На следующий день с утра я работал в мастерской, проверял чертежи для проекта мельницы Баранова. Филипп точил детали для ремонта водопроводного насоса, Трофим ковал крепления, Гришка с Иваном наводили порядок после изготовления насосов для Баташева.

Около полудня в дверь постучали. Я поднял голову от чертежей.

— Войдите.

Дверь открылась, на пороге стоял городовой. Тот самый усатый служака в серой шинели, что вызывал меня на разбор пожара.

— Ваше благородие Воронцов Александр Дмитриевич?

— Да.

— Городской голова Беляев Николай Федорович просит пожаловать в управу. Сейчас. Дело важное.

Я отложил перо, встал:

— Иду.

Надел сюртук, застегнул на все пуговицы, взял фуражку. Обернулся к работникам:

— Семен Михайлович, продолжайте без меня. Вернусь через час-полтора.

— Слушаемся, Александр Дмитриевич.

Вышел вместе с городовым. Тот шагал впереди, молча. Я следовал за ним, гадая, зачем меня вызывают. Может, заказывают еще насосы? Или губернатор решил лично поблагодарить за спасение резиденции?

Дошли до площади. Губернское правление справа, белые колонны, двухэтажное здание с флагом на крыше. Поднялись по ступеням, вошли внутрь.

Городовой повел меня не в кабинет Беляева, куда я приходил в прошлый раз, а в другую часть здания. Коридор длинный, двери высокие, повсюду снуют чиновники с бумагами.

Остановились у резной двери с латунной табличкой: «Зал заседаний городской думы».

Городовой постучал, открыл дверь:

— Капитан Воронцов прибыл.

— Просите, — донесся голос Беляева.

Я вошел.

Зал просторный, высокие окна, длинный стол посередине, вокруг стулья с высокими спинками. На стенах портреты государей: Петр Первый, Екатерина Вторая, ныне правящий Александр Второй.

За столом сидели человек десять. В центре городской голова Беляев, полный, в темно-синем сюртуке с серебряными пуговицами, очки в золотой оправе на носу. Справа от него Крылов в парадном мундире брандмайора, при орденах. Слева Долгих, чиновник казенной палаты, худощавый, с записной книжкой. Дальше по столу незнакомые мне чиновники в темных сюртуках, важные, солидные.

Все повернулись ко мне, когда я вошел.

Беляев встал, остальные тоже поднялись.

— Александр Дмитриевич, проходите, присаживайтесь, — сказал Беляев, указывая на стул напротив себя.

Я подошел, поклонился, сел. Снял фуражку, положил на колени.

Беляев оглядел меня, кашлянул в кулак:

— Итак, господа, приступим. — Он взял со стола бумагу, развернул, начал читать. — Дело о награждении инженер-капитана в отставке Воронцова Александра Дмитриевича за заслуги перед городом Тулой.

Пауза. Беляев отложил бумагу, посмотрел на меня поверх очков:

— Александр Дмитриевич, в ночь на десятое июня сего года в городе случился крупный пожар. Загорелись три деревянных склада у кремлевской стены. Огонь угрожал губернаторской резиденции. Старые пожарные насосы не справлялись. Вы по собственной инициативе привезли новые насосы, изготовленные в вашей мастерской, и организовали тушение. Благодаря этому резиденция его превосходительства господина губернатора уцелела. Верно?

— Верно, Николай Федорович.

— Хорошо. — Беляев взял другую бумагу. — Господин губернатор ознакомился с докладом о пожаре. Распорядился наградить всех, кто участвовал в спасении резиденции. Брандмайору Крылову объявлена благодарность. Пожарным выплачена премия.

Он помолчал, потом продолжил:

— Вам, Александр Дмитриевич, его превосходительство распорядился выплатить денежное вознаграждение. Пятьсот рублей серебром.

Я вздрогнул. Пятьсот рублей! Огромная сумма! Это годовое жалованье смотрителя мастерской!

Беляев продолжал:

— Из этой суммы триста рублей вам лично, за руководство тушением и предоставление насосов. Двести рублей работникам мастерской, которые трудились на пожаре. Распределение среди работников проведете самостоятельно, по вашему усмотрению.

Он отложил бумагу, снял очки, протер платком:

— Александр Дмитриевич, город благодарит вас. Вы показали себя человеком деятельным, инициативным, неравнодушным. Такие люди нужны России.

Я встал, поклонился:

— Благодарю, Николай Федорович. Для меня честь служить городу.

Крылов тоже встал, шагнул вперед:

— Александр Дмитриевич, позвольте и от меня поблагодарить. Без ваших насосов мы бы не справились. Резиденция сгорела бы дотла. Вы спасли не только здание, но и репутацию пожарной части.

Он протянул руку, я пожал. Рукопожатие крепкое, дружеское.

Беляев кивнул чиновнику справа, тот встал, вышел из зала. Вернулся через минуту с кожаной сумкой. Поставил на стол перед Беляевым.

Беляев открыл сумку, достал два увесистых кошелька, перевязанных шнурками. Положил на стол, придвинул ко мне:

— Триста рублей в одном кошельке, двести в другом. Проверяйте.

Я развязал шнурок на первом кошельке, заглянул внутрь. Серебряные рубли, аккуратные стопки. Пересчитал, триста ровно.

Развязал второй, там ровно двести рублей.

— Все верно, Николай Федорович.

— Отлично. — Беляев достал из папки еще одну бумагу. — Распишитесь в ведомости о получении денег.

Я взял перо, обмакнул в чернильницу, расписался. Дата, подпись, должность.

Беляев забрал ведомость, просушил чернила, убрал в папку. Встал, остальные тоже поднялись.

— Ну что ж, Александр Дмитриевич, поздравляю. Работайте так же хорошо. Городу нужны толковые мастера.

Он протянул руку, я пожал. Рука мягкая, влажная, но рукопожатие неожиданно крепкое.

Остальные чиновники тоже подходили, пожимали руку, поздравляли. Долгих сухо кивнул, процедил сквозь зубы:

— Поздравляю. Деньги казенные, расходуйте разумно.

Я поклонился:

— Обязательно, Николай Семенович.

Крылов проводил меня до выхода, по дороге тихо сказал:

— Александр Дмитриевич, губернатор лично интересовался вашими насосами. Я доложил что офицер, инженер, из Севастополя, дело знает. Он остался доволен. Может еще заказы пойдут, серьезные.

— Спасибо за добрые слова, Федор Иванович.

— Не за что. Вы их заслужили. — Крылов хлопнул меня по плечу. — Ладно, идите. Работники небось ждут.

Я вышел из здания, спустился по ступеням на площадь. Кошельки в карманах сюртука оттягивали ткань, тяжелые, увесистые.

Пятьсот рублей серебром. Награда щедрая, неожиданная.

Триста мне это возможность купить новое оборудование для мастерской, запастись материалами, отложить на будущее. Двести работникам, это справедливо, они трудились наравне со мной.

Я шел по площади, мимо лавок, мимо торговцев, мимо снующих людей. Солнце пробилось сквозь облака, осветило улицу, стало теплее.

Вернулся в мастерскую. Открыл дверь, вошел. Работники трудились, каждый при своем деле. Увидели меня, остановились.

— Александр Дмитриевич! — Семен отложил напильник. — Ну, что там? Зачем вызывали?

Я прошел в центр мастерской, положил фуражку на верстак. Достал из карманов оба кошелька, выложил на стол.

— Собирайтесь сюда все.

Работники подошли, окружили верстак. Семен, Трофим, Филипп, Гришка, Иван. Смотрят, ждут.

Я развязал шнурок на втором кошельке, высыпал серебряные рубли на верстак. Звон монет разнесся по мастерской.

— Слушайте, братцы. Губернатор наградил нас за тушение пожара. Пятьсот рублей серебром. Триста мне, двести вам.

Работники ахнули. Гришка даже перекрестился.

— Батюшки! — выдохнул Семен. — Двести рублей!

— Эти деньги я распределю между вами. — Я начал отсчитывать монеты, выкладывая стопками. — Семен Михайлович, тебе пятьдесят рублей. Ты старший мастер, больше всех работал, рычаг насоса качал до упаду.

Семен молчал, смотрел на деньги, глаза влажные.

— Трофим Петрович, тебе сорок рублей. Ты тоже не жалел сил, насосы качал, людей организовывал.

Трофим кивнул, сглотнул:

— Спасибо, Александр Дмитриевич.

— Филипп, тебе тридцать. Ты помладше, но трудился честно.

Филипп поклонился:

— Благодарю, ваше благородие.

— Гришке и Ивану по двадцать рублей. Вы тоже качали насосы, помогали.

Гришка с Иваном переглянулись, заулыбались.

— Это нам? Двадцать рублей? — недоверчиво переспросил Гришка.

— Вам. Заработали честно. Ночь не спали, рычаги качали, резиденцию отстояли.

Я раздал деньги. Каждому вручил в руки, отсчитывая монеты.

Семен взял свою стопку, повертел в руках, посмотрел на меня:

— Александр Дмитриевич… Не знаю, что и сказать. Такие деньги… Это же…

Голос у него дрожал.

— Семен Михайлович, вы заслужили. Работали не жалея себя. Губернатор оценил ваш труд. Теперь можете семьям помочь, обновить одежду, инструменты купить, отложить на черный день.

Трофим тоже держал свои сорок рублей, смотрел на них, как на чудо:

— Александр Дмитриевич, да вы… вы настоящий барин! Не то что прежний смотритель! Тот бы все себе забрал, нам бы копейки кинул!

Филипп кивнул:

— Правда говорит! Сидоров жадный был, как паук. Все себе греб.

Я строго посмотрел на них:

— Я не барин. Я офицер. И деньги эти не мои казенные, наградные. Вы их заработали своим трудом, своим потом. Я просто распределил справедливо.

Семен вытер глаза рукавом, шмыгнул носом:

— Александр Дмитриевич, дай Бог вам здоровья. Мы за вас в огонь и в воду.

Остальные закивали, загудели одобрительно.

Гришка тихо сказал Ивану:

— Вот это награда! Двадцать рублей! Я столько за полгода не зарабатывал!

Иван шепнул в ответ:

— Батюшка Александр Дмитриевич! Золотой человек!

Я поднял руку, призывая к тишине:

— Хватит разговоров. Деньги получили, прячьте в надежное место. Домой понесете, спрячете, где никто не найдет. И никому не болтайте, сколько получили. Деньги любят тишину.

— Слушаемся! — хором ответили работники.

— А теперь за работу. Филипп, заканчивай деталь. Трофим, доковывай крепления. Семен, проверь чертежи для мельницы Баранова. Гришка с Иваном, подметите пол, уберите стружку.

Работники разошлись по своим местам. Настроение в мастерской поднялось до небес. Филипп насвистывал за станком, Трофим колотил молотом в два раза энергичнее, Гришка с Иваном убирали, переговариваясь и посмеиваясь.

Семен подошел ко мне, тихо сказал:

— Александр Дмитриевич, позвольте спросить. А ваши триста рублей? На что потратите?

Я задумался:

— Часть отложу. Часть на оборудование для мастерской. Токарный станок новый хочу купить, получше прежнего. Материалы запасти, медь, латунь, железо. Чтобы всегда под рукой были, не ждать казенных поставок.

Семен одобрительно кивнул:

— Правильно. В дело вложить, лучшее решение.

Он вернулся к своему верстаку, я прошел к столу у окна. Сел, достал чертежи мельницы.

Триста рублей. Хорошие деньги. Можно многое сделать.

Новый токарный станок рублей сто пятьдесят. Материалы рублей пятьдесят. Останется сто рублей на непредвиденные расходы, на развитие мастерской.

А еще предложение Баташева крутится в голове. Совместное предприятие, производство насосов. С такими деньгами можно вложиться, стать не просто наемным управляющим, а партнером. Доля в прибыли больше выйдет.

Надо подумать. Серьезно подумать.

Но сейчас работа. Чертежи мельницы Баранова ждут.

Я взял перо, склонился над листом бумаги.

За окном солнце светило ярко, в мастерской стучали молоты, звенели напильники, насвистывал Филипп.

Хороший день получился.

Вечер застал меня в размышлениях. Я сидел в своей комнате, при свете свечи, перебирал в уме события дня. Награда от губернатора, радость работников, предложение Баташева все это требовало осмысления.

Матрена Ивановна принесла ужин, щи с говядиной, ржаной хлеб, соленые огурцы. Я поел, но аппетита особого не ощущал. Мысли крутились вихрем.

— Александр Дмитриевич, вы какой-то задумчивый, — заметила хозяйка, убирая посуду. — Может, на воздух выйти? День жаркий выдался, духота в комнате. В саду городском сейчас прохладно, народ гуляет.

Я посмотрел в окно. Солнце клонилось к закату, небо порозовело. Действительно, прогулка не помешает. Голова прояснится, мысли улягутся.

— Пожалуй, пройдусь.

Надел чистый сюртук, темно-синий, застегнул на все пуговицы. Повязал галстук, причесался, взял тростьне для опоры, просто так положено при прогулке.

Вышел на улицу. Вечер теплый, тихий. Воздух настоялся ароматами цветущих лип и акаций. По улице изредка проходили люди: купцы с женами, мещане, мастеровые после работы.

Я направился к городскому саду. Это место недалеко от кремля, за белокаменной оградой. Старые липы, дорожки, посыпанные песком, скамейки, фонтан в центре.

Вошел через чугунные ворота. В саду прохладнее, тенистее. Липы шумели кронами, птицы пели последние вечерние песни. У фонтана сидели несколько дам с детьми. Пожилой господин в цилиндре читал газету на скамейке.

Я пошел по дорожке вдоль ограды, медленно, задумчиво. Трость постукивала о песок.

Впереди, у другого фонтана, их в саду два, на скамейке сидела женщина. Одета просто темно-серое платье, легкая белая шаль на плечах, соломенная шляпка. В руках книга.

Я подошел ближе и узнал ее. Анна Павловна Соколова.

Она подняла глаза от книги, увидела меня, улыбнулась:

— Александр Дмитриевич! Какая приятная встреча!

Я остановился, поклонился:

— Анна Павловна. Здравствуйте. Не ожидал вас здесь увидеть.

— Люблю по вечерам здесь сидеть. Тихо, спокойно. — Она показала на книгу. — Читаю Тургенева. «Рудин». Знаете?

— Слышал. Не читал еще.

— Рекомендую. Там о человеке талантливом, но слабом. Много говорит, мало делает. — Она помолчала, посмотрела на меня внимательно. — Вы не такой. Вы делаете больше чем говорите.

Я усмехнулся:

— Стараюсь.

Анна Павловна закрыла книгу, положила на колени:

— Присаживайтесь, Александр Дмитриевич. Если не спешите, конечно.

Я сел рядом на скамейку, положил трость на колени. Фонтан журчал, вода переливалась в каменной чаше. Приятный звук, успокаивающий.

— Гуляете? — спросила она.

— Да. Хозяйка посоветовала на воздух выйти. Голова от дел болит.

— Много работы?

— Достаточно. Сегодня насосы Баташеву доставлял. Потом в управу вызывали. Потом работники… Словом, вышел насыщенный день вышел.

Анна Павловна слегка наклонила голову:

— В управу вызывали? Что-то случилось?

Я колебался, стоит ли рассказывать. Но она смотрела искренне, заинтересованно. Не из праздного любопытства, а с участием.

— Губернатор наградил. За тушение пожара. Помните, я рассказывал на собрании у Баранова?

— Помню. Резиденцию спасли вашими насосами. — Она улыбнулась. — Поздравляю. Какая награда?

— Денежная. Пятьсот рублей.

Анна Павловна ахнула:

— Пятьсот! Это же огромная сумма!

— Триста мне, двести работникам. Я сегодня раздал им деньги. Распределил справедливо я думаю.

Она посмотрела на меня с одобрением:

— Правильно поступили. Многие бы все себе забрали. А вы разделили. Это достойно.

Мы помолчали. Фонтан журчал, воробьи чирикали в липах. Солнце опустилось ниже, тени стали длиннее.

— Александр Дмитриевич, — тихо сказала Анна Павловна, — позвольте нескромный вопрос. Вы упоминали на собрании, что у вас есть знакомая. В Петербурге. Это серьезно?

Вопрос застал врасплох. Я замер, обдумывая ответ.

Елизавета. Письма ее приходят регулярно, теплые, сердечные. Она пишет о Петербурге, о работе в госпитале, о том, как скучает. Приглашает приехать, когда управлюсь с делами.

Я ее помню, конечно. Помню ее доброту, участие, заботу в те страшные дни после ранения. Но чувства… размываются. Расстояние делает свое дело.

А Анна Павловна рядом. Здесь, в Туле. Умная, образованная, понимающая. С ней легко говорить, не нужно притворяться, изображать что-то.

Я медленно ответил:

— Была знакомая. Очень хороший человек. Сестра милосердия, помогала мне после ранения. Мы переписываемся. Но… я не знаю, что из этого выйдет. Расстояние большое. Жизни разные.

Анна Павловна понимающе кивнула:

— Расстояние убивает чувства. Я знаю. Мой покойный муж часто уезжал на стройки. Месяцами не виделись. Это тяжело.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— Но когда человек рядом, все по-другому.

Наши взгляды встретились. Пауза. Воздух между нами словно сгустился, наполнился чем-то невысказанным.

Я тихо проговорил:

— Анна Павловна, вы необычная женщина. Не похожи на местных дам. Они только о нарядах и сплетнях. А вы… вы интересуетесь делом, понимаете технические вещи.

Она грустно улыбнулась:

— Муж научил. Он брал меня на стройки, показывал чертежи, объяснял. Говорил, что инженеру нужна жена, которая понимает его работу. — Пауза. — После его смерти я пыталась продолжить. Хотела помогать строителям, вести расчеты. Но общество не приняло. Женщине не место в мужских делах, как говорили.

— Глупость, — резко сказал я. — Ум не зависит от пола. Если женщина может считать, чертить, анализировать, почему бы не помогать?

Анна Павловна посмотрела на меня с благодарностью:

— Вы так думаете? Правда?

— Правда. Я видел в Севастополе сестер милосердия. Они делали то, что не смогли бы многие мужчины. Перевязывали раненых под обстрелом, ассистировали хирургам, спасали жизни. Если женщина способна на такое, почему она не может заниматься инженерным делом?

Анна Павловна вдруг осторожно коснулась моей руки. Прикосновение легкое, почти неуловимое. Но я почувствовал тепло ее пальцев сквозь перчатку.

— Александр Дмитриевич, вы удивительный человек. Не такой, как все здесь. Вы видите суть, а не форму.

Я не отстранил руку. Сидел неподвижно, глядя на ее лицо. Глаза у нее серые, умные, с легкой грустинкой. Губы тонкие, изящные. Черты правильные, благородные.

— Анна Павловна, — тихо сказал я, — вчера на собрании вы спрашивали о моих планах. О проекте мельницы для Баранова. Предложение мое еще в силе. Хотите посмотреть чертежи? Я мог бы показать, объяснить. Завтра вечером, например.

Она не сразу ответила. Смотрела на меня, обдумывая. Потом медленно кивнула.

— С удовольствием. Мне действительно интересно. Муж строил мосты, а мельницы не проектировал. Хочу понять, как это делается.

— Прекрасно. Завтра в семь вечера? Могу зайти к вам, или встретимся где-нибудь.

— Лучше в мастерской, — предложила она. — Там чертежи, инструменты. Я приду сама. Адрес знаю, Заречная улица, дом двенадцатый.

— Буду ждать.

Мы сидели молча еще несколько минут. Фонтан журчал, небо темнело, начали проступать звезды. Где-то вдалеке играла шарманка, доносились обрывки мелодии.

Анна Павловна встала:

— Мне пора. Уже темнеет. Спасибо за разговор, Александр Дмитриевич. До завтра.

Я тоже встал, поклонился:

— До завтра, Анна Павловна.

Она пошла по дорожке к выходу из сада. Я смотрел ей вслед. Походка легкая, грациозная. Шаль белела в сумерках.

У ворот она обернулась, помахала рукой. Я ответил легким поклоном.

Потом она скрылась за оградой.

Я остался у фонтана. Сел обратно на скамейку, смотрел на темнеющее небо.

Сердце билось чаще обычного. В груди что-то теплое, приятное.

Анна Павловна. Встреча с ней оставила странное чувство, словно что-то случилось важное, хотя мы просто говорили об обычных вещах.

Завтра она придет в мастерскую. Посмотрит чертежи. Мы поговорим о мельнице, о технике, о планах.

А может, не только о технике.

Я встал, взял трость, пошел к выходу из сада.

Вечер окончательно сгустился, зажгли фонари на улицах. Я шагал медленно, задумчиво.

Елизавета в Петербурге. Анна Павловна здесь, в Туле.

Сердце мое раздваивается. С одной стороны долг благодарности, память о помощи в трудные дни. С другой живое притяжение к женщине, которая рядом, которая понимает меня, как никто.

Что выберу? Не знаю.

Но завтра придет Анна Павловна. И, может быть, станет яснее.

Я вернулся домой. Матрена Ивановна встретила на крыльце:

— Ну что, погуляли? Полегчало?

— Полегчало, — ответил я.

Прошел в свою комнату, зажег свечу. Сел за стол, достал бумагу, перо.

Написал короткое письмо Елизавете. Сухое, формальное. О делах, о работе, о награде. Ни слова о чувствах.

Запечатал конверт, отложил в сторону. Завтра отнесу на почту.

Потом достал чертежи мельницы, разложил на столе. Посмотрел внимательно, проверил расчеты, добавил несколько пояснений, чтобы Анне Павловне было понятнее.

Работал до поздней ночи.

Свеча оплыла наполовину, когда я наконец погасил ее и лег спать.

В темноте долго не мог заснуть. Думал об Анне Павловне, о ее глазах, о прикосновении ее руки.

О том, что будет завтра.

Я вышел из дома рано, еще до шести часов. Солнце только поднималось над крышами, улицы пустынные, только дворники мели мостовую.

В руках я держал кожаный портфель с инструментами: рулетка, угольник, циркуль, записная книжка, карандаши. Все, что понадобится для осмотра мельницы.

Баранов назначил встречу у своего дома в семь утра. Имение находится в двадцати верстах от города, ехать долго, мы хотели выехать пораньше, чтобы управиться засветло.

Дом Баранова на Дворянской улице, двухэтажный, каменный, с колоннами у входа. Подошел к воротам, они уже распахнуты. Во дворе стояла просторная карета, запряженная четверкой гнедых лошадей. Кучер в темно-синей ливрее проверял упряжь.

У крыльца ждал сам Баранов. Одет по-дорожному: длинный сюртук шоколадного цвета, высокие сапоги, широкополая шляпа. В руке трость с серебряным набалдашником. Борода расчесана, лицо румяное, довольное.

— А, Александр Дмитриевич! — Он приветственно помахал тростью. — Вовремя! Пунктуальность офицерская! Люблю!

Я подошел, поклонился:

— Здравствуйте, Иван Петрович. Готов к поездке.

— Отлично, отлично! — Баранов одобрительно оглядел меня. — Портфель взяли? Инструменты? Хорошо. Мельницу осмотрим как следует, все промерим, оценим.

Он обернулся к дому:

— Анна Павловна! Мы готовы!

Дверь открылась, на крыльце показалась Анна Павловна Соколова.

Я не ожидал ее увидеть. Замер на мгновение.

Она спускалась по ступенькам, держась за перила. Одета тоже по-дорожному: темно-зеленое платье с узкими рукавами, легкий плащ накидкой, соломенная шляпка с вуалью. В руках небольшой саквояж и зонтик.

Увидела меня, улыбнулась:

— Александр Дмитриевич! Доброе утро!

Я поклонился, сняв фуражку:

— Анна Павловна. Доброе утро. Не знал, что вы тоже едете.

Баранов рассмеялся:

— А как же! Я пригласил Анну Павловну погостить в имении на несколько дней. Она согласилась. Заодно и на мельницу посмотрит. Покойный муж ее инженером работал, в технике разбирается. Может, даст дельный совет.

Анна Павловна спустилась к нам, остановилась рядом:

— Иван Петрович преувеличивает. Я не инженер. Просто интересуюсь. Надеюсь, не помешаю?

Она посмотрела на меня вопросительно.

Я поспешил ответить:

— Что вы, Анна Павловна! Напротив, помощь лишней не бывает. Рад будет, если составите компанию.

Баранов довольно хмыкнул:

— Ну вот и славно! Поехали, господа!

Лакей в ливрее вышел из дома, взял саквояж Анны Павловны, отнес к карете. Другой лакей открыл дверцу кареты, откинул ступеньку.

Баранов жестом пригласил:

— Анна Павловна, прошу. Александр Дмитриевич, прошу.

Анна Павловна взошла в карету первой, я помог ей, подав руку. Она легко поднялась, уселась на мягкое сиденье у окна. Я сел напротив, положив портфель рядом. Баранов устроился рядом с Анной Павловной.

Лакей закрыл дверцу, карета качнулась. Кучер цокнул языком, лошади тронулись.

Внутри кареты просторно, удобно. Сиденья обиты бордовым бархатом, окна с кожаными шторками, на полу мягкий ковер. Пахло кожей и древесным лаком.

Карета выкатила со двора, повернула на улицу. Колеса застучали по мостовой.

Баранов откинулся на спинку, вздохнул с удовольствием:

— Люблю поездки в имение. Город душный, суетный. А там простор, воздух чистый, тишина.

— Давно там не бывали? — спросила Анна Павловна.

— Месяца два. Зимой редко езжу, дороги плохие. Весной управляющий приезжал, докладывал. Говорит, мельница совсем развалилась. Вот и решил посмотреть лично, заодно Александра Дмитриевича взять. Пусть оценит, что можно сделать.

Он повернулся ко мне:

— Александр Дмитриевич, расскажу вкратце. Мельница построена еще дедом моим, в шестьдесят втором году прошлого века. Сто лет почти стоит! Водяная, на речке Упе. Колесо огромное, в три сажени диаметром. Жернова каменные, французские, дед выписывал из Парижа.

Я слушал внимательно, кивая.

— Первые годы работала отлично, — продолжал Баранов. — Мололи зерно со всей округи. Мука белая, тонкая, купцы в Москву везли. Дед гордился. Отец продолжил, но особо не следил. Управляющие менялись, кто честный попадется, кто вор. Мельница постепенно ветшала.

— Ремонт не проводили? — спросил я.

— Проводили, но кое-как. Подлатают, подкрасят, и ладно. А толкового инженера не нанимали. Вот и дошла до такого состояния, что теперь еле крутится. Колесо прогнило, жернова износились, вал трещит. Управляющий говорит, еще год-два, и совсем развалится.

Баранов помолчал, посмотрел в окно. За окном проплывали последние дома города, впереди открывалась дорога в поле.

— Хочу восстановить, — сказал он твердо. — Не просто починить, а сделать по-настоящему. Чтобы мельница снова работала, зерно мололи, доход приносила. И чтобы еще сто лет простояла.

Я кивнул:

— Понял, Иван Петрович. Посмотрю, оценю. Скажу честно, что можно сделать.

Анна Павловна тихо спросила:

— Александр Дмитриевич, а вы раньше мельницы чинили?

Я покачал головой:

— Мельницы нет. Но принцип тот же, что у насосов. Механика, передача движения, расчет нагрузок. В Николаевской академии мы изучали теорию машин, гидравлику. Применить можно.

— А паровую машину ставили? — спросил Баранов.

— Видел в Севастополе. На кораблях, на заводах. Сам не ставил, но принцип знаю. Если понадобится, изучу подробнее, посоветуюсь с инженерами в Москве.

Баранов задумчиво покачал головой:

— Паровая машина… Дорого, наверное?

— Дороже водяного колеса. Но надежнее. От воды не зависит. Зимой река замерзает, колесо не крутится. Паровая машина работает круглый год.

— Это верно, — согласился Баранов. — Зимой мельница стоит, мужики возят зерно за десять верст, на другую мельницу. Теряют время, деньги.

Анна Павловна слушала внимательно, потом вмешалась:

— Иван Петрович, а сколько зерна мельница перемалывает? В день, например?

Баранов подумал:

— Раньше мешков тридцать в день мололи. Сейчас едва двадцать. А могла бы и пятьдесят, если наладить.

— Пятьдесят мешков, — повторил я, подсчитывая в уме. — Это около трехсот пудов в день. Девять тысяч пудов в месяц. Приличный объем.

— А сколько платят за помол? — спросила Анна Павловна.

Баранов усмехнулся:

— Видите, Александр Дмитриевич? Анна Павловна сразу про деньги спрашивает! Вот что значит купеческая жилка!

Анна Павловна улыбнулась:

— Муж научил. Он говорил, что инженер должен понимать экономику проекта. Строить красивый мост легко. А вот строить прибыльный мост вот задача.

Баранов одобрительно кивнул:

— Умный человек ваш муж, царствие ему небесное. — Он повернулся ко мне: — Платим по копейке с пуда. Десять процентов от помола берем натурой, мукой или зерном. Выходит около трехсот рублей дохода в месяц. Три с половиной тысячи в год. Но это когда исправно работает. Сейчас вдвое меньше.

Я прикидывал цифры. Три с половиной тысячи дохода в год, солидная сумма. Если вложить в ремонт тысячи две-три, окупится за год-полтора.

— Иван Петрович, вы готовы вложить деньги в восстановление?

— Готов. Две тысячи дам сразу. Если больше понадобится, найду. Только чтобы толком сделали, а не абы как.

— Постараюсь.

Карета катила по грунтовой дороге. За окнами проплывали поля, перелески, деревни. Небо синее, безоблачное. Солнце поднималось выше, становилось теплее.

Мы ехали молча несколько минут. Баранов дремал, откинув голову на спинку сиденья. Шляпа съехала набок, борода колыхалась в такт покачиванию кареты.

Анна Павловна смотрела в окно, задумчиво. Я смотрел на нее.

Профиль тонкий, изящный. Шея длинная, белая. Руки сложены на коленях, пальцы в кружевных перчатках. Платье темно-зеленое облегает фигуру, подчеркивает тонкую талию.

Она повернула голову, поймала мой взгляд. Едва заметно улыбнулась.

Я смотрел ей в глаза, и тоже улыбнулся. Она смутилась, отвела взгляд.

Карета проехала через деревню. Десяток изб, церковь деревянная, колодец на площади. Мужики стояли у околицы, смотрели на проезжающую карету, кланялись. Баба с коромыслом остановилась, перекрестилась.

За деревней дорога пошла в гору. Лошади замедлили шаг, фыркали, налегали на постромки. Карета раскачивалась сильнее.

Баранов проснулся, поправил шляпу:

— Где мы?

— Проехали Большую Грязнуху, — ответила Анна Павловна. — Еще верст пять осталось.

— Ага. Скоро приедем.

Он достал из кармана серебряные часы, открыл крышку:

— Половина девятого. Хорошо едем.

Дорога спустилась с горы, вошла в лес. Сосны высокие, прямые, пахло смолой и хвоей. Птицы щебетали, где-то стучал дятел.

Через лес проехали быстро, минут за десять. Впереди открылось село. Домов тридцать, церковь каменная с колокольней, барская усадьба на пригорке.

— Вот мое имение, — сказал Баранов с гордостью. — Село Ивановское. Сто душ крестьян, земли три тысячи десятин. Лес, пашня, луга. И мельница на речке, за селом.

Карета въехала в село. Крестьяне останавливались, кланялись, снимали шапки. Дети бежали следом за каретой, кричали, смеялись.

Усадьба стояла на возвышении, окруженная садом. Дом двухэтажный, деревянный, выкрашенный в желтый цвет. Колонны белые у входа, балкон на втором этаже, крыша зеленая, железная. Флигель справа, конюшня слева, службы за домом.

Карета подъехала к крыльцу, остановилась. Лакей спрыгнул с козел, открыл дверцу, откинул ступеньку.

Баранов вышел первым, потянулся, размял затекшие ноги:

— Доехали! Александр Дмитриевич, Анна Павловна, прошу!

Я вышел, помог Анне Павловне сойти. Она взялась за мою руку, легко ступила на землю.

На крыльце стоял управляющий — мужик лет пятидесяти, в чистой рубахе, жилете, сапогах. Лицо круглое, загорелое, борода рыжая с проседью.

— Иван Петрович! — Он поклонился низко. — Милости просим! Ждали-поджидали!

— Здравствуй, Егор Матвеевич. — Баранов поднялся на крыльцо, пожал руку управляющему. — Как хозяйство?

— Слава Богу, Иван Петрович. Посевная закончилась, всходы хорошие. Сено начали косить. Скотина здоровая.

— А мельница?

Управляющий поморщился:

— Мельница, Иван Петрович… Плохо дело. Еле крутится. Вчера вал заскрипел, думал, сломается. Мельник говорит, долго не протянет.

Баранов кивнул:

— Знаю. Потому и привез инженера. — Он показал на меня. — Александр Дмитриевич Воронцов, капитан-инженер. Осмотрит мельницу, скажет, что делать.

Управляющий поклонился мне:

— Егор Матвеевич Ноздрев, управляющий имения. Милости просим, ваше благородие.

Я ответил поклоном:

— Приятно познакомиться.

Баранов повел нас в дом:

— Сначала переоденемся, выпьем чаю. Потом на мельницу поедем. Она в версте отсюда, за село, на речке.

Мы вошли в дом. Прихожая просторная, высокие потолки, паркет скрипучий. Картины на стенах: пейзажи, портреты предков.

Горничная в белом переднике и чепце проводила Анну Павловну наверх, в комнату для гостей. Меня проводили в комнату на первом этаже, небольшую, но уютную. Кровать с пологом, комод, кресло у окна, умывальник в углу.

Я умылся, переоделся в рабочую куртку, снял запыленный сюртук, надел что попроще. Взял портфель с инструментами, вышел.

В столовой накрыли чай. Баранов, Анна Павловна и управляющий сидели за столом. Самовар шипел, на столе стояли пироги, варенье, сливки.

Я сел, выпил стакан крепкого чаю с медом. Анна Павловна тоже пила чай, молча, задумчиво.

Баранов разговаривал с управляющим о хозяйстве, о севе, о скотине, о ценах на хлеб.

Допили чай. Баранов встал:

— Ну что, Александр Дмитриевич? Поехали на мельницу?

— Поехали.

Анна Павловна тоже встала:

— Я тоже поеду. Если позволите, конечно.

Баранов улыбнулся:

— Разумеется! Одевайтесь потеплее, там у речки прохладно.

Через десять минут мы ехали на бричке, легкой повозке на двух колесах. Управляющий правил лошадью. Баранов сидел рядом с ним, я с Анной Павловной на заднем сиденье.

Дорога шла через село, мимо изб, огородов, выгона, где паслись коровы. Потом свернула в поле, спустилась к речке.

Речка Упа текла медленно, широко. Вода темная, берега заросшие ивами и камышом. Посередине течения торчали сваи старой запруды.

А на левом берегу стояла мельница.

Я увидел ее и замер.

Здание деревянное, двухэтажное, почерневшее от времени. Крыша провалилась с одной стороны, бревна покосились. Окна выбиты, ставни свисают на одной петле.

Сбоку огромное водяное колесо. Три сажени в диаметре, как говорил Баранов. Но половина лопастей сгнила, отвалилась. Вал, на котором держится колесо, потрескался, покрылся мхом.

Запруда прорвана, вода течет мимо колеса, не крутит его.

Внутри мельницы что-то скрипело, потрескивало. Ветер гулял в пустых проемах окон.

Бричка остановилась у мельницы. Мы слезли.

Баранов обвел рукой:

— Вот она, мельница дедовская. Видите, Александр Дмитриевич?

Я молча смотрел на разруху.

Анна Павловна тихо сказала:

— Боже мой. Как запущено.

Баранов вздохнул:

— Да. Запущено. Но вы, Александр Дмитриевич, скажите честно, можно восстановить? Или проще новую строить?

Я медленно обошел здание, осматривая со всех сторон. Потрогал бревна, прогнили насквозь. Заглянул в окно, внутри хаос, обломки жерновов, сгнившие мешки, мусор.

Повернулся к Баранову:

— Иван Петрович, восстанавливать эту мельницу бесполезно. Она развалилась полностью. Нужно строить новую. С нуля.

Баранов нахмурился:

— Дорого выйдет.

— Выйдет. Но по-другому никак.

Анна Павловна подошла ближе:

— Александр Дмитриевич, а если построить новую, но не такую, как была? Современную, с паровой машиной, как вы говорили?

Я посмотрел на нее, потом на Баранова:

— Можно. Даже лучше. Паровая мельница производительнее, надежнее. Работает круглый год. Но будет дороже.

Баранов задумался, глядя на развалины:

— Насколько дороже?

— Три тысячи рублей. Может, три с половиной.

Баранов молчал, обдумывая. Потом кивнул:

— Ладно. Осмотрите все подробно. Сделайте расчеты, чертежи. Потом решим.

Я кивнул, достал из портфеля записную книжку, карандаш:

— Начнем.

Осмотр мельницы занял несколько часов. Я обмерил здание, зарисовал расположение, спустился к запруде, осмотрел русло реки. Анна Павловна помогала, держала конец рулетки, когда я измерял ширину фундамента, записывала в книжку цифры, которые я диктовал.

Управляющий Громов показывал, рассказывал:

— Вот тут раньше амбар стоял, для зерна. Сгорел лет десять назад. Тут желоб, по которому вода на колесо шла. Прорвался позапрошлой весной, не чинили. А вот жернова, французские. Один треснул, второй цел, но сточился.

Баранов ходил следом, рассматривал, вздыхал. Видно, тяжело ему смотреть на разруху дедовского хозяйства.

К полудню закончили. Солнце поднялось высоко, жара началась. Я вытер пот платком, убрал инструменты в портфель.

— Все, Иван Петрович. Осмотрел. Данных достаточно.

— Ну и как? — спросил Баранов. — Что скажете?

— Скажу за обедом. Подробно, с расчетами.

Баранов кивнул:

— Правильно. Поехали обедать. Проголодались небось.

Мы вернулись в усадьбу на той же бричке. Анна Павловна сидела рядом со мной, молчаливая, задумчивая. Платье у нее запылилось по подолу, на руках следы от веревки рулетки. Но она не жаловалась, не капризничала. Работала наравне.

В усадьбе накрыли обед в столовой. Комната большая, светлая, окна в сад. Стол дубовый, длинный, на двенадцать персон. Накрыли только на четверых, Баранова, меня, Анну Павловну и управляющего.

Сели. Баранов во главе стола, я справа от него, Анна Павловна слева, управляющий в дальнем конце.

Подали обед обильный, деревенский. Щи со сметаной, жареный гусь с яблоками, картофель печеный, огурцы соленые, грибы маринованные. Пироги с капустой, с мясом, с вишней. Квас в глиняных кувшинах, водка в графине.

Баранов налил себе водки, мне предложил. Я отказался:

— Спасибо, Иван Петрович. Не пью днем. Голова потом тяжелая.

— Правильно! — одобрил Баранов. — Офицерская выдержка! Егор Матвеевич, а ты составь компанию.

Управляющий налил себе, они выпили, закусили огурцом.

Анна Павловна пила воду с лимоном, ела мало: немного щей, кусок гуся, пирожок.

Я ел с аппетитом. После утренней дороги и нескольких часов работы на воздухе проголодался изрядно.

Баранов отхлебнул кваса, вытер усы салфеткой:

— Ну, Александр Дмитриевич, докладывайте. Что с мельницей?

Я отложил вилку, вытер рот, откинулся на спинку стула:

— Иван Петрович, старую мельницу восстанавливать нельзя. Здание сгнило, фундамент просел, колесо развалилось. Даже если починить, через год-два снова развалится.

Баранов нахмурился:

— Это я понял. Дальше?

— Нужно строить новую мельницу. С нуля. На новом фундаменте, из кирпича или камня.

— Дорого.

— Дорого. Но по-другому никак.

Управляющий вмешался:

— А водяное колесо новое поставить? Плотину починить?

Я покачал головой:

— Водяное колесо устаревшая конструкция. Зависит от воды. Летом речка мелеет, колесо еле крутится. Зимой замерзает, совсем встает. Весной половодье прорывает плотину, как прорвало несколько лет назад, я слышал.

— А что тогда? — спросил Баранов.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил четко, обдуманно:

— Предлагаю построить паровую мельницу. Современную, производительную. С паровой машиной вместо водяного колеса.

Баранов поднял брови:

— Паровую? Это как?

— Объясню. — Я достал из кармана карандаш, взял со стола чистую салфетку, начал чертить. — Вот здание мельницы. Каменное, прочное. Два этажа. Внизу котельная, там паровой котел, топка. Наверху машинное отделение, там паровая машина, жернова, механизмы.

Баранов, Анна Павловна и управляющий придвинулись ближе, смотрели на рисунок.

— Паровая машина приводит в движение главный вал. От вала идут ремни к жерновам. Жернова крутятся, мелют зерно. Мука высыпается в мешки.

Я нарисовал схему передачи движения: вал, шкивы, ремни, жернова.

— Преимущества паровой машины, — продолжал я, загибая пальцы. — Первое: работает круглый год, не зависит от воды. Второе: мощность постоянная, можно регулировать. Третье: производительность выше водяного колеса вдвое, а то и втрое.

Баранов слушал внимательно, кивал.

— Четвертое преимущество, — продолжал я, — можно установить несколько пар жерновов. Например, четыре пары вместо двух. Производительность увеличится вдвое. Вместо тридцати мешков в день будете молоть шестьдесят.

Управляющий присвистнул:

— Шестьдесят мешков! Это же…

— Триста шестьдесят пудов в день, — подсчитал я. — Десять тысяч восемьсот пудов в месяц. При десяти процентах с помола получите тысячу восемьдесят пудов муки в месяц. По три рубля за пуд — три тысячи двести сорок рублей дохода.

Баранов откинулся на спинку стула, задумался. Губы шевелились, считал.

— Три тысячи в месяц… Тридцать шесть тысяч в год…

— Почти сорок тысяч, если работать без перерыва, — уточнил я.

Анна Павловна тихо сказала:

— Александр Дмитриевич, а расходы? Уголь для топки, ремонт машины, зарплата рабочим?

Я кивнул одобрительно:

— Правильный вопрос. Расходы будут. Уголь около пятисот рублей в год. Жалованье машинисту, истопнику, мельникам, грузчикам еще тысяча двести. Ремонт, масло, запчасти еще триста. Итого около двух тысяч рублей расходов в год.

— Выходит, чистая прибыль тридцать четыре тысячи, — подсчитал Баранов.

— Примерно так. Если загрузка полная.

Баранов молчал, глядя на салфетку с чертежом. Потом спросил:

— А строительство? Сколько денег, сколько времени?

Я обдумывал этот вопрос все утро, пока обмерял старую мельницу. Прикидывал стоимость материалов, работ, оборудования.

— Три с половиной тысячи рублей, — ответил я. — Может, четыре. Из них: здание с фундаментом тысяча рублей. Паровая машина с котлом полторы тысячи. Жернова, механизмы, монтаж — тысяча. Непредвиденные расходы — пятьсот.

— Четыре тысячи, — повторил Баранов медленно.

— Окупится за два месяца работы, — добавил я. — Дальше чистая прибыль.

Баранов посмотрел на управляющего:

— Егор Матвеевич, ты что скажешь?

Управляющий почесал затылок:

— Дело рискованное, Иван Петрович. Паровая машина штука новая, непривычная. Вдруг сломается? Вдруг работать не станет?

— Работать станет, — уверенно сказал я. — Я рассчитаю, спроектирую, построю. Буду лично следить за монтажом. Проверю каждую деталь.

Анна Павловна вмешалась:

— Иван Петрович, позвольте высказаться. Я не инженер, но логика подсказывает. Старую мельницу все равно нельзя использовать. Строить придется новую. Водяную или паровую, выбор за вами. Но паровая производительнее, надежнее, окупится быстрее.

Баранов посмотрел на нее с уважением:

— Дельно говорите, Анна Павловна.

Он налил себе еще водки, выпил залпом, не закусывая. Задумался, барабаня пальцами по столу.

Я молчал, ждал. Торопить нельзя. Баранов человек осторожный, решение принимает взвешенно.

Наконец он заговорил:

— Александр Дмитриевич, скажу честно. Дело заманчивое. Очень заманчивое. Сорок тысяч дохода в год это огромные деньги. Но и риски есть. Четыре тысячи вложить для меня не разорение, но и не пустяк.

Он помолчал, потом продолжил:

— Вот что предлагаю. Вы сделайте подробный проект. Чертежи, смету, расчеты. Покажете мне. Я посоветуюсь с толковыми людьми, инженерами, купцами. Если все сойдется, если убедят меня, делаем. Договорились?

Я кивнул:

— Договорились, Иван Петрович.

— Когда проект будет готов?

Я прикинул в уме. Чертежи здания день. Расчет паровой машины еще день. Смета, спецификации, тоже день-два.

— Через три дня.

— Хорошо. — Баранов протянул руку через стол. — По рукам?

Я пожал его руку:

— По рукам.

Анна Павловна улыбнулась, довольная. Баранов откинулся на спинку стула, вздохнул с облегчением:

— Ну вот и славно! Теперь можно доесть спокойно. Егор Матвеевич, вели подавать десерт!

Управляющий встал, вышел. Вернулся через минуту с горничной. Та принесла поднос с вареньем: вишневым, клубничным, малиновым. Еще медовый пирог, сметану в глиняном горшочке, чай в самоваре.

Мы ели десерт, пили чай. Разговор перешел на другие темы. Баранов рассказывал о хозяйстве, о планах на сенокос, о ценах на хлеб в этом году.

Анна Павловна слушала, изредка задавала вопросы. Я ел медовый пирог, запивая крепким чаем.

После обеда Баранов предложил отдохнуть:

— Александр Дмитриевич, располагайтесь в своей комнате. Полежите, вздремните. Дорога утомительная, осмотр долгий. Вечером прогуляемся по саду, поужинаем. А завтра с утра обратно в Тулу поедем.

Я поклонился:

— Благодарю, Иван Петрович.

Прошел в свою комнату, лег на кровать, не раздеваясь. Лежал, смотрел в потолок. За окном щебетали птицы, шелестели листья в саду. Тихо, спокойно.

В дверь постучали. Я встал, открыл.

На пороге стояла Анна Павловна.

Анна переоделась, вместо запыленного дорожного платья надела легкое летнее, светло-голубое. Волосы распущены, падают на плечи волнами. Лицо слегка раскрасневшееся, глаза блестят.

— Александр Дмитриевич, — тихо сказала она, — не помешала?

— Что вы, Анна Павловна. Проходите.

Она вошла, я закрыл дверь. Анна Павловна остановилась у окна, смотрела в сад. Молчала. Я стоял у двери, не подходя ближе.

— Хотела сказать… — начала она, потом замолчала. Повернулась ко мне. — Нет, неправда. Не хотела ничего говорить. Просто… не могла оставаться в своей комнате. Думала о вас.

Мое сердце забилось сильнее.

— Анна Павловна…

Она подошла ближе, остановилась в шаге от меня:

— Александр Дмитриевич, я вдова. Мне тридцать лет. Я знаю, чего хочу. И чего не хочу. Не хочу притворяться, что чувствую только уважение к вашему уму.

Голос у нее дрожал.

Я молчал, не находя слов. Все правила приличия, все условности вылетели из головы.

— Скажите мне остановиться, — прошептала она. — Скажите, что у вас есть невеста в Петербурге. Что я веду себя недостойно. Скажите, и я уйду.

Я должен был остановить ее. Должен вспомнить о Елизавете, о приличиях, о том, что мы в доме Баранова.

Но не смог.

— Не уходите, — услышал я свой голос.

Анна Павловна шагнула вперед, положила руки мне на грудь. Смотрела снизу вверх, она ниже меня на полголовы.

— Я не умею играть, притворяться, — прошептала она. — Я считаю, что нужно быть честной. С самой собой и с другими.

Она поднялась на цыпочки, коснулась губами моих губ. Легко, неуверенно.

Я обнял ее за талию, прижал к себе. Поцелуй стал глубже, страстнее. Она ответила с тем же жаром, впилась пальцами мне в плечи.

Мы целовались долго, забыв обо всем. О Баранове в соседнем крыле дома, о слугах за дверью, о приличиях.

Потом она отстранилась, дыша часто. Лицо раскрасневшееся, губы припухшие, глаза затуманенные.

— Господи, — прошептала она. — Что я делаю…

Я взял ее лицо в ладони:

— То, что хотим оба.

Она закрыла глаза, прижалась щекой к моей ладони:

— Александр Дмитриевич, я… Я не ветреная женщина. После смерти мужа никого не видела. Два года одиночества. Но вы… Вы разбудили что-то во мне.

Я поцеловал ее в лоб, в закрытые веки, в щеки.

— Анна Павловна, — прошептал я, — я не хочу обесчестить вас. Если продолжим… это будет означать…

Она открыла глаза, посмотрела серьезно:

— Я понимаю. И я готова. Но только если вы тоже. Если это не мимолетная слабость для вас.

Я крепко обнял ее. Мы снова целовались. Руки ее скользнули мне на шею, пальцы запутались в волосах. Я гладил ее спину, чувствуя тепло тела сквозь тонкую ткань платья.

Потом она отстранилась, тяжело дыша:

— Нам нужно остановиться. Пока не поздно. Это дом Баранова, нас могут застать.

Я кивнул, с трудом отпуская ее:

— Вы правы.

Она поправила платье, пригладила волосы дрожащими руками:

— Александр Дмитриевич, что теперь?

Я взял ее руку, поцеловал пальцы:

— Теперь мы с вами будем наслаждаться жизнью.

Анна Павловна улыбнулась сквозь слезы:

— Я буду ждать.

Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один. Подошел к окну, открыл его настежь. Глубоко вдохнул свежий воздух.

Сердце колотилось как бешеное. Губы хранили вкус ее поцелуя. Руки помнили тепло ее тела.

Спать я лег не сразу. Долго не мог уснуть. Остаток ночи метался в кровати, часто просыпался.

На следующий день с утра я снова осмотрел мельницу.

После обеда Баранов предложил отдохнуть, но я отказался:

— Иван Петрович, если позволите, начну работу над проектом прямо сейчас. Пока свежи впечатления от осмотра, пока сложились цифры в голове.

Баранов удивился:

— Прямо сейчас? Да вы отдохните, успеете еще.

— Отдохну потом. Работа не ждет.

Баранов задумался, потом кивнул:

— Что ж, хорошо. Егор Матвеевич покажет вам кабинет в флигеле. Там большой стол. Светло, тихо. Располагайтесь. Что понадобится, бумага, чертежные инструменты, все дадим.

— Благодарю.

Управляющий проводил меня во флигель, небольшое одноэтажное здание в саду, в стороне от господского дома. Внутри просторный кабинет, окна в три стороны, дубовый стол у окна, книжные шкафы вдоль стен, в углу диван.

— Здесь работал покойный отец Ивана Петровича, — пояснил Ноздрев. — Любил тишину. Сейчас редко кто сюда заходит.

Он принес стопку чистой бумаги, чернильницу, перья, линейку, циркуль, угольник.

— Если что понадобится, велите прислуге. Она тут рядом, в кухне.

— Спасибо, Егор Матвеевич.

Управляющий ушел. Я остался один.

Сел за стол, разложил перед собой инструменты. Взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила.

Начал чертить.

Сначала план местности. Речка Упа, берег, место старой мельницы. Рядом наметил новое здание, чуть выше по течению, на более прочном грунте.

Фундамент. Обычный каменный фундамент здесь не подойдет, почва у реки влажная, весной подтапливает. Просядет через год-два.

Нужны сваи. Длинные, прочные.

Я вспомнил технологию из двадцать первого века. Железобетонные сваи. Но здесь, в середине девятнадцатого, бетон еще не применяют широко. Портландцемент только-только изобрели в Англии, в России его почти нет.

Но можно сделать аналог. Деревянные сваи, длиной в три сажени, заостренные, пропитанные смолой. Забить их по периметру будущего здания, густо, через аршин. Сверху обвязать брусом, залить известковым раствором с битым кирпичом, получится прочная платформа.

Я нарисовал схему свайного фундамента, проставил размеры, подсчитал количество свай, понадобится около ста штук.

Дальше здание. Кирпичное, двухэтажное. Первый этаж котельная и машинное отделение. Второй этаж — мельничный зал с жерновами, мешками, механизмами.

Но постойте. Баранов говорил о рисках, о том, что паровая машина может сломаться. Что если сделать не просто паровую мельницу, а комбинированную?

Я вспомнил схему, которую когда-то читал в прошлой жизни. Горизонтальная турбина. Старинная конструкция, простая и надежная. Она работает даже при маловодье, когда обычное водяное колесо встает.

Можно установить две системы привода. Основная паровая машина, работает круглый год. Резервная водяная турбина, работает весной и летом, когда много воды. Если паровая машина сломается, мельница продолжит работать на водяной тяге. Если река обмелеет, переключимся на пар.

Универсальная мельница. Двойная надежность.

Я быстро набросал схему. Главный вал, к которому подключены оба привода. Паровая машина справа, водяная турбина слева. Система муфт позволяет включать любой привод отдельно или оба вместе.

Жернова. Четыре пары, как планировал. Но не каменные, а металлические, чугунные, с нарезными бороздками. Прочнее, долговечнее, можно точить заново.

Передача движения от главного вала к жерновам, через систему деревянных зубчатых колес. Дерево дешевле металла, и зубья можно делать сменными. Изнашиваются, вынул старые, вставил новые. Можно обить колеса железным ободом для прочности.

Я чертил быстро и уверенно. Рука двигалась сама, словно помнила все эти конструкции из другой жизни.

Просеиватели. Многоступенчатая система: грубая мука отделяется от тонкой, отруби отсеиваются отдельно. Три сорта муки на выходе, первый и второй сорт, отруби на корм скоту.

Вентиляция. В мельнице всегда пыльно, мучная пыль взрывоопасна. Нужна хорошая вентиляция, вытяжные трубы в потолке, приточные окна внизу. Воздух циркулирует постоянно, пыль не скапливается.

Противопожарные меры. Огнетушители, например бочки с водой на каждом этаже. Железные двери между котельной и мельничным залом. Песок в ящиках.

Я работал не отрываясь. Чертеж за чертежом, расчет за расчетом. Солнце клонилось к закату, тени в кабинете стали длиннее.

Постучали в дверь. Я поднял голову:

— Войдите.

Вошла Анна Павловна. В руках поднос с чаем и пирогами.

— Александр Дмитриевич, вы работаете уже весь день и вечер. Нужно подкрепиться.

Я только сейчас заметил, что проголодался. Встал, размял затекшую спину:

— Благодарю, Анна Павловна.

Она поставила поднос на край стола, посмотрела на чертежи, разложенные по всей поверхности:

— Боже мой! Вы столько успели!

— Еще не закончил. Половина работы впереди.

Она придвинулась ближе, разглядывая чертежи:

— Это план здания? А это что за колеса?

— Зубчатые передачи. Для привода жерновов.

Я налил себе чаю, откусил пирог. Анна Павловна стояла рядом, изучала чертежи.

— А можно я помогу? — тихо спросила она. — Как вчера. Я могу чертить простые детали, переписывать расчеты набело.

Я посмотрел на нее. Глаза блестят, лицо оживленное. Ей действительно интересно.

— Конечно. Садитесь рядом.

Она села на стул рядом со мной. Я показал ей незаконченный чертеж зубчатого колеса:

— Вот. Нужно начертить двадцать четыре зуба по окружности. Расстояние между зубьями одинаковое. Можете?

— Попробую.

Я дал ей циркуль, линейку, чистый лист. Она начала чертить, аккуратно и медленно. Линии ровные, углы точные.

Я продолжил работу над общей схемой мельницы. Мы сидели рядом, чертили молча. Слышно только скрип перьев, шуршание бумаги.

За окном стемнело. Я зажег лампы на столе. Желтый свет разлился по кабинету, блеснул на чертежах.

Работали до поздней ночи. Анна Павловна закончила чертеж зубчатого колеса, я проверил, все верно, ни одной ошибки.

— Отлично, Анна Павловна. Теперь вот эту деталь начертите, корпус подшипника.

Она взялась за новый лист.

Мы работали слаженно, как будто делали это годами. Она чертила детали, я собирал их в общую схему. Она переписывала расчеты набело, я проверял, исправлял.

Часы на стене пробили полночь. Я отложил перо, потер уставшие глаза:

— Хватит на сегодня. Устали.

Анна Павловна кивнула, откинулась на спинку стула:

— Да. Но как интересно! Я столько узнала!

Я посмотрел на чертежи, разложенные по столу. Половина проекта готова. Еще день-два работы, и можно показывать Баранову.

— Анна Павловна, спасибо за помощь. Без вас возился бы намного дольше.

Она улыбнулась:

— Мне приятно помогать вам, Александр Дмитриевич.

Наши взгляды встретились. Возникла неловкая пауза.

Потом она встала:

— Мне пора. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Анна Павловна.

Она вышла. Я остался в кабинете, смотрел на чертежи.

Проект выходит хорошим. Очень хорошим.

Двойная система привода: паровая машина плюс водяная турбина. Производительность втрое, если не вчетверо выше старой мельницы. Окупаемость за два месяца.

Баранов согласится. Обязательно согласится.

Я погасил лампы, вышел из флигеля. Ночь теплая, тихая. Звезды яркие, ясно виден млечный путь.

Прошел в дом, в свою комнату. Разделся, лег.

Мгновенно заснул.

Утром проснулся рано, с рассветом. Оделся, умылся, быстро позавтракал. Вернулся в кабинет во флигеле.

Продолжил работу.

К полудню снова появилась Анна Павловна:

— Добрый день, Александр Дмитриевич. Я могу помочь?

— Доброе утро. Конечно.

Она села рядом, мы продолжили чертить.

Около трех часов дня появился управляющий:

— Александр Дмитриевич, Иван Петрович велели передать, что он уехал по делам в соседнее имение. Вернется завтра к вечеру. Просил не беспокоиться, располагайтесь как дома.

Я кивнул:

— Спасибо, Егор Матвеевич.

Управляющий ушел.

Мы остались вдвоем с Анной Павловной. Работали весь день, делали перерывы на обед и ужин.

К вечеру второго дня проект был готов.

Я разложил все чертежи по порядку. План местности. Схема свайного фундамента. План здания: первый этаж, второй этаж. Схема паровой машины. Схема водяной турбины-мутовки. Система зубчатых передач. Жернова. Просеиватели. Вентиляция.

Двадцать листов чертежей. Плюс смета: подробный расчет стоимости материалов, работ, оборудования.

Анна Павловна стояла рядом, смотрела на разложенные чертежи:

— Александр Дмитриевич, это… это грандиозно. Такой мельницы нигде нет.

Я кивнул:

— Нигде. Это первая в России мельница с двойным приводом. Паровая машина плюс водяная турбина. Работает всегда, при любых условиях.

— Баранов согласится?

— Должен согласиться. Цифры говорят сами за себя.

Я показал ей смету. Общая стоимость строительства три тысячи восемьсот рублей. Окупаемость два месяца. Чистая прибыль тридцать пять тысяч рублей в год.

Анна Павловна медленно проговорила:

— Если он согласится… Если мельница заработает… О вас заговорит вся губерния.

Я усмехнулся:

— Может быть. Но сейчас главное довести проект до конца.

Она повернулась ко мне:

— Я верю в вас, Александр Дмитриевич. Вы сделаете эту мельницу. И она станет чудом.

Мы стояли близко. Я чувствовал аромат ее духов, видел, как трепещут ресницы.

Хотел обнять ее, поцеловать. Но сдержался. Не здесь, не в доме Баранова.

— Спасибо, Анна Павловна. За веру. И за помощь.

Она улыбнулась:

— Благодарить меня не за что. Мне было интересно. Очень интересно.

Мы еще постояли молча, глядя друг на друга. Потом она тихо сказала:

— Мне пора. До завтра.

Но не двинулась с места. Стояла, глядя на меня.

Я тоже не мог отвести взгляд. Сердце билось все сильнее.

Она шагнула ближе. Я взял ее за руку, притянул к себе. Чувствовал тепло ее ладони сквозь рубашку.

— Скажите мне уйти, — прошептала она. — Скажите, что не хотите меня. И я уйду. Навсегда.

Я покачал головой:

— Нет, такого сказать я не могу.

Она смотрела на меня снизу вверх. Губы приоткрыты, дыхание учащенное.

— Тогда не отпускайте меня.

Я притянул ее к себе, поцеловал. Жадно, страстно. Она ответила с той же силой, обвила руками мою шею.

Мы целовались долго, забыв обо всем. Руки мои скользили по ее спине, талии. Она прижималась ко мне всем телом, я чувствовал ее сердцебиение.

Потом я оторвался от ее губ, тяжело дыша:

— Анна… Если продолжим… Я не святой. Не смогу остановиться.

Она посмотрела мне в глаза:

— Не останавливайтесь. — Она коснулась пальцами моих губ: — Я вдова, Александр. Знаю, что такое брак. Знаю, что такое близость. И хочу этого. С вами. Сейчас.

Она взяла мою руку, положила себе на грудь. Я чувствовал, как бешено колотится ее сердце под тонкой тканью платья.

— Возьмите меня, — прошептала она. — Сделайте своей. Сейчас… сейчас я хочу принадлежать вам.

Последние остатки разума покинули меня. Я поцеловал ее снова, страстно, требовательно. Руки сами расстегивали пуговицы на спине ее платья.

Она помогала, торопливо стягивая с моих плеч сюртук, расстегивая рубашку.

Мы двигались к дивану в углу кабинета, не прерывая поцелуя, спотыкаясь, тихо смеясь.

Я опустил ее на диван. Платье соскользнуло с плеч, обнажая белую кожу, изгиб шеи, ключицы. Я целовал ее шею, плечи, слышал ее прерывистое дыхание.

— Александр, — шептала она, — Александр…

Руки ее расстегивали мою рубашку, скользили по груди, по спине. Прикосновения жгучие, будоражащие.

Я стянул с нее корсет, чувствуя, как она вздрагивает под моими пальцами. Она закрыла глаза, запрокинула голову.

— Смотри на меня, — прошептал я. — Хочу видеть твои глаза.

Она открыла глаза, посмотрела на меня. Взгляд затуманенный, полный желания.

— Хочу тебя, — прошептала она. — Хочу.

Я целовал ее грудь, живот, слышал ее стоны, чувствовал, как дрожит ее тело.

Потом мы слились воедино. Медленно, нежно. Она вскрикнула тихо, впилась ногтями мне в спину.

Мы двигались в одном ритме, дыша в унисон. Мир сузился до этого дивана, до ее тела под моим, до ее губ, шепчущих мое имя.

Потом волна накрыла нас обоих. Она выгнулась, закусила губу, чтобы не закричать. Я уткнулся лицом ей в шею, чувствуя, как содрогается все тело.

Мы лежали, обнявшись, тяжело дыша. Пот блестел на нашей коже в свете ламп. Сердца билась бешено, постепенно успокаиваясь.

Анна повернула голову, посмотрела на меня. Глаза блестят, губы припухшие от поцелуев.

— Не жалеешь? — тихо спросила она.

Я поцеловал ее в лоб:

— Ни секунды. А ты?

— Нет. — Она прижалась ко мне. — Никогда не жалела.

Мы лежали молча. За окном стемнело совсем, слышались только ночные звуки. Стрекот сверчков, шелест листвы.

Она тихо сказала:

— Нам нужно вернуться в дом. Слуги заметят отсутствие.

Я кивнул. Мы поднялись, одевались молча, помогая друг другу с пуговицами, застежками.

Анна поправила волосы, пригладила платье. Я надел сюртук, повязал галстук.

Она подошла ко мне, встала на цыпочки, поцеловала нежно:

— Спасибо, Александр. За то, что вернул меня к жизни.

Я обнял ее за талию и поцеловал в губы. Мы снова сплелись в объятиях.

Из флигеля вышли только через полчаса. Она пошла в дом через главный вход, я через боковой, чтобы не идти вместе.

В своей комнате я разделся, лег. Закрыл глаза.

На губах еще хранился вкус ее поцелуев. Тело помнило прикосновения.

На следующий день приехал Баранов и в полдень передал через Ноздрева, что хотел бы встретиться. Я видел что с ним прибыли другие помещики, видимо чтобы вместе выслушать презентацию моего проекта.

Лакей принял мою фуражку и трость, указал в сторону большой гостиной

— Господа уже собрались. Прошу за мной, ваше благородие.

Я прошел через анфиладу комнат. В руках держал кожаный портфель с чертежами, двадцать листов плотной бумаги, результат трех дней непрерывной работы. Пальцы сжимали ручку портфеля крепко, пожалуй, даже слишком. Волнение? Пожалуй. Этот проект нечто большее, чем просто заказ. Это возможность доказать, на что способен паровой двигатель в российских условиях.

Лакей распахнул двустворчатые двери. Гостиная огромная, сажени четыре в длину. У стен диваны, обитые зеленым бархатом. В центре массивный дубовый стол, за которым сидели несколько человек. Баранов во главе, румяный, довольный. Справа от него Анна Павловна в темно-синем платье с белым воротничком, волосы убраны в строгий пучок. Слева несколько незнакомых мне помещиков. Лица настороженные, скептические.

Баранов поднялся навстречу, широко улыбаясь:

— А, Александр Дмитриевич! Милости просим! Господа, позвольте представить капитан-инженер Воронцов. Человек, который построит нам невиданную доселе мельницу.

Помещики переглянулись. Один из них пожилой, с седой бородой лопатой и тяжелым взглядом скептически хмыкнул. Другой, помоложе, в золотых очках, постучал пальцем по столу.

Баранов обвел рукой присутствующих:

— Позвольте представить. Михаил Андреевич Вертинский, владелец имения Красное, три версты от моего. Алексей Николаевич Свиридов, сосед справа, имение Светлое Поле. Василий Степанович Башмаков, земли в Богородицком уезде. Анну Павловну вы, конечно, знаете.

Я поклонился:

— Господа, имею честь.

Вертинский тот самый, с седой бородой буркнул:

— Здравствуйте. Так вы тот самый инженер, который собирается паровую машину на мельницу ставить?

— Именно так, Михаил Андреевич.

— Хм. Посмотрим, посмотрим.

Свиридов, в золотых очках, поправил их на переносице:

— Слышали мы о вас, капитан. Говорят, насосы ваши хороши. Но мельница дело иное. Тут не просто воду качать. Тут мука, зерно, тонкие механизмы. Ошибетесь весь урожай испортите.

Башмаков добавил:

— И денег стоить будет немало. Баранов говорит, три тысячи. За такие деньги можно две водяных мельницы поставить. Или три ветряных.

Я спокойно выслушал. Ожидал подобных возражений. Помещики люди консервативные, новое принимают с трудом. Нужно убедить их цифрами, расчетами, фактами.

Баранов жестом пригласил меня к столу:

— Присаживайтесь, Александр Дмитриевич. Покажите чертежи. Объясните господам, что задумали.

Я сел, положил портфель на стол, раскрыл. Достал чертежи, разложил их по порядку. Первый лист план местности с рекой Упой, старой мельницей, обозначением нового здания.

— Господа, позвольте представить проект паровой мельницы с дополнительным водяным приводом. Конструкция двойная: основной двигатель паровая машина мощностью в двенадцать лошадиных сил, резервный водяная турбина горизонтального типа.

Вертинский наклонился над чертежом, прищурился:

— Двойная, говорите? Зачем? Или одно, или другое.

— Михаил Андреевич, двойная система дает надежность. Паровая машина работает круглый год, независимо от погоды. Весной и летом, когда воды много, можно использовать турбину, экономия угля. Если машина сломается, переключаемся на воду. Если река обмелеет, работаем на паре.

Свиридов толкнул очки выше:

— Звучит разумно. А производительность?

Я достал второй лист, схему внутреннего устройства. Четыре пары металлических жерновов, система зубчатых передач, просеиватели.

— Четыре пары жерновов работают одновременно. Каждая пара перемалывает в час до тридцати пудов зерна. Итого сто двадцать пудов в час. За десять часов работы тысяча двести пудов. Старая мельница Ивана Петровича давала не больше четырехсот пудов за те же десять часов.

Башмаков присвистнул:

— Втрое больше? Серьезно?

— Серьезно. И мука тоньше, качественнее. Металлические жернова ровнее каменных, помол однороднее. Система просеивателей отделяет муку высшего сорта от низшего, отруби идут отдельно.

Я разложил следующие чертежи: фундамент на сваях, кирпичное здание в два этажа, схему паровой машины с котлом, цилиндрами, маховиком. Схему водяной турбины, горизонтальное колесо под полом, защищенное от мусора решеткой. Систему передач, вентиляцию.

Помещики молча рассматривали. Вертинский водил пальцем по чертежам, что-то бормотал себе под нос. Свиридов наклонился ближе, изучая детали. Башмаков покачивал головой, то ли от удивления, то ли от сомнения.

Анна Павловна сидела тихо, улыбалась едва заметно. Она помогала мне чертить эти листы, знала проект почти так же хорошо, как я.

Баранов нарушил тишину:

— Ну что, господа? Что скажете?

Вертинский откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди:

— Проект хорош. Не спорю. Но есть вопросы. Первый: паровая машина. Где взять? Сколько стоит?

Я ответил:

— Закажем в Петербурге, на заводе Берда. Английская конструкция, проверенная. Стоимость с доставкой тысяча двести рублей. Доставят через полтора месяца.

— Тысяча двести! — Башмаков ахнул. — За одну машину!

— Машина будет служить двадцать лет. Может, больше. Окупится за год.

Свиридов спросил:

— Второй вопрос: кто будет строить? У вас есть рабочие? Мастера?

— Есть. Опытные плотники и механик. Семен, мастер на все руки. Трофим, кузнец. Еще несколько человек из Севастополя, работали со мной в госпитале, строили вентиляцию. Приедут через две недели. Плюс наймем местных каменщиков, плотников. Человек двадцать пять общей численностью.

— А вы сами руководить будете?

— Буду. Лично. Каждую неделю приезжать, проверять ход работ. Семен будет прорабом на месте, Трофим мастером по металлу.

Вертинский задал следующий вопрос:

— Срок? За сколько управитесь?

— Полгода. К концу октября мельница заработает.

— Полгода? — Башмаков недоверчиво покачал головой. — Это быстро. Очень быстро.

— Успеем. Фундамент заложим за месяц. Стены еще полтора. Монтаж машины и механизмов два месяца. Остальное время отладка, испытания.

Баранов постучал кулаком по столу:

— Господа, хватит вопросов. Давайте о главном. Сколько денег принесет эта мельница?

Я достал последний лист, финансовый расчет. Цифры, написанные мелким почерком.

— Производительность тысяча двести пудов в день. Рабочих дней в году двести пятьдесят. Итого триста тысяч пудов за год. Помол стоит три копейки с пуда. Доход девять тысяч рублей в год.

— Девять тысяч! — Башмаков присвистнул еще раз.

— Минус расходы. Уголь для паровой машины тысяча рублей в год. Жалованье рабочим восемьсот. Ремонт, содержание еще двести. Итого чистая прибыль семь тысяч рублей в год.

Вертинский хмыкнул:

— Значит, вложить три тысячи, получать по семь. Окупается за полгода.

— Именно.

Молчание. Помещики переглядывались. Баранов смотрел на них выжидающе.

Свиридов снял очки, протер платком, надел обратно:

— Скажу честно, капитан. Проект впечатляет. Но остались сомнения. Паровая машина вещь новая, непривычная. Вдруг чего сломается? Вдруг не заработает?

Я ответил спокойно:

— Алексей Николаевич, в Англии паровые мельницы работают уже тридцать лет. Надежность доказана. А у нас еще и запасной вариант водяная турбина. Если машина откажет, мельница продолжит работу.

Башмаков добавил:

— А уголь? Где брать? Сколько стоит?

— Тульский уголь. Возить недалеко, верст двадцать. Пуд стоит пять копеек. В день уходит пятьдесят пудов. Два с половиной рубля. Дешево.

Вертинский задумчиво потер бороду:

— Хорошо. Допустим, мельница заработает. А кто будет зерно молоть? Крестьяне наши? Соседские?

Баранов вмешался:

— Мои и ваши, Михаил Андреевич. И еще из окрестных деревень. Округа на двадцать верст. Зерна хватит. У меня одного триста десятин под пшеницей. Урожай в прошлом году двенадцать тысяч пудов. У вас столько же. У Алексея Николаевича, у Василия Степановича тоже. Итого шестьдесят тысяч пудов только с наших имений. А еще соседи, монастырь Богородицкий, купцы городские.

Свиридов кивнул:

— Это верно. Зерна много. Только вот мельниц мало. Старые еле работают. Приходится в Тулу везти, дорого, долго.

Я добавил:

— Новая мельница решит эту проблему. Перемелет все быстро, качественно, дешево. К тому же можно помол не только для себя делать, но и на продажу. Тульские купцы охотно покупают муку. Белая, тонкая, хорошая, в Москву везут, в Петербург.

Баранов задумчиво кивнул:

— Дело выгодное. Очень выгодное. Но риски есть. Денег вложить надо много. Три тысячи для меня сумма немалая.

Башмаков рассмеялся:

— Вы не разоритесь. У вас имение богатое, доход хороший. Три тысячи вернутся с лихвой.

Баранов пожал плечами:

— Может быть. Но я хочу подумать. Посоветоваться.

Вертинский встал, прошелся по комнате:

— Иван Петрович, скажу прямо. Проект интересный. Капитан Воронцов знает дело, это видно. Но я человек старый, осторожный. Не люблю рисковать. Новшества меня настораживают.

Он остановился у окна, посмотрел на улицу, потом повернулся:

— Вот что предложу. Вы, Иван Петрович, постройте эту мельницу. Мы посмотрим, как работать будет. Если все хорошо, если прибыль пойдет, закажем себе такие же. Договорились? Просто хочу увидеть результат сначала.

Свиридов и Башмаков переглянулись. Свиридов кивнул:

— Михаил Андреевич прав. Давайте так: вы строите, мы смотрим. Если мельница оправдает ожидания, мы следующие в очереди.

Баранов тяжело вздохнул:

— Ладно. Понял. Значит, буду строить.

Он повернулся ко мне:

— Александр Дмитриевич, договор на три тысячи рублей, срок полгода. Согласны?

Я кивнул:

— Согласен.

— Тогда делаем. Завтра оформим бумаги у нотариуса. Часть денег получите сразу, оставшуюся часть после завершения работ.

— Устраивает, Иван Петрович.

Баранов протянул руку через стол. Я крепко ее пожал.

— По рукам, капитан. Теперь вы у меня в долгу. Обещаете мельницу к октябрю, держите слово.

— Держу, Иван Петрович.

Анна Павловна тихо сказала:

— Поздравляю, Александр Дмитриевич. Уверена, все получится.

Я посмотрел на нее, встретился взглядом. Она улыбалась, глаза теплые, доверчивые.

За эти три дня работы над чертежами мы стали ближе. Еще как ближе.

Баранов хлопнул в ладоши:

— Ну что, господа! Дело решено! Прошу к столу! Отметим начинание!

Лакеи внесли подносы с закусками: холодная осетрина, икра паюсная, ветчина тонкими ломтиками, соленые грибы, маринованные огурцы. Графины с водкой, бутылки с красным вином.

Баранов разлил водку по рюмкам, поднял свою:

— За проект! За капитана Воронцова! За новую мельницу, которая прославит наш уезд!

Все подняли рюмки. Я тоже поднял, выпил залпом. Водка обожгла горло, согрела внутри.

Вертинский буркнул:

— Ну что ж, дай Бог. Посмотрим, что из этого выйдет.

Свиридов добавил:

— Мы будем наблюдать с интересом, Александр Дмитриевич. Не подведите.

Башмаков молча кивнул, закусил огурцом.

Разговор перешел на другие темы. Урожай, цены на хлеб, слухи из столицы. Я ел осетрину, пил вино, отвечал на вопросы. Анна Павловна сидела напротив, изредка бросала на меня взгляды.

Через час гости стали расходиться. Вертинский первым поднялся, попрощался, уехал в своей коляске. Следом Свиридов и Башмаков.

Остались мы втроем: я, Баранов и Анна Павловна.

Баранов налил себе еще рюмку водки, выпил, закусил ветчиной:

— Ну вот, Александр Дмитриевич. Мои соседи настроены скептически. Но я верю в вас. Постройте хорошую мельницу, докажите, что паровая тяга лучше водяной. Тогда заказы посыплются со всей губернии.

Я ответил:

— Построю, Иван Петрович. Не сомневайтесь.

— Вот и отлично. Завтра поедем к нотариусу, оформим договор. А послезавтра поезжайте на место, начинайте подготовку. Разбирайте старую мельницу, расчищайте место, нанимайте рабочих.

— Хорошо.

Баранов встал, потянулся:

— Устал я. День длинный вышел. Пойду отдохну. Анна Павловна, вы тоже, небось, устали?

Она кивнула:

— Немного.

— Тогда прошу располагаться. Комнаты готовы, горничная покажет. Александр Дмитриевич, вы тоже оставайтесь на ночь. Поздно уже, темно. Завтра с утра и поедете.

Я с удовольствием согласился.

— Спасибо, Иван Петрович. Остаюсь.

Баранов кивнул довольно, позвал горничную. Та проводила Анну Павловну наверх, я же самостоятельно отправился в свою комнату на первом этаже.

Комната небольшая, но уютная. Кровать с пологом, комод, умывальник, кресло у окна. Свечи горели в подсвечниках, отбрасывая мягкий свет.

Я разделся, умылся холодной водой из кувшина, лег. Долго не мог заснуть. В голове крутились мысли о мельнице, о проекте, о предстоящих работах.

Наконец забылся сном.

Утром проснулся рано, с первыми петухами. Оделся, вышел во двор. Солнце только поднималось, воздух свежий, прохладный. Голуби ворковали на крыше.

В доме уже слышались голоса, стук посуды. Горничные готовили завтрак.

Я прошел в столовую. Баранов уже сидел за столом, пил чай, ел яичницу с ветчиной.

— А, Александр Дмитриевич! Доброе утро! Выспались?

— Доброе утро. Да, спасибо.

— Садитесь, завтракайте. Потом поедем к нотариусу.

Я сел, налил себе чаю из самовара. Горничная принесла тарелку с яичницей, свежий хлеб, масло.

Через несколько минут появилась Анна Павловна. Одета в светлое платье, волосы заплетены в косу.

— Доброе утро, господа.

— Доброе утро, Анна Павловна, — хором ответили мы с Барановым.

Она села рядом со мной, налила чаю:

— Александр Дмитриевич, когда начнете работы?

— Послезавтра. Сначала договор оформим, деньги получу. Потом поеду на место, все организую. Мне придется совмещать с казенной работой в мастерской. Слава богу у нас сейчас мало заказов, мы все свои выполнили.

— Я могу помочь?

Я удивленно посмотрел на нее:

— Чем?

— Не знаю. Чем-нибудь. Может, записи вести, расходы считать. Или с рабочими разговаривать.

Баранов рассмеялся:

— Анна Павловна, вы хотите стать управляющей?

Она улыбнулась:

— Почему нет? Мне интересно. И свободного времени много. Чем дома сидеть, лучше заняться делом.

Я задумался. Помощь действительно не помешает. Особенно в финансовых вопросах, в ведении записей. Я в этом не силен, предпочитаю техническую работу.

— Анна Павловна, если серьезно, буду рад вашей помощи. Только работа непростая. Стройка грязная и шумная. Не женское дело.

Она посмотрела на меня спокойно:

— Александр Дмитриевич, я вдова. Уже давно живу одна. Управляю имением покойного мужа. Привыкла к работе. Не испугаюсь.

Баранов одобрительно кивнул:

— Правильно. Пусть помогает. Заодно присмотрит, чтобы деньги мои зря не тратились.

Я пожал плечами:

— Что ж. Договорились. Спасибо, Анна Павловна.

Она улыбнулась.

Мы доели завтрак, выпили по второй чашке чаю. Баранов велел подать коляску. Через полчаса мы втроем ехали к нотариусу. Для этого пришлось возвращаться в Тулу.

Нотариус принял нас в кабинете на третьем этаже дома на Посольской улице. Пожилой человек в очках, лысоватый, с седыми бакенбардами.

— Господин Баранов, господин Воронцов, прошу садиться. За каким делом пожаловали?

— Да, есть у нас сделка — ответил Баранов. — На строительство мельницы. Три тысячи рублей, срок полгода.

Нотариус кивнул, достал из шкафа толстую гроссбух, раскрыл, обмакнул перо в чернила:

— Диктуйте.

Мы продиктовали условия. Нотариус записал, прочитал вслух, мы подтвердили. Он составил договор в двух экземплярах, на гербовой бумаге, красивым округлым почерком. Мы подписали, он поставил печать.

— Готово. Договор оформлен на законных условиях. Господин Воронцов, желаю успеха.

— Спасибо.

Баранов достал бумажник, отсчитал аванс кредитными билетами, передал мне:

— Первый платеж. Начинайте.

Я взял деньги, положил во внутренний карман сюртука. Тяжесть приятная, обязывающая.

— Благодарю, Иван Петрович. Не подведу.

Мы распрощались с нотариусом, вышли на улицу. Солнце стояло высоко, жарило нещадно. На часах половина двенадцатого.

Баранов вытер платком лоб:

— Жара! Поедем обратно, пообедаем. Александр Дмитриевич, вы с нами?

Я покачал головой:

— Спасибо, Иван Петрович. Мне нужно в мастерскую. Дела ждут. Помощнику рассказать, во что мы ввязались. Материалы заказать.

— Понимаю. Тогда до встречи. Когда поедете в имение?

— Послезавтра. С утра.

— Хорошо. Велю Ноздреву подготовиться. Он поможет с рабочими, с жильем для них.

— Благодарю.

Мы попрощались. Баранов с Анной Павловной сели в коляску, уехали. Я пошел пешком через город к мастерской.

Дорога заняла полчаса. Жара стояла такая, что рубашка взмокла насквозь. Но настроение отличное. Договор подписан, деньги получены. Теперь главное начать.

В мастерской я застал работников за работой. Они чинили какой-то насос, Семен стоял у верстака, вытачивал деталь.

— Семен Михайлович!

Мой старший помощник поднял голову, увидел меня, отложил резец:

— Александр Дмитриевич! Как дела?

— Отлично. Братцы, мы теперь не только насосами занимаемся, но и мельницами. Я подписал контракт с Барановым. Начинаем.

— Мельницу?

— Мельницу.

Семен широко улыбнулся:

— Ну, слава Богу! Давно ждал. Когда едем?

— Да прямо и сегодня, чего время терять. Я, ты. Трофима и Филиппа позже вызову, когда металл понадобится. Еще из Севастополя ребята приедут. Помнишь, я говорил?

— Помню. Вроде хорошие работники.

— Они самые. Напишу им, пусть выезжают как можно скорее. А мы пока начнем сами. Разберем старую мельницу, расчистим место, закажем материалы.

Семен кивнул:

— Ясно. Что брать с собой?

— Инструменты. Пилы, топоры, рубанки, молотки. Рулетку, угольники. Гвозди, веревки. Все, что нужно для плотницкой работы.

— Понял. Соберу.

Я похлопал его по плечу:

— Спасибо, Семен. Без тебя не справился бы.

Он усмехнулся:

— Да ладно, Александр Дмитриевич. Дело интересное. Паровую мельницу строить не каждый день приходится.

Я пошел к столу у окна. Достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила.

Начал составлять список материалов.

Кирпич десять тысяч штук. Известь пятьдесят пудов. Лес сто бревен по три сажени. Доски пятьсот штук. Железо полосовое двести пудов. Медь листовая двадцать пудов. Гвозди разные пятьдесят фунтов.

Список длинный, подробный. Все нужно заказать, доставить, проверить.

— Александр Дмитриевич, а как быть… — начал было Семен.

Накануне мы сидели с Семеном до позднего вечера, считали материалы. Все успели. Он еще много чего спрашивал.

А сейчас я подошел к крыльцу гостиницы, поднялся по ступеням. Семен шагал следом, держа в руках. Одет чисто, белая рубаха, темная жилетка, штаны без заплат.

Вошли внутрь. В прихожей пахло щами, жареным луком, табачным дымом. Справа — конторка, за ней сидел хозяин, Терентий Савельевич Савельев. Дородный мужчина, все с таким же круглым румяным лицом и окладистой бородой.

Увидел меня, поднялся, широко улыбнулся:

— А, господин Воронцов! Здравствуйте, здравствуйте! Экипаж свой решили проведать, небось?

Я подошел к конторке:

— Здравствуйте, Терентий Савельевич. Да, по делу коляски. Приехал за платой.

— Ах да, да! — Хозяин хлопнул себя по лбу. — Совсем запамятовал! Сейчас, минутку!

Он достал из ящика стола толстую конторскую книгу в кожаном переплете, раскрыл, полистал. Нашел нужную страницу, провел пальцем по строчкам.

— Так-с… Коляска ваша диковинная стоит в конюшне. Целая, невредимая. Лошадей кормлю, ямщика Никиту содержу. За месяц аренды получилось… — он водил пальцем, считал, — … семьдесят два рубля. Вычитаем расходы на корм лошадям, содержание конюшни, жалованье ямщику, это двадцать восемь рублей. Остается сорок четыре. По договору пополам делим. Ваша доля двадцать два рубля. Все верно?

Я кивнул:

— Верно.

Терентий Савельевич полез в ящик, достал жестяную шкатулку, открыл. Отсчитал два десятирублевых кредитных билета и две рублевых монеты. Положил на конторку.

— Прошу. Двадцать два рубля.

Я взял деньги, пересчитал, убрал в бумажник. Потом проверил журнал. Все в порядке, цифры совпадали.

— Спасибо, Терентий Савельевич. Как коляска? Все в порядке?

Хозяин сиял:

— В полном порядке, Александр Дмитриевич! Просто прелесть! Спрос огромный! Два дня назад купец богатейший в Москву ездил, пятнадцать рублей заплатил! Вчера помещик соседний на свадьбу невесту возил, тоже пятнадцать! Все хвалят, мягко, удобно, как по воздуху летишь! Народ такого не видывал!

Он наклонился ближе, понизил голос:

— Александр Дмитриевич, а вы случайно не хотите еще одну такую же коляску сделать? Я бы купил! За хорошие деньги! Спрос есть, клиенты спрашивают!

Я покачал головой:

— Нет, Терентий Савельевич. Времени нет. Дела другие навалились. Может, потом.

Хозяин вздохнул разочарованно:

— Жаль, жаль. Ну, ничего, может, передумаете.

Я подумал:

— Впрочем, если найму людей да объясню им что делать, можно попробовать. Или вот что. Вы как раз этим займитесь. Отправьте ко мне мастеровых, я им объясню, что делать. Будут работать под моим руководством. Савельев радостно кивал:

— Все сделаю ваше благородие, как скажете. А сейчас не желаете ли карету свою посмотреть?

Я повернулся к Семену:

— Семен Михайлович, подожди здесь. Схожу проверю, все ли с коляской в порядке.

— Хорошо, Александр Дмитриевич.

Терентий Савельевич повел меня через коридор в заднюю часть здания. Дверь вела во двор, широкий, мощеный булыжником. Справа конюшня, слева амбар. Пахло навозом, сеном, лошадьми.

У конюшни, под навесом, стояла моя коляска. Чистая, блестящая, колеса черные лакированные. Кузов протертый, без пыли. Рессоры смазанные, блестят. Вокруг стояли двое человек, постояльцы, разглядывали, переговаривались.

Я подошел ближе. Обошел коляску кругом. Проверил колеса, целые, спицы крепкие. Кузов без царапин и вмятин. Рессоры не прогнуты, смазаны свежим дегтем. Оглобли прочные, без трещин.

Заглянул внутрь. Обивка чистая, столик складной на месте, фонарь висит под потолком. Занавески на окнах свежие.

— Все хорошо, Терентий Савельевич. Вижу, вы за ней следите.

Хозяин расцвел:

— Еще бы! Как за родной! Никита ямщик каждый день протирает, смазывает, проверяет. Я сам слежу. Это же наша золотая жила!

Один из постояльцев, господин в дорожном сюртуке, обернулся к нам:

— Хозяин, это правда, что вы в найм сдаете?

— Правда, правда, — закивал Терентий Савельевич. — Для приличных господ. По городу десять рублей в сутки, в дальнюю дорогу пятнадцать.

— А куда можно?

— Хоть в Москву, хоть в Калугу! Лошадей хороших дам, ямщика проверенного!

Господин задумался, переглянулся с товарищем:

— Может, и возьмем. Нам как раз в Орел ехать надо. На обычной коляске трястись не хочется.

Я оставил их договариваться, вернулся в здание. Семен ждал в прихожей, присев на лавку.

— Пойдем, Семен Михайлович. Коляска в порядке, деньги получены. Теперь в путь.

— Куда едем, Александр Дмитриевич?

— В имение Баранова. Верст двадцать на юго-запад. Там будем мельницу строить.

Мы вышли на улицу. У крыльца стояла обычная дорожная бричка, легкая повозка на высоких колесах. Лошадь гнедая, запряженная, спокойно стоит. На козлах сидел возница, мужик средних лет, в засаленном армяке и старом картузе.

— Это вы нанял? — спросил я Семена.

— Да. Два рубля до имения просит. Торговался, не сбросил. Говорит, дорога плохая, далеко ехать.

— Ладно. Садись.

Семен забрался в бричку, сел на заднее сиденье. Я сел рядом с ним. Возница тронул вожжами, лошадь двинулась.

Бричка покатила по Киевской улице. Мощеная дорога, по сторонам лавки, трактиры, жилые дома. Народу много, купцы, мещане, крестьяне с возами. Пыль стоит столбом от жары.

Я откинулся на спинку сиденья, посмотрел на Семена:

— Инструменты взял?

— Взял, Александр Дмитриевич. Пилы, топоры, рубанки, молотки. Рулетку, угольники. Гвозди, веревки. Все, что нужно для плотницкой работы.

— Хорошо. Работы будет много.

Семен ухмыльнулся:

— А с вами по-другому и не бывает. Но так даже и лучше.

Бричка свернула на Московскую улицу, поехала в сторону заставы. Город редел, дома становились ниже, беднее. Показались огороды, выгоны с коровами.

Проехали заставу. Город кончился, началось поле. Дорога узкая, пыльная, изъезженная колеями. По сторонам пшеница колосится, желтая, спелая. Вдали виднелись деревни, перелески.

Жара стояла нещадная. Солнце палило в спину. Семен снял картуз, вытер лоб рукавом. Я расстегнул воротник сюртука.

Бричка тряслась на ухабах. Колеса грохотали по камням. Возница погонял лошадь, та шла ровной рысью.

Я смотрел на поля, на дорогу, думал о предстоящей работе. Семен рядом молчал, смотрел по сторонам. Видно, думал о том же.

Выехали за пригорок. Впереди показалась река Упа, блестящая лента меж зеленых берегов. На левом берегу виднелись строения.

— Вон, видишь? — я показал Семену на реку. — Там и будем работать.

Семен прищурился, всматриваясь:

— Вижу. Далеко еще?

— Верст пять. Скоро доедем.

Бричка покатила к мосту через реку.

Мост деревянный, старый, доски скрипят под колесами. Перебрались на другой берег, поехали вдоль реки по проселочной дороге.

Имение Баранова показалось через полверсты. Белый барский дом в два этажа, с колоннами у входа. Крыша зеленая, окна высокие. Вокруг парк старый, липы и дубы раскидистые. Справа флигель, конюшня, амбары. Слева огороды, за ними видны крестьянские избы, деревня при имении.

Возница направил бричку к барскому дому, остановил у крыльца. Лошадь фыркнула, затрясла головой, отгоняя мух.

Мы с Семеном слезли. Я поправил сюртук, вытер пыль с лица платком. Жара невыносимая, рубашка взмокла насквозь.

Из дома вышел управляющий Ноздрев. Тот самый, что встречал, когда я приезжал осматривать мельницу. Одет просто, холщовая рубаха, жилет темный, сапоги кожаные.

— Александр Дмитриевич! — окликнул он, спускаясь по ступеням. — Здравствуйте! Дождались наконец!

Я протянул руку:

— Здравствуйте, Егор Матвеевич. Вот, приехали. Будем начинать.

Управляющий крепко пожал мою руку:

— Слава Богу! Иван Петрович велел все приготовить, как вы просили. Рабочих нанял, жилье для них выделил, инструменты закупил. Все готово.

— Где они?

— У мельницы. Уже разбирают. Бревна складывают, мусор убирают. Пойдемте, покажу.

Я кивнул, повернулся к вознице:

— Подожди здесь. Вернемся, отвезешь обратно в город.

Возница кивнул молча, слез с козел, привязал лошадь к столбу у крыльца.

Мы с Семеном и Ноздревым пошли вдоль реки. Дорога узкая, протоптанная в траве. Солнце палило нещадно. Справа течет Упа, вода темная, медленная. Слева кусты ивняка, за ними луг.

Вскоре впереди показалась старая мельница. Почерневшие бревна, провалившаяся крыша, сгнившее водяное колесо. Рядом копошились люди. Человек десять, не меньше. Разбирали мельницу, складывали бревна в сторону, мусор сваливали в кучу.

Мы подошли ближе. Рабочие увидели нас, остановились, отложили топоры и ломы. Вытерли пот, повернулись навстречу.

Ноздрев окликнул:

— Эй, братцы! Подходите! Хозяин приехал!

Рабочие подошли, выстроились полукругом. Я внимательно их оглядел.

Мужики разные. Молодые и постарше. Одеты просто, по-крестьянски: холщовые рубахи, порты, лапти или сапоги стоптанные. Лица загорелые, обветренные. Руки мозолистые, привычные к работе. Смотрят настороженно, выжидающе.

Ноздрев обвел рукой:

— Вот они, работники. Двенадцать человек, как вы просили. Плотников набрал местных, из деревни Большие Поляны. Толковые мужики, работящие.

Он указал на одного из рабочих, высокого, широкоплечего, с темной бородой:

— Это Степан Кузьмич Дроздов. Старший плотник, артельный староста. Тридцать лет работает, дома строит, амбары, мосты чинит.

Степан шагнул вперед, поклонился:

— Здравствуйте, барин. Степан Дроздов. Рад стараться.

Голос низкий, хриплый. Лицо серьезное, без улыбки. Глаза умные, опытные.

Я кивнул:

— Здравствуй, Степан Кузьмич. Я Воронцов, инженер. Буду строить мельницу. Ты старшим будешь над рабочими?

— Коли велите, буду.

— Велю. Будешь следить, чтобы работали правильно, не ленились. Жалованье получишь больше остальных.

Степан кивнул:

— Понял, барин.

Ноздрев указал на других:

— Это Петр и Иван Медведевы, братья. Тоже плотники хорошие. Это Тимофей Сорокин, Василий Короткий, Андрей Жуков. Все местные, проверенные.

Я оглядел остальных. Лица похожие, крестьянские, простые, усталые от работы. Кто-то смотрел прямо, кто-то опускал глаза.

— Слушайте все, — сказал я громко, чтобы слышали. — Я инженер-капитан Воронцов. Буду строить здесь мельницу новую, паровую. Работа большая, трудная. Продлится полгода. Кто хорошо работает, получит справедливое жалованье, вовремя. Кто ленится, обманывает, выгоню без денег. Понятно?

Рабочие молча закивали.

— Жалованье платить буду раз в неделю, по субботам. Старшему плотнику Степану тридцать рублей в месяц. Остальным двадцать пять. Кормить вас будет имение, три раза в день. Жить будете в бараке, который выделил Иван Петрович. Вопросы есть?

Один из рабочих, помоложе, с рыжими волосами, поднял руку:

— Барин, а когда начинать будем?

— Сегодня. Сейчас осмотрим, что уже сделали. Потом я объясню, что делать дальше.

Рыжий кивнул, опустил руку.

Дроздов спросил:

— Барин, а инструмент свой или ваш?

— Свой приносите, какой есть. Чего не хватает, докуплю. Пилы, топоры, рубанки нужны. Веревки, гвозди. Если у кого нет, скажите, дам.

Степан кивнул:

— Понял. У нас есть все. Мы плотники, инструментом обзаведенные.

Я повернулся к Ноздреву:

— Егор Матвеевич, покажите, что уже сделано.

Управляющий провел нас к мельнице. Подошли ближе. Половина здания уже разобрана. Стены обвалились, бревна лежат в стороне грудой.

— Вот, — показал Ноздрев. — Разбираем старое, складываем бревна. Что годное, откладываем отдельно, на дрова или на что другое. Что гнилое, в костер.

Я обошел вокруг. Работа спорая, видно. Груда бревен справа, аккуратно сложенных. Груда досок слева. Мусор, обломки, щепки, куски гнилого дерева, свален в кучу в стороне.

— Хорошо, — сказал я. — Быстро работаете.

Подошел Дроздов:

— Мужики умелые, барин. Привычные. Еще дня два, совсем разберем. Место расчистим.

Я кивнул, достал из портфеля чертежи. Развернул первый лист, там план местности. Показал Степану:

— Смотри. Вот здесь стояла старая мельница. А новую ставить будем вот здесь, чуть выше по течению. Видишь?

Степан наклонился, прищурился:

— Вижу. Зачем выше?

— Грунт там прочнее. Меньше подтапливает весной. И место ровнее.

Степан покивал:

— Дельно. А фундамент какой?

— Свайный. Сваи деревянные, длиной в три сажени. Забьем по периметру здания, густо, через аршин. Сверху обвяжем брусом, зальем известковым раствором. Получится платформа прочная.

Степан задумался, потер бороду:

— Свайный, говорите… Это правильно. У реки земля влажная, простой фундамент просядет. А сваи держать будут. Отец мой так мост строил, до сих пор стоит.

Я показал следующий чертеж, схему свайного фундамента:

— Вот разметка. Сваи в два ряда, по длинным сторонам здания. По коротким в один ряд. Всего сто штук. Забивать будем бабкой, деревянной колодой на веревках.

Степан изучал чертеж внимательно. Водил пальцем по линиям, считал сваи, прикидывал в уме.

— Сто штук… Это работы много. Дней десять, не меньше. А сваи где брать?

— Заказал у Ивана Петровича. Лес привезут через три дня. Бревна по три сажени, заостренные, пропитанные смолой.

— Хорошо. Значит, пока старое разбираем, место расчищаем. Потом сваи забивать начнем.

Я свернул чертежи, убрал в портфель:

— Точно. Еще надо разметку сделать. Где сваи забивать, где углы здания. Сейчас покажу.

Мы пошли к тому месту, где планировалось новое здание. Чуть выше по течению, сажен на двадцать от старой мельницы. Место ровное, берег тут повыше, меньше заливает весной.

Я достал из портфеля рулетку, деревянные колышки, моток веревки. Семен помог разложить инструменты.

— Степан, зови рабочих. Будем размечать.

Степан кивнул, окликнул мужиков:

— Эй, братцы! Подходите! Размечать будем!

Рабочие подошли, столпились вокруг.

Я начал объяснять:

— Здание будет прямоугольное. Длина двенадцать саженей, ширина восемь. Два этажа. Первый этаж котельная и машинное отделение. Второй мельничный зал с жерновами.

Я отмерил рулеткой двенадцать саженей вдоль берега, воткнул колышек в землю. Потом отмерил восемь саженей перпендикулярно, воткнул второй колышек. Так разметил все четыре угла.

Семен натянул веревку между колышками, обозначив периметр здания.

— Вот, — сказал я, показывая на веревку. — Здесь будет стоять мельница. По этому периметру забьем сваи. Понятно?

Рабочие молча разглядывали разметку. Степан обошел вокруг, проверил углы, потянул веревку, крепко ли натянута.

— Понятно, барин. Место хорошее выбрали. Ровное, высокое.

Один из рабочих, тот самый рыжий, спросил:

— А мы что делать будем? Сваи забивать?

— Сначала доразберете старую мельницу. Уберете весь мусор. Место расчистите полностью. Потом привезут лес. Тогда и начнете забивать. Я покажу, как правильно.

Рыжий кивнул.

Я повернулся к Степану:

— Степан Кузьмич, берешь мужиков, идете к старой мельнице. Продолжаете разбирать. Работаете до вечера, до захода солнца. Завтра то же самое. Послезавтра лес привезут, начнете сваи готовить, заострять, смолой пропитывать.

Степан кивнул:

— Слушаемся, барин.

Я посмотрел на солнце. Стоит высоко, близится к полудню. Жара не спадает.

— Только я не барин, — поправил я. — Инженер. Александр Дмитриевич можете звать. Или капитан, кому как удобнее.

Степан удивленно поднял брови, но промолчал.

— И еще, — продолжил я. — Сегодня я сам тоже работать буду. Вместе с вами.

Теперь удивились все. Рабочие переглянулись, зашептались. Степан нахмурился:

— Это как же, Александр Дмитриевич? Вы… сами? Руками?

— Руками. А как иначе? Я инженер, но плотницкому делу обучен. В Севастополе в госпитале вентиляцию строил, сам воздуховоды собирал, сам гвозди колотил.

Степан покачал головой недоуменно:

— Первый раз вижу, чтобы барин… то есть, господин офицер, сам работал.

— Увидишь еще не раз. Семен Михайлович тоже работать будет. Он столяр опытный, мастер хороший. Вдвоем с вами управимся быстрее.

Семен кивнул, снял жилетку, закатал рукава рубахи:

— Готов, Александр Дмитриевич.

Рабочие стояли, не зная, что сказать. Видно, смущены. Не привыкли, чтобы господа рядом с ними трудились.

Я снял сюртук, повесил на ветку ближайшего куста. Расстегнул воротник рубахи, закатал рукава.

— Ну что, братцы? За работу! Степан, давай топор.

Степан молча протянул мне топор. Тяжелый, широкое лезвие, отточенное до блеска. Топорище дубовое, гладкое от долгой работы.

Я взял топор, взвесил в руке. Хороший инструмент.

Мы пошли к старой мельнице. Рабочие последовали за нами, все еще переглядываясь.

— Степан, — сказал я. — Распредели работу. Кто стены ломает, кто бревна относит, кто мусор убирает.

Степан кивнул, повернулся к мужикам:

— Петр, Иван, Тимофей, берите ломы, валите стены дальше. Василий, Андрей, таскайте бревна, складывайте в груду! Остальные убирайте мусор, щепки, обломки!

Рабочие разошлись по местам. Петр с Иваном, братья Медведевы, взяли ломы, подошли к стене. Начали подковыривать бревна снизу, раскачивать.

Я подошел к куче обломков: сгнившие доски, куски крыши, щепки. Начал рубить длинные доски на короткие части, чтобы удобнее в костер складывать.

Топор врезался в древесину с глухим стуком. Гнилое дерево крошилось, щепки летели в стороны. Удар, еще удар. Доска раскололась пополам.

Семен работал рядом. Он взял двуручную пилу, вместе с одним из рабочих, рыжим, которого звали Федор, пилили толстое бревно, слишком длинное для перетаскивания.

Пила визжала, зубья скрежетали по дереву. Опилки сыпались мелкой струей. Семен работал споро, привычно, держал ровный темп. Федор старался не отставать, тянул пилу в такт.

Я рубил доски, складывал обломки. Работа простая, но тяжелая. Жара невыносимая, пот тек ручьями. Рубашка промокла насквозь за десять минут.

Рабочие сначала косились на меня, удивлялись. Потом привыкли, работали рядом. Степан командовал, показывал, куда что складывать.

Братья Медведевы раскачивали стену ломами. Бревна скрипели, качались. Наконец один конец стены рухнул с грохотом. Поднялось облако пыли.

— Убирайте! — крикнул Степан. — Растаскивайте бревна!

Мужики набросились на обломки. Таскали бревна, складывали в груду. Работа кипела.

Я отложил топор, подошел к упавшей стене. Взялся за бревно вместе с Василием Коротким, невысоким крепким мужиком. Бревно тяжелое, сажени три длиной, почерневшее от времени.

— Давай, поднимай! — сказал Василий.

Мы подняли бревно, понесли к груде. Шагов двадцать. Бревно врезалось в плечо, давило. Донесли, бросили на кучу.

Василий вытер пот, посмотрел на меня с уважением:

— Сильный вы, Александр Дмитриевич. Не каждый господин такое потянет.

— Привык. В армии служил, на войне. Там не до барства.

Мы вернулись за следующим бревном.

Работали до полудня без остановки. Жара усиливалась. Пот лился ручьями, одежда вся промокла. Но работа спорилась. Вторая стена тоже рухнула. Бревна растащили. Мусор собрали в кучу, подожгли. Костер запылал, дым поднялся столбом.

Ноздрев принес воду в деревянной бадье, ковш жестяной. Рабочие столпились, пили жадно. Я тоже зачерпнул ковш, выпил залпом. Вода ледяная, вкусная, из колодца.

— Отдохните, — сказал я. — Полчаса. Потом продолжим.

Рабочие расселись в тени у кустов. Кто-то лег на траву, закрыл лицо картузом. Кто-то курил трубку.

Я сел рядом с Семеном. Тот вытирал пот рукавом, дышал тяжело.

— Устал? — спросил я.

— Немного. Жара проклятая. Но ничего, справляемся.

Подошел Степан, присел на корточки рядом:

— Александр Дмитриевич, вы хорошо работаете. Не ожидал от барина, не обессудьте за прямоту.

— Говорил же, я инженер. Привык руками работать.

— Вижу. — Степан помолчал, потом спросил: — А мужики как вам? Работают как надо?

— Хорошие. Споро работают, не ленятся. Ты их правильно гонишь.

Степан довольно кивнул.

Отдохнули полчаса. Потом снова принялись за работу. Разбирали остатки крыши, стропила, обломки жерновов внутри мельницы.

К вечеру старая мельница полностью исчезла. Остался только фундамент каменный, почерневший, поросший мхом. Место расчищено. Груды бревен, досок аккуратно сложены. Мусор сожжен.

Солнце клонилось к закату. Жара спала, подул легкий ветерок с реки.

Я вытер пот, оглядел работу. Хорошо. За день управились. Завтра можно начинать заниматься новой мельницей. Можно было бы оставить старую, но я хотел порядка. Старая мельница как бельмо на глазу, мешала, сбивала с рабочего ритма. Посмотришь на такую и делать ничего не хочется.

Степан спросил:

— Александр Дмитриевич, закончили. Что дальше будем делать?

Я достал из портфеля чертежи, показал ему план:

— Я поеду в город, материалы заказывать. Кирпич, известь, железо. Вернусь через день. Если привезут лес, начинайте делать сваи. До того ждите.

Степан кивнул:

— Хорошо, Александр Дмитриевич. Все сделаем.

Я повернулся к остальным рабочим, собравшимся вокруг:

— Слушайте, братцы! Вы сегодня хорошо поработали. Молодцы. Надеюсь так и продолжите впредь.

Рабочие закивали хором:

— Так и будем, Александр Дмитриевич!

— Тогда свободны. Идите ужинать, отдыхайте.

Рабочие пошли в сторону барака, где им выделили жилье. Шли усталые, но довольные. Переговаривались, смеялись.

Я надел сюртук, взял портфель. Семен тоже оделся, поправил жилетку. Пошли к барскому дому. Возница дремал в тени, лошадь щипала траву.

Я окликнул:

— Эй, любезный! Поехали обратно!

Возница вскочил, протер глаза:

— Сейчас, барин, сейчас!

Отвязал лошадь, забрался на козлы. Мы с Семеном сели в бричку.

Возница тронул вожжами. Бричка покатила от дома, по дороге вдоль реки к мосту.

Я откинулся на спинку, закрыл глаза. Разом навалилась усталость. Спина ныла, руки болели, на ладонях мозоли.

Но сейчас мной овладело приятное чувство. Мы стартовали. Старая мельница разобрана, место расчищено.

Все идет по плану.

Семен сидел рядом, молчал. Тоже устал, видно.

Бричка переехала мост, покатила по дороге обратно в город. Солнце садилось за горизонт, небо краснело. Вечерело.

Я открыл глаза, посмотрел на закат. Красивый вечер. Теплый, тихий.

— Семен, — сказал я. — Завтра начнем с материалов. Надо заказывать кирпич, известь, железо. Подрядчиков нанимать, каменщиков, плотников. Дел много.

Семен кивнул.

Бричка катилась по дороге. Впереди показались крыши Тулы, колокольни церквей. Город встречал огнями в окнах.

Въехали в город, покатили по улицам. Людей мало, вечереет, лавки закрылись. Где-то звонили к вечерне.

Довезли до мастерской на Заречной. Возница остановил лошадь у ворот.

Я слез, достал из кармана два рубля, отдал вознице:

— Держи. Спасибо.

Возница взял деньги, поклонился:

— Благодарствую, барин! Коли еще понадоблюсь, обращайтесь!

Он развернул бричку, уехал. Я попрощался с Семеном, отправил его домой. Сам отправился проведать мастерскую. Гришка убрался там, когда я пришел, он как раз ужинал. Хлебал щи. Увидел меня, вскочил.

— Все в порядке, Александр Дмитриевич, все ушли я тут это… трапезничаю.

Я пожелал ему приятного аппетита, убедился, что все хорошо и отправился домой.

Утром проснулся рано, с рассветом. Оделся быстро, вышел из комнаты, не разбудив Матрену Ивановну.

На улице свежо, прохладно. Солнце только поднималось над крышами. Воздух чистый, без дневной пыли.

Дошел до мастерской. Семен уже ждал у ворот, в чистой рубахе и жилетке, картуз в руках.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич.

— Доброе утро, Семен. Вовремя. Пойдем, дел много.

Мы зашли в мастерскую. Гришка спал за стеной как мышь. Я достал из стола записную книжку. Семен наморщил лоб:

— Много всего надо купить, Александр Дмитриевич. За день успеем?

— Успеем, если не мешкать. Сначала на кирпичный завод. Потом на склад стройматериалов. Железо и медь закажем на оружейном заводе. Пойдем.

Мы вышли из мастерской, зашагали по Заречной улице. Город просыпался. Мастеровые шли на заводы, лавочники открывали ставни. Где-то звонили к заутрене.

Кирпичный завод стоял на окраине города, за рекой Упой. Шли минут сорок. Дорога пыльная, вдоль заборов и огородов.

Завод большой: несколько сараев, печи для обжига, штабеля кирпича под навесами. Пахло глиной, дымом. Работники копошились, грузили кирпич на телеги.

Контора в небольшом домике у ворот. Я постучал, вошел. Внутри душно, накурено. За столом сидел хозяин, Кузьма Петрович Глинов, толстый мужик лет пятидесяти, в грязной рубахе и жилете. Борода рыжая, лицо красное, в испарине.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я Воронцов, инженер. Хочу кирпич заказать.

Глинов поднял голову, оглядел меня, привстал с легким поклоном:

— И вам не тужить, ваше благородие. Сколько надо?

— Десять тысяч штук. Красный, обожженный, без трещин.

Глинов присвистнул:

— Десять тысяч! Это много. Что строить будете?

— Мельницу. В имении Баранова.

— А-а-а, Баранов. Знаю. Богатый помещик. — Глинов почесал бороду. — Десять тысяч… Могу дать. Только не сразу. По тысяче в неделю. За десять недель весь заказ выполню.

Я нахмурился:

— Десять недель? Это долго. Мне быстрее надо.

— Быстрее не могу. Рабочих мало, печи не справляются. По тысяче в неделю это максимум.

Я задумался. Десять недель это два с половиной месяца. Можно уложиться, если правильно организовать стройку. Сначала заложим фундамент, пока подвозят кирпич. Потом начнем класть стены.

— Ладно, — согласился я. — По тысяче в неделю. Когда дадите первую партию?

— Через три дня. Сейчас обжигаю, через три дня будет готово.

— Хорошо. Сколько стоит?

Глинов достал счеты, защелкал костяшками:

— Кирпич по два рубля за сотню. Десять тысяч будет двести рублей. Доставка до имения Баранова еще тридцать рублей. Итого двести тридцать.

— Дорого.

Глинов пожал плечами:

— Везде так. Кирпич хороший, обожженный, крепкий. Доставка дальняя, верст двадцать. Лошадей нанимать надо, телеги.

Я поторговался еще, сбил до ста семидесяти рублей. Глинов нехотя согласился.

— Аванс давать будете?

— Дам. Сто рублей сейчас, остальные после поставки.

Я достал бумажник, отсчитал сто рублей кредитными билетами, положил на стол. Глинов пересчитал, спрятал в ящик стола.

— Договорились. Через три дня первая тысяча будет готова. Куда везти, к дому Баранова?

— Да, в его имение, к старой мельнице. Управляющий встретит, покажет, куда складывать.

— Хорошо. — Глинов достал грязную тетрадь, записал: «Воронцов. Десять тысяч кирпича. Аванс сто рублей».

Мы попрощались, вышли.

Семен шел рядом молча. Потом сказал:

— Ловко вы его, Александр Дмитриевич. Сто семьдесят рублей.

— А как иначе. Кирпич нужен, без него мельницу не построишь.

Мы пошли обратно в город. Следующая остановка это склад стройматериалов на Московской улице.

Дошли через полчаса. Склад большой, огороженный забором. Ворота распахнуты. Внутри штабеля досок, бревна, бочки с известью, ящики с гвоздями.

Конторка у входа. За ней сидел приказчик, молодой парень в очках, с тонкой бородкой. Записывал что-то в гроссбух.

— Здравствуйте, — сказал я. — Мне нужны доски, известь, гвозди.

Приказчик поднял голову, увидел меня, вскочил, поклонился:

— Чего угодно ваше благородие.

— Доски пятьсот штук, толщина вершок, длина три аршина. Известь гашеная пятьдесят пудов. Гвозди пятьдесят фунтов, разные: большие для стропил, средние для обшивки, мелкие для деталей.

Приказчик записывал, кивая:

— Доски есть. Известь есть. Гвозди тоже. Когда нужно?

— Как можно скорее. Завтра или послезавтра.

— Можем послезавтра отгрузить. Куда везти?

— В имение Баранова, верст двадцать от города. К старой мельнице.

Приказчик кивнул, записал. Потом посчитал на счетах:

— Доски рубль за десяток. Пятьсот штук пятьдесят рублей. Известь сорок копеек за пуд. Пятьдесят пудов двадцать рублей. Теперь гвозди тридцать копеек за фунт. Пятьдесят фунтов пятнадцать рублей. Итого восемьдесят пять рублей. Доставка десять рублей. Всего девяносто пять.

Я покачал головой:

— Не пойдет. Что так дорого? Давай скидывай. И доставку и цену.

Тоже долго торговался. Приказчик даже вызвал хозяина. Когда тот узнал, что заказ для Баранова, согласился на скидку. Сошлись на пятидесяти рублях с доставкой.

— Вот теперь устраивает, — кивнул я. — Когда привезете?

— Послезавтра утром. Часам к десяти.

— Хорошо. Аванс нужен?

— Половину сейчас, половину при доставке.

Я отсчитал двадцать пять рублей с полтиной, отдал приказчику. Тот выписал расписку, подписал, поставил печать.

Мы вышли со склада.

Семен посчитал на пальцах:

— Уже двести с лишним рублей потратили. Много.

— Это еще не все. Железо и медь будем заказывать. Там еще дороже будет.

Мы пошли на оружейный завод. Огромное предприятие в центре города, за высоким каменным забором. Ворота с караулом, часовой в мундире.

Я подошел:

— Капитан-инженер Воронцов. Мне нужно на склад металлов.

Часовой козырнул, пропустил.

Прошли через двор, мимо цехов, кузниц. Грохот стоит невероятный: повсюду бьют молотами, скрежещут станки, гудят печи. Сотни работников сновали туда-сюда.

Склад металлов в дальнем углу завода. Большой сарай, внутри стеллажи с железными полосами, листами, прутьями. Пахнет металлом, маслом.

Кладовщик старый солдат с седыми усами, в выцветшем мундире.

— Здравия желаю, ваше благородие, — козырнул он. — Чем могу служить?

— Мне нужно полосовое железо, двести пудов. Листовая медь, двадцать пудов.

Кладовщик записал в журнал:

— Можем дать. Только не со склада. Со склада только по нарядам от начальства. А вам придется заказывать в кузнечном цехе. Они выкуют, продадут.

— Куда обращаться?

— К мастеру Тарасову. Цех номер три, вон там. — Он показал в окно на длинное здание с трубами.

Мы пошли к цеху. Зашли. Внутри адская жара, дым, грохот. Пылали горны, молотобойцы колотили железо. Кузнецы работали, обливаясь потом.

Нашли мастера Тарасова, огромного мужика, с руками как кувалды, в кожаном фартуке. Лицо закопченное, борода черная.

— Здравствуйте, — сказал я, перекрикивая грохот. — Мне нужно заказать железо и медь!

Тарасов подошел, вытер руки тряпкой:

— Сколько?

Я назвал наши запросы.

Тарасов задумался:

— Железо могу дать. Медь сложнее, ее мало. Но постараюсь найти. Когда нужно?

— Через неделю!

— Успею! Какая цена?

Я знал примерные цены. Железо на заводе всегда дешевле, чем на рынке.

— Сколько просите?

— Железо рубль за пуд. Двести пудов двести рублей. Медь десять рублей за пуд. Двадцать пудов двести рублей. Итого четыреста.

Дорого, но справедливо. Медь действительно дорогая, редкая.

— Не пойдет, — сказал я. — Кто у вас тут решает по цене? Мне нужна скидка.

Тоже пришлось поторговаться. Тарасов никого не звал, решал сам. Мы стояли и спорили минут сорок, перекрикивая грохот кузниц. Наконец мне удалось скосить цену до трехсот восьмидесяти рублей.

— Половину сейчас, — сказал кузнец и вытер лоб. — Горазды вы торговаться, однако, ваше благородие.

Я отсчитал деньги, отдал. Тарасов спрятал в карман фартука, протянул огромную руку:

— По рукам, ваше благородие?

— По рукам.

Мы пожали друг другу руки. Рукопожатие крепкое, аж кости хрустнули.

— Через неделю приходите, — сказал Тарасов. — Все будет готово. Куда везти?

— Можете доставить в имение Баранова? Верст двадцать от города.

Тарасов покачал головой:

— Не можем, ваше благородие. Мы не возчики. Сами организуйте доставку. Заводскую телегу дам до городских ворот, дальше сами везите.

— Хорошо. До ворот привезете, там заберу.

Мы попрощались, вышли из цеха.

На улице показалось прохладно после кузнечной жары. Я вытер пот платком.

Семен посчитал:

— Потратили уже столько, ваше благородие. Что там осталось от нашего аванса.

— Хватит не переживай. Теперь надо нанять возчиков, чтобы отвезли железо и медь в имение.

— Где искать?

— На базарной площади. Там всегда возчики стоят, работу ищут.

Мы пошли на базар. Площадь большая, шумная. Лавки, телеги, народу толпы. Торговцы кричат, покупатели торгуются.

У края площади стояли возчики с телегами. Человек двадцать, не меньше. Ждали заказчиков.

Я подошел к одному, мужику средних лет, в рваном армяке, с бородой клочками.

— Здравствуй. Работа есть. Надо груз везти из города в имение Баранова. Верст двадцать. Груз тяжелый, железо и медь, двести двадцать пудов.

Возчик почесал бороду:

— Двести двадцать пудов? Это много. Одной телегой не увезти. Две нужны, а то и три.

— Сколько возьмешь?

— За одну телегу пятнадцать рублей. За две тридцать.

Я поторговался, сбил до двадцати пяти за две телеги.

— Когда нужно везти? — спросил возчик.

— Через неделю. В понедельник. С утра. Подъедете к оружейному заводу, там заберете груз, повезете в имение Баранова. Управляющий встретит.

— Ясно. Деньги когда?

— По рублику за телегу сейчас, остальное после доставки.

Я отдал ему деньги. Возчик пересчитал, кивнул:

— Договорились. Как вас звать?

— Воронцов.

— Я Егор Сидоров, ваше благородие. В понедельник с утра буду у завода.

Мы попрощались.

Семен спросил:

— Все, Александр Дмитриевич? Больше ничего не надо?

Я достал записную книжку, проверил список:

— Кирпич заказан. Доски, известь, гвозди заказаны. Железо и медь заказаны. Доставка организована. Вроде все.

— А лес? Сваи?

— Сваи Баранов заказал, сегодня привезут в имение. Сто бревен по три сажени.

Семен кивнул.

Я посмотрел на солнце. Стоит высоко, близится к полудню.

— Пойдем обедать, — сказал я. — Потом в мастерскую вернемся, дела доделаем.

Мы зашли в трактир на Московской улице. Небольшое заведение, столы деревянные, лавки. Народу мало, обеденное время еще не началось.

Заказали щи, кашу, пироги с мясом. Поели с аппетитом. Запили квасом.

Я расплатился, мы вышли на улицу.

— Семен, — сказал я. — Теперь пошли в мастерскую. Там хватает работы. Насосы доделывать надо.

— Хорошо, Александр Дмитриевич.

Мы пошли обратно на Заречную. Дел много, времени мало. Но главное сделано, материалы заказаны, доставка организована. Скоро все начнет прибывать в имение. Можно строить фундамент, класть стены.

Когда я вошел в мастерскую, первым делом увидел недавнего знакомого.

Мы вернулись в мастерскую часа через два после обеда. Солнце стояло высоко, жара не спадала. По улице шел редкий народ, все попрятались от зноя.

Я отпер дверь, вошел. Внутри душно, пахнет маслом, металлом. Семен прошел следом, снял картуз, повесил на гвоздь.

Работников не было, отпустил их до вечера. Только Трофим стоял у горна, что-то ковал. Увидел нас, кивнул молча, продолжил работу.

Но помимо него в мастерской находился еще один человек. Приказчик. Я узнал его сразу, Степан Кузьмич Шорохов, приказчик купца Баташева. Мы встречались недавно, когда делали насосы для фабрики Баташева.

Мужик лет сорока, среднего роста, плотный. Лицо круглое, бритое, глаза умные, хитроватые. Одет все также богато: темный сюртук, жилет с золотой цепочкой, сапоги начищенные. В руках шляпа, трость с серебряным набалдашником.

— Здравствуйте, Александр Дмитриевич, — сказал он, вставая со стула. — Не помешал?

Я подошел и протянул руку:

— Здравствуйте, Степан Кузьмич. Нет, не помешали. Какими судьбами?

Шорохов пожал мою руку, снова сел на стул. Положил шляпу и трость на стол.

— Жарко сегодня, — сказал он, вытирая лоб платком. — Проклятая жара. Хоть бы дождь пошел.

— Да, жарко.

Шорохов убрал платок, посмотрел на меня внимательно:

— Александр Дмитриевич, я по делу. От хозяина моего, Николая Федоровича Баташева. Он велел вам передать, предложение насчет совместного дела все еще в силе. Помните, мы говорили?

Я кивнул. Конечно, помнил. Вот ведь неугомонный, не хочет бросать это дело. Когда я устанавливал насос для фабрики Баташева, купец предлагал совместное дело. Мастерская по производству насосов, паровых машин, гидравлического оборудования. Баташев вкладывает деньги, я знания и работу. Прибыль делим пополам.

Тогда я не дал окончательного ответа, сказал, что подумаю.

— Помню, — ответил я. — И что хозяин ваш говорит?

— Николай Федорович говорит так: дело выгодное, перспективное. Насосы нужны всем, заводам, фабрикам, помещикам, городу. Спрос большой, предложения мало. Если организовать производство правильно, можно зарабатывать хорошие деньги. Очень хорошие.

Шорохов наклонился ближе, понизил голос:

— Николай Федорович готов вложить пять тысяч рублей на первых порах. На оборудование, материалы, наем рабочих. Вы будете главным инженером, руководить производством. Прибыль делить пополам. Первый год прибыли может не быть, все уйдет на развитие. Но со второго года дело пойдет, деньги потекут рекой.

Я слушал молча. Предложение интересное. Очень интересное. Пять тысяч рублей большие деньги. На них можно организовать настоящую мастерскую, купить станки, нанять рабочих. Делать не только насосы, но и паровые машины, мельничные механизмы.

Но есть опасения. Баташев купец опытный, хитрый. Может обмануть, обвести вокруг пальца. Прибыль делить пополам это на словах. А на деле?

— Степан Кузьмич, — сказал я осторожно. — Предложение интересное. Но есть вопросы. Как именно делить будем? Договор какой? Кто распоряжается деньгами?

Шорохов улыбнулся:

— Все по-честному, Александр Дмитриевич. Договор письменный, у нотариуса заверенный. Николай Федорович вкладывает деньги, получает половину прибыли. Вы вкладываете знания и работу, тоже получаете половину. Мастерская общая, решения принимаете вместе. Деньгами распоряжаетесь тоже вместе, расходы согласовываете, ведете отчеты.

— А если не сойдемся во мнениях? Если возникнет спор?

— Тогда третейский суд. Так в договоре пропишем. Или другой вариант, найдете третьего партнера, он будет судьей в спорах.

Я задумался. Предложение выгодное. Почему бы не устроить производство и не продавать насосы улучшенной конструкции? Такие, которые могу делать и я сам, по технологиям будущего? Это же какие перспективы открываются, аж дух захватывает.

С другой стороны, торопиться не стоит. Надо внимательно прочитать договор, обдумать условия.

— Степан Кузьмич, — сказал я. — В целом я согласен. Но надо обсудить детали. Лично встретиться с Николаем Федоровичем, поговорить.

Шорохов обрадовался:

— Отлично! Николай Федорович как раз просил передать, приглашает вас сегодня вечером к себе. Часам к семи. Поужинаете, обсудите все спокойно, без спешки.

Я покачал головой:

— К нему домой? Нет, Степан Кузьмич. Давайте встретимся на нейтральной территории. В трактире, например. Или в городском собрании.

Шорохов удивился:

— Почему? У Николая Федоровича дом хороший, удобный. Поговорить можно спокойно, никто не будет мешать.

Ага еще чего. Именно поэтому я не хотел встречаться у Баташева. У него дома я гость, он хозяин. Психологическое преимущество на его стороне. А мне нужно равноправие. Встретимся на нейтральной территории, тогда разговор пойдет по-другому.

— Я предлагаю где-нибудь в другом месте. Где меньше посторонних людей, — уклончиво сказал я.

Шорохов посмотрел на меня внимательно, прищурившись. Потом усмехнулся:

— Хитрый вы, Александр Дмитриевич. Ну ничего, Николай Федорович тоже не промах. Хорошо. Где встретимся?

Я подумал:

— В гостинице «Московская». Там есть отдельные комнаты для переговоров. Хозяин Терентий Савельевич меня знает, даст хорошую комнату.

— Ладно. В семь вечера в «Московской». Я передам Николаю Федоровичу.

— Передавайте.

Шорохов встал, взял шляпу и трость:

— Тогда до вечера, Александр Дмитриевич. Не опаздывайте. Николай Федорович ценит пунктуальность.

— Не опоздаю.

Мы пожали друг другу руки. Шорохов вышел, закрыл дверь за собой.

Я остался сидеть за столом в задумчивости. Совместное дело с Баташевым. Пять тысяч рублей. Половина прибыли. Заманчиво. Очень заманчиво.

Но надо быть осторожным. Внимательно прочитать договор. Условия обдумывать. Баташев купец богатый, влиятельный. Может придавить, если что.

Нужен совет. Хороший юрист или человек опытный в торговых делах.

Я встал, посмотрел по сторонам. Семен сидел у верстака, чинил какой-то инструмент.

— Семен, — позвал я.

Он поднял голову:

— Да, Александр Дмитриевич?

— Сегодня вечером уйду пораньше. В семь встреча с купцом Баташевым. Дело обсуждать будем. Мастерскую закроешь?

— Закрою. А встреча по какому делу?

— Да тоже самое, что и раньше. Совместное предприятие предлагает. Мастерскую по производству насосов и машин. Он деньги вкладывает, я работаю.

Семен задумался, покачал головой:

— Смотрите осторожнее, Александр Дмитриевич. Купцы народ хитрый. Обмануть могут. Но дело хорошее.

— Знаю.

— Правильно. Дай Бог вам удачи.

— Спасибо.

Я сел за стол, раскрыл тетрадь с расчетами. Вечер обещает быть интересным.

Мы с Семеном проработали в мастерской до вечера. Разбирали насосы, проверяли детали, чинили инструмент. Работа обычная, повседневная.

Вскоре пришли остальные работники. Трофим продолжал работать у горна, ковал что-то. Филипп принялся точить втулки на станке. Гришка с Иваном убирали стружку, мели пол.

Я работал за верстаком, собирал клапан для насоса. Медные детали, пружины, прокладки. Все подгонял, проверял размеры.

Семен рядом чертил деталь по моим указаниям. Карандаш скрипел по бумаге, линии ложились ровно.

Часы на стене пробили половину седьмого. Я отложил инструменты, вытер руки тряпкой.

— Семен, заканчиваю на сегодня. Надо собираться.

Семен кивнул:

— Хорошо, Александр Дмитриевич. Удачи вам на переговорах.

— Спасибо.

Я умылся из таза холодной водой. Вытерся, переоделся в чистую рубаху. Надел сюртук, поправил галстук. Причесался, посмотрел в зеркало. Вид приличный, деловой.

Взял портфель, положил туда записную книжку, перо, чернильницу. Может, договор сразу подписывать будем, надо быть готовым.

Вышел из кабинета. Семен стоял у верстака, смотрел на меня:

— Как князь нарядились.

Я усмехнулся:

— С купцом встречаться. Надо солидно выглядеть.

— Понятно. Ну, идите. Мы тут закончим, мастерскую закроем.

— Хорошо. Всем спокойной ночи.

Вышел на улицу. Вечерело, солнце клонилось к закату. Жара спала, подул легкий ветерок. По улице шли люди, торопились домой после работы.

Я зашагал по Заречной в сторону центра. До гостиницы идти минут двадцать неспешным шагом.

Шел, обдумывая предстоящий разговор. Что спросить у Баташева? Какие условия выдвинуть? Главное не соглашаться сразу, торговаться, выбить себе лучшие условия.

Пять тысяч рублей большие деньги. Но половина прибыли это справедливо? Может, потребовать больше? Или наоборот, согласиться на меньшее, но получить полный контроль над производством?

Надо послушать внимательно, что предложит Баташев. Потом решать.

Прошел мимо губернского правления, там уже темные окна, чиновники разошлись по домам. Свернул на Киевскую улицу. Впереди показалась гостиница, двухэтажное здание с вывеской.

Окна первого этажа светились, трактир работал в полную силу. Народу внутри много, слышны голоса, смех, звон посуды.

Я поднялся на крыльцо, вошел. В прихожей пахло щами, жареным мясом, табаком. Справа дверь в трактир, оттуда доносился гул разговоров. Слева лестница наверх. Прямо стойка, за ней сидел молодой парень в жилетке, тот самый, что всегда тут дежурит.

Увидел меня, вскочил:

— Добрый вечер, ваше благородие! Александр Дмитриевич!

— Добрый вечер. Хозяин на месте?

— Сейчас позову!

Парень побежал куда-то в глубь здания. Вернулся через минуту, за ним шел Терентий Савельевич Савельев, хозяин.

Увидел меня, расплылся в улыбке:

— Александр Дмитриевич! Вот и вы! Здравствуйте, здравствуйте! Рад видеть!

Он подошел, крепко пожал мне руку.

— Здравствуйте, Терентий Савельевич. Мне нужна отдельная комната. Для переговоров. На час-два.

— Конечно, конечно! Есть хорошая комната на втором этаже. Тихая, удобная. Стол, стулья, лампы. Чай подать?

— Подайте. И что-нибудь перекусить. Закуски легкие.

— Будет, будет! — Терентий Савельевич хлопнул в ладоши. — Пирожки свежие, ветчина, сыр, огурцы соленые. Водочки поставить?

Я задумался. Водка на переговорах может помешать, голова затуманится. Но с другой стороны, может Баташев не откажется выпить.

— Поставьте. Но немного. Графинчик небольой.

— Хорошо! — Терентий Савельевич вдруг осекся, посмотрел на меня внимательно. — Александр Дмитриевич, а вы помните, мы с вами о каретах разговаривали?

Я кивнул:

— Помню. Вы хотели, чтобы я еще одну такую же сделал. Даже не одну, а побольше, если получится.

— Вот-вот! — Хозяин оживился, глаза заблестели. — Только теперь у меня идея получше появилась! Я тут мастера одного нашел, Артемия Скобова. Каретный мастер, опытный, руки золотые! Тридцать лет кареты делает, экипажи всякие. Раньше у помещика работал, теперь на себя трудится, заказы берет. Хотя в последнее время у него трудности, мало кто ему заказывает.

Терентий Савельевич наклонился ближе, понизил голос:

— Так вот, я с ним разговаривал. Показал ему вашу коляску, объяснил, как вы ее переделали. Он посмотрел, все осмотрел внимательно, и знаете что сказал? Говорит: «Это не просто ремонт, это новая конструкция! Рессоры так поставить, ремни так натянуть — я тридцать лет работаю, такого не видел!». Восхищался, одним словом!

Я молча слушал. Куда клонит хозяин?

Терентий Савельевич продолжал:

— И вот я думаю, Александр Дмитриевич: а что, если нам совместное дело организовать? Вы инженер, светлая голова, придумываете конструкции новые. Матвей Ильич опытный мастер, руки умелые, любую карету собрать может. А я деньги вложу, мастерскую дам, заказы найду. Втроем работать будем! Кареты делать, экипажи, коляски диковинные! Спрос огромный будет, народ такого не видывал!

Он выжидающе смотрел на меня, в глазах горел азарт.

Я задумался. Предложение интересное. Кареты действительно нужны, спрос есть. Моя коляска всем нравится, расхваливают. Можно наладить производство, деньги зарабатывать.

Но времени нет. Совсем нет. Разорваться на части не получится. Мельницу надо строить, полгода работы. Насосы для пожарной части делать. Теперь еще с Баташевым дело новое открывать. Когда кареты делать? Если только делегировать полномочия этому мастеру, Скобову.

— Терентий Савельевич, — сказал я осторожно. — Идея хорошая. Но сейчас у меня времени нет. Заказов много, все руки заняты.

Хозяин замахал руками:

— Да не сейчас, Александр Дмитриевич! Не сейчас! Я понимаю, вы человек занятой. Потом, когда сможете. Главное, подумайте, согласны ли в принципе? А Матвей Ильич пока чертежи готовить будет, инструмент подбирать, место искать под мастерскую.

— А мастер этот где сейчас? — спросил я.

— Здесь! Рядом живет! Я его адрес на всякий случай узнал, думал, сначала с вами поговорить, потом позвать. Хотел вас познакомить!

Я посмотрел на часы. Без четверти семь. До встречи с Баташевым пятнадцать минут. Сейчас разговаривать некогда.

— Терентий Савельевич, — сказал я. — Сейчас мне разговаривать некогда. У меня через пятнадцать минут важная встреча. Но вот что: пусть ваш мастер приходит. Часа через два, когда переговоры закончатся, я с ним встречусь. Поговорим, посмотрю, что он за человек.

Терентий Савельевич обрадовался:

— Отлично! Договорились! Я ему скажу, пусть подойдет! А вы проведите переговоры спокойно, без спешки!

— С кем встречаюсь, вы знаете?

— Знаю, знаю! Слышал уже. Купец Баташев, самоварный король! Важная персона! — Хозяин понизил голос. — Слышал, он с вами дело какое-то затевает?

— Возможно. Посмотрим, что предложит.

— Ну, дай Бог, чтобы все удачно вышло! Пойдемте, покажу комнату!

Терентий Савельевич повел меня по лестнице на второй этаж. Коридор длинный, двери в номера по обеим сторонам. В конце коридора отдельная дверь, резная, дубовая.

Хозяин отпер, распахнул дверь:

— Вот, прошу!

Я вошел. Комната просторная, чистая. Большой стол посередине, вокруг шесть стульев с мягкими сиденьями. У стены диван, обитый зеленым бархатом. Окно с тяжелыми шторами выходит на улицу. Лампы на столе и на стене. Пахнет воском, табаком, чистотой.

— Отличная комната, — сказал я. — Подходит.

— Рад стараться! Сейчас чай принесу, закуски. А вы располагайтесь!

Терентий Савельевич вышел, закрыл дверь.

Я снял сюртук, повесил на спинку стула. Прошелся по комнате, подошел к окну. На улице темнело, зажгли фонари. Люди шли мимо, торопились по своим делам.

В дверь постучали.

— Войдите.

Дверь открылась, вошла горничная с подносом. Молодая девушка в белом переднике и чепце. Поставила на стол самовар, чайник, чашки, сахарницу. Потом принесла тарелки с закусками: пирожки с мясом, ветчина тонко нарезанная, сыр, огурцы соленые, хлеб свежий. И графинчик с водкой, рюмки.

— Прошу, — сказала она, расставляя все на столе. — Еще что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо.

Девушка присела в реверансе, вышла.

Я сел за стол, налил себе чаю из самовара. Крепкий, горячий, с паром. Отпил, обжег губы. Взял пирожок, откусил. Начинка мясная, сочная, вкусная.

Ел медленно, обдумывая предстоящий разговор. Нервничал немного. Баташев человек опытный, богатый, влиятельный. Может легко обвести вокруг пальца, если не быть осторожным.

Часы на стене пробили семь.

Сейчас придут.

Не прошло и минуты, как снизу послышались голоса. Шаги по лестнице, тяжелые, уверенные. Потом стук в дверь, негромкий, но четкий.

— Войдите.

Дверь распахнулась. Первым вошел Шорохов, приказчик. Следом за ним сам Николай Федорович Баташев.

Купец пожилой, высокий, статный. Лицо широкое, с седыми бакенбардами. Глаза серые, внимательные, умные. Одет богато, но без излишней роскоши: темный сюртук отличного сукна, жилет с золотой цепочкой часов, белоснежная рубашка с крахмальным воротничком. Сапоги начищены до блеска. В руках трость с набалдашником из слоновой кости, дорогая шляпа.

Держится уверенно, спокойно. Видно сразу, что человек привычный к власти, к деньгам, к уважению. Но без высокомерия, без барства. Эдакая купеческая солидность и деловитость.

Я встал, вышел из-за стола.

— Добрый вечер, Николай Федорович. Прошу, располагайтесь.

Баташев кивнул, снял шляпу, передал Шорохову вместе с тростью. Приказчик поставил вещи в угол, сам остался стоять у двери.

Купец прошел к столу, оглядел комнату одобрительно:

— Хорошее место выбрали для разговора. Спокойно, удобно.

Голос низкий, спокойный, приятный. Говорит неспешно, с расстановкой.

Он сел за стол, я сел напротив. Между нами стояли самовар, закуски, графинчик с водкой.

Баташев посмотрел на меня внимательно, изучающе. Я спокойно выдержал взгляд.

Так мы сидели несколько секунд, оценивая друг друга.

Потом купец чуть заметно улыбнулся:

— Ну что ж, капитан Воронцов. Начнем разговор?

Ну что же, давай приступим.

— Начнем, — ответил я пристально глядя на купца.

Баташев откинулся на спинку стула, сложил толстенькие руки на животе:

— Шорохов, полагаю, передал вам суть моего предложения. Да вы и сами знаете, мы с вами уже говорили насчет этого. Совместное дело. Мастерская по производству насосов, паровых машин, гидравлического оборудования. Я вкладываю деньги, вы знания и работу. Прибыль делим пополам, как полагается.

— Да, мы уже говорили и вот теперь можем решить предметно. Но мне не ясны все детали.

— Резонно. — Купец наклонился вперед. — Говорю прямо. Я готов вложить пять тысяч рублей на первом этапе. На оборудование, материалы, наем помещения и рабочих. Вы становитесь главным инженером, руководите производством и разрабатываете конструкции. Полученную прибыль делим пополам.

Я молчал, давая ему продолжить. Пусть выговорится.

— Первый год, — продолжал Баташев, — прибыли может не быть вовсе. Все деньги пойдут на развитие, на закупку инструмента, на обучение мастеров. Со второго года дело должно пойти в гору. Заказы есть уже сейчас. Это другие фабрики, соседские заводы, городская управа, все местные и московские помещики. Через три года мастерская окупится полностью, начнет приносить чистую прибыль. По моим расчетам, тысяч десять-пятнадцать в год самое меньшее. Ваша половина пять-семь тысяч. Неплохо ведь?

Я кивнул:

— Цифры интересные. Но у меня есть кое-какие вопросы.

— Слушаю.

Я открыл записную книжку, посмотрел на свои записи:

— Первое. Пять тысяч рублей вы даете сразу или частями?

— Частями, — ответил Баташев. — Две тысячи сразу, как подпишем договор. Остальные три по мере необходимости. Если нужны станки, я даю деньги. Нужны материалы, я снова выделяю под конкретные нужды. Все по смете, под отчет.

Я нахмурился:

— Под отчет? То есть я должен каждый раз приходить к вам и просить деньги?

— Не ко мне, к Шорохову. Он будет вести все финансы. Собственно, он и сейчас этим у меня занимается. Вы даете смету расходов, он проверяет, утверждает и выдает деньги.

— Так меня не устраивает, — твердо сказал я. — Это значит, что я зависим от приказчика. Он может задержать оплату, не утвердить расходы, потребовать объяснений. Производство из-за этого встанет.

Баташев прищурился:

— А как вы предлагаете.

— А вот так. Пять тысяч даете сразу, целиком. Я распоряжаюсь ими самостоятельно. Веду учет расходов, каждый месяц предоставляю отчет, письменный, с подтверждающими документами. Вы проверяете, но задним числом. Если найдете нарушения или обман, в чем я сильно сомневаюсь, тогда разбираемся. Но текущие решения принимаю я сам, без согласований.

Баташев покачал головой:

— Слишком много свободы. Пять тысяч большие деньги. Растратите или потеряете, и что я получу в таком случае? Шиш с маслом?

— Не растрачу. Я инженер, а не мот. Каждый рубль пойдет в дело. А если не доверяете, зачем предлагаете совместное дело?

Купец усмехнулся:

— Доверяю. Но есть хорошая поговорка, доверяй, да проверяй. Тогда предлагаю компромисс. Три тысячи даю сразу, целиком. Две остальные под отчет, через Шорохова. Первые три тратите как хотите, отчитываетесь раз в месяц, как вы сказали. За остальные две согласовываете крупные покупки, если сумма превышает двухсот рублей разом.

Я задумался. Три тысячи это достаточно на первое время. Можно купить станки, материалы, нанять рабочих. Две тысячи под отчет тоже терпимо, если согласовывать только крупные траты.

— Устраивает, — наконец сказал я. — Но уточню, что согласование крупных трат не должно превратиться в запрет. Я предоставляю смету, вы рассматриваете ее три дня, не больше. Если отказываете, то письменно объясняете причину. Если за три дня ответа нет, то трата считается одобренной. У меня нет времени ждать долго, от этого может пострадать дело.

Баташев кивнул:

— Разумно. Согласен.

Я почесал кончик носа и продолжил:

— Второе. Прибыль делим пополам. Но как считать прибыль? Выручка минус расходы?

— Именно так.

— А жалованье мне? Оно входит в расходы?

Баташев задумался:

— Я не предусматривал жалованья. Ваш доход и так половина прибыли. Туда входит и жалование.

Я покачал головой:

— Так меня не устраивает. Первый год прибыли не будет, вы сами сказали. Значит, я год буду пахать бесплатно? А на что мне жить? Жалование, которое я получаю в мастерской, сущие копейки.

— Справедливое замечание, — согласился купец. — Что предлагаете?

— Фиксированное жалованье. Тысяча двести рублей в год, по сто в месяц. Входит в расходы предприятия. Плюс половина прибыли, когда она появится.

Баташев опять нахмурился:

— Тысяча двести это много. Это же сто рублей каждый месяц из моих вложений. За год тысяча двести, почти четверть всего капитала.

— Не из ваших, а из общих. Это расходы предприятия, как аренда помещения или покупка угля. Я работаю, я должен получать за это деньги. Без жалованья я не соглашусь.

Купец шумно выдохнул, задумчиво барабанил пальцами по столу. Шорохов стоял у двери с непроницаемым лицом, молча слушал нашу беседу.

— Хорошо, — сказал наконец Баташев. — Но не тысяча двести. Шестьсот в год, по пятьдесят в месяц. Первый год. Со второго года, когда прибыль пойдет, жалованье отменяется, остается только доля прибыли.

Я помотал головой:

— Шестьсот мало. Мне нужно снимать жилье, питаться и одеваться. На пятьдесят рублей в месяц не проживешь. Девятьсот в год, по семьдесят пять в месяц. Два года, не один. И только с третьего года, когда пойдет хороший доход, жалованье отменяется.

Баташев поморщился:

— Семьдесят пять многовато. Шестьдесят. И полтора года, не два.

Я подумал. На самом деле шестьдесят рублей в месяц это более чем достаточно. Плюс у меня есть зарплата смотрителя мастерской и доходы от аренды кареты. Жилье у Матрены Ивановны всего десять рублей. Туда входит и пропитание. Одежда и прочие расходы еще двадцать. Остается десять на непредвиденные траты. Можно прожить. Но я торговался из принципа, чтобы выбить лучшие условия во всем.

— Ладно, согласен. Шестьдесят в месяц, полтора года. Потом только доля прибыли. Но только в том случае если доход будет стабильным и превысит мое жалование.

— Договорились.

Я налил себе чаю, отпил. Баташев тоже взял чашку, выпил ее маленькими глоточками.

— Третье, — сказал я. — Управление делами. Кто принимает решения?

— Вы по техническим вопросам. Я по финансовым и коммерческим. Мы вместе по стратегическим направлениям.

— Это слишком размыто. Приведу пример, нам нужно купить новый станок. Это техническое решение или финансовое?

Баташев усмехнулся:

— И то, и другое. Техническое, потому что я не знаю, какой станок нужен. А финансовое, потому что он наверняка стоит немалых денег.

— Вот именно. Значит, мы будем постоянно спорить по таким вопросам. Я буду говорить, что станок нужен, а вы будете говорить, что это дорого, денег нет. Кто в итоге решает окончательно?

Купец задумался:

— И что же вы предлагаете, Воронцов?

Я тоже чуть наклонился вперед:

— Нужно четкое разграничение сфер ответственности. Вы отвечаете за финансы: ведете учет, контролируете расходы, ищете заказы, договариваетесь с клиентами. Я отвечаю за производство: проектирую изделия, организую работу, покупаю оборудование и материалы в рамках бюджета. Бюджет утверждаем вместе, раз в квартал. В рамках бюджета я трачу деньги самостоятельно, без согласования. А вот если уже вышел за бюджет, только тогда согласовываю с вами.

Баташев кивнул:

— Разумно. Но что если я посчитаю, что бюджет слишком большой? Или вы решите, что он наоборот слишком маленький?

— Тогда надо обсудить вопрос, постараться найти компромисс. Если все-таки окончательно не сошлись во мнениях, тогда обращаемся к третейскому судье.

— К кому?

— К независимому лицу. Например, к губернскому инженеру или к другому купцу, которому оба доверяем. Прописываем это в договоре.

Баташев потер подбородок:

— Хорошая мысль. Согласен. Предлагаю кандидатуру — помещик Иван Петрович Баранов, Человек честный, умный, знает нас обоих. Подходит?

Я кивнул. Баранов действительно порядочный человек, тем более, я строю у него мельницу, поэтому он все равно доверяет мне.

— Подходит.

— Тогда у меня есть важное дополнение, — продолжил Баташев. — Отчетность. Вы ведете учет расходов, я учет доходов. Каждый месяц встречаемся, сверяем цифры, подписываем отчет. Раз в год приглашаем ревизора, он проверяет все книги. Устраивает вас такое?

— Устраивает. Только хотелось бы знать, за чей счет будет работать ревизор?

— За счет предприятия.

— Хорошо.

— Теперь дальше, — сказал я. — Выход из дела. Что если через год, два, три я захочу выйти? Или вы?

Баташев уставился в меня тяжелым взглядом. Говорить о выходе из товарищества накануне открытия все равно что говорить о разводе перед свадьбой:

— Я не планирую выходить. Дело задумано всерьез и надолго.

— Я тоже не планирую. Но жизнь бывает разная. Вдруг я заболею, умру или мне надо будет переехать. Или не дай бог между нами возникнут разногласия, станет невозможно работать. Всякое бывает, кому как не вам это известно. Надо заранее прописать порядок выхода.

Купец опять побарабанил пальцами по столу, потом кивнул:

— Правильно. Предлагаю тогда, что любая сторона может выйти, предупредив за полгода. При этом выходящая сторона получает свою долю хозяйства. Если выходите вы, то получаете половину стоимости оборудования, материалов и готовой продукции. Минус ваши долги перед предприятием, если они будут. Если выхожу я, будет то же самое.

Я тоже подумал. Звучит вроде справедливо, но я увидел подвох.

— А как определять стоимость получаемого хозяйства? Вы скажете, что станок стоит сто рублей, я скажу двести. Кто будет прав?

— Придется привлекать со стороны знающего человека, чтобы дал цену.

— За чей счет?

— За счет того, кто выходит.

Я покачал головой:

— Это меня не устраивает. Если человека со стороны будет нанимать тот, кто выходит, то он будет и платить ему. Значит, такой человек будет заинтересован занизить стоимость, чтобы угодить клиенту. Поэтому предлагаю иначе, такого человека нанимаем вместе, платим пополам. Или каждый нанимает своего, потом просто возьмем среднее арифметическое и поделим.

Баташев усмехнулся:

— Хитрый вы, капитан. Ладно, пусть каждый своего нанимает, берем среднее. Согласен.

— Так, что там дальше? — спросил я, стараясь вспомнить все, что надо решить. — Споры. Как разрешать, если не сошлись во мнениях?

— Мы же уже обговорили это, забыли? Третейский судья Баранов.

— Это по крупным вопросам, вроде бюджета или стратегия развития. А по мелким если будут споры? Каждый раз к Баранову бегать?

Баташев пожал плечами:

— По мелким договариваемся сами. Не договорились, тогда голосуем. У кого больше доля в капитале, тот и решает.

Вот вот, этого я опасался:

— У вас доля больше. Вы вкладываетесь деньгами, а я только делаю работу. Значит, вы всегда решаете, как быть, а я остаюсь в проигрыше.

— А как иначе? Я вкладываю деньги, я же и рискую. Поэтому я и должен иметь больше власти. По-моему, это очевидно.

— Нет, — твердо возразил я. — Я вкладываю свои знания, опыт, репутацию. Без меня ваши пять тысяч бесполезны. Предлагаю считать мой вклад равным вашему. Доли у нас равные, также как и прибыль, пятьдесят на пятьдесят. Голоса тоже равные. Если не сошлись, придется идти к Баранову.

Баташев долго молчал, внимательно рассматривая меня, как будто впервые увидел. Потом медленно кивнул:

— Хорошо. Доли равные. Но тогда с условием, что если предприятие разорится в первые три года, вы возвращаете мне половину моих вложений. Две тысячи пятьсот рублей самое меньшее. Тем более, что я собираюсь вложить больше.

Ох ты, куда загнул. Две с половиной тысячи огромные деньги. Где их взять в случае чего?

— Это невозможно. У меня нет таких денег.

— Тогда и доли не равные, — отрезал Баташев. — Я вкладываю деньги и рискую ими. Если дело прогорит, я теряю все. Вы не вкладываете ничего материального, ничем не рискуете. Хотите равных долей, тогда принимайте на себя весь риск.

Я сжал кулаки под столом. Баташев прав, но он выставил слишком жесткие требования, и это не значит, что я должен им подчиняться.

— Две с половиной тысячи я вернуть не смогу, — сказал я. — Но готов рискнуть иначе. Если предприятие разорится в первые три года по моей вине, из-за ошибок в проектировании или плохой организации работы, тогда я возвращаю тысячу рублей. Если разорится не по моей вине, из-за отсутствия заказов, кризиса, пожара, тогда я не возвращаю ничего.

— А кто будет определять, по чьей вине разорилось предприятие?

— Все тот же третейский судья. Баранов.

Баташев снова сильно задумался. Опять барабанил пальцами по столу. Шорохов у двери неловко переступал с ноги на ногу.

Наконец купец кивнул:

— Согласен. Но не тысяча, а полторы. И не только за ошибки проектирования, но и за нецелевое использование средств, обман, растрату.

— Согласен, — сказал я. Полторы тысячи все равно непосильная сумма, но надеюсь, что до разорения не дойдет.

Подумал, посмотрел на Баташева:

— Кажется, мы обсудили все основные вопросы. Есть еще что-то оставшееся без решения?

Купец покачал головой:

— Нет. Договорились. Завтра Шорохов составит проект договора по всем нашим пунктам. Послезавтра встретимся у нотариуса, подпишем официально. Устраивает вас такой расклад?

Я решительно кивнул, как будто прыгнул в ледяную воду:

— Устраивает.

Баташев протянул руку через стол:

— По рукам, капитан Воронцов?

Я пожал его руку:

— По рукам, Николай Федорович.

Мы потрясли друг другу руки. Купец улыбнулся:

— Приятно иметь дело с толковым человеком. Вы умеете торговаться. Некоторые уступки дались мне нелегко.

Я усмехнулся:

— Мне тоже. Но договор получился справедливый. Мы оба выиграли. К тому же я постарался предусмотреть все, чтобы потом наше дело не пострадало от случайностей.

— Верно. — Баташев встал, взял у Шорохова шляпу и трость. — Ну что ж, капитан, до встречи. К нотариусу пойдем часам к десяти утра. Шорохов зайдет за вами.

— Буду ждать.

Мы попрощались. Баташев с приказчиком вышли из комнаты, вскоре их шаги затихли на лестнице.

Я остался один. Сел обратно за стол, налил себе чаю, уже остывшего. Выпил залпом.

Кажется, переговоры прошли удачно. Я добился хороших условий. Три тысячи сразу, жалованье шестьдесят рублей в месяц, равные доли. Баташев уступил во многом, хотя и не во всем.

Теперь главное внимательно прочитать договор. Проверить каждое слово, каждую цифру. Чтобы не оказалось подвоха.

Я встал, надел сюртук. Посмотрел на часы. Девятый час. Переговоры заняли два часа. Как и рассчитывал.

Открыл дверь и вышел в коридор. Спустился по лестнице в трактир. Народу уже поубавилось, все-таки поздний вечер. За столами сидели постояльцы, пили чай, курили трубки.

Терентий Савельевич стоял у стойки, разговаривал с посетителем. Увидел меня, замахал рукой:

— Александр Дмитриевич! Вот и вы! Как переговоры?

— Удачно, — ответил я коротко.

— Славно, славно! — Хозяин повернулся к человеку рядом с ним. — Вот, Артемий, познакомьтесь. Это Александр Дмитриевич Воронцов, инженер-капитан. А это Артемий Ильич Скобов, каретный мастер.

Я протянул руку. Скобов поклонился, с удивлением пожал ее.

Мужик лет сорока пяти, среднего роста, жилистый. Лицо обветренное, загорелое, с морщинами у глаз. Борода темная, с проседью. Руки большие, мозолистые, пальцы толстые, сразу видно, что это руки мастерового. Одет просто, но чисто: холщовая рубаха, жилет темный, штаны заправлены в сапоги. Глаза умные и внимательные.

— Здравствуйте, ваше благородие, — сказал он низким, хриплым голосом. — Артемий Скобов. Рад знакомству.

— Здравствуйте. Терентий Савельевич говорил, вы каретных дел мастер?

— Так точно. Тридцать лет работаю. Кареты, коляски, дрожки, тарантасы, все что на колесах. Сначала в учениках ходил, потом подмастерьем, потом мастером. У помещика Орлова двадцать лет служил, кареты для всей семьи делал. Год назад ушел на вольные хлеба, теперь сам на себя работаю, беру заказы частные.

Голос у Скобова был спокойный и уверенный. Говорил неторопливо, по-деловому. Хотя про то что сейчас дела идут не валко, не упомянул.

— Терентий Савельевич показывал вам мою коляску?

— Показывал. Я все там проверил. — Скобов покачал головой с уважением. — Работа отменная, ваше благородие. Рессоры так поставить, ремни так натянуть, это надо хорошо постараться. Мягко идет, плавно. Дорога плохая, а внутри хоть чай пей.

— Спасибо за оценку.

— Это не оценка, это правда. — Скобов наклонился ближе, понизил голос. — Терентий Савельевич говорил, вы согласны совместное дело организовать? Кареты делать по вашей конструкции?

Я посмотрел на Савельева. Тот кивал, глаза блестели:

— Да, да! Втроем работать будем! Я вкладываю деньги, даю помещение, ищу заказы! Матвей Ильич собирает кареты! Вы придумываете конструкцию, делитесь секретами!

Я задумался. Иль ты какой, секретами делитесь. Идея интересная, но как я все успею? У меня насосная мастерская, еще постройка мельницы, теперь еще и с Баташевым дело затеял. Когда еще каретами заниматься?

— Терентий Савельевич, я же говорил, что времени у меня мало. Очень мало.

— Понимаю, понимаю! — Хозяин замахал руками. — Но послушайте меня хотя бы! Много времени нисколько не потребуется! Вы только нарисуете чертежи под каждый заказ, объясните Скобову, как делать. А уж он сам соберет, а я продам или сдам в наем! Вам всего-то и понадобится, что заходить раз в неделю, проверять работу, и все!

Скобов добавил:

— Я мастер опытный, ваше благородие. Объясните раз, все пойму и запомню. Дальше сам справлюсь. Вам только иногда проверять придется, да советы давать.

Ага еще чего. Знаю я это, раз в неделю. Именно такие маленькие проекты потом займут все время.

Я посмотрел на них. Савельев ждал моего ответа, глаза горели нетерпением. Скобов стоял спокойно, но видно, что тоже заинтересован, хотя старался не показывать.

Хотя с другой стороны, деньги лишними не бывают. Если дело обставить разумно, можно везде успеть. И мельницу построить, и с Баташевым дело развить, и каретами заняться. Тем более, что в мастерской у меня все налажено, там тоже надо только проверять работу. Еще один источник дохода не помешает.

— Ладно, — сказал я. — Давайте обсудим детали. Но не здесь. Где бы тут поговорить спокойно?

— А пойдемте в ту же комнату, где вы с Баташевым сидели! — предложил Савельев. — Там нам точно никто не помешает!

Мы поднялись на второй этаж, вошли в ту же самую комнату. Самовар еще стоял на столе, тут же остались закуски. Я сел за стол, Савельев и Скобов расположились напротив.

— Слушайте, — начал я. — Прежде чем говорить о деле, я задам интересующие меня вопросы. Артемий, какие вы делали кареты? Какие из них были самые сложные?

Скобов ответил не задумываясь:

— Всякие делал. Простые дорожные, двухместные, четырехместные. Выездные, парадные, с лакировкой, позолотой. Зимние сани, летние дрожки. Самая сложная была карета для графа Орлова. Шестиместная, на английских рессорах, с бархатной обивкой, снаружи художественная роспись. Полгода собирал.

— Рессоры сами ставили?

— Сам, вестимо. Английские, листовые. Помещик из Петербурга привозил.

— А сами рессоры делать можете?

Скобов помялся:

— Пробовал. Но сталь хорошая нужна, с правильной закалкой. У местных кузнецов не всегда получается. Английские лучше.

— А если я научу делать рессоры не хуже английских? Из местной стали, с правильной закалкой?

Глаза мастера загорелись:

— Научите, буду благодарен! Это большое дело! Рессоры дорогие, из-за границы долго везти. Свои делать и дешевле, и быстрее!

Я кивнул. Видно, что Скобов толковый мужик, сразу понимает суть.

— Хорошо. Теперь к делу. Терентий Савельевич предлагает совместное производство карет. Я согласен, но с определенными условиями. Первое: я не партнер, а главный конструктор. Разрабатываю конструкции, обучаю мастера, контролирую качество. Раз в неделю прихожу, проверяю работу, даю указания. Больше времени у меня не будет.

Савельев закивал:

— Согласен, согласен!

— Второе: Артемий Скобов наемный мастер. Получает оговоренное жалованье. Собирает кареты по моим чертежам и указаниям. Секреты, которым я его научу: рессоры, ремни, конструкция подвески, остаются моей собственностью. Он может использовать их только в нашей мастерской. Если уйдет работать к другому, то секреты не разглашает. Это пропишем в договоре. Если нарушит, будет платить штраф.

Скобов нахмурился:

— А жалованье какое?

— Сто рублей в месяц. Хорошее жалованье для мастера.

Скобов задумался, быстро посчитал в уме:

— Сейчас я на заказах зарабатываю неровно. В один месяц десять рублей набегает, в другой пятьдесят. Редко когда сто. Так что это по-божески, ваше благородие. Конечно, я согласен.

— Хорошо. Тогда третье условие, — я повернулся к Савельеву. — Вы вкладываете деньги: снимаете или выделяете помещение под мастерскую, покупаете материалы, инструменты, платите жалованье Матвею Ильичу. Я вкладываю знания: разрабатываю конструкции, обучаю мастера, привлекаю первых клиентов, у меня есть связи. Прибыль делим так: мне шестьдесят процентов, вам сорок.

Савельев подпрыгнул на стуле:

— Шестьдесят⁈ Это много! Я деньги вкладываю, несу весь риск! Должно быть пополам!

Я покачал головой:

— Нет. Без моих чертежей, без моих секретов ваши кареты будут обычными. Такие делают везде. А сейчас конкуренция большая, и цены низкие. А с моей конструкцией эти кареты будут уникальные, лучше всех, ни у кого таких не будет. Цену будем ставить дороже, клиенты будут платить, никуда не денутся. Моя нынешняя коляска тому доказательство. Вы сами видели, какой на нее спрос. А если мы развернемся, я смогу делать кареты еще лучше, которые и князю не стыдно будет подарить.

Савельев заерзал на месте:

— Но я даю деньги! Помещение, оплачиваю материалы, плачу жалованье! Это тоже важно!

— Важно, — согласился я. — Потому вам и будет сорок процентов. Это тоже немало, знаете ли. Но я должен быть главный в этом деле. Без меня мастерская будет как все остальные. Со мной она станет особенная. Короче, Терентий Савельевич, шестьдесят на сорок, или я не участвую.

Савельев повернулся ко мне, но глаза его лихорадочно бегали по сторонам. Он быстро думал и считал в уме.

Скобов сидел молча, не вмешивался. Его это не касалось, он в конце концов просто наемный работник.

Наконец хозяин гостиницы тяжело вздохнул:

— Ладно. Пусть будет шестьдесят на сорок. Но с условием, что сначала всю прибыль не делим вообще, чтобы я мог окупить расходы. И только со второго года начинаем делить. Согласны?

Теперь пришлось думать мне. Разумное условие, почти такое же, как с Баташевым. Первый год действительно лучше всю прибыль вкладывать обратно, докупать инструменты и материалы, расширяться.

— Согласен. Первый год прибыль в дело, второй год делим шестьдесят на сорок.

— Тогда еще условие, — сказал Савельев. — Мастерская будет здесь, при гостинице. У меня во дворе есть большой сарай, он сейчас пустует. Переоборудуем под мастерскую. Платить за него не надо, это мое помещение. Выйдет большая экономия.

Я кивнул:

— Хорошо. Покажете его прямо сейчас, зачем откладывать?

— Покажу, конечно! Пойдемте, посмотрите!

Мы встали, спустились вниз, вышли во двор. На улице уже давно стемнело, у ворот горел фонарь. Савельев взял лампу из конюшни, повел нас к дальнему углу двора.

Сарай оказался большой и деревянный, с железной крышей. Ворота широкие и двустворчатые. Савельев отпер замок и распахнул их.

Внутри темно, пахло сыростью и пылью. Хозяин поднял лампу, свет упал на внутреннее пространство.

Сарай оказался длинный, сажен десять длиной, шириной сажени четыре. Потолок высокий, под стропилами. Пол земляной и утоптанный. По углам свалены всякие ненужные вещи: старая мебель, пробитые бочки и сломанные ящики.

Я прошелся внутри, осмотрел стены. Бревна крепкие, не гнилые. Крыша целая, не течет. Окон нет, но это не проблема, их можно прорубить.

— Помещение подходит, — сказал я. — Надо убрать хлам, настелить деревянный пол, прорубить окна. Поставить верстаки, полки для инструмента. И еще надо бы печь-буржуйку для обогрева зимой.

Савельев послушно кивал:

— Все сделаем! Я найму рабочих, за неделю приведут в порядок!

Скобов тоже внимательно осмотрел помещение, где ему предстояло пахать:

— Место хорошее. Просторно. Карету можно собирать целиком, не в тесноте.

Мы вернулись в трактир. Савельев велел принести бумагу, перо и чернила.

— Давайте запишем условия, — сказал я. — Чтобы потом не забыть, не запутаться.

Я взял перо, начал писать:

'Условия совместного дела по производству экипажей.

1. Участники: Терентий Савельевич Савельев (далее — Савельев), Александр Дмитриевич Воронцов (далее — Воронцов).

2. Савельев вкладывает: помещение (сарай при гостинице), деньги на материалы и инструменты, оплату жалованья мастера.

3. Воронцов вкладывает: конструкторские разработки, обучение мастера, контроль качества, привлечение клиентов.

4. Наемный мастер: Матвей Ильич Скобов, жалованье 100 рублей в месяц.

5. Раздел прибыли: Воронцов — 60 %, Савельев — 40 %. Первый год прибыль полностью вкладывается обратно в дело, раздел начинается со второго года.

6. Воронцов проверяет работу мастерской раз в неделю, дает указания, обучает мастера.

7. Секреты конструкции (рессоры, подвеска, ремни) — собственность Воронцова. Скобов использует их только в рамках данного дела, не разглашает при уходе под угрозой штрафа в тысячу рублей'.

Дописал, просушил чернила, прочитал вслух. Савельев и Скобов внимательно слушали. Услышав о штрафе, мастер поморщился, но ничего не сказал.

— Согласны? — спросил я.

Они кивнули.

— Тогда подписываем.

Я подписался первым. Савельев взял перо, старательно вывел свое имя. Скобов поставил закорючку.

— Это пока предварительная бумага, — сказал я. — Завтра-послезавтра пойдем к нотариусу, оформим договор официально, с печатями.

— Хорошо, — кивнул Савельев. — Когда будем начинать?

Я задумался:

— У меня сейчас времени нет. Мельницу строю, с Баташевым вот тоже открываем. Но вы пока начинайте. Приводите сарай в порядок. Я составлю список закупок. Когда все будет готово, начнем принимать заказы. Через неделю-две, скорее всего.

— Понял. Начну готовить. — Савельев потер руки. — Хорошее дело затеяли, Александр Дмитриевич! Богатеть будем!

Я усмехнулся:

— Если все правильно сделаем, то да.

Скобов молчал, но в глазах его светилось удовлетворение. Он будет получать хорошее жалованье, работать по специальности и вдобавок обучаться всяким новым секретам.

Мы попрощались. Я вышел из гостиницы на улицу.

Поздний вечер, уже стемнело. Улицы пустые. Луна светила сквозь облака.

Я зашагал в сторону Заречной.

На третий день после моего отъезда в город я вернулся в имение Баранова. Рано утром выехал на нанятой бричке, добрался к полудню.

Лошадь стояла взмыленная, устала от жары и дороги, изредка фыркала и вела ушами. Возница остановил повозку у барского дома, вытер пот рукавом. Я слез с повозки, огляделся. Тихо. Рабочих не видно. Наверное, на обеде.

Из дома вышел Ноздрев. Вид у него довольный, даже радостный.

— Александр Дмитриевич! — окликнул он, спускаясь со ступеней. — Как раз вовремя! Лес привезли, сегодня с утра!

Я почувствовал, как внутри что-то встрепенулось. Наконец-то.

— Где он? — спросил я коротко.

— У мельницы. Разгрузили уже. Степан рабочих на обед отпустил, скоро они вернутся.

Я кивнул, достал из кармана платок, вытер пыль с лица. Жара стояла нещадная, хуже, чем три дня назад.

— Пойдемте, покажите.

Мы пошли вдоль реки знакомой тропой. Солнце палило вовсю, рубашка под сюртуком взмокла насквозь. Справа медленно текла Упа, вода темная и тихая. Над поверхностью вились мошки.

Вскоре показалось место стройки. Расчищенная площадка, старый фундамент убран, колышки с натянутыми веревками обозначают периметр будущего здания.

А рядом…

Я остановился, глядя на штабель бревен.

Сто сосновых стволов, каждое в три сажени длиной. Ровные и прямые, как стрелы. Нижние концы заострены клином, блестят от пропитки дегтем. Пахнут смолой и свежей древесиной.

Красота.

Я подошел ближе, потрогал ближайшее бревно. Древесина плотная, без сучков. Кора снята начисто. Заостренный конец гладкий, ровный. Пропитка дегтем глубокая, видно по темному цвету дерева.

— Хорошую работу сделали, — сказал я вслух.

Ноздрев довольно кивнул:

— Иван Петрович велел нанять лучших мастеров. С лесопилки на Щегловской заставе. Говорят, они для казны работают, берут подряды на мосты.

Я обошел вокруг штабеля. Бревна сложены аккуратно, рядами, на подкладках, чтобы не касались земли. Каждое пронумеровано мелом: от первого до сотого.

— Когда привезли?

— С рассвета. Шесть подвод, по шестнадцать-семнадцать бревен на каждой. Управились до обеда. Степан принимал, проверял каждую подводу, расписывался о получении.

Я кивнул. Хорошо. Можно начинать.

Послышались голоса. Рабочие возвращались с обеда. Шли гурьбой, переговаривались, смеялись на ходу. Увидели меня, притихли и ускорили шаг.

Степан шел впереди. Завидев меня, снял картуз и поклонился:

— Александр Дмитриевич! Здравствуйте! Вернулись?

— Здравствуй, Степан Кузьмич. Да, вернулся. Вижу, лес привезли.

— Привезли. Хороший лес, отборный. Я проверил каждое бревно. Все ровные, без гнили, пропитка хорошая.

— Молодец. Значит, можно начинать забивать.

Степан почесал бороду и замялся:

— Вот только, Александр Дмитриевич… Не знаю, как эти бревна в землю загнать. Они же тяжелые, длинные. Кувалдой не вобьешь.

Я улыбнулся:

— Конечно, не кувалдой. Сейчас покажу и объясню всем, что делать.

Рабочие собрались вокруг. Лица у них сделались любопытные и выжидающие.

Я достал из портфеля лист бумаги, развернул и отдал ближайшему, рыжему Федьке. Там я нарисовал схему копра, треножной башни для забивки свай.

— Смотрите, братцы, — громко сказал я. — Забивать сваи будем, конечно же, не вручную. Построим вот такое устройство. Называется копер.

Показал чертеж. Три толстых бревна, поставленных наклонно, вершинами сходятся вверху. Связаны веревками и скобами. Высота четыре сажени. Наверху перекинут блок. Через блок проходит веревка. На конце веревки подвешена бабка, тяжелая деревянная колода.

— Принцип простой, — продолжил я. — Сваю ставим вертикально под копром. Бабку высоко поднимаем на веревках. Потом отпускаем. Она падает, бьет по свае сверху. Свая вгоняется в землю. Поднимаем бабку снова, опять бьем. И так раз за разом, пока свая не войдет на нужную глубину.

Рабочие молча смотрели на чертеж. Степан прищурился, водил пальцем по линиям, соображая.

— Это… как у колодезников? — спросил Федор. — Они так сруб опускают. Бабкой бьют.

— Точно так, — подтвердил я. — Та же технология. Только бабка потяжелее будет. Пудов двадцать, не меньше.

Степан медленно кивнул:

— Дельно придумано. Силы людские экономит. А веревку какую брать? Тут не всякая сдюжит. Прочную надо.

— Пеньковую. Толщиной в палец хватит. Я уже заказал в городе, скоро привезут. А мы пока начнем копер строить. Понадобятся три бревна для стоек. Вон те, что потолще. И поперечины для крепления. И блок найти надо.

— Блок есть, — сказал Ноздрев. — В амбаре старый, от подъемника. Колесо чугунное, желоб для веревки. Принести?

— Принесите. Посмотрю, годится ли.

Управляющий кивнул, зашагал в сторону усадьбы.

Я повернулся к рабочим:

— Ну что, братцы? Начнем копер городить? Работы на полдня. К вечеру управимся, завтра уже сваи начнем забивать.

Степан скомандовал:

— Петр, Иван! Выбирайте три самых толстых бревна, волоките сюда! Федор, Тимофей, Василий! Ищите длинные жерди, для поперечин! Андрей, Кузьма! Принесите веревки, железные скобы и топоры!

Рабочие разошлись. Работа закипела.

Я снял сюртук, повесил на ветку. Закатал рукава. Жара невыносимая, но делать нечего. Нужно начинать работу. Сват сами себя не забьют.

Братья Медведевы выбрали три бревна потолще остальных. Тяжелые, каждое пудов в тридцать весом. Вшестером волокли их к месту разметки, пыхтя и надрываясь.

Я показал, как их устанавливать. Бревна ставятся под углом, вершинами сходятся вверху, как индейский вигвам. Основания расставлены широко, образуют треугольник. Прочная конструкция, не развалится.

Степан с мужиками подняли первое бревно. Я придерживал снизу, направлял, куда ставить. Бревно тяжеленное, скользило из рук, норовило упасть. Но втроем мы справились, поставили его наклонно, верхний конец подперли жердью.

Второе бревно поставили с другой стороны. Третье замкнуло треугольник.

Вершины сошлись наверху, на высоте четырех саженей. Я велел связать их толстой веревкой, обмотать крест-накрест, затянуть намертво. Федор проворно, как белка, полез наверх. Связал, крикнул сверху:

— Готово, Александр Дмитриевич!

— Спускайся!

Федор спустился. Копер стоял, покачиваясь. Получился высокий и внушительный треножник.

Принесли блок. Старый и чугунный, колесо диаметром в четверть аршина. Желоб для веревки глубокий, гладкий. Я осмотрел, покрутил. Ось скрипит, но вращается. Сойдет.

— Федор, залезай наверх еще раз. Привяжи блок к вершине копра. Крепко, на совесть.

Федор снова полез. Привязал блок веревкой, обмотал несколько раз, завязал узлом.

— Теперь будем делать бабку, — сказал я. — Нужна дубовая и толстая колода. Длиной в аршин, диаметром четверть. Весом пудов двадцать. Есть такая?

Ноздрев почесал затылок:

— Дубовых бревен нет. Только сосна.

Степан подумал, сказал:

— А может возьмем березовую чурку? Береза тяжелее сосны, плотнее. Найдем толстую, обрубим лишнее.

— Годится, — согласился я. — Ищите.

Через полчаса рабочие принесли березовую чурку. Толстая, комлевая часть старого дерева. Обрубили сучки топорами, получилась колода длиной в аршин, диаметром в четверть. Тяжелая, пудов восемнадцать-двадцать.

Один из братьев Медведевых принес железные обручи. Набил их на колоду сверху и снизу, чтобы не раскололась от ударов. Получилась бабка, грозная и тяжелая.

Мы привязали к ней веревку, перекинули через блок наверху копра. Веревка свисала вниз.

Я велел восьмерым мужикам взяться за веревку. Они ухватились, потянули разом. Бабка медленно поползла вверх, раскачиваясь на весу. Мужики тянули, пыхтели, ногами упирались в землю.

Подняли на три сажени. Я скомандовал:

— Держите! Не отпускайте!

Бабка висела высоко, покачиваясь на веревке.

— Теперь отпустите разом!

Мужики отпустили. Бабка с грохотом рухнула вниз, ударилась о землю. Земля задрожала. Пыль поднялась облаком.

Рабочие ахнули. Степан присвистнул:

— Ну и силища!

Я улыбнулся:

— Вот этой силищей и будем сваи забивать. Завтра начнем. А сегодня на этом закончим. Работа сделана, копер готов.

Рабочие разошлись. Я надел сюртук, взял портфель. Солнце клонилось к закату. Жара спала, от реки повеяло прохладой.

Утром следующего дня я приехал к имению затемно, еще до рассвета. Хотел начать пораньше, пока не началась жара.

Рабочие уже собрались у барака. Степан выстроил их, проверял, все ли на месте. Увидел меня и подошел ближе:

— Александр Дмитриевич. Готовы. Когда начинать?

— Сейчас. Пока солнце не поднялось.

Мы пошли к месту стройки. Копер высился над площадкой, темный силуэт на фоне светлеющего неба. Бабка лежала на земле, березовая колода с железными обручами. Рядом штабель свай.

— Петр, Иван, Федор, Тимофей! — скомандовал Степан. — Берите первую сваю, волоките под копер!

Четверо мужиков подошли к штабелю, выбрали ближайшую сваю. Взялись за концы, подняли. Тяжеленная, три сажени длиной, но вчетвером быстро справились. Понесли к копру.

Я достал из кармана чертеж, открыл на странице с разметкой. Первая свая должна стоять в углу, на пересечении линий фундамента. Колышек с натянутой веревкой обозначал место.

— Сюда! — указал я. — Точно по колышку!

Рабочие поставили сваю вертикально, заостренным концом вниз. Придерживали руками, свая качалась, норовила упасть.

— Держите крепче! Степан, давай жерди, подпорки!

Степан с Василием принесли три длинные жерди. Приставили к свае с трех сторон, образуя треножник. Связали веревками наверху. Свая встала устойчиво, теперь уже не падала.

Я обошел вокруг, проверил как стоит. Достал примитивный отвес, груз на веревке. Приложил к свае, отпустил. Груз повис, веревка натянулась строго вертикально. Совпала со сваей. Хорошо.

— Ровно стоит, — подтвердил я. — Можно начинать.

Семен с Трофимом принесли толстую пеньковую веревку. Вчера вечером я купил ее в городе, три пуда весом, стоила двадцать рублей. Но качество отменное, прочная, выдержит любую нагрузку.

Семен ловко забрался на копер, по наклонной стойке, как матрос по мачте. Перекинул веревку через блок наверху и также быстро спустился. Один конец веревки привязал к бабке, другой оставил свободным.

— Готово, Александр Дмитриевич!

Я посмотрел на рабочих. Все стояли и ждали. Лица напряженные, настороженные. Никто из них раньше таким способом не работал. Интересно, получится или нет.

— Восемь человек на веревку! — скомандовал я. — Петр, Иван, Федор, Тимофей, Василий, Андрей, Кузьма, Яков! Становитесь в ряд, берите веревку!

Мужики выстроились цепочкой, взялись за веревку обеими руками. Веревка натянулась, но тяжелая бабка еще лежала на земле.

— По команде тянем вверх! Дружно, разом! Готовы?

— Готовы! — отозвались хором.

— Раз! Два! Три! Тяни!

Мужики напряглись, налегли всем весом. Жилы на шеях вздулись, лица покраснели. Веревка туго натянулась и заскрипела. Бабка дрогнула, оторвалась от земли.

— Тяни! Не бросай! — кричал Степан, стоя рядом.

Бабка медленно поползла вверх. Сажень за саженью. Блок вверху вращался со скрипом. Веревка со скрежетом проходила через желоб.

Мужики пятились назад, перебирая руками по веревке. Тяжело, видно по лицам. Веревка норовила выскользнуть из рук, пот лил ручьями. Но они не бросали, а продолжали упрямо тянуть к себе.

Три сажени. Бабка поднялась высоко, почти до вершины копра. Висела, мерно покачиваясь.

— Так держать! — скомандовал я. — Не отпускать!

Мужики замерли на месте, намертво держа веревку. Дышали тяжело, грудь у Федьки и Кузьмы вздымалась и опускалась.

Я подошел к свае, проверил, стоит ли ровно. Заостренный конец точно над колышком. Хорошо.

— Семен, убирай подпорки!

Семен быстро развязал веревки, убрал жерди в сторону. Свая осталась стоять вертикально без опоры, чуть покачиваясь на весу.

Я отступил в сторону, посмотрел на мужиков, держащих веревку. Они напряглись до предела, лица покраснели, а руки заметно дрожали.

— Слушайте мою команду! — крикнул я громко. — На счет три отпускаете веревку разом! Понятно?

— Понятно! — отозвались они.

— Раз! Два! Три! Отпускай!

Мужики разжали руки одновременно. Веревка свистнула, проскользнув через ладони. Бабка рухнула вниз.

Время словно замедлилось. Березовая колода со свистом рассекла воздух, железные обручи блеснули на мгновение. В ту же секунду раздался удар.

Грохот получился оглушительный. Бабка обрушилась на верхушку сваи. Земля вздрогнула под ногами. Свая дернулась, погрузилась в землю. Степан отскочил в сторону, чуть не упал.

Пыль поднялась облаком. Копер качнулся, застонал, но устоял.

Я быстро подошел к свае и осмотрел ее. Верхушка расплющилась от удара, но не раскололась. Свая вошла в землю на четверть аршина. Хорошо, работает.

Рабочие стояли, ошеломленные. Федор опомнился первым, присвистнул:

— Матушки мои! Силища какая!

Василий покачал головой:

— И правда, бьет как молот божий!

Степан подошел, пощупал сваю рукой, покачал головой:

— Вошла крепко. Сидит. А сколько еще надо?

— Еще раз двадцать, не меньше, — ответил я. — Пока не войдет на глубину двух аршин.

Степан вытер пот рукавом:

— Работы много выходит.

— Много. Но другого способа нет. Давайте, братцы, снова поднимаем бабку!

Мужики взялись за веревку. Потянули. Бабка лежала на земле. Степан оттолкнул ее в воздухе, чтобы не задела сваю, а мужики подняли выше.

Снова на три сажени вверх. Снова команда отпускать. Падение, мощный грохот, сильный удар.

Свая вошла еще на четверть аршина.

Третий раз. Четвертый. Пятый.

К десятому удару свая погрузилась на аршин. Мужики выбились из сил, руки стерли в кровь от веревки. Пот лил ручьями, одежда вся промокла.

— Отдохните! — скомандовал я. — Полчаса на перерыв!

Рабочие повалились на траву, тяжело дыша. Слуга принес ведро воды из колодца и ковш. Мужики жадно выпили, проливая воду и громко фыркая, как лошади.

Я сел рядом с Семеном, вытер пот.

— Тяжелая работа, барин, — сказал Семен, искоса глянув на меня.

— Тяжелая. Но нужная. Без прочного фундамента мельница долго не простоит.

— Сколько еще ударов надо?

Я посмотрел на сваю. Торчит из земли на две сажени. Надо загнать еще на аршин.

— Еще десять. Может, двенадцать.

Семен покачал головой:

— Значит, на одну сваю уходит часа два. А свай сто. Это же двести часов работы!

Я подсчитал в уме. Рабочий день десять часов. В день забьем пять свай. Сто свай за двадцать дней.

— Двадцать дней, — сказал я вслух. — Три недели.

— Слишком долго.

— Ничего не поделаешь. По-другому никак.

Отдохнули полчаса. Снова взялись за веревку. Поднимали колоду, опускали на сваю, забивали в землю. Удар за ударом.

К обеду первая свая вошла на нужную глубину. Два аршина в земле, один торчит снаружи.

Я проверил отвесом, стоит строго вертикально. Потряс ее, сидит крепко, не шелохнется.

— Готово! — объявил я. — Первая свая забита!

Рабочие зашумели и заулыбались. Степан подошел, почтительно наклонился:

— Получилось, Александр Дмитриевич! Способ ваш работает!

Я улыбнулся:

— Говорил же. Теперь остальные давайте забивать. За работу, братцы!

Самое трудное это начать. Первая свая забита. Остальные пойдут быстрее.

Вернее, я думал, что они пойдут быстрее. Но я не учел человеческий фактор.

К вечеру третьего дня мы забили двенадцать свай. Работа шла медленно и мучительно. Мужики выбивались из сил, руки стерли в кровь, надорвали поясницы. Даже Степан, крепкий и выносливый мужик, к концу дня еле держался на ногах.

Я сидел у костра, смотрел на копер, на штабель оставшихся свай. Восемьдесят восемь штук. Думал, как быть дальше.

Еще почти три недели такой каторжной работы. Люди не выдержат.

Нужно что-то менять.

Семен подсел рядом, вытер руки тряпкой. Ладони ободраны, пузырятся кровавыми мозолями.

— Александр Дмитриевич, так долго не протянем. Мужики ропщут. Говорят, за такую работу и жалованья мало.

Я кивнул:

— Знаю. Нужно облегчить труд. Думаю, как это сделать.

— А что тут можно сделать? Бабка тяжелая, поднимать ее можно только вручную.

Ну нет, почему же. Я смотрел на огонь и думал. Вспоминал технологии из двадцать первого века. Паровые копры, дизельные молоты. Но здесь, в середине девятнадцатого, таких механизмов нет. Нужно что-то простое, доступное.

Лошадь. Конная тяга. Вместо восьми мужиков лучше просто одна лошадь.

Я вскочил на ноги:

— Семен! У тебя есть бумага и уголек?

— Есть, в мастерской оставил. Сейчас принесу.

Он побежал к сараю, где мы хранили инструменты. Вернулся через минуту с листом бумаги и угольком.

Я расстелил бумагу на колене, начал чертить при свете костра.

Схема простая. Веревка от бабки идет через блок наверху копра, спускается вниз. Но не к людям, а к воротку, горизонтальному валу с рукоятью. Ворот установлен на двух столбах рядом с копром. К рукояти ворота привязана длинная жердь то бишь дышло. Лошадь впрягается в дышло, ходит по кругу, крутит ворот. Ворот наматывает веревку, поднимает бабку.

— Смотри, — показал я Семену чертеж. — Вот копер, вот бабка. Веревка идет через блок, спускается к воротку. Ворот установлен здесь, рядом. Лошадь ходит по кругу, крутит ворот, поднимает бабку. Один человек управляет лошадью, один стоит у копра, следит за бабкой. Остальные отдыхают.

Семен прищурившись разглядывал чертеж:

— Хитро придумано барин. А ворот где возьмем?

— Сделаем. Нужно только толстое бревно, два столба и железная ось. У меня есть кузнец на все руки мастер, выкует. За день управимся.

— А лошадь?

— У Баранова попросим. Или сами наймем, если надо.

Семен кивнул медленно:

— Может получиться. Давайте попробуем.

Я встал и подошел к костру. Рабочие сидели вокруг огня, грелись и тихо разговаривали. Устали как собаки.

— Братцы! — окликнул я. — Слушайте сюда!

Все замолчали и повернулись ко мне.

— Завтра сваи забивать не будем. Будем делать один хитроумный механизм. Чтобы бабку поднимала лошадь, а не мы. Работа у вас легче пойдет и соответственно быстрее.

Рабочие переглянулись. Федор спросил:

— А как это, Александр Дмитриевич? Лошадь что, за веревку тянуть будет?

— Не за веревку. За ворот. Я вам завтра покажу. А сейчас отдыхайте. С утра начнем строить.

На следующее утро я привез с собой Трофима-кузнеца из города. Мы притащили с собой на телеге кузнечный инструмент, наковальню и переносные мехи.

— Трофим, — сказал я, показывая чертеж. — Нам нужна железная ось. Длиной в аршин, диаметром в два вершка. И четыре скобы для крепления столбов. И еще рукоять для ворота, вот такую изогнутую.

Трофим изучил чертеж и почесал бороду:

— Сделаю, Александр Дмитриевич. К вечеру будет готово.

Он принялся за работу. Разложил угли, раздул огонь мехами. Горн запылал. Трофим начал ковать.

Я собрал рабочих:

— Петр, Иван, Василий! Ищите два толстых бревна, по полторы сажени длиной. Это будут столбы для ворота. Федор, Тимофей, Андрей! Вы ищите бревно потолще, диаметром в четверть аршина, длиной в аршин. Это будет вал ворота. Степан, ты со мной. Будем готовить площадку.

Рабочие разошлись. Работа закипела.

Я со Степаном разметил место для ворота. В трех саженях от копра, чтобы лошадь ходила по кругу, не мешая свае.

Вырыли две ямы, глубиной в аршин. Установили столбы вертикально, засыпали землей, утрамбовали. Столбы стояли крепко, на расстоянии аршина друг от друга.

Принесли толстое бревно для вала. Трофим к тому времени выковал железную ось, вставил ее насквозь в середину бревна. Концы оси выступали с обеих сторон на четверть аршина.

Мы подняли бревно, уложили концами оси на столбы. Трофим прибил скобами, чтобы не соскакивал. Получился ворот, горизонтальный вал, вращающийся на оси между двумя столбами.

Трофим приварил к валу железную рукоять. За эту рукоять можно крутить ворот вручную или привязать дышло для лошади.

К полудню ворот был готов. Я проверил его, покрутил рукоять. Вращается легко, ось скрипит, но это терпимо. Можно будет потом смазать дегтем, будет лучше.

Семен принес пеньковую веревку, ту самую, что мы использовали для подъема бабки. Я привязал один конец к валу ворота, намотал несколько витков. Второй конец перекинул через блок наверху копра, спустил вниз, привязал к бабке.

— Готово, — сказал я. — Теперь пробуем.

Ноздрев привел лошадь из конюшни. Гнедую, спокойную и работящую. Мы приладили дышло к рукояти ворота и впрягли лошадь.

— Федор! — скомандовал я. — Веди лошадь по кругу, только медленно!

Федор взялся за уздечку и повел лошадь. Лошадь спокойно пошла по кругу. Дышло толкало рукоять ворота. Ворот начал вращаться. Веревка наматывалась на вал. Бабка медленно поползла вверх.

Рабочие столпились и смотрели с открытыми ртами.

— Работает! — воскликнул Степан. — Матушки мои, работает!

Бабка поднялась на сажень, на две, на три. Лошадь шла неспешно, равномерно. Никакого напряжения, никаких воплей, никакого надрыва. Просто шла по кругу.

Василий присвистнул:

— Вот это дело! Легко идет!

— Стоп! — крикнул я. — Федор, останови лошадь!

Лошадь остановилась. Бабка повисла высоко, на трех саженях. Я подошел к воротку, проверил. Веревка натянута туго, держит. Ворот не проворачивается назад, бабка не падает. Храповик бы сюда, чтобы зафиксировать, но пока и так сойдет.

— Хорошо! — сказал я. — Теперь нужен механизм для быстрого сброса. Чтобы бабку разом отпустить.

Я подошел к воротку и осмотрел его. Нужен рычаг, который мгновенно освобождает веревку. Или просто крюк, который можно выдернуть.

Трофим предложил:

— Давайте я сделаю откидную скобу. Держит веревку, но дернешь, он откидывается, а веревка соскальзывает.

— Отлично. Давай, сделай.

Трофим взялся за работу. Через час он сделал скобу. Железную, с пружиной, она откидывалась при натяжении веревки.

Установили на ворот. Проверили. Действительно, работает, притом очень даже неплохо.

Теперь система полностью готова. Лошадь поднимает бабку, работяга рядом дергает за веревочку, скоба откидывается, бабка падает.

— Ставим сваю! — скомандовал я.

Рабочие быстро установили очередную сваю под копром, закрепили подпорками. Я проверил вертикаль, чтобы стояла ровно.

— Федор, веди лошадь!

Лошадь пошла. Бабка поползла вверх. Поднялась на три сажени.

— Стоп! Убрать подпорки!

Семен убрал подпорки.

— Приготовиться! На счет три дергаю! Раз! Два! Три!

Я дернул за веревочку. Скоба откинулась. Веревка соскользнула с вала. Бабка рухнула вниз.

Снова раздался ужасный грохот! Свая дрогнула, погрузилась на добрую четверть аршина.

— Получилось! — радостно закричал Федор. — Работает как по маслу!

Рабочие загалдели и заулыбались. Степан подошел и низко поклонился:

— Вы, Александр Дмитриевич, настоящий мастер! Облегчили нам работу вдесятеро!

Я улыбнулся. Теперь работа пойдет быстрее. Может, успеем не за двадцать дней, а десять. Было бы неплохо забить сваи за полторы недели.

— За работу, братцы! Пока светло, еще пять свай забьем!

Вот теперь работа пошла. Легко и споро. Лошадь ходила по кругу, поднимая бабку. По команде колода падала на сваю. Они одна за другой входили в землю.

К вечеру мы забили еще семь свай. За один день больше, чем за три предыдущих.

Рабочие под конец дня выглядели довольными и не такими уставшими, как раньше. Руки у них теперь не вылезали из туловища, спины не ломило.

К концу недели мы вошли в ритм. Лошадь исправно ходила по кругу, поднимая бабку и забивая сваи в землю одну за другой. За день мы забивали по восемь-десять свай. Работа шла споро.

Мне теперь уже не было необходимости присутствовать на стройке постоянно, я приезжал только каждое утро, проверял ход работ, следил, чтобы сваи стояли строго вертикально, чтобы глубина везде была одинаковая. Степан руководил рабочими, Семен иногда помогал с измерениями. Все шло по плану.

В субботу, на восьмой день работы, мы забили пятьдесят третью сваю. Уже сделали больше половины. Еще неделя и фундамент будет готов.

Я стоял у копра, проверял отвесом последнюю сваю. Стоит ровно вертикально, а это очень хорошо. Рабочие отдыхали в тени, пили воду и курили трубки. Жара стояла невыносимая, солнце палило нещадно.

Семен подошел, вытирая пот:

— Александр Дмитриевич, как думаете, успеем до вечера забить еще две сваи?

— Конечно, забьем. Пока светло, надо работать.

Вдруг послышался стук копыт, скрип колес. Я обернулся. По дороге от барского дома ехала коляска. Легкая, дорожная, запряженная парой лошадей. Крытый верх, окна с занавесками. Коляска явно не местная, столичная и дорогая.

Степан тоже обернулся, прищурился:

— Кто бы это? Гости к Ивану Петровичу?

Коляска подъехала ближе, остановилась неподалеку от места стройки. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу.

Из коляски вышел мужчина средних лет, одетый в дорожный сюртук и высокие сапоги. Лицо усталое, обветренное. Он огляделся, увидел нас, направился в нашу сторону.

— Господа, здравствуйте! — окликнул он. — Скажите, это имение господина Баранова?

— Здравствуйте, — ответил я. — Да, имение Баранова. Вы к нему?

— Нет, мы проездом. Хотели бы остановиться, лошадей напоить, передохнуть с дороги. Далеко ли до усадьбы?

— Вон там, — я указал на белый дом в полуверсте. — Управляющий примет.

Мужчина кивнул, собрался идти обратно к коляске, но вдруг дверца коляски открылась снова.

Время словно остановилось.

Из кареты выпорхнула высокая, стройная фигура в дорожном платье темно-синего цвета. Легкая накидка на плечах. На голове дорожный чепец, но из-под него выбились светлые локоны, обрамляя лицо.

Лицо…

Я узнал бы его из тысячи. Правильные черты, серо-голубые глаза, та самая грация движений.

Елизавета Петровна Долгорукова.

Сердце ухнуло вниз, потом забилось часто и гулко.

Она стояла у коляски, оглядывалась. Поправила локон, выбившийся из-под чепца. Повернула голову в нашу сторону.

Наши взгляды встретились.

Елизавета замерла, увидев меня. Лицо ее изменилось и побледнело. Глаза расширились, губы приоткрылись. Рука непроизвольно поднялась к горлу.

Несколько мгновений мы стояли так, глядя друг на друга через пыльную площадку стройки. Между нами пару десятка шагов, но казалось пропасть.

Я не мог пошевелиться.

Севастополь. Госпиталь. Ее руки, перевязывающие мою рану. Ее голос, низкий, хриплый. Наши разговоры по ночам, когда она дежурила в палате. Та ночь в комнате, когда я остался с ней до утра. Ее тело под моими руками, ее дыхание у моего уха, ее тихий крик…

И потом другие встречи еще более страстные. И наше расставание, довольно внезапное и поспешное. И наши письма, редкие, осторожные, полные невысказанного.

А теперь она здесь. В имении Баранова. В Тульской губернии, за тысячу верст от столицы.

Семен что-то говорил рядом, но я не слышал. Рабочие переговаривались, показывая на коляску, но я не обращал внимания.

Елизавета сделала шаг вперед. Еще один. Медленно, будто боялась, что я исчезну, если она двинется быстрее.

Мужчина, вышедший из коляски, видимо, слуга или провожатый, обернулся к ней:

— Елизавета Петровна, вы…

Но она не слушала. Шла прямо ко мне. Платье шуршало по траве, поднимая мелкую пыль. Солнце освещало ее лицо, и я видел каждую черту, каждую тень под глазами от усталости долгой дороги.

Она остановилась в трех шагах от меня. Смотрела молча. В глазах столько всего. Радость, страх, надежда, отчаяние. Все вместе, нераздельно.

Я улыбнулся:

— Елизавета Петровна, какой приятный сюрприз.

Голос прозвучал хрипло.

Она молчала. Губы дрожали. Я видел, как она старается сдержаться, не расплакаться здесь, при людях.

Семен стоял рядом, озадаченно почесывая затылок. Рабочие притихли, смотрели на нас с любопытством. Степан почесал бороду, непонимающе глядя на нас.

Слуга подошел ближе, неуверенно:

— Елизавета Петровна, может, пройдемте к дому? Вы устали с дороги…

Она качнула головой, не отводя взгляда от меня:

— Нет. Я… я хочу поговорить с капитаном Воронцовым.

Голос ее дрогнул на последних словах.

Я глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Нужно взять себя в руки. Нельзя показывать, как сильно она меня потрясла своим появлением.

— Степан, — сказал я, не поворачивая головы. — Продолжайте работу. Я… отлучусь ненадолго.

— Слушаюсь, Александр Дмитриевич, — ответил Семен тихо.

Я снял картуз, вытер пот со лба. Сделал шаг к Елизавете.

Она смотрела на меня снизу вверх, ведь я выше ее на полголовы. В глазах застыли слезы.

— Александр Дмитриевич, — прошептала она так тихо, что только я услышал. — Я… я не могла больше ждать. Я должна была вас увидеть.

Теперь между нами оставалось два шага. Я видел каждую деталь: тонкую пыль на подоле ее дорожного платья, маленькую брошь с камеей на воротнике, россыпь веснушек на переносице, которых раньше не замечал. Или не помнил.

— Не могли бы мы… поговорить? — тихо спросила Елизавета. — Наедине?

Я кивнул, не доверяя своему голосу. Указал в сторону реки, где заросли ивняка давали тень и уединение.

— Пройдемте.

Мы пошли. Я слышал позади приглушенный шепот рабочих, чей-то тихий смешок. Не оборачивался.

Дорожка к реке узкая, протоптанная в траве. Елизавета шла впереди, я следом. Смотрел на ее спину, на изгиб шеи под чепцом, на то, как платье облегало фигуру при каждом шаге. Воспоминания нахлынули с такой силой, что перехватило дыхание.

Севастополь. Ночная комната в госпитале, маленькая, с единственным окном. Свеча на столе, отбрасывающая тени на стены. Ее тело под моими руками, горячая кожа, частое дыхание. Ее глаза, широко распахнутые, смотрящие прямо в мои, когда я вошел в нее впервые, и она вскрикнула от боли, но не оттолкнула…

Я тряхнул головой, отгоняя видения. Сейчас не время.

Мы дошли до реки. Здесь тихо, слышно только плеск воды да шелест листвы. Ивы склонились над водой, ветви касались поверхности. Пахло речной тиной, мокрой травой, какими-то цветами. Солнце пробивалось сквозь листву, играло бликами на воде.

Елизавета остановилась у самого берега. Стояла, глядя на воду. Плечи напряжены, спина прямая. Я встал рядом, на расстоянии шага. Молчал и ждал что будет дальше.

Она заговорила первой, не поворачиваясь:

— Я солгала отцу. Сказала, что еду к тетушке в Орел. А сама… сама приехала сюда. Искала тебя.

Голос ровный, но я слышал в нем напряжение.

— Как ты меня нашла? — спросил я.

— Из твоих писем. Ты писал о Туле, о мастерской на Заречной улице. Я приехала в город, спрашивала о тебе. Мне сказали, что ты сейчас работаешь в имении Баранова, строишь мельницу.

Она повернулась ко мне. Лицо бледное, под глазами тени. Видно, что дорога сюда далась ей нелегко. Но глаза… В них столько эмоций, что я не мог удержать взгляд. Смотрел на реку, на траву, куда угодно, только не на нее.

— Александр, — произнесла она тихо, и сердце сжалось от того, как она произнесла мое имя. — Я не могла больше ждать. Твои письма… они такие редкие, такие короткие. Ты пишешь о работе, о проектах, но ни слова о… о нас.

Я молчал. Что сказать? Что мои письма такие, потому что я пытался дистанцироваться? Потому что между нами тысяча верст, и я откровенно говоря, и вправду забыл о девушке после того, как мы расстались и втайне надеялся, что она забудет, выйдет замуж за кого-то из своего круга, князя или графа, и про меня останутся только воспоминания.

— Я весь погрузился в работу, — начал я медленно, подбирая слова, — ты знаешь, как это у меня бывает. И потом, честно говоря, я думал что ты… что между нами все кончено. Ты так далеко, в столице, рядом с императорским двором, а я тут, в глуши, заведую мастерской чуть больше собачьей конуры. Я не знал, что и думать.

— Кончено? — Она шагнула ближе, глаза вспыхнули. — Как может быть кончено то, что было между нами? Александр, ты… ты мой первый. Единственный. Неужели для тебя это ничего не значило?

Ну да, дурацкая отговорка, признаюсь. Я закрыл глаза, вздохнул.

— Значило. Конечно, значило. Ты… ты была удивительной, Лиза.

Я открыл глаза, посмотрел на нее. Она стояла совсем близко теперь. Запах ее духов, лаванда, что-то еще, цветочное, смешался с запахом реки. Я видел, как бьется жилка на ее шее, как вздымается грудь под корсетом при каждом вдохе.

— Была? — прошептала она. — Ты говоришь обо мне в прошлом?

Я хотел ответить, но она не дала. Шагнула вплотную, положила ладони мне на грудь. Я чувствовал тепло ее рук сквозь рубашку. Сердце колотилось под ее пальцами.

— Я каждый день думала о тебе, — сказала она, глядя мне в глаза. — Каждую ночь вспоминала. Ты не выходил у меня из головы. Я пыталась забыть, пыталась жить дальше, но не могла. И я решила… решила приехать. Увидеть тебя. Узнать, есть ли у нас будущее.

Будущее. Слово повисло в воздухе между нами, тяжелое и требовательное.

Я должен сказать ей правду. Тем более, что я закрутил роман с Анной. Но слова не шли. Я смотрел в ее серо-голубые глаза, видел в них надежду, любовь, отчаяние, и не мог произнести ни звука.

А потом она потянулась ко мне и поцеловала.

Губы мягкие, теплые, вкус знакомый до боли. Я замер на мгновение, а потом ответил на поцелуй. Руки сами обняли ее за талию, притянули ближе. Она прижалась ко мне всем телом, руки скользнули на мою шею, пальцы зарылись в волосы.

Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Когда мы оторвались друг от друга, я тяжело дышал. Она тоже. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели.

— Я скучала по тебе, — прошептала она. — Так сильно.

Я провел большим пальцем по ее щеке, стирая выступившую слезу:

— И я скучал.

Это правда. Я скучал. По ее уму, по нашим разговорам в ночные дежурства в госпитале, по ее смеху, по ее телу. Но это было тогда, в Севастополе, в другой жизни.

А здесь, в Туле, у меня есть Анна.

Боже, что я наделал?

Елизавета прижалась лбом к моему плечу, обняла меня крепче:

— Я собираюсь остановиться в доме господина Баранова. Он любезно согласился приютить меня на несколько дней. Я сказала, что проездом, навестить старого знакомого. Он не знает… никто не знает о том, что между нами.

— Хорошо, — пробормотал я, гладя ее по спине. — Так лучше.

Она подняла голову, посмотрела на меня вопросительно:

— Лучше? Почему?

Я задумался. Как бы ей объяснить?

— Потому что… Я простой инженер, Лиза. У меня нет титула, нет состояния. Твой отец, князь Долгоруков… Он никогда не согласится на наш брак.

Это отговорка, и мы оба это знали. Но она кивнула:

— Отец… Отец сложный человек. Но я могу его убедить. Если ты действительно этого хочешь.

«Если ты действительно этого хочешь». Вопрос, замаскированный под утверждение.

Я посмотрел на нее, на ее прекрасное лицо, на надежду в глазах, и почувствовал, как внутри все сжалось. Я не могу дать ей то, чего она хочет. Не сейчас.

Но и отпустить не могу. Не могу отказаться от того, что она предлагает, близости, страсти, любви.

Я все-таки другой человек. Попаданец из XXI века, где нравы свободнее, где можно крутить романы с несколькими женщинами одновременно и не считаться подонком. Но здесь, в XIX веке, это недопустимо.

И все же…

— Давай не будем спешить, — сказал я осторожно. — Ты только приехала. Отдохни с дороги. Мы поговорим. Обо всем.

Она смотрела на меня долго и изучающе. Потом медленно кивнула:

— Хорошо. Поговорим. Но, Александр… — она коснулась пальцами моих губ, — я не отпущу тебя просто так. Я приехала за тобой. И я не уеду, пока не получу ответ.

Ответ. На вопрос, который она еще не задала вслух, но который висел в воздухе между нами: любишь ли ты меня? Хочешь ли ты быть со мной?

Я поцеловал ее пальцы, убрал руку от своих губ:

— Я понимаю.

Мы стояли так еще минуту, обнявшись, глядя на реку. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Вдали слышались голоса рабочих, стук молотов, лязг металла. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Наконец Елизавета отстранилась, поправила чепец, разгладила складки на платье:

— Мне пора возвращаться. Господин Баранов наверняка удивится, почему я так долго ехала к нему.

— Да, конечно.

Мы пошли обратно к месту стройки. Молча, на расстоянии друг от друга. Но я чувствовал тепло ее тела, оставшееся на моих руках, вкус ее губ на моих.

У копра нас ждал слуга Елизаветы. Он стоял у коляски, держа поводья лошадей. Лицо непроницаемое, но я видел любопытство в глазах. Интересно, сколько он видел? Слышал?

Рабочие все еще работали. Забивали очередную сваю. Лошадь ходила по кругу, ворот вращался, бабка поднималась вверх. Степан зычно командовал. Семен стоял в стороне, держа в руках чертеж. Увидев нас, он отложил бумагу, подошел.

— Александр Дмитриевич, — сказал он, стараясь не смотреть на Елизавету. — Еще две сваи забили. Вышло пятьдесят пять. К вечеру будет шестьдесят.

— Отлично, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Продолжайте. Я… провожу гостью.

Семен кивнул, отошел. Но я видел, как он переглянулся со Степаном. Они все видели. Все поняли.

Чудесно. К завтрашнему дню весь околоток будет знать, что к капитану Воронцову приезжала барышня из Петербурга, и они целовались у реки.

Елизавета направилась к коляске. Я пошел следом. Слуга открыл дверцу, подал ей руку. Она изящно забралась внутрь, уселась на мягкое сиденье, поправила юбки.

Обернулась ко мне, улыбнулась. Улыбка та самая, что когда-то пленила меня в госпитале, чуть застенчивая, но с огоньком в глазах:

— До вечера, Александр Дмитриевич. Надеюсь, вы посетите нас за ужином? Господин Баранов наверняка будет рад видеть вас.

Баранов. За его столом будет и Анна. Они вместе почти каждый день, ведь они соседи и друзья. Елизавета встретится с Анной.

Прекрасно. Просто прекрасно.

— Постараюсь приехать, — сказал я, надеясь, что голос не выдает внутреннего смятения.

— Я буду ждать.

Она помахала рукой в перчатке. Слуга захлопнул дверцу, забрался на козлы. Хлопнул вожжами. Коляска тронулась, покатила по дороге обратно к усадьбе.

Я стоял, глядя ей вслед, пока коляска не скрылась за поворотом. Потом тяжело вздохнул, потер лицо руками.

Что я наделал? Поцеловал ее. Обнял. Дал надежду.

А вечером придется сидеть за одним столом с ней и с Анной. Улыбаться, разговаривать, притворяться, что все в порядке.

Я талантливый инженер. Но хороший ли я лжец?

Узнаю сегодня вечером.

Но долго медлить нельзя. Я вернулся к копру. Рабочие уже готовили следующую сваю, пятьдесят шестую по счету. Петр с Иваном Медведевыми волокли бревно от штабеля, пыхтели под от его тяжести. Степан командовал, указывая, куда ставить.

Семен подошел ко мне, вытирая руки тряпкой. Посмотрел внимательно, изучающе. Я выдержал взгляд.

— Все в порядке, Александр Дмитриевич? — спросил он тихо, чтобы не слышали другие.

— Все хорошо, — ответил я коротко. — Старая знакомая из Севастополя. Проездом.

Семен кивнул, но в глазах читалось недоверие. Он слишком хорошо меня знал меня после долгой совместной работы. Чувствует, когда я лгу.

— Понятно, — сказал он нейтрально и отошел к воротку, проверять крепление веревки.

Я достал из кармана платок, вытер лицо. Жара не спадала, хотя солнце уже клонилось к горизонту. Рубашка прилипла к спине, волосы взмокли под картузом. Я снял его, провел рукой по голове.

Нужно сосредоточиться на работе. Забыть на время о Елизавете, об Анне, обо всем этом проклятом переплетении. Сваи не забьют себя сами.

— Степан Кузьмич! — окликнул я. — Как дела?

Степан подошел, утирая пот бородой:

— Да вроде споро идет, Александр Дмитриевич. Лошадка работает исправно, мужики отдохнули.

— Хорошо. Давайте эту ставить.

Мы подошли к месту, где должна встать очередная свая. Я проверил разметку по чертежу. Колышек стоял точно, веревки натянуты правильно. Все по плану.

Рабочие установили сваю вертикально, заостренным концом вниз. Приставили три жерди-подпорки, связали веревками. Свая встала устойчиво.

Я достал отвес, проверил вертикальность. Чуть отклонилась влево. Велел поправить. Степан с Василием толкнули сваю, выровняли. Я проверил снова. Теперь точно.

— Готово. Поднимаем бабку.

Федор повел лошадь по кругу. Ворот начал вращаться, веревка наматывалась на круг. Бабка медленно поползла вверх, раскачиваясь.

Сажень. Две. Три.

Вдруг раздался треск. Резкий и пронзительный.

Я обернулся к копру. Одна из стоек, левая, дрогнула, накренилась. В основании, там, где она входила в землю, показалась трещина. Дерево не выдержало многодневной нагрузки, начало раскалываться.

— Стоп! — заорал я. — Федор, останови лошадь! Немедленно!

Федор дернул уздечку. Лошадь встала как вкопанная. Ворот перестал вращаться. Бабка повисла на веревке, раскачиваясь.

Копер качнулся. Левая стойка прогнулась еще сильнее, трещина расползлась вверх с хрустом. Вся конструкция накренилась влево, опасно и угрожающе.

Рабочие отскочили в сторону, кто-то вскрикнул. Степан сочно выругался.

— Все назад! — скомандовал я. — Отходите от копра!

Мужики попятились. Я стоял, глядя на качающуюся конструкцию. Бабка висела высоко, пудов двадцать веса на конце веревки. Если копер рухнет, она полетит вниз вместе с бревнами. Может убить кого-нибудь.

Нужно срочно укрепить левую стойку. Или опустить бабку, разгрузить копер.

— Семен! — крикнул я. — Скоба! Дергай за веревочку, сбрасывай бабку!

Семен метнулся к воротку, схватился за веревочку, привязанную к откидной скобе. Дернул.

Скоба не откинулась.

Он дернул еще раз, сильнее. Веревочка натянулась, но скоба не поддалась. Заклинило.

— Не открывается! — крикнул Семен, дергая изо всех сил.

Проклятье. Механизм застопорился от долгой работы. Пыль и грязь попали в пружину, скоба заржавела.

Копер качнулся еще раз. Левая стойка прогнулась сильнее, трещина расползлась почти до середины бревна. Еще немного, и сломается.

Я бросился к воротку, оттолкнул Семена:

— Я сам!

Схватился за скобу руками, попытался отогнуть. Железо впилось в ладони. Не поддается. Заржавела намертво.

Тогда я схватил топор, лежавший у столба. Замахнулся, ударил по скобе.

Раз. Два. Три.

Железо зазвенело, искры посыпались. На четвертом ударе скоба отлетела, веревка соскользнула с вала.

Бабка рухнула вниз.

Грохот оглушительный. Земля задрожала. Облако пыли взметнулось вверх.

Копер качнулся в последний раз, но уже без нагрузки. Левая стойка устояла, хотя трещина расползлась почти на две трети бревна.

Я выпустил топор, он с лязгом упал на землю.

Рабочие медленно подходили, оглядывая копер. Степан первым заговорил:

— Матушки мои. Чуть не рухнуло все к чертовой матери.

Я кивнул, не в силах говорить. Подошел к левой стойке, осмотрел трещину. Глубокая, почти на три четверти толщины бревна. Еще пара ударов бабки, и стойка сломалась бы пополам.

— Надо менять, — сказал Семен, подходя. — Эта стойка больше не выдержит.

Я провел ладонью по трещине, чувствуя шершавость расколовшегося дерева:

— Да. Менять. Но не сегодня. Уже вечереет. Завтра с утра поставим свежее бревно и укрепим всю конструкцию. А сегодня… на сегодня хватит.

Степан почесал бороду:

— А эту сваю? Не будем забивать?

Я посмотрел на сваю, стоявшую вертикально под копром и до сих пор ждущую своей участи:

— Оставим на завтра. Когда починим копер.

Рабочие закивали с облегчением. Устали за день, видно. И происшествие напугало.

— Свободны, братцы, — сказал я. — Идите ужинать и отдыхайте. Завтра начнем с ремонта копра.

Мужики разошлись, переговариваясь. Я слышал обрывки:

— … чуть не придавило…

— … Александр Дмитриевич вовремя сообразил…

— … скобу-то топором сшиб, молодец…

Семен остался, помогал мне собирать инструменты. Молча складывали топоры, молотки, веревки в ящик. Я чувствовал его взгляд на себе, но не оборачивался.

Наконец он заговорил:

— Александр Дмитриевич, может, оно и не мое дело… Но та барышня…

Я выпрямился, посмотрел на него:

— Семен Михайлович, ты прав. Не твое дело.

Голос вышел резче, чем хотел. Семен поджал губы, кивнул:

— Извините. Не хотел лезть.

Я вздохнул, смягчился:

— Все в порядке, Семен. Просто… сложная ситуация. Разберусь сам.

— Понятно, — он помолчал, затем взял ящик с инструментами, пошел к сараю, где мы их хранили. Я остался один у копра, глядя на покосившуюся левую стойку, на трещину, расползшуюся по бревну.

Словно метафора моей жизни. Все держится, пока держится, но трещины уже появились, и скоро все может рухнуть.

Нужно чинить. И копер, и свою жизнь.

Но как?

Солнце касалось горизонта, когда я вернулся в Тулу. Нанятая бричка довезла меня до мастерской на Заречной улице. Я расплатился с возницей, вошел во двор.

Гришка подметал пол в мастерской, напевая что-то бесхитростное. Увидел меня, прекратил:

— Александр Дмитриевич! Здравствуйте! Трофим Петрович велел передать, что заказ от Баташева готов. Два насоса закончены, третий допиливаем.

— Хорошо, — ответил я рассеянно. — Завтра посмотрю.

Я вышел и отправился домой. Там прошел в свою комнату, потом к шкафу, где хранил сменную одежду. Снял грязную рубашку, забрызганную глиной и потом. Достал чистую, белую и накрахмаленную. Надел.

Сюртук темно-синий, почти новый. Купил у портного на Киевской улице. Стоил дорого, но выглядит солидно. Для ужина у Баранова подойдет.

Я застегнул пуговицы, поправил воротник. Посмотрел на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене. Лицо загорелое, скулы обозначились резче за месяцы тяжелой работы. Глаза усталые, но живые. Волосы взлохмачены, нужно пригладить.

Я зачерпнул воды из ведра, умылся. Холодная вода освежила, прогнала остатки дорожной пыли. Вытерся тряпкой, причесался пальцами.

Сапоги. Мои рабочие сапоги грязные, в глине. Я достал вторую пару, выходную. Мягкая, начищенная кожа. Надел, поправил голенища.

Все. Выгляжу прилично. Инженер-капитан Воронцов, приглашенный на ужин к местному помещику.

Я вышел из комнаты. Хозяйка смотрела на меня с любопытством:

— Куда это вы собрались, Александр Дмитриевич? Нарядились как на праздник.

— По делам, — ответил я коротко. — Если кто спросит, вернусь поздно.

— Хорошо.

Я вышел на улицу. Вечерело. Солнце село за крыши домов, небо окрасилось розовым и оранжевым. Улицы опустели, лавки закрылись. Где-то звонили к вечерне, протяжно и монотонно.

До имения Баранова верст двадцать. На извозчике часа полтора-два. Нужно торопиться, чтобы не опоздать к ужину. Надо было переодеться у него.

Я пошел к извозчичьему ряду на Киевской улице. Там всегда кто-нибудь дежурит, ждет седоков.

По дороге думал. О том, что скажу Елизавете. О том, как буду вести себя с Анной. О том, как не дать им понять, что между мной и каждой из них… что-то есть.

Задача невыполнимая. Женщины чувствуют такие вещи. Интуиция у них развита сильнее, чем у мужчин.

Но попытаться стоит.

На извозчичьем ряду застал одного возницу, дремавшего на козлах своей телеги. Старик лет шестидесяти, в засаленном армяке, с седой бородой клочками.

— Дедушка, — окликнул я. — Свободны?

Старик открыл один глаз, оглядел меня:

— Свободен, барин. Куда ехать?

— В имение Баранова. Знаешь дорогу?

— Знаю. Верст двадцать, не больше. Три рубля возьму.

— Дорого.

— Вечер уже, барин. Обратно в темноте ехать. Лошадь кормить надо. Три рубля честная цена.

Я не стал торговаться. Время поджимало.

— Ладно. Три так три. Поехали.

Забрался в телегу, сел на деревянную скамью, жесткую и неудобную. Старик хлопнул вожжами, лошадь тронулась.

Телега покатила по улицам Тулы, потом свернула на Московскую дорогу, выехала за заставу. Город остался позади, впереди открылись поля, перелески, деревни редкие.

Солнце окончательно село. Сумерки сгущались. Первые звезды появились на небе, тусклые, робкие. Воздух остыл, повеяло прохладой. Я застегнул сюртук на все пуговицы, поднял воротник.

Телега тряслась на ухабах. Я держался за край скамьи, чтобы не упасть. Думал о предстоящем вечере.

Я должен вести себя естественно. Не выказывать особенного внимания ни к одной из женщин. Быть вежливым, учтивым, но дистанцированным.

Легко сказать. Трудно сделать, когда одна из них целовала тебя сегодня днем у реки, а со второй ты провел ночь неделю назад.

Я закрыл глаза, откинул голову на спинку скамьи. Усталость навалилась разом. Хотелось спать, забыться, не думать ни о чем.

Но нельзя. Впереди ужин. Испытание. Проверка моих актерских способностей.

Посмотрим, смогу ли я обмануть двух умных, проницательных женщин одновременно.

Телега катила в сгущающихся сумерках. Впереди, за поворотом дороги, уже виднелись огни усадьбы Баранова. Окна светились желтым, приветливым светом.

Я выпрямился, поправил сюртук, провел рукой по волосам.

Пора. Представление начинается.

Телега остановилась у крыльца барского дома. Окна светились теплым желтым светом, изнутри доносились голоса и смех. Я расплатился с возницей, поднялся по ступеням.

Лакей открыл дверь, принял мою фуражку:

— Добрый вечер, ваше благородие. Господа за столом, прошу пройти.

Я прошел через прихожую в столовую. Большая комната, длинная, с высокими потолками. Стены обиты светлыми обоями с золотым узором.

Хрустальная люстра на шесть свечей освещала стол, накрытый белоснежной скатертью. Серебряные приборы, фарфоровые тарелки с синей каймой, хрустальные бокалы для вина. В углу стоял буфет из темного дерева, уставленный графинами и бутылками. За столом уже сидели несколько человек. Баранов во главе, румяный, в темно-коричневом сюртуке с бархатным воротником.

Справа от него Анна Павловна в платье цвета бордо, волосы убраны в высокую прическу, на шее тонкая золотая цепочка. Она повернула голову, увидела меня. Глаза вспыхнули, губы тронула легкая улыбка.

Через одно место от Анны сидела Елизавета. Она сменила дорожное платье на вечернее, светло-серое, с кружевным воротником и манжетами. Чепец сняла, светлые волосы уложила в сложную прическу с локонами. В ушах серьги с жемчугом. Выглядела потрясающе. Когда я вошел, она подняла глаза, и я увидел в них радость, надежду, что-то еще, чего не мог определить.

Дальше я увидел знакомые лица. Вертинский с седой бородой лопатой, хмурый, в черном сюртуке. Свиридов в золотых очках, как всегда протирал их платком. Башмаков, круглолицый, с пышными бакенбардами, наливал себе вино из графина.

А напротив Елизаветы сидел человек, которого я меньше всего хотел видеть здесь. Павел Сергеевич Долгорукий.

Молодой щеголь в узком темно-синем сюртуке, шелковый галстук завязан сложным узлом, на пальцах золотые кольца. Светлые волосы волнистые, тщательно уложенные, лицо гладко выбритое, самодовольное. Он держал в руке бокал вина, рассматривая его на свет, и говорил что-то Елизавете. Она слушала вежливо, но без особого интереса.

Баранов увидел меня, поднялся:

— А, Александр Дмитриевич! Наконец-то! Милости просим! Мы вас заждались!

Все повернулись ко мне. Я поклонился:

— Добрый вечер, господа. Прошу прощения за опоздание. Дела задержали.

Баранов махнул рукой:

— Ничего, ничего! Понимаем, инженер, человек занятой. Прошу, садитесь. Вот здесь, между Анной Павловной и Елизаветой Петровной.

Конечно. Именно между ними. Словно он специально так устроил.

Я прошел к столу, поклонился дамам. Анна протянула руку, я легко коснулся губами ее пальцев. Кожа теплая, запах духов едва уловимый, роза, кажется. Она смотрела на меня снизу вверх, в глазах теплые огоньки, но еще застыл и немой вопрос.

Затем повернулся к Елизавете. Она тоже протянула руку. Я поцеловал ее пальцы, задержавшись чуть дольше, чем следовало. Она улыбнулась, сжала мою руку едва заметно, прежде чем отпустить.

— Добрый вечер, Александр Дмитриевич, — произнесла она тихо. — Как приятно видеть вас.

— И мне, Елизавета Петровна.

Я сел между ними, чувствуя себя как на пороховой бочке. Слева Анна, справа Елизавета. Обе смотрят на меня, ждут внимания. Прекрасно. Просто прекрасно.

Долгорукий поставил бокал на стол, посмотрел на меня через весь стол. Губы тронула насмешливая улыбка:

— О, капитан Воронцов. Какая встреча. Не ожидал вас здесь увидеть.

Голос ровный, но с едва уловимым пренебрежением.

— Взаимно, Павел Сергеевич, — ответил я нейтрально.

Баранов поспешил вмешаться:

— Господа, господа! Мы здесь собрались за дружеским ужином! Александр Дмитриевич строит мою мельницу, Павел Сергеевич сосед и родственник нашей гостьи Елизаветы Петровны. Все свои люди!

Долгорукий криво усмехнулся:

— Родственник дальний. Троюродный брат. Но все же одной крови, Долгоруковы.

Он посмотрел на Елизавету, словно подчеркивая связь между ними. Она опустила глаза, поправила салфетку на коленях.

Вертинский буркнул:

— Ну, хватит родословные выяснять. Давайте есть, пока не остыло.

Лакеи начали подавать ужин. Первым делом суп, прозрачный бульон с пирожками. Запах аппетитный, я вдруг понял, что голоден. Весь день на стройке, толком не ел.

Баранов поднял бокал:

— Господа! Позвольте тост! За нашу гостью, Елизавету Петровну! За ее приезд в наши скромные края! Пусть она увидит, что и в провинции живут достойные люди!

Все подняли бокалы, выпили. Елизавета улыбнулась, поблагодарила. Я тоже выпил, чувствуя, как вино согревает изнутри.

Разговор пошел общий, пустяшный. Вертинский спросил у Баранова о состоянии дорог, он собирался в уезд по делам. Свиридов интересовался, когда начнется сенокос. Башмаков жаловался на управляющего, который, по его мнению, недосмотрел за крестьянами.

Я молча ел суп, чувствуя на себе взгляды обеих женщин. Слева Анна незаметно придвинулась чуть ближе, наши локти почти соприкасались. Справа Елизавета склонилась ко мне, и тихо спросила:

— Александр Дмитриевич, как прошел день? Много сделали на стройке?

Я повернулся к ней:

— Мы сейчас сваи забиваем. Уже две трети сделали. Совсем чуток осталось.

— Это много или мало?

— Нормально. К концу следующей недели закончим. А может и раньше.

Она улыбнулась:

— Вы такой целеустремленный. Это восхищает.

С другой стороны тут вмешалась Анна:

— Александр Дмитриевич всегда доводит дело до конца. Это одно из его лучших качеств.

Голос спокойный, но я уловил в нем легкую колкость. Она защищает территорию. Тонко, изящно, но защищает.

Елизавета посмотрела на Анну через меня, улыбнулась вежливо:

— Вы, кажется, хорошо знаете Александра Дмитриевича?

— Мы соседи с Иваном Петровичем. Часто видимся. И Александр Дмитриевич любезно консультировал меня по некоторым хозяйственным вопросам.

— Как интересно. А в Севастополе я тоже много времени проводила с Александром Дмитриевичем. Он лежал в нашем госпитале. Мы беседовали целыми часами, если не днями напролет.

Тишина. Напряжение в воздухе сгустилось так, что можно резать ножом.

Баранов, почувствовав неладное, громко сказал:

— Елизавета Петровна! Расскажите, пожалуйста, о Севастополе! Как там сейчас? Город восстанавливается?

Елизавета оторвала взгляд от Анны, повернулась к Баранову:

— Восстанавливается, Иван Петрович. Медленно, но восстанавливается. Разрушений много, конечно. Но люди не унывают. Работают, строят заново.

— А госпиталь? Еще действует?

— Да. Теперь там лечат не только военных, но и мирных жителей. Сестры милосердия продолжают служить.

Вертинский хмыкнул:

— Благородное дело. Не каждая барышня согласится работать в госпитале. Кровь, раны, крики, страшно небось.

Елизавета подняла подбородок:

— Страшно. Но необходимо. Кто-то должен помогать страждущим.

Долгорукий вмешался, как всегда насмешливо:

— Сестра милосердия. Романтично. Хотя я слышал, что некоторые барышни ехали в Севастополь не столько лечить раненых, сколько… как бы это сказать… романы заводить. С офицерами. Война, смерть рядом, чувства обостряются. Разве не так, Елизавета Петровна?

Елизавета побледнела. Пальцы сжали салфетку на коленях так, что костяшки побелели. Но голос прозвучал ровно:

— Не знаю, о ком вы говорите, Павел Сергеевич. Я занималась только своими обязанностями.

— Конечно, конечно, — Долгорукий отпил вино, насмешливо глядя на кузину. — Я не о вас лично. Так, общие рассуждения.

Я сжал челюсти, приказывая себе молчать. Подонок. Намекает, причем так, чтобы все поняли, но ничего конкретного не сказал.

Баранов нахмурился:

— Павел Сергеевич, не стоит судить о том, чего не знаете. Сестры милосердия героини. Спасли тысячи жизней.

Свиридов поддержал:

— Правильно. Мой племянник в Севастополе был ранен. Сестры его выходили и спасли. Без них он бы помер.

Долгорукий пожал плечами:

— Я не спорю. Просто говорю, что бывает всякое.

Напряжение немного спало. Лакеи убрали тарелки от супа, принесли второе блюдо, запеченную телятину с овощами. Запах вкусный, мясо сочное, овощи пропитаны соком.

Башмаков, молчавший до этого, обратился ко мне:

— Ну, капитан, как стройка? Когда будет готова мельница?

— Фундамент почти готов. Еще недели полторы. Потом стены, кровля, установка машины. К октябрю закончим, как обещал.

— А паровая машина уже есть?

— Заказана. Придет через месяц.

Вертинский буркнул:

— Надеюсь, не подведете. Баранов вложил немалые деньги.

Я спокойно ответил:

— Не подведу, Михаил Андреевич. Даю слово.

Долгорукий усмехнулся:

— Слово офицера? Как трогательно. Хотя в наше время слова мало что значат. Важны дела.

Я посмотрел на него через стол, выдерживая его взгляд:

— Мои дела говорят сами за себя, Павел Сергеевич. Насосы для пожарной команды работают исправно. Мельница будет работать так же.

— Посмотрим, — Долгорукий отрезал кусок телятины, отправил в рот и медленно жевал.

Баранов поспешил сменить тему:

— Кстати, Александр Дмитриевич! Слышал, вы еще и каретами занялись? У Савельева в гостинице?

— Да. Ему понравилась моя коляска, на которой я приехал сюда, теперь он сдает ее постояльцам. Доход неплохой.

Свиридов заинтересовался:

— Правда? А сколько берет?

— Десять рублей в день по городу, пятнадцать в дальнюю дорогу.

Башмаков присвистнул:

— Недурно! За месяц триста рублей набежит, если постоянно сдавать.

— Примерно так.

Вертинский хмыкнул:

— Вы, капитан, оказывается, не только инженер, но и коммерсант. Разными делами ворочаете.

Я пожал плечами:

— Стараюсь использовать все возможности.

Долгорукий фыркнул:

— Использовать возможности. Красиво сказано. А по-простому хватается за все подряд. Мельницы, насосы, кареты… Не слишком ли много для одного человека?

Я почувствовал, как злость поднимается изнутри. Но сдержался, ответил ровно:

— Справляюсь пока. Если будет слишком много, откажусь от чего-нибудь.

— Вот и правильно, — Долгорукий отпил вина. — А то знаете, как говорят: за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

Елизавета холодно вмешалась:

— Павел Сергеевич, по-моему, Александр Дмитриевич прекрасно справляется со всеми своими делами. Не всем дано быть такими трудолюбивыми и талантливыми.

Последние слова прозвучали с легким презрением. Намек понятен: ведь сам Долгорукий белоручка, бездельник, живущий на деньги отца.

Долгорукий стиснул зубы, но промолчал. Лишь глаза сузились.

Баранов рассмеялся, разряжая обстановку:

— Ну вот, господа! Видите, даже дамы защищают капитана Воронцова! Значит, он действительно молодец!

Анна добавила тихо, но так, чтобы все слышали:

— Александр Дмитриевич заслуживает самых высоких похвал. Он не только талантливый инженер, но и порядочный человек.

Она посмотрела на меня, и я снова увидел в ее глазах немой вопрос. Словно она спрашивала: «Правда ведь? Ты и в самом деле порядочный?»

Я хотел отвести взгляд, но не смог. Кивнул ей едва заметно.

Елизавета тоже смотрела на меня. В ее глазах стоял другой вопрос: «Ты помнишь о нас? О том, что было? О то что обещал мне?»

Я сидел между двумя женщинами, чувствуя, как будто стены комнаты сжимают меня как в тисках. Каждое слово, каждый взгляд имеет значение. Одно неверное движение, и все рухнет.

Свиридов, не замечая напряжения, спросил:

— А что, капитан, вы семейный человек? Или холостяк?

Снова повисла тишина. Все посмотрели на меня. Баранов замер с бокалом в руке. Вертинский прекратил жевать. Анна опустила глаза. Елизавета напряглась, ожидая ответа.

Долгорукий усмехнулся, явно наслаждаясь моментом.

Я ответил как можно ровнее:

— Холостяк, Алексей Николаевич. Пока что работа не оставляет времени на личную жизнь.

Башмаков рассмеялся:

— Эх, молодость! Работа, работа! А жениться надо, капитан! Семья, вот основа жизни!

Вертинский добавил:

— Правильно говорит Василий Степанович. Холостяку трудно. Дом без хозяйки, что корабль без руля.

Баранов хитро прищурился:

— Да что там говорить! У нас в округе есть завидные девицы! Образованные, хозяйственные! Взять хотя бы… — он замолчал, спохватившись.

Анна покраснела, уткнулась в тарелку. Елизавета сжала губы в тонкую линию.

Долгорукий расхохотался:

— Иван Петрович намекает на кого-то конкретного? Как интересно!

Баранов замахал руками:

— Да нет, нет! Я так, в общем! Вообще говорю!

Но поздно. Слово уже сказано. Все поняли, кого он имел ввиду.

Я сидел, чувствуя, как горят уши. Нужно срочно менять тему. Срочно.

— Иван Петрович, — сказал я громко. — А когда планируете начинать кладку стен? Кирпич уже весь привезли?

Баранов с облегчением ухватился за смену темы:

— Да, да! Кирпич почти весь! Еще три тысячи штук на днях привезут! Потом начнем кладку!

Разговор плавно перешел на строительство. Мы обсудили технические детали, сроки, материалы. Напряжение спало.

Но я все равно чувствовал на себе взгляды обеих женщин. Анна смотрела с беспокойством. Елизавета с надеждой.

А Долгорукий усмехался в свой бокал, явно что-то замышляя.

Ужин продолжался. Лакеи подали десерт, яблочный пирог с корицей. Затем чай, крепкий, ароматный, в тонких фарфоровых чашках.

Я пил чай, отвечал на вопросы, старался вести себя естественно. Но внутри все сжималось.

Еще немного, и этот вечер закончится. Я смогу уехать и вздохнуть свободно.

А потом придется разбираться с последствиями. С Елизаветой. С Анной. С этим проклятым клубком, который я сам завязал.

Но пока нужно держаться. Еще немного. Только бы продержаться до конца ужина.

Часы на каминной полке пробили десять раз. Ужин подходил к концу. Разговоры стихли, гости допивали чай.

Вертинский поднялся первым, вытирая бороду салфеткой:

— Ну что ж, господа. Благодарю за приятный вечер, но мне пора. Завтра с утра мне ехать в поле, проверять управляющего.

Баранов встал, чтобы проводить его:

— Спасибо, Михаил Андреевич, что заехали. Заходите еще.

Свиридов и Башмаков тоже засобирались. Встали, поблагодарили хозяина, вышли в прихожую. Я слышал, как лакеи подали им шляпы и трости, как хлопали двери экипажей.

Мы остались вшестером: Баранов, Анна, Елизавета, Долгорукий и я.

Баранов потянулся и зевнул:

— Устал я что-то. День длинный выдался. Может, на сегодня хватит? Кто остается ночевать?

Долгорукий встал, поправляя галстук:

— Я поеду домой. Верст пять всего, быстро доберусь. — Он посмотрел на Елизавету. — Елизавета Петровна, вы остаетесь у Ивана Петровича?

— Да, — ответила она спокойно. — Иван Петрович любезно предоставил мне комнату.

— Прекрасно. Тогда завтра заеду, навещу. Поговорим о семейных делах. — Он холодно улыбнулся. — О наших общих родственниках.

Прозрачный намек. Он напомнит ей о долге перед семьей, о том, что связь с безродным инженером неприлична.

Елизавета кивнула, не отвечая. Долгорукий поклонился всем, вышел.

Мы остались вчетвером.

Баранов снова зевнул:

— Анна Павловна, вы тоже останетесь ночевать? У меня полно гостевых комнат.

Анна покачала головой:

— Спасибо, Иван Петрович, но я поеду домой. У меня завтра утром много дел по хозяйству.

— Как хотите. Велю запрячь коляску.

Он вышел в коридор, окликая лакея. Я остался в столовой с двумя женщинами.

Наступило тяжелое и давящее молчание. Елизавета смотрела на меня, не отводя взгляда. Анна разглядывала свои руки, сложенные на коленях.

Нужно что-то сказать. Что-то сделать.

Я встал, подошел к окну, глядя на темноту снаружи. Слышал, как шуршит платье Елизаветы, она тоже встала.

— Александр Дмитриевич, — произнесла она тихо. — Мне нужно будет поговорить с вами. Это важно.

Я обернулся. Она стояла в двух шагах, лицо бледное, глаза умоляющие.

— Я понимаю, — ответил я. — Давайте на днях. Я приеду после работы на стройке. Мы поговорим.

— Обещаете?

— Обещаю.

Она выдохнула с облегчением и кивнула. Затем повернулась к Анне:

— Анна Павловна, простите, я устала с дороги. Пойду отдохну. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Елизавета Петровна.

Елизавета вышла из столовой. Я слышал, как ее шаги удалялись по коридору, как хлопнула дверь комнаты.

Мы остались вдвоем с Анной.

Она сидела, по-прежнему глядя на свои руки. Я подошел, сел рядом на диван. Не слишком близко, но и не далеко. Расстояние, которое можно истолковать по-разному.

— Анна, — начал я осторожно.

Она подняла глаза. В них читалась боль, вопрос и сомнения.

— Она… она особенная для тебя? — спросила тихо. — Елизавета Петровна?

Я молчал, подбирая слова. Солгать? Сказать правду? Выбрать нечто среднее?

— Между нами было… кое-что. В Севастополе. После войны.

— Ты ее любил?

Проклятье. Прямой вопрос.

— Я… не знаю. Это было сложное время. Многое казалось иным, чем есть на самом деле.

Анна долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:

— Она смотрит на тебя так, будто ты принадлежишь ей. Будто между вами нечто большее, чем просто воспоминания о госпитале.

Я сжал кулаки. Женская интуиция. Проклятая женская интуиция.

— Анна, я… Нам нужно поговорить с тобой. В другом месте, в другое время. Объяснить некоторые вещи. Прояснить ситуацию.

— Прояснить? — В голосе прозвучала горечь. — Что именно прояснять, Александр? — Она встала и расправила юбки. — Мне пора ехать. Коляска, наверное, уже готова.

Я тоже встал:

— Анна, подожди. Дай мне объяснить.

— Завтра, — сказала она, не глядя на меня. — Приезжай завтра. Тогда и объяснишь. Если захочешь.

Она направилась к выходу. Я пошел следом.

В прихожей Баранов помог Анне надеть накидку. Лакей стоял с ее шляпкой.

— Анна Павловна уезжает? — спросил Баранов. — Может, все-таки останетесь? Темно уже.

— Спасибо, Иван Петрович, но я поеду. Дорога знакомая, извозчик надежный.

Баранов кивнул, вышел на крыльцо провожать. Я остался в прихожей. Анна надела шляпку и поправила вуаль.

Повернулась ко мне. Лица почти не видно за вуалью, только легкие очертания.

— Я буду ждать тебя.

— Я приеду, — пообещал я.

Она вышла на крыльцо, спустилась по ступеням. Лакей помог ей сесть в коляску. Кучер тронул вожжами, лошадь двинулась. Коляска покатила по подъездной дорожке, скрылась в темноте.

Я стоял на крыльце, глядя ей вслед. Баранов рядом, закуривал трубку.

— Хорошая женщина, Анна Павловна, — сказал он задумчиво, выпуская дым. — Умная, порядочная. Достойная партия для любого мужчины.

Я промолчал.

Баранов затянулся снова, посмотрел на меня искоса:

— Александр Дмитриевич, вы меня извините, не мое дело, конечно… Но вы смотрите, не запутайтесь там. С дамами, я имею в виду.

Я повернулся к нему:

— Что вы хотите сказать, Иван Петрович?

Он пожал плечами:

— Да так, ничего особенного.

Он замолчал, затянулся снова. Потом добавил тихо:

— Выбирайте с умом, Александр Дмитриевич. Сердце хорошая штука, но голову тоже включать надо. Не хочу, чтобы вы наделали глупостей и потом жалели.

Я кивнул:

— Спасибо за совет, Иван Петрович.

— Да не за что. Ладно, пойду спать. Вы тоже не задерживайтесь, поздно уже. Может, все-таки останетесь переночевать? Комната есть.

— Нет, спасибо. Я поеду в город. Лучше там.

— Как хотите. Велю запрячь.

Через десять минут я сидел в бричке, нанятой у Баранова. Кучер погонял лошадь, мы катили по ночной дороге обратно в Тулу.

Темно, холодно. Луна выглянула из-за облаков, осветила поля бледным светом. Где-то вдали выла собака, протяжно и тоскливо.

Я сидел, закутавшись в сюртук и думал.

Бричка катила по ночной дороге. Впереди, за поворотом, виднелись огни Тулы.

Что случится дальше не знаю.

Но пока я еще держусь.

Еще держусь на этой тонкой грани между двумя женщинами.

Вскоре бричка въехала в город. Ночные улицы пустынны, только редкий фонарь освещал дорогу. Я закрыл глаза, откинув голову.

Утром я проснулся рано, с рассветом. Голова ясная, мысли четкие. Вчерашний ужин остался позади, неприятный эпизод, который нужно разрешить, но позже. Сейчас главное работа.

Умылся холодной водой, надел рабочую одежду. Матрена Ивановна принесла чай и черный хлеб с маслом. Я быстро поел, залпом выпил чай, взял портфель с чертежами.

Через полчаса уже ехал в имение. Старый кучер, что возил меня вчера, узнал и молча кивнул. Я откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Два часа дороги это время подумать, спланировать день.

Осталось забить меньше половины свай. При нынешней скорости, восемь-десять свай в день, управимся за пять дней. Потом обвязка, заливка, три дня на схватывание раствора. Итого фундамент будет готов через восемь-девять дней. В срок.

С Елизаветой и Анной разберусь потом. Работа не терпит. Баранов платит деньги, ждет результатов. График плотный. Личные дела подождут.

Доехал до стройки. Рабочие уже собрались и ждали меня. Степан проверял ворот, Семен осматривал веревки после вчерашнего инцидента с заклинившей скобой.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Приступаем. Сегодня цель забить самое меньшее восемь свай.

Работа закипела. Лошадь ходила по кругу, бабка поднималась и падала, сваи входили в землю. Я проверял каждую отвесом, следил за вертикальностью и давал команды.

К обеду забили четыре сваи. После короткого перерыва продолжили. К вечеру еще три.

— Семь за день, — подвел итог Степан. — Хорошо.

— Завтра столько же. Работаем до темноты, пока видно.

Я уехал в город. В мастерской Трофим заканчивал третий насос для пожарных. Гришка подметал пол. Я проверил работу, остался доволен.

— Завтра повезем, — сказал Трофиму.

Домой вернулся поздно, поужинал и лег спать. Мыслей о женщинах не было. Усталость, чертежи в голове, расчеты. Заснул мгновенно.

Следующие дни слились в один.

Снова на стройку с рассветом. Работа пошла еще лучше, рабочие вошли в ритм, действовали слаженно. Забили восемь свай. Семьдесят один всего.

Вечером отвез насосы. Крылов осмотрел, остался доволен, подписал приемку. Предложил новый заказ, большой насос.

— Через неделю начну, — пообещал я.

Вернулся в мастерскую, начал чертить новый насос. Работал до полуночи. Конструкция сложнее предыдущих, но выполнимо.

На следующий день Степан доложил, что леса для обвязки уже готовят, Баранов велел привезти брус, толстый и сосновый, по три аршина в обхвате. Завтра-послезавтра привезут.

— Хорошо. Как забьем последнюю сваю, сразу начнем обвязку.

Вечером работал над чертежами насоса. Трофим выковал несколько деталей, показал, качество получилось отличное.

Работа шла как по маслу. После ремонта копер держался крепко, лошадь привыкла к нагрузке, рабочие действовали четко. Конвейер.

Привезли брус для обвязки. Огромные бревна, толстые и тяжелые. Сложили у края площадки. Плотники уже примерялись, как их класть.

Я показал Степану чертеж обвязки, брусья укладываются поверх свай по периметру, соединяются в углах врубкой вполдерева и скрепляются железными скобами. Получится прочная рама.

— Понял, — кивнул Степан. — Дело знакомое. Мосты так строим.

К обеду пятого дня мы забили последние три сваи. Степан скомандовал:

— Готово! Сто свай!

Рабочие обрадованно загалдели. Работа выполнена, можно гордиться.

Я обошел периметр, проверяя, все ли в порядке. Сто свай торчали из земли частоколом, ровными рядами. Двенадцать саженей на восемь. Прямоугольник четкий, углы прямые, сваи вертикальные, на нужной глубине.

Основа готова.

— Отдыхайте пока, — сказал я рабочим. — Потом начнем обвязку.

Через час мы приступили к следующему этапу. Степан распределил людей, восемь человек на подъем бруса, четверо на укладку, остальные готовят скобы и инструменты.

Первое бревно для обвязки подняли вшестером, оно тяжеленное, пудов сто весом. Поставили на торцы двух свай, выровняли. Я проверил горизонтальность, все ровно.

— Все теперь крепим, — скомандовал я.

Федор принес железные скобы, которые Трофим в Туле выковал заранее. П-образные, толстые, с острыми концами. Степан забивал их молотом, скрепляя брус со сваями. Три удара на скобу, и держит намертво.

Так обошли весь периметр. Четыре бруса по сторонам прямоугольника. В углах соединяли врубкой вполдерева, Степан вырубал топором пазы, бревна входили одно в другое плотно, без щелей. Дополнительно скрепляли скобами.

Работа шла до вечера. К закату рама была готова. Я обошел, проверяя каждое соединение. Все крепко и надежно. Рама связала сваи в единую конструкцию.

— На сегодня хватит, — сказал я усталым мужикам. — Завтра начнем заливку.

Утром мы готовили раствор. Степан с мужиками гасили известь в большой деревянной бадье. Добавляли воду и размешивали палками. Известь шипела, дымилась, превращалась в густую белую массу.

Я показал пропорцию, три части извести, две части битого кирпича, одна часть песка. Битый кирпич привезли с разобранной старой мельницы — красные обломки, мелко наколотые молотами.

Смешали их в большом корыте. Получился густой, серо-белый и вязкий раствор.

— Хороший раствор, — одобрил Степан. — Прочный будет.

Начали заливку. Раствор носили ведрами, выливали на платформу между сваями. Разравнивали досками, трамбовали. Слой получался толстый, в четверть аршина.

Работали весь день. К вечеру вся площадь внутри периметра была залита. Ровная серая поверхность, чуть влажная.

Я проверил горизонтальность в нескольких местах. Везде идеально ровно.

— Отлично, — сказал я Степану. — Теперь будет сохнуть три дня. Не трогать, не наступать. Пусть схватывается.

— Понял. А мы что делать будем?

— Готовить место для кирпича. Глинов привезет через три дня первую тысячу. Нужно складировать правильно, под навесом, чтобы дождем не мочило.

Мы так и сделали. Пока раствор схватывался, занимались подготовкой. Построили навес для кирпича, четыре столба, крышу из досок. Расчистили подъездные пути для телег. Разметили место для будущих стен по чертежам.

Я приезжал каждый день, проверял платформу. На второй день раствор побелел, затвердел сверху. На третий стал твердым как камень.

Я встал на платформу, походил. Не прогибается, не трескается. Прочно.

Проверил еще раз. Горизонтальность идеальная, отклонений нет.

Фундамент готов. Надежный, прочный, ровный. Выдержит кирпичное здание в два этажа, паровую машину, жернова, все оборудование.

Степан стоял рядом, смотрел с гордостью:

— Хорошо получилось, Александр Дмитриевич. Такой фундамент лет сто простоит.

— Простоит, — согласился я. — Теперь будем возводить стены. Завтра привезут кирпич, начнем кладку.

Я стоял на готовом фундаменте, глядя на будущее здание в воображении. Стены растут по бокам, сверху встает крыша, внутри устанавливается машина, жернова крутятся…

На следующее утро я не поехал на стройку сразу. Кирпич привезут только к обеду, каменщиков нанимать начнем завтра. Сегодня у меня другие дела.

Баташев. Мы подписали договор о совместном предприятии, но с тех пор толком не обсуждали детали. Я делал для него насосы, он платил, но это обычные заказы. А предприятие дело иное. Нужно детально все обговорить.

Время начинать.

Я оделся в выходной костюм. Темно-синий сюртук, белая рубашка, черный галстук. Начистил сапоги до блеска, причесался, поправил воротник перед зеркалом. Деловая встреча требует соответствующего вида.

Взял портфель с чертежами новых насосов, которые чертил последние вечера. Три конструкции разной мощности, для домов, для мастерских, для фабрик. Универсальная линейка. Можно продавать кому угодно.

Вышел из дома. Утро свежее и прохладное. Солнце только поднималось над крышами, роса блестела на траве. По улицам шли мастеровые на работу, грохотали телеги с товарами.

Я зашагал по Заречной улице к центру. До фабрики Баташева минут двадцать пешком. Можно нанять извозчика, но зачем тратить деньги? Пройдусь, заодно соберусь с мыслями.

Шел быстро, обдумывая предстоящий разговор. Баташев человек опытный, купец в третьем поколении. Умеет считать деньги, знает толк в производстве. Не обманешь, не проведешь.

Но я тоже не вчера родился. Инженер, офицер, попаданец из XXI века. Знаю технологии, которые здесь еще не изобрели. Могу предложить то, чего нет ни у кого.

Главное, говорить уверенно, четко, оперировать цифрами. Купцы цифры любят. Выгода, прибыль, окупаемость, вот что их интересует.

Прошел мимо каменной церкви на площади, свернул на Кузнечную улицу. Здесь гудели кузницы, стучали молоты, пахло раскаленным железом и углем. Кузнецы работали с раннего утра, не теряя времени.

Впереди показались корпуса фабрики Баташева. Высокие кирпичные стены, труба над крышей, из которой вился дым. Ворота открыты, во дворе снуют рабочие, везут тележки с медными листами.

Я подошел к воротам. Караульный, тот самый мужик в тулупе с кнутом за поясом, узнал меня, кивнул:

— Здравствуйте, господин капитан. К хозяину?

— К нему.

— Проходите. Он в конторе, на втором этаже главного корпуса.

Я прошел во двор. Справа складские корпуса, слева открытая площадка с грудами медных листов, ящиками с деталями. Запах металла, масла и дыма. Шум невообразимый: стук молотов, скрежет пил, крики рабочих.

Фабрика живет, работает и производит. Баташев крепко наладил дело.

Я прошел к главному корпусу, двухэтажному зданию с рядом окон по фасаду. Зашел внутрь. Коридор широкий, стены побелены, пол дощатый.

По лестнице поднялся на второй этаж. Здесь несколько дверей с табличками: «Бухгалтерия», «Приказчик», «Хозяин».

Я постучал в дверь с надписью «Хозяин». Из-за двери послышался густой голос:

— Войдите!

Я толкнул дверь, вошел.

Контора просторная и светлая. Два больших окна выходят во двор. У одной стены стоит массивный дубовый стол, заваленный бумагами, счетами, образцами изделий. На столе медная чернильница, перья в стаканчике, толстый, раскрытый гроссбух.

У противоположной стены шкаф с документами, полки с образцами самоваров: маленькие, большие, простые, с чеканкой. Все блестят медью и латунью.

На стене висят два портрета в рамах. Один пожилой мужчина с седой бородой, строгим взглядом, в купеческом кафтане. Надпись внизу: «Федор Иванович Баташев, основатель». Второй икона Николая Чудотворца в серебряном окладе.

За столом сидел Степан Федорович Баташев. Одет по-деловому. Темно-зеленый сюртук, жилет, на шее шелковый платок, завязанный узлом. Борода темная, аккуратно подстриженная, волосы зачесаны назад, блестят от помады. Лицо широкое, добродушное, но глаза цепкие, оценивающие, купеческие глаза, все видят, все подмечают.

Он писал что-то в гроссбухе, когда я вошел. Поднял голову, узнал меня, отложил перо. Лицо расплылось в улыбке:

— А, Александр Дмитриевич! Милости просим! — Он встал, вышел из-за стола, протянул руку.

Я пожал ее крепко. Рука у Баташева широкая, мозолистая, не барская, а работящая. Хоть и хозяин фабрики, а сам когда-то у отца в кузнице работал.

— Здравствуйте, Степан Федорович.

— Садитесь, садитесь! — Он указал на стул перед столом, сам вернулся на свое место. — Чаю хотите? Или, может, чего покрепче? У меня мадера есть хорошая, испанская.

— Чаю, спасибо.

Он хлопнул в ладоши. Вошел паренек лет пятнадцати, в фартуке, видимо, ученик.

— Ваня, принеси чаю. Два стакана. И баранок.

— Слушаюсь, Степан Федорович.

Паренек выбежал. Баташев откинулся на спинку стула, сложил руки на груди, с любопытством посмотрел на меня:

— Ну что, Александр Дмитриевич? По какому делу пожаловали? Новый заказ принесли?

Я положил портфель на колени, открыл, достал чертежи:

— Не только заказ, Степан Федорович. Мы ведь подписывали договор о совместном предприятии. Пора начинать реализацию.

Баташев поднял брови, наклонился вперед:

— О! Вот это дело! Я уж думал, вы забыли. Столько времени прошло.

— Не забыл. Просто работы много. Мельницу строю, насосы делаю. Но теперь фундамент готов, есть передышка. Можно заняться нашим предприятием.

Баташев потер руки, довольный:

— Отлично! Давайте обсудим. Я как раз думал на днях, как лучше организовать производство. — Он придвинул гроссбух поближе, открыл на чистой странице, обмакнул перо в чернила. — Рассказывайте, что придумали.

Я развернул первый чертеж, положил на стол перед ним.

— Смотрите, Степан Федорович…

Я развернул первый чертеж, положил на стол перед Баташевым.

— Смотрите, Степан Федорович. Я разработал линейку из трех типов насосов. Три разных рынка, три уровня цены, три категории покупателей.

Баташев придвинулся ближе, изучая чертеж. Я указал пальцем на первую схему:

— Насос домашний, малой мощности. Самый простой. Для колодцев, частных домов, небольших хозяйств. Конструкция элементарная: медный цилиндр диаметром в два вершка, длиной в пол-аршина. Поршень кожаный, с железным штоком. Рукоять деревянная, простая. Клапаны латунные, две штуки.

Баташев кивнул, внимательно слушая.

— Производительность пятьдесят-сто ведер в час. Для домашних нужд достаточно. Себестоимость восемь-десять рублей. Продавать можно за пятнадцать-двадцать пять, смотря кому. Мещанину дороже, крестьянину дешевле.

— А кто будет покупать? — спросил Баташев. — Крестьяне у нас небогатые.

— Не самые бедные. Зажиточные крестьяне купят. Плюс мещане, мелкие лавочники, ремесленники. В Туле таких тысячи. Каждому нужна вода из колодца, а ведрами таскать тяжело. Насос удобнее. Я рассчитываю продавать сто-сто пятьдесят штук в год по Тульской губернии.

Баташев почесал бороду, прикидывая:

— Сто штук по двадцать рублей, это две тысячи выручки. Себестоимость как ты говоришь, тысяча. Прибыль тысяча. Неплохо.

— Это только домашние, — сказал я. — Дальше средние.

Я перевернул лист, показал второй чертеж. Конструкция сложнее: два цилиндра, система клапанов, железная рама.

— Насос средний, для мастерских и небольших фабрик. Двухцилиндровая система, работает плавнее, производительность выше. Триста-пятьсот ведер в час. Клапаны латунные, точеные, рама железная, сварная. Рукоять с рычагом, ее легче качать.

— Зато сложнее делать, — заметил Баташев.

— Сложнее, но ненамного. Нужен хороший токарный станок, винторезный для резьбы, сверлильный для точных отверстий. Себестоимость сорок пять-шестьдесят рублей. Продавать за восемьдесят-сто пятьдесят.

— Кто купит?

— Ремесленники, небольшие фабриканты, помещики для своих мастерских. Спрос меньше, чем на домашние, но маржа выше. Сорок-шестьдесят штук в год реально продать. Выручка шесть-девять тысяч, себестоимость три тысячи. Прибыль три-шесть тысяч.

Баташев тихо присвистнул. Глаза загорелись интересом.

Я положил третий чертеж. Самый сложный. Четыре цилиндра, маховик чугунный, система передач.

— Насос промышленный. Мощный. Для крупных фабрик, рудников, пожарных депо, городских водопроводов. Четыре цилиндра работают последовательно, маховик накапливает энергию, ход плавный. Производительность тысяча ведер в час и больше, зависит от настройки.

Баташев взял чертеж, рассматривал пристально:

— Это уже серьезная конструкция. Сложная.

— Да. Себестоимость сто двадцать-сто пятьдесят рублей. Продавать за двести пятьдесят-четыреста. Покупатели заводчики, городские управы, крупные помещики. Объем небольшой, пятнадцать-двадцать штук в год. Но прибыль с каждого сто-двести пятьдесят рублей. Итого три-пять тысяч чистой прибыли.

Я откинулся на спинку стула, давая Баташеву время переварить информацию. Он молчал, перебирая чертежи, что-то прикидывая в уме.

Наконец кивнул:

— Выходит, общий годовой оборот пятнадцать-двадцать тысяч рублей. Чистая прибыль семь-одиннадцать тысяч. Делим пополам, каждому по три с половиной-пять с половиной тысяч. Хорошие деньги.

— Очень хорошие, — согласился я. — При условии, что правильно наладим производство.

Баташев отложил чертежи, посмотрел на меня:

— А что нужно для производства? Какое оборудование?

Я достал из портфеля второй лист, смету. Положил перед ним:

— Вот расчет. Токарный станок малый у меня есть, в казенной мастерской. Починен, работает. Для домашних насосов хватит. Но для средних и промышленных нужно дополнительное оборудование.

Я показал пальцем на список:

— Сверлильный станок. Критически важен. Без него точные отверстия в цилиндрах не сделать. Триста рублей, можно заказать в Туле, у местных мастеров или купить б/у на оружейном заводе.

Баташев кивнул, записывая цифры в свой гроссбух.

— Винторезный станок. Для нарезки резьбы на штоках, клапанах, креплениях. Четыреста рублей. Заказать можно в Москве, там фирма Гужон, французская, качество хорошее.

— Давно есть, — заметил Баташев. — Месяц-полтора доставка из Москвы.

— Полтора месяца, — согласился я. — Но качество стоит того. Дальше. Точильный станок большой, для шлифовки поршней. Без идеальной гладкости поршень будет цеплять за стенки цилиндра, производительность упадет. Сто пятьдесят рублей. Можно купить уже использованный в Туле, такие иногда продают.

— Хорошо.

— Пресс ручной для гибки листовой меди. Корпуса насосов из меди, надо гнуть листы, придавать форму. Двести рублей. Можно заказать у местного кузнеца, не обязательно покупать новый.

Баташев записывал, не перебивая.

Я продолжил:

— Это для первого этапа. Домашние и средние насосы. Итого тысяча пятьдесят рублей только оборудование. Плюс материалы нужны: медь листовая пятьдесят пудов, латунь двадцать пудов, кожа дубленая десять шкур, железо полосовое тридцать пудов. Еще пятьсот рублей. Плюс инструменты мелкие: напильники, метчики, плашки, штангенциркули, шаблоны. Двести рублей.

Баташев поднял глаза от гроссбуха:

— Уже тысяча семьсот пятьдесят. А промышленные насосы?

— Для них нужно более серьезное оборудование. Большой токарный станок, для обработки крупных цилиндров. Девятьсот рублей. Строгальный станок, для обработки фланцев. Пятьсот рублей. Расточной станок, для точной расточки внутренних диаметров. Шестьсот рублей. Можно заказать в Петербурге, на заводе Берда. Там же, где я заказывал паровую машину для мельницы Баранова.

— Еще две тысячи, — подсчитал Баташев. — Итого почти четыре тысячи одного оборудования.

— Да, — кивнул я. — Но не сразу. Поэтапно. Первый этап, первые два месяца: производим только домашние насосы. Нужно оборудование на тысячу двести рублей. Второй этап, третий-четвертый месяц: добавляем средние насосы. Докупаем еще на тысячу четыреста. Третий этап, пятый-шестой месяц: запускаем промышленные. Последние тысяча четыреста.

Баташев откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Лицо задумчивое.

— Поэтапно разумнее, — сказал он наконец. — Меньше риска. Если первый этап провалится, хотя бы потеряем не все деньги.

— Именно, — согласился я. — Плюс долго везут оборудование из Петербурга. Два-три месяца. Пока они делают большие станки, мы уже начнем домашние насосы продавать.

— Логично.

Я достал следующий лист, смету первого этапа:

— Вот детальный расчет на первые два месяца. Сверлильный станок триста рублей. Винторезный четыреста. Точильный сто пятьдесят. Пресс двести. Материалы пятьсот. Инструменты двести. Расширение помещения четыреста рублей, если управа разрешит пристроить к казенной мастерской или поставить перегородку. Резерв двести на непредвиденное. Итого ровно две тысячи.

Баташев изучил смету.

— А помещение? — спросил он. — Где производить будем? У меня на фабрике места нет, все занято.

Я ждал этого вопроса. Приготовил ответ:

— Три варианта. Первый: расширить казенную мастерскую, где я работаю смотрителем. Преимущества: уже есть помещение, часть оборудования, центр города, рядом с заказчиками. Недостатки: нужно согласовать с управой, возможны бюрократические проволочки.

— Зубков? — хмыкнул Баташев. — Тот еще сухарь.

— Второй вариант: снять складское помещение в торговых рядах. Преимущества в том что это независимость и полная свобода. Недостатки дорого, пятьсот-восемьсот рублей в год аренда, плюс надо переоборудовать.

— Дорого, — согласился Баташев.

— Третий вариант. Использовать часть вашей фабрики. Преимущества: доступ к инфраструктуре, к рабочим, к материалам. Недостатки: мы и так слишком много у вас берем.

Баташев усмехнулся:

— Последний вариант исключаем сразу. Места нет, да и смешивать производства не стоит. Самовары отдельно, насосы отдельно. Второй вариант дорог. Остается первый. Казенная мастерская.

Я кивнул. Именно на это и рассчитывал.

— Тогда мне нужно договориться с управой. С Зубковым.

Баташев налил себе чаю из самовара, стоявшего на столе. Сделал глоток, посмотрел на меня поверх чашки:

— Зубков чиновник осторожный. Любит порядок, бумаги и уставы. Новшества не любит. Как вы убедите?

Я улыбнулся:

— У меня есть план. Представлю расширение как выгоду для города. Больше насосов, безопаснее от пожаров. Частные заказы это дополнительный доход в казну через налоги. Плюс намекну, что если откажет, я уйду из казенной мастерской совсем. Тогда город останется без смотрителя, придется искать нового после Сидорова. Зубков этого не захочет.

Баташев расхохотался, хлопнув ладонью по столу:

— Хитро! Мне нравится! Вы не только инженер, Александр Дмитриевич, но и неплохой переговорщик.

— Учился у лучших, — ответил я сухо. — Но есть еще одна сложность. С Зубковым.

Баташев поднял бровь:

— Какая сложность?

Я откинулся на спинку стула, сложил руки:

— Павел Захарович Зубков и я не в лучших отношениях. Помните историю с насосами? Он прислал инспектора Морозова забраковать мою работу. Потом случился пожар, резиденцию губернатора спасли мои насосы. Беляев отстранил Зубкова от должности до разбирательства. Зубков вернулся, но обида осталась. Он считает, что я его унизил.

Баташев нахмурился:

— Понятно. И вы думаете, он назло откажет в разрешении?

— Не просто думаю, уверен. Зубков чиновник мелочный и злопамятный. Плюс есть еще молодой Долгорукий, сын статского советника. Они оба плетут интриги против меня. Если я приду к Зубкову просить разрешения напрямую, он откажет, сославшись на какие-нибудь формальности.

Баташев задумчиво потер бороду:

— Ситуация неприятная. Что предлагаете?

Я наклонился вперед, понизив голос:

— Обходной маневр. Зубков откажет мне лично. Но если запрос придет не от меня, а от купеческой управы, от группы уважаемых купцов города, ему будет сложнее отказать. Тем более если запрос составить так, что отказ выглядит глупо и невыгодно для города.

Баташев прищурился:

— Объясните подробнее.

Я наклонился ближе:

— Вот план. Вы, Степан Федорович, как купец второй гильдии, пользуетесь уважением в купеческой среде. У вас есть знакомые среди купцов? Те, кто может поддержать?

— Конечно. Шорохов, мой приказчик, сам из купеческой семьи. Плюс Колчин, торгует железом. Мещеряков, владеет суконной фабрикой. Еще трое-четверо найдутся.

— Отлично. Вот что нужно сделать. Вы организуете официальное письмо от имени группы купцов в городскую управу, на имя городского головы Беляева. В письме пишете: «Мы, нижеподписавшиеся купцы города Тулы, заинтересованы в развитии местной промышленности. Готовы вложить средства в создание насосного производства, которое обеспечит город пожарным оборудованием, создаст рабочие места, принесет налоги в казну. Просим содействия управы в выделении помещения.»

Баташев слушал внимательно, кивая.

— Дальше, — продолжал я, — в письме предлагаете два варианта. Вариант А. расширить существующую казенную мастерскую под совместное предприятие. Преимущества — быстро, дешево, используются существующие мощности, город не теряет смотрителя мастерской. Вариант Б. Построить новое здание с нуля на окраине города. Долго и дорого, но купцы готовы финансировать.

Баташев усмехнулся:

— Понял. Вариант А выглядит выгоднее.

— Именно. Письмо составляется так, что любой разумный чиновник выберет вариант А. Быстрее запуск производства, быстрее потекут налоги. Экономия городских средств.

— А если Зубков все равно откажет?

Я улыбнулся холодно:

— Тогда купцы реализуют вариант Б. Но с небольшой поправкой. В письме можно намекнуть, что если городская управа не поддержит, купцы вынуждены будут перенести производство в соседний уезд, где местное начальство более благосклонно к коммерсантам. Город потеряет налоги, рабочие места и репутацию.

Баташев расхохотался, хлопнув ладонью по столу:

— Очень хитро! Ставите Зубкова перед выбором: либо согласиться, либо прослыть чиновником, который упустил выгоду для города!

— Вот именно. Беляев, узнав о письме, спросит Зубкова, почему тот не поддержал более выгодный вариант. Зубков не сможет просто отказать, нужно будет обосновать, почему вариант Б лучше. А обосновать он не сможет.

Баташев задумчиво барабанил пальцами по столу:

— План неплох. Но письмо должно выглядеть настоящим, а не подстроенным. Если Зубков почует, что это провокация, он разозлится еще больше.

— Согласен. Поэтому письмо должны подписать настоящие купцы, не только вы. Человека четыре-пять. Каждый со своей печатью. Текст должен быть деловым, без излишней хвалы в мой адрес. Упомяните меня вскользь, мол предлагаем привлечь к организации производства инженера-капитана Воронцова, который зарекомендовал себя при изготовлении насосов для пожарной части. Все. Не больше.

— А мое имя?

— Ваше имя будет фигурировать больше всего, как одного из вкладчиков. Насосное предприятие купца Баташева. Но акцент на том, что это инициатива купеческого сообщества, а не моя личная просьба.

Баташев медленно кивнул:

— Разумно. Шорохова подключу, он толковый, быстро организует подписантов. Когда нужно письмо?

— Чем быстрее, тем лучше. Завтра-послезавтра. Подадите через канцелярию управы официально. Письмо зарегистрируют, передадут Беляеву. Беляев направит Зубкову на рассмотрение. Зубков получит его как служебное поручение, а не как просьбу от меня лично.

— А если Зубков попытается затянуть? Потребует дополнительных согласований, проверок, разрешений?

Я пожал плечами:

— Возможно. Но тогда включится Беляев. Городской голова заинтересован в развитии промышленности, тем более после истории с пожаром. Если увидит, что Зубков тянет время без веских причин, надавит. А если и это не поможет, у меня есть запасные варианты.

— Какие?

— Брандмайор Крылов. Он может подать официальный запрос от пожарной части, мол нужно расширение мастерской для обеспечения города насосами. Зубкову будет сложно отказать в вопросе пожарной безопасности после истории с резиденцией губернатора.

Баташев одобрительно кивнул:

— У вас все продуманно. Вижу, вы не только инженер, но и стратег. Хорошо. Будет вам письмо. Шорохов займется завтра с утра. Послезавтра подадим в управу. А вы готовьтесь встретиться с Зубковым, когда он получит письмо.

— Как встречаться? Он же должен будет дать ответ купцам, а не мне.

— Формально да. Но на практике Зубков вызовет вас как исполнителя, чтобы уточнить детали. Вот тогда и переговорите. Только держитесь спокойно, уважительно. Не давите, дайте ему возможность согласиться, сохранив лицо.

Я кивнул:

— Понял. Буду дипломатичен.

Баташев допил чай, поставил чашку. Стал серьезным:

— Ладно. С помещением определились. Теперь о деньгах. Я готов выделить первые две тысячи. Но только после того, как договоритесь с управой. Сначала помещение обеспечьте, потом получите финансирование. Договор у нас уже подписан, остается только его реализовать.

— Справедливо, — согласился я.

— Сколько времени нужно на переговоры с Зубковым?

Я подумал:

— Неделю. Максимум десять дней.

— Даю неделю, — сказал Баташев твердо. — Если за неделю не решим, снимем складское помещение. Терять время нельзя, лето быстро пройдет, осень на носу, нужно запустить производство до холодов. Зимой спрос на насосы падает, весной снова вырастет. Успеем к весне наладить дело, захватим рынок.

Я кивнул:

— Недели достаточно. Справлюсь.

— Хорошо. Теперь о закупках. Где конкретно будете заказывать оборудование? Давайте сразу определимся.

Я разложил перед ним еще один лист с пометками:

— Оптимальная стратегия такая. Простое оборудование, точильные станки, прессы, заказываем в Туле. Быстро, две-четыре недели, недорого. Можно купить использованные на оружейном заводе, они иногда списывают старые станки.

— Разумно.

— Среднее по сложности сверлильные, винторезные, заказываем в Москве. Доставка полтора месяца, цены средние, качество хорошее. Есть французская фирма Гужон, надежная.

— У меня связи с московскими купцами есть, — сказал Баташев. — Через них закажем, собьем цены.

— Отлично. И наконец, сложное оборудование, большие токарные, расточные, строгальные, заказываем в Петербурге. Завод Берда или Александровский механический завод. Будут доставлять два-три месяца, дорого, но качество лучшее. Германию и Англию пока не рассматриваем, слишком долго и дорого.

Баташев кивнул одобрительно:

— Толково продумали. Так и сделаем. Я дам вам адреса купцов в Москве и Петербурге, с которыми работаю. Через них закажете, скажете, что от меня. Они дадут цену поменьше.

— Благодарю.

Я собрал чертежи и сметы обратно в портфель. Баташев записывал последние цифры в свой гроссбух.

Наконец он отложил перо, посмотрел на меня:

— Ну что ж, Александр Дмитриевич. Считаю, мы все обсудили. План ясный, цифры понятные, риски просчитаны. Теперь действуйте. Решайте с Зубковым. Как только договоримся, приходите. Выделю первые две тысячи, начнете закупки.

Я встал, протянул руку:

— Договорились, Степан Федорович.

Он крепко пожал мою руку:

— Я в вас верю, Александр Дмитриевич. Вижу, что вы человек дельный, не болтун. Дай Бог нам обоим прибыли.

— Будет прибыль, — пообещал я. — Обещаю.

Мы вышли из конторы. Баташев проводил меня до дверей, на прощание похлопал по плечу:

— Удачи с Зубковым. Чиновник он крепкий, но вы человек военный. Справитесь.

Я спустился по лестнице, вышел во двор фабрики. Шумно и жарко. Рабочие таскали медные листы, стучали молотами в кузнице. Пахло металлом, углем и потом.

Прошел через ворота. Караульный кивнул мне. На Кузнечной людно, работали кузнецы, грохотали телеги, торговцы зазывали к прилавкам.

Я быстро зашагал, обдумывая предстоящую махинацию с Зубковым. Осталось только уломать его.

На следующее утро я выехал из Тулы рано, с первыми лучами солнца. Нанял ту же бричку, что возила меня последние недели. Старый извозчик узнал, кивнул молча, тронул вожжами. Лошадь, рыжая кобыла с белой отметиной на лбу, устало потрусила по разъезженной дороге.

Июнь стоял жаркий и душный. Солнце поднималось быстро, обещая знойный день. По обочинам желтела выжженная трава, пыль поднималась от колес, оседала на сапогах и подоле сюртука. Поля по сторонам зеленели пшеницей, где-то высоко в голубом небе пели жаворонки.

Дорога знакомая, езженная. Двадцать верст до имения Баранова. Два часа пути при неспешной рыси. Я откинулся на жесткое сиденье брички, прикрыл глаза от яркого солнца. Думал о предстоящем дне.

Фундамент готов. Прочный, ровный, выдержавший три дня схватывания известкового раствора. Теперь начинается следующий этап, кладка стен. Первый этаж высотой в три сажени, второй этаж еще две сажени. Кирпичное здание, толстые стены в два кирпича, способные выдержать вес крыши, паровой машины, жерновов, всего оборудования.

Кирпич должны привезти сегодня. Глинов, кирпичный мастер, обещал первую тысячу штук. Красный кирпич обожженный, крепкий, без трещин. Я проверял образцы недавно, качество хорошее, размер правильный, грани ровные.

Каменщики тоже должны прибыть сегодня. Баранов нанял артель, человек десять. Старший мастер, некий Кулаков, опытный подрядчик. Говорят, строил церковь в соседнем уезде, работу знает.

Бричка тряслась на ухабах. Извозчик молча покуривал короткую трубку, поглядывал на дорогу. Лошадь фыркала, отмахивалась хвостом от мух.

Проехали деревню. Низкие избы с почерневшими бревенчатыми стенами, соломенными крышами. Бабы у колодца стирали белье, босоногие ребятишки гоняли палкой обруч по пыльной улице. Собака облаяла бричку, побежала следом, потом отстала.

Дальше дорога пошла полем. Справа зеленела полоса леса — березы белоствольные, осины дрожащие на ветру. Слева пшеничное поле тянулось до горизонта, тяжелые колосья склонились под собственным весом.

Наконец впереди показалась усадьба Баранова. Белый барский дом с колоннами, мезонином, крашеными ставнями на высоких окнах. Флигели по бокам, конюшня справа, амбары слева. За домом парк, липовая аллея, пруд с островком посередине, резная беседка на берегу.

А дальше, за парком, у реки, виднелась стройка. Серая прямоугольная платформа фундамента, окруженная штабелями бревен, досок, кучами песка и извести.

Извозчик свернул на боковую дорогу, объехал барский дом, повез к стройке. Подъехали ближе. Я увидел, что у фундамента уже собрались люди.

Степан, мой прораб, стоял у края платформы, осматривал что-то, записывал в толстую тетрадь. Узнал его сразу по широкой спине, серой холщовой рубахе, картузу набекрень. Рядом несколько рабочих из нашей артели: Федор, Иван и Григорий. Разгружали телегу с досками для строительных лесов.

Но главное, у дороги стояли три огромные телеги, запряженные парами могучих ломовых лошадей. Серые тяжеловозы с косматыми копытами, широкими спинами, терпеливо стояли, опустив морды. На телегах лежали штабеля красного кирпича, аккуратно уложенного рядами и перевязанного веревками.

Кирпич приехал.

Я вышел из брички, расплатился с извозчиком. Старик кивнул, развернул лошадь и поехал обратно.

Степан увидел меня, помахал рукой:

— Александр Дмитриевич! Вовремя! Кирпич только что привезли!

Я подошел к телегам. Возчики, трое мужиков в заляпанных глиной кафтанах, грязных портах, стояли рядом, курили махорку. Один высокий, худой, с всклокоченной рыжей бородой. Второй приземистый, кряжистый, лицо круглое, нос картошкой. Третий молодой, лет двадцати, безбородый, только усики светлые пробиваются.

Увидели меня, сняли шапки, поклонились:

— Здравствуйте, барин.

— Здравствуйте, — ответил я. — От Глинова?

— От него самого, — ответил рыжий. — Тысяча штук кирпича красного, первый сорт. Вот бумага.

Он полез за пазуху, достал мятый листок, протянул мне. Я развернул, прочитал. Написано неровным почерком: «Отпущено со двора кирпичного мастера Глинова тысяча штук кирпича красного обожженного для постройки мельницы помещика Баранова. Июнь 1856 года».

Внизу печать Глинова, круглая, с его именем по окружности.

Я сложил бумагу, сунул в карман сюртука. Подошел к первой телеге, осмотрел кирпич. Штабель высокий, сложенный ровными рядами. Кирпичи красно-оранжевые, обожженные, с характерным звонким стуком при постукивании.

Взял один кирпич с верхнего ряда. Тяжелый, увесистый. Размер правильный, длина четырнадцать вершков, ширина семь вершков, толщина три с половиной вершка. Грани ровные, углы четкие, без сколов. Поверхность слегка шероховатая, но не рыхлая.

Постучал кирпичом о кирпич. Звук чистый, звонкий, как колокольчик. Хороший признак, значит обжиг правильный, кирпич прочный.

Осмотрел внимательнее. Цвет равномерный, без темных пятен или светлых разводов. Нет трещин, нет выщербленных краев. Качественный кирпич.

Положил обратно, взял другой с середины штабеля. Проделал ту же процедуру. Постучал, осмотрел. Тоже хороший.

Перешел ко второй телеге. Повторил осмотр. Потом к третьей. Везде одинаково, кирпич крепкий, правильный, без брака.

Степан подошел, встал рядом:

— Ну как, Александр Дмитриевич? Годится?

— Годится, — кивнул я. — Качество хорошее. Глинов не подвел.

Степан довольно усмехнулся:

— Да про него говорят, что он толковый мастер. Правильно жжет кирпич, в печи ровно, не передерживает.

Я обернулся к возчикам:

— Разгружайте. Складывайте там, у края фундамента. Рядами, аккуратно. Чтобы не покатились и не побились.

Рыжий кивнул:

— Слушаем, барин.

Они принялись за работу. Молодой залез на первую телегу, начал передавать кирпичи вниз. Рыжий и круглолицый принимали, относили к фундаменту, укладывали штабелями. Работали споро, ловко и привычно.

Я отошел в сторону. Степан достал записную книжку, начал считать кирпичи вслух, делая пометки карандашом. Нужно проверить, действительно ли тысяча штук, а не меньше. Возчики иногда норовят не довезти несколько десятков, рассчитывая, что никто не заметит.

Пока они разгружали, я осмотрел фундамент еще раз. Подошел, ступил на серую поверхность. Твердая, как камень. Прошелся по платформе, проверяя каждый участок. Нигде не проваливается, не трескается. Идеально.

Достал из кармана небольшой складной ватерпас, латунный, с пузырьком воздуха в запаянной трубке. Положил на фундамент, посмотрел. Пузырек встал точно по центру. Горизонтальность идеальная.

Переложил в другое место. Снова проверил. Везде ровно.

Хороший фундамент. Выдержит любые стены.

Возчики закончили разгрузку первой телеги, принялись за вторую. Кирпичи росли штабелями у края платформы, красно-оранжевые холмы, аккуратно уложенные рядами.

Я услышал стук копыт, оглянулся. По дороге от барского дома ехала коляска запряженная парой гнедых лошадей. Кучер в темном кафтане, шляпе с широкими полями, сидел на козлах, правил вожжами.

Коляска подъехала, остановилась. Из нее вышел Иван Петрович Баранов.

Одет по-дорожному: темно-коричневый сюртук с бархатным воротником, светлый жилет, серые брюки заправленные в высокие кожаные сапоги. На голове широкополая соломенная шляпа от солнца. В руке трость с серебряным набалдашником.

Лицо румяное, добродушное, борода темная с проседью, аккуратно подстриженная. Глаза умные, внимательные, привычно оценивали происходящее.

Он подошел и протянул руку:

— Александр Дмитриевич! Здравствуйте! Вовремя приехали!

Я крепко пожал его руку:

— Здравствуйте, Иван Петрович.

Баранов оглядел стройку, удовлетворенно кивнул:

— Вижу, кирпич привезли. Глинов не подвел?

— Не подвел. Качество хорошее, брака не заметил. Тысячу штук должно быть, только начали считать.

— Отлично, отлично. — Баранов повернулся к коляске, махнул рукой. — Егор, давай сюда!

Из коляски вылез еще один человек. Мужчина лет сорока пяти, среднего роста, плотный, коренастый. Лицо широкое, скуластое, нос приплюснутый, губы толстые. Глаза маленькие, хитрые, бегающие. Волосы темные, коротко острижены, борода черная, густая, лопатой.

Одет по-мастеровому: темно-синяя холщовая рубаха навыпуск, широкие холщовые порты, кожаный пояс с медной пряжкой. На ногах грубые сапоги, заляпанные глиной. На голове выцветший картуз, надвинутый на лоб.

За поясом торчала связка инструментов: молоток, долото, складная линейка. В руках держал кожаную сумку, видимо, с чертежами или инструментами.

Он подошел тяжелой походкой, остановился рядом с Барановым. Посмотрел на меня оценивающе, сверху вниз, как лошадь на базаре оценивают.

Баранов представил:

— Александр Дмитриевич, это Сергей Иванович Кулаков, старший каменщик. Подрядчик. Я нанял его для кладки стен. Опытный мастер, церковь в Епифани строил, работу знает.

Кулаков кивнул. Голос низкий, хрипловатый:

— Слыхал про вас, ваше благородие. Инженер, говорят. Из столицы.

— Из Москвы, — уточнил я. — Но учился в Петербурге.

— Ну-ну, — Кулаков усмехнулся криво, показав кривые желтые зубы. — Учености много нынче.

Я промолчал, не вступая в спор. Баранов поспешил вмешаться:

— Сергей Иванович, вот фундамент. Видите, готов, схватился, можно начинать кладку. Кирпич привезли, как видите. Завтра еще тысячу привезут. Итого будет две тысячи на первый этаж.

Кулаков неторопливо подошел к фундаменту, присел на корточки, осмотрел. Провел рукой по поверхности, постучал кулаком. Встал, обошел вокруг, оценивая размеры.

Наконец выпрямился, кивнул:

— Фундамент крепкий. Ровный. Работу делали правильно.

— Я делал, — сказал я спокойно.

Кулаков покосился на меня:

— Вы? Инженер? Думал, вы только чертите, а работают мужики.

— Я и чертил, и руководил, и сам проверял каждую сваю, — ответил я ровно. — Так же буду проверять и кладку стен.

Кулаков прищурился, лицо стало настороженным:

— Это как понимать?

Баранов снова вмешался:

— Сергей Иванович, Александр Дмитриевич отвечает за весь проект. Он будет наблюдать за работой, проверять качество. Так договорились.

Кулаков неодобрительно хмыкнул:

— Я тридцать лет каменщиком работаю. Церкви строил, дома барские, мосты. Проверять меня некому.

Я сделал шаг вперед, посмотрел ему прямо в глаза:

— Сергей Иванович, у вас большой опыт, это хорошо. Но это мой проект, моя ответственность. Если что-то пойдет не так, отвечать буду я перед Иваном Петровичем, Поэтому я буду проверять каждую стену, каждый шов, каждую вертикаль. Не для того чтобы придираться, а чтобы быть уверенным в качестве. Если работа хорошая, я первый похвалю. Если плохая, укажу, что исправить.

Кулаков молчал, разглядывая меня. В глазах промелькнуло что-то, уважение? недовольство? не разобрал. Наконец буркнул:

— Ладно. Смотрите.

Баранов облегченно вздохнул:

— Вот и отлично! Сергей Иванович, когда прибудет ваша артель?

— Завтра с рассветом. Десять человек. Каменщики все опытные и работящие. За три недели первый этаж выложим, за месяц второй. Как договорились.

— Хорошо. Известь и песок готовы?

— Известь гашеная в бочках, песок в кучах, — доложил Степан. — Все на месте.

Кулаков кивнул:

— Тогда завтра и начнем. Сперва раствор замешаем, потом выложим первые ряды.

Он повернулся, пошел обратно к коляске. Баранов посмотрел ему вслед, потом повернулся ко мне, понизив голос:

— Александр Дмитриевич, Кулаков мастер хороший, но характер тяжелый. Не любит, когда указывают. Будьте осторожны.

Я кивнул:

— Понял, Иван Петрович. Постараюсь не конфликтовать. Но качество буду обязательно проверять.

— Правильно. Лучше сразу увидеть ошибку, чем потом рушить стены.

Мы подошли к кирпичным штабелям. Степан закончил пересчет, подошел с тетрадью:

— Ровно тысяча, Александр Дмитриевич. Все на месте.

— Отлично. Распишитесь в бумаге, отдайте возчикам.

Степан взял документы, расписался, вернул рыжему возчику. Тот сунул бумагу за пазуху, троица поклонилась, полезла на телеги. Лошади тронулись, телеги пустые покатили обратно по дороге, громыхая.

Я остался стоять у штабелей кирпича, глядя на фундамент. Завтра начнется кладка. Стены пойдут вверх, ряд за рядом, кирпич за кирпичом.

В город я вернулся вечером, когда солнце уже клонилось к закату. Извозчик высадил меня у мастерской на Заречной улице.

Я достал ключи из кармана сюртука, подошел к двери. И тут заметил, что у крыльца стоят четверо мужчин с дорожными мешками за плечами.

Узнал их сразу.

Мои севастопольцы.

Морозов увидел меня первым, сдернул картуз с головы, поклонился низко:

— Александр Дмитриевич! Вот и мы! Получили ваше письмо, приехали как велели!

Я подошел быстро, протянул руку. Морозов пожал крепко, по-солдатски. Потом Егор, Семен и Иван.

— Здравствуйте, братцы, — сказал я. — Рад видеть. Когда прибыли?

— Сегодня утром, — ответил Морозов. — На почтовых из Севастополя. Две недели в пути. Сразу к вам пошли, спросили у местных, где находится мастерская. Нашли, так и ждем с утра.

Егор усмехнулся, показав белые зубы:

— Думали, может, вы уже большой барин стали, во дворце живете. А тут казенная мастерская, как и в Севастополе.

— Нет, мне до дворцов еще далеко, — ответил я. — Работаю. Ладно, пойдемте внутрь. Поговорим.

Отпер дверь, вошли. В мастерской никого не оказалось, работники ушли домой. Даже Гришка куда-то подевался. Станки стояли тихо, горн остыл, на верстаках лежали инструменты.

Я зажег керосиновую лампу на стене, свет озарил помещение. Севастопольцы сняли мешки, поставили у стены и огляделись.

Морозов одобрительно сказал:

— Мастерская приличная. Просторно. Станки есть, горн, вон верстаки. Работать можно.

— Можно, — согласился я. — Садитесь вот здесь, у верстака. Расскажу, что к чему.

Они уселись на скамью, я встал напротив, опершись о верстак.

— Значит, так. Вы демобилизовались?

— Месяц назад, — ответил Морозов. — Все четверо. Ждали вашего письма, как договаривались. Получили, сразу собрались, выехали. Деньги на дорогу скопили, кое-что заработали на пристани.

Егор добавил:

— Я разгрузкой занимался. Мешки таскал с кораблей. Скучная работа, Александр Дмитриевич. После того как с вами в госпитале трудились, остальное показалось неинтересно.

Семен кивнул:

— Мы все так думали. Вы нас многому научили. Хотелось продолжить работать, но с толком, с умом. А не просто так.

Иван молчал, только смотрел внимательно и слушал. Он всегда немногословен.

Я выпрямился:

— Хорошо. Вы вовремя приехали. Дело есть. Серьезное. Я организую совместное предприятие с купцом Баташевым. Производство насосов. Они будут трех типов: домашние, средние, промышленные. Разные по мощности, по сложности конструкции. Домашние для колодцев, частных домов. Средние для мастерских и небольших фабрик. Промышленные для крупных заводов, рудников и городских водопроводов.

Егор свистнул тихо:

— Серьезное дело.

— Очень серьезное. Баташев вкладывает пять тысяч рублей. Я отвечаю за производство. Прибыль делим пополам. Договор уже подписали у нотариуса. Осталось решить вопрос с помещением и начать работу.

Морозов задумчиво потер бороду:

— А где производить будем? Здесь?

— Здесь. В этой мастерской. Точнее, планирую расширить ее. Договариваюсь с городской управой. Если разрешат, пристроим еще одно помещение или поставим перегородку, разделим казенную и частную части. Если не разрешат, снимем складское помещение где-то в городе.

— Понятно. А оборудование?

— Закупим новое. Сверлильные станки, пресс для гибки меди. Часть заказываем в Туле, часть в Москве, самое сложное в Петербурге. Баташев дает деньги по частям. Первые получу, как только решится вопрос с помещением.

Семен спросил:

— А чертежи для насосов готовы?

— Готовы. Завтра покажу. Начнем с простых, домашних. Освоимся, потом перейдем к средним и промышленным.

Я обвел их взглядом:

— Вот зачем я вас вызвал. Мне нужны опытные работники. Вы знаете мои требования к качеству. Работали со мной в госпитале, делали воздуховоды. Там требовалась точность, аккуратность и герметичность. Здесь то же самое. Насосы сложные механизмы. Если клапан прилегает неплотно, если поршень болтается в цилиндре, если швы не герметичны, насос работать не будет. Брак недопустим.

Морозов кивнул:

— Понимаем, Александр Дмитриевич. Работать будем как положено.

— Хорошо. Теперь распределение обязанностей. Василий Кузьмич, ты будешь старшим мастером. Руководишь артелью, контролируешь качество, собираешь готовые изделия.

Морозов выпрямился:

— Слушаюсь.

— Егор, за тобой слесарные работы. Подгонка деталей, сборка клапанов, установка поршней, проверка герметичности. Руки у тебя ловкие, в Севастополе ты показал себя отлично.

Егор усмехнулся:

— Постараюсь, Александр Дмитриевич.

— Семен, у тебя столярные работы. Деревянные рукояти для домашних насосов, ящики для упаковки, подставки. Помнишь, как ты делал в госпитале короба для воздуховодов? Стыки идеальные, ни щели. Здесь нужна такая же точность.

Семен кивнул:

— Помню. Сделаю.

— Иван, у тебя кузнечные работы. Будешь работать с Трофимом, местным кузнецом. Ковка штоков, скоб, креплений, рам для насосов. Трофим умелый мастер, но пьет. Придется следить, чтобы работал правильно.

Иван молча кивнул.

Я продолжил:

— Жалованье двадцать пять рублей в месяц каждому. Это выше среднего жалованья по городу. Здесь рабочие получают пятнадцать-двадцать. Но вы проверенные, опытные, поэтому заслуживаете больше.

Морозов улыбнулся:

— Щедро, Александр Дмитриевич. Спасибо.

— Это заслуженно. Жилье пока здесь, в задней комнате мастерской. Есть койки, одеяла, печка, умывальник. Скромно, но чисто. Потом, когда заработаете, снимете избу вскладчину. Питание — договорюсь с Матреной Ивановной, моей квартирной хозяйкой. Она готовит хорошо и недорого. Будет варить обеды, приносить сюда.

Егор потер руки:

— Отлично! А когда начинаем работать?

— Очень скоро. Сначала нужно решить вопрос с управой. Завтра займусь этим. Как только утрясем с помещением, Баташев выделит деньги, закупим материалы, и начнем производство. А вы пока помогайте тут, осваивайтесь с насосами.

Я выпрямился:

— Пойдемте, покажу заднюю комнату.

Повел их в дальний угол мастерской,

— Вот тут можно поставить деревянные нары в два яруса, на них бросите тюфяки набитые соломой. Вон одеяла. стопками. Вон там печка, рядом дрова. Не замерзнете. Умывальник у окна. Здесь живет Гришка, смышленный парнишка.

Морозов оглядел комнату:

— Сойдет. В госпитале и похуже жили. Главное крыша над головой, тепло и сухо.

Я отошел к двери:

— Ну, пока отдыхайте. Завтра днем зайду, познакомлю с местными работниками, покажу чертежи насосов, объясню задачи. Послезавтра, может, начнем. А пока привыкайте и осматривайтесь.

Вышел из комнаты, закрыл дверь. Пошел домой по темнеющим улицам. Солнце село, сумерки уже сгустились. Городовые зажгли фонари.

Дошел до дома Матрены Ивановны. Вошел, разделся в сенях, прошел в свою комнату. Умылся из таза холодной водой, вытер лицо полотенцем.

Матрена Ивановна постучала, принесла ужин на подносе. Щи, гречневую кашу с салом, кусок черного хлеба, кружку кваса.

— Ешьте, Александр Дмитриевич. Приготовила свежее.

— Спасибо, Матрена Ивановна. Кстати, у меня к вам просьба.

Она остановилась в дверях:

— Слушаю.

— Приехали четверо работников из Севастополя. Остановились в мастерской. Можете готовить для них обеды? Я заплачу дополнительно. Рублей десять в месяц за четверых.

Матрена Ивановна задумалась, потом кивнула:

— Могу. Щей сварю, каши наварю, хлеба напеку. Приносить в мастерскую?

— Да. Утром, в полдень, и на ужин. Я скажу когда точно.

— Ладно. Договорились.

Она вышла и закрыла дверь.

Я сел за стол, принялся за ужин. Щи горячие, наваристые. Каша рассыпчатая, с крупными кусками сала. Хлеб свежий, мягкий внутри, с хрустящей корочкой.

Ел медленно, думал о прошедшем дне. Теперь надо действовать дальше.

В Туле я задержался дольше, чем планировал. Утро ушло на переговоры, надо заказывать оборудование для нового предприятия с Баташевым, я проехался по рынку и заводам, выбрал что надо и оставил задатки.

Потом заехал в мастерскую, проверил работу работников. Новые и старые вроде бы смогли найти общий язык, Семен показывал как делать насосы. Всем им теперь работалось легче, получили помощников в виде новеньких из Севастополя. Гришка как положено подметал стружку и подносил уголь. Все шло своим чередом.

К полудню я наконец освободился. Нанял на извозчичьем ряду первого попавшегося возницу, молодого парня с тощей серой лошаденкой и ободранной телегой. Не до выбора, времени терять не хотелось. Меня ждала стройка.

Дорога знакомая до имения Баранова. Телега тряслась на ухабах, колеса скрипели, лошаденка устало трусила по пыльной колее. Июньское солнце палило беспощадно, воздух дрожал над полями, пот тек ручьями под сюртуком. Я расстегнул воротник, снял фуражку, вытер лицо платком.

Возница угрюмо молчал, только изредка покрикивал на лошадь и хлестал вожжами по тощему крупу. Я откинулся на жесткую скамью, прикрыл глаза от яркого света.

Первые ряды кладки самое важное. От них зависит вся дальнейшая кладка. Малейший перекос, отклонение от вертикали или горизонтали, и через десять рядов стена поплывет, исправить будет невозможно. Так что проверять буду дотошно, нравится Кулакову или нет.

Наконец впереди показалась усадьба Баранова. Белый барский дом с колоннами, флигели, конюшни. А за парком, у реки, виднелась стройка. Издалека я разглядел серую платформу фундамента, на которой уже поднимались красные стены. Невысокие пока, в несколько рядов, но стены.

Телега свернула на боковую дорогу, объехала усадьбу, покатила к стройке. Подъехали ближе. Я увидел, что на площадке кипит работа.

Человек десять каменщиков суетились вокруг фундамента. Одни таскали кирпичи от штабелей, складывая их рядами по краю платформы. Другие стояли у большого деревянного корыта, замешивали раствор, насыпали желтый песок, добавляли белую известь, лили воду, мешали все толстыми палками. Третьи клали кирпич, намазывая раствор, укладывая его ряд за рядом.

Стены уже выросли на добрый аршин. Красный кирпич ложился ровными линиями по периметру фундамента, образуя прямоугольник. Углы четкие, грани прямые, швы между кирпичами тонкие и аккуратные.

Посреди всей этой суеты стоял Кулаков. В серой холщовой рубахе, засученной по локти. Руки толстые, мускулистые, покрытые белыми разводами извести. В одной руке держал кельму, в другой кирпич. Командовал зычным голосом, показывал подмастерьям, как класть правильно.

Телега остановилась у края площадки. Я слез, расплатился с возницей. Тот кивнул, развернул лошаденку обратно и уехал.

Степан Кузьмич, мой прораб, стоял в стороне, наблюдал за работой каменщиков. Увидел меня, подошел и снял картуз:

— Здравствуйте, Александр Дмитриевич. Давно уже работают, с самого утра. Споро идет.

— Вижу, — ответил я, оглядывая стены. — Сколько рядов положили?

— Девять вроде. Может, десять в некоторых местах.

Я кивнул, направился к фундаменту. Кулаков заметил меня краем глаза, обернулся. Лицо на мгновение приняло недовольное выражение, но тут же разгладилось. Он отложил кирпич и кельму, вытер руки о порты, подошел.

— Здравия желаю, ваше благородие, — поздоровался он, не снимая картуза. Сказал уважительно, но в глазах читалась настороженность.

— Здравствуй, Егор Петрович, — ответил я. — Как работа? Все идет по плану?

— Идет, — коротко бросил Кулаков. — Девять рядов положили. К вечеру еще пять-шесть положим. Завтра к обеду первый аршин будет.

— Хорошо. Покажи, что сделано.

Кулаков едва заметно поморщился, но повел меня вдоль стены. Я шел медленно, внимательно осматривая кладку.

Кирпичи лежали ровными рядами, каждый следующий смещен на полкирпича относительно нижнего. Перевязка правильная, классическая. Швы между кирпичами тонкие, равномерные, заполненные серым раствором. Поверхность стены гладкая, без выступов и впадин.

Я остановился, достал из кармана складной ватерпас. Приложил к верхнему ряду кирпичей, посмотрел. Пузырек встал точно по центру.

— Горизонтальность хорошая, — сказал я.

Кулаков хмыкнул:

— А как же. Не первый год кладу.

Я переложил ватерпас, приложил к другому участку стены. Проверил. Снова ровно. Еще раз переложил, проверил третий участок. Везде идеально.

Потом достал из другого кармана отвес, железный конус на длинной веревке. Приложил веревку к верхнему ряду кирпичей, отпустил груз. Конус повис в воздухе, веревка натянулась. Я посмотрел, как она идет относительно нижних рядов.

Вертикально. Без отклонений.

Переместился к углу. Повторил процедуру. Снова вертикально.

Кулаков стоял рядом, скрестив руки на груди, наблюдал за моими манипуляциями. По лицу читалось нетерпение. Видно, проверки ему не нравились.

Я обошел весь периметр, проверяя каждый угол, каждый участок стены. Горизонтальность, вертикальность, толщина швов. Все правильно, аккуратно и профессионально.

Наконец вернулся к Кулакову, спрятав инструменты в карманы:

— Работа добротная. Замечаний нет.

Кулаков облегченно выдохнул, но тут же нахмурился:

— Вот и хорошо. Может, тогда дадите нам работать спокойно? А то пока вы тут ходите, проверяете, люди стоят и время теряют.

В голосе прозвучала отчетливая дерзость. Не откровенная грубость, но и не совсем почтительная вежливость. Он забыл с кем разговаривает.

Я холодно посмотрел на него:

— Егор, я инженер этой стройки. Проверять работу моя обязанность. И буду проверять столько, сколько сочту нужным. Тебя это касаться не должно. Твое дело класть кирпич как следует. Мое дело следить, чтобы ты клал правильно.

Кулаков сжал челюсти, борода ощетинилась. Глаза сердито блеснули из-под насупленных бровей. Он явно хотел возразить, но сдержался. Все-таки понимал разницу между нами. Он мужик, каменщик, пусть и опытный мастер. А я дворянин, офицер, инженер. Не его уровень пререкаться.

— Слушаюсь, ваше благородие, — процедил он сквозь зубы. — Как прикажете.

— Вот и отлично. Продолжай работу. Только учти буду проверять каждый день. Особенно первые два аршина кладки. Они задают направление всей стене. Малейший перекос сейчас, через месяц вся стена завалится.

— Знаю я это, — буркнул Кулаков. — Не первую стену кладу. Церковь в Крапивне три года стоит, ни трещинки.

— Потому что хорошо клал, — согласился я. — Вот и здесь клади так же. Тогда вопросов не будет.

Я отошел в сторону, наблюдая, как Кулаков вернулся к работе. Подмастерья, притихшие во время нашего разговора, снова принялись за дело. Замешивали раствор, таскали кирпичи, укладывали ряды.

Степан подошел и встал рядом:

— Строгий вы с ним, Александр Дмитриевич.

— Иначе нельзя, — ответил я. — Мужик опытный, но норовистый. Дай слабину на голову сядет. А потом халтурить начнет, раствор жидкий лить, швы толстые делать, чтобы побыстрее управиться. Нет уж, пусть знает, что я за каждым кирпичом слежу.

— Оно верно, — согласился Степан. — Подрядчики народ хитрый. Глаз да глаз нужен.

Я достал из кармана часы на цепочке. Серебряные, с гравировкой на крышке. Открыл крышку, посмотрел на циферблат. Половина второго.

— Когда у них обед?

— Скоро уже. Кулаков говорил, в два часа перерыв делают.

Я кивнул, спрятал часы обратно. Решил дождаться обеда, посмотреть, как каменщики управляются. Потом уехать в Тулу, там еще остались дела.

Прошло минут десять. Кулаков выпрямился, вытер пот со лба рукавом, зычно гаркнул:

— Обед, робята! На час отдыхаем!

Каменщики отложили инструменты, отошли от стен. Уселись в тени телеги, достали узелки с едой. Черный хлеб, вяленая рыба, луковицы. Кто-то принес ковш с водой из бочки, все пили по очереди.

Кулаков не присоединился к ним. Остался стоять у стены, рассматривал свежую кладку критическим взглядом. Видно, мастер своего дела, даже в перерыв о работе думает.

Я снова подошел к нему:

— Егор Петрович, насчет раствора. Какую вы используете пропорцию?

Кулаков обернулся, недовольно поморщился, но ответил:

— Три части песку, две части извести. Вода по потребности, чтобы густота правильная была.

— Битый кирпич добавляешь?

— Нет. Зачем? Известь хорошая, держит крепко.

Я нахмурился. Битый кирпич в растворе увеличивает прочность, делает схватывание быстрее. Я специально указывал это Баранову при обсуждении материалов.

— Я велел добавлять битый кирпич. Одну часть на пять частей смеси.

Кулаков скривился:

— Это лишнее. Раствор и так получается хороший. Битый кирпич только мешает, создает неровности.

— Битый кирпич укрепляет раствор, — твердо сказал я. — Особенно при больших нагрузках. А у нас на втором этаже будет паровая машина стоять, у нее огромный вес. Раствор должен держать крепко.

Кулаков замолчал, глядя на меня исподлобья. Молчание затянулось. Видно, он взвешивал, стоит ли спорить дальше.

Наконец неохотно буркнул:

— Ладно. Будем добавлять. Только где брать битый кирпич? Его же приготовить надо, молотом колоть.

— У Степана есть запас. Мы еще при заливке фундамента готовили. Осталось пудов пять. Хватит на первое время. Потом еще привезем.

Я обернулся к Степану:

— Степан, покажи Егору Петровичу, где лежит битый кирпич. Пусть его люди добавляют в раствор.

— Слушаюсь, Александр Дмитриевич, — кивнул Степан.

Кулаков стоял мрачный, борода топорщилась. Я видел, что он сдерживается из последних сил. Не привык, чтобы ему указывали, как работать. Самолюбие мастера задето.

Но молчал. Понимал, что ослушаться не может. Я заказчик, я плачу деньги, мое слово закон.

— Что-то еще, ваше благородие? — спросил он с едва заметной иронией.

— Да, — ответил я спокойно. — Швы. Я вижу, кое-где толщина все-таки неравномерная. Где-то полвершка, где-то чуть больше. Надо строго выдерживать, полвершка и все. Иначе стена пойдет волнами.

Кулаков стиснул зубы:

— Швы нормальные. В пределах допустимого.

— Полвершка, — повторил я жестко. — Строго. Проверяй каждый ряд линейкой, если надо.

— Слушаюсь, — процедил Кулаков.

Я задержал на нем взгляд еще мгновение, потом отвернулся. Прошелся вдоль стен еще раз, приглядываясь к деталям. Действительно, кое-где швы чуть толще, чем надо. Не критично, но неприятно. Нужно следить.

Вернулся к Степану:

— Степан Кузьмич, ты останешьсяздесь? Присмотришь за работой?

— Останусь, Александр Дмитриевич. Мои ребята тут леса для кладки строят, я с ними. Заодно и за каменщиками пригляжу.

— Хорошо. Если что-то не так заметишь, сразу останавливай работу. Особенно за швами следи и за вертикальностью углов. Это самое важное.

— Понял. Будьте спокойны.

Я огляделся в последний раз. Каменщики сидели в тени, доедали свой хлеб и рыбу. Кулаков стоял отдельно, хмурый, курил короткую трубку. Стены возвышались ровным красным прямоугольником на сером фундаменте.

Начало хорошее. Работа идет. Но расслабляться рано. Нужен постоянный и строгий контроль. Иначе обязательно где-нибудь схалтурят.

Я направился к дороге, где ждал очередной извозчик. Нужно возвращаться в Тулу, дел еще полно. Завтра снова приеду, проверю следующие ряды.

А Кулаков пусть привыкает. Придется ему терпеть мои проверки еще добрый месяц, пока не возведем стены. Нравится ему это или нет, его проблемы. Моя задача построить мельницу крепкую, надежную, на века. И ради этого я готов хоть каждый кирпич лично проверять.

На следующий день я приехал на стройку с самого утра. В мастерской оставил Семена и Трофима с новыми помощниками, мастеровыми из Севастополя.

Толковые ребята, руки золотые, быстро освоились. Морозов уже самостоятельно точил детали для насосов, Иван помогал Трофиму в кузне. Можно теперь на день-два отлучаться, мастерская не встанет.

Бричка, опять новая, нанял у другого извозчика, подкатила к стройке около восьми утра. Каменщики уже вовсю работали. Стены выросли еще на добрых полтора аршина за вчерашний день. Теперь почти в рост человека.

Я слез и осмотрелся. Степан стоял у строящихся лесов, руководил плотниками. Увидел меня, помахал рукой. Кулаков работал у дальней стены, спиной ко мне.

Подошел ближе. Достал ватерпас, приложил к свежему ряду.

Пузырек отклонился влево.

Переложил в другое место. Снова отклонение.

Я нахмурился. Взял отвес, приложил к углу. Веревка шла не строго вертикально, а с небольшим наклоном наружу.

Стена заваливается.

Обошел периметр, проверяя другие участки. Где-то ровно, где-то отклонения. Но самое плохое, южная стена, там, где Кулаков работал вчера после обеда. Она отклонялась от вертикали почти на четверть вершка.

Я подошел к Кулакову. Он как раз намазывал раствор на очередной ряд, не оборачивался.

— Егор Петрович, — окликнул я.

Он обернулся и увидел меня. Лицо помрачнело.

— Здравия желаю, ваше благородие. Опять проверять?

— Южная стена завалена, — коротко сказал я. — Отклонение на четверть вершка наружу. Надо разбирать три верхних ряда.

Кулаков застыл с кельмой в руке. Глаза расширились, потом сузились.

— Что? — глухо переспросил он.

— Три ряда разбирать, — повторил я. — Стена идет не вертикально. Сейчас четверть вершка, через десять рядов будет палец, через двадцать зазор на два вершка. Паровая машина такое не выдержит. Надо разбирать.

Кулаков швырнул кельму на землю. Она упала с глухим стуком.

— Да вы что! — взорвался он, забыв про субординацию. — Три ряда! Мы вчера полдня их клали! Раствор уже схватился! Кирпич испортим, если будем разбивать!

— Испортим десяток кирпичей, — ровно ответил я. — Зато стена будет вертикальной. А если оставить как есть, через месяц вся мельница рухнет. Выбирай.

— Да отклонение мизерное! — Кулаков размахивал руками, борода топорщилась. — Четверть вершка! Это вообще не считается! Любая стена так отклоняется!

— Не любая. И не должна. Я рассчитывал нагрузки. При таком отклонении через пять саженей высоты стена даст трещину. Паровая машина работает с вибрацией. Трещина пойдет дальше. Стены обрушатся.

— Да какое там обрушатся! — Кулаков махнул рукой. — Я двадцать лет кладу! Церкви, дома, амбары! Все стоят! Никто никогда не разбирал из-за четверти вершка!

— Церкви и дома стоят без паровых машин, — жестко сказал я. — А здесь будет машина весом в триста пудов, которая трясется каждый день по двенадцать часов. Нагрузка совсем другая. Требования совсем другие.

Кулаков стоял красный и тяжело дышал. Подмастерья бросили работу, столпились поодаль и слушали наш спор. Степан тоже подошел и молча встал рядом со мной.

— Не буду я разбирать! — рявкнул Кулаков. — Работа добротная! Стена крепкая! Вы просто придираетесь!

Я холодно посмотрел на него:

— Егор, ты нанят подрядчиком. Я инженер стройки. Мое слово закон. Если я говорю разбирать, будешь разбирать. Не хочешь, забирай своих людей и уходи. Деньги не получишь, договор расторгнут.

Повисла тишина. Каменщики переглянулись. Кулаков стоял, сжав кулаки, челюсти ходили ходуном.

Я знал, что он прикидывает. Уйти сейчас значит потерять весь заработок. А работы на месяц минимум. Деньги хорошие, Баранов платит щедро. Жалко терять.

Но и разбирать три ряда обидно. Напрасный труд, потерянное время.

Наконец Кулаков выдохнул, опустил плечи:

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Разберем. Но это последний раз! Больше не позволю так придираться!

— Буду придираться столько, сколько нужно, — ответил я спокойно. — Пока стены не будут идеальными. Это моя работа.

Кулаков нагнулся и поднял кельму. Обернулся к подмастерьям:

— Василий! Архип! Берите ломы, разбирайте южную стену! Три верхних ряда!

Подмастерья неохотно двинулись выполнять приказ. Кулаков стоял, глядя на меня исподлобья.

Я выдержал его взгляд, потом отвернулся. Прошел к другой стене, продолжил проверку.

Через полчаса три ряда лежали грудой битого кирпича рядом с фундаментом. Кулаков молча начал класть заново, проверяя каждый кирпич отвесом.

Я наблюдал. Теперь он работал аккуратнее и точнее. Злился, но делал правильно.

К обеду южная стена догнала остальные по высоте. Вертикальность стала идеальная.

Я проверил ватерпасом. Пузырек держался точно по центру.

— Вот так правильно, — сказал я Кулакову. — Продолжай в том же духе.

Он промолчал, только резко кивнул. Стоял с каменным лицом.

Степан сказал:

— Круто вы с ним, Александр Дмитриевич. Боюсь, обозлится совсем.

— Пусть злится, — ответил я. — Главное, чтобы работал как надо. А злость пройдет. Когда мельница заработает, когда он увидит, что стены держат машину без трещин, поймет, что я прав.

Степан покачал головой:

— Дай-то бог. А то норов у него, я вижу, боевой.

Я усмехнулся:

— У меня тоже.

Через пару дней я приехал на стройку неожиданно, в полдень вместо вечера. Дела в Туле закончились раньше обычного, переговоры с купцом о поставке меди для насосов заняли час вместо трех. Решил использовать свободное время с толком, проверить кладку.

Бричка подкатила к стройке около полудня. Солнце стояло в зените, жара слегка спала, воздух дрожал над полями. Я вылез, расплатился с возницей и огляделся.

Стены прилично выросли. Уже два с половиной аршина, почти выше человеческого роста. Красные кирпичные прямоугольники возвышались над серым фундаментом, углы четкие, грани ровные.

Работа шла быстро. Слишком быстро.

Я нахмурился. По моим расчетам, за это время каменщики должны положить аршина полтора, от силы два. А тут два с половиной. Значит, либо Кулаков гонит людей без отдыха, либо что-то не так.

Каменщики работали вовсю. Человек восемь на стенах, двое у корыта мешали раствор. Кулаков стоял у северной стены, руководил укладкой очередного ряда. Увидел меня, лицо дернулось, но быстро разгладилось. Кивнул издалека, продолжил работу.

Я подошел ближе, осматривая свежую кладку. Сразу бросилось в глаза, что швы слишком толстые. Не полвершка, как я велел, а местами почти вершок. Раствор выпирал между кирпичами серыми буграми.

Остановился и достал ватерпас. Проверил горизонтальность. Ровно. Взял отвес, проверил вертикальность угла. Тоже ровно.

Но швы толстые.

Подошел к корыту с раствором. Заглянул внутрь. Серая масса, жидкая, растеклась по стенкам. Зачерпнул пригоршню, сжал в кулаке. Раствор просочился между пальцами и потек на землю.

Слишком жидкий. Извести мало.

Я вытер руку о платок, подошел к Кулакову. Тот работал, не оборачиваясь, но по напряженной спине видно, что чувствует мой взгляд.

— Егор Петрович, — окликнул я.

Он обернулся, вытирая руки о порты:

— Здравия желаю, ваше благородие. Не ждали вас так рано.

— Вижу, — сухо ответил я. — Скажи-ка, почему швы такие толстые?

Кулаков дернул плечом:

— Да раствор сегодня жидковат получился. Вот и растекается больше обычного.

— Почему так случилось?

— Известь, видать, не та. Вчера новую партию привезли. Похуже качеством.

Я покачал головой:

— Известь та же. Я сам проверял при приемке позавчера. Отличная известь, жирная, белая. Дело не в ней.

Кулаков промолчал и отвел глаза.

Я подошел к корыту, зачерпнул раствор ковшом, дал стечь. Стекает слишком быстро, консистенция неправильная.

— Какая тут пропорция? — спросил я.

— Как всегда, — буркнул Кулаков. — Три части песку, две извести.

— Врешь, — спокойно сказал я.

Кулаков вздрогнул, резко вскинул голову:

— Что⁈

— Врешь, говорю, — повторил я. — Здесь извести от силы одна часть на четыре части песка. Может, меньше.

— Да вы что! — возмутился Кулаков. — Я сам мешал! Все правильно!

Я обернулся, окликнул Степана, стоявшего у лесов:

— Степан Кузьмич! Иди сюда!

Степан подошел и снял картуз:

— Слушаю, Александр Дмитриевич.

— Сколько извести ушло за последние три дня?

Степан почесал затылок:

— Да вроде бочки три. Может, три с половиной.

— А по расчету сколько должно уйти?

— По нашим расчетам, Александр Дмитриевич, пять бочек должно было.

Я повернулся к Кулакову:

— Где полторы бочки извести?

Кулаков покраснел, борода ощетинилась:

— Да расчеты ваши неправильные! Много вы наложили! Нам столько не надо!

— Надо, — жестко сказал я. — Именно столько. А ты разбавляешь раствор лишним песком и водой. Экономишь на извести.

— Не экономлю я ничего!

Я подошел к свежей кладке, взял кирпич из верхнего ряда. Поддел кельмой, лежавшей рядом. Кирпич легко отделился, раствор раскрошился серыми комками.

Показал Кулакову:

— Смотри. Раствор крошится. Не держит. Через месяц эта стена даст трещины. Через два рассыплется. А ты хотел на этом сэкономить?

Кулаков молчал, глядя в землю. Подмастерья столпились поодаль, слушая наш разговор.

— Сколько ты положил себе в карман? — спросил я. — Полторы бочки извести по три рубля бочка, значит четыре с половиной рубля? Или больше?

Кулаков дернул головой, будто отгоняя муху. Потом вдруг взглянул на меня. Глаза хитрые, бегающие:

— Александр Дмитриевич, — он отвел меня в сторону, заговорил тише, почти доверительно. — Вы человек разумный. Военный, офицер. Небось знаете, как дела делаются. Все так работают. Немного сэкономить, никому хуже не станет. Раствор держит, стена стоит. А сэкономленное… — он помолчал, потом добавил еще тише: — Можно поделить. По справедливости. Вам половину, мне половину. Иван Петрович ничего не узнает. Все останутся довольны.

Повисла тишина. Подмастерья переглянулись, я заметил краем глаза.

Я долго смотрел на Кулакова. Тот стоял и ждал ответа. По его лицу скользнула надежда, видать, думал, сейчас соглашусь, и дело с концом.

Наконец я произнес тихо, но отчетливо:

— Ты еще и взятку даешь.

Кулаков вздрогнул:

— Какая взятка! Просто по-людски договориться…

— Взятка, — перебил я. — Чтобы я закрыл глаза на халтуру. Чтобы промолчал, когда стена рухнет и людей убьет. Правильно понимаю?

— Да никого не убьет! — взорвался Кулаков. — Стена крепкая! Я двадцать лет так работаю!

— На церквях и амбарах, — холодно сказал я. — Где нет паровых машин. А здесь будет машина. Вибрация страшная, нагрузка вдвое больше обычного. Твой жидкий раствор не выдержит.

Я обернулся к Степану:

— Сколько рядов за три дня положили?

— Десять, Александр Дмитриевич.

— Значит, разобрать все десять рядов. По всему периметру.

Кулаков побледнел:

— Что⁈ Десять рядов⁈

— Десять. Всю кладку на жидком растворе. Разбирать и класть заново, на правильном растворе.

— Не буду! — рявкнул Кулаков. — У меня работа добротная! Не позволю ломать!

— Будешь, — ровно ответил я. — Или собирай людей и уходи. Без денег.

Кулаков стоял, тяжело дыша и сжав кулаки. Лицо красное, вены на лбу вздулись.

— Известь плохая! — внезапно выпалил он, стараясь ухватиться за последнюю возможность. — Вот в чем дело! Поставщик плохую известь привез! Я тут ни при чем!

— Известь хорошая, — терпеливо повторил я. — Я тебе уже говорил. Я проверял лично. Жирность отличная, примесей нет. Дело не в извести, а в тебе. Ты сэкономил полторы бочки, хотел положить в карман. А когда я поймал, пытался отделаться взяткой.

— Да это навет и клевета! — взревел Кулаков, теряя остатки самообладания. — Кто вы такой, чтобы меня судить⁈ Вы в стройке ничего не смыслите! Я тридцать лет кладу! Церкви, палаты! Все стоят! А ты меня учить будешь⁈

Он стоял размахивая кельмой. Степан быстро встал между нами, широкий и грузный:

— Полегче, Егор Петрович. Не забывайся.

— Да пошли вы все! — Кулаков отшвырнул кельму, та со звоном упала на кирпичи. — Не буду я разбирать! Слышишь⁈ Не буду! И вообще, работать с вами не буду! Забирай свои деньги и…

— Что тут за шум?

Все обернулись. По дороге от усадьбы шагал Иван Петрович Баранов. Одет по-дорожному: светлый сюртук, соломенная шляпа, трость в руке. Лицо озадаченное.

Он подошел и оглядел нас:

— Что случилось? Слышу крики за версту. Александр Дмитриевич, в чем дело?

Я коротко объяснил ситуацию. Про жидкий раствор, про экономию на извести, про взятку. Показал раскрошившийся раствор между кирпичами.

Баранов молча слушал, хмурясь все больше. Потом подошел к стене, сам потрогал шов. Взял кирпич, поддел кельмой. Кирпич легко отвалился, раствор рассыпался.

Баранов обернулся к Кулакову. Лицо суровое, брови сдвинуты:

— Это правда, Егор Петрович? Ты разбавлял раствор? Экономил на извести?

Кулаков молчал, глядя в землю.

— Отвечай! — неожиданно громко рявкнул Баранов. — Правда или нет⁈

— Раствор держит, — пробормотал Кулаков. — Стена крепкая…

— Не крепкая! — перебил Баранов. — Александр Дмитриевич тебе уже сто раз объяснил, идиоту, что такая под паровую машину не годится! Я плачу тебе хорошие деньги! Кормлю твоих людей! А ты халтуришь! Да еще взятку пытался всучить!

— Иван Петрович, я не хотел… — жалобно начал Кулаков.

— Молчать! — Баранов стукнул тростью о землю. — Слушай, что скажу. Либо разбираешь десять рядов и кладешь заново, на правильном растворе, под присмотром Александра Дмитриевича. Либо собирай артель и проваливай. Без денег. Более того, по всей округе разнесу, что ты халтурщик и взяточник. Ни один помещик тебя больше не наймет.

Кулаков побледнел. Это серьезная угроза. Репутация в округе, это все для подрядчика. Если Баранов, богатый и влиятельный помещик, пустит слух, Кулаков больше не найдет работы.

— Иван Петрович, — умоляюще заговорил Кулаков. — Да я исправлюсь! Честное слово! Больше не буду! Раствор буду делать правильный, какой Александр Дмитриевич велит!

Баранов посмотрел на меня. Я молча покачал головой.

— Поздно, — отрезал Баранов. — Ты потерял наше доверие. Убирайся.

Кулаков стоял, переминаясь с ноги на ногу. Лицо искаженное, борода трясется. Видно, как внутри борются жадность, гордость и страх.

Наконец он медленно нагнулся, поднял кельму с земли. Выпрямился, посмотрел на Баранова, потом на меня. Глаза злые, полные ненависти.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Ухожу. Не буду работать, где мне не доверяют.

— Вот и хорошо, — Баранов пожал плечами. — Совсем без денег я тебя не оставлю, не по-людски это, вы все-таки трудились. Получи жалованье за сделанную работу и уходи. Найдем другую артель.

— Других не найдешь, — злобно усмехнулся Кулаков. — Сезон в разгаре. Все артели разобраны. Будешь до осени ждать.

— Найдем, — спокойно сказал Баранов. — Не твоя забота.

Кулаков плюнул на землю и обернулся к подмастерьям:

— Василий! Архип! Собирайте инструменты! Мы уходим!

Подмастерья неохотно двинулись за инструментами. Кулаков швырнул кельму в корыто с раствором. Серые брызги разлетелись во все стороны.

Баранов взял меня под локоть, отвел в сторону:

— Александр Дмитриевич, правильно ли я поступил?

— Правильно, Иван Петрович, — ответил я. — Иначе через месяц стены пошли бы трещинами. А через два обрушились бы под весом машины. Жертвы были бы неизбежны. А он все равно продолжал бы воровать и обманывать. Такого только могила исправит. Я ему не верю.

Баранов вздохнул:

— Вот беда. Мужик опытный, руку набил. А жадность сгубила. Теперь придется искать новых каменщиков. Он прав. Где их взять среди лета?

— Найдем, — сказал я уверенно. — В Туле спрошу, может, кто свободен. Или из соседних уездов выпишем.

— Дай бог, — покачал головой Баранов. — А то стройка встанет.

Мы стояли, наблюдая, как каменщики собирают вещи.

Бригада Степана взялась разбирать стены. Они поддевали кирпичи ломами, сбрасывали вниз. Кирпичи падали с глухим стуком, раствор крошился серой пылью.

Степан встал рядом со мной:

— Ну и характер у мужика. Как порох.

— Зато теперь знаем, что с ним больше не стоит связываться, — ответил я. — Заплатим за работу и проводим. А там видно будет.

Кулаков бросил лом и подошел к Баранову, вытерев пот со лба:

— Давайте деньги.

Баранов достал из кармана бумажник, отсчитал купюры. Протянул Кулакову:

— Держи. За выполненную работу. Больше тебя здесь видеть не хочу.

Кулаков схватил деньги, сунул за пазуху. Обернулся к артели:

— Уходим!

Каменщики молча погрузили в телегу кельмы, ватерпасы и отвесы. Кулаков забрался на козлы и взял вожжи. Посмотрел на нас напоследок и сплюнул:

— Запомните мои слова, другую артель не найдете. Будете до зимы ждать.

Хлопнул вожжами. Телега тронулась, покатила по дороге прочь. Мы стояли, глядя вслед.

Баранов тяжело вздохнул:

— Ну вот. Остались без каменщиков. Что теперь делать будем?

Я смотрел на уезжающую телегу. Кулаков оглянулся напоследок с перекошенным лицом. Потом телега скрылась за поворотом.

— Найдем, — повторил я. — Обязательно найдем. Не может быть, чтобы во всей Тульской губернии не нашлось толковых каменщиков.

Но внутри засело сомнение. Кулаков прав, сезон в разгаре. Все артели разобраны по стройкам. Свободных мастеров нет. Придется поискать.

А стройка стоит. Время идет. Лето быстро пролетит.

Нужно действовать быстро.

К вечеру, когда наша артель закончила сносить кирпичи, мы с Барановым стояли на опустевшей стройке, глядя на разобранные стены. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись, воздух становился прохладнее.

Баранов повернулся ко мне:

— Александр Дмитриевич, оставайтесь на ужин. И переночуйте. Завтра с утра займемся поисками новой артели. Вместе быстрее решим.

Я кивнул:

— Благодарю, Иван Петрович. Пожалуй, останусь. Только нужно в мастерскую послать записку, чтобы Семен знал, что я тут задержался.

— Сейчас пошлю нарочного. Пойдемте в дом, обсудим план действий.

Мы направились к усадьбе. Степан остался на стройке, велел рабочим убрать инструменты, накрыть известь от росы.

В доме Баранов провел меня в кабинет. Просторная комната с высокими окнами, книжными шкафами вдоль стен, массивным дубовым столом посередине. Пахло табаком, кожаными переплетами и воском от свечей.

Баранов опустился в кресло за столом, достал гроссбух, раскрыл на чистой странице. Обмакнул перо в чернильницу:

— Итак, где искать каменщиков? Тула в первую очередь. Может, кто-то освободился.

— Сомневаюсь, — ответил я, садясь напротив. — Сезон в разгаре. Но попробовать стоит. Я завтра зайду в управу, узнаю у Зубкова. Он все стройки в городе знает, может подскажет.

— Хорошо. — Баранов записал. — Еще соседние уезды. Алексин, Крапивна, Епифань. У меня там есть знакомые помещики, кто недавно строился. Напишу письма, узнаю сведения о подрядчиках.

— А я дам объявление в тульских ведомостях, — добавил я. — Повышу оплату. Может, кто откликнется.

Баранов кивнул одобрительно:

— Верно. Деньги дело решают. Предложим на рубль-два больше обычного, артель сразу найдется.

Мы обсуждали детали еще минут двадцать. Составили список помещиков, которым напишет Баранов. Прикинули, сколько времени уйдет на получение ответов, дней пять-семь минимум. Я предложил тем временем попробовать найти хотя бы нескольких каменщиков-одиночек, чтобы не простаивать совсем.

За окнами стемнело. Лакей зажег лампы, принес на подносе графин с водой и два стакана.

Баранов отложил перо и потер уставшие глаза:

— Ну что ж, план есть. Завтра начнем действовать. А сейчас… — он взглянул в окно и нахмурился. — Смотрите-ка, коляска подъезжает. Кто это в такой час?

Я подошел к окну. Во дворе перед крыльцом остановилась изящная коляска, запряженная парой гнедых лошадей. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу. Из коляски вышла женщина в темном дорожном платье.

Анна.

Сердце екнуло. Я не видел ее с того памятного ужина неделю назад, когда она сидела рядом со мной, а с другой стороны Елизавета. После того вечера я старался не приезжать, погрузился в работу. Стройка, мастерская, насосы, все что угодно, лишь бы не думать о запутанной ситуации.

А теперь она здесь.

Баранов удивленно поднял брови:

— Анна Павловна? Что за неожиданность. Она редко приезжает без приглашения.

Он вышел из кабинета в прихожую. Я остался у окна, смотрел, как Анна поднимается по ступеням крыльца. Походка легкая, спина прямая. Даже в сумерках видно, как изящно она двигается.

В прихожей послышались голоса. Баранов приветствовал Анну, удивленно спрашивал о причине визита. Анна отвечала спокойно, извиняясь за поздний визит.

Потом они вошли в кабинет.

Анна остановилась на пороге, увидела меня. На мгновение в глазах мелькнуло что-то, удивление? радость? но тут же исчезло. Она вежливо улыбнулась:

— Александр Дмитриевич, добрый вечер. Не ожидала вас здесь застать.

Я поклонился:

— Анна Павловна. Рад вас видеть.

Баранов подошел к столу, отодвинул кресло для Анны:

— Присаживайтесь, пожалуйста. Чем обязаны вашему визиту?

Анна села, поправила складки платья. Темно-синее, строгое, без лишних украшений. Волосы убраны в простой узел на затылке. Только маленькие серебряные сережки в ушах.

— Простите, что вторгаюсь так поздно, — начала она. — Но я видела из окна, как от вашей стройки уезжала телега с людьми и инструментами. Раньше времени, не по графику. Решила узнать, все ли в порядке. Не случилось ли чего?

В голосе девушки слышалось искреннее любопытство.

Баранов вздохнул:

— Случилось, Анна Павловна. Каменщики ушли. Вернее, мы их прогнали.

— Прогнали? — Анна удивленно посмотрела на него, потом на меня. — Почему?

Баранов коротко рассказал историю с Кулаковым. Про разбавленный раствор, экономию на извести, попытку дать взятку. Анна слушала внимательно, не перебивая. Лицо становилось все серьезнее.

— Вот негодяй, — тихо произнесла она, когда Баранов закончил. — Халтурить на таком деле. Ведь на мельнице будут работать люди. Рухни стена, убьет кого-нибудь.

— Именно, — кивнул я. — Поэтому пришлось разорвать договор.

Анна задумалась, потом оживилась:

— А знаете, я могу помочь. У меня год назад флигель достраивали. Артель из Алексина работала. Мастер толковый, Тимофей Осипович Осипов фамилия. Работу делал добротно, быстро. Я осталась довольна.

Баранов выпрямился:

— Из Алексина? А он сейчас свободен?

— Не знаю, — призналась Анна. — Но узнать можно. Завтра же отправлю своего человека с письмом. Алексин недалеко, верст сорок. К вечеру ответ будет готов.

— Анна Павловна, вы очень поможете, — я почувствовал облегчение. — Мы как раз думали, где искать каменщиков. Все артели разобраны.

— Тимофей Осипович толковый человек, — продолжила Anна. — Не пьет, людей не обижает. И работу знает. Вот только характер прямой, резкости не терпит. С ним нужно по-хорошему.

— Я по-хорошему умею, — усмехнулся Баранов. — Если работает честно, никакой резкости не будет.

Он поднялся:

— Анна Павловна, благодарю за помощь. Вы нас выручили. Давайте пройдем в гостиную, велю подать чаю. Поговорим спокойно.

Мы перешли в гостиную. Большая светлая комната с диваном у стены, креслами, журнальным столиком посередине. Камин, хотя сейчас, летом, не топленный. На каминной полке часы, фарфоровые статуэтки, подсвечники. Портреты на стенах, предки Баранова, суровые мужчины в париках и женщины в старомодных платьях.

Баранов велел лакею подать чай. Мы уселись, Анна на диван, Баранов в кресло напротив, я сбоку.

Разговор потек неспешно. Баранов рассказывал о стройке, о планах. Анна слушала, задавала вопросы. Умные, точные вопросы. Не светские пустяки, а настоящий интерес.

— Александр Дмитриевич, — обратилась она ко мне, — объясните, пожалуйста, почему так важна точность в кладке? Четверть вершка, разве это критично?

Я наклонился вперед:

— Критично, Анна Павловна. Видите ли, паровая машина создает вибрацию. Постоянную, ежедневную. Даже малое отклонение от вертикали через несколько месяцев превратится в трещину. Трещина пойдет дальше. В итоге стена может обрушиться.

— Понятно, — кивнула Анна задумчиво. — То есть не просто здание, а конструкция под особую нагрузку.

— Именно. Обычный дом или амбар можно класть с допусками. А здесь каждый шов, каждый кирпич имеет значение.

— Как интересно, — Анна посмотрела на меня внимательно. — Значит, инженерное дело не просто чертежи, но и понимание физики, материалов, нагрузок.

— Совершенно верно.

Баранов рассмеялся:

— Анна Павловна, вам впору самой инженером быть! Слушаете так внимательно, вопросы задаете такие толковые.

Анна улыбнулась:

— А что, Иван Петрович, может, и правда стоит? Я вот смотрю на вашу мельницу, и думаю, почему бы мне не построить себе такую же? У меня земли хватает, река рядом. Можно было бы молоть зерно не только для себя, но и на продажу.

— Отличная мысль! — одобрил Баранов. — Прибыльное дело. Я подсчитал, мельница окупится за три года. Дальше чистая прибыль.

— Тогда обязательно построю, — Анна взглянула на меня. — Александр Дмитриевич, возьметесь за проект?

Наши глаза встретились. Она смотрела спокойно, но в глазах плясали искорки. Я понял, что она говорит не просто о мельнице. Это повод видеться чаще.

— С удовольствием возьмусь, Анна Павловна, — ответил я. — Только дайте закончить сначала эту мельницу.

— Конечно, конечно. Никуда не тороплюсь.

Лакей принес чай на серебряном подносе. Тонкие фарфоровые чашки, сахарница, молочник, тарелка с печеньем. Разлил по чашкам, подал каждому.

Мы пили чай, разговор продолжился. Анна расспрашивала о деталях стройки, я объяснял. Баранов вставлял замечания, делился планами.

Между мной и Анной проскакивали взгляды. Короткие, быстрые, но красноречивые. Она смотрела на меня дольше, чем требовалось для вежливости. Я ловил себя на том, что любуюсь линией ее шеи, изгибом губ.

Мы уже давно не виделись. После того ужина, когда за одним столом сидели Анна, Елизавета и я. Напряжение тогда стояло невыносимое.

Потом Елизавета уехала к Долгорукову в загородное имение с визитом вежливости, она пока что оставила меня в покое. Я на время вздохнул облегченно. Но Анну пока избегал.

А теперь она здесь. Близко. Так, что можно коснуться рукой.

— Александр Дмитриевич, — окликнула она, — а можно посмотреть чертежи мельницы? Мне интересно, как устроена конструкция.

— Конечно, — я поднялся. — Они в кабинете, сейчас принесу.

— Да зачем же вам ходить, — Анна встала тоже. — Пойдемте вместе, заодно все подробно покажете.

Баранов остался сидеть:

— Идите, идите, молодежь. А я тут спокойно допью чай.

Мы вышли из гостиной в коридор. Я шел впереди, Анна следом. Слышал шорох ее платья. В коридоре никого, только где-то далеко на кухне слышались голоса прислуги.

Зашли в кабинет. Я подошел к столу, развернул чертежи. Анна встала рядом, склонилась над бумагой. Запах ее духов, лаванда, что-то цветочное, ударил в голову.

— Вот здесь будет паровая машина, — начал я, показывая пальцем. — На втором этаже. Вес около трехсот пудов. Поэтому стены должны быть особо прочными.

Анна внимательно разглядывала чертеж. Тихо спросила, не поднимая головы:

— Давно не виделись. После того ужина прошла неделя.

Голос ровный, но я уловил в нем напряжение.

— Стройка, дела, — ответил я неопределенно. — Времени не хватает.

— Только стройка? — Анна подняла глаза, посмотрела прямо на меня. — Или гостья Ивана Петровича заняла твое время?

Я замер. Она про Елизавету.

— Анна…

— Она уже уехала к Долгорукову, я слышала, — спокойно продолжила Анна. — Красивая. Знатная княжна.

Повисла тишина. Я молча ждал, что будет дальше.

Анна отвернулась от чертежей, шагнула ближе. Совсем близко. Я видел каждую черточку ее лица в мягком свете лампы. Серые глаза смотрели серьезно, без улыбки.

— Она что-то для тебя значит? — спросила Анна тихо.

— Мы познакомились в Севастополе, — начал я осторожно. — Она работала в госпитале, ухаживала за ранеными. Мы… подружились.

— Подружились, — повторила Анна с легкой иронией. — И она приехала сюда через всю Россию просто так? Навестить старого друга?

Я молчал. Что сказать? Признаться, что между нами с Елизаветой было больше, чем дружба? Что она приезжала выяснять наши отношения? Да это и так все понятно.

Анна вздохнула:

— Мне не нужны объяснения, Александр. Я не твоя жена. Не имею права требовать верности или отчета. Но мне нужно знать одно. — Она положила ладонь мне на грудь. — Ты сейчас со мной?

Сердце колотилось под ее рукой. Я смотрел в ее глаза и не мог оторваться.

— Да, — выдохнул я. — Я здесь. С тобой.

Анна шагнула еще ближе, поднялась на цыпочки, поцеловала меня. Легко, коротко. Потом отстранилась, посмотрела снова:

— Я скучала.

— И я.

Она снова потянулась ко мне. Поцелуй стал длиннее, глубже. Мои руки сами обняли ее за талию, притянули. Она прижалась всем телом, руки скользнули на мою шею.

Неделя воздержания, напряжения, мыслей о девушках. Все разом вспыхнуло.

Я толкнул ее спиной к столу. Она тихо охнула, впилась пальцами в мои волосы. Поцелуй становился все жарче, страстнее. Мои руки скользили по ее спине, бокам, сжимали и мяли через платье.

Анна вдруг оттолкнула меня, развернулась и оперлась руками о стол. Оглянулась через плечо с горящими глазами:

— Здесь и сейчас.

— Анна, Баранов в гостиной…

— Он не придет. Пьет чай. — Она задрала юбки платья, открывая белизну бедер. — Быстро.

Кровь ударила в голову. Я шагнул к ней, прижался, руки скользнули под юбки, нашли теплоту между ног. Анна тихо застонала и выгнулась.

Я нетерпеливо расстегнул пуговицы брюк. Она подалась навстречу, направила меня рукой. Я вошел одним толчком, она ахнула и тут же зажала рот ладонью.

Мы быстро двигались. Стол скрипел под нами, чертежи скользили по поверхности. Я держал ее за бедра, толкаясь все сильнее и глубже. Анна стонала сквозь сжатые губы, пальцы скребли по дереву стола.

Где-то в коридоре послышались шаги.

Мы мгновенно замерли. Сердце бешено колотилось. Шаги приближались, послышались у двери. Потом дальше по коридору. Наверное, это лакей прошел мимо.

Анна тихо рассмеялась и глянула на меня через плечо:

— Чуть не поймали.

— Безумие, — прошептал я, но не шевелился, ощущая тепло ее лона. — Иван Петрович может войти.

— Тогда поторопись, — выдохнула она и качнула бедрами.

Я снова двинулся. Теперь медленнее и осторожнее. Анна задрожала, прикусила губу.

— Да… вот так… не останавливайся…

Я чувствовал, как она напрягается от страсти. Еще несколько движений, и она содрогнулась, беззвучно вскрикнула, зажав рот ладонью. Я последовал за ней через мгновение, зажмурился и стиснул зубы, чтобы не застонать.

Мы замерли, тяжело дыша. Потом я осторожно отстранился, поправив брюки. Анна выпрямилась, опустила юбки и поправила волосы. Обернулась и посмотрела на меня. Щеки раскрасневшиеся, глаза блестят.

— Это было… — начала она, но не закончила.

— Безумие, — повторил я.

— Но ты не жалеешь?

— Нет.

Она улыбнулась, шагнула ближе и поцеловала меня:

— И я не жалею. Я скучала по тебе. По этому.

Я обнял ее и прижал к себе. Мы стояли так минуту, просто держась друг за друга.

Потом Анна отстранилась и поправила воротничок:

— Нужно возвращаться. Иван Петрович удивится, куда мы пропали.

— Скажем, что разбирали чертежи.

— Да, так и скажем.

Она прошла к зеркалу на стене, критически оглядела себя. Поправила прядь волос, подколола шпилькой. Лицо снова стало спокойное и собранное. Светская маска вернулась на место.

Я тоже привел себя в порядок, застегнул все пуговицы, разгладил сюртук, провел рукой по волосам.

— Готова? — спросил я.

— Готова.

Мы вышли из кабинета и вернулись в гостиную. Баранов сидел там, допивал чай, листал какой-то журнал. Увидел нас, поднял голову:

— А, вот и вы. Долго же вы что-то.

— Александр Дмитриевич очень подробно все объяснил, — спокойно сказала Анна, садясь на диван. — Теперь я понимаю, почему точность так важна в этом деле.

— Ну и хорошо, — кивнул Баранов. — Значит, когда будете строить свою мельницу, не допустите ошибок.

Разговор продолжился как ни в чем не бывало. Я сел, взял остывшую чашку чая и сделал глоток. Вкус не чувствовался, кровь еще бурлила в жилах.

Анна сидела напротив, спокойная и собранная. Только легкий румянец на щеках выдавал недавнюю страсть. Она поймала мой взгляд, чуть улыбнулась уголками губ.

Баранов ничего не заметил. Продолжал говорить о мельнице, о планах, о возможной прибыли. Мы слушали, поддакивали и вставляли редкие замечания.

Прошло минут двадцать. Часы на камине пробили десять раз. Анна поднялась:

— Мне пора, господа. Поздно уже, нужно возвращаться.

Баранов встал:

— Конечно, Анна Павловна. Спасибо, что заехали. И спасибо за помощь с артелью.

— Не стоит благодарности. Завтра же отправлю управляющего в Алексин. К вечеру будет ответ от Тимофея Осиповича.

Мы проводили ее до крыльца. Кучер уже запряг лошадей, коляска ждала. Ночь темная, звездная, воздух прохладный. У пруда мелькали светлячки.

У коляски Анна обернулась ко мне и протянула руку:

— До свидания, Александр Дмитриевич. Надеюсь, артель быстро найдется.

Я пожал ее руку. Она сжала мою пальцы чуть сильнее, чем требовалось, задержала на мгновение. Потом отпустила.

Кучер подал ей руку, она изящно забралась в коляску, уселась на сиденье. Кучер захлопнул дверцу, забрался на козлы. Хлопнул вожжами.

Коляска тронулась, покатила по подъездной аллее. Анна помахала рукой из окна. Я помахал в ответ.

Коляска скрылась за поворотом. Я стоял, глядя в темноту.

Затем мы вернулись в дом. Баранов зевнул и потянулся:

— Устал я за сегодняшний день. Пойдемте, покажу вам гостевую комнату.

Мы поднялись на второй этаж. Баранов открыл дверь в просторную светлую комнату. Широкая кровать с балдахином, шкаф, комод, умывальник с кувшином. На столике горела свеча.

— Располагайтесь, Александр Дмитриевич. Если что нужно, звоните в колокольчик, лакей придет.

— Спасибо, Иван Петрович. Доброй ночи.

— И вам доброй ночи.

Баранов ушел. Я закрыл дверь, разделся, умылся холодной водой из кувшина. Лег на кровать и накрылся легким одеялом. Что за безумие случилось нынешним вечером?

Проснулся я рано, с первыми лучами солнца. Комната незнакомая, чужая, несколько мгновений не мог понять, где нахожусь. Потом вспомнил, это усадьба Баранова, гостевая комната.

Поднялся и подошел к окну. Раздвинул тяжелые занавески. За окном открылся вид на парк, липовая аллея, пруд с островком посередине, резная беседка на берегу. Утро ясное, безоблачное. День обещал быть жарким.

Я умылся и оделся. Спустился вниз. В столовой уже накрыт завтрак: самовар с чаем, свежий хлеб, масло, сыр, холодное мясо, яйца вкрутую.

Баранов сидел за столом и читал газету. Увидел меня, отложил листок:

— Доброе утро, Александр Дмитриевич! Хорошо спали?

— Отлично, спасибо, Иван Петрович. Комната замечательная.

— Рад слышать. Садитесь, завтракайте. Сегодня нам предстоит много дел.

Я сел и налил себе чаю из самовара. Крепкий, ароматный и горячий. Отрезал ломоть хлеба, намазал маслом.

Баранов придвинул ближе исписанный листок:

— Я тут составил список помещиков, которым напишу. Восемь человек. У всех в последние годы велись стройки. Может, кто-то порекомендует толковых каменщиков.

Я пробежал глазами по списку. Фамилии незнакомые, но это неважно. Главное, чтобы откликнулись.

— Когда отправите письма?

— Сегодня же. Пошлю нарочных. До самых дальних дойдет за три дня, до ближних день. Ответы должны прийти через неделю.

— Неделя, — повторил я задумчиво. — Долго. А стройка стоит.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Баранов. — Может, Анна Павловна выручит. Ее человек поедет сегодня в Алексин.

Анна. Вчерашний вечер вспыхнул в памяти. Ее тело на столе в кабинете, ее тихие стоны, риск быть застуканными. Я поспешно отпил чаю, прогоняя воспоминания.

— Дай бог, чтобы тот мастер согласился, — сказал я. — Тимофей Осипович, кажется?

— Осипов, да. Анна Павловна хвалила его работу. Говорила, флигель крепко сложил, без единой трещины.

Мы доели завтрак. Баранов ушел в кабинет писать письма. Я собрался в дорогу.

Бричку велел подать к крыльцу. Попрощался с Барановым, пообещал вечером заехать узнать новости.

Дорога в Тулу заняла два часа. Жара нарастала с каждой минутой, солнце палило нещадно. Я снял сюртук, расстегнул воротник рубашки, но легче не стало.

В городе первым делом заехал в мастерскую. Тут кипела работа. Трофим и Иван работали у горна, нагревали железные пруты до красна. Остальные возились у верстака, точили детали для насоса. Гришка подметал стружку, напевая что-то себе под нос.

Увидели меня, поздоровались.

— Как дела? — спросил я Семена.

— Хорошо, Александр Дмитриевич, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Доделываем насос для Крылова, осталось еще дня два. Потом начнем новый заказ, для купца Петрова.

— Отлично. Морозов как у тебя?

— Справляемся, — кивнул Петр. — Работа привычная, руки быстро управляются.

Иван молча показал готовую деталь, идеально выточенный и блестящий цилиндр. Я осмотрел и остался доволен.

— Хорошо работаете. Продолжайте. Я на пару дней задержусь на стройке, но если что, присылайте нарочного.

— Слушаемся, — ответил Семен.

Я вышел из мастерской, направился в городскую управу.

Здание управы каменное, двухэтажное, на главной площади. Поднялся на второй этаж, прошел по коридору, постучал в дверь кабинета Беляева. В отличие от многих других градоначальников он был доступным. К тому же в Туле обычаи попроще, можно запросто зайти к любому чиновнику.

— Войдите!

Беляев сидел за столом, заваленным бумагами. Увидел меня, приветливо улыбнулся:

— Александр Дмитриевич! Какими судьбами? Давненько не виделись!

— Здравствуйте. Дела замучили, некогда было.

— Садитесь, садитесь. Чаю? Или по делу пришли?

— По делу, — я сел в кресло напротив. — Нужна помощь. Ищу артель каменщиков.

Беляев нахмурился:

— Каменщиков? Сейчас? Разгар сезона, все заняты.

— Понимаю. Но может, кто-то освободился? Или знаете, где искать?

Я рассказал коротко ситуацию с Кулаковым. Беляев качал головой и цокал языком:

— Эх, Кулаков, Кулаков. Я слышал про него. Мастер хороший, но жадный. Не первый раз халтурит. Правильно сделали, что прогнали.

— Только теперь стройка стоит.

— Понимаю. — Беляев задумался, постучал пальцами по столу. — В Туле точно никого нет. Все артели разобраны до осени. Может, в Алексине попробовать? Или в Крапивне?

— Уже пробуем. Письма пишем.

— Тогда еще вариант, дать объявление в ведомости. Повысить оплату. Может, кто откликнется.

— Отличная мысль, сразу же этим и займусь. Может и получится, хотя может и не получиться.

— Понимаю. Но попытаться стоит.

Мы попрощались. Я вышел из управы, постоял на крыльце. Полдень, жара невыносимая. Улицы полупустые, люди прячутся в тени.

Делать в городе больше нечего. Решил ехать обратно к Баранову, узнать, есть ли новости от Анны.

Нанял извозчика, поехал обратно. Дорога знакомая, пыльная и утомительная. Я дремал на жесткой скамье, убаюканный однообразным стуком колес.

К усадьбе подъехал под вечер. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Я велел извозчику ехать сразу к стройке, может, Баранов там.

Действительно, у фундамента стоял Баранов. Рядом Степан и несколько рабочих. Все смотрели на меня выжидающе.

Я вылез из брички, подошел:

— Ну что, есть новости?

Баранов широко улыбнулся:

— Есть! Хорошие! От Анны Павловны приезжал управляющий. Тимофей Осипов согласился! Приведет артель из восьми человек. Скоро будут здесь.

Облегчение волной накрыло меня. Наконец-то!

— Отличная новость! Какие условия?

— Обычные. Двадцать рублей за сажень кладки, артели. Плюс харчи. Я согласился сразу.

— Правильно. — Я оглядел разобранные стены. — Значит, начнем заново.

— Да. Я уже велел привезти еще извести, песку. Все будет готово.

Мы еще поговорили о деталях, потом разошлись. Баранов пригласил на ужин, но я отказался, хотелось вернуться в город, отдохнуть в собственной постели.

Нанял другого извозчика, поехал обратно в Тулу.

Завтра утром я приехал на стройку с рассветом. Хотел встретить новую артель, сразу все обговорить.

Степан уже работал, проверял запасы материалов, раскладывал инструменты. Рабочие таскали доски для строительных лесов.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич, — поздоровался Степан. — Каменщики еще не приехали.

— Я рано, — ответил я. — Подождем.

Прошло минут сорок. Солнце поднялось выше, жара начала нарастать. Я ходил вдоль фундамента, в сотый раз проверял разметку.

Наконец послышался стук колес. По дороге от деревни катила телега, запряженная парой лошадей. На телеге сидели люди, человек восемь-девять.

Телега подъехала и остановилась. Люди стали слезать, разминая затекшие ноги. Последним спрыгнул высокий, худощавый мужчина, лет пятидесяти с небольшим.

Я сразу понял, что это Осипов.

Он отличался от Кулакова как день от ночи. Высокий, под сажень ростом, но худой, жилистый. Плечи широкие, спина прямая, движения неторопливые и уверенные. Лицо спокойное, обветренное, с глубокими морщинами у глаз и рта. Борода седая, короткая, аккуратно подстриженная. Глаза серые, умные и внимательные.

Одет опрятно: чистая холщовая рубаха, темные порты, кожаные сапоги без единого пятна извести. Картуз новый, без потертостей.

Он огляделся, увидел меня, направился ко мне. Остановился в двух шагах, снял картуз и поклонился:

— Здравия желаю. Тимофей Осипович Осипов, каменных дел мастер. Ищу господина инженера Воронцова.

Голос негромкий, ровный, приятный. Без подобострастия, но и без дерзости. Держался с достоинством.

Я протянул руку:

— Александр Дмитриевич Воронцов. Очень рад вас видеть, Тимофей Осипович.

Мы пожали друг другу руки. Его ладонь была сухая, жесткая, с мозолями, но рукопожатие крепкое и короткое.

— Анна Павловна передавала, что у вас сложности с предыдущим подрядчиком, — сказал Осипов. — Можно осмотреть стройку?

— Конечно. Пойдемте.

Мы подошли к фундаменту. Осипов молча обошел периметр, осматривая разобранные стены. Остановился, присел на корточки, взял кирпич из кучи битого. Повертел в руках, постучал о другой кирпич. Отложил, взял следующий.

Потом подошел к остаткам раствора Кулакова, к серым кускам, рассыпающиеся между кирпичами. Взял в руку, растер между пальцами. Понюхал. Качнул головой:

— Извести мало. Песку много. Держать не будет.

— Именно, — подтвердил я. — Поэтому пришлось разобрать.

Осипов поднялся, вытер руки о порты:

— Правильно сделали. Лучше сразу переделать, чем потом стену чинить. Или хуже, когда она на кого-нибудь рухнет.

Мне понравилась его манера говорить. Спокойно, неторопливо, по делу. Без лишних слов, но и без недомолвок.

— Тимофей Осипович, давайте расскажу подробнее о проекте. Пойдемте, покажу чертежи.

Мы отошли в сторону, к столу, где я разложил чертежи. Осипов склонился, внимательно изучая их.

— Здание в два этажа, — начал я. — Первый этаж три сажени высотой, второй две сажени. Стены толщиной в два кирпича. На втором этаже будет стоять паровая машина весом около трехсот пудов.

Осипов поднял взгляд:

— Паровая машина? Значит, тут будет вибрация.

— Да. Постоянная, ежедневная. Поэтому требования к кладке очень строгие. Малейшее отклонение от вертикали или горизонтали недопустимо.

— Понимаю. — Осипов снова склонился над чертежом. — А какой раствор планируете? Какие пропорции?

— Три части песку, две части извести, одна часть битого кирпича. Швы строго полвершка толщиной.

— Битый кирпич это хорошо. Прочность повышает. — Он помолчал, что-то прикидывая в уме. — Сколько времени на работу?

— Два месяца. К концу августа нужно закончить.

— Успеем. Если погода не подведет и материалы будут поступать регулярно.

Мы обсудили условия. Оплата, график работы, требования к качеству. Осипов слушал внимательно, задавал точные вопросы. Видно, что понимал суть дела.

Когда я объяснил, что буду проверять работу ежедневно, он спокойно кивнул:

— Это правильно. Хорошо, когда инженер знает дело и следит за стройкой. Меньше ошибок выходит.

Никакого недовольства, никаких возражений. Полная противоположность Кулакову.

— Тогда начинаем? — спросил я.

— Начинаем.

Осипов обернулся к своим людям, окликнул:

— Ребята! За работу! Григорий, Федот, готовьте раствор! Михаил, Кузьма, таскайте кирпич! Остальные со мной!

Артель заработала мгновенно, без суеты и споро. Двое подошли к корыту, начали замешивать раствор. Осипов встал рядом, наблюдал и поправлял:

— Песку три части, извести две. Мерьте ведрами, не на глаз. Битый кирпич после, когда смешаете. Воды постепенно, пока густота не станет правильной.

Он показывал, какая консистенция нужна. Зачерпнул раствор кельмой, дал стечь. Раствор стекал медленно, густо, оставляя на кельме ровный слой.

— Вот так. Не жидкий, не густой. Чтобы держал форму, но и ложился легко.

Рабочие кивали и повторяли. Я стоял в стороне и наблюдал. Осипов работал методично, без спешки, но и без медлительности. Каждое движение точное и выверенное.

Когда раствор был готов, он взял первый кирпич. Осмотрел, постучал о другой, проверяя качество. Удовлетворенно кивнул.

Подошел к углу фундамента, намазал раствор кельмой на край платформы. Ровным слоем, толщиной в полвершка. Разровнял, убрал лишнее.

Положил кирпич на раствор, пристукнул рукояткой кельмы. Достал ватерпас, приложил. Пузырек встал точно по центру. Осипов кивнул, отложил ватерпас.

— Вот так каждый кирпич класть, — сказал он подмастерьям. — Раствор ровным слоем, кирпич пристукнуть, проверить уровнем. Шов полвершка, не больше, не меньше.

Подмастерья принялись за работу. Осипов ходил между ними, наблюдал и поправлял. Где-то кирпич чуть покосился, велел переложить. Где-то раствора многовато, велел убрать излишки.

Работа шла медленно, но очень аккуратно. Первый ряд рос по периметру фундамента, красный, ровный, с тонкими серыми швами.

К обеду положили три ряда. Немного, но я видел, что каждый ряд идеальный.

Осипов велел артели отдыхать. Рабочие уселись в тени телеги, достали узелки с едой. Осипов остался у стены, критически осматривал свежую кладку.

Я подошел с ватерпасом и отвесом. Проверил горизонтальность, все ровно. Проверил вертикальность, тоже ровно. Осмотрел швы, все одинаковые, точно полвершка.

Обернулся к Осипову:

— Отличная работа, Тимофей Осипович. Замечаний нет.

Осипов спокойно принял похвалу:

— Иначе нельзя, Александр Дмитриевич. Дело серьезное. Паровая машина не шутка. Ошибешься, людей угробишь.

Мы стояли рядом, глядя на свежие ряды кладки.

— Вы много строили? — спросил я.

— Тридцать лет в ремесле, — ответил Осипов. — Церкви клал, барские дома, амбары. Мост через речку в Крапивне строил, три арки каменные. Винокуренный завод в Алексине, там тоже точность нужна, котлы тяжелые.

— Значит, с разными объектами работали.

— Разные объекты, разный подход, — кивнул Осипов. — Церковь это красота и прочность. Мост только прочность, красоты никто не увидит. Завод — прочность и точность, как у вас. Нагрузки большие и вибрации. Ошибки не прощаются.

Мне нравился этот человек. Говорил мало, но по существу. Понимал суть дела. Относился к работе серьезно.

— Я рад, что вы согласились, Тимофей Осипович, — сказал я. — Анна Павловна не ошиблась, рекомендуя вас.

— Анна Павловна хозяйка толковая, — ответил Осипов. — Флигель для нее строил, все четко знала, что хочет. Чертежи сама рисовала, размеры указывала. Редко такое встретишь.

Мы помолчали. Потом Осипов достал короткую трубку, набил табаком, раскурил. Дым пошел синими колечками в неподвижном воздухе.

— Слышал я про вашего предыдущего подрядчика, — сказал он неторопливо. — Кулакова. Слухи по округе идут.

— Что слышали?

— Что халтурил. Раствор разбавлял, на извести экономил. А потом пытался взяткой отделаться. — Осипов затянулся, выпустил дым. — Не первый раз у него такое. Жадность губит человека.

— Вы с ним знакомы?

— Пересекались на стройках. Мастер опытный, руку набил. Но жаден. И гордый. Не терпит, когда его проверяют. А без проверки нельзя. Ошибки у всех бывают.

Осипов допил воду из фляги, спрятал трубку:

— Ладно. Перерыв кончился. Продолжим.

После обеда работа пошла быстрее. Рабочие освоились, руки привыкли. Осипов уже не стоял над каждым, только периодически проверял.

К вечеру положили еще два ряда. Итого пять за день.

Я подошел к Осипову:

— Немного получилось за день.

— Завтра больше будет, — спокойно ответил он. — Люди привыкнут к месту, к материалу. Темп прибавим. Дней через три по семь-восемь рядов в день будем класть.

— Успеем до конца августа?

— Успеем. Если погода не подведет.

Мы договорились о графике. Работа с рассвета до заката, с перерывом на обед. По воскресеньям отдых.

Осипов велел артели собирать инструменты. Рабочие сложили кельмы, ватерпасы, отвесы в ящик, погрузили в телегу.

— До завтра, Александр Дмитриевич, — попрощался Осипов.

— До завтра, Тимофей Осипович.

Телега тронулась, покатила по дороге к деревне, где Баранов устроил артели ночлег в пустом амбаре.

Я остался на стройке, обошел свежую кладку. Осмотрел на стены, которые снова начали подниматься. Пять рядов пока, немного. Но каждый ряд положен правильно, аккуратно, на совесть.

Наконец-то можно работать спокойно. Не опасаясь, что завтра обнаружу халтуру и придется все переделывать.

Осипов находка. Настоящий профессионал. С ним стройка пойдет как надо.

Я сел в бричку, велел извозчику ехать в Тулу.

Вернулся к вечеру того же дня. Бричка остановилась у мастерской на Заречной улице. Я расплатился с извозчиком, вылез и размял затекшие ноги.

Солнце клонилось к закату, длинные тени легли от домов. На улице тихо, мастеровые разошлись по домам, только где-то вдали стучал молот в кузнице.

Открыл дверь мастерской и зашел внутрь. В помещении пахло металлом, маслом и угольной пылью. У верстака работал Семен, рядом второй, Морозов. Остальных не видно.

— Здравствуйте, братцы, — окликнул я.

Оба Семена обернулись, отложили тиски:

— Александр Дмитриевич! Вернулись! Как на стройке? Каменщики приехали?

— Приехали, — ответил я, снимая фуражку. — Толковая артель. Начали работать. Первые ряды положили.

— Ну и слава богу, — кивнул Семен Косых. — А то у нас тут спрашивали про вас.

Я нахмурился:

— Кто спрашивал?

— Нарочный от купца Баташева. Приходил часа два назад. Велел передать, что у него важное сообщение. Оставил записку.

Трофим полез в карман фартука, достал сложенный листок, протянул мне.

Я развернул и прочитал. Почерк крупный, уверенный, узнал руку Баташева:

«Александр Дмитриевич. Письмо готово. Подписали пять купцов. Подал в управу сегодня утром, лично в канцелярию. Беляев уже получил, передал Зубкову. Ждите вызова. Будьте готовы. Степан Баташев.»

Я медленно сложил записку, сунул в карман сюртука. Значит, завертелось. Письмо подано, механизм запущен. Теперь только ждать.

— Что там? — спросил Семен Морозов, приподняв нос. — Дело?

— Важное, — коротко ответил я. — По расширению мастерской.

Морозов оживился:

— Неужто решится? Ну и хорошо! Места тут мало, работать неудобно. Куда расширять будем?

— Еще неизвестно. Нужно с управой договориться.

— А управа даст?

— Должна дать, — ответил я уклончиво. — Посмотрим.

Я не хотел вдаваться в детали интриги с Зубковым. Чем меньше народу знает, тем лучше. Слухи в Туле распространяются быстро, не нужно лишних разговоров.

Прошел к своему столу в углу мастерской, сел на стул. Достал из портфеля чертежи мельницы, разложил на столе. Нужно обновить план работ с учетом появления Осипова. Новая артель работает медленнее Кулакова, но аккуратнее. Пересчитать сроки.

Семен Косых подошел ближе:

— Александр Дмитриевич, у нас почти готов второй насос для Крылова. Завтра доделаем, можно везти.

— Отлично, — кивнул я. — Закончите, я сам отвезу. Заодно поговорю с Крыловым насчет новых заказов.

Василий добавил:

— А еще купец Петров заходил. От Баташева. Велел передать, что хочет заказать насос среднего уровня. Для своей суконной фабрики. Деньги готов заплатить авансом.

Я записал в тетрадь.

— Когда ему нужен насос?

— Сказал через месяц.

— Успеем. Как только Крылову доделаем, возьмемся за его заказ. Будут делать севастопольские.

Я работал еще час, обновляя чертежи и записи. Остальные закончили работу и убрали инструменты. Гришка вымел всю стружку и вынес мусор за дверь.

— Ну что, Александр Дмитриевич, на сегодня хватит? — спросил Косых, вытирая руки тряпкой.

Я посмотрел в окно. За окном совсем стемнело, звезды зажглись на небе.

— Хватит, — согласился я. — Идите домой, отдыхайте. Завтра с утра продолжим.

Когда работники ушли явился посыльный из управы. Озеров просил зайти завтра к Зубкову.

Я взял бумагу, прочитал. Официальное извещение, сухое, без лишних слов: «Смотрителю насосно-гидравлической мастерской инженеру-капитану Воронцову А. Д. явиться 15 июня в 10 часов утра в кабинет надворного советника Зубкова П. З. для обсуждения запроса купеческой управы о расширении мастерской. Опоздание недопустимо.»

Я сказал посыльному что обязательно буду.

Когда пришел домой, долго сидел за столом, готовился к встрече при свете свечи. Разложил перед собой все документы: чертежи расширения мастерской, смету на оборудование, расчеты прибыльности, копию письма пяти купцов.

Проверял каждую цифру, каждый расчет. Все должно быть безупречно. Зубков человек дотошный, найдет малейшую ошибку и ухватится за нее как повод отказать.

Лег спать поздно. Снилось, как Зубков швыряет мои бумаги на пол, кричит и выгоняет из кабинета.

Утром проснулся с первыми петухами. Умылся холодной водой, чтобы взбодриться. Оделся тщательно: лучший темно-синий сюртук, белая крахмальная рубашка, черный галстук. Начистил сапоги до блеска. Причесался, поправил воротник перед зеркалом.

Деловая встреча требует соответствующего вида. Зубков ценит порядок, дисциплину и внешний лоск. Нужно показать, что я серьезный человек, офицер, инженер, а не какой-то проситель.

Позавтракал наскоро, хлеб, чай. Собрал документы в кожаный портфель. Вышел из дома.

На улице свежо и прохладно. Раннее утро, город только просыпается. Лавочники открывали ставни, извозчики запрягали лошадей, мастеровые шли на работу.

Я шагал быстро, обдумывая предстоящий разговор.

До управы дошел за двадцать минут. Остановился у крыльца, достал часы из кармана жилета. Без четверти восемь. Рано еще.

Пока занимался делами и нанес визиты, стукнуло десять часов.

Ровно в десять прошел к кабинету Зубкова.

Постучал три раза. Негромко, но отчетливо.

— Войдите!

Голос холодный и сухой.

Я открыл дверь и вошел.

Кабинет маленький и аккуратный. Ни одной лишней бумаги. Все разложено по папкам, перевязанным ленточками. На стене портрет государя, часы, полка с томами законов. Окно выходит на площадь, сквозь него вдали за рекой виднелась каланча пожарной части.

За столом сидел Павел Захарович Зубков. Лицо узкое, бледное, глаза серые и холодные. Одет безукоризненно: темный сюртук, белоснежный воротничок, черный галстук.

На столе перед ним лежала раскрытая папка с документами. Я узнал почерк Баташева на верхнем листе, это письмо купцов.

Зубков поднял взгляд, посмотрел на меня. Лицо непроницаемое.

— Капитан Воронцов, — произнес он наконец. — Проходите. Садитесь.

Голос ровный, без эмоций. Но я уловил в нем едва заметное напряжение.

Я прошел к столу и сел в кресло напротив. Положил портфель на колени, спину держал прямо.

— Здравствуйте, Павел Захарович.

Зубков едва заметно кивнул. Не ответил на приветствие. Опустил взгляд на бумаги.

— Получил письмо от купеческой управы, — начал он медленно, постукивая пальцем по документу. — Подписано пятью купцами города Тулы. Баташев, Шорохов, Колчин, Мещеряков, Ситников. Все уважаемые люди, купцы первой гильдии.

Он поднял взгляд:

— В письме содержится запрос о содействии в организации насосного производства. Предлагается расширить казенную мастерскую, где вы работаете смотрителем. Вам вестимо по этому запросу?

— Да, Павел Захарович, — ответил я спокойно. — Вестимо. Господин Баташев обсуждал со мной возможность совместного предприятия.

— Совместного предприятия, — повторил Зубков с легкой иронией. — То есть вы лично заинтересованы в этом проекте?

— Заинтересован, — не стал отрицать я. — Считаю, что производство насосов выгодно и городу, и мне как инженеру. Возможность применить знания, создать полезную продукцию.

Зубков откинулся на спинку стула и сложил руки на груди:

— Понятно. Значит, запрос купцов не случаен. Это ваша идея, верно?

Я выдержал его пронзительный взгляд:

— Идея совместная. Я предложил господину Баташеву организовать производство. Он поддержал, привлек других купцов. Они подали официальный запрос.

— Хитро, — холодно улыбнулся Зубков. — Вместо того чтобы просить лично, вы организовали давление через купеческую гильдию. Рассчитывали, что я не смогу отказать?

Я молчал. Отрицать бессмысленно, он все понял.

Зубков наклонился вперед, положил руки на стол:

— Александр Дмитриевич, давайте говорить откровенно. Мы с вами не в лучших отношениях после истории с пожаром. Вы это знаете. Я это знаю. И вы прекрасно понимаете, что если бы вы пришли ко мне напрямую с такой просьбой, я бы отказал. Поэтому вы пошли обходным путем.

Он постучал пальцем по письму:

— Но даже обходной путь не гарантирует успеха. Я могу отказать и купцам. Найти формальные причины. Недостаток площади, несоответствие назначению помещения, требования казенной надобности. Причин много.

Я слушал молча. Знал, что он прав. Формальных причин для отказа множество. Чиновник может зарыть любой проект в бумагах.

Зубков продолжал:

— Однако письмо подписано пятью купцами. Уважаемыми в городе людьми. Городской голова Беляев передал мне это письмо как служебное поручение. Велел рассмотреть внимательно и дать обоснованный ответ. Не просто отказать, а объяснить почему.

Он помолчал, потом добавил:

— Более того, в письме упоминается, что производство создаст рабочие места, принесет налоги в казну, обеспечит город пожарным оборудованием. После истории со спасением резиденции губернатора тема пожарной безопасности очень актуальна. Беляев заинтересован как никто.

Я почувствовал, что напряжение в груди немного отпустило. Значит, план работает. Несмотря ни на что. Зубков не может просто отказать.

— Поэтому, — холодно продолжил Зубков, — я вынужден рассмотреть этот запрос по существу. Хотя лично мне это неприятно. Очень неприятно.

Он открыл папку, достал чистый лист, обмакнул перо в чернильницу:

— Итак, давайте обсудим детали. Что конкретно вы предлагаете? Какое расширение? Какое оборудование? Какие расходы?

Я открыл портфель, достал свои документы. Разложил на столе перед ним: чертеж мастерской с планом расширения, смету на оборудование, расчеты прибыльности.

— Предлагается расширить казенную мастерскую на двадцать квадратных саженей, — начал я, показывая на чертеже. — Возможны два варианта. Первый — пристроить дополнительное помещение сбоку. Второй — поставить перегородку, отделив часть существующего помещения для частного производства.

Зубков молча изучил чертеж.

— Какой вариант предпочитаете?

— Второй, — ответил я. — Быстрее и дешевле. Не требует строительства. Просто деревянная перегородка с дверью. Сорок рублей самое большее расходов

— А оборудование?

Я показал смету:

— Сверлильный станок стоимостью триста рублей, винторезный на четыреста, точильный стоит сто пятьдесят, пресс — двести. Итого тысяча пятьдесят рублей на оборудование. Плюс материалы, инструменты, расходы еще семьсот. Итого на первый этап две тысячи рублей.

Зубков записал цифры и проверил расчеты.

— Кто финансирует?

— Купцы. Баташев выделяет первые две тысячи. В дальнейшем планируется докупать оборудование по мере роста производства.

— А город что получает?

Я достал еще один листок с расчетами:

— Город получает несколько выгод. Первое налоги. Производство будет платить гильдейский сбор, промысловый налог. По моим расчетам, около трехсот рублей в год. Второе рабочие места. Наймем пять-шесть человек дополнительно. Третье обеспечение города пожарным оборудованием. Сейчас насосы везут из Москвы, это дорого и долго. Мы будем делать здесь, дешевле и быстрее.

Зубков слушал молча. Лицо по-прежнему непроницаемое, но я видел, что он обдумывает и взвешивает сказанное мною.

— А казенная мастерская? — спросил он. — Вы останетесь смотрителем?

— Да. Буду совмещать. Казенная мастерская продолжит работать как обычно, обслуживать пожарную часть, ремонтировать оборудование. Частное производство будет в отдельной части, не помешает казенному

— Совмещение двух должностей, — протянул Зубков. — Не слишком ли большая нагрузка?

— Справлюсь, — твердо ответил я. — У меня есть помощники. Они возьмут на себя часть работы. Собственно, они уже научились, выполняют заказы, их просто надо контролировать.

Зубков откинулся на спинку стула и сложил руки:

— Хорошо. Допустим, я соглашусь. Но у меня есть условия. Жесткие условия. Если не согласитесь, разрешения не будет.

Я напрягся. Вот оно. Зубков не может отказать, но попытается выставить такие условия, чтобы я сам отказался.

— Слушаю вас, Павел Захарович.

Зубков наклонился вперед и начал загибать пальцы:

— Условие первое. Расширение только на двадцать квадратных саженей, не больше. Перегородка должна быть капитальной, не временной. С отдельным входом для частного производства, чтобы потоки казенных и частных работников не пересекались.

— Согласен.

— Условие второе. Строгая отчетность. Каждый месяц вы будете предоставлять в управу отчет о деятельности частного производства. Сколько насосов изготовлено, сколько продано, какой доход. Все с подтверждающими документами.

Я внутренне поморщился. Бюрократическая волокита, но отказать нельзя.

— Согласен.

— Условие третье. Запрет на определенные виды работ. Никаких громких и опасных производств. Никакой работы с порохом, взрывчатыми веществами, едкими химикатами. Только механическая обработка металла.

— Согласен. Мы и не планировали ничего опасного.

— Условие четвертое, — Зубков помолчал, потом добавил жестко: — Город получает долю. Пять процентов от чистой прибыли частного производства ежегодно. В виде отчислений в городскую казну.

Я замер. Пять процентов от прибыли. Это много. Очень много. Баташев не обрадуется.

Но отказать значит сорвать весь проект.

— Полпроцента, — предложил я осторожно. — Пять слишком много.

Зубков холодно улыбнулся:

— Пять. Это не обсуждается. Город предоставляет вам помещение. За это справедливо получать долю.

Мы долго смотрели друг на друга. Он знал, что я не могу отказаться. Я знал, что он выжимает максимум.

Наконец я осторожно сказал:

— Мне надо обсудить это с купцами.

— Отлично, — кивнул Зубков. — Только не затягивайте, жду ответа быстрее. Условие пятое и последнее. Вы остаетесь смотрителем казенной мастерской. Это ваша основная обязанность. Частное производство второстепенно. Если казенная мастерская начнет работать хуже, разрешение на частное производство будет аннулировано немедленно.

— Понятно. Казенная мастерская будет работать как прежде. Обещаю.

Зубков записал последнее условие, отложил перо. Посмотрел на меня:

— Вот такие условия. Согласны?

Я быстро прикинул в уме. Пять процентов от прибыли в целом больно, но терпимо. Остальные условия тоже выполнимы. Главное получить разрешение.

— Согласен на все условия, Павел Захарович. Только насчет отчислений надобно решить с Баташевым.

— Хорошо, — кивнул Зубков. — Тогда решайте быстрее и я составлю официальное разрешение. Подготовлю документы, вы подпишете. Приходите как только все решите, тогда оформим.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Я тоже поднялся, собрал бумаги в портфель.

Зубков обошел стол и подошел ближе. Посмотрел мне в глаза:

— Александр Дмитриевич, надеюсь, вы оправдаете доверие города. Хотя лично я сомневаюсь. Думаю, через полгода ваше производство провалится, и вы сбежите, оставив долги.

Я выдержал его взгляд:

— Ошибаетесь, Павел Захарович. Производство будет успешным. Обещаю.

— Посмотрим, — холодно улыбнулся Зубков. — Время покажет. А пока до свидания.

Он протянул руку. Я пожали его ладонь. Вышел вышел из кабинета, постоял в коридоре.

Теперь нужно решить с Баташевым по процентам.

Я быстро зашагал по коридору к выходу. В груди бурлила смесь облегчения, радости и тревоги.

Вышел из управы, постоял на крыльце, глубоко вздохнул. Разговор с Зубковым вымотал, напряжение все еще не отпускало. Но медлить нельзя. Нужно немедленно ехать к Баташеву и обсудить условия.

Пять процентов от прибыли. Грабительское условие.

Я быстро зашагал по площади к извозчичьему ряду. Нанял первого попавшегося возницу, велел везти на Кузнечную улицу, к фабрике Баташева.

Дорога заняла минут пятнадцать. Телега тряслась на булыжной мостовой, я держался за край скамьи, обдумывая предстоящий разговор. Нужно сразу объяснить всю ситуацию, не скрывать жесткости условий. Иначе потом будет хуже.

Фабрика Баташева встретила привычным шумом и грохотом. Во дворе сновали рабочие, везли тележки с медными листами. Из открытых дверей цехов валил жар от печей, слышались удары молотов.

Караульный у ворот узнал меня и пропустил без расспросов. Я прошел через двор к конторскому корпусу, поднялся по лестнице на второй этаж.

У двери кабинета Баташева стоял приказчик Степан Кузьмич, разговаривал с каким-то купцом. Увидел меня, кивнул:

— Александр Дмитриевич! Хозяин на месте. Заходите, он велел пропускать вас без доклада.

— Спасибо.

Я постучал в дверь, вошел не дожидаясь ответа.

Баташев сидел за массивным дубовым столом, изучал какие-то бумаги. Увидел меня, отложил документы и поднялся навстречу:

— Александр Дмитриевич! А я вас как раз ждал! Ну что, были у Зубкова? Как разговор?

Лицо у него радостное, он ожидал хороших новостей. Я прикрыл дверь за собой и подошел к столу.

— Разговор состоялся, Степан Федорович. Но получился сложный.

Баташев нахмурился, услышав мои слова:

— Все-таки отказал?

— Не отказал. Но условия выставил жесткие. Очень жесткие.

— Садитесь и рассказывайте по порядку

Я сел в кресло напротив, положил портфель на колени. Баташев уселся за стол и внимательно посмотрел на меня.

Я начал коротко, по существу:

— Зубков не мог отказать напрямую. Ваше письмо сработало, он получил поручение от Беляева. Вынужден был рассматривать запрос. Хотя напрямую сказал что это против воли. И выставил условия.

— Какие условия?

— Первое. Расширение только на двадцать квадратных саженей, установка капитальной перегородки и отдельного входа. Это выполнимо.

— Разумно, — кивнул Баташев. — Даже наоборот, я поддерживаю. Что там дальше?

— Ежемесячная отчетность в управу. Сколько насосов изготовлено, продано и какой доход. Все с подтверждающими документами.

Баташев поморщился:

— Бюрократия. Но терпимо, ладно. Что еще?

— Третье. Запрет на опасные работы. Никакого пороха, взрывчатки и едких химикатов. Только механическая обработка металла.

— Нам и не надо ничего опасного, — пожал плечами Баташев. — Это не условие, а формальность. Тоже пойдет, я согласен. Дальше?

Я помолчал, потом сказал:

— Я обязательно остаюсь смотрителем казенной мастерской. Это моя основная обязанность. Если казенная мастерская начнет работать хуже, разрешение на купеческое производство аннулируют.

— Ну это понятно, — кивнул Баташев. — С совмещением всегда так. Справитесь?

— Справлюсь. И пятое условие…

Я замолчал. Баташев наклонился вперед:

— Ну? Что там? Говорите уже!

Я выдохнул:

— Он потребовал, чтобы город получал долю от прибыли. Пять процентов от чистой прибыли ежегодно.

Повисла тишина. Баташев застыл, глядя на меня. Лицо его медленно краснело.

— Сколько? — переспросил он глухо.

— Пять процентов.

— Пять процентов⁈ — он недобро усмехнулся. — Да это грабеж средь бела дня. Пять процентов от прибыли. Да он с ума сошел. Ничего себе аппетиты.

Он встал и прошелся по кабинету, сложив руки за спиной:

— Мы вкладываем деньги, покупаем оборудование, платим рабочим и рискуем капиталом. А город что делает? Предоставляет помещение, которое и так до вас было заброшенным! Мы сами сделаем перегородку, город предоставит нам только клочок земли. И за это он требует пять процентов прибыли?

— Степан Федорович…

— Да уж, вам не кажется, что он совсем спятил? — Баташев остановился, ткнул пальцем в мою сторону. — Хотя это понятно, он не хочет уступать, вот и выставил такое условие. Мы и так будем платить сбор гильдии и промысловый налог! Это еще процентов семь-восемь от оборота! Итого он хочет, чтобы город получил больше десяти процентов! А мы что? Крохи! Хотя тут понятно, что он мзды просит.

Он плюхнулся обратно в кресло. Борода встопорщилась, глаза засверкали.

Я подождал, что он скажет дальше. Помолчав, Баташев выдохнул и вытер лицо руками:

— Ладно. Это все обычные вопросы. Чиновники всегда так, Александр Дмитриевич. Так и норовят палки в колеса сунуть. Вы-то тут ни при чем. Это их натура такая.

— Вы верно заметили, он намеренно выставил такие условия, — сказал я. — Рассчитывал, что мы откажемся. Тогда он формально не виноват: «Я им разрешил, но купцы сами отказались».

— Понимаю, — снова усмехнувшись, кивнул Баташев. — Хитрая гадина. А вы что ему ответили? Согласились?

— Нет, — покачал головой я. — Сказал, что нужно обсудить с купцами. Он велел прийти через два дня за документами и подписать обращение.

— Два дня, — повторил Баташев задумчиво. — Значит, есть время. Нужно что-то придумать. Снизить этот процент. А лучше и вовсе его убрать.

Он наклонился вперед и положил руки на стол:

— Александр Дмитриевич, у вас есть идеи?

Я кивнул. Всю дорогу до фабрики обдумывал варианты.

— Есть несколько вариантов, — начал я. — Можно попробовать крючкотворство. Всякие законные лазейки. Зубков требует пять процентов от чистого дохода. Но что считать таким доходом? Можно учесть все расходы: жалованье, материалы, закуп оборудования, найм помещений, всякие разные расходы. При грамотной расчете чистый доход первые два-три года будет минимальным или нулевым. Помните, мы же и сами так рассчитывали, что сначала никакой прибыли. Пять процентов от нуля это ноль.

Баташев улыбнулся:

— Это вы ловко придумали. Мне нравится. Формально все законно, фактически обводим его вокруг пальца.

— Но это рискованно, — предупредил я. — Зубков не дурак. Если поймет, что мы его обманываем, устроит проверки, начнет придираться на ровном месте. Может вообще разрешение отозвать под каким-нибудь предлогом.

— Верно, — согласился Баташев. — Значит, нужен другой вариант. Какой?

— Второй вариант это политическое давление через Беляева, — продолжил я. — Вы уважаемый купец, даете казне много денег. Можете попросить личную встречу с городским головой. Объяснить, что пять процентов слишком много, задушат производство в зародыше. Город не получит ни налогов, ни рабочих мест, если наш проект провалится.

Баташев задумчиво кивал:

— Беляева я знаю. Он человек разумный, заинтересован в развитии промышленности. После истории с пожаром он вам благодарен. Может, и правда надавит на Зубкова.

— Именно, — подтвердил я. — Беляев может приказать Зубкову смягчить условия, тот вынужден будет подчиниться.

— А что конкретно просить у Беляева? — спросил Баташев. — Какой процент предложить?

Я достал из портфеля листок с расчетами и положил на стол:

— Я прикинул цифры. Производство первые два года будет балансировать на грани убытков. Вложения большие, прибыль маленькая. Если город возьмет пять процентов, мы уйдем в минус. Проект задохнется.

Я показал пальцем на строчки расчетов:

— Разумный вариант: первые два года освобождение от отчислений. Это период становления. Потом, когда производство встанет на ноги, мы дадим полпроцента от прибыли.

— Полпроцента, — повторил Баташев. — Символическая сумма.

— Да, но символически важная, — пояснил я. — Город получает свою долю, формально его интересы учтены. А нам это не в убыток.

Баташев изучил расчеты, что-то прикидывая в уме. Потом кивнул:

— Логично. Полпроцента терпимо. Но разве Зубков согласится на такое снижение? С пяти до полупроцента?

— Сам не согласится, — ответил я. — Но если Беляев прикажет, придется.

Баташев откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди:

— Хорошо. Схема понятна. Я сегодня же попрошу встречу с Беляевым. Скажу, что вопрос срочный. Завтра встретимся, объясню ситуацию. Покажу ваши расчеты. Попрошу надавить на Зубкова.

— А если Беляев откажет?

— Не откажет, — уверенно сказал Баташев. — Он заинтересован. Город растет, ему нужна промышленность и новые рабочие места. Он умный, понимает перспективу. Плюс я приду не один. Позову Шорохова и Колчина, они тоже подписали письмо. Втроем мы будем убедительнее.

Я кивнул. План хороший, шансы есть.

— Есть еще один вариант, — добавил я. — Можно предложить не процент от прибыли, а плату за наем помещения. Например, пятьдесят рублей в год. Это понятнее для чиновников, проще для их умов. Город получает стабильный доход, не зависящий от наших прибылей и убытков.

Баташев задумался:

— Пятьдесят рублей… Это немного. Но разве Зубков согласится на такую замену?

— Если Беляев предложит, то согласится, — ответил я. — Плюс мы продолжим платить все остальные налоги: гильдейский сбор, промысловый налог и пошлины. Город все равно получит свое.

— Верно, — согласился Баташев. — Ладно, я тоже предложу этот вариант Беляеву. Пусть он сам выбирает, полпроцента или обусловленная плата за помещение.

Он встал и постоял молча, обдумывая сказанное. Потом обернулся:

— Александр Дмитриевич, а если все-таки ничего не сработает? Если Беляев не надавит, а Зубков не уступит? Что будем делать тогда?

Я помолчал, а потом ответил:

— Тогда у нас три варианта. Первый: согласиться на пять процентов и подписать документы, но использовать счетоводные хитрости про которые я говорил. Чистая прибыль будет минимальной. Рискованно, но возможно.

— Второй вариант?

— Отказаться от расширения казенной мастерской. Бог с ней, не последнее здание на свете. Можно снять частное помещение в торговых рядах. Дороже, но независимо от управы.

Баташев поморщился:

— Дорого. Снять здание очень дорого сейчас по всему городу. А еще переоборудование. Но в крайнем случае можно.

— Третий вариант, — продолжил я, — перенести производство в другой город. Алексин, Крапивна. Там местное начальство может быть сговорчивее.

Баташев резко обернулся:

— В другой город? Но тогда вам придется переехать туда. Бросить казенную мастерскую в Туле.

— Не обязательно переезжать, — возразил я. — Можно организовать производство там, а я буду приезжать раз в неделю контролировать. Вы тоже можете приставить управляющего.

Баташев задумался. Ходил по кабинету, по привычке сложив руки за спиной, борода топорщилась.

— Нет, — сказал он наконец. — Третий вариант плохой. Слишком сложно, слишком далеко. Лучше попробовать первые два.

Он вернулся к столу, сел:

— Значит, план такой. Я сегодня прошу встречу с Беляевым. Завтра мы встречаемся с ним, показываю ваши расчеты, объясняю ситуацию. Прошу снизить уплату до полупроцента или заменить на плату за помещение. Если Беляев согласится, он прикажет Зубкову.

— А если Беляев не согласится помочь?

— Тогда придется соглашаться на пять процентов, — вздохнул Баташев. — Но использовать разные хитрости. Грамотный счетовод нам в помощь. Чистая прибыль первые годы будет нулевой.

Он взял со стола графин с водой, налил два стакана. Протянул один мне, второй взял себе. Выпил залпом.

— Эх, Александр Дмитриевич, — сказал он, вытирая бороду. — Почему так всегда все сложно? Казалось бы, мы затеяли простое и нужное для города дело. Мы хотим продавать важные вещи, делать их сами, а не везти из-за тридевять земель. Да нас за такое начинание на руках должны носить. А тут интриги, торги, какие-то условия, опять не слава богу.

— Такова жизнь, Степан Федорович, — ответил я. — Ничего не дается просто. Но мы справимся.

— Конечно, справимся, не впервой, — твердо согласился Баташев. — Я уже говорил, у меня всегда так. Но потом заработает производство, никуда не денутся.

Он протянул мне руку:

— Тогда договорились. Оставляйте ваши материалы, я займусь Беляевым. Вы готовьтесь к встрече с Зубковым. Будем надеяться, что к тому времени условия изменятся в лучшую сторону.

Я пожал его руку:

— Буду ждать новостей.

— Как только встречусь с Беляевым, сразу пришлю нарочного. Узнаете результат.

Мы попрощались. Я вышел из кабинета, спустился по лестнице и очутился во дворе фабрики. Я прошел через ворота, нанял извозчика и поехал обратно к мастерской.

По дороге обдумывал разговор. План хороший, шансы есть. Баташев человек влиятельный, Беляев его уважает. Если они вместе надавят на Зубкова, тот уступит.

Главное получить разрешение. Остальное приложится.

Телега остановилась у мастерской. Я расплатился с извозчиком и зашел внутрь.

Разговор с Баташевым вымотал, но дел оставалось еще много. Нужно доделать насос для Петрова, проверить чертежи расширения, подготовить документы для встречи с Зубковым.

В мастерской кипела работа. Кузнецы или по раскаленным прутьям. Семен работал у токарного станка, вытачивал цилиндр для насоса.

Остальные возились с медными листами у верстака, что-то примеряли и спорили вполголоса. Егор с Иваном чистили готовые детали песком, до блеска. Гришка помогал Филиппу.

Морозов стоял у моего стола, изучал чертежи.

Услышав, как открылась дверь, все обернулись.

— Александр Дмитриевич! — поздоровался Морозов, не отрываясь от чертежей. — Вернулись! Как дела у Баташева?

— Обсуждали расширение, — коротко ответил я, снимая фуражку. — Все идет по плану.

Прошел к своему столу и положил на него портфель. Достал тетрадь с записями, начал просматривать список дел.

Семен отошел от станка, вытирая руки тряпкой:

— Александр Дмитриевич, насос для Крылова почти готов. Еще день-два, и можно везти.

— Хорошо. Постарайтесь закончить завтра. Крылов торопит.

Я углубился в записи, когда вдруг в дверь постучали. Три коротких стука, негромких, но отчетливых.

Все переглянулись. Обычно клиенты не стучат так вежливо, врываются сразу или кричат с порога.

— Войдите! — окликнул я.

Дверь открылась. На пороге стоял лакей в темной ливрее с серебряными пуговицами, в белых перчатках. Молодой, лет двадцати пяти, с гладко выбритым лицом и прямой спиной.

— К господину инженеру Воронцову барышня приехала, — произнес он четко, кланяясь. — Елизавета Петровна Долгорукова.

Я замер, держа перо над тетрадью. Сердце екнуло.

Ну вот дождался. Не ездил к девушке, она приехала сама.

Я думал, она развлекается с Долгоруким и другими местными щеголями аристократами. После того ужина у Баранова, после напряженного вечера, когда она сидела рядом со мной и Анной… Втайне я надеялся что она уедет в Петербург, так и не встретившись со мной.

Но нет. Она все еще здесь.

Рабочие уставились на меня с любопытством. Морозов отложил инструмент и выпрямился. Семен замер с тряпкой в руках. Остальные перестали спорить и болтать.

Я медленно поднялся из-за стола и отложил перо:

— Где барышня?

— У коляски, господин инженер. Ждет вас.

Я кивнул, взял фуражку со стола, надел. Вышел за лакеем на улицу.

У крыльца мастерской стояла изящная коляска, запряженная парой гнедых лошадей. На дверце блестел золотой герб, щит с короной и двумя грифонами. Герб Оболенских, если не ошибаюсь.

Кучер на козлах сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Второй лакей стоял у дверцы, держа руку на ручке.

Дверца отворилась. Из коляски вышла Елизавета.

Она сменила темное дорожное платье на светлое, голубого цвета, с кружевным воротником и узкими рукавами. На голове маленькая шляпка с вуалью, приподнятой над лицом. Волосы уложены в сложную прическу, локоны обрамляют лицо. В ушах серьги с жемчугом. Перчатки белые, до локтя.

Выглядела потрясающе. Настоящая аристократка, княжна из высшего света.

Она увидела меня и улыбнулась. Улыбка теплая, но в глазах читалась тревога.

— Александр Дмитриевич, — произнесла она, делая шаг навстречу. — Добрый день. Прошу прощения, что без предупреждения. Надеюсь, не помешала?

Я быстро спустился с крыльца, поклонился:

— Елизавета Петровна. Какая неожиданность. Я всегда рад видеть вас, какие предупреждения⁈

Она покачала головой:

— Я решила задержаться еще на две недели. Гощу у дядюшки, Бориса Николаевича Оболенского. Он живет в соседнем уезде, имение в пятнадцати верстах отсюда.

Оболенский. Дальний родственник Елизаветы по материнской линии, кажется. Богатый помещик, владеет несколькими деревнями и винокуренным заводом.

— Понятно, — кивнул я. — Рад, что вы не уехали так быстро. Как дорога? Устали с пути?

— Дорога недолгая. Пятнадцать верст проехать легко. — Она оглядела здание мастерской, потом снова посмотрела на меня. — Я хотела увидеть, где вы работаете. Можно осмотреть?

Я колебался мгновение. Пригласить ее в мастерскую значит дать рабочим повод для разговоров. Но отказать было бы невежливо.

— Конечно. Прошу. Милости просим.

Я предложил ей руку. Она положила свою ладонь на мой локоть, и мы поднялись на крыльцо.

Внутри мастерской рабочие стояли не шевелясь и глядя на нас. Морозов стоял у станка, держа в руке деталь. Трофим у горна вытирал руки. Все уставились на вошедшую барышню.

Елизавета огляделась, с любопытством осматривая помещение. Станки, верстаки, горн, готовые насосы в углу, чертежи на стенах. Пахло металлом, маслом и угольной гарью.

— Вот здесь я работаю, — сказал я, обводя рукой. — Насосно-гидравлическая мастерская. Производим насосы для пожарной части, для частных заказчиков. Негусто конечно, но чем богаты…

Елизавета кивнула, потом взгляд ее упал на Семена Морозова. Она вгляделась, глаза расширились:

— Семен? Семен Морозов? Из госпиталя?

Семен ахнул чуть не уронил деталь на верстак:

— Елизавета Петровна! Матушки-светы! Как же вы тут?

Он быстро вытер руки о фартук, подошел и низко поклонился.

Елизавета искренне улыбнулась:

— Семен! Какая встреча! Вы тоже переехали в Тулу?

— Так точно, Елизавета Петровна, — кивнул Семен, краснея от смущения. — Александр Дмитриевич позвал, сказал здесь работа хорошая, и будет платить исправно.

Остальные севастопольцы, Егор, Иван, Петр, Василий, тоже узнали Елизавету. Подошли, кланялись, почтительно поздоровались. Они все помнили ее еще по госпиталю, как она ухаживала за ранеными, перевязывала раны своими руками, не брезговала грязной работой.

— Егор, Иван! — Елизавета узнавала их одного за другим. — Как же я рада вас видеть! Все здоровы? Раны зажили?

— Здоровы, барышня, — ответил Егор, широкоплечий детина с русой бородой. — Как рукой сняло. Я помню как вы ухаживали.

Елизавета смущенно улыбнулась:

— Я делала свое дело. Рада, что все выздоровели.

Местные работники стояли в стороне и с интересом наблюдали за нами. Я провел Елизавету по мастерской, показал станки, объяснял, что и как работает. Она слушала внимательно, иногда задавала вопросы. Видно что для нее это не светские забавы, а настоящий интерес.

— А этот насос для кого? — спросила она, подойдя к почти готовому изделию в углу.

— Для купца Петрова. Он владеет суконной фабрикой. Нужен насос средней мощности для подачи воды.

— Сложная конструкция?

— Средней сложности. Два цилиндра, система клапанов, рукоять с рычагом. Производительность триста-пятьсот ведер в час.

Елизавета наклонилась, разглядывая детали:

— А как это работает? Можете объяснить?

Я показал ей механизм, как поршень ходит внутри цилиндра, как открываются и закрываются клапаны, как вода поднимается снизу вверх. Она слушала и кивала.

Умная женщина. Образованная. Не каждая барышня из высшего света интересуется техникой.

Между нами иногда мелькала недосказанность. Рабочие чувствовали ее, переглядывались между собой. Морозов особенно внимательно наблюдал за нами.

Наконец Елизавета выпрямилась и обернулась ко мне:

— Александр Дмитриевич, мне очень интересно. Вы делаете важное дело. Но… — она понизила голос, — мне хотелось бы поговорить с вами. Наедине. Если возможно.

Я оглянулся. Все притворялись, что работают, но я видел, что они прислушиваются к каждому слову.

— Конечно, — кивнул я. — Пройдемте в заднюю комнату. Там хранятся чертежи, будет спокойнее.

Я повел ее через мастерскую к маленькой двери в дальнем углу. Открыл, пропустил вперед. Сам вошел следом, прикрыл дверь за собой.

Комната небольшая, сажени три на две. Стол посередине, заваленный чертежами и бумагами. Полки на стенах с свернутыми планами. Окно выходило во двор. Пахло пылью, чернилами и старой бумагой. Мы устроили его недавно. Рядом с помещением, где жили севастопольцы.

Елизавета прошла к окну, постояла, глядя на улицу. Потом обернулась. Лицо серьезное, в глазах решимость.

— Александр, — начала она, опуская формальности. — Я приехала не случайно. Я написала отцу.

Я уточнил:

— Князю Долгорукову?

— Да. — Она сделала шаг ближе. — Я опять рассказала о тебе. О твоих проектах: мельница для Баранова, насосы для города, планы по расширению производства. Отец заинтересовался. Очень заинтересовался.

Я молчал, ожидая продолжения.

Елизавета продолжала, говоря быстрее:

— Он хочет заказать три паровые мельницы для своих имений. Плюс паровые машины для двух заводов, ликероводочного и сахарного. Это большой заказ, Александр. Очень большой. Тысячи рублей.

Я почувствовал, как кровь ударила в голову.

От слов Елизаветы кровь ударила в голову.

Тысячи рублей. Заказ от князя Долгорукова, одного из богатейших аристократов империи. Связи с высшим светом, возможность работать на придворных.

Но цена этого заказа…

— Это… это честь для меня, — произнес я осторожно. — Князь Долгоруков влиятельный человек. Его заказ откроет мне многие двери.

Елизавета подошла еще ближе. Совсем близко. Я видел каждую черточку ее лица, каждую ресничку, обрамляющую серо-голубые глаза.

— Отец приедет через десять дней, — сказала она тихо. — Хочет познакомиться с тобой лично. Осмотреть мельницу Баранова, оценить твою работу.

Она положила ладонь мне на грудь. Я почувствовал тепло ее руки сквозь сюртук.

— Но он приедет не только ради дела, Александр. — Голос дрогнул. — Я много рассказывала о тебе. Может, слишком много. Он… он хочет понять, каковы твои намерения.

— Намерения? — переспросил я, хотя прекрасно понимал.

Елизавета смотрела прямо в глаза:

— Относительно меня. Мы не дети, Александр. То, что было между нами в Севастополе… — она помолчала, потом продолжила тверже: — Я отдала тебе то, что женщина отдает только раз. Своему будущему мужу.

Укол совести пронзил меня острой болью. Она права. Абсолютно права. В XIX веке девственность священна. Я взял ее, обещал жениться (хотя и не прямо, но намеками), а потом… просто перестал писать, погрузился в работу, закрутил роман с Анной.

— Лиза…

Она подняла руку, коснулась пальцами моих губ, останавливая:

— Не надо оправданий. Я не обвиняю тебя. Ты военный, инженер, у тебя много дел. Я понимаю. Но я приехала, потому что хочу знать. — Она убрала руку, сжала мои ладони в своих. — Я хочу быть с тобой. Я готова убедить отца, что ты достойный человек, несмотря на отсутствие титула. Он влиятельный, может открыть тебе дорогу в столицу, к придворным заказам, к настоящей карьере. Но мне нужно знать, ты хочешь того же?

Я стоял, держа ее руки, глядя в ее глаза. В голове метались мысли.

С одной стороны Елизавета. Красивая, умная, образованная. Аристократка из высшего общества. Она отдала мне невинность, это колоссальная ответственность по меркам этого времени. Плюс заказ от ее отца, прорыв в карьере. Связи с высшей знатью. Возможность подняться до уровня придворного инженера, работать на императорскую семью.

С другой стороны Анна. Вдова, уже с опытом семейной жизни, брак ей не так критичен. Мы провели вместе несколько страстных ночей, но я не давал ей обещаний. С ней проще, спокойнее, мы на одном общественном уровне. Но с Анной нет такой карьерной перспективы.

Я глубоко вздохнул:

— Лиза, ты права. Я помню все. И я… — я помолчал, подбирая слова. — Я склоняюсь к тому, чтобы быть с тобой. Но мне нужно несколько дней разобраться с текущими делами. Расширение мастерской, переговоры с управой, завершение проектов. А потом… потом мы спокойно обговорим. Обо всем.

Елизавета напряглась:

— Несколько дней? Сколько? До приезда отца остается десять дней.

— Неделя. Максимум неделя. И я дам тебе ответ. Четкий и определенный.

Она долго смотрела на меня. Потом медленно кивнула:

— Хорошо. Неделя. Я подожду. Но Александр… — голос стал мягче, — не заставляй меня ждать напрасно. Я приехала за тобой. Через всю Россию. Не для того, чтобы услышать отказ.

Она шагнула вплотную, обняла меня за шею. Я почувствовал ее тело, тепло, запах духов, лаванда, что-то еще, цветочное.

Потянулась и поцеловала меня.

Губы мягкие, теплые и настойчивые. Я замер на мгновение, потом ответил. Руки сами обняли ее за талию. Поцелуй становился глубже, страстнее.

Воспоминания о Севастополе нахлынули волной. Ночи в госпитале, когда она приходила ко мне в палату. Наша первая близость, робкая, нежная. Потом другие встречи, все более страстные.

Наши тела помнили друг друга.

За стеной послышались голоса, рабочие переговаривались о делах. Трофим загремел чем-то у горна. Гришка скреб метлой по полу.

Мы быстро отстранились. Елизавета тяжело дышала, щеки раскраснелись, глаза горели.

Она поправила волосы и одернула платье:

— Мне нужно ехать. Дядюшка ждет к обеду. Но, Александр… — она снова взяла меня за руку, — приезжай ко мне сегодня ночью.

Я удивился:

— Куда?

— В имение дядюшки Оболенского. Оно в пятнадцати верстах от Тулы, по Московской дороге. Потом свернуть направо у трех высоких сосен, там указатель. Спросишь у крестьян, покажут.

Я не колебался:

— Я приеду. Обязательно приеду.

— Приезжай верхом, — сказала она. — Я знаю, ты не очень умеешь ездить на лошади, но пятнадцать верст осилишь. Возьми спокойную лошадь.

Она смотрела умоляюще, почти отчаянно:

— У дядюшки есть отдельный флигель для гостей. Я там одна. Прислуга живет в главном доме. Никто не узнает. Мне нужно быть с тобой, Александр. Хотя бы одну ночь. Я так долго ждала встречи с тобой

Я улыбнулся и снова поцеловал ее.

— Я же сказал, что приеду.

— Я знаю что ты выполнишь сказанное. Если сказал, что приедешь, значит приедешь. — Она коснулась моей щеки ладонью. — Я знаю тебя, Александр. Ты не сможешь не приехать.

Она поцеловала меня еще раз, коротко, потом отстранилась и направилась к двери.

Я пошел следом. Мы вышли из комнаты обратно в мастерскую.

Рабочие замерли, глядя на нас. Я видел, что они догадывались, о чем мы говорили.

Я проводил Елизавету до коляски. Лакей открыл дверцу, подал ей руку. Она изящно забралась внутрь, уселась на мягкое сиденье и поправила юбки.

Обернулась, посмотрела на меня через окно:

— До вечера, Александр. Я буду ждать.

Лакей захлопнул дверцу, забрался на козлы рядом с кучером. Кучер хлопнул вожжами. Лошади тронулись, коляска покатила по улице, быстро скрылась за поворотом.

Я стоял, глядя вслед. Потом медленно обернулся.

Семен вышел с ведром из мастерской, отправился к колодцу во дворе, набрать воды. Я подозвал его.

— Дружище, ты знаешь где бы мне лошадь взять? На сутки?

Семен прищурился.

— Я могу у знакомого конюха Степана спокойную кобылу попросить. Смирная, не брыкается. Для тех, кто не ездок.

Я помолчал, обдумывая его ответ. Если еду к Елизавете, нужна спокойная лошадь. Иначе сломаю себе шею по дороге.

— Попроси, — наконец кивнул я. — Только тихо. Чтобы никто не болтал.

— Будьте спокойны. Степан мужик надежный, языком не треплет.

Семен вернулся в мастерскую. Я постоял еще минуту, потом последовал за ним.

Внутри все вернулись к работе. Трофим раздувал горн. Петр с Василием возились с насосом. Егор с Иваном таскали готовые детали на склад. Морозов изучал чертежи.

Я сел за свой стол, достал тетрадь. Пытался сосредоточиться на работе, но мысли возвращались к Елизавете.

Остаток дня работал, но не мог сконцентрироваться. Мысли крутились вокруг предстоящей ночи.

Под конец рабочего дня пришел Семен Морозов. Тихо сообщил:

— Лошадь будет через час. Степан приведет. Рыжая кобыла, смирная. Даже дети на ней катаются.

— Спасибо, Семен. Ты верный друг.

— Не за что, Александр Дмитриевич. Только… — он помолчал, — будьте осторожны. Ночью всякое бывает.

Я кивнул.

Вечер. Рабочие разошлись по домам. Севастопольцы укрылись в подсобном помещении. Гришка улегся за печкой. Я остался один.

Переоделся, не в офицерский мундир, а натянул простую одежду. Темный сюртук, серые брюки, высокие кожаные сапоги. Взял небольшой дорожный мешок, на всякий случай.

Через окно увидел, как по улице ведут лошадь. Конюх Степан, пожилой мужик с седой бородой. Лошадь действительно спокойная, рыжая кобыла с белой звездочкой на лбу, она покорно шла на поводу.

Я вышел, поблагодарил Степана, дал ему пять рублей. Тот поклонился и ушел.

Остался один с лошадью.

Глубоко вздохнул.

Неуклюже забрался на лошадь, хоть я и офицер, но кавалеристом никогда не был, ездил плохо. Лошадь почувствовала неопытного седока, но не брыкалась. Спокойно стояла, ждала команды.

Я взял поводья и тихо сказал:

— Ну, давай, милая. Вперед.

Легонько пнул пятками. Лошадь тронулась шагом.

Поехали навстречу приключениям.

Когда я выехал из Тулы, солнце уже село за горизонт. Сумерки быстро сгущались, превращая мир в серо-синие тени. Небо на западе еще светилось тусклым оранжевым отблеском, но на востоке уже зажглись первые звезды.

Лошадь неторопливо и мерно шла шагом по Московской дороге. Я сидел в седле, держась за луку обеими руками. Спина напряжена, ноги судорожно сжимали бока кобылы. Наездник из меня никудышный, в прошлой жизни я само собой не учился верховой езде, а в этой все время предпочитал ездить на колясках.

Кобыла, видимо, чувствовала мою неопытность. Фыркала иногда, мотала головой, но шла послушно. Степан не обманул, и вправду смирная.

Дорога знакомая первые десять верст. Широкая, наезженная, по бокам поля, редкие деревни. Проехал мимо одной, окна в домах темные, собака облаяла из-за забора, потом затихла. Дальше снова поля, где только пустота и тишина.

Луна взошла поздно, на небе показался тонкий серп в первой четверти. Света давала мало, только обозначала дорогу как светлую полосу среди темноты. Звезды яркие и мелкие, густо рассыпаны по небу. Млечный путь тянулся белесой рекой через зенит.

Красиво, если бы не пикантность моего положения. Я ехал в темноте, в незнакомые края, к женщине, с которой долго не виделся. Ситуация абсурдная, если подумать. Инженер-капитан, строитель мельниц, создатель насосов, крадется ночью к девушке как мальчишка. Поймают, нахлебаюсь позора.

Двусмысленность ситуации помогала не думать о том, что я делаю с Анной. Или не делаю. Потом разберусь. Сначала Елизавета.

Проехал около двенадцати верст. Впереди показались три высокие сосны, темные силуэты на фоне звездного неба. Ориентир. Здесь надо поворачивать направо.

Я натянул поводья. Лошадь остановилась. Огляделся. Направо от дороги уходила узкая тропа, едва различимая в темноте. Вела в лес.

Лес. Ночью. Как же это прекрасно и романтично.

Я вздохнул и повернул лошадь на тропу. Кобыла неохотно свернула с широкой дороги на узкую тропку, заросшую травой. Шла осторожно, пробираясь между кустами.

Лес почти сразу сомкнулся надо мной. Деревья высокие и старые, с толстыми стволами. Сосны, ели и березы, все вперемешку.

Кроны переплелись, закрывая небо. Звезды исчезли. Луна мелькала иногда между ветвями, бледное пятно, дающее призрачный свет.

Стало темнее. Значительно темнее. Я с трудом различал тропу впереди. Лошадь шла медленно, осторожно ставила копыта, чтобы не споткнуться о корни.

Тут царила давящая тишина. Абсолютная, мертвая тишина. Только хруст веток под копытами, тяжелое дыхание лошади, стук моего собственного сердца в ушах.

Потом послышались звуки.

Сначала в кустах слева послышался шорох. Я вздрогнул и повернул голову. Ничего не видно. Кромешная темнота. Шорох повторился, удаляясь. Что-то мелкое и незначительное. Заяц или ежик.

Я усмехнулся. Боишься зайцев, капитан? Офицер, участник Крымской войны, трясешься от шороха в лесу?

Дальше лес стал еще гуще. Тропа сузилась, ветви низко свешивались, задевали лицо и плечи. Я пригнулся, чтобы не получить по глазам. Лошадь недовольно фыркала, с трудом пробиралась сквозь чащу.

Слева что-то громко треснуло. Сухая ветка сломалась под чьим-то нажимом.

Это уже серьезно.

Лошадь шарахнулась в сторону, коротко заржав. Я едва удержался в седле, вцепившись ей в гриву.

— Тихо, тихо, — пробормотал я, поглаживая кобылу по шее. — Все хорошо. Это просто ветка.

Лошадь успокоилась, но теперь шла еще осторожнее, насторожив уши.

Я тоже прислушался. Что могло сломать ветку? Крупное животное? Кабан? Медведь?

Медведей в этих лесах вроде не водится. Кабаны есть, но ночью они редко ходят. Наверное, просто упала ветка. Или обвалилось гнилое старое дерево.

Убедительно звучит. Я почти поверил.

Поехал дальше. Тропа петляла между деревьев, то поднималась в горку, то спускалась в низину. Никаких ориентиров. Темнота, лес и тишина.

Прошло минут двадцать. Или тридцать? Время странно растягивалось. Казалось, я еду уже целую вечность.

Справа раздался вопль. Резкий, пронзительный, нечеловеческий.

Я замер. Лошадь остановилась сама, как вкопанная.

Крик повторился. Ближе. Протяжный и жалобный. Похож на женский плач, но не совсем. В нем было что-то неправильное, фальшивое.

Сова, догадался я. Или филин. Они так кричат по ночам, похоже на плач.

Но знание не успокаивало. Крик действительно жуткий. По спине побежали мурашки.

Я тихо хмыкнул. Вот я и попал в готический роман. Темный лес, ночь, безумные крики, одинокий всадник пробирается, чтобы тайно повидаться с девушкой. Не хватает только призрака в белом или разбойников.

Как только подумал о разбойниках, сразу стало не по себе. А что, если действительно встречу? В этих лесах наверняка водятся беглые крепостные, дезертиры или воры. Ночью как раз их время.

У меня с собой ничего нет. Ни оружия, ни денег.

Ладно. Если встречу разбойников, прорвемся. Может, ускачу.

Или догонят меня, убьют и бросят в канаве.

Веселые мысли, Воронцов. Очень веселые.

Я ехал дальше, вглядываясь в темноту. Тропа стала еще уже. Деревья сомкнулись плотной стеной. Ветви цеплялись за одежду, царапали лицо. Лошадь с трудом протискивалась между стволами.

А потом тропа кончилась.

Просто взяла и кончилась. Впереди возникла сплошная стена кустарника, через которую не проехать. Я остановил лошадь и огляделся.

Заблудился. Замечательно. Потерял дорогу в темном лесу. Классическое начало страшной сказки.

Я слез с лошади, размял затекшие ноги. Попытался разглядеть, куда ушла тропа. Может, свернула в сторону, а я не заметил в темноте?

Пошел обратно пешком, ведя лошадь за поводья. Осматривал землю. Лунный свет пробивался сквозь ветки, давал немного света.

Прошел шагов пятьдесят назад. Вот здесь, кажется, тропа раздвоилась. Я нашел едва заметное ответвление вправо. Тут я проехал прямо, а надо было свернуть.

Развернулся и повел лошадь по другой тропе.

Идти пешком было легче. Ноги не затекают, лучше виднеется дорогу. Лошадь послушно шла следом.

Тропа вывела на небольшую полянку. Здесь светлее, деревья расступились, луна освещала траву, пни и заросли.

Посреди поляны лежало что-то большое и темное. Я остановился и старательно вгляделся.

Упавшее дерево. Огромная сосна, сваленная бурей или молнией. Толстый ствол, в обхват трех человек. Лежит поперек поляны, сухие ветви торчат во все стороны.

Я обошел дерево, ведя лошадь за собой. Кобыла шла неохотно, фыркала, косила глазом на темный ствол.

За деревом тропа продолжилась. Я сел обратно в седло и поехал дальше.

Лес снова сомкнулся над головой. Опять кромешная темнота, тишина и бесконечные деревья. Я начал терять чувство направления. Еду ли я вперед или кружу на месте?

Достал из кармана часы, попытался разглядеть циферблат. Бесполезно, слишком темно. Сунул обратно.

Ехал еще минут двадцать. Или час? Понятия не имею.

Вдруг впереди мелькнул свет. Тусклый, желтоватый, мерцающий между деревьев.

Я выпрямился и вгляделся. Свет никуда не исчез. Неподвижно горел где-то впереди.

Огонь? Костер? Или окно дома?

Направил лошадь на свет. Кобыла пошла охотнее, видимо, тоже заметила отблеск.

Свет приближался. Становился ярче. Мелькал между стволами, терялся, появлялся снова.

Наконец лес расступился. Я выехал на опушку.

Передо мной открылось поле. Широкое, плоское, засеянное чем-то, кажется, пшеницей. Темные колосья колыхались под легким ветром.

А за полем, на пологом холме, стоял дом.

Большой, двухэтажный, белый в лунном свете. Колонны у входа, мезонин, высокие окна. В нескольких окнах горел тот самый свет, теплый, желтый и манящий.

Рядом с главным домом стоял флигель. Одноэтажный, тоже с колоннами. В одном окне тоже свет.

Имение Оболенского. Я нашел то, что искал.

Я облегченно выдохнул. Слез с лошади, размял затекшую спину. Ноги гудели от непривычной езды.

Огляделся по сторонам. Поле тянулось до самого дома, примерно полторы версты. Вот и дорога, наезженная колея, видная даже в темноте.

Сел обратно в седло, направил лошадь по дороге через поле.

Кобыла шла охотно, чувствуя близость конюшни, воды и овса. Я тоже повеселел. Скоро увижу Елизавету.

Позади остался ночной лес. Я опять усмехнулся. Небольшое приключение, капитан Воронцов. Ночная скачка к прекрасной даме. Правда, скачка вышла больше похожа на медленное ползание улитки, но кто об этом знает?

Главное, добрался.

Дорога вывела к воротам усадьбы. Никакой охраны. Я оставил лошадь за забором, привязал к столбику. Кобыла опустила морду и сразу задремала.

Приоткрыл ворота и вошел во двор.

Справа главный дом, темный и спящий. Окна на первом этаже закрыты ставнями. Только несколько окон светятся на втором этаже, наверное, где кабинет хозяина или спальня.

Слева конюшня, сарай и людские избы. Тоже темно, там все спят.

Прямо, в глубине двора, флигель. Небольшой, изящный, с колоннами у входа. В окне справа тоже горел свет.

Я подошел к флигелю. Тоже устал, черт побери. Спина ныла, ноги затекли, одежда вся в пыли, лицо исцарапано ветками. Волосы растрепаны, картуз съехал набок.

Прекрасный вид для романтического свидания.

Поправил одежду как мог, пригладил волосы рукой. Поднялся по ступеням крыльца флигеля.

Остановился перед деревянной дверью, окрашенной в белый цвет. С латунной ручкой, отполированной до блеска.

Тихо постучал.

Изнутри послышались шаги. Быстрые, легкие. Женские.

Дверь открылась.

На пороге стояла Елизавета.

Елизавета Петровна стояла на пороге в белой ночной рубашке из тонкого батиста, поверх которой она накинула шлафрок цвета слоновой кости с кружевными манжетами.

Светлые волосы, которые днем она всегда укладывала в строгую прическу, теперь свободно падали на плечи и спину тяжелыми волнами, почти достигая до талии. В правой руке она держала серебряный подсвечник с тремя восковыми свечами. Пламя колыхалось от ночного ветерка, который проникал через неплотно закрытое окно в глубине коридора.

— Я уже думала, что ты не приедешь, — сказала она тихо, отступая в сторону, чтобы пропустить меня.

Ее голос звучал хрипловато, словно она долго молчала. Лицо казалось бледным в неровном свете свечей, под глазами залегли легкие тени, видно, спала плохо последние ночи.

Я переступил порог, и она сразу закрыла за мной дверь, опустив тяжелую железную задвижку. Звук лязгнувшего металла показался мне чересчур громким в ночной тишине.

Коридор далеко тянулся вглубь дома. По полу лежал персидский ковер с затейливым орнаментом из синих, красных и золотых нитей, узор изображал какие-то цветы и вьющиеся лозы.

Стены обиты шелковыми обоями светло-зеленого цвета с нарисованными пастушками, овечками и пухлыми купидонами. Вдоль стен на одинаковом расстоянии друг от друга стояли узкие столики из красного дерева на изогнутых ножках, а на них китайские вазы высотой аршин каждая, расписанные синими драконами и цветами.

Елизавета Петровна повернулась ко мне. При движении полы шлафрока разошлись, и я увидел, что под ним только тонкая ночная рубашка, сквозь которую угадывались очертания ее тела. На шее, чуть выше ключицы, пульсировала жилка, часто и быстро.

— Лиза, я…

Она подняла левую руку, останавливая меня.

— Не надо слов. Мы слишком долго говорили, когда надо было действовать.

Я сделал шаг к ней и взял ее за руку. Пальцы оказались прохладными, но ладонь горячей и влажной. Я поднес ее руку к губам и поцеловал, сначала пальцы, потом запястье, где под тонкой кожей бился пульс. Она не отдернула руку, только прикрыла глаза.

— Я каждый вечер сидела у окна, — прошептала она. — Смотрела на дорогу и ждала. Думала, что сойду с ума от этого ожидания.

Я притянул ее к себе. Подсвечник качнулся в ее руке, капля горячего воска упала на ковер и тут же застыла белым пятнышком. Я поцеловал ее в губы, сначала осторожно и нежно, но она сразу же ответила с такой страстью, что я забыл обо всем. Ее губы оказались мягкими, теплыми, с привкусом вина, видимо, пила перед сном, чтобы успокоить нервы.

Я целовал ее губы, потом спустился к подбородку, к шее. Кожа там оказалась очень нежной, с легким запахом духов: роза и еще что-то цветочное. Она откинула голову назад, открывая мне доступ, и я почувствовал, как она дрожит в моих объятиях.

— Пойдем, — выдохнула она мне в ухо.

Мы пошли по коридору. Ковер глушил наши шаги.

Я видел, как на стенах колышутся наши тени от света свечей, которые она несла. Мы прошли через гостиную, где стояли кресла, обтянутые зеленым бархатом, и длинный диван с множеством подушек.

Потом через небольшую библиотеку, там на полках рядами стояли книги в кожаных переплетах, пахло старой бумагой и табаком. Затем через музыкальную комнату, где у стены возвышалось большое фортепиано черного цвета, на крышке которого лежали ноты.

Наконец Лиза остановилась перед дверью из темного дуба, украшенной резьбой и бронзовыми накладками в виде листьев и цветов.

— Это моя спальня, — сказала она и толкнула дверь.

Я вошел следом за ней. Комната оказалась довольно большой.

Посреди стояла широкая кровать под балдахином из темно-красного бархата с золотым шитьем по краям. Постель уже разобрана, всюду белоснежные простыни и целая гора подушек в кружевных наволочках. У изголовья на маленьком столике горели две лампады в серебряных подставках, их желтоватый свет создавал мягкое освещение, отбрасывая причудливые тени на стены.

Слева от кровати стоял туалетный столик с большим овальным зеркалом в раме из светлого дерева с красивым рисунком, похоже, карельская береза. На столике расставлены многочисленные флаконы с духами разной формы и размера, несколько шкатулок из зеленого камня, малахит, наверное, гребни из черепахового панциря, щетки для волос с серебряными ручками.

Справа от кровати возвышался большой платяной шкаф, украшенный вставками из перламутра, которые переливались в свете ламп. Воздух в комнате был теплым, пахло лавандой и розовым маслом.

Лиза поставила подсвечник на столик рядом с лампадами и повернулась ко мне.

— Ты приехал, — сказала она просто, и в ее голосе я услышал облегчение.

Я обнял ее за талию. Она оказалась очень тонкой, я чувствовал под руками теплое тело сквозь легкую ткань.

Лиза потянулась ко мне, встала на цыпочки, и мы снова поцеловались. Этот поцелуй был долгим и глубоким, без всякой сдержанности. Я чувствовал, как Лиза прижимается ко мне всем телом, как ее руки обвивают мою шею, пальцы зарываются в мои волосы.

Мои руки скользнули по ее спине, нашли завязки шлафрока. Я потянул за них, и узел развязался. Она помогла мне, пожав плечами, и шелковая ткань соскользнула вниз, упала к ее ногам мягкими волнами. Под шлафроком оказалась только тонкая ночная рубашка из батиста, сквозь нее я видел очертания ее тела, розоватый цвет кожи.

— Я так долго тебя ждала, — прошептала Лиза, прижимаясь губами к моему уху. — Каждую ночь я ложилась в постель и думала о тебе.

Ее пальцы начали расстегивать пуговицы на моем сюртуке. Их было шесть штук, медных, с гравированным узором.

Пальцы у нее дрожали, и она никак не могла справиться со второй пуговицей. Я помог ей, быстро расстегнул все и скинул сюртук. Жилет последовал за ним. Лиза потянула за концы моего галстука, развязала узел, который я так старательно завязывал, и отбросила белую шелковую ленту в сторону.

Мы двигались к кровати, не размыкая объятий. Я чувствовал жар ее тела сквозь тонкую ткань, ощущал, как бешено колотится ее сердце, я положил руку ей на грудь и чувствовал каждый удар.

Мы упали на кровать. Пружины тихо скрипнули под нашим весом. Я навис над ней, длинные волосы веером разметались по белым подушкам, глаза блестели в полумраке, губы приоткрыты, дыхание частое.

— Останься до утра, — прошептала Лиза. — Прошу тебя.

Я целовал ее шею, плечи, ключицы. Кожа там была очень нежной, теплой, с легким соленым привкусом. Она выгнулась, вцепилась пальцами мне в волосы, потянула на себя. Ее дыхание становилось все более частым и прерывистым.

Я стянул с себя рубашку, она полетела на пол к остальной одежде. Ее руки сразу же легли мне на спину, скользили по коже и царапали ногтями, не сильно, но чувствительно. Я чувствовал, как по моей спине бегут мурашки от ее прикосновений.

Я потянул ее ночную рубашку вверх, она приподнялась, и я стащил тонкую ткань через ее голову. Батист на мгновение зацепился за один из гребней в ее волосах, пришлось осторожно распутать.

Теперь Лиза лежала передо мной обнаженная. Кожа ее была гладкой, золотистого оттенка в свете ламп. Грудь небольшая, но красивой формы, талия тонкая, бедра округлые. На правом плече я заметил маленькую родинку, темную точку на светлой коже. Я наклонился и поцеловал ее.

Она притянула меня к себе с неожиданной силой. Наши тела сплелись. Я чувствовал ее кожу, горячую и влажную, прижатую к моей. Балдахин над нами колыхался от наших движений, бархат мягко шелестел.

Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Я потерял счет. Существовали только мы двое, жар наших тел, учащенное дыхание, ее тихие стоны, которые она пыталась сдержать, прикусывая губу. Я целовал эту губу, освобождая звуки, рвущиеся наружу.

Когда все закончилось, мы лежали рядом, не в силах пошевелиться. Лиза положила голову мне на грудь, ее темные волосы щекотали мой подбородок. Я обнимал ее, чувствовал, как постепенно замедляется ее дыхание, как расслабляется ее тело. Моя рука лежала на ее спине, я медленно водил пальцами вверх-вниз.

Мы молчали минут десять, может, больше. Я слушал ее дыхание, стук ее сердца. В комнате стояла тишина, только свечи тихо потрескивали, сгорая.

Наконец она пошевелилась, приподнялась на локте и посмотрела на меня.

— О чем ты думаешь? — негромко спросила она.

— О том, что я сумасшедший, — ответил я честно. — Что мы оба сумасшедшие.

Она улыбнулась, впервые за этот вечер.

— Почему?

— Потому что это безумие. Мы в Туле, вдали от Севастополя, где все началось. У тебя положение в обществе, репутация и богатые имения. Ты дочь князя Долгорукова. А я… я бывший военный инженер, оказался счастливчиком, которого ты одарила своей любовью.

Она положила палец мне на губы.

— Не говори так. Ты не просто инженер. Я же помню, что ты сделал в госпитале Севастополя. Когда я уезжала, Струве сказал, что твоя система вентиляции помогла спасти десятки жизней. А твое очищение ран спиртовой настойкой? Ты спас много жизней своими изобретениями. Разве это ничего? Да другие не сделали и малой части того, что ты сделал за месяц.

— Изобретениями, которые я не могу внедрить везде, — горько сказал я. — Знаниями, которые я не могу передать. Одно дело что-то придумать, а другое претворить это в жизнь. Ты не представляешь, как это сложно.

Она села, подтянув к груди простыню. В свете ламп ее обнаженные плечи казались белее молока.

— А я живу в страхе, что больше никогда не увижу тебя, — сказала она тихо. — Когда ты уехал из Севастополя, я думала, что сойду с ума. Каждый день я ждала письма, хоть какой-нибудь весточки. Я так надеялась, что ты все-таки переедешь в Петербург. Но потом ты остался в Туле, и я… я не выдержала. Сама приехала, сначала сюда, а потом к тебе в мастерскую, забыв обо всех приличиях.

— Лиза… — начал я, но она перебила меня.

— Как же мне нравится, когда ты называешь меня так.

Я сел рядом с ней и взял ее за руку.

— Лиза. Ты уверена в чувствах? Ты понимаешь, о чем я говорю? Твой отец князь. У него связи и влияние. Разве у него не присмотрена выгодная партия для тебя?

— Отец в Петербурге, — она покачала головой. — Хотя он уже забеспокоился, когда узнал, что я его обманула и приехала сюда. Видимо, ему уже донесли насчет тебя. Но он давно уже перестал указывать мне, как жить. Я уже не девочка, которую можно выдать замуж за нужного человека. Мне скоро будет двадцать четыре года. По меркам света я почти старая дева.

— Ты прекрасна, — сказал я просто.

Она улыбнулась, но в улыбке этой чувствовалась горечь.

— Прекрасна и одинока. Все мои подруги давно замужем, у них дети. А я… Отец присылает письма с именами женихов. Полковник такой-то, статский советник такой-то. Все они смотрят не на меня, они видят приданое и связи. Они готовы на все ради моего приданого.

Я обнял ее за плечи и притянул к себе.

— Я встретил тебя в Севастополе совершенно случайно, — сказал я тихо. — Помнишь? Ты пришла в нашу палату когда я разговаривал со Струве. Я помню, как удивился тогда, отчего такая нежная барышня не боится крови и болезней. Все мои знакомые дамы шарахались от такого, а ты просто стояла рядом и помогала раненым.

— На самом деле я всегда боялась крови, — призналась Лиза. — Но потом я решила, что должна что-то сделать, не могу же остаться в стороне, когда происходит такое. И я пошла в сестры милосердия. А потом… потом мы встретились в госпитале. Я тоже помню нашу первую встречу. Ты долго лежал без сознания, я ухаживала за тобой, а потом, когда ты пришел в себя, меня поразили твои глаза. Ты был ранен, но у тебя такой пронзительный взгляд, я помню, он прям был наполнен огнем. Это меня удивило больше всего.

Я кивнул.

— Помню. Ты разносила воду раненым. Твое платье было измазано кровью, волосы растрепаны. Но ты была прекраснее всех светских дам, которых я видел.

Она повернулась ко мне и посмотрела в глаза.

— В Севастополе я поняла, что влюбилась в тебя. Но там была послевоенная разруха, руины и бедствия, каждый день надо было проживать с усилием. Я думала, что это просто… что это от страха, от напряжения. Что когда все закончится, это чувство пройдет.

— Но не прошло?

— Нет, — прошептала она. — Стало только сильнее. Когда я вернулась в имение, я пыталась забыть тебя. Принимала гостей, ездила на балы. Но каждый вечер снова я думала о тебе. Представляла, как ты работаешь над своими чертежами, как объясняешь что-то рабочим, терпеливо и детально, как умеешь только ты…

Мы снова поцеловались, на этот раз медленно, нежно.

— Что мы будем делать? — спросила Лиза, когда наши губы разомкнулись.

Я задумался, потом решительно посмотрел на нее.

— Мы будем вместе, обещаю.

Лиза легонько вздохнула.

— Я боюсь, — призналась она. — Но не тебя. Нет, я боюсь потерять тебя. Боюсь, что однажды ты исчезнешь так же внезапно, как появился. Что я проснусь утром, а тебя уже нет. И никто не будет помнить, что ты был рядом со мной.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как дрожат ее плечи.

— Обещай мне, — прошептала девушка. — Обещайте, что если это случится… если ты захочешь уйти… сначала ты предупредишь меня. Дашь мне хотя бы попрощаться.

Я крепко обнял ее.

— Я не собираюсь никуда исчезать, — сказал я твердо. — Я здесь. Я с тобой. И я не знаю, что нас ждет, но мы справимся. Вместе.

Лиза подняла голову, посмотрела на меня. На ее ресницах блестели слезы.

— Вместе, — повторила она. — Мне нравится это слово.

Мы лежали обнявшись, долго, очень долго. Затем я уснул, а Лиза лежала рядом, не шевелясь, чтобы не мешать мне. Я понял это только потом, потому что сквозь сон ощущал, как она тихонько двигает руками и вертит головой. Но она делала это очень осторожно, так что я не просыпался.

Когда я открыл глаза, за окном начало светать. Сквозь тяжелые бархатные занавески проникала тонкая полоска серого света.

Лиза легонько коснулась меня.

— Тебе надо ехать, — сказала она с сожалением. — Еще полчаса, и Дуняша принесет мне утренний чай. Если она увидит тебя…

Я кивнул и начал одеваться. Она наблюдала за мной, сидя на кровати и укрывшись простыней. Когда я натянул сапоги, она поднялась, накинула шлафрок и небрежно завязала пояс.

Мы вернулись по тому же коридору к входной двери. Теперь он казался короче. Я уже различал в полумраке картины на стенах: пейзажи и портреты в овальных рамах.

У двери она остановилась, взяла меня за руку.

— Ты приедешь снова?

— Конечно. Как только смогу.

— Завтра ночью? — Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах я увидел надежду и страх одновременно.

— Я постараюсь, — сказал я.

Она встала на цыпочки, и я поцеловал ее в последний раз. Долгий и глубокий поцелуй, словно я хотел запомнить каждую секунду происходящего.

Дверь бесшумно закрылась за мной. Я спустился по каменным ступеням крыльца, они блестели от утренней росы. Быстро миновал двор, оставаясь незамеченным и вышел за ворота, осторожно прикрыв их за собой.

Моя лошадка так и стояла, привязанная к забору, дремала, опустив голову, изредка помахивая хвостом. Какая молодец, ни разу не заржала, надо будет угостить ее лучшим овсом, когда вернемся в город. Я отвязал поводья и взобрался в седло.

Проехал немного по еще сумрачной перед рассветом дороге через поле. Обернулся на прощание, привстал на стременах, посмотрел поверх забора. В одном из окон флигеля, как раз, где спальня, мелькнула белая фигура. Лиза стояла там, глядя мне вслед.

Я пустил лошадку легкой рысью. Копыта стучали по утоптанной дороге. Я уезжал от усадьбы, но память о проведенной ночи, о горячих поцелуях девушки, о ее словах любви осталась со мной, жгла сильнее любого огня.

Солнце поднималось над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Рассвет новой жизни или все опять пойдет по тому же непонятному кругу, как было до этого?

Лошадка шла ровной рысью по утренней дороге. Я не стал рисковать и так и поехал по проселочной дороге в город. Так будет длиннее чем через лес, зато надежнее, мне некуда торопиться.

Солнце едва выглянуло над горизонтом, робко и стеснительно, превращая серое небо в золотистое полотно. Воздух холодный и чистый, ночная роса еще не высохла на траве вдоль обочины. В голове крутились мысли о прошедшей ночи.

Ее лицо, ее губы, ее тело, все это стояло перед глазами. Запах лаванды и розового масла, который исходил от ее кожи. Тепло ее рук. Слова, которые она говорила, о любви, о будущем, о том, что ей наплевать на общество и условности.

Я понимал, что влип по уши. Связь с дочерью князя Долгорукова могла обернуться большими неприятностями, но я уже не мог остановиться. Да и не хотел.

Дорога шла через поля, где крестьяне уже начинали работу. Женщины с серпами шли полосой по ржи, мужики вязали снопы. Проехал мимо небольшой деревеньки: с десяток изб по обе стороны дороги, покосившийся забор, собака залаяла на меня и побежала следом, но вскоре отстала.

Въехал в Тулу через Киевскую заставу. Город уже проснулся, на улицах толпился народ, торговки продавали пироги и калачи, извозчики стояли у трактиров в ожидании седоков. Проехал мимо Успенского собора, колокола звонили к ранней обедне. Добрался до своего дома на Заречной улице около семи часов утра.

Спешился у ворот, привязал лошадку к столбу. Животное устало, всю ночь стояло у усадьбы Оболенского, потом два часа обратной дороги. Надо отвести ее на конюшню, на соседнем дворе, дать овса и воды.

Но сначала нужно привести себя в порядок. Я открыл калитку, прошел через маленький дворик, там росла одинокая яблоня и стояла поленница дров под навесом. Поднялся на крыльцо по слегка прогнившим деревянным ступеням, надо бы их заменить. Отпер дверь и вошел в дом.

В сенях пахло застоявшимся воздухом и табачным дымом, вчера вечером сюда приходили Морозов и Ваня, помогали Матрене перенести сундук со всякой всячиной и надымили как в курилке. Я прошел в комнату, которая служила мне и гостиной, и кабинетом. Сама Матрена сейчас на рынке, скорее всего, она всегда отправляется туда спозаранку.

Небольшая комнатка, сажени три на четыре. У окна стоял письменный стол, на нем лежали чертежи, стопка бумаг, чернильница с пером. Справа от стола книжный шкаф, где на полках выстроились технические руководства и справочники, которые я купил в Туле. Слева узкая кровать, застеленная серым одеялом. У противоположной стены печь, сейчас остывшая. Рядом с печью комод для белья и небольшой сундук с одеждой.

Я снял сапоги, они запылились с дороги, надо почистить. Скинул сюртук, повесил на спинку стула.

Рубашка взмокла от ночной езды, прилипла к спине. Подошел к рукомойнику, который стоял на комоде, обычный медный таз с кувшином воды. Налил воды в таз, умылся, вытер лицо грубым полотенцем. Вода оказалась прохладной и освежающей, сон как рукой сняло.

Переоделся в чистую рубашку, белую, льняную, с длинными рукавами. Надел другой сюртук, темно-серый, для повседневки. Причесал волосы перед маленьким зеркалом, которое висело над комодом.

Взглянул на часы, которые висели на стене. Половина восьмого.

Надо идти проверять работу в моей насосной мастерской, а потом ехать к имению Баранова, там продолжалось строительство мельницы. Но сначала следовало отвести лошадку на конюшню и дать ей отдохнуть.

Я вышел из дома, отвязал лошадь и повел его за поводья через два двора. Конюшня располагалась в длинном деревянном сарае, где стояло еще пять лошадей, извозчики и торговцы снимали здесь стойла. Конюх, старик Степан, дремал на лавке у входа. Увидев меня, поднялся и потянулся.

— Александр Дмитриевич, здравия желаю, — проговорил он хрипло. — Лошадку привели?

— Здорово, Степан. Да, привел. Устала она, всю ночь проездила. Дай ей овса хорошего, воды вдоволь. И попону накинь, чтобы не простудилась. Вот тебе еще рубль, за то что дал такую хорошую и смирную.

— Сделаю, не извольте беспокоиться.

Егор взял лошадь за уздечку, повел в стойло. Я постоял, проводил взглядом, потом вернулся домой.

Сел за стол, хотел разобрать бумаги, но в дверь постучали. Резко и настойчиво. Я встал, прошел в сени и открыл дверь.

На пороге стоял паренек лет четырнадцати, худой, в заплатанной рубахе и холщовых штанах. Лицо веснушчатое, нос курносый, волосы рыжие и взъерошенные. Я его узнал, это Ванька, мальчишка, который крутился возле гостиницы Савельева, помогал на конюшне, носил воду и подметал двор.

— Здравствуйте, ваше благородие, — выпалил он скороговоркой. — Терентий Савельевич велели кланяться и сказать, что все готово! Мастерская приведена в порядок, мастер Скобов ждет! Терентий Савельевич просят пожаловать, когда сможете!

Я улыбнулся. Савельев не терял времени. Прошло всего совсем немного с тех пор, как мы договорились, а он уже все организовал.

— Хорошо, передай Терентию Савельевичу, что я приду через час. Пусть ждут.

— Слушаюсь! — Ванька козырнул мне, развернулся и побежал обратно.

Я закрыл дверь и вернулся в комнату. Час у меня есть. Можно позавтракать, привести в порядок чертежи для карет, которые я набросал несколько дней назад. Я открыл сундук, достал оттуда сверток, там лежали листы бумаги с чертежами. Развернул и разложил на столе.

Вот основной чертеж, рама кареты с улучшенной подвеской на листовых рессорах. Я нарисовал ее в трех проекциях: вид сбоку, сверху, спереди. Подписал размеры в вершках и аршинах.

Рессоры располагались под кузовом, по четыре с каждой стороны, закреплялись на раме специальными скобами. Конструкция колес — деревянный обод, железный обруч, спицы из ясеня.

Второй чертеж это устройство самих рессор. Я подробно нарисовал, как именно нужно гнуть стальные полосы, как закалять их, как соединять между собой заклепками. Указал толщину металла, три линии, длину каждой полосы на два аршина, ширину на четыре вершка.

Третий чертеж это крепления и соединения. Как прикрепить рессоры к раме, как соединить раму с кузовом, как установить оси для колес.

Я собрал чертежи в сверток, перевязал бечевкой. Это нужно будет показать Скобову.

Взглянул на часы, прошло уже полчаса. Пора собираться. Я надел шляпу, черную, с широкими полями, взял трость, для щегольства, а еще на случай, если придется защищаться, на улицах Тулы бывает всякое. Сунул сверток с чертежами под мышку.

Вышел из дома, запер дверь на ключ. Пошел пешком, гостиница Савельева находилась недалеко, на Киевской улице, минут пятнадцать ходьбы.

Улицы постепенно наполнялись народом. Мимо прошла купчиха в яркой шали и кокошнике, за ней семенила служанка с корзиной. Проехали дрожки с господином в цилиндре, тот читал газету и не обращал внимания на прохожих. У лавки мясника толпились покупатели. Хозяин рубил тушу топором, кровь стекала на деревянную колоду. Тут пахло свежим мясом и опилками.

Свернул на Киевскую улицу. Здесь уже оживленнее, всюду трактиры, лавки, постоялые дворы. Мимо мчались извозчики с седоками, копыта стучали по булыжной мостовой. У входа в один из трактиров стояли три мужика с котомками, видимо, странники, пришли в город на заработки.

Гостиница «Московская» появилась впереди, сразу заметное здание из кирпича и бревен, крашенное желтой краской, с вывеской над входом: «Гостиница и трактир. Номера чистые, кормят хорошо». Огромные окна первого этажа распахнуты, со ставнями. На втором этаже окна поменьше. Крыша железная, на коньке крутился флюгер-петушок.

Я прошел мимо входа в саму гостиницу, свернул в арку, ведущую во двор. Двор оказался просторным, сажен двадцать в длину, десять в ширину.

Справа располагалась конюшня, длинный деревянный сарай, из открытых дверей доносилось ржание лошадей, пахло навозом и сеном. Слева стоял колодец с воротом и ведром на цепи. В глубине двора виднелся еще один сарай, тот самый, который Савельев обещал переоборудовать под мастерскую.

У колодца стоял Савельев собственной персоной. Хозяин гостиницы, мужчина лет сорока пяти, среднего роста, полноватый, с круглым румяным лицом и небольшой бородкой клинышком.

Одет он был в длинный сюртук синего цвета, жилет в клеточку, белую рубашку с галстуком. На голове картуз с лакированным козырьком. На пальцах блестели золотые перстни, Савельев любил показать, что дела у него идут хорошо.

Рядом с ним стоял Артемий Ильич Скобов, каретный мастер.

Среднего роста, жилистый, с седой бородой лопатой и такими же седыми усами. Лицо обветренное, загорелое, с глубокими морщинами у глаз.

Руки большие, в мозолях и застарелых ссадинах, руки мастерового человека. Одет просто, в холщовую рубаху навыпуск, подпоясанную ремнем, темные штаны, заправленные в сапоги. На голове старый картуз, выцветший от солнца.

Увидев меня, Савельев расплылся в улыбке и замахал руками:

— Александр Дмитриевич! Милости просим! Вот, все готово, как обещал! Артемий Ильич уже здесь, ждет!

Я подошел ближе, кивнул Савельеву, потом повернулся к Скобову:

— Здравствуйте Артемий как вы, как здоровье, готовы к труду?

Скобов снял картуз, поклонился:

— Здравствуйте, ваше благородие. Конечно, готов. Поскорее начать бы.

Голос у него низкий и спокойный. Говорил неторопливо и обстоятельно. Глаза внимательные и цепкие, видно, что мастер, который привык все замечать.

Я кивнул. Савельев вмешался:

— Пойдемте, Александр Дмитриевич, покажу мастерскую! Вы посмотрите и оцените! Я все сделал, как вы говорили!

Мы втроем направились к дальнему сараю. По дороге я оглядывал двор. Чистый, ухоженный, видно, что хозяин следит за порядком. У конюшни стоял навес, под ним лежали дрова, аккуратно сложенные поленницей. Возле колодца корыто для водопоя лошадей.

Сарай, который Савельев выделил под мастерскую, стоял в самом конце двора, у забора. Здание деревянное, из толстых бревен, крыша покрыта тесом. Двери двустворчатые, широкие, сажени полторы шириной, вполне можно выкатить готовую карету. Над дверями висел новый замок.

Савельев достал ключ из кармана, отпер замок и распахнул обе дверные створки. Пропустил меня, вошел внутрь следом за мной, Скобов вошел последним.

Внутри оказалось просторно и светло. После ремонта помещение стало длинное, сажен десять, как я прикинул, шириной сажени четыре. Потолок высокий, под стропилами, сажени три от пола. По стенам прорублены четыре окна, по два с каждой стороны, большие, со свежими рамами. Через окна лился дневной свет, освещая все пространство.

Пол новый, деревянный, толстые доски из сосны, плотно подогнаны друг к другу, пахли свежим деревом и олифой. Савельев не поскупился. Старый земляной пол, видимо, полностью убрали и настелили новый.

Вдоль левой стены выстроились верстаки, три штуки, массивные, из дуба. Каждый верстак длиной в полтора аршина, шириной в аршин.

На поверхности видны следы работы: царапины, пятна от масла, вмятины от молотков. Видно, что б/у, Савельев, должно быть, купил их с рук или взял из старой мастерской. Но крепкие и добротные.

Над верстаками на стене висели полки, тоже дубовые, намертво прибитые. На полках аккуратно разложены инструменты: пилы разных размеров, рубанки, стамески, долота, молотки, клещи и напильники. Все чистое, смазанное, сложено в порядке. Инструменты старые, но ухоженные, видно, что ими работали много лет.

Справа, у противоположной стены, стояла печь-буржуйка. Железная, круглая, на четырех ножках, с трубой, которая уходила в потолок и дальше наружу. Рядом с печкой лежала поленница дров, березовых, наколотых и высушенных.

Возле печи стоял кузнечный горн: небольшой, переносной, кирпичный, с мехами для раздувания угля. На горне можно разогревать металл, гнуть железо и делать мелкие детали.

В дальнем углу, у задней стены, сложены штабеля древесины. Я подошел ближе, осмотрел запасы.

Дубовые доски — для рамы и несущих частей кареты. Ясеневые для обшивки и отделки. Березовые чурки для всяких мелких деталей.

Все дерево высушенное, без трещин, отобранное для работы. Рядом лежали бревна, толстые, ровные, очищенные от коры. Из них можно делать оси для колес.

Возле древесины стояли ящики с железными деталями. Я заглянул в один, там лежали железные полосы разной толщины и ширины, куски листового железа, прутья, болты, гвозди и заклепки. Во втором ящике готовые детали: петли, замки, ручки и скобы.

Под окнами, вдоль стены, стояли козлы, то бишь деревянные подставки для сборки кареты. На них можно устанавливать раму, кузов, колеса, чтобы работать на удобной высоте.

В центре помещения свободное пространство, там можно было собрать карету целиком, не в тесноте. Достаточно места, чтобы обойти вокруг, подлезть снизу, забраться наверх.

Я медленно прошелся по мастерской, внимательно все осматривая. Савельев семенил рядом, ждал моей реакции. Скобов молча стоял у входа, держа руки за спиной.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Очень хорошо. Терентий Савельевич, вы постарались. Помещение отличное. Здесь есть все, что нужно для работы.

Савельев просиял:

— Я же говорил, что все сделаю! Пол настелил, окна прорубил, печку поставил! Верстаки приобрел у одного столяра, он закрывался, поэтому продал все по дешевке! Инструменты частью свои, частью докупил! Дерево заказал на лесопилке, сам выбирал, брал лучшие доски! Железо взял у кузнеца Петрова, он хороший металл держит!

— Молодец, — повторил я. — А печка топится?

— Топится, проверял! Труба не дымит, тяга хорошая! Зимой здесь тепло будет, можно работать!

Я кивнул и повернулся к Скобову:

— Артемий Ильич, а вы что скажете? Вам здесь работать. Все устраивает?

Скобов оторвался от стены, прошел в центр помещения. Посмотрел по сторонам, потрогал верстак, взял в руки рубанок с полки, провел пальцем по лезвию, проверяя остроту. Подошел к штабелю дерева, присел на корточки, осмотрел доски, постучал костяшками пальцев, послушал звук, проверял, нет ли трещин.

— Место хорошее, — проговорил он наконец. — Просторно. Светло. Инструмента достаточно. Дерево качественное, сразу видно. Железа тоже хватит на первое время. Можно работать.

— Вот и славно! — обрадовался Савельев. — Значит, начинаем! Александр Дмитриевич, покажите чертежи, объясните Скобову, что делать!

Я развязал сверток, достал чертежи и разложил их на одном из верстаков. Скобов подошел и склонился над бумагами. Савельев встал рядом, но в чертежах ничего не понимал, только водил глазами по линиям.

— Смотрите, Артемий Ильич, — начал я. — Вот основная конструкция. Рама кареты. Делается из дуба, толщина бруса три вершка на три вершка. Длина рамы три аршина, ширина полтора аршина. Здесь, по углам, устанавливаются стойки для кузова. Высота стоек два аршина.

Скобов внимательно смотрел и кивал. Водил пальцем по чертежу, прикидывая размеры.

— Это понятно, — сказал он. — Рама обычная, наипростейшая. Я таких сотню делал.

— Да, — согласился я. — Но вот здесь отличие. Смотрите. Под рамой устанавливаются рессоры. Вот здесь, с каждой стороны, по четыре штуки. Рессоры листовые, из стальных полос.

Я указал на второй чертеж, где подробно нарисовал устройство рессор.

— Каждая рессора состоит из шести стальных полос. Длина каждой полосы два аршина, ширина четыре вершка, толщина три линии. Полосы складываются одна на другую, скрепляются заклепками вот здесь, по краям. Получается пружина. Когда карета едет по неровной дороге, рессоры сжимаются и разжимаются, гасят удары. Езда становится мягкой и плавной.

Скобов нахмурился, изучая чертеж:

— Рессоры… Я с английскими рессорами работал. Граф Орлов их из Лондона выписывал. Дорогие они, пять десятков рублей за комплект. Но хорошие, прочные. А вот сам я рессоры делать пробовал, но не получалось. Сталь нужна особенная, с правильной закалкой. У наших кузнецов такая редко выходит. Либо слишком мягкая, либо ломается.

— Именно поэтому я вас и научу, как делать рессоры, — сказал я. — Тут главное правильно закалить сталь. Надо нагреть полосы до определенной температуры, потом резко охладить в масле. Температуру определяют по цвету металла. Когда сталь нагревается, она меняет цвет: сначала становится красная, потом вишневая, потом оранжевая, и наконец желтая. Нам нужен вишневый цвет, это примерно семьсот градусов по Цельс… кхм, просто такой уровень жары. При такой температуре сталь нагревается до нужной точки. Потом быстро опускаем в масло, держим, пока не остынет. Сталь становится твердой, но при этом упругой. Не ломается и пружинит.

Скобов внимательно слушал, глаза его горели интересом:

— Вишневый цвет… А я всегда до красного нагревал. Может, потому и не выходило. Надо попробовать. А масло какое брать?

— Льняное подойдет. Или конопляное. Главное, чтобы масла было много, целая бочка. И чтобы оно не горело, когда туда железо опускаешь. Для этого масло надо немного подогреть заранее, градусов до пятидесяти.

— Понял, — кивнул Скобов. — Попробую. Если выйдет, это большое дело. Свои рессоры делать: и дешевле, и быстрее.

— Выйдет, — уверенно сказал я. — Я уже делал рессоры для своей коляски. Вы же ее видели?

— Видел. Я все там осмотрел. Работа отменная. Рессоры так поставлены, ремни так натянуты, что мягко идет и плавно. Я с малых лет кареты делаю, но таких хитромудрых приспособлений не видел.

Я улыбнулся:

— Значит, сможете повторить. Я покажу, как крепить рессоры к раме, как регулировать натяжение. Главное точно следовать чертежам и моим указаниям.

Скобов кивнул, снова склонился над чертежами.

Савельев стоял рядом, довольно потирая руки.

— А кузов? — спросил Скобов, не отрываясь от чертежей. — Какой формы делать? Открытый или закрытый?

— Для начала сделаем открытую коляску, двухместную, — ответил я. — Это проще и быстрее. Потом, когда освоитесь, будем делать закрытые кареты, четырехместные, с дверьми и окнами. Но первая должна быть простой, чтобы вы поняли принцип.

— Разумно, — согласился Скобов.

Он еще немного изучал чертежи, потом выпрямился и почесал бороду:

— Александр Дмитриевич, а вот я тут подумал… Вы инженер, новые конструкции придумываете. А как вам такая идея: что, если сделать карету с паровым двигателем? Чтобы она сама ехала, без лошадей?

Савельев фыркнул:

— Артемий Ильич, что за глупости! Карета без лошадей! Кто такое видел!

Но я кивнул. У меня же были такие мысли.

Паровая карета. Самодвижущийся экипаж. Автомобиль, по сути. Идея не новая, такие попытки предпринимались еще в восемнадцатом и девятнадцатом веках.

Паровые дилижансы и кареты. Некоторые даже работали, ездили по дорогам Англии и Франции. Правда, были тяжелыми, медленными, опасными, котлы взрывались, машины ломались. Но принцип рабочий.

Сейчас, в 1855 году, паровые машины уже существуют. Стационарные, конечно, на фабриках, на пароходах, на железных дорогах. Но паровоз это тоже самодвижущаяся машина.

Значит, можно сделать и паровую карету. Компактную и легкую. С небольшим котлом и двигателем. Достаточно мощным, чтобы тащить карету с пассажирами, но не слишком тяжелым.

Я повернулся к Скобову, в глазах моих, наверное, тоже загорелся азарт:

— Артемий Ильич, вы гений. Это отличная идея. Я и сам над ней раздумывал. Карета с паровым двигателем. Самодвижущийся экипаж. Никаких лошадей, никакого корма, никакой конюшни. Завел паровую машину, и поехал.

Савельев недоверчиво покачал головой:

— Да как же это, Александр Дмитриевич? Я и сам думал, да больно тяжко это сделать. Паровая машина она большая, тяжелая! Ее в карету не поставишь! И котел нужен, и вода, и уголь! Куда все это деть?

— Можно сделать компактную паровую машину, — возразил я, уже до этого я ведь прикидывал в уме конструкцию. — Небольшой котел, литра на сто воды. Маленькую топку, где горит уголь или дрова. Пар под давлением поступает в цилиндр, толкает поршень, поршень вращает колеса через передачу. Принцип тот же, что у паровоза, только все в миниатюре.

Скобов внимательно слушал:

— А как управлять? У паровоза машинист всем управляет, дергает рычаги, клапаны открывает. А в карете кучера не будет.

— Конечно, будет водитель, — ответил я. — Он будет сидеть спереди, управлять рулем, это такая рукоятка, которая поворачивает передние колеса. И педали будут, одна для подачи пара, чтобы ехать быстрее, другая для тормоза, чтобы остановиться.

— Руль… педали… — повторил Скобов задумчиво. — Интересно. Но сложно. Очень сложно.

— Конечно, сложно, — согласился я. — Это большой проект. Не на месяц, не на два. Может, на год. Но это возможно. И это будет революция. Представьте себе: карета, которая едет сама, без лошадей. Быстрая и удобная. Можно продавать такие кареты богатым господам, фабрикантам и чиновникам. Цена будет высокая, но и спрос будет. Никто такого не видел.

Савельев почесал затылок:

— Ну, если вы говорите, что возможно… То это посмотрим, бог даст, получится. Но это потом, когда обычные кареты научимся делать. А пока давайте с простого начнем.

— Конечно, — согласился я. — Сначала делаем обычные кареты. Осваиваем производство, набираем опыт, зарабатываем деньги. А паровую карету будем делать на перспективу. Это долгосрочный проект. Но очень перспективный. Артемий Ильич, вы молодец, что подали эту идею.

Скобов довольно усмехнулся,

— Я просто подумал вслух. Не думал, что вы мою болтовню серьезно воспримете.

— Я всегда серьезно отношусь к хорошим идеям, — сказал я. — Запомните эту мысль. Когда наладим производство обычных карет, вернемся к паровой. Будем разрабатывать чертежи, искать подходящий двигатель и делать опытный образец. Это может занять год, два, но результат будет стоить затраченных усилий.

Скобов кивнул, в глазах его светилось воодушевление. Савельев все еще смотрел недоверчиво, но промолчал.

Я снова вернулся к чертежам:

— Ладно, хватит о будущем. Давайте о настоящем. Артемий Ильич, вот вам чертежи. Изучите их. Завтра начинаем работу. Первым делом начнем рессоры, это самая сложная часть. Я приду, покажу, как закалять сталь. Потом будем собирать раму. Через неделю у нас должен быть готов каркас первой коляски.

— Слушаюсь, — ответил Скобов. — Изучу чертежи, все запомню. Подготовлю инструмент, отберу материалы. К вашему приходу все будет готово.

— Отлично. Терентий Савельевич, а вы пока ищите первых заказчиков. Расскажите знакомым господам, что у вас открывается мастерская, где делают самые лучшие кареты в Туле. Мягкие, удобные, как моя коляска. Цену пока не называйте, скажите, что будет разумная. Когда первую коляску сделаем, покажем образец, тогда и цену назначим.

— Понял, Александр Дмитриевич! — Савельев потер руки. — Уже знаю, кому сказать! У меня тут знакомый купец есть, Сидоров. Богатый, любит красиво ездить. Ему понравится!

Я свернул чертежи, перевязал бечевкой и протянул Скобову:

— Держите. Это ваша рабочая копия. Храните аккуратно, не потеряйте. Само собой, никому не показывайте, это как военная тайна, никто не должен знать секреты изготовления наших карет, поняли? Если что-то непонятно, спрашивайте.

Скобов принял чертежи и бережно прижал к груди:

— Спасибо, ваше благородие. Ни за что не потеряю, никому не отдам. Не подведу.

— Вот и хорошо. Тогда до завтра. Приду утром, часов в восемь. Будьте готовы.

Скобов кивнул, потом повернулся к двери мастерской и громко окликнул:

— Гриша! Петька! Идите сюда!

Снаружи в мастерскую, со двора, где они, видимо, ждали или возились с инструментами, вышли двое мужчин.

Первый парень лет двадцати пяти, среднего роста, коренастый, с широкими плечами и короткой стрижкой. Лицо круглое, скуластое, нос приплюснутый, словно его когда-то сломали и неправильно срослось. Одет в холщовую рубаху, заляпанную масляными пятнами, и штаны из грубой ткани, заправленные в стоптанные сапоги. Руки большие, в мозолях.

Второй оказался моложе, лет восемнадцати, не больше. Высокий, худощавый, с длинными руками и ногами. Волосы светлые, почти белобрысые, торчали из-под старого картуза во все стороны. Лицо вытянутое, с острым подбородком, на щеках пушок, борода еще не выросла. Одет так же просто, рубаха навыпуск, штаны, заплатанные на коленях, сам босиком. На ногах видны застарелые порезы и ссадины.

Оба остановились в нескольких шагах от нас, сняли картузы (младший поспешно стащил свой с головы), поклонились.

— Вот, Александр Дмитриевич, — сказал Скобов, указывая на работников. — Это мои помощники. Григорий Васильев, — он кивнул на старшего, — и Петр Комаров, — кивнул на младшего. — Оба толковые ребята, руки золотые. Гриша у меня уже пять лет работает, все умеет, и дерево пилить, и строгать, и железо гнуть. Петька помоложе, всего год как пришел, но быстро учится, схватывает на лету.

Григорий молчал, стоял спокойно, но глаза его внимательно изучали меня. Петр переминался с ноги на ногу, явно волновался.

Я кивнул им:

— Здравствуйте, братцы. Я Александр Дмитриевич Воронцов. Буду работать с вами над новыми каретами.

— Здравствуйте, ваше благородие, — ответил Григорий низким голосом. Говорил он спокойно, без суеты. — Артемий Ильич нам про вас рассказывал. Говорил, что вы грамотный инженер, придумываете новые конструкции, как семечки щелкаете. Мы рады будем учиться.

Петр кивнул, но ничего не сказал, только сглотнул.

— Вы умеете работать с деревом? — спросил я.

— Умеем, ваше благородие, — ответил Григорий. — Я с детства в мастерских крутился. Отец столяром был, меня научил. Могу и доску распилить, и рубанком выровнять, и соединения сделать, на шипах, на нагелях, какие нужно, любые. Петька тоже неплохо справляется, хоть и молод еще.

Петр наконец решился заговорить, голос у него оказался высоким, чуть дрожащим от волнения:

— Я, ваше благородие, учусь. Григорий Иванович меня учит. Уже и пилить научился ровно, и строгать. Артемий Ильич говорит, что руки у меня правильные, чувствую дерево.

— Это хорошо, — сказал я. — А с металлом работали?

Григорий кивнул:

— Работал. Не так часто, как с деревом, но работал. Могу железо разогреть, выковать простую деталь, гвозди забить и скобы поставить. Петька тоже учится, но у него пока хуже получается.

— Ничего, научится, — сказал я. — Главное слушать внимательно, делать то, что говорят, и не бояться спрашивать, если что-то непонятно. Мы будем делать кареты новой конструкции. С рессорами, с улучшенной подвеской. Это сложнее, чем обычные кареты, но если будете стараться, то справитесь.

— Будем стараться, ваше благородие, — заверил Григорий. — Артемий Ильич говорит, что эти кареты особенные, лучше всех. Мы хотим научиться делать такие.

Петр снова кивнул, глаза его блестели от радости.

Скобов вмешался:

— Ребята хорошие, Александр Дмитриевич. Не ленивые, особо не пьют, на работу приходят вовремя. Гриша семейный, жена и двое детей, так что ответственный. Петька живет с матерью, отец умер три года назад, так что он кормилец. Оба будут работать усердно, я за них ручаюсь.

Я кивнул:

— Хорошо. Тогда так. Артемий Ильич, вы главный мастер. Григорий и Петр ваши помощники. Вы им показываете, что делать, они выполняют. С жалованьем определились уже? Все по справедливости?

Парни кивнули, Гриша сказал:

— Главное, когда работа есть, ваше благородие. А сколько заплатите, в обиде не останемся.

— Работа будет сложная, — пояснил я. — И ответственность выше. Мы будем делать кареты на продажу, для богатых господ. Качество должно быть отличным. Любой брак недопустим. За хорошую работу хорошая плата. Согласен?

— Согласен, ваше благородие! — Григорий низко поклонился. — Спасибо вам! Я постараюсь, не подведу!

Петр тоже поклонился, лицо его расплылось в широкой улыбке:

— И я постараюсь, ваше благородие! Буду делать все, как скажете!

— Вот и хорошо, — сказал я. — Тогда приступайте. Артемий Ильич, покажите им чертежи, объясните, что будем делать. Пусть готовятся. Завтра посмотрим, на что способны.

Скобов кивнул:

— Сделаем, Александр Дмитриевич. Все будет готово.

— Дай Бог, дай Бог! Я на это надеюсь!

Мы вышли из мастерской втроем: я, Савельев и Скобов. Григорий и Петр остались внутри, видимо, начали изучать чертежи и готовить инструменты. Савельев закрыл дверь.

— Артемий Ильич, ключ от мастерской у вас будет? — спросил я.

— У меня, — подтвердил Скобов. — Терентий Савельевич обещал сделать второй ключ у ключника, завтра получу. Буду приходить рано утром, часов в шесть, открывать мастерскую и начинать работу.

— Отлично. Тогда до завтра.

Скобов поклонился и направился к воротам. Савельев проводил меня до выхода со двора:

— Александр Дмитриевич, спасибо, что пришли! Я очень рад, что мы начинаем! Это будет большое дело, я чувствую!

— Будет, — согласился я. — Главное не торопиться, делать все качественно. Первая коляска должна быть безупречной, чтобы другие покупатели увидели, ахнули, застыли с открытым ртом и захотели такую же.

— Обязательно! Я прослежу, чтобы все было как надо!

Я попрощался, вышел на улицу. Солнце поднялось высоко, было уже около десяти часов утра. Надо ехать к имению Баранова, проверять стройку мельницы. Но сначала следовало заглянуть в свою насосную мастерскую, убедиться, что там все в порядке.

Я зашагал по улице, думая о разговоре со Скобовым. Паровая карета. Самодвижущийся экипаж.

Идея конечно же, завораживала. Само собой, это сложный проект.

Нужен подходящий паровой двигатель, компактный, мощный, но не слишком тяжелый. Нужна передача от двигателя к колесам, цепная или ременная. Нужна система управления: руль, педали и рычаги. Нужен легкий, но прочный кузов.

Но это все решаемо. Такие машины уже существовали. Значит, и мы можем сделать.

Я улыбнулся, представляя, как еду по улицам Тулы на самодвижущейся карете, а вокруг смотрит народ, разинув рты. Да, это будет эпичное зрелище.

Еще в голове крутились мысли о Елизавете. О ее лице, о ее словах, о прошедшей ночи. Надо написать ей письмо.

Я свернул на узкую улочку, которая вела к моей мастерской. Впереди показались ворота, за ними знакомое здание, длинная деревянная пристройка, где располагалась наша контора

Открыл дверь и вошел внутрь. За столом сидел Семен, мой старший мастер, и что-то писал в толстой тетради, вел учет материалов. Увидев меня, поднялся, поклонился:

— Александр Дмитриевич! Здравствуйте! Не ждали вас так рано!

— Здравствуй, Семен. Как дела? Как там заказ для пожарной части?

— Идет, Александр Дмитриевич. Два насоса уже готовы, стоят в мастерской. Третий собираем, к концу недели закончим. Все по плану.

— Молодец. Покажи готовые.

Мы прошли в мастерскую. Там стояли два медных насоса, цилиндрические, высотой в полтора аршина, с рукоятками для качания, с длинными шлангами. Блестели на солнце, которое проникало через окна. Я осмотрел их, проверил соединения, подвигал рукоятки, все работало плавно и без заеданий.

— Отличная работа, — сказал я. — Качество хорошее. Когда закончите третий, отдадим в пожарную часть. Но только Крылов пусть сразу оформит приемку.

— Хорошо, Александр Дмитриевич.

Я еще немного поговорил с Семеном о текущих делах, проверил запасы материалов, дал указания на ближайшую неделю. Потом вышел из мастерской и направился домой. Надо взять экипаж и ехать к Баранову.

День обещал быть долгим и насыщенным. Но я чувствовал себя полным сил и энергии. Новые проекты и новые возможности. Жизнь в этом времени, в этом месте оказалась гораздо интереснее, чем я думал.

Домой вернулся усталый, но довольный. День только начинался, а уже столько сделано.

Дела крутятся и вертятся. Я уже осмотрел мастерскую карет, договорился со Скобовым и его помощниками, проверил работу в насосной мастерской. Теперь к Баранову проверять стройку мельницы.

Открыл калитку, прошел через дворик к крыльцу. Поднялся по ступенькам, но не успел войти, из-за угла дома выскочил паренек лет пятнадцати, запыхавшийся и взъерошенный.

Я его узнал сразу, Митька, один из крепостных Баранова, который помогал на стройке мельницы. Низкорослый, тощий, с торчащими ушами и веснушками по всему лицу.

Одет в старую рубаху, заштопанную во многих местах, штаны короткие, босиком. Видно, бежал быстро и долго, грудь вздымалась часто, пот тек по лицу.

— Ваше… ваше благородие! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Александр Дмитриевич!

Я повернулся к нему:

— Митька? Что случилось? Ты откуда?

— От… от барина! От Ивана Петровича! — Митька согнулся пополам, опираясь руками о колени, пытаясь отдышаться. — Велел… велел срочно передать! Чтобы вы… чтобы вы немедленно приехали! На мельницу! Там… там беда!

Я выпрямился, сердце забилось чаще:

— Беда? Какая беда? Что случилось?

Митька выпрямился, вытер пот рукавом:

— Не знаю точно, ваше благородие! Иван Петрович только сказал, что нечто неожиданное и неприятное произошло! Велел вам срочно ехать! Я с его управляющим приехал, он по делам в городе на рынке, а меня к вам отправил! Я к вам от дома барина бежал. Думал, ноги отвалятся!

— Ноздрев там? Степан?

— Там, ваше благородие. И Ноздрев Платон Андреевич, и Степан Кузьмич. Все на месте. Иван Петрович тоже приехал рано утром. Как только увидел, что случилось, сразу послал за вами.

Я быстро соображал. Что могло случиться на стройке? Обрушение? Пожар? Кто-то пострадал? Но если бы кто-то пострадал, Митька бы сказал прямо. Значит, что-то другое. Что-то с конструкцией, с материалами?

— Хорошо, — сказал я решительно. — Сейчас поеду. Ты отдыхай пока, зайди в дом, скажи хозяйке, пусть даст хлеб и квас, поешь.

— Спасибо, ваше благородие! — Митька низко поклонился.

Я открыл дверь и впустил его внутрь, сказал Матрене, чтобы накормила. Митька набросился на хлеб с жадностью голодного волчонка, видно, и вправду бежал без остановки.

Я же не стал терять времени. Быстро переоделся в более удобную одежду для поездки, простой сюртук, прочные сапоги. Взял портфель с чертежами мельницы, могут понадобиться.

Вышел из дома, пошел к по улице быстрым шагом. Тут же нашел повозку и помчался в имение.

Время близилось к полудню, на улицах толпился народ. Приходилось лавировать между телегами, пешеходами, стадами скота, которые гнали через город на продажу.

Наконец повозка выбралась за городские пределы. Дорога к имению Баранова шла через поля и перелески. Возница подгонял конька.

В голове крутились мысли, что могло случиться? Самое страшное если обрушился фундамент или одна из стен. Тогда придется все переделывать, а это задержка на месяцы. Или хуже, если кто-то из рабочих пострадал при обрушении. Тогда не только задержка, но и ответственность, судебные разбирательства, компенсации семье.

Или может быть проблема с материалами? Лес оказался гнилым? Кирпич некачественный? Тогда тоже задержка, придется заказывать новые материалы, ждать доставки.

А может, воровство? Кто-то украл материалы или инструменты? В деревнях такое случается, местные мужики считают, что барское добро ничье, его можно взять.

Я не знал, что случилось, но волнение нарастало с каждой минутой.

Наконец впереди показалось имение Баранова. Возница, следуя моим указаниям, свернул с главной дороги на узкую тропу, которая вела к реке, где строилась мельница.

Место стройки показалось впереди. Я увидел знакомую поляну, новую мельницу с возведенными стенами. А возле нее…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Инженер 3