, простое, но теплое одеяло, кусок плотной материи для навеса да моток веревки с десяток саженей.

Выдохнул с облегчением. Теперь можно было и оружейную лавку глянуть.

Узнав, где найти оружейника у торговца калачами, я побрел по городу, ведя в поводу свою лошадку. Лавка нашлась в глухом переулке, пахшем кожей и оружейным маслом. На вывеске, с трудом разбирая буквы, я прочел: «Оружейных дел Мастер Игнатий Петров».

Внутри было тесно и сумрачно. С полок и со стен на меня смотрели приклады ружей и пистолетов самых разных систем и эпох. Воздух пах сталью, олифой и стариной. Из-за прилавка, опираясь на костыль, поднялся седой, жилистый старик.

— Чего тебе, хлопчик? — буркнул он, окидывая меня и мои свертки оценивающим взглядом. — Сдавать, что ли, принес? Иль чего нужно?

— Не сдавать, а менять, уважаемый! — постарался я говорить уверенно, разворачивая свои трофеи на прилавке. — Есть у меня мысли насчет оружия понадежнее. Ежели по цене сойдемся.

Мастер молча, нехотя, взял в руки первое ружье — то самое, что было у абрека. Осмотрел ствол, щелкнул курком, флегматично бросил на стол. Ничего не говоря, взял второе, что тоже от абреков досталось.

— Хлам! Стволы в плохом состоянии, вон тут кремень битый. Три рубля за это, ну и четыре за это, больше никак.

Потом принялся за третье — от Семена. Рассматривал его дольше, даже плеснул воды на полку и дунул в ствол, проверяя.

— А это получше будет, заграничное, редкое. Лет двадцать ему, не меньше, но работа добрая. За него дам семь.

Итого — четырнадцать целковых. Я кивнул, стараясь не показывать разочарования. Сумма, в общем-то, ожидаемая. Но хватит ли?

— А что у вас насчет винтовок казнозарядных? — спросил я, задерживая дыхание. — И револьверов? Ежели есть.

Старик хмыкнул, отложил костыль и, ковыляя, подошел к дальней стене.

— Казнозарядные? Мал еще для таких игрушек, — проворчал он, но все же снял со стойки длинную винтовку. — Вот, к примеру, винтовка Дрейзе. Немчура такими вооружается. Патрон унитарный, бумажный. Стреляет шустро, да только наш брат ей не доверяет, да и не пользует, почитай. Капризная, чистить ее чуть ли не после каждого выстрела требуется, разбирая. И стоит… — он посмотрел на меня, оценивая толщину моего кошелька, — пятьдесят шесть рублей. А других и нет у меня, да и цены на них кусаются. Надо оно тебе, казачонок? Да и револьверы дешевле тридцати рублей не будут стоить. Поэтому подумай хорошенько!

Я понял, что с моими капиталами нечего и думать о новом оружии. Решил, что оставлю себе ружье Семеныча, да припасы к нему возьму, а остальной хлам с абреков продам Игнату.

Я взял со стола ружье Семеныча.

— Ладно, тогда я одно оставлю, а эти два продам.

— С умом поступаешь, парень. Глядишь, послужит тебе еще оно, а там, глядишь, и на винтовку с револьвером скопишь.

Взял себе запас пороха — два фунта по пятьдесят пять копеек, свинца три прутка за сорок копеек, три дюжины пыжей за двенадцать копеек, пулелейку, масло для чистки. В общем, все, чтобы вообще было возможно пользоваться этим карамультуком. И еще крепкий охотничий нож в кожаных ножнах и прочный ремень. Приметил стоящий в углу кожаный ранец. Осмотрел его внимательно, довольно прочный и лямки удобные, это не какая-нибудь торба, а вещь. Сошлись на двух рублях.

Я молча завернул свое ружье в холстину, сунул остатки денег в карман и вышел из лавки. После всех покупок осталось 23 рубля и сорок копеек. Не густо, конечно, но хоть что-то. В целом вроде для дороги все есть. Пора и в путь — почитай уже скоро полдень.

Солнце стояло в зените, когда я вывел гнедую за околицу. Шумный Пятигорск оставался позади, а впереди лежала пыльная дорога на Волынскую. На прощание я оглянулся на город и мысленно пообещал вернуться.

— Ну что, поехали, красавица! — похлопал я лошадь по шее.

Первые версты пролетели незаметно. Дорога вилась меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь в лощины. Я приноровился к ритму лошади, привыкая к седлу. Мысли возвращались к деду. Каков он, интересно? Жив ли старик?

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, я свернул с тракта к ручью — пора было дать отдых и себе, и лошади. Развьючив ее, я собрал хворост, но костра пока разжигать не стал — помнил наказ старика. Съел краюху хлеба с салом, запил водой из ручья.

Сумерки сгущались быстро. Я устроился в кустах, завернувшись в одеяло, положив рядом заряженное ружье. В ушах еще стоял гомон базара, а перед глазами — почему-то холодный взгляд Жирновского…

Глаза слипались, сознание уплывало. Последней мыслью было: «Завтра к вечеру, если поспешу, буду в станице. Успею ли?»

Я уже почти провалился в сон, когда гнедая кляча внезапно беспокойно зафыркала и насторожила уши. Мгновенно пришел в себя, схватив ружье. Из темноты доносился четкий, приближающийся стук копыт. Не один всадник — несколько.

Сердце заколотилось, и я прижался к стволу дерева, стараясь слиться с ним. Всадники выехали на поляну и остановились в сотне шагов от моего укрытия. Лунный свет выхватил из темноты знакомую, ненавистную фигуру Жирновского.

Рядом с ним — двое его людей, а чуть поодаль… я присмотрелся и похолодел. Тот самый коренастый казак с быстрыми, умными глазами, что утром купил у меня вороного коня.

— Где он? — раздался холодный, привыкший повелевать голос графа.

— Должен быть где-то тут, ваше сиятельство! — ответил казак.

— Найдите его! — Жирновский ударил тростью по голенищу сапога. — Мне нужен этот ублюдок, живым.

Ледяная дрожь пробежала по спине. Так вот оно что! Продажа лошади… Я сам указал им путь. Да еще, на беду, казак, купивший вороного, оказался следопытом. И теперь я, как загнанный зверь, в очередной раз оказался в полной заднице.

Я лежал, вжавшись во влажную траву, и ежился. Земля тянула холодом, в нос бил запах прелых листьев. В голове стучало:

«Если эти ублюдки меня заметят, отбиться будет крайне нелегко. Считай, у меня всего один выстрел из ружья, что лежит под боком. Может, я и успею одного из них отправить в свой „сундук“, но сам частично выйду из строя. Вспоминая, как меня рвало, когда я загонял туда абрека, я понимал: лучше этого избежать».

Они находились метрах в ста от меня. Я вполне слышал их разговоры, доносившиеся сквозь стрекот кузнечиков.

— Ваше сиятельство, не найдем мы его по темноте, — говорил тот самый казак-Еремей, что купил у меня лошадь в Пятигорске.

— И что, предлагаешь бросить ублюдка? Бросить поиски? — вызверился Жирновский. — Сказано найти!

— Да как же ж это, — ответил казак, — не вижу я ни черта, никаких следов. Придется утра ждать, а с рассветом снова на след выйдем.

— Хорошо, разбивайте лагерь, — нехотя согласился Жирновский.

Не знаю, почему они ушли от того места, где меня искали, но лагерь уроды разбили почти в версте от моей лежки. Там и впрямь была удобная поляна — возможно, Еремей знал о ней. Удобное место для бивака на шестерых путников. Насколько я понял, разглядев их в темноте, с Жирновским был Прохор — голос его я тоже опознал, Еремей и еще три подручных. Сомневаюсь, что среди этой поисковой группы затесались какие офицеры: очень уж неприглядным делом собирался заниматься граф, не стал бы он так рисковать.

А вот присутствие среди них казака меня очень разозлило. Он знал, кто я. Выяснить, что мальчишка, продавший ему коня, отправился в станицу Волынская, — дело плевое. Название станицы он мог узнать у того же есаула Клюева в Горячеводской или просто поспрашивать на базаре, откуда такой хлопчик здесь взялся. Пятигорск — большая деревня, тут все обо всех знают. Выходит, он прекрасно понимал, на что идет: по прихоти графа ловить сироту, казачьего сына. А это уже совсем не укладывалось ни в какие рамки.

Лошадка не подвела. Подай она хоть один звук — выродки сразу нашли бы мою лежку среди густых кустов. Все это время я поглаживал ее по холке, что, по факту, возможно, и спасло мне жизнь.

Надев торбу с овсом на голову лошади, я проверил, насколько хорошо она привязана к дереву. А сам, дождавшись, когда поисковая группа угомонится и расположится на биваке, стал подбираться ближе к их лагерю. Его освещал довольно яркий костер, и сидящие подле него люди уже не могли разглядеть меня в ночной темноте. Классика жанра: если в ночи пялиться в огонь, потом в темноте не увидишь ни черта. Я подобрался метров на двести, выбрал подветренную сторону, чтобы запах мой не сносило к ним. А то ведь их лошадки сразу почуют чужого. Так в темноте я просидел, считай, часа полтора, пока все они не устроились на ночлег, оставив того самого казака Еремея охранять лагерь. Видимо, планировали позже сменить часового.

Тело я еще толком не изучил и уверенно применять боевые навыки из прошлой жизни не мог. Поэтому решил не рисковать. Я подобрался приблизительно метров на двадцать и стал подползать к казаку по-пластунски, стараясь не шуметь. Видимо, он слегка дремал, периодически одним глазом осматривая пространство вокруг. Иначе не объяснить, почему он не почуял опасность за спиной. Но мне это было только на руку.

Последние метры прополз, затаив дыхание. Он сидел, прислонившись спиной к седлу, и периодически клевал носом. Рука лежала на ружье, но пальцы были расслаблены. Я приподнялся за его спиной и, прежде чем тот успел шевельнуться, схватил его за плечо.

«Добегался, сука», — зло выругался я про себя.

Казак исчез тихо, беззвучно. Воздух на миг дрогнул, будто его втянули внутрь. На его месте осталась лишь вмятина на траве да валявшееся рядом ружье. Я тут же отправил в сундук и ружье, и вещмешок часового.

Закружилась голова, подкатила тошнота. Я сглотнул горькую слюну. Но в этот раз слабость была меньше, чем тогда с абреком.

«Может, привыкаю?» — подумалось мне.

Черкеска абрека, старая и пропахшая дымом, висела на мне мешком, скрывая очертания. Лицо вымазано сажей — нельзя, чтобы меня кто-то опознал.

В небольшой палатке, похоже, устроился сам Жирновский. Рядом, на разостланной бурке, лежал и храпел здоровенный детина — в нем я признал Прохора. Рука потянулась к ножу. Хотелось перерезать глотку этому ублюдку, который чуть не запорол меня до смерти. Как вспомню свою изуродованную спину…

Подкрался к нему бесшумно. Присел на корточки, занеся охотничий нож. В этот момент Прохор резко повернулся на бок, и мутные от сна глаза уставились прямо на меня. Он гаркнул какой-то нечленораздельный звук — не разобрал, что именно, но довольно громко. Я не стал дожидаться, просто дотронулся до него носком сапога.

Прохор исчез в сундуке. А я едва не рухнул на его место. Вот теперь голова закружилась так, что в глазах потемнело. Тошнота подкатила к горлу, я с трудом ее сдержал. Из носа хлынула кровь. Еще один такой выверт — и я сам отрублюсь. Я, как мог, рванул в сторону, слыша за спиной, что в лагере поднимается шум: крики, ругань, чей-то испуганный вопль.

— Прохор! Еремей! — голос Жирновского звучал испуганно. — Где вы, черт бы вас побрал⁈

Отполз метров на пятьдесят. Потряхивало от слабости, но решил — сейчас самое время. У меня ведь было два заряженных ружья: одно — от Семеныча, другое — от Еремея. Достал первое из сундука, встал на колено, прицелился в мелькавшие у костра тени. Выстрел. Отдача ударила в плечо. Сместившись на несколько шагов в сторону, сменил ружье на другое. Второй выстрел — кто-то сложился пополам. Костер ясно выхватил силуэт. Отдача второго реально отсушила плечо.

Ответили почти сразу. Три выстрела грянули одновременно. Пули просвистели где-то в стороне — стрелять вслепую, ориентируясь только на вспышки, дело неблагодарное, уметь надо. Я откатился в темноту и затаился.

— Аллаху Акбар! — заорал я, вжимаясь в землю.

— Горцы! — раздался испуганный крик. — Нас окружают!

Послышалась суматоха, топот, ржание перепуганных лошадей. Они спешно собирались, и вскоре топот копыт стал удаляться. Похоже, удирали, побросав часть вещей. Идиоты, ноги лошадям точно переломают.

Я лежал в траве и пытался перевести дух. Тело после перемещения двух людей еще не пришло в себя, в голове шумело. Из носа сочилась кровь. Но главное — они ушли. Вопрос только, надолго ли.

С первыми предрассветными сумерками я поспешил к брошенному лагерю. Картина маслом: удирали так поспешно, что побросали половину снаряжения. Палатка Жирновского колыхалась на ветру. Я подошел и присвистнул. Возле палатки — две добротные седельные сумы с провиантом: сало, сухари, крупа, чай, сухофрукты, что-то еще; рядом две фляги, обтянутые сукном — одна с водой, другая с водкой. В палатке — два одеяла и сумка. В ней — серебряный портсигар, кошелек с 40 рублями серебром и 75 бумажными ассигнациями, перевязанными лентой. Но самой нужной находкой для меня оказалась тяжелая кобура: внутри — револьвер системы Лефоше, шестизарядный, с латунной рамкой и деревянной рукоятью. В отдельном мешочке — пригоршня штифтовых патронов с латунными гильзами, аккуратно перевязанных тряпицей. Пересчитал — тридцать два. Неплохой трофей, как ни крути.

В лагере остался котелок и еще несколько торб, но, решив осмотреть все потом, я просто дотрагивался до вещей и убирал их в сундук. В какой-то момент, когда решил отправить туда седло, вдруг почувствовал, что не могу — будто силы иссякли. Голова закружилась снова. Видимо, это предел, которого прежде не достигал. Решил завершать — кто знает, когда сюда доберутся казаки из Пятигорска. А в том, что Жирновский поднимет шум, сославшись на нападение горцев, я не сомневался. Разъезд пришлют обязательно.

И вот здесь для меня была опасность: если попадутся хорошие следопыты, поймут, что здесь работал один человек, и по следу попробуют выйти на меня. Значит, нужно было срочно убираться и как-то замести следы.

Остановился у брошенной палатки. Она уже не влезет в мой сундук, а вытаскивать здесь Еремея и Прохора совсем не с руки. Отрезал большие куски материи, обмотал ими подошвы сапог, чтобы после меня не оставались четкие следы. Плохо, что раньше об этом не подумал, но что уж теперь. Взял кусок побольше с собой и, стараясь не оставлять следов, направился к месту стоянки. Проделал то же самое с копытами лошади. Она нервничала, фыркала, но позволила обмотать ноги грубой тканью. Теперь ее шаг стал почти бесшумным, а следы — почти неузнаваемыми.

На небе уже светлело, пора было валить. Верхом ехать не стал, двинул в сторону от тракта. Старался выбирать дорогу более каменистую, чтобы не оставлять следов и вмятин на мягкой земле.

Через пару верст наткнулся на мелкую, быструю речушку. Спустился в холодную воду вместе с лошадью и направился вверх по течению. Шли так примерно версты две, может, больше. Солнце уже поднялось над горизонтом, от воды было довольно зябко. Остановился, дал лошади передых, сам напился. Надеюсь, сейчас уже достаточно спутал следы возможным преследователям. Да и появятся они на месте бывшего лагеря не раньше, чем сегодня к ночи, если вообще появятся.

Вывел лошадь на каменистый берег, снял с ее копыт и со своих ног тряпки. Вскочил в седло и поехал дальше, делая широкую петлю, чтобы выйти к тракту как можно дальше от того проклятого места.

На дорогу выбрался только ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Впереди виднелся небольшой, но густой перелесок. Решил, что это подходящее место для ночлега. Мысли путались, тело ныло и требовало отдыха.

До Волынской добрался только к вечеру. Двигался по тракту, сверяясь с обрывками памяти Гришки. На повороте дороги, уходящей в низину, заметил две фигуры. Сперва подумал — пастух с ребенком. Но, подъехав ближе, разглядел молодую женщину, по сути — девушку, лет двадцати, не больше.

Шла она медленно, спотыкаясь, будто ноги ее еле держали. В одной руке тащила узелок, в другой — девчушку лет трех, что тихо хныкала от усталости.

Одежда на ней — простая, крестьянская, да и та вся в пыли и потеках. Косынка сбилась, из-под нее выбивались спутанные пряди волос. Лицо смуглое, исцарапанное ветками. Глаза — серо-зеленые, усталые, смотрели прямо.

Она остановилась, глядя, как я слезаю с коня.

— Не бойтесь, — сказал я, придерживая повод. — Что случилось?

Она помедлила, словно решая, говорить ли. Потом опустила взгляд и глухо ответила:

— Мы с переселенцами шли… из-под Воронежа. На Кавказ ехали, да горцы напали ночью. Мужиков почти всех порубили. Женщин увели… да я с дитем успела в овраг скатиться. Потом шли… куда глаза глядят. — Голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Третий день уж как бредем…

Девочка уткнулась в ее юбку и, подняв голову, глянула на меня — серыми глазами матери, только чище. На босых ножках — пыль и царапины.

Я незаметно достал из сундука флягу, делая вид, что копаюсь в седельной сумке, и протянул ей. Девушка благодарно кивнула, напоила ребенка, потом сама сделала большой глоток.

— Садись, — сказал я, подавая ей руку. — Дальше верхом поедете. Тут до Волынской не больше трех верст. Там разберемся.

Она хотела что-то сказать, но потом лишь кивнула. Когда я подсаживал ее на седло, от волос пахнуло сухим сеном и дымом. Девчонку она посадила впереди себя, прижав к груди.

— Держись крепче, милая, — шепнула дочке.

Мы тронулись шагом, сам я шел рядом — не стал над лошадкой издеваться.

Станица показалась, когда дорога спустилась к речке. Сначала — крыши, кое-где целые, кое-где почерневшие. Над некоторыми хатами вился дым — люди печи топили, видать. Но между ними чернели пепелища. Каждая третья хата, считай, сгорела дотла: только обугленные балки да печные трубы торчали. Стены мазанок еще держались — глина не горит, только чернеет. Было тихо. Ветер гнал по улице пыль с пеплом, гудел в разбитых ставнях.

Слева — огороды. Где-то виднелись свежие грядки, а рядом — бурьян по пояс. Кто-то успел вернуться, а кто-то — нет. У колодца валялись брошенные ведра. На заборе висел детский кафтан, обгоревший с одного краю.

На перекрестке стояла церковь с покосившимся крестом. Возле нее копошились несколько казаков, молча таскали бревна.

Мы поехали дальше по главной улице. Жилые дома чередовались со сгоревшими.

Когда показался тот дом, что в памяти Гришки был родным, у меня внутри что-то сжалось. Крыша провалилась, стены почернели. Печь одиноко стояла посреди пепелища.

Я подошел ближе. Под ногой что-то хрустнуло — оказалась обгоревшая деревянная ложка. Стоял и смотрел на сгоревшие стены. Только печь еще держалась, будто ждала, что кто-то вернется и снова растопит ее.

За хатой увидел сарай, уцелевший чудом — видно, ветер переменился, и огонь пошел в другую сторону. Крыша цела, только доски почернели от дыма. Привязал коня к плетню, подошел к двери. Она держалась на одной петле. Толкнул осторожно, будто боялся потревожить кого-то.

Внутри пахло дымом, прелой соломой и какими-то лекарственными травами. Свет пробивался через щель под крышей, полосой падал на лежанку у стены.

На грубо сколоченных досках лежал старик. Худой, жилистый. Руки — кожа да кости. Лицо в морщинах, губы потрескались. Густые седые усы и редкая борода клином спускались к груди. На голове повязка, пропитавшаяся засохшей кровью.

Я замер у порога. Сердце стукнуло раз, другой. Этого старика я уже видел. Только в другой жизни, в своей прошлой, в будущем. В той же станице, но разрушенной временем, а не огнем. Там он умирал на моих глазах, и, похоже, именно по его воле я оказался в этом времени и в новом, молодом теле. Теперь он лежал передо мной.

— Дедушка… — тихо сказал я, шагнув внутрь.

Старик шевельнулся. Глаза открылись, нашли меня. Взгляд мутный, но в нем мелькнуло что-то. Узнавание? Нет, скорее понимание.

— Живой… — прохрипел он. — Думал, все… сгорело, Гришенька, все сгорело…

Я поднес к его губам кружку с водой, он сделал несколько глотков, потом голова бессильно откинулась, и дед снова отключился.

Нужно было посмотреть рану. В углу сарая стоял сверток, перетянутый веревкой. Развязал — внутри оказалась одежда, разные тряпки. Среди них нашел чистый, хоть и потертый, холст. То, что сейчас нужно.

Вернулся к деду, осторожно размотал старую повязку. Глубокое рассечение, но без нагноения — уже повезло. Достал из сундука флягу с водкой, вылил на тряпку, протер рану. Дед застонал, но глаза не открыл. Перевязал голову свежим холстом, укрыл трофейным одеялом.

Теперь пора и к делам перейти. Сначала — с едой разобраться. Я сам жрать хотел, а Алена с ребенком и дед тем более нуждались в горячей пище.

Вышел из сарая. Алена стояла у лошади, прижимая к себе Машеньку.

— Сейчас приготовим поесть, — сказал я.

Она молча кивнула.

Выбрал во дворе место и развел небольшой костерок. Незаметно достал из сундука котелок, крупу, сало, копчености, которыми, видать, питался Жирновский. Сделал всем по бутерброду и начал варить кулеш.

Пока я крутился с ложкой у котла, к плетню подошел казак. Узнал его сразу — сосед, Трофим Бурсак. Поздоровались.

— Игнат Ерофеевич как? — спросил он.

— Жив пока. Даст Бог — выкарабкаемся.

— Ну, слава Богу, — кивнул Трофим. Посмотрел на котелок, потом на Алену с ребенком. — Сейчас… погоди.

Ушел и скоро вернулся, держа в руках живую курицу.

— На, свари бульон. Деду да девчатам на пользу будет.

— Спасибо, Трофим.

— Ладно, вечером зайду — расскажешь, что да как, да и я поведаю, что здесь… А то дел по горло. — Он махнул рукой и пошел прочь, не оглядываясь.

Трофим ушел, а я быстро отрубил курице башку, ощипал и поставил варить бульон. Покушали все, и сам я наконец-то налопался кулеша от пуза. Накормил Алену и Машеньку. Девушка ела молча, но видно было, что давно уже впроголодь.

Потом налил бульон в кружку, разбудил деда. Он с трудом пришел в себя, но смог выпить почти все и сразу заснул.

Я ел кулеш, сидя у костра. Алена уложила Машеньку спать в сарае на разостланном одеяле. Сама присела рядом.

— Спасибо, Гриша, — тихо сказала она, опустив глаза.

Я кивнул. В голове крутились мысли о деде, о станице, о том, что делать дальше.

Проснулся от холода. Лежал какое-то время, слушал, как поскрипывает рассохшаяся калитка. Спать пришлось на улице, постелив под себя слегка подгоревшую бурку и укрывшись трофейным одеялом, которое к утру уже толком не грело — разве что от росы защищало. В сарае всем места не хватило: там дед, Алена с Машенькой, а мне вот пришлось на улице располагаться.

Только-только начинало светать, где-то недалеко разорался петух, окончательно выбив остатки сна. Встал, отряхнулся — тело за ночь затекло так, что суставы хрустнули. Пошел умыться из лохани, накинув одеяло на плечи. Обмылся ледяной водой — сразу легче стало. Из трубы соседской хаты тянулся дымок — видать, бабы с ранья стряпню затеяли.

Развел костерок, поставил на него вчерашний кулеш разогреваться и стал делать зарядку. Точнее — разминочный комплекс, к которому привык еще в прошлой жизни. В учебке нам его вдолбили на подкорку так, что даже перемещение в другой мир не смогло стереть из памяти. Наконец тело разогрелось и было готово к свершениям. Вообще, своей физической формой нужно заняться серьезно. Надеюсь, возможность для этого тут найдется.

Через несколько минут из-за двери сарая высунулась Алена, укутанная в платок, сонная, но с улыбкой на лице.

— Доброе утро, Алена! Как спалось?

— Доброе, Гриша, благодарствую, — чуть улыбнулась девушка.

Алена умылась — и будто проснулась окончательно. Лицо чистое, румяное, с загаром. Толстая русая коса с ленточкой, на голове платок. Платье — поношенное, залатанное в нескольких местах, но сидело ладно.

«Вот бы приодеть девку… хоть сарафан посвежее ей справить», — подумалось мне.

— Алена, помогай с завтраком, — кивнул я на костер. — Вот кое-что из припасов достал.

Из сундука еще раньше вытащил и разложил на тряпице сухари, сахар, сало, круг колбасы и то, что осталось от копченого окорока. Алена глянула — и даже ахнула: давно таких яств не видала. Сразу забегала у костра, ловко управилась с мисками, стала хозяйничать, не задавая лишних вопросов.

Пока она хлопотала, я занялся чаем. Заварил покрепче, по-казачьи: насыпал заварки в кружку, залил кипятком, накрыл дощечкой и пошел к сараю. Дед уже не спал. Приподнялся на локте, пытался достать кисет, чтобы трубку набить.

— Ну что, встал, Гришка? А я уж думал, до полудня валяться будешь.

— Да где там… На дворе свежо, да и дел невпроворот. Ты как, дедушка, чувствуешь себя?

— Ничего, поживу еще. Кости, ноне, ломит, — пробурчал он.

— Давай-ка мы с тобой на воздух пойдем, поснедаем с утра.

Я помог деду подняться, подал папаху. Он, ворча, оперся на меня и, ковыляя, выбрался во двор, сел на лавку у стены. Зажмурился от солнца:

— Вот, другое дело. А то в сарае душно, словно в погребе сидишь.

Тут и Машенька показалась — босая, в длинной рубашке, растрепанная. Но стоило ей учуять запах еды — заулыбалась. Увидев меня, засмеялась и кинулась к Алене.

Я вернулся к костру. Запах разносился по двору. Машенька села рядом, терпеливо ждала. Соорудил небольшой дастархан, и мы расселись.

Хлеб, миски с кулешом, кружки с чаем, нарезанный окорок. С хлебом, правда, не густо. Дед придвинулся, Алена поставила перед ним миску с кулешом и кружку горячего куриного бульона — тот остался с вечера, она лишь разогрела. Позавтракали вчетвером. Каждый ел молча, только Машенька хихикала, глядя, как дед управляется с ложкой. Алена смотрела на всех и улыбалась, будто ненадолго забыла про беды.

— Алена, пойдите погуляйте с Машенькой, — попросил я, когда доели. — С дедом поговорить надобно.

Она только кивнула, взяла девочку и отошла в другую сторону двора, чем-то заняв ребенка.

— Дедушка, батю убили на тракте, — тихо сказал я и перекрестился.

Дед на какое-то время посуровел, по морщинистому лицу скатилась скупая слеза. Я стал рассказывать ему все по порядку: как мы от обоза отстали, как деловые в отца стреляли, как схлестнулся с графом Жирновским на дороге, как меня пороли. В общем, все-все, ничего не скрывая. Кроме, конечно, того, что в теле его внука теперь находится сознание взрослого человека из будущего.

— И матушку твою, и сестренок я не уберег, Гришка, — дед сжал кулаки и заскрипел зубами, по лицу вновь пробежала слеза. — Одни мы с тобой остались.

Я подошел, крепко обнял его:

— Все воздадим им сторицей, деда. И горцам, и графу этому доморощенному. И до деловых георгиевских доберусь, дай срок.

Отошел к костру и налил в две жестяные кружки, купленные на базаре Пятигорска, крепкого чаю. Протянул одну деду. Мы посидели какое-то время молча, каждый думал о своем.

— А это что за девчата? — кивнул он в сторону сарая.

— Так, деда, я их на тракте встретил. Переселенцы это, бывшие крепостные. Сейчас на Кавказ из России много народу едет — вот на них горцы и налетели. Кого порубили, кого в полон увели. А Аленка с Машенькой сбежать смогли. Так и встретил их бедолаг прямо на дороге.

— Ну и добре, пусть остаются, только вот где теперь жить будем? — дед крякнул. — Когда горцы налетели, так ироды дома жечь начали, а крыши-то у всех из дерева да соломы. Что-то успели потушить, а многое и погорело.

— Видел, деда, видел, — кивнул я. — И мы сладим, поправим хозяйство, дай только срок.

— Деда, — снова обратился я к старику, — расскажешь, что тут было? Как набег-то случился?

Дед медленно повернул ко мне голову, глаза его были яснее, чем вчера.

— А что рассказывать-то, Гриша… Все, как всегда. Предупреждали нас, говорили — непримиримые в горах шалят. Шамиля-то князь Барятинский еще по прошлой осени пленил. Но ведь и наибов по горам беспокойных много осталось. Голодные да злые они теперича, черти. Вестовой от соседей из Боровской прискакал, у нас в станице тревогу объявили, набат звонил. Собрали, значит, почитай всех казаков линии — и айда на выручку к соседям.

Он кашлянул, сплюнул в сторону.

— А они, сволочи, видно, караулили и только этого ждали. Как только основной отряд ушел, выждали несколько часов, да и нагрянули. Человек двести, не меньше.

Он замолчал, снова глядя в пустоту. Лицо его осунулось, морщины будто стали глубже.

— Отбивались как могли, Гриша! Старики, пацаны, бабы с вилами… Я на крыше своей хаты устроился, с ружьем. Троих снял, потом крышу подожгли — пришлось слазить.

Мамка твоя вилами одного абрека заколола, да за топор схватилась. Ну ей и перехватили по спине саблей. Солома на крыше мигом вспыхнула. Пришлось прыгать, а тут это… — он ткнул пальцем в повязку на голове. — Чем-то тяжелым огрели, с ног сбило. Очнулся — все горит, крики, дым… А сестренки твои… около мамки лежат. И Варя, и Оленька… — дед замолчал, сглотнув.

— Меня Трофим с сыном в сарай оттащили, там и отключился. Уже опосля Трофим меня наскоро перемотал. Да так и отлеживался в сарае. Приходили соседи, кормили, когда в себя приходил. А хата наша… все сгорело, — тяжело вздохнул старый казак. — Но родовую шашку я сберег, Гришка!

— Ничего, отстроим, дед, руки на месте. А вот матушку с сестренками уже не вернуть.

Выстрел грохнул, разорвав тишину леса. Пуля ударила горцу в бок. Он коротко вскрикнул, сложился пополам и выронил ружье. Схватился руками за рану, из-под пальцев тут же проступила кровь.

Я бросил ружье Еремея на землю. В правой руке, будто из ниоткуда, появился револьвер Лефоше. На автомате развернулся в сторону стрелявшего по моей папахе. Тот, метрах в тридцати, суетливо копошился за сосной. Слышно было, как он пытается забить в ствол новый заряд.

Я рванул к нему на всех порах, но, подбежав ближе, замер. За деревом, лицом ко мне, сидел парень — молодой горец, лет пятнадцати-шестнадцати, не больше. Его плечи тряслись, а жилистые руки, с бешеной скоростью, но тщетно, пытались протолкнуть пулю в дуло ружья. Пальцы были уже в крови — видно, за что-то зацепился при перезарядке.

Он явно не успевал. Я, даже не думая, резко пнул ногой по его рукам. Ружье с глухим стуком ударилось о землю.

— Лежать, сука! — прохрипел я, наставляя на него дуло револьвера.

Парень вздрогнул, но не упал на землю. Наоборот — резко вскочил, отпрыгнул в сторону и обернулся. Лицо исказила ярость, глаза горели. Сжал кулаки, потянулся к поясу, где висел кинжал.

Я одним взглядом оценил его — крепкий, широкоплечий. В рукопашной, в моем состоянии, мог и не вывезти. Раздумывать было некогда. Прицелился и выстрелил ему в плечо. Пуля прошла по касательной, сорвав клок черкески и оставив кровавую борозду на руке.

Его развернуло. Он ахнул, потеряв равновесие. Я шагнул вперед и со всего размаху ударил рукоятью револьвера по затылку. Тяжелая латунь врезалась в череп. Горец обмяк и рухнул лицом вниз.

Я стоял над ним, тяжело дыша, прислушиваясь к лесу. В ушах звенело. От первого горца не было ни звука — видимо, уже двухсотый. Молодой лежал, уткнувшись лицом в землю, на плече расползалось кровавое пятно.

«Вот это я сходил за хлебушком», — мрачно подумал я, глянув на горцев и косулю.

Делать нечего. Быстро подбежал к первому, перевернул на спину. Глаза закатились. Проверил пульс на шее — тишина. Действительно, готов. Обыскал карманы — пусто. За поясом кинжал, похожий на тот, что был у раненого.

Вернулся к молодому. Развернул его на бок, отстегнул и отшвырнул подальше кинжал в потускневших ножнах. Парень без сознания, дышит с хрипом. Достал из сундука веревку, купленную еще в Пятигорске, и связал ему руки за спиной, туго стянув узлы на запястьях.

Проверил рану на плече. Повезло — пуля прошла по касательной, мышцы порвала, но кость не задела. Кровь сочилась, но не била фонтаном. Сделал тугую перевязку выше раны, отрезав широкую полосу от его же рубахи. Обыскал горца внимательнее. В сапоге нашел нож странной формы — короткий, с толстым лезвием.

Надо было решать, как быть дальше. Оставлять здесь труп и пленного не стоило. Нужно доставить их в станицу — пусть атаман решает.

Я подтащил молодого к ближайшей сосне и привязал его за связанные руки к стволу. Мало ли очухается раньше времени. Потом пробежался по их следам. Сломанные ветки, примятая трава вывели к небольшой полянке, шагах в пятистах от места схватки.

Там, на привязи, мирно щипали траву две неказистые, но крепкие горские лошадки. Рядом валялись седельные сумки. Закинул их на лошадей, проверив подпруги — одна была ослаблена, другая, наоборот, слишком затянута. Еще раз осмотрел животин, погладил ближайшую по шее, чтобы не шарахалась. Взял обеих под уздцы и повел за собой обратно.

Предстояло самое сложное — загрузить на лошадей мертвого горца, раненого и косулю. Убитый был здоровый бугай, килограммов девяносто, не меньше. Где он только так отожрался? Пришлось зацепить веревку за пояс, обхватив тело. Другой конец перекинул через ветку и привязал к лошади — так и приподнял в воздух. По-другому бы и не вышло. Потом подвел вторую лошадь и прихватил труп к седлу веревками. Лошадь, почувствовав запах крови, занервничала и зафыркала, но пара сухарей помогла мне с ней договориться.

Раненого горца, который начал приходить в себя и слабо сопротивляться, взвалил на вторую лошадь, перекинув лицом вниз. Косулю приторочил рядом с ним. Получилась так себе конструкция, но пойдет для сельской местности.

Пробежался, собирая оружие с горцев. Оружие не стал убирать в сундук — мне же как-то надо легализовать трофеи. А вот револьвер и ружье Еремея до поры лучше не светить. Взяв обеих лошадей под уздцы, я тронулся в обратный путь к станице.

По дороге, если немного отклониться вправо, был глубокий овраг. Примерно в семистах метрах от оврага я привязал коней в густом кустарнике. Сам, стараясь передвигаться по камням, не оставляя следов, рванул к нему. Привязал веревку за ствол дерева и спустился на дно, нашел углубление в склоне. Там выгрузил тела Еремея и Прохора, обыскал — немного монет, пару ножей да какая-то мелочевка. Накрыл сухими ветками. Еще вспомнил про сидор Еремея, до которого тоже руки не дошли, но пока полежит в сундуке, жрать не просит.

Перед тем как сюда отправляться, сделал для ног обмотки из ткани: если вдруг найдут тела, по следам сапог вычислить не смогут — такая радость мне совсем ни к чему.

Что удивило — оба тела были еще теплые, будто и не пролежали непонятно, где несколько суток.

«Круто! Выходит, в сундуке еще ничего и не портится. Вот блин, о чем думаю. Сам двух трупаков прячу в овраге, чтобы меня, значит, за цугундер не прихватили, а мне в башку мысли лезут, как хорошо можно в сундуке колбасу хранить — и ей хоть бы что», — пронеслось в голове.

Лошади устало плелись шагом. В сумерках станица показалась сначала темными силуэтами крыш, потом запахом дыма и навоза.

Подъехал к своему двору, вернее, к тому, что от него осталось. Сарай стоял на месте, а рядом с хатой лежала гора мусора — видать, сегодня станичники выгребли. Дед, как и утром, сидел на лавке у сарая, прислонившись к стене. Видать Трофим выйти помог. Увидев меня и мой караван, медленно поднял голову.

— Гришка… А ты, я гляжу, не с пустыми руками вернулся, — хрипло произнес он, глядя на перекинутого через седло горца и связанного пленного.

Из сарая вышла Алена. Увидев окровавленную косулю и людей, ахнула, рука сама поднялась ко рту.

— Господи… Гриша, ты цел?

— Цел, — буркнул я, отвязывая и снимая на землю тушу косули. — Вот, Алена, бери, начинай разделывать, дед подскажет, коли что. Шкуру попробуй снять целой.

Девушка, не задавая лишних вопросов, кивнула и, подобрав подол, тут же принялась за работу, приняв от меня острозаточенный нож.

Я бросил взгляд на деда:

— Сейчас к атаману схожу, разберусь с этими, — мотнул головой в сторону пленного и убитого. — Ты тут присмотри. Ежели что — Аленке подскажи. А как вернусь — помогу. Потом уже расскажу, что да как. Сейчас стемнеет, а на ночь их оставлять не хочется.

Дед молча кивнул, взгляд тяжелый, понимающий.

Я взял под уздцы обеих лошадей, скомандовал:

— Пошли, родимые! — и двинулся по темнеющей улице к дому атамана.

В окнах кое-где горел огонек, слышались голоса. Наш караван привлек внимание: из-за плетней выглядывали казаки, перешептывались, разглядывая поклажу. Некоторые выходили за ворота и двигались следом — видать, хотели узнать, что произошло.

У широких ворот двора атамана я остановился. Сзади уже сгрудились человек двенадцать, шумно переговаривались, рассматривая мою добычу.

Атаман, Гаврила Трофимыч, как раз умывался у деревянной кадки, брызгая водой на загорелую шею. Увидев меня с лошадьми и перекинутыми через седла телами, выпрямился, вытер лицо рукавом и быстрым шагом подошел ко мне.

— Здрав будь, Гаврила Трофимыч, — голос мой прозвучал сипло от усталости.

— Поздорову, Григорий. Это что такое? — он кивнул на лошадей.

— Горцы, — коротко сказал я. — В предгорьях, у ручья охотился. Косулю подстрелил, а они из засады по мне палить начали. Пришлось отстреливаться.

Я вкратце описал схватку: как первый выстрелил, когда я возился с добычей, как пришлось броситься в кусты, а потом я пошел в контратаку. Упомянул только о ружье, про револьвер благоразумно умолчал. Рассказывал скупо, без лишних деталей.

Атаман слушал, хмуря густые брови. Казаки вокруг притихли.

— И двоих уложил? Один? — недоверчиво спросил кто-то сзади.

— Одного уложил, второго подстрелил и ударом по голове оглушил, пока он свое ружье перезаряжал, — кивнул я в сторону пленного, которого уже стаскивали с седла.

Тот, очнувшись, зло оскалился и оглядывал собравшихся, но молчал, стиснув зубы. Кто-то из станичников проверял повязку на его плече.

— Да он же пацан еще, — покачал головой седой казак. — А этот… — Он подошел к убитому, откинул ему голову. Лицо горца, обветренное и покрытое шрамами, было искажено предсмертной гримасой. — Так это ж Умар из-за речки, тот еще головорез.

Атаман тяжело вздохнул, окинул взглядом и пленного, и меня.

— Ладно, жив, Гриня, и слава Богу, — он похлопал меня по плечу, и в его голосе впервые прозвучало не начальственное, а почти отеческое одобрение. — Ступай домой, Гриша. Отдохни, поутру разбираться станем. Их лошадей забирай — твои по праву трофеи, и что с боя взял, тоже. А по пленнику — завтра. Ступай!

Казаки зашумели, одобрительно загалдели. Кто-то крикнул:

— Молодец, казачонок Прохоров!

Я кивнул атаману и, развернувшись, повел уставших животных обратно к своему двору.

«Вроде и отстрелялся, да еще и с прибытком», — подумал я.

Утро началось так же, как и вчера. С восходом солнца на двор пришли работники — Трофим с сыном Пронькой, Сидор и плотник Мирон. Я только успел развести костер и вскипятить чай, как они уже деловито осматривали частично разобранную хату и гору мусора.

Трофим сразу подошел к трофейным лошадям, привязанным у плетня.

— Слыхал, слыхал, — кивнул он, поглаживая гриву. — Молодца, Гриша! Двоих, да еще и полонил одного. Что с конями делать собираешься?

— Продавать буду, Трофим. Деньги нужны хату до ума довести. Да еще с долгами надо рассчитываться. Хочешь — забирай одну, посчитаем ее за тридцать рублей. А ты уж со станичниками сам рассчитаешься за работу. Дни записываем — на четверых выходит по рублю в день. Остаток, если будет, потом вернешь, как сможешь.

Трофим скулу пожевал, глаза прищурил.

— Гонишь, паря? Тридцать рублей — это ты загнул. Двадцать, и то с натяжкой.

— Сосед, ты на лошадей-то глянь! Они в Пятигорске по сорок рублей серебром в миг уйдут. Не хочешь — не бери, я тебе ведь и так цену по-божески предложил, коли интерес имеешь.

— Гриня, ну ты что вызверился-то? Торговаться, что ли, не умеешь?

— Извиняй, Трофим. Голова опосля вчерашнего еще кругом, мне не до танцев с бубнами сейчас.

— Как ты сказал? С бубнами? — в голос заржал Трофим, и его поддержал здоровенный Сидор.

— Ладно, как соседу, — вздохнул я. — Трофим, двадцать пять рубликов, и без торга. Вот в долг это могу, но с тебя помощь. Видишь, нам здесь без помощи никак не управиться.

— Ладно, по рукам, — хрипло рассмеялся Трофим и протянул мне мозолистую ладонь. — Двадцать пять, так двадцать пять. Добре, казачонок!

Я остался доволен: держать при себе сейчас трех лошадей ни к чему. Еще одну тоже надо продать.

Мы с Трофимом подошли к хате. За вчерашний день успели немало — почти наполовину разобрали сгоревшую крышу, выгребли золу и мусор. Стены стояли почерневшие, но целые.

— Еще дня два, не больше, — прикинул Трофим, плюнув на угли. — Сегодня будем еще разбирать, а завтра, думаю, вывозить станем. А может, и сегодня Проньку на телегу определим для вывоза всего этого добра, — он окинул взглядом гору мусора.

— Я тут подумал… Хочу к основной хате две комнатки пристроить. Одну — для Аленки с Машей, другую — себе, под мастерскую. Чтобы инструмент да припасы какие было где складывать.

Трофим почесал затылок.

— Это дело. Места тогда всем хватит, — сказал он. Поднял с земли обгорелый прут и начал чертить им по земле. — Вот тут, гляди, стену если поперек поставим… А тут вход отдельный можно…

Мы склонились над импровизированным чертежом, как вдруг со стороны улицы послышался топот. К калитке подбежал запыхавшийся пацан, один из тех, что всегда крутился возле дома атамана.

— Григорий! Тебя атаман требует! Сейчас же! — выпалил он, едва переводя дух.

Все замерли. Трофим поднял на меня вопросительный взгляд. Я спокойно выпрямился.

— Ну что ж, — бросил я. — Пойду, послушаю, что там еще.

Я взял под уздцы ту самую оставшуюся гнедую лошадь с белой звездочкой во лбу и повел ее к атаману. Есаул Строев стоял посреди двора, о чем-то разговаривал с двумя казаками. Увидев меня с лошадью, замолчал и уставился на животину.

— Здрав будь, Гаврила Трофимыч, — поздоровался я, останавливаясь перед ним.

— Здоров, Гриша. А это зачем коня привел? — он кивнул на лошадь.

— Решил, может, в счет долга станичникам ее примете, — сказал я. — Да и по трофеям, наверное, вам доля положена, что-то я вчера на ночь глядя и не сообразил. Там ведь еще ружья были у каждого, да кинжалы.

Атаман хмыкнул, почесал затылок.

— Знаешь, Гриша, ты ведь пока к Кавказскому казачьему войску не приписан. По закону трофеи тебе и вовсе не положены. Но у нас, по правде, всегда их тому, кто добыл, оставляли. Так что эти трофеи — твои. А вот лошадку мы давай отгоним в Пятигорск, продадим. А деньги как раз начнем возвращать станичникам. У меня вот и список теперь есть, — протянул он мне бумагу.

Я глянул: там был список из двенадцати фамилий, и около каждой сумма в рублях. Всего выходило двести тридцать четыре рубля. Деньги немыслимые.

— Ни хрена себе списочек! — присвистнул я.

— Ты это, Гриша, не переживай, — продолжил атаман. — Я со всеми поговорил и решил всем из казны станичной возместить. А ты уж как сможешь, потом будешь возвращать. Так что не переживай, никто у тебя долг просить не станет. Все с пониманием. А первые трофеи пусть у тебя останутся. Еще за пленного тебе премия положена, десять рублей. — Он помолчал, покопался в кармане и протянул мне несколько монет.

Я взял деньги и, не считая, сунул их в кошель.

— Там пятнадцать рубликов, Гриша. Мертвого, Умара, уже забрали. Родичи утром объявились. Хоть до заката вчера не успели похоронить — у магометан это худое дело, но что поделаешь. Так что там еще пять рублей за него. А молодой-то, пленный, — племянник Умара, звать его Али. Мы его обменяем на наших, которых в набеге полонили. Так что особый тебе поклон, что живым оставил: девок станичных благодаря этому вернуть сможем, двух, а может, и трех.

— Добре, Гаврила Трофимыч, — сказал я.

— Так и порешили, — подтвердил атаман. — Ступай, Гриша, да смотри аккуратнее теперь будь. У этого ухореза Умара несколько братьев, больно лихих. Могут за родича мстить начать, лучше пока из станицы никуда не выезжай.

Я развернулся и пошел к своему двору, оставив лошадь атаману. В кармане позвякивали монеты — пятнадцать рублей. Не богатство, но уже что-то. И с долгами стало чуть легче: по крайней мере, понятно, сколько теперь должен отдавать. Если лошадь рублей за сорок уйдет, то останусь должен уже меньше двухсот. Много, конечно, но как-нибудь сдюжим.

Вернувшись к своему двору, я обошел хату по кругу. Смотрел на почерневшие стены, на груду мусора и думал: раз уж затеяли такую переделку, нужно постараться сделать все по уму.

Я хоть по прошлой жизни строителем не был, но в деревне прожил после увольнения долго. Так или иначе в своем доме ремонтом приходилось заниматься. Наверное, будь я в прошлой жизни городским жителем, сейчас бы мне все происходящее казалось и вовсе дикостью. А так, признаться, довольно много общего между этой жизнью и жизнью в начале XXI века в вологодской деревне.

Там у меня дом стоял на берегу Северной Двины. Виды были замечательные, вспомнил я, понимая, что скучаю. Здесь, на Кавказе, разве что с климатом проще: нет таких холодных зим, как на Вологодчине, но и своих нюансов хватает.

Почти у всех здесь был пол земляной (глинобитный), утоптанный до твердости камня. Это по факту просто утрамбованная земля. Под лавки да сундуки доски подкладывали, чтобы вещи сырость из земли не тянули. Такие полы периодически натирали глиной с золой для прочности. Для Гришкиной памяти это было привычно, а для меня — нет. Если летом такой пол был вполне ничего, то зимой от него заметно холодом тянуло. Поэтому я непременно хотел внести изменения. Решил — будем стелить деревянные.

Подошел к деду, сидевшему на лавке. Трофим как раз рядом стоял, о чем-то с ним разговаривал.

— Дед, а давай полы в новой хате деревянные сделаем? Не глиняные.

Дед поднял на меня удивленные глаза. Трофим фыркнул.

— С жиру бесишься, Гриша? Полы деревянные… Это ж сколько досок надобно? Да и холоднее они, на зиму поддувать будет.

— Зато чище, — уперся я. — И мыть можно. И смотреться будет куда как лучше. Я готов доплатить.

Трофим почесал затылок, глянул куда-то в небо. Он так всегда делает, как начинает шевелить извилинами. Будто в башке калькулятор стучит.

— Ну, если доплатишь… Доски выйдут рубля на четыре, может, пять — не меньше никак. Это вместе с крышей, считай.

— Заказывай, Трофим! Мне атаман премию выплатил за пленника, хватит.

Дед только хмыкнул, но не стал перечить. Видно, при Трофиме не хотел меня отчитывать. Работа тем временем кипела. Станичники разбирали остатки обгоревших балок. Пронька уже грузил мусор на телегу.

Я взял обгорелый прут и начал расчерчивать на земле понятный план будущей хаты — где основные стены, где пристройки, где перегородки.

— Стены из самана же будем? — уточнил я у Трофима.

— Из самана, — кивнул тот. — Глины тут рядом возьмем, соломы подмешаем. Дело известное. На всю хату, с пристройками, много глины уйдет, да еще много соломы.

Я слушал и думал, что еще можно улучшить. Взгляд упал на старый, покосившийся нужник в дальнем углу двора. Сортир уж точно хотелось по-человечески обустроить.

— Трофим, а давай и нужник новый сделаем. Такой домик из досок, чтобы его можно было перемещать. И яму под него Сидор пусть начинает копать.

— Перемещать нужник? — переспросил он, не поверив ушам. — Да ты, Гриша, рехнулся!

— Ну а что, гляди! — позвал я его.

Трофим подошел, и я объяснил, что хочу сделать. Начертил ему на земле простейшую конструкцию — небольшой домик с ямой под ним, чтобы можно было перетащить на новое место. Поставим его на толстые жерди. Такую конструкцию четыре крепких казака легко перетащат куда надо.

— Будем каждый год место менять — и запаху меньше, и земля удобряться станет.

Трофим смотрел на меня, будто я с луны свалился.

Но могучий Сидор уже заинтересовался.

— А это здраво, Гриша! — негромко сказал он. — Я выкопаю, покажи, где надобно.

Я потом подошел к тому месту, где хотел бы устроить ледник — глубокую яму, обложенную камнем внутри для хранения продуктов. Сидор кивнул — мол, понял. Такие ледники были у многих, но вот у нас, к сожалению, своего не имелось. А раз пока сюда холодильников не подвезли, будем делать то, что могем.

К полудню Аленка натушила мяса косули, по двору поплыл дразнящий запах. Я пошел умыться к деревянной лохани. Глядя на небольшую бочку с водой рядом, снова подумал, сколько же хлопот доставляет таскать ее каждый день от колодца.

Обернулся в сторону ручья, что протекал совсем рядом с нашим участком, и меня вдруг осенило. В голове сложилась простая, но отличная идея.

Обедали прямо во дворе — на свежем воздухе, под навесом, что Трофим с Мироном соорудили из жердей и куска ткани, которую я на базаре прикупил в Пятигорске. Солнце стояло высоко, жара сегодня лупила немилосердно. Алена накладывала кулеш с большими кусками хорошо протушенного мяса косули. Дед уже прихлебывал, ворча что-то себе под нос, Сидор шутил, а я сидел в тени и смотрел, как блестит на солнце вода в бочке у стены.

Бочка стояла неполная — за утро два раза уже таскали воду из колодца. Деревянные ведра тяжелые, а до колодца вовсе не ближний свет. Ноги после строительных работ и так гудят, а тут еще и с водой морока. И все это ради того, чтобы умыться да чай вскипятить.

Все-таки идея подвести воду от ручья — дельная. Практически рядом с нашим плетнем он протекает, в нескольких шагах — рукой подать. Вода чистая, студеная, только после дождей мутная бывает. А мы какого-то черта на колодец таскаемся с ведрами. И тут мысль пришла сама собой.

— Можно пустить воду прямо сюда… — пробормотал я вслух.

Дед приподнял бровь:

— Чего пустить-то?

— Воду, — говорю. — От ручья сделать так, чтобы самотеком шла в бочку. И таскать с колодца не надо будет. Разве что, когда дожди сильные идут да вода в ручье, мутная становится. Ну и зимой, ежели замерзнет.

Трофим фыркнул, даже ложку от стола отложил:

— Самотеком? Ты, Гриша, мудришь, что ли? Как ты ее сюда пустишь — против горы, али как?

— Не против, — усмехнулся я. — По склону. У ручья же верховья выше, вон гляди! — Я показал Трофиму на небольшой порог, что образовывал крохотный водопад. Он как раз был выше нашего участка. — Гляди: делаем желоб деревянный — надо только дерево правильное выбрать. И подводим прямо сюда. Выроем там небольшую канаву, прудик такой. И из него, коли что, можем воду брать. А то, что из желоба течет, и в пищу использовать, если чистая будет.

Трофим задумался, дед хмыкнул:

— Эх, затея-то вроде толковая, только хлопотная шибко.

— Дуб, — Мирон почесал бороду, глядя в сторону ручья. — Или лиственницу надо на желоб. Дуб крепче, но тяжелый, рубить его да тесать — того гляди, замучаешься. Лиственница от воды только крепчает. У меня как раз несколько стволов лиственничных лежит, с прошлой осени справные. На желоба должно как раз хватить.

— По чем отдашь? — спросил я, сразу переходя к делу.

Мирон, не торопясь, доел свою порцию, вытер ложку о портки.

— За три ствола, с запасом… Рубль сорок. Без работы. Обтесать, продолбить — это уже отдельно.

— Держи, — сказал я, доставая из кошелька монеты и протягивая ему. — Бери и, как будет время, начинай работу. Главное, чтобы добрый желоб вышел.

Плотник кивнул, спрятал деньги за пазуху.

— Завтра к полудню приволоку. Посмотрим, что выйдет.

Обед доели быстро: под жарким солнцем полное брюхо набивать не хотелось. Работа закипела с новой силой. К вечеру от хаты остался только остов — выгоревшие стены да груда мусора, который Пронька, кряхтя, вывозил на телеге за околицу. То, что можно было пустить на дрова, оставляли. Трофим с Сидором начали готовить площадку под завтрашний день — расчистили место для глины и соломы, разметили, где будем месить саман.

Я чувствовал приятную усталость в мышцах. Тело, хоть и молодое, но не особо привычно к такой работе. Надо начинать системные тренировки, а то никуда не годится. Когда солнце начало скрываться за холмами и работники разошлись по домам, я решил размяться. Достал из сундука свою шашку — ту самую, с которой не так давно попал в этот мир.

Сталь холодно блеснула в последних лучах заката. Я сделал несколько размашистых движений, привыкая к весу и балансу. Тело Гришки помнило основы, заученные еще в детстве, а я привыкал, понимая, что необходимо достичь мастерства в этом деле.

Пока, признаться, движения выходили угловатыми, дыхание сбивалось. Из сарая, опираясь на косяк, вышел дед. Увидел меня с шашкой, прищурился и молча поманил пальцем.

Я подошел:

— Что, дедушка?

Он не ответил, развернулся и, ковыляя, зашел обратно в сарай. Я стоял в нерешительности, с шашкой в руке. Через минуту старик вернулся. В его руках была другая шашка, и он протянул ее мне.

— На, внучек, погляди.

Ножны были теплыми от его рук. Я сразу узнал их: это были те самые ножны, в которых лежал и мой клинок. Только вот эти были более новыми, что ли.

Я выхватил клинок. Уже по звуку, что раздался, понял, что это тот самый. Вернее, его полная копия. И форма та же, и рукоять — точь-в-точь как у моей, только еще менее истертая в местах хвата. И клеймо в виде сокола спутать сложно.

Дед взял из моих рук обе шашки и положил рядом. Они были как братья-близнецы. Тот же изгиб, те же клейма у пяты клинка.

Старик поднял на меня свой пронзительный, замораживающий взгляд.

— Вот, — хрипло сказал он, тыча пальцем в мою шашку. — Это наша, родовая. Прохоровых. Она досталась мне от деда, а ему — от его отца. Первым ее владельцем, Гриша, был наш предок, мой прапрадед, есаул Алексей Прохоров. Родился он аж в 1674 году от Рождества Христова. Лихой казак был, о нем много легенд есть, я тебе как-нибудь поведаю. А погиб он в бою под Полтавой в 1709 году, когда Петр Алексеевич шведа бил. А эта… — он перевел палец на другую. — Она что, из того же гнезда? Ну-ка, Григорий, поведай. Откель у тебя она взялась?

Я стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Что я мог сказать? Правду? Что я из мира, где по небу летают железные птицы, а люди разговаривают через куски стекла? Он бы мне не поверил. Или… Даже думать про варианты не хочу. Может, когда-нибудь и раскроюсь, но пока не готов.

— Дедушка… — голос мой сорвался. — Я и сам не пойму… Она просто нашлась.

Я не врал. Так оно и было по факту. Дед молчал, впиваясь в меня взглядом. Ждал.

— Помнишь, я рассказывал, как на тракте отстал от обоза и попал в амбар к графу Жирновскому, после того как варнаки батю застрелили? — я лихорадочно соображал. — Когда очнулся потом в амбаре, она уже была при мне. Благодаря шашке я и смог оттуда выбраться, а потом собак порубить, когда те меня загнали в лесу.

Я замолчал, следя за его лицом. Поверит ли?

Дед медленно провел пальцем по клинку моей шашки, потом по своей.

— Гм… — крякнул он. — Бывает и такое, слыхивал уже. Правда, раньше думал, что это сказки старых казаков. Оружие само хозяина находит. Особенно если кровь одна. — Он поднял на меня взгляд. — Говоришь, в амбаре появилась?

— Так точно, дедушка. Будто всегда при мне была.

— Неспроста… — прошептал старик, сравнивая шашки. — И клейма те же… Сапсан! Будто это одно и то же оружие: у твоих ножны больше износились, да рукоять. Неспроста, Гриша, ой, неспроста!

Он замолчал, уставившись в сторону ручья, где уже сгущались сумерки.

— Алексей Прохоров… — вдруг произнес он задумчиво. — Шашка того Алексея к тебе пришла. И дух в тебе… не мальчика, но мужа. Я сразу приметил, как ты вернулся: будто очень повзрослел. Даже взгляд изменился, Гриша, словно не тринадцать тебе, а все тридцать, а то и поболе.

У меня похолодело внутри: дед все видел и чувствовал.

— Может, знак это, — тихо сказал дед. — Знак, что род наш не прервется. И ты, Гриша, не просто так выжил в том амбаре. Тебя ж эти ироды запороть до смерти могли, коли двадцать плетей выписали. Я знаю, что это такое: не всякий крепкий казак сдюжит, а как ты выдержал — ума не приложу!

Он вздохнул, протянул мне мою шашку.

— Бери, теперь обе твои, Гриша. Не посрами честь пращуров своих, — дед перекрестил меня и поцеловал в лоб.

Я взял клинок, и что-то щелкнуло в моем сознании: «Совпадение имен — Алексей Прохоров, шашка-близнец, перемещение в этот мир, эти три точки на руке, дарованные непонятно кем — то ли самим перемещением, то ли дедом из моей прошлой жизни. Похоже, все это — звенья одной цепи. Я здесь не случайно. И во всем этом мне придется разобраться самому».

— Спасибо, дедушка, — сказал я тихо. — Не посрамлю.

Дед хмыкнул, развернулся и, не говоря больше ни слова, побрел к сараю.

Я остался один в сгущающихся сумерках, с двумя одинаковыми шашками в руках, и пытался понять, что, черт возьми, сейчас такое было.

Наутро все снова собрались во дворе — как по расписанию. Солнце только поднялось, а жара уже подступала. В углу стояла кадка с водой, рядом валялись деревянные лопаты и ведра. Мирон, облокотившись на рукоять, ждал, пока Трофим с Сидором доволокут последние вязанки соломы.

— Ну что, станичники, — сказал я, — пора месить. Сегодня начнем блоки готовить для стен.

С самого утра дед сидел в тени сарая, следил, как мы возимся. Алена с Машенькой выносили хлеб да кружки с квасом, помогали чем могли.

Первым делом вырыли неглубокую яму — шагов пять в длину, два в ширину, по колено глубиной. В нее пошла глина. Сухая, тугая, тяжелая. Я сам спрыгнул внутрь, помог лопатой срезать комья, кое-где приходилось и топором измельчать.

— Соломы добавляй, да не переборщи, — сказал Мирон. — Четверть от общей массы хватит. И не трубчатой — мятую бери, коротко рубленую, чтоб не длиннее вешка. Тогда саман держать будет, а не крошиться.

Я смотрел на парня, что лежал у моих ног, и понимал: если сейчас ничего не сделаю, он задохнется. Грудь ходила рывками, глаза закатились, губы начинали синеть.

Вокруг уже собирались люди — кто с керосиновой, кто с масляной лампой. Народ голосил, толком не разобравшись, что случилось. Кто-то уже побежал за атаманом.

Я опустился рядом, выругался про себя и попытался повторить то, чему когда-то учил нас один старый санитар в другой жизни. Сжал пальцы, надавил ему под кадык, подцепил трахею и стал массировать горло. Семен дернулся, потом резко втянул воздух, закашлялся и захрипел.

— Живой… — выдохнул я. — Дыши, дурень!

— Отойди от Семена! — кинулась на меня казачка, оттолкнув от парня.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый звук. Я понял, что связки ему повредил, но жить будет. Несколько баб, видя, как парень подал признаки жизни, заохали, кто-то перекрестился. Казачка, что кричала минуту назад, теперь лишь рыдала, качая голову сына на коленях.

— Господи, жив… живенький, слава тебе, Господи!

Я поднялся, вытер руки о штаны. В груди все еще кипело, но злость отступала.

Казак, что стоял рядом, посмотрел на меня с сомнением, потом сказал:

— Отойди-ка, Гриша, атамана уже позвали.

Я кивнул, сделал шаг назад. Семен лежал, хрипел, глотал воздух, а мать прижимала его к себе, плакала и шептала.

«Вот теперь точно влип», — подумал я.

Из-за угла показался Гаврила Трофимыч. Шел быстро, в накинутой на плечи черкеске, с фонарем в руке.

— Что тут творится? — громыхнул он. — Кто подрался?

— Он, — ткнула в меня женщина дрожащим пальцем. — Он моего сына душил!

Атаман окинул взглядом всех, потом подошел, посмотрел на лежащего Семена, на меня, на мать.

— Этого в хату, — велел он. — Пусть бабы займутся. А ты, Григорий… стой тут, разбираться станем.

Я стоял, чувствуя, как взгляды станичников прожигают спину.

К утру станица уже гудела, словно улей. Кто-то говорил: «Убил насмерть», другие — «спас, не дал задохнуться». Атаман велел собирать круг.

У старого дуба, где испокон веков вершились дела станичные, уже стояли казаки. В полукруге — старики, за ними — помоложе, бабы кучками поодаль, чтоб все видать было. Возле дуба — скамья для атамана, рядом писарь с тетрадкой, куда заносились решения.

Я стоял чуть в стороне. Ноги будто налились свинцом, язык к горлу прилип. Рядом дед, хмурый, оперся на палку и молчал.

Из-за людской стены вышел Гаврила Трофимыч. В черкеске, с поясом, на котором блестел кинжал, шагнул к скамье, снял папаху, перекрестился и сказал громко:

— Круг собран по делу. Вьюнош тринадцати лет от роду, Григорий Прохоров, избил Семена Нестеренко. Потерпевший жив, но покалечен. Надо разобраться, кто виноват, а кто прав.

Толпа загудела.

— Так его к ногтю! — выкрикнул кто-то. — Он чуть не задушил!

— Да ты глянь на Семена с Федькой, лбы какие! Мальчишка защищался! — возразил другой.

— Ну, а честь девки кто защитит, коли никто не заступится? — раздался голос женщины.

Атаман поднял руку, и шум стих.

— Мать потерпевшего, слово тебе.

Женщина шагнула вперед — глаза красные, руки дрожат.

— Он, — ткнула в меня пальцем, — он моего сына душил! Чуть не убил! Гнать такого из станицы надобно, чтоб духу не было!

Толпа снова загомонила, а атаман повернулся к деду:

— Что скажешь за своего внука Игнат Ерофеевич?

— Дык, атаман, у него и своя голова на плечах имеется, пусть сам и отвечает. А я после ран еще не до конца оправился. — ответил дед. Он и вправду плохо себя чувствовал.

Атаман перевел на меня взгляд:

— Григорий, что скажешь в оправдание?

Я вдохнул, слова давались тяжело:

— Я защищался, атаман. Они первыми полезли. Срамные речи про Устинью Тарасову несли, я и ответил, а они накинулись. Один удар — и Семен рухнул. Не хотел я его калечить.

— Видаки есть? — спросил Гаврила Трофимыч, глядя по сторонам.

На миг повисла тишина. Потом из толпы вышла старушка, маленькая, сухонькая, с кривой палкой.

— Я, Гаврила, видала. Все своими глазами. Сидела у окна, чай пила. Сенька с Федькой первыми на него полезли. Срамные слова говорили, девку поносили на всю околицу.

Толпа притихла, даже собаки замолкли. Атаман снял шапку, почесал лоб.

— Акулина Степановна, ты в здравом ли уме, память-то при тебе?

— Слава Богу, пока еще не спятила, — ответила она.

Гаврила Трофимыч кивнул.

— Тогда вот как выходит, Семен сам виноват. За честь девки заступился Григорий, а это у нас дело святое.

Мать Семена кинулась к нему:

— Так что ж, Гаврила Трофимыч, моего сына калекой оставишь, а ему ничего, что ли⁈

— Тихо, баба! — рявкнул атаман. — За язык твой тоже ответ держать придется. Ты, выходит, Гришку оговорила. А тут круг решает, а не бабьи сопли.

Толпа загудела одобрительно.

Трофим выступил вперед:

— Атаман, скажу тебе, как сосед. Гришка паренек толковый, в драку сам не полезет. За дело заступился — не за себя, а за девку. Хотя этот и за себя не промолчит.

— Добре, — кивнул Гаврила Трофимыч. — Тогда вот что. По уставу за драку и срамные слова полагается наказание розгами. Но коли Бог уже покарал — пусть Семен лежит и помнит, что поганый язык до добра не доводит. Григорий Прохоров — не виновен.

Он повернулся к толпе:

— Решением круга — считать случившееся несчастным случаем. Семену — лечиться, Григорию — благодарность за то, что честь девичью отстоял. Имеются возражения?

Толпа загудела уже одобрительно.

Кто-то крикнул:

— Правильно! Так ему, чтоб знал, как языком чесать!

Женщины перекрестились.

Гаврила нахмурился, поднял руку:

— А вот тебе, Федька, — сказал он, глядя на второго задиру, что стоял мрачный за спинами, — за язык твой поганый и подстрекательство — десять розог. Чтобы неповадно было в девичью честь плевать.

Федьку вывели вперед. Он побледнел, губы поджал, но не пикнул. Два казака положили его на лавку, задрали рубаху, писарь считал удары. Когда все кончилось, Федька поднялся, покачнулся, глядя в землю, сквозь натянутую рубаху проступали кровавые полосы от ударов.

— Садись, Григорий! В ногах правды нет, — есаул указал на лавку. — Вот что… — он на минуту замолчал, подбирая слова. — Скажи, когда ты три седмицы назад из Пятигорска в Волынскую к себе отправлялся, ничего подозрительного на тракте не видывал?

Я сел, стараясь ни единым движением не выдать, что этот вопрос меня касается напрямую. Взгляд у Клюева был тяжелый, испытующий.

— Ничего особенного, Степан Игнатьевич. Ночью ехал. Слыхал выстрелы где-то далеко, со стороны моего бивака не разглядеть. Ночь темная была, не пошел смотреть.

Атаман не сводил с меня глаз. Я понял: подозрения у него есть, пусть и косвенные. Из тех, кто мог оказаться в тех краях, я был, пожалуй, единственный, о ком он точно знал. Теперь Клюев надеялся, что я что-то видел и сумею рассказать. А рассказывать мне было решительно нечего. Вернее, было, но уж точно не ему.

— Жандармы донимают, — хмуро сказал Клюев, отодвигая на столе какую-то бумагу. — Пропавшие люди интересуют. Двоих в том лагере недосчитались. Один — казак, Еремей Чундин, списанный прошлой весной, но свой же. Следы читать умел, часто с разъездами ходил. Поговаривали, правда, про него нехорошее, но за руку-то никто не ловил. Второй — холуй графский, Прохор Силаев. И следы от лагеря одного всадника вели. Конный был. Потом куда-то в сторону речки подался — и с концами. Больше никто их отыскать не смог, сколько наши казаки там вокруг да около ни ползали.

Я покачал головой, делая вид, что впервые об этом слышу.

— Не встречал, Степан Игнатьевич. Сам бы рад помочь, да не видел я никого.

Клюев тяжело вздохнул, видно было — ждал другого ответа. Помолчал, потер переносицу.

— Ладно… Коли так — и на том спасибо.

С этим вопросом, похоже, было покончено. Атаман откинулся на спинку стула.

— Как в Волынской дела? Отошли от набега?

— Потихоньку, Степан Игнатьевич. Восстанавливаемся. Там почти треть всех хат сожгли горцы в набеге. Вот и мы свою восстанавливаем, сгорела подчистую. Мне Гаврила Трофимыч письмо передал. Вот это. — Я достал из-за пазухи сложенный и запечатанный сургучом листок и протянул его есаулу.

Тот взял, бегло глянул на печать и отложил в сторону, не вскрывая. Видно, прочтет потом, уже без меня.

— Строев пишет — стало быть, дело какое есть. Ну, ладно.

Тут я и решился спросить о своем.

— Степан Игнатьевич, а не подскажете насчет черепицы? И труб глиняных, для воды. Где в Пятигорске такое делают и почем купить можно? Не хотим с дедом опять — мало ли что — заново строить. Солома-то она от любой искры в пламя переходит.

Клюев удивленно поднял брови, усы его дрогнули.

— Черепицу? Трубы? Ничего ты загнул, Гриша! Что, прямо в станице воду вести собрался? Ну ты даешь!

— Так точно, — уперся я. — Надоело ведрами таскать. Хочу от ручья самотеком пустить, там недалеко совсем.

Атаман покачал головой, но усмехнулся — дескать, блажишь, юноша.

— Знаю, что на базаре торгуют. Мастерские есть, где делают. Но где именно — не ведаю. Сам не интересовался, за ненадобностью. Спроси у торговцев, на базаре наведи справки. Дорогое удовольствие, между прочим.

— Я так и думал, — кивнул я. — Спасибо, что приняли. За спрос, как говорится…

— Не за что. Ступай, Гриша. Да смотри — будь осторожней.

Я поклонился и вышел, выдохнув. На этот раз пронесло.

Солнце уже готовилось заходить за горы. Я стоял на крыльце, глядя на затихающую Горячеводскую. В голове крутились мысли: о черепице, о долгах станичникам, о двух шашках-близнецах и о деде, который, похоже, догадывается о моей тайне больше, чем показывает. Но сейчас нужно было думать о деле, а там будем поглядеть, как, говорят, или будут говорить. А хрен его теперь поймешь. В Одессе короче.

Проснулся я еще до рассвета. На постоялом дворе было тихо, только в сенях кто-то храпел. Потянулся, перевернулся на другой бок, полежал еще немного. Спать больше не хотелось.

Выспался впервые за последние дни. Главное — ничего не снилось. А то обычно во сне отголоски Чечни и Афгана догоняют, да в последнее время стал сниться тот бой с собаками Жирновского в лесу. Я ж тогда и правда чуть Богу душу не отдал.

Одевшись, я вышел во двор умыться. Воздух был свежий, чуть прохладный. Над горами едва-едва светлело. В углу под навесом уже колдовал над котлом поваренок — варил утреннюю кашу.

Я подсел ближе и попросил себе миску.

— Опять с салом? — спросил я.

— А то, с чем же, — усмехнулся тот. — Другого нынче нема.

Поел, запил крепким чаем — сразу сил прибавилось. Каша — горячая, духмяная, чай — с горчинкой. Простая еда, а лучше и не придумаешь.

Надо было для начала приодеться самому и семье чего-нибудь купить. Все-таки не дело — ходить в том, что после пожара с трудом собрали, стыдно смотреть. И в станицу выйти не в чем, не говоря уже про город.

Выйдя со двора, я направился к базару пешком. Пятигорск только просыпался: скрипели ставни, где-то вдали уже кричал возчик, подгоняя лошадь, слышались первые удары кузнечного молота с окраины.

К базару я подошел, когда солнце только поднялось над горами. А людей уже довольно много. Торговцы, возы, крики, запахи — всего понемногу. Кто-то продавал горшки, кто-то ткани, кто-то вяленое мясо и сыр. Я нашел ряды с одеждой и там задержался.

Первым делом решил себе подобрать. Готовых черкесок, имеется в виду новых найти трудно. Сейчас всю одежду по крайней мере здесь заказывают у мастеров. Но вот попробовать найти что-то уже бывшее в употреблении шансы имеются. Я подумал, что в целях экономии времени, да и денег сначала посмотрю такие варианты. А новое еще успею заказать в будущем, как с деньгами станет полегче. И еще сейчас я расту быстро, поэтому часто менять одежду придется, тратить лишние смысла просто не вижу.

Нашел лавку, где торговали подержанными вещами. Продавец — пожилой горец с седой бородой и хитрыми глазами — сразу приметил во мне покупателя. Я на прилавке стал смотреть подходящую вполне годную черкеску.

— Доброе утро, джигит! Смотри, вещь добротная, не прохудится и через десять лет, — он потряс серую черкеску. — Шерсть кизлярская, шов крепкий. Почитай и не носили ее. За четыре с полтиной бери, только для тебя.

Я покрутил черкеску в руках, прощупал ткань. Действительно плотная, хорошо сшита и не заношена совсем.

— Три с полтиной, дорогой, — сказал я. — Мне на десять лет не надобно. Я же, мил человек, расту быстро, как бамбук.

— Ох, какой бамбук, дорогой! — засмеялся торговец. — Молодой еще, а меня разорить хочешь. Ладно уж, бери за четыре, ни мне ни тебе, — протянул он руку.

Поторговались еще немного — сошлись на четырех рублях. Вдобавок я выторговал отличный кожаный пояс.

Следом взял бешмет — добротный, под черкеску как раз. Потом — две пары крепких штанов, простых, но носких, тоже в хорошем состоянии. За обе отдал три рубля. Взял чесанки шерстяные, носки такие, две пары теплые на зиму, а две полегче.

Сапоги выбирал дольше. Сейчас всю обувь так же, как и одежду нужно заказывать, и ждать долго, вот и решил поискать с чужой ноги. Хотелось, чтобы и в дорогу, и в поле годились. У одного мастера нашлись: толстая подошва, мягкая кожа, добротный шов. Сапоги обошлись в три рубля, но стоили своих денег, еще и торговался за них долго. Такие, думаю, и все пять стоили бы. Просто размер у меня еще небольшой. Как сказал продавец: «Долго стоят, шил на заказ, да вот так и не пришли за ними!»

Папаху взял серую, мохнатую — чтоб и для зимы подошла. Два рубля ушло. А бурки подходящей не нашел, решил что в следующий раз. Итак нагрузился знатно.

Увязав все в большой узел, я перешел к рядам, где торговали женским. Для Алены выбрал два простых суконных распашных платья — крепкая ткань, работа местных мастериц. За оба отдал четыре рубля. Платок взял яркий, с цветами, за полтину. Представил, как она обрадуется, и невольно улыбнулся.

Для деда купил жилетку с овчиной — теплую, добрая вещь, три рубля отдал, и новую папаху — еще чуть меньше трех. Продавец бил себя в грудь, заверяя, что в этой папахе зимой не холодно, а летом не жарко. Посмеялись вместе.

Для Машеньки — платье, синее, в мелкий цветочек, рубль ровно. Торговка еще долго пыталась всучить вышитые ленточки, но я отказался — не до того сейчас.

Когда прикинул в уме расходы, вышло, что уложился в задуманное. Кошель стал легче, но на черепицу и трубы должно было хватить.

Уже собрался уходить, как краем уха услышал знакомое:

— Гришка! Эй, Гриша, стой!

Обернулся — Елисей, старый знакомый отца, торговал лошадиной сбруей. Подошел, поздоровались.

— Слыхал я, что вы после набега пострадали. Дом, говорят, весь выгорел?

— Было дело, — ответил я. — Да ничего, понемногу восстанавливаемся. Матушку с сестренками, правда, уже не вернуть. И с батей вот беда на тракте приключилась.

— Эх, знаю, знаю… Ну, гляди, если помощь какая нужна — скажи. Люди у меня есть надежные.

— Мне вот нужна черепица, Елисей, да трубы печные и для воды. Знаешь, кто торгует? Аль в мастерскую направишь — глядишь, там и подешевле выйдет.

— Да как не знать. Тебе к Андрею Сазоновскому надо идти, недалече будет.

И Елисей объяснил, как найти мастерскую, где можно купить черепицу или заказать, если готовой не окажется.

Пожал ему руку — и пошел обратно к постоялому двору по знакомой дороге. По пути купил у старика-армянина кусок сладкой пахлавы — редкая роскошь, но захотелось порадовать себя за удачный день.

«Еще с прошлой жизни эти восточные сладости обожал, особенно свежие. А самый любимый десерт был — слегка подогретая пахлава и шарик пломбира. Берешь эту пахлаву, разрезаешь пополам и, как масло, намазываешь пломбир ножом. И все это с горячим чаем. М-м-м. Вкуснятина…» — вспомнилось мне, и сразу заурчало в животе.

— Гриша, обед готов, милости прошу! — крикнул хозяин, увидев, как я подхожу.

— Сейчас, Степан Михалыч! — откликнулся я.

В горнице пахло едой. Хозяин поставил на стол дымящуюся миску.

— Вот, Григорий, борщец горячий, со свининкой да сметанкой. Угощайся!

Суп вышел наваристый, густой — аж ложка стояла. Я принялся за еду, с аппетитом хлебая горячий борщ.

Пока ел, достал пахлаву и протянул Степану Михалычу:

— Угощайся, Степан Михалыч. Сладость восточная.

— О, спасибо, родимый! — обрадовался хозяин. — Давно я такой не пробовал.

Он отломил кусочек, с наслаждением прожевал и запил глотком чая.

— Эх, хорошо-то, как… Мне, бывало, в походах подобное доводилось есть. В Персии, кажись. А теперь что-то все жмусь да не беру, хотя видал — продают басурмане.

— Вы в походах бывали? — спросил я, припоминая, что он действительно немного прихрамывал.

— Бывал, куда деваться, — вздохнул Степан Михалыч. — В Кавказской воевал, под началом генерала Ермолова еще. Да вот пуля в колено угодила. Кость задело. Отлежался, конечно, а списали подчистую.

Он махнул рукой.

— Теперь вот постоялым двором обзавелся. Уж давно на коня не садился. Нога не даст управляться, хоть и хочется — спасу нет.

Мы помолчали. Я доел борщ, выпил кружку чаю с пахлавой, поблагодарил хозяина за хлеб-соль и поднялся к себе в клеть переодеваться.

Снял старую, пропыленную рубаху и потертые шаровары. Новые штаны оказались впору — широкие в бедрах, не жали. Бешмет сел хорошо, не стеснял движений. Натянул свежие чесанки и вбил ноги в сапоги — кожа приятно облегала ступню, подошва и правда упругая, словно из резины.

Напоследок надел черкеску, поправил ворот, пристегнул новый пояс. Водрузил на голову папаху — надеюсь, сейчас на оборванца не похожу. И с людьми уже можно говорить.

Старую одежду аккуратно сложил и убрал в свой сундук — пригодится еще.

Вышел во двор. Лошадь моя, отдохнувшая, нетерпеливо перебирала копытами. Я быстро оседлал ее, проверил подпруги и вскочил в седло.

Михалыч, увидев меня в новом наряде, только хмыкнул, подкручивая ус, и подмигнул. Я в ответ улыбнулся, тронулся по пыльной улочке в сторону мастерской Сазоновского. Пора было решать вопрос с черепицей.

Дорога к мастерской шла мимо огородов, потом вдоль речушки, где бабы полоскали белье. Воздух стоял жаркий, пахло мокрой глиной и угольным дымом.

У забора с вывеской «Гончарное дело — А. Сазоновский» я остановился, спрыгнул с лошади. Двор широкий, под навесом — стопки черепицы, ровные, как книги в шкафу. За печью гулко бухало — видать, обжиг шел.

— Мир дому! — крикнул я.

Из-за печи вышел невысокий мужик в рубахе до колен. Рукава закатаны, лицо в копоти, глаза щурятся от жара.

— Здрав будь, вьюнош! Чего надобно?

— Вы Андрей Сазоновский?

— Он самый. А ты чей будешь?

— Григорий Прохоров, из Волынской. От Елисея Коновальца. Он сказал, вы черепицу хорошую делаете.

— Ну, коли от Елисея — проходи, — мастер улыбнулся и показал на лавку под навесом. — Гляжу, парень деловой, не болтать пришел, а по делу. Что строить собрался?

— Дом восстанавливаю после набега горцев. Двухкомнатный, да еще пристройки сделали. Ну и баньку во дворе. Задумал крыть черепицей, чтобы уж наверняка. И трубы нужны — для печей и для воды. Думаю, от ручья пустить самотеком.

Я протянул ему чертеж дома и бани, а ниже — как сам понимаю — описал устройство водяных труб.

— Воду в дом? Вот так затея… Редко кто о таком думает. Ну что ж, можно и так, — он сел рядом, достал кусок угля и начал чертить на обрубке доски.

На несколько минут ушел в себя. Потом прикинул вслух:

— Слушай, счет простой. Черепица у нас листовая, с выемкой, широкая. На твой дом и баню вместе надо две с половиной тысячи штук, с запасом. По пять рублей за сотню — оптовая цена. Выходит, сто двадцать пять рублей ровно.

Он прижал уголь к доске, добавил:

— Трубы печные — по рублю тридцать за штуку. Две возьмешь — итого два рубля с копейками.

— А водопроводные? — уточнил я.

— Толстостенные, обожженные. По шесть копеек за аршин. Сколько, говоришь, надо?

— Четыреста саженей, давай с запасом.

— Это на шестьдесят шесть рублей выходит, — прикинул он. — С обжигом и погрузкой выйдет под сто восемьдесят. Половину вперед, остальное — при получении.

Я достал кошель и отсчитал девяносто рублей. Мастер, взвесив монеты на ладони, кивнул.

— К обжигу приступим завтра, к исходу недели все будет готово. Как с доставкой решишь — пришли возчика. Только не тяните, глина сохнет быстро.

— Сделаю, — пообещал я. — А где взять котел под баню да задвижки к печи?

— То к Сурену на Подгорной ступай. Армянин, мастер на чугун. Делает и котлы, и плиты, и решетки. Скажешь, что от Сазоновского — уступит пару рублей.

Я поблагодарил, пожал ему руку. Он крепко сжал мою, загрубелую от работы ладонь, посмотрел в глаза:

— Дело у тебя правильное, парень. Черепица — не солома, век простоит. Бог в помощь.

Я кивнул, взял повод и вывел коня за ворота. Вдали гремел кузнечный молот, гудел базар. Пятигорск жил своей жизнью.

А я подумал, что в кармане осталось три рубля. Что-то я разошелся с покупками. Считай, все, что было, спустил, как еще на аванс хватило. Теперь непонятно, где денег на остаток брать.

А ведь еще хотел прикупить винтовку казнозарядную — да, видать, пока не судьба. Так бы продать портсигар серебряный, хотя и этого не хватит. Он хоть и без вензелей, да один черт — такие вещи больно приметные. Есть, правда, ружья горцев, но они недорого уйдут, да и с ними можно крепко попасть.

С деньгами я опростоволосился, а заднюю давать уже как-то не хочется. Это когда ж я снова в Пятигорск попаду? А осень быстро подберется — не успеешь и глазом моргнуть.

Я стал усиленно думать, перебирая в голове разные варианты, и, вспомнив, как на рынке поймали воришку, зло улыбнулся.

Вернувшись на постоялый двор, я оставил лошадь на постой и отправился на поиски укромного места. Неподалеку нашел пустырь и какой-то сарай — там и переоделся в старье: вытертая рубаха, рабочие штаны из сундука с заплатой на колене, простой кушак. Лицо специально не умывал — дорожная грязь делала меня менее приметным, даже еще немного размазал.

Шашку да ружье оставил в сундуке. Нож спрятал за пояс. Оставшуюся мелочь — по карманам, да простенький мешок за спину.

На базар вернулся уже под самый вечер. Народу было меньше, но все еще многолюдно. У первого попавшегося торговца купил жареных тыквенных семечек — хрустящих, с легкой горчинкой. Грыз их, не спеша прогуливаясь между рядами и делая вид, что присматриваюсь к товару.

На самом деле высматривал другое. В толпе всегда найдутся те, кто чужим добром промышляет.

Через полчаса заметил первого — пацан лет тринадцати, почти ровесник, юркий, с пустым взглядом. Он ловко срезал кошелек у зазевавшейся торговки и тут же растворился в толпе.

Вскоре увидел еще двоих — постарше, работали в паре. Один отвлекал, другой подсекал. Добычу при себе не держали, а сразу относили трем бугаям, стоявшим у мясного ряда. Те принимали краденое, не глядя, и складывали в обычный мешок, отходя для этого немного в сторону.

Я присел у лотка с напитками, взял кружку холодного морса и пирожок с капустой. Стоял, неспешно ел и наблюдал. Воры работали ровно, без сбоев. Мальцы сновали в толпе, а старшие принимали добычу, меняясь местами, чтобы не привлекать внимания.

Перед уходом купил за полтину отрез дешевой плотной хлопковой ткани темного цвета, почти черной.

К сумеркам воры зашевелились. Похоже, рабочий день подходил к концу, утомились грешные. Старшие, видать, перекинулись со шпаной парой слов и не спеша двинули с базарной площади. Я за ними следом, отставая на добрую сотню шагов, стараясь не выделяться.

Привели они меня к краю города, к маленькому одноэтажному дому за забором. Ворота плотно закрыты, окна глухие. Ни собак, ни признаков жизни. Идеальное место для укрытия краденого.

Я отошел на перекресток, сел на корточки у чужого плетня. Достал последний пирожок, медленно жевал, обдумывая план.

Стемнело быстро, как это летом на юге обычно бывает. Я достал купленную ткань и примерился, как обмотать ее вокруг головы, чтобы, не дай бог, никто меня не узнал. Всякое тут на такой малине приключиться может.

Подошел к забору, отыскал слабое место — одна доска подгнила и отходила от столба. Аккуратно отодвинул ее, протиснулся в щель и оказался во дворе. Все-таки есть некоторые преимущества у подросткового тела, прежний я бы никак не пролез.

Из окна сквозь закрытые ставни пробивался слабый свет. Краем глаза я увидел одного из знакомцев с базара — он сидел за столом, клевал носом. Видать, сейчас на стреме.

Дверь в дом была прикрыта. Изнутри доносился ровный храп. Я поддел лезвием ножа щеколду — та отъехала беззвучно.

«Беспечные варнаки. Интересно, что с ними такое произошло, что они вовсе ничего не опасаются», — мелькнуло в голове.

Толкнул дверь плечом — она подалась, пропустив меня в сени.

В первой комнате, за столом, подперев голову рукой, дремал один из бугаев. На столе рядом с его локтем лежала дубина, чуть поодаль — какой-то пистоль. Из-за перегородки доносилось мерное дыхание еще двоих — видно, спали крепко.

Я скользнул вдоль стены, избегая скрипучих половиц. Остановился у спящего. Левой рукой резко зажал ему рот, запрокинув голову. Правой — короткий, точный удар узким клинком под основание черепа, в место соединения с позвоночником.

Тело дрогнуло, выдав хриплый выдох, и обмякло. Я усадил его обратно, привалив к столешнице, будто он так и уснул. Кровь почти не пошла — удар был рассчитан так, чтобы перебить нерв и не задеть артерии. Навык еще из прошлой жизни. И сейчас память мне помогла.

Быстро осмотрел комнату. Кроме стола и лавок — сундук в углу, пара ящиков под окном.

В соседней комнате на кровати, судя по дыханию, спали мужчина и женщина. Мужик — видать, самый главный в этой банде, на базаре его сегодня не видел. Возможно, это тот самый Иван, или как там у них называется местный авторитет. Баба лежала к стене спиной.

Я собирался просто оглушить их, чтобы потом допросить главаря о тайниках и ухоронках. Бесшумно подобрался к кровати, уже занес руку с ножом, чтобы ударить рукоятью по виску…

И тут почувствовал, как нога задевает тонкую, словно струна, волосяную нитку, натянутую между ножкой кровати и гвоздем в полу.

Твою ж мать!

Наш обоз из четырех крепких, до отказа нагруженных возов двигался в сторону Волынской. Оставался примерно один световой день пути.

Ночь на стоянке прошла спокойно, без приключений. В последнее время они, кажется, ходят за мной по пятам, норовя ухватить в любой момент. Как тогда, на бандитской малине. В голову сами собой полезли воспоминания недельной давности — из Пятигорска.

Когда я задел эту чертову нитку из конского волоса, над кроватью коротко звякнуло. Видать, висела примитивная «сигналка» — ложка по стеклянной бутылке или что-то в этом роде. Мне тогда было не до разглядываний. Я дернулся, но поздно.

Мужик на кровати резко подскочил. В руке у него был револьвер, ствол смотрел мне прямо в лицо.

Я сглотнул, понимая: вот и приплыли — сейчас мозги Гришки, он же Лешка Прохоров, разлетятся по стене.

Но выстрела не последовало.

— Ты еще кто? — сипло спросил он.

Хотелось сказать: «Дед Мороз, твою мать», но в таком положении было не до шуток. Я брякнул первое, что пришло в голову:

— Сантехник Коля.

— Какой, нахрен, техник Коля⁈ — взвыл мужик. — Я тебя щас, мразь…

От его рыка вскочила женщина, лежавшая рядом. Она метнулась и сбила ему линию огня. В этот миг я рванул вперед. Левой рукой, огибая женщину, дотронулся до ствола револьвера. Оружие исчезло в моем сундуке.

— Что за нахер⁈ — заорал Иван.

Тем временем у меня в руке уже был мой шестизарядный Лефоше. Женщина завизжала.

— Вась, Васенька, кто это⁈ — залепетала она, поворачиваясь ко мне спиной.

Я коротко ударил ее рукоятью по затылку. Она осела на кровать без сознания.

— Не двигаться, сука. Точнее, Вася, — рявкнул я, не отводя ствола от его груди.

Он замер, вытаращив глаза, явно не ожидая такого поворота.

— Лицом в подушку, руки за спину, — скомандовал я. — Живо.

Он медленно повиновался. Я достал из сундука крепкую бечевку и стал связывать ему запястья. Для этого пришлось залезть на кровать — со стороны картина вышла бы комичная, но мне было не до смеха.

Когда убедился, что руки бандита связаны крепко, велел ему слезать на пол и лечь. Повиновался он неохотно, но появившийся из ниоткуда кинжал в моей руке добавил ему покладистости.

Я проверил пульс у женщины и, от греха подальше, тоже связал ей руки за спиной, прихватив к ножке кровати.

Потом вернулся к Васе: он лежал на полу и разглядывал пыль под кроватью. Я дернул его за шиворот, подбадривая стволом проводил в комнату, усадил на стул. Рядом, раскинувшись на столе, «отдыхал» его подручный.

Авторитет скалился, но молчал.

— Где кассу хранишь? — спросил я, упирая ствол ему в затылок.

Он молчал, только губами шевельнул. Я вонзил нож ему в бедро.

Сначала он даже не понял, что произошло. Мне было не до сантиментов. Время утекало — выстрел и крики вполне могли кто-то расслышать. Полевой допрос, которому меня обучили еще в Афгане, сейчас был как раз в тему.

— А-а-а-а, сука! Что творишь⁈ Знаешь, кто я⁈ — заверещал Василий.

Я ударил его стволом по почкам. Он крякнул и согнулся.

— Повторить вопрос? — спокойно спросил я, приставив кинжал к ране на его ноге.

— Под… под полом… в сенях… — прохрипел он. — Там плита с кольцом…

Я оттащил его в сени, и он указал место. Действительно, под соломой нашелся люк с железным кольцом.

Привязал веревку к кольцу, выставил перед собой Василия и стал тянуть. Он как-то весь сжался.

— Стой, да стой же, говорю тебе! — заорал он.

Я перестал поднимать люк.

— Что там?

— Самострел налажен. Если потянешь — посечет картечью.

— Как снять?

— Вон за ту веревку дерни, — мотнул он подбородком в сторону угла, где и правда торчала какая-то бечевка.

Рисковать я не стал. К ней тоже привязал свою веревку и, встав за Васю, потянул на себя. Внизу, под полом, что-то щелкнуло. Я повторил процедуру с кольцом. В этот раз Василий стоял спокойно и не дергался.

Когда люк открылся, в углублении под ним обнаружились два кожаных мешочка. В одном — серебряные монеты и какие-то украшения. В другом — бумажные ассигнации, свернутые в трубки.

На вскидку сложно сказать, сколько там было. Я не стал считать, сразу прибрал все это в свой сундук.

Вася, увидев, как ценности просто испарились, заморгал, стал разевать рот, но не вымолвил ни слова.

— В комнату, — сказал я душегубу.

По украшениям в мешке было понятно, что с людей их срывали — скорее всего, с тех, кто уже покинул эту грешную землю.

Василий сделал шаг в сторону комнаты, а я нанес ему удар по затылку. От тяжелой рукоятки револьвера он осел и стал сползать по стене. Чуть отступив в сторону, я, не мудрствуя, вогнал кинжал ему в область сердца. Тело варнака выгнулось и затихло.

Я пробежался по дому. В углу приметил две керосиновые лампы и две бутыли с керосином, еще нашел два револьвера. Один — такой же, как у меня, Лефоше, второй — капсульный «Кольт» 1851 года, тот самый «Нэви» тридцать шестого калибра.

Еще мне очень приглянулось кресло-качалка. Слишком уж искусно было сделано из лозы и покрыто каким-то лаком. Я живо представил в нем дедушку на террасе со своей трубкой и не удержался — отправил кресло в сундук.

У спавшего в первой комнате нашел за пазухой пачку бумажных купюр. У двоих в карманах — кошельки, ножи, всякую мелочь. Все это тоже отправил в сундук.

Вышел во двор, огляделся. Тишина. В этом районе вообще темно, ни одного фонаря рядом. Похоже, нас никто не услышал.

Вернулся в дом, подошел к женщине — она все еще была без сознания. Просто разрезал ей путы и оставил приходить в себя. Утром точно проснется, голова поболит, но не более.

На следующее утро я отправился к армянину Сурену, как и советовал Сазоновский. Мастерская его находилась на Подгорной, в конце грязноватой улочки, но внутри был порядок.

Сам Сурен — армянин лет пятидесяти, с густыми черными усами и умными глазами — выслушал мои хотелки.

— Котел для бани на пятнадцать ведер, задвижки, колосники, решетки, — перечислил я. — И, если есть, чугунная плита с конфорками.

— Все это есть, — кивнул Сурен. — Котел — десять рублей. Плита — пять. Остальное — еще три рубля. Итого восемнадцать.

Я немного поторговался, ссылаясь на рекомендацию Сазоновского. Сурен усмехнулся, сбросил полтину. Сошлись на семнадцати с половиной.

— Сурен, а казан у тебя есть?

Сурен почесал голову:

— Это как в Дербенте и Темир-Хан-Шуре такой?

— Ну-ка покажи, — обрадовался я.

Он повел меня в сарай, где лежали три вполне узнаваемых казана.

— Вот, гляди. На пробу сделал. Обычно их привозят, а тут я подумал: дело-то нехитрое — и вот.

Я повертел в руках довольно увесистый казан литров на пятнадцать, взял из рук Сурена крышку с деревянной палочкой в ручке, примерил.

— Отлично, Сурен.

— Может, еще и жаровню мне сделаешь?

— Это как, Гриша? — спросил армянин.

— Давай нарисую.

Сурен сходил, принес лист желтоватой бумаги и карандаш. Я быстро нарисовал обычный мангал на ножках, повыше, чтобы можно было стоя шашлыки ворочать.

Сурен посмотрел, покрутил в руках чертеж.

— Ну, сложного тут ничего нет. Но его же не из чугуна надо?

— Нет, зачем. Из листового железа можно. И вот эти шампуры — тоже железные. Кузнец у тебя в хозяйстве имеется?

— А то, как же! — улыбнулся Сурен.

В общем, сговорились мы. Я оставил оплату за все и сказал, что как найду возчиков до Волынской — заберу.

— А везти-то тебе много надо будет?

— Да прилично. Думаю, с твоим добром если на четыре воза войдет, то хорошо. И кроме твоей чугунины — черепица да глиняные трубы. Так что крепкие возы будут нужны.

— До Волынской? — переспросил он, сплюнув. — Дорога не сахар. Четыре воза — рублей двенадцать будет, не меньше. Потянешь?

— Мне подходит.

Мы ударили по рукам и договорились, что Сурен сообщит на постоялый двор Степану в Горячеводской, как все будет готово. Ну и возчиков сам подберет.

Оставшиеся дни в Пятигорске прошли тихо. Я жил у Степана Михалыча, помогал ему по хозяйству, иногда уходил в город. Гулял по базару, смотрел на людей, слушал разговоры.

Купил огненных припасов. А вот винтовок казнозарядных в этот раз не было: оба пятигорских оружейника сказали, что приезжие офицеры намедни все разобрали. Ну, зато сделал запас патронов к Лефоше — сто пятьдесят штук взял. Взял бы и больше, да лишнего внимания привлекать не хотел, да и было их не сказать, что много. Еще купил капсюлей и все нужное для зарядки Кольта.

Город жил своей шумной жизнью, а я старался быть просто наблюдателем и ни во что не ввязываться. Два раза Степан Михалыч баню топил «по заказу». Прогрелся я отлично, банька у него знатная, хоть и по-черному.

На пятый день Сазоновский прислал сказать, что заказ готов. Черепица и трубы были аккуратно уложены и упакованы в солому. Я лично проверил каждую связку, каждую трубу — все было целое, добротное.

Все купленное у Сурена тоже находилось в мастерской Андрея, так что грузились в одном месте.

Погрузка заняла все утро. Харитон со своими помощниками работали споро, без лишней суеты. К полудню я верхом и обоз из четырех возов тронулись в путь.

Сидя на своей лошадке и глядя на дорогу, я прикинул итоги. Черепица и трубы — сто девяносто рублей. Чугунные изделия — двадцать четыре рубля. Одежда — тридцать пять рублей. Оплата возчикам — двенадцать рублей. Крупы, соль, специи да сладости для дома — восемь рублей. Итого — двести шестьдесят девять рублей.

Из суммы, взятой у бандитов, у меня оставалось сто тридцать семь рублей пятьдесят копеек серебром, сто десять рублей кредитными билетами и пятьдесят рублей ассигнациями.

Последние выводят из обращения еще с 1843 года, при Канкрине реформа прошла. Но на Кавказе, да и на прочих окраинах, они все еще встречаются. Правда, берут их не все и неохотно.

Деньги по местным меркам большие. И светить ими совсем не хочется. Вопросы у станичников могут появиться, а где вопросы — там и зависть. Мне, по большому счету, плевать, но я в Волынской жить собираюсь.

Станица встретила нас привычными запахами сельской жизни. Почти такими же, как в деревне на Северной Двине, где я жил последние годы в XXI веке. Разве что свежее. Ну и никто дрова бензопилой не пилил, да трактор грязь не месил.

Первым наш караван заметил Пронька, тащивший воду из колодца. Он так вытаращил глаза, что ведра едва не выронил.

— Батя! — закричал он. — Глянь, Гришка с возами едет!

Из-за плетня вышел Трофим, вытирая руки о портки. Увидел груженые телеги, медленно покачал головой.

— Ну ты даешь, Гриша… И черепицу достал, и трубы… Думал, брешешь.

Соседи стали подходить, перешептывались, разглядывали поклажу. Я слез с лошади, чувствуя их взгляды. Кумушки у колодца зашушукались, кивая в мою сторону.

Решил кое-что пока не выгружать: казан, мангал, кресло. Лишние вопросы ни к чему.

Подошел к деду, сидевшему на лавке у сарая.

— Вернулся, дедушка.

— Вижу, — хрипло отозвался старик. — Ну и добре.

Кликнул Аленку. Она, увидев меня, прибежала довольная и сразу запорхала, как бабочка: стала еду раскладывать по мискам, да еще огонь разводить. Не знали ведь, когда вернусь, вот и не готовили на такую ораву.

Соседи мимо плетня нет-нет да и прохаживались, поглядывая на возы. А мы со станичниками да возчиками принялись разгружать, сперва разбираясь с трубами и черепицей. Поломать дело нехитрое, поэтому не торопились и укладывали ровно. Потом все чугунные изделия занесли в хату.

Когда ближе к вечеру все разошлись, я решил одарить близких. При всех не хотел гусей дразнить — мало ли… Позвал Алену и Машеньку. Девчонки вышли из сарая, смущенно потупившись.

— Держите, — протянул я Алене сверток с платьем и платком. — Это тебе.

Она развернула, глаза загорелись.

— Гриша… Спасибо! — она набросилась на меня и запрыгала, как маленькая.

Для меня эта девица такой и была, признаться. Я-то себя чувствовал уже пятидесятилетним мужиком, хоть подростковые Гришкины гормоны никуда и не делись.

— А это тебе, — дал Машеньке синее платье в цветочек.

Девочка прижала обновку к груди, прошептала:

— Спасибо, братец.

Дед получил жилетку и новую папаху. Примерил, покрутил головой.

— В самый раз. Спасибо, внучек.

Как-то сразу стало тепло на душе. Близкие радовались, и на миг показалось, что беда, постигшая этих людей, чуть отступила. Мне было чертовски приятно их порадовать. Сделать хоть чуточку счастливее.

Пока девчонки убежали наряды мерить, я подсел к деду.

— По деньгам вышло удачно, — тихо сказал я, садясь рядом. — На базаре с одной бандой столкнулся. Пришлось поучить уму-разуму — вот они и поделились нечестно нажитым. Еще и осталось немного.

Дед молча смотрел на меня своими пронзительными глазами. Потом неожиданно хмыкнул, покачал головой и хлопнул меня по плечу:

— Сам цел — и то хлеб. А что варнаков проучил — то дело завсегда богоугодное.

Остальные покупки и трофеи с бандитской малины я пока оставил в сундуке. Незачем светить все сразу.

На следующее утро работа закипела. Мирон нашел в соседней станице готовый сруб для бани из сосновых бревен — чуть побольше, чем я хотел, но сгодится. Банька выйдет три на четыре метра, считай.

С самого утра этот сруб начали доставлять на телегах — по несколько бревен за раз. Как очередная телега подъезжала, станичники хватали бревна и перетаскивали на двор, укладывая в правильной последовательности. Мирон-плотник командовал процессом.

— За черепицу браться будем? — спросил Трофим.

— Да, — кивнул я. — Сначала крышу, потом за воду возьмемся.

Я ходил с железным прутом, размечая, где копать канаву для труб. Земля там была ничейная — и коровы пройти могли, и люди. Решил класть трубы поглубже, на аршин минимум, а сверху прикрыть деревянными щитами.

Мирон, между приемкой сруба для бани, командовал Трофимом и Пронькой — они начали укладку черепицы. Работа спорилась. К вечеру пятого дня крыша была полностью готова.

Дом преобразился. Теперь смотрелся совсем по-другому, крыша сильно выделялась на фоне других хат. Стены снаружи начали белить известью — и вид лучше, и от сырости защита. Внутри штукатурили глиной с соломой, потом тоже побелили. Получилось светло и чисто.

Тут я и хлопнул себя по лбу: про стекла забыл.

Подошел к Мирону:

— Со стеклами беда. Забыл я про них.

— Ничего, справим, — успокоил плотник, улыбнувшись. — В стене проемы оставили, рамы деревянные поставим. Есть у меня небольшой запас — хватит.

Он уже мысленно все раскладывал по полочкам:

— Стекло вставим в рамки, щели паклей забьем, замажем. Снаружи наличники прибьем, сверху козырек от дождя. Для зимы вторые рамы сделаем — тепло держать будут. Не переживай, казачонок! — хохотнул он.

Я смотрел на свой дом, на крышу, что теперь надежно укрывала от любой непогоды, и впервые за долгое время почувствовал, что постепенно все налаживается в этом новом для меня мире.

Многие дела уже были сделаны, времени стало побольше.

Вот и август наступил — первая неделя к концу подходит. Я наконец выкроил время для тренировок и решил, что пора приводить себя в порядок.

Тело мальчишки вроде крепкое, но выносливость уже пару раз подводила. Да и сил порой чувствую, что не хватает. Каждое утро я стал начинать с пробежки. Вставал еще, когда петухи только собирались будить станицу. Легкий завтрак — кружка кваса да ломоть хлеба с солью — и вокруг станицы.

Первый день дался тяжело. Дышал ртом, под левым ребром кололо. Перешел на счет: три шага — вдох, три шага — выдох. Через версту отпустило. Пыль поднималась за спиной, прохлада держалась, пока солнце не показалось.

К третьему, а потом и к четвертому кругу ноги становились ватными — останавливался, выравнивал дыхание. Возвращался во двор мокрый и окатывал себя водой. Каждый день понемногу прибавлял дистанцию.

По моей просьбе Мирон сколотил во дворе турник. Перекладину выточил из дубовой жерди, обжег и ободрал шкуркой, чтоб занозы не цеплять. Столбы вкапывали вместе с Трофимом, по колено в землю, с мелкими камнями — утрамбовали как следует. Крепко вышло.

С утра, после бега, — подтягивания на перекладине. Первые дни выжимал по пять, потом, отдышавшись, делал еще подход. К концу недели дошел до десяти.

Следом — упор лежа: по два десятка отжиманий. Приседания — сорок. Пресс прямо на земле, подстелив бурку.

После первого дня такой тренировки все мышцы забились, еле разгибался. Но потом ничего — тело к нагрузкам привыкло. Даже дед заметил, что плечи шире стали.

Ножи достал трофейные, да еще те, что на малине нашел. Набралась уже целая коллекция. Отобрал три — с более-менее нормальным балансом. Место выбрал у старой груши: установил щит из двухдюймовых досок, как мишень, и стал восстанавливать навыки метания ножей.

Метал не «от живота», как пацаны любят, а из плеча, с проворотом кисти, чтобы острие входило ровно.

Первые разы нож ложился плашмя, отскакивал. По привычке ругался. Когда перенес вес на переднюю ногу, отвел локоть, выдохнул и пошло бодрее.

За вечер довел результат до пяти попаданий из десяти. К концу недели стало шесть-семь. Ножи, правда, никудышные — в ближайшее время решил у станичного кузнеца заказать новые.

Пронька все время рядом крутился — больно интересны ему были мои занятия. На третий день попросил:

— Гриша, возьми и меня. Я бегать буду. И нож кидать тоже хочу уметь, как ты.

— Бегай, конечно, — сказал я. — Только без дурости.

Он старше меня на год, выше на голову, но характер мягкий. Хороший парень, легко с ним.

На пробежке шел рядом: сперва крякал, потом втянулся. На турнике подтягивался хуже, зато упор лежа держал дольше.

Вечером — рукопашка на траве. Ставил ему стойку: ноги, пятка чуть наружу, плечи свободны. Учил держать дистанцию, не бросаться корпусом. Пронька злился, норовил в клинч войти, но валился от подсечек.

Я не бил в полную силу — учил. Все равно за три первых спарринга ни разу меня не одолел. Но, что удивительно, не злился. Слушал внимательно и на ус наматывал.

Патроны к Лефоше перебрал, подумал, что надо заказать удобную ременную систему под два этих ствола. Все-таки двенадцать выстрелов за раз — это вам не баран чихнул.

Кольт «Нави» тоже почистил и перебрал. Дед пару раз покосился, когда я с оружием возился, но молчал. Я же особо языком попусту не молол.

Режим вышел плотный. Утром — пробежка с шести до семи, потом турник и силовые минут на тридцать, потом работа по дому и с Мироном у бани.

После полудня — траншея под трубу, глина, камень. Перед закатом — ножи и спарринг с Пронькой. На сон все равно оставалось достаточно времени.

Уже через неделю я явственно почувствовал прогресс. Но останавливаться и не думал — этим заниматься надо регулярно.

На восьмой день, еще до зари, я ушел на пробежку один. Воздух стоял прохладный, местами сырой. Тропа шла вдоль овражка, потом выводила к кустам терновника. Там всегда приятно пахло мятой.

Я чуть сбавил шаг, слушая, как где-то вдали мычит корова. Шел ровно, ни о чем не думая, и вдруг краем глаза поймал тонкую, едва заметную линию поперек тропы.

Остановился в полушаге — это был конский волос. Натянут низко, у щиколотки. Если бы шел быстрее — зацепил бы. Слишком хорошо помнил, чем такая беспечность аукнулась мне совсем недавно в Пятигорске.

Я присел на корточки. Волос уходил в куст. Там к нему был привязан короткий сучок, а дальше — пустая бутылка, подвешенная на веревке. Чуть дерни — стекло загремит о железное кольцо, сработает сигналка. Та самая, как в Пятигорске.

Ничего нового. Только не здесь же, не в ста шагах от околицы. Я поднял голову и медленно огляделся.

На влажной земле рядом — отпечаток каблука. Не знакомый: гвозди странно вбитые, и пятка широкая. Хотя мало ли — я и у своих станичников под ноги не заглядывал.

Чуть дальше — свежий копытный след, без осыпи. Лошадь шла шагом, не трусила, и след от нее тянулся к балке.

За кустами, внизу оврага, кто-то тихо кашлянул — и тут же замер.

Я не двинулся. Стоял, считая про себя «раз-два-три», и думал только о том, что кто-то поставил сигналку прямо на месте моей обычной пробежки. Да еще так, чтобы зацепил ее я. Или Пронька, если бы выбежал раньше.

Сделал еще шаг вперед — и тут в балке щелкнул курок.

Щелчок был глухой, но вполне узнаваемый. Я бросился в сторону, перекатываясь по мокрой траве. Почти сразу бахнул выстрел — пуля прошла где-то над плечом, срезав ветвь терновника.

«Выходит, ждал, уже готовый к стрельбе. Это не залетный персонаж», — мелькнуло в голове.

Я откатился за куст, в руке появился револьвер. В овраге запахло порохом. Места, откуда стреляли, с этой позиции я не видел. Черта с два — может, у него и второй ствол имеется, рисковать своей шкурой не хочется вовсе.

— Эй! — крикнул я. — Кто стреляет⁈

Ответом стало еле слышное шуршание — кто-то отползал, стараясь уйти в сторону балки. Я, прижимаясь к земле, осторожно выглянул.

В стороне ручья мелькнула тень: человек в темной накидке, возможно, бурке, пригибаясь, вел за уздцы лошадь. Старался прикрывать корпус животным. На лице — намотан платок. Ковбой, черт бы его побрал.

«Горец? Нет, не похоже. Станичник? Тоже маловероятно. Кто это, твою дивизию?»

Подождал еще секунду и, когда фигура почти скрылась за камнями, метнулся вниз по склону, стараясь идти вдоль ложбины, чтобы под ногами не скрипел песок. Меж кустов мелькнула белая лошадь, и неизвестный вскочил в седло.

— Стой, урод! — рявкнул я.

Он обернулся, в руке блеснул ствол револьвера. Я успел выстрелить первым. Лошадь дернулась. Седока развернуло назад, но он удержался и рванул поводья. Тоже выстрелил в мою сторону, но толком прицелиться не успел — пуля ушла куда-то в ту степь.

Пара секунд — и всадник исчез за холмом. Я бросился следом, но тропа вилась между кустами, а дальше уходила на каменистый откос. Снизу донеслось цоканье копыт — уходит.

Я стоял, переводя дыхание, и пытался понять: «Что это было?»

По всей видимости, меня тупо хотели подстрелить. Знали мой регулярный маршрут, подготовили засаду и отход грамотно спланировали. И сигналка эта хитрая — видать, на тот случай, если стрелок зазевается, должна была его в чувство приводить. Такой себе датчик движения XIX века.

Я вернулся на тропу, осмотрел место выстрела. Ничего, кроме тех же самых характерных следов, не обнаружил. Тогда пошел к месту своей первой лежки и стал искать, куда могла угодить пуля.

Помнилось: срезала ветку кустарника, а дальше… Провел мысленно линию огня и уперся взглядом в ствол сосны, отыскав место попадания. Подошел и, расковыряв ножом, вытащил пулю.

В том месте, куда она угодила, дерево было рыхлое, изъеденное жучками — видимо, поэтому форма почти не деформировалась. Покрутил ее в руках. Пуля яйцевидной формы. Прикинув так и этак, пришел к выводу, что, скорее всего, «доброжелатель» стрелял в меня из винтовки Дрейзе 1849 года.

Редкое в этих краях оружие, разве что случайно попадает. В мой первый визит в Пятигорск такая была в оружейной лавке, а во второй — уже не нашел.

Возвращался после своих изысканий уже ближе к девяти утра, а в голове все еще звучал тот выстрел. Никаких новых догадок не появлялось.

Лошадь под навесом у калитки тихо заржала, встретив меня. Я провел рукой по холке, прислушался — во дворе тихо, только петух у соседей разорался.

Дед сидел на лавке, в новой жилетке. Увидев меня, сузил глаза.

— Где долго шляешься, Гриша?

— Бегал, — коротко ответил я. — Все как обычно.

— А морда у тебя — будто только из драки, — буркнул он. — Говори, что стряслось.

Я молча достал из-за пазухи пулю и положил ему на ладонь. Старик поднял бровь.

— Это что еще за таке?

— Стреляли в меня, деда. Там, где я бегаю, сторожок поставили. Хорошо, волос приметил и стрелку сигнал не подал. Если бы проморгал…

Дед помолчал, долго крутил пулю между пальцами, потом тяжело выдохнул:

— Не нравится мне это, Гриша. Слишком уж мудрено. Ежели горцы… Да не, не похоже на них. Сам что думаешь?

— А черт его знает, прости господи, — перекрестился я. — Может, и горцы за Умара мстят, а может, от Жирновского привет. Хотя ума не приложу, на кой я ему сдался. Но граф точно знает, где меня искать.

— А Иваны те, которых ты уму-разуму поучил в Пятигорске, могут?

— Да не, деда. Я там чисто сработал, живых не осталось, кроме бабы. Но та и не видала ничего — я в маске был. Хотя…

— Чаво еще?

— Ну, могла понять, что я… как бы это сказать… подросток, в общем. Не взрослый муж. А коли догадалась да своим напела, то они и перетрясти могли город. Узнать, кто приезжал, кто что серьезное покупал. В общем, непросто, но связать два и два, наверное, могли. Блин, деда, рука тогда на бабу эту не поднялась…

— Ну, Гриша, крови лишней, если можно, избегать всегда надобно. И то, что ты ее в живых оставил, дело доброе, — он почесал затылок и добавил тихо, почти шепотом: — Гавриле Трофимычу скажи. Пусть прознает, у кого такое ружжо немецкое имеется. Редкость большая, а вдруг выйдет?

Я кивнул, покосился на работников, которые возились с баней. Сидор копал небольшой прудик, в котором будет скапливаться вода. Излишки станут уходить обратно в ручей.

По плану — вкопать трубу, и будет слив, как в ванной, за участок выходить. Там тоже небольшую канавку прокопаем.

— Ладно, дед, пойду до Строева дойду — авось атаман что посоветует.

Атаман стоял у колодца, подставив лицо под утреннее солнце. Услышал шаги, обернулся.

— Григорий? Что стряслось?

— Здрав будь, Гаврила Трофимыч, дело срочное, — сказал я, доставая пулю. — Под Волчьим оврагом стреляли в меня и, видать, знали, что я там пробегаю.

Атаман нахмурился, повертел в пальцах свинец.

— Форма какая диковинная…

— Видать, стреляли скорее всего из винтовки Дрейзе. У немчуры на вооружении стоит, но в наших краях редкость большая. Больше месяца назад, как был в Пятигорске в оружейной лавке, там такая продавалась. А вот когда в последний раз зашел — не было.

Он прищурился:

— Где точно это случилось?

— В версте от станицы, за терновником. Насторожили бутылку, волос привязали. Я должен был так сигнал подать стрелку и под выстрел вылететь. А заметил — случайно вышло — и зашел немного со стороны. Увидел тень в темном. Похоже, черная бурка длинная накинута, на лице — маска или платок. Лошадь у стрелка рядом дожидалась, все продумал стервец.

— Ну я подобрался и пальнул. Точно попал: видал, как того развернуло в седле, но удержаться сумел и дал шенкелей. Ушел супостат.

Гаврила выругался.

— Знать бы, кто… Сейчас гадай: горцы ли, али кто еще. А может… — он замолчал, глядя прямо на меня. — Может, кто из наших, кому ты, парень, поперек горла стал.

Он еще помолчал, вертя пулю, потом кивнул:

— Сделаем так. Никому ни слова, языком об этом не трепи. Я пластунов пошлю со следопытом Захаром — глянут место. А ты пока по станице без дела не шатайся. Вон хозяйством своим занимайся — все никак не угомонитесь, долбите и долбите там что-то! Он махнул рукой в сторону нашей новостройки.

— И еще — не бегай больше по той тропе. Коли невмоготу, каждый раз направление меняй и не повторяйся.

— Принял, Гаврила Трофимыч.

— Ну и добре, — он вернул мне пулю. — А теперь иди, отдыхай, да смотри, не учуди чего.

Дойдя до двора, я передал деду наш разговор с атаманом, переоделся и включился в работу, которая наконец-то уже близилась к завершению. Первым делом занялся подставками для труб. На триста метров канавы нужно было их много — штук двести, если ставить через каждые полтора метра.

Прикинули: делать из глины. Обожженные простоят дольше дерева, не сгниют в первый же год. Мирон сколотил форму из досок, а я набивал ее глиной, трамбовал и ставил сушиться под навесом. Потом все это придется обжигать — морока, конечно, но куда деваться.

Тем временем Мирон с Трофимом и Пронькой вовсю занимались баней. Сруб уже стоял, шла работа с крышей.

Мирон все норовил, как положено, глиной баню обмазать, но я настоял этого не делать. Видать, здесь так принято, чтобы щелей не было.

А я был уверен: такая баня дышать не будет. И внутри штукатурки мне тоже не надо. На меня, конечно, подивились, но недолго.

Баня дышать должна. Если сруб правильно выставлен, да между бревен мох положен как следует — больше ничего и не требуется.

По крайней мере, так сосед в прошлой жизни говаривал, когда я ему в нашей вологодской деревне помогал. Эх, помню, как мы в мае в воду прыгали, когда в половодье Северная Двина из берегов выходит, аж до самого дома вода, будто море…

И здесь, думаю, все работать будет как надо. К черту эту глину на бревнах — только портить.

Печник Ефим, мастер лет пятидесяти, коренастый, с умными глазами, уже вовсю с печью управлялся. Котел на пятнадцать ведер вмонтировал прямо в кладку, ловко орудуя кельмой и уровнем.

— Гриша, глянь-ка, — позвал он меня. — Колосники сюда ставлю, тяга хорошая будет. Дрова хоть сырые пихай — прогорят.

Я одобрительно кивнул:

— Делай, Ефим, как знаешь. Ты тут мастер.

К обеду Аленка с Машкой позвали всех к столу.

Расставили миски с дымящейся картошкой в мундире, положили по куску сала с прослойкой мяса, поставили глиняный кувшин с квасом.

К вечеру закончили с черепицей. Трофим и Пронька слазили с крыши усталые, но довольные. Стояли, разглядывали свою работу. Крыша теперь лежала ладно. Края подрезали аккуратно, на конек медную полосу положили — вода с дождем не попадет.

— Ну вот, и крыша готова, — вытер пот со лба Трофим. — Теперь хоть ливень — внутри сухо будет.

Я кивнул, глядя на темнеющую кровлю бани. Теперь она вместе с домом смотрелась очень здорово. Эти строения заметно выделялись на фоне соседских соломенных крыш.

Завтра Мирон начнет предбанником заниматься. Помещение почти на две сажени вышло. Плотник будет тесом зашивать. Печник Ефим принес глину, начал выводить топку в предбанник.

— Ну ты, Гриня, и учудил, — усмехнулся он. — Не видывал такого. А сейчас гляжу — ладно выходит.

— Конечно, Ефим. Сиди на лавке да подбрасывай дровишки, а угар в баню не идет. И не жарко за огнем сидеть. Одно удовольствие. Ну и зимой тут тепло будет, когда баня топится. В общем, одни плюсы, правда возни побольше.

— Да не особо, Гриня, добре, добре выходит.

Я и про отвод воды не забыл.

Канаву под баней вырыли, глиной обмазали, потом песком с галькой засыпали. Вода из бани будет по ней под горку стекать.

— И откуда у тебя это все? — кивнул дед на баню и дом.

— Не знаю, деда. Ну а что? Надо все по-людски сделать, чтобы нам удобно было. Для себя же стараемся.

Я усмехнулся:

— Вот коровы еще не хватает. Но, думаю, мы ее сей год заводить не станем. Это уж на будущий: скотник поправим да расширим. И купим буренку — пускай Аленка управляется. А пока от Трофима молочка поносим.

— Любо, Гриня! — дед тяжело вздохнул. — Вот бы Матвей, царство небесное, порадовался такому помощнику. Да и матушка твоя…

Он сглотнул и перевел взгляд на небо.

Днем, на следующий день, ко двору подошел сам Гаврила Трофимыч. Остановился у калитки, кивнул мне:

— Гриша, пойдем-ка, место-то глянем.

Я отложил глиняную подставку, вытер руки о портки.

— Сейчас, атаман, умоюсь да хоть портки сменю.

Сунул за пояс револьвер, проверил нож. Дед с лавки молча проводил нас взглядом. Мы двинулись в сторону оврага. С нами были пластуны: Артемий — здоровяк с медвежьими плечами, Яков-старшина и Захар-следопыт.

Шли не спеша, делая вид, будто просто осматриваем окрестности. Я отметил, какой легкий шаг у пластунов: вроде здоровые мужики шагают, а ни единая веточка под ногой не хрустнет. День стоял ясный, солнце припекало. В воздухе пахло полынью и нагретой землей.

— Вот тут, — показал я на развилке троп. — Здесь волос был натянут.

Захар присел, внимательно оглядел землю.

— Следы видны, — ткнул он пальцем. — Каблук широкий, не наш. И от лошади вот следы.

— Горская кобыла? — спросил Яков.

— Сомневаюсь, — покачал головой следопыт. — Больно аккуратно подкована.

Пошли дальше, вдоль балки. В низине, за поворотом, я заметил темное пятно на земле.

— Костер тут был, — сказал я. — Недавно.

Подошли ближе. В ложбине чернел пепел, еще пахло гарью.

Рядом валялись обгоревшие щепки и клочок холстины. На валежнике — сломанная глиняная кружка.

— Свечу палили, — поднял я кусок застывшего воска.

Атаман нахмурился:

— На варнаков совсем не похоже.

Я отошел к краю оврага, разгреб под кустом сухую листву. Под ней блеснула металлическая крышка.

— Смотрите, казаки.

Артемий лопатой поддел край. Под крышкой оказался неглубокий схрон, а в нем — деревянный ящик. Крышка поддалась не сразу. Внутри рядами лежали завязанные полотняные мешочки и несколько пачек, перевязанных бечевкой.

Атаман наклонился, развязал мешочек — серебро. Рубли зазвенели на ладони. Еще — кредитные билеты, перетянутые и завернутые в бумагу.

— Денег немало, — глухо сказал Гаврила Трофимыч. — И это мне шибко не нравится.

Я лишь пожал плечами: на глаз не скажешь, сколько. Да и считать сейчас не время.

— Так, — атаман коротко кивнул. — Ящик забираем. Про то, что нашли, — молчок. Отпишу наказному атаману сам, тут дело закручивается.

Он, щурясь посмотрел в сторону тракта:

— Думаю, к нам из секретной части штаба какой чин скоро приедет.

— Давай, братцы, все обратно закопаем, как было, кроме самого ящика. К вечеру пост поставим и глянем, кто придет.

А я, переваривая услышанное в голове подумал, что секретные части или канцелярии сейчас выполняют роль, которую в будущем возьмет на себя контрразведка.

Мы аккуратно засыпали тайник, разровняли землю, сверху набросали сушняка и листьев. Возвращались молча: ситуация складывалась совсем уж непонятная.

К вечеру мы снова были на месте. Спрятались в кустах на склоне оврага и сидели тихо. Солнце садилось, тени вытягивались. Вскоре послышался скрип колес и цоканье копыт.

Из-за поворота выехала подвода. Остановилась. Парень спрыгнул и уверенно пошел к кустам — прямо к схрону. Отгреб сушняк, прощупал землю, постоял, выругался себе под нос и вернулся к повозке. Подвода двинулась к тракту.

— Знал, куда лезть, — шепнул Захар.

— Не шумим, — отрезал атаман. — Брать не будем, проследим.

В станицу вошли уже в сумерках.

Парень завернул к лавке на углу — к Савелию Кострову, тому, что всем подряд торгует.

— Похоже, лавочник наш в деле, — тихо сказал Гаврила Трофимыч.

Атаман с двумя пластунами ушли, а мы с Захаром наблюдали до ночи. К лавке подходили разные: бабы за крупой, пара казаков за махоркой, да один в городском кафтане — прошмыгнул. Костров работал как обычно: кому-то колол сахарную голову, видать целиком брать не хотели, кому-то — соль отсыпал по мешочкам. А тому, городскому, под прилавком сунул узкий сверток.

— Похоже, письмо передал, стервец, — буркнул Захар.

— Угу, — сказал я. — Еще одно звено в цепочке.

— Ну все, братцы, идите отдыхать, я покараулю, — пришел нас сменить Яков.

Мы попрощались, и я отправился домой. День выдался насыщенный. В очередной раз не удалось толком хозяйством заняться.

Но тут дела, похоже, и правда серьезные закручиваются. И каким-то неведомым для меня образом ко мне это имеет прямое отношение.

Интерлюдия. Дом Жирновского.

В кабинете Жирновского стояла тишина. Из-за плотных штор пробивались редкие лучи солнца, падая на массивный дубовый стол, заваленный бумагами. В камине тлели угли, в воздухе держался запах жженой бумаги.

У кресла, наклонившись и ворочая кочергой, сидел помощник полицмейстера — хмурый, с перевязанным плечом. Одна рука висела на перевязи, рукав рубахи был заляпан кровью. На столике рядом — чистые бинты, бокалы и бутылка вина.

Жирновский прошелся по кабинету, заложив руки за спину:

— И как ты умудрился промазать, Александр?

— Мальчишка, — процедил помощник сквозь зубы. — Тот самый ублюдок. Повезло ему. Он как-то умудрился почувствовать засаду. Я там несколько часов в ожидании отсидел, а до этого, считай, ночь без сна. Понадеялся на сторожок — но не судьба.

— Повезло? — граф остановился у окна. — Я тебе поручал не в охоту играть, а избавиться от проблемы окончательно.

— Когда он сторожок убрал, я почти сразу выстрелил, но стервец ушел в сторону.

— Значит, заметил, — хозяин дома повернулся, глаза сузились. — И он жив, выходит.

— Жив, — кивнул помощник. — Да еще теперь будет настороже, — вы точно уверены, что это он Прохора?

— Да кто ж его знает! — разгорячился граф. — Ты сам говорил, что следы одного человека от лагеря вели.

— Одного — верно. Но ведь как-то должны были увести Прохора и Еремея тогда, — Александр дернул плечом, поморщился от боли. — А ни следов волочения, ни того, что сами ногами ушли, не было. Словно под землю провалились. Может, это и правда какой горец был?

— Может, и горец, — медленно сказал Жирновский. — А если нет?

Он подошел к столу, оперся ладонями о столешницу.

— Ты понимаешь, что Прохор мог проговориться и рассказать очень многое. Этого и мне, и тебе на вечную каторгу хватит. Никто не посмотрит, что я граф, если кто раскопает. А тебя вообще вздернут к чертовой матери.

Он достал из ящика конверт и бросил на стол.

— Деньги от французов пришли вовремя, но теперь передавать нечего. Лягушатники пишут, что через неделю будет новая партия. И вот теперь не знаю, что и делать. От лавочника в Волынской, говоришь, весть пришла, что тайник пуст?

— Так и написал, если не брешет, конечно. Может, сам прибрать вздумал.

— Не должен, — поморщился граф. — На него у меня бумаг хватает. Коли что — по сибирскому тракту кандалами греметь пойдет.

Помощник помолчал, затем повернулся к Жирновскому:

— Опасно мне сейчас в Волынской показываться. Хоть и со спины, а этот казачок меня, один черт, разглядел. Лицо-то под платком было, но боязно — вдруг узнает.

— Если мы еще и следующую отправку денег сорвем — будет вовсе худо, — Жирновский негромко выругался. — Меня из Петербурга уже предупредили.

Он начал мерить шагами кабинет:

— Поэтому ни у тебя, ни у меня вариантов не имеется. Сейчас, наверное, станица на ушах, атаман Строев тоже не лаптем щи хлебает. Грамотный больно — может и раскопать. А если казачок действительно от Прохора лишку узнал, то и вовсе худо будет.

Граф замолчал на минуту, потом продолжил:

— Александр, ты лицо должностное. Чего тебе бояться? Придумай причину — и сам отвези посылку. Неделя у тебя есть, чтобы до лавочника добраться. Канал передачи денег сейчас не успеем поменять.

Он усмехнулся уголком рта:

— А вместе с посылкой и письмо горцам отправим. К чертям эту Волынскую с их атаманом и казачонком. А догадки, даже если у них и есть, к делу не пришьешь. Не будут же они тебя пытать, в конце концов.

Помощник полицмейстера Лещинский после этих слов сглотнул, взял с небольшого столика бокал вина здоровой рукой и осушил до дна.

Жирновский тоже налил себе:

— Надо хотя бы этот год продержаться, — сказал он, — а там завяжем с этим делом. Денег хватит, чтобы в Европу перебраться. Тошнит уже от этих казаков, горцев, да и…

Он отпил, посмотрел поверх бокала на собеседника:

— Французы платят не за понюшку табака, понимаешь? Им нужно, чтобы на Кавказской линии снова загорелось. И чем сильнее, тем лучше. И платить они готовы, и не дурно.

— Вот турок двинется — тогда и в Париж переедем, — граф усмехнулся. — Так что давай, не подведи, господин Лещинский.

Он произнес это мягко, но взглядом будто прожег собеседника насквозь.

С утра взялись за трубы. Земля после ночной росы еще влажная, лопата входила легче. Пронька копал впереди, я шел следом — проверял глубину, подравнивал стенки. Канаву тянули от пруда, который Сидор как раз заканчивал рыть, вверх к ручью. Осталось немного, до обеда должны были управиться с землей.

К обеду станичники и без меня с траншеей справились. Трубы Андрей Сазоновский сделал так, что концы стыковались: одна в другую входила. Главное — положить их с уклоном, а это самое сложное на такой дистанции. Стыки промажем глиной. Печник наш Ефим какой-то мудреный состав для этой «замазки» Трофиму подсказал, а я уж лезть не стал. Не везде свой нос пихать приходится, и слава богу.

Мы довели траншею до ручья, и нужно было сделать самое сложное. Водозабор с так называемого водопада Мирон сделал из лиственницы. Конструкция простая: вода отводилась с этого небольшого водопада в сторону к трубе и там уже попадала в нее. Эту часть тоже пришлось из дерева городить. Ну а что поделаешь, магазинов с сантехникой в нашей станице нет и не предвидится. Решили не мудрить: если в будущем все будет работать, уже можно подумать и о том, чтобы заказать то же самое из меди, например. Но Мирон уверяет, что лиственница долго простоит.

После обеда начали соединять всю конструкцию. Почти все трубы хорошо подходили друг к другу, по принципу «папа-мама». Трофим с Мироном, когда раскладывали их рядом с траншеей, этот момент проверяли особенно, и если находили такие, что не стыкуются, то меняли местами.

— На аршин, не меньше, — буркнул Мирон, примеряя брусок. — Глубже не стоит, потом и достать трудней будет.

— Главное, чтоб не перемерзло, — ответил я. — А там, глядишь, и зимой вода пойдет.

Плотник хмыкнул, вытер лоб рукавом.

— Смотрю я, Гриня, у тебя все не как у людей. То баню с предбанником выдумал, да еще и печку вывел туда, теперь вот вода в трубе. Эх, мудреный ты казачонок…

Мы оба засмеялись. Дед из-под навеса тоже поддакнул, довольный:

— Хохочете, работнички, гляжу?

Солнце припекало знатно, в воздухе пахло сырой глиной и дымом из соседнего двора. Мы дошли до поворота канавы, где нужно было уложить колено. Мирон опустился, поправил трубу и кивнул мне:

— Все, Гриня, как эта замазка Ефимкина застынет, можем воду пускать.

Он отошел в сторону, оглядел весь ход канавы. От ручья до самого двора тянулась ровная линия. До завтра все должно просохнуть, и тогда дело будет сделано.

Пока стояли, я краем глаза заметил движение у ограды — будто тень скользнула вдоль забора, а потом исчезла. Неясно, человек это был или просто кошка какая.

— Видел? — спросил я вполголоса.

— Чего? — не понял Мирон.

— Да так… показалось, наверное, — махнул я рукой.

Мирон выпрямился, размял спину.

— Пойду-ка, взгляну, чего там Сидор делает. А то ушел и с концами, а ну храпит уже? — сказал он и ушел к сараю.

Я остался один. Ветер чуть качнул калитку, доска скрипнула. Я подошел, осмотрелся и на земле приметил свежий след сапога. Широкая пятка, гвозди вбиты странным образом. Этот след я, конечно, сразу узнал. Присел, осмотрел внимательнее. Земля мягкая, след четкий, значит, приходил недавно.

Поднял взгляд на улицу — пусто. Лишь собака во дворе напротив подняла уши и уставилась в ту же сторону.

— Ладно, — пробормотал я. — Если кто шастает, сам себя выдаст.

Позже Мирон притянул из сарая пару досок, присел у порога и стал строгать.

— Смотри-ка, — сказал он, — из этой доски стол выйдет, как у приказчика в Пятигорске.

Я сел рядом, взял в руки щепу, повертел. Дуб и правда хорош.

— Стол нам нужен, да. Еще лавки вдоль стены и кровати всем, — ответил я.

Мирон кивнул, улыбаясь:

— Девчонки у тебя как пташки. Им и небольшие сгодятся. Сделаю ладно, чтоб лет десять стояло.

Мы с ним обговорили размеры. Я принес эскизы всего, что нужно в хату по мебели. И вышло довольно много. Нужны были четыре кровати, большой обеденный стол на кухню, туда же две широкие лавки, в комнаты — шкафы для вещей, чтобы в каждой такой был. Еще в мастерскую себе прочный верстак, за которым можно и стоя работать. Ну и полки кое-где да табуретки.

— Ну ты и дал, Гриша! — почесал голову Мирон. — Я, глядишь, и до осени не управлюсь.

— Ты не переживай, не горит. Начни со стола да кроватей. А если что не сможешь, то из Пятигорска потом уже привезем. Но вообще тут мудреного ничего нет.

— Да, погляжу, — окинул он взглядом дом и баню, — мудреного и правда от тебя нечего ждать! — Мирон расхохотался.

— Слыхал? Из Пятигорска чиновник пожаловал.

— Какой еще чиновник?

— Да говорят, помощник полицмейстера. Мол, проверку проводить будет. У станичного правления остановился, с бумагами, с печатью.

Я нахмурился:

— Проверку чего?

— А кто ж его знает. Народ шепчет — будто про деньги какие-то выведывает. Гаврила Трофимыч тоже с утра через станицу проходил, мрачный был, даже меня не приметил.

Мирон говорил спокойно, но тревога в его голосе чувствовалась. У нас в станице просто: друг друга все знают, и полицейские чины сюда почти не совались никогда. Все внутренние дела всегда на казачьем кругу решались.

— Ты видал его, чиновника-то? — спросил я.

— Краем глаза видел. Высокий, в сером сюртуке, на плече повязка — видать, ранен недавно. Говорят, чин у него немалый, да и какая-то бумага от полицмейстера имеется.

— Ранен… — повторил я тихо. — Вот совпадение.

Мирон посмотрел на меня исподлобья:

— Ты, Гриня, аккуратней будь. Взгляд мне твой что-то не нравится.

— Понял, — коротко сказал я. — Гаврила Трофимыч разберется, не впервой ему.

Мы постояли молча. За забором доносился стук топора — Пронька возился с дровами. Мирон вернулся к доскам, а я пошел по двору. Солнце уже клонилось к горизонту.

Возле калитки снова увидел след. Не тот, что утром, а свежий, чуть сбоку — будто снова подходили. Пригляделся: след похож, только отпечаток глубже.

«Не показалось», — мелькнуло в голове.

Оглянулся — никого. Только баба с коромыслом прошла по улице, да у кузни мелькнула лошадь. Но чуйка уже подсказывала беду.

«Ну ладно, — подумал я, — вечером глянем, что у нас за гости».

Решил сходить к атаману — узнать про чиновника и чего ему надобно. Надел чистую рубаху, штаны. Гаврила Трофимыч был у себя, курил трубку на крыльце. Увидел меня, кивком позвал в горницу.

— Знал, что придешь, — хрипло сказал он, притворяя дверь. — Чиновника видел?

— Только краем глаза. Мирон сказывал.

— Лещинский, помощник полицмейстера. С бумагой приехал: мол, розыск ведут казенных денег, похищенных. Говорит, есть у него информация, что в нашей станице орудуют какие-то бандиты. А я прогнать не могу — бумага серьезная.

Он нахмурился, помусолив губами трубку:

— Самое непонятное: письмо на имя наказного атамана Рудзевича в Ставрополь я отправил, но оно еще дойти никак не могло. А если бы дошло — к нам пожаловали бы из штаба или из жандармерии на худой конец. Мы ведь на границе, дело государственное. Скорее всего был бы офицер секретной части штаба, а уж никак не помощник полицмейстера из Пятигорска. Понимаешь?

— Да. Дело ясное, что дело темное, — сказал я. — И что, Лещинский по дворам искать пойдет?

— Пока непонятно. Сидит, бумаги перебирает. Но я ему сразу сказал: без моего ведома ни шагу. Станица — не его Пятигорск.

Атаман посмотрел на меня пристально:

— А тебе, Гриша, скажу — будь настороже. Плечо у него перевязано. Похож на твоего стрелка?

— Не знаю, Гаврила Трофимыч. В платке тот был, на лице. Но совпадение больно уж прямое, да и следы возле нашего дома видел — сильно на те смахивают. Каблуки приметные, да гвозди.

— То-то же. Сиди тише воды, ниже травы. Пока сам не полезет — не встревай. А коли полезет… — он не договорил, но я все понял. — Подошвы у него Захар уже срисовал. Говорит: именно они. Вот такие дела.

Вернулся домой еще более встревоженный. Если это и правда тот стрелок, то теперь он здесь, под личиной служаки, да еще и при мандате, якорь ему в задницу. И у него есть все возможности меня достать. А я — как мышь в западне.

Вечером следил за улицей, но подозрительных людей не видел. Только новые следы у калитки говорили, что визиты все-таки были. Кто-то явно присматривал за мной.

«Они что, невидимки, что ли, твою дивизию», — буркнул я.

Лег спать с тяжелыми мыслями. Схрон в овраге, пропавшие деньги, стрелок-чиновник — все это звенья одной цепи. И я, выходит, если не в центре этой паутины, то где-то очень рядом.

Завтра нужно будет пускать воду, а в голове одна дума: как размотать этот долбанный клубок с загадками.

Замазка схватилась. Мы еще раз прошлись по всей линии: проверили глиняные подставки, подсыпали песка с гравием, где яма вышла глубоковатой.

— Ну что, пробуем? — спросил Мирон, притопывая у ручья.

— Давай, — кивнул я. — Только сначала у двора глянем, чтоб ничего не разошлось.

Я махнул Проньке, тот встал у конца трубы. Мирон отвернул деревянную задвижку на желобе. Вода лениво пошла по доскам, потом, будто подумав, рванула веселее. Я прижался ухом к трубе — слышно было, как она шуршит по глиняному нутру, перекатывается, набирает ход.

— Идет, кажись! — крикнул я.

У двора Пронька пригнулся к выпуску. Сначала повеяло влажной прохладой, потом тонкой струйкой показалась вода, споткнулась на крошке глины, фыркнула — и вдруг как даст ровной струей в ведро.

— Ух, — выдохнул он, засмеялся по-мальчишечьи. — Пошла, Гриня, пошла родимая!

Дед крякнул от удовольствия, подал второе ведро. Аленка с Машкой выскочили из хаты, застучали пятками по крыльцу, ахнули. Машка сразу ладошки подставила — холодно, визжит от радости. Я стоял и ловил себя на том, что тоже улыбаюсь, как дурень. Струя была ровная, без рывков. Не напор, конечно, как из крана, но для всех присутствующих, включая, пожалуй, и меня самого, это уже было маленьким чудом.

Мирон сунул палец, кивнул:

— Чиста водица. Значит, нигде не сыпануло.

— Присмотрим пару дней, — сказал я. — Если не потечет и не сядет, значит, дело сделали на славу. А пока давай канаву щитами закроем.

Набрали еще ведро, и вода побежала дальше, в пруд.

С ним закончили возиться еще вчера. Сидор выровнял котлован, стенки подрезал ровно. Дно утоптали, обмазали жирной глиной, чтоб вода держалась, а по бортам Мирон вогнал лиственничные плахи. Сверху камнем обложили, чтоб не размывало. Получился прудок невелик: шага полтора на полтора, да по грудь глубиной. Самое то после бани — сигануть да голову окунуть. Ну и для полива тоже милое дело.

— Красота-то какая! Эх, а карасей бы сюда, Гриша, парочку — глядишь, развелись бы, — сказал Сидор, почесав затылок.

Я усмехнулся:

— Не выйдет, Сидор. Вода-то для бани будет, теплая да мыльная. Рыба в такой долго не проживет. Вымрет вся. Да и летом шибко жарко, а зимой и промерзнуть может. Для развода пруд большой надо. Но дури у тебя много, можешь начинать вон отсюда, — я махнул в сторону, — и до обеда.

— Как это? — удивился простой и наивный здоровяк.

И все рассмеялись такой немудреной шутке. Поняв, над чем все ржут, Сидор тоже загоготал.

— Ну, — протянул он, — зато нырять теперь как в ключевую. Хоть собирай соседей каждую седьмицу.

— Вот и соберем, — ответил я. — Как баньку доделаем, Сидор, я тебя так вениками отхожу, что из этого пруда в парилку зайти не сможешь.

— Спасибо, братцы, — сказал я станичникам. — Куда бы мы без вас.

— Да брось, ишь как все ладно выходит. Ты как энтот энженер тут командуешь, и не скажешь, что у самого еще и усы не растут. Да и мы столько нового узнали, любо-дорого, — улыбаясь сказал Трофим, и станичники его поддержали, похлопав меня по плечу. А дед, гордый, выпятил грудь и стал ус на палец мотать.

С баней тоже осталось немного доделок. Надо полок с лавками сделать, бочку для холодной воды купить, ну и с печкой что-то колдует там Ефим. Обещался на днях первый раз протопить.

Как говорится, раз пошла такая пьянка, я решил сразу сделать к бане небольшую веранду. Когда из предбанника выходишь — с нее сразу можно в пруд залезать. А так на ней и от солнца укроешься, и чай попить из самовара.

Мирон дал задание Сидору с Трофимом. Те принялись веранду размечать, таскать камни под лаги, на которые потом полы стелить станем. Заодно доски для нее тоже отбирали.

Мирон стал размечать стол на кухню. Я присел рядом, еще раз сверился с эскизами. Как Ефим с баней закончит, надо будет и в доме печь поправить. Трубу заменить на новую, что я из Пятигорска привез, всю чугунину поменять, ну и дымоход хорошенько от сажи очистить.

Что-то тупанул, раньше не загнал его этим заняться. Но я ведь в прошлой жизни не строитель. Больше по части ухо отрезать или из АКМа по басурманам пострелять. В общем, новую чугунную плиту на печь Ефим тоже скоро поставит — и будет красота.

В доме пахло свежей стружкой и хлебом. Аленка из печи вытащила два каравая, потом еще и пирог с ягодами. Обустраиваемся понемногу как надо. И дед довольный ходит. В таких условиях он и не жил никогда. На воду, что потихоньку наполняет пруд, по-моему, каждый час ходит смотреть.

— Мирон, — сказал я, — завтра пораньше начни кровати. Машка умаялась уже на полу спать.

— Понял, — кивнул он. — А стол к воскресенью, даст Бог, сколочу.

Заглянул Сидор — весь в глине, морда в полосах от пота, довольный, как конь.

— Копанец твой, Гриша, не зря рыли, — запыхтел он. — Пруд держит. Если дожди ударят — не должно размыть, отвод по трубе пойдет. Уже побежала вода под откос к ручью.

— Ладно, Сидор, — похвалил я. — Завтра с утра глянем еще раз все стыки на трубах — и добре.

Сели ужинать во дворе. Дед хлеб крошил, покрякивал, рассказывал, как в молодости порой таскали воду с дальнего колодца, по две версты, а тут, мол, из трубы. Аленка молча слушала, улыбалась глазами. Машка уже клевала носом, уткнувшись мне в плечо. Мирон, пережевывая, глянул на улицу поверх плетня:

— Опять кто-то шаркает, — сказал негромко.

— М-да, — ответил я, подливая кваса. — Кому-то неймется, видать.

— Ляжем пораньше, — сказал я деду. — С утра работы опять по горло.

Легли. За стеной шептались девчонки — двери между комнатами Мирон еще не поставил, слышимость отличная. Я уже начал дремать одним глазом, когда где-то у ворот собака гавкнула. Открыл глаза, осторожно, чтоб не скрипнули половицы, соскользнул с постели, сунул за пояс револьвер, босиком вышел на крыльцо.

Темно. На небе тучи, луна почти не светит. Ветер качнул петлю на дверце. Я, пригибаясь, мягко ступая, дошел до калитки. Улица пустая. Только на углу у лавки Кострова мелькнула полоска света — будто кто-то прикрыл свечу ладонью и тут же задул. Я задержал дыхание и стал вслушиваться.

Уловил тонюсенький свист. Раз. Пауза. Еще один. Похоже на условный знак — свой — чужой.

— Ну-ну, — сказал я себе одними губами. — Гуляй, гуляй.

Постоял еще немного, пока ноги не начали мерзнуть, и вернулся в дом. Револьвер положил под подушку. Сон пришел не сразу. В голове крутились мысли: Лещинский с бумагами, следы у ворот, схрон, деньги… В какой-то миг провалился и отключился.

Утром я вскочил от истошного крика петуха. Умываться пошел к нашему пруду — струя чистой воды продолжала бежать ровно. Сам копанец уже наполнился до максимальной отметки, и излишки стекали под угор.

Дед вышел на крыльцо, засмеялся, увидев, как я обмываюсь и фыркаю. Аленка ведро наполнила, Машка присоединилась ко мне, повизгивая.

Поели наскоро и с Мироном двинули в сарай — глянуть доски и договориться, что первым будем делать. Дальше занимались делами — их еще непочатый край.

В полдень по улице прошелся Лещинский — чистый такой, в сером сюртуке, со своей рукой на перевязи. Остановился у ворот, как будто случайно, глянул во двор — вроде ни на ком взгляд не задержав, но я почувствовал его нутром.

— С водой справились? — сказал он вежливо, даже будто приветливо.

— Справились, — ответил я так же. — Дело не хитрое.

— Порядок — он в мелочах, — сказал, улыбнулся и пошел дальше.

— Важный какой гусь, — тихо сказал Трофим.

— Угу, — отозвался я. — Поглядим на этого селезня.

Под вечер с Мироном устанавливали стол. Еще шлифануть его надо да маслом каким покрыть — и будет отлично. Дед Машке из обрезков деревянную куклу вырезал, она прыгала от счастья. Казалось бы — живи да радуйся. Но чуйка покоя не давала.

Я специально прошелся по улице — у Костровой лавки двери были прикрыты, но голоса доносились, и, кажется, там кто-то ругался.

— Поздно нынче, Савелий, — сказал я, остановившись. — Лавку разве не закрываешь?

— Закрываю, — отозвался он изнутри, будто с трудом. — Сейчас, Гриня, досыплю сахар — завтра чтоб не бегать.

— Досыпай, — кивнул я и пошел дальше.

Вернувшись, я задержал калитку ладонью и подумал, что на щеколду буду закрывать. Так-то в станице у всех двери в хату и ворота почти всегда открыты. На ночь посажу Проньку — пусть лежит в сенях, а сам сяду под окном. Предчувствие нехорошее.

На закате я уселся под окном, скрывшись за двумя высокими коробами, плетеными из лыка. У нас в деревне в прошлой жизни такие называли пестерь. Они иногда небольшие бывают, а эти — здоровые. Помню, у меня такой был с лямками — по грибы ходить.

Рядом со мной лежал небольшой перекус: два куска пирога да кувшин с квасом. Я сделал глоток и замер. Откуда-то потянуло табаком. Раздался свист — знакомый, похоже, такой сегодня уже слышал.

— Ну, давай заходи на огонек, ублюдок, — сказал я одними губами. — Поговорим по душам.

Внезапно кто-то перегнулся через калитку и откинул щеколду. Во двор, пошатываясь, ввалился невысокий человек. Лунный свет на мгновение упал на его лицо. Это был лавочник Костров. Без шапки, одежда порвана, из разбитой губы сочилась кровь.

Я поднялся с земли. Он сделал шаг в мою сторону, дрожа, протянул какой-то маленький темный предмет.

— Держи… — прохрипел он и тут же рухнул на землю, успев выдохнуть: — От Лещинского… Все знает…

Я рванулся к нему, но в этот момент с улицы в калитку уверенно вошел сам Лещинский и достал из-за пояса револьвер.

— Ну что, казачонок, — тихо сказал он, — похоже, пора заканчивать наши игры.

Я переводил взгляд с Лещинского на Кострова, растянувшегося на земле, и пытался быстро сообразить, как действовать дальше. В моем сундуке-хранилище уже лежал ключ, который лавочник в последний момент успел мне передать.

Костров дергался, будто воздуха не хватало. Сомнений, что это работа Лещинского, у меня не было. Помощник полицмейстера держал в опущенной руке револьвер. На меня ствол пока не навел, но на выстрел с такой дистанции ему хватило бы пары секунд.

— Так, казачонок, — тихо сказал он, — вот оно что у вас тут творится…

— Тут у нас раненый человек, — ответил я так же спокойно.

Лещинский щурился, разглядывая меня и Кострова.

— Этот торговец, — он кивнул на тело, — замешан в деле о пропаже казенных денег. А ты… — он сделал шаг ближе, — ты, голубчик, похоже, тоже в курсе. И, думается мне, к этому делу причастен. А теперь вот прямо у тебя во дворе свидетели умирают.

Говорил уверенно, без спешки, как человек, который считает, что полностью контролирует ситуацию.

Я понимал, что меня либо попытаются задержать, либо завалят прямо здесь, поэтому все тело было напряжено. В любой момент был готов выхватить револьвер — тот, что за поясом, или второй, из сундука.

— Оружие на землю, казачонок, — бросил он. — И пройдемся до правления. Говорить будем, вопросов к тебе очень много.

Я ухмыльнулся, стараясь не показывать лишних эмоций:

— В станице все допросы только через атамана.

Он не успел ответить. За моей спиной хлопнула дверь хаты, выскочил дед — босой, злой, с кочергой. Аленка — бледная, но решительная. Надеюсь, хоть Машку не разбудили.

Из-за плетня уже виднелись головы соседей: Савелий, Пахом, а Трофим без разговоров двинул на наш двор через открытую калитку. Послышались удаляющиеся шаги — Пронька, как я ему и велел, умчался к атаману Строеву.

Самое простое сейчас — завалить этого напыщенного индюка прямо здесь, и делу конец. Но скрыть такое будет невозможно. А убийство чиновника, да еще и такого уровня… Никто меня от суда не защитит. И все, что я делал до этого момента, пойдет прахом: придется в бега уходить, бросать родных, дом, да и вообще менять планы на жизнь.

Да и с загадкой, доставшейся мне от деда в XXI веке, в таком случае разобраться будет ой как непросто.

Лещинский понял, что момент упущен. Оскалился, напустил на себя важный вид:

— Так. Хорошо. Тогда все сейчас же идем в правление.

— Пойдем, — спокойно сказал я.

— Не спешите, Алена, надо Кострова постараться выходить, плохой он!

Девушка метнулась к лавочнику, Трофим остался ей помогать. Мы вышли из двора, за нами шли соседи. В некоторых домах на улице загорался свет. Станица, несмотря на поздний час, потихоньку приходила в движение.

Гаврила Трофимыч встречал нас уже на пороге, словно стоял тут с самого утра. Лещинский протянул бумаги.

— Здесь предписание, — сказал он, — о проведении розыска казенных средств. Есть основания полагать, что некоторые, — он перевел взгляд на меня, — местные жители причастны…

— Основания извольте? — атаман поднял бровь. — Так ты мне эти основания и покажи, Александр Яковлевич.

Пока Лещинский рассказывал свою историю, я стоял в стороне, возле стола. Увидев карандаш и бумагу, нацарапал короткую записку для атамана: «У Кострова был ключ, сейчас он у меня. Есть какой-то тайник».

Сунул ее Гавриле Трофимычу, когда Лещинский отвернулся к окну. Тот прочитал, не привлекая внимания чиновника, и глаза атамана дернулись.

«Понял. Молчи», — прочитал я по его губам.

А Лещинский пел соловьем:

— … и потому прошу выдать мне этого мальца для допроса. Я обязан проверить его связи с покойным торговцем.

Атаман медленно поднялся.

— В станице порядок такой, — негромко сказал он. — Без моей воли никто никого не может допросить, арестовать. Хотите допросить — допрашивайте при мне.

Лещинский побледнел.

— Это возмутительно, — процедил он. — Я действую по указанию полицмейстера.

— Ну так кто же вам мешает, действуйте, отчеты свои составляйте, — спокойно ответил Гаврила Трофимыч. — А вот про допросы, да тем более обыски, я уже поведал.

Лещинский хотел было взорваться, но, увидев у окна правления толпу с фонарями, сдержался и вышел, громко стукнув дверью.

Два следующих дня прошли как обычно. Напряжение чувствовалось, но чиновник с горизонта пропал. Он все еще был в станице, что-то копал, народ опрашивал.

Я примерно догадывался, что он связан с найденными в схроне деньгами и имеет нездоровый интерес до меня, любимого. По-простому говоря, ему какого-то черта нужно отправить меня на тот свет. И вот это как раз я и не понимал.

Под руководством Мирона мы с Трофимом и Сидором почти закончили веранду возле бани. Каркас стоял, полы настелены. На крыше будет черепица — по остаткам посчитали, как раз хватает закрыть. Сидор, как всегда, работал молча, а Трофим то и дело шутил:

— Гришка, ты когда из бани выбежишь, портки наденешь али так сиганешь в свой пруд? — после каждой своей шутки он ржал громче всех, как конь.

Печник Ефим перебрался в дом. Поднял там такую пыль и грязь, что Аленка только вздыхала, бегая с тряпкой.

— Да когда ж он закончит, Гриша? — жаловалась она тихо. — Спасу нет. Опять глину месит, а стены ведь заново белить придется, пылюки видал сколько?

— Потерпи, — успокаивал я. — Говорит, на три дня работы. Зато печь будет как новая, готовить — одно удовольствие.

В комнатке Машки с Аленкой наконец появились кровати. У Машки — детская, которую эта проныра сразу полюбила. Она совсем освоилась в доме, бегала за дедом по пятам.

— Дедуля, а сделаешь мне куклу? Только красивую?

Дед кряхтел, но в итоге поддался. И вот сидит уже сколько времени, вырезает из липы новую игрушку.

— Сиди смирно, не мешай, — оговаривал он девчушку, когда та под руки лезла. Ворчал-то он ворчал, но глаза смеялись.

— А у нее коса будет? — спрашивала Машка.

— Будет, будет тебе коса. Пойдем, вон у Гришкиной Звездочки хвост отрежем и косу кукле заплетем.

— Не, деда. Звездочку жалко.

Я возобновил тренировки. Пробежки теперь устраивал каждый раз по новому маршруту. Взялся за шашку — рука вроде помнит.

Память Гришки мне досталась, но мастером он в свои тринадцать не был. Тут еще работать и работать. Уже понял, что без толкового наставника далеко не уеду. Дед обещал со своим знакомцем поговорить, но тот уехал куда-то — через неделю вернется в Волынскую, точнее на выселки неподалеку.

Метал ножи. Теперь это была уже не сборная солянка, а нормальные метательные, сделанные нашим кузнецом по моим эскизам. Вообще это расходник. Знаю по прошлой жизни — теряются часто. Потому особо выделывать их смысла нет. Главное, чтобы у кузнеца из нужного места руки росли.

С новыми ножами по той же цели попадал уже восемь-девять раз из десяти.

За этим занятием меня и застал недавний знакомец Яков из той самой команды пластунов.

— Ловко ты это, — сказал он, постояв немного. — Только кидаешь мудрено. Смотри, вот так попробуй. Видишь? Можно метать с оборотом, а можно без.

Он показал пару движений.

— Оба варианта отрабатывай, — добавил он. — И не останавливайся на ножах, коли время есть. Кидай все, что под рукой: топор, лопату, камень, железяку любую. Нужно, чтобы ты по одному взгляду понимал, что для тебя сейчас может стать оружием. В бою такой навык жизнь спасает.

— Спасибо за совет, Яков. Буду учиться, — коротко ответил я.

— Да вижу, стараешься, — он помолчал. — Костров помер сегодня поутру. В сознание так и не пришел.

«Черт. Значит, надежды выведать подробности про тайник не осталось. Теперь неизвестно, что этот ключ открывает», — пронеслось в голове.

— Жаль, — сказал я вслух.

— Не он первый, не он последний, — хмуро ответил Яков. — Дело-то очень странное.

Я решил не упускать случай:

— Яков, а ты можешь меня поучить? Хочу так же тихо ходить, как вы, и следы читать тоже.

Пластун внимательно посмотрел на меня.

— А тебе на кой, паря?

— Все бывает… Да и расту, служба не за горами, понимать должен. А я, считай, в роду последний, выжить на этой службе надо.

Яков почесал щетину на щеке:

— Ладно, — буркнул он. — Послезавтра на зорьке у ручья будь. Только смотри, не проспи, казачонок.

— Добре, буду, — ответил я с широкой улыбкой.

Радовался по-настоящему. Реальный шанс получить новые, очень нужные мне навыки. В прошлой жизни свои «университеты» в поле и на плацу я уже прошел, но здесь специфика другая. Да и многое в мое время уже успели растерять. А тут все или почти все навыки еще и легализовать потом проще будет. Скажу пластуны научили и всего делов.

Он развернулся и исчез так же бесшумно, как появился.

Перед сном я еще раз достал ключ. Старый, железный, с тремя зубцами и странной насечкой. Где же замок к нему? В самой лавке Кострова? У него в доме?

Но теперь лезть туда себе дороже. Пока Лещинский здесь, даже атаман не решается — мне-то куда вперед паровоза рваться. Я взвесил в руках холодный металл, спрятал ключ обратно в сундук-хранилище и лег.

Мы с Мироном подшивали доски на веранде, со стороны въезда в станицу послышался стук копыт. Я поднял голову — по улице чинно ехали всадники в серых офицерских шинелях, а с ними пара незнакомых казаков. Я подошел к плетню, проводил их взглядом до станичного правления.

— Важные опять какие-то гуси пожаловали, — коротко бросил Мирон, откладывая молоток.

— Похоже на то, — сказал я, почесав затылок.

«Видать, письмо атамана все-таки дошло до Ставрополя, и в штабе перевесили эту головную боль на других. Наверное, на секретную часть», — подумал я.

Уже через час ко мне прибыл вестовой от атамана. Я переоделся и направился за очередной порцией новостей.

Лицо у Трофимыча было озабоченное, но довольное:

— Ну, Гриша, приехали те, кого мы ждали. Наказной атаман Рудзевич передал это дело, и вот из секретной части штаба пожаловали офицеры. Нам только на руку. А то от этого хлыща проходу нет последние дни, всю душу вынул, стервец, — сплюнул атаман. — Сейчас с Лещинским разбираются, документы его проверяют. У них полномочия посерьезнее, чем у помощника полицмейстера. Этому кренделю теперь не отвертеться.

Я кивнул, но на душе было неспокойно. Чуйка говорила, что от этого однорукого ждать можно чего угодно. Загонят его в угол — выкинуть может любую дичь.

Вечером того же дня Ефим наконец-то закончил с печью в доме, чему все домашние были рады. Особенно светилась Аленка.

Печник заглянул и в баню:

— Баня готова. Просохла печь как надо, можно топить по полной.

Я устроил небольшой праздник, разгрузочный вечер. От постоянной круговерти забот уже умаялся, голову тоже иногда разгружать надо.

Позвал всех, кто помогал: Мирона, Трофима, Проньку, Сидора, Ефима. Ну и дед к нам присоединился. Его только попросил кости долго не греть — возраст все-таки.

Полок и лавки в бане были уже готовы. Пронька натаскал холодной воды в бочку. Баню протопили от души — градусника, как в моей прошлой жизни, тут не имелось, но по ощущениям жар был под сотню.

На веранде стоял стол, а на нем — немудреные закуски. Трофим приволок сушеной соленой рыбки: хорошую связку тарани и четырех каспийских леща, как их сосед обозвал.

— Давно лежали, часу своего дожидались, — с улыбкой прокомментировал он.

Сидор притащил с ледника небольшой бочонок пива и такой же — с квасом, литров по десять каждый. Сам проявил инициативу или работнички сговорились — история умалчивает, но к столу пришлось.

— Холодненькое. У Тимофеевны прямо на леднике стояло. Нынче погуляем, братцы, — разливал по кружкам пенное здоровяк.

Пиво было домашнее, не крепкое — три-четыре градуса, не больше. Из ржаного солода Тимофеевна варит. Но хмель чувствовался.

— Обычно оно мутное, а тут я попросил бабку процедить — гляди, какая красота, — улыбался Сидор.

Я заранее навязал десять веников: восемь дубовых, крепких, и два — из можжевельника. В прошлой жизни иногда такие пользовал, решил и здесь освежить ощущения. С ними только аккуратнее надо — потом как после порки розгами с полока слезешь. Запарил веники в тазу и оставил доходить.

Зашли внутрь. В бане стоял аромат можжевельника и свежего дерева. Дед, присев на нижнюю лавку, с удовольствием вздохнул:

— Вот это благодать… Спасибо, внучек.

Веники распарились как надо: листья не осыпались, ветки гибкие, а запах…

— Ну давай, Сидор, полезай на полок. Как и обещал, — сказал я.

Сначала разогнал над ним пар. Здоровяка пока не пробирало.

— Ну-ка, Трофим, плесни на камни ковшик.

От камней пошел жар, уши в трубочку сворачиваются. Я повторил процедуру и стал, сначала медленно, потом ускоряясь, парить Сидора — с ног, постепенно переходя на спину.

— Хорошо-то, как, — пробормотал в доски здоровяк.

Я прибавил темп. Трофим снова по моей просьбе добавил воды на каменку.

— Кажись, хорош, — выдохнул Сидор. — Припекает уже.

Он поднялся с полока, его слегка повело, но потом как ветром сдуло из парной — только пятки сверкнули. Я тоже вышел на веранду и прыгнул в пруд следом.

— Ну ты зверюга, казачонок, — сказал он, довольно щурясь. — Меня так в жизни не парили. Думал, выдержу, а тут, гляди, чуть не сомлел. Добре, добре, — хлопнул он меня по спине.

— Дай-ка сюда тот, колючий, — попросил Трофим, кивая на можжевеловый веник. — Спину прихватило намедни. Пронька, чаво уши развесил — давай, батю похлопай.

Пронька хорошо прошелся по спине и пояснице отца — видать, насмотрелся, как я дубовыми Сидора парил, и решил повторить то же самое колючими.

— Ох, мать твою… Изверг, полегче!

Спина у Трофима теперь была исцарапана, с кровоподтеками. Я по прошлой жизни знал, что после можжевеловых веников такое бывает. Мирон, сидя на полке повыше, лишь ухмылялся. Дед держался, как стойкий оловянный солдатик.

Я вышел на веранду, взял ведро, куда заранее развел хороший кусок соли. Все уселись кто на полок, кто на лавки, и я стал ковшик за ковшиком поддавать.

Через какое-то время видимость в парилке стала нулевая — соль стояла в воздухе плотной завесой и медленно шапкой опускалась от потолка к полу. На языке и коже она ощущалась. Для дыхания — самое милое дело, знаю по опыту.

Дед, весь красный, сидел в старой папахе:

— Добре, внучек… Ох, хорошо… — только и мог выговорить он.

Когда жар стал нестерпимым, первым не выдержал Пронька:

— Все, я больше не могу! — рванул к выходу и с гиком сиганул в пруд.

Мы посмеялись и полезли следом. Резкая смена температуры будто ударила по всему телу, кожа покрылась мурашками. Пруд был ледяной, но после бани — самое оно. Я всплыл, отфыркиваясь, глотнул воздуха. На небе уже светились первые звезды. Голова была легкой и пустой — все заботы будто отползли куда-то прочь.

Вылезли, завернулись в холстины и уселись за стол на веранде, запалили керосиновую лампу. Сидор уже разливал пиво по кружкам.

— Ну, за баню, братцы! — Сказал Трофим.

— За баню, — хором ответили все.

Пиво оказалось с легкой горчинкой. Шло хорошо, особенно после пара. Я много не пил — возраст все-таки — перешел на холодный квас.

Взял кусок тарани — суховатая, жесткая, но соленая в меру. Трофим, обсасывая хвост леща, говорил:

— Вот это дело, братцы. Я прямо заново родился. Теперь, пока такую баню у себя не выстрою, спать не смогу.

Мы захохотали.

Посидели недолго. Поговорили про урожай, лошадей, охоту. Даже дед, обычно молчаливый, рассказал пару историй со службы.

Потом снова полезли в баню, но уже без сильного жара — просто посидеть, подышать. И снова — в пруд. Тело стало легким, будто всю накопившуюся с того дня, как я очнулся в графской усадьбе, усталость кто-то снял рукой.

«Вот ради таких моментов и стоит жить», — мелькнуло у меня в голове, когда я, сидя по шею в прохладной воде, смотрел на звезды.

На следующее утро я, как и договорились, встретился с Яковом у ручья. Пластун подошел к делу всерьез. Показывал, как перемещаться по лесу, по камням, по траве. Объяснял, как боковым зрением подмечать кочки, ветки, где ступать, а что обходить.

— Переноси вес плавно, как кошка. Во-от. Добре. Но еще трудиться и трудиться тебе, казачонок.

Я старался, но с первого раза многое не выходило. Ноги путались, ветки хрустели под сапогами. Яков только хмыкал:

— Не спеши. Терпение — первое дело пластуна.

Днем, возвращаясь домой, увидел у лавки Кострова группу людей. Офицеры о чем-то оживленно говорили с атаманом. Лещинский стоял поодаль — серый, вымотанный, зенки бегают. Он поймал мой взгляд, и в тот миг в его глазах мелькнула такая ненависть, что я сразу понял: нужно быть начеку.

К вечеру Захар принес весть: Лещинский исчез. Собрал пожитки, взял казенную лошадь и ушел по тракту.

— И не один, — добавил Захар. — У него, кажись, помощник объявился из Пятигорска. Атаман велел усилить дозоры.

Перед сном я еще раз проверил калитку, запер ее на щеколду. Сам лег в сенях, положил рядом револьвер. Спал чутко, просыпался от каждого шороха.

Под утро, когда небо только-только начало сереть, сквозь сон услышал, как тихо скрипнула калитка. Резко вскочил, схватил оружие и выскользнул во двор.

Тишина. Лишь ветер шевелил верхушки деревьев. Я шагнул к калитке — и вдруг почувствовал резкую, острую боль.

Успел только краем глаза заметить, как валюсь меж двух бочек. И в тот же миг сознание оборвалось.

Кто-то поглаживал меня по руке. Я открыл глаза рывком и увидел потолок, беленые стены нашей хаты. Пахло травами и чем-то терпким, аптечным. Это был наш дом. А рядом сидела Машенька с испуганными глазами. Живой, а это уже неплохо!

— Проснулся⁉ — пискнула она, и сразу, закричала: — Матушка! Деда! Гриша очнулся!

Я попытался поднять голову, но тело отозвалось болью под ребрами, и вдохнуть полностью не смог, словно грудь стянули чем-то.

В дверях показалась Алена и внимательно на меня посмотрела. За ней дед тяжело дышал, бегом что ли бежал?

— Я… дома? — прохрипел я.

— А где ж тебе еще быть, — пробормотала Алена, подходя ближе и улыбаясь. Она положила ладонь на лоб, проверяя температуру. — Горячий еще, но не такой, как ночью.

Маша сунула мне кружку с водой, придерживая за край. Я сделал пару глотков — и сразу полегчало.

— Что… со мной?

Алена присела на край лавки, поправила мою повязку.

— Пуля тебе бок подрала. Мяса кусок, считай оторвало, — сказала она спокойно. — Крови много потерял. Но жить будешь! Когда упал, еще и головой о бочку видать приложился, вот и выбило сознание, лежишь теперь пришибленный который день, как чурбак.

— Ага… — хмыкнул я, стараясь не морщиться.

— Крови много было, Гриша! Мы еле тебя в хату донесли. Думала — все… — выдохнула она, — ты лежал, как полено, горячущий и бормотал что-то.

Дед хмыкнул, подошел ближе, взглянул на меня из-под кустистых бровей:

— Ничего, на ноги поставим! Кости целы, мясо нарастет.

Маша торопливо кивнула, подтверждая слова деда:

— Я за ручку тебя держала. Ты дышал тяжело, так мне страшно было.

Я взял ее ладошку: — Спасибо, малая, — повернул голову на Алену, — долго я… так лежу?

— Так третий день пошел уже. То откроешь глаза, то опять в сон.

— Живой — и то хлеб, — выдавил я.

Алена скривила губы: — Живой… А вот если б Яков с казаками тебя не вытащили…

Дед кашлянул: — Яша придет, говаривал, что вечером заглянет, сам все поведает.

Больше спрашивать ничего не стал, а попив воды опять уснул.

Вечером пришел Яков. Вид у него был такой, будто он всю ночь по лесу шастал: сапоги в пыли, на черкеске разводы и кровь на левом рукаве. Он кивнул деду, потом Алене, опустился на лавку рядом со мной. Сидел молча, глядя куда-то в пол. Я не торопил — видно, что человек устал.

Провел ладонью по лицу и сказал: — Ну добре, что живой, Гриша!

— Как видишь, — буркнул я, устраиваясь поудобнее. — Ты почему в таком виде?

Он хмыкнул: — А каким мне быть? Мы Лещинского, как волка гнали. Только серый мечется, а этот дорогу нужную знал.

Яков замолчал, потом начал рассказывать:

— Он как в тебя пальнул, сразу из станицы наутек бросился. Мы по следу пошли, — начал он. — С ним вместе помощник его был. Кони у них свежие, так что уходили споро. Но и мы не лаптем щи хлебаем! — Он глянул на меня краем глаза.

— К полудню стали нагонять. Думали сейчас схватим. А они свернули в балку. Там тропа есть неприметная, будь она проклята. Мы о ней не знали. Только старые пастухи, может, ведают. — Он выдохнул, его плечи осели.

— Мы только в балку сунулись — с двух сторон началась стрельба.

Помощник Лещинского уже подраненный был, он и лег первым, — Яков отпил квасу из поданной кружки, — наш Костя схватил пулю в бедро, крови было жуть как много, — Яков провел пальцем по краю рукава. — Это она.

— А второй? — спросил я.

— Лещинский успел уйти. Мы сунулись было по следам, а там самострел сразу, вот и замешкались. Пока разбирались, он уже ушел.

— Ты говоришь — помощник его? — уточнил я.

— А кто же еще — я узнал его сразу, — кивнул Яков. — Тот, что с ним в том дворе тогда стоял. Губа разбита, но по одежде, волосам и бороде — он это.

Яков потер руки: — А вот сам Лещинский… — он замолчал, подбирая слова. — Не должен был уйти, он так дорогу знать не мог. Сам-то тут недавно.

— То есть? — спросил я.

Яков поднял взгляд: — То есть кто-то его провел, сам он бы не ушел. Там тропа ломаная, камни после дождей осыпались. А он прошел быстро, да еще и с конем.

В хате наступила тишина. Яков покосился на дверь, убедился, что никто не подслушивает.

— Я тебе так скажу, Гриша… — произнес он тихо. — Кто-то из наших его провел. Там кроме Волынских никого и не бывает.

— М-да, вот тебе бабушка и Юрьев день! — вздохнул я.

— То-то и оно! Мы утром по следам пройдем, как ребята оклемаются. Ты давай поправляйся скорее. Нам еще с тобой разбираться, что там у Лещинского, да Савелия Кострова были за дела, и ты каким боком приплетен к этому делу.

Он посмотрел на меня внимательно:

— Добре, все рассказал. Лечись! — бросил он напоследок и вышел.

После ухода Якова я снова попытался глубже вдохнуть — но под ребрами сразу кольнуло.

Дед вышел во двор — воду проверить, как он сказал. Машенька уже спала в своей комнате. Алена тихо присела рядом, в полумраке керосиновой лампы поправляя передник. Я ждал, пока она сама заговорит, но она молчала, будто собиралась с мыслями.

Я первым спросил:

— Ты сама-то как, Аленка? Все крутишься, а поговорить так за все время спокойно и не вышло.

Она улыбнулась уголком губ:

— А что мне, Гриша? Лишь бы Машку накормить да по хозяйству подсобить, а остальное — как Бог даст.

— Вы же из-под Воронежа? Расскажи, как на Кавказ-то занесло?

Алена кивнула:

— Мы у помещика Вереедова работали на земле. Не богато, но и не голодали, справно трудились.

— Только шестнадцать исполнилось, меня батюшка замуж выдал. Машенька родилась через год. Муж работящий, не пил считай и не бил совсем. У кузнеца на подхвате трудился, он по железу мастак был.

Потом барин Вереедов выдал нам вольную — выгода какая-то у него на Кавказ людей отправить нарисовалась. Так мы и попали в переселенцы. А мы обрадовались, жизнь можно своим умом начать. Особо муж мечтал о кузне собственной, да еще без хозяев.

— Дорога тяжелая была, скарб хоть и не великий, но в хозяйстве на новом месте многое потребно. Людей много, болели, бранились, худые телеги, грязь, перевалы, но добрались почти. И вот горцы эти проклятущие, прямо на тракте. Пахом меня за телегу с Машей, да и велел в овраге схорониться. Только увидела, как его срубили — и все… — Алена замолчала, по щекам потекли слезы.

— Ну и бежала с Машей куда глаза глядят. Три дня скитались, пока тебя на тракте не встретили.

— А что ты сейчас думаешь, Алена?

— Погонишь? — обреченно взглянула на меня.

— Ну, что ты, — я улыбнулся, — вы ж с Машенькой считай нам уже семьей стали. Как и в голову такое тебе приходит. Но думаю, ты еще молодая, глядишь замуж соберешься?

— Да брось, Гришенька! Кому я с дитем на руках нужна!

— Вот что, Алена! Будем считать, что ты моя сестра старшая, сколько хотите живите у нас. И комната теперь для вас есть отдельная, и по хозяйству ты помогаешь, даже не знаю как мы бы с дедом сами управлялись. А если замуж надумаешь, и приданое справим, можешь не переживать, только скажи! Вот еще с бумагами вашими надо разобраться. Я с атаманом поговорю и выправим бумаги-то.

— Спасибо, Гришенька. Она обняла меня и поцеловала в лоб.

Чувствовалось, что появилась какая-то ясность теперь, и девушке, думаю, будет так намного легче.

Она тоже улыбнулась:

— Ты спи, братец! Сил тебе набираться надобно, — и уходя погасила лампу.

Первый день на койке запомнился постоянно урчащим желудком. Аленку я загонял вовсе. Но она была очень рада моему аппетиту и только головой качала, улыбаясь:

— Да как в тебя лезет, Гриша… Столько же нельзя есть.

А дед буркнул:

— Это он силу набирает, молодой, да еще после ранения! Корми да помалкивай!

Я только хмыкнул на это.

Машенька крутилась рядом, как наседка, подавала мне все подряд: хлеб, остатки кулеша, яблоки сушеные, стакан молока. Я ел, чувствовал, как организм латает полученные раны.

К вечеру уже мог приподняться без чужой помощи. Повернулся чуть и, сжав зубы от боли, сел. Алена подошла, поправила подушку:

— Тебе рано садиться, Гриша. Лежал бы да лежал.

— Да я… не могу уже, — буркнул я, — надоело, сил нет.

На следующий день голова уже была ясная. Попробовал встать, и в глазах потемнело. Рано видать собрался. Пришлось снова опуститься на кровать.

Алена принесла похлебку, села рядом.

— Дай руку, — велела.

Потрогала запястье, лоб, глянула на повязку.

— Заживает, только не снимай, а то получишь у меня — честное слово, — сказала она без злости.

Маша сидела рядом на лавочке, караулила. В руках у нее была кукла, которую дед из липы вырезал.

Она вдруг спросила: — Гриш… а тебе страшно было?

— Было, Машенька, — ответил я. — Кто не боится — тот дурак.

К вечеру второго дня мне уже так надоело находиться в одной позе, что я стал искать чем себя занять. И стал прикидывать, что нужно доделать по хозяйству, и выходило немало. Карандашом на листке бумаги набросал небольшой план. Хата к зиме готова, и это главное, а все остальное приложится.

Все время, что я провел в постели голод не исчезал. Еда будто в пропасть залетала. И тогда я вспомнил, как приходил в себя в пещере. Было-то это совсем недавно. Тогда так же лежал, еле живой. Правда питаться там приходилось подножным кормом. Но зато как на собаке все заживало. Надо Аленку попросить, чтобы запасы проверила, да прикупила чего еще в лавке, раз уж я сейчас ем за семерых.

— Чудной ты, Гриша, — подсел ко мне дед.

— Чего это я чудной?

— Так тебе после такой раны валятся месяц почитай положено, а ты на третий день уже ходишь косяки подпираешь!

Я только плечами пожал. Как ему объяснишь? Но кажись, он и сам догадывается, правда не выпытывает пока.

— Рассказывай, дедушка! Что хотел поведать, вижу ведь по глазам.

— М-да, внучек, от тебя ничего не утаишь. Да и не собирался, собственно. Вижу, что очень ты поменялся после того, что с тобой произошло, повзрослел не по годам. Да и не чаял я в своей жизни ничего подобного увидеть.

— Ты о чем, деда?

— А ты сам не видишь разве, как на тебе раны затягиваются?

— А вот это тебе ни о чем не говорит? — дед показал на мою руку, лежащую на кровати, на которой отчетливо были видны три точки.

Я как-то автоматически дернул руку к себе, но дед лишь улыбнулся:

— Мне, Гриша, дед мой еще рассказывал, что в роду нашем порой рождаются воины, которым дано больше, чем остальным.

— Как это? — спросил я с большим интересом, в надежде узнать, что-то новое о причинах своего попадания.

— Толком я тебе не расскажу, да и никто не расскажет. Глядишь, сам когда-нибудь это поймешь. Вот только знаю, что последним таким был Алексей Прохоров, говаривал про него тебе уж. Шашка та, что у тебя от него и осталась в нашем роду. Так вот у него, Гриша, и были такие же отметины, что у тебя. И дед мне рассказывал, что раны на нем затягивались все очень быстро, да и в бою он был аки зверь лютый. Он под Полтавой в 1709 году со своими выучениками много шведа извел. Да не в прямой схватке, а больше в вылазках, да засадах. Ценили есаула Прохорова в войске. Говорят, знал он почитай всегда, где враг будет. Вот и ты, гляжу, не прост. Не знаю точно, но мне кажется, что эта сила родовая, что ему подчинялась к тебе перешла, хоть и минуло почитай полторы сотни лет с его гибели.

— Да, деда, истории ты мне рассказываешь, и что прикажешь с этим делать?

— Да ничего не делать, внучек, живи по правде, так как сердце велит, да честь рода своего не опозорь. А от него, кроме шашки, еще кое-что осталось.

И дед с этими словами снял со своей шеи какой-то неприметный оберег. Я замечал его раньше у деда пару раз, но значения не придавал. А теперь взяв в руки, смог разглядеть внимательнее. Это была вырезанная из дерева свистулька в виде сокола. Такие иногда еще детям делают для забавы. Сделана она была довольно грубо, и на украшение никак не тянуло. Я, держа ее в руках, перевел на деда вопросительный взгляд.

— Этого сокола, Гриша, привезли казаки вместе с шашкой. Пращур твой Алексей Прохоров со свистулькой этой не расставался никогда и носил на груди. Так она потом к деду моему попала, ну и ко мне, — улыбнулся тот. — А вот то, как она у Алексея Прохорова оказалось, это и вовсе легенда нашего рода: Наш далекий предок захватил в плен кипчакского хана и тот в качестве выкупа подарил ему сокола, который должен служить вечно всем потомкам, пока род не исчезнет. Так вот, внучек! А теперь время пришло хозяина поменять.

Я не стал выпытывать у деда ничего, подержав деревянную свистульку в своих руках, надел бечевку на шею.

— Спасибо, дедушка, буду беречь!

На четвертый день я встал уже увереннее. Не восстановился полностью, конечно, нет. Но бок ныть стал гораздо терпимее.

— Больно шустер, Гриша, — ворчала Аленка.

Вечером заглянул Мирон, по виду и запаху сразу понятно, что только из мастерской.

— Ну как, Григорий, жив?

— Куда ж я денусь! — кивнул я. — Заходи, садись.

— Слыхал крепко тебя приложило, а тут гляжу уже и из дому выглядываешь!

— Кормит Аленка просто на убой, вот в нужник и бегаю!

Мы посмеялись вместе.

— Дело к тебе есть, — сказал я мастеру.

Мирон мотнул подбородком:

— Говори, чего надумал опять.

Я достал листок с эскизом: — Вот смотри надо такую вешалку сделать, чтобы бурку сушить, а здесь для папахи место. Пришел, повесил и хлопот нет. Она и форму держать будет и сохнуть быстрее. По зиме да слякоти милое дело, Мирон.

Он изучил эскиз: — Сделать можно, дай день-два и готово будет!

— Вот еще, — протянул я следующий рисунок, на котором попытался изобразить подобие кухонной мебели. Стол-тумба для готовки стоя, над ним ящички.

— А тут опять намудрил чего-то?

— Да все просто, смотри!

Я ему подробно все объяснил, ответил на вопросы.

— Сделаю, Гриша, не переживай! Тебе же не к спеху?

— Можешь не торопиться!

Не прошло и часу, как порог переступил Трофим.

— Здоров будь, Гриша, — сказал он. — Ну что, давай наши дела посчитаем?

— И тебе поздорову! Давай, конечно, — я придвинулся ближе.

Трофим уселся на табурет, достал листок бумаги, где видать отмечал трудодни на нашей ударной стройке.

— Значит так, — начал он, загибая пальцы. — Работали у тебя мы вчетвером. Три седмицы, да еще два дня. По двадцать пять копеек в день ты положил. Это выходит… — задумался он.

— 23 рубля выходит, Трофим.

— Да лошадь, ты мне за 25 рублей сговорил. Получается я тебе еще должен два рубля? — почесал он затылок.

— Выходит так, Трофим. Я протянул руку под подушку и достал оттуда десять рублей серебром.

— Как же это так? — спросил Трофим.

— Работали вы на совесть, держи! С товарищами поделишься.

— Ну, это как водится! — улыбаясь взял деньги Трофим.

Я лег обратно, чувствуя, как под ребрами еще покалывает периодически, но уже терпимо.

На седьмой день я уже ходил поувереннее. Бегать конечно рано, но силы начинают возвращаться, а это радует.

«Хорошая все-таки штука мне досталась», — подумалось мне про приобретенную с перемещением особенность организма.

Понемногу стал по двору ходить, делами начал заниматься посильными. Организм уже требовал движения. Да зарядку в щадящем режиме ввел, как только понял, что осилю.

Услышал знакомый голос и обернулся к воротам, там стоял Атаман с Яковом и крепкий мужчина в мундире с прямой осанкой, по которой сразу читалась военная выправка.

— Здравы будьте, гости дорогие!

— И тебе поздорову, Григорий, — сказал атаман.

Они зашли и остановились передо мной. Маша тут же прижалась к моей ноге, но я шепнул, чтобы в дом бежала.

— В ногах правды нет! В дом пройдем или вон на веранде посидим!

— А давай на веранде, погода сегодня замечательная! — сказал атаман, но я по голосу почувствовал, что он отчего-то напряжен.

Мы прошли до веранды, пристроенной к бане. Гости осматривали все внимательно, особенно вырытый рядом прудик и воду, которая бежала в него из глиняной трубы.

— Добре, здорово ты все устроил! — сказал атаман. — Да ты мне и после расскажешь, что да как тут у тебя. А нынче с делом важным к тебе пришли. Вот, познакомься: господин штабс-капитан, офицер для секретных поручений штаба Кавказского военного округа, Андрей Павлович Афанасьев.

— День добрый, Григорий! Вопрос к тебе имеется. Нашли мы одного человека, но сходу не признали. А когда он заговорил… кое-что выяснилось. И человек тот, на тебя указал!

— Никак в толк не возьму, о чем вы Андрей Павлович?

— Ключ, Григорий. Пора уже и про него поговорить.

Я смотрел на офицера спокойно. Секрета из ключа Кострова я не делал — того самого, что он успел сунуть мне перед тем, как потерял сознание. И атаман Строев об этом прекрасно знал.

— Андрей Павлович, — улыбнулся я, ни капли не смутившись. — Право, не пойму, в чем проблема? Да, ключ у меня, и Гаврила Трофимыч об этом знал. Я ему сразу и рассказал.

Афанасьев перевел взгляд с меня на атамана.

— Да, Андрей Павлович, Григорий мне рассказал.

— А почему тогда я узнаю об этом через третьих лиц, Гаврила Трофимыч⁉

— Навалилось дел, руки еще до этого ключа не дошли. Да и неизвестно, открывает он что-то или нет. Ну и замок к нему еще найти нужно.

Я достал ключ из кармана, на самом деле — из сундука, и положил перед штабс-капитаном.

На миг стало жалко с ним расставаться — все-таки единственная ниточка к тайнику Кострова. Но я сразу отогнал эту глупость.

Афанасьев сначала посмотрел на меня, будто прикидывая, не утаил ли я чего еще, потом только поднял ключ, повертел в пальцах.

— Любопытный, — пробормотал он. — Явно не от дверного замка. Скорей, от сундука или от шкатулки какой.

Он перевел взгляд на атамана:

— Теперь надо выяснить, что Костров прятал. И где этот его тайник находится.

— Андрей Павлович, разрешите вопрос? — вмешался я.

— Спрашивай, — кивнул он.

— Если этот ключ и правда от тайника, я хотел бы участвовать в поисках, — я поймал его взгляд и не отвел глаз. — В какой-то мере все из-за меня закрутилось, хоть я до сих пор и не понял, из-за чего именно.

Атаман чуть усмехнулся:

— Надо оно тебе, Гриша? Сидел бы лечился, вон, только на ноги встал, а уже лезешь в каждую дыру!

— Поздно уже, Гаврила Трофимыч! — пожал я плечами. — Уже и так по самые уши в эту историю влез, теперь отмахнуться не выйдет!

— Не без того, Гриша! — Он повернул голову к Афанасьеву, — а парень этот у меня толковый, боевитый, да и голова работает, дай Бог каждому!

Офицер повертел ключ еще немного, затем кивнул:

— Ладно. Возражать не буду. Сам напросился — потом не жалуйся.

Атаман кивнул, давая свое согласие.

— Вот и славно, — сказал Афанасьев. — Начнем с лавки, где Костров проводил большую часть времени. Если тайник, где и сделал, сперва там глядеть надо.

Послышались шаги. Повернулся — на веранде показалась Алена с большим подносом. Щеки порозовели, платок сбился набок. Видно, что торопилась.

— Я тут… — она смутилась, но быстро взяла себя в руки. — Отобедайте? А то остынет все.

От кастрюли тянуло щами, на подносе стояла миска с картошкой, рядом — чугунок с кашей и тарелка с жареной рыбой. Живот предательски заурчал. Алена поставила поднос на стол, метнулась в дом и вернулась с хлебом и квасом.

Мы заработали ложками. А мысли все равно то и дело возвращались к ключу, лежащему возле тарелки Афанасьева.

— Щи у вас отменные, — откинулся он чуть назад, вытирая губы.

— Спасибо, Алена у нас мастерица, — ответил я.

Доели. Атаман залпом допил квас, встал, поправляя пояс.

— Ну что, — сказал он, — пора и за дело.

— Согласен, — поднялся Афанасьев. Он убрал ключ во внутренний карман мундира, аккуратно застегнул пуговицу. — Григорий, одевайся, с нами пойдешь.

— Так точно, — ответил я.

Забежал в хату, быстро облачаясь. Дед только кивнул с лавки, внимательно глядя на меня.

Во дворе уже ждали кони. У ворот стояли двое казаков, сопровождавшие Афанасьева. Один держал под уздцы коня атамана, второй — рыжего мерина для офицера.

— До лавки рукой подать, — бросил я. — пешком пройдусь.

— Как знаешь, Григорий, — спокойно ответил Афанасьев, усаживаясь в седло.

Я, не дожидаясь, пока высокое начальство выедет, спокойным шагом направился в сторону лавки. Народ, как водится, сразу начал выглядывать из-за плетней. Где-то хлопнула калитка, несколько мальчишек босиком припустили вслед.

Ставни в лавке Кострова были заперты. Возле крыльца скучал казак, которого, видимо, атаман выставил на охрану. Увидев нас, он подтянулся.

— Здравия желаю! — гаркнул он.

— Здравствуй, Сенька, — кивнул атаман. — Чисто тут?

— Чисто, Гаврила Трофимыч, никого внутрь не пускали.

— Молодец, — похвалил Афанасьев. Спрыгнул с коня, кинул поводья одному из казаков и, подойдя к двери, взялся за ручку.

Я стоял чуть в стороне, разглядывая лавку.

— Ну, пошли, что ли! Кивнул Андрей Павлович мне и Строеву.

Изнутри пахнуло — сухими травами, мукой, старым деревом и чем-то еще, кислым, застоявшимся.

— Ну что, казачонок, — сказал атаман, бросив на меня короткий взгляд. — Давай искать!

Я шагнул следом за ними в полутьму. Где-то здесь, среди прилавков, мешков и полок, возможно, и находится тот самый тайник, который стал причиной гибели Кострова, да и ко мне, видать, имеет прямое отношение.

Мы разошлись по лавке.

Атаман загремел крышками бочонков, заглядывая внутрь. Афанасьев остановился у полок, осторожно перебирая свертки и банки. Я пошел к прилавку. Сначала все выглядело просто. Под прилавком — мешки с мукой, крупой, несколько ящиков с солью. В углу — бочки с квасом, висят связки вяленой рыбы.

— И чего же Кострову не жилось спокойно? — проворчал атаман, приподнимая крышку чугунка. — Вон хозяйство какое справное.

— А вот это нам и надо выяснить, — откликнулся Андрей Павлович.

Он чуть шевельнул плечом, заглядывая в узкий шкафчик у двери. Пальцы быстро прошлись по бумагам, он вытащил пару тетрадей, пролистал:

— Учет вел, все грамотно расписано, — хмыкнул тот.

Сам прикидывал: куда бы спрятал, если бы понимал, что с обыском могут прийти, и при этом нужно, чтобы тайник был под рукой.

В печь? Глупость. Под пол? Долго, шумно, да и доски свежие, я уже заметил.

Значит, где-то ближе, под рукой. Я обошел прилавок сзади и прислонился ногой к его краю. Он был широкий, добротный, локтя полтора, не меньше. Постарался по выдвижным ящикам измерить внутреннее пространство. И оказалось, что с прилавком что-то не так. Неглубокие ящички, пара узких ниш, заставленных товаром в деревянных коробах.

Что-то тут не сходилось. Я провел ладонью по краю доски, потом отступил на шаг и посмотрел сбоку. Снаружи прилавок казался толще, чем позволяли эти ящики.

— Ну что, казачонок, не приметил ничего? — спросил Афанасьев.

— Андрей Павлович, сюда гляньте, — я присел на корточки, заглянул вниз.

Пол под прилавком был исцарапан — полосы дугой, словно что-то тяжелое раз за разом открывалось и цепляло доски краем.

Офицер подошел, наклонился.

Атаман подтянулся следом, сдвинув брови.

— Вон, видите? — я ткнул пальцем… Такой след только дверца оставить может.

Афанасьев сцепил пальцы на колене, осматривая низ прилавка внимательнее.

Потом покосился на меня:

— Да ты, Григорий, аки сыщик какой! Как открыть-то?

Я ладонью пошарил по доскам снизу. Дерево было гладким, но под самой кромкой я нащупал тонкий выступ.

Потянул — не поддался. Только где-то внутри что-то глухо цокнуло.

— Нашел, — тихо сказал я. — Тут, под самым краем.

Афанасьев уже протянул руку:

— Отойдите, Андрей Павлович, я сам попробую, — автоматически перехватил его за рукав.

— Стойте! — выдохнул я. — Не дергайте так!

Он вскинул бровь:

— С чего это вдруг?

— С того, что Костров не дурак был, — огрызнулся я. — Если он правду боялся, что к нему придут, мог и ловушку сделать.

Атаман перекрестился:

— Мать честная, этого еще нам не хватало.

Я огляделся: на гвозде у стены висел моток веревки, которым товар обвязывали.

— Щас, — сказал я.

Снял веревку, отмотал пару саженей. Один конец привязал к тому самому выступу под прилавком, там что-то вроде крючка было, затянул узел, проверил.

— Отойдите подальше, от греха, — на всякий случай сказал я.

— Да ну тебя, — проворчал атаман, но все-таки отступил в сторону.

Афанасьев тоже отступил, прищурившись. Сам я отошел к двери, к самому косяку.

Веревку взял обеими руками, коротко дернул — ничего. Тогда рванул сильнее, всем телом. В ту же секунду за прилавком что-то лязгнуло.

Раздался выстрел, лавку тут же заволокло густым дымом.

Где-то справа взвизгнула картечь, ударив в стену, разорвав мешок с мукой. Белое облако разошлось по лавке, накрыв все разом. Я закашлялся, прикрывая рот рукавом.

— Твою… — донесся голос Афанасьева. — Вот же торгаш!

— Живы⁈ — крикнул я, не видя в муке ничего.

— Живы, куда мы денемся, — отозвался атаман, закашлявшись. — Только глянь, как нас теперь разукрасило!

Дым и мука начали рассеиваться, я увидел, как Афанасьев выпрямляется, отряхивая мундир. Он был весь в муке, да и атаман выглядел не лучше. Папаха запорошена, усы поседели мгновенно. Он, не стесняясь, выругался и перекрестился еще раз:

— Царство ему небесное, конечно, но и гад же был, этот Костров. Ежели бы не ты, Гришка, то быть беде!

Я обошел прилавок и посмотрел внутрь. Под ним, в глубине, был обрез старого ружья. К стволу тянулась тонкая веревочка, которая и приводила все в действие.

— Вот и самострел, — кивнул Афанасьев, рассматривая секрет. — Дерни — и привет.

Я перевел взгляд чуть ниже. Там, за отъехавшей доской, чернел прямоугольный сундук. Небольшой, самый обычный на вид — дубовый, с окованными уголками.

Только замочная скважина у него была точь-в-точь под тот ключ, что сейчас лежал в кармане у штабс-капитана.

— Похоже, нашли, — тихо сказал я.

Пара дней прошла с того времени, как в лавке Кострова бахнул самострел. Вот не вмешайся я тогда в поиски — возможно, мы не досчитались бы Афанасьева или Строева. Но слава Богу, пронесло. В итоге из сундука Андрей Павлович вытащил на стол несколько толстых тетрадок, которые мне, конечно, изучить не дали. Еще там были деньги в монетах, да и купюрами, в том числе старыми ассигнациями.

Что уж было там записано лавочником, мне так и не стало известно. А Афанасьев после недолгого изучения очень возбудился и стал спешно собираться уезжать. Насколько я понял, ему теперь срочно нужно ехать до Ставрополя. Дело ясное, что дело темное.

Меня же тем временем потихоньку отпускало. Синяки уже сошли, желтизна под кожей почти пропала. Под ребрами тянуло, но не так, как в первые дни, когда кривился от каждого вдоха. На рубцах кожа стала плотной, будто прошло не несколько дней, а месяц.

Алена ворчала:

— Тебе бы еще лежать, — приговаривала она, — а ты уже шастаешь туда-сюда.

Я только отшучивался, но шаги нарочно делал тяжелыми, иногда даже прихрамывал, если кто смотрел.

Дед косился на это исподлобья.

— Смотри, внучек, не надорвись, — буркнул он как-то вечером, улыбнувшись.

— Да я понемногу, деда, — отвечал я. — Не глупый вроде.

Тело просило физических нагрузок, и на третий день я не выдержал — поймал Якова у его ворот. Он как раз собирался куда-то, подпоясывался, шашку поправлял, глядя на меня с усмешкой.

— Дядь Яков, — окликнул я. — Поговорить надо.

— Ну, — он остановился, разглядывая меня с головы до ног. — Вроде уже и не покойник. Чего тебе?

— Тренировки, — просто сказал я. — Надо продолжать, а то совсем заржавею.

Он фыркнул:

— Рано тебе еще, Гриша, обожди! Да и меня несколько дней не будет — вот вернусь, и продолжим.

— Эх, вот так всегда! — разочаровано махнул я рукой.

— Дед, пойду завтра прогуляюсь по лесу! Глядишь, какую дичь подстрелю. Косулю или кабана брать не буду, чтобы не нагружаться сильно. А вот птицу милое дело, вдруг тетерев или фазан попадет, — улыбаясь сказал я.

— Что, Гриша, дома-то вовсе не сидится?

— Да невмоготу уже, дедушка! Сколько можно бока отлеживать. Надо прогуляться, пока на луну не завыл. Я тихо пройдусь, ты не переживай!

— Ага, помню, как ты тихо прошелся в прошлом разе. Двух абреков на их конях привез до хаты.

— Ну, деда, так тоже бывает, но в этот раз и правда буду тихо.

— Ай! — махнул он рукой. — Тебя же все равно не удержишь. Ступай, но осторожен будь, да и сильно не нагружайся, поберегись.

Ружье и припасы перебрал с вечера. Все у меня, конечно, было и так начищено неоднократно. Но по старой привычке еще раз перепроверил. В очередной раз перебирая фузею, что досталась мне от Семеныча, подумал, что не худо было бы ее сменить. Уж больно муторный процесс перезаряжания.

Вот бы обычную охотничью двухстволку — хоть тот же ИЖ-12 или ИЖ-27. Помнилось у меня в прошлой жизни такие игрушки были. А здесь до них еще очень далеко. Ижевский завод только лет через двадцать-тридцать начнет выпускать охотничьи ружья, да на Тульском оружейном лишь с начала века будут запущены серийные модели. Так что, если очень хочется, придется искать либо каких-нибудь кустарей, либо что-то импортное. Но вот как это устроить, пока слабо представляю.

Идти собрался налегке, поэтому и нацеливался на птицу. Можно, конечно, подсвинка и в сундук загрузить. Но кто ж поверит, что я один кабана дотащил?..

— Не-ет, — пробормотал я, перебирая револьвер Лефоше. — Нафиг лишние вопросы.

Алена собрала мне провизии на пару дней. В итоге вышел здоровенный, до отказа набитый сидор. Ладно, отойду от станицы подальше и перегружу все в сундук — тем более там у меня всегда в последнее время есть припасы на всякий случай.

— И куда тебя опять несет? — недовольно сказала она. — Хоть бы день полежал по-человечески.

— Да я недалеко, — успокоил я. — Туда, за балку, к ручью. Глядишь, дичи какой к столу добуду, пройдусь, хоть развеюсь немного.

Она вздохнула, но спорить не стала. Только пододвинула ко мне миску с кашей.

Вышел я затемно, когда над станицей только-только начинало сереть. Когда уже подходил к краю станицы, один за одним начали просыпаться петухи. Воздух был прохладный, свежий. Тянуло сыростью, висела низкая белая дымка, словно пар шел от земли. Я перебросил ремень ружья через плечо, подтянул пояс, проверил, чтобы мешок за спиной не болтался.

Махнул казаку на воротах.

— К ручью иду, Данила Степаныч, — сказал я. — Птицу погляжу.

— Смотри, не загуляйся, — буркнул он. — Горцы сейчас шныряют везде.

— Знаю, — поблагодарил я, кивнув.

Дорога в предгорья была знакома. Сначала вдоль огородов, потом станица осталась позади, начались выжженные солнцем луга. Трава уже не такая высокая, кое-где пожухла, но в низинах все еще зеленело, несмотря на приближающуюся осень.

Слева темнела полоса посадок, дальше — балка, уходящая к самым холмам. Туда-то мне и нужно было. Я свернул с дороги, пошел по протоптанной тропке.

Сапоги тихо шуршали по траве, где-то в кустах вспорхнула птица, пролетела с сиплым криком, видать, перепел или куропатка.

Чем дальше от станицы, тем тише становилось. Шум остался за спиной, впереди только стрекот кузнечиков. На склонах — кусты, кое-где редкие деревца, камни торчат, как зубы. Над всем этим уже начинало подниматься солнце.

До ручья я дошел, когда уже окончательно рассвело. Он бежал по самому дну балки, местами прячась в камышах и густой траве. Я присел на корточки, зачерпнул ладонью чистейшей воды, хлебнул и умылся.

Прошелся вдоль ручья, осматривая следы зверей. Когда нашел отметины, оставленные кабаньим семейством, остановился. Дерево росло на краю обрыва, корнями цепляясь за землю. Под ним, внизу, как раз проходила звериная тропа, да и судя по перьям птица, видать, здесь тоже появляется.

Все вещи уже успели переместиться в сундук, поэтому я был налегке. На нижней ветке устроился поудобнее. Спина к стволу, ноги свесил вниз. Ружье положил поперек колен, стволом в сторону тропы, чтобы только осталось вскинуть.

Из-за листвы меня снизу почти не видно. Если не знать, что я тут, и не догадаешься. Сначала сидел, прислушиваясь. Решил, что сегодня ограничусь птицей, если повезет. На суп, на жаркое — и без кабана нормально проживем.

Просидел я так практически без движения, считай, часа два. За это время лишь раза три прикладывался к фляге с квасом. Ноги уже от не особо удобного сидения затекли, и я решил, что стоит перерыв сделать.

Слез с дерева и отошел от водопоя немного в сторону. Место хорошее, если я прямо здесь начну лагерь разбивать, то потом никакой зверь еще несколько дней на это место не подойдет. Поэтому спустился шагов на пятьсот вниз по ручью, подобрал небольшую полянку в тени раскидистого дуба и стал готовить лагерь. Сначала вырыл небольшой бездымный костерок. По возможности внимания хотелось не привлекать. Затем стал кашеварить. Стандартное блюдо в походных условиях — это кулеш. Вот им и занялся.

— Похоже, сегодня без добычи останусь, — тихо сказал я, помешивая ложкой в котелке.

Ну, если и так, то сильно не расстроюсь. В принципе просто хотелось обстановку сменить. Варево начинало тихо булькать, из-под крышки тянулся слабый запах сала. Легкая дымка от костра сразу расползалась вдоль земли, не поднимаясь высоко.

Знатно подкрепившись, я разместился под деревом, постелив под спину бурку. И задумался на какое-то время. В голове крутились мысли по поводу того, что со мной произошло за последнее время. Надо признать, что события были слишком уж активные, и я больше морально, чем физически, от них устал. Да и это чертово ранение…

Гоняя в голове мысли, я незаметно для себя потянулся к своей шее, вытащил из-за пазухи деревянного сокола — свистульку, которая по словам деда принадлежала нашему пращуру Алексею Прохорову, а тому досталась от предка из совсем седой старины.

«Все-таки с именем интересное совпадение», — подумал я, поднеся ее к губам.

Дунул в свистульку. Раздался мелодичный свист, который я как будто когда-то уже слышал. Не успел я сосредоточиться на звуке, как непонятно откуда прямо на мою голову спикировало какое-то существо.

Этот бешеный пернатый комок не унимался и вцепился в мою щеку, разодрав ее в кровь. Все произошло настолько молниеносно, что я даже не успел смахнуть это существо с лица. Когда я, наконец, ухватил птицу обеими руками, она уже угомонилась и перестала биться. Казалось, успокоилась только после того, как попробовала моей крови.

Я осторожно отвел птицу от лица и уставился на нее. Когти цепко впились в рукав, желтые глаза смотрели прямо на меня, не мигая.

«Сапсан?..» — мысль всплыла сама собой.

Птица была еще молодая. Крылья уже в перьях, но на затылке и у шеи торчал пух, как у несмышленого подростка. Размером — чуть больше вороны, в две ладони помещалась. По рисунку оперения и форме головы я вспомнил картинки из прошлой жизни. Этому соколу недель шесть-восемь, не больше. Совсем недавно из гнезда вылетел.

— Вот те на, — пробормотал я. — Охотник называется…

Держа сапсана одной рукой, я прижал его к груди, стараясь не придавить крыло. Вторая рука потянулась к щеке. Пальцы тут же стали липкими от крови. Щека саднила так, будто меня ножом полоснули.

— Красота, — выдохнул я.

Стер кровь ладонью, посмотрел на пальцы и машинально потянулся за свистулькой. Она все так же висела на груди. На светлой, гладкой поверхности размазалась тонкая красная полоска. Как только кровь попала на нее, меня передернуло.

Возникло ощущение, будто кто-то ударил меня в грудь и одновременно выдернул землю из-под спины. Звук ручья стал глухим, цвета смешались и поплыли, трава вокруг будто потускнела, а сама свистулька в моей руке, наоборот, стала слишком четкой.

— Ох ты ж, мать честная… — только и успел выдохнуть я.

Сознание на секунду поплыло, как после удара по голове. Пальцы ослабли сами собой. Сапсан вырвался, будто и не был только что спокойным. Когти скользнули по моей груди, он оттолкнулся лапами и рванул вверх.

Я успел лишь краем глаза увидеть, как он, чуть не врезавшись в ветку, развернулся в воздухе, хлопнул крыльями и набрал высоту. Секунда — и птица уже над поляной, против солнца. Темная точка с распахнутыми крыльями начинала парить в потоке воздуха.

Я моргнул, пытаясь прийти в себя. Голова отказывалась подчиняться как раньше.

«Приехали. Что происходит?» — мелькнуло в голове.

Когда я, наконец, более-менее сфокусировал взгляд, сапсан висел в воздухе прямо надо мной, метрах в десяти, если из положения лежа вообще можно понять расстояние.

Он описывал небольшие круги, но упорно держался над поляной, будто привязанный. И тут я поймал странное ощущение. Я не просто видел птицу. Я чувствовал, как она держится в воздухе. Словно между нами появилась незримая связь. Я, глядя на небо, попытался изменить направление ее движения. Со второго раза у меня получилось.

«Бред, — подумал я. — Сейчас еще голос с неба заговорит — и вообще сказка получится».

Я осторожно откинулся на бурку, раскинул руки и прикрыл глаза. Решил не дергаться и попытаться понять, что со мной происходит. Дыхание выровнялось, сердце тоже успокоилось. Я сосредоточился на этом странном ощущении — связи с птицей, уходящей вверх.

И в следующий миг картинка вокруг подернулась дымкой.

На короткое мгновение я перестал чувствовать собственное тело. Не было тяжести в руках и ногах, не кололо под ребрами, не беспокоила рассеченная щека. Зато появилось другое: холодный ветер, который будто скользил вдоль… крыльев? Я видел ту же поляну — только с высоты птичьего полета, глазами сапсана.

Я видел внизу себя на бурке, рядом — костерок, котелок, ружье было прислонено к стволу. Чуть дальше блестела нитка ручья, берега заросли травой, за ними тянулась балка с редкими деревцами. Картинка дергалась легкими рывками — как при резких поворотах головы.

Я попытался подняться — и понял, что «подняться» здесь значит совсем другое. Крылья дернулись, земля внизу накренилась, и меня едва не вывернуло изнутри от резкого движения.

«Спокойно, — понеслось в голове. — Это не ты. Это он».

Словно в ответ на мысль, сапсан сложил крылья, чуть просел, снова поймал поток и выровнялся. Весь этот полет длился, может, секунды три-четыре. Потом картинка сбилась в кашу — зеленые полосы, блики, небо и земля перемешались. В ушах зашумело, будто кто-то приложил раковину к голове.

Я очнулся там же под деревом, на своей бурке. Земля снова была на месте, над головой ветви дуба, ручей журчал, как и раньше. Только голова болела так, будто по ней прошлись сапогами.

— Вот тебе и «тихо прогуляюсь», — прохрипел я, прикрывая глаза рукой.

Во рту пересохло. Я нащупал рядом флягу, пальцы с третьей попытки ухватили ремешок. Отвернул пробку, сделал пару больших глотков.

Гул в голове медленно стихал. Где-то над поляной коротко вскрикнула птица. Я поднял взгляд. Сапсан все также кружил над мной, только теперь выше. Сделал широкий круг, еще один и, чуть накренившись, на миг посмотрел вниз.

Я снова почувствовал легкий отклик в груди — едва заметный, как слабый толчок.

— Ладно, пернатый, — тихо сказал я. — Похоже, мы теперь как-то связаны.

Ни ответа, ни привета, конечно. Сапсан просто взял чуть выше, поймал поток и ушел к холмам, мелькнув над линией деревьев. Связь, если это можно так назвать, сразу потускнела.

Я опустил взгляд на свистульку. Деревянный сокол все также висел на груди, будто обычная безделушка. Следов моей крови на ней уже не было — дерево впитало ее досуха.

— Алексей Прохоров, значит, — пробормотал я. — Что еще от тебя ждать, пращур…

Список странностей в моей жизни снова пополнился. Это было уже не просто «быстрое заживление ран» и «сундук-хранилище». Теперь где-то над предгорьями крутился молодой сапсан, мой сокол. И я понимал, что это не простая птица.

Я невольно вспомнил деда и байку про кипчакского хана. Как тот в плен попался, как, в выкуп за себя, подарил сокола, что должен служить всем потомкам, пока род не кончится. Выходило, это вовсе не стариковские байки. Теперь эта «легенда» кружила у меня над головой.

— Ну что, ханский подарочек, — пробормотал я, глядя в небо. — Раз уж так вышло… будешь Хан.

Я еще немного полежал, дожидаясь, пока голова перестанет гудеть. Щека тянула, но кровь уже остановилась.

— Ладно, хватит валяться, — пробормотал я и, упершись рукой в ствол, сел.

Подбросил парочку веточек в костер, поправил котелок. Добавил воды из фляги, закинул щепотку заварки. Пока вода нагревалась, я на автомате проверил ружье, поправил одежду.

Вода забурлила, чай дошел до кондиции. Я дал ему чуть остыть, сделал маленький глоток и сразу почувствовал себя лучше. Конечно, в этот момент и от кружки хорошего кофе не отказался бы, но как говорится, не до жиру.

Стало полегче. Шум в голове почти ушел, осталась легкая слабость. Взгляд сам упал на свистульку.

— Ну что, Хан, проверим, кто из нас двоих псих? — буркнул я себе под нос.

Я взял деревянного сокола в ладонь, сжал пальцами и поднес ко рту. На секунду замер, прислушиваясь к себе, и коротко свистнул. Звук вышел звонкий, режущий воздух. Эхо отозвалось где-то в балке. Не прошло и пары ударов сердца, как сверху раздался знакомый вскрик.

Я поднял голову. Сапсан — точнее, уже Хан — вынырнул из-за верхушек деревьев так быстро, будто все это время сидел рядом и только ждал сигнала. Сделал круг, еще один и, резко сложив крылья, почти камнем рухнул вниз. За пару шагов до земли распахнул крылья, притормозил и сел в двух шагах от меня, на корягу.

Глаза-бусинки — смотрел прямо, не отворачивался.

— Ну привет еще раз, — тихо сказал я. — Давай знакомиться, что ли.

Я достал из котомки вяленое мясо, отрезал ножом пару небольших кусочков и бросил один перед птицей. Сапсан дернул головой, шагнул ближе, попробовал клевать. Поковырял, отломил небольшой кусочек, пожевал. Постоял, будто решая, еще раз клюнул — и отступил.

По взгляду было видно, что не оценил.

— Что, Хан? — хмыкнул я. — Свежатины захотелось?

Птица дернула головой, будто соглашаясь, приблизившись ко мне.

— Так сам еще не добыл, — сказал я уже вполголоса. — Может, поможешь, а?

Слова были шуткой, но я дополнял их образами. Постарался представить, как сапсан поднимается выше, облетает окрестности, ищет дичь: зайца, кабана, хоть кого.

Я почти видел это у себя в голове и, как бы, толкнул эту картинку вверх. Сапсан коротко вскрикнул и распахнул крылья. Одним прыжком взлетел на корягу, пару раз махнул — и стремительно ушел в высоту.

— Так… — протянул я. — Пошел, значит.

Я уселся обратно на бурку, возвращаясь к недопитому чаю. Сделал пару глотков, и на всякий случай, снова принял горизонтальное положение. Опыт потери сознания у меня за сегодняшний день уже был. Прикрыл глаза, сосредоточился. Где-то там, над поляной, я чувствовал еле заметное присутствие птицы.

Минуты полторы ничего не происходило. Я уже решил, что в этот раз все ограничится обычной охотой, как вдруг внутри что-то дрогнуло.

Не рывок, не удар. Скорее сигнал, легкий толчок откуда-то сверху. Я глубже вдохнул, расслабил плечи и мысленно потянулся к сапсану. Мир снова сместился. Тело под дубом будто отошло в сторону. Я почувствовал струю воздуха под крыльями — и снова увидел картинку сверху.

Поляна была уже за спиной. Сапсан шел над балкой, вдоль ручья, набирая высоту. Чуть дальше по течению, на одном из поворотов, показалось движение. Семья кабанов неторопливо направлялась к водопою. Там вода расширялась, образуя мелкую заводь. До воды им было примерно с версту. Впереди — здоровый секач. За ним — три подсвинка поменьше, с еще не до конца ушедшими полосами на боках. Я постарался прикинуть, куда именно они должны выйти.

Сапсан описал небольшой круг, меняя угол обзора.

«Вот это уже интересно», — отметил я.

Кабаны двигались в сторону того места, где сегодня я делал засидку. Почти по той же тропе, которую я несколько часов караулил утром.

Я не стал ждать, пока меня снова вырубит. С усилием «отключился» от полета и вернулся в собственное тело. Глаза открылись сами. Дуб, бурка, костер — все было на месте.

Голова шумела, но не так сильно, как в первый раз.

— Ладно, птица, теперь и мне поработать нужно, — пробормотал я и рывком поднялся.

Проверил заряд в ружье, подтянул ремень, поправил папаху.

Дальше я медленно двинулся вдоль ручья, чуть в стороне от основной тропы. Ступал осторожно, выбирая места, где меньше сухих веток, вспоминая науку Якова. Сердце билось от охотничьего азарта. Тут промахиваться нельзя. До знакомого изгиба я дошел минут за десять.

Чем ближе был нужный поворот, тем я становился собраннее. Ветер дул в мою сторону, и это сейчас, конечно, на руку. Я первым почувствовал запах зверя. Осторожно раздвинул ветки и выглянул. Картинка почти полностью совпала с тем, что я видел сверху. У воды стоял крупный секач, рыл грязь у самого берега.

Чуть в стороне, на границе кустов, копошились три подсвинка, выбирая что-то из травы и листьев.

«Старшего мы трогать не будем, — мелькнула мысль. — Одного подсвинка мне за глаза.»

Я медленно поднял ружье, упершись прикладом в плечо. Прицелился в того, что стоял боком, ближе всех. Подсвинок был средней руки, килограммов двадцать пять — тридцать по моей оценке.

Я задержал дыхание, прицелился и нажал на спусковой крючок. Выстрел раскатился по балке. Несколько птиц взметнулись из соседних кустов. Секач дернулся, поднял морду, громко хрюкнул. Подсвинок, в которого я целился, перевернулся через голову, дернулся и затих. Остальные дружно дали деру в кусты. Секач еще секунду вслушивался, но, не найдя врага, ушел за ними, ломая ветки.

Я не стал дергаться сразу. Подождал с минуту, прислушиваясь, пока звуки, издаваемые семейством, не удалились полностью. Только тогда я вышел к добыче.

Подсвинок лежал на боку, пуля вошла чуть за лопаткой. Крови натекло немного.

— Извини, дружок, — тихо сказал я, наклоняясь. — Мне еда нужна.

Сначала я проверил, не шевелится ли еще, потом прикоснулся к его ноге и переместил того в свой сундук. Немного расплылось в глазах. Хорошо, что еще кровь не пошла носом.

Работать с тушей посреди тропы — так себе идея, поэтому я отправился на место своей стоянки. Вернулся к дубу налегке. Для начала — дело привычное: кровь. Я перерезал горло, и выпустил кровь на землю. Из нее, конечно, замечательную кровяную колбасу можно было сделать. Но сейчас совсем возиться не хотелось. Тем более у меня рядом попугай голодный прыгает.

Тушку я подвесил за задние ноги к толстой нижней ветке. Нож в руке сам нашел привычные линии. Вскрыл брюхо, аккуратно вынул внутренности, отделил то, что еще пригодится, остальное оттащил в сторону, подальше от стоянки.

Сапсан, дожидаясь своей доли, не отходил ни на шаг. Пытался по-разному намекнуть, что пора бы и рассчитаться с разведчиком. Прыгал по траве, дергая головой, то глядя на меня, то на тушу.

— Ага, — усмехнулся я. — Чуешь, мясо, Хан?

Я отделил кусочек еще горячей печени и положил на камень. Хан шагнул вперед, клюнул, проверил, дернул еще раз — и тут уже сомнений не было. Эту еду он одобрил. Птица увлеклась до такой степени, что почти перестала на меня смотреть.

Только иногда вскидывала голову и коротко вскрикивала, будто торопила: «Давай еще, не жалей!»

— Не наглей, Хан, — сказал я со смехом. — Себе тоже оставить надо, да и переедать вредно!

Но, если честно, видеть рядом живого сокола, который вот так берет мясо у меня из рук, было чертовски приятно.

«Вот у меня и появился боевой товарищ, — подумал я, — он мне и разведку заменит легко.»

Я разделал тушу, ободрал шкуру, разложил все по кучкам. Что в дело пойдет — отдельно, что хищникам — подальше от стоянки оставил. Пару приличных кусков порезал и отправил в котелок. Залил водой из ручья, добавил щепотку соли и сушеных трав, что Алена заботливо сунула с собой.

Пока мясо доходило, прикинул, что делать с остатками.

— Килограммов двадцать здесь точно будет, — пробормотал я, глядя на то, что решил спрятать в сундуке. — Дотащу.

Перед самым выходом к станице достану, так и появлюсь. И волки сыты, и у станичников лишних вопросов не появится. Я еще раз вызвал сундук и переложил в него большую часть приготовленного мяса. Для сапсана сделал отдельную «пайку». Из оставшегося свежего мяса, печени, сердца нарезал приличную кучу небольших кусочков и сложил их в кастрюлю. Она у меня еще из усадьбы Жирновского жила, жалко было бросать. Припоминаю, как на болоте из нее щи хлебал.

— Это твоя миска, Хан, — сказал я, ставя ее чуть в стороне от костра. — Голодным не останешься.

Сапсан, наевшийся печени, забрался повыше, на ветку. Сидел, нахохлившись, копаясь в перья. Похлебка в котелке наконец дошла. Я снял его с огня, дал чуть остыть и поел, не торопясь. Жирный, наваристый бульон, куски мяса. После такого дня ничего лучше и не надо, чтобы силы восстановить. Даже голова перестала напоминать о себе.

Посуду я сполоснул в ручье, остатки костей отнес подальше, чтобы ночью никто лишний раз ко мне не заглянул.

— Никуда я сегодня не пойду, — сказал вслух. — Ночуем тут, а утром — домой.

Солнце клонилось к горам, лучше выспаться, чем в темноте шлепать по балке с кабаньим духом вокруг. На ночлег я выбрал место чуть в стороне от дуба. В густых кустах нашел небольшое углубление, где меня не будет видно ни с тропы, ни издали.

Бурку разостлал на земле, сверху кинул одеяло, чтобы и мягче, и теплее. Костер я погасил полностью. Ружье положил рядом, так, чтобы рука сама его находила. Сапсан перелетел с дуба ближе и устроился над моим «лежаком», на ветке.

Пару раз встрепенулся, расправил крылья и притих.

«Хан, ты дежурный по лагерю!» — передал я мысленный образ птице, устраиваясь поудобнее.

Глаза сами закрылись почти сразу. День выжал меня досуха — охота, свистулька, полеты… Вырубился так, что даже сновидения не запомнил. А очнулся резко.

Первой мыслью было, что кто-то тычет меня пальцем в грудь. Тонко, настойчиво, прямо около сердца. Я замер, не открывая глаз. Ни шороха рядом, ни запаха. Зато свистулька под рубахой словно ожила.

Не вибрировала, не грелась — просто давила изнутри тихим однозвучным «тук-тук», которого, по сути, и быть не могло. Каждый такой толчок отзывался слабым покалыванием в груди.

— Понял, — прошептал я. — Это ты, Хан.

Я не стал вставать с бурки. Просто прикрыл глаза плотнее и попробовал также, как днем, «потянуться» к сапсану. Сначала ничего не вышло. Мешали шум ручья и редкий крик ночной птицы. Пришлось выровнять дыхание, сосчитать пару раз до десяти. На третьей попытке все случилось.

Мир внизу провалился, как если бы я шагнул с балкона или моста. И снова вместо тяжести собственного тела — легкость полета. Я чувствовал, как воздух скользит по крыльям. Слышал, как где-то далеко внизу шумит ручей. Солнце только-только выползало из-за гребня гор.

Низкое, красноватое, оно заливало все длинными тенями. Туман клочьями висел над балкой и вытягивался вдоль русла ручья. Вид сверху был потрясающим.

Где-то за спиной оставалась наша поляна с дубом. Внизу тянулась балка, уходящая вверх по течению. Сапсан не просто так поднял меня. Это я уже понимал. Я пробежался взглядом по окрестностям, стараясь не дергать «головой» лишний раз. И почти сразу заметил движение.

Верстах в трех выше по течению, где балка расширялась и выходила на более открытую местность, по тропе тянулась одинокая лошадь. Сначала это было просто темное движущееся пятно. Но стоило сапсану чуть снизиться, картинка собралась. Животное двигалось вдоль ручья, опустив голову. На ней сидел человек, вернее, висел — навалившись грудью на холку, держась в седле на честном слове.

Даже отсюда было видно, что он еле живой. На спине рубаха темнела неровным пятном, которое казалось почти черным. Сапсан сделал небольшой круг, давая мне оглядеться получше.

«Сходил за хлебушком!» — мелькнуло в голове.

Сознание вернулось в тело. Сначала была тяжесть, потом мелкая дрожь в руках, только после этого я открыл глаза. Рассвет пробивался сквозь листья. В груди почти не кололо.

— Принял, — выдохнул я. — Иду.

Я рывком поднялся, быстро свернул бурку и одеяло, убирая их в сундук. Ружье за плечо, свистульку поправил под рубахой так, чтобы не мешалась, и не дай бог не потерялась. Пара быстрых глотков воды из фляги, и я направился быстрым шагом.

Тропа шла вдоль ручья, то поднимаясь выше, то почти выходя к самой воде. Я шел быстро, но без бега, стараясь не сбивать дыхание. Каждые несколько шагов прислушивался.

Где-то впереди должна была быть та самая лошадь. Минут через десять я уже различал ее силуэт. Расстояние между нами сокращалось.

Я приготовился ко встрече, как в груди кольнуло. Свистулька будто дернулась. Не больно, но пропустить это было нельзя.

Я не стал опять уходить в режим полета. В таком состоянии боец из меня никакой. И это довольно опасно. Просто мысленно постарался дать команду: — «Рядом будь, Хан. Смотри вокруг».

Ответом стало еле заметное ощущение присутствия где-то сверху. Я задрал голову, но ничего не увидел. Ружье взял на изготовку, перекинув на сгиб локтя. Шел медленнее, ступая осторожнее. Впереди уже было слышно лошадь. Глухой цокот копыт по камням, хриплое сопение.

Я сделал еще пару шагов вперед — и в этот миг все поменялось.

Сначала — удар по груди. Связь с сапсаном вспыхнула ярче, чем раньше, сверху накатила опасность. Я едва удержался, чтобы не прижаться к земле сразу. Только вперед качнулся и сильнее сжал ружье.

— Спокойно, — прошептал я сквозь зубы. — Сейчас посмотрим, что там.

И тут впереди, в стороне от тропы, послышались новые звуки. Выстрел прозвучал почти сразу. Потом визг лошади, коня под раненым всадником ранило в бок. Он взвился на дыбы, мотнул головой, всадник не удержался и мешком свалился на землю.

Лошадь попыталась сорваться в сторону, но смогла сделать всего несколько прыжков и запнулась, осев на землю, тяжело дыша.

— Твою ж… — вырвалось у меня.

Я метнулся к ближайшим кустам, присел, наведя ствол в сторону предполагаемой угрозы. Через несколько мгновений из-за деревьев вынеслись трое. Сразу было видно, что это горцы. Возможно, из непримиримых. Первый держал саблю в руке, второй ехал чуть сзади, убирая свое ружье в чехол. Третий справа, держа ружье на изготовке, направляя ствол в сторону раненого.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Приклад сам собой вжался в плечо еще сильнее. Ствол ружья ближайшего горца остановился, уткнувшись аккурат в мой куст.

Ствол дульнозарядного ружья горца смотрел прямо на меня. В тот момент я не понимал, видит ли он меня укрытого в кустарнике. Но рисковать вовсе не хотелось. Всадники продолжали сближение. Поэтому я выцелил стрелка и нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, и тяжелая свинцовая пуля вынесла горца из седла.

Оставшиеся всадники дернулись, будто их подхлестнули одновременно. Один тут же припал к шее коня, второй вскинулся в стременах. И оба рванули ко мне.

Дым выдал мое место, и слиться с кустом не вышло. В ружье теперь пользы тоже не было. На меня неслись два разъяренных врага на лошадях, размахивая саблями. Я отбросил ружье в сторону, выхватил револьвер. Дистанция сокращалась. Десять метров… восемь…

Пара мгновений, не больше, и они влетят прямо в куст. Ветки цеплялись за рукава, маневрировать в этой зелени было невозможно. Когда ближайший враг был почти вплотную, я ушел в перекат, вывалился из кустов, одновременно поднимая револьвер.

Поймал в прицеле всадника, что уже заносил саблю. Она блеснула над головой, пошла вниз, но я нажал на спуск раньше.

Ударил выстрел, пуля ушла ему в плечо, чуть ниже сустава. Горца развернуло в седле, он начал заваливаться, пытаясь ухватиться за гриву, но не успел. Правая нога осталась в стремени, а тело соскользнуло, повиснув вниз головой.

Конь, почуяв неладное, шарахнулся в сторону. Но мне было не до него. Второй горец подскочил вплотную. Животное летело прямо на меня, из-под копыт вылетали мелкие камни. Я не успевал прицелиться, и все, что удалось, — оттолкнуться пяткой, и уйти в сторону, отпрыгнув с траектории движения животного.

Тело само сгруппировалось, я прикрыл голову левой рукой, а правой сжал револьвер. Шашка со свистом прошла прямо над макушкой. Чиркнула самым концом по папахе. Она слетела с головы на землю.

«Вот это был бы нехилый скальп», — пролетело в голове.

Абрек пронесся мимо, прямо на кусты, пытаясь остановить коня для новой атаки. Я перекатился, и уже стоял на одном колене. Спина горца мелькнула прямо передо мной. Серый бешмет, ремни, лопатки.

Навскидку выстрелил два раза, расстояние позволяло. Первая пуля вошла ему чуть выше пояса. Он дернулся, как от удара. Его тело выгнулось дугой, он выронил шашку и обмяк в седле, начиная сползать на землю.

Конь еще по инерции сделал пару шагов и остановился, фыркая и мотая головой. Я стоял с вытянутой рукой и дымящимся стволом. В воздухе висел запах пороха, конского пота и крови.

«Кажись, закончилось», — подумал я, медленно выдыхая.

Я перевел взгляд на того, что болтался в стремени. Горец, похоже, решил, что еще не конец. Несмотря на ранение и то, что висел вниз головой, сумел как-то вывернуться. Правая рука сжимала большой дульнозарядный пистоль. Раненый изо всех сил пытался навести его на меня. Он судорожно подтянулся, стараясь выровняться. И ствол медленно пополз в мою сторону.

Я вскинул руку и выстрелил, даже не думая. Пуля вошла прямо в грудь. Его дернуло, как тряпичную куклу, пальцы разжались. Пистолет вывалился из руки и ткнулся в траву. Тело повисло уже совсем безжизненно.

«Теперь точно все», — решил я.

Адреналин начал отпускать. Я сел на землю прямо там, где стоял. Сладковатый запах крови мешался с пороховой гарью. Дал себе несколько мгновений просто подышать и успокоиться.

Потом поднялся на ноги, работа сама себя не сделает. Лошади нервно метались по балке: две под горцами, третья, та, что несла повисшего, все еще дергала головой, фыркала и косилась на меня.

— Тихо, родимые, тихо… — пробормотал я вслух.

Подошел сначала к одному животному. Лошадь была на взводе, дергала повод, мотала мордой. Пришлось, погладить по шее, успокоить. Дал пару сухарей из своих запасов. Та быстро их схрумкала.

Потом медленно подошел ко второй и третьей, запах сухаря сделал свое дело. Аккуратно протянул ладонь, дал обнюхать, и угостил. Животные наконец-то отвлеклись от паники.

Пока они жевали сухари, я перехватил поводья и крепко стал привязывать их по одной к дереву. Теперь надо заниматься горцами.

Тот, что висел под конем, был самый здоровый, как пара мешков овса. Я сперва вытащил его ногу из стремени, дал телу рухнуть на землю, отведя коня к остальным.

Второй лежал около кустов, свалившись в яму. Третий, который планировал стрелять по кустам, в стороне. Все они были мертвы.

«Контроль не требуется», — отметил я, но пульс на всякий случай проверил.

Путник лежал там же, где и свалился с коня, в низине, среди травы. Я присел рядом. Лицо бледное, губы сухие, но грудь медленно поднималась.

— Живой, — выдохнул я. — Уже неплохо.

Осторожно перевернул его на спину, а потом чуть набок, чтобы удобнее было осмотреть. У него было два ранения, и оба в плечи. Вся одежда в крови и спереди, и сзади.

Прощупал пальцами чуть выше раны. Слышно было, как он стонет где-то на грани сознания.

«Если вовремя перевязать, жить будет, — отметил я. — Если инфекцию какую не подхватит, пенициллина-то у меня, увы, нет».

Одежда на нем была горская. Черкеска, пояс, под ним рубаха простая. Но по лицу… Сразу видно, что не чистый горец. Скулы вроде бы резкие, нос с горбинкой, а глаза и подбородок — мягче. Похоже, полукровка. Я аккуратно срезал ткань вокруг ран ножом. Нужно было добраться, не беспокоя лишний раз простреленные руки.

Кровь текла уже не так сильно; видно, ранение он получил давно и от кровопотери потерял сознание. Одежда местами успела присохнуть и отдирать ее приходилось осторожно, понемногу, смачивая водой из фляги.

Сходил к ручью. Он журчал в нескольких шагах. Наполнил флягу и котелок. Чистая тряпка у меня всегда была с собой, еще немного пришлось срезать с рубах горцев. Им все равно уже перед девками не красоваться.

Развел небольшой костерок рядом с тропой. Пока огонь разгорался, промыл раны водой. Пыль, тканевые ворсинки, запекшаяся кровь — все это нужно было убрать.

Раненый застонал, дернулся, когда вода попала в рану. Глаза приоткрылись, но тут же опять закатились.

— Лежи, лежи, — буркнул я. — Потерпеть надобно.

У меня в сундуке была фляжка с водкой на такой случай. Смочил тряпку и обработал края ран как мог. Запах спирта ударил в нос, перекрыв на время все остальные.

Внутрь глубоко лезть было нечем и не хотелось. Главное — очистить вокруг, стянуть и остановить кровотечение. Потом туго перетянул плечи полосами ткани, проведя их крест-накрест через грудь и спину. Так, чтобы руки были чуть прижаты, а плечевые суставы не болтались. Получилась грубая, но надежная повязка. Пара узлов, еще один виток — и кровь почти перестала сочиться.

Он дышал тяжело, но ровно. Лоб влажный, температура, похоже, начинала подниматься. Я подложил под голову скатку из свернутой бурки. Сам плеснул ему на губы чуть воды, потом каплю другую — водки, чтобы хоть как-то привести в чувство.

— Эй, живучий… — тихо сказал я. — Давай помирать не спеши, мне тебя еще до станицы переть.

Он что-то невнятно пробормотал по-горски, потом выдал одно слово с сильным акцентом:

— Вода…

— Вот тебе раз, — ответил я, поднося флягу.

Самым сложным оставалось одно — как их всех погрузить на коней. Тела горцев придется тащить в станицу, так уж принято. Вспомнил старый способ и хотел было уже используя перекинутую через ветку веревку лошадью поднимать тела в воздух. А потом хлопнул себя по лбу.

На кой, спрашивается, тогда мне моё хранилище? Да, голова будет кружиться, но это же фактически неживые существа. В общем, решил пробовать. В итоге управился за час. К сожалению, первый эксперимент был неудачным. Тело абрека, когда я вывалил его из сундука, шмякнулось рядом с лошадью. Но в итоге руку набил, и всё вышло отлично. Увязал тела крепко на двух лошадях. Получилось грубовато, но зато надёжно. Никто никуда убежать точно не сумеет.

Осталось погрузить раненого на третьего коня, и это тоже оказалось непростым делом. С мертвыми я уже разобрался, но раненого нужно было уложить так, чтобы не добить его по дороге. И при этом он не свалился где-нибудь на ухабе. А с ним использовать сундук не выйдет.

Сначала подвел к нему самую спокойную лошадь. Та немного косилась, но после сухарей терпела. Я присел, просчитал, с какой стороны удобнее поднимать. Потом просунул руку ему под спину, другой рукой подхватил под колени.

— Поехали, богатырь, — сквозь зубы сказал я, поднимаясь.

Спина сразу отозвалась болью. Раненый был тяжелый, аж руки затряслись. Понял, что закинуть его никак не смогу. Пришлось поступать как и раньше. Положил на коня черкеску, снятую с убитого горца, чтобы поменьше страданий испытал раненый. Перекинул веревку через дерево, сделал обвязку и лошадью поднял бедолагу.

Затем завалил корпусом на седло, выровнял. Стал укладывать его боком, чтобы он не лежал грудью прямо на седле. Пропустил ремень через грудь и бедра, привязал к луке и зафиксировал сзади.

Получилось, что он полулежит на боку, прижатый к седлу и не может скатиться. Руки у него и так были прижаты повязками, так что лишнего движения не должно быть. Проверил, дернул за ремни, покачал его — держится.

Конечно, перед погрузкой всех, кроме раненого, я тщательно их обыскал. Что с бою взято… Мне еще надо долги возвращать атаману. С путника я ничего не забирал, только ослабил пояс и поправил одежду, чтобы ткань не давила на повязки.

С горцев снял три шашки, четыре неплохих кинжала, денег в общей сложности сорок рублей серебром с мелочью, дульнозарядный пистолет, три ружья, состоянием похуже, чем мое. Ну, естественно, пояса, подсумки, да и припасы на лошадях имелись кое-какие и запасная одежда. Еще глянул на коня раненого горца, он уже отходил, все-таки решил прибрать с него седл и седельные сумки, в хозяйстве сгодятся.

Всего теперь у меня было три лошади: две под мертвыми и одна под раненым. Везти придется всех.

Решил немного передохнуть перед дорогой и достал остатки вчерашнего жаркого из подсвинка. Оно было горячим. В сундуке продукты не портятся и сохраняют ту же температуру.

— А вот и наш попугай! Привет, Хан! Вот когда что-то таскать надо, от тебя помощи не дождешься. А как брюхо набить — так ты первый в очереди! — хохотнул я, доставая на камень пару кусков свежей печени из сундука.

Сапсан, естественно, ничего мне не ответил, а сразу набросился на еду.

Увязал животных цугом и направился в путь.

— Ну что, граждане, абреки и не очень! — пробормотал я. — Марш-бросок до станицы объявляю открытым. Кони сделали первые неуверенные шаги.

Тела горцев покачивались, раненый изредка тихо постанывал в бреду. Я медленно повел их по тропе в сторону станицы. В голове уже крутилось, что я скажу деду, есаулу и всем прочим, при виде такого каравана.

«Главное — довезти живого, — подумал я. — А там будем разбираться, кто он, откуда, и зачем за ним три горца носились».

Я сидел распаренный на веранде и пил чай. Алена сделала замечательные пироги с мясом из добытого подсвинка, и теперь они залетали на ура, насыщая молодой организм.

Горячий пар с дубовым веником практически избавили меня от накопившейся за последние дни усталости. Я огляделся вокруг. Возле хаты дед о чем-то разговаривал с Аленой. Доносился лошадиный храп из-под навеса.

Я невольно хмыкнул, вспоминая, как меня встречали в станице.

Когда я только показался на подъезде с таким караваном, народ стал мигом выходить на улицу, будто на партийное собрание. Бабы из-за плетня таращились, пацаны, провожая меня шушукались. Из разных мест доносились голоса:

— Гриша идет!

— Гляди, гляди, сколько коней, вот же Прохоров!

— Вон, абреки мертвые…

У ворот уже ждал дед. Он стоял, опираясь на клюку, нахмуренный. Увидел тела на лошадях, скривился и покачал головой.

— Ну, Гришка, — только и выдал. — Тихонько, говоришь, схожу?

Я пожал плечами:

— Сам рад бы рад без приключений обойтись, деда, но, как видишь.

Сначала отвез тела к атаману. Так положено было. Во дворе у Строева уже ждали два казака в годах и писарь. Возле коновязи чинили телегу.

— Опять ты с добычей, Гришка, вот неугомонный! — Атаман посмотрел на меня, прищурившись. — Рассказывай.

Я коротко пересказал, как было: погоня, выстрелы, раненый путник. Писарь шуршал бумагой, старательно выводя каракули пером.

— Лошадей, — кивнул атаман на трофей, — тогда забираю в счет долга?

— Отправлю, как в прошлый раз, в Пятигорск, — продолжил атаман. — Там их шустренько пристроят, ну а потом тебе скажу, сколько осталось.

— Да, Гаврила Трофимыч! Куда мне столько скотины? Продавайте с седлами сразу. А ежели у казаков станичных у кого с лошадкой проблемы, так можете и здесь оставить. Рассчитаются, не спеша потом с вами.

— От это дело говоришь, казачонок! Вон у Ереминых Сашке и Михаилу к службе пора готовиться, а с деньгой туго. Ну а тут не оставим безлошадными казаков.

Оружие оставлю? — спросил я.

— Забирай конечно, — махнул он рукой.

— На кой тебе столько, никак войну затеял?

— Да что ты, атаман! — хохотнул я, — тоже потом продать в Пятигорске. Винтовку хочу казнозарядную, а она стоит недешево, вот и собираю потихоньку.

Атаман лишь хмыкнул, провел руками по густым усам и махнул рукой, мол делай как знаешь.

— А где раненый?

— На нашем дворе он, Аленка его сейчас пользует. Состояние тяжелое, но глядишь выкарабкается.

— А кто он вообще?

— Сам толком не понял, — признался я. — Одежда горская, а вот на лицо больше на полукровку смахивает. Похоже то ли отец, то ли мать русские были. Как на ноги встанет, надеюсь, расскажет, и пусть решает куда дальше.

Атаман хмыкнул, усмешка вышла невеселая.

— Добрый ты, казачонок, — сказал он. — Ладно, лечи. Только гляди в оба, чтобы он ночью за кинжал не схватился. Чтоб потом не пожалел о таком госте.

Раненого я к атаману не повез, а сразу выгрузили его дома. Проняка с Трофимом помогли, тобы он не дай Бог не уронить. Разместили в сарае, который до недавнего времени заменял дом нам самим.

Пока хата была не готова, сарай успел приобрести вид жилого помещения, так что в августе в нем еще вполне можно пожить.

За последнее время я его под себя обустроил: почистил, подлатал крышу, притащил пару сундуков, старый стол, лавку. А дальше, надеюсь на ноги встанет наш гость. Там было сухо, не дуло, стояла лежанка и маленькая печка для обогрева.

Когда того затаскивали вместе с дедом, он стонал, но в сознание не приходил.

— Алена! — крикнул дед. — Готовь воду, чистое белье и травы свои!

Она захлопотала быстро, как всегда. Закатала рукава, оглядела раненого.

— Выходим, — констатировала после осмотра.

— И как ты это определяешь? — буркнул я, — что он выживет?

— По запаху от ран и по глазам, — ответила она, даже не глядя. — Ты мне только не мешай.

Пока я таскал воду и подбрасывал дрова в печку, Алена возилась с повязками. Она аккуратно разрезала остатки одежды, сняла дорожные бинты, промыла раны уже как положено.

Раненый бредил. Сначала по-горски, потом вдруг выдал несколько несвязных слов по-русски, но так, что разобрать было трудно.

— Понять все равно нельзя, — тихо сказала Алена. — Горячка у болезного.

— Ну, теперь все шансы поправиться есть, — ответил я. — Остальное приложится.

Прошло три дня, а он так и не приходил в себя. Только иногда открывал глаза, смотрел мимо нас и опять уходил в темноту.

Я проверял по нескольку раз. Менял повязки, воду, снимал с него пот тряпкой. Но больше всех с ним возилась Алена.

Как только выдавалась свободная минутка — она шла в сарай. Даже Машенька участие посильное принимала. В основном чистую воду приносила от нашего глиняного водопровода.

— Чего ты так порхаешь вокруг него? — как-то спросил я.

— Не знаю, жалко мне его. Вот если бы ты там лежал? — просто ответила она. — Хотел бы, чтобы за тобой ухаживали?

Спорить было не с чем, и я только кивнул. К нам с небес спикировав камнем спустился новый житель, а скорее даже член семьи.

Это был Хан. Я натянул перчатку. Сапсан сначала нагло хозяйничал на крыше, а потом, как ни в чем не, бывало, сел мне на руку. Когти аккуратно вцепились в толстую кожу, желтые глаза смотрели почти насмешливо.

Дед стоял у колодца, собирался таскать воду. Увидел нас, замер, потом медленно улыбнулся.

— Вот он, значит, какой, — протянул он. — Ну здравствуй, гость.

— Дед, знакомься, это Хан. Нашел в предгорьях, — сказал я, делая вид, что все тут обычно, — не отстает теперь.

— Легенда, стало быть, не совсем и легенда, — дед усмехнулся. — Пращур твой тоже говорил, что птица сама хозяина выбирает.

Про то, что я мог через этого пернатого смотреть за округой, я не стал заикаться. А в будущем посмотрим, может быть и расскажу.

— Почему Хан? — спросил дед, щурясь от солнца.

— Ты сам рассказывал про кипчакского хана, который сокола на свою свободу у пращура нашего выменял, — кивнул я.

— Ну, хан так хан, — одобрительно хмыкнул он. — Гляди, чтоб на шею не сел.

По вечерам, когда дела были сделаны, я ложился на кровать, закрывал глаза и начинал тренироваться с Ханом. Со стороны выглядело так, будто я просто лег спать.

Сапсан взмывал вверх над станицей. Я переходил в режим полета, как пассажир без билета. Озирал соломенные крыши хат, людей во дворах, скотину, пыльную улицу — все это видел, словно я сам летал.

Потом забирался дальше. К балке, ближе к тому месту, где схлестнулся с горцами. Облетал округу, словно на самолете. На расстоянии в пару верст картинка была четкой. Чуть дальше — начинала плыть и дергаться.

Связь обрывалась примерно через пять верст. Дальше все плыло окончательно. И голова при этом начинала сильно болеть. Дальше — никак.

«Ну и на том спасибо», — думал я, приходя в себя и глядя, как Хан уже возвращается на свою жердь под навесом и начинает чистить перья.

Дни более-менее вошли в ритм. Утром пробежка, дела по дому, потом сарай с раненым, потом снова тренировки.

Вернулся Яков, и узнав о моей охоте сам зашел в гости:

— Ну что, герой, — ухмыльнулся он. — Опять ты учудил? Раз бегаешь, абреков рубишь по предгорьям, то и к тренировкам готов.

— Да ну тебя, Яков Михалыч! Я же не подгадывал с этими горцами, все сами, все сами!

Он начал меня усиленно гонять. Кроме меня были еще казаки лет 17–18. Вот мы и наматывали круги до холмов — бег, подъемы, спуски. Потом стрельба, скрытное передвижение, маскировка, работа с револьвером, метание ножей, бой на кинжалах. Многое из этого я знал прекрасно по прошлой жизни. А чему-то и научить мог. Но для меня было важно легализовать мои навыки. Да и тренировки под руководством опытного наставника всегда эффективнее. Яков смотрел на то, как быстро я прогрессирую и обучаюсь, и довольно покряхтывал. Надеюсь, что лишних вопросов задавать не будет. Но по уровню подготовки я как минимум старшим не уступал несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте.

Начались сборы в дорогу. Атаман отправлял меня под присмотром Якова — что мне, конечно, было по душе. За последнее время мы как-то притерлись друг к другу.

Я подбил все свое богатство, накопленное непосильным трудом: пересчитал два раза, проверяя сам себя. Вышло 148 рублей с хвостиком.

«Ничего себе, капиталист, — хмыкнул про себя. — Для местного подростка прям миллионер почти, а вот для серьезных дел, конечно, никуда далеко не уедешь».

Передо мной лежали серебряные монеты, смятые ассигнации, кредитные билеты, мелочь.

К тому же в сундуке было трофейное оружие: ружья, револьверы, кинжалы. Все, что осталось от горцев, ну и от Жирновского. Правда, имуществом последнего лучше не светить. Если все это удастся толково спихнуть — выйдет еще круглая сумма. Еще были драгоценности с малины, но пока не представлял, как их реализовать.

План был простой: в Ставрополе распродаться по максимуму, взять, наконец, нормальную казнозарядную винтовку и прикупить вещей. Зима скоро, а мы, считай, не готовы. Аленка вовсе налегке к нам попала, вся одежда на ней — то, что уже здесь приобрели, да и то, что было в хате наше с дедом, сгорело.

Чтобы потом не гадать на кофейной гуще, кому какие шаровары налезут, я сразу занялся снятием мерок с деда, Аленки и Машеньки. Мои возмущались и отнекивались, но не особо активно, с улыбочками. Я попросил делать заказы — что кому нужно. Так что список вышел приличный. Даже не знаю, как все это потом попру из Ставрополя.

— Размечтался, — пробормотал я себе под нос. — Сначала еще доехать надо, а там черт его знает, что Андрею Павловичу от меня понадобилось. Теперь только гадай.

Ставрополь сам по себе тоже не столица империи. Говорят, жителей там немного меньше двадцати тысяч. Но все же раза в два, а то и в три больше Пятигорска.

«Больше народу — больше лавок и дельцов, — прикидывал я. — Где-то да найдется торговец, нужный мне. Хоть бы какую-нибудь казнозарядную винтовку отхватить. Я уже на все согласен, а там будем посмотреть».

Я убрал деньги в сундук-хранилище, оставив при себе только мелочь на дорогу. Шашка, револьвер за поясом, ружье поедет в специальном чехле, притороченном к седлу. Припасы тоже были подготовлены к дороге, как и кое-какое походное снаряжение. Путь-то будет неблизкий.

К вечеру управился со сборами и решил заглянуть к нашему гостю, который уже долгое время лежал в сарае.

Запах там стоял тяжелый — одно слово, больничный, несмотря на регулярные проветривания. Алена накануне еще раз меняла повязки, ругалась на мой подход к раненым. Ну а что она хочет — чтобы я незнакомого горца в хате разместил? Может, еще свою кровать ему уступить?

Раненый восстанавливался на вполне приличной лежанке. Матрас под ним был набит свежим сеном, укрыт одеялом. Вообще в толк не возьму, чего Аленка взъелась. Рассказать бы ей, как мне приходилось восстанавливаться после «теплого» приема в графской усадьбе.

Лицо горца обросло щетиной, но дыхание стало ровнее. Сегодня, по словам Алены, он впервые по-настоящему открыл глаза. Не так, как раньше — мельком, в горячке, а осмысленно.

Я присел на корточки рядом.

— Ну что, живой, джигит? — тихо спросил я.

Он шевельнул губами, что-то прохрипел.

Я уловил отдельные знакомые слова, но в целом была какая-то каша — местный говор. На Кавказе этих говоров, как грязи. Порой люди в соседних аулах друг друга не понимают, куда уж мне с моим «французским».

— Стоп, — поднял я ладонь. — По-русски можешь?

Гость прищурился, будто собирая мысли в кучку.

Потом медленно, с явным усилием выдавил:

— Могу… чуть-чуть. Ты… спас?

— Я, — кивнул я. — Три джигита, что за тобой гнались, уже удобряют землю.

По лицу его пробежала слабая тень удивления. Он попытался приподняться, но тут же зашипел от боли.

— Лежи, — я мягко, но твердо прижал его к матрасу. — Тебя и так с трудом вытащили с того света, обратно не торопись.

Он какое-то время молчал, собираясь с дыханием.

Потом посмотрел прямо мне в глаза:

— Имя мое… знать хочешь?

— Недурно было бы, — пожал я плечами. — А то неудобно все «гость да гость».

— Аслан… — он запнулся, поправился, как будто примеряя на язык: — Аслан Темрюков. Мать звала… иногда по-русски — Сашка.

Уголки губ дернулись сами собой.

— Ну здравствуй, Аслан-Сашка, — пробормотал я. — Я Григорий. Можно просто Гриша.

Он кивнул, перевел взгляд в потолок. На скулах под тонкой смуглой кожей заиграли жесткие тени.

— Отец мой… умер недавно, — выговорил он, подбирая слова. — Я старший сын. Мать… русская. Из станицы у линии. Забрали ее… еще девкой, потом женой стала. Отец любил… меня любил, мать любил. Но она вторыми родами умерла.

Речь получалась рваной, но смысл я улавливал нормально.

— А когда отца не стало, — подсказал я, уже догадываясь, куда все клонится.

Он повернул голову, снова встретившись со мной жестким взглядом.

— Да, — подтвердил он. — Братья… не хотели, чтоб я стал… наследником, — он скривился. — Сказали так.

Я поморщился. История стара, как мир: наследство, кровь и зависть. Короче — квартирный вопрос XIX века.

— Сказали: ты мягкий, — продолжал Аслан, — с русскими говоришь, с казаками… торгуешь. Говорили, русских резать надо. Гнать с Кавказа, как дед учил.

Он оборвал фразу кашлем. Я поднес ему кружку воды, придержал голову.

— Пей, не торопись.

Он сделал пару глотков, отдышался.

— Я на охоту поехал, — глухо сказал он. — Братья по моим следам отправили этих…

Все стало ясно. Выходит, я и вмешался в ту самую «охоту».

— Непримиримые? — уточнил я. — Те, что за тобой шли?

Он коротко кивнул.

— Они из других аулов. За деньги все делают. Им… все равно, кого резать. Братья заплатили. А ты… — он снова посмотрел на меня, — ты им все испортил.

В голосе не было упрека, только усталость. Да и странно было бы обижаться на человека, который тебя спас.

— Ну, бывает, да, — вздохнул я. — Просто мимо проходил.

Он попытался улыбнуться, но лицо тут же перекосила боль.

— Эти трое… все мертвы? — спросил он после паузы.

— Все, — подтвердил я. — Атаман сказал, что за ними никто не приезжал. Так бы и лежали, если б Строев не велел в землю закопать. Значит, никто их и не искал. Или искали не там.

Аслан закрыл глаза, словно что-то прикидывая.

— Это… хорошо, — выдохнул он. — Значит, братья пока будут думать, что дело сделано.

Вот это «пока» мне очень понравилось. В его голосе появился стальной оттенок.

— Слушай внимательно, джигит, — я наклонился ниже. — Ты сейчас слабый, немощный. Пока меня не будет — твое дело одно: лежать и выздоравливать. Я уезжаю в Ставрополь, на сколько — пока не знаю. Вернусь — будем решать, что с тобой делать дальше.

— Ты… не отдашь меня им? — спросил он вдруг.

— С головой дружишь? — фыркнул я. — Отдам я тебя, конечно. На кой черт мне тогда было там в балке рисковать своей шкурой, твою спасая.

Потом серьезно добавил:

— Нет. Пока ты здесь — ты мой гость, у нас тоже традиции есть. Разберемся потом.

Он медленно, с усилием, прижал руку к груди.

— Спасибо, Григорий, — выговорил он уже ровнее. — Я… в долгу.

Я поднялся, расправляя затекшую спину.

— Долги потом посчитаем, — отмахнулся я. — Вон Алена придет — ее слушайся, как мать родную. Понял?

В ответ он только коротко кивнул. Сил спорить все равно не осталось.

Я вышел из сарая, прикрыв за собой дверь. На дворе уже серело — самое время спать ложиться, на рассвете выезжаем.

Утром, когда я проверял лошадь и поклажу, к моему двору верхом подъехал Яков с Трофимом и Степаном.

— Ну что, казачонок, готов? — усмехнулся он, не поднимая головы. — Атаман велел тебя целым довезти и вернуть опосля, так что сильно в седле не шатайся.

— Готов, — ответил я.

Дед вышел на крыльцо, опираясь на палку. Алена стояла рядом, кутаясь в платок, сонная Машенька пряталась у нее за юбкой.

Я подошел, по очереди со всеми обнялся. Коротко и без соплей.

— Береги себя, — тихо сказала Алена. — И голову не подставляй. Нам ты тут… живой нужен.

— Постараюсь, — кивнул я. — За Асланом приглядывай.

Дед обнял и перекрестил без слов, после чего поковылял в хату.

— Все, по коням! — рявкнул Яков.

Я запрыгнул в седло, и мы двинули в путь. Станица медленно поплыла мимо — хаты, плетни, знакомые лица.

Впереди ждала дорога на Пятигорск, а там — Ставрополь, оружейные лавки, новая винтовка, если повезет. И какой-то сюрприз от Афанасьева, но это уже с гарантией.

Дорога сперва шла привычная — та самая, по которой не так давно я в первый раз прибыл в Волынскую. Нам нужно было добраться до Пятигорска, оттуда — до Георгиевска. Потом пойдут Александрийская, Сухая Падина, Старомарьевское и, наконец, Ставрополь. Путь неблизкий: до самого Пятигорска около сорока верст, дальше до Ставрополя — около ста восьмидесяти.

Если, конечно, лошадей загонять, да смену на почтовых станциях иметь, то можно и быстро обернуться. Но это не наш случай, поэтому на дорогу смело закладываем неделю.

Яков ехал впереди, чуть в стороне, привычно полупригнувшись в седле. Будто и не по дороге шел, а по вражеским местам, ожидая внезапного удара.

Ему сейчас лет под сорок. Жилистый, сухой, плечи широкие. Весь какой-то напружиненный, в любую минуту готовый к схватке. Ехал он в темной, потертой черкеске и пушистой папахе — хоть картину пиши с такого молодца.

Слева двигался Степан, помоложе — чуть за два десятка перевалило. Широкий в кости детина. Рыжий, с конопушками и слегка горбатым носом. Постоянно что-то бормотал своей лошади, будто та его понимала.

Трофим держался позади. Он был самый здоровый из нашей четверки: плечи как дверь сарая, шеи почти не видно. Черные усы веером, лицо серьезное. На нем потертая папаха и черкеска под стать хозяину.

Я сдвинул на лоб свою многострадальную папаху. После того, как непримиримый махнул шашкой в балке, она пострадала. Аленка, конечно, залатала, но надо бы заменить.

— Ты глянь на себя, герой, — хмыкнул Яков, оглянувшись. — Папаха на тебе как дохлая кошка на плетне.

— Нормальная папаха, — буркнул я с улыбкой. — Боевая, свою историю имеет, понимать надо!

— Историю она, может, и имеет, — не унимался он. — Только с первого взгляда за сироту принять можно.

Он ткнул подбородком в мою макушку:

— В Пятигорске обновиться думаешь?

— А что мне стесняться, Яков, коли я и есть сирота. Новую прикуплю в Пятигорске, не переживай!

Яков покрутил ус, вздохнул и замолчал на какое-то время.

— Ну, казачонок, — протянул он, когда мы ехали шагом по пологому подъему, — скоро, глядишь, и тебя в пластуны отдадут.

Сказал так, будто речь шла не о службе, а о легкой прогулке.

— Это как ты, Яков Михалыч, по горам ползать да в камышах мокнуть? — уточнил я. — Или еще что повеселее найдется?

— Все сразу, — хмыкнул он. — Пластун он как тень. Где надо — его нет, где не ждали — вот он, родимый.

— Что там у вас за порядки? — спросил я вслух. — А то интересно знать заранее, куда меня сватают.

— Спишь мало, ешь мало, зато бегать приходится много, — добавил Яков. — Глаз, ухо, нюх всегда настороже. Пластуны — это не геройская кавалерия, нам на балах по паркетам не шаркать.

— Зато, — вмешался молчаливый до этого Трофим, — если пластуны знатные, сотня без потерь может в станицу вернуться с похода.

Мы снова какое-то время ехали молча.

Лошади фыркали от пыли, дорога уходила вперед, ветер нес запах сухой травы и сырой земли.

Ближе к вечеру небо затянуло легкой дымкой. Солнце сползло к горизонту, тени вытянулись, лошади начали понемногу уставать.

— Пора, — сказал Яков, поводя головой. — До Пятигорска все равно не дотянем.

— Вон, в балке, — показал Трофим хлыстом. — Вода есть, кусты есть. Нам больше и не надо.

Мы нашли внизу небольшой клочок земли — трава примята, видно, кто-то уже останавливался. По дну балки тянулся ручей. Лошадей распрягли и привязали к кустам.

Днем жарило хорошо, но в воздухе уже чувствовалась осень: сухая трава, пыль.

Раздался короткий свист — это я незаметно для казаков вызвал Хана. Он спикировал в балку, сразу приземлившись мне на руку.

— Аккуратнее садись! — посылая образы птице, выругался я. — Всю одежду мне так своими когтями попортишь.

Сокол встряхнулся, пригладил перья, покосился на меня, но как только появился кусок свежего мяса, забыл про все и ушел в трапезу.

Развели костер, поставили котелок. Трофим принялся кашеварить. Я начал было расслабляться, когда вдруг резко поднялся ветер. Сначала просто потянуло сыростью, потом сверху, со стороны гор, небо начало стремительно темнеть.

Яков поднял голову, посмотрел туда, где по краю балки уже чернели тучи.

— Сейчас накроет, — коротко сказал он. — Тюки выше поднимай, Гришка, костер под куст задвигай. Не хватало еще, чтоб все промокло.

Мы с Трофимом подтаскивали поклажу поближе к склону, под редкие кусты. Ветер усиливался. Лошадей повело, одна тревожно заржала и начала беспокойно дергаться.

Хан тоже занервничал: поднял крылья, напрягся и в итоге устроился у меня на плече.

— Тихо, Хан, — пробормотал я, аккуратно снимая его и пряча за пазуху. — Стихия, ничего не поделаешь.

Где-то совсем недалеко глухо бухнуло. Раскат грома оглушил на какое-то время. За ним — второй, ближе. Небо коротко вспыхнуло, вырывая из темноты голые стволы, лошадиные морды. Я чувствовал, как птица за пазухой вздрагивает от каждого раската.

— Держи коней! — рявкнул Яков.

Лошадь Степана дернула повод и рванула в сторону. Я, придерживая сапсана у груди, бросился ей наперерез. Ухватил за повод, сапоги скользили по мокрой траве, в один момент я чуть не поехал вниз, к ручью. Выругался, уперся обеими ногами, дернул изо всех сил. Кобылица фыркнула, мотнула головой, но все-таки сбавила ход.

Стихия разошлась по-настоящему. Ливень хлынул стеной — таких я здесь еще не видал. Костер почти залило водой. Трофим со Степаном растягивали отрез парусины для навеса.

— Сюда, живо! — бросил Яков.

Гром гремел почти без пауз, над балкой ветер ломал ветки. Лошади беспокойно фыркали рядом. Мы по очереди подходили, успокаивая их.

Понемногу ливень стал стихать. Вспышки ушли дальше, только их отголоски докатывались с запозданием. Хан тоже начал приходить в себя и перебрался на мою руку в перчатке.

К рассвету гроза окончательно ушла. Трава блестела, сапоги чавкали в размокшей земле. Разминая затекшую спину, я выбрался из-под навеса.

— Ну что, — усмехнулся Яков, поднимаясь. — Привыкай, казачонок, и такое бывает.

— Да уж, — ответил я.

Мы быстро собрали вещи — седла и попоны полностью просушить не успевали. Дорога ждать не собиралась.

В Пятигорске задерживаться не стали: лишь заскочили на базар, где я прикупил себе новую папаху по настоянию Якова. Отпросился у него и заскочил в обе имеющиеся в городе оружейные лавки, где меня ждало разочарование: винтовок, к сожалению, не было. Остается надеяться, что в Ставрополе с этим делом получше.

По просьбе атамана заехали в правление в Горячеводскую, к атаману Клюеву. Он меня, конечно, сразу признал и порадовался новостям. Пообедали на знакомом постоялом дворе в Горячеводской, напоили лошадей, сами чайком догнались.

Можно было бы полежать часок, но Яков только стукнул кулаком по столу:

— Двинем дальше, пока светло.

Выехали за станицу — и снова дорога.

Редкие телеги, всадники — встречные и обгоняющие нас. После некоторых таких встречных пыль долго стояла столбом. Самый обычный кавказский тракт.

Дорога тянулась дальше. Уже где-то на половине пути до Георгиевска я стал узнавать знакомые места, недавно посещенные мною в куда более плачевном состоянии.

Вот проехали тот перелесок, в котором я встретился с двумя первыми абреками. Я погладил по гриве Звездочку, которая с того самого дня была со мной. Она вскинула уши, фыркнула, будто тоже все помнила.

Еще примерно через 20 верст дорога переламывалась через пологий холм. И там, у обочины, я уже знал, что увижу.

— Яков, — окликнул я. — Чуть придержи.

Он оглянулся, прищурился, кивнул без лишних вопросов. Мы перевалили через гребень, и я показал вперед.

У самой дороги, на небольшом пригорке, торчал деревянный крест. Чуть покосился, трава вокруг примята, камни, которыми я тогда обложил могилу, местами разъехались.

Я слез с седла, снял папаху. В груди все сжалось. Подошел ближе, потрогал дерево ладонью — сухое, теплое от солнца.

Я поправил крест, нагнулся и собрал обратно разъехавшиеся камни, выдрал пару сорняков.

— Помочь? — тихо спросил подошедший Трофим.

— Сам, — отрезал я севшим голосом.

Я перекрестился. Шепотом, одними губами, прочитал «Отче наш».

«Отец, — подумал я, глядя на крест, — я еще не знаю, во что все это выльется. Но, кажется, начинаю вставать на ноги, как ты и хотел».

И тут с неба спикировал Хан, в последний момент сбросив скорость и сев на мою руку в перчатке. Я погладил сокола, улыбнувшись.

— Ладно, — выдохнул я. — Поехали, ему тут одному не привыкать.

Вернулся к Звездочке, поправил подпругу, вскочил в седло. Крест остался за спиной, а наш путь лежал дальше.

До Георгиевска добрались уже под вечер. Заезжать в город не стали, остановились на окраине, на постоялом дворе, где и заночевали.

Кони — под навесом, мы — в общей горнице, на жестких нарах. Зато крыша над головой и каша горячая вечером и утром.

Утром снова в путь. Дорога пошла через степь, редкие балки, хутора.

Остались позади: Александрийская, Сухая Падина, потом Старомарьевское.

В каждой станице своя изюминка, свой базарчик, свои лица, но везде — казаки. Правда, чем дальше от границы, тем спокойнее нашему брату живется, и это заметно невооруженным глазом.

— Запоминай, казачонок, — бросил Яков как-то, когда мы шагом проходили по очередной слободке. — Все это наша земля, наши пращуры ее испокон века защищали и кровь свою лили за нее.

Я кивнул пластуну в ответ.

Чем ближе к Ставрополю, тем более многолюдной становилась дорога. Да и заметно шире стала. Чаще попадались телеги с товаром, офицеры верхом, чиновники в экипажах.

На пятый день, после полудня, на горизонте показались первые признаки города.

Крыши каменных домов, купола церквей, кое-где торчат трубы, над всем этим — пыль и дым, смешиваясь в легкую дымку.

— Ну, вот он, — сказал Яков. — Ставрополь. Город губернский, как ни крути. А губернатором у нас уже как год Петр Александрович Брянчанинов. До него был генерал-майор Волоцкой Александр Алексеевич.

— И на кой мне это? — спросил я без особого интереса.

— Дурень, знать надобно! — поднял он указательный палец вверх.

У городских ворот была сутолока.

Крестьяне, казаки, армяне с гружеными телегами, купцы, солдаты, собаки — все это перемешивалось под крики городового.

Нас остановили, спросили, кто такие. Яков спокойно показал бумаги от атамана. Лишних вопросов задавать не стали, сразу пропустили.

— Сейчас сразу по делам? — спросил я, озираясь. Глаза разбегались от непривычного столпотворения.

— Сперва постоялый двор найдем, — отрезал Яков. — Не таскаться же по городу с седлами и котомками. Да и лошадям отдых нужен. Ну и перед тем, как начальству показываться, себя привести в порядок надо.

Постоялый двор нашелся неподалеку от центральной части города. Шумный, тесный, но не самый худший — Яков там, видно, уже бывал.

Во дворе стояли экипажи, телеги. Пахло навозом, дымом, а еще — едой из харчевни.

Мы сдали лошадей в конюшню, сняли свою поклажу. Хозяин, толстый, с масляным лицом, предложил комнату на четверых. После такой дороги и это было счастье.

— Закупки когда? — уточнил я, когда мы сгружали вещи на лавку в комнате.

— После дел, — жестко ответил Яков. — Сначала Афанасьев. Потом базары, лавки и твои затеи. Нам с казаками тоже кое-что надобно. Но все потом.

Я кивнул.

Хотелось уже сейчас рвануть в какую-нибудь оружейную, посмотреть, что тут по винтовкам. Но и правда — лучше подождать.

— Сегодня уже поздно, — добавил он. — К Андрею Павловичу с утра двинем. Хозяин нам баню сделает. Пыль смоем, поужинаем — и на боковую.

Банька оказалась не чета моей в станице, но с дороги и эта за радость. В общем зале стоял шум: кто-то спорил о ценах на хлеб, кто-то ругался на чиновников, кто-то просто пришел напиться.

После еды я почувствовал, как меня клонит в сон, и сидеть в душном помещении уже не хотелось.

— Яков Михалыч, — потянул я. — Я на минуту на улицу выйду, воздухом подышать.

— Только без фокусов, — прищурился он. — Трактир не жечь, в драки не лезть, городовых не кусать. Справишься?

— Попробую, — хохотнул я.

Вышел на улицу. Вечер уже опускался на город, но еще до конца не стемнело. Кое-где начинали зажигать фонари.

Улица возле постоялого двора была не самой широкой, но довольно оживленной. Проезжали экипажи, проходили люди, кто-то тащил мешки, кто-то просто гулял с барышнями.

Я встал чуть в стороне, прислонился плечом к стене. Просто смотрел вокруг. Город дышал своей жизнью, ему было глубоко плевать, кто я такой, и что здесь забыл.

Мимо прошла пара офицеров, один бросил на меня беглый взгляд. Купчиха протащила за руку сына — тот пялился на мою шашку, как на диковинку.

Я уже собирался вернуться внутрь, когда с противоположного конца улицы показался экипаж.

Экипаж шел прямо по центру улицы. Народ торопливо прижимался к стенам, чтобы не попасть под колеса.

Я шагнул на край мостовой, пропуская. Но место тут было как назло наиболее узким, и один из коней задел меня боком.

Я инстинктивно ухватился за узду, чтобы не врезаться в стену позади. Кобыла фыркнула и дернулась, но я удержал.

Кучер дернулся, поднимая руку с кнутом. Я только голову чуть склонил. Хлыст полоснул по воздуху, задев папаху. Я ухватил кнут и резко дернул вниз. Кучер едва не вывалился с козел, заматерился на меня.

Из экипажа отдернули шторку.

— Ты что себе позволяешь! — молодой франт выскочил на мостовую, даже перчатки снять не успел. — Ты знаешь, кто я⁈

— Тот, чей конь чуть мне ребра не переломал, — ответил я.

Он бросился на меня, пытаясь ткнуть тростью в грудь. Я отбил руку, повернул его корпус, и дворянин, поскользнувшись, сел в грязь. Его цилиндр покатился к арыку.

Кто-то из зевак прыснул.

— Городовые! — заорал он, захлебываясь. — Арестовать!

Я с улыбкой смотрел на эту картину до тех пор, пока не расслышал свисток. По улице к нам уже бежали двое в мундирах.

Свисток городового ударил по ушам, я уже отчетливо мог разглядеть фигуры несущихся стражей порядка.

«Приехали, — подумалось мне. — Только полиции и не хватало».

Я шагнул чуть в сторону от экипажа и поднял руки ладонями вперед. Чтобы потом никто не сказал, будто казак первым полез в драку с городовыми.

Франт уже поднялся. Брюки в грязи, полы сюртука тоже, цилиндр так и валялся у арыка. Он отряхивался и бормотал ругательства.

— Вы… вы видели⁈ — он даже сорвался на визг. — Этот… казак… он напал на меня! На меня, Алексея Петровича Брянчанинова!

Фамилию он выкрикнул так, словно она должна была решить все его проблемы.

«Отлично, — холодком полоснуло по спине. — Вот теперь точно влип. Похоже, это сын самого губернатора. Сходил за хлебушком, твою дивизию».

Городовые подлетели одновременно. Один — пузатый, с усами в разные стороны, второй — жилистый, с серой щетиной и прищуренными глазами. У обоих свистки на бечевках, сабли на боку.

Третьим, немного запоздав, подоспел человек в другой форме — с синим околышем. Я по погонам прикинул: унтер из жандармского отделения. Тот, что синий, первым дернулся к измазанному в грязи франту.

— Ваше высокородие, Алексей Петрович, что случилось? Кто посмел?..

— Да вот он! — франт ткнул в меня тростью, снова поднятой из грязи. — Этот мерзавец! Напал, оскорбил! Свалил меня на мостовую! Немедленно арестовать!

Пузатый городовой шагнул ко мне, даже не глядя толком.

— Оружие сдавай, казак, — буркнул он, уже тянулась к моему поясу. — Руки назад, шагом марш!

Я чуть отодвинул бедро, не давая ему ухватиться за шашку. Мой револьвер лежал в сундуке, и о его наличии, конечно, никто не догадывался.

— Спокойно, — сказал я ровно. — Давайте разберемся, кто на кого тут напал. Опросите свидетелей. Никакого нападения не было.

— Разберутся, кому положено! — рявкнул жилистый, заходя с другой стороны. Руки назад!

Он попытался заломить мне правую, но я не дернулся. Просто встал жестче, будто прирос к мостовой.

— Вы, если уж так торопитесь, — тихо сказал я, глядя пузатому прямо в глаза, — учтите.

Я медленно повернул голову, чтобы все слышали:

— Шашку у казака можно только у мертвого взять.

Говорил спокойно, почти шепотом. От этого, похоже, подействовало только лучше. Пузатый застыл, в глазах промелькнуло сомнение. С одной стороны, перед ним казак. А с другой — обычный подросток.

— Ты что, угрожаешь, казачонок? — жандармский унтер шагнул ближе, уставившись на меня.

— Я предупреждаю, — поправил я. — Чтобы потом в рапортах разного не понаписали. Вон, поглядите, свидетелей сколько вокруг. Опросите — и поймете, что никто на этого… гм, господина не нападал.

— Да вы что, ослепли⁈ — заорал Брянчанинов, голос сорвался. — Этого выродка вы слушаете⁈ Я же вам сказал, кто я!

— Петр Петрович, — зашептал жандармский, — вы извольте успокоиться. Мы все сделаем, как полагается…

— Как полагается⁈ — захлебнулся тот. — Как вам полагается, я знаю! Вы его немедленно обезоружьте и — в участок! А там по полной вкатите!

Городовые опять задвигались. Жилистый уже привычно взял меня за локоть, пытаясь развернуть к стене. Я не сопротивлялся, позволил себе сделать шаг, второй. Главное — чтобы руки от пояса подальше держали.

«Ладно, — прикидывал я. — Сейчас бойню здесь устраивать не в моих интересах. Придется, видать, в участок направляться».

— Господин городовой, прошу также свидетелей случившегося в участок препроводить. И в трактире находится мой сопровождающий из станицы. Мне тринадцать лет только исполнилось, — подчеркнул я последнее.

Знал прекрасно, что до четырнадцати лет по законам Российской империи я вообще являюсь недееспособным, и наказанию, если что случится, будет подвергнута семья. А вот через год мне бы вполне могли плетей выписать за оскорбление дворянина.

— Разберемся, — толкнул меня в плечо городовой, похоже, в направлении участка.

Противиться смысла не видел: сейчас мое сопротивление вполне могло сыграть против меня самого. Поэтому шагнул за городовым. Краем глаза отметил, как франт что-то тихо говорит второму полицейскому. Это мне не понравилось. Похоже, расследовать произошедшее никто не собираеться.

Городовой крепко держал меня за плечо и не сводил глаз, будто боялся, что я сейчас растворюсь в воздухе. Я шел ровно, не дергаясь.

Со спины слышались нагоняющие нас шаги второго. Он нарочно чуть отставал: если вдруг что — прыгнет мне на спину.

«Ну да, — подумал я. — Малолетнего преступника ведут, герои».

На месте происшествия осталось с пару десятков зевак. Они тянули шеи, кто-то крестился, кто-то ухмылялся, кто-то шептался. Но казаков среди них не нашлось, да и меня никто не опознал, иначе бы уже давно привели Якова из постоялого двора.

Несколько пацанов лет по десять бежали следом, переглядываясь и что-то шепча. На боку продолжала висеть шашка. И это, пожалуй, одна из проблем сейчас.

Если в участке у меня заберут клинок, вернуть его будет куда сложнее, чем выбраться из всей этой истории. Сейчас они видели только невзрачные ножны, но стоит кому-то присмотреться к стали, к клеймам… То у нее с большой вероятностью появится новый хозяин. И неизвестно, сколько народа придется вырезать, чтобы обратно вернуть.

А ставить крест на своем будущем мне вовсе не с руки. Воевать-то придется с очень непростыми людьми при должностях, а это…

Мы свернули с шумной улицы к небольшому мостику. Он был узкий, доски местами провисали. Под ним журчала небольшая речка Мамайка.

Городовой вел меня ближе к самому краю — ему так удобнее контролировать хулигана. Второй двигался сзади и время от времени косился на воду. Я сделал еще пару шагов, дождался, пока оба городовых на миг отвлекутся.

Метрах в трехстах от нас заорала какая-то баба. Пузатый дернулся, отвлекся на нее, что-то недовольно буркнул под нос. Второй тоже повернул голову.

Я этой секунды и ждал. Одним движением сорвал шашку с пояса, и она полетела в воду. Так это выглядело со стороны. На самом деле я переместил ее в сундук, а на дно полетела одна из трофейных, которую я снял в предгорьях с абрека и готовился продать.

Я даже улыбнуться не успел. Шашка ушла вниз, в мутную воду Мамайки. Падение оружия с моста и всплеск услышали все вокруг.

— Стоять! — заорал городовой так, словно это могло что-то изменить. — Ты что наделал, окаянный⁈

Он дернул меня за плечо, разворачивая к себе. Лицо раскраснелось, ус подрагивал. Я спокойно посмотрел ему в глаза.

— Ничего, — ответил. — Оружие свое прибрал.

Он даже рот приоткрыл от такого.

— Чё-о?

— Шашка родовая, — пояснил я, не торопясь. — В участок с ней идти не собираюсь.

Я дернул плечом, показывая на воду:

— Когда отпустите, приду, достану. Вон, и место запомнил.

За моей спиной зашуршали, второй городовой подался к самому краю, вглядываясь в воду. С лица у него мгновенно слетела скука. Глаза забегали, было видно, что уже строит планы, как ее достать самому.

— Ты, малец, больно хитёр, — сказал он. — Думаешь, спрятал?

— Думаю, что так, — ответил я.

Не стал я больше ничего говорить, хотя съязвить хотелось. Но включил логику и не стал еще злить городовых.

Пузатый зло фыркнул, глядя на меня:

— До участка дойдешь — там поговорим, казачонок. И за неповиновение… и за хищение оружия.

— Какое хищение? — искренне удивился я. — Мое оружие — где хочу, там и храню, — пожал плечами.

Сзади прыснул кто-то из зевак, тут же кашлянув, прикрывая лицо рукой. Второму городовому это явно не понравилось. Он оторвался от воды и медленно выпрямился.

— Пантелей, — сказал он первому, — веди этого умника дальше, разберемся.

Городовой толкнул меня вперед.

— Шагай, — пробурчал он. — Недалече осталось.

Минут через пять показалось одноэтажное здание участка. Стены когда-то белили, но местами штукатурка облезла, кирпич наружу полез. Над дверью — вывеска с облупившейся краской: «Полицейский участок». Во дворе — жердь для коней, привязанная парочка лошадей, сбоку стояла телега.

У ворот торчал караульный, на лавке у стены сидел еще один городовой и лениво курил, выпуская дым кольцами. Между ними сновал босоногий пацан в порванной рубахе, прижимая что-то к груди.

— Задержанный, ступай, — коротко бросил Пантелей, толкнув меня к двери.

Внутри пахнуло спертым воздухом, чернилами и чем-то кислым, вперемешку с потом. За столом у окна сидел сухой мужичок в сюртуке, на носу очки. Перед ним — толстая книга, чернильница, песочница.

— Ваше благородие, — вытянулся Пантелей, — доставлен казак за оскорбление высокородия Алексея Петровича Брянчанинова и сопротивление при задержании.

Он произнес это так, будто вслух прочитал приговор. У сидящего за столом после фамилии бровь поползла вверх.

— Фамилия? — не поднимая глаз, спросил сухой.

— Прохоров Григорий, станица Волынская, — отбарабанил городовой вместо меня.

Я вдохнул, собираясь открыть рот.

— Свидетели есть, — быстро вставил я. — Народ на улице все видел. И сопровождающий мой в трактире…

Столоначальник наконец поднял взгляд. Глаза усталые, равнодушные.

— Разберемся, — оборвал он. — Ведите в арестантскую.

— Господин Брянчанинов… — начал было жандармский унтер, который тоже вошел следом.

— Я в курсе, — сухо сказал столоначальник. — Мне передали.

Он чуть поморщился.

— В общую его. Пущай посидит, охолонет.

Меня снова развернули лицом к двери.

Из-за перегородки вышел еще один — здоровый, плечистый, в поношенной форме без знаков различия. На поясе связка ключей и дубинка.

— Ну что, казачонок, пойдем знакомиться, — хмыкнул он.

Мы стали спускаться в полуподвальное помещение. Коридор был узкий, стены заляпаны чем-то. Под потолком коптила масляная лампа.

С одной стороны, тянулись три тяжелые двери, окованные железными полосами, каждая — с маленьким окошком-волчком. С другой — голая стена. Пахло сыростью, потом и мочой.

Мы остановились у третьей двери. Надзиратель звякнул связкой, отодвинул засов и сперва открыл волчок. Заглянул внутрь, прищурился.

— Живы, арестанты? — протянул он.

— Куда ж мы денемся, — раздалось из темноты.

— Берегите новенького, ага? — хохотнул он.

Эта просьба прозвучала зловеще. Щелкнул замок, дверь отошла в сторону. Меня чуть толкнули между лопаток, и я шагнул внутрь.

Первым делом ударил запах от параши в углу и немытых тел. Камера была шага четыре на пять. Низкий потолок, под самым верхом — узкая щель с решеткой на улицу.

Вдоль двух стен — нары из грубых досок. На них — клочья соломы, какие-то тряпки. Народу внутри оказалось с избытком. На ближних нарах сидели двое щербатых мужиков в рваных рубахах. У стены напротив, привалившись спиной, лежал здоровяк с поломанным носом. Рядом с ним — худой, с мышиными глазками, сутулился, прижимая колени к груди.

В дальнем углу две фигуры в рваных черкесках — по лицам кавказцы. Сидели молча, смотрели исподлобья. Чуть в стороне от всех — сухой старик с короткой бородкой. Он поднял на меня глаза, прищурился и снова опустил взгляд. Еще кто-то лежал на нарах и храпел.

Дверь за спиной глухо хлопнула, засов лязгнул. Несколько секунд в было тихо. Все смотрели на меня. Я отступил к стене, выбрал место, чтобы видеть и дверь, и большую часть нар. Наверх лезть не стал — сел на край нижней, ближе к углу.

— Эй, казачонок, — первым подал голос щербатый. — За что к нам?

Я усмехнулся краем губ.

— Барин в грязь сел, ему не понравилось.

Худой с мышиными глазами хихикнул, переглянувшись со здоровяком.

— С барином связался — либо дурак, либо шибко смелый, — протянул он.

Здоровяк, тот самый, которому надзиратель только что подмигивал, медленно поднялся с нары. Потянулся, хрустнул суставами. Он сделал пару шагов ко мне, нарочно тяжело ступая.

Я поймал его взгляд и понял: «Похоже, мне здесь не рады».

Здоровяк остановился в паре шагов. Постоял, глядя сверху вниз, будто прикидывал, с какой стороны удобнее подойти.

— Ну что, герой, — протянул он. — Денежка при тебе водится? Станица, небось, не бедная?

Я пожал плечами.

— Не жалуюсь. Но в долг даю.

Щербатый у двери хмыкнул.

— Слыхал, слыхал, — поддакнул он. — Раз уж к нам загремел — с обществом положено поделиться.

Здоровяк шагнул еще ближе и не спеша уперся ладонью мне в плечо.

— Давай, казачок, подвинься, — голос стал жестче. — Для новеньких место вон там, у параши.

Он чуть сильнее надавил, проверяя, сдамся или нет. Я даже не встал. Только голову поднял.

— Мне и здесь не дует, — сказал я ровно.

Сбоку послышался осторожный шепот:

— Ты бы… не связывался, малец, — это говорил, по виду, сморщенный крестьянин в рваной рубахе. — Они тут давно…

— С характером, значит, — протянул здоровяк. — Люблю таких.

Он делал вид, что просто нависает надо мной, но, когда потянулся почесать бок, у края рукава блеснул узкий кусок металла.

У худого, что сидел рядом в сапоге что-то торчало из голенища.

«Заточки, — щелкнуло. — Все по Фрейду, твою дивизию».

Мне резко расхотелось сидеть. Я медленно встал с нар. Сделал полшага в сторону, к самой стене.

— Чего, испугался? — здоровяк тоже спрыгнул на пол. — Правильно!

Он шагнул ко мне и резко толкнул грудью, пытаясь вжать в стену. Правая рука ушла вниз, к животу, и я увидел заточку.

Я резко развернул корпус, подставляя под удар предплечье. Почувствовал, как что-то горячее оцарапало бок. Неглубоко, но неприятно. Я успел перехватить его запястье и прижал руку к себе, не давая вогнать железку мне в живот. Держать было тяжело, наши габариты несопоставимы.

Здоровяк рыкнул и попытался навалиться всем весом. Я шагнул вперед, сближаясь, и со всего размаха врезал ему лбом в нос.

Удар вышел короткий, что-то хрустнуло, здоровяк качнулся, из носа брызнула кровь. Заточка выпала из руки на пол. В этот момент сбоку метнулась тень.

Худой соскочил с нар и заходил мне со спины. Я успел только шагнуть ему навстречу и ударить носком сапога по колену.

Он споткнулся, заточка прошла по касательной и разодрала рукав черкески вместе с кожей на плече. Руку обожгло.

Я освободился от хватки опешившего здоровяка и тут же ударил локтем назад, в челюсть худому. Щелкнули зубы, он отшатнулся, выронив железку.

Та, звякнув, улетела под нары. Здоровяк, опомнившись, попытался схватить меня за горло. Я ушел корпусом под руку и что было сил пробил коленом в пах.

Его лицо скривилось, он согнулся, по-бычьи мыча, оседая на колени. Я, воспользовавшись моментом, ударил двумя руками ему по ушам.

— Эй! Караул! — кто-то завопил от двери.

— Добавь Ереме! — другой, наоборот, подзуживал.

Горцы в углу даже не шевельнулись. Сидели, казалось, не моргая. Старый солдат тихо потянул за рукав любопытного крестьянина, подальше от нашей потасовки.

Здоровяк потряс головой и попытался встать. Но теперь мне это было совсем не нужно, и я пробил коленом в его наклоненную голову. На этом бугай закончился, завалившись на бок.

Худой, отдышавшись после удара локтем, рванул на меня. Я увидел, как он заносит кулак, и просто сделал подшаг. Короткий тычок костяшками в горло отправил его к стене. Он захрипел и сполз, хватая ртом воздух.

Кровь из разбитой губы текла в рот. Бок тянуло, рука ныла, ребра, похоже, тоже пострадали. Дышать было тяжело.

Я стоял посреди камеры. На грязной стене рядом с моей головой размазалась кровавая полоса — видно, там приложился кто-то из сидельцев.

Потом за дверью грохнул засов.

— По местам! — рявкнул голос надзирателя.

Дверь распахнулась, он ворвался внутрь с дубинкой, за ним — еще городовой.

Дубинка для порядка дважды бахнула по косяку. Арестанты дернулись кто куда. Я остался там же, у стены. Смысла бегать по клетке, как крыса, не видел.

Надзиратель окинул камеру взглядом, остановился на двух телах на полу. Здоровяк лежал, закрыв лицо рукой, между пальцев сочилась кровь. Худой сидел, привалившись к стене, и сипло кашлял.

Потом он перевел взгляд на меня. Я, измазанный в крови, с порванным рукавом, выглядел не лучшим образом. В глазах надзирателя на миг мелькнуло настоящее удивление.

— Тьфу ты… — выдохнул он.

Он сделал шаг, на полу звякнуло. Посмотрел вниз, улыбнулся. У ног валялась заточка бугая. Надзиратель быстро наклонился, прикрыл ее носком сапога и уже оттуда, незаметно для остальных, сунул за пояс.

— Сами сцепились? — хмуро спросил он, ни к кому не обращаясь.

В ответ повисла пауза.

— Сами, — глухо сказал кто-то с верхних нар, не глядя на меня.

— Ты, казачонок, — медленно проговорил он, — шибко бойкий, гляди у меня.

Он ткнул в мою сторону дубинкой, не дотрагиваясь.

— Тихо себя веди, — обвел взглядом камеру и добавил: — И вы, шоб как мыши!

Дверь глухо захлопнулась, засов лязгнул. В камере повисла тишина. Потом кто-то осторожно шевельнулся на верхних нарах, скрипнула доска.

— Эй, казачонок, — негромко сказал тот самый крестьянин в рваной рубахе. — Дай руку-то гляну.

Он держал клочок серой тряпки. Где ее взял, я не заметил.

Я кивнул.

Но, достав из-за пазухи, а на самом деле из сундука, моток чистой материи на такой случай, начал перевязку.

— Дерешься ты не по-нашему, — пробурчал старик на соседних нарах. — Глядишь, живым до утра доживешь. Ночью вполглаза спи, тебя, похоже, списали.

— Благодарствую, дяденька, — ответил я.

Те двое на полу стонали, но в мою сторону не смотрели. У здоровяка нос распух — похоже, перелом знатный, и видать не первый. Худой до сих пор шипел, хватая воздух.

«Второй попытки сегодня не будет», — прикинул я.

Народ успокаивался: кто-то снова завалился и захрапел, кто-то лежал, глядя в потолок. Горцы молчали, но смотрели на меня внимательнее.

Я откинулся спиной к стене, вытянул ноги, насколько позволяли условия.

«Ну что, — подумал я. — Добро пожаловать в Ставропольский санаторий».

Потом мысли потянулись к своим. Яков сейчас, наверное, весь извелся.

«Если, конечно, кто-то вообще видел, куда я пропал», — уточнил сам себе.

По закону до четырнадцати лет я, как ребенок без права подписывать хоть что-то серьезное. Значит, если решат меня оформлять, предъявлять будут деду в станице.

«Вот уж во радость будет, — поморщился я. — Прокатился внук до города».

— Спи, казачонок, — вдруг бросил старый солдат. — Завтра думать будешь.

Я попробовал устроиться поудобнее. Бок ныл, плечо пульсировало. Шум в камере постепенно стал однообразным: чей-то храп, чье-то бормотание, сопение в углу. Я еще раз прокрутил в голове драку, перекошенную рожу Брянчанинова и сам не заметил, как провалился в сон.

— Подъем, паразиты!

Волчок в двери хлопнул. Кто-то, матерясь, сел на нарах. Я рывком поднялся — и тут же пожалел: в боку прострелило.

— Держи, сволота, — бросил надзиратель.

В дверь протиснули ведро воды и деревянный ящик. Там — черные горбушки хлеба, неравными кусками.

Пока народ делил хлеб, я зачерпнул ладонью воды из ведра, сполоснул рот, смыл кровь. Небольшой кусок хлеба в итоге все-таки достался. Припасы из сундука, конечно, я светить не собирался.

— Прохоров! — рявкнул вдруг из коридора знакомый голос.

Волчок откинулся, появилось лицо надзирателя.

— На выход.

— Ну, малец, удачи, — сказал кто-то.

Надзиратель открыл дверь, отступил в сторону, пропуская меня.

— Пошел, казачонок, — буркнул он.

В кабинете стоял табурет, у стены — стол. На столе аккуратными стопками — бумаги, рядом чернильница, песочница, несколько перьев. На стене над столом висел портрет государя, в углу — маленькая икона в потемневшей рамке.

За столом сидел мужчина лет сорока, с тяжелой челюстью, в мундире с погонами. Пристав, по виду. Рядом — жандармский унтер, тот самый, с синим околышем.

Сесть мне не предложили, пришлось стоять лицом к этим деятелям. Руки были свободны, но рядом, в шаге за спиной, встал городовой с саблей.

Пристав поднял глаза от бумаги, посмотрел на меня. Взгляд скользнул по разбитой губе, по распухающему глазу, по порванному рукаву.

— Так, значит, это и есть наш герой, — произнес он сухо.

— Так точно, ваше благородие, — отозвался жандармский унтер.

Пристав взял верхний лист, потряс, расправляя.

— Прохоров Григорий, — прочитал он. — Станица Волынская. Тринадцать лет.

Голос у него был уставший, будто все это ему уже надоело, но бумага требовала.

— Обвиняется в следующем, — продолжил он, не отрываясь от листа. — Нападение на лицо благородного происхождения. Нападение на экипаж, принадлежащий семье господина губернатора Ставропольской губернии Брянчанинова.

Унтер чуть заметно дернул уголком рта.

— Сопротивление законной власти при задержании. Уничтожение вещественного доказательства… — он бросил на меня быстрый взгляд. — То есть шашки.

Я сжал зубы.

— Что-нибудь добавить хочешь? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Там, на улице, никого не интересовало, кто на кого первым полез.

Унтер криво усмехнулся.

— Ты сейчас не на казачьем кругу в станице, казачонок, — произнес он. — Здесь интересует, согласен ли ты с тем, что уже написано. Ты, — он поднял на меня глаза, — Алексея Петровича оскорблял?

— Нет, — сказал я.

— Экипаж задержал? — уточнил тот.

— Да, — кивнул я. — Иначе бы он меня раздавил.

— А как господин Брянчанинов оказался в грязи?

— После того, как начал орать и махать тростью, — пожал я плечами, поморщившись от боли. — Он ударил меня тростью в грудь, я отступил в сторону. Он на ровном месте и сел.

— Слушай сюда, Прохоров, — сказал он, чуть наклонившись вперед. — У тебя два пути.

«Началось», — подумал я.

— Первый, — спокойно продолжил он, — ты признаешь, что повел себя неподобающим образом. Что горяч, молод, не рассчитал силы. Мы записываем это как дерзость по неопытности, господин губернатор ограничится взысканием и внушением твоим старшим.

— Второй, — голос стал жестче, — ты начинаешь спорить. Утверждать, что господин Брянчанинов во всем виноват сам, что офицеры и городовые лгут, бумаги неправильные.

Он поднял бровь.

— Тогда дело пойдет дальше. А тебя и по этапу дальше можно отправить. Там, — поднял он палец к небу, — такие ухари, что мигом окажешься пятнадцатилетним.

— Я никого не оскорблял, — повторил я. — И тем более не нападал первым.

— Я тебя услышал, — сказал пристав.

— Записываю: «На вопрос, признает ли, ответствовал, что нет. Считает себя невиновным», — проговорил писарь.

Перо снова заскрежетало.

— Шашка, — напомнил унтер. — Уничтожение вещественного доказательства.

— Это мое оружие, — сказал я. — Родовое.

— «Проявил упрямство и не раскаивается», — добавил пристав.

Наконец пристав откинулся на спинку стула и сложил листы в одну кучку.

— Итак, — произнес он, словно подводя итог уроку. — По совокупности считать казака Прохорова Григория виновным в дерзком поведении, оскорблении словом и делом лица благородного происхождения, в сопротивлении законной власти при исполнении ею обязанностей.

— Сейчас прочтем тебе протокол, — устало сказал пристав. — Подпишешь.

— А если не подпишу? — спросил я.

— Найдем, кому подписать, — равнодушно пояснил унтер. — До четырнадцати лет все равно за тебя старшие отвечают.

Писарь зачитал протокол монотонным голосом.

— Вот здесь распишись, — сказал пристав. — Для порядка.

Он уже потянулся к песочнице, как вдруг в дверь требовательно постучали.

— Занято! — раздраженно бросил унтер.

— Ваше благородие, — послышался из коридора голос городового, — к вам господин штабс-капитан Афанасьев. По срочному делу.

Пристав поморщился.

— Пустить, — нехотя сказал он.

Дверь открылась.

На пороге стоял Афанасьев — тот самый, ради которого я вообще в этот город ехал. Мундир, выправка, на лице — легкая усталость.

Он оглядел комнату одним движением.

Задержал взгляд на мне, на моей разбитой физиономии, на порванной черкеске. Потом перевел его на стопку бумаг в руках пристава.

— Бумаги отложите, господа, — произнес он мягко.

Но так, что в комнате сразу стало теснее.

— С этим казачонком у нас будет особый разговор.

Пристав поднял голову на штабс-капитана и нахмурился. Вид у него был такой, словно ему в супе попался таракан. Афанасьев вошел спокойно, как к себе домой. Мельком глянул на портрет государя, а уже потом на стол, за которым сидел пристав.

Когда, казалось, все пошло по худшему сценарию, появился офицер из секретной части штаба. Я внутренне улыбнулся, хотя со стороны моих эмоций было не разглядеть.

— Андрей Павлович… — жандарм дернулся, вскакивая.

На меня он почти не посмотрел. Словно я и правда был вещдоком, а не живым человеком.

— Господа, — ровно сказал он. — Прошу отложить бумаги по делу Прохорова.

— Это еще по какой причине? — холодно поинтересовался пристав, не вставая.

— По служебной, — ответил Афанасьев. — Григорий Прохоров прибыл в Ставрополь по моему вызову. Дело государственной важности. Поэтому, когда я узнал, в какую ситуацию он попал, первым делом провел небольшое расследование случившегося.

— Вот протокол опроса свидетелей, — Афанасьев протянул приставу папку на завязках.

Тот развязал ее и стал бегло изучать бумаги.

— Экипаж действительно практически наехал на подростка, после чего произошла эта неприятная ситуация с Алексеем Петровичем. В случае возникновения проблем я буду лично ходатайствовать у губернатора.

Жандарм поморщился от услышанных слов. Видно, успел наобещать сынку губернатора чего-то, но крыть теперь было нечем: по-тихому законопатить меня уже не выйдет.

— Поэтому прямо сейчас я забираю Прохорова. Вот предписание секретной части штаба.

Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, развернул и положил на край стола. Пристав что-то пробормотал себе под нос, но все-таки взял бумагу. Пробежал глазами строчки, лицо у него дернулось. Потом он перечитал еще раз, медленнее.

— Значит, так… — протянул пристав, закончив чтение. — Тут сказано…

— Там сказано, — мягко перебил его Афанасьев, — что Григорий Прохоров, казак станицы Волынской, состоит при мне как свидетель и участник следственных действий. До особого распоряжения он отходит в мое ведение.

Он проговорил это без нажима, но так, что спорить не хотелось.

— А драка? — упрямо спросил пристав. — Оскорбление дворянина, сопротивление… У меня рапорт, свидетели…

— Дознание по их показаниям вы продолжите, — спокойно сказал Афанасьев. — Потерпевший пусть ознакомится с показаниями свидетелей. Если будет настаивать на наказании Прохорова, то вы знаете, где меня искать.

Он наконец посмотрел на меня, коротко, прищурившись, будто проверяя, на месте ли я.

— Но, — продолжил он, снова повернувшись к столу, — самого Прохорова прошу из-под стражи немедленно освободить.

— На каком основании? — пристав все-таки стукнул пальцами по столу.

— На том основании, — голос у Афанасьева чуть сталью звякнул, — что он нужен мне живым, невредимым для дела государственной важности. А в холодной у вас есть шанс, что он и до утра не доживет. К тому же ему тринадцать лет, и по всем законам империи он считается недееспособным.

В кабинете наступила тишина. Пристав шумно втянул воздух, отложил бумагу, потом вернул ее Афанасьеву.

— Ваши бумаги… серьезные, — нехотя проговорил он. — Но и обязанности мои никто не отменял.

— И я не предлагаю их отменять, — тут же парировал Афанасьев. — Работайте, допрашивайте свидетелей, ведите разбирательство.

Он снова бросил короткий взгляд на меня:

— Только Прохоров сейчас едет со мной.

Жандарм тихонько кашлянул в кулак, вслух говорить не рискнул.

Пристав еще немного потолкал карандаш по столу, потом вздохнул:

— Под расписку.

— Разумеется, — кивнул Андрей Павлович.

Он подошел к столу, быстро подписал протянутый лист и отложил перо. Пристав откинулся на спинку стула, с некоторым любопытством на меня посмотрел:

— Ступай, Прохоров. Пока… свободен.

Я кивнул, но радоваться как-то не получалось. Свободен… ага. Как же. Чувствовал себя вещдоком, переложенным из одной коробки в другую. Я сделал шаг к двери, чувствуя недовольные взгляды.

В коридоре пахло сыростью, табаком и чем-то еще… тюрьмой, короче. Надзиратель, тот самый, что водил меня в камеру, вытянулся, потом, опомнившись, козырнул Афанасьеву.

— Одежду ему вернуть. И чтобы ни одной вещи не пропало.

— Слушаюсь, — пробурчал надзиратель, бросив на меня взгляд.

Дверь во двор открылась, и по глазам резанул свет, я прищурился. После камеры и кабинета солнце било в лицо, как прожектор. У крыльца стоял Яков. Папаха на затылке, усы чуть насмешливо скривлены. Рядом наши лошади.

— О, кто пришел, — протянул он. — Тебя не узнать, Гриня.

Я только фыркнул.

— Вижу, навел знакомства с местной публикой, — добавил он, оглядывая мой потрепанный вид и перебинтованную руку.

— А ты бы сам попробовал, — буркнул я.

Афанасьев спустился следом, на ступеньках на минуту остановился, оглянулся назад.

— Так, казаки, — сказал он. — Сейчас едете на постоялый двор.

Он повернулся к Якову:

— Мальчишке нужно помыться, переодеться и поесть. Потом — ко мне. Адрес знаешь?

— Знаю, Андрей Павлович, — кивнул Яков. — К вечеру будем у вас.

— Буду ждать, — сухо сказал штабс-капитан. — Времени у нас немного.

Он уже сделал шаг к своему коню, а я поймал взгляд надзирателя, выглянувшего из дверей участка. Тот самый, что заводил меня в камеру. Он же, похоже, и пытался организовать расправу надо мной. В его глазах было любопытство и недовольство. Видать, у него тоже гешефт сорвался.

— Пошли, Гришка, — дернул меня за рукав Яков.

Пошли так пошли. Яков подхватил меня под локоть, будто боялся, что я сейчас возьму, да и свалю обратно в участок. Дошел до коновязи, рука ныла, но это были уже мелочи.

— Сядешь? — спросил Яков, кивая на коня.

— Куда денусь, — буркнул я, вскакивая в седло.

Тронулись. Я сунул руку в карман, на самом деле доставая из сундука свистульку в виде сокола. Убрал ее еще когда шли к участку, не хотелось, чтобы она пропала. Надел бечевку на шею. Свистулька легла на грудь, и я сразу почувствовал связь с соколом.

Где-то там, далеко от Ставрополя, был мой сапсан — Хан. Он занервничал: мы на такое время еще никогда не расставались. Даже без медитации понял, что он уже рвется сюда на всех порах.

Я послал ему образ: не лети сюда. В городе хищную птицу быстро заметят, а кто-нибудь и пальнуть может, если почует опасность. Он, слава богу, меня понял. В ответ пришло недовольство, похожее на хриплый клекот где-то в груди.

«Потерпи, Хан, — подумал я. — Не время сейчас».

— Ты чего там, в седле не усни, герой, — хмыкнул Яков, — упадешь — подымать не стану.

— Да не дождешься, — отозвался я и, наконец, вынырнул обратно в реальность.

— Яков Михалыч! — окликнул я казака.

— Ась?

— Давай в собор заглянем? — спросил я, сам от себя не ожидая.

Он чуть приподнял бровь, но кивнул:

— Добре, Гриша, поехали, — ответил он, не задумываясь, и отвернул в сторону.

В соборе было тихо, только свечи потрескивали. Я поставил одну — за упокой отца, погибшего на тракте. Вторую — за матушку с сестрёнками, за нашу Волынскую. Третью — о здравии живых.

Постоял немного, глядя на огоньки, и вдруг поймал себя на мысли, что здесь, пожалуй, самое спокойное место, где мне довелось побывать за последние месяцы.

— Не знаю, правильно ли я всё делаю, — шепнул я почти беззвучно, — но уж как умею.

Потом перекрестился и вышел из собора вместе с Михалычем.

На постоялом дворе пахло сеном, навозом, дымом и чем-то вкусным. В стороне топилась баня, Яков заранее об этом позаботился и попросил хозяина.

— Ну вот, сейчас тебя, казачонок, отмоем.

В предбаннике было тепло, шел пар из приоткрытой двери.

— Раздевайся, герой, — велел Яков, стягивая черкеску.

Разделся и оглядел себя — тело было в синяках и ссадинах, где-то кровь запеклась, где-то просто кожа содрана. Но восстановление уже шло полным ходом.

— Краше в гроб кладут, — резюмировал Яков, окинув меня взглядом.

— Ничего, на мне как на собаке все быстро заживает.

В парной было жарко. Я забрался на нижний полок.

— Дыши, — посоветовал Яков. — Только шибко не грейся, нам еще к Андрею Павловичу.

— Знаю, — прохрипел я. — Эти уроды мне одежду порвали. Штаны-то у меня есть запасные, а вот приличная черкеска одна, и теперь в непотребном состоянии.

— Давай тогда, быстро сейчас моемся, обед сюда хозяин отправит. Как поснедаем, сразу на рынок, должны успеть еще. Купишь себе обнову. Деньги-то имеются?

— Есть, Яков Михалыч, не беспокойся.

Первые минуты мы просто молчали. Пар обжигал, пот заливал глаза, тело очищалось от тюремного амбре, а голова приходила в норму.

— Ну, давай, — наконец сказал Яков, плеснув воды на камни. — Рассказывай. Что там вышло у тебя?

— Ты же у двери все слышал, — отозвался я.

— Не все, — возразил он. — Я уж давно приметил: там, где ты, всегда что-нибудь этакое происходит.

Я вздохнул. Коротко пересказал разговор в кабинете, не особенно украшая.

— Ловко, — протянул Яков, выслушав.

— Ты ему доверяешь? — спросил я, уставившись в потолок.

— Кому, Афанасьеву? — фыркнул Яков.

— Угу.

Яков на секунду замолчал.

— Непростой он, — наконец сказал он. — Но зла от него не чую.

Он взял веник, пару раз легко прошелся мне по спине.

— У него дела по секретной части. Видать, полномочия большие, раз сумел тебя так споро вытащить.

— И похоже, он как-то меня к своим делам приплести хочет, — заметил я.

— Это уж сам у него спросишь, — отрезал Яков.

— Будем поглядеть.

— У тебя голова не так устроена, как у остальных. И придумки эти твои в Хате, и на тренировках ты почитай всех моих выучеников обгоняешь, хотя и самый младший. Вот теперь штабс-капитан тобой заинтересовался. Думаю, Андрей Палыч тоже в тебе кое-что разглядел, — прищурился он.

— Не знаю, Яков Михалыч.

Я на миг закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Хотелось отрешиться от всего этого геморроя, что свалился на меня. Сам не заметил, как впал в какое-то медитативное состояние.

Было тихо и спокойно, мысли пропали из головы, дышалось легко. И тут резко тряхнуло. Причем где-то изнутри. Попытался открыть глаза, увидел, как парная поплыла. Потолок на мгновение исчез. Перед глазами было небо, но не то, что совсем недавно наблюдал. Низкое, тусклое. Огляделся по сторонам: вокруг выгоревшая степь, ковыль, линия темных холмов.

Я разглядел всадника, который держал на руке птицу. Точно такую же, как мой сапсан, только взрослую.

Чужое лицо, загорелое, с узкими глазами. Но в линиях скул, в разрезе рта было что-то до боли знакомое. Он заговорил на незнакомом мне языке. Точнее, некоторые слова я отдаленно понимал. Но смысл их будто проникал под кожу:

«Сохрани род — обретешь силу».

Я смотрел, как сильная рука подбросила сокола в небо. Сапсан взмыл вверх, распахнув крылья и отбросив на меня тень.

Я дернулся, вдохнул горячий воздух и вернулся в парную. Полок подо мной покачнулся, я едва не съехал на пол.

— Эй! — Яков успел ухватить меня за плечо. — Ты чего?

— Пар… — выдавил я. — Перебрал малясь.

— Пора уже, давай выбирайся.

Я промолчал, слезая с полока, прокручивая в голове то, что только что видел. Вопросов становилось все больше, а вот где искать на них ответы, я пока не знал.

В предбаннике на столе стояла простая еда: щи, каша с мясом, хлеб и кружка с квасом. Для меня это было лучше всяких деликатесов.

— Не переедай, — предупредил Яков, когда я потянулся за добавкой. — Еще к Андрею Павловичу да на базар.

Я кивнул в ответ.

Ставропольский базар оказался шумным, живым, как муравейник. Лавки, шатры, разложенные прямо на телегах товары. Кто-то торговался, кто-то ругался, кто-то просто глазел.

— Слезай, казачонок, — скомандовал Яков.

Яков без лишних слов объяснил, что нужно: простая, но добротная черкеска, не парадная, чтобы не жалко было в походе. Старый торговец с глубокими морщинами, услышав слова пластуна, скрылся за прилавком.

— Вот, мил человек, погляди, — подал он мне простую темно-серую черкеску.

Я примерил — села как надо. В паре мест по бокам можно и подшить, но это либо сам, либо Аленку озадачу уже дома.

— Бешмет нужен, — напомнил Яков.

Взяли у того же торговца серый бешмет, простую рубаху и серо-синие штаны. Старик пустил меня за прилавок переодеться.

Папаху та, что купил в Пятигорске, еще была как новая. Яков только поправил ее на моей голове, хмыкнул:

— Ладно, теперь на человека похож. На вот, держи, а то твоя истрепалась давно. — Пока я переодевался, он юркнул куда-то в сторону и теперь протягивал мне нагайку.

Рукоять из светлого дуба, гладкая, но не скользкая. Плетение доброе, с утолщением к концу.

— И вот еще, — сказал Яков, доставая из-за пазухи свинцовый шарик с аккуратным отверстием.

Я вопросительно поднял бровь.

— Перед боем, коли потребно, привяжешь — будет страшное оружие. Пращуры наши еще такое пользовали.

Я взвесил шарик на руке — с ним получался настоящий кистень. Таким и доску дюймовую пробить можно, не то, что череп.

— Благодарствую, Яков Михалыч, — сказал я.

Он лишь улыбнулся и махнул рукой в сторону наших лошадей, давая понять, что нам уже пора.

Прямо с базара мы направились к штабс-капитану. Вечерело, но на улицах Ставрополя было многолюдно. Где-то лаяла собака, из распахнутых окон доносились голоса. Встречались прогуливающиеся парочки. Пахло дымом, свежим хлебом из лавок. Проехали мимо казенного здания с караулом у входа. Чуть дальше потянулись ряды аккуратных домиков. Заборчики, палисадники, в окнах — ровный желтоватый свет.

День выдался теплый, для начала сентября в этих краях это норма. Потихоньку каменные дома начали сменяться более простыми. Заборы поплоше, улица темнее.

— На окраину едем, — уточнил Яков. — Тихое место Андрей Павлович выбрал.

Скоро мы добрались до беленого одноэтажного дома. Забор не новый, но аккуратный. За ним виднелся маленький садик — пара яблонь, несколько кустов. Сбоку — низкая конюшня, оттуда донеслось приглушенное ржание.

— Приехали, — сказал Яков и придержал коня. — Пойдем узнаем, зачем тебя на самом деле в такую даль вытащили.

— Пойдем, — сказал я, спускаясь из седла.

Во дворе было чисто. Никакого хлама, только сложенные дрова да аккуратно оставленные ведра у колодца.

«Не похож он на чиновника-казнокрада», — подумал я.

Нас встретила горничная лет сорока в чистом переднике и проводила в дом.

Гостиная была аскетичная. Стол, несколько стульев, иконы в углу. У стены — книжная полка. На другой висела карта. Я сразу узнал наш край — реки, станицы, горы. Еще приметил карандашные отметки на ней. В углу стоял шкаф с папками.

Афанасьев сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. При нашем появлении поднялся, кивнул:

— Проходите. Садитесь.

Горничная принесла чай, хлеб, сыр, какую-то мясную нарезку.

— Спасибо, Марья, — коротко сказал он. — Дальше мы сами, ступай.

Та ушла, прикрыв за собой дверь.

Я сел напротив штабс-капитана, Яков — рядом. Пару минут мы просто ели и пили чай. Точнее, ел я: сладкий чай с бутербродами казался божественным угощением. А чего мне стесняться?

— Как дорога из Волынской? — вдруг спросил Афанасьев, будто, между прочим.

— Пыльная, — ответил я. — Но ездить можно, пока дождями не размыло.

— Дед твой как? — уточнил он.

— Дед… держится, — сказал я, чуть помедлив. — Благодарствую за заботу.

На губах у Афанасьева мелькнула едва заметная улыбка.

— Да будет тебе, Григорий.

В комнате повисла короткая пауза. Афанасьев отставил чашку, посмотрел на меня уже иначе. Чуть внимательнее, что ли.

— Ну что ж, — сказал он. — Тогда к делу. Думаешь, зачем я тебя дернул в такую даль?

— Есть такие мысли, Андрей Павлович.

— Начнем с простого, — он наклонился чуть вперед. — Ты знаешь, что я служу в штабе?

— Знаю, — кивнул я.

— Я состою при особой секретной части, — спокойно сказал он. — Ко мне попадают дела по государственной измене, шпионам и прочему в этом роде.

— Какие, например? — уточнил я.

— Например, то самое с пропажей казенных денег. Там, как оказалось, деньги вовсе не пропадали. Лещинский из Пятигорска приехал с липовой бумагой. Подпись полицмейстера подделал, но, как видишь, успел удрать. И спросить его о причинах возможности нет. Пропал с концами, — он отпил чай из фарфоровой кружки и продолжил.

— А деньги никакие не пропадали. Точнее казенных там не было. По бумагам, что мы нашли у Кострова, выходит, что лавочник должен был передать какие-то деньги непримиримым. Шамиля год как нет, а их хватает. И наши «друзья» пытаются настроить этих борцов за независимость против империи. Вот они-то и отправляют деньги на борьбу с нами через таких Костровых.

— А я тут каким боком, Андрей Павлович? — не выдержал я.

— Не гони лошадей, объясню, — сказал штабс-капитан серьезным тоном.

Он поднялся, подошел к шкафу, достал две папки и, вернувшись к столу, раскрыл.

— Здесь записи лавочника по его темным делам, — он тронул пальцем один лист. — Он записывал все суммы, что передавал горцам, с датами. И выходит, что это происходило почитай два года. Суммы очень большие. Из зацепок, чтобы пройти по цепочке, — только одна фамилия чиновника в Пятигорске. Уездный акцизный надзиратель Зубов Иннокентий Ефимович, — Афанасьев задумался на секунду.

— За Зубовым следил мой человек, и он вывел нас на графа Жирновского. Несколько раз тот встречался с ним в Пятигорске, и все встречи — в странных, неприметных местах. Допросить графа, конечно, я не мог. Но когда вызвал Зубова на допрос, тот до меня попросту не доехал. Нашли его только спустя три дня с перерезанным горлом. И мой наблюдатель, приставленный за ним следить, так и не понял, как Зубов пропал с глаз.

— На Жирновского думаете? — спросил я прямо.

— Думаю, Гриша. Но мысли мои на хлеб не намажешь. А у этого графа покровители сильные и в Ставрополе, и в столице. Просто так вывести его на чистую воду не выйдет. Но вот знаешь что? — Андрей Павлович улыбнулся с прищуром.

— Не знаю.

— Мне удалось поговорить с одним мужиком в Георгиевске. Он крепостной графа. Тот каждый год на свою усадьбу своих людишек из подмосковного имения привозит. Так вот, этого мне разговорить получилось. Он-то и поведал кое-что.

Мне стало понятно, что штабс-капитан в курсе происшествия в усадьбе графа.

— Вижу, понял уже. На усадьбу еще летом привезли мальчишку-казачонка, двадцать плетей всыпали. Думали, представится, а он взял, да и сбежал. Собак, что на него натравили, перебил, а сам ушел. А потом граф уехал со своим главным душегубом Прохором в Пятигорск, но вернулся уже без него. Да еще один подручный ранен был. Вот раненый в подпитии и разболтал, что того мальчишку они искали на дороге. Я все это связал и понял, кто этот самый казачонок. Может, ты теперь мне что поведаешь?

Во рту пересохло, и я, сделав глоток остывшего чая, начал рассказывать. Скрывать особо было нечего. Я в деталях поведал, что произошло на усадьбе. Но про то, что именно я напал на лагерь графа, говорить не стал. Просто не смог бы объяснить, куда пропали Прохор с казаком Ефремом. По ощущениям штабс-капитан не поверил, что к исчезновению Прохора я не причастен.

— Ну, Гриша, ты-то, может, Прохора и не убивал, — протянул он. — Вот только сам Жирновский, видать, в этом не уверен. И попытки отправить тебя на тот свет, скорее всего, с этим и связаны. Видать, этот душегуб многое знал, и Жирновский за свою шкуру беспокоился. Мало ли кому тот проболтаться мог.

— Вполне возможно, — коротко ответил я. — Но теперь-то что делать предлагаете?

— Смотри, Гриша: порка в усадьбе, — он начал загибать пальцы, — лагерь под Пятигорском, в лесу у Волчьего оврага, и прямо в твоем дворе. По всему выходит, что Жирновский всерьез решил тебя извести.

Я коротко кивнул.

— Во дела… — удивленно глядя на меня, сказал Яков, до этого никак не вмешивавшийся в наш разговор.

— Вот именно, — повернул голову к казаку Афанасьев. — Тебя все равно попытаются убить, Григорий, — сказал он спокойно, почти буднично. — И вот еще, — он протянул мне сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

Я развернул его, и внутри что-то екнуло. На бумаге был четкий оттиск. Его будто поставили большой печатью или кто-то очень аккуратно нарисовал. В круге — сокол. Я сразу узнал этот рисунок. Такое же маленькое клеймо стояло на обеих моих шашках. На той, с которой я попал из будущего, и на той, что передал мне дед Игнат в Волынской. Еще изображение было похоже на мою свистульку, что висела на груди под рубахой. Я непроизвольно дотронулся до нее рукой и почувствовал отклик сапсана, который до сих пор с нетерпением ждал нашей встречи.

— Вижу, узнал? — спросил Афанасьев.

Я не стал отвечать, просто вытащил шашку из ножен и положил на стол, показав пальцем на клеймо.

— Во-о-от, — поднял палец вверх штабс-капитан.

Яков присвистнул.

— И что можешь сказать?

— Ничего не понимаю. Эта шашка — наша родовая. Ее мне дед Игнат передал, когда я в станицу вернулся.

— Вот как. А у меня сведения, что Жирновский разыскивает оружие с этим клеймом. Выходит, еще одна ниточка с этим аристократом связывает.

— Выходит так, — вздохнул я, и правда ни черта не понимая.

— Слишком много совпадений, Гриша, чтобы списать все на случайность.

Про деревянную свистульку и Хана, что где-то в окрестностях Ставрополя нарезал круги в ожидании нашей встречи, я рассказывать не стал. Пусть это будет только моей тайной.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Казачонок 1860. Том 1