«Иностранная литература» («ИЛ») – ежемесячный советский (1955—1991) и российский (с 1991) литературно-художественный журнал. Специализируется на публикации переводной литературы. Основан в июле 1955 года как орган правления Союза писателей СССР. В журнале публикуются наиболее значительные произведения современной мировой литературы в переводах лучших отечественных переводчиков.
1.0 - создание
Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации
Во всей этой истории вы не найдете ни капли торжественности, хотя, будь у меня хотя бы вполовину такой скверный характер, как говорит Ланцелот, — она непременно была бы просто невыносимо патетической. Когда ты всем надоедаешь, о тебе тут же начинают выдумывать, что ты постарел и стал высокопарным, и наконец ты и сам готов в это поверить и сделаться капризным, неповоротливым и полуглухим. Для многих это искушение оказывается непосильным, но только не для меня.
Словом, я готов поклясться, что у меня нет привычки долго держать на кого-нибудь обиду, а между тем в последнее время мне часто думалось: почему бы ей и не появиться? Незадолго перед тем, как сбежать, они завели себе новую моду: им очень понравилось время от времени чем-нибудь мне досаждать; они едва умудрялись угнаться друг за другом, — до того это было весело. Они чуть ли не каждый день говорили мне, что я превратился в зануду, и, для того чтобы доказать это на деле, они путали местами мои ящики с инструментами, играли в мяч в Круглой комнате, которая была задумана вовсе не для этого, и в конце концов вырезали на перилах лестницы, ведущей в мою мансарду, какие-то паскудные каракули, — а ведь я запретил приближаться к этой лестнице, никто не смел лезть в мои комнаты, кроме Анни! Они готовы были без конца выкидывать всякие такие идиотские штуки, чтобы только поглядеть, до чего неостроумно я буду спускать им все это с рук. Профессор даже в одно прекрасное утро с дьявольским грохотом стащил по ступенькам вниз какое-то безобразное плетеное кресло с мохнатыми подлокотниками, поставил его на крыльце и говорит глубокомысленно:
— Знаете ли, коллега, с этим неказистым креслом связано для меня такое множество прекраснейших, светлых воспоминаний о днях беспечной юности! Помнится, я приобрел его на блошином рынке, которым славился наш старинный студенческий городок, — я был тогда еще молод, я работал над диссертацией и мечтал, как однажды, достигнув ученой степени, почета, быть может даже славы, покрою его пунцовым ковриком и усядусь вечерком на веранде выпить чаю с вареньем и послушать романсы… А теперь я с радостью дарю его вам в знак нашей дружбы, да и сидеть в нем куда больше пристало вам, чем мне…
Это он так хотел сказать, что я-то уже постарел и выжил из ума, а вот сам он в душе по-прежнему простодушный юноша. Стоит и поглядывает на меня — проверяет, соображаю ли я, к чему он все это клонит. Уж в одном-то он точно не ошибся: никакого почета и уж тем более славы не видать ему в жизни как своих ушей, а значит, и кресло ему ни к чему.
В этом-то самом кресле я теперь и сижу. Я укрыл его несколькими шалями, чтобы не кололись эти чертовы подлокотники, и поставил у окна в сад в библиотеке. Отсюда лучше всего слышно, что дом теперь пустой, потому я и просиживаю здесь целыми часами. Меня, конечно, можно обвинять в черствости — пожалуйста, обвиняйте сколько душе угодно, а я все равно никак не нарадуюсь, что все они наконец-то оставили меня в покое. Не знаю, кто у них там первый это придумал — выводить меня из себя, — но вот тут этот кто-то ох как просчитался! С чего они вообще взяли, что могут меня обидеть? С чего, спрашиваю я?.. Им это ни капельки не по зубам. Их сюда вообще никто не звал. И рассказываю я все это тоже не для того, чтобы лишний раз о них поговорить и разом выложить вам все их мерзкие секретишки, а для того, чтобы объяснить, с чего все началось. Это и есть самое главное, дальше можно, в общем-то, и заканчивать разговор.
Началось все с того, что я решил построить себе в лесу дом. Вы, конечно, сразу начнете плести всякую ахинею насчет моей старомодности, — но вам легко говорить, вы ведь наверняка ни черта не смыслите в том, что такое лес. Вообще-то говоря, рано или поздно все в жизни упирается в то, понимаете вы в этом деле хоть что-то или нет. Так что давайте уж мы с вами прямо сейчас договоримся, что если вы даже и в голову себе никогда не забирали эти вопросы, а просто посиживали себе у ствола какой-нибудь сосны, попивали в свое удовольствие кофе из термоса и закусывали сушеными ананасами, то вы проваливаете прямо с этой самой страницы и не докучаете мне своим бестолковым присутствием. И чем больше вас таких будет, тем лучше. Ананасы — тоже недурно, я сам с них начинал, но не век же оставаться младенцем.
Дом в лесу! Вы даже себе не представляете, какой становится жизнь, если однажды вы решаете совершенно точно, что у вас будет это чудо, в два или даже в три этажа, крепко-накрепко проплетенное легкими изящными лестницами, так, чтобы никто не посмел сказать, что эту мечту может отнять у вас одно дуновение осеннего ветра, развеять, как дым от костра. Сначала вы представляете себе его весь, вы даже наверняка рисуете его где-нибудь в блокноте, если умеете рисовать. Вы зажмуриваетесь и думаете о нем с очарованным замиранием сердца, со сладостным предвкушением разгадки, как человек, который вырезает из бумаги снежинку и которому не терпится ее развернуть. Потом вы начинаете разбирать его на этажи, на окна и двери, на стены и ступеньки, на доски. Каждой доске выдумываете запах, цвет, узор, предназначение. Каждая доска должна попасть на свое место, у нее должна быть правильная длина и толщина, она должна быть аккуратной и гладкой, не то однажды вы невзначай насажаете заноз и сделаетесь раздражительны на целый день.
Как мне это было необходимо, — знать, что однажды я буду возвращаться с прогулки, на ходу отряхивая с одежды еловые иголки и муравьев, буду подниматься по крутому берегу какой-нибудь реки и, оглядываясь, видеть сквозь черные еловые силуэты ее замысловатый темно-золотой изгиб, буду совершенно один на свете, как усталый рыцарь, и в складках моего плаща будут странствовать подслеповатые осенние пауки — и вот тропинка приведет меня к моему дому, с цветными стеклышками в окнах, с теплыми комнатами, такими, каких только пожелает моя душа. Стоит только взяться покрепче за перила на крыльце — и вот ты уже внутри, и светлые деревянные стены почти прозрачные, так что можно сразу, всем своим существом почувствовать, как к тебе сходятся его чистосердечные архитектурные линии, как ветви к стволу дерева, освещенного поздним солнцем. И ни одна беда тебе не страшна, если только ты дотянулся рукой до этих перил.
И ты живешь в нем, незаметный и тихий, гремишь бестолково своими кастрюлями и лейками, и лес вокруг привыкает к тому, что ты стучишь где-то у него внутри, как самая обычная белка или крот, и начинает прятать тебя, так же, как их, в тишину, в запах; крыльцо твое вечно засыпано сосновыми иголками и высохшей волчьей ягодой, а в окна видно, как деревья величаво передают друг другу корону солнца, без споров, без тоски и без зависти, благороднее всех земных королей, и каждое из них царствует всего четверть часа, серебряное, пронизанное солнцем насквозь, такое великолепное, что ни одна мшинка во всем лесу не пожелает оспаривать это вековечное царствование. И ты сам, подобно всему, что только населяет лес, глядишь в окно на эту неземную ель или сосну с какой-то древней влюбленностью, даже сам толком не понимая — почему.
Я решил, что в каждой комнате будет лампа, совершенно особенная, не похожая на остальные, и в подвале я повешу несколько полок для запасных ламп — с абажурами из цветного стекла, из металла, из бархатистой бумаги, из пожелтевшего кружева, или вовсе без абажуров. От лампы в доме зависит почти все, как в лесу — от солнца. А полки я хотел сколотить из еловых досок — самых пахучих, в серебристой смоле, из-за которой всегда кажется, что у черных елей с их ночными дремучими ветвями звездная светлая кровь. Доски будут еще влажные, когда из них будут получаться полки и ступеньки, двери и книжные шкафы, столы и ставни… И я не посажу ни одной занозы, но руки потом еще несколько дней будут немножко липкими.
Да, я тогда совсем ничего не боялся. Я сидел на теплой и мягкой хвойной земле на краю лесного оврага, где решил начать строить, и просто пьянел от всех этих мыслей, загадок, головокружительных, залитых светом чертежей, нигде не существовавших, кроме моего воображения, но таких объемных и настоящих, как будто дом всегда стоял здесь, исполненный тонкости линий и всего своего оленьего благородства, и мне просто было позволено до конца вникнуть в замысел выбранного мной места. Их было так много, предстоящих мне строительных хитростей, комнат, предметов мебели, украшений, направлений ветра и сторон света, что я путался в них и радовался этой путанице, как ребенок, который с головы до ног вымазался в краске. Я был очень молод. Мне не терпелось начать.
Пока я работал, я жил в небольшой беседке, которую сложил на скорую руку в первый же день, спеша сделать это до захода солнца. Я повесил умывальник на голубоватый ствол дуба-подростка, тонкая кожица которого была вся усыпана звездочками начавшей проступать взрослой коры. Все они, когда еще юны и шелковисто льнут к рукам, покрыты этой звездной геральдикой, — ведь нужно выбирать, в какую из бесчисленных небесных высей влюбиться, чтобы было до чего тянуться, ради чего расти. Теперь это уже совсем взрослый дуб, и кора его погрубела и приобрела королевский золотистый оттенок, и он отбрасывает на мою восточную стену свой монарший силуэт. Но тогда на нем висел умывальник, и у корней была вечная мыльная сырость, а по теплым доскам и бревнам бесшумно скользили беспечные ящерицы, пока я отдыхал после обеда у костра. По ночам, когда я сидел на ступеньках, и лес вокруг был жуток, как открытый космос, я видел, как над темными елями летает, засветив дрожащие огни, дельтапланерист-любитель откуда-то с наружной стороны леса. Мою беседку, словно лодку, начинал качать туман, сиреневый и сбивающий с толку, как сон, и из-за этого меня не замечал сверху его трескучий дельтаплан, пронзительно-золотой среди темноты. Мне и не хотелось быть замеченным. Мне никогда этого не хотелось. Если я выходил из беседки в лес, туман доходил мне до груди; я заглядывал в овраг и видел, что по нему течет бесшумная река, и под утро все было так неподвижно, как будто выпал снег, и аист, почти незримый, садился на ясеневую ветку и, выгибая прекрасную шею, чистил перья хрустальным клювом.
Шум, с которым прорастал в землю мой дом, отпугнул на время и туман, и аистов, но потом, когда его корни сплелись глубоко в лесной почве с корнями дубов и сосен, и стук молотка повторился эхом до самых окраин леса, лес вернулся ко мне, и это стало мне ясно, когда я начал просыпаться на рассвете от птичьих шорохов под крышей, когда при взгляде в окно мне начало казаться, что я смотрю внутрь, а не наружу. И у меня было много, много времени на размышления, на наблюдение и на то, чтобы в конце концов довести до конца мою работу, мое трудоемкое волшебство. Однажды мой дом действительно возвысился надо мной, такой, каким он и должен был стать, со всеми своими балкончиками и чердачными окошками, до которых тогда еще только-только дотягивались ветви молодых осин. Мне оставалось только подняться наверх, поздороваться с каждой комнатой и в каждой зажечь свет, — и он бы ожил на моих глазах.
Вот, думаете вы. Вот и вылезла наконец его глупая старческая сопливость, о которой нас предупреждали заранее, пойдемте-ка отсюда подобру-поздорову. Пожалуйста, прошу вас, ведь разве могу я объяснить вам, что где бы я ни был, всегда, всегда за мои рукава цеплялись эти звериные, эти благоухающие еловые иголки! У меня просто не было выбора! Вам невдомек, как крепко мне обжигало уши еловым морозом только из-за того, что они всегда слышали тишину сквозь весь грохот на свете. Они даже краснели от этого холода, а вы воображали, будто это от того, что я вечно вам вру. Так оно и было. Я не любил вас. Я хотел, чтобы вы ушли. Я был счастлив без вас.
Но однажды как-то само собой получилось так, что они начали появляться в моем доме — один за другим, один за другим, — и теперь я даже не уверен в том, что помню, как и когда это началось.
По-моему, тогда была зима, и я сидел на скамейке перед домом, попивая дымящийся кофе из крышечки от термоса и размышляя о том, удастся ли мне весной вырастить рядом с крыльцом белые колокольчики. В лесу почва очень мягкая и сыпучая, в ней все смешивается: опавшие листья, хвоя, шелуха от шишек. У нее чудесный аромат, но вырастить на ней что-нибудь очень трудно, не говоря уж о том, что садовым цветам требуется много солнечного света. И все же мне всегда хотелось разбить рядом с домом садик, пусть маленький и даже не особенно яркий. К тому времени мне уже удалось посадить и подрастить несколько горбатеньких яблонь.
Пока я мечтал о том, как выращу под окнами круглой комнаты неприхотливые высокие лилейники, термос растопил в ледяной корке, покрывшей скамейку за ночь, аккуратные кружочки с прозрачными краями.
Зимой солнце в лесу особенное, из-за него как будто просвечивает сквозь воздух душа каждого дерева, и смотреть даже как-то неловко — настолько беззащитно прозрачен зимний лес. Все видишь: как дрогнула ветка, когда сорвалась вниз одинокая зимняя птица, как с ветки посыпался тающими искрами в луче сухой снег, как до самого острого кончика бесшумно наливается светом каждая сосновая иголка на головокружительной высоте.
Я встал со скамейки и начал бродить вокруг дома. Летом в нем бывают распахнуты все окна и двери, и по деревянному полу гуляет травяной сквозняк, пахнет крапивой, одуванчиками, осокой — все вперемешку, позвякивают колокольчики, подвешенные к потолку, и тяжелые нити бус в дверных проемах, и я просыпаюсь на поздней заре, как будто я поэт или художник и у меня есть на это право, когда между оконными стеклами уже полно солнца, пыли и заблудившихся бабочек, а птицы солнечных лучей давно пробудились и начали петь в драгоценных клетках сосновых ветвей. Тогда я долго лежу в кровати и смотрю на то, как колышутся на ветру старенькие шторы из кружева чайного цвета, и я чувствую, насколько полон мой дом мною одним. Но теперь, зимой, я сумел посмотреть на него глазами леса, как будто и не жил в нем никогда. Как будто и вовсе необитаем мой удивительный дом.
И тут я увидел перед собой Профессора.
Он стоял на заснеженной тропинке и любезно мне улыбался. На нем было темно-зеленое городское пальто, на рукавах которого таял мелкий снег, и в руках он держал чемоданчик из красной кожи, растрескавшейся на уголках.
— Добрый день, — вежливо сказал он. — Прошу вас простить меня за то, что отвлекаю вас от ваших благородных занятий, но не вы ли сдаете комнаты? Если моя прямолинейность кажется вам дерзкой и неуместной, извините меня за нее и, прошу, не отвечайте!
Профессор всегда изъяснялся именно в таких выражениях, и поначалу это вызывало у меня искреннее сочувствие.
— Вы молчите? — огорченно заметил он. — Но если причиной ваших колебаний является отсутствие, скажем, гостевой книги, то я как раз купил для вас по пути новую. Только взгляните: она с золотым тиснением, и на каждой странице есть прекрасные широкие поля!
Я взял протянутую мне тяжелую гостевую книгу и раскрыл. Поля и вправду были просторные. В свободное от работы время я мог бы рисовать на них карандашом колокольчики и мышиный горошек, а потом заштриховывать, чуть наклонив карандаш сначала в одну сторону, потом в другую, — чтобы получалось красиво, ромбиком. Можно было бы даже разыскать на чердаке цветные карандаши. Ведь в моем доме есть все, чего бы я ни пожелал, потому что это мой дом, да! — только мой и ничей больше. Никому, кроме меня, не под силу найти в нем даже самую пустячную мелочь, никому не под силу сосчитать ступеньки на его лестницах, комнаты — на его этажах. Ах, что за мысль: я здесь хозяин! Я! Я так разволновался, что чуть было совсем не позабыл о Профессоре. Но он по-прежнему стоял передо мной, улыбался, а за его спиной виднелась тоненькая цепочка следов, таких легких и аккуратных, как будто их оставило какое-нибудь лесное животное.
— Пожалуйста, проходите внутрь, — сказал я. — Только не споткнитесь о последнюю ступеньку, она чуть выше других. Я как раз собирался ее подровнять…
— Благодарю вас! — воскликнул Профессор и так разнервничался, что не смог с первого раза найти рукой перила и чуть не упал. — Благодарю вас! Но… Позвольте сказать? Мне непременно нужно, чтобы вы назвали мне номера трамваев, на которых отсюда можно доехать до издательства и до почты. Скажите, газеты приносят каждое утро? Мне ежедневно совершенно, совершенно необходимы свежие газеты! Я никак не могу оставаться на периферии информационной жизни! Прошу меня извинить, если я слишком назойлив. Но, сами понимаете, мне есть из-за чего беспокоиться: в таком многолюдном и шумном городе, как этот, нужно еще привыкнуть на новом месте…
Я стряхнул снег с перил, потом со своих рукавиц — и распахнул перед Профессором дверь.
— Разумеется, разумеется, — сказал я. — Газеты приносят дважды в день, а остановку вы найдете прямо за углом. Я покажу вам схемы маршрутов. Надеюсь, уличный шум не будет вам слишком досаждать, — я отведу вам комнату с окнами во двор. Только, пожалуйста, вытирайте ноги.
И я указал ему на пестрый коврик у порога. Я сам вяжу такие коврики из старых лоскутков, которые мне жаль пускать на тряпки, и самые красивые постелил в Круглой комнате. Ланцелот любил посмеяться надо мной, когда я усаживался на диване с этим рукодельем и начинал вязать; он страшно гордился тем, что сам не умел даже вдеть нитку в иголку. Но как станет видно из дальнейшего, даже когда весь мой дом уже перевернули вверх дном мои чертовы постояльцы, в доме по-прежнему не было никого, кроме меня, кто мог бы пришить к вонючей Ланцелотовой рубашке отлетевшую пуговицу.
После моих слов Профессор взглянул на меня успокоенно и необычайно старательно вытер о коврик ноги в прохудившихся ботинках, а потом, уже без моих указаний, снял свое зеленое пальто и повесил его на крючок.
Выяснилось, что в чемоданчике у Профессора — патефон и четыре пластинки, а также медная коробочка с проржавевшими запасными иглами. Профессор нашел своему патефону место на одном из кресел в Круглой комнате и с удовольствием сидел у камина, снова и снова слушая свои старомодные песенки. Когда Профессор оставался один, он вскакивал и начинал танцевать, неуклюже и пылко, как все старики, а мог даже прослезиться ненароком. Но когда в доме появились новые люди, танцевать он бросил и старался скрыться в своей комнате раньше, чем его слезы заметят.
Профессору пришелся очень по душе мой дом. Он был восхищен лампой, которую я поставил ему в комнату — из зеленого стекла, как в библиотеках, — и также остался очень доволен газетами и трамваями, которые ему, по моим наблюдениям, так и не понадобились.
— Сами понимаете, — объяснял он мне. — Я как ученый загружен постоянной письменной работой, не считая всех этих бесчисленных встреч с коллегами, диспутов, заседаний. Я без конца должен отвозить издателю новые статьи, и издатели в других городах тоже снова и снова просят написать рецензию, дать комментарий, высказать мнение… Я просто разрываюсь на части! Конечно, нельзя не одобрить подъем общественного интереса к науке, характерный для нашего времени. Некоторые мои коллеги даже склонны сравнивать его с великим Ренессансом — так разнообразна и глубока умственная деятельность нашего с вами современника. Но — выбиваюсь из сил! Выбиваюсь, говорю я вам! Иногда думаю: не уехать ли в лес? Не достать ли из чулана удочку? Не дать ли себе, наконец, долгожданный и заслуженный отдых?! Но — не могу отказать друзьям, не могу не прочесть очередной публичной лекции, — сами понимаете, студенты, молодые умы, блестящие глаза, вера в науку…
Говорить в таком духе Профессор мог часами, и я от всей души его жалел. Я даже приоткрывал окно за его спиной в лес, в мороз, и с еловых веток на подоконник сыпался снег, — мне хотелось, чтобы Профессору становилось хоть немножко полегче дышать в его тяжком городском воздухе.
Так мы и прожили с ним вдвоем весь остаток зимы, и это было совсем не плохое время. Профессор сочинял свои статьи, жаловался на летнюю городскую духоту и время от времени готовил к чаю миндальное печенье, а я — на всякий случай — делал из глины новую посуду и покрывал ее синей и зеленой глазурью. В доме откуда-то стали появляться профессорские вещи, и я уже не видел в этом ничего удивительного. Но зима окончилась, и где-то далеко, в самой глубине леса, начало просыпаться время.
Если обойти мой дом кругом и выйти на край оврага, то можно оказаться у самых корней одного из удивительнейших моих деревьев. У него серебристые корни и почти белый ствол, а тонкие ветви в тот самый единственный день начала весны, когда вас словно из ведра обливает ледяной голубизной неба, стоит только выйти за порог и увидеть, что снег возле стен начал оттаивать и прошлогодняя листва мокро блестит на солнце, и вы замираете, совершенно ошалевший, перепуганный и счастливый, — в такой день его ветви кажутся красноватыми, и на кончиках у них вспыхивающие льдинки, и все дерево мерцает какой-то теплой дымкой, а на самой верхушке его качается ворона и мелодично кряхтит, как лесной закипающий чайник. Так в моем доме начинается весна.
Рядом с этим деревом, под козырьком поленницы, Ланцелот устроил себе курилку — стащил из Круглой комнаты плетеную табуретку и прятал от меня пепельницу за каким-то особым по счету поленом. Табуретка от солнца, дождя и снега выцвела, разболталась и стала несказанно уродливой, — вот тогда Ланцелот был доволен сверх всякой меры. Но когда он только явился, добродушным его назвать было никак нельзя! Он привел с собой злющую облезлую собаку с огромными волчьими лапами и заявил, что это — его плата за жилье.
— Вы мне еще спасибо скажете, — пообещал он нам с Профессором, стоявшим в дверях в некоторой растерянности. — Пес будет сторожить, и нам не придется отбиваться от всякого полоумного вонючего сброда, который шорохается по здешним равнинам без гроша в кармане. Они только и знают, что жрать вереск да ломиться в двери к таким вот разжиревшим богатеям, как вы.
Профессор побаивался собаки, да и Ланцелот сначала не пришелся ему по душе, но сам Ланцелот был непреклонен и собирался задержаться надолго.
— Мне чтоб окнами на юг, — потребовал он. — Там ближайший замок. Хрен его знает, вдруг оттуда вышлют наемных убийц, чтоб меня прирезать. Но я и сам не так уж прост!
Тут Ланцелот задрал свой засаленный рукав, и выяснилось, что на левой руке от запястья до плеча у него вытатуирован зеленый длиннющий бескрылый дракон с окровавленной пастью, увязанный в несколько десятков вычурных колец.
— Видали? — спросил Ланцелот.
Когда я вносил Ланцелота в свою гостевую книгу и разрисовывал поля рядом с его именем синими геральдическими лилиями, ко мне подкрался Профессор и потихоньку поинтересовался, уверен ли я в том, что у Ланцелота все в порядке с головой.
— Может быть, стоит позвонить и вызвать полицию? — предложил он. — Ведь личность с темным прошлым вроде него может представлять опасность для всего города.
Пес на крыльце шумно грыз нарезанную толстыми кружочками превосходную колбасу, стучал хвостом по доскам и смахивал с них рыжие иголки, а ветер влюбленно, легонько сдувал с темных еловых башенок начавший таять розоватый снег. По самым высоким ветвям рассыпался стеклянными бусинами солнечный стук дятла. Я вспомнил время, когда мы с ним трудились наперегонки: он стучал клювом, я молотком, и столько было веселой звонкости в этих утомительных осенних днях, как будто мы и вправду помогали друг другу. Я позавидовал дятлу, бросил свои рисунки и ушел в мастерскую — заканчивать новые дверные ручки для второго этажа. Пускай Профессор с Ланцелотом сами разбираются, кто из них сумасшедший.
Когда наступило лето, я был удивлен тем, как дом, оказывается, нуждался в нем, — в том, чтобы под крыльцом вспыхнули лохматые заросли пахучих сорняков, а вокруг лампы на крыльце заискрились мелкие золотистые мотыльки, как будто какое-нибудь созвездие низшего чина взяло выходной. Старые ивы у реки замерцали новой листвой такого цвета, что казалось, будто их причудливые темные ветви, звенящие от гудения шмелей и пчел, вышиты по воздуху шелком, как будто он — пышная ширма китайской императрицы, украшенная бубенчиками. И даже закаты были такие, словно бы Бог ел варенье из красной смородины, а потом пальцем вымазывал остатки с фарфорового блюдца. Меня пугала эта возмутительная и бесполезная роскошь, я был поражен ею до суеверия, потому что сам привык восхищаться строгостью.
Знаете, тогда еще не прошли времена, когда солнце шагало вместе со мной по заречным холмам, как будто мы с ним были ровня, как будто мы были заодно в нашем творении лесных тропинок. На том берегу есть дерево, в котором летом оно засыпает. Если смотреть внимательно, можно сквозь раскаленные добела ветви разглядеть, как оно закрывает глаза и тихо гаснет, словно подглядываешь в окошко за каким-нибудь кончающимся праздником. Все птицы с ужасающим щебетом и суетой слетаются с округи, чтобы хоть минутку посидеть на ветвях этого дерева и пожелать солнцу доброй ночи, а я им немного завидую. Я сижу, прислонившись спиной к стволу сосны, и щурюсь, если подует ветер и зашуршит травой, и трава начнет щекотать мне щеки. Мой дом у меня за спиной всего в нескольких десятках шагов, и я даже могу расслышать, как закипает вода в кастрюле с картошкой.
Но так оно было раньше, когда в доме не раздавалось никаких лишних звуков, никто не бил тарелок своими неуклюжими руками, не чихал как оглашенный и не хлопал окнами по десять раз на дню. Они распугали всех моих птиц, и им пришлось переселиться на дикую яблоню, а на крыше остались только кошки, которым, как известно, все равно.
И вот Ланцелот однажды вытащился из дома, что для него было совсем не обычно — он превосходно жил себе на втором этаже в комнате с окнами на юг, пил пиво с утра до вечера и высматривал в подзорную трубу, не скачут ли по равнинам его враги. А тут он явился ко мне посидеть со мной на берегу и окончательно испортить мне настроение.
— На что это ты тут пялишься уже битый час? — говорит. — Тут же за весь день даже мышь мимо не пробежит.
Сорвал травинку и принялся ее жевать, громко при этом чавкая, но я не удивился. Я не раз слыхал, что у всех этих рыцарей деревенские замашки.
— Слышь, — говорит Ланцелот. — Этот чудик очкастый говорит, что к нему скоро его студентка приедет. А он вроде как в нее влюблен. Вот ведь какая чертовщина!
— Да? — говорю я. — Ну, тогда мы ее поселим в комнате с балконом.
— Это почему это ей сразу балкон? — обиделся Ланцелот.
Я смотрел, как почти невидимая выдра плывет в неподвижной воде, сопит в мокрые усы, несет треугольную мордочку над мерцающим отражением темно-розовых речных цветов, — и отражение рассыпается такими же темно-розовыми медлительными кругами.
— Видишь выдру? — спрашиваю я у Ланцелота. — Она плывет к себе домой в камыши. Она живет на том берегу. Одна.
— Да иди к черту со своей выдрой! — он махнул на меня рукой. — Даже не пойму, о чем ты толкуешь. Может, она красотка, а?
— Кто?
— Да студентка эта. Я страсть как давно не видал ни одной красотки. У всех моих парней жены постарели и стали страшные, как ведьмы.
Я только пожал плечами в ответ. Я задумал пробраться на один из маленьких прибрежных островков, заросших в ту пору иван-чаем, из-за которого по вечерам солнечный туман стелился над водой сиреневым облаком, как будто минуту назад где-то совсем рядом, по одной из узких тропинок в речной осоке, прошел добрый волшебник, и весь мир затаил дыхание — даже капли росы на лепестках и листьях не смеют срываться вниз, — а мне позволено было краешком глаза подглядеть одно из самых прекрасных его чудес. Эти иван-чаевые горизонты не давали мне покоя. Потом я и вправду пробрался к островам вброд и набрал полные сапоги речного песка. Сквозь иван-чай я неторопливо шел в безмятежную травянистую глухомань, а сам он был бескрайний, плотный, смыкался над головой лиловым страшным туманом; шагаешь, оступаешься, а над тобой ничего, кроме пурпурных качающихся кудрявых кисточек, как будто ты попал в вымышленную страну и превратился в мышь-полевку, странницу по душистым пурпурным лесам, волнующимся под грозовыми облаками. В центре островка я замер и почувствовал, какой тишиной полны обрывистые берега вокруг, какое безлюдье заключает меня в свои объятия. Песок в сапогах натирал ноги, а я был совершенно счастлив.
Студентка и вправду вскоре приехала. Когда она впервые вошла в мой дом, на ней была огромная соломенная шляпа с лентой вишневого цвета, и она стучала туфлями в мои тряпичные коврики, чтобы сбить с каблуков налипший песок. Профессор прыгал вокруг нее и повизгивал, как щенок, а на носу у него точно так же подпрыгивали и блестели очки, и он восклицал:
— Ах, Лидия, как же вы могли! Почему не телеграфировали! В общественном транспорте, с такими тяжелыми чемоданами!
Лидия даже не взглянула на него.
— Мне комнату с окнами на море, — она мимолетно мне кивнула, достала из сумочки мундштук из темного дерева и закурила что-то экзотическое и немножко тошнотворное.
Я разыскал вторую пепельницу, взамен той, которую стащил Ланцелот, подозвал к себе пса и отправился в кухню нарезать лимоны четвертинками. Знаете ли, если кому-то вдруг однажды захочется жить в комнате с окнами на море, нет ничего лучше стакана хорошего хересу и лимона, нарезанного четвертинками и посыпанного крупной солью. Еще я нашел маленькую репродукцию Поля Гогена — ее я повесил рядом с дверью на балкон, — и комната для Лидии была готова. Потом Лидия поднималась в нее по особой лестнице, пыхтя и ругая меня на чем свет стоит.
— Какого черта надо было вешать на перила эти идиотские бумажные фонари с гнусными кисточками! Что за безвкусица! И какая от них пыль!
Она испачкала мне песком все ступеньки, и на рассвете я отмывал их тряпкой, смоченной в теплой воде, и они блестели на утреннем солнце и пахли как персиковое варенье. А Лидия спала и слышала сквозь сон крики чаек.
Оказалось, что Лидия — поэтесса и разбирается в современной политике и философии. По вечерам я зажигал в Круглой комнате рыжий торшер с бахромой, и Профессор с Лидией сидели друг напротив друга в колыхании табачного дыма и спорили о чем-то непонятном, загадочные, как индийские фокусники. Лидия злилась и настойчиво стучала окурком в черную стеклянную пепельницу.
— Вы невыносимо старомодны в толковании трактатов французских просветителей, профессор, — говорила она. — И в этом причина вашего возмутительного дилетантства в вопросах современной экономической политики Франции.
Профессор вздыхал.
— Лидия, дорогая, вам, должно быть, зябко в этот промозглый вечер! Позвольте мне подать вам шаль!
— Ах, профессор, оставьте, ради бога, ваши глупости! — огорчалась раздраженная Лидия. — Сегодня на море ни ветерка! Вы ведете себя как дряхлый старик!
Мы с Ланцелотом тем временем сидели вдвоем на крыльце и пили пиво из бутылок красивого янтарного цвета.
— Ну что это за баба, — сокрушался Ланцелот. — Ей же на костер прямая дорога, к гадалке не ходи, слышишь ты меня? Ты ножищи ее видал? Ножищи голые видал или нет?!
— Да видал, видал, угомонись! Сейчас, вот сейчас покажется Малая Медведица…
Ланцелот вскакивал и бежал за арбалетом, пес просыпался и начинал жадно брехать, Лидия выходила из терпения и выбегала из Круглой комнаты, хлопнув дверью, и я удивлялся, какже это вышло, что я больше ни минуты не могу побыть один. Я оставался поджидать свою Медведицу, а когда она, ворча и ломая ветки, показывалась над лесом, по ее седой спутанной шерсти уже скатывались звезды, — как будто она спала, зарывшись в них, словно в лесные лютики и маргаритки, и теперь отряхивала их со спины. Все укладывались спать, а я сидел внизу и слушал, как доигрывает у Профессора последняя дымчатая песенка на патефоне, как Лидия распахивает окно в соленый морской ветер и смотрит на прозрачные занавески, по которым золотой нитью были вышиты цветы и птицы, как Ланцелот отрывисто, по-звериному кашляет, прежде чем спрятать кинжал под подушку и задуть свечу. Первые скрипы прозвучали по всему моему дому, нашли свои места и остались там навечно — как первые морщины у меня на лице, — и у дома появился свой собственный голос. Даже теперь, когда в нем никого не осталось, скрипы в нем все те же…
Но и после приезда Лидии, после того как мы привыкли друг к другу и Лидия даже иногда стала бегать с Ланцелотом вместе курить за поленницу, а Ланцелот вместе с Профессором однажды объелись абрикосами, когда пес сгрыз соломенную шляпу Лидии, а Лидия научилась сама себе готовить лимоны четвертинками, — я все равно знал, что дом не полон. “Еще не все приехали, — говорил я себе, накрывая по утрам на стол и пересчитывая чайные ложки, лежащие серебряной горкой на желтой льняной скатерти. — Еще не все приехали, а мне уже так тяжело управляться с посудой”.
Однажды, в самом конце лета, когда в доме уже начало пахнуть подгнивающими яблоками и поздними помидорами, я решил подправить крыльцо: мне все казалось, что от Ланце-лотова топанья оно перекосилось, но, может быть, я просто был тогда не в духе еще из-за чего-нибудь. Ланцелот и Профессор сидели в саду на плетеных стульях и с удовольствием наблюдали за мной, а между ними стояла огромная высокая корзина с черным виноградом. Они с аппетитом его поедали, чавкали и выплевывали крупные зеленые косточки прямо под окна Круглой комнаты.
— Напрасно вы высыпали гвозди на ступеньки, коллега, — разглагольствовал Профессор. — Может явиться пес и сожрать их. Вы даже ничего не успеете сделать, а животное уже околеет. Я припоминаю один такой случай. Один мой друг, профессор астрономии в моем университете, был летом на даче…
— Слушайте, — говорю я. — Откуда это у вас взялся виноград?
Ланцелот втянул воздух через зубы и с разбойничьим свистом выплюнул косточку прямо в оконное стекло. Стекло задребезжало.
— Ого! Видали? — гоготнул он восторженно.
— Прекрати, пожалуйста!
— В самом деле, что за гусарство? — добавил Профессор.
— Да ладно вам, не серчайте, умники. А что до винограда, так это я тут на досуге подкараулил в степи одного симпатичного, жирненького купчишку… — И Ланцелот вульгарно захохотал.
— Ах, ну полно же вам сочинять! — рассердился Профессор. — Это Лидия была утром на базаре, захотела нас угостить…
Ланцелот мне подмигнул и заявил:
— А я ведь говорил тебе, говорил, что она ведьма. Тут ближайший базар знаешь где? Месяц пути, если пехом топать. Слыхал? Не к добру все это.
Я посмотрел на обиженного Профессора и подумал, что они все, пожалуй, ужасно мне надоели своим вздором. Я взял несколько гвоздей в зубы, полез под крыльцо и уткнулся голым локтем в бархатистую заброшенную паутину.
— Да вы не огорчайтесь так, хозяин, — сочувственно сказал Профессор. — Конечно, не ваша вина, что у вас тут селится всякое невежественное отребье. Ваше дело, сами знаете, нехитрое, — сдавать комнаты гостям столицы. И спрос с вас соответствующий.
Я ничего не ответил, потому что боялся поперхнуться гвоздями, и Профессор добавил:
— Вы угощайтесь, пожалуйста, виноградом. Лидия просила, чтобы мы вам непременно предложили.
— Да на него тут нету уже, — влез Ланцелот. — Слышь, са-моделкин! По всему видать, гроза сегодня будет — зверь. Я это нутром чую, у меня, знаешь, вот тут справа как начнет ухать, так хоть вставай в очередь за билетами на гильотину, черт знает что. Лютая гроза! Может, у тебя тут опасно, а?..
— Не желаешь оставаться — отправляйся на все четыре стороны, — сказал я спокойно и вздохнул. Я думал о том, что гроза мне совсем не на руку. Она может размыть весь мой сад, в нем и без того душа еле теплится.
Ланцелотово дикарское чутье его не обмануло — к вечеру и вправду разбушевалась гроза, и в доме начался жуткий, прямо-таки нелепый переполох. Выяснилось, что Профессор боится грозы. Поднялся ветер, начали хлопать ставни, занавески всех цветов — прозрачные и золотистые, зеленые, коричневые, кружевные и ситцевые, шелестящие, шуршащие, шипящие, атласные и бархатные, развешанные мной как рыболовные сети, чтобы ловить в них драгоценный лесной солнечный свет, — вытянулись через комнаты тревожными знаменами, а Профессор бегал по лестницам, как полоумный, и пытался поскорее захлопнуть все окна, тяжело дышал и поправлял очки. Мы втроем сидели в Круглой комнате и глядели на него с раздражением. Как только он вбегал в очередную комнату и больно ударялся обо что-нибудь невидимое в темноте, Лидия ядовито выкрикивала ему вслед:
— Не возьму в толк, профессор, как это вам дали такую высокую ученую степень, вы же ни капли не смыслите ни в одной естественной науке! Ведете себя как несмышленое дитя! Поймите же, наш Хозяин достаточно опытный человек, чтобы обезопасить свой дом от грозы! Не обязательно же всем быть такими недотепами, как вы! Ему бы, по-хорошему, и следовало присудить докторскую степень!
— Ах, Лидия, пощадите меня, — жалобно подвывал Профессор с верхней лестничной площадки. — В конце концов, каждому позволительны небольшие слабости… Я ведь не только за себя беспокоюсь… Ведь всегда следует допускать вероятность…
Лидия слушала его и смотрела в потолок с отвращением.
— Вы просто смешны! — громко заявила она и добавила: — Вы слышите меня?
Профессор свесился через перила, на секунду куда-то подевал свое обычное младенческое выражение лица и заметил:
— Дорогая моя, вы такая безжалостная, что аж скулы сводит.
Снаружи стало темно и заскрипели сосны на разные голоса, как исполинский орган, закачались, словно хрупкая осенняя трава под зеленым ветром, откликаясь на поступь незримого, одряхлевшего и страшного бога. Пес взбежал на крыльцо, и глаза его горели азартом, восторгом и ужасом, а шерсть была наэлектризована и пахла металлом, — он был счастлив, как человечий подросток, который в грозе наконец обрел собеседника и соперника себе по плечу. Все посмотрели на пса с неодобрением.
— Скотина, — обратился к нему Ланцелот. — Поди прочь сейчас же! У тебя грязные лапы, а тут ковры постелены!
— Какой хозяин, такой и пес, — противно пискнул сверху склочник-Профессор и тут же снова куда-то исчез, не слушая Ланцелота, который немедленно пустился в объяснения, что этот пес почему-то вовсе не его, а мой.
Я поднялся с места, прикрыл дверь, погладил пса по мокрой встрепанной голове и отправился в кухню варить кофе. Кухонное окно у меня выходит прямо на обрыв, и мне было видно из-за подставки для вымытых тарелок, как жутко побелела перед грозой река у подножия холма и как шумно посыпались с ветвей наискосок первые капли под порывом ветра — легкие, прозрачные, светлые, как пушинки отцветшего одуванчика. Утром, когда будет туман и тишина, я смогу спуститься вниз и поглядеть, как эти капли, невредимые и неподвижные, лежат на отяжелевших стеблях прибрежной осоки, — повернешься неосторожно, вздрогнешь от резкого крика осенней птицы в камышах, — и вот уже все пальцы унизаны ледяными серебряными перстнями, дождливым печальным наследством. После таких гроз наутро всегда тепло; выйдешь в сад — и солнце превращает кожу в гербарий теней, на лепестке шиповника сидит радужная жужелица, неотличимая от горящей в лучах прощальной капли. И здесь бывают свои подделки! И все, все это, подлинное и фальшивое, — все это мое, все приметы, все тайные лесные знания, все почести и все знаки отличия.
Никому из них невдомек, как сейчас, во время дождя, притаились рыбы в речных глубинах и выдры в замшелых ивовых корнях. Они просто выпьют со мной кофе — Профессору две ложки сахара, Ланцелоту пять, Лидии — щепотку корицы; вот-вот уже можно будет снять с плиты кофейник с тонким слоновье-изящным носиком и вернуться к ним в уютную Круглую комнату, в которой пахнет индийскими благовониями из темно-красных шелковистых шкатулочек Лидии. Эти благовония совершенно выводили из себя Ланцелота. Он плевался, крестился каждый раз каким-нибудь новым способом и вечно в разные стороны и обидно обзывал Лидию гнилой нечистью.
Тут постучали в дверь. Я удивился, потому что грохотало так, что я чуть было не бросился помогать Профессору закрывать окна, — а все-таки в дверь постучали.
— Кого это черт принес в такую погоду! — заорал Ланцелот и что-то, как мне послышалось, разбил в Круглой комнате.
Он был жутко неуклюжий, этот Ланцелот. Судя по всему, это была узкая ваза из зеленого стекла, — потом я не мог ее доискаться, а ведь я так хотел поставить в нее букет из моих лучших гортензий для комнаты Анни. Однажды я все-таки нашел ее осколки в шкафу в Ланцелотовой комнате и сделал из них для Анни новую вазу, — вдавил их в глину, и дело с концом. Она потом так замечательно смотрелась в ее лиственно-зеленой комнате. Но это было гораздо позже, а тогда, накануне осени, над елями вспыхивали молнии, выштопывали по всей лужайке серебряными иглами что-то пугающее и значительное, а в комнате Анни не горело еще ни одной лампы, и Ланцелот ввалился прямо ко мне в кухню и давай командовать:
— Эй, дружище, я тебе не советую открывать, это наверняка наше сатанинское отродье с ножищами науськало на нас свою компанию. Слыхал, что я тебе тут толкую? Куда это ты поперся, кретин?!
Я прошел мимо Ланцелота к двери, отодвинул щеколду и впустил в свой дом Анни, — хотя теперь я готов побиться об заклад, что в чем-то Ланцелот был прав, и надо было мне его послушаться. Но ведь это мой дом, — сказал себе я. — Только мой и ничей больше.
А на Анни был красный прозрачный плащ-дождевик и резиновые сапоги, перемазанные грязью до самого верха, — и на подоле юбки тоже остались подсохшие коричневые полоски. Она взглянула на меня и говорит:
— Извините, пожалуйста! Секундочку! — выскочила обратно на крыльцо, сняла плащ и давай стряхивать с него воду прямо на ступеньки, точь-в-точь как я сам, хотя ступеньки деревянные, и лишний раз их мочить вовсе ни к чему. Потом она ловко развесила плащ на перилах, сняла сапоги и вернулась в дом в одних носках, тоже почему-то побуревших от грязи.
Все смотрели на Анни молча и ждали, что еще она скажет. Ей было холодно на сквозняке, и она переступала с ноги на ногу.
— Извините, — сказала она снова. — А можно дверь закрыть? Вы знаете, в лесу так страшно, когда гроза. И еще этот ваш здешний рельеф. Необычный для этой полосы! Я перешла реку по мосту и еще битый час карабкалась по обрыву к вашему дому. Какое счастье, что у вас свет в окнах! Так бы я дом и не заметила.
Я смотрел на нее во все глаза. Мне было не по себе. Лидия закрыла дверь вместо меня и хмыкнула:
— Ну, как сказать. Это нам ведь еще повезло, что дом расположен сравнительно далеко от прибрежной полосы. В сильный шторм, как сегодня, такой домишко, будь он поближе, могло бы и смыть прямо в море. Я припоминаю один такой случай…
— Вы совершенно правы, — откликнулась Анни. — Чудесно, что нашего дома это не касается. Все познается в сравнении!
Она так и сказала: “нашего дома”. И сапоги поставила у двери с таким видом, как будто кто-то ей это разрешил. Я был в замешательстве и ушел обратно в кухню, думая о том, что теперь кофе на всех не хватит, и даже позабыв вписать Анни в книгу гостей. Эту мою обязанность тоже потом исполнила за меня Лидия. Она говорила, что у меня, якобы, и без того много забот, и что она с удовольствием будет время от времени мне помогать, и все такое. Рядом с моим широким и неопрятным почерком появились острые буквы Лидии с наклоном влево. Лидия ничего не стала рисовать на полях рядом с именем Анни.
После этой грозы, вместе с приходом Анни, в моем лесу началась осень, и у меня действительно появилось много новых хлопот. По ночам в настороженной темноте бессонного сада в траву падали дикие яблоки, и днем я спускался с крыльца с большим тазом — их собирать. Потом я варил из них густое варенье, и весь стол был засыпан сахаром и нечаянно сорванными листочками, и стоял такой сладкий, тяжелый дух, что приходилось открывать дверь на обрыв и мерзнуть. Все ходили в шерстяных носках, даже Лидия, ругались и казались косолапыми, потому что носки, связанные мной, были им не по размеру. Я сгребал в кучу листья рядом с домом, желтые, темно-алые и даже фиолетовые, почерневшие, и по вечерам разводил из них ленивые, дымные, ароматные костры. Профессор возмущался, что я выполняю всю черную работу за дворников и поощряю в них и без того чудовищное животное безделье, а я брал листья в горсть, растирал между ладонями и вдыхал щекотную, колючую красноватую пыль. Раньше я никогда не думал, что этот запах имеет ко мне какое-то отношение. Но теперь я понимал, что осень только началась, что перемены, так всех испугавшие, будут все удивительней день ото дня. Я ждал тишины, как старый скучный учитель музыки, поджимающий бесцветные тонкие губы и бессердечно добивающийся от ученика идеального тембра, кристально-чарующей ноты. Так я ждал от леса — тишины.
А до тишины было еще так далеко! Мне было слышно, как где-то в глубине леса дикие пчелы мрачным, темным облаком гудят вокруг своего дупла. Мне было слышно, как разговаривают птицы в ослепшем от солнца сентябрьском воздухе. За это я тоже так люблю осень — за то, что они не поют, а разговаривают, как люди, суетятся, задергивают поплотнее ветви, вешают замки, готовятся к ежегодному сбору, готовятся решать, куда им лететь — может, к черту, — махнуть к Солнцу, или к Южному Кресту, или в другую галактику, а может, и по старинке обойтись, слетать в Турцию, поесть по дешевке персиков. Можно вот так сидеть целый день на земле, подставлять листопаду теплые щеки и слушать паузы между их разговорами, и по светлому небу над тобой, как листья по осенней реке, будут проплывать незримые дневные созвездия и самолеты.
По ночам страшно, потому что во всем просыпается звериная сущность; боярышник скребется в крышу, как озябший дракон, а ведь еще днем он был пылким стареющим рыцарем в серебряных латах, летучие мыши и совы делают темноту непроглядной, ежи в закоулках моих укутанных хвоей подвалов жгут свои подпольные свечи, шепотом ведут полуночные запрещенные разговоры. Кто я такой в этом лесу и почему так настойчиво допрашиваюсь этого неприступного “здесь”? Качели, которые я повесил за домом на дуб, качаются и скрипят, ветер неумолимо заносит книгу в руках Лидии алой виноградной листвой, осенний комар, неуловимый враг-побратим, неторопливо грызет ее прекрасный сахарно-белый локоть, и кошка, крадущаяся за домом, нечаянно наступает на камешек; шорох будит Анни в ее высокой комнате, в колыбели тишины, которую мгновение назад качала чья-то рука. Незаметно для глаза в доме пускают свои побеги грядущие зимние ветра.
Однажды, в середине сентября, я решил спуститься к реке и наловить рыбы на ужин. Я надел старую теплую рубашку и почувствовал, как противно она пропахла подсолнечным маслом. Лидия в кухне с сигаретой в зубах мариновала зеленые помидоры — красный перец, белый чеснок, голубоватые банки — и заставила меня попробовать один помидор из той партии, которую она закатывала месяц назад. Ледяной маринад больно щипал пальцы и нёбо.
— Так же сделать или поострее? — спросила Лидия.
— Так же, — отвечаю, и вдруг спрашиваю: — Лидия, а вы написали хоть одно стихотворение за то время, что вы здесь?
Она пожала плечами.
— Нет. А зачем это здесь? Я еще вам сделаю к чаю яблочную пастилу, хотите? Я ее разложу в эти вот симпатичные беленькие блюдечки, вам ведь они пока не нужны?
“Странно”, — подумал я. Странно.
Я вышел на крыльцо, заставленное резиновыми ботинками всевозможных размеров, и подумал о том, что летом по обуви сразу было видно, кто есть кто. А теперь все ходят в калошах и сапогах — и дело с концом. И все равно даже в сап о-гах выходишь в сад и тут же поскальзываешься на раскисшем яблоке или кленовом листе. В Ланцелотовых калошах, самых огромных, сидела крохотная синичка и что-то ворчливо бормотала себе под нос, а потом испугалась меня и улетела. И во всем она — осенняя неустойчивость, которую я люблю больше всего на свете, без которой не смог бы удержать равновесие на этом обрыве мой дом.
Когда я спустился к реке, оказалось, что на том берегу уже кто-то есть. Я насторожился и принялся щуриться сквозь желтую дымку высохшей травы, оскорбленно, как дикий зверь, пришедший на водопой и испуганный охотником. Мне было неприятно, что бесшумные золотые склоны моей реки таят от меня чье-то присутствие. Вот кто-то звонко взмахнул удочкой, оглушительно щелкнул в воздухе поплавок, безбожно, цареубийственно по отношению к моей тишине, и в воду посыпались капли с лески и вдруг смутили реку, засыпающую на ходу, тревожными письменами брызг. Я был прямо-таки разозлен, разозлен не на шутку! Одного такого вот щегольского росчерка удочкой достаточно, чтобы по хрупкой сфере безмолвия, повторяющей очертания земли, пошли трещины, похожие на ветви старого зимнего дерева, и мир стал таким, каким его изображают на картинках в книгах о далекой древности.
А все-таки ничего с этим поделать было нельзя. Выйдя из леса на берег, я увидел, что это всего лишь Анни, — она удобно сидела по-турецки на другом берегу под высоким дубом, который склонялся над ней роскошной красноватой тенью, как сумрачный свод вечернего собора. Казалось, что Анни так и сидела под этим дубом всегда, не двигаясь с места, ничего не говоря. Но вот уже она меня заметила и машет мне рукой…
— Привет! — И вся река слышит ее голос, хотя она вовсе не кричит; так я понимаю, что наконец-то дождался именно той тишины, о которой так мечтал, — совершенной.
— Привет, — отвечаю я. — Как это вы там очутились?
— Да я же говорила, тут мост есть недалеко. Ты разве не знал? Перебирайся ко мне скорей, нам все равно надо сходить в дачный поселок за кофе. Тот, что мы пьем в последние дни, — кошмарная отрава!
Я подумал и сказал:
— И еще мыло кончилось.
А потом подумал еще чуть-чуть и спросил:
— А тут разве есть дачный поселок?
Анни снова замахала мне рукой.
— Скорее, перебирайся сюда!
Я прошел вниз по течению несколько шагов и с удивлением увидел, что там и в самом деле есть мост: заросший травой, покосившийся, с огромными дырами, через которые были видны камни на мелком речном дне, — но это был мост, и я никак не мог понять, как же я его не замечал раньше. Я ступил на него недоверчиво, тут же поскользнулся и чуть не упал, но вовремя ухватился за холодные влажные перила, покрытые мхом. Анни на том берегу заливисто захохотала гулким разбойничьим смехом.
— Ну и вид у тебя! Чего это ты так нахмурился? У тебя брови аж на нос наползли!
— Я не привык, — сказал я, пытаясь понять, почему мне так не по себе. — Не привык, чтобы надо мной смеялись.
— Да перестань. Давай руку!
Анни подошла к противоположной стороне моста, больно схватила меня за локоть и помогла выбраться на крутой склон.
— Здесь тоже обрывистый берег, — объявила она. — Хотя и не такой, как наш, конечно.
Я смотрел на нее молча.
— Знаешь, почему у этой реки такие крутые берега? — загадочно спросила Анни. — Потому что раньше она была гораздо, гораздо глубже. Там, где мы с тобой стоим, была вода. И там, где начинается лес, вода, и еще выше — тоже вода! Вода доходила примерно до четвертой ступеньки твоего крыльца. Ты можешь себе это представить?! И вода была мутная, темно-зеленая, жуткая, и по берегам росли всякие исполинские папоротники… И бродили кошмарные чудища… Сейчас кости этих чудищ находят на отмелях, они окаменели, превратились в песок, — а их, как найдут, сразу волокут в какой-нибудь краеведческий музей, вот до чего все это важно. И увлекательно, да? Они были настоящими властелинами мира, не то что мы…
— Раньше — это когда? — перебил ее я.
— Ну, в доисторические времена, что ты, не понимаешь, о чем я говорю? Это была грандиозная река. Страшная, смертельная река. Потом она начала мелеть, но все равно древние люди считали ее бездонной и поклонялись ей. А теперь что? Что теперь?
И Анни махнула на реку рукой, полная неимоверного разочарования. Река таинственно шелестела в сухой осенней траве.
— Теперь она в некоторых местах даже доходит мне до носа! — вступился я за реку.
— Да перестань, — снова сказала Анни.
Она была не слишком приятной собеседницей и притом явно самой ненормальной из всех моих гостей. И все-таки я взбирался за ней по обрыву, пыхтел и трещал валежником, хватался руками за тоненькие стволы молодых бруснично-алых индейских кленов, и они прощали меня за это, не царапали мне ладоней. Я впервые оказался на другом берегу.
Наверху и в самом деле был дачный поселок, почти совсем опустевший, — освещенные темно-рыжие окна в сумерках можно было подсчитать, как ягоды на зимнем колючем кусте шиповника. На запертых участках, за закрытыми окнами завораживающе и неизбежно вершилось опадание листьев, неотвратимое осеннее стремление слиться в блаженную горизонталь долгого зимнего сна. И я сразу подумал о том, как здесь было в начале лета, когда у каждого цветка впереди было цветение и целая жизнь, полная солнечного света. Я представил себе, как можно было бродить по этим улицам и сквозь цветущую сирень и сетчатые покосившиеся заборы вглядываться в чужую уютную жизнь: как гремят железные умывальники, заросшие иргой или крапивой, и как блестит в луче мокрое мыло, желтое или голубое, ослепительное, только что положенное рассеянно обратно в склизкую мыльницу, как докручивается с кузнечико-вым стрекотом грязная педаль брошенного у калитки велосипеда, как деловито позвякивают суповые тарелки и как празднично — чайные чашки, как по вечерам кружат над этими чашками ночные мотыльки и как непременно один мотылек в одну из чашек падает, и как сквозь жасминовый узор ароматного пара вглядываются в темноту эти удивительные дачники, служители ламп с абажуром, не имеющие никакого представления об одиночестве. Как в один из несчетных летних дождливых дней, когда все неуклюже ходят в резиновых сапогах и ворчат, на улицу к брошенному велосипеду выскакивает какой-нибудь толстый нечесаный мальчишка и мчится на этом велосипеде по пустой улице и вдруг, подняв на мгновенье глаза к небесам, начинает вопить во всю глотку:
— Радуга-а-а-а-а!
И кому-то из взрослых, сидящих в домах с забрызганными стеклами и высохшими мутновато-янтарными луковицами на подоконниках, становится почти завидно.
Анни спросила меня:
— Тебе жаль лета?
— Почему вы так решили? — удивился я.
— Ты так смотришь по сторонам, как будто тебе жаль.
— Едва ли! — пожал я плечами. — Я даже не бывал здесь раньше ни разу.
Мы открывали какие-то бесчисленные калитки, проходили по неопрятным узким улицам, заросшим возмутительноживописным бурьяном, мимо запертых домов, мутно, по-старчески глядевших на нас сквозь жесткие седые ресницы яблоневых ветвей, и мне казалось, что я уже никогда отсюда не выберусь, и только лес вдали, черные еловые силуэты меня успокаивали, — только благодаря тому, что я мог ориентироваться, я продолжал идти за Анни. Иначе я бы, конечно, немедленно развернулся и ушел.
Когда мы наконец добрались до магазина, у входа, застенчиво столпившись в ярко-желтом маленьком прямоугольнике света, уже стояли несколько человек в каких-то нелепых куртках и шапках. Они разговаривали друг с другом вполголоса, и казалось, что это не человеческие голоса, а совиное уханье. Кто-то сказал:
— Самое лучшее время теперь начинается!
— Да разве! — ответили ему. — Вот когда магазин закроют, и все уедут в город, — вот тогда и будет лучшее время. Ни души не останется!
— Это да, — согласился первый. — Я уж точно досижу.
— Ну, а что до меня, так я до самых белых мух продержусь. Машинка моя, старуха, меня по льду не вывезет, а то так бы и сидел. Рыбалка-то здесь какая!
— Смотри, — шепнула мне Анни. — Соревнуются, кому осень нипочем. Смешно!
— Кому рыбалка, тому, может, и хорошо, — откликнулся обиженный первый. — А вот я-то уже и не полетаю как следует. Ветер, надобно отметить, и по вечерам первый мороз!
“Да это ж мой дельтапланерист”, — подумал я и почему-то ужасно обрадовался. Так вот он какой! Совсем не такой, каким я его себе представлял. Дырки в куртке, из дырок торчит вата. К шапке прилипла какая-то солома, черные нитяные перчатки совсем стерлись. А забирается на свой дельтаплан, поднимается над спящим темно-синим лесом в пасмурную осеннюю темноту — и кажется таким же необыкновенным и сверкающим, как его машина. И всего-то делов — полететь!
Продавщица в толстом свитере устало шуршала в своей крохотной продуктовой норке, подавая какой-то вечерней даме хлеб и яйца с полупустых полок и из дребезжащего холодильника. У продавщицы было одухотворенное выражение лица. Я тоже наступил самым кончиком сапога в теплый магазинный свет и снова подумал о лесе, который окружает нас со всех сторон, в котором плачут совы, скребутся и фыркают ежи, раскапывая в мокрой, начавшей гнить пахучей листве новые звезды, об огромных косматых псах, которые нынче ночью будут сторожить наш сон, лежа рядом с мисками с водой, в которой будет отражаться истертый лунный свет, о темно-красных кострах, которые сторож каждый вечер разжигает на краю леса, чтобы полюбоваться астероидными траекториями гаснущих искр, об утомленной осенней траве, что светится в темноте и зовет луну, безнадежно и прекрасно, как менестрель. Я даже сам удивился тому, что почти не могу думать ни о чем другом, — ни о чем, кроме леса.
Мы возвращались в темноте, и я увидел свой дом с другого берега. Теперь от него остались только освещенные окна, разноцветные квадратики выцветшей ткани, книги и чашки, позабытые на подоконниках. В окне кухни стояла бутылка с недопитым вином, и было видно, что она — из зеленого стекла. У Лидии были отдернуты шторы, и очертания предметов в ее полутемной комнате посвечивали тревожно, как песок из-под речной воды. Все они были там, в доме, — кто-то в Круглой комнате, кто-то на лестнице, кто-то стоял на балконе в темноте и смотрел на обрыв. Я присмотрелся и увидел через кухонное окно, как в прихожей встретились Лидия и Ланцелот, как он сказал ей что-то, а она в ответ рассмеялась, не так, как всегда, а просто, весело, как будто Ланцелот вдруг почему-то перестал ее раздражать. Это не было похоже на мою мечту о пустых комнатах, которые не могут ожить, пока я сам в них не войду. Но тогда, в тот первый холодный вечер, когда из-за леса показался отяжелевший, огромный снежный месяц и отразился в реке у самых моих ног, я был почти рад тому, что мой дом живет не мной одним. Живет даже тогда, когда меня в нем нет.
Я не чувствовал в ту минуту опасности, спрятанной среди моих потемневших деревьев еще одной неприметной осиной или элегантной однобокой елью, опасности, такой привычной на ощупь, что я, не задумываясь, подобрал бы ее, как с земли сосновую шишку, сорвал бы, словно бархатистый лист с расплывчатой ветви орешника, взял бы в руки, будто знакомую ладонь, книгу или чашку со стертым краем, и выпил бы из нее одним залпом отравленной воды. Я был совсем зачарован тишиной, которую Анни почему-то удавалось оставлять прекрасной и нетронутой. И только через несколько недель я понял наконец, что с домом и с нами самими творится что-то неладное.
Началось все с того, что однажды утром я вышел на крыльцо и увидел рядом с дверью аккуратно свернутую газету и две зеленоватых бутылки с ряженкой. Взяться всему этому было ровным счетом неоткуда, и от нового для меня ощущения непредсказуемости мира я очень рассердился. Лес вдруг показался мне слишком уж самостоятельным; он как будто ничуть не желал со мной считаться, и меня это, естественно, вывело из себя.
Я смотрел на качающиеся верхушки елок в ярко-синем осеннем небе и думал о том, как сейчас кружат седые аисты над рекой среди высохших до рыжины елей и кричат тоскливо, как соколы на умопомрачительной высоте замирают в согласии с воздушным течением и чувствуют, что в их пестрые перья лентами вплетается само небо, как малиновки усыпали шелестом колючие ветви боярышника под моим окном. И я думал о ветре — о том, почему именно сегодня он поднялся. Может быть, тот, кто вращает земной шар, как всегда, не выспался и споткнулся на повороте, и от этого прошла легкая дрожь по всей планете от нижних этажей до верхних, а может быть, просто пришел тот день, когда пора подуть тихонько на осенний лес и полюбоваться тем, как он облетит за один-единственный вечер, самый прекрасный в году. Ведь всегда получается именно так: листья облетают так неспешно, так пышно, что кажется, это просто игра света, это всего лишь воздух блестит на солнце, как парча, и я еще успею, непременно и именно в эту осень, разглядеть за обманчивой прозрачностью теней того, кто творит это волшебство и тянет за свои тонкие нити, по которым, как сморщившиеся сухие бусины из рябины, катятся дни, — и каждый раз тебя, как ребенка на ярмарке, отвлекает, обманывает этот блеск, это кружение — стоишь разинув рот, и вот уже кончается время, и тебя выставляют из лесного шатра, и ты снова уходишь ни с чем. А потом в какой-то день — в сегодняшний — начинают деревья, как влюбленные девицы из старинных книг, перематывать на пальцах зимнюю шерсть туманов. Высоким, призрачным и недостижимым становится сказочный лес и потихоньку отгоняет человека все дальше и дальше. Но только не меня. Только не меня!
Да уж, я так разозлился, что чуть не посинел от злости, схватил газету под мышку и эти жирные отвратительные бутылочные горлышки из толстого стекла зажал между пальцами, а потом отправился к Лидии.
— Это что за чертовщина такая? — говорю. — Снова ваши отлучки на базар? Завели новые знакомства, а?
— С какой это стати вы меня допрашиваете? — зашипела она в ответ. — Между прочим, отнюдь не я в этом доме специализируюсь на стеклотаре, а именно вы и ваш маргинальный девиантный бомж-собутыльник. Оставьте меня в покое, я совершенно не в настроении вести беседы в подобном тоне!
Лидия свирепо откусила от яблока, скривившись, выплюнула кусок в пепельницу и с силой зашвырнула огрызком в распахнутую форточку, в которую я вставил стекло цвета меда, потому что именно в этой комнате, выходившей окнами на запад, оно особенно красиво смотрелось на свет.
— Меня тошнит уже от этих яблок!
Как видно, Лидия вправду была не в духе, непонятно только, с какой стати. Все они были такие ужасно сложные и ранимые, что иногда для меня становилось загадкой, как они меня при себе терпят. Бутылки были тяжелые, и у меня заныло запястье. Ланцелот наверху изможденно, хрипло чихал и никак не мог остановиться. Я ощутил, как меня переполняет удивительно мерзкое, совершенно не свойственное мне раздражение. Лидия смотрела на меня мрачно, поскольку очередь давать скандальную реплику была за мной.
Тут вошел Профессор.
— А, уже принесли? — добродушно заметил он и забрал у меня газету и бутылки. — Как мило, что мне удалось договориться, чтобы они оставляли все это у порога. Знаете, в молодости я жил в Европе, стажировки, конференции и все такое, — а ведь к хорошему, ко всем эти мелким удобствам, так быстро привыкаешь…
Лидия хмыкнула, взялась за какую-то книжку в зеленой обложке и принялась нервно стучать по мягкому ковру худой босой пяткой.
После этой истории я все чаще стал замечать, что начал относиться ко всему с какой-то непонятной настороженностью. Как-то утром я вздрогнул и ошпарил Профессора чаем, услышав, как Ланцелот жалуется, что в его простынях все время откуда-то берется песок, а в другой раз Профессор с восторгом рассказывал нам, что в горшках на его подоконнике каким-то неведомым образом проросли уникальные, просто драгоценные образцы каких-то редкостных степных колючек, почти совсем не описанных в ботанике. Профессор зачем-то пообещал нам, что воспользуется шансом и — кто знает, кто знает! — может, колючкам присвоят его, профессорово, латинское имя.
— В жизни не слыхивал такой несусветной брехни, — уверенно сказал на это Ланцелот.
В душе я был согласен с ним, потому что все эти маленькие странности производили на меня впечатление искусственности, как будто кто-то нарочно все так подстраивал, чтобы мы каждый день сталкивались с какой-нибудь гадостью.
Впрочем, у меня было множество других, куда более полезных и понятных дел, и я предоставлял своим приятелям жить так, как им самим вздумается. На время я отвлекся от этих перемен и, наверное, как мне теперь кажется, именно тогда упустил что-то навсегда. Прознав про магазин на том берегу, они принялись каждый день гонять меня туда за всякой всячиной: за картошкой, сигаретами, клубничным вареньем и докторской колбасой, за апельсинами, мыльными пузырями, свечами, шариковыми ручками и жевательной резинкой — словом, за самой разнообразной на деле никому не нужной ерундой. Я понимал это — и все-таки ходил с удовольствием. Забравшись на самую вершину противоположного берега, я мог обернуться и постоять в тишине, глядя сверху на рыжие безлюдные холмы, окутанные дымкой неподвижных ветвей, с которых опадала на землю листва и быстротечно сияла, если вдруг на мгновение выныривал грузный солнечный кит из стремительных штормовых облаков. Иногда я брал с собой маленький складной стульчик из тех, что всюду таскают с собой рыбаки, художники и старики, и, сидя на нем, пытался удержать равновесие на тонком гребне земли, и в спину мне дул одичавший осенний ветер, холодил затылок и воровал тепло из карманов. Я был рад побыть, как прежде, в одиночестве и полюбоваться тем, как каждый проходящий час, не в силах остаться равнодушным, добавляет от себя какую-нибудь безделушку в ошеломительное убранство лесного освещения, и как истончаются к вечеру, рвутся и лохматятся на кончиках ветви берез, словно ниточки вышивки на атласном покрывале. И от всех забот, от всей моей тревоги ничего не остается — главным становится то, как далеко, как надежно я спрятался в позабытой комнате осеннего замка, как будто меня пригласили играть с королевскими детьми, — и вот, я всех перехитрил, потерялся, ускользнул, и вдруг стало жутко от того, что на самом деле весь этот дворец — мой.
Возвращался назад я всегда затемно, пыхтя от тяжести мешка с моими дурацкими покупками, и еле ориентировался на покинутых дачных улицах, над которыми сторож снисходительно зажигал два зеленоватых фонаря в тот час, когда уже делается не видно ни зги. Я спускался к реке, громко треща сухими ветками и распугивая ночных птиц, и со временем даже перестал бояться свернуть себе шею. Когда я наконец добирался до дома, в Круглой комнате за красивыми занавесками всегда горел свет, а входная дверь, с которой я пару недель назад снял летние бусы, была закрыта, чтобы дом не терял сбереженное за день едва уловимое, старческое тепло октября, — оно постепенно охватывало его, пока в полуденной дреме распахнутая дверь покачивалась из стороны в сторону, а порог заметало листвой, и дом втайне мечтал, что это наше безразличие к порядку — признак того, что ему скоро позволят окончательно слиться с лесом, лишат его воды, света, отопления, бодрствования, речи и обрекут его на жизнь лесного зверя, которая была ему предназначена судьбой. Но теперь, вечером, мой дом уже снова был переполнен человеческим суетливым временем, бытом и бытием.
На скамейке под окнами столовой сидел Профессор, которого в темноте можно было признать только по тому, как рыжевато поблескивали его очки, и пил свою злосчастную ряженку из высокого тяжелого стакана, с подлинно ученым пренебрежением к холоду и ко всему печальному, чем пронизана осенняя ночь. И скамейка, и все вокруг засыпано было влажными яблоневыми листьями, черными и коричневыми, и только ряженка среди всего этого угасания была ярко-белого цвета, но становилось ясно, что и в нее некстати поднявшийся ветер рано или поздно уронит маленький желтый листочек в аккуратных пятнышках гнили, и совершенство, которого достигнет Профессор, сидя в моем саду, так же, как и всегда, отправится в коллекцию никчемных приобретений, красивых непонятных игрушек, бесполезных подарков судьбы. И сам Профессор, вытирающий рукавом с губ белые усы и облизывающийся, понимал это не хуже меня.
И еще я начал почти каждый день ходить за грибами. Я прежде не особенно любил тратить на это время, но в человеке так или иначе с течением времени начинает сказываться приближение старости и любовь ко всем этим жутковатым развлечениям с бесконечным копанием в земле. Если раньше одна мысль о том, чтобы запускать руку в бирюзовую и белую плесень у еловых корней в поисках каких-нибудь сыроежек или рыжиков, внушала мне отвращение, то теперь это занятие стало казаться мне несказанно уютным, и я начал учиться возвышенному искусству отличать честную Лисичкину рыжину от вероломной рыжины опавших березовых листьев. Когда я возвращался домой к полудню, и только что проснувшаяся Лидия с первой чашкой кофе и первой сигаретой, укутавшись в шаль, сидела посреди крыльца на расшатанном стуле, ножки которого зарывались в красные листья, я проходил в кухню и ставил перед Ланцелотом полную корзину, а он посмеивался над моим восторгом и немедленно принимался чистить картошку одним из своих бесчисленных наводящих ужас ножей. Лидия говорила:
— Да, как видно, когда человек, пусть даже самый разумный на свете, видит гриб, им овладевают первобытные инстинкты, с которыми невозможно не считаться.
И как с ней было поспорить!
И вот — я самозабвенно роюсь в опушках и сосновых корнях, ликуя, погружаю пальцы в мох, чтобы вырвать гриб вместе с ножкой, и почти не вспоминаю о насмешках Лидии, а потом вдруг поднимаю глаза и исподлобья вижу лесной закат — тихий, устало прислонившийся к еловому смолистому стволу и снисходительно засветивший в сухой пушистой траве лиловые фонарики для полевых мышей. Это — мгновение, которое мне удается удержать при себе навсегда. Горсть лисичек с будничным шуршанием сыплется в магазинный пакет, потому что корзинку у меня забрал Профессор.
Да, Профессор полюбил увязываться за мной по грибы — правда, только по воскресеньям, во все прочие дни он был ужасно занят в университете. Он говорил, что очень благодарен мне, что не в каждом человеке моего возраста ожидаешь найти такую похвальную склонность к активному времяпрепровождению и что два часа в электричке среди неотесанной хихикающей молодежи всегда оказываются совершенно искуплены свежим воздухом и тишиной. Компания Профессора была мне скорее приятна, но я не давал себе труда задуматься над тем, как это удивительно. Просто мы оба почему-то чувствовали себя моложе, садясь вместе на какой-нибудь скользкий поваленный ствол и показывая друг другу свои находки с такой гордостью, как будто в них было что-то неслыханное, как будто мы — два пирата, встретившиеся в портовом кабаке, чтобы похвастать друг перед другом своей добычей, которой суждено войти в легенды.
Мы с Профессором заходили все дальше и дальше, пока в конце концов я не начал замечать, что не бывал раньше в этой части леса и что все больше и больше до того незнакомых мест приучают к себе мое неподатливое сердце и заставляют стремиться к ним снова. Меня, конечно, радовало это, пока однажды во время прогулки я не заметил, что мою неприкосновенную тишину нарушает какой-то неприятный тревожный звук. Из-за скрывающих меня от солнца тонких ветвей орешника я вышел на луг, принялся пробираться через болото, похожий на толстоногую неуклюжую цаплю, и вдруг напоролся на высохший стебель какого-то высокого растения и чуть не проткнул себе глаз. Мне было очень больно, из глаза лились слезы, левая нога в зеленом резиновом сапоге увязла в грязи, и вот тогда я огляделся и понял, что подошел почти вплотную к какому-то шоссе.
Я тут же позабыл и о больном глазе, и о ноге. Я был поражен. Тяжело дыша, я доковылял до дороги и принялся с ужасом вглядываться в оба ее конца. Дорога была пустынна, только в южном направлении вдалеке паслось несколько грязных газелей с дынями и арбузами. Но, согласно моему смутному опыту, в любую минуту по этой относительно пристойной и безопасной дороге мог на совершенно безбашенной скорости, с убийственным, чудовищным грохотом промчаться автомобиль — и даже несколько автомобилей. Ничего более кошмарного нельзя было себе и вообразить.
Профессор догнал меня и спросил совершенно спокойно:
— Как вы думаете, коллега, может, на попутной машине мы доберемся быстрее, чем на электричке? Мне кажется, очень удачно, что вы привели нас на шоссе. Это была превосходная идея. У вас все-таки удивительная способность ориентироваться. Я, признаться, в этом отношении совершенно безнадежен. Зато, вы знаете, я нашел несколько белых… Не правда ли, замечательный у нас сегодня улов? А что у вас такое с глазом? Лидия будет просто в восторге, она так любит жареные грибы, и вы как раз сможете, когда мы вернемся, сходить в магазин за сметаной…
Профессор все говорил, говорил и говорил, пока мы шли обратно сквозь замерший у подножия вечера кроткий лес, верхушки которого солнце сделало такими ослепительными в темно-сиреневых небесах, но я не слушал его. Я думал о том, что скажу Анни, когда укроюсь наконец в своем доме от этого непомерно разросшегося, наполнившегося сквозняками мира, прикрою за собой входную дверь на непослушную щеколду и поднимусь в ее крохотную зеленую комнатку на втором этаже, вдохну древесный и травяной запах своего дома и успокоюсь. С кем еще мне было поделиться всеми этими ужасами, если не с Анни, скажите на милость?
Я стоял в дверном проеме и, вынув из-за уха мой неизменный огрызок простого карандаша, с сильным нажимом выводил на косяке неровные линии, а Анни смотрела на меня холодно.
— Что значит: откуда взялась дорога? Это какой-то дурацкий вопрос, ты так не считаешь? Просто ты еще никогда не заходил так далеко, вот и все.
— Но ведь это не так, — возражал я. — Дело не в этом. Не в этом дело!
Анни даже не желала меня слушать — так она была недовольна, и я дорого готов был дать, чтобы понять, почему она на меня злится. Она часто на меня злилась, а я на нее — никогда, подумать только!.. К тому времени я уже так к ней привык.
Лидия заставила меня закапать в глаз какое-то пахучее травяное лекарство и обвязала мне полголовы африканской рыжей косынкой в зеленых и черных треугольниках. От косынки резко и горько пахло ее странными духами, и голова у меня очень быстро разболелась. Я вышел в сад посидеть на скамеечке, отдохнуть от собственной чувствительности, а за пределами крыльца уже была темнота осенней ночи, Млечный Путь над сосновыми верхушками, морозное потрескивание облетевших ветвей. Лампа на крыльце мерцала сквозь последние пунцовые виноградные листья, и отходить от дома, теряться во мраке и холоде мне не хотелось. Иногда дом делал меня совсем беспомощным.
Носки намокли, пропитались ледяным холодом осенней травы, светящейся от инея, и я даже отдернул руку от неожиданности, когда нагнулся, чтобы нарвать мяты в чай. Я сидел на корточках, нащупывал мяту в темноте наизусть среди листьев земляники, а надо мной, и подо мной, и вокруг пело звездное небо, как сонная флейта в руках того, кто еще не решил, что ему сыграть, и вот — мята жжется у меня в кулаке, а я все не решаюсь подняться, пошевелиться, чтоб не спугнуть этот дикий простор, не затуманить дыханием его чуткое совершенство. Я смотрю вверх на баснословную щедрость позднего осеннего звездопада и считаю: раз, два, четыре, двенадцать — рыжих и медленно гаснущих звезд в самых невиданных краях моего небосвода, зеленых и голубых, падающих неторопливо, через все небо, как будто это такая малость, как будто кто-то привычным росчерком выигрывает в небесные крестики-нолики. Большая Медведица увила крышу, как виноград, и так чудесно совпадала с сутулостью дома, как будто они были одним целым, и я просто пристроил его к ней, по ее небесно-неуклюжим очертаниям высчитывая свое собственное, странное, чепуховое золотое сечение.
Я вдруг понял, что Анни ошиблась насчет этой дороги — даже Анни ошиблась. Все дело не в том, что я никогда не заходил так далеко, а в том, что я просто-напросто о ней забыл когда-то. Знаете, как оно бывает — захотел и забыл. Я опустился на скамейку и через плечо посмотрел в окно, на Профессора, который что-то рассказывал Ланцелоту, сидя в кресле в Круглой комнате, и смеялся своим обаятельным смехом. Мне вспомнились летние ночные мотыльки, которые еще так недавно бились в это стекло своими крохотными сильными крылышками, серебристыми в малахитово-зеленых зигзагообразных узорах. Они были такие прелестные, а Профессор их пугался, звал меня из кухни и заставлял ловить, и я бережно выносил их в ладонях в благоухающую теплую тьму, а они щекотно бились в горсти с сухим бумажным шорохом. Тогда еще среди зловещих колючек боярышника пел мой бесстрашный соловей, не то что теперь, и однажды, в самом начале лета, когда казалось, что оно никогда не кончится, Лидия втридорога купила у каких-то проезжих торговцев в грязном фургоне огромную гору самых разных фруктов, и они были самые сладкие за лето, эти фрукты, мокро блестели в гигантской бирюзовой миске — ну точь-в-точь как угощение в какой-нибудь сказке, которое чуть что, испаряется без следа, а на его месте появляется какое-нибудь чудище. Мы ели их и чувствовали, какая нас обуревает беспечность, и не позволяли себе сожалеть о потраченных деньгах, — так весело было нам, и даже мне, сидеть в саду в плетеных креслах и объедаться черешней, и понимать, что до вечера еще только одного из самых первых июньских дней далеко, так далеко… Кто знает, почему вся эта летняя чепуха — солнце, свободное время, всякая еда — так привязывает друг к другу людей, что потом и не развяжешься никак. Хорошо, что теперь я ученый и меня всем этим с толку не собьешь.
А дорога была, конечно была, просто я забыл. Я привозил по ней все необходимое, когда еще строил дом и заполнял кладовую; я был одним из тех, кто сидит в самом нутре у этих жутких штуковин, автомобилей, и кто носится туда-сюда и поднимает весь этот кошмарный шум. Моя машина будила на дороге ветер, из-под колес летели мелкие желтые березовые листочки, а потом, когда она уже скрывалась за поворотом, снова ложились на землю, на влажные следы от шин. Я вспомнил, как что-то уютно гремело в багажнике, пока машина грузно переваливалась по ухабистой весенней дороге, застревая колесами в ямах, наполненных талой водой, которая становилась золотистой в вечерних солнечных лучах, — машина была до отказа набита то коробками с гвоздями, то обоями и банками с краской, то мешками с гречкой и сушеным горохом, то жестянками с консервами, то ящиками с книгами. А потом, когда дом был достроен, я приучился ходить пешком и думать забыл обо всех дорогах на свете. Сколько колючего бурьяна выросло с тех пор по обочинам и сколько новых ям появилось в колеях! Жаль, что дорога не исчезла совсем прежде, чем я ее увидел — но ведь она исчезнет, непременно исчезнет, просто нужно еще немножко подождать. Я остался доволен тем, как быстро мне все это стало безразлично.
Я вернулся в дом, снял с полки заварочный чайник и стал укладывать в него собранную мяту. Ходить по дому приходилось осторожно — всюду, куда светило полуденное солнце, Лидия расстелила молочно-прозрачную чертежную бумагу, которая издавала какой-то небумажный, оглушительный стеклянный хруст, стоило к ней прикоснуться, и разложила на ней яблоки, нарезанные дольками. Яблоки чернели на солнце, желтели, краснели, сморщивались, и, когда они совсем высыхали, Лидия насыпала их в трехлитровые банки, и банки выставляла на печку. И все равно яблоки не кончались и не кончались. Сушеными яблоками были набиты карманы у всех: в моем зеленом стеганом пуховике, в пестрой хлопковой накидке Анни с голубой бахромой, в полосатом халате Профессора и в кожаной куртке Ланцелота, и все без конца доставали их оттуда и грызли, перебивая себе аппетит. Яблоки кололи язык и почему-то не надоедали. Те, что не влезали в банки, Лидия собирала на нитку и развешивала над столом, как праздничные гирлянды. И все равно яблоки не кончались и не кончались. До сих пор у меня в карманах остались яблочные крошки, и я все никак не могу найти способ их оттуда вытравить: карманы-то не выворачиваются как назло.
Я взял чашку с чаем и понес к себе, и на лестнице услышал, как пошел дождь — медленный, холодный, неожиданный осенний дождь, которому обрадуется Анни в своей маленькой комнатке с окном во всю стену и от которого опять разболится Ланцелотова нога. Я постучал в его дверь и громко сказал:
— Все таблетки я переложил в нижний ящик в кухне, анальгин с аспирином тоже, так что не буди никого среди ночи!
— Ладно, ладно, — проворчал он в ответ из-за двери. — Иди себе куда шел.
В моей комнате горела одна лампа, а от дождя ее свет на подоконнике дрожал и расплывался, и от этого она становилась похожа на какой-нибудь встрепанный осенний цветок — на астру или на хризантему. В глубине леса поднялся такой мерный, могучий гул, что сердце даже ощутило в нем родственность.
Утром я как раз жарил омлет и гренки, как вдруг выходит ко мне Анни и говорит:
— Бросай это все, пойдем со мной.
Я отвлекся на нее, и раскаленное масло брызнуло мне со сковородки на локоть. Я поморщился.
— И нечего строить мне такие рожи. Говорю, выключай газ и пошли, я тебе покажу кое-что существенное.
Я смотрел на нее и думал о том дне, когда она пришла. В этом своем красном дождевике, в длинной темно-зеленой юбке, которая вся насквозь промокла в высокой траве на лугу, липко обмоталась вокруг ее ног, и к мокрому подолу пристали голубые лепестки цикория, желтые лепестки лютиков, какая-то фиолетовая пыльца, наверное, от полыни, и в складках ткани прыгали кузнечики. Дождевик не защищал ее от воды, и она раскрыла над головой черный мужской зонт, а ветер чуть не вырвал его у нее из рук, и ей пришлось ухватиться за него обеими руками, а трава вокруг все гнулась и гнулась под тяжестью капель, и шелестела, и неуловимо меняла цвет, как перламутровая. Анни было так трудно идти против ветра, но она все равно пришла, пришла ко мне в дом, как будто знала заранее, куда именно нужно идти. Разве это не поразительно?
— Лидия, дожарь, пожалуйста, омлет, — крикнул я в Круглую комнату. — Тут чуть-чуть осталось.
Воздух в Круглой комнате был насквозь пронизан косыми солнечными лучами густого абрикосового цвета, и я не разглядел толком, там ли вообще Лидия. Но какая разница? Я сдернул с плеча клетчатое полотенце, положил рядом с плитой и пошел следом за Анни. Она убрала свои короткие светлые волосы в хвост, некрасиво сгорбилась от холода под накидкой с голубой бахромой и почти всю дорогу рассеянно грызла сушеный яблочный ломтик.
Она провела меня через лес, через выцветшее коричневое поле, заставила вскарабкаться на какой-то высоченный холм и за все время не проронила ни слова. На вершине холма она постелила свою накидку, уселась на нее и говорит очень серьезно:
— А летом здесь был пруд пруди земляники. Ползаешь по земле с голыми коленками и изо всех сил стараешься не попасть ладонью в муравейник, но все-таки ползаешь, потому что ее видимо-невидимо. И она слаще — ближе ведь к солнцу.
И почему ее вечно тянет в эти бесполезные воспоминания о лете?
— Откуда тебе знать, — пожимаю я плечами. — Тебя тогда здесь еще не было.
— Да перестань, — отвечает. — Посмотри вокруг, посмотри только. Видишь, там, вдали, лесные верхушки как будто темнее? Там твой дом.
С холма видны были нескончаемые лесные дали, они спадали друг в друга линиями горизонта, как синие морские волны, и раскрывались передо мной, словно страницы в книжке, одна за другой, — от черно-фиолетового, елово-хвойного, до самой нежной подоблачной голубизны, такой, что сам небосвод казался всего лишь новой глубиной бездонной чащи.
— Ты видишь, эта земля уходит из-под ног как будто спиралью, — сказала Анни. — Она каку улитки раковина, смотришь — и в глазах рябит. Как зыбучий песок — наступил и уже нипочем не выбраться. Так и с тобой. Тебя вечно туда затягивает, так?
Да, Анни, точно так: один виток, другой, третий, и так без конца, нельзя взглянуть и не подумать обо всем сразу: о берегах, оплетенных бело-желтыми, похожими на свечи водяными цветами, зигзагами, по самой кайме из крапивы и осоки, по корягам и отражениям облаков, об элегантных черных улитках на малиновых листьях, о лунных следах конских копыт на мягкой после дождя земле, о таинственных всплесках воды, когда дикая утка, стремясь укрыться в своем камышовом чертоге-лабиринте, ненароком неучтиво напоминает воде о том, что она осязаема, а фортепианная стрекоза задевает коричнево-золотым крылышком темно-голубую рябь на воде, и становятся слышны все новые и новые незваные ноты.
— Ты зачем меня сюда привела? — спросил я наконец.
— Я вот что тебе скажу, — почти сердито заговорила она. — Ты думал хоть раз, что глядя на закат вот так, с холма, можно по цветным полосам посчитать, который час?
— Так и есть, — говорю. — Это как с кольцами на срубе дерева.
— Или как с кругами на воде. Ими тоже можно измерить время: когда бросили камень, с какого расстояния, с какой силой. Это физика. Если тебе известно что-нибудь одно, можно узнать и все остальное. Ты хорошо должен это знать, ты же построил дом.
— Ну и что теперь?
— Ну и то, что если от всего, от чего хочешь, оставить только самую-самую суть, то все будет до того похоже одно на другое, что не останется вообще ничего непонятного. Ты же учил в школе какой-нибудь язык?
— Я не помню.
— Учил, конечно. В любом языке есть набор самых простых, самых древних корней. Это и были когда-то слова. Раз-два и обчелся, понимаешь?
Я уже начинал злиться не на шутку. Если только дать ей волю, она заговорит до смерти кого угодно. А я хотел посидеть в тишине, полюбоваться закатом — и только-то. Высохшая осенняя трава вокруг нас была похожа на несыгранные ноты в пожелтевшей музыкальной тетради — такая же тонкая, изысканная, поблекшая, как вереница одинаковых значков на нотном стане. Заходящее солнце, ветреное, светло-красное, тревожное, делало нас невидимыми среди этих хрупких свистящих стеблей и их теней. Анни морщилась и отводила рукой травинку от щеки, но никак не могла решиться сорвать.
— Вот ты спрашиваешь, откуда взялась дорога, — продолжала она. — Я тебе объясню. Это очень просто и очень понятно. Вот я приведу тебе пример.
Она растопырила пальцы на своих крохотных солнечных ладошках и принялась говорить нечто очень запутанное и высокопарное, и я так и не успел рассказать ей, что сам уже все понял про эту дорогу.
— Закрой глаза, — командовала она. — И послушай.
Я закрыл глаза, но продолжал слышать только ветер. Очень скоро этот маленький одичавший зверек превратится в настоящее чудище, которое сумеет пустить землю вспять, и переменит погоду, и начнется зима, — подумал я.
— Что ты слышишь?
— Я слышу ветер в траве, Анни, ты же сама знаешь.
— Нет! Я не знаю. Ты слышал когда-нибудь, как звучит городская улица во время дождя? По ней едут автомобили, из-под колес летят грязные брызги, капли стучат по лобовым стеклам. Или вот еще: представь себе море во время прилива. Волна набегает на песок и на гальку — разве это не тот же самый звук? Ты меня слушаешь? Ты согласен?
— Ну, пожалуй, — неуверенно ответил я. Она говорила мне о вещах, о которых я не имел ни малейшего понятия, и я ей почти не верил.
— Не пожалуй, — строго сказала Анни. — А именно так. Это точь-в-точь такой же звук. Но и это тоже не все… Тебе приходилось слышать, как пересыпают какую-нибудь сушеную фасоль или чечевицу из банки в банку? Осенью в деревнях, на кухнях, в вечном степном сквозняке заготавливают на зиму целую прорву крупы и бобов. Тебе ли не знать об этом, ты и сам тратишь на это уйму времени каждую осень!
— Правда, — кивнул я и открыл глаза.
— Ну вот, что я говорила! — обрадовалась она. — Теперь ты все понял! Я права!
— Ну так а суть-то тут в чем?
— А суть, — торжественно отвечала Анни. — В переменах. В превращении одного в другое. В границе, через которую так часто незаметно для себя переходит весь мир и за которую больше никогда не вернуться.
Тут я впервые отчетливо осознал, что Анни несет полную околесицу. Но так ли это было на самом деле? И, поднося к губам, как чашку, свою прекрасную душистую землю и почти что чувствуя, как противоположный край обрыва скребет меня по переносице, я, затаив дыхание и не шевелясь, наблюдая за бесшумным полетом птицы, чуть задевающей крылом отцветшую травяную гладь, посмотрел вниз и подумал: а вдруг и вправду она в чем-то права, и все эти мои вековые черные ели до небес — не что иное, как сверкающие небоскребы в огромном мегаполисе, или гигантские темно-зеленые морские валы с острыми страшными гребнями, или шпили рыцарского замка, окруженного болотистым рвом. И неужели же мои опадающие кленовые листья — это письма о чем-то печальном, принесенные поутру почтальоном, или выхваченные ветром из рук яркие афиши маленького кинотеатра, недавно открывшегося в небольшом приморском городе, или сорвавшиеся знамена побежденной армии на поле кровавой средневековой битвы? И тонкие стены почти прозрачные, слышны все разговоры, скрип отодвигаемых стульев, треньканье мокрой посуды, хлопанье балконных дверей, взволнованное сопение закипающих чайников. Можно перестукиваться, и можно даже отважиться выйти из собственной комнаты и постучать в соседнюю дверь — как делает Ланцелот, когда ему становится скучно без Профессора.
Мне не понравились эти мысли. Сам бы я до такого никогда не додумался и теперь чувствовал себя так, будто Анни обманом залезла мне в голову и беспардонно расселила их там, как собственных друзей.
— Напрасно мы сюда пришли, — сказал я. — Земля холодная, ты наверняка простудишься. Вы вообще не больно-то следите за своим здоровьем, так и норовите заболеть. А у меня не такой уж большой запас малинового варенья, между прочим, и мне, кстати, тоже хотелось хоть немножко его поесть.
Анни внимательно смотрела на меня своими маленькими глазами с тоненькими, едва заметными морщинками в уголках и недовольно поджимала губы.
— Пойдем, Анни, пойдем отсюда, — добавил я нетерпеливо и потянул ее за руку. Начинало темнеть, и мне становилось неуютно под просторным небом, по которому неаккуратно, как осколки разбитой тарелки, рассыпались острые асимметричные звезды. Мне казалось, что от их света в воздухе остаются длинные тонкие царапины. Никогда еще мне так не хотелось домой, спрятаться под текучей хвойной крышей, почувствовать, как меня до кончиков пальцев пробирает тепло моей вздыхающей, скрежещущей и скрипящей сосновой берлоги, захваченной переменой ветров. Я понял, что со дня на день непременно выпадет первый снег.
Мы с Анни вернулись к ужину и застали всех за столом. Это было необычно: с приходом осени все привыкли таскаться с тарелками к себе в комнаты — ни у кого не было охоты общаться с остальными, тем более со всеми сразу. Каждый был сосредоточен на чем-то своем, но понял я это только сейчас, снова увидев их вместе, как в теплые летние вечера, когда никто не закрывал на ночь окон и все так чудесно, по-идиотски, чуть ли не до слез радовались вернувшемуся с прогулки псу, и еще были эти чересчур красивые стихи, которые чуть что принимался читать наизусть Профессор и потом не унимался до самого чая. Как же долго теперь ждать до следующего лета и как трудно будет заранее полюбить в нем то, что потом незаметно превратится во всякие зловредные счастливые воспоминания, — как гусеницы исподтишка превращаются в бабочек.
Профессор и теперь читал вслух — какой-то рассказ, который, видимо, совсем для этого не подходил: в нем были слишком длинные предложения и совсем не было ничего смешного. Судя по тому, как Профессор настороженно перебирал пальцами по переплету, он был и вовсе грустный, и вся компания уже давно пожалела, что взялась за это чтение. Лидия, продев свои тонкие русалочьи пальцы в маникюрные ножницы, давно затупившиеся и потемневшие от старости и хранения в круглой жестяной коробке из-под печенья вместе с катушками вечно ни к чему не подходивших по цвету ниток, ржавыми булавками и желтыми обмылками для выкроек, неторопливо и сосредоточенно подстригала усики плюща, проросшие внутрь дома сквозь оконные щели. На ней была длинная темно-зеленая юбка из шерсти, в ушах тяжело раскачивались огромные черные сережки из какой-то экзотической древесины, и колечки ножниц терялись в целом цветнике серебряных перстней, — но вот почему-то ведь она ходит по столовой с корзиночкой под мышкой, складывает в нее высохшие побеги, устало нагибается, чтобы поднять нечаянно оброненные бледные листочки, и через плечо до самого пола свисает растрепанная, даже как будто пыльная черная коса. Она совсем не такая, какой явилась сюда, — и как только мне это пришло в голову, все остальные, такие неизменные, сразу же показались мне совершенными неудачниками.
Когда мы с Анни, громко топая в половики, чтобы смазать с сапог листья и грязь, вошли в натопленную столовую, все нам обрадовались, потому что Профессор смог с легкой душой отложить в сторону свою книжку.
— Пора зимние рамы ставить, — сказала Лидия, не глядя на меня. — Видишь, какие щели летом, все заросли.
— Точно, и зимой печке не сдюжить, — добавил Ланцелот.
— Ладно, — отвечаю. — Завтра поставим. Профессор нам с тобой гвозди будет подавать.
— Я польщен, — откликнулся Профессор. — Всегда хотел хоть пять минут своей жизни посвятить настоящему делу.
— А вечером устроим в беседке праздник, — неожиданно заявляет Анни.
Лидия на мгновение обернулась и как-то странно на нее посмотрела, но ничего не сказала. А Профессор переспросил:
— Праздник?
— Праздник, — повторила Анни, распустила волосы, распушила их рукой, а резинку перетянула на запястье, как браслет. Из резинки неопрятно торчали нитки. — Ну, может, не такой уж праздник, просто посидим, прежде чем в зиму-то уходить. Ведь со дня на день выпадет первый снег, это ясно. Поболтаем. Лидия нам споет.
Лидия обернулась на нее во второй раз и спросила с неприязнью:
— Откуда ты знаешь, что я умею петь?
Анни пожала плечами и показала на меня.
— Ну, ему же ты пела.
— Ты не могла этого слышать…
— Да что за бред, — вмешался Ланцелот. — Причем тут пение? Петь, знаете ли, дело нехитрое, петь может любой. Даже я могу. Вы мне лучше скажите, где мы возьмем достаточно выпивки?
— Дорогой друг, — говорит Профессор. — Добрая беседа стоит двух бутылок самого изысканного вина, не так ли?
— Ага, трех, — презрительно ответил Ланцелот. — Кому-кому, а уж не тебе считать бутылки. Вздор!
А я тем временем стоял посреди столовой, ухватившись за спинку стула, на котором сидел Ланцелот, и пытался припомнить, когда это, в самом деле, Лидия мне пела и почему. Потом вспомнил; Анни и вправду этого знать не могла, это было еще летом, в июне. Ланцелот с Профессором сидели за домом, у поленницы, и безжалостно кидали псу палку прямо под обрыв, а я был в саду один, когда она явилась откуда-то, жутко веселая, в оранжевом платье, на этих своих голых длинных ногах, с развевающимися волосами — совсем не такая, какой она стала теперь, и в руках у нее была огроменная охапка каких-то мелких желтых южных цветочков. Они почти скрывали ее лицо своей шуршащей дымкой, и она еще терлась о них загорелой щекой, и мне тогда впервые пришло в голову, что наше изначальное о ней впечатление было не вполне верно, только вот что именно в ней было такого нового и необычного, я не мог разглядеть, — мне мешали это разглядеть перемигивающиеся огоньки ее бестолкового букета. И вот тогда она, как полоумная, пела сквозь смех какую-то жизнерадостную песенку на неприятно звучавшем иностранном языке. Я не знал, что это за язык, но почему-то понял, что поет она с чудовищным акцентом. У нее был слабенький, прыгающий голос, и я не был уверен, что хочу слышать ее пение снова.
Но, похоже, идея Анни насчет праздника была принята всеми как нечто безусловное, — как, в общем-то, и все идеи Анни. Выяснилось, что у Лидии имеется гитара, по-цыгански повязанная изумрудно-зеленым шелковым бантом. Профессор зачем-то стащил вниз свой патефон, и я подивился тому, что он настроен по отношению к нам так задушевно. Сам же я отправился в мастерскую, чтобы все подготовить к завтрашней замене оконных рам. Я включил свет, и сквозь темные верхушки елей за окном стал просвечивать силуэт настольной лампы.
На следующий день к вечеру они уже развели настоящий дым коромыслом. Было ужасно холодно и ветрено, но они все равно вытащили стол в беседку и все плясали вокруг него, пытаясь устроить так, чтобы моя любимая темно-желтая клеенка, развевавшаяся по ветру, словно пламя костра, разожженного между потемневших стволов, не влезала углами в костер настоящий и не сбрасывала с себя мою красивую хрупкую посуду. Профессор еще утром достал из старинного буфета со светло-зелеными мутными стеклами, пропахшего зачерствевшими пряниками и простецким печеньем, которое никто не хотел есть, легкие неустойчивые бокалы из темно-серого дымчатого стекла с розовым отливом. Профессор был так поглощен этими бокалами, что позабыл о своей мечте и гвозди мне в конце концов весь день подавал Ланцелот. Профессор сидел в наполненной сквозняком столовой, бесприютно освещенной холодным осенним солнцем, и старательно протирал бокалы красным вафельным полотенцем. И теперь я, заканчивая работу, взглянул на эти бокалы, покачивающиеся на ветру и готовые вот-вот упасть, и заметил, что на них все равно остались разводы. А я ведь так и думал, что даже чистюле-Профессору с ними не сладить.
Лидия вышла на крыльцо в кухонном переднике и окликнула меня. В руке у нее была вилка, а на вилке, гордо поднятой вертикально вверх, — дымящаяся картофельная долька.
— Иди сюда, попробуй!
Этот неожиданный переход на “ты” мне почему-то не понравился.
Она перегнулась через перила, отведя от лица высохшую виноградную лозу, и я съел дольку прямо с протянутой мне вилки. Лидия научилась чудесно готовить — хотя, может быть, всегда умела, просто Профессору не приходило в голову нам об этом рассказать.
— Отлично, — сказал я. — Очень вкусно. Такую картошку я бы не отказался есть каждый день, а не только по праздникам.
Лидия засмеялась и даже немножко раскраснелась, — наверное, в кухне, возле плиты, ей было жарко. За ее спиной, за приоткрытой дверью, оглушительно взрывалось на сковородке кипящее масло и подпрыгивали другие картофельные дольки, которым уже не было суждено получиться такими же вкусными, и я не мог выбросить из головы, как будет скверно, если на стене останутся жирные пятна. А Лидия сказала со смехом:
— Это почему же праздник, потому, что Анни сказала? Мне просто захотелось пожарить картошку.
— Ну, тогда иди и жарь, — ответил я и улыбнулся, чтобы она не обиделась.
Но она, по-моему, все равно немножко обиделась. Перестала смеяться и говорит:
— Ладно!
И ушла в кухню.
Я обернулся и посмотрел, как идут дела в беседке. Скатерть и пламя костра вместе потрескивали, наполняли беседку светом среди сырых лесных сумерек. Ланцелот развалился в протертом кресле и курил, а Анни держала в руке яркую колбочку с мыльными пузырями, подносила к его губам пластмассовое колечко и заставляла выдыхать в него дым. Пузыри с таинственно клубившимся внутри дымом разлетались по всей беседке, деловито прыгали по полу и почему-то не лопались, а у Ланцелота был дурацкий умиротворенный вид, как у ручного дракона, которого выставляют для забавы на деревенской ярмарке. Мне не понравилось это зрелище, и я вошел в дом.
Не считая Лидии, возившейся в кухне, дом был пуст, но я все-таки спрятался в полосатой тени под лестницей, чтобы дождаться, когда и она уйдет. Я услышал, как она погасила газовую плиту, как постепенно затихло шипение масла на сковородке, пока Лидия мыла руки, снимала передник, вешала его на гвоздь, поправляла прическу, доставала из ящика прихватку, чтобы отнести сковородку в сад, как она погасила свет, осторожно прикрыв стеклянную дверь и наконец оставив меня в полном одиночестве.
Там, снаружи, они болтали и смеялись, настраивали гитару, пытались угомонить пса, который снова увидел в лесной темноте своими мудрыми собачьими глазами нечто сверхъестественное и жуткое, недоступное человеческому зрению; потом у них что-то все-таки разбилось, и они принялись ахать и охать своими беззаботными голосами. Но здесь, внутри, в хитросплетенном бутоне закрытых дверей, стояла тишина, сотворенная мною по моим воображаемым безукоризненно точным чертежам, входившая в архитектурный замысел наравне со стенами, и потолками, и каждым гвоздиком, проступающим сквозь вязкий янтарь древесины. Я успел почти позабыть о ней, но теперь, когда я — на полчаса, на десять минут или всего на одну? — остался наедине со своим домом, каждый предмет в нем начал казаться мне только что созданным, таким, как будто на него еще некому смотреть, как будто все они только-только отыскали свои места в росистом, туманном пространстве первозданности. Сначала — старая вышивка крестиком с буро-зеленым оленем в осенних горах, зеленым потому, что кончились нитки нужного цвета, — для этой вышивки я сделал когда-то рамку из сухого тростника. Дальше — брошенная на кресло шаль Лидии, неопределенного цвета, с рыжими и синими кистями, свисавшими на ковер, дальше — шахматы, Ланцелот и Профессор не доиграли партию еще три недели назад, оставили на столе неубранными, и теперь уже и доска, и фигуры едва заметно запылились. Дальше — плохо вымытый графин с серебряной пластинкой на дне. Профессор верил, что такая пластинка делает воду более полезной. Дальше — прибитые к двери кухни крючки для полотенец в виде разноцветных ромашек: зеленая, желтая, красная, синяя и снова зеленая. Все эти привычные вещи казались совсем простыми, и именно это придавало им какой-то пугающий колдовской вид.
Через мои тряпичные коврики и сбившиеся складками скатерти, через тонкий слой пыли, сквозь стеклянные грани забытого на столе стакана наискосок тянулись последние лучи заката, темно-рыжие, почти непрозрачные, и я медленно ходил между ними, щурясь и ориентируясь по знакомым скрипам деревянного пола под ногами. Я зашел в каждую комнату и внимательно ее рассмотрел. Знаете, когда я выбирал, как оформить каждую из комнат — где поклеить обои, где покрасить доски, где просто повесить цветные шторы, — я думал о том, как удивительно разнообразно бывает окрашена древесная кора. Ведь в лесу можно найти дерево практически любого цвета, и оно всегда будет неповторимо прекрасно.
Я много бродил вокруг дома, по обрыву и в глубине леса, любуясь тем, как сквозь светло-зеленую кору на стволах старых елей просвечивает розовая, как расцвечивает светло-серые осины ярко-желтый, рыжий, зеленый мох, а темно-серые — покрывает белым кружевом, и как отливают всеми оттенками розового белоснежные березовые стволы — от едва заметных яблочных искорок до почти что красного, и какими темно-вишневыми бывают сосны, и какими бирюзовыми брызгами лишайника отличает их небосвод-покровитель, и какими бело-золотыми бывают дубы, и как зарастает бурым и болотным мхом тонкая серебряная кора старых лип, и как обметывает ярко-оранжевой каймой ромбовидные трещинки на зеленой коре молодых. У некоторых деревьев кора голубоватая, а у некоторых даже почти сиреневая, в белых прожилках, — и каждое дерево, меняясь по прихоти освещения, погоды, точек зрения и прожитых лет, все равно умудряется сохранить собственный удивительный, совершенно инопланетный цвет, которому в человеческом языке даже не подобрано названия. Будь я художник, я бы непременно сломал себе всю голову над этой лесной палитрой, обзавидовался бы до умопомешательства. Но я-то знаю, что с лесом не потягаешься, — и вот каждая комната моего дома стала подражать своему собственному недосягаемому древесному идеалу, была моими стараниями влюблена в какого-нибудь ветвистого кумира, оставаясь при этом всего-навсего обычной человеческой комнатой. Незавидная участь!
Лидия, я знал, вела со своей комнатой какую-то ей одной понятную и нужную борьбу. Там были стены темно-кирпичного цвета, а она повесила на окна восточные тростниковые шторки и кровать застелила синим покрывалом, и ни ярко-желтая форточка, ни вышитые золотыми цветами легкие занавески, ни репродукция Гогена — ни одна из моих уловок уже была ни к чему. В комнате Лидии стало мрачно, в особенности из-за этих ее благовоний и табачного дыма. Книги Лидии были сложены на полу слегка покачивавшимися стопками разной высоты, и на верхней книжке каждой из них стояло по пепельнице, а на тех, что пониже, были расставлены стаканы с высохшими вишневыми или персиковыми косточками. Они были так затейливо упрятаны среди книг и так живописно смотрелись, что Лидия все время забывала их выбросить. Я вошел в ее комнату с привычной легкой неприязнью, дверь вплыла в облако подвешенных к потолку колокольчиков, поднялся сквозняк, и стало неуютно. В комнате было холодно и темно, и только туманно блестели развешанные на настольной лампе грозди деревянных бус и серебряных цепочек. Лампа стояла прямо на полу, охапки сушеных трав и цветов, которые Лидия рвала на лугу не глядя — что попадется под руку, — были с усилием втиснуты в щербатые и дырявые, ни на что уже не годные кувшины и отбрасывали на стены и потолок жуткие дремучие тени. Тени эти появлялись где-то между их ломких переплетенных стебельков и разрастались в целый лес качающихся на сквозняке жутких черных ветвей. Мне подумалось, что точно так же страшен и сумрачен накануне зимы мой собственный лес. Я стоял на пороге, и мне не хотелось входить внутрь. Я в очередной раз сказал себе, что в такой комнате жить нельзя, потом выбросил ее из головы, повернулся и начал спускаться по лестнице обратно, на второй этаж.
Вот комната Профессора мне всегда была по душе, и поэтому я вошел в нее совершенно свободно. У Профессора книги не валялись на полу, а были бережно расставлены на книжных полках, а на письменном столе, один поверх другого, лежали огромные толстенные словари и справочники, раскрытые на каких-то мудреных словах на букву “ц”. Было видно, что страницы чуть-чуть выцвели на вечернем августовском солнце и даже покрылись тончайшим слоем пыли. Поверх словарей был забыт раскрытый ближе к концу новехонький детективный роман. На прикроватной тумбочке и вовсе, вместе с двумя истертыми до залысин бархатистыми очешни-ками, пузырьком с туалетной водой чайного цвета, старомодным носовым платком, обшитым по кайме шелковой серо-голубой ниткой, и пузырьком с какими-то таблетками, лежали гигантский сборник рецептов и научно-популярная книжка с картинками об архитектуре древних цивилизаций.
Я поставил в эту комнату свой старый диван, когда еще не знал, что это комната Профессора, и Профессор покрыл этот диван ярко-красным шелковым покрывалом с бахромой. Покрывало было вышито уже чуть сбившейся гладью, и на нем в шахматном порядке чередовались синие птицы и зеленые, и мне всегда казалось, что это несколько пестро. Вообще говоря, много что в комнате Профессора вполне могло бы выводить меня из себя — если бы только выводил меня из себя сам Профессор. Например, вся она была заставлена кружками, потому что Профессор имел нездоровую привычку в течение всего дня пить кофе или чай. И это не говоря о неистребимых круглых коричневых следах, которыми была испорчена практически вся находящаяся в его распоряжении мебель. Ланцелот время от времени смотрел на Профессора тяжелым взглядом и грозил ему выпадением зубов и гипертонией.
— Ты дикий человек, очкарик, — говорил он. — Ни у одного из моих парней нет таких желтющих зубов, как у тебя. Ты только вдумайся в мои слова! Даже у них зубы белее твоих! А ведь ты городской житель. У тебя водопровод, кафель кругом такой, что глаза болят, супермаркеты с зубными щетками за каждым углом. И даже это тебя не спасает — столько ты глотаешь этого вонючего мавританского зелья. Стыдись!
Профессор на это только виновато разводил руками, в одной из которых, конечно же, была шестая или седьмая за день кружка, и пытался уверить нас в том, что так ему лучше работается. Поскольку из всех нас он один был занят интеллектуальным трудом, нам приходилось быть к нему снисходительными и спускать с рук то, что он без конца таскает кружки из буфета, и сколько бы я ни сделал новых, на нас четверых их все равно никогда не хватало. Профессор заваривал себе чай в особых маленьких чайничках, которыми тоже до отказа была набита его комната, потом забывал про это и ужасно огорчался, когда заварка в чайничках плесневела. Каждая украденная чашка была аккуратно поставлена на растрепавшуюся на углах специальную картонную подставку с надписью “Копенгаген”. У Профессора в комнате было светло, на узком подоконнике за ситцевыми занавесками вечно цвели фиалки, а над кроватью детскими пестрыми канцелярскими кнопками был прикреплен портрет какого-то средневекового ученого с безумными глазами. Профессор как-то называл мне его имя и объяснял, что считает себя его самым преданным последователем.
Милый Профессор! Когда он пришел в мой дом, я отвел ему самую светлую комнату с прелестными бледно-голубыми обоями в мелкий фарфоровый цветочек; я хотел, чтобы он видел дальние поля между стволов деревьев — а он все тосковал по лесу и не видел даже тонких ветвей рябины у самого своего окна, не видел, как ранней весной собирались на их кончиках холодные мягко мерцающие капли талого снега, не слышал, с каким звуком срывались они вниз, ударялись о водосточный желоб и разрастались в ручьи, как разрастается дерево из крохотного семени. Но я знал, что Профессор любит смотреть в окно на сад, и потому даже спрашивал его несколько раз, какие цветы лучше посадить.
Я оставлял приоткрытыми двери и везде распахивал окна: мне хотелось смешать воздух в комнатах моего дома, как краски на палитре. Я направился к Ланцелоту. Я не собирался у него задерживаться, всю его неприглядную обстановку я знал наизусть: пустые бутылки, свечные огарки в крышках с банок из-под малосольных огурцов, посреди комнаты — гладильная доска и водруженный на нее выключенный утюг, с доски до самого пола свисает безвольным рукавом темно-серая рубашка в клетку. Все это не менялось месяцами, только уменьшалось свободное место в вогнутом круглом щите, который никто никогда не видел спереди и который Ланцелот поместил у стенки, на удобном расстоянии, чтобы бросать туда винные пробки и крышечки от бутылок с пивом. Но, распахнув дверь, я увидел нечто новое: на кровати в скомканных простынях валялась превосходная деревянная флейта, а я и понятия не имел, что Ланцелот музыкален. На флейте были очень грубо и неумело выжжены какие-то итальянские слова; я подумал, может быть, это из какого-нибудь сонета, ведь, как совсем недавно выяснилось, опять-таки к моему изумлению, Ланцелот прекрасно разбирался в поэзии. Известно это стало в тот вечер, когда мы втроем — я, Ланцелот и Профессор — прятались в малой гостиной от Анни и Лидии, рассчитывая на то, что до лета эта комната считается закрытой. Мы сняли чехол с антикварного низкого столика и уселись вокруг него на пол с какими-то профессоровыми бумажками. И Профессор говорит:
— Дорогие друзья мои! Приближается счастливый день, праздник — день рождения Лидии, и я, так сказать, отважился, решился преподнести ей в знак моей глубочайшей симпатии несколько строк… Что уж говорить, я, конечно, не мастер, но в юности, ах, в юности…
И Профессор прочел нам весьма длинные стихи, в которых я не понял ни словечка. За окнами шел проливной дождь и зябко гнулись ветки на ветру, стряхивая с себя мокрых взъерошенных птиц. Мне казалось, что этим птицам — и то не так скверно, как мне сейчас, в этой пыльной комнате, заставленной мебелью в тоскливых белых чехлах и уже затуманенной паутиной. Ведь ясно, что как-то реагировать на стихи Профессора полагается именно мне, и Профессор уже внимательно смотрел на меня поверх очков проницательными голубыми глазами. Тут Ланцелот хрюкнул и сплюнул прямо на пол себе через плечо.
— Ну ты и осел, очкарик, — проговорил он. — Что же ты, дырявая твоя башка, сам не слышишь разве, что сюда не годится этот хренов амфибрахий? Ты ученый курам на смех, вот что я тебе скажу, если даже грамотную подмазу бабе состряпать не в состоянии… Тем более такой стерве первостатейной… Всему-то мне тебя приходится учить, ученого. Эта вся галиматья, что ты нам сейчас тут пропел, яйца выеденного не стоит и сто лет как не в моде!
И тут Ланцелот, не обращая никакого внимания на то, что мы оба смотрим на него выпучив глаза, достал из внутреннего кармана своей замызганной кожанки крохотный томик нежно-сиреневого цвета, с золотой тисненой розой на переплете.
— Ав моде сейчас, — нравоучительно продолжал он, подняв томик над головой, — итальянские стихи! Слухайте сюда…
И он прочел нам с Профессором целую лекцию о правилах стихосложения и о том, какими словами можно угодить, как он нас заверил, “первой же попавшейся телке”, если красиво их срифмовать, и о том, какие рифмы уместны в конкретной ситуации Профессора и Лидии, а какие нет, и о том, как со знанием дела использовать в будущем сонете цветочную символику и названия созвездий. Мы слушали его затаив дыхание, и он едва скрывал, как необычайно доволен собой. Он даже хотел было закурить, но Профессор хлопнул его по руке:
— Опомнись, нас же сразу здесь отыщут наши дамы! Рассказывай дальше!
Кончилось, разумеется, тем, что Ланцелот написал стихотворение для Лидии за Профессора, не переставая повторять, что дело это не богоугодное, и в день ее рождения мы трое с восторгом наблюдали за тем, как она зарделась от удовольствия, пробегая глазами заветные строчки, красиво выведенные Профессором на плотном листе надушенной бумаги. Она старалась не улыбаться, но улыбалась все равно и говорила:
— Ах, какие прелестные стихи, какой очаровательный старинный стиль, теперь уже такого нигде не встретишь…
На мгновение мне даже показалось, что Ланцелот поглядел на нее с меньшей неприязнью, но после этих слов он громко фыркнул и, должно быть, обиделся чрезвычайно. Про себя он пробормотал что-то вроде:
— Ну и молодежь пошла, на кривой козе не объедешь сосунков!
А Профессор был в тот день ужасно счастлив.
Покрутив флейту в руках, я удивился, отчего Ланцелот не взял ее с собой вниз. Неужели не хочет играть вместе с Лидией?
Я машинально прихватил с собой Ланцелотов кинжал с самоцветами: лезвие кинжала было вымазано медом и крошками, потому что Ланцелот вечно ел по ночам припрятанное за день сладкое, а спуститься в кухню за столовым ножом ему было лень. Удивительно, что тогда меня это так мало трогало. Сейчас бы я, наверное, прибил Ланцелота за его свинство.
За соседней дверью находилась маленькая комната Анни, и я вошел в нее почти со страхом. Окно у Анни, как я уже упоминал, было от стены до стены и от пола до потолка. По утрам она просыпалась и сквозь полупрозрачные зеленые занавески видела голубое небо и золотистые сосновые волны нашего с ней переполненного солнцем леса. От соприкосновения с подушкой ее светлые волосы пропитывались электричеством, и она медлила поднять голову, потому что треск липких наэлектризованных волос раздражал ее больше всего на свете. Я знал, потому что и со мной было то же самое. У Анни была совсем простая комната, от моего взгляда почему-то всегда ускользали детали, мне казалось, что все в ней на своем месте и ничто поэтому не запоминалось толком. Так не смог бы я посмотреть с внимательностью незнакомца на свою собственную комнату. У Анни уже было открыто окно, и на ее подоконник рыжей неопрятной шелухой осыпалась ветка лиственницы, смешная, в каких-то неравномерных желтых пятнах, делавших ее похожей на косматую дворнягу. Видно, ее это вполне устраивало; тут же лежало четыре сморщившихся яблока и какие-то не особенно красивые серые камни с речного берега. Таких мелких камней было полно в карманах моей верхней одежды. Помню, тогда меня это так умиляло, и я еще нарочно медленно шел к двери и вслушивался в скрип пола под ногами — ну просто дурно становится, как об этом подумаю.
Я услышал сквозь распахнутые окна, что из-за реки на мой дом движется звездное небо с его особенным звучанием, похожим на голос приближающейся грозы, и что течение реки у подножия холма замедлилось в предчувствии зимы, и что Лидия в беседке уже начала петь что-то заунывное. Все в доме загудело, зазвенело от сквозняка, затрепетали страницы оставленных где попало книг, зазвякали мелодично и чуть заметно тарелки, ложки и вилки на посудной сушке, и с замирающим шорохом заколыхались сонные занавески в покинутых комнатах. Мне так не хотелось спускаться вниз, но я знал, что они давно ждут меня. Мне пришлось наскоро захлопнуть все окна — не зря же дом с таким трудом и упорством протапливали, — и сбежать по ступенькам в прихожую, суетливо, не считая их и не вслушиваясь в их приглушенные древесные сны. Меня в то время было так легко сбить с толку.
Было почти темно, когда я сел за стол, и лица остальных при свете костра казались какими-то необыкновенными, изменчивыми и многозначительными, как лица книжных героев, которые пытаешься наспех представить себе еще на первых страницах, а потом так и оставляешь как будто недорисованными, предательски стараясь поспеть за сюжетом. Лидия закончила выводить свою песню, в которой говорилось что-то напыщенное о странствующих рыцарях и вересковых холмах, и, когда она замолчала, от этой песни всем почему-то стало неловко. Анни сидела в кресле, закрыв глаза и укутав колени шалью, и мне даже показалось, что она спит.
— Вы поете так восхитительно, дорогая Лидия, — искренне проговорил Профессор и принялся дрожащими руками доставать спички из отсыревшего коробка, чтобы зажечь липкую красную свечку в резном подсвечнике, похожем на предмет театрального реквизита. Спички ломались и кололи ему пальцы, потому что он чиркал ими неумело, по-женски. — Так восхитительно! У вас старинная манера петь, каку тех певиц, из моего детства, чьи голоса теперь остались только на пластинках…
— Погано она поет, — сказал Ланцелот. — Это и без тебя ясно. Так как-то нехорошо на душе делается, аж тошнит. Но главная-то поганость, она в песне…
— Что бы ты понимал в песнях, — пробормотала Лидия. Она неудобно протянула руку через гриф за стаканом с вином.
— Что за песня такая! — продолжал Ланцелот. — У нас знаешь какая, у рыцарей, примета: работка и так не бог весть что, сплошные убытки, да только пока про тебя не поют песен всякие чувствительные барышни на таких вот паршивых праздниках, — это куда ни шло. А вот если сложили песню — значит, пиши пропало…
Ланцелот тоже отпил вина и сделал это с таким лихим актерским жестом, что вдруг стало ясно, что он совершенно пьян.
— Все, значит, ждут не дождутся, когда ты уже в ящик сыграешь. Красивое всякое про тебя сочиняют заранее. Вереск там, туда-сюда. Какхошь выкручивайся, от чудищ их спасай, а все равно хлебом не корми — дай только песню про тебя наклепать и распевать потом где и кому попало с этими их балалайками — трынь, трынь, трынь — тьфу! Потому как не любит тебя никто, а им что же? — тоже совестно…
Ланцелот повернулся ко мне и беспомощно посмотрел мне в глаза, а потом со стуком поставил свой захватанный мутный стакан на желтую клеенку и говорит:
— Терпеть ненавижу я такие песни. И баста.
Клеенка была вся вымазана в золе, налетевшей из костра, и мы с Лидией заметили это одновременно. Она сходила в дом за тряпкой и принялась сосредоточенно вытирать со стола, приподнимая тарелки. Дом за деревьями был наполнен мягким свечением, окутан сухими побегами плюща, окрашенными в апельсинно-рыжий цвет внутренней жизнью дома и почти в черный — наружной темнотой. На дом хотелось смотреть бесконечно, подставлять ему щеку, как последнему осеннему лучу. Стаканы с вином стали ледяными, и Ланцелот, делая очередной глоток, каждый раз лихорадочно и громко стукал краем стакана о зубы, а меня это раздражало. Лидия вытирала со стола и спокойно говорила:
— Всегда так удивительно, как это мы не боимся устраивать вот такие вечера. Чистить картошку, жарить картошку, резать лук и плакать от лука. Говорить всякое, вот как ты, и слушать. Как вы не боитесь, потому что я-то боюсь больше всего на свете. Чем больше доверяешься всему этому, тем легче тебя обмануть. Хочешь пригласить друга в гости на пирожки с картошкой, потому что, например, весь день идет дождь, а в дождь ведь полагается что-нибудь печь. И тебе совсем это не тяжело, и из остатков муки ты еще умудряешься сделать булочки с корицей. Такие маленькие, сладкие, знаете, со сливочным маслом. А потом еще отключают электричество, а тебе ничего, не страшно. Ты зажигаешь свечку и думаешь, что из-за этой свечки похож на человека с картины эпохи Возрождения. Ты ведь знаешь, что через полчаса электричество починят. А без муки и без яиц весь дождь точно пойдет насмарку! Тебе нужно, чтобы в кастрюлях под полотенцами тесто вздымалось пострашней и понеотвратимей, тогда теплынь будет до самых кончиков пальцев, а тебе только того и надо. А друг отправляется к тебе и, конечно, цветов по дороге нарвет мокрых из-под дождя, пахучих, но у самого твоего дома непременно с ним что-нибудь случится. Не обязательно, чтобы совсем страшное. Можно просто ногу подвернуть, — тебе и того хватит. От мелочей до большого тебя не будет отпускать это чувство: заведешь себе какого-нибудь зверька, кошку, собаку, попугая, а он потеряется, или заболеет, или потом еще умрет, например, или на него кто-нибудь наступит в темноте, — что ты тогда будешь делать? Или купишь вкусную колбасу для бабушки или для дедушки, будете есть с ней бутерброды и радоваться, а через пару дней та же колбаса пойдет на поминки, и все будут с этой самой колбасой есть переслащенные похоронные блины. И никогда нельзя прекратить об этом думать.
Анни слушала монолог разгорячившейся Лидии очень внимательно.
— Как же быть? — спросила она.
— Это все время, — Лидия приняла несказанно хладнокровный и даже немного снисходительный вид, как будто мы безнадежно проигрывали ей в загадки. — Пока ты маленький, можно просто от него уйти на своих двоих, пара шагов — и отпустило, а потом приходится бегать. А потом ты взрослый и у тебя есть деньги на всякие там билеты, и ты начинаешь с пригородных автобусов, а заканчиваешь самолетами. Некоторые даже — ракетами. Да только все равно ничего из этого не выходит. У меня-то точно. А вот вы совсем другие. Вам почему-то не страшно. Никому на свете не страшно так, как мне.
— Это потому, что никто на свете не выпил столько, сколько ты сегодня вечером, — вмешался Ланцелот. — Ты выпивоха та еще, вот у тебя крыша и едет от самонадеянности. Прекрати лучше мельтешить, сядь на место и спой еще какую-нибудь за-нудень, тебе и полегчает.
— Какой-то у нас не особенно веселый получается вечер, — вдруг заметил Профессор. — Вы бы еще спиритический сеанс устроили.
— У меня был знакомый, — говорит Анни.
— Черт знает что, еще одна идиотская история! — вскричал Ланцелот; в эту минуту свет попал ему в глаза, и я впервые заметил, что они у него голубые. — Да на вас на всех без слез взглянуть нельзя! Такие хлюпики, а туда же — лезете веселиться…
— Да погоди ты, это смешная история, — перебила его Анни, легонько махнув на него своей маленькой рукой. — Так вот, у меня был знакомый, который однажды захотел построить дом. Сначала он, как водится, решил сделать чертеж и достал для этого свою старую тетрадку по математике. Ну, чтобы в клеточку была бумага. И чертил он свои этажи, чертил, как поля для морского боя, и из-за этого так увлекся, что случайно сделал две стороны дома на одну клеточку короче, чем собирался, а сам не заметил. Молодой был. Так и думал, что там по клеточкам все как он задумывал, и пересчитывать даже не стал. Так и строил. А когда построил и стал мебель расставлять, оказалось, что вся она у него не лезет, — ни письменный стол, ни книжный шкаф. Сами понимаете, волей-неволей откажешься от того, что менее необходимо, а что нужнее, книжный шкаф или холодильник? Одним словом, вся жизнь у него вместе с домом пошла наперекосяк из-за одной несчастной лишней тетрадной клетки, и он очень любил про это говорить, берег эту клетку, думал, история забавная — ведь не со всяким такое бывает.
— А что, всякий что ли такой лопух? — пробурчал Ланцелот. — И вправду, хоть история забавная вышла.
— Не вижу ничего забавного, — возразил Профессор, почему-то обиженным голосом.
Пес держал голову на коленях у Профессора, а тот гладил его по широкому рыжему лбу. У них обоих были одинаково грустные глаза, и я подумал о том, что вечер, пожалуй, и вправду не удается и что виновата в этом пьяная Лидия. Я посмотрел на нее повнимательнее и понял, что она много еще чего намерена нам сегодня высказать. Что-то на нее такое нашло, что мне было почти противно слушать ее голос. Вот она закурила и уселась прямо напротив меня.
— Все хотела спросить, почему ты построил дом именно здесь, — неожиданно сказала она.
Я пожал плечами.
— Просто не нашел лучшего места.
— Никогда не скажешь, что просто его любишь.
— Почему же, — с раздражением откликнулся я. — Я как раз и сказал, что люблю.
Лидия неприятно усмехнулась и говорит:
— Я тоже больше всего на свете люблю море. Если бы я строила дом, то только на берегу моря. Мой отец родился в приморском городе. В те еще времена, когда там варили варенье прямо во дворах на открытом огне, и осенью воздух пах сахаром, хоть ложкой его ешь. И когда там совершенно спокойно носили светлые платья в мелкий цветочек, потому что мелкий цветочек еще не считался дурацкой расцветкой. И можно было пойти к соседям за солью и остаться на целый вечер.
— Я был раз в таком, — внезапно отозвался Ланцелот. — Одна сплошная голытьба и больше ничего. На одну крышу вскарабкаешься, и весь город сразу как на ладони видать, все облезлое, белье бабское болтается на веревках на красных прищепках, срам какой! И везде эти жуткие голодные твари, эти кошки, глазищи — во! — Ланцелот приставил к лицу широко расставленные пальцы и страшно на меня вытаращился. — Бирюзовые! Где кошки, там, сами знаете, нечисто. Вот и она родом из таких краев, оказывается!
— Не я, мой отец, — невозмутимо поправила его Лидия. — А теперь-то от таких городков остались только старые почтовые открытки. А мой отец в таком жил. Он был художник, а потом в одном из подвалов обосновался перевозной кинотеатр с крохотным экраном, и целое лето там по субботам показывали итальянские фильмы без звука. Знаете, все идут танцевать под патефон в своих платьях в цветочек, смотреть в окна на корабли, а мой отец — в этот подвал со всех ног, чтобы даже титры не пропустить. И кончилось это тем, что он бросил все и уехал в столицу поступать в кинематографический институт. Стал общаться с блестящими людьми, с красивыми женщинами, пить шампанское, а сам на всю жизнь остался провинциальным художником с полной квартирой акварелей про этот его родной приморский город. И я точно такая же. А меня он всегда брал с собой, когда ездил домой, и из-за этого я теперь точно так же люблю море и точно так же дурацки проживаю жизнь.
Мы с Анни смотрели на Лидию совершенно равнодушно, да и на всех остальных тоже. Я подумал о том, что отношусь к ним со всеми их чудачествами так же снисходительно, как если бы они мне просто снились. Только Анни не казалась сном. Она не произносила ни слова, но в ней была такая пугающая отчетливость, — в том, как она заправляет за ухо волосы, как вяло грызет ноготь на указательном пальце, как подтягивает сбившийся шерстяной носок на ноге. Мне даже казалось, что я слышу, как она дышит, как бьется ее сердце, и это чувство приводило меня в восторг.
Тут выяснилось, что Профессор прижимается щекой к голове опечаленного пса и плачет. Никто не мог добиться от него никаких объяснений, и всем пришлось в растерянности глядеть на него и выслушивать его горькие, душераздирающие тихие всхлипывания. Очень скоро он надоел всем нам до смерти.
— Перебрал, — тоном знатока объявил Ланцелот. — Эй, старина, что-то ты совсем у меня раскис! Ну же, очкарик, милый!
Профессор в ответ только драматически махнул пухлой рукой в закатанном халатном рукаве, вытер этим рукавом лицо и сказал торжественно:
— Ну, знаете, что!..
И ушел в дом. Пес поплелся за ним, задевая виляющим хвостом высохшие цветы, и цветы издавали тонкий, едва уловимый жалобный звон, как струны на давно заброшенном инструменте, когда в доме в первый раз за год настежь распахивают все окна.
— Это ты его довела, — злобно сказал Ланцелот Лидии. — Он и так от тебя малость не в себе, а ты еще взяла и просто-напросто довела его до ручки всей этой своей умильной чухней.
Лидия словно только что его заметила.
— Чего ты ко мне прицепился? — спросила она.
— А того, что ты стерва, каких поискать, — заявил Ланцелот. — Дело-то твое нехитрое: помалкивай да улыбайся! А ты варежку как раззявишь, так хоть святых выноси. Умная выискалась! Противно тебя слушать и смотреть на тебя противно!
Лидия медленно обвела пальцем по желтой клеенке блюдечко с маринованными грибами и сказала:
— Ну, я пойду вздремну.
Поднялась и тоже ушла, на ходу вынимая шпильки из нарочно сделанной ради праздника высокой прически. И только когда Ланцелот тоже ушел, очень сердито что-то говоря себе под нос, и мы остались совсем одни, Анни посмотрела на меня исподлобья и говорит:
— Мне весь вечер было интересно, до каких пор ты сможешь молчать. А оказалось, тебе это было ни капельки не в тягость.
— Ты же молчала.
— Но ведь они не мне тут все это рассказывали. Подумать только: каждый так и норовит раскрыть тебе всю душу, а ты только об одном думать и можешь.
— О чем же это?
Мне не нравился ее тон, мне было досадно, что она вечно мной недовольна, и мне только сейчас стало не по себе от того, что все только что не на шутку перессорились, а я даже не попытался этому помешать.
— Выпадет завтра первый снег или не выпадет. В самом деле, по всему видно, что это — единственная стоящая история из всех существующих, а ты настолько дьявольски мудр и хитер, что первым до этого додумался. Обзавидуешься!
Анни живописно перекинула шаль через спинку кресла, потянулась, сложила тарелки стопкой и отправилась в кухню их мыть. Пока я, продираясь сквозь виноградные заросли, выставлял на кухонный подоконник принесенную со стола грязную посуду, она что-то напевала и терла нос мокрой ладонью, а забрызганные водой локти блестели, когда она протягивала руку, чтобы принять у меня стакан или миску. Лицо у Анни было абсолютно безмятежное, как будто вечер удался как нельзя лучше и в эту минуту весь дом не был набит изо всех сил сопящими в подушки рассерженными людьми.
— Почему ты думаешь, что они рассказывали все это именно мне? — спросил я наконец.
— О, это очень трудно объяснить! — с готовностью и даже как будто с удовольствием отозвалась на это Анни.
На следующий день и вправду выпал первый снег. Он начался еще утром, когда в доме не спали только я и пес. Мы вместе сидели в Круглой комнате и не чувствовали в себе никаких сил приняться за дела, а на самом деле мы его поджидали, вслушивались — не идет ли. Не знаю, с чем можно сравнить облегчение, которое приносит мне первый снег. В его тихом кружении есть что-то святое и освобождающее от любой вины, как если бы тебя поцеловали в лоб. Земля в день первого снега становится такой прозрачной, что сквозь нее можно разглядеть созвездия Южного полушария: Гидру, и Телескоп, и Кентавра, и Змееносца, — все эти диковинные фигуры, почему-то всегда кажущиеся более точными, чем любые книжные картинки. Воздух делается таким чистым и неподвижным, что боишься вздохнуть — и хочешь вздохнуть больше, чем когда бы то ни было, глотнуть ледяного колючего ветра, от которого дерет горло, захлебнуться первым сладостным кашлем. Это снова оно — то волшебное, первоначальное состояние мира, где еще ни один бог — ни индийский, ни северный, ни древнегреческий — не нащупал на стене рядом с дверью выключатель, не нашел гвоздика, чтобы повесить на него свое хозяйское пальто. Увидев, что снег начался, я вышел в сад и подставил ему ладонь, поздоровался с ним за руку, а он опускался на мои теплые щеки и таял. Пес тихонько сидел рядом со мной на последней ступеньке крыльца, и снег запутывался в его жесткой шерсти. Мы с ним чувствовали себя совершенно счастливыми.
После обеда был мороз, и снег не растаял. Лидия прибиралась в столовой, и в глубине дома раздавался звон собранных в серебряные букеты ложек и вилок, а я спустился по замерзшей земле, по выбеленным клумбам в глубину леса птичьими тропами, чтобы проложить заново тропы человеческие. Снег неслышно сыпался мне на плечи, потому что синицы и вороны нечаянно стряхивали его с ветвей, поплотнее закутываясь в свои зимние крылья. Я видел сквозь посветлевшие от мороза стволы, как из дома вышли Ланцелот и Профессор, уселись на скамейку, подозвали пса, как обжигающе дымился чай в их кружках, которые они преувеличенно крепко обхватывали ладонями в знак своей покорности зиме, — но больше всего занимал меня снег, снег, блестевший на солнце, снег, на который будто бы просыпали бисер всех на свете цветов и от которого пахло из-за этого, как из шкатулки с рукоделием — деревом, клеем, мелом, старой тканью. У меня слезились глаза от его сверкания, и время застывало, как будто я очутился на какой-то картине, в самом солнечном сплетении очаровательного пейзажа, которым легкомысленно украсила свою комнату какая-нибудь мечтательница.
Взглянув еще раз на Профессора и Ланцелота, я подумал было, что, может быть, не имею права испытывать такую глубокую радость, если они ее не чувствуют, — так смешно сидят нахохлившись, обводят все вокруг тяжелыми взглядами и ни о чем не могут думать, кроме холода. Вот в розово-голубой сад вышла Анни и по яблоневым синим теням, которые казались мне ярче солнца, отправилась к колодцу за водой каким-то неестественно медленным шагом. В руке у нее болталось ведро, а она выступала по самому краю обрыва вслед за солнцем, доверчиво и величественно, как будто оно вело ее за руку. Из-за снега все сразу же стали такими необыкновенными — и сами не знали этого.
Как только выпадает первый снег, пространство начинает сужаться вокруг тебя, пока не подойдет вплотную. Поэтому многие и не любят зиму — чувствуют себя пойманными в ловушку. Не выйдешь из дому, не прогуляешься по солнечной тропинке вниз к реке, не послушаешь лягушек. Знаете, сидите вы себе в бархатно-зеленой ложе, как какой-нибудь кувшиноч-ный король, и у вас венец закатных лучей вокруг макушки, а по всем берегам только для вас одного раздается оглушительнейший концерт: маэстро дает первую высокую ноту, подхватывают басы, альты, тенора, и вы благосклонно хохочете и хлопаете в натруженные за день монаршие ладоши. Не сходишь за просто так на другой берег за мороженым, чтобы возвращаться домой с полным мешком эскимо на всех, еле продираясь сквозь траву, которая холодно щекочет голые лодыжки и пугает незримыми насекомыми. Нет уж, сиди теперь день за днем в своем внутреннем мире, пока крыша не поедет — вот что такое зима. Не каждый такое выдержит, — и я начал вглядываться в их лица, пытаясь понять, от кого первого мне ждать беды.
Снег охватывал мой дом стремительно, как пожар. Профессор объявил, что из-за невероятных снегопадов в городе прекратилось всяческое дорожное движение, университет его закрыли, и теперь он будет целыми днями сидеть дома. Ланцелот колол дрова на обрыве, а я смотрел на него в кухонное окно и ничего не видел, кроме его темной фигуры — противоположный берег и еще не замерзшая река пропали за снегопадом, и правду можно было только услышать, но не увидеть: как обвивают мой дом одна за другой гулкие заброшенные орбиты, как тяжело гремят замки на дверях комнат вселенной, куда нам обычно нет хода. Все сидели почти целыми днями в Круглой комнате, потому что там из-за печки было теплее, молчали и слушали, и крыша по ночам светилась, отвечая эхом полупрозрачной луне, похожей на тонкий желто-серебристый лепесток какого-нибудь совсем простого цветка.
Со стороны казалось, что все заняты самыми обыкновенными делами. Профессор, например, раздобыл где-то и читал запоем морской роман, совершенно забросив свою ботанику. Он сидел в кресле, поджав ноги, пыхтел, нервно переворачивал страницы и клетчатым платочком утирал пот с блестящего лба — так он был взволнован происходящим в книге. Он поднимал на меня безумные сверкающие глаза и говорил:
— Видите ли, я просто обожаю приключения! Разумеется, я очень редко позволяю себе читать беллетристику, но иногда это такое наслаждение! Я словно бы возвращаюсь в детство и снова обретаю способность восхищаться благородством, мужеством, честностью этих героев, смеяться и плакать вместе с ними… Это ни с чем не сравнимое чувство!
На что Ланцелот, конечно, неизменно замечал:
— Господь с тобой, очкарик, какие же это приключения!
Лидия взялась за непонятное рыхлое и бесформенное вязанье, и от этого у нее стало какое-то умиротворенное и доброе лицо, что совсем к ней не шло. Когда я спросил Лидию, что она вяжет, то получил неожиданный ответ:
— Я вяжу тебе шарф. Ты все время куда-то ходишь гулять, а шея у тебя голая.
Анни сказала:
— Как интересно!
Тогда Лидия добавила:
— Вообще-то, я собираюсь связать шарфы всем. Но ты же хозяин, вот тебе и первому. Потом, ты единственный все время зачем-то таскаешься наружу, — она помолчала и повторила: — А шея у тебя голая.
Ланцелот поднял с пола клубок Лидии и кинул его псу, а пес совершенно справедливо посмотрел на него, как на сумасшедшего.
— Пока ты всем свяжешь шарфы, зима уже кончится. И даже следующая зима тоже кончится. Ты же вяжешь как медведь после бутылки водки. Вот у меня была бабушка… Бабушка у меня была что надо! И вязала она тоже первый сорт. Она бы тебя одним мизинцем уделала.
— Ну и пусть, — миролюбиво откликнулась Лидия. — Значит, будет только один шарф.
— Ну удивила, — снова зачем-то влезла Анни.
Анни помогала мне расписывать недавно сделанные тарелки и перепачкала щеку синей краской. Я ей сказал умыться, а она так и сидела: одна кисточка за ухом, другая в пальцах, сквозь глину с колдовской скоростью бесшумно прорастают какие-то несуществующие цветы.
— Таких цветов не бывает, — сказал я ей.
— Разве тебе не хотелось бы, чтобы были?
Меня было всем этим не обмануть. Зимой не бывает ничего обыкновенного. Это становилось ясно всем, когда разговоры прекращались и все замечали тишину. Деревья раскачивали над домом свои невидимые в пурге верхушки, пурга почти беззвучно вскипала у самых окон, и было слышно только ее шипение и потрескивание дома, который держал нас рядом, как ночной костер случайных попутчиков. Меня это так завораживало, что я иногда даже пугался звука человеческого голоса. Так однажды испугался я голосов Ланцелота и Лидии, которые беседовали в курилке, пока я был в кухне. Они топтались на месте, чтобы согреться, и снег скрипел у них под ногами.
— Ты когда, зараза, прекратишь мне песок в койку сыпать? — спросил Ланцелот сердито.
Я услышал, как Лидия фыркнула, и представил себе, как она прячет в кулак свою умную ироничную усмешку, как будто украдкой срывает на тропинке маргаритку — чтобы никто не заметил.
— Я никак не возьму в толк, что ты имеешь в виду, — сказала она. — Ты ешь сладости в постели, это все знают, вот у тебя и крошки.
— Послушай, — медленно и свирепо заговорил Ланцелот. — Ты из меня дурака не делай. Я много где побывал и чего перевидал на свете, и таких вот принцесс, как ты, в рваных босоножках тоже перевстречал целую хренову уйму, хоть ты и воображаешь, что самая умная и необыкновенная. Я не то что крошки от песка, я речной песок от морского отличить сумею. И вот я просыпаюсь каждый день, твою мать, как на дне морском! Как на в гробу мною виденном хреновом морском дне!
— Ух ты, какой синтаксис, — хихикнула Лидия. — Чего ты так распсиховался-то?
И вдруг я понял, что ей этот разговор почему-то доставляет удовольствие.
Я сидел один за чисто протертым пустым кухонным столом и рассматривал красивую граненую солонку из стекла, вертел ее в пальцах и думал о том, что соль в ней пересыпается, как песок в песочных часах, как снег, когда его, как занавески на окнах в грозу, свистящими арками выгибает ветер. Деревья за рекой с каждым днем выглядели все более отчужденными, как будто мне никогда не суждено будет снова пройти под их весенними, мокрыми от растаявшего снега ветвями, провести ладонями по их стволам, знакомым, похожим на ощупь на корешки прочитанных книг. Ланцелот и Лидия своим разговором мешали мне мерить слухом расстояние тишины, пролегшее между ними и мною.
— С тобой стало окончательно невозможно разговаривать, — кипятился Ланцелот. — Ну ни хрена не выходит, вот пытаешься ведь с тобой по-хорошему, а у тебя как сорвало с гвоздей все, так и понеслось.
Я услышал, как Лидия защелкала зажигалкой. Она спросила сквозь зажатую в зубах сигарету:
— Что ты имеешь в виду?
Ланцелот неуместно захохотал и, видимо, стал размахивать, по своей кабацкой привычке, ручищами, потому что в следующую минуту раздался какой-то грохот, и Лидия спокойно заметила:
— Ты опять снес полполенницы, тебе не надоело?
— Ой, не могу, — надрывался Ланцелот. — Что я имею в виду! Что я имею в виду! Умную из себя строит, а соображения ни на грош! Что ж ты думаешь, есть еще такие, кто не просек, что ты втрескалась по уши? Ну кроме разве что только него самого, он-то у нас обалдеть как выше всего на свете.
После этих его слов они оба принялись молчать, и я прямо-таки чувствовал, как распроклятый Ланцелот лопается от самодовольства и нетерпения. Я поставил солонку ровно на середину стола и постучал пальцем по крышечке, чтобы соль легла ровно и заблестела. Наконец Лидия сказала:
— Да перестань, — совсем как Анни.
Ланцелот в ответ оглушительно сплюнул, угрожающе заявил:
— Ну, сама смотри, как я с вами со всеми сейчас разберусь!
И вошел в дом, хлопнув дверью. Я даже не успел понять, что он направляется ко мне в кухню, как он уже вломился в дверь и с размаху облокотился о столешницу своими мохнатыми татуированными кулачищами.
— Эй, ты! — заорал он на меня так, как будто я находился за километр от него, а не сидел напротив на расстоянии вытянутой руки. — Эй, ты! Ты вообще живой или так — конструктивный элемент?
Выговаривая эти слова, Ланцелот явно очень утомился и поэтому замолчал, чтобы перевести дух. Я подумал даже, что, может быть, у него стало плохо с сердцем.
— Тебе воды, может, налить? — поинтересовался я.
Ланцелот бухнул кулаком по столу, но вышло это у него как-то не очень громко. Вот, оказывается, что: он явился устраивать мне сцену. Раньше я только читал о таком в книжках, и мне стало почти любопытно.
— Не смей так со мной разговаривать! — завизжал Ланцелот. — Да что вообще ты знаешь о жизни? Ты просто сморщенный лесной гриб, вот ты кто. С нами тут вокруг тебя хрен знает что творится, какие-то дела, видишь ли, изо дня в день, ссоры-разговоры, цветы-конфеты, печенье-варенье. А ты что?
И Ланцелот требовательно замолчал, как будто ему действительно нужен был мой ответ.
— Слушай, угомонись ты уже, — сказал я.
— А ты, — продолжал Ланцелот. — Ничего! Как гриб сидишь со всех сторон одинаковый, как к тебе ни подступись.
Он помолчал и изысканно резюмировал:
— Это омерзительно.
Помолчал еще и добавил:
— Ты меня просто бесишь.
Я не очень хорошо понимал, что с ним, собственно, сделалось такое и почему, но вдумываться в это мне не хотелось.
— Ты слышишь? — спросил он и торжественно вздернул кверху свой грязный палец с обкусанным ногтем.
Я ничего не слышал.
— Ну уж нет, кретин, придется тебе услышать! — заверещал он, и в наступившей после его вопля тишине я в самом деле услышал что-то похожее на скрип несмазанных дверных петель.
— Это Лидия плачет в курилке, — заверил меня Ланцелот.
Я встал.
— Ланцелот, иди к черту, — попросил я. — Мне еще ужин на всех готовить.
На это он неестественно сощурился и зашипел, как змея:
— Чтоб ты подавился своим ужином.
И ушел, и опять хлопнул дверью. Так он мне весь дом скоро переломает, — подумал я. Я даже и не представлял себе, что он такой скандалист.
С этого самого дня все и пошло окончательно вкривь и вкось. Лидия и Ланцелот совершенно рассорились, и Лидия взяла манеру обедать на улице. Она элегантно, как официантка, ставила тарелку на растопыренные пальцы, в очередной раз извещала нас о том, что мы все надоели ей хуже черта, и отправлялась на обрыв сидеть под моим весенним деревом прямо на снегу и слушать прибой. Она протягивала прибою навстречу свои костлявые ступни, и будто бы кто-то заботливый и любящий Лидию набрасывал ей на ноги теплый зеленый плед с бахромой. Я наблюдал за этим в кухонное окно и, чтобы привлечь ее внимание, с оглушительным грохотом ронял на пол разнообразные предметы, но она ни разу не обернулась. Я до сих пор не очень-то хорошо понимаю, зачем я это делал. Я даже подумал тогда, что, может быть, Лидия и вправду немножко ведьма.
У Профессора кончился его приключенческий роман, главный герой пал жертвой последних страниц, и теперь Профессор был огорчен и не знал, чем себя занять. Он лежал на диване с мокрым полотенцем на голове, а Ланцелот молча сидел рядом, погруженный в какую-то нехорошую задумчивость, и время от времени полоскал Профессорово полотенце в огромном красивом блюде, расписанном длиннохвостыми желтыми птицами по темно-синему фону.
Анни целыми днями шлялась где-то в лесу, обмотавшись шарфом, связанным для меня Лидией, и у меня это вызывало тревогу, от которой я никак не мог отделаться. Она возвращалась поздно вечером, когда над верхушками елей уже появлялись звезды, словно лес запутывался рогами в росистой утренней паутине, и я выходил на крыльцо ее поджидать. Я подмечал, у кого из деревьев нынче день рождения, по тому, что старшие впервые уступили ему звезду на самую тонкую, самую юную веточку. Дом посвечивал сквозь высохшую траву под подоконниками, отгонял темноту от своих печальных окон, как корова хвостом отгоняет насекомых, и золотое дыхание распахнутой двери на мгновение застилало мое нетерпение. Мне неприятно было думать, что она побывала где-то без меня, что она видела что-то, чего не видел я, может быть, даже протоптала новую тропинку где-нибудь глубоко-глубоко в лесу, по колено в снегу, отводя от лица склонившуюся до земли ветвь, с которой наскучившей шалью, пушистой волной опадает ленивое, ослепительное кружево мороза, умиляя солнце своей прелестью, заставляя солнце расплывчато пускать смолистую стариковскую слезу. Анни появлялась из лесу с блестящими от восторга глазами, с заиндевевшими косичками, и над плечами у нее подпрыгивали оранжевые кисточки, которыми была украшена ее шапочка. Пес следовал за ней по пятам с точно таким же ненормальным и счастливым выражением на бесстыжей морде. И после этого из раза в раз повторялся один и тот же разговор:
— Ты где была? — спрашивал я Анни, пока она, опираясь на мою руку, расшнуровывала ботинки.
— Сам же прекрасно знаешь. Не беспокойся ты, везде все пока по-прежнему. Зима ведь.
Да, конечно, я испытывал беспокойство, но вот этого самого заветного слова — “пока” — я тогда не заметил. Я не понял, что у меня осталось совсем мало времени. Я как ни в чем не бывало бродил по лесу вокруг дома, спускался к реке по утрам и смотрел на то, как на рассвете пропадают в тумане и лес, и река, и виден только розоватый потрескивающий лед у самой земли, у самой высохшей травы. Я вставал неповоротливыми меховыми ботинками на эту границу, в самое начало бесконечности, и тихая, хрупкая линия таяла у меня под ногами. Я пробовал сон реки на прочность, все гадал, когда она уснет так глубоко, как будто по-прежнему бездонна, и можно будет идти по ней к солнечным тайникам лесных далей, которые раньше казались мне недостижимыми.
Однажды, уже в темноте, я вернулся домой из леса и увидел, что в прихожей кто-то опрокинул корзинку с антоновкой и даже не подумал собрать рассыпавшиеся яблоки. Я собрал в карманы те яблоки, что подгнили с бочков, и отправился в Круглую комнату выяснять, кто это такой растяпа, но на пороге увидал нечто небывалое и замер.
За столом восседал Профессор, который вот уже год как не брался ни за какую стряпню, и довольно неуклюже нарезал ломтиками большущее желтое яблоко. По его правую руку была сложена еще целая гора отборной антоновки, а по левую такая же гора таких вот невразумительных обрезков. Посередине стояла кружка с остывшим чаем, и время от времени Профессор залихватски поддергивал рукав и отхлебывал из нее с таким независимым видом, как будто в ней был самый крепкий ром из Ланцелотовых запасов. Напротив Профессора, уютно свернувшись на шали Лидии, расположилась Анни и наблюдала за происходящим с самозабвенным интересом, как будто поджидала момент, когда же Профессор наконец отхватит себе ножом хотя бы один палец.
— Что у вас тут творится? — поинтересовался я довольно-таки ворчливо. — В прихожей шею можно свернуть.
Анни на секунду обернулась ко мне.
— Видал такое? — говорит. — Это у него ром в чашке. Самый что ни на есть пиратский. Начитался!
— Спокойно, юная леди, — Профессор махнул на Анни стаканом. — У меня сегодня выходной.
— Вон оно как, — понимающе откликнулась она.
— Знаете, что я делаю, когда мне становится уж совсем невмоготу от этой городской нервотрепки? — доверительно обратился Профессор к Анни, по-прежнему не обращая на меня никакого внимания, как мне казалось, — нарочно. — Я разживаюсь где-нибудь мешком антоновки и пеку яблочный пирог, как пекла моя мама. Как в детстве. Знаете, туда надо добавить клюкву. Я ведь вырос в деревне, у нас во дворе росла большущая яблоня, она почти целый день закрывала от нас солнце и светилась изнутри. Тоненькими такими лучиками, как ленточками, их прямо-таки было видно. Поэтому мы верили, что на ней самые вкусные яблоки на свете. Так оно и было, в общем-то. Но цветам, конечно, было темно, они плохо у нас росли.
— А черную смородину нельзя? — перебила Анни.
— Что? — не понял Профессор.
— Ну, вместо клюквы. Черную смородину.
Анни сбила Профессора с мысли, и он задумался, а потом спохватился:
— А, можно, можно, конечно. Хоть вишню. Но это все будет не как мама делала.
Анни смотрела на него безжалостно.
— А почему вы в городе? — требовательно спросила она наконец.
Профессор обиженно замолчал, как будто Анни сделала что-то такое, что он уже много раз просил ее не делать. Он молчал так долго, что она, словно ребенок в зверинце, медленно оперлась подбородком на руки и спокойно спросила еще раз:
— Так почему же вы в городе?
Профессор взял из горки новое яблоко и с размаху разрубил его пополам. Пальцы у него блестели от яблочного сока, и он время от времени суетливо их облизывал.
— Юная леди, — строго проговорил он. — В этом городе я пережил любовь. Я не могу поэтому отсюда уехать. Я никогда не мог отсюда уехать. Запомните это хорошенько. Любовь делает мир невероятно маленьким. Куда ни поедешь — как будто заглянул в соседнюю комнату. Взял печенье, налил чаю, нашел книжку — и вот уже возвращаешься, шаркаешь тапочками. Это и есть любовь.
Профессор оглянулся, пару раз зачем-то взмахнул руками и говорит:
— Подайте мне масло, пожалуйста, мне нужно смазать форму для пирога.
Анни молча протянула ему масло, а он продолжал говорить:
— Вы знаете, юная леди, когда мне пришлось расстаться со своей любовью, город ужасно на меня рассердился. Институт запустил себе за пазуху сквозняков, библиотека цеплялась за нитки на свитере. Представляете? Троллейбусы ставили мне подножки, оконные ставни защемляли пальцы, скамейки в парке, куда я приходил послушать оркестр и посмотреть на танцы, то и дело воровали у меня шляпу, а маленькие вечерние кинотеатры, такие, знаете, в подвальчиках, — они воровали у меня перчатки. Я за полгода потерял семь пар перчаток. Это только потом, несколько лет спустя, мы помирились, а сначала с ним просто сладу не было. Видите ли, каждая улица привыкла, что ее любят, ей улыбаются, кивают, сочиняют про нее что-нибудь поэтическое, а не носятся сломя голову на работу и с работы взад-вперед.
Анни сказала:
— Наверное, уже достаточно яблок?
Но Профессор ее не слушал:
— Понимаете, юная леди, города, в котором я остался на всю жизнь, в общем-то, давным-давно нет на свете. Вот почему отсюда мне уже никуда не деться.
Анни растроганно закивала в такт стуку ножа по деревянной доске, и я даже подумал, что она никогда не прекратит кивать, но она вдруг остановилась и спросила:
— А Лидия?
Профессор сурово посмотрел на нее поверх очков.
— А что Лидия?
Анни ничего не ответила, Профессор прекратил стучать ножом, и им обоим стало неловко. Где-то на третьем этаже заскрипела дверь, и я подумал, что надо бы смазать петли.
— Ну, я же Профессор, — сказал наконец Профессор.
Тут он впервые поднял на меня глаза и зловеще прищурился.
— Я вполне признаю победу того, кого она выбрала сама, — проговорил он. — Вы понимаете меня, коллега?
— Никакой я вам не коллега, — грубо ответил я. — Лучше еще выпейте, Профессор.
Анни почему-то засмеялась. Я закрыл глаза и снова представил себе, как она идет ко мне через луг на том берегу, по колено в желтом августовском солнце. Гроза еще не началась, и освещение стало оранжевым, а небо темно-синим. Анни опускает руки и зачерпывает ладонями траву, желтые и белые цветы, пугающе громкое гудение шмелей и пчел, предгрозовой рокот кузнечиков; высохшие на солнце стебли со свистом скользят между ее пальцев, и она стоит словно по пояс в реке, безропотно отражающей облака, она почти задыхается от сладкого, жуткого аромата земли, распахнутой настежь. Дверь моего дома тоже распахнута, поднимающийся ветер раздувает белую занавеску, и слышно даже, как ее край трется о деревянный косяк. У крыльца выросла крапива, которая перед дождем кажется розовой.
Теперь Анни сидит здесь и смеется надо мной, и мне начинает мерещиться, что она и пришла-то тогда только для того, чтобы надо мной посмеяться. Вот и Профессор уже позабыл и думать обо мне, кудахчет над своим пирогом и целыми горстями забрасывает в него корицу, а она все смотрит на меня с мерзкой усмешкой в самых уголках голубых глаз, в самых морщинках, наблюдает за мной, как за каким-то диковинным животным, — точно так же, как десять минут назад за Профессором. Мы все ей совершенно безразличны, — вдруг понимаю я. Но поразмыслить над этим в тот вечер мне так и не удалось.
В прихожей раздался такой сумасшедший грохот, что Профессор выронил из рук банку с корицей, благодаря чему появилась надежда на то, что пирог действительно можно будет есть.
— Твою мать! — заорали в прихожей, и в следующую секунду в комнату ворвался малиновый Ланцелот, потрясающий над головой громадным яблоком.
— Твою мать! — вопил он. — Огнем жгли, железом рубили, клыками рвали, беленой травили, и теперь вот споткнешься о яблоко и подохнешь в самом цвете лет!
Анни продолжала веселиться.
— Надо же, а я думала, у рыцарей уже с тридцати трех лет пенсия, — сказала она.
Ланцелот зашвырнул в нее яблоком, но она, разумеется, увернулась.
— Мне тридцать один! — заревел он. — С половиной! Он пропал! Вы понимаете, он пропал!
Профессор посмотрел на Ланцелота снисходительно.
— Что пропало, мой дорогой друг? Объясните толком, — проговорил он невозмутимо.
— Пес! — всхлипнул Ланцелот. — Пес пропал! Мой пес!
Я в последнее время так устал от того, что Ланцелот постоянно кричит, что сел на диван и зажмурился.
— Это все она устроила, — захлебывался Ланцелот. — Это все она, очкарик, это все твоя сумасшедшая баба. Я ей как в лицо все высказал про самоделкина, так она на меня такими глазищами посмотрела! Она дыру во мне чуть не прожгла! И теперь вот она мне мстит, знает, чем меня пронять, знает ведь…
— Вздор, — отмахнулся Профессор. — Вы не против, дружище, что я позаимствовал у вас немного спиртного?
Ланцелотовы патлы растрепались и свисали до самых железных заклепок на кожаных нагрудных карманах, сапоги Ланцелота оставляли на ковриках мокрые снежные следы, и сам Ланцелот был невыносимо жалок и нелеп.
— Псину невинную! — плаксиво причитал он. — Бессловесную тварь! Не пощадила, змея! Хлоп — и нету!
— Дружище, прекратите истерику сейчас же, — сердито потребовал Профессор, лихо размешивая в кастрюле жидкое тесто. — Вы говорите абсолютно антинаучные вещи. Ваш домашний любимец найдется!
— Да где он найдется! — заорал на него Ланцелот. — Зима на дворе, в степи снега по плечи, где он тебе найдется?!
Он посмотрел на нас безумными глазами.
— Что вы все сидите на задницах? Подымайтесь! Фонари доставайте! Подымайтесь! Очкарик, бросай свое месиво!
— И не подумаю, — гордо заявил Профессор.
Анни дернула меня за рукав, и мы неуверенно поднялись. Ланцелот схватил нас за руки и потащил за собой по всему дому, распахивая по пути все двери и дверцы, рассыпая на пол гвозди, полотенца и манную крупу, как будто пес мог прятаться в буфете или в шкафчике для инструментов.
— Ищите их! — командовал он с таким видом, как будто возглавлял кавалерийскую атаку. — Ищите их везде!
— А что, еще кто-то потерялся? — заинтересовалась Анни.
— Сволочь эту тоже ищите, — Ланцелот кровожадно погрозил пальцем в пустоту.
Я отпихнул от себя Ланцелотову руку и объявил, что пойду искать наверху. Я просто хотел поскорее от них от всех отделаться и побыть в тишине, но, наверное, в ту самую минуту и решилась моя судьба стать в их глазах занудой и нытиком, состариться за несколько месяцев до беззубого и безмозглого дядюшки, которого усаживают в кресло и забывают в библиотеке, как шаль или скучную книгу в солнечный полдень после пасмурного утра. Тогда я не почувствовал даже ничего похожего, погасил фонарь и уселся на узкой лестнице между вторым и третьим этажом, глядя в окно на то, как осыпались снежные арки в замученном ветром лесу. Куда мог деваться пес? — думал я рассеянно. Ему холодно будет в лесу в такую ночь. Вот о чем я размышлял вместо того, чтобы спросить себя, когда и почему происходящее в моем доме перестало принадлежать мне одному.
Вдруг на третьем этаже распахнулась дверь, и выхваченный из темноты силуэт лестницы стал похож на скелет доисторического чудовища. Ступеньки рассекли свет на тонкие полосы, и я почувствовал себя как хищник, пойманный охотником в золотистую сеть.
— Эй! — прошипели из-за двери. — Ты здесь один?
Это была Лидия, наивно спрятавшаяся на своей верхотуре в надежде на то, что Ланцелот так и не знает туда дорогу.
— Я один, — ответил я. — Мне велено тебя искать.
— Ну вот я и нашлась, — откликнулась она, по-прежнему не показываясь. — Зайди ко мне, пожалуйста.
Я нехотя встал и взобрался к ней, а она встречала меня на пороге уставшая, без обуви, в связанных мной огромных шерстяных носках глубокого фиолетового цвета.
— Они что, ищут пса? — спросила она. — Они его не найдут.
Я взглянул на нее с интересом.
— Это что, вправду твоя работа?
Лидия закрыла за мной дверь и отправилась вглубь комнаты, привычно огибая свои покосившиеся книжные стопки, которые делали пространство похожим на лесную чащу. Она погасила лампу, и осталась только свечка в залитой рыжеватым воском зеленой чашке. Чашка стояла прямо на полу, возле окна, а свечка была закреплена в ней неровно, и воск с легким стуком капал прямо на деревянный пол, мгновенно застывая. Жизнь в моем доме почему-то сделала Лидию такой невнимательной, но в тот вечер я не стал ворчать из-за этих пятен на полу. Я, как и Лидия, чувствовал себя ужасно уставшим.
Она уселась на пол перед свечкой и уставилась на нее с таким видом, как будто перед ней был целый костер. У нее блестели глаза, и во всем ее облике и вправду было что-то колдовское, жутковатое, косоглазое, ускользающее.
— Садись рядом, — предложила она, и я почему-то послушался. — Конечно, не моя это работа. Но они его не найдут.
Я посмотрел на свечу, перед которой так легкомысленно уселся, почти с опаской.
— Почему это? — спрашиваю.
— Да потому, что каждый будет его искать у себя, — говорит. — Понимаешь? Ты об этом не подумал?
Я об этом не подумал. Я представил себе, как Ланцелот стоит один посреди бескрайней ночной степи по колено в снегу, который переливается зловещим зеленым блеском в лунном свете, как от мороза гудит под его ногами земля, как он почти с ненавистью вглядывается в ровный горизонт и кричит в полный голос — зовет пса, понимая, что его нигде нет на многие километры вокруг. Как Анни бредет сквозь лес, спотыкается о заснеженные поваленные стволы и чертыхается на каждом шагу, и качающиеся тени деревьев сбивают ее с толку, кажутся ей безмолвными лесными чудищами, среди которых ей никогда не узнать нашего милого пса, решившего в эту ночь зачем-то изменить своей природе. Как Профессор, поддавшись на миг общему наваждению, отдергивает пыльную штору на четвертом этаже и видит пустую уходящую вниз улицу, такую крутую, что почти что видно, как она огибает земной шар и возвращается обратно, к его порогу, — над улицей неспешно кружится нестрашный, прирученный, сладковатый снег. Они никогда его не найдут.
— Что же делать? — тихо спрашиваю я, как будто это именно Лидия сочинила для нас эту невыполнимую снежную головоломку.
Лидия смеется и проводит ладонью над свечным огоньком, а тот уворачивается, как живой.
— Ждать, когда он сам вернется, — отвечает она. — Наверное, так. К кому он сам вернется. Если нам повезет. Я бы на его месте тоже не выдержала и сбежала. Он же нас всех любит.
Лидия подобрала под себя ноги и обхватила руками колени. На ее запястья были напиханы тяжелые браслеты с какими-то красными камнями, а в остальном она выглядела совершенно как какая-нибудь двоечница, сбежавшая с английского. Я оглядел ее темную неуютную комнату, в которой она пряталась от нас и наблюдала за переменчивостью морской погоды, как какая-нибудь средневековая принцесса в промозглой каменной крепости, на бирюзовых стенах которой покрываются таинственным южным снегом неумело нарисованные облепиховые ветви, и такое эхо, как будто, кроме Лидии, во всех этих хитросплетениях архитектуры больше никого нет. Я уже почти пожалел, что пришел.
Вдруг она повернулась и посмотрела прямо на меня.
— Что ты думаешь обо всем этом?
— О поисках пса? — с надеждой переспросил я.
— Да нет же, — раздраженно проговорила она. — О том, что они говорят тебе… про меня.
Я долго-долго смотрю на нее и с ужасом припоминаю, что они и в самом деле все время что-то насчет нее пытались мне втолковать, какую-то никчемную выдумку, вокруг которой они все так благоговейно выплясывали, как какие-нибудь индейские шаманы. Что она плачет в курилке. Она что, об этом меня сейчас спрашивает?
— Я думаю, — произношу наконец я, — что все пройдет.
В эту самую минуту Лидия наклоняется и резко задувает свечу, а потом громко хохочет в полной темноте. Пахнет дымом и воском, я чувствую, как тает на щеке ласковое прикосновение теплого воздуха, навсегда запоминается кожей, как пощечина, полученная по заслугам. Лидия смеется так беззаботно, что я ощущаю себя обманутым. Становятся видны черные еловые верхушки за окном, пронизывающая темнота глубокой лесной зимы, которая околдовывает тебя, от которой почти невозможно проснуться. Вьюга прошла, и я подмечаю одну звезду за другой, как будто подправляю гвоздями и молотком небо над своим лесом, крышу над своим домом. Если бы не было слышно, как внизу хлопают двери и визгливо, нехорошо, по-скандальному скрипят половицы, то здесь, в комнате Лидии, я обрел бы вновь свою тишину.
— Прости, — говорит Лидия. — Глупо, что я задула свечку. Я слышу, как она поднимается и, мягко шаркая носками, идет к лампе, чтобы щелкнуть выключателем. Но через минуту она возвращается, заливисто треща спичечным коробком в кулаке, как каким-нибудь невиданным музыкальным инструментом, резко чиркает спичкой и снова почему-то зажигает свечу. Ладонь, которой она прикрывает спичку от сквозняка, кажется красной и морщинистой, как у индейской женщины с книжной картинки.
— Почему ты не зажжешь лампу?
— Почему он решил, что это я? — спросила она, не услышав мой вопрос. — Что я сыплю песок ему в постель и пса куда-то подевала. Меня это совсем замучило. Почему он так решил?
Я не знаю, что ей ответить. Она продолжает:
— Я знаю, почему. Потому что он видит, что мне все здесь осточертело, а про себя того же самого сказать не может. Он гордый до умопомешательства, вот он какой.
— Мне кажется, это для Ланцелота чересчур.
— Чересчур что?
— Чересчур сложно, — вздыхаю я.
— Э, нет, — качает головой Лидия. — Знаешь, как он живет? Вот ты скачешь через степь на коне, на рассвете, а на каждой травинке натянута паутина и ловит солнце в свой жемчужный прицел. Ты скачешь и впускаешь в себя ветер, как в дом, в котором такая печаль или такая радость, что никто не запирает дверей и окон. Этот ветер тебя как будто разрывает изнутри, не оставляет тебе самому места. Штаны в росе до колен, хоть выжимай. А к концу дня ты, может, живым и не доберешься. Тут волей-неволей от гордости ошалеешь. Знаешь, проспиртуешься ей, чтобы не так страшно было, и это лучше самой крепкой выпивки. Слишком уж вплотную подходишь к жизни, ничто тебя от нее не отделяет, никакие мелочи. Понимаешь или нет?
Темные волосы Лидии опускаются ей на плечи и с плеч свисают почти до колен, они растрепались, а сама Лидия сидит по-турецки, и это придает ей очень загадочный вид. Лидия — поэтесса, она сама не понимает, что говорит. Где уж мне.
— Я завидую ему, конечно, — произносит Лидия спокойно. — Конечно, завидую. Но люблю — тебя.
Знаете, что меня во всем этом больше всего бесило? То, что они все так и норовили меня как-нибудь одурачить. То по мелочи — спереть у меня с кухни штук пять блинчиков до вечернего чая, например, или разбить что-нибудь нечаянно, а потом выбросить осколки и делать эдакое невинное лицо, что так и хочется плюнуть. А то вот как Лидия и вообще весь этот заговор — тут уже жульничество покрупнее и, что уж тут скрывать, значительно увлекательнее. А понадобилось им внушить мне всю эту романтическую туфту только затем, чтобы потом надо мной вволю поиздеваться. Ну разве не гнусность?
Лидия смотрела на меня, щурясь от свечного блеска, и терпеливо ждала, что я скажу ей в ответ. Я встал на ноги и проговорил:
— Не стоит стольких забот.
Я сердито зашагал к двери и, конечно же, сшиб по дороге самую высокую стопку. Книги посыпались на пол с таким грохотом, словно я спустил в горах лавину, и вся комната как будто наполнилась вибрирующим, оглушительным, ледяным эхом. По всему непокрытому полу в дальние неосвещенные углы с деревянным стуком покатились рассыпавшиеся вишневые косточки. Ветвистые тени на потолке, красные и зеленые нити, на которые были подвешены на разной высоте все эти бестолковые Лидины колокольчики, непонятные картинки, приклеенные к стенам криво отрезанным водянисто мерцающим скотчем — все это делало происходящее как будто бы особо значимым, вроде как срифмованным или написанным в книге. Это было очень странное чувство, и я поспешно обернулся к Лидии, уже выходя из комнаты:
— Извини, не хотел.
Лидия сидела на том же самом месте и щелчками пальцев отгоняла в разные стороны подкатившиеся к ней косточки, как будто играла с темнотой в бильярд. Она на меня не взглянула, и я покинул ее с облегчением.
Все знают, как долго тянутся зимние ночи и как это время многократно увеличивается, если хочешь, чтобы что-нибудь поскорее закончилось. Из-за всеобщей беготни взад-вперед и полной неразберихи в моем доме стало холодно, коврики на полу были все вымазаны мокрым снегом и засыпаны обломками веток, потерялись какие-то шапки и варежки и даже один сапог. Анни и Ланцелот изможденно сидели в Круглой комнате и слушали Профессоров патефон. Ланцелот горевал и отмахивался от Анни, когда она протягивала ему кружку сладкого чаю с лимоном.
У меня не было сил разговаривать с ними, и я отправился на кухню, закрыл за собой все двери, вышел с черного хода на обрыв, поглядеть — долго ли еще до рассвета. Глаза привыкали к темноте, и звезд становилось все больше и больше, и наконец они заполонили собой все небо над лесом, в котором перестали топать, трещать ветками и верещать. Я присел на Ланцелотову курильную табуретку под своим заветным деревом и стал вглядываться в звезды почти с испугом — знаете, какое оно, это ощущение побежденности в самом позвоночнике, когда на тебя сверху без всякого твоего разрешения тяжело и хищно, как львиная лапа, опускается обескураживающая красота. Говорят, взглянуть на звезды — значит увидеть по-настоящему тысяче- и миллионолетнюю древность. Я знаю, что некоторые с детства освоились с этой истиной так, как будто она — что-то вроде старой зубной щетки или дедушкиной чашки с отбитым краешком. Но меня она поразила, хотя мне всегда так и казалось: древность и должна выглядеть таинственно и просто, даже простейше — как геометрические фигуры, неизученные языки, элементарные организмы. И вот теперь на моих глазах лес перебирал звезды черными ветвями, как алмазные четки, трясся над ними с гномьим обожанием, вздыхал, как влюбленный, и по щекам его едва заметно начинал разливаться голубоватый румянец смущения — начинало светлеть. Было так холодно, что я прислонился к дереву спиной, потому что под его корой даже в такой мороз ощущалось весеннее тепло, вечная древесная обреченность на свое собственное, глубоко личное, религиозное и вместе с тем повседневное и никогда не прекращающееся предчувствие листвы. И все равно никак не мог согреться, складывал ладони перед лицом и сосредоточенно выдыхал в них горячий воздух.
— Почему ты не идешь к нам? — раздался голос Анни у меня за спиной. Она меня, конечно, отыскала и не могла оставить в покое, было бы даже странно на это надеяться.
— Что тебе нужно от меня?
Анни подошла и села рядом со мной прямо на снег. В этом голубом освещении она казалась совсем чужой, почти незнакомой.
— Мы не нашли пса, — проговорила она. — Мы везде его искали и не нашли. Это так ужасно.
— Ну, а я не нашел Лидию, — откликнулся я. — Поднимись со снега, будь добра.
— Представь только себе, что теперь будет с Ланцелотом. Он уже не в себе. Не разговаривает ни с кем.
Я взглянул на нее иронически.
— С каких это пор ты у нас такая сострадательная?
— Да перестань.
Она только на одну секундочку посмотрела в мою сторону и отвернулась, вот уже снова глядит на другой берег, но именно в это мгновение по ее ресницам, по самым кончикам, скользнул какой-то странный блик, и мне стало не по себе. Она сказала:
— Не нравится мне это дерево.
— Что значит — не нравится?
Анни пожала плечами.
— Ну, не знаю, что-то с ним не то. Я хочу сказать, лучше бы это было какое-нибудь другое дерево. Липа там или пихта.
— Сама ты пихта, — огрызнулся я. — Вставай с земли!
Она рассмеялась и поднялась, держа в руке облепленную снегом сосновую ветку.
— Возьми, поставь в вазу у себя в комнате. Пойду отправлять всех спать.
Она ушла, а над моей головой с ветки резко поднялась какая-то большая птица, и меня всего обсыпало снегом. Птица широко расправила свои таинственные черные крылья и полетела за обрыв, и такое безмолвие стояло вокруг, что казалось, будто весь лес от корней до самых кончиков обледеневших ветвей слышит, как гудит ветер между ее перьями.
Когда я вошел в дом, то почти испугался — он был наполнен каким-то незнакомым сладким воздухом и чуть не светился от этого приторного запаха изнутри. Потом я вспомнил, что это, наверное, Профессор-полуночник поставил в духовку свой яблочный пирог, и понял, что мне уже не удается разом держать в голове все, что с ними происходит. Я поднялся к себе и запер дверь на щеколду. Аннину ветку я поставил в высокую вазу из рыжего стекла и до самого утра читал, постоянно прерываясь и вглядываясь в то, как едва уловимо поблескивал от света лампы лепесток у розы, нарисованной на обоях, — словно пыльца на крылышке у мотылька. С сосновых иголок сползал растаявший радужный снег и с мокрым весенним шлепаньем падал на никак не кончавшуюся страницу.
Утром мне все-таки пришлось спуститься за кофе, и я застал Ланцелота в Круглой комнате в том же положении, в котором видел его ночью. Он молчал в явном ожидании какой-нибудь реплики от меня.
— Как пирогом-то пахнет! — сказал я ему.
Ланцелот поднял на меня глаза почти что в изумлении. Потом пожал плечами, завязал волосы в свой обычный хвост, отложил в сторону подушку с кисточками, на которой были гладью вышиты всякие нелепые разноцветные растения во вкусе Анни, и заявил:
— Ну, я пошел. С меня хватит. Не для меня это все. Нажрался я тут с вами всякого не буду говорить чего.
— Отчего же не сказать? — говорю. — Вроде никогда не было с этим проблем.
— Иди в жопу, самоделкин! — Ланцелот направился к входной двери, по пути раскидывая ногой во все стороны все, что только ни попадалось ему на пути: обувь, корзинки, веники и щетки, — как будто это было такое приветствие. Я следовал за ним, прикидывая, сколько времени займет у меня уборка после всего, что за эту ночь, да и вообще, натворил у меня в доме Ланцелот.
— Куда ты пойдешь в такой мороз? — спросил я.
— Я сказал, иди в жопу.
Ланцелот распахнул дверь на крыльцо и вдруг замер совершенно неподвижно. Я подошел и заглянул ему через плечо. Все крыльцо по-прежнему было засыпано яблоками, и было так холодно, что в утреннем, тонком солнечном свете казалось, что деревянный пол дымится у нас под ногами, как будто мы стоим на облаке. Прямо на полу среди яблок восседали Профессор и Ланцелотов пес, оба до беспамятства счастливые, и Профессор кормил пса огромным куском пирога. Он бесстрашно протягивал руку прямо к песьей пасти, а пес так громко чавкал, что хотелось сделать ему замечание, прямо как человеку.
— Пирог-то удался! — Профессор обернулся и посмотрел на нас с нарочитым дружелюбием, как будто мы были в чем-то виноваты, а он все-таки был готов нас простить. — Это как раз к утреннему кофе, пока горячий. Иногда хорошо не спать по ночам!
И Профессор засмеялся, а мы, глядя на него, рассмеялись тоже. Сначала потому, что смех у Профессора был заразительный, а потом у нас и у самих настроение вроде как перестало быть таким уж и отвратным. Все-таки, как-никак, наступал солнечный день, а на свете нет почти ничего прекраснее залитого солнцем до самых краев, сине-оранжевого, слепящего до рези в глазах леса, над которым накануне прошла метель.
Я, конечно, потом, когда все успокоились, пошел гулять. От этого сверкающего леса я совсем потерял голову — у меня гудело в ушах, подкашивались ноги, и мне приходилось каждые пять минут присаживаться на пенек. Я захмелел и раскраснелся от хвойного, хрустально-чистого спирта лесного воздуха, как от самой крепкой водки. Я как в зеркало гляделся в белизну облепленных снегом стволов и вслушивался в сосновый шепот на снегу: синие полосы-тени и золотые слова солнца между строк. Мне казалось, я первый, кому удалось прочитать их, проникнуть в их ликующий смысл. Ели от солнца казались такими зелеными, что даже и давать определение этому необыкновенному цвету было как-то неловко. Я стряхивал с широких мрачных рукавов своей шубы круглые солнечные блики, и все равно — темнота вокруг была как будто сплошь заткана бисером, вспыхивала на ветру дикими всполохами. Я спустился к реке, едва сохраняя равновесие на глубоком снегу, и дождался скорого на руку зимнего вечера — я хотел поглядеть, как сосны на том берегу окрасятся тусклым рыжим светом, подметить, как туда, в камышовую тишину, улетят на ночлег птицы с моего берега; я как будто слышал, как потрескивает от мороза кора, как сыплются иголки неопрятной пестротой на нетронутый снег, позвякивают. Чем я заслужил эту красоту, переполняющую мое сердце? Как мне с ней совладать? Я, как дикарь, упиваюсь первозданной чистотой воздуха и пытаюсь выдумать для этой красоты новые слова, чтобы излечиться от нее, как от болезни. А она все равно остается частью меня, как какой-нибудь шрам, который начинает болеть перед непогодой.
Так мы погрузились в зиму до самой невыразимой из ее глубин, и с той самой ночи, когда таинственным образом потерялся, а потом нашелся пес, нас перестало мучить ощущение неустойчивости. В ветреные ночи мой дом все так же раскачивался над краем обрыва, скрипел, как несмазанные качели, и время от времени из окон видна была одна только темнота, как будто мы уже давно оторвались от земли и совершали космическое путешествие, — но никого это не беспокоило. Ланцелот остался и спустя несколько дней даже бросил на меня дуться. Приходил ко мне с двумя бутылками пива, играл на губной гармошке что-то до смешного монотонное, а когда я принимался улыбаться, оскорбленно перебивал сам себя и уверял, что это самая настоящая степная мелодия, которую без конца насвистывали все подряд в деревне, где он вырос и где от ветра гремели по ночам колодезные цепи и каждый месяц приходилось чинить крыши. В такой мороз пива не хотелось, но я пил — из политических соображений. Лидия же и вовсе как будто на меня не сердилась.
На стеклах каждое утро появлялись узоры, и Профессор часами просиживал перед окнами в Круглой комнате, разглядывая их и сравнивая с какими-то картинками из своего ботанического словаря. Узоры бессмысленно переливались красными, рыжими и зелеными искрами, пар от Профессоровых чашек заставлял их увядать прямо на глазах, а Профессор был полон энтузиазма и наконец, захлопнув с треском свой словарь и театрально отгоняя от себя ладошкой поднявшееся из него бутафорское облако пыли, раздулся от значительности и провозгласил:
— Я меняю профиль! Я осознал перспективность алхимии как науки и намерен возродить ее на университетском уровне!
Лидия при этих словах поперхнулась сигаретой, а Ланцелот посмотрел на Профессора очень многозначительно, но ничего не сказал.
— Посудите сами, — разгорячился Профессор. — Весь мир держится на синонимии. Вы замечали, как меняется, скажем, дуб, когда на него светит солнце? У него у самого появляются лучи. Что, скажете, я не прав, коллеги? Появляется такое еще чувство, когда рядом с ним стоишь, это, конечно, смешно, — но нечто вроде даже какой-то космонавтской гордости. Это потому, что они синонимичны. Вы, кажется, смеетесь, Лидия?
Лидия отрицательно завертела головой, но Профессор все же взглянул на нее еще разок с осуждением и продолжал:
— Есть великие сущности, которые выражаются по-разному и потом ждут, узнаем мы друг друга или нет. Растения и животные, люди и небесные тела. Я открыл это и я в этом убежден. Как вы думаете, Ланцелот, узнают ли друг друга синонимы в тексте?
Ланцелот побледнел и переспросил:
— Сине… что?
Анни тем временем сидела на подлокотнике моего кресла и, пока Профессор разглагольствовал, пребольно пихала меня локтем в бок. Я молчал, потому что опасался, что он услышит и обидится, но наконец не выдержал.
— В чем дело? — зашипел я.
— А я что тебе говорила! Видишь, уже и наука за нас!
Я взглянул на нее недоуменно.
— За кого за нас? Ты о чем?
Анни немного помолчала и наконец говорит:
— Ты что, дурак?
Мне обидно было, что она это сказала — и сказала так холодно. Я даже и не ожидал от себя, что Анни меня так легко задеть. Как бы ни было очевидно, что я не во всем ее понимаю, что она иногда порядком меня раздражает, а ее раздражаю я, что она любит голубой цвет, который я терпеть не могу, что она оставляет на столе грязную посуду вместо того, чтобы ее вымыть, и способна даже надеть одновременно на ноги разные носки, — несмотря даже на все это, на все ее колкости и грубости, всегда подразумевалось, что мы с ней заодно.
Недавно я зашел в Круглую комнату в самое глухое время дня, когда все разошлись по своим комнатам, и застал ее там одну. Она прямо сидела на подоконнике спиной к окну, а за окном был снегопад от земли до небес — именно так, потому что казалось, что снег идет снизу вверх, как будто в игрушечном снежном шаре с огромными пушистыми снежинками затерян весь мой восковой мир — в глицерине ветра, в блестках пурги, в стекле моей отстраненности; и только зеленые тени еловых ветвей качались на желтоватых обоях. По контуру была обведена заточенным карандашом дневного света ее темная встрепанная фигура. Анни молчала, а я почти не видел ее лица, но чувствовал, как она глядит на меня — тяжело, устало, почти враждебно; и вдруг мне стало ясно, что, наверное, мы не смогли бы жить без нее — мой дом и я. Это было очень страшно так вдруг и навсегда понять. Я почти рассердился на нее за это, а она все сидела на подоконнике и молчала, как будто ее и вовсе в этой комнате не было.
И вот теперь она обзывает меня дураком и глядит на меня как-то незнакомо. Поразмыслив над этим, я насторожился и собрался было ее расспросить, — но была зима, было не до того. Я думал, летом мы все по-прежнему будем вместе, и все разъяснится, и река от дождя будет разливаться, а потом успокаиваться после разлива и так пахнуть — вкуснее даже, чем пахнет свежий хлеб. Я был тогда таким размазней. Да и сама Анни в скором времени усыпила мою бдительность, и расспросы стали излишними.
Однажды вечером она заглянула ко мне в мастерскую и говорит:
— Все-таки у тебя здесь ужасный свет. Как только ты умудряешься с таким светом даже мебель сколачивать, не то что тарелки расписывать!
Я устало наблюдал за тем, как она усаживается на шаткую табуретку возле стены и, смущенно поджав левый уголок губы, принимается ворошить гвозди в старой квадратной жестянке из-под дорогого индийского чая.
— Ай! — воскликнула она, когда гвоздь уколол ее в палец. — А ты знаешь, скоро начнется февраль, а потом весна. Ты прости меня, что я обозвала тебя дураком. Я же это понарошку.
— Да ты вся понарошку, — отвечаю. — Только в тебя поверишь, как ты уже пропала, уже другая. Я очень устал.
Анни улыбнулась, потянулась ко мне рукой осторожно, как будто я мог ее укусить, и погладила меня по щеке.
— Ну ладно уж тебе. Не уставай! Пойдем лучше на звезды смотреть.
Это была довольно дикая и невыносимо книжная мысль, но я, чего уж там, опять ее послушался, и тогда она повела меня на библиотечный балкон. Мы закутались в старые покрывала, облепленные песьей шерстью, сделали себе по огромной кружке чаю, а в чай добавили по капельке коньяку, но все равно смертельно мерзли и едва не подхватили в тот вечер воспаление легких. Вдобавок было облачно и смотреть нам было не на что, кроме одной-единственной очень яркой звезды, которой, как булавкой с изумрудной головкой, были заколоты все эти облака прямо у нас над головами, так, что мы как будто оказались в самодельном шалаше, какие делают себе дети.
— Это полярная звезда, — сказала Анни.
— Нет, Анни, это не полярная звезда. Это Сириус. Сириус — самая яркая звезда на нашем небе, самая заметная, поэтому ее видно даже сквозь сегодняшнюю мутотень.
Анни закуталась в покрывало до самых глаз, чтобы укрыть уши, и я не видел, улыбается она или нет.
— А может быть, Вега, — добавил я. — Еще Вега очень яркая.
Тут в уголках ее глаз стали заметнее мои любимые тоненькие морщинки, и я понял, что она все-таки смеется.
— Так Сириус или Вега? — промычала она сквозь покрывало.
— Я не знаю.
Тогда она нырнула под покрывало с головой и начала громко хохотать.
— Тише, тише ты! — возмутился я. — Ты же всех перебудишь!
— Зато я согрелась! Ну, посмотрели на звезды! Ну и ну!
Анни опять вылезла наружу, встряхнула головой, как собака, выбравшаяся из реки, а потом вдруг замерла и вытянула руку вперед.
— Видишь, там, окно? Ветки у сосен так сложились, что как будто окно?
Я посмотрел туда, куда она указывала — и действительно, там, в привычном силуэте ночного леса, среди темных верхушек, напоминавших исполинские волны, готовые вот-вот обрушиться на крышу моего дома, словно бы зажглось окошко — так восходящая луна осветила спящие ветви.
— Это еще одна комната в твоем доме, — сообщила мне Анни. — Комната, про которую ты раньше не знал. Комната, в которой раньше никто не жил. По-моему, потрясающе!
Она взглянула на меня с нахальной первооткрывательской улыбкой, и я с удивлением почувствовал, каким умиротворением и покоем наполнился наконец мой растревоженный дом — как будто бы я только в эту минуту достроил его до конца. Как мне хотелось, чтобы и вправду, скоро, как и говорила Анни, наступила весна, чтобы можно было распахнуть окна и двери, сидеть с ней вдвоем на подоконнике, свесив ноги в оранжевые вечерние сорняки, и бросать вниз липкими руками яблочные огрызки, и любоваться новой листвой на деревьях, которые не видит никто, кроме нас двоих. Я прожил бы так всю жизнь рядом с ней; мы бы старели и молодели по собственной прихоти, теряли бы и находили всякие ненужные вещи, менялись очками, когда у нас испортилось бы зрение, и не считали прошедших лет, и потому им не было бы ни начала, ни конца. Это было так очевидно и так правильно, словно тоже входило в выдуманный мной давным-давно чертеж, и как мне когда-то позволено было увидеть свой дом на этом обрыве, так и теперь мне позволено было увидеть в своем доме Анни. Это было так очевидно и правильно, что у меня даже перехватило дыхание, как бывает, когда решишь очень сложную задачу или сориентируешься в чаще, откуда, казалось, уже не выберешься. Так оно и должно было быть. Даже теперь я все никак не найду сил признаться себе в том, что тогда ошибался.
В последнее время мне часто снится лес, и я все гадаю — насколько он похож на то, что видят они. Я никогда не любила бывать в лесу. Отец брал меня с собой, когда ему вдруг приходило в голову поиграть в обывателя, побыть как все. Съездить за грибами, съездить за черникой. Вычистить трехлетнюю паутину из резиновых сапог, взять с собой пластмассовое ведро для мытья полов — у нас ведь, разумеется, никогда не было под рукой такой банальщины, как корзины, — и потом выгребать прямо из сковородки самой огромной столовой ложкой жаренку из лисичек и именно в эту минуту вспоминать, что к ней полагается сметана. За сметаной в магазин, конечно, бегала я, а отец был в восторге от того, что все эти неопрятные грибные кушанья ему кажутся такими же вкусными, как и большинству других людей. А потом он немножко огорчался из-за того, что игра в обывателя удалась ему чуточку лучше, чем он рассчитывал.
А меня все это раздражало несказанно. Отец, чтобы только меня уломать на очередное никчемное путешествие, покупал мне сушеные ананасы, но они мгновенно кончались. В резиновых сапогах было ужасно жарко, носки вечно съезжали на пятки, я непременно увязала в какой-нибудь кошмарной луже и не могла найти ни одного съедобного гриба. Отец с виноватым видом выбрасывал на землю все, что я насобирала, и говорил:
— Ты только посмотри, какая кругом красота!
А кругом была никакая не красота, а только одна сплошная гниль, бурелом, комары, которые кусались почему-то обязательно в локти. Земля в лесу такая мягкая, что даже думать противно о том, почему бы это. И я говорила отцу:
— А на следующее лето мы ведь поедем к тебе домой, к бабушке с дедушкой?
Он смотрел на меня немножко растерянно, но в конце концов всегда отвечал так:
— Да, пожалуй, так и вправду будет лучше. Поищем новые ракурсы.
Новых ракурсов мы не находили, и отец рисовал все то же самое: желтое море на рассвете, сиреневое море на закате, — но мы всегда находили простор, которого никогда не оказывалось в лесу, сколько ни иди сквозь него на свет; думаешь, вот-вот хотя бы малюсенькое поле, вот сейчас — а там все равно оказывается бурелом, еще хуже прежнего.
И вот теперь мне снится лес. Как будто я иду сквозь него под вечер, и стволы деревьев кажутся голубыми, а под ногами такие беленькие цветочки, которые будто бы светятся. У всего этого такой дурацкий сказочный вид, что я даже во сне пытаюсь вспомнить, с какой же детской иллюстрации я это взяла. Если уснуть глубоко, то приходишь к обрыву над рекой, а на обрыве стоит дом, точь-в-точь такой же, как наш. И весь другой берег тоже порос елями, соснами, так что совершенно ясно, что конца этому лесу не будет никогда.
В одной книге сказано, что мир — это олень, а леса — его рога, царственный венец на его макушке. Я хотела бы научиться смотреть на вещи так, как это делает он — наш хозяин. Он созерцатель, настоящий, чистосердечный, какими были только древние греки и средневековые восточные поэты. Он считает, что Бог — это просто его сосед. Он умеет созерцать, не размышляя; размышлять ему незачем, он — обладатель истины, которая превращает любые размышления в пустое ребячество. Профессор этой истине меня так и не научил: она неизвестна ему самому. Каждый год, когда я впервые вижу цветущую сирень или срываю первое августовское яблоко с ветви, свесившейся через забор чужого сада, или когда я замечаю на улице первого велосипедиста и любуюсь алмазным мельканием спиц, забрызганных водой из луж, или когда я впервые отпускаю погулять кошку и под вечер она крадется домой из своего необычайного параллельного мира по карнизу с таким видом, будто она — безжалостный золотистый лев в пурпурных травах Африки, а потом сворачивается в кресле в полосатую спираль, как ископаемый моллюск, и почему-то ужасно приятно пахнет болотом, — вот тогда я говорю себе: ты снова оставлен на второй год, человек, ты снова ничего не понял; перечитывай же, перечитывай учебник, раз ты такой бестолковый, переслушивай снова весенних лягушек и осенних птиц, пока не постигнешь устройство вселенной хотя бы на троечку. Тебе позволено это — так будь благодарен, целуй руку, обещай стать прилежнее. Вот только толку от этого нет никакого, так и остаешься изумленным ребенком в скособоченном и пестром шатре бродячих циркачей — каждый год тебе немного боязно, что ты незаметно разучился терять голову от их фокусов, и каждый раз чуть не плачешь от радости, видя незамутненным свое любимое, свое ненаглядное чудо.
И вот я вхожу в дом и иду по знакомым комнатам, поднимаюсь по лестницам, и мне даже жутко становится, насколько непривычно падает свет на самые обыкновенные предметы: на тарелки на сушке, на кресла в Круглой комнате, на мои гребенки на прикроватном столике. Я подхожу к окнам и вижу из них все другое: качающиеся сосновые ветви, каких-то смешных белок, точно как с конфетного фантика. Они шествуют по веткам с таким умопомрачительным видом, как будто они — кинозвезды, решившие прогуляться по магазинам. Я пытаюсь все это запомнить, но ничего не выходит. Когда я просыпаюсь, за окнами все то же: горы, море, опустевшие пляжи, последние в сезоне отдыхающие, кутающиеся в модные шерстяные палантины. Мы тут все сошлись на том, что у нас зима, и это очень обнадеживает. По крайней мере, чаю нам хочется всегда в одно и то же время.
Мне очень по душе этот дом, хотя почему-то окружающие обставили дело так, что на мне теперь держится все хозяйство: яичницы, кексы с цукатами к вечернему чаю, всяческие бульоны, чистка кастрюль, подметание полов, выбивание этих несносных тряпичных ковриков, которые мастерит хозяин. Он же даже и вообразить себе не может, чего стоит сбить с такого коврика налипшую собачью шерсть. Он знай себе сидит в своей мастерской и продолжает без конца создавать и создавать этот дом, никак не может остановиться. А уж кто в нем будет прибирать и готовить — это не его забота. Пока я обхожу утром комнаты и проверяю, все ли в порядке, я прислушиваюсь: чем он занят сегодня. Гончарный круг шипит, мягко, как галька, которую море ворошит у себя в кармане прибоем, а напильник свистит, как ярмарочный глиняный петушок. Стук молотка у него выходит то веселым, то торжественным, а иногда в мастерской ни звука не раздается. Но это обман: если так, значит, он шьет, или расписывает посуду, или режет по дереву. Он никогда не сидит без дела, а по делам можно узнавать его мысли куда лучше, чем мои — по моим стихам.
Наверное, поэтому я и встревожилась раньше всех остальных, когда начало происходить что-то неладное. Дело в том, что после той ночи, когда они потеряли свою собаку, но при этом так и не сделали никаких выводов, мы жили спокойно. Мы все просто сделали вид, что все осталось по-прежнему, и я — первая. Я думала, так будет проще. Я сняла со своих окон плетенку и повесила обратно те шторы, с золотыми птицами, из-за которых я сначала чувствовала себя по-идиотски, как принцесса, запертая в башне. Я их толком не рассмотрела, как уже сняла, а они оказались с кружевными вставками, и теперь у меня, когда солнце, вся комната в веснушках. Они моргают, кружатся под потолком, как бабочки-лимонницы, рассыпаются по темно-зеленой обивке кресла и корешкам книг, и от них становится видна пыль на зеркале.
Я теперь почти во все в этом доме влюблена — в нелепые фонари с кисточками, в узкие лестницы, которых явно больше, чем нужно, и на ступеньках которых вечно расставлены и разложены всякие неуместные предметы: корзинки, лампы, журналы с выцветшими обложками, какие-то гравюры в рамках, так что и не пройдешь без риска для жизни. И в то, что ни одна комната в нем не похожа на остальные, хотя это против всяких правил эстетики. В каких-то окнах есть цветные стекла, в каких-то нет, не говоря уж о том, что цветные стекла — это старомодно и просто смешно. У меня вот одно цветное стеклышко, желтое. Когда я смотрю сквозь него на волны и мыс, похоже, как будто я оказалась на почтовой открытке, какие посылали лет пятьдесят назад счастливые курортники своим родным в душные летние города, а города были охвачены визгом несмазанных качелей во дворах, хрустом оберток из фольги, которые поспешно комкают, чтобы добраться до эскимо, самого дешевого, с древесным привкусом.
Мне теперь кажется, если во всем слушаться этого дома, то можно обрести счастье, забыть о страхе, одолеть время. Дома я лежала на диване и слушала свои оглушительно тикающие часы — одни часы у меня отстают от других, и поэтому комната дышит, как собака после долгого бега, — и вот я слушала часы и думала про секунды, про каждую из секунд; мне казалось, что секунда эта падает в мое сердце, как в воду, расходится кругами, трещинами, разрушает мое сердце, убивает меня, — и следующая делает то же самое, и следующая. А теперь я замечаю, как время начинает заставать меня врасплох: хлоп — и уже воскресенье, хлоп — и уже февраль. От времени может спасти только пространство, весь вопрос в том, как его отыскать. На уроках географии этому не учат. А я вот уже утрачиваю зоркость и настороженность, помогавшие мне раньше не пропускать ни одной минуты без толку. Ланцелот правильно говорит, что я совсем раскисла.
И все-таки напрасно я сказала хозяину, что я его люблю. Может быть, дело вовсе не в этом.
Да, все делали вид, что все как прежде, но вот только Профессор ударился в какие-то младенческие бредни и объявил, что уходит в алхимики, а Ланцелот стал молчаливым и совсем не таким забавным, как раньше. Все как-то разом оставили надежду по-настоящему друг с другом сжиться, и каждый почувствовал облегчение. Если бы пес потерялся сейчас, он бы точно никогда не нашелся, но в том-то вся и штука, что это произошло не теперь, а тогда. И все они были уверены, что вот так просто и отделаются. В общем-то, все и отделались просто, кроме хозяина.
Однажды после завтрака Анни предложила вымыть посуду. Я очень удивилась и посмотрела на нее, чтобы убедиться, что это просто одна из ее странных зловещих шуток, а она взглянула на меня как-то издалека, и мне сразу стало еще больше не по себе, чем если бы это была шутка.
— Давай лучше я сама помою, — ответила я.
— Мне кажется, ты устала, — сказала она. — Сходи на берег, прогуляйся. С меня уже довольно безделья.
— Что за чудеса, — язвительно заметил Ланцелот. — Видно, пришла моя очередь вязать тряпичные коврики!
Анни ничего ему не ответила и только сказала мне медленно, как будто изо всех сил стараясь меня убедить:
— Давай мне свою чашку, и я пойду в кухню. А ты отправляйся на прогулку.
И я действительно отдала ей чашку, натянула пальто, стоя в прихожей и пытаясь расслышать, чем он там занят в своей мастерской, знает ли, что я ухожу, могу ли я оставить его хоть на четверть часа, не поняв даже, обыкновенный сегодня день или нет. Я надела левый ботинок и обернулась: дверь в Круглую комнату была не закрыта и я видела Профессора, который во власти собственного помешательства с совершенно детским выражением лица срисовывал в блокнот узоры со стекол, Ланцелота, который обхватил за шею спящего пса, как игрушечного, и задремал сам — тоже как ребенок. Накануне вечером они снова играли в шахматы, — а я смотрела и завидовала. Это Профессор выучил меня шахматам, но, спустя некоторое время, когда я стала у него выигрывать сначала через раз, а потом и каждый раз, он вроде как в шутку зашвырнул в меня белой ладьей и сказал:
— Ну все, дорогая моя, больше я с вами не играю!
Видно было, что он раздосадован, хотя он и пытался это скрыть. И так с тех пор со мной и не играет. А я из-за него полюбила шахматы и начала считать эту игру несказанно поэтичной. Как-то я предложила хозяину научить его, а он только отшутился.
— Лучше я тебе на память выточу новый набор, — сказал он.
Так я и остаюсь раз за разом в стороне от всего интересного.
Анни собрала посуду и ушла в кухню, и было слышно, как льется вода и звякают друг о друга блестящие зеленые каемки. Значит, она сделала по-своему, и была моя очередь — уйти. Тогда я надела правый ботинок и ушла, потому что все всегда делают так, как говорит Анни.
Я шагала по берегу взад-вперед, и под ногами у меня оглушительно хрустела галька. Я бы сказала Ланцелоту, что у меня тут вовсе нет никакого песка, только он все равно не поверит. Море брызгало мне на юбку и раздражало меня, как невоспитанный щенок, который прыгает на тебя с разбегу и облизывает руки липким теплым языком как раз в ту минуту, когда в уме крутится какая-нибудь корявая, неприглядная и виртуозная рифма и ты чуешь, что вот сейчас от нее все стихотворение вдруг сделается совершенно нелепым, — а отделаться от нее уже не можешь.
Когда мы только познакомились с Профессором, он очень любил порассуждать о том, до какой степени несовместимы я и поэзия.
— Вы относитесь к искусству прагматически, моя дорогая, — заявлял он.
Он тогда был моложе, и глаза у него были такие яркие, почти бирюзового цвета. Как море в августе. Я привыкла любой цвет определять через сравнение с морем, как отец, а ведь это так банально. Довольно назвать месяц и время дня — и цвет готов! Удобнейшая и однообразнейшая цветовая линейка, и вот — даже глаза Профессора когда-то можно было ей измерить. От очков они казались огромными и слишком близко посаженными к носу, и именно это делало Профессора особенно обаятельным. Я на него не обижалась, когда он рассуждал обо мне и поэзии, просто как-то раз взяла и бросила писать стихи. А он, кажется, воображает, что я до сих пор их пишу, и хвастает ими, как будто они — его: вот, знакомьтесь, моя студентка, она — поэтесса!
Отец любил море потому, что оно позволяло ему думать о бесконечности. Моего отца забавляли такие мысли, и ради них он выбрасывал из головы все имеющиеся у него сведения о реальной географии мира. Когда я принималась размышлять вслух о том, как живется там, по другую сторону моря, это всегда выводило его из себя.
— Послушай, какое это имеет значение? Ты не умеешь выделять главное и рассеиваешься по пустякам, вот в чем твоя беда. Подумай лучше о самом море. О том, какие там черепахи, и медузы, и небывалые чудища, и непроложенные маршруты, и вообще никем никогда не виданные точки на карте, где одни только киты назначают друг другу свидания, ты только подумай!.. Разве у тебя от этого не захватывает дух?
Может быть, ему-то и стоило писать стихи, а не картины.
Мое же воображение всегда увлекали острова невдалеке от берега, незаселенные острова, которые можно рассмотреть целиком, если подняться по горной полуразвалившейся дороге на самую вершину. Тогда, глядя на них, можно представлять себе, какими были древние материки, всякие там пангеи и гондваны, которые покоились в голубой дымке на склонах мирового океана миллиардами лет и чуть светились изнутри, как все новое, только что созданное, неслышно и незримо меняясь в темноте, нащупывая собственные очертания и ожидая первого трепета жизни во все дыхание своих фантастических ландшафтов. Когда слушаешь об этом, всегда думаешь: вот бы это увидеть собственными глазами, а когда видишь вот так, как я, оказываешься не в силах выразить, унести с собой, срифмовать, закатать в поэтическую банку и спрятать в кладовой своей незамысловатой памяти.
Может быть, отцу это и было бы по силам, если бы только он попытался. Но, скорее всего, дело было все-таки в том, что вдвоем мы с ним составляли такое очаровательное и хрестоматийное семейство неудачников, что любые перемены были бы не во имя искусства, а только ему во вред. Мы сидели рядышком на какой-нибудь скале, молчали и воображали, как создадим шедевры, которые покорят весь мир. И море, отцовское, мифологическое, все сплошь не из воды, соли и камня, а из красок и неправдивых слов, оказывалось вовсе не бесконечностью, а драгоценным, переливающимся, изумрудным порогом всеведущего детства, за который у нас не было причин стремиться.
Теперь, когда я осталась с морем один на один, мне было тесно, как в маленькой комнате без окон, и горы казались красными и зелеными, и по их склонам тяжеловесно, как отцовские чудища, поднявшиеся из глубин, бродили гигантские солнечные тени, а мне было тесно и страшно. Мне хотелось вернуться в дом. Он стоял за моей спиной на небольшом возвышении, и ступеньки все были засыпаны побуревшей, жесткой южной хвоей. Когда осенью я подметала их по четвергам, я знала, что на самом деле там накопилась еще и пыльная кленовая листва из парка через дорогу, и рябиновые ягоды, и желтые травинки, принесенные ветром с равнин. Мне очень хотелось вернуться в дом и убедиться, что там не происходит ничего такого, о чем я не могла бы догадаться заранее.
Ланцелот посмеялся бы над тем, какая я мистическая трусиха, и я была бы ему за это благодарна. Надо мной раньше никто никогда не смеялся, а ведь это приносит такое облегчение. Но Ланцелота рядом не было, и я осталась еще ненадолго — побросать камешки в воду и покурить. Я никак не могла найти зажигалку в карманах и решила, что, наверное, обронила ее, пока шла вдоль прибоя и отпрыгивала в сторону от волн, на спор с самой собой выгадывая, как надолго хватит в моих носках сухих ниток. Я неторопливо направилась в обратную сторону; зажигалка была красная, и я, конечно, очень скоро бы ее заметила, если бы в ту самую минуту не раздался этот ужасный крик.
Я в жизни не слышала, чтобы так кричали. Может быть, именно так ревут спросонья лесные медведи — не знаю. Я знала только, что это он кричит — и кричит из-за чего-то такого, чего, может быть, не произошло бы, если бы я не оставила его одного.
И потому мне показалось, что он кричит — на меня.
Ну уж я не знаю, что там у них на самом деле такое стряслось, что надо было подымать такой тарарам; я как тогда не понял, так и теперь. Хотя если поглядеть, что с него взять: он же форменный псих. Мы все это давно промеж себя решили и из башки-то выбросили, только очкарик там что-то огорчался спервоначала, искал во всем этом подвох, делал кислую эдакую рожу и говорил:
— Он, должно быть, много страдал!
А он просто псих, и все. И тут уж он ну до того разорался да разверещался, что аж с души воротило. Он, конечно, бывает хуже бабы. Одни эти коврики его из носовых платков чего стоят. Сядет вечером в Круглой комнате и вот эдак ручонками как засучит, засучит, ну как есть паучиха, аж в глазах темнеет. Ладно, коврики — он, чего уж там, мастер на все руки, — но вот даже очкарик на деле, как оказалось, не такая баба, как он.
Я было подумал, это он наткнулся за креслом на тот самый мяч, в который мы играли на днях в Круглой комнате. Ну, она же Круглая! Я так всем и сказал и сам поржал потом. Шутка-самосмейка такая получилась. Со мной ржать почему-то никто не стал, но очкарик и Анни согласились сыграть. Вернее, это как раз Анни и предложила.
— Знаете, как в вышибалы играть? — говорит.
Ей-богу, да еще бы я не знал! Эти самые вышибалы у нас в деревне были единственным стоящим занятием. Мне эта игра нравилась потому, что я единственный из всех догадался, до чего в нее стыдно выигрывать. Что может быть позорнее для героя, чем бросаться прочь от малейшей опасности и убого скакать по лужайке от мяча, аки заяц несмышленый и трепещущий, вместо того чтобы посмотреть угрозе в лицо! Я с презрением смотрел на всех этих отроков с травинками в зубах. Мне хотелось плюнуть в каждого из них!
— Эй вы, деревенщина! — кричал я им что было мочи. — То-то знатные из вас выйдут придворные барышни!
На свой лад я всегда выигрывал. Меня вышибали первым, и я принимал это как заслуженный триумф. Синяков на мне было больше, чем дыр в решете; я вел им счет и гордился ими, и хвастал направо и налево.
— Видали, сколько у меня фонарей? — говорил я людям. — Целый Париж!
Это, знаете ли, недурственный задел под блестящую военную карьеру, не хухры-мухры. Деревенских-то, вообще говоря, в рыцарях нынче не особо жалуют. Это только если знамение какое, или сон вещий, или святой дух матушке явится, вот тогда можешь попробовать пихнуться, но и то никаких гарантий. Но только вот сидишь у окна осенью, окно выходит на степь, а в угол его бьется жирная такая сентябрьская рыжая муха, бьется и жужжит, бьется и жужжит — ну, одним словом, тупица. И изо дня в день в этом окне все одно и то же, что внутри, что снаружи. И ветер гоняет высохшую траву и такую же рыжую, как муха, тоскливую пыль, и как глаза сведет на все это пялиться день за днем, так начинает мерещиться, что горизонт на концах куда-то загибается, как будто шмякнули с размаху землей о небо, вот она и сползает. Ночью выйдешь — на звезды поглядишь, хоть там что-то интересное. Там и львы, и киты, и любые тебе верблюды, и всадники, и бабы с волосищами во все небо, вон коса свешивается аж до мельничного крыла. И так все это далеко, что ничего, что у них там на небеси творится, и не слыхать сквозь тутошнюю глушь — густая она, как паклей ухи заткнуты.
От такой жизни-то и сбежишь, как ошпаренный, кислых яблок степных втихаря натрескаешься на дорогу, под подушкой так огрызки и забудешь — и поминай тебя как звали. Огрызки к рассвету пожелтеют, а ты уже будешь ого-го где, сползать вместе с земным краем черт знает куда. Что ж, куда весь мир — туда и мы! Делай что должно, как говорится, и будь что будет.
Короче, когда Анни предложила сыграть, я ужасно расчувствовался и обрадовался тому, что снова выйду победителем. Только эта зануда не согласилась, эта жуткая косоглазая Лидия. Она не то что Анни, Анни — вот это огонь-баба. Хозяин без нее чихнуть не решается, а сама она — молчок, уж такая тихоня, уж такая шелковая! А Лидия прямо так в лоб и блеет:
— С какой это стати нам играть в мяч в доме? Да еще, тем более, в Круглой комнате! Она была задумана вовсе не для этого.
Господи, ну какая же скучища! Что она, слепая или глухая на свет родилась, если не разумеет, что на улице снег на сотни лиг вокруг, до самых плеч моих — все снег, она-то сама в нем вообще утонет, и только черные волоса ее патлатые останутся наружу торчать. А тоска смертельная кругом, и так еще месяц, а то и два, и деваться нам некуда из этого гиблого домишки, который Бог знает как угораздило очутиться на этой равнине. А она глядит, по любимому своему обычаю, как сквозь туман, в толк даже не берет самых простых вещей. Хмыкнула потом эдакой королевой и уплыла.
Оно, конечно, уже старо, с этим не поспоришь. Говорят, на севере выдумали такие штуковины из дерева; ты из него делаешь полоски, вот с ладонь мою толщиной, и на концах обязательно вырезываешь махонькую такую рыбку, или могучую птицу, или быстроногого оленя, или хитроумную обезьяну. Это чтобы жажду земли от себя отвадить, и не засосал тебя ни снег, ни ил подснежный. И после всего этого на полоски те вставай и ехай куда душе угодно! Весело-то как! Да только у нас тут, в степи, ни деревца не сыскать, даже самого пакостного.
А мяч мы, несмотря ни на какую Лидию, погоняли первый сорт. Пес с нами просто ополоумел от счастья. Я всех, уж конечно, обставил, а вот Анни, хоть сама и предложила, проигралась в пух, бедняжка.
Я потом очкарика порасспросил.
— Слышь, — говорю, — очкарик! Чего это баба твоя такая невоспитанная? Я ей любезность сделал, пригласил в игру, мы бы и помирились уже с ней до конца. Как это она отказывается, когда я сам пригласил!
Тогда очкарик мне стал толковать, что я, мол, ничего не смыслю в какой-то там энампсиации. Много он знает сам-то!
— А ты, — говорю, — ничего не смыслишь в куртуазных манерах. И баба твоя уж тем более.
И все ж таки, пускай очкарик и Лидия снова были в тот вечер не на высоте, провели мы его все вместе очень даже ничего. Это вот тогда-то я жаловался на скучищу, а теперь что!.. Тогда у нас к тому же еще и марципановые карамельки не кончились. Лидия нам их раздавала из бумажного мешочка, но я-то всегда знал, что она волк в овечьей шкуре; карамельки брал, но не особенно оттаивал на ее счет. Много чести.
И вот настал этот треклятый январь, самое гнилое время в году, и вот сижу я в Круглой комнате после завтрака, как пьяный сижу, потому что спал, пялюсь в окно на поганый снег, и все меня бесит, аж до самого нутра пробирает. Очкарик, как самый заправский юродивый, срисовывает себе в книжечку что-то с окна. Нет, вы слыхали хоть раз про такое?! Я в отчаянии! Я заперт в бескрайних снегах в каком-то доме умалишенных на пятерых, и в ту минуту, когда мне это становится ясно, как раз, как по заказу, раздается этот самый рев. Очкарик подскочил, как будто его в задницу кто укусил, и давай сразу мельтешить:
— Что такое? Что такое? Пожар?
— Да угомонись ты, — говорю. — Может, просто он вдруг понял, какое он дерьмо на самом деле. Или от баб устал наконец.
— А может, он палец себе отхватил пилой, — рассудительно так говорит очкарик. — Наш долг оказать хозяину дома всестороннюю помощь.
— Ну вот иди и оказывай, сегодня твой черед вышел. Я замаялся уже с ними со всеми.
Кто-то с грохотом сбежал вниз по лестнице и помчался в кухню. Мы услышали, как хлопнула черная дверь, а потом снова раздался вопль, как будто кого-то и впрямь режут живьем. Очкарик сказал:
— Нехорошо уклоняться от встречи с опасностью, Ланцелот, и вам это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было.
Надо сказать, другим парням, им все-таки есть на кого положиться — за кем лев ручной так хвостом и таскается, что смотреть тошно, за кем волшебник, а я на всем белом свете один-одинешенек. Очкарик, конечно, еще туда-сюда, но на самом деле все всегда приходится решать самому. Так что, уж конечно, пришлось мне встать, и мы вместе отправились в кухню поглядеть, в чем там дело.
А дело-то, само собой, не стоило и выеденного яйца. В углу, под шкафчиком с чечевицей и фасолью, стояла несчастная Анни и прижимала к животу тарелку. К чести ее сказать, она вовсе не выглядела напуганной или удивленной — она держалась с большим достоинством. А вот хозяин выглядел еще более ненормальным, чем обычно, и смотреть на это было крайне неприятно. Он выпучил глаза и таращился на Анни так, как будто она превратилась во что-то ужасное — в человека с песьей головой или в морского змея.
— Что ты творишь! — орал он. — Что же ты творишь!..
— Я не нарочно, — говорит Анни. — Честное слово!
Очкарик, как обыкновенно он это устраивает в таких случаях, сделал бархатистый эдакий голосок, как у самого первостатейного попа, и говорит:
— Коллега, не могли бы вы объясниться? Растолкуйте нам, пожалуйста, что здесь происходит, все-таки мы так перепугались, когда вы закричали. Ланцелота вы разбудили, а я по вашей воле испортил нечаянной кляксой превосходный чертеж.
Фанатик!
— Я не спал, — вмешался я, но очкарик обычно слышит только то, что хочет слышать сам.
— И, кроме того, мы, как-никак, ваши друзья.
Лучше бы он всего этого не говорил, потому что эти двое тут же пустились в объяснения. Наш-то лапами крутит-вертит, ни дать ни взять медведь на капкан нарвался. Кто бы мог подумать! Ведь такой обычно спокойный, вообще будто чуть живой, ну фу ты ну ты! — и ничем его не проймешь. Я уже слышал, что с улицы прискакала Лидия и мечется по всем комнатам подряд в поисках нас, и вот сию минуту она явится, и все станет еще хуже и непонятнее, чем оно уже есть. Анни и хозяин что-то говорили, перебивали друг друга, размахивали руками, и хозяин даже нечаянно сшиб со стола свою любимую граненую солонку, а она упала и разбилась. Меня все это уже доконало совершенно; понять, что же все-таки произошло, было невозможно, и лучше бы, сказать по чести, они все эти свои бурные чувства распределили по чуть-чуть и расходовали, как все люди, а не сидели бы с каменными мордами, а потом хлоп! — и давай орать из-за всяких пустяков, такой спектакль устроят, что хоть к королевскому двору их вези на гастроли. То ли какая-то зеленая тарелка у них там разбилась, то ли зеленая ваза, то ли ложка потерялась — ну, словом, все трактирные какие-то события, и лучше бы я еще поспал.
Тут уже, конечно, вломилась и Лидия, тоже стоит и все это выслушивает, и вид такой понимающий, такой кислый, что того и гляди разревется из-за этой чертовой ложки. Я пихаю ее в бок локтем и шепотом говорю:
— Эй, ты! Объясни мне уже толком, что там у них такое?
Лидия глядит на меня — глаза жалостные, зеленющие, так и лезет из них порча, — и отвечает:
— Анни хотела пожарить картошку повкуснее, а она оказалась последняя. Да вдобавок еще все стены забрызгала маслом… Так ужасно, когда хочешь сделать приятное, а получаются сплошные неприятности.
Она помолчала, а потом добавила:
— Я однажды Профессору хотела купить к чаю его любимых шоколадных конфет с орешком и опоздала из-за этого на полчаса, а он так не любит, когда опаздывают.
— Что, поссорились? — спрашиваю.
— Поссорились, — вздыхает. — Но не очень надолго.
А наш скандалист-то тем временем знай себе наяривает!
— Ты немедленно отсюда уйдешь, — не унимается он. — Собирай вещи и проваливай. Немедленно!
Я не больно-то поверил во всю эту Лидину историю с картошкой и разбрызганным маслом, но и из-за разбитой вазы я бы тоже так убиваться не стал. Вот моя бабушка — а бабушка у меня была что надо! — она бы им порассказала, что такое настоящие трудности. Она пол своей молодости просидела в погребе, прячась то от этих ублюдков, то от тех, в темнотище с одной только тонюсенькой лучинкой. Она лучинку поднимет, а по углам блестят крысиные глаза, так и переливаются — круглые, красные, ни дать ни взять брусничная поляна. Как они ее там не сожрали, одному Господу Богу известно. Вот так вот из-за всякой хреновины трепыхаться, как мои умники, она и не подумала бы. Это только с виду она потом все носочки с шарфиками вязала да чай с повидлом прихлебывала. Ее бы заместо меня на какой-нибудь турнир — она бы всю тамошнюю шушеру за пояс заткнула, не поглядела бы, что у них доспех по последней моде, и дело тут, уж конечно, не в мечах да не в щитах с гербами. Я всякий раз, как попаду в беду какую, ее вспомню — и вот мне уже все нипочем, море по колено.
Но нет, у них тут разборок на целое королевство достанет, о чем речь! А Анни такая паинька, такая лапушка — тарелку полотенечком вытерла, на сушку поставила и говорит:
— Хорошо. Я быстро соберусь.
— Послушайте, коллега, — влез было очкарик, но хозяин его тут же заткнул.
— Идите все к чертовой матери!
И прыг за дверь, как не бывало его. Хватило ума выйти на мороз, малость поостыть.
— Сейчас он очухается, ты пока не суетись, — говорю я Анни. — Там такой дубак, что в самый раз.
А Анни только головенкой светленькой качает и полоте-нечко свое складывает пополам, потом еще пополам, потом еще.
— Надо идти, — отвечает. — Он сказал, значит, надо.
Я же говорю, это настоящий сумасшедший дом. Ну, положим, я тоже разок психанул, когда они моего пса чуть не угробили и подевали невесть куда, тоже тот еще был розыгрыш. Психанул, уезжать собрался. Но не взаправду же! К тому же тогда все само собой и устаканилось. А тут-то чего на пустом месте огород городить?
— Пойдем, — вдруг говорит мне Лидия. — Пойдем покурим. Здесь уже ничего не поделаешь.
И вот мы стоим и курим, и я говорю:
— А ты и рада ее спровадить.
Я так привык к тому, что она курит, что мне даже стало мерещиться, будто ей это идет. Вот бы меня на смех подняли, если кому рассказать! Курящая баба! Когда я в первый раз ее увидел с сигаретой, у меня даже сердце остановилось на какое-то время. Вот, скажем, не дай Бог влюбишься в такую, — это я просто для примера, — и как же ей, такой пепельной и вонючей, рифмы сладостные слагать? А теперь вроде как привык. Тут и не к такому, вообще говоря, привыкнешь!
— Ты нахал, — отвечает она. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Просто время подошло ей уходить. Ты знаешь, ведь время все решает за нас.
— Опять ты за свое!
У меня есть подозрение, что всю эту пургу она начинает нести, только когда разговаривает со мной. Она с этим временем так носится, что я даже думаю, может, это какая-нибудь ересь. Уж во всяком случае богохульство.
— Я почти уверена. — Даже не моргнула, так и чешет как по написанному. — Что время — это такая болезнь. Ну, как чума. Неизлечимая и всеобщая. Такая эпидемия, которая никогда не кончается и от которой нет лекарства. Она портит нам настроение, самочувствие, аппетит и сон, калечит нас и в конечном счете сводит в могилу. У кого иммунитет хороший, держится чуточку дольше, но лекарства-то все равно нет и не будет, как ни крути. Что скажешь?
Если бы я только мог описать словами, как сильно я от нее устаю. А я ведь выносливый. Я профессионал. Но это!..
— Я ничего не понял, — говорю.
— Разве ты не чувствуешь его в себе, как оно точит тебя изнутри каждую минуту? — продолжает она, не обращая на меня ни малейшего внимания. — Вот когда у тебя насморк или живот болит, всегда чувствуется, где она сидит, болезнь. И время тоже чувствуется, просто мы так к нему привыкаем… Как будто это еще одна часть тела. А на самом деле это болезнь.
— Женщина, — перебил ее я. — Ты белены объелась? У нас тут творится полный кавардак. Анни выгоняют на мороз за то, что она забрызгала маслом стенку над плитой, а хозяин из-за разбитой вазы тронулся умом. А ты о чем? О чем ты вообще толкуешь?..
Лидия неожиданно пошла на попятную.
— Извини, пожалуйста. Просто я только сейчас заметила, как он постарел. Ты замечал? Мне раньше казалось, он совсем молодой.
— Что, — спрашиваю, — интерес пропал?
— Да пошел ты, — говорит она, миролюбиво так, совсем по-мужски. — Слушай, мне давно интересно было тебя спросить…
И она затушила сигарету о снег, а сама так притихла, как будто хочет спросить что-нибудь непристойное, сколько там у меня жен было или что-то навроде того.
— Ну, спрашивай уже!
Она улыбается:
— А драконы перед смертью молили тебя о пощаде?
Отрава, а не баба!
— Ой, ну перестань, пожалуйста, — вежливо отшил ее я и тоже затушил сигарету о снег.
Сцена была просто безобразная. И ладно бы был хоть какой-то повод так вульгарно себя вести — так нет же, что-то они там не поделили идейное, кажется, из французской политики. Ох уж эта молодежь! Считают, что из-за политики или литературы можно стать друзьями или врагами, и хлопать дверьми, и бить посуду, и вопить, и ругаться ужасными словами. Я был несказанно удручен происходящим. Те двое, как обычно, ускользнули и отправились курить, они ведь оказываются за поленницей по малейшему поводу, хуже доцентов с кафедры зоологии беспозвоночных. А я остался наблюдать за тем, чем все это кончится, и уже через пять минут бедняжка Анни стояла в прихожей и натягивала сапоги, а из ее наспех застегнутого рюкзака свешивался полупрозрачный рукав ее красного дождевика, такого же красного, как ярмарочный петух на палочке, которого облизали уже со всех сторон.
— Это я сама виновата, — повторяла она, чуть не всхлипывая. — Это я… Я сама…
— Вам, может быть, кажется, что она плачет? — обратился ко мне хозяин в таком тоне, как будто бедная девочка — подопытный кролик, а мы с ним — научный консилиум. — А я так убежден, что смеется. Посмотрите только на нее повнимательнее!
— Вы ведете себя омерзительно, коллега, — осадил его я. — Уж от вас я никак не ожидал подобных шуток. Мы терпим все это только из уважения к вам как к хозяину этого прекрасного дома, который до сих пор казался нам таким гостеприимным. Однако я требую, чтобы вы немедленно прекратили балаган! Неужели вы, такой зрелый человек, не понимаете, какова цена всем этим юношеским ссорам, как горько вы будете впоследствии сожалеть о своей горячности, своей несдержанности?
Я использовал против этого взбесившегося хама все смертельные приемы красноречия, но он продолжал вести себя как осел, а мне, по правде сказать, все это давно уже было поперек горла. Свою голову к чужим плечам не приставишь, это известно. И с тем, что дети всенепременно повторяют ошибки своих отцов, совершенно бесполезно бороться, как бесполезно препятствовать глупости человеческой. В молодости дураки вызывали у меня умиление и всяческие приятные покровительственные чувства. Видимо, поэтому сейчас у меня и не осталось сил их терпеть.
Впрочем, наверное, я уже слишком стар для всех этих категорий. Остальные думают, что раз я стал такой раздражительный, значит, меня не устраивает что-то в их мнениях или поступках, а на самом деле у меня просто-напросто раскалывается голова от их криков и от стройки, которая теперь прямо за окном направо, между подъездом и булочной. Нельзя даже за хлебом и молоком сходить так, чтобы не оглохнуть, не споткнуться на этих склизких досках, которые они любезно, но очень криво переложили через свои художества, и не натаскать полную прихожую этого гадкого рыжего песку. Я бы сказал Ланцелоту, что это у него, наверное, мой песок, только он все равно не поверит. И целый день раздается сводящее с ума ры-ры-ры-ры-ры; пластинку поставить нельзя, книжку почитать нельзя, кости откликаются на стройкин рев тупо, восторженно, как дрессированные. Песок везде: плавает в чае, царапается в мыле, хрустит под тапочками по паркету. Конечно, я мог бы и съехать, но я стар; я привык.
У нас считается, что мой возраст — это всем на зависть. Ты вроде как и не безумный старикашка в протертом свитере, на рукаве которого гордо, как попугай, сидит не отстирывающееся пятно от варенья, — и в то же время, глядя на тебя, они уже думают не только о том, как не повезло, наверное, твоей жене влюбиться в ученого.
— Теперь по вам будут сохнуть только самые серьезные и печальные студенточки, те, у которых в сумках сборники Пастернака, — говорили мне на юбилее мои язвительные сослуживцы и единомышленники. — Вы бы, кстати, и сами были бы похожи на Пастернака, если бы только похудели.
Всем очень нравится острить насчет того, что я толстый и сентиментальный, и меня это вполне устраивает. Я в совершенстве умею изображать идиота. Таким старикам разрешается реже думать о смерти и чаще транжирить пенсию на что-нибудь вкусненькое, и любят их всегда гораздо больше; а я, как ни крути, все-таки старик, ну, или стану им через года два-три, и поэтому больше, чем когда-либо, завишу от любви.
Только вот, как оказалось, никакой особенной любви в этом доме и нет — сплошные склоки. Когда Анни уже обулась и принялась поправлять кисточки на своей вязаной шапке, Лидия и Ланцелот явились в прихожую с ней попрощаться с такими вежливыми и ничего не выражающими лицами, с какими провожают засидевшихся гостей. Как будто все это в порядке вещей! Лидия, между прочим, стала гораздо хуже выглядеть. Ходит целыми днями непричесанная, а ведь у нее такие чудесные каштановые волосы. Когда она приходила ко мне на лекции, то заплетала их в две толстенные длинные косы, и это делало ее похожей на героиню индейской легенды. Она бросила филфак и занялась биологией потому, что раньше она думала, будто литература должна побеждать смерть, а потом выяснилось, что все как раз наоборот и даже у биологии в этом деле куда больше шансов. Она говорила мне, что первым до этого додумался Эдгар Аллан По, а потом уже только она. У нее было столько всяких идей. А теперь она стала такой домохозяйкой! Но утром я, конечно, сказал ей приятное:
— Прелестно выглядите, моя дорогая! Цвет лица, как у распустившейся розы!
— Ох уж эти ваши ботанические комплименты, Профессор, — буркнула она в ответ.
Женщине должна идти влюбленность, а не так. И вот Лидия рядом со мной, безмолвно и тоскливо наблюдает за сборами Анни, с таким выражением, какое бывает у заморенного работой ишака, и от нее пахнет духами, все теми же, от которых у меня начинается тахикардия. Вслух я называю это романтическим томлением сердца, чтобы не утомлять никого своей дряхлостью. Только аромат у духов какой-то выдохшийся, подкисший, как будто мы уже провели в этом доме целую вечность и сами превратились в чьи-то воспоминания.
Анни закинула рюкзак на плечи и взглянула на нас как-то ехидно, а рукав так и свешивался вниз за левым ее плечом, ну точь-в-точь подбитое фениксово крыло.
— Анни, милая, прошу вас, — обратился я к ней в последний раз, поскольку был высокого мнения об ее рассудительности. — Прекратите спектакль. Не надо никуда уходить, вы уже достаточно показали друг другу, кто на что способен.
— Более чем достаточно, — встрял хозяин.
Он стоял поодаль, прислонившись спиной к двери в свою мастерскую, и вся его фигура казалась черной, какой-то набухшей, медвежьей, — такую тучу он на себя напустил.
— Анни, останьтесь, — просил я, а она все смотрела и смотрела на меня с насмешкой. — Пожалуйста.
— Между прочим, это мой дом, — снова вмешался наш изумительно однообразный в своих репликах господин и повелитель. — Вы, как видно, просто выбросили это из головы, всей компанией взяли и запамятовали, а вообще это мой дом. Мой и ничей больше.
Я думал, все это кончится так, как это бывает обыкновенно: все расплачутся, а потом в обнимку отправятся в кухню ставить воду на чай и будут мучиться, как бы так пройти в дверь, не выпуская друг друга из объятий, и выхватывать друг у друга чайник:
— Я поставлю!
— Нет, давай я!
— Нет, ты устал сегодня, позволь мне!
Ну и так далее. Но Анни сказала:
— Ну, бывайте! Профессор, не затягивайте со срисовыванием узоров с окон, у вас уже осталось мало времени до весны.
Мне показалось, что в этот момент Ланцелот фыркнул в кулак.
— Пожалуйста, не уходи, — вдруг подала голос Лидия. — Если ты уйдешь, то и нам придется.
Анни внимательно посмотрела на нее своими маленькими светлыми глазами и передернула плечом.
— Да перестань, — сказала она. — И вообще-то говоря, что тут такого.
Анни погладила по ушам пса, лежавшего в огромном кресле возле самой двери и так надсадно скулившего, как будто в доме кто-то умер, поцеловала его в макушку, а потом помахала всем нам рукой, задорно, широко, как будто мы были очень далеко от нее, как будто она забралась на вершину какой-нибудь неприступной горы и хвасталась, какая она сильная, а мы стояли у подножия и восхищались ею. Наконец она защелкала замком и вышла на улицу, расправив плечи, словно бы радуясь свежему воздуху, — а прикрыть за собой дверь не смогла, потому что в щелку забилась кисточка от тряпичного половика, одного из тех, на которых наш хозяин просто помешан. Но она не стала с этим разбираться и ушла, ушла совсем, и, когда хозяин приблизился к двери и осторожненько так за нее заглянул, на тропинке, протоптанной через двор, уже никого не было.
— Зачем это, дорогой друг, вы туда глядите? — поинтересовался я. — Проверяете, эффектно ли у вас получается фокус с исчезновением?
— Я коврик хочу поправить, — пробубнил он в ответ.
— А вы на меня, уж пожалуйста, не огрызайтесь, — сказал я. — Вы сегодня вели себя скверно, пошло, непозволительно. И мы все очень в вас разочарованы. Вам остается надеяться только на то, что она вас простит и вернется.
Я действительно был убежден, что так оно и получится. Все эти темпераментные молодежные скандалы кончаются одинаково, в этом и заключается их прелесть. Может показаться удивительным, что я так настойчиво вмешивался в происходящее, но меня так утомляет и огорчает все, что разрушает уют. Когда я состарюсь окончательно, то буду без обиняков называть это боязнью перемен. Но пока еще в этом ужасе перед расшатыванием мироздания в земле, которая пенится у самых его корней, есть что-то высокое, даже философское; он пока еще не превратился в примитивный инстинкт. Картины должны висеть на своих местах, цветы сменяться в кувшинах, одна чашка кофе следовать за другой, после трех часов дня это должны быть чашки с чаем, а после десяти часов вечера в чашки с чаем должна добавляться мятная заварка. Эта олимпийская эстафета кипятка — единственная по-настоящему важная вещь в мире, она обеспечивает временные закономерности между событиями. Уход Анни, как некогда и ее приход, вызвали колебания в драгоценной паутине быта, лишили наше существование безмятежности, которая одна только и делала его сносным. Мое настроение было безнадежно испорчено, когда выяснилось, что Анни, как видно, и не подумает вернуться. Все вокруг изображали, что это совершенно само собой разумеется и они были уверены в этом заранее, и их унылый и всезнающий надутый вид казался мне просто верхом дурного тона.
— Почему он ничего не предпринимает? — спросил я Ланцелота за чаем. — Он что, не собирается ничего предпринимать?
— Не рыпался бы ты уже, — отвечает он в своей харизматичной бандитской манере. — Не видишь, они все уже промеж себя решили, а наше дело — сторона. Ее нынче и не найти нигде, а он сидит себе и сидит на чердаке, в окно глядит и доволен. От пива отказывается, от вискаря отказывается, а уж что еще ему, я и не знаю. Не надо ему ничего, вот мое мнение. Господь милостив, он хоть перестал ошиваться в мастерской и хреначить нам по мозгам всеми этими молотками и дрелями. Тишина и покой!
— Ланцелот, вы эгоист и свинья, — объявил я, и не знаю, когда еще в своей жизни я был более точен и справедлив, чем тогда.
— На себя посмотри, только очки не забудь надеть, — отозвался Ланцелот.
С научной точки зрения совершенно необъяснимо, чем именно обусловлен этот нетипичнейший симбиоз и с какой стати я терплю его выходки. Может, меня забавляет то, что он не знает слова “эгоист”, а повторяет. Может, он напоминает мне моих студентов, и потому мне иногда мерещится, что я не могу без него обходиться. Может, я должен даже быть благодарен за Ланцелота судьбе, и весь азарт ситуации заключается в том, когда же я до этого додумаюсь. Во всяком случае, тут наверняка кроется нечто весьма поучительное.
Если бы на дворе стояла осень, я хотя бы мог пойти погулять, но теперь, как назло, февраль и самый гололед. Я очень боюсь поскользнуться и упасть; у меня и без того ужасно болят колени в такую сухую погоду. Даже небольшая травма может обернуться самыми плачевными последствиями и сделать мою жизнь просто невыносимой. Я так не люблю зиму, и весь этот холод, и все эти узоры на стеклах. Моя теория синонимии не произвела ни на кого никакого впечатления, и все убеждены, что раз я срисовываю эти злосчастные узоры, значит, я и вправду немного блаженный. Я не знаю, как растолковать им, что, во-первых, рисование разрабатывает мелкую моторику руки и снимает симптомы ревматизма, во-вторых, это занятие меня успокаивает, пока вокруг творятся все эти ужасные неуютные вещи, и наконец, в-третьих, теория синонимии и в самом деле обладает определенным смыслом, хотя, боюсь, этот смысл разгадали уже давным-давно и опять какие-нибудь иностранцы.
Из-за лютого сквозняка я сижу в кресле, обложившись подушками и какими-то шалями, и с отвращением понимаю, что стал похож на свою полубезумную деревенскую бабку, а ведь до того, как поселиться в этом малахольном доме, я был недурен собой, я был модник, я так обаятельно разглагольствовал о том, каковы возможные варианты расшифровки минойской письменности, и о том, как следует правильно запекать утку. Теперь же не происходит ровным счетом ничего интересного, все сидят по своим комнатам и практикуют разнообразные меланхолические выражения лица; приключенческие книжки кончились, а других я читать не желаю. Право же, как я хотел бы отправиться на прогулку по осеннему городу!
Что это были за вечера, когда мы гуляли вдвоем! Улицы то спускались вниз, то поднимались, а мы качались на них, как на золотых качелях в слегка облупившейся краске. Когда дело заходит о том, чтобы заново покрасить стены, до центра города уже никогда и не добираются, так и оставляют его потрепанным и очаровательным на радость таким, как мы. Ветер несет листья прямо нам под ноги, а мы на спор через них перепрыгиваем, и я на ходу сочиняю для нее какие-нибудь смешные коротенькие стишки. Потом мы садимся на лавку под высокими черными деревьями с облетевшими ветвями, и над нами мрачно и гулко всхлипывают вороны, а мы едим печенье и запиваем его ряженкой, передавая друг другу бутылку. Как-то раз мы купили баранок на одной улочке, похожей на винтовую лестницу, в лавке возле церкви, а потом пошел дождь, и они из-за этого размокли и раздулись, но мы все равно их ели и были довольны. Она забавно держалась за печенье или баранку обеими руками и меленько так ее обкусывала, как мышка с картинки в детской книжке обкусывает кусочек сыра. Я так скучаю по ней, что иногда, мне кажется, у меня действительно заходит ум за разум. У нее были голубые глаза и светлые брови, мохнатые такие, неопрятные, и я разглаживал их указательным пальцем, а она делала вид, что обижается. И вот теперь я каждое утро заставляю себя поверить в то, что со всеми этими языческими манипуляциями и вправду покончено. Я просыпаюсь рано утром от того, что на стройке ни свет ни заря начинается проклятое ры-ры-ры, и потом я лежу на спине и не спеша принимаю в дар от наступившего дня все отпущенные мне боли одну за другой — колени, и поясницу, и шею, и правый висок, — и среди них непременно полагается быть тому факту, что я остался без нее. Эта боль начинается под правой лопаткой, как будто я долго бежал за подходящим к остановке троллейбусом, как в молодости, — сквозь парк между шоссе и университетом, — перепрыгивал через лужи и огибал на бегу гуляющих мам с колясками и школьников, которые нарочно едят на холоде шоколадное мороженое, чтобы оно казалось вкуснее. Бежал-бежал и, разумеется, все равно не успел, потому что ведь я еще не старый, водитель троллейбуса не ждет, пока я добегу. Эта боль похожа на то, как если бы мою спину насквозь проткнули копьем и я бы так и ходил с ним всю оставшуюся жизнь, цеплялся бы им за каждый пустяк и ужасно смешил бы этим и себя, и людей. Собственно говоря, я и смешу. Конечно, я еще очень забавно сочиняю эти умопомрачительные длинные предложения, но все же, смею надеяться, изюминка моего комедийного образа несколько оригинальнее!
Я ужасно хочу в лес, просто с ума схожу. Когда я был маленьким и мы жили в деревне, к нам в летние месяцы раз в пять-шесть недель приезжал фургончик с мороженым и подавал сигнал особым рожком, такой тоненький и неуловимый, как будто он нам просто послышался. А потом опять:
— Три-ли-ли-ли-три-ли-ли!
Она доносилась из-за леса, который обычно казался таким сумрачным и зловещим, эта веселая мелодия. Все дети выгребали накопленные монетки из-под подгнивших половиц и бежали на голос рожка, прыгающий над верхушками елок, как солнечный зайчик. Каждый спешил своей собственной тропинкой сквозь пушистый папоротник, и никому не было страшно. Когда я думаю о лесе, то вспоминаю это детское волшебство — как хвойная чаща из грозной превращалась в приветливую из-за каких-то двух фальшивых нот, и представляю себе, как хорошо было бы снова это увидеть и убедиться, что старая закономерность осталась в силе. Я как-то рассказал об этом Лидии, а она и говорит:
— По-моему, теперь эта закономерность работает наоборот.
Лидия всегда все видит в черном цвете.
Почему-то с уходом Анни хозяин перестал казаться нам таким уж необыкновенным. Он как-то съежился и сгорбился, и постарел, и побледнел, и будто бы стал одним из нас — скучающим постояльцем, Бог знает почему торчащим в этом доме на плохо освещенной улице, до которой трамваи и газеты добираются только в последнюю очередь. Мы с Ланцелотом играли в шахматы с утра до вечера, и как бы мило он это ни делал, в конце концов нам обоим это просто опостылело. Хозяин, когда и ему тоже опостылело отсиживаться на чердаке, спустился и принялся отсиживаться в мастерской.
— Что вы там делаете целыми днями, коллега? — поинтересовался я.
— Мастерю новую солонку, — хмуро отозвался он. — И я вам не коллега.
И вот он мастерил свою солонку недели три подряд, без перерыва и совершенно беззвучно — неужели какой-то особый материал? — а ведь, казалось бы, не Бог весть какая вещица; мы же с ума сходили от снега и от безделья. Я принялся было выдумывать новые заварки, но тут как раз кончились летние запасы сушеных трав; потом я попытался почитать Лидии и Ланцелоту вслух увлекательнейшую книжку об архитектуре древних народов, но Ланцелот на это сказал такое, что мы с Лидией от восхищения его словарным запасом сами лишились дара речи минут на десять. Потом Лидия играла на гитаре, а Ланцелот подыгрывал ей то на флейте, то на губной гармошке, и получалось в целом, как ни странно, довольно недурно. Потом мы перебрали все мои пластинки, и я выучил их обоих танцам своей прекрасной и светлой юности, всякому старью, которое лет тридцать как вышло из употребления. Мне нравилось представлять себе, как над ними будут потешаться люди, когда мы освободимся из здешнего заточения.
— Профессор, вы такой милый! — защебетала Лидия, освободившись из объятий Ланцелота, который почему-то оказался способен превосходно вальсировать. — Вы такой замечательный, Профессор!
Ну, наконец-то!.. Воодушевленный благосклонностью оттаявшей венценосной зануды, я уже хотел и сам закружить ее в танце, но тут-то она взяла и предложила:
— Пойдемте, пойдемте постучим к нему. Надо его как-то развеселить. Ему сейчас так нужны друзья!
Друзья!.. С ума сойти!
И мы вчетвером, вместе с собакой, отправились под двери мастерской чуть ли не с гитарами и мандолинами — присоединиться к нелепой игре в царевну-несмеяну. Затея с самого начала была обречена на провал, но Лидию было не переубедить. Ланцелот постучал в дверь и сказал:
— Слышь, самоделкин, хорош уже высиживать. Валяй к нам, мы тебя прощаем. У нас тут белый танец.
— Дорогой друг, — добавил я. — Спускайтесь к нам из эмпирей, у нас и приставная лестница с собой припасена.
— Выходи, пожалуйста, — попросила Лидия, тихонечко так, совсем на себя не похоже. — Выходи ко мне, я тебя очень прошу. Тут так плохо без тебя.
— Нам надоели старые половики, — вставил Ланцелот.
Мы с Лидией хором сказали ему:
— Заткнись!
И в ужасе вытаращились друг на друга, как будто каждый застал другого за чем-то крайне неприличным. Пес, по-моему, из товарищеских чувств к нам тоже немножко поскулил и даже поскребся лапой о косяк. Тем временем дверь мастерской раскрылась и на пороге показался хозяин. У него был такой величественный вид, что мы все сразу как-то подтянулись — я бы непременно посмеялся про себя, но почему-то в ту минуту было совсем не до этого.
— Я не желаю с вами сейчас разговаривать, — спокойно объявил он. — Я не желаю сейчас вас видеть. Прекратите топать, выключите музыку и оставьте меня, пожалуйста, в покое!
Объяснившись с нами столь изысканно, учтиво и исчерпывающе, он с достоинством удалился обратно во тьму своей берлоги и своего отчаяния и оставил нас ни с чем. У Лидии было такое выражение лица, как будто ее ударили по носу линейкой. Она села на пол, зачем-то взяла пса за хвост и посмотрела на нас жалобно-жалобно, как будто это именно мы с Ланцелотом довели ее до такого состояния, а не этот творец собственного счастья. Наконец она проговорила:
— Господи, скорее бы уже весна!
И мы с Ланцелотом подумали-подумали, а потом одновременно повторили за ней:
— Да, скорее бы весна!
Хоть и было совершенно непонятно, что такого особенного будет весной.
Я проснулся от того, что в доме появился новый звук: это капала с крыши талая вода; она, конечно, ночью превратится в лед, но назавтра снова будет струиться и петь, все громче и громче, со всех карнизов. Однажды Анни сказала:
— Хочешь, я сыграю тебе на сосульках Моцарта?
Я даже не успел ей ответить, как она уже сорвала с крыши над поленницей пять сосулек, словно только для этого они там и были — загадочные плоды в странном зимнем саду, — четыре положила себе в шерстяную ладошку, а пятой принялась по ним что-то вызванивать, и потом я прислушался и понял, что это и вправду Моцарт. А теперь лес заворочался под снегом, разбуженный колдовством воды и солнца, и музыке, заключенной в земле, не нужна ничья помощь, чтобы быть услышанной.
Я спустился по лестницам в утренний тихий дом, где еще никто не проснулся и не начал приставать ко мне с дурацкими вопросами и советами, прошел по пустым комнатам, наполненным этим особенным влажным свечением первого дня оттепели, как будто свет превращался в воду, и кто-то небесный там, наверху, взял графин с этой водой, чтобы напиться прямо из горлышка, но нечаянно опрокинул его и забрызгал всю землю, и теперь она мокрая, хоть выжимай. Фиалковое небо словно просвечивало сквозь стены, пропитывало доски и черепицу, делало дом прозрачным и беззащитным. Я вышел на обрыв, потому что такова была моя привычка: в первый день весны подойти к моему заветному белому дереву, взять в ладонь неокрепший побег и прижать к губам, словно руку возлюбленной, — ведь он такой тоненький, такой юный во всем этом вековечном древесном врастании в бытие. Я выбрался из дома с таким чувством, как будто не делал этого несколько месяцев — всю зиму, — и у меня затекли ноги и плечи от того, как долго их сжимали стены.
День, когда я выгнал Анни, настал наутро после того, как мы с ней пили чай на балконе библиотеки и болтали всю эту ядовитую чепуху, которая потом никак не выветривается из головы, как будто от того, помнишь ли ты ее от первой буквы до последней, когда-нибудь будет зависеть твоя жизнь. И в тот самый день я тоже вышел на обрыв — просто так, так же, как и в любой другой, по хозяйству, — и увидел, что мое чудесное белое дерево исчезло без следа. На его месте теперь росло что-то другое — крысино-серое, невыразительное, обыкновенное. Я подошел поближе, не веря своим глазам, и в груди у меня что-то дрожало, меня даже подташнивало, как будто я имел дело с чем-то омерзительным. Я увидел, что это липа. Липа, самое бестолковое дерево на свете, одомашненное, изуродованное, как птица с подрезанными крыльями.
Я стоял под этим страшным, чужим, непрошеным деревом и не мог пошевелиться от ужаса. Ведь это Анни говорила мне: лучше бы здесь была липа, а я тогда только посмеялся над ней. И произошло так, как сказала она, потому что всегда получается так, как она говорит. Я рассматривал ветви этой липы, засыпанные снегом, и чувствовал сквозь тонкую кору замедленное, зимнее движение жизни в мягких волокнах ее податливой маслянистой древесины; она, как ребенок, спокойно дышала и росла во сне. Когда я наконец смог отвести от нее взгляд и посмотреть за реку, привычные глазам горизонты словно закачались друг над другом, как волны в шторм, исказились болезненными изломами знакомые линии леса и лугов. Все смешалось, как смешиваются цветные акварельные полосы, проведенные друг над другом по мокрой бумаге, как шерстяные нитки, если пытаешься рассоединить их и смотать в аккуратные клубки, спутываются еще больше. И все это устроила Анни. Объяснить это я не смог бы ни сейчас, ни тогда, но то, что все это из-за нее, было и остается ясным, как день.
Она обращалась с моим лесом, как со зданием, наполненным запертыми комнатами, ключи от которых вверены ей одной. Она открывала и закрывала двери по собственному капризу и думала, что это забавно. Она превратила мой лес в лабиринт, в приключение, в игру, которая не может наскучить. Я позволил ей все, что угодно: мост через реку и другой берег, дачный поселок и заброшенное шоссе, а запретил только одно: что-либо менять, переставлять с места на место, сдвигать хоть на сантиметр. И чем же она отплатила мне, чем?..
Другие при этом вели себя так, как будто происходит нечто кошмарное и глубоко трагическое. Они зачем-то жалели меня и обращались со мной как с калекой, как если бы я лишился руки или ноги. Все это было совершенно ни к чему. Конечно же, я выгнал ее, потому что это мой дом, мой лес, мой обрыв, на котором от роду не росло никаких лип. Что мешало ей просто жить здесь и любоваться этим лесом вместе со мной, гулять со мной по тропинкам среди голубых весенних колокольчиков и учиться узнавать птиц по голосам? Что мешало ей увидеть во всем этом совершенство? Она сказала:
— Я не нарочно!
Но как же тогда?!
Я выгнал ее и не раскаиваюсь. Я не пластилиновый. Я здесь хозяин.
И вот Анни ушла, а ее паршивая липа осталась, и теперь я сижу на скамейке у черного крыльца и рассматриваю ее, как идиот, и ровным счетом ничего не могу с ней поделать. Она так крепко спит, что даже не чувствует сквозь сон ни солнечного тепла в своей коре, ни таяния снега на своих ветвях, ни того, как глубоко меня трогает эта оттепель. Я знаю, что даже летом, когда на ней распустятся листья, и первая птица осмелится опуститься на ее ветви и пропеть что-нибудь, и все будет уже совершенно как ни в чем не бывало, — даже тогда я к ней не привыкну. Анни могла бы поменять все, что ей захотелось бы поменять. Никогда еще я не был так горд своей предусмотрительностью, как теперь.
Пронизанный слезливым весенним светом, охваченный лихорадкой первого неверного тепла, хлюпающий водосточными трубами, осипший спросонья от первых звуков — мерного сопенья метлы, свиста закипающего чайника, щелканья воробьев в сверкающих на солнце зарослях бузины, — дом казался захворавшим и словно и в самом деле не мог обойтись без всех тех хлопот, в которые я погрузился с наступлением марта. В сумерках я выходил на крыльцо, и молодой месяц опускался мне на плечо, как ручной сокол. Я с досадой ощущал, каким особенным, щемящим теплом наполнились увядшие комнаты только из-за того, что у них появились воспоминания о прошедших днях, которые уже чуть запылились здешней хрустальной пылью, но все равно казались более настоящими, чем дни наступившие.
Остальные притихли. Только Профессор, когда снегу дома достаточно опустился и стало можно пройти к скамейке, возобновил свой обычай пить ряженку в саду. Когда он усаживался на скамейку, его ноги не доставали до земли, и он болтал ими, как школьник, взгромоздившийся на забор.
— Вы, может быть, не поверите, коллега, — сказал он мне однажды. — Но я вас очень хорошо понимаю. — Неужели? — откликнулся я.
— Да-да, очень хорошо. Даже если дело и вправду во французской политике, суть все равно не в этом, а в результате.
Он аккуратно поставил рядом с собой выбеленный изнутри пустой стакан и посмотрел на меня исподлобья с какой-то неприятной ухмылкой.
— Более того, — задушевно продолжал Профессор. — Теперь я даже мог бы предсказывать вам будущее.
И с этими словами он мне подмигнул, что было и вовсе неожиданно и, как я считаю, совершенно неуместно. Я посмотрел на него с изумлением, а он только посмеивался и, видимо, был чрезвычайно доволен своим остроумием.
— Эй, умники! — в эту минуту из окна малой гостиной, которую я на днях открыл и теперь приводил в порядок, высунулся Ланцелот. — Давайте-ка в дом, Лидия тут испекла какие-то штуки.
Профессор посмотрел наверх.
— Какие штуки?
— Да я знать не знаю, идите и ешьте! Толстые такие, на сковородке, — рассердился Ланцелот и хлопнул ставнем.
— Оладьи, наверное, — сказал мне Профессор доверительно. — Бедняга Ланцелот, не знает, что такое оладьи.
— Прикидывается, — говорю. — Он же в деревне вырос.
Профессор покачал головой.
— Ну, знаете ли, дружище, деревня деревне рознь. Идемте, не будем обижать нашу даму. Удивительно, что после всего произошедшего она же нам еще и оладьи печет. Интересно, добавила ли она в них тертое яблочко?
Я видел, что Профессор, как обычно, заговаривает зубы, чтобы я позабыл сказанное им раньше, но не тут-то было. Я тоже решил попробовать сбить его с толку и спросил:
— Профессор, а почему вы не пошли в повара?
Он только отмахнулся от меня.
— О, теперь это совершенно не важно, хотя еще с тертой морковочкой бывают отменно хороши. Совершенно не важно. Идемте уже их есть, какими бы они ни были.
Так из разговоров с ними я заключил, что в их представлении тоже появились какое-то “теперь” и какое-то “раньше” и что для них все это так же мучительно и необъяснимо, как для меня. Я наблюдал за тем, как наступает год, вопреки всем моим ожиданиям ничуть не похожий на предыдущие.
Все менялось на глазах: днем я не узнавал тропинок, по которым проходил утром. Снег на них перемешался с оправленной в лед листвой, с иголками и отцветшими завитушками травы, с потемневшими ягодами рябины, с грязью, с углем из погашенных костров, и поэтому на ходу можно было вглядываться в землю у себя под ногами, как в полудрагоценный камень, как в чистый и беспристрастный срез того удивительного вещества, из которого сделано само время. Ты рассматриваешь снег, а он только блестит загадочно и тает на земле, как на ладони, потихоньку уходит из-под ног. По кончикам молодых побегов до самого неба взбегает рыжее тусклое мерцание жизни, а просветы в сизом течении высокого неба кажутся голубой листвой на березах. В этом все дело с ранней весной — в том, насколько небо в эту пору осязаемее земли. Оно оттаивает от зимних облаков, обрушивается кристальными брызгами на замызганные рукава твоей куртки; оно — синяя глина, из которой вечно создается мир. А земля — одна сплошная дымка, никакой определенности, ни одной утвердившейся линии; некуда ногу поставить без опаски пойти ко дну. Мягкие ветви впитывают солнце и на глазах становятся отчетливее. Солнце прокрадывается в сад слева наискосок и, как художник-виртуоз, срисовывает силуэт яблони в податливую пустоту занавески на окнах опустевшей комнаты Анни парой великолепных, нервных росчерков.
Я действительно был очень занят в малой гостиной; я был так доволен тем, что отыскал себе дело. На коврике под пианино я нашел запылившийся Профессоров блокнот с его стихами, посвященными Лидии. От времени и влажности буквы немного расплылись на бумаге, как будто я смотрел на них сквозь слезы. Когда я отдал блокнот Профессору, он как ни в чем не бывало поставил его на полку рядом с книгой рецептов — не той, что лежала на его прикроватной тумбочке, а другой, которую он любил меньше, — и сказал:
— Да-да, дружище, благодарю вас. Все это оказалось совершенно напрасно, но вам — спасибо.
Пока я снимал с мебели в малой гостиной чехлы и выгребал из-под ковров прошлогодние листья, пару раз приходила Лидия с гитарой и усаживалась на подоконник что-то наигрывать.
— Так тебе будет веселее работать, — пояснила она.
Но играла она все сплошь что-то в своей обычной заунывной манере, и я думал про себя о том, что лучше бы она взяла вторую метлу и помогла мне подметать. Неземное весеннее освещение обесцвечивало яркую обивку на креслах, пунцовые шторы на окнах и скатерть с кисточками, собравшуюся складками, как будто на ней застыли водяные круги, холодно отражалось в пустых вазах и крышке пианино, на которую Анни как-то вечером положила тетрадный лист, чтобы подсчитывать за остальными очки в игре в шарады, а потом я заметил, что ее карандаш продавил в черном лаке следы, все эти кри-венькие четверки и семерки, которые изуродовали прекрасный немецкий инструмент. Я очень рассердился на нее, а она даже не извинилась.
— Да перестань, — сказала она. — Для тебя закрасить все это — пара пустяков.
Так они и остались, эти царапины, и блестели теперь на солнце, как алмазные жилы в горной породе. Я сидел напротив пианино, рассматривал его, и оно казалось мне усталой вороной лошадью, к изогнутой шее которой прижимаешься лбом после долгой дороги. Лучи бессильно скользили сквозь резную спинку одного из стульев и рассыпались веером белесых полос по пыльному паркету. Лидия, затерянная где-то в самой чаще всего этого беспорядка, словно снилась мне, а музыка, которую она играла, доносилась до меня издалека, опускалась сквозь слюдяную толщу воздуха на самую глубину.
— А зачем нам эта комната? — спросила Лидия. — Разве нам мало Круглой?
— Что? — не расслышал я.
— Я говорю, твой дом и так очень большой! Зачем столько возни со второй гостиной?
Я прислонил метлу к дверце шкафа и вздохнул.
— Во всем доме должен быть порядок, даже если он стоит пустой.
Она так испуганно на меня вытаращилась, что я поспешно добавил:
— И еще только отсюда виден изгиб реки, где она резко забирает на восток, а от земли остается только узенький мыс. На этом мысу очень красивые ели.
Лидия обернулась и взглянула в окно.
— Да, — заметила она. — Там и вправду восток. Утром облака над морем так окрашиваются и принимают такие формы, что ты каждый раз как будто подплываешь на корабле к новому берегу. Это и вправду можно увидеть, только если смотреть в ту сторону.
— Я тоже думаю о других краях, когда гляжу на этот речной изгиб, — согласился я. — Так что эта гостиная необходима, чтобы не больно-то засиживаться на месте. Эдакая гостиная наоборот.
— Но ты ведь все равно никуда не собираешься, — проговорила Лидия с грустью.
— Мне не с кем оставить пса, — усмехнулся я. — Он уже стар для дальних прогулок.
Лидия ответила на это только:
— Ланцелот говорит, это вовсе не твой пес, а его.
Я проводил в малой гостиной почти все время, и даже когда темнело, оставался там и разбирал книги при свете единственной лампы: какие оставить на месте, какие перенести в библиотеку. Я хотел жить в согласии с землей, попасть в такт ее дыханию. По ночам на небо накатывала теплая волна звезд или поднималась над лесом веснушчатая луна — и поэтому сад всегда был озарен слабым голубым светом, при котором можно было продолжать работать и при этом никого не будить. Это земля чиркала спичками, чтобы даже в темноте не откладывать свое весеннее шитье, и я не хотел от нее отставать.
Когда у меня начинали болеть глаза, я выходил на библиотечный балкон и думал о том, как ловко Анни обвела меня вокруг пальца, когда так послушно и лицемерно собрала вещи и покинула мой дом. Она перехитрила всех нас — она ведь была та еще шарлатанка. Мы все поверили, что она ушла, а она просто взяла и втихаря переселилась из одной комнаты в другую — вон в ту, в ту самую, о которой я раньше не знал и в которой раньше никто не жил. Да, ее маленькая комнатка на втором этаже была просто для отвода глаз — всего лишь декорация, со всеми этими зелеными шторами, вышитой наволочкой и всем тем, что я царапал карандашом на облезшем дверном косяке; теперь она стоит пустая, и по вечерам, гуляя вокруг дома, нельзя увидеть, как рука Анни зажигает лампу на его рябиновой вершине. Но там, в другой, потаенной, настоящей, хитроумно спрятанной от чужих глаз, — там она уже навела свои мошеннические порядки, нашила себе занавесок из Млечного Пути и следит теперь за нами в щелочку, знай себе потешается. Так просто с ней было не разделаться, конечно же, нет! Я садился в кресло и пристально глядел на ее призрачное окно, мерцающее за зубчатыми тенями леса, восхищался тем, как безупречно она от меня запряталась, крепко-накрепко, так, что теперь ее и не вытащишь. Я не знал, куда деваться от злости! И нужно, просто необходимо было придумать способ избавиться от нее окончательно.
Когда растаял лед и началось половодье, я стал брать с собой пса и отправляться на долгие прогулки. Мы заново протоптали в подтаявшем снегу тропинку там, где я поднимался осенью к дачам, и днем она размокала на солнце, а вечером подмерзала, становилась скользкой и ярко-оранжевой в закатных лучах, и мне приходилось изо всех сил хвататься за ветки, как за корабельные снасти, чтобы не съехать в овраг. Прозрачная поверхность реки была искажена несовершенствами пылинок, вобравших в себя лимонно-желтый тусклый свет вечера. Я поднимал взгляд и смотрел на рыхлые самолетные борозды в пронзительно-синем небе, светло-оранжевые, тихо угасавшие в безветрии, и говорил псу:
— Гляди, приятель: у них там сейчас самая распутица.
Пес вел себя смешно, как щенок. Если я усаживался на берегу на какие-нибудь покосившиеся мостки, он скакал вдоль кромки воды, запутывался в прошлогодней траве, в панике бил лапами по воде, когда его начинал засасывать ил, а потом бросался в снег и принимался свирепо в нем кувыркаться; снег впутывался клоками в его шерсть, на которую он уже успел насажать репейников, и он был в таком восторге, что, навалявшись, пускался вскачь по дуге, набирая скорость, с какой можно было бы улететь на другую планету, с оглушительным грохотом пробегал по мосткам в миллиметре от моего термоса с чаем и ощутимо стегал меня хвостом по плечам. Я смеялся над ним, а он надо мной. Ему скоро наскучивало это, но он все равно терпеливо меня ждал, и мы вместе поднимались по склону, с которого еще не сошел снег, крутому, с блестящими прожилками сухой травы, как по лестнице в небесные комнаты, к птицам и ангелам в гости, — поднимались и отправлялись побродить по улицам поселка. Нам казалось, что мы остались одни во всем мире. Мы видели издалека только сторожа, но его существование, как и любого небесного тела, для нас, простых смертных, оставалось недоказуемым. В скором времени наступили дни, когда нам стало удаваться дойти до самых дальних полей, края которым не было видно из-за мокрого тумана. Мы ступали по подгнившей слежавшейся траве, над нами кричали черные птицы, и я думал: как честно, как правильно стоять здесь сейчас и мокнуть вместе с землей. В ту пору кора у яблонь под моими окнами от мха казалась зеленой, и они стояли под этой моросью, как малахитовые.
Наконец время ранней весны прошло. У самого крыльца пробились сквозь вкусно пахнущую почву фиолетовые тонкие стрелки еще не распустившихся крокусов, а вся земля в лесу покрылась первоцветами, словно зарделась от чьего-то поцелуя, просияла своим истинным цветом из-под сухих листьев: земля стала ярко-синей и такой прекрасной, что даже Ланцелот признал бы ее божеством, если бы только увидел. Лес был словно расколдованный герой в счастливом финале сказки. Хотелось броситься ему на шею, расцеловать, вскричать:
— Ну как, старина, где же ты был так долго?..
На смену зимней луне под окна явились петь птицы, и по их зову я выбирался на крышу чистить черепицу от всякого мусора и смотреть на брусничный закат за дымчатым лесом, за коричневыми и золотистыми холмами, на то, как неосторожно опускается в него ветка моей юной соседки-елочки, и в эту тихую и страшную влюбленную минуту становится кромешно-черной каждая иголочка ее точеной руки. Я смотрел, как лопаются от набухшего света крохотные зеленые крестики на всех оленьих побегах, ликующе поднятых к небесам рогатым лесом. Время весной идет так быстро, и тебе жаль каждой ушедшей минуты, — а все же ты готов все отдать за то, чтобы увидеть, что будет дальше.
А дальше было вот что. Как-то раз я проходил мимо комнаты Профессора и услышал, как он громко хлопает дверцами шкафа и ворчит:
— Ах ты, Господи, ну на кой мне были нужны эти клетчатые брюки…
Я постучал в дверь и вошел. Профессор стоял над раскрытым чемоданом с совершенно растерянным видом и в одной руке держал скомканные брюки, а в другой — заварочный чайник. На диване валялось темно-зеленое пальто, в котором он ко мне тогда заявился, а груду из вывернутого наизнанку халата и книг в чемодане венчала одна из моих чашек, которую я уже давно отчаялся найти.
— Профессор, — сказал я. — Это моя чашка.
— Ах да, конечно, дружище, я просто забыл, — виновато запричитал он, потянулся за чашкой и споткнулся о пару идеально вычищенных, но сильно запылившихся ботинок. — Простите меня, пожалуйста, я не хотел вас обидеть.
Вид у него был такой несчастный, что я просто взял чашку у него из рук и ничего не сказал.
— Я так ненавижу все это! — Профессор горько всплеснул руками. — Так ненавижу перемены, переезды, все эти ужасные “пере”! У меня просто все валится из рук!
Он швырнул в чемодан флакончик с туалетной водой с такой силой, что он чуть не разбился.
— По-моему, вы сами все разбрасываете, — заметил я. — Куда это вы собрались?
Профессор вдавил себе в брови съехавшие на нос очки и посмотрел на меня с недоумением.
— Как, разве я не говорил вам? Я же вам говорил!
Я покачал головой.
— Боюсь, что нет.
— Ну как же, ведь я открыл новую степную колючку, этого-то вы не могли забыть! По сравнению с теорией синонимии все это, конечно, ерунда, но в этом вопросе остается надеяться только на признательность потомков. Великие ученые всегда опережали свое время. А пока, само собой, придется размениваться на мелочи. Вот завтра как раз заканчивается регистрация на международную конференцию в Брюсселе, посвященную суккулентной флоре полупустынных зон. Я вычитал это в сегодняшней газете. Так что мне нужно поторапливаться, так сказать, навстречу собственной славе!
Он провел ладонью по лбу и тяжело вздохнул.
— Я как раз потому и решил оставить вам кресло. Какое уж мне теперь кресло с эдакой бездомной жизнью. Не забудьте записать в гостевую книгу дату, когда мы с Ланцелотом уехали. На память.
Я прошел в глубину комнаты и поправил занавеску, чтобы она опускалась на пол ровными складками.
— Как, — удивился я, — и Ланцелот уезжает?
— Да-да, — закивал Профессор. — Говорит, пойдет в матросы, поглядит на чужие края, а то, как он выражается, не хочется в степи как родиться, так и окочуриться. И к себе приглашал в гости через годик-другой, на экскурсию. Знаете, весь этот антураж, он сейчас в большой моде.
Он замолчал и взглянул на меня неуверенно, как будто жалел меня из-за чего-то, о чем не знал я сам.
— Да и пора нам, — заговорил он снова. — Вы же сами видите. Разве нет?
Я слушал его с облегчением, с большим облегчением — и это чистая правда. Наконец-то в доме будет тишина, думал я. Я зажгу под вечер все свои лампы и буду ходить по пустым комнатам, слушать, как оттаивает на крыше неподатливый искристо-зеленый снег и медленно сползает к самому карнизу, а однажды на рассвете — хлоп! — и проснусь не от того, что Ланцелот этажом ниже уронил себе что-то на ногу и заорал дурным голосом, а от того, что снег рухнул на землю и позволил дому впервые в году подставить озябшую щеку целебному апрельскому солнцу.
В это время на пороге появился угрюмый Ланцелот и, увидев меня, заявил:
— Пса я забираю с собой, так и знай, ему полезно попутешествовать. Очкарик, на хрена тебе столько чемоданов? Давай хоть помогу нести!
— Не забирай его, — попросил я. — Он же старый.
— Ничего он не старый, — огрызнулся Ланцелот. — Сам ты старый.
С этими словами он подхватил Профессоровы вещи и собирался уже спускаться, но Профессор его остановил.
— Друг мой, не хотелось бы, чтобы вы расставались врагами. Все-таки столько пережито вместе…
— А мы и не врагами расстаемся, — ответил он. — Мы друг про друга все знаем теперь. Будешь при дворе на осенний сезон, — обратился он ко мне, — мы там вместе на турнире всем пасть порвем. Я и девиз тебе набросал, ну так — оно, конечно, мишура, а все-таки какая-никакая документация. А не будешь, так и хрен с тобой, потом меня и самого уже ищи-свищи. Каждому свое.
— Ну-ну, — сказал Профессор и направился к лестнице.
Ланцелот снова нахмурился и пошел за ним.
— Ты, самоделкин, только не забывай, — сказал он через плечо. — Любой лес каждую минуту может оказаться ненастоящим. Леса-то ведь бывают и зачарованные.
Я подумал и отозвался:
— Не учи ученого, — а потом вышел из комнаты следом за ними, прикрыв за собой дверь поплотнее.
Внизу они встали рядышком, как пара цирковых клоунов, и оба протянули мне на прощанье руки.
— Счастливо оставаться, — проговорил Профессор. — Передайте Лидии, что я всегда буду рад видеть ее на лекциях, какой бы университет не предложил мне кафедру.
Лидия! Вот проклятье, я совсем позабыл о Лидии!
Профессор продолжал:
— Я думаю, мы встретимся еще когда-нибудь. Я в этом даже уверен, — и он тихонько рассмеялся. — Я ведь запомнил ваш адрес.
Я погладил пса по шелковистой макушке и легонько дернул за длинное ухо. Мне ужасно не хотелось, чтобы Ланцелот забирал его, но потом я вспомнил, как он радовался, когда Анни брала его с собой в лес, лаял, вертелся волчком, бил по полу мохнатым хвостом и становился ей на плечи передними лапами, — и решил, что лучше уж пусть и пса уведут из этого дома. Может быть, ему и дом-то без Анни не в дом, откуда нам знать. И вообще, чем скорее все они уйдут отсюда, тем скорее уйдет Анни.
Когда все они втроем спустились в сад и пропали среди призрачных весенних деревьев, будто бы вытканных на гобелене — пропали так же необъяснимо и обыденно, как появились, — я только пожал плечами и вернулся в дом, а дверь так и оставил открытой. За зиму она немного просела и стала тяжело закрываться, да и потом, было уже почти совсем тепло.
Лидия сидела на ступеньках, обхватив колени руками, и молча смотрела на меня. Ее волосы были опрятно заплетены в косы.
— А ты почему не ушла с ними? — спросил я ее.
— Мне не хочется, — ответила она.
Спустя несколько дней я обратил внимание на то, что перила стали царапать ладонь, вот тогда-то я и заметил наконец эту чертову надпись, от которой теперь никаким лаком не могу отделаться. Написано было: habeat sibi, уж к нынешнему-то времени я запомнил. Разумеется, я понятия не имел, что это такое, и очень рассердился.
— Можно подумать, что дом для того и был построен, чтобы тут каждый что-нибудь да нацарапал! — возмущенно сказал я Лидии.
Она бережно погладила надпись пальцем, как будто это был какой-нибудь крохотный симпатичный зверек, которого она к тому же была сердечно рада видеть, и откликнулась:
— Да это латынь, ничего такого. Переводится: “пусть владеет”, вроде как “ну и черт с ним”.
— С кем — с ним? — не понял я.
— Ну, с тобой, наверное.
Я посмотрел на нее внимательно, но нет — она была совершенно серьезна. Тогда я заявил:
— Это Профессорова работа. Латынь ведь.
Лидия рассмеялась.
— Ой, да ты что! У Профессора разве латынь. Вот Ланцелот латынь знал — это да, раз в десять лучше Профессора. Это ведь он девиз для тебя подобрал. Видишь, проявил остроумие, — она помолчала, а потом добавила: — Мне не хватает Ланцелота. Тебе разве нет?
Я отмахнулся от нее:
— Вздор!
Чтобы избавиться от надписи, я сровнял ее смолой, а потом перекрасил перила, но все равно рука, когда ей проводишь по тому месту, чувствует, как будто что-то колется. Я очень недоволен!
Я перемыл и убрал в шкаф собачьи миски, навел порядок в оставленных комнатах. Я распахнул в них окна пошире, и дом наполнился чудесным весенним сквозняком, зябким и наполненным сразу всеми лесными запахами: влажной земли, молодой травы и старой травы, перегноя, ила и нагретой хвои. Теплой мокрой тряпкой протер я полки и столешницы, ящики снаружи и ящики изнутри, выгреб из тумбочек забытые Профессором журналы, какие-то фотооткрытки, надорванные проездные билеты, подобрал Ланцелотовы пивные крышечки и нашел под матрасом какой-то необычайной пышности и красоты белоснежный кружевной воротник, который и вовсе непонятно зачем был ему нужен.
В конце концов я замер среди распахнутых качающихся ставней и дверей, ворчащих и скрипящих, охрипших и простывших, несмазанных и ссохшихся, — замер и ощутил, что дом наполняет меня новыми силами, как почва дает силы деревьям, чтобы они росли, крепли и жили вечно. Может быть, я даже хотел бы стать деревом в своем лесу и забыть обо всех своих огорчениях; иногда бредешь сквозь чащу и испытываешь такую слабость, такое ясное желание не идти никуда больше — просто остановить эту нескончаемую горизонталь под ногами и устремиться по вертикали вверх, чтобы ничего не было между тобой и небосводом. Я все хватал деревья за руки, пытался постичь закон их неподвижного хоровода и научиться стоять в такт. И, мне кажется, иногда у меня это получалось.
Весенние туманы поднимались над землей, золотистые, зеленые и желтые, тревожили уток на реке, и они разбрызгивались по воздуху при каждом громком звуке, взлетали над тяжелой неподвижностью воды в последний миг — и не попадались в малиновые силки заката. Лидия все время что-то читала, и я почти не замечал ее присутствия, за что был благодарен. Она сидела в библиотеке, свернувшись в Профессо-ровом кресле, а над ней висело несколько полок с маленькими пестрыми книжечками с научной фантастикой, которые в тусклом желтом отсвете торшера переливались корешками, словно драконова чешуя. По книге с мудреным названием, отложенной ей в сторону, брел, спотыкаясь, серебристый паучок на подгибающихся пилигримских лапках. Не считая их двоих, дом снова стал только моим.
Пришло лето, и я опять был им совершенно очарован. Если только мне удавалось найти хоть десять минут свободной почвы в своем цветущем июньском дне, хоть один клочок, куда можно было ступить, не сломав ненароком нежный стебель молодого, еще только наметившегося в воздухе очередного домашнего события, то я выходил прогуляться по обрыву, полюбоваться лютиками, покрывавшими его склоны и заставлявшими землю маслянисто сверкать, подобно солнцу. Спустя несколько недель, когда лютики отцвели, корни сосен заросли клевером, и вся луговая трава наполнилась оттенками розового — иван-чаевыми морщинками, чертополоховыми веснушками, — как будто лес влюбился и позабыл, что бывают на свете и другие цвета. Я отправлялся в дальние луга, за реку, к большой иве с девятью толстенными стволами, которая всегда напоминала мне корабль, а в тот год совсем рассохлась, развалилась, потеряла курс и начала превращаться в остров; она так располнела, что теперь я мог лежать на спине между ее стволов и глядеть в непрерывную сказку кроны, заложив руки под голову. Нас окружала высокая трава и белые цветы, где-то на опушке совершенно неэлегантно чем-то грохотала белка, а мы слушали только шелест осоки: как она набегает на наш юный берег, на наш возрожденный борт. Нам с ней теперь было о чем поразмыслить.
Потом наступило время дождей, и мы с Лидией снова подолгу просиживали в Круглой комнате, за окнами которой ветер вынуждал деревья воинственно поворачивать к нему листья сверкающей кольчужной изнанкой. Иногда Лидия играла мне, и если она брала в руки гитару, было видно, как ее ладонь случайно сбивает со струн поблескивающую пыльцу сна. Но чаще я просил ее молчать, чтобы слышнее был шум дождя, этот старинный возлюбленный стук по крыше; слушая его, я почти никогда не мог удержаться — и выходил на крыльцо, ему навстречу, постоять с ним рядом на ступеньке, закрыв за собой свои бесчисленные капустные двери и глядя на сизый расплывчатый лес, чувствуя, как кто-то будто бы обнимает меня за плечи. Иногда я спускался в сад и прямо под дождем усаживался на Профессорову скамейку, и сидел на ней так долго, что Лидия выходила следом за мной и молча вставала рядом со скамейкой, держа над нами обоими мой старый черный зонт со сломанной спицей.
— Чего ты его вынесла, — лениво упрекал ее я. — Тут ведь карниз надо мной, на меня почти не капает. Да и дождь кончается, посмотри сама.
Дождь и вправду время от времени ненадолго прекращался, и было видно, как Бог обрезает своими чуть заржавевшими ножницами водяную ткань над лесом за рекой и остается только белесый сияющий край, и освещение от этого становилось таким странным, равнодушным, совсем простым, — как при рождении мира. С каждым днем этого целебного дождя Анни казалась мне все менее настоящей. Так проходят солнечные осенние месяцы для цветка, положенного под пресс: от него остается только суть, структура, прихотливая точность тончайших прожилок. А от людей остаются голоса, и от Анни — тоже, даже от Анни.
В первое же ясное утро я поднялся очень рано и с удивлением застал Лидию в столовой.
— Почему ты не спишь? — спросил я.
Она с ногами сидела на диване, закутавшись в одно из наших с Анни покрывал.
— Я ходила купаться, — объяснила она и поежилась. — Наверное, не стоило. В этом году море такое холодное, каким еще никогда не было на моей памяти. Никак не отогреется. Обычно по утрам вода теплее, но сейчас и утром просто мороз. А ведь только август!
— Вот именно, уже август, — отозвался я. — Тебе пора закрывать сезон.
Лидия кивнула.
— Пожалуй. Сегодня вечером пойду гулять в горы.
Я снял с вешалки самую теплую куртку и объявил:
— Ну а я отправляюсь в лес прямо сейчас. А ты иди и поспи еще.
Вид у Лидии был очень печальный — видимо, потому, что она не выспалась.
Действительно, начинался август — самый удивительный месяц в году, у которого все остальные на побегушках. Я шел сквозь лес, и темнота одурманивала меня прохладными поцелуями паутин. В сумрачных ветвях кто-то затеплил первые алые листья — значит, это к празднику, значит, здесь он пройдет, август, в свои пышные чертоги — в мое сердце. Все чувствовали себя причастными к торжеству: вот сверкает эмалевое крылышко стрекозы, вот крапива хвалится янтарной каплей росы, как будто это у нее орден за отвагу. Сегодня мы со всем миром опять именинники. Когда я возвращался на рассвете, Лидия обыкновенно спала, но я всякий раз случайно скрипел ступенькой или спотыкался обо что-нибудь в полумраке, и тогда она, наверное, на мгновение просыпалась и видела на подушке ранний, голубоватый луч.
В августе мне довольно сидеть у окна и смотреть в сад, ощущая в себе ровное, чудесное тепло души. Я наблюдаю за тем, как ветер в лесу сдувает с тропинок первые осенние листья, легонько, как пенку с варенья, или за тем, как идет медленный, сахарный дождь, словно в детском сне, и по Божьей рассеянности наконец-то становятся видны бесчисленные струны, которые пронизывают все пространство от неба до земли. По ковру, по подлокотникам кресла, по ножкам столика, по покрывалу текучими складками сползает праздничный блеск позднего утра; я ступаю по нему осторожно и сосредоточенно, словно это морской прибой. Я вспоминаю, что год назад пса это освещение тоже сбивало с толку: он неуклюже прыгал по комнате, пытаясь поймать ослепительного мотылька себе на завтрак, а ловил банального ночного комара, пожирал его с величественностью дракона, и ему становилось скучно. Я ставлю на подоконник кувшин с букетом гортензии, так полюбившей мой негостеприимный сад, и солнечный луч в нем незаметен, как случайно сорванная вместе с цветком травинка.
Вечером мы с Лидией выходили в сад поиграть в карты, выпить чаю и полюбоваться похожими на свечи шелковистыми кисточками вкрадчиво-прекрасных сорняков, которые я в начале лета лукаво вырывал из земли без корня. Где-то в их пушистых зарослях юная белая роза, посаженная в мае, вдохновенно сочиняла свой первый бутон, наивный, несовершенный и неповторимый. Лидия раздавала карты сразу по три, а когда игра надоедала, показывала мне фокусы и учила раскладывать пасьянсы. Еще она читала мне по памяти длинное красивое стихотворение про какую-то даму, которой непонятно почему нельзя было смотреть в окно, а только в зеркало, и я удивлялся, как это она умудрилась запомнить его все целиком. Перед ней стояло бирюзовое блюдце с абрикосами, и она с удовольствием их ела, терпеливо отвоевывая у двух назойливых, но миролюбивых ос.
Лето заканчивалось, иней на земле по утрам был плотным, как бархат, становилось сыро, и закаты за лесом начали приобретать темно-оранжевый оттенок, из-за которого деревья казались совершенно черными, искривленно-причудливыми, плоскими. Темнота все раньше заставала меня в саду и все плотнее оплетала ножки моего стула и ножки стола, за которым я работал, радуясь холоду. Я обмазывал клеем и изо всех сил прижимал друг к другу черепки своего любимого пузатого кувшина, который на днях уронил и разбил вместе с водяным его сердцем; узоры на кувшине под моими ладонями срастались обратно в материки и моря, и приятно грела кожу шершавая округлость глины, и таким чудесным удовлетворением от сделанной работы наполнялось все мое существо, когда я крепко перевязывал на ночь склеенный кувшин колючими льняными веревками меридианов.
Лидия тоже погрузилась в хлопоты. Она затеяла разбирать кухонные шкафчики — наверное, от скуки, но вид у нее был такой деловой и значительный, что я даже немножко ее побаивался и старался не заходить в кухню, чтобы ей не помешать. Один из шкафчиков оказался битком набит коробками с овсяными хлопьями: неаппетитно выглядевшее месиво из овсянки с тушенкой наш пес с удовольствием ел на обед. Лидия выставила коробки на стол и сетовала, забавно разводя руками:
— Ну вот что теперь со всем этим делать! Ты овсянку любишь?
— Нет, — ответил я.
— Естественно! И я тоже не люблю. А столько пропадает места, — Лидия покачала головой. — Отнес бы ты эти коробки обратно в магазин, может, возьмут… Крупа же долго не портится.
И я отправился на другой берег, в магазин, с целым мешком коробок с овсяными хлопьями, как будто все это было в порядке вещей. Я вышел из дому, не зная наперед, что в лесу, еще таком теплом с утра, мне вдруг пахнёт в лицо осенью, так неотвратимо и безошибочно, что станет ясно: она опять подошла ко мне незаметно. Ведь пока она приближается, ты ее не узнаешь; тебе кажется, что раз она не предупреждает заранее, не высылает открыток из Италии и из Чехии, с полузаброшенных железнодорожных станций, мол, буду в четверг к обеду, значит, это еще не она. И поэтому каждый раз оказывается, что она просто сразу пришла, и все.
Продавщицы с одухотворенным лицом в магазине уже не было, на ее месте оказалась другая, очень приветливая; она с радостью забрала мой мешок себе и еще долго жаловалась, что говорят, будто в этом году не будет бабьего лета. Я потом передал это Лидии, и она огорчилась тоже, как будто там, в ее южных краях, это имеет какое-то значение.
Возвращаясь назад, я подмечал все новые и новые признаки скорого преображения земли. Невидимые дачники рассеянно бродили в глубинах своих выстуженных крохотных комнат, по-осеннему заваленных всяким хламом, где-то на соседней улице мелодично чавкали от соприкосновения с мокрой грязью чьи-то резиновые сапоги, в скособоченных тачках были грудами свалены благоухающие гниющие груши, а груши хорошие, отобранные были уже упакованы в деревянные ящики и аккуратные корзинки и спрятаны в раскрытые багажники увязших в лужах машин вместе с банками, связками порыжевших физалисных фонариков, разноцветными тыквами всевозможных форм. Пока еще они здесь, выходят по вечерам на освещенные изнутри красно-зеленые крылечки, и у них изо рта идет пар, и вообще такой неземной вид во всех этих свитерах; они гуляют с фонариками после ужина в кромешной темноте, пьют чай с козинаками, но на деле просто ждут знака, точь-в-точь как птицы, — только бы не засидеться. Больше всего на свете они боятся выкарабкаться на поверхность, к шоссе, со всем своим урожаем и мечтами о центральном отоплении, и увидеть, что там уже ничего нет, кроме тишины и тумана. Все в природе происходит вовремя, и какой же тяжкий груз сомнения снимает она этим с моей души!
Наверное, поэтому в конце концов мне пришло в голову, что хорошо бы сходить на тот холм, где мы были с Анни поздней осенью, и в тот день в моем доме закончилось затишье и совершились последние отпущенные ему перемены.
Когда я добрался до холма, оказалось, что он весь покрылся мелкими белыми цветами с ломкими стебельками, какие растут в конце лета, и я решил нарвать букет — уже насобирал целое облако, целый туман, как вдруг взглянул вниз, на лес. Над ним только что прошел дождь, и вечер был таким, что я затаил дыхание, глядя на него; пыльца, которая осыпалась с цветов, казалась оранжевой, а между елями вдали словно было продето искрящееся сияние, и они глядели друг на друга сквозь него, как будто снились друг другу. Небо налилось инопланетным, лимонным свечением, а потом стало лиловым, и вся отцветшая луговая трава, все коричневые сухие стебельки в спутанном нежном пухе разом заблестели будто бы красным бисером и вдруг стали такими пугающе высокими, что только радуга поднималась над ними, немного искаженная, покачнувшаяся в темно-розовом небе, — как башня над осенним лесом. Мне было ясно, что все эти цвета больше никуда не исчезнут, что после такого заката лес уже не оправится. Я смотрел с холма вниз, на реку, и видел, как в поднимающемся тумане жмурятся берега, слышал, как течение сносит камень, лежащий на дне, как по-другому начинает звучать трава, устремляясь в непроглядную глубь земли. Я стоял молча, не шевелясь, но про себя я говорил одно, повторял, то ли самому себе, то ли ей, как будто она могла бы услышать: посмотри, посмотри, посмотри. Все это твое. Все это из-за тебя.
На обратном пути я почему-то решил, что подарю цветы Лидии. Пусть она порадуется, подумал я. Она поставит их в банку из-под маринованного крыжовника, они засохнут и будут украшать ее комнату много лет.
Когда я вернулся, Лидия уже была дома и сидела на крыльце с сигаретой, держа в руках неровно вырванный из тетради клетчатый лист. На лице ее отражалась такая глубокая радость, что и у меня при взгляде на нее как будто полегчало на душе.
— Привет, — крикнула она мне, когда я еще даже не прошел через сад. — Знаешь, что я сегодня видела?
Я поднялся на крыльцо и повесил зонт-трость на виноградный побег прямо над ступеньками.
— Это тебе цветы, — сказал я и протянул ей букет. — И что же ты видела?
Лидия затушила сигарету и жадно ухватила букет в охапку, как будто я мог забрать его обратно, прижала их к лицу, и я вспомнил тот летний день, когда она в первый раз пела мне и точно так же зарывалась щекой в цветы, только те были желтые.
— Я видела лес, — ответила она неожиданно. — Я забралась в самую глубину гор по заброшенной тропинке, и там оказалась долина, вся поросшая лесом, представляешь?
Она была такая счастливая, что я едва решился вставить слово.
— Ну, это был ненастоящий лес, — успокоительно заверил ее я. — Южный, наверное, низкорослый.
Лидия вскочила и отложила цветы в сторону.
— Нет-нет, — весело перебила она меня. — Сосны, ели, прямо до небес, как на севере! Я подумала, это какое-то волшебство! Мне этот лес снился точь-в-точь таким. Он был такой дремучий, что я едва нашла дорогу назад!
Она была очень взволнована и ходила по крыльцу взад-вперед, и улыбалась мне.
— Я зашла глубоко-глубоко, и свет так падал, что деревья были как будто голубые. Ты знаешь, — она вдруг замерла. — Ты знаешь, это было самое прекрасное место, которое я видела за всю свою жизнь. Я даже написала стихотворение!
И она помахала над головой своей рваной бумажкой, а потом еще и засмеялась от переизбытка чувств. Внутри дома, на веранде, горела лампа, и я впервые почувствовал, какими холодными и сумеречными стали вечера накануне осени. Мои цветы лежали рядом с пепельницей, над которой все еще вился дым.
— Тогда уходи, — сказал я Лидии.
Она обернулась и посмотрела на меня смешными круглыми глазами.
— Что ты сказал? — переспросила она.
— Уходи, говорю, — повторил я. — Уже холодает, по холоду путешествовать неприятно. А так к первому снегу будешь уже дома.
Я изо всех сил старался говорить спокойно, а про себя твердил: уходи, ну уходи же скорее, Анни, оставь меня, наконец, в покое, оставь меня одного, ну сколько можно меня мучить! Но Лидия все смотрела на меня и не двигалась с места, и тогда я не выдержал:
— Чего ты стоишь? Уже темнеет, а тебе надо собираться. Поторопись!
Она собрала рассыпавшиеся цветы обратно в букет, прижала их к животу, словно он у нее вдруг заболел, и проговорила:
— Прошу тебя, не прогоняй меня. Я очень прошу тебя.
— Тут не о чем разговаривать, — отрезал я. — Я иду спать. Очень надеюсь, что проснусь в пустом доме и не буду вынужден устраивать неприятную сцену. Рад был познакомиться и счастливого пути.
И я поднялся к себе, а на следующее утро Лидии в моем доме уже не было. Цветы она и вправду поставила в банку из-под маринованного крыжовника, и я нашел их на столе в Круглой комнате, когда спустился, чтобы сварить себе кофе. Я посмотрел на них и подумал: теперь они засохнут и будут украшать эту комнату многие годы, совсем как я того и хотел.
Дом был пуст. Наконец-то дом был пуст! Я выгнал из своего дома Анни и чувствовал, как меня опьяняет осознание победы. Пустой дом казался мне праздником, новым годом, днем рождения, каким-то особенным, безраздельно моим собственным торжеством, которое никогда не кончится, но которое все равно так хочется продлить, растянуть, как в детстве. Поэтому я оставил его и отправился к реке взглянуть на осень; я хотел позже вернуться в пустой дом и войти в него триумфатором. Я словно сам себе приготовил подарок!
Я вошел в осоку по пояс, как олень, пришедший на водопой, и позволил себе слиться с ее шелестом, меня даже немного знобило — это и был мой шелест в ответ. Я надкусил яблоко, но есть мне его не захотелось; я бросил огрызок в воду, и он неподвижно лег среди кувшинок и водорослей, накрытых прозрачной ладонью течения и превративших поверхность реки в рисунок, который ничего не значил, который искажал отражение птицы с печальным голосом, летевшей в какую-то совсем уж дикую синюю глушь.
Лес вокруг меня превратился в сплошной теплый поток. Вода сносила солнце вниз по нагретому шелковистому дну. По воздуху задумчиво плыли сверкающие длинные паутины, страшный терновник цеплялся за мои рукава шипами из чистого золота. Я пробирался домой нехоженым склоном, взбирался на вершину обрыва против течения корней и веток, руками разводя воздух, и земля осыпалась у меня под ногами. Наконец я увидел свой дом, будто бы в первый раз, — и он оказался точно таким, каким я его замышлял.
Я поднялся до середины лестницы на второй этаж и вслушался в эхо, поселившееся в комнатах Профессора и Ланцелота, Круглой комнате и комнате Лидии, и, конечно, в комнате Анни. Я думал о тех временах, когда перестану связывать их с именами, когда совсем привыкну к Анниной липе за домом и, может быть, перевешу на нее качели — ей-то ничего, не переломится. Вот-вот пойдут грибы и придет пора делать настойку из черноплодки; за черноплодкой можно будет сходить в поселок, только перед тем немножко подправить мост. Нарвать ее побольше, уж больно она вкусная в этом году из-за долгих дождей, будто бы марципановая. Вот-вот похолодает и пропадут мухи и комары. И вдруг я почему-то вспомнил, как ворчал все летние вечера напролет в ответ на ворчание ночного комара, который, как раз когда я брался за чтение, так любил засесть в тепло освещенную складку шторы над моим креслом, прямо у меня над плечом, и выводить меня из себя своей мерзкой трескотней. Я вспомнил наше раздражительное вечное соседство и вдруг подумал: как же зимой я обойдусь без этого противного брюзжащего книгочея, ведь я в этом году даже не наворчался на него всласть. Мысль об этом злосчастном комаре как-то сбила меня с толку, и я ощутил такую усталость, что даже, придерживаясь за перила, присел на ступеньку. Я смотрел на первый этаж своего дома сверху вниз, как в колодец, и все предметы от этого казались какими-то необыкновенными. У меня ужасно разнылись ноги, и я решил, что это начинается ревматизм.
С тех пор с ногами у меня стало чуть-чуть хуже, но я не унываю, хоть мост не поправил и за черноплодкой не ходил, только слушал, как за лесом, в поселке, сторожевые собаки лают как будто вальсом. Что бы сказал Профессор на такой вальс, не знаю. Может быть, и станцевал бы, с Лидией на пару. Он говорил мне не раз:
— Если слышите музыку, коллега, не сомневайтесь — начинайте танцевать, а там видно будет. Откуда вам знать, может быть, это последняя музыка в вашей жизни.
Книга гостей куда-то задевалась, ошейник и поводок пса до сих пор висят за дверью на вешалке, и я все никак не соберусь их выбросить; наступила глубокая осень. Я принялся было мастерить для Лидии шахматы из дерева — я ей вроде как обещал, — но потом сообразил, что понятия не имею, куда их посылать, да и вообще, какая теперь разница. Бросил и это. Рассказывать мне вам, к счастью, наконец-то не о чем, и я от всей души надеюсь, что так больше ничего и не подвернется. Более того, я уверен, что так оно и будет, — потому что это мой дом, мой и ничей больше. С меня вполне довольно.
Как я уже говорил, я сижу у окна в сад в библиотеке и слушаю тиканье часов. Во всем доме не скрипит ни одна дверь, ни одна половица, но это только потому, что стих ветер. По ночам мне иногда слышится сквозь сон, что на четвертом этаже кто-то ходит, но я бормочу сам себе:
— Да перестань ты уже, самоделкин, у тебя нет четвертого этажа, в твоем доме всего три этажа, — и снова засыпаю превосходным крепким сном.
Мой дом почти позабыл, что такое молчание, и понадобится много времени для того, чтобы он научился ему снова. Я поджидаю первый снег, потому что на свете нет ничего более важного, чем день, когда выпадает первый снег. Я поджидаю его и наблюдаю за тем, как дельтаплан в своем огнистом оперении, наверное, в последний раз в этом году поднимается над дальними елями.
Александр Дэшли — одна из самых парадоксальных литературных фигур, с которыми мне приходилось иметь дело. Опубликовавший всего-то несколько десятков стихов в не самых крупных литературных журналах Ирландии и Англии, он никогда не был особенно заметен; в течение жизни его воспринимали в первую очередь как поэта, причем не первой руки, и роман "Теорема тишины" почти не привлек к себе внимания критики и публики. Удивляться тут особенно нечему: во второй половине XX века, когда Ирландия переживала очередной драматический этап своей истории, эскапистские стихи "про природу" и странный, полуфантастический роман, в котором, кажется, и вовсе не осталось места для осмысления реального опыта реальных людей, могли казаться только чудачеством слабовольного человека, а в худшем случае — вредным прекраснодушием. Дэшли прожил, в общем-то, тихую, непримечательную жизнь (если не считать "русского эпизода" его биографии, о котором ниже) в домике под Дублином и умер, не дождавшись 70-летия, уже практически забытым.
Стихотворное его наследие, может быть, того и стоило — но самым неожиданным образом его роман сейчас, в веке XXI, на мой взгляд, становится не просто образчиком захватывающей дух пейзажной прозы (да, всем, кто еще со школьных времен, с набивших оскомину тургеневских рассветов и закатов из "Записок охотника" терпеть не может в книгах пресловутых "описаний", с Дэшли придется туго, — а скорее всего, роман просто будет отложен после первых же нескольких страниц). Нет, дело тут не только в веточках, листочках и снеге, похожем на рассыпанный бисер. Я убеждена, что в наше время этот текст обретает подлинную актуальность.
Я наткнулась на него, как водится, совершенно случайно, еще в 2017 году, во время своих студенческих изысканий в библиотеках. Не скрою, сама я к "описаниям" как раз дышу неровно, так что мне, чтобы обратить на роман внимание, и веточек с листочками хватило бы за глаза. Мне понравилось название — плосковатое, и все-таки по-своему интригующее; я погрузилась в текст, перевела его и даже публиковала в сети этот свой перевод, очень сырой в то время и неумелый. И вот спустя шесть лет я все так же мысленно возвращаюсь к "Теореме тишины" и раздумываю над природой этого словно бы совершенно оторванного от действительности текста. Ну посудите сами: какой-то лес, какой-то дом, в нем люди, у которых даже имен толком нет, этих людей связывают причудливые отношения, в которых больше недосказанности, чем конкретики. Чуть ли не все здесь приходится додумывать самому — что, например, за необъяснимая болезненность в том, как злобно то и дело прохаживается Ланцелот по адресу Лидии? Что это — авторский перегиб или спрятанная в подтекст "современная версия" сюжета о рыцаре и прекрасной даме? Что за отношения связывают ту же Лидию и Профессора? Сколько тут любовных линий? Кто-то скажет одна, а кто-то — все пять. Слишком все расплывчато, слишком акварельно. И только "веточки-листочки" и дом — вот это объемное, настоящее, дорисованное. Как будто нашему Дэшли было бы лучше не заниматься литературой, а податься в агенты по продаже недвижимости.
Все это было бы справедливо, если бы не та особенность романа, которая позволяет называть его полуфантастическим. "Теорема тишины" относится к тому типу текстов, которые всегда особенно меня интересовали, — текстов, в основу которых положено некое умозрительное допущение. Более или менее они определимы посредством современного представления о жанре притчи. Вообразим, что будет, если человек превратится в жука; вообразим, что будет, если другой человек начнет гоняться по всему свету за каким-то полуреальным белым китом; вообразим, что будет, если кто-то начнет говорить "я бы предпочел отказаться" в ответ на любые предложения и просьбы. И у Дэшли: вообразим, что будет, если бытовое, в общем-то, представление о том, что "каждый живет в своем мире", станет реальностью, условием существования героев внутри конкретного текста. Как обычно и бывает в подобных случаях, вот это залихватское авторское "а почему бы не попробовать" приносит поразительные плоды. Мы получаем не такую-то историю про таких-то людей, а некую универсальную схему — в данном случае взаимоотношений человека со своим внутренним миром. Когда этот внутренний мир явлен в конкретном образе — в данном случае
Вот в чем суть этой теоремы. Как говорится на уроках геометрии, "что и требовалось доказать".
Думаю, теперь вы понимаете, почему я считаю, что актуальность этого текста особенно возросла именно сейчас. Современная жизнь складывается так, что страх привязанности все чаще одерживает верх над страхом одиночества, и все больше людей делают тот же выбор, что и Хозяин из романа Дэшли — выбор в пользу тишины. Я не буду пускаться в надоевшие всем рассуждения об "атомизации общества" и выносить приговоры — мол, то хорошо, а это плохо. Я хочу только сказать, что современному человеку "Теорема тишины", может быть, будет более понятна, чем многим современникам Дэшли. И не исключено, что грусть, пронизывающая этот роман, сегодня окажется созвучна очень многим, — а значит, это уже не совсем одиночество.
В сверхотвлеченном пространстве романа обращают на себя внимание то и дело мелькающие отсылки к русской жизни — и в тексте ирландского писателя это не может не удивлять. То на противоположном берегу обнаруживается совершенно типичный подмосковный "дачный поселок", то Профессор, сидя, на скамеечке, пьет свою любимую ряженку. Все это объяснимо, если знать, что в 70-е годы Дэшли провел в России несколько лет. Однажды в литературной компании он познакомился с советской переводчицей-синхронисткой Людмилой Зайченко — у них начался роман, и Дэшли последовал за ней в Россию. На столь узнаваемых в "Теореме тишины" подмосковных дачах он провел много времени и очень полюбил этот загородный русский быт — с соленьями, сушеными яблоками, калошами, сваленными на крыльце. Он как поэт находил во всем этом особенную прелесть — и потом перенес ее в свой роман именно для того, чтобы дополнительно отдалить его от привычного, реалистического мира. То, что для нас — знакомое и обыденное, для него стало своего рода сказочными декорациями, которые позволили ему сделать пространство "Теоремы тишины" подчеркнуто условным, постановочным. Стоит ли говорить, что в связи с этим русский читатель роман прочтет совершенно не так, как всякий другой: "постановочность", быть может, он не особенно уловит, — зато атмосферу прочувствует точнее, чем мог бы желать даже сам автор.
Вот таким странным путем — спустя тридцать пять лет, волей обстоятельств найденная в старой подшивке, из далекой Ирландии — возвращается в Россию во многом ею и вдохновленная "Теорема тишины". И мне кажется, что в этот раз нам стоит к этой тишине — прислушаться.
Великий французский художник Анри Матисс стремился к тому, чтобы на его картинах цвета
Аделия Праду начала писать стихи в четырнадцать лет, однако первую книгу "Bagagem" ("Багаж") опубликовала в сорок. Книга была издана при поддержке выдающегося бразильского поэта Карлуса Друмона ди Андради (1902–1987). Большинство стихотворений нашей подборки взято из этой книги. В настоящее время Аделия Праду — автор десяти поэтических сборников, а также нескольких романов, сборников рассказов и книг для детей. Ее произведения переведены на английский, итальянский, испанский, немецкий, французский, польский и китайский языки. Насколько нам известно, на русском стихи Аделии Праду публикуются впервые.
Ахмед Бузфур — известный марокканский писатель, чьи произведения переведены на несколько европейских языков, признанный в стране мастер короткого рассказа, чурающийся, однако, высоких официальных наград. Так, в 2002 году Ахмеду Бузфуру присудили национальную литературную премию Королевства Марокко, но писатель отказался принять ее и объяснил свой отказ тем, что не может принять награду от правительства, которое делает все для того, чтобы подточить основы многовековой культуры своей страны.
Будущий писатель родился на северо-востоке королевства в городе Таза. Литературные вкусы его складывались под воздействием довольно необычных, в нашем западном контексте, влияний. Так, в детстве Ахмед Бузфур посещал кораническую школу, где и приобрел первые навыки чтения и письма. Период обучения чтению Корана совпал с детским увлечением народными сказками и песнями, любовь к которым Бузфур пронес через всю жизнь. В 60-е годы Бузфур переезжает в Фес, поступает в Аль-Карауин — старейший в мире университет (основан в 859 году) и начинает изучать классический арабский язык и богословские науки. Затем следует увлечение политикой, в результате чего молодой человек оказывается приговорен к трем месяцам тюремного заключения. Отсидев положенные месяцы, Бузфур перебирается в Рабат и в 1972 году поступает на филологический факультет местного университета. Спустя короткое время он переводится на такой же факультет в университете Касабланки и успешно заканчивает его в 1977 году по специальности арабская литература. Долгие годы писатель преподает в обоих университетах классическую арабскую литературу, а также классическую и современную литературу Марокко. В 1989 году Бузфур защищает в Университете Рабата докторскую диссертацию, посвященную жизни и творчеству Тааббаты Шаррана, известного доисламского поэта, жившего в VI–VII веках.
Несмотря на профессиональный интерес к арабской литературе, Бузфур хорошо знаком и с литературой западной — его рассказы часто содержат прямые отсылки к произведениям как западноевропейских, так и русских и советских авторов. У писателя даже есть рассказ под названием "Наташа", в котором он передает ощущения, испытанные им при соприкосновении с русской/советской литературой и кинематографом (сборник "Истории Синдбада").
Многообразие литературных традиций и стилей, которое вобрал в себя Ахмед Бузфур, в полной мере нашло отражение в его творчестве — произведения писателя представляют собой полифонию различных культур, где арабо-берберские фольклорные мотивы Марокко и элементы арабской классической литературы приобретают новое звучание благодаря литературным приемам, заимствованным из западной традиции.
Писательская карьера Ахмеда Бузфура развивалась одновременно с академической — в 1971 году юноша начинает сотрудничать в ежедневной газете "Аль-Алям", где публикует свои первые очерки и рассказы. Известность приходит к нему в 1980-е годы, и сегодня Бузфур считается основоположником жанра короткого рассказа в Марокко, а его произведения включены в программу классиков современной марокканской литературы и изучаются местными литературоведами.
Интересно, что арабская читательская аудитория, включая литературных критиков, относит рассказы Бузфура к жанру реализма, при этом тамошние исследователи его творчества особенно выделяют социальную направленность произведений писателя, отмечают интерес писателя к конфликту между городом и деревней, социальному неравенству и правам женщин. Западным же читателем большинство художественных произведений Бузфура воспринимается как магический реализм, и на первое место в восприятии прозы Бузфура выходит отнюдь не социальный конфликт, а нелинейное повествование и, конечно же, соседство в тексте реальных и сказочных персонажей.
Этому есть свое объяснение: магический реализм арабских авторов имеет корни в классическом каноне арабской литературы, то есть он свободен от латиноамериканского влияния, как это можно было бы заподозрить. Дело в том, что сюжетное построение произведений различных жанров классической арабской литературы имеет ряд отличительных характеристик, — так, например, одна из особенностей
Творчество Бузфура — яркий пример такой литературы, где элементы западных жанров образуют сплав с местным литературным субстратом. Писатель, очевидно, выбирает для себя западный жанр короткого рассказа, однако структура его короткого рассказа мало чем напоминает западную. Так, рассказ "Сомнение" внезапно разрастается и превращается в своеобразный цикл из четырех частей. Хотя эти части связаны между собой тематически, связь эта далеко не очевидна, и западному читателю приходится приложить определенное усилие, чтобы обнаружить ее. Структура рассказа "Тишина" также совсем не похожа на западную — текст опять же оказывается разбит на короткие, словно бейты, части, отчего рассказ начинает напоминать стихотворение в прозе.
Подобный симбиоз обнаруживается и в построении сюжета — реальные персонажи рассказов Бузфура встречаются с персонажами сказочными, такими как джинния в "Сомнении" и Синдбад в "Индийце", причем сказка и реальность переплетаются в ткани рассказов настолько плотно, что один персонаж словно перетекает в другого, и иноязычному читателю приходится вспоминать, что он читал о джиннах, ифритах, Синдбаде-мореходе и прочих волшебных героях в сказках "Тысячи и одной ночи".
Но подобные сложности лишь добавляют интереса — чтение рассказов Бузфура превращается в увлекательный процесс, где читателя приглашают проводить параллели, учиться распутывать метафорические ассоциации другой культуры и разгадывать прочие литературные загадки.
Не всматривайся в свой путь, просто иди по нему.
ТАК говорит Пессоа, однако я лишь всматриваюсь в свой путь и никуда не иду. Я смотрю из своего окна на сетку переплетающихся, покуда хватает взгляда, дорог и улыбаюсь. Я улыбаюсь не потому, что что-то знаю или, наоборот, чего-то не знаю, а потому, что сомневаюсь. И червь сомнения грызет меня так, как день грызет ночь, как нечто грызет другое нечто. Однако я не исчезаю. Когда же это началось? Когда я захотел молока своей матери и мне отказали? Когда я протянул было свою детскую ручонку к горящему угольку, но меня остановили? Когда я отказался есть картофель, но меня заставили? Или же когда я отказался идти в мечеть и меня потащили туда силой, как тащат на заклание праздничного барана?
Когда же это началось? Не знаю. Возможно, так было с самого начала? Возможно…
Однако само движение по пути жизни мне все-таки знакомо — когда мне было пятнадцать, я женился на
Это ночное безумие привело к тому, что люди оставили меня, хотя, может, они наоборот присоединились ко мне? В общем-то, мне это безразлично, ведь теперь я всегда буду таким: целое, собранное из кусочков, неизменное и неустойчивое, единое и двойственное, человек, тело и дух которого стали домом для нечисти.
А потом джинния изловчилась и подчинила меня целиком, скрыла меня от меня самого. После этого ни внутренняя часть меня, ни внешняя не чувствовали себя свободными — нечистая сломала перегородку между жизнью и смертью, целиком овладела мной[5]. Однако ничего никуда не делось, все осталось во мне — я был и живым, и мертвым, я был и перегородкой. Я даже был джиннией. Я полагал, что я один, однако в меня вместились десятки существ. Эй, хозяин моей души, скажи мне, сколько нас? И он ответил: “вас множество”, и отвернулся от меня, и стал смотреть на небо. Он бросил меня, и я стал грудой, растущей на блюде нашего мира, подобно крупинкам кускуса [6]. Часть меня — человек, а другая часть — джинн, то есть я из тех и из других? Моя душа не в одном, а в двух сражающихся друг с другом войсках — одна моя часть убивает другую, а потом победившая часть оплакивает погибшую. Наконец джинния устала наблюдать эту вечную борьбу и оставила меня навсегда. На прощание она положила мне на колени грудного младенца, громко рыдающего и указывающего своим крошечным пальчиком на этот мир. Жаловался ли он, предостерегал ли, обвинял или же насмехался? Этого малыша я нарек именем Сомнение, так как не знал, откуда он появился. Ведь и джинния, и я были бесплодны.
Я попал в школу довольно поздно, когда уже был женат, к этому времени я уже умел читать и даже прочел изрядное количество книг. Самой моей любимой книгой, с которой я почти не расставался, была, пожалуй, биография Эйнштейна. Я тогда мечтал, что стану ученым вроде него. В этой книге я вычитал, что еще в школьные годы Эйнштейна отличала нелюбовь к начальству, что, конечно, привело к тому, что учителя также относились к нему с неприязнью. Один из учителей заподозрил Эйнштейна в высокомерии и объявил его своим самым нелюбимым учеником. Ученика начали травить. Когда же Эйнштейн попытался возразить, что он не совершал ничего дурного, этот учитель ответил так: “Верно. Но ты всегда сидишь за последней партой и улыбаешься. Из-за этого твоего поведения создается впечатление, что и весь класс не испытывает ко мне должного уважения”.
Узнав об этом эпизоде, я решил сделать то же самое: пересел на заднюю парту и принялся улыбаться. Учителя, конечно же, начали раздражаться, постоянно перепроверяли материал, который собирались до нас донести, и преподносили его уверенным и строгим голосом, а я слушал их и продолжал улыбаться. Я улыбался не потому, что что-то знал или чего-то не знал. Я улыбался потому, что это был не я, а ребенок, которого я воспитывал в себе (и который воспитывал меня). Это он улыбался, насмехаясь над учителями, над знанием и над знающими, а также надо мной и над Эйнштейном. Я то ненавидел этого ребенка, то любил его. Я пестовал его, я кормил его своим голодом и жаждой. Когда не мог заснуть, я считал звезды и сбивался со счета. А малыш по имени Сомнение бросал ручонками тлеющую золу на мои знания, так что они тут же сгорали, и мне ничего не оставалось, как выбросить их в кучу подобных им огарков. И Сомнение смеялось над знанием до тех пор, пока я не падал от усталости и не распластывался на земле, подобно напуганному животному. Этот ребенок не рос и не уменьшался, не ненавидел и не любил, не запоминал и не повторял, не переписывал и не сочинял, не получал никаких оценок — он просто был ребенком, который сидел в последнем ряду и улыбался.
Сомнение неприятно, но состояние уверенности абсурдно.
Что известно пауку о Моцарте? Решительно ничего. Однако он с удовольствием слушает сонаты этого великого композитора.
ПАУК — это я, я тоже ничего не понимаю в музыке, однако с удовольствием ее слушаю. Мне уже приходилось упоминать, что истинно в этом мире только одно — сомнение? Так вот, на самом деле истинна только музыка. Мы можем сомневаться во всем, кроме музыки, музыка — это вездесущее бытие, она подобна морю, окружающему рыбу, или воздуху, по которому летит птица, или желанию, переполняющему влюбленного. Музыка — это струящийся поток, то еле слышный, то подавляющий. Музыка очаровывает и волнует нас. Но самое главное — что она настоящая, настоящая потому, что она действует на нас, заставляет нас расти изнутри, шириться, она заполняет собой все наше существо. И мы наконец понимаем, что эти заполненные до краев существа — это мы и что хотя нам прекрасно известно, что мы конечны, но благодаря музыке внутри нас возникают новые вселенные. В какой-то момент музыка начинает ослабевать и наступает тишина. И вот, убегая от этой невыносимой тишины, мы теряемся, сбиваемся с пути и потом совсем перестаем слышать еще так недавно раздававшиеся звуки. Музыка, однако, все еще дает о себе знать — тогда, когда нам удается различить гармонию в хаосе, красоту в уродстве или найти счастье в обыденности. И тем не менее музыка лжива — во-первых потому, что в этом мире, если он вообще существует, нет ничего истинного. А во-вторых, музыка искажает суть бытия. Но ведь я же паук. Или я все-таки не паук?
(1)
Я вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Потом включил свет и огляделся по сторонам. Пустой стул.
Холодная кровать.
И тишина.
(2)
Не говори ничего.
Я боюсь, что звук твоего голоса прервет нить тишины, которая связывает наши чувства.
Но эта ледяная нить обжигает холодом мою душу.
Прошу тебя, скажи что-нибудь!
(3)
Твои губы молча произносят: “Не приближайся, не уходи, нет”. А я мечтаю, чтобы они дрожали, как губы Молли Блум, и говорили “да”.
И говорили “да”.
И говорили “да”.
(4)
Ты позвала меня?
Если бы я услышал твой тихий зов, пусть даже во сне, я бы сразу откликнулся. Я бы сказал вслух “да”. Но и во сне мне удавалось расслышать только тишину.
Только ее.
И я был совсем один.
(5)
“Звуки этого мира лишь капля на дне бездонной чаши вселенской тишины”, — сказала она.
Я ответил: “И ты тоже капля. И я выпью ее”.
Спустя мгновение снова настала тишина.
(6)
Ночью, читая книгу Расула Гамзатова “Мой Дагестан”, я наткнулся на следующие строки:
Я закрыл книгу “Мой Дагестан” и замолчал. С неба падала тишина, и я стал ее слушать.
(7)
Я вошел в комнату и закрыл за собой дверь.
Потом включил свет, однако он не включился.
Тогда я принялся ощупывать пространство вокруг, но не
смог найти ни пустого стула, ни холодной кровати.
Их не было.
Не было.
Не было.
Окруженный пугающей тьмой, я не видел ничего, кроме тишины.
РАССКАЖИ мне какую-нибудь историю.
Он удивленно посмотрел на меня и с улыбкой ответил:
— Но ведь ты уже не маленький.
— Все равно расскажи!
Тогда мой собеседник сначала внимательно рассмотрел мое лицо, затем взглядом измерил мой рост, после чего взглянул на стакан чая, который я держал в руке и, наконец, спросил:
— Ты хочешь историю из реальной жизни или же тебе нужна сказка?
— Мне все равно.
— О взрослых или о детях?
— Все равно.
— Ладно. Расскажу тебе одну историю. Это будет реальная история о детях, поскольку ты все еще не совсем взрослый.
Когда я повстречал его впервые, мне не минуло еще и десяти лет. Он был очень смугл, большие черные глаза его смотрели на мир с каким-то особенным спокойствием, да и весь он словно светился умиротворением: умиротворенным был его взгляд, умиротворенным было выражение его лица, умиротворенными были и движения его тела, шел ли он, разговаривал или смеялся. Вообще-то, нет, неправда — я никогда не видел, чтобы он смеялся, — да, он улыбался, улыбкой его лицо светилось часто. Ничто не могло вывести этого человека из состояния спокойствия и уравновешенности — не знаю только, была ли это уравновешенность или что-то еще? Иногда я думал, что он глуповат или просто, как сказал о нем однажды мой отец, “человек с холодным сердцем”. Казалось, даже если бы под ним вдруг задрожала земля, он все равно остался бы таким же невозмутимым, словно именно он приказал земле затрястись.
Не знаю почему, но в нашем квартале все называли его Индиец. Был ли тому причиной цвет его кожи или же потому, что он работал в центре нашего города на каких-то индийцев? Вообще, как мне думается теперь, Индиец был просто родом с юга нашей страны, однако его мягкие длинные черные волосы, большие глаза, густые усы, белоснежные зубы, скрытые за полными губами, а также кожа оливкового цвета — все это, очевидно, наталкивало людей на мысль, что один из его родителей был, как говорится, нездешним. Мы же ничего не знали об этом человеке, кроме того, что он жил в комнате под самой крышей, что он работал с индийцами, обожал детей и часто рассказывал им всякие истории.
Одним воскресным днем мой отец, чтобы, как говорится, отвязаться от меня, послал меня к детям Индийца, чтобы я вместе с ними дождался его возвращения. Вернувшись, Индиец пообедал, потом расположился в тени у стены нашей мечети, а мы, дети, расселись полукругом, и Индиец начал рассказывать нам о приключениях Синдбада.
В тот день мне впервые в моей жизни довелось услышать истории Индийца, и именно с того дня я буквально в него влюбился. С тех пор каждое воскресенье после обеда я торопился к нему, зачарованный взглядом его больших темных глаз, загадочной улыбкой, тщательно причесанными волосами, щегольской одеждой и приключениями
Тогда еще не было телевизора, футбол не увлекал нас так, как он увлекает сегодняшних детей, не знаю, возможно, даже и истории не увлекали бы нас, если бы не Индиец. Мы любили море, но Индиец стал для нас интересней моря, от которого он решительно и надолго отвлек своих маленьких слушателей.
Вам, конечно, хорошо знакомы истории о Синдбаде — так вот, Индиец рассказывал их совершенно по-особому, нет, не так, как это делают актеры, которые устраивают представления и изображают различных героев. Нет, он рассказывал свои истории всегда в спокойной манере, голос его был даже монотонным, особенностью же были частые прыжки. Да, да, рассказы Индийца представляли из себя череду подпрыгиваний, словно он был маленьким испуганным зверьком, — он вертелся на одном месте, поворачивался направо, налево, затем делал несколько прыжков и неожиданно останавливался, чтобы объяснить нам что-то, что, как он думал, могло быть для нас непонятным. Дав нам необходимое разъяснение, Индиец, все также улыбаясь, замолкал и обволакивал нас своим пристальным взглядом, словно измеряя им степень нашего внимания, затем вдруг снова подпрыгивал и снова продолжал рассказ.
Так, например, Индиец произносил: “И вот джинн съел Синдбада”. И замолкал. Но почему? Разве история уже закончилась? Вовсе нет — Индиец продолжил свой рассказ, объясняя, что этот джинн был внутри таким же огромным, как целый город, и Синдбад, проглоченный джинном, разгуливал по его внутренностям как путешественник и открывал удивительные уголки, наполненные всяческими чудесами и диковинками.
Или “И вот Синдбад съел гору”. И замолкал. Как? Неужели Синдбад превратился в джинна? И Индиец уже объясняет, что гора эта была сделана из разных сластей, и что все деревья, птицы и животные на этой горе были на самом деле из ванили и карамели, и что Синдбад провел целых семь лет, рассасывая эту вкусную гору, как леденец.
Ах, как же вкусно было то, что он нам рассказывал! Однако история, которую я вам рассказываю, это история самого Индийца, а не Синдбада.
Мне уже исполнилось семнадцать, когда я впервые встретил его за пределами нашего квартала, — я заметил его, прогуливаясь в центре города. Индиец сидел в кафе и пристально всматривался в проходящих мимо него по улице людей — так, словно бы собирался жадно выпить их. Я присел за столик неподалеку от Индийца и специально задержал на нем взгляд — он обернулся и, заметив меня, улыбнулся и жестом подозвал к себе. Я уселся рядом с ним, заказал себе кофе и, когда стал расспрашивать его о его жизни, Индиец снова улыбнулся своей загадочной улыбкой, медленно направил на меня свой толстый указательный палец и спросил:
— Тебе все еще нравятся истории?
Я ответил, что спросил его о его жизни, но Индиец только улыбнулся: “А в чем разница?”
Затем он молча посмотрел на свои блестящие туфли и продолжил:
— Рассказывают, что в старые времена один человек каждый раз после счастливо прожитого дня бросал в сосуд камешек. А когда его спросили, сколько лет он прожил на этом свете, то он перевернул сосуд и пересчитал камешки. Что же касается меня, то свой первый и последний камешек я бросил в сосуд тогда, когда повстречал Синдбада.
— То есть тогда, когда ты прочел “Тысячу и одну ночь”?
— Да нет же! Я повстречал Синдбада на самом деле. — И, взглянув на меня с улыбкой, продолжил: — Синдбад ведь не умер, он как Хидр[9] — живет вечно и во всех поколениях. Только Хидр несет нам знания, а Синдбад — истории.
— Хорошо, а как же ты его встретил?
— Я встретил его в баре. В то время я любил выпить, так что наша встреча произошла благодаря выпивке. Я обратил внимание, что он то и дело что-то писал на салфетке — всякий раз, сделав глоток, он тут же что-то записывал, потом складывал свою салфетку и убирал ее в карман. “Что ты все пишешь?” — спросил я его. “Описываю одно из своих путешествий”, — ответил Синдбад. “Возьми меня с собой путешествовать”, — попросил я, Синдбад ответил мне “Давай” и схватил меня за руку, вот так…
Индиец протянул свою руку к моей, мой стаканчик с кофе перевернулся, остывший кофе растекся по столу и почти добрался до меня. Я, однако, крепко держался за края своего сознания. Вот я борюсь с высокими черными шумными волнами, вот я беззвучно кричу, протягиваю руки, точнее, пытаюсь протянуть руки, которые наливаются вдруг свинцовой тяжестью. Между моей рукой и рукой Индийца, которая потянулась ко мне и вдруг замерла, словно замерзла, и теперь расстояние между нами было уже в тысячи километров, заполненное потоками воды, такими высокими, что даже покрыли пухлую смуглую руку Индийца. Затем водная толща пропала, и вместо нее я вижу сверкающие кончики пальцев, похожие на звезды. И я вдруг прихожу в себя, но рядом со мной уже никого нет.
Кафе опустело, стакан с кофе тоже был пустой, а мой давний приятель, который рассказывал мне историю про Индийца, пропал. Солнце стало наливаться желтизной, воздух — остывать, а выступивший на моем лбу пот вдруг стал холодным и тяжелым, как морская вода. Я вытащил из кармана платок, и неожиданно на землю упала какая-то бумажка, — я с изумлением понял, что это бумажная салфетка… неужели… Я разложил салфетку на столе и принялся читать:
…Напрягись и подпрыгни, никому ничего не говори, беги, спасайся… Мне нужно молчать? Но как? Мне нужно писать? Но как? Раствориться и исчезнуть? Но как? Они будут напрягаться, а я — прыгать… Что же ты не прыгаешь? Посмотри по сторонам, потом вниз, наверх и прыгай! Осторожней! Теперь снова посмотри вокруг себя и подпрыгни — это совсем просто, главное — не переставай наблюдать за ними, главное — опутай их своим взглядом. Я ведь тоже чувствую, как за мной следят, и поэтому я слежу за ними и странствую туда-сюда, сюда-туда, туда-сюда, и не нужно ничего — ни отчета, ни папки, ни карандаша, ни даже карандашного огрызка, просто туда-сюда, — смотри за ними. Выступи вперед, но не слишком выдавайся, прыгни, сядь, поднимись, снова выступи вперед…
И наконец я провалился в преисподнюю вместе со всеми — с тобой и с ними. И ты, они и я — все мы опустились на землю. Потрогай ее своими липкими пальцами, ощути ее — это смола. И вся земля это лишь смола, и земля сказала: “Смолой я стала”. И тогда я охватил голову руками и заплакал, и из моих глаз текла смола, так что образовалось смоляное озеро, снимай свою одежду — корабль на заре отплывает из Басры, поднимайся на него и плыви, а на горизонте уже видна Индия, она ждет тебя на том берегу, только протяни руку, однако Индия проглотит тебя, и ты исчезнешь… но почему? Как? Когда? Почему-у-у-у-у?
А, пусть расколется твое горло, пусть расколется, разлетится на тысячу осколков. Кто услышит тебя в этом хаосе?
Единственный выход — это пить, единственный выход — это писать, единственный выход — это потом прийти в себя и стереть все написанное, а потом снова пить и писать, только чтобы вновь прийти в себя и заново все стереть, а потом пить и писать, только чтобы успеть все сказать до того, как снова упадешь в море и исчезнешь… так пиш-ш-ш-ш-ш-ш-ши…
И я протянул свою руку…
Йоханнес, похоже, удовлетворился моим ответом и продолжил, как обычно, устало обстругивать жерди, поглядывая вокруг и развлекаясь разговорами с мулом. Только через несколько дней я оценил коварство его вопроса, а пока улыбался, глядя на старика, поглощенного своей нескончаемой работой; затем порылся в ранце, взял Библию и стал читать ее наугад. Прочел страницу из Притчей, пару страниц из Екклезиаста, затем еще несколько из Притчей. Читая, я понял, что библейские стихи родились из здешней жизни в гармонии с окружающим миром, с этими хижинами и бедной природой. И с пророком Йоханнесом без паствы, с молоком матери впитавшим истины библейских сентенций и не знавшим ни одной. Старик был мудрецом, даже не подозревая об этом. Он создал вокруг себя мирок и жил рядом со своими мертвыми, не пугаясь прихода ночи, даже ожидая ее теней, приводивших другие, милые его сердцу тени.
В том и была его сила, сила родства с дорогими мертвыми, возле которых он имел возможность коротать последние дни. Йоханнес возложил на себя эту ношу отнюдь не как епитимью, дабы заслужить место в раю, — он хотел пребывать в доброй компании. Ему казалось странным лишать селение его обитателей, вместе с которыми он пережил немало радостных дней. Двор хранил его воспоминания, и, просыпаясь по утрам, свой первый взгляд он обращал на могильный холмик. Днем подбирал скатившиеся с могилы булыги, подкладывал другие, позволял растениям пробиваться между камней и не тревожился, если мул их объедал. Строгим сторожем он не был.
Я думал о том, что потерял эту силу родства и уже не смог бы обрести ее, думал об унылых кладбищах наших городов, где мы хороним тех, у кого еще вчера были наши глаза и наши улыбки, мы делаем это в спешке, ибо они, ныне жалкая тленная материя, навсегда становятся чужими. Йоханнес поднимался с лежанки и, хотя мне никогда не доводилось видеть его молящимся, молился за своих мертвых. Доносившиеся из его хижины утренние бормотания были молитвами. Он часто садился на могильный холмик и там продолжал затачивать бесконечные жерди.
Не хотелось представлять последние дни Йоханнеса в этом пустынном селении, когда меня уже здесь не будет. Он умрет от недоедания, неспособный добыть себе пищу, а его непогребенным телом насытятся мыши. Эти мысли побуждали меня поторопиться с уходом, опередить предугаданный мною день. Через пять-шесть дней я уйду. Бедняга Йоханнес. Хотя, возможно, он уже пережил свою смерть.
Я, непрошенный гость среди этих покойников, уйду отсюда, будучи тоже покойником, разве что другим, страстно желающим пожить еще, поэтому селение, да и вся долина были против меня. Даже библейские стихи были против меня, они настойчиво и жестко обвиняли меня простыми словами, вдруг обретавшими свое истинное значение. Я был убийца, вор, недужный человек, пораженный гневом Господним, стремящийся к тщете. А также беглец, для Йоханнеса — враг, поэтому старик молчал и всем своим видом выказывал презрение. Он ждал, когда я наконец оставлю деревню, когда я раз и навсегда пойму, что мое присутствие оскорбляет его, деревья, хижины и мертвых. А если бы я остался надолго, глубинные чувства толкнули бы его сделать то, чего он сам боялся, — перерезать мне горло тем же ножом, которым он строгал жерди и резал траву. На миг забыв о должном уважении, о слове и примере почитаемых им офицеров, он прирежет меня, возможно, стоя на могиле, обратив лицо к Востоку. Я едва успею почувствовать у горла его руку с изъеденным ржавчиной железом. И ничего не будет стоить объяснение, что мне нужно жить, чтобы вернуться к Ней и еще раз увидеть ее залитую слезами улыбку. Йоханнеса не убедит такой сентиментальный довод.
“Ладно, — думал я, — он зарежет меня, и все мои беды исчезнут от одного удара. Но разве возможно, чтобы решивший отомстить Йоханнес не захотел сделать это по всем правилам искусства, следуя наставлениям окружающей природы? И с чего я решил, что старик неспособен на зло, что он — святой анахорет? Итальянское правительство, уж конечно, не просто так платит этому святому небольшую пенсию”.
Старик подошел, присел передо мной на корточки и почти дружеским голосом повторил:
— Где ты был?
Меня охватил гнев.
— Йоханнес, — сквозь зубы процедил я, — не забывай, кто я такой.
Старик медленно встал и издевательски небрежно сделал под козырек.
На окружавших хижину деревьях было очень много птиц. Их беспрестанный гомон не давал мне выспаться, под утро я проваливался в тяжелый полусон, из которого выходил вконец измотанный. Крупные, похожие на ворон, но более подвижные и менее мрачные птицы, видимо, склонные к общению, часто забирались ко мне в хижину, так что иногда приходилось выгонять их палкой: на крики они не обращали внимания. Это был единственный недостаток, со всех других точек зрения мое жилище было наилучшим. По ночам даже потягивал свежий ветерок. Хотя и пернатые были, в сущности, неплохой компанией. Когда меня, растянувшегося на полу, охватывало отчаяние и я всхлипами и слезами смывал свои печали, они возникали группками на пороге, поглядывая искоса, как куры, и приближались к моей лежанке. Я охотно принял бы их общество, если бы испускаемый ими дикий запах не вынуждал отказать им в приеме. Приходилось выгонять птиц и держать ранец закрытым, поскольку они умели ловко воровать.
Я спрашивал себя, было ли это смирением — бытие, заполненное пустым ожиданием и подсчетом дней, как бусин в четках, дней, которые нам не принадлежат, но которые мы должны прожить, поскольку нам кажется, что это лучше, чем ничто.
Уставившись в потолок, я часто рассматривал зловещую картинку над входом, повторяя про себя слова с картуша, проклинавшие меня с такой елейностью. У архангела было круглое глуповатое лицо, каким туземные художники неизменно награждают своих персонажей. Вместо того чтобы смотреть на пронзаемого дракона, архангел смотрел прямо перед собой, то есть на меня. С какого бы места я не созерцал эту работу, архангел буравил меня круглыми глазами. Ничего странного, но глаза невыносимо раздражали своей идиотской, сквозившей в них верой. Дракон (распухший крокодил) сложился под ударом копья, что вовсе не заботило архангела, увлеченного простейшей мыслью. А может, он ни о чем и не думал, заранее зная о своей победе и не испытывая от нее никакого удовлетворения. То была не борьба, а экзекуция, некий способ испытать прочность копья и удаль коня. “Для него все слишком легко, — думал я, — а ведь драконов не убивают ежедневно. Если это аллегория, то ладно. Но пусть попробует архангел поубивать невидимых драконов, кишащих в моей крови и в проклятых язвах. С этими мельчайшими драконами не справиться копьем, лишь время убивает их, причем вместе с тем, кто носит их в себе”.
В тот день меня снова охватило отчаяние по поводу уготованной мне судьбы. Глаза наполнились слезами, я уже был готов опять разрыдаться, когда сквозь свинцовые веки увидел приближающуюся по тропе тень. Двигаться я не мог, а может, и не хотел или был слишком усталым, чтобы пытаться. Под темным куполом деревьев тень едва виднелась.
— Добрый день, синьор лейтенант, — сказала тень, подойдя к ступеням. Я резко встал, а в дверном проеме вырос небольшой темный профиль на черном фоне листвы, — это был Элиас, который, выпятив грудь, приложил правую руку к козырьку и расплылся в своей самой широкой улыбке.
— Элиас, — пробормотал я. Моим первым желанием было обнять его, как вновь обретенного брата, но я сдержался, хотя был счастлив и не хотел этого скрывать. Суетясь вокруг мальчика, я стал донимать его вопросами, не давая времени ответить. Погрузившись в неожиданно теплый прием, Элиас недоверчиво, и даже удивленно, посматривал на меня, вероятно, гадая, как я оказался в селении. Эти мысли я прочел в его глазах, как только мы оказались во дворе. Мальчик избегал на меня смотреть, его смущал мой непотребный вид: давняя щетина, сорочка в лохмотьях и без знаков различия; галстук давным-давно забыт, головной убор потерян — наверное, съеден мулом службы снабжения.
А Элиас, напротив, был в хорошо подогнанной форме. На голове военная пилотка, на запястье — часы, знак материального преуспеяния. Я поинтересовался, как давно он видел контрабандиста.
— Мы встречались вчера, — был ответ.
— Но где, Элиас?
Мальчик махнул рукой в сторону гребня холма:
— Там. — И добавил, что все уже целую неделю находятся на вершине, в старом лагере. Значит, это и было с надеждой ожидаемое перемещение? “Чудеса противоречивых приказов”, — подумал я и улыбнулся, представив общее уныние.
— А ты сам при них?
Он с гордостью качнул головой в знак отрицания. Свободный и независимый, он странствовал за свой счет, начиная испытывать первую радость от единоличного заработка. Я на секунду позавидовал ему, а его уверенность уже состоявшегося мужчины даже расстроила меня. Теперь он почти гладко говорил по-итальянски, не оставляя глагол в инфинитиве, подмешивая слова из всех диалектов. Пока он рассказывал, Йоханнес пошарил в его вещмешке, что-то взял и спрятал в своей тоге, остальное небрежно перерыл, не тронув. Опустив вещмешок на землю, старик пошел к своей хижине.
Элиас остался стоять, даже не сняв куртку, хотя жара была невыносимая. Он стоял, как горожанин-родственник, который проездом оказался в родном поселке и с удивлением и беспокойством оглядывает места своей юности, желая поскорее вернуться в город, к новой повседневной жизни. Он не снял куртку специально, чтобы подчеркнуть, что пришел лишь с визитом вежливости, что скоро покинет нас, меня и Йоханнеса, как покидают старых родичей, слишком много помнящих о твоем детстве и ничего не знающих о настоящем, а посему на их неловкие вопросы не знаешь, что и ответить, будучи неуверенным, оставить ли их в неведении или опровергнуть их домыслы о тебе. Элиас пришел проведать старика, может, занести ему немного денег, хлеба и тот таинственный предмет, который Йоханнес поспешил спрятать в своей хижине. Сейчас он уйдет отсюда, довольный тем, что покидает эту безутешную, породившую его природу, которая теперь лишь внушает ему страх немедленного пленения. Он стоял со своим вещмешком, уже подыскивая прощальные слова перед уходом в сторону плоскогорья.
— Сигареты есть? — спросил я его.
— Нет, закончились, — ответил мальчик. В его словах звучало сожаление, но сожаление торговца, который любезной улыбкой подслащивает отказ. В следующий раз, говорила его улыбка.
— А что там у тебя в вещмешке? — спросил я, надеясь купить что-нибудь, и купил-таки несколько банок фруктов и мармелада. Моих денег он брать не хотел, но, похоже, остался доволен, когда я настоял.
— И ни одной сигареты?
— Нет, синьор лейтенант.
Я спросил, вернется ли он и когда? Малец пожал плечами, мол, все зависит не от его воли, а от обстоятельств. Есть водители, которым все равно, они подбирают мальчишек, другие не хотят; есть карабинеры, которые только смеются, а есть и такие, которые хлещут прутьями по ногам; есть солдаты, которые что-то покупают, а другие ругаются в ответ на предложение. Ему нужно вернуться в Аснару пополнить припасы, но через неделю, месяц, пару лет он вернется сюда. А может, никогда.
Отошедший на минуту Йоханнес что-то говорил надоедливому мулу.
Когда мальчик подошел к нему, старик, не глядя, погладил его по голове.
Я подумал было передать купюру контрабандисту, но, поразмыслив, решил, что было бы неосмотрительно кому-либо доверяться. Положим, контрабандист не умеет держать язык за зубами, поделится секретом с лучшим другом, и в тот же вечер обо мне будет говорить весь городок. Нет, никаких купюр. Тогда я решил написать жене и вернулся в хижину. Элиас направился за мной.
Хижину заполнила стая пернатых, с трудом удалось прогнать упрямых птиц слепыми ударами палкой. Они взмывали к потолку, где до них невозможно было дотянуться, потом снова опускались на уже загаженный пол. В хижине было темно, поэтому пришлось снова выйти на двор. Я взял лист бумаги, стараясь поменьше его касаться. Нужные слова не шли на ум, письмо казалось ничего не говорящим. Да и что сказать? И все же упускать такую возможность не следовало. Я бы, конечно, написал ей через пять-шесть дней, когда уйду из селения, но было благоразумнее воспользоваться приходом мальчишки. Начав писать, я обнаружил, что чернила в ручке загустели, — пришлось добавить в них немного воды; эти строки в жидких потеках принесут Ей еще большую тревогу, подумалось мне. Я снова написал то, что писал из Массауа. Но, передавая послание Элиасу, подумал, что письмо подвергнется цензурной проверке и предоставит сведения моим преследователям. И вероятно, спустя месяц или два, если я не появлюсь сам, кто-то выдвинет предположение о моем самоубийстве. “Конченый человек”, — скажут люди. “Он сделал то, что на его месте сделали бы мы”. Но и оставлять ее без известий было нельзя, тогда я решил написать ее матери, подписавшись другим именем. Она поймет.
Элиас спускался с холма по тропе, и только я один провожал его взглядом. Йоханнес ретировался в хижину, укрывшись от палящего солнца. Довольный мальчик шел вприпрыжку, потом обернулся и сердечно помахал мне рукой как равный равному. Поскакав дальше, он добрался до лесной тропы, когда я позвал его.
— Подожди! — крикнул я и бегом спустился к тропе. — Верни мне письмо.
Нимало не смутившись, мальчик порылся в вещмешке; не удивился он и когда увидел, что я рву письмо.
— Послушай меня, Элиас…
Присев, я предложил ему сделать то же самое и завел долгую путаную речь. Он должен запомнить, что меня нет в селении, он меня не видел и ничего обо мне не знает. Мальчик кивнул в знак согласия, и в его взгляде мне открылось нечто новое: не столько желание знать, что же со мной приключилось, сколько уверенность в том, что я создание слабое и беззащитное. Мои подчиненные мне больше не подчинялись, думал он. Я потерпел поражение и лишен власти, а он мог позволить себе защищать меня и выслушивать мои просьбы, как мужчина от мужчины. Он выдал эти свои мысли сдержанным бормотанием.
— Ты никому не скажешь, что видел меня?
— Никому не скажу.
— А завтра не можешь принести несколько пачек сигарет?
Завтра — нет. И послезавтра тоже. Элиас чувствовал, что в моих глазах он кое-что значит, но даже эта победа не трогала его. Он сделал подсчет на пальцах.
— Через четыре дня.
— Через четыре дня жду тебя, — вскочив на ноги, сказал я.
Мальчик ушел, на этот раз без подскоков, — владелец тропы, маленький Давид, который победил гиганта и теперь возвращался к своей коммерции.
Я побрел к кромке холма понаблюдать за плоскогорьем, сокрушенно и нежно думая о друзьях в долине, потом о “деле” с моим именем, лежавшем среди прочих бумаг ротной канцелярии. Все более далеким казался мне край, доступный Элиасу, а также и мулу, если бы этого последнего не держала здесь упрямая любовь к холму и ворчливому старику.
После того дня, когда я сходил на могилу Мариам, Йоханнес не сказал мне ни слова, и целых четыре дня мы как будто не замечали друг друга. Я пытался разговорить его, а старик в ответ лишь мотал головой и едва слышно что-то бормотал, но беззлобно, — так между нами установилось взаимное безразличие потерпевших кораблекрушение людей, которые уже не надеются на помощь и ожидают смерти. Я пытался понять, почему Йоханнес так настойчиво спрашивал, где я был в тот день. Он, конечно же, не мог знать, что я ходил на могилу Мариам, но его любопытство было верхом дерзости. Если бы я сказал ему правду, то в его глазах стал бы более презренным существом, чем мул, щипавший сейчас траву на могильном холмике. Я не жалел, что не ответил на его наглый вопрос, даже если теперь был вынужден с горечью вспоминать наши короткие и тем не менее приятные беседы в первые дни, — теперь, когда поселился в круглой хижине и ходил по воду с жестянкой к реке. В конце концов, посидеть на берегу и понаблюдать за текучей водой было утешительно. А Йоханнес сновал по своему двору, в отличие от меня не чувствуя нужды воспользоваться предложенной жизнью возможностью поговорить. Его естественным состоянием было одиночество, а теперь он получил моральное право снова погрузиться в него и наказать меня единственным, как он считал, действенным способом. Старик пропадал где-то часами, и мул вместе с ним. Они точно не ходили на плоскогорье или к мосту, поскольку добрый отрезок пути я незаметно следил за ними. А может, они просто отдыхали в тенистых зарослях, на все послеполуденное время оставляя меня в тревоге, которую я часто был готов унять бегством. Но всякий раз, взявшись за ранец, я понемногу успокаивал себя каким-нибудь новым рассуждением. Или громко говорил сам с собой, давал себе советы, смеялся, и, наверное, это не давало мне сойти с ума или побежать к первому попавшемуся патрулю на краю плоскогорья и сказать: “Вот он я!”.
Когда Йоханнес возвращался со своих прогулок, я испытывал облегчение и забивался в хижину.
Сейчас старик стоял прямо перед моим жилищем и наблюдал, как я поднимаюсь с тропы. Не иначе, он следил за мной. Неужели приход Элиаса вдохновил его сменить тактику, и он захотел поговорить о мальчишке и заодно помириться? Ускорив шаг, я подошел к нему. Ожидал, что он заговорит первым, но старик не сказал ни слова. Когда я улыбнулся ему (я хотел зайти и выгнать из хижины птиц), старик скривился и пожал плечами. Он стоял, преграждая мне путь к первой ступеньке, обеими руками опираясь на свой длинный посох, как отдыхающий копейщик, и продолжал буравить меня взглядом. В полумраке еле виднелись его желтоватые, водянистые глаза. Его не волновало мое недоумение, он выглядел все более дерзким и вдруг подмигнул мне. Полумрак обманчив, но старик точно мигнул, и не для того, чтобы прогнать муху. Он подмигнул еще два, три раза.
— Йоханнес, прекрати! — крикнул я.
Звук моего голоса потряс его. Он задрожал, как бы охваченный внезапными конвульсиями. Затем издал безумный крик, от которого у меня застыла кровь, — то был уже давно готовый вырваться крик. Сжав посох обеими руками, он поднял его и бросился на меня. Я успел уклониться от удара, который мог размозжить череп, — удар пришелся по спине. Увлекаемый порывом, Йоханнес упал и сломал посох. Однако он резво вскочил на ноги, и я выбежал со двора. Я слышал сзади его дыхание и крики, подобрал с земли палку и приготовился защищаться. Старик тоже подобрал палку, я не смог ему помешать, и двинулся на меня. Я защищался, но его воинственные крики, призывающие смерть на врага, лишали меня мужества. Такими мне довелось видеть его собратьев, бросающихся на пулемет с палками поменьше, и далеко не всегда пулемет мог остановить их.
Все мои навыки в фехтовании уступали его ярости, и тогда я понял, что, если ограничиться обороной, я закончу свои дни в реке. Я тоже стал испускать крики, возникавшие от великого страха и пугавшие меня самого, однако они придавали мне новой пьянящей силы. После второго удара, снова пришедшегося по плечу (от боли закусил губу), я сделал выпад и изо всех сил стукнул Йоханнеса по голове. Ошеломленный, старик замер и рухнул на землю, его крик превратился во всхлип, потом он замолк. Подумав, что убил его, я задрожал, растерялся и стал звать старика по имени.
Однако через секунду бледный Йоханнес уже стоял на ногах, причем таким высоким я никогда его не видел. Струйка густой крови стекала по его лицу из раны на лбу. Я отбросил палку в знак того, что не хочу больше драться, что был лишь вынужден отбивать нападение. Тяжело дыша, старик смотрел на меня залитыми кровью глазами. Слегка пошатываясь, он направился к краю двора и быстро заковылял по тропе.
— Йоханнес! — крикнул я.
Не оборачиваясь, старик ускорил шаг. Пришлось бежать за ним. Он, конечно же, хотел донести на меня, этого нельзя было допустить. Схватив старика за плечи, я умолил его вернуться обратно. Истеричный смех вылетал из его рта, сотрясая грудь; своими сухими узловатыми кулаками он попытался ударить меня в голову, пришлось схватить его за запястья, оказавшиеся неожиданно верткими, — обессилев, я уже было отступил, когда Йоханнес вдруг сполз на землю, содрогаясь от смеха. Я наклонился к нему и учуял сильный запах коньяка, — старик был пьян, а слепящее солнце довершило дело. Он какое-то время продолжал смеяться, кричать и махать кулаками, пока наконец не успокоился. Я не мог оставить его лежать на тропе под солнцем, пришлось взвалить его на закорки, взобраться на холм и уложить, смахнув с лежанки пустую бутылку.
Рана на лбу была неглубокой. Я промыл ее и сбрызнул несколькими каплями оставшегося в бутылке коньяка. Теперь Йоханнес крепко спал и иногда смеялся сквозь сон.
Это из-за его смеха (резкого раскатистого гогота, как будто приносимого ночным ветром из дальних далей) я решил убить его. Надо было убить его и уйти: глупо доверять этому старику, который теперь раздражал меня.
Йоханнес проспал до полудня, все это время я просидел в хижине, присматривая за ним, хотя рана была пустяковая. Когда старик проснулся и увидел, что я ему улыбаюсь, он попытался подняться и стал поносить меня последними словами.
Я терпеливо уложил его обратно и поднес жестянку с водой. Пока пил, он не сводил с меня глаз, а, осушив жестянку, поблагодарил.
С чрезвычайной решительностью проснувшегося пьяницы он порывался подняться и выйти на двор, но я уговорил его остаться в хижине и приготовил ему ужин. Меня не беспокоило, что я касаюсь его посуды и хлеба: моя проказа настигнет его в могиле, не раньше. Йоханнес в один присест умял банку мармелада, охотно позволяя обращаться с собой, как с больным ребенком. Едва я удалялся, как сразу слышал его призывный голос. Теперь он называл меня лейтенантом. Может, столь разительной перемене поспособствовал нанесенный ему удар, о котором я сожалел и которым Йоханнес не мог не восхититься. То был молниеносный выпад, предваренный ложным движением, обычный удар, квинта в голову, но старик оценил его. Он смотрел на меня с уважительной улыбкой, хотя не исключено, что почтение ему внушал висевший у меня на боку револьвер.
В общем, похоже, Йоханнес неожиданно стал моим другом, но не следовало доверять таким переменам, наверняка маскирующим подлый обман: назавтра под видом похода к реке за водой он мог, так же улыбаясь, отправиться на плоскогорье. Не тот это был человек, чтобы прощать. То, как ловко он обратил себе на пользу мои сожаления, полностью подтверждало это.
Поэтому я дождался, пока старик заснет, и стал мастерить носилки, связывая свежими ветками его жерди. Чтобы скрыть следы, придется тащить труп до реки, хотя, за исключением Элиаса, никто и никогда не спросит, куда подевался старик. И кто прислушается к словам мальчишки? Да и сам Элиас не удивится его исчезновению.
Нет, я не мог отказаться от достигнутого преимущества перед преследователями. Через полчаса носилки были готовы.
Но уже подходя к хижине, я понял, что не выстрелю. Не смогу выстрелить не из отвращения, а из неспособности совершить злодеяние. После провального покушения на доктора, а потом на майора я не чувствовал в себе сил снова подвергнуться этому испытанию. Несколько раз я пытался войти в хижину Йоханнеса, и всякий раз отступал обескураженный. Йель была там, она лежала, не двигаясь, не шевеля головой, с закрытыми глазами, едва дыша, и все же рука отказывалась поднять оружие. Я в смятении стоял на пороге, убеждая себя, что этот бесполезный старик может помешать мне взойти на судно, и поэтому его нужно убить. “Да, — говорил я себе, — убить. Но мне это не под силу”.
Я принялся ходить взад-вперед по двору, стараясь убедить себя серьезными аргументами, которые, напротив, лишали меня последней решимости. “Я все понимаю, но не сделаю этого”. И отвечал сам себе: “Смелее, нужно попытаться, отбрось сомнения”.
После целого часа подобных рассуждений я пришел к компромиссу: убивать старика не стану, а только пригрожу ему, дам понять, что готов пристрелить его, если он пойдет на предательство. Обрадованный этим решением, я разобрал носилки. Хотя так ли страшна Йоханнесу смерть? Любая угроза лишь укрепит его намерения. Лучше не провоцировать его глупыми угрозами. “А может, он и правда обо мне скоро забудет”, — заключил я.
В итоге я решил уйти из селения следующим утром, это был самый надежный способ приглушить желание отомстить старику. Уйду, оставив ему мула (нелегко убедить животное пойти со мной) и пачку денег. Йоханнес мог отказаться от пятисот лир, но сумма в пять тысяч заставит его призадуматься. Он вдруг ощутит себя богатым и смиренно простит меня.
Той ночью я спал рядом с хижиной старика, чтобы держать его под надзором. Уложив ранец, я был готов выступить на рассвете, но, когда рассвет пришел, понял, что не испытываю желания отправляться в путь, что мне нелегко собраться с силами и покинуть селение, которое я ненавидел всей душой. Здесь прошли мои двадцать шесть дней, а холм казался мне самым безопасным местом; я допустил ошибку всех преследуемых, которые сначала окапываются, а потом теряют способность оставить свою нору, в которой предпочитают скорее умереть, чем снова пытать судьбу, покинув ее.
— Нужно уходить, — говорил я, глядя на деревья, которые теперь казались мне закадычными друзьями, на природу, неторопливо выходящую из ночного мрака, на хижины, которые еще могли дать мне приют. — Если не уйду сегодня, это будет означать, что у меня больше нет желания уйти, что мне хочется закончить жизнь в этих местах.
Посему я закинул ранец за спину, вынул из кармана деньги и зашел в хижину Йоханнеса. Старик бодрствовал и слышал мои сборы, а также и мой монолог, и теперь ждал меня, чинно растянувшись на своем убогом ложе.
— Прощай, Йоханнес, — сказал я, положил деньги на скамью и объявил, что мула с собой не беру, животина остается при нем.
Как я и предполагал, Йоханнес взглянул на деньги, пересчитал и спрятал их в складках тоги. Похоже, он был доволен.
Не поблагодарив и едва удостоив взглядом, он протянул мне руку. Пожимая ее, я почувствовал, что рука горячая.
— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил я.
— Нет, — ответил он и слабым голосом беззащитного старика добавил: — Нет, синьор лейтенант.
Я сел на скамейку рядом с лежанкой, не зная, как следует поступить. Перед уходом нужно было что-то сделать, и тогда я снял бинт с его раны. Ничего страшного, через несколько дней затянется. Я еще раз осторожно промыл ее, но в свете зари, проникавшем в хижину, заметил, что старик бледен, его обожженное солнцем лицо было будто покрыто пепельной вуалью. Возможно, дело в температуре, вызванной неожиданной попойкой. Я дал ему пару таблеток аспирина и оставил всю упаковку, которую взял у ленивого доктора и держал все время в ранце как залог нашей нелепой дружбы, — было правильно оставить ее Йоханнесу, моему неумолимому врагу.
— Прощай, Йоханнес, — повторил я делано веселым голосом и как бы для успокоения совести (я в очередной раз оставлял кого-то в беде) сказал, что он выздоровеет в тот же день, и добавил к дарам еще и банку мармелада.
Теперь можно было уходить.
Однако я остался. Дня через три вернется Элиас, говорил я себе, и тогда можно будет покинуть Йоханнеса. И добавлял, впрочем, не рассчитывая на это, что мальчик принесет сигареты, а значит, не придется искать их в селениях или выпрашивать у встречных солдат. Тем меньше подозрений посею по дороге. Так думал я, тогда как на самом деле меня удержал взгляд Йоханнеса, когда, переступив порог, я обернулся попрощаться в последний раз. То был взгляд, который уже поразил меня однажды; и в тот самый миг я понял (ранее не удосуживался об этом подумать), что Йоханнес был отцом Мариам. Я никогда не задавался вопросом, кем был Йоханнес для Мариам, а теперь я это знал. Я постоянно отбрасывал мысль, что Элиас — сын Йоханнеса, и вот теперь все было ясно. Меня обманывал его внешний вид. Но в предыдущий день, во время нашей ожесточенной схватки, я убедился, что неверно отмерил возраст Йоханнеса. Я определил его годы, глядя на старика, хоронившего своих мертвых. В тот день он был очень старым.
Я остался, Йоханнес выздоровел затри дня. Можно сказать, что за те три дня мы стали друзьями, или мне так показалось.
Утром четвертого дня я стоял на краю двора, надеясь увидеть выныривающего из кустов мальчика, когда меня позвал Йоханнес. Он был еще очень слаб и учтиво указал на пустую бадейку из-под керосина, намекая, что мне придется пойти за водой, и я пошел. С нетерпением ожидая Элиаса, я упрекал себя в том, что не уточнил время его прихода, и теперь мне придется весь день высматривать его, туземного мальчугана, не имевшего понятия о времени. Четыре или пять дней, или даже четыре месяца — для него все едино. Да, он был обладателем часов, но только из тщеславия и чтобы дать послушать их тиканье своим молодым приятелям. Кто знает, когда он придет, веселый и даже не подозревающий о своем опоздании. И принесет помятую пачку или пару сигарет, или только одну, засунутую за ухо. Меня все больше раздражало то, что я ничего не уточнил, позволив ему действовать по своему усмотрению. Спустившись к реке и наполнив жестянку, я разделся и вошел в воду, дабы успокоиться.
Поплавал у берега и быстро вышел из воды, не желая рисковать. Купание взбодрило меня, и я подумал, что не должен считать Элиаса таким уж глупцом. Я неторопливо одевался, когда увидел, как в десятке метров от берега как будто вскипела вода. Через секунду я держал в руках револьвер и целился в крокодила, поскольку не сомневался, что там была именно эта бестия. Я целился, но не стрелял, зная, что пули лишь слегка оцарапают шкуру чудовища, а убить его можно, лишь попав в глаз. Я был готов бежать к тропе, оставив жестянку, которая могла только помешать. Однако бурление прекратилось, не было и намека на крокодила. “Ошибся, — подумал я, — а может, и нет”. Скорее всего, крокодил просто не увидел меня. Известно, что в воде крокодилы видят не так хорошо, как на суше. Я подождал немного, не решаясь признаться себе, что хочу, чтобы крокодил появился: было любопытно поглядеть на него. Конечно, при появлении хищника я бы унес ноги, но мне хотелось увидеть его; и отнюдь не страх внушал мне это странное желание и вовсе не научная любознательность, — я лишь хотел увидеть крокодила и выпустить в него всю обойму. А потом удрать.
Я принялся крыть крокодила ругательствами. Думаю, именно таким образом туземцы подстрекают норовистых хищников к агрессии. Я повелевал ему показаться. Почему он затаился? Решил воспользоваться моим отбытием (уже бесповоротным), чтобы выйти сухим из воды? Значит, знал, что завтра я уйду? А вот мне хотелось бы вернуться к Ней с его выделанной шкурой.
Громко проговаривая эти и подобные глупости, я возбуждался все больше. Затем, увидев вновь вскипевшую воду, хотя, может, то был случайный водоворот, я с бешеными криками разрядил в то место всю обойму. Семь выстрелов подняли лишь мелкие брызги. Не удовлетворенный этим, я схватил большой камень и бросил его в воду.
— Вот тебе! — крикнул я.
После этого, немного успокоившись, я подобрал жестянку и поднялся в деревню, где меня снова охватила тоска. Однако бесполезно было ждать Элиаса на гребне, и, вернувшись в круглую хижину, я стал заряжать пистолет. У меня оставалась только одна обойма. Впрочем, вряд ли когда придется пустить ее в ход, говорил я себе.
В тот день птицы робко входили в мою хижину, а при первом крике выскакивали, не заставляя повторять. Я плюнул на спину одной из птиц, смотревшей на меня; задрав лапу и склонив голову набок, она с клекотом взлетела и, не найдя выход, скрылась в соломенной кровле. “Они научились узнавать меня”, — подумал я. Беда в том, что туземцы охотой не занимаются, а птицы приобретают достойные сожаления привычки и считают, что все должны терпеть их фамильярность.
— Я еще не умер! — крикнул я. — И кто знает, не удастся ли мне съесть вас раньше!
Этим криком я пытался успокоить себя. Птица нашла выход и уронила что-то, конечно же, украденное из ранца — кусок железа, гайку. Ранец нельзя было оставлять открытым ни на минуту. Подобрав гайку, я вспомнил о майоре. Он пожелал мне приятного пребывания на природе. И в этой игре в гайку он выиграл. Однако мое пребывание на природе подходило к концу, и я хвалил себя за благоразумие.
Я несколько раз швырнул гайку на землю, изображая игру в кости и громко называя очки.
— В итоге выиграю я, синьор майор, — заключил я со смехом. Но погрустнел, вспомнив, что после возвращения в Италию меня ждет не один судебный процесс. Множество процессов и госпиталь. А придет ли Она проведать меня? Принесет ли книги, апельсины, табак? И всякий ли раз будет искать предлог уйти пораньше? Или не придет вовсе? В общем, одно одиночество стоит другого. Вместо птичьего клекота придется слушать ворчание соседей по палате. Вместо Йоханнеса я получу такого же неумолимого доктора. Вместо Элиаса, который ошибается на четыре дня или месяца, — фельдшера, который не слышит звона колокольчика. Вместо архангела — священника, рекламирующего райские радости. А вместо плеска реки — грохот трамвайной линии.
Я вконец расстроился. Мое обоняние вновь уловило милые ароматы цикламенов — почти неуловимое, прерывистое благоухание. Но чем старательнее я принюхивался, тем больше убеждался, что мысль о цикламенах подсказана фантазией. “Может, запах исходит от деревьев”, — подумал я. Но деревья возле хижины не цвели, безразличные к любым проявлениям весны, да и птицы вряд ли бы приветствовали их цветение. В моем полусне запах был более настойчивым, но постепенно исчезал по мере того, как тяжелели веки, и снова возникало подозрение о запахе увядшего цикламена, одном старом цветке цикламена, увядшего в букете. “Неудивительно, что воображение меня обманывает, — я устал до смерти, от слабости стал чувствителен к любым запахам этого селения. Во мне просыпается звериное чутье”. Я рассмеялся. “Может, со временем буду выть на луну и слышать кротовьи вздохи в двух километрах отсюда”. Однако мне не удавалось объяснить себе, почему я упрямо присваивал этому запаху аромат цикламена, если даже не был уверен, что хоть раз в жизни нюхал цикламен. “Так пахнуть может любой цветок в здешних зарослях”, — заключил я, но тут же подумал, что запах ощущался сильнее всего возле ранца. Я обнюхал ранец и вспомнил. Ранец побывал в грузовике майора, а тот среди прочих товаров перевозил отвратительные, весьма ценимые туземцами эссенции, которые продавались на торговой площади городка А. Да, теперь я вспомнил, что во время поездки из Массауа в городок Д. этот запах довел меня до одури. Флакон разбился, и ранец пропитался его содержимым. Все ясно. Уже засыпая, я увидел Йоханнеса, быстро ковылявшего к хижине. “Элиас объявился”, — подумал я. Ступив на порог, старик сообщил, что пришли карабинеры.
Судя по его шепоту, я решил, что карабинеры уже на холме. Как действовать, было непонятно. Вскочив, я первым делом накинул мундир: не хотелось, чтобы меня обнаружили в жалком виде. Спешно застегнулся, перепоясался ремнем, поискал в ранце расческу. И только тогда додумался спросить Йоханнеса, где карабинеры. Он ответил, что, наверное, поднимаются на холм по тропе: когда он заметил их, они были метрах в трехстах. “Вот я дурак”, — подумал я, схватил ранец и пустился было бежать, но тут вспомнил про мула. Если карабинеры обнаружат мула службы снабжения в этих местах, старика обвинят в воровстве, а чтобы оправдаться, он укажет им на мою нору.
— Мул! — крикнул я.
Йоханнес непонимающе взглянул на меня и выбежал во двор. Дрожа нервной дрожью, я ждал его на развилке, куда скоро как ни в чем ни бывало присеменил мул и остановился пощипать травку, но старик отвесил осляку такой удар по крупу, что тот сразу бросил кормежку и дал отвести себя к реке. Пока мы спускались по тропе, карабинеры проходили мимо могильного холмика, я вовремя заметил их сквозь заросли. Я узнал их по петлицам, карабины они несли не за плечом, а в руках, готовые в стрельбе. Впереди них шел Элиас.
— Маленькая каналья, — прошипел я и углубился по тропе в заросли, подгоняя мула, ставшего вдруг послушным. Меня так и подмывало вернуться и, прежде чем покинуть деревню под конвоем, на прощание преподать сучонку заслуженный урок. Я совершил глупость, запретив ему кому бы то ни было говорить обо мне. Если сначала он ничего не понимал, то я помог ему понять все. Да еще попросил принести сигарет. Мне вспомнился его первоначальный отказ, жесткий изучающий взгляд, которым он окинул меня в зарослях, и, наконец, внушенное мною решение прийти еще раз. Он на пальцах и на носу подсчитал дни, как делал старик. А я-то, исполненный доверия к этому мальчишке, ждал его, когда он, еще только уходя, уже задумывал предательство. Малец не забыл мою пощечину в палатке и хотел отомстить. Хорошо еще, подумалось мне, рядом есть Йоханнес. Если он меня простил и его дружелюбие искренне, то он сделает все, чтобы спасти меня. Но можно ли доверять Йоханнесу, третьему члену заговора, человеку с еще перебинтованной после моего удара головой?
Я решил, что должен перебраться через реку, углубиться в лес и направиться в горы. Можно будет переночевать в лесу, а назавтра пойти по тропе в сторону городка А. Карабинеры проигнорируют слова мальчишки, если старик их опровергнет. Они вернутся на плоскогорье, поскольку кружить по зарослям — не слишком приятное занятие.
Спустившись к реке, я забрался на мула и направил его в воду — осляк повиновался неохотно. Вошел в воду по задние ноги и сразу ретировался. Я не мог ни принудить, ни поколотить его, боясь, что он заревет, — пришлось с него слезть. Течение было не очень сильным, и за несколько гребков я смог бы доплыть до другого берега. Пришлось также взять в руки ранец — из опасения, что мул может выкинуть какой-нибудь фокус. Я был возбужден и очень спешил, поэтому не обращал внимания на нервозность осляка. Он упирался и ни в какую не хотел идти в воду. В тот момент я не думал о крокодиле, в сущности, считая его придуманным смирным созданием, как на той картинке. Я снова хлестнул мула, а тот резво отскочил назад.
На берегу был крокодил длиною в метр, может, меньше. Очень молодой экземпляр, но даже позже я не задавался вопросом, сколько месяцев или лет ему было. Животное цвета зеленоватой гнили с боками белесого желтого колера. Оно неподвижно стояло на берегу, оставив кончик хвоста в реке, как будто желая убедиться, что температура воды отвечает его требованиям. Оно смотрело на нас, мы смотрели на него, и все трое мы замерли на месте.
Крокодил был в паре метров от нас и не двигался. Прицеливаясь, я вспомнил о карабинерах там, на холме. Держал револьвер в руке и не стрелял.
Мул вилял хвостом, в который, похоже, ушел весь его ужас, верхняя губа у него слегка подрагивала. Он пристально смотрел на неизвестную бестию, охваченный почти человеческим страхом, и, казалось, не собирался двигаться с места, пока не поймет, что это такое перед ним. Я тоже не осмеливался шевельнуться, мы все замерли в ожидании. Но чего? Чего мы ждали? Мне подумалось, что мы ждем папашу или мамашу этой бестии.
А нужно было двигаться вперед. Однако оторвать взгляд от крокодила я не мог. Краем глаза я поглядывал по сторонам, прислушиваясь к малейшему шороху. Если появится большой крокодил, старейшина, знающий все о долине и даже немного о всемирной истории, то нам не спастись. Убежит разве один мул. А я, парализованный ужасом, наверное, останусь. Старый крокодил мог прийти не по воде, а по берегу, и замкнуть кольцо. А тогда, если хватит духу, что было сомнительно, придется броситься в воду по возможности подальше от молодого хищника и добираться до другого берега. И разве юный крокодил не бросится преследовать меня любопытства или шалости ради? А в воде кто уйдет от его молодых клыков? Осмелюсь ли я прикоснуться к этому скользкому и кожистому юному чудовищу?
Мы по-прежнему не двигались. Крокодил не шевелил даже кончиком хвоста, чего не удавалось мулу. Зато теперь я понял, чьими были те четкие следы, как бы оставленные бороной. Видно, он частенько проводил время на этом берегу, так как его нора находилась где-то недалеко, а значит, и родственнички тоже обретались поблизости.
А если мул заревет? Тогда крокодил стронется, и мне придется что-то предпринять. Не знаю, сколько времени мы оставались неподвижными, глядя друг на друга. Наконец крокодил направился в мою сторону и замер в двух шагах, задрав голову.
Он медленно двигал головой, охваченный унылым любопытством. Он не считал меня врагом. Мне были хорошо видны его острые зубки, длинные челюсти, иногда они захлопывались с сухим щелчком мастеровито сделанного дверного замка. Крокодил стоял неподвижно (мул тоже не смел шевельнуться), но его грязные бока трепетали. Возможно, он тоже задавался вопросом о причине затянувшегося ожидания. Предполагаю даже (хотя не знаю и знать не хочу привычек подобных бестий), что он просто хотел поиграть. Если бы я протянул ему руку, он откусил бы ее, тоже просто играя. Он был очень молод, река еще ничему не научила его, а я был первым человеком, которого он видел. Возможно, мой рост начинал вызывать у него некоторое подозрение. Я был очарован этим чудовищем, хотя думал только о том, как бы поскорее от него избавиться. Утренние события глубоко потрясли меня, но и зарядили новой нервной энергией. И тогда, видя, что этот доверчивый дракон не хватает меня за икры, я сказал себе, что нужно действовать, не теряя времени. Крокодил еле заметно шевелил челюстями и ни на секунду не сводил с меня глаз, да и я не решался отвести от него взгляд — из боязни нарушить временное перемирие. “Его любопытство, — думал я, — скоро перестанет быть созерцательным. Нужно действовать, но как?” Подсказку дал сам крокодил, подняв морду. Возможно, собираясь ринуться в атаку. Продолжая смотреть ему в глаза, я сделал пару шагов назад и выступил.
Бестия получила сильнейший удар ногой под нижнюю челюсть. Опершись на хвост, она описала полукруг и рухнула спиной в воду. Я видел ее напряженный в усилии беловатый живот, испещренный отвратительных цветов разводами, и скрюченные лапы. Затем крокодил исчез в поднятой пене, перевернулся, возможно, оглушенный или только удивленный, и ушел на глубину.
В свою очередь удивленный его бегством, я плюхнулся на песок, чувствуя, что не могу связно мыслить. Стал массировать лодыжку и громко разговаривать сам с собой, и не заметил Элиаса, спускавшегося по тропе и звавшего меня быстрыми заговорщицкими жестами. Подойдя ближе, он сказал, что карабинеры ушли, и можно возвращаться.
Теперь-то легко говорить обо всем случившемся в тот день. Вернувшись в селение, Элиас развязал свой вещмешок и достал из него сигареты и фруктовые и мясные консервы. Опьяненный первой затяжкой, я забыл спросить Йоханнеса, зачем приходили карабинеры. Я сделал это позже. Оказывается, их привлекли звуки выстрелов. То были мои выстрелы по воображаемому крокодилу. Карабинеры столкнулись с Элиасом и решили пойти за ним: добротная одежда мальчика и его битком набитый вещмешок вызывали подозрение. Но Элиас умел молчать, а старик повел себя наилучшим образом. Его пенсионное свидетельство было прочитано и одобрено.
На следующее утро, на рассвете, я собирался покинуть селение. Я был настолько воодушевлен, что решил испытать удачу, даже если дорога до Массауа очень длинна. Прощаясь с Йоханнесом, я был тверд в своем намерении уйти, однако зря я спросил старика, что бы он хотел получить от меня на память. Возвращая деньги, Йоханнес указал на наручные часы и сказал:
— Это.
Старик вперился в меня взглядом, но больше, чем бледность, меня выдало непроизвольное движение — я завел за спину руку с часами, которые женщина, побывав в селении, конечно же, показала. Когда ко мне вернулась способность говорить, я сказал:
— Пойдем.
И оставил старика одного возле могилы Мариам.
Из селения я не ушел. Не ушел, потому что Йоханнес признал существование Мариам и теперь должен был говорить о ней, и сказать, обоснована или нет моя зыбкая надежда. Когда через день (я не видел старика сутки) я спросил его обо всем том, что мне хотелось знать, он ничего не ответил. Я показал ему мои язвы, он покачал головой. Долго разглядывал их. Тем же вечером он приложил первую отвратительную примочку на мой живот и на руку. Всхлипывая, я принимал примочки, хоть и не верил в них, — это было невозможно, не могло быть правдой, что я могу излечиться. Отупев от всхлипов, я до рассвета провалялся в хижине (лучшей из всех).
Утром сорок первого дня я пошел по короткой тропе — сдаваться. Пожалуй, прятаться было бесполезно. Язвы заживали, Йоханнес не обманул. И все же на первом рисунке той книги была моя рука.
Проходя мимо могилы Мариам, я увидел, что она покрыта соломенной крышей, которую поддерживали жерди, оструганные стариком.
Когда пару дней спустя я поведал свою историю младшему лейтенанту, он не сказал ничего. Продолжил смотреть на долину, светлевшую под первыми рассветными лучами, взглянул на торчавшие напротив горы и промолчал. Признаться, я ждал какой-нибудь назидательной цитаты. Я поспорил бы на все имеющиеся в кармане деньги (включая украденные), что ради верности своему робкому цинизму он мог вспомнить кого-то из своих любимых авторов. Иными словами, я боялся услышать чужую фразу, продиктованную ему его молодым и дерзким нравом.
Или что-то о рае, место в котором порой добывается самыми плохими поступками. Или об отказе извлекать мораль из покорных случаю фактов и, соответственно, об отказе искать мораль в случайной игре обстоятельств. Вместо этого, молчаливый и недвижимый, он продолжал смотреть на долину. Я боялся, что рассказ о моих злоключениях нагонит на него дремоту, но он до сих пор не прилег, и по-прежнему изредка попыхивал кончик его сигары. Вероятно, младший лейтенант о чем-то думал. А может, он нашел мою историю малоинтересной и сожалел об украденных у сна часах. Или слушал радостные голоса солдат, воспевающих последнюю ночь на краю долины. После подъема мы направимся к побережью, чтобы через четыре дня погрузиться в корабельную утробу. А еще через восемь дней будем в Италии.
Уеду и я, прибывший два дня назад, готовый воскликнуть: “Вот он я!” и последовать в сопровождении офицера карабинеров, возможно, в какую-нибудь крепость старой колонии. Я отрекся от сообщников, тяготился искуплением, устал ждать, — и нашел лагерь бурлящим по случаю приказа о возвращении на родину. Меня никто не искал и не выдвигал против меня обвинений. Когда капитан узнал, что я провел отпуск не в Италии, он сказал, что мог бы предложить мне лишь арест. Потом добавил, что я того заслуживаю, и вышел, чтобы не рассмеяться. А проходя позади его палатки, я услышал, как он пересказывает мою историю. Для всех я был человеком с “зубом” и человеком “золотой лихорадки”. А в этот раз, вместо того чтобы поехать в Италию, я натворил бог знает чего. Возможно, здесь замешана женщина, куда без нее. И капитан засмеялся. В результате — никакого задержания, достойного занесения в личное дело офицера.
Заявлений на меня не было. Было только одно письмо от Нее, но я еще не вскрыл его. Начинаю думать, что придется бросить даже мою последнюю сообщницу. Ради ее лица в моменты грусти я убил женщину. Доктор со стройки не пришел бы, но я все равно это сделал. Я должен буду расстаться с ней. Мне думалось, ее грусть проистекала из опыта сердца и была прочувствованной и выстраданной. А теперь мне предстоит убедиться в том, что из нее исходит лишь органическая испарина, холодное и зловонное дыхание. Возможно, то самое дыхание, что одно время мучило меня напоминанием того, чего я боялся. Если бы ей случилось войти в воду, не раздеваясь, и поманить меня к себе, я остался бы на берегу, неспособный принять законы ее лицемерного безумия.
Итак, никто меня не искал. Ни майор из городка А., ни доктор. Я явился, готовый сдаться: “Вот он я!”, а карабинер охраны сделал мне под козырек. Никому не было до меня дела. В поисках письма почтальону пришлось перевернуть всю палатку. А я уже чувствовал, что мне не важно, найдется оно или нет. Оно и сейчас еще не распечатано.
Однако той ночью меня удивило молчание младшего лейтенанта. Солдаты не переставали петь в ожидании рассвета, дабы убедиться, что с восходом солнца не последует отмена приказа. Еще четыре денька, а потом шум пароходных двигателей убедит их окончательно. И не станет сил попрощаться с толпой на причале.
Когда я в нетерпении прервал тишину и спросил младшего лейтенанта:
— Ну, и что же? — он ответил, что в моей истории имеется несколько темных мест.
Я был готов признать это, и тогда он добавил, что их можно свести к четырем: тюрбану, язвам, резне в селении и несо-стоявшемся заявлении майора из А.
— Точно, — сказал я, благодарный, что он не упомянул крокодила. Мне хотелось добавить еще и доктора. Но эпизод с доктором не казался мне темным местом, — напротив, все было ясно. Смогу ли я простить его за то, что он не заявил на меня? Этот мизантроп хотел заставить меня согласиться на положение “неприкасаемого”, а не на положение обвиняемого. Возможно, он думал, что приговора, начертанного на моей руке (заботливо забинтованной), достаточно и без прочих вердиктов из судейского регистра. Победил самый слабый. Я наделил его моими чувствами. Из чего можно сделать вывод, что на его месте я подал бы заявление. Выходит, наша неожиданная дружба была прикончена не выстрелом в молоко, а моим убогим воображением. Следовательно, я могу простить ему тот выстрел, свидетельствующий о моей ограниченности?
— Точно, — повторил я, и подумал: “Через несколько часов мы проедем через городок А., и я увижу доктора, сидящего под эвкалиптами его рощи, еще более непостижимого, окруженного беспорядком, который мне еще предстоит оценить по достоинству”.
Позже, прервав молчание, я сказал:
— Резня в селении — темное место, которое, мне кажется, не нуждается в прояснении. К сожалению, она произошла, и мы знаем как.
— Но не знаем почему, — ответил младший лейтенант, — и будет полезно попытаться представить себе причину. Обстоятельства резни станут яснее, когда ты узнаешь, что молодой скрипач (тот самый меланхолик, которого ты видел проходящим по лесу, а потом обнаружил повешенным) подался на стройку, полагая, что какой-то офицер привел туда его женщину, пожелав на время обзавестись женой. И скрипач пришел узнать о ней.
— Ну и что? — спросил я. (Мне подумалось, что младший лейтенант склонен все усложнять.)
— А то, — продолжил он, — что рабочие, всегда готовые поразвлечься, убедили молодца, что женщина действительно находится на стройке в одной из палаток. Но в какой именно? Может, в докторской? Бесполезно было задавать этот вопрос, поэтому молодой скрипач, сдерживая ревность (которой аборигены пренебрегают, поскольку всем вещам придают истинное значение), прождал до заката и, возможно, шутка показалась ему неуместной. И тогда, навсегда испортив свой документ о лояльности итальянским властям, он палкой отходил рабочего.
— Рабочего? — удивился я.
Едва не опередив мой вопрос, младший лейтенант ответил:
— Да, и мы можем даже полагать, что речь идет о рабочем-блондине.
— И за это скрипача повесили?
— К несчастью, той же ночью на стройку напали бандиты, их прогнали, но они кое-что унесли и оставили несколько трупов. Рабочие связали нападение с угрозами скрипача, даже сочли его главным подстрекателем. И на следующий день явились заптие, которых больше заботило преподать урок в назидание, чем начинать расследование. Хватило одного лишь подозрения.
— Понятно, — сказал я, — если не ошибаюсь, ты хочешь взвалить всю ответственность за резню на мой выстрел, из чего вытекает, что все будущее Африки может подвергнуться опасности из-за выстрела из моего револьвера?
— Да нет, — сказал младший лейтенант, — но резня прервала цепь несчастливых обстоятельств, возникших после твоего выстрела. Но, в свою очередь, выстрел из твоего револьвера завершил другой цикл несчастливых обстоятельств. Но которое из них было первым? Если б мы это знали, получили бы ключ к разгадке твоей истории. А пока она представляется партией в кости, где все отдано случаю. Так какое из обстоятельств было первым? Опрокинувшийся грузовик? Прикрытая падалью развилка? Твой привал у реки? Твой страх? Скала, о которую срикошетила пуля? Бестия? Или Ее посылки со сладостями? Или просто-напросто твой больной зуб? Зуб мудрости?
— Нет, — сказал я, — не зуб мудрости.
— Ну, — продолжил он, — хоть это хорошо. Однако мы так и не продвинулись. Как и все истории этого мира, твоя тоже не поддается расследованию. Если только не допустить, что “несчастливые обстоятельства” преследовали тебя, поскольку были частью твоей личности. Подчинялись только тебе. В сущности, ты сам был теми обстоятельствами. Но от какого отталкиваться? Какую мораль можно из них извлечь? А такую, что из поверхностного юноши, каким был, ты превратился в мудрого человека, и только благодаря некоему совершенному тобой убийству, которому ты не придал ни малейшего значения. Поздравляю.
Мы помолчали. Убийство Мариам представлялось мне теперь преступлением неизбежным, но совершенным отнюдь не по тем причинам, которые, как я думал раньше, меня к нему подтолкнули. Оно казалось мне не злодеянием, а скорее кризисом, болезнью, которые навсегда должны защитить меня, открыв мне себя самого. Сейчас я любил свою жертву и мог опасаться только того, что она покинет меня.
За мостом выли шакалы, день провозглашал свой приход. А прямо за гребнем возвышались горные хребты, где стоящие на расстоянии более ста километров один от другого небольшие монастыри принимали людей, ищущих только одиночества. Вероятно, одиночества несколько отличного от того, которое печалит нас в наших городах, выталкивает нас на улицы, в кафетерии, театры, чтобы дать нам утешиться, погреться теплом не менее печальных людей. Но как они могут жить под этим небом, закрывающим горизонт, как занавес, и среди этих черных базальтовых гор, расцветающих весенней порой?
— Продолжим, — сказал я. — Теперь тюрбан.
— Продолжим, — сказал младший лейтенант и добавил, что, по его мнению, этот момент трудно прояснить. — Почему женщина носила тюрбан, если она не была неприкасаемой?
— Это я хотел бы узнать от тебя, — ответил я. — Более того, если мы не разгадаем эту первую загадку, бесполезно переходить ко второй.
Младший лейтенант кивнул в знак согласия и заявил, что у него есть две гипотезы.
— Первая заключается в том, что ты придумал тюрбан уже после, когда в церковном дворе мы подошли к двум девушкам, действительно носившим тюрбаны.
Я рассмеялся, а он заметил, что эта гипотеза не должна меня удивлять. Разве я не знаю, что памяти свойственно предвосхищение? Он продолжил. Вторая гипотеза требовала сравнения. Женщина накрутила себе тюрбан, чтобы помыться, хотя знала, что тем самым совершает кощунственное или, по крайней мере, абсурдное действие. Как она могла осмелиться на это в здешних краях, где (здесь младший лейтенант отчеканил слова) сохраняют добродетели, которые другие народы постепенно утрачивают, — веру и уважение к культу?
— Попробуем, — сказал он, — применить сравнение. Представь, что мы входим в дом, где нас никто не встречает. Мы идем по коридору и по ошибке (да, по ошибке) попадаем в ванную комнату, в которой застаем голую хозяйку дома, собравшуюся помыться. Заурядное зрелище. Это ее излюбленное место для самолюбования и времяпровождения. А на голове у купальщицы — поповская скуфья.
— Точно, — сказал я. — Но в каком это доме ты увидишь такое незаурядное зрелище?
Младший лейтенант тихо сказал:
— В доме для душевнобольных.
Я не смог удержаться от смеха. Значит, Мариам была сумасшедшей! Мне показалось бесполезным опровергать его гипотезу, и я сказал:
— Продолжим.
— Продолжим, — повторил младший лейтенант.
Но мы замолчали.
“Через четыре дня, — думал я, — в Массауа посадка на корабль”. Солдаты опьянеют от солнца и вина. А дальше — Красное море, горячее грустное море и, наконец, Порт-Саид. А последним воспоминанием об Африке станет огромная реклама виски на входе в порт. Это первый монумент, который видишь, прибывая в Африку, и последний, покидая ее.
Вторым темным местом в моей истории были язвы. Когда я заметил, что они могли возникнуть из-за расстройства пищеварения, младший лейтенант покачал головой.
— Во всяком случае, попробуем мыслить рационально, — сказал я. — Возможно, их вызвало отравление крови. А постное питание в селении и примочки Йоханнеса их вылечили. В общем-то, это не темное место, — заключил я, — хотя на первом рисунке в книге изображена моя рука.
Младший лейтенант надолго задумался, а потом сказал, что не считает туземца способным вылечить язвы, вызванные интоксикацией крови.
— Язвы от проказы — да, — добавил он. — Здесь сплошная метафизика, а Йоханнес пропитан ею насквозь. Но другие язвы — пожалуй, нет. Пусть оставит их излечение “синьорам”; в этом, к счастью, признак их превосходства.
— И тогда?
— Тогда язвы не обсуждаются, а принимаются как есть.
А поскольку я улыбнулся, то младший лейтенант сказал, что мы сможем попытаться рассуждать рационально, но лет этак через десять.
— Нет, — выпалил я, — примем их без обсуждения.
Мы рассмеялись. Из расположения части долетал шум голосов, солдатское пение прекратилось, все принялись собирать пожитки. На кухонных огнях кипели кофеварки.
— Хотелось бы знать, — сказал младший лейтенант, — ответ Лазаря на вопрос, что он видел в потустороннем мире. Вероятно, постоянно витающий в облаках Лазарь ответил, что не обратил на это внимания.
Мы помолчали еще. Возможно, мы оба думали о Йоханнесе, и то были мысли, которые приходят в голову, когда смотришь на освещенную дымным рассветом долину в начале долгожданного дня. Я думал о Йоханнесе, о его примочках, о его последнем привете, посланном с гребня холма.
— Остается майор, — сказал я и добавил: — И я сам могу прояснить это темное место. Совершенно очевидно (здесь я засмеялся), что майор струсил.
Солнце сбоку било в окутанные мраком горы, тогда как долина выглядела дремлющей, как страдалец, который ночью из-за бессонницы не сомкнул глаз и дождался первых лучей солнца или шелеста метлы по мостовой, чтобы наконец уснуть. Уже затихли ликующие крики, ночной бриз уступал место утренней жаре.
— Остается майор, — повторил я.
Младший лейтенант зажег новую сигару и сказал:
— Да, майор испугался и передумал на тебя заявлять. А может, и не испугался, а только отложил это на время. Трудно сказать.
— Он передумал, — сказал я. — Как бы он объяснил свои заработки? Он испугался потерять их, вот и все.
Мне вновь привиделся майор, похаживающий по причалу и присматривающий за ящиками, которые со сверхчеловеческими усилиями выгружали полураздетые туземцы. Он следил за выгрузкой хитроватым взглядом, глаза ходили как на шарнирах, скользили от причала к бирюзовому грузовику, охлаждавшемуся в тени бара.
— Это звучит слишком просто, — сказал младший лейтенант. — Во всяком случае, было бы полезно покопаться в его страхе. Страх имеет массу градаций, которые можно классифицировать. Существует первичный страх и страх людей мудрых и осторожных, страх, который… Я тебе не надоел?
— Нет, продолжай. (Хотя подумал, что младшему лейтенанту свойственна не столько склонность, сколько пагубная привычка все усложнять.)
— Страх, — продолжил он, — который охватывает после, — это страх смельчаков, и, наконец, есть страх, который охватывает во время, — это страх, который убивает (как ты справедливо заметил) или делает нас трусами. Но у меня большие сомнения по поводу страха майора. Ты уверен, что снял гайку?
— Вот она, — сказал я, вынув гайку из кармана.
Младший лейтенант покатал ее по ладони, но, похоже, она не рассеяла его сомнений. А я думал о том, что было бы неприятно встретиться в Массауа с майором. Можно вернуть ему деньги, даже должно, но зачем для этого встречаться? “Он меня не узнает, — заключил я. — Сейчас у меня борода намного длиннее той, что была при нашей первой встрече, когда он посоветовал мне побриться”.
Поскольку младший лейтенант продолжал молчать, я попросил его продолжить свою мысль. Он неохотно (возможно, хотел спать) сказал:
— У этой долины два склона. Мы находимся на краю северного склона, ты свинтил гайку с грузовика майора на краю южного, там вверху, если не ошибаюсь (младший лейтенант показал на противоположный край, окрашенный розовым). Ты посчитал себя проигравшим, когда увидел грузовик на отрезке дороги, ведущей к мосту, то есть к телефону блокпоста. А майор проехал, не сделав звонка.
— Точно, — сказал я, — но почему он не позвонил? Возможно, телефон был неисправен, и по дороге майор осмотрительно обдумал свое положение, в итоге отказавшись заявлять на меня. В общем, его охватил первичный страх.
— Может быть, — сказал младший лейтенант, — но мне не верится, что майор испугался, что на него заявят. Нет, если он занимался коммерцией, то должен был иметь прикрытые тылы, возможно, он был мелкой пешкой в весьма серьезной игре. — И добавил: — И должен ли он был бояться заявления офицера, виновного в краже и уже находившегося в розыске за покушение на убийство?
— Возможно, и нет, — сказал я.
— Именно что нет, — ответил младший лейтенант, — он не должен был бояться. Как правда и то, что это ты боялся заявления против тебя и, чтобы его не было, отвинтил гайку, рассчитывая таким образом вмешаться в судьбу майора.
— И что тогда?
— А тогда у нас остается лишь одна гипотеза. Если он проехал мост, не позвонив (исключим неисправность, поскольку линия двойная), то можем предположить, что он и не хотел звонить. То есть не хотел заявлять на тебя. И это решение он принял не по дороге, а еще взбираясь в кабину грузовика сразу после вашей ссоры. И действительно, что ему стоило повернуть назад? Или остаться на месте? Ты выстрелил бы? Нет. Зачем тебе осложнения? Следовательно, он с самого начала не собирался заявлять. Не придав значения слухам о Мариам, он уже смирился с мыслью о краже.
— Мы снова в самом начале, — сказал я. — Так почему он не захотел заявить на меня?
— Это уж ты сам решай, — ответил младший лейтенант. — Может, пожалел тебя. Или решил последовать твоему совету и возместить убыток еще одной ходкой. В любом случае страх исключается. Майор ничего не боялся.
Он замолчал, и вот тогда-то я и спросил его, а не погиб ли майор. Он что-то недоговаривал, я заподозрил недоброе. Его короткий ответ меня удивил. Сначала я даже отказался верить ему. Возможно, думал я, младший лейтенант хотел посмеяться надо мной. И только когда он несколько раз повторил фразу, в свою очередь удивленный, что я не принимал смерть майора как свершившийся факт, мне пришлось уступить. Он не шутил.
— Майор, — сказал он, — проехал мост, но так и не добрался до плоскогорья, — и заключил: — Он испытал не страх, а испуг и удивление.
Младший лейтенант развлекался, растрачивая последние остроты, дабы без угрызений совести распрощаться с той долгой ночью, последней ночью нашей дружбы. Глядя на меня, примолкшего (я вспоминал майора, сидящего на кровати Мариам с намерением потереться о белую женскую грудь, и его лицо, расплывшееся в улыбке несомненной симпатии ко мне), младший лейтенант вдруг посерьезнел и сказал, что я, вполне возможно, не виноват. Грузовики переворачиваются по всей Африке, и случается это по разным причинам. Все легко выяснить, если я захочу.
— Если винт на месте, — заключил он, — то никто не виноват. Тем более гайка.
Я не ответил. Майор проехал мимо блокпоста, не позвонив, но не доехал до плоскогорья. Может, грузовик перевернулся по другой причине после того, как майор исправил повреждение. А кто свинтил гайку? Разве не я? Я, молодой наглец, посматривавший на часы на краю дороги, дрожавший при мысли, что грузовик не опрокинется. Я, с самого первого момента решившим сыграть злую роль в истории майора. “Что ж, — подумал я, — история майора закончена, а моя только начинается”.
Труба играла “подъем”, при первых же звуках раздались вопли солдат. Все были уже на ногах, готовые разбирать палатки. Они горланили, приветствуя день отъезда, не до конца веря, что он все-таки наступил. Вдохновленный воплями трубач повторил сигнал, добавив несколько фальшивых нот и шутливых переливов, потом направился на гребень долины, чтобы повторить его снова. Ему хотелось, чтобы все услышали пробуждение дня, которого ждали целых два года.
— Причину можно выяснить сейчас же, если хочешь, — повторил этот упрямец младший лейтенант.
Все слышали сигнал, но пошевелиться не мог никто. Не могли пошевелиться люди в ящиках под горячим речным песком. Ни повешенные или абиссинец, направивший указующий перст в небо (кто знает, не видел ли он нечто большее, чем аэроплан). Не могла пошевелиться женщина, хотя я знал, что она шевелит головой под тюрбаном, когда я целюсь в нее. Никто из той долины не мог пошевелиться, кроме меня. Но моя история только начиналась, майор отсрочил заявление, лишь отсрочил. Почему он проехал, не позвонив? Когда мы сидели в кабине, он на секунду положил мне руку на плечо — усталую руку, которая опровергала его эйфорию и вторую молодость.
Младший лейтенант настаивал:
— Хочешь, мы можем сейчас же проверить, на месте ли винт?
Я не ответил. Да и зачем отвечать? Он задавал вопрос как механик. Или все же спуститься по откосу, может, тому самому, что открывается взгляду прямо перед нами, проверить обломки и избавиться от сомнений? Сомнения утешают, лучше оставаться с ними. И потом, я предпочитал любоваться долиной. Йоханнес, должно быть, уже встал, и сейчас, возможно, идет к реке в сопровождении мула.
Младший лейтенант пошел по краю склона, вглядываясь в глубь оврага; чуть погодя я услыхал сухой скрежет железа по железу (а может, то были серебряные монеты в моем кармане), но ничего не испытал. Гайка-кость была на месте. Никто не выигрывает с костью без точек, и теперь она была на месте.
Итак, я любовался долиной, когда прозвучал сигнал “сбор”, на этот раз трубач играл, ускоряя темп. Нужно было уходить и отложить на завтра все раздумья, попрощаться с остающимися. Наверное, солдаты уже готовы, нужно проинспектировать взвод и выпить свой кофе, но в первую очередь нужно уйти от могилы, ставшей, пожалуй, слишком близкой. Я подошел к младшему лейтенанту и сказал:
— Нужно уходить, — и добавил: — Мне кажется бесполезным говорить о преступлениях, поскольку никто меня не ищет.
— Да, — ответил он, — именно что бесполезно.
— А если никто меня не ищет, — настоял я, — то мы можем уйти прочь.
— Совершенно спокойно, — ответил он. — Ближние слишком заняты своими преступлениями, чтобы замечать еще и наши.
— Тем лучше, — сказал я. — Если никто не заявил на меня, тем лучше. И все же люди не имеют права быть такими великодушными.
— Прими это как данность, — заключил младший лейтенант.
Труба спешно повторила сигнал. Похоже, специально для нас, так как остальные должны были быть уже на месте, из лагеря не доносилось ни малейшего шума.
— Довольно комичная труба для моего судного дня, — сказал я, — но каждому своя труба.
Я произнес это, обратившись к долине, которая в тот миг явилась мне поистине единственной и бессмертной.
— Не строй иллюзий, — сказал младший лейтенант. — Других труб не будет. Тебе предстоит слушать только эту еще несколько дней, а потом нас уволят из армии.
— И все же, — сказал я, — эта долина… — и не продолжил. (Бесполезно цитировать автора, из листов книги которого мы сворачивали самокрутки. Не правда ли, Йоханнес?)
Я не продолжил, и мы направились к лагерю, поскольку уже подъезжали грузовики. Я шагал рядом с младшим лейтенантом и вдруг почувствовал его запах. Наверняка он смазывал волосы каким-то дорогим бриолином, средством с тонким детским ароматом, подкисленным жарой. Отвратительным бриолином, которому жара этих мест придавала сладковатый запах гнили долго стоявших, уже увядших цветов, — ядовитый дух. Я ускорил шаг, но поток той вони опережал меня.
В конце прошлого века мне выпало счастье учиться на литературном факультете университета Буффало, где в числе преподавателей был Роберт Крили, один из самых значительных американских поэтов двадцатого столетия. Преподаватель — мало сказать. Для нашей студенческой компании, связанной не только дружбой, но и литературными притязаниями, воплощавшимися в совместных проектах, манифестах и прочем, Крили был настоящим наставником. В течение четырех лет по понедельникам мы с моим другом Эриком Гелсингером заваливались к нему в кабинет около десяти утра и просиживали там по два-три часа, с удовольствием прогуливая остальные занятия. По выходным торчали у него дома — в бывшей пожарной части на углу Ист-стрит и Амхерст-стрит. И сейчас, хотя прошло столько жизней, мы с Эриком, изредка встречаясь, по-прежнему наперебой цитируем его стихи, определявшие наше тогдашнее умонастроение. Многие из них давно вошли в канон американской литературы, так что цитируем их не только мы. За почти двадцать лет, прошедших со дня его смерти, стало еще очевидней, насколько огромное влияние оказал он на американскую поэзию. Недаром в нашумевшем несколько лет назад фильме Джима Джармуша "Патерсон" стихи, которые пишет главный герой, да и сам образ героя, отчасти перекликаются с личностью и поэтикой нашего наставника. Не берусь утверждать, что это Крили послужил прототипом для джармушевского поэта из Патерсона. Скорее, одним из прототипов: это ведь собирательный образ. Как и стихи. Не прямое подражание стихам Крили, но что-то есть — что-то в составе воздуха, который Крили навсегда изменил. Что же касается поэтики самого Крили, за полвека творческой деятельности она, разумеется, сильно менялась — от "битнических" стихов раннего периода до сложной работы с синтаксисом в более зрелых стихах и, наконец, переосмысленного классицизма его последних сборников.
В своих лекциях студентам Крили часто цитировал известный лозунг Уильяма Карлоса Уильямса "No ideas but in things", то есть никаких идей кроме того, что осязаемо. Думается, в отличие от самого Уильямса, Крили имел в виду не столько осязаемость посредством подробностей (перечислений), сколько осязаемость самой речи, ее тщательно выверенной и абсолютно подлинной фактуры. Поэтическая речь Роберта Крили поражает сочетанием двух, казалось бы, взаимоисключающих качеств: причудливости и разговорности. Причудливости, потому что его эллиптические обороты зачастую приводят в недоумение: по-английски так не говорят. Разговорности, потому что, при всей ломаности, этой речи свойственна синтаксическая непрерывность. И действительно: те, кому доводилось общаться с поэтом, отмечали, что его необычная манера излагать свои мысли вслух мало чем отличалась от того, что проступало на бумаге. При этом у собеседника не возникало ощущения искусственности или "оригинальничанья". Напротив, это был совершенно естественный язык Роберта Крили, и в нем была та самая всепроницающая осязаемость, которая, согласно Уильямсу, должна определять поэзию как идею.
Мысль переводить стихи Крили на русский возникла у меня еще в студенческие годы. Но в то время ее оттесняли другие замыслы и проекты, многие из которых с тех пор, к счастью, либо позабылись, либо отошли на задний план. Между тем, хотя отдельные его стихотворения переводились Антоном Нестеровым, Аркадием Драгомощенко, Иваном Ахметьевым, Ириной Машинской, Евгенией Сусловой и Яном Пробштейном, основной корпус поэзии Крили до сих пор не переведен. В прошлом году, перечитывая стихи учителя, которые знаю и люблю уже четверть века, я вдруг услышал их "русское" звучание; мне подумалось, что, будь они переведены на русский, их интонация могла бы звучать органично и в то же время свежо. Я сел и начал переводить с запалом, которого по отношению к стихосложению уже долгое время не испытывал. Получается, большинство юношеских замыслов давно отошли на второй план, а этот, спустя много лет, неожиданно вышел на первый.
1. в голове
2. инструменты
3. лебедь
4. роза
5. череп
6. звезда
Мастерская по переводу венгерской литературы в Доме творчества в Переделкине прошла с 4 по 10 октября 2022 года.
Для меня это была уже вторая мастерская, которую я провела в Переделкине. С коллегой, профессором и известным переводчиком русской литературы на венгерский Йожефом Горетитем, мы собрали две группы — венгерских переводчиков с русского и русских с венгерского. Для некоторых участников — и венгров, и россиян — эта мастерская стала продолжением переводческих лагерей и семинаров, которые мы с Йожефом проводим уже больше десяти лет. Венгерские переводчики работали над сборником российского писателя Александра Снегирева (в рамках мастерской состоялась и встреча с писателем).
Среди российских участников (а они приехали в Переделкино из Омска, Красноярска и Санкт-Петербурга) были и молодая переводчица, автор нескольких уже опубликованных переводов, и победительницы и участницы разнообразных переводческих конкурсов.
Гостями мастерской стали директор Института Листа в Москве (венгерского культурного центра) Шандор Козлов со своей командой, историк, специалист по истории Венгрии XX — начала XXI веков и по венгеро-российским отношениям Александр Стыкалин, культуролог Ольга Сюч.
Разнообразие предыдущего опыта предопределило выбор текстов для перевода: Наталия Дьяченко перевела фрагмент из романа Гергея Петерфи “Пуля, которая убила Пушкина”, Юлия Скнарь обратилась к сказкам Бенедека Элека — небольшая часть его “сказочного” наследия была переведена на русский еще во второй половине XX века, однако значительная доля сказок Элека до сих пор не известна русскоязычному читателю. Важно, что участницами российской группы стали победительницы конкурса переводов, проводимого петербургской Городской библиотекой им. В. В. Маяковского в рамках проекта “Читающий Петербург. Выбираем лучшего зарубежного писателя”, а также выпускница программы подготовки художественных переводчиков венгерского Института Балашши.
Оксана Якименко,
"Пуля, которая убила Пушкина" — роман Гергея Петерфи (р. 1966), писателя, редактора, выпускника классического отделения, университетского преподавателя, лауреата премии Аттилы Йожефа. Предыдущий роман Петерфи, "Чучело варвара" (2016), тесно связанный с событиями венгерской истории начала XIX века, имел успех у венгерского читателя и переиздавался несколько раз. Роман "Пуля, которая убила Пушкина", вышедший в 2019 году, посвящен ряду тем, характерных для современной венгерской литературы: Петерфи рассказывает о жизни и упадке одного семейства, через призму его истории охватывая события всей второй половины XX века в Венгрии (начиная со Второй мировой войны), описывает влияние диктатуры на общество и ставит вопрос, как в условиях враждебно настроенного внешнего мира интеллигент, интеллектуал может сохранить себя и свою идентичность. В центре повествования — судьба трех поколений семьи Вальдштейнов (историка культуры Петера, его дочери Ольги и внука Кристофа), приверженных ценностям довоенного, буржуазного, гражданского общества; в попытке защитить свои идеалы Петер не просто прячется в башню из слоновой кости, а создает целый мир, полностью расходящийся с действительностью, что приводит к катастрофическим последствиям для него и всех членов его семьи. Вместе с таинственным рассказчиком — который представляется другом семьи, ровесником Кристофа, но од-непременно с этим оказывается всеведущим повествователем — читатель следит за трагедией, родившейся из конфликта реальности новой эпохи и локального мира с его эскапизмом, принявшим патологические формы.
В детстве, конечно, я еще ничего не знал об Ольге, не знал, что с ней происходило, чем она жила, о чем думала и чего желала. Мне и в голову не приходило что-то о ней узнавать — как не приходит в голову спрашивать у ангела, чем тот ужинал. Сейчас же, когда из клочков и обрывков я пытаюсь составить примерную — конечно, далеко не полную — картину того времени, когда я еще не знал Ольгу, собранного хватает только на карандашный набросок. Но не беда. Быть может, в предыстории по-настоящему важны как раз эти контуры: линии да соединения между ними. А с цветом еще успеется.
Ольга родилась в 1943 году, в феврале, на рассвете; Петеру к этому моменту уже исполнилось сорок семь, и он совершенно не собирался подрывать — или, как он сам думал в то время, “разрушать до основания” — свою тихую научную карьеру любовью, браком и детскими криками. Много своих трудов он посвятил наставлениям стоиков, которые предостерегали от создания семьи и увлечения женщинами того, кто желает размышлять и вести жизнь осознанную, — слишком много, чтобы причиной его безбрачия могла стать просто безосновательная, интуитивная настороженность по отношению к людям. По всей видимости, сходство во взглядах на жизнь и подтолкнуло его к изучению истории ритуальных мужских сообществ; на траекторию, которую оно прочертило от элевсинских мистерий через устав святого Бенедикта к таинствам вольных каменщиков, он мог нанизать свои самые жуткие сны. Атараксия, эпохе, “живи незаметно”[11] — таковы были краеугольные камни его системы понятий, истертые до блеска сильным страхом перед хаотичным и непредсказуемым внешним миром, который только тем и был занят, что расстраивал и портил любые основательные планы на жизнь. Сам он вырос в безопасной, защищенной бастионами традиций среде, где время будто бы совершенно не грозило вековым ценностям: там изображения святых и хребты старинных книг, барочные книжные шкафы и звук органа по воскресеньям мирно уживались с новыми модами и странными вкусами модернистов, которые его родители, пусть и с тенью вежливой, презрительной улыбки, но все же принимали.
В большой, светлой, выходящей окнами на главную площадь Кашши[12] квартире, среди двадцати пяти тысяч книг, под перекрестным огнем портретов Платона и Аристотеля, Гёте и Бетховена он с полным правом мог чувствовать, что успешно продвигается в разгадке великих тайн истории культуры; его календари за 1941-й и 42-й годы (мы с Кристофом просмотрели их) были усеяны пометками о приглашениях в Берлин, Вену и Рим (а ведь еще в 37-м и 38-м он ездил в основном в Лондон и Париж). В 39-м интенсивность его деятельности, конечно, ненадолго снизилась, но лишь потому, что чрезвычайно много времени ушло на переезд: он продал свой дом на проспекте Пашарети человеку, который впоследствии стал членом нилашистского правительства (забавный эпизод, произошедший в процессе заключения сделки, обернулся мифологическим предсказанием: покупатель запутался в тяжелом шнуре для портьер, который обмотался вокруг него, как гигантская змея, — а после войны этого человека действительно повесили, и дом перешел во владение офицера из Управления государственной безопасности, с которым позднее, в семидесятые, мой отец вовсю резался в покер на берегу Дуная в Надьмароше, на террасе кабака рядом с пристанью); получив деньги, Петер приобрел ту самую квартиру в Кашше, где вырос он сам и где его предки на протяжении столетий вели с виду совершенно спокойную, ровную, исполненную усердия жизнь саксонских бюргеров.
В Кашше все его время занимали преподавание, подготовка к лекциям и, конечно, постоянные разъезды, но все же по выходным он выкраивал час-другой на посещение борделя. Также каждое воскресенье он отправлялся на могилу родителей и в задумчивости блуждал среди надгробий с именами, вырезанными готическим шрифтом. Жизнь его была упорядочена почти по-военному: каждую секунду он организовывал, как римское войско своих легионеров или как устав — бенедиктинцев. В общественной жизни он не принимал особого участия. Город для него был скорее некой декорацией — культурной, полной изысканных удовольствий кулисой жизни. В то время все вокруг были уверены, что Петер Вальдштейн станет одним из столпов христианской интеллигенции. Ему то и дело приходили приглашения от женских католических обществ, кружков духовной и расовой “самообороны”, где его просили выступить с лекцией; некоторые даже не стеснялись подробно разжевать, что именно они хотят от него услышать: панегирики возрожденному христианскому духу, избавленному от еврейской заразы. Петеру были глубоко противны эти низменные и алчные идеи — он-то в самом деле был гражданином, воспитанным в духе гуманизма, а интерес к изучению ритуальных мужских сообществ не означал, что он не верил в святую троицу свободы, равенства и братства на уровне глубочайшего переживания. Нападки внешнего мира, озверевшего и в ярости брызжущего слюной — против которых в его распоряжении был богатый духовный арсенал, — он отклонял поначалу вежливыми, но со временем все более холодными письмами. Тем не менее однажды его все-таки занесло на одно собрание католической интеллигенции — когда по пути с кладбища он очутился в стекающейся на улицу напомаженной толпе и несколько университетских коллег попросту подхватили его под руки, — на котором библиотекарь епископского прихода Матьяш П. Фехер читал доклад о возрождении христианского духа под названием “Торжествующая жизнь”: Петер, содрогаясь от омерзения от услышанного потока брани в адрес “жидов”, пробрался через толпу на выход; так его имя попало в списки тайной полиции. Следующую его лекцию о Риме университет отменил. Вероятно, тут-то по хорошо и равномерно укрепленной стене между теорией и практикой пошла трещина, через которую Стелла смогла в конце концов просочиться в эту крепость.
Быть может, Стелла вынесла из романов девятнадцатого века, что мужа необходимо завоевать хитростью, а быть может, такова была некая женская метода, передававшаяся из поколения в поколение, но в любом случае походило на то, что брак Петера, а затем и рождение Ольги стали результатом долгой и сознательно организованной серии маневров. Весной 42-го года на лекции в начале семестра внимание Петера приковала привлекательная, но до этого практически не вращавшаяся в академических кругах Стелла. Двадцать два года, курит, рисует и пишет, сочиняет музыку и хочет научиться читать по-арамейски. Для Петера в этом не было ничего особенного: в конце концов, самое обычное на свете дело, что у человека цель жизни — это освоить (наряду с остальными мертвыми языками) арамейский. Так что — если можно верить рассказу моего отца, являющемуся своего рода суммой всех его долгих бесед с Петером на берегу Дуная, — без явного нежелания, но и без особого энтузиазма, скорее, просто из вежливости Петер согласился на просьбу, чем сразу же подстегнул Стеллу, которая рассчитывала, что почти уже достигший зенита своей карьеры ученый будет растроган такой жаждой знаний с ее стороны и начнет носить ее на руках, а там уже недалеко и до постели, и до женитьбы. И вдруг случилось то, о чем Стелла даже помыслить не могла: она начала учить с Петером арамейский. Все свое желание преподавать, все свое педагогическое честолюбие Петер обрушил на Стеллу, которая всей душой ненавидела и арамейский язык, и Древний Восток в целом, так что ей приходилось прикладывать мучительные усилия, чтобы изображать к ним интерес и делать вид, что она якобы изучала что-то из этого ранее. Но, конечно, она была неглупа и умела вывернуться. А уж позже отомстила по отдельности за каждую выученную букву.
Причиной всех ее маневров, однако, был не поиск развлечения, а кровавая, унизительная нужда. Отец Стеллы, который с 42-го года находился на восточном фронте, к этому моменту уже давно промотал все семейное состояние — опять же, как и на что, теперь уже не узнать. Назовем наименее вероятную версию: потратил на благотворительность. Стелла не могла признаться, что иногда еле держалась на ногах, глядя на фотокопии, покрытые арамейскими символами, — так кружилась от голода голова; ее одежда, украшения и косметика были последним, что осталось от семейного наследства, а единственным капиталом Стеллы являлась красота. Она была любовницей и начальника церковной организации, и заместителя командира воинского округа, но вследствие какого-то демонического невезения никто не хотел брать ее в жены. Наверное, в глубине души любой мужчина хотя бы немногим опытнее Стеллы чувствовал, насколько отчаянно она нуждается в нем. Однако какой бы смешной и нелепой ни казалась ситуация, отчаяние Стеллы было неподдельным, для этого достаточно хотя бы на миг попробовать инвертировать картинку.
Впоследствии никому так и не удалось узнать, как произошло зачатие ребенка; это обстоятельство вкупе с некоторыми другими оставило неопределенность в вопросе о происхождении Ольги: однако эту неопределенность практически полностью развеяло успокаивающе очевидное сходство между ней и Петером — тот же хорошо очерченный, выступающий подбородок, резкий профиль, высокий лоб. Скорее всего, все случилось на кафедре у Петера, под взглядами Шиллера и Вагнера: эти вуайеристские бюсты затем стояли у него дома всю жизнь, до самой последней минуты.
19 марта 1944 года 58-й корпус особого назначения подошел к Кашше со стороны Рожнявы, оставил в городе небольшой гарнизон и помчался дальше в сторону Мишкольца. Кашша стала центром Первой операционной зоны, объединяющей Закарпатье и Северо-восточную Венгрию, а также примыкающего к ней Восьмого жандармского округа. С точки зрения планов на будущее город имел стратегическое значение: он находился близко к польской границе, являлся железнодорожным узлом и был легкодоступен и по автомагистрали. Венгерская часть под руководством Адольфа Эйхманна и Ласло Ференци уже в начале года, когда велись обсуждения о ходе ликвидации евреев в Первой операционной зоне, разработала подробный логистический план перевозок. Эйхманн даже вызвал в Кашшу Рудольфа Гесса, коменданта концлагеря в Освенциме, чтобы этот обстоятельный человек лично убедился в пропускной способности города. Гесс прибыл в сопровождении своей ищейки и выказал удовлетворение предпринятыми мерами. Когда же в “Фелвидеки уйшаг” стали давать объявления о том, что ищутся “благонравные христианские семьи” для передачи им ныне бесхозных еврейских лавок — их прежние владельцы на кирпичном заводе ждали погрузки в вагоны или (отдавая себе отчет в предстоящем) совершали коллективное самоубийство, — восточный фронт уже развалился, только в Венгрии об этом еще никто не знал за исключением немногих посвященных.
Но в городе евреи продолжали прятаться и в течение всей осени, и тут внезапно выяснилось, что христианский дух — хотя бы в виде одинокого огонька свечи, но все же — еще хранит в себе что-то от света Христа. Огонек этот горел в заложенной дальней ризнице в крипте доминиканского монастыря, куда Зерковиц, светловолосый, угреватый семинарист — позже его забили до смерти коммунисты — в последний момент все же впустил семнадцать умолявших его о помощи человек — правда, не раньше, чем жандармы снаружи начали угрожать, что выломают дверь. Зерковиц был учеником Петера, они вместе организовывали укрытие гонимых евреев, которые уже не могли оставаться в своих прежних убежищах. Стеллы как раз не было дома, и Петер на рассвете собирал людей, таская с собой на руках Ольгу. Возможно, ему не хватило лишь полминуты, чтобы успеть выбежать из храма перед приходом жандармов: не оставалось ничего иного, как спрятаться вместе с евреями в тайнике. Вход туда на время обыска прикрыли папским гербом и лишь на следующий день заложили целиком, оставив единственную щель изнутри камина, ровно такую, чтобы можно было протолкнуть через нее в комнату еду, а обратно — посудину, полную испражнений девятнадцати человек. Это произошло двенадцатого октября, во второй половине дня. Весь последовавший за этим месяц остался в памяти Ольги бесформенным облаком. Люди перешептывались в темноте, дурно пахнущие, хиреющие тела теснились друг рядом с другом — этот спуск в преисподнюю стал первым ее воспоминанием о мире. Подобно древним жителям ледникового периода, они провели недели во тьме подземелья, путаясь в запахе тел и призраках друг друга, так что порой даже не могли понять, какие из этих тел и душ — их собственные.
В этой жуткой темноте зародилось сознание Ольги, и согласно логике мифа этот изначальный спуск в преисподнюю должен был на более позднем отрезке ее жизни, уже на более высоком уровне обернуться своей противоположностью. Быть может, на это надеялся и Петер, когда решил, что не просто будет терпеть малышку рядом с собой, но и постарается сыграть для нее роль матери — ведь когда они снова вышли на свет божий и вернулись в разоренную квартиру, где потом слепо слонялись по углам, Стеллы уже не было в городе, а о ее судьбе ходили противоречивые слухи.
Среди дымящихся развалин Будапешта Петер таскал Ольгу с собой в университет на первые пары, а если та начинала скрипуче плакать, то бросал свои мертвые языки, укачивал ее и что-то напевал. Во время побега ему удалось спасти часть библиотеки, и когда зимой 47-го прибыла вторая половина — которая загадочным образом пережила в подвале епископа все опасности, не пошла на растопку костров у русских солдат и на которую даже чехословацкое государство не предъявило свои претензии, — то крошечная квартирка на проспекте Аттилы превратилась в тесный склад, где девочка играла сама по себе среди книжных башен и гор, пока Петер, сгорбившись над письменным столом, работал над своей большой монографией о появлении стоиков и происхождении орденских уставов: к голосу времени он был практически равнодушен. Отблеск от света газовых резаков вибрировал на потолке, солдаты распиливали на части скопившиеся в парке Вермезе остовы танков, и маленькая девочка настолько привыкла к этому световому явлению, что, когда оно прекратилось, еще долго плакала ночами в темноте, и отец, как ни старался, не мог ее утешить. Когда власть перешла к коммунистам, Петер был настолько занят своими отцовскими (и материнскими) обязанностями, что даже не заметил, как табличку с его именем сняли с двери, и еще несколько дней торчал на кафедре с фотокопиями арамейских текстов под мышкой; потребовалось вмешательство одного неравнодушного консьержа, чтобы спецслужбы не сочли его рассеянность сознательной провокацией. Одновременно он не замечал и того, что женщины, то и дело возникавшие рядом с ним с намерением помочь, интересовались вовсе не его дочуркой: как только он исчезал из поля зрения, они заталкивали Ольгу в пустую кладовку или передавали соседям, а сами отправлялись по своим делам. Девочка очень скоро поняла, что мир — слишком сложное место, чтобы можно было объяснить в двух словах, — а Петер только десятилетиями позже узнал, что няньки, которых он сравнивал с образами великих женщин из мифов прошлого, тем самым поддерживая в них ложную надежду, что лишь самая малость отделяет эти фразы от ухаживаний, — на самом деле были расчетливыми злыми шлюхами. Уже во взрослом возрасте Ольга любила давать такие характеристики подружкам отца, ни одна из которых так и не стала ей мачехой.
Петер обзавелся таким немалым количеством друзей и поклонников за свою предыдущую карьеру, чтобы не оставаться совсем одному. Правда, вскоре выяснилось, что продолжение его ранних работ никому не интересно, но, по крайней мере, издательство Академии наук поручало ему некоторые переводы, на деньги с которых семья кое-как перебивалась. Подписанный именем Петера перевод греческих атомистов оказался в учебниках кратких курсов для партийных школ, отчего тот преисполнился надежды на издание своей объемной монографии по истории церкви. Поскольку мягкими намеками отделаться от Петера не удалось, редактор в конце концов с криками выбросил рукопись в окно. Несмотря на то, что дома лежали еще две копии цвета индиго, Петер много дней ходил по близлежащим улицам, собирая текст по листочку, заглядывая в квартиры, осматривая подвалы, но, разумеется, даже так полностью восстановить рукопись ему не удалось. Поразительно, с каким наивным упорством он отказывался замечать, что время обертывает восточную половину мира свинцовой фольгой: по вечерам он читал Ольге мифы и легенды, и воображение маленькой девочки наполняли необыкновенные, фантастические создания разных эпох. Уже в этот момент язык и мифы нового времени потерпели поражение, и Ольга навечно опоздала с тем, чтобы обрести пристанище в собственной реальности. В то время как весь мир вокруг распевал пионерские гимны и через шипящие радиопередатчики охотился за новыми музыкальными мотивами, в Ольгиной голове теснились коротенькие стихи на латыни, средневековые гимны, греческие пентаметры и арамейские заклинания. Квартира на проспекте Аттилы превратилась в остров Просперо, хотя внешний мир оставался на расстоянии вытянутой руки.
Первое настоящее воспоминание Ольги — у которого есть плоть и кровь, объем и пульс, — относится именно к этому времени. В один день среди книжных башен в квартире на проспекте Аттилы — когда блики от газовых резаков уже стерлись из памяти, — возникло новое световое явление. Одетая в яркий разноцветный наряд, окутанная облаком духов, искрящая стразами, перед маленькой девочкой предстала сама Стелла и заключила ее в объятия, воскликнув: “Дочь моя!”. Она неделю добиралась на перекладных из Парижа, везя с собой три чемодана одежды: больше за душой у нее ничего не было. Навечно осталось загадкой, каким образом ей удалось пересечь вражескую зону и избежать внимания служб госбезопасности: но так или иначе, еще и недели не прошло, а она уже работала костюмершей в Театре народной армии[13], куда таскала с собой Ольгу каждый день. Петер со стоической самодисциплиной принял к сведению факт возвращения Стеллы в его жизнь; он старался вести себя так, словно ничего не изменилось. Его безмолвие ей было только на руку: десятилетиями позже Ольга поинтересовалась у отца, почему не может припомнить, чтобы в ее детские годы родители разговаривали друг с другом. И только по хмурому молчанию Петера она догадалась, что именно так все и обстояло: они не обменивались ни словом за исключением совершенно неизбежных ситуаций.
То, что мать завладела дочкой — позднее Ольга вспоминала об этом именно в таких словах, — скорее пошло ребенку во вред: теперь она поняла, в каком убожестве жила до этого пять лет. В то же время этот невероятно громкий, яркий, благоухающий ангел с самого начала будто стремился уничтожить девочку; она не слышала от Стеллы ни одного доброго слова, лишь брань да упреки — в первую очередь упреки в том, что Ольга некрасива. В перерывах между репетициями, когда актеры хлестали коньяк в буфете, Стелла ставила дочку на столик в гримерной, прямо напротив зеркала, и созывала к себе остальных костюмерш и гримерш.
— Ну вы только посмотрите на нее! Это же ужас! Как ни причеши ей волосы, ничего не держится! Вот что здесь делает этот завиток, например?
Уши слишком большие, нос чересчур длинный, рот очень уж узкий, руки какие-то нескладные, голос недостаточно милый, поешь фальшиво, что ты топаешь, что ты болтаешь ногами, что ты чавкаешь, что ты шаркаешь, не напевай, не ковыряй в носу, не скашивай глаза, а то так и останется. С этой олимпийской высоты каскада светлых волос, и тренькающих цепочек, и звенящих, как колокольчики, сережек поминутно слетала какая-нибудь очередная ледяная молния. Петер далеко не сразу понял, почему каждый вечер малышка крутится рядом с ним, просится на руки и постоянно спрашивает: “Папа, я ведь красивая?”. Он не осмеливался ответить однозначным “да”, чтобы не совершить что-то неприличное: для таких ситуаций у него не было готового протокола.
Тут-то в жизни Петера и возникла неожиданно вилла в Геркулесваре.
В суматохе национализации кто-то где-то в какой-то конторе решил, что особняк в стиле ар-деко, принадлежавший крупному торговцу одеждой из Тапольцы Анталу Брауну, где он собирался на старости лет проводить время за камерным музицированием, но которому в этом воспрепятствовали история и лично Рудольф Гесс, все-таки не отдадут под колхозный склад, а припишут к Национальному музею. Туда переместят музейную коллекцию гипсовых слепков со скульптур, а также библиотечное собрание книг по истории религии. Не хватало только подходящего музеолога. Самому Петеру, наверное, в жизни бы не пришло в голову такое решение, если бы жена не поставила его перед выбором: или она, или книги. Так что он выбрал книги, чтобы не пришлось отказываться от Стеллы напрямую. За обустройством дома Брауна, за перевозом библиотеки — к которой он присоединил и собственные тома, — пролетела вся вторая половина 1950 года. В течение недели он проводил два дня только в Будапеште, этого как раз хватало, чтобы поддерживать в Ольге последнюю искорку веры в ее красоту. А Ольга к этому времени почти полностью превратилась в мамину куклу: она разгуливала в кружевных платьицах по Большому бульвару, шепелявила, уминала пирожные в кондитерской, знала наизусть кучу диалогов из “Винни-Пуха” и все больше уверялась в том, что она уродина. Позднее она с удовольствием и очень вдохновенно пародировала свои детские метаморфозы — так, будто испытывала потребность снова и снова погружаться в прежнюю ненависть к себе.
В конце года квартира на проспекте Аттилы в ходе единого тектонического сдвига освободилась от нагромождения книг и картин. Привычные тропы, укромные уголки, книжные хребты, за долгие годы ставшие Ольге домом, исчезли с карты. Выяснилось, что в паркете под ними не хватает изрядного количества плашек, а кое-где пол и вовсе усеян осколками от бомб. Шлифовать было нечем, да и заниматься этим было некому, так что осколки выковыряли, целостность покрытия восстановили, сначала залив пропуски гипсом, а затем покрыв уже весь пол найденным где-то немецким корабельным лаком, сохранившимся еще с довоенных времен. Стелла позаимствовала из театра порванную во время осады города парчу и изгрызенные молью шторы, чтобы хотя бы отчасти восстановить атмосферу прежней квартиры в Каш-ше, атмосферу времени, когда ее отец еще не разбазарил все, что у них было. Смесь запахов сцены, парфюма, пота и пыли, исходившая от занавесок, наполнила квартиру.
Мать приглядывала за Ольгой все меньше, пару раз забывала ее в театре, в кондитерской, садилась без нее в трамвай, в то время как толпа выносила девочку из дверей; но случалось, что и просто-напросто забывала утром взять с собой. Ольга вскоре осознала, что плакать или наказывать маму обиженным молчанием бесполезно, Стелле это как с гуся вода, но как она ни старалась, самой ориентироваться в городе у нее не получалось. Она прилагала все усилия, чтобы отыскать в пространстве надежные метки, но и эти проверенные точки ускользали, пропадали, испарялись, как будто весь мир превращался в поворотный круг, как в театре, и декорации сменялись с дьявольской скоростью. Но девочка была упрямой и не сдавалась, снова и снова пытаясь вернуться домой из забвения, в то время как дорога все безнадежнее заводила ее на рабочие окраины, в пригороды и леса. Ольгу приводили домой то стражи порядка, то встревоженные матери, но однажды она провела целых два дня на вокзале в Ракошчабе, пока кто-то все же не заметил ее и не подозвал полицейского. То, что пространство — враг, что предметы бесстыдно изменяют свой облик и не склонны задерживаться в памяти, она с ожесточением обращала против себя. Ольга таскала у матери сигареты, выходила на рассвете на лестницу, садилась на ступеньки и выпускала дым.
В течение этих месяцев Петер садился в междугородний автобус до Эстергома вместе с усталыми торговками и бурчащими работягами, которые мотались в город каждый день, и, зажатый ими со всех сторон, перевозил на виллу Брауна библиотеку и гипсовые скульптуры в рюкзаке и чемоданах из вулканизированного волокна. Невероятной милостью было, если временами удавалось вымолить у музея дымящий выхлопными газами грузовик с брезентовым чехлом, чтобы по крайней мере не тащить на себе, а потом везти автобусом статуи побольше. Дискобола Мирона — правда, его уменьшенную копию — он вез на руках до самого Вишеграда, где кто-то вызвал полицию, и из-за предъявленного ему обвинения в краже предмета искусства он провел всю ночь в неотапливаемой камере, но на вышестоящее руководство это не оказало никакого воздействия: грузовики, мол, служат более высоким целям — делу народного хозяйства, так что нечего изымать их из процесса построения коммунизма ради каких-то частных делишек. В то же время Петеру нужно было постараться в срок завершить переезд и подготовить особняк, потому что он догадывался, что это его единственный шанс незаметно спрятаться от враждебного внешнего мира, не навлекая на себя гнева начальства. Так прошло несколько месяцев — в ежедневных разъездах туда-обратно по несколько раз, и на дворе уже стояла поздняя осень, когда Петер столкнулся с тем, что Ольга пропадает где-то целыми днями, а ее мать даже о самых незначительных проблемах беспокоится больше, чем о том, где она оставила девочку на этот раз. Он впервые почувствовал, как его переполняет безудержный гнев. Не осмелившись, однако, призвать Стеллу к ответу — позже он часто проклинал себя за малодушие, — Петер предпринял меры: он стал брать дочку с собой. Он будил ее на рассвете, буквально заливал в нее кофе с молоком, затем они вместе тряслись в трамвае до музея, набивали книгами несколько чемоданов и рюкзаков и садились на автобус дальнего следования. Ольга была невероятно счастлива оттого, что кто-то находит ее действия важными и полезными, и радостно семенила вслед за отцом с рюкзаком, нагруженным хрестоматиями по патристике в кожаных переплетах. В заиндевелом ноябре, продрог-нув, они добирались до особняка, и Петер зажигал все конфорки настольной газовой плитки, чтобы хотя бы немного прогреть кухню, — пока не выяснилось, что вилла Брауна скрывает в себе одну из самых современных и искусных по меркам своей эпохи систем отопления; только вот главный ее элемент, великолепный шведский котел, от которого ответвлялись десятки труб воздушного отопления и теплого пола, до сих пор ни разу не запускался. Он ждал своего часа в подвале, словно джинн, готовый служить хозяину, только волшебное слово, чтобы его пробудить, оказалось позабыто. Из бюджета музея региональным филиалам щедро выделяли средства на уголь — его давно уже доставили в дом и лопатами сгребли в подвал; по угольному скату бруски сразу попадали в портал для подачи топлива, так что больше ничего делать было не нужно, оставалось только отыскать кнопку, запускающую это чудовище. До самого обеда они нерешительно переминались перед панелью управления, а затем Петер набрал побольше воздуха в легкие и потянул за самый большой рычаг. Послышались тихое шипение, ворчание, затем раздался вздох, вся гигантская металлическая конструкция едва заметно содрогнулась и только что не спросила: “Чего изволишь, милый хозяин?”. Через полчаса по дому разлилось приятное сухое тепло, книги и скульптуры довольно испаряли из своих тел набравшуюся в них за эту холодную осень влагу. И хотя снаружи был конец туманного ноября, от этого тепла мир неожиданно исполнился какого-то обнадеживающего сияния. Тогда Ольга почувствовала, что дом их принял, да и сам особняк не мог не ощущать того же самого.
Петер рассказывал дочери сказки, которые сам любил больше всего: мифические истории. Подвиги Геракла, спуск Орфея в преисподнюю, приключения Одиссея, метаморфо-озы Овидия… Ольга, охваченная новым волнением, с ощущением, словно электричество пробегает по ее телу, ждала появления богов, любви, химер; волшебные слова отца делали привычный долгий путь до дома вверх по грязной улице Кошута настоящим приключением. Она так радостно здоровалась с местными, словно от волшебства рассказов и недовольные бурчащие селяне могли обратиться в цветущих полубогов. Магические непонятные слова превращали дом Брауна в вибрирующий волшебный мир; впрочем, место и так постепенно становилось каким-то заколдованным. Расставленные перед книжными полками гипсовые слепки изображали различные эпизоды одного цельного повествования, но иногда в воображении Ольги оно разбивалось на мозаику из отдельных историй: Марсий с содранной кожей водил дружбу со старым Гераклом, и они оба ухаживали за Афродитой. За время долгих автобусных поездок Петер успел поведать Ольге все известные ему легенды, так что после этого те из них, что полюбились ей больше всего, приходилось пересказывать снова и снова. Морозы крепчали, на окнах автобуса оседал плотный слой пара, и Петер, уже нимало не смущаясь подозрительно щурящихся попутчиков, выводил пальцем на запотевшем стекле греческие имена мифологических героев и рисовал генеалогические иллюстрации.
Одним декабрьским утром, направляясь привычным маршрутом наверх к вилле, они столкнулись с группой людей, ведущих спор над фундаментом какого-то дома. Деревенские пытались при помощи трактора и стального троса вывернуть из земли большой валун, что мешал прорыть канаву. Форма камня выглядела подозрительно правильной, и когда он показался из-под земли, стало сразу понятно, что это не простой обломок скалы: со всех сторон его покрывали резные надписи. Петеру не потребовалось много времени, чтобы понять: перед ним оказался римский алтарь Геркулеса. Поскольку камень был слишком велик, чтобы закинуть его в грузовик целиком, рабочие уже принесли инструмент, намереваясь раздробить эту глыбу на части поменьше, но благодаря долгим уговорам и мольбам Петера отказались от этой идеи. Через несколько дней он сумел вытрясти из музея грузовик, и находка переехала в эстергом-ский лапидарий.
При первой же возможности, а порой даже при ее отсутствии, по меньшей мере раз в неделю Петер с Ольгой поднимались на поросший сорными травами и одичавшими фруктовыми деревьями холм в центре деревни, на котором то тут, то там виднелись полукруглые руины башен, развалины некогда находившегося здесь римского укрепления Кастра ад Геркулем. Место хорошо подходило для того, чтобы оттуда мысленным взором проследить, как разворачивался когда-то настоящий драматический сценарий, — как Дунай проникал в сужающуюся долину и в конце концов прорывал скальные укрепления излучины. Петер излагал эту геологическую гигантомахию с таким драматургическим талантом, что Ольге навечно врезалась в память мысль: мир служит сценой для бесконечной космической войны, в которой нет хороших и плохих, а есть только противодействующие друг другу силы, и хоть Ахилл реки и сокрушит Трою гор, но в конце концов и сам удалится побежденным с поля битвы где-нибудь в другом месте — там, где повстречается с превосходящими силами противника, и так будет продолжаться до бесконечности. Вот как статуи в особняке, холм, горы и река по очереди пробуждались к жизни и становились действующими лицами бесконечного рассказа.
Благодаря тому, что местные за долгие годы постоянно натыкались в земле на множество предметов, оставленных усердными римлянами то тут, то там, местность и ее прежние обитатели обрели некоторый залог реальности этого места. Они сами, их деньги, их разбитая посуда и резные камни служили Ольге гарантией того, что Геркулесвар — это все-таки не совсем царство фантазии, хранилище репродукций, которое могло быть лишь второсортной, стоящей ниже по рангу действительностью по отношению к никогда не виданному оригиналу, точнее — оригиналам. Холм Геркулесвара стал для нее первой и, как выяснилось позднее, последней надежной точкой в пространстве, которая, хоть и позволяла порой заблудиться, но всегда излучала ощущение безопасности, даже оставаясь далеко — как и положено единственной надежной точке, закрепленной в бесконечности.
Совсем недавно сюда переселили швабов, множество домов стояло пустыми, а в некоторые уже как раз заезжали вновь прибывшие. Вокруг холма, на котором некогда высилась римская крепость, теснились крошечные деревенские домики, возведенные из ее камней: в этом угадывались какие-то тревожные угрызения совести — лачуги варваров обступали поверженного полуторатысячелетнего великана, словно не знали, что с ним делать. На улицах, ведущих к дальним холмам, стояли большие и маленькие виллы: летние дачи, возведенные в начале века, такие же, как особняк Брауна, домики мечты, созданные в расчете на то, что усталые горожане будут спокойно доживать там старость. Улица с домом Брауна находилась в устье долины: пространство в той стороне, где виднелись горы, все больше сужалось между их склонами, пока не размывалось совсем, исчезая под деревьями в лесу.
Петер бессознательно, инстинктивно обставил свой кабинет по образцу прежней квартиры в Кашше. Точно так же оттуда виднелась колокольня храма — да, конечно, не готическая, не то чтобы высокая, но зато в полдень там всегда глухо звенел колокол. Стена соседнего дома была такой же охристо-желтой, как в Кашше, и даже одно каштановое дерево нашлось поблизости, да, конечно, чахлое, наполовину закрытое бетонным ограждением, но все-таки обещающее расцвести по весне белыми свечками. Письменный стол, пусть и не самого высокого качества, точно так же стоял перед окном, а вещи на нем — пресс-папье, лампа, глобус — как будто перекочевали туда прямо со стола в Кашше. Гёте и Бетховен с такой же, как в Кашше, доброжелательной снисходительностью взирали на то, как дни сменяют друг друга, и все это лишь помогало укрепить иллюзию, что времени на самом деле не существует, а даже если оно и есть, то совершенно не заслуживает внимания.
Как сформулировал сам Петер в разговоре с моим отцом на прогулке по берегу Дуная, он никогда по-настоящему не покидал Кашшу, и позднее, сев за письменный стол в Герку-лесваре, он на самом деле сел за свой стол в Кашше. Умом он оставался в родном городе, и виды, предлагаемые действительностью, он мог оценить лишь в той мере, в какой она была способна воспроизвести, хотя бы в некоторых своих местах, памятные ему картины.
Такой взгляд на жизнь он воспитывал с самых ранних лет и в Ольге.
Он усаживал малышку рядом с собой и рассказывал — так, как будто видел прямо сейчас собственными глазами, — что происходило в Кашше в то время, когда его стол еще стоял в комнате с окнами на главную площадь города. Затем кавычки постепенно пропадали, настоящее растворялось, и прошлое волнами захлестывало дом Брауна. Прямо сейчас на углу открывалась кофейня, в монастыре начиналась утренняя молитва, в редакции “Кашшаи Напло” собирали вечерний выпуск газеты. На улице Шерхаз пек хлеб Клаус, а Хедвиг, местная сумасшедшая, брела по мостовой со своей тростью с набалдашником из слоновой кости и время от времени била ею прохожих. Петер всегда был склонен в ходе разговора, позабыв о собеседнике, погружаться в какую-нибудь стороннюю проблему и, с точки зрения внешнего наблюдателя, совершенно раздражающим образом сбиваться с темы, так что его утренние грёзы — позднее Ольга часто упоминала о них с долей иронии — рано или поздно принимали неожиданный поворот и съезжали на какой-нибудь исторический или филологический вопрос, занимавший Петера. Тогда испарялась и воображаемая Кашша, девочка сидела, вежливо скучая, рядом с бюстом Бетховена, размещенным на укрытой стеклом столешнице, и выслушивала подробное введение в библиотечную систему средневековых орденов и филологические проблемы, вытекающие из способов переписывания кодексов.
Так постепенно выстраивался их жизненный распорядок. Они поднимались в полседьмого утра, Петер шел в магазин за выпечкой, если в редких случаях там оказывались булочки, то приносил их, а если нет — покупал хлеб, но и тогда называл его булкой. Он сыпал проклятиями: что это за мир, в котором может пропасть даже такая основополагающая вещь, как булочки? Почему именно булочки? Чем коммунистам мешают булочки? Булочки любят и пролетарии, и крестьяне. Все равно ведь из муки. Так почему тогда? Просто чтобы досадить лично ему? Может, булка — это классовый враг всех остальных видов выпечки? Или буржуазный пережиток? Чем хлеб более диалектичен и материалистичен? Ольга не очень понимала, в чем заключается проблема с хлебом, но очень любила, когда отец, разозлившись, рассказывал о тех булочках, которые пробовал в 37-м в Венеции, в ресторане отеля “Бессарион” с видом на Гранд-канал — пухлых, мягких, с едва ощутимым карамельным привкусом и хрустящими маковыми зернышками внизу, — или о том, какие незабываемые булочки были в 34-м в Берлине, в маленькой кофейне района Фриденау на Каналет-тоштрассе, — рассыпные, слегка подкопченные, золотисто-коричневого цвета, называвшиеся “Волосы Лорелеи”; если их разломить, то можно выяснить, что изнутри тесто завернуто тройной косичкой. После таких историй уже и хлеб был на вкус немного другим. Они пили кофе — Ольге, конечно, полагался только ячменный — и читали газеты. У Петера были все выпуски “Франкфуртер Цайтунг” за вторую половину двадцатых годов, в свое время он заботливо собрал их и привез с собой из Кашши, как будто заранее знал, что при новом варварском порядке понадобится какой-то временной континуум из прошлого, которым можно будет прикрыть настоящее. Почтальон — старый инвалид войны, который получил контузию еще в битвах на реке Изонцо[14], — был не прочь за кое-какую мелочь, а по случаю и за рюмочку палинки приносить по утрам в почтовый ящик тот номер газеты, который Петер передавал ему, завернув во избежание случайных повреждений в шелковую бумагу, накануне вечером. Общая тайна этого маленького обмана постепенно сблизила их. “Zeitung!”[15] — кричал почтальон по утрам и весело бренчал велосипедным звонком. А Петер каждое утро надевал домашний халат из бордового шелка, приобретенный в Экс-ан-Провансе в 1934-м, когда он провел один солнечный месяц в местном университете, и, если светило солнце, то насвистывая, если шел дождь — ругаясь под раскрытым зонтиком, брел к садовой калитке и вынимал из ящика свежую газету, будто не имея ни малейшего представления о том, что за сведения для нее собрали накануне разосланные во все уголки мира старательные и образованные немецкие корреспонденты. Он втягивал носом воздух над газетой, словно та была свежей, и только запах поезда, который с самого раннего утра вез ее сюда с берегов Майна, немного перебивал запах краски. Он удовлетворенно разглядывал название, набранное готическим шрифтом, и на обратном пути до дома успевал просмотреть все заголовки титульной полосы. За кофе он уже привычным движением помещал газету на подставку для чтения и около получаса перелистывал страницы, начиная всегда с конца, с раздела со статистикой смертности. В это время Ольга могла поперебирать выпуски выходного дня “Кашшаи напло” — в них были задачки и сказки. Но главным утренним занятием являлось именно чтение новостей в тишине, научиться чему было совсем несложно; ей казалось, что серьезность и возвышенность этого обряда делает их самих исключительными и необыкновенными. Ольга с самого начала точно чувствовала то, что не желал признавать Петер: они оба, как и Стелла, лишь разыгрывают спектакль. Потому-то все это и было вообще терпимо: потому что было не всерьез.
Элек Бенедек (1859–1929) был человеком ярким и многогранным. Он словно проживал несколько жизней одновременно: был журналистом, редактором, политиком, автором учебников, переводчиком, поэтом, драматургом, критиком и писателем. Общее количество его работ до сих пор неизвестно, потому что Бенедек нередко использовал псевдонимы.
Но наиболее известен Элек Бенедек как "великий сказочник". Ведь он родился в крошечной деревне Кишбацон и никогда не забывал о своих корнях. Еще студентом стал собирать баллады, народные сказки и песни. А после издания "Волшебной страны секеев" сказки станут неотъемлемой частью его творчества. Бенедек называл сказки "сокровищами души" венгерского народа. Недаром к Тысячелетию обретения родины венграми вклад Элека Бенедека в национальную культуру это не только блистательный сборник "Жемчужины венгерской народной поэзии. Собрание самых прекрасных народных песен", но и многотомное издание "Венгерских сказок и легенд".
Волшебный мир оживает на страницах этих книг и входит в жизнь человека так естественно и просто, словно герои сказок до сих пор живут среди нас. Эти яркие и необычные, пронизанные мягким юмором венгерские сказки говорят о вечном: о добре и зле, о красоте и правде, о надежде и вере в чудеса, которые случаются каждый день. Именно поэтому они до сих пор интересны и детям, и взрослым.
ДВЕ феи все время спорили — кто из них красивее. А были они так похожи и обе так прекрасны, что никто никогда не мог одну из них выбрать.
— Ну, тогда, — сказала одна фея другой, — давай иначе решим. Попробуем, кто что сумеет красивее создать! Та и будет самой красивой.
Одна возвела великолепный замок на горе Тартод. Уж как он сверкал золотом, серебром и бриллиантами! Было в нем девятьсот окон, и постоянно он во все стороны крутился-поворачивался. А что же вторая фея? Она вызвала у подножия горы родник, что целительной силой обладал. Когда готовы были оба творения, пришел старый путник. Позвали его судьей в споре быть, пусть рассудит, что краше.
— Мой замок, так ведь? — спросила создательница замка.
Но путник страдал от жажды и вместо ответа пил из родника, а к тому времени, как жажда его исчезла, он словно помолодел, так хорошо себя почувствовал.
— Этот родник краше, — сказал он, увидев, что фея так и не поняла его немого ответа, — он прекрасней, потому что лучше.
Разозлилась фея, что замок построила, страшно разозлилась. В сильном гневе повернулась она к горе и так сказала:
— Ну, гора, украсила я тебя, но красоту свою ты больше не сохранишь.
(С тех пор эта гора, одна из самых высоких гор на земле секеев, называется Тартод — Хранишь.) Вынула фея опорные камни замка, и от блистающего, сверкающего замка не осталось ни пылинки, ни соринки, так он и исчез с лица земли.
БЫЛО это или не было, а может, все-таки где-то было такое: жила одна королевна, и умела она загадывать такие загадки, что никто в целом свете разгадать не мог. А ей какую бы трудную загадку ни предложили, на все у нее ответ был. И так она была уверена в своей мудрости, что повелела объявить по всем странам, дескать, станет женой только того, кто сможет ее загадку решить, либо ей такую задаст, что она не разгадает. А кто ни того ни другого сделать не сможет, тому голову на кол насадят. А уж такой красавицей была королевна, что на солнце смотреть не так больно было глазам, как на нее. Съехались со всех сторон попытать счастья принцы, графы, бароны, самые ловкие из цыганских юношей, но все, кто пришел, свои головы на кольях оставили.
Лишь один королевич на всем белом свете остался, что счастья еще не попытал. Был он сыном вдовой королевы, и лишь потому себя не испытал, что мать все время плакала да рыдала, как только он в путь собирался. Все за руки держала, заклинала, богом молила, пока не соскочит он с коня и дома не останется. Но услышал королевич, что все остальные в мире королевские сыновья сгинули, и такой стыд его охватил, что сказал он своей матери:
— Хоть плачь, хоть рыдай, матушка, и жизнь одна, и смерть одна, а я сейчас ухожу.
Увидела королева, что ее рыданья и мольбы бесполезны, и так про себя подумала: “Если суждено, что должен мой сын умереть, пусть уж лучше от моей руки погибнет”.
Намешала яду в бокал с вином и предложила сыну, когда тот уезжать собирался. Но был у королевича мудрый слуга. Приметил он замысел королевы и шепнул королевичу, чтобы не пил тот вина, а на землю вылил. Последовал королевич совету слуги. Поднес бокал к губам, а потом словно задумался да вылил вино на землю. Упала одна капля случайно на ногу коню, и в то же мгновение издох конь. А когда хоронили коня, сели на него две вороны, поклевали мясо и тоже подохли в мгновение ока. Положил слуга двух ворон в свою сумку, и отправились они с королевичем в путь.
Ехали они, ехали, по горам, по долам и приехали в дремучий лес. Встретились им там двенадцать разбойников. Все у них отобрали: и лошадей, и деньги, и двух ворон тоже, только что жизнь им самим оставили. Не пошел дальше королевич. Съели разбойники мясо двух ворон, и тут же все двенадцать умерли страшной смертью.
Вскочил королевич на свою лошадь, а слуга на свою, и, пока ехали, придумал мимоходом слуга загадку:
— Одна капля убила одного, этот один погубил двоих, а те двое — двенадцать.
Приехали они в город королевны, пошел королевич во дворец и сказал, что хочет счастья попытать. Первый черед был королевны загадку загадывать. О чем уж она думала, о чем не думала, да только, поразмыслив, видит, что только один-единственный королевич остался на всем белом свете. И такую легкую загадку ему загадала, что королевич с первого раза разгадал ее.
— Ну, а теперь я расскажу кое-что, — сказал королевич. — Объясни, раз ты такая разумная. Одна капля убила одного, этот один погубил двоих, а те двое — двенадцать. Что это такое?
Думала королевна, думала, но так ничего и не смогла сообразить. Попросила королевича дать ей три дня для ответа.
Прошло три дня, пришла королевна в такой печали, что даже выглядела хмурой, и говорит королевичу:
— Ну, королевич, задал ты мне такую загадку, что хоть сто лет я бы еще на свете прожила, не смогла бы ее решить. Ты мой, а я твоя. Только лопата, заступ да большой колокол смогут нас разлучить.
Рассказал ей тогда королевич, что означала его загадка: одна капля отравленного вина убила коня, этот конь убил двух ворон, а две вороны — двенадцать разбойников.
Тотчас сыграли они пышную свадьбу. Стало у королевича две страны. То в одной поживут, то в другой.
Так и живут до сих пор, если не умерли.
ТРИСТА лет назад принадлежал замок Четнек одной дивной красавице. Понравился ей бедный крепостной парень, но, несмотря на всю свою необычайную красоту и богатство, не покорила она его сердце. Была у парня невеста нареченная — бедная девушка, любил он ее искренней любовью, и не могло отказаться от суженой его сердце.
Не раз говорила прекрасная госпожа:
— Стань моим, парень, и твоим станет мой замок, вся моя земля, мои драгоценности, мои сокровища.
Отвечал ей парень:
— Не для меня этот замок, и эти земли, и все это море сокровищ и драгоценностей. Если бы оставил я свою бедную невесту ради всего этого, бог покарал бы меня.
Страшный гнев обуял красавицу, и пригрозила она крепостному:
— Постой же, жалкий холоп! Унизил ты меня, но запомни хорошенько, что ты мой слуга.
Что задумала, что не надумала прекрасная госпожа, а только однажды в воскресенье приказала явиться крепостному парню и его невесте в замок. Спрашивает парня:
— А что, парень, любишь ли ты танцевать?
— Как не любить, люблю, — сказал парень.
— Ну, а ты, девушка?
— Да и я тоже люблю.
— Что ж, подождите немного, сейчас получите свое.
Повелела красавица цыган позвать, приказала, чтобы музыку заиграли. Да не просто, а хорошую плясовую. Заиграли цыгане, и сказала прекрасная госпожа:
— Выходи, парень, выходи давай!
И вышел парень в круг, красиво, щегольски. А когда приустал от танца, вместе с невестой поблагодарил как положено госпожу за ее великую доброту и захотел было уйти со своей девушкой.
— Ох, да как бы не так — не там Буда! — воскликнула красавица. — Играй, цыган! А вы пляшите, коли велю!
Вернулся парень в круг. Хоть и устал, а продолжил танцевать вместе с девушкой. Вот уже и на ногах еле держится, перестал плясать и вновь захотел уйти.
— Ох, да как бы не так — не там Буда! Выходи, парень, выходи давай! И ты тоже, девушка, чтобы юбка пламенем горела!
Взмолился парень:
— Будет уже, добрая моя госпожа! Помилуй наши сиротские головы!
— Пляши, холоп! Коли хочется мне, пашешь, коли хочется мне, пляшешь. Ты холоп мой, ты слуга мой!
И бедный парень плясал и плясал, пока они с невестой не упали без сил. А девушка, рухнув на землю, протянула руки к небесам и прокляла жестокосердную госпожу:
— Бог тебя покарает, коварная душа! Танцуй же ты вечно, пусть у тебя будет столько горя, чтобы сердце твое разорвалось!
Умер парень, умерла и девушка. Но настигло проклятие прекрасную госпожу. В тот же миг повредилась она в уме, и начался ее страшный танец. И до тех пор она танцевала, пока не упала и дух не испустила.
И даже сейчас некоторым людям на руинах замка в Четнеке слышится музыка, и чудится, будто прекрасная госпожа неистово танцует на развалинах…
ЖИЛ однажды бедняк. Как-то раз забросил он на плечо котомку, а в котомку кусок хлеба, немного сала с паприкой да баклажку с вином и пошел на виноградник. А как пришел на виноградник, достал из кармана жилетки ножичек с медной рукояткой, вынул хлеб и сало и принялся уплетать так, что за ушами трещало. После баклажку достал, единым духом до капли выпил. Опустела котомка, опустела и баклажка, можно спокойно домой идти.
А когда шел не спеша домой, увидел, что лежит на обочине дороги кучка дохлых мышей. Остановился, подумал, погадал, что за несчастье могло с мышами случиться, чтобы так рядом друг с другом померли. Да что напрасно думать, все равно не воскресишь, пошел дальше. Прошел пару шагов, передумал: “Ну-ка, — сказал сам себе, — подниму-ка пару мышек, положу в котомку, будет коту радость”.
Вернулся обратно, поднял три мышки, положил в котомку и понес домой. А как пришел домой, совсем забыл про мышей. Положил котомку и сел вечерять.
А тут как раз кот стал об ноги тереться, начал мурлыкать, ластиться.
Ох, — сказал бедняк своей дочке, — только сейчас мне на ум пришло, что принес я коту трех дохлых мышей. Ступай, дочка, достань их из котомки.
Побежала девушка, открыла котомку. Ну, Господь мой творец! Нет там мышек, вместо трех мышей три серебряных талера белым светом сверкают. Прибежала к отцу и говорит радостно:
— Взгляните-ка, господин мой батюшка, вместо мышек я талеры в котомке нашла.
— Ух ты, и правда, талеры, — сказал бедняк.
Ой, боже мой, как же он обрадовался. Подумал, вдруг и остальные мышки в серебряные талеры превратились. Побежал на поле, прямиком туда, где дохлых мышей нашел. Но зря, конечно, бежал, потому как от мышей уже ни слуху ни духу не осталось.
А не исчезли бы мышки, продолжилась бы моя сказка дальше.
В провинции Фэгэраш, на границе Вайды и Риче, есть один камень, похожий на девушку. Румыны зовут его Пьятра бабулуж, а венгры называют его Баба кэве — Камень-девицей.
Расскажу я вам историю об этом камне. Давным-давно, когда на земле еще жили феи, недалеко от города Брашова в горах Кирайкэ, что значит Королевская скала, в ослепительно красивом замке жила одна фея. А напротив замка Кирайкэ жил в замке Фекетехалом, что по-нашему Черный холм, единственный сын Черной королевы.
Статный и красивый юноша был этот Черный королевич, любую королевну мог бы заполучить, хоть по две на каждый палец, но ни одна из них не была ему по нраву. Увидел фею и с той минуты не знал больше покоя.
Сказал он своей матушке:
— Никто на свете не нужен мне, матушка, лишь одна эта фея.
— Хорошо, — сказала Черная королева, — пусть будет, как сердце твое желает.
Сел королевич на своего белоснежного скакуна и поскакал к замку Кирайкэ. Фея как раз гуляла во дворе своего замка, и, когда королевич сошел с коня, она надменно отвернула голову, даже не поздоровалась с ним.
— Не отворачивайся от меня, красавица, — поклонился ей королевич, — я пришел за тобой. Пойдем со мной, будь моей! Громко рассмеялась фея:
— Ах ты, ничтожный червяк! Знаешь ли ты, что я фея? Не ровня мне сын человеческий.
С тем и оставила королевича, поднялась в свои чертоги и больше уж не показывалась.
Воротился королевич в сильной печали, бросился со слезами на грудь матери.
— Матушка! Милая матушка! Не любит меня фея, умру я от великой тоски.
И с того дня ничем нельзя было утешить королевича, таял он, как горящая свеча. Искусна была в чарах Черная королева. День и ночь варила она зелья из целебных трав, но напрасно, никакое лекарство не могло помочь королевичу. Медленно увядал он, как сорванный цветок.
Умер бедный королевич, и похоронили его с большой пышностью.
А после похорон собрала Черная королева своих солдат и выступила к замку Кирайкэ, поклявшись спасением души своего сына, что не будет ей покоя, пока не будет сын отомщен. И правда, камня на камне не оставила, фея едва успела из замка сбежать. Летела, словно ветер, но королева всюду следовала за ней по пятам, осыпая проклятиями, а когда и это не помогло, прибегла королева к своим чародейным умениям.
— Раз не берут тебя мои проклятия, — воскликнула королева в страшном гневе, — и не могу я тебя живьем захватить, то обратись же ты в камень, пусть никто никогда не погибнет больше из-за тебя!
И враз остановилась фея, как к земле приросла, и в ту же минуту превратилась в камень с головы до ног.
СЮЗАН Дейр следила за тонкой струйкой голубоватого дымка, неторопливо поднимавшейся от длинного бутона тигровой лилии. Микеле, стало быть, тоже удалось улизнуть. При свете восходящей луны становилось все яснее, что длинная и широкая веранда пуста. Ничто не шевелилось и на посеребренной лунным светом лужайке, слегка понижавшейся в сторону соснового леска.
Сюзан прислушалась, но, не услышав ни стука каблучков Микелы, ни вообще чего-либо, отодвинула в сторону вазу с лилиями, стоявшую на низеньком деревянном диванчике под окном, и задернула бархатные шторы, отгородившись таким образом в оконной нише от дома и едва заметной вражды между его обитателями. Мысль о слиянии с тихой ночью, царившей за открытым окном, утешала и успокаивала.
“Жаль уезжать”, — подумала Сюзан. Но оставаться здесь после происходившего сегодня она не могла. В конце концов, всякому хватит ума распрощаться, когда атмосфера в гостях начинает накаляться. Тонкая струйка дыма, поднимавшаяся от лилии, снова привлекла внимание Сюзан, и она подумала, что лучше бы Микела не вкладывала сигаретные окурки в бутоны лилий.
Откуда-то донесся неясный шум голосов, и Сюзан, сидевшая на диванчике рядом с вазой, еще глубже ушла в себя и затаилась в ночи. Ужин оставил неприятное впечатление, и лишь через час она сможет показаться только для того, чтобы снова улизнуть. Так мило со стороны Кристабель отвести ей домик для гостей — маленький зеленый коттедж за террасой на склоне холма с другой стороны дома (сейчас из окна Сюзан не могла его видеть). К домику вела извилистая тропинка, окаймленная живыми изгородями. Кристабель Фрейм была идеальной хозяйкой, и Сюзан безмятежно отдыхала у нее уже неделю.
Все было чудесно, пока сюда не вернулся Рэнди Фрейм, младший брат Кристабель.
Тогда сразу же приехали другие гости, Джо Бромфель со своей женой Микелой, а с ними появилось и еще что-то, из-за чего от прежней безмятежности не осталось и следа. Старый дом Фреймов с его изящными колоннами, высокими вытянутыми окнами и многочисленными темными уголками остался в точности таким, как был; неподвижный южный воздух, окутанные голубым туманом холмы, тихий сосновый лесок и дорожки с бордюрами в цветнике — ничто не изменилось, но все в целом стало иным.
Голос за зелеными бархатными шторами позвал нетерпеливо:
— Микела! Микела!
Это был Рэнди Фрейм. Сюзан замерла. Она понимала, что за шторами до полу ее туфельки с серебристыми носками не видны. Рэнди, вероятно, стоял у входа в комнату, библиотеку, в оконной нише которой сидела Сюзан, и она видела мысленным взором его рыжие волосы, гибкое молодое тело и нетерпеливое худощавое лицо.
“Не терпится найти Микелу. Идиот, ох, идиот! Неужели не понимает, в какое положение он ставит Кристабель?!”
Послышались быстрые шаги по паркетному полу прихожей и стихли. Сюзан сделала резкое нетерпеливое движение. Мужчины, носившие фамилию Фрейм, были рыжеволосы, галантны, вспыльчивы, беспечны, но Сюзан считала, что еще и невероятно тупы и эгоистичны. Рэнди, без сомнения, обладал всеми этими качествами. В памяти Сюзан всплыли фразы из разговора за ужином. Говорили об охоте на лис — казалось бы, тема для холмов Каролины вполне безобидная. Потом — неужели из-за Микелы? — разговор перешел на конюха, застреленного одним из Фреймов. Случилось это давно, почти забылось и не имело никакого отношения к нынешнему поколению этой семьи.
— Но, — торопливо проговорила Кристабель, — это был несчастный случай. Ужасно. — Она побелела, а Рэнди рассмеялся и сказал, что Фреймы сначала стреляют и лишь потом задают вопросы, и что в верхнем ящике буфета всегда лежит револьвер.
— Вот она где! — раздался голос рядом, и кто-то вдруг раздвинул шторы, за которыми оказался немного раскрасневшийся Рэнди. Увидев платье из тонких кружев и светлые гладкие волосы Сюзан, он переменился в лице.
— О, — сказал он, — я думал, это Микела.
Из коридора потянулись остальные, теперь примерно час предстояло вести себя любезно. Внезапно и необъяснимо атмосфера в доме сделалась напряженной, тяжелой и неприятной.
Рэнди отвернулся и без дальнейших слов ушел, а Трайон Уэллс, проходя по комнате с Кристабель, смотрел на Сюзан и любезно улыбался.
— Сюзан Дейр, — сказал он. — Любуется пейзажем при свете луны, спокойно планируя убийство. — Он покачал головой и повернулся к Кристабель. — Я вам просто не верю, Кристабель. Если эта юная дама что-то и пишет, в чем я сомневаюсь, то нежные стишки о розах и лунном свете.
Кристабель едва заметно улыбнулась и опустилась в кресло. Марс, сияя черным лицом, вносил поднос с кофе. В дверях Джо Бромфель, темнокожий, грузный и в смокинге почему-то казавшийся темпераментным, помедлил, оглядывая прихожую, и вошел в библиотеку.
— Если Сюзан и пишет стихи, — беспечно проговорила Кристабель, — так это ее тайна. Но вы сильно ошибаетесь, Трайон. Она пишет… — серебристый голосок Кристабель умолк. Ее тонкие кисти в нерешительности остановились над подносом с кофейным сервизом, большой аметист на белом пальце, казалось, заполнился дрожащими пурпурными искрами. Наконец она взяла хрупкую старинную чашку и стала наливать в нее из высокого серебряного кофейника. — Она пишет об убийствах, — безо всякого выражения сказала Кристабель, — милых и отвратительных, к раскрытию которых приходит посредством умозаключений. Не помню, вам с сахаром или без, Трайон?
— Одну ложку. Но разве это не для мисс Сюзан?
Трайон Уэллс, приехавший на ужин последним, подтянутый, румяный человек в сером с твердым взглядом и приятными манерами по-прежнему улыбался. Больше всего на свете его, по-видимому, заботила цветовая гамма костюма, ибо он явился в сером твиде в сочетании с идеально подходящими оттенками зеленого — зеленым галстуком, зеленой рубашкой и зелеными полосочками на серых носках. Трайон предварил свое появление телефонным звонком из города, во время которого сообщил, что хочет поговорить с Кристабель о деле и не успеет переодеться к ужину.
— Кофе налить, Джо? — спросила Кристабель, которая очень ловко обращалась с тончайшим фарфором. Очень ловко и изящно, и Сюзан не могла понять, откуда ей известно, что руки у Кристабель дрожат.
Джо Бромфель снова повернул свое мясистое мрачное лицо к прихожей, никого там не увидел и принял кофе из изящных рук Кристабель. Она старалась не смотреть ему прямо в глаза, что нередко бывало прежде и не укрывалось от внимания Сюзан.
— Раскрытие убийств с помощью умозаключений, — задумчиво говорил в это время Трайон Уэллс. — А что, можно раскрыть убийство, руководствуясь умозаключениями?
Вопрос повис в воздухе. Кристабель не отвечала, Джо Бромфель, по-видимому, не слышал.
— Должно быть, — сказала Сюзан. — В конце концов, убивают не только… не только ради убийства.
— Не только для развлечения, вы хотите сказать? — спросил Трайон Уэллс и попробовал кофе. — Да, пожалуй, вы правы. Ну, как бы то ни было, — продолжал он, — приятно думать, что ваш интерес к убийствам не практического свойства.
“Наверно, решил, будто ведет светскую беседу, — подумала Сюзан. — Видимо, не понимает, что всякий раз сказанное им слово "убийство" падает, как тяжелый камень в тишине комнаты”. Она уж собиралась перевести разговор на другую тему, как из прихожей вошли Микела и Рэнди. Он смеялся, она улыбалась.
Заслышав смех Рэнди, Джо Бромфель грузно повернулся ему навстречу. Если не считать смеха Рэнди в длинной комнате, вдоль стен которой тянулись ряды книг, было совершенно тихо. Сюзан тоже смотрела на вошедших. Рэнди держал руку Микелы и покачивал ею, как бы подчеркивая этим дружеский характер их отношений.
“Вероятно, — подумала Сюзан, — целовал ее и крепко прижимал к себе в темноте сада”.
Веки Микелы над неожиданно невыразительными темными глазами были белы. Ее прямые черные волосы, разделенные посередине пробором, туго стягивались в узел на довольно толстой белой шее. Губы она накрасила темно-красной помадой. Сюзан знала, что Микела родом из Новой Англии, что это имя дала ей при крещении ее мать, романтическая натура, и что дочка с тех пор стремилась жить красиво, чтобы ему соответствовать. “Или искупить его”, — мелькнуло в голове у Сюзан, и ей захотелось взять юного Рэнди за большие оттопыренные уши и как следует встряхнуть.
Микела направилась к креслу и повернулась к Сюзан обнаженной спиной с г-образной красной линией, оставленной на кремовой коже манжетой мужской сорочки. Ошибиться было невозможно. Джо Бромфель также заметил эту красную линию, не мог не заметить. Сюзан уставилась в свою кофейную чашку и горячо пожелала, чтобы Джо Бромфель не обратил внимания на этот отпечаток манжеты, а затем спросила себя, почему желает этого так горячо.
— Кофе налить, Микела? — спросила Кристабель, и что-то в ее голосе вдруг показалось Сюзан невыносимым. Она поднялась с места и едва слышно сказала:
— Кристабель, дорогая, с твоего позволения… Мне надо кое-что записать…
— Разумеется, — заколебалась Кристабель. — Но погоди… я провожу тебя.
— Не позволяй нам тебя удерживать, Кристабель, — лениво проговорила Микела.
Кристабель повернулась к Трайону Уэллсу и умело предотвратила его попытку сопровождать себя и Сюзан.
— Я скоро, Трайон, — сказала она. — Вернусь, и поговорим.
В памяти Сюзан запечатлелась такая картина: длинная комната, там и сям на полу под лампами пятна яркого света, одна из ламп прямо над креслом, в котором она только что сидела, вокруг этих светлых пятен лужицы теней. Желтый атлас платья Микелы, рыжая голова и узкие черные плечи Рэнди. Джо, грузная безмолвная фигура, задумчиво следит за этой парой. Трайон Уэллс в сером, подтянутый, любезный. И Кристабель, рыжие лоснящиеся волосы, высоко поднятая голова на изящной шее, она идет легкой походкой, окруженная складками шифона приглушенно-муарового цвета, посередине комнаты останавливается, берет у Трайона сигарету, наклоняется к поднесенной им зажигалке, и аметист у нее на пальце сверкает в свете пламени.
Сюзан и Кристабель пересекают вымощенную плиткой пустую веранду и поворачивают в сторону террасы.
Их туфельки беззвучно ступают по бархатной траве. Над прудом с лилиями в ночном воздухе висит тяжелый цветочный аромат.
— Слышала самца лягушки-быка нынче ночью? — спросила Кристабель. — Похоже, он теперь постоянно живет у нас в пруду. Прямо не знаю, что с ним делать. Рэнди грозится его застрелить, но мне его жаль. Он, конечно, мешает спать, ревет половину ночи. Но, в конце концов, даже лягушки-быки имеют право на жизнь.
— Кристабель, — сказала Сюзан, стараясь не показаться невежливой. — Мне надо идти. У меня… работа.
Кристабель остановилась лицом к Сюзан. Они как раз оказались у начала тропинки, которая, извиваясь между живыми изгородями, вела к домику.
— Не надо оправдываться, Сюзан, милая, — ласково сказала Кристабель. — Ты это из-за Бромфелей?
Сюзан хотела ответить, но ей помешал жуткий звук, похожий на вой. Он возник и набирал силу над освещенными луною холмами. Сюзан лишь ахнула, а Кристабель быстро проговорила, хоть и не без запинки:
— Это всего лишь собаки. Воют на луну.
— Не сказать чтобы жизнеутверждающе, — сказала Сюзан. — Как будто подчеркивают… — Она умолкла, едва не сказав, что вой подчеркивает уединенность дома.
Кристабель свернула на тропинку, ведшую к домику. Здесь было темнее, и огонек сигареты слабо освещал ее лицо красным.
— Если Микела еще раз затолкает бычок в бутон, я ее убью, — спокойно сказала Кристабель.
— Что?
— Я сказала: убью ее, — повторила Кристабель. — Нет, разумеется, не убью. Но она… ох, Сюзан, ты же видишь, что происходит. Ты не могла не заметить. Она много лет назад выбрала себе Джо, а теперь наметила Рэнди.
Сюзан, которая в темноте не могла видеть лицо своей собеседницы и была рада этому, сказала что-то насчет безрассудной страсти и молодости Рэнди.
— Ему двадцать один, — возразила Кристабель. — Мы с Джо в этом возрасте должны были пожениться. Вот почему Микела тогда оказалась здесь — в качестве гостьи на свадьбе и прочих вечеринках. — Они прошли несколько шагов в молчании. — А накануне свадьбы уехала вместе с Джо, — добавила Кристабель.
— Он с тех пор изменился? — спросила Сюзан.
— Если имеешь в виду наружность, — ответила Кристабель, — то не знаю. Возможно. Душа, должно быть, изменилась. Но я и не хочу знать.
— Разве нельзя отправить их отсюда?
— Рэнди поедет за ними.
— Трайон Уэллс не сможет помочь? — без особой надежды спросила Сюзан. — Впрочем, я не знаю. Может быть, поговорить с Рэнди?
Кристабель покачала головой.
— Рэнди и слушать не станет. Дух противоречия делает его упрямым. Кроме того, он не любит Трайона — успел занять у него слишком много.
Не в духе Кристабель было предаваться горестным мыслям. Одна из собак завыла снова, к ней присоединились остальные. Сюзан поежилась.
— Ты замерзла, — сказала Кристабель. — Ну, беги к себе, и спасибо, что выслушала. И… пожалуй, лучше тебе уехать, милая. Я задерживала тебя, мне с тобой как-то спокойнее. Но…
— Нет-нет, я останусь… Я не знала…
— В домике будешь одна, но не бойся. Собаки сразу услышат, если у нас появится посторонний. Спокойной ночи, — быстро проговорила Кристабель и ушла.
В домике для гостей было уютно, тепло и спокойно, Сюзан села читать, пока не стало клонить в сон, и она испытала лишь краткое и мимолетное удовлетворение от того, что книгу написала ее соперница на литературном поприще. Но и после этого она спала беспокойно, и, среди прочего, ей вдруг пришло в голову, что ей повезло с этим домиком для гостей: она здесь одна и в полной безопасности.
Утро выдалось туманным и прохладным.
Было, наверно, около половины десятого, когда Сюзан приоткрыла дверь на крыльцо, увидела, что все вокруг скрыто густым белым туманом и решила надеть резиновые сапоги. Трайон Уэллс, мелькнуло у нее в голове при виде собственного отражения в зеркале, не сможет этим утром сказать ей ничего лестного. И в самом деле в своем вязаном костюме с собранными на затылке гладкими волосами и в очках она походила на продрогшую и равнодушную сову.
Листья лавров вдоль мокрой тропинки поблескивали от влаги, холмы виделись как серые расплывшиеся пятна. В белом большом доме было тихо, и рядом с ним она никого не заметила.
И вот тогда она услышала приглушенный туманом шум падения чего-то тяжелого.
Сначала Сюзан подумала, что это Рэнди все-таки застрелил лягушку-быка.
Но пруд находился чуть ниже по склону, и там никого не было.
Кроме того, звук донесся со стороны дома. Сюзан медленно ступала по промокшей траве, по скользким ступенькам и влажной плитке. Затем она вошла в дом.
От широкой прихожей начинался коридор, шедший вглубь дома, и в дальнем его конце Сюзан увидела Марса, который бежал от нее, расставив черные руки и, как она смутно сознавала, что-то крича. Он скрылся из виду, а Сюзан подошла к двери в библиотеку, расположенную по левую сторону коридора.
Открыв ее, она замерла.
В глубине комнаты, поперек подлокотника кресла, обитого зеленой камкой[16], того самого, в котором она сидела накануне вечером, лежал человек. Это был застреленный Джо Бромфель, и сомнений в том, что он мертв, быть не могло.
У его ног валялась будто соскользнувшая на пол газета. Бархатные шторы на окне позади убитого были задернуты.
Сюзан пригладила волосы. Думать она была не в состоянии и, должно быть, опустилась на табуретку, стоявшую у двери, ибо на ней и оставалась, когда в библиотеку вбежали Марс с перекошенным лицом и Рэнди, белый, как и бывшая на нем пижама. Оба возбужденно что-то говорили и рассматривали револьвер, который Рэнди поднял с пола. Затем откуда-то пришел Трайон Уэллс, остановился возле Сюзан, издал восклицание, свидетельствовавшее о том, что он не верит своим глазам, и тоже бросился в глубину комнаты. Потом появилась Кристабель, тоже остановилась у порога и на глазах Сюзан стала совсем другим человеком, незнакомой женщиной, съежившейся и серолицей, которая жутким голосом произнесла:
— Джо… Джо…
Это видела и слышала только Сюзан. Но первый вопрос задала Микела, спешившая по коридору:
— Что это был за шум? Что… — потеснив Кристабель, она протиснулась в библиотеку.
— Не смотри, Микела!
Но Микела не послушалась и внимательно рассмотрела сначала убитого, а затем всю комнату и спросила:
— Кто его убил?
Мгновение в библиотеке царила полная тишина.
Затем Марс прочистил горло и обратился к Рэнди:
— Я не знаю, кто его убил, миста Рэнди. Но я видел само убийство. И я видел руку, которая его убила.
— Руку! — завизжала Микела.
— Тихо, Микела, — сказал Трайон Уэллс. — Что ты имеешь в виду, Марс?
— Мне больше нечего сказать, миста Трайон. Я шел вытереть пыль в библиотеке и как раз подходил к этой вот двери, и тут услышал выстрел, а из этих бархатных штор торчала рука. И я видел руку и видел револьвер, и я… не знаю, что я тогда сделал. — Марс вытер со лба пот. — Наверно, побежал звать на помощь, миста Трайон.
Снова последовало молчание.
— Чья же это была рука, Марс? — тихо спросил Трайон Уэллс.
Марс поморгал, и вдруг все увидели, что он очень стар.
— Миста Трайон, как перед Богом, не знаю. Не знаю.
Рэнди подался вперед.
— Это была мужская рука?
— Может, и мужская, — медленно проговорил старый слуга, глядя в пол. — Но точно я не знаю, миста Рэнди. Я только и видел, что красный перстень на ней.
— Красный перстень? — закричала Микела. — Что ты хочешь сказать…
Марс обратил к Микеле удрученное лицо, отвергавшее ее и все, что она сделала его дому.
— Красный перстень, миз Бромфель, — сказал Марс со своего рода достоинством. — Он как бы сверкал. И был красным.
Через мгновение Рэнди недоверчиво засмеялся.
— Но в доме нет ни единого красного перстня. У нас никто рубинами не увлекается, — он вдруг замолчал. — Послушай, Трайон, может, лучше перенести его на диван? Как-то нехорошо оставлять так.
— Пожалуй, — сказал Трайон Уэллс, двинувшись к телу. — Помоги-ка, Рэнди.
Молодой человек сжался, а Сюзан неожиданно обрела дар речи.
— Послушайте, нельзя! Нельзя… — она замолчала. Трайон и Рэнди посмотрели на нее с удивлением. Микела тоже повернулась в сторону Сюзан, одна лишь Кристабель не пошевелилась. — Нельзя трогать тело, — продолжала Сюзан, — ведь это убийство.
На этот раз слово прозвучало в длинной комнате веско, в полном соответствии со своим значением. Трайон Уэллс пожал плечами, скрытыми под серой тканью.
— Сюзан совершенно права, — сказал он. — Совсем забыл, если вообще знал: да, трогать нельзя. Придется послать за доктором, шерифом, следователем, так я думаю.
Потом Сюзан осознала, что если бы не Трайон Уэллс, общее смятение превратилось бы в безумие. Он спокойно принялся распоряжаться: отправил бледного и нездорового на вид Рэнди одеваться, позвонил в город, попросил, чтобы тело подобающим образом прикрыли, и даже велел Марсу принести всем горячего кофе. Трайон, проворный, расторопный, толковый, был одновременно везде: и здесь, и там, и повсюду — и на втором этаже, и на первом, за всеми присматривал и, наконец, встретил возле дома шерифа. Сюзан все это время, ничего не говоря, сидела рядом с Кристабель в прихожей на двухместном диванчике, тогда как Микела беспокойно ходила туда-сюда у них перед глазами, прислушивалась к телефонным разговорам, пила горячий кофе и своими невыразительными черными глазами за всеми следила. Ее красный с белым спортивный костюм, багровые браслеты и серьги выглядели неуместными в доме, где насильственной смертью умер человек.
Кристабель же казалась манекеном, который автоматически пил кофе, сидел молча, прямо и неподвижно. Аметист у нее на руке время от времени загорался, только он и казался рядом с нею живым.
Постепенно Сюзан избавилась от потрясения, лишившего ее дара речи, но продолжала испытывать страх, ужас и странное болезненное сострадание к убитому. Но вот она увидела Рэнди, сбежавшего по широкой лестнице. Он был в свитере, рыжие волосы гладко причесаны, и она вполне осознала, что он уже более не бледен, не болен и не напуган, но напротив, настороже и вполне готов ко всему, что может последовать. А последует, подумала Сюзан, по всей вероятности, много чего.
Так и вышло.
Вопросы… вопросы. Добрый доктор, суровый следователь и просто наблюдательный шериф, все они без конца задавали вопросы. Не давали времени подумать. Не давали времени понять. Время отводилось только на то, чтобы дать самый лучший из возможных ответов.
Постепенно из ответов стали вырисовываться факты. Их было немного.
Револьвер принадлежал Рэнди и был взят из верхнего ящика буфета. Когда — никто не знал или, по крайней мере, не пожелал сообщить.
— Все знали, что он там, — угрюмо сказал Рэнди.
На револьвере, скорее всего, должны были обнаружиться отпечатки пальцев Рэнди или Марса, поскольку именно они подняли его с пола.
Об убийстве никто ничего не знал, и ни у кого не было алиби, кроме Лиз (чернокожей служанки) и Минни (поварихи), которые вместе находились на кухне.
Кристабель писала письма у себя в комнате. Она слышала выстрел, но подумала, что это Рэнди застрелил лягушку-быка в пруду. Но потом услышала шаги Рэнди и Марса, сбегавших по парадной лестнице, поэтому решила тоже спуститься. Просто чтобы узнать, что убили человека.
— А что еще, по-вашему, это могло быть? — спросил шериф про выстрел. Но Кристабель ответила, что не знает.
Марс разбудил спавшего Рэнди, который выстрела не слышал. Они с Марсом поспешили вниз в библиотеку. (Марс, как выяснилось, поднялся наверх по узкой черной лестнице из кухни.)
Трайон Уэллс спустился по склону холма к почтовому ящику, находившемуся перед фасадом дома и, возвращаясь, слышал приглушенный звук выстрела, но о случившемся не знал до прихода в библиотеку. Рассказав это, Трайон устроил небольшую сенсацию: снял с руки перстень, показал его так, чтобы все видели, и спросил у Марса, не этот ли перстень тот видел на руке убийцы. Сенсация, однако, оказалась недолгой, ибо большой прозрачный перстнень был зеленым, под цвет щегольского галстука Трайона.
— Нет, сэр, миста Трайон, — сказал Марс. — Я видел красный перстень на руке убийцы. Ясно его видел, и он был красным.
— Это, — сказал Трайон Уэллс, показывая свой перстень, — изумруд с изъяном. Я спросил потому, что, кажется, я тут единственный ношу перстень. Но, я полагаю, справедливость требует, чтобы все наши пожитки обыскали.
После чего взгляд шерифа скользнул по багровому пятну на белой руке Кристабель, и он мягко заметил, что этим уже занимаются, и спросил, не расскажет ли миссис Микела Бромфель, что ей известно об убийстве.
Но миссис Микела Бромфель, пожалуй, чересчур энергично заявила, что ей ничего не известно. Она гуляла в сосновом леске, вызывающе сказала Микела, искоса взглянув на Рэнди, который вдруг покраснел всем своим худощавым лицом. Она слышала хлопок, но не поняла, что это выстрел. Движимая любопытством, она вернулась в дом.
— Окно, находившееся за телом, выходит на сосновый лесок, — сказал шериф. — Не видели ли вы там кого-нибудь, миссис Бромфель?
— Никого, — уверенно отвечала Микела.
— Что ж, в таком случае, вероятно, вы слышали лай собак? — Шериф, по-видимому, знал, что конуры находятся сразу за сосновым леском.
Но Микела не слышала и собак.
Кто-то из собравшихся при этом беспокойно пошевелился, а шериф покашлял и сказал, хоть в этом и не было никакой необходимости, что бродяг в округе нет, и опрос продолжался. Он тянулся томительно долго, но никто так и не сказал, как Джо Бромфель встретил свою смерть. И уже когда шериф наконец собирался отпустить всех и говорил со следователем, один из его подчиненных пришел доложить о результатах обыска. В доме посторонних не обнаружено. По следам, оставленным на полу, ничего заключить не удалось. Французские окна позади убитого приоткрыты, красного перстня в доме нигде нет.
— По крайней мере, найти его нам не удалось.
— Ну, ладно, — сказал шериф. — Пока это все, дамы и господа. Но буду признателен, если до завтра останетесь здесь.
На всю жизнь Сюзан в подробностях запомнит этот тихий долгий день. После первых минут потрясения он казался таинственно-естественным, будто за одним событием должно было последовать другое, а сразу за этим третье, и каждое логически вытекало из предыдущего. Даже случай после полудня, сам по себе ничтожный, но оказавшийся в дальнейшем таким важным, был естественен и не заключал в себе ровно ничего удивительного — Сюзан познакомилась с Джимом Бёрном.
Познакомилась уже под вечер мучительно долгого дня, который провела с Кристабель, как-то чувствуя, что, несмотря на, казалось бы, очевидное оцепенение, та все же благодарна Сюзан за компанию. Но в воздухе между ними присутствовало нечто, не имеющее названия, о чем нельзя было говорить и в то же время на что нельзя было не обращать внимания, и Сюзан испытала облегчение, когда Кристабель наконец приняла снотворное и погрузилась в сон, в котором оставалась такой же неподвижной, как во время бодрствования.
Выйдя на цыпочках из комнаты Кристабель и спустившись по лестнице, Сюзан никого не видела, хоть и слышала голоса, доносившиеся из-за закрытой двери библиотеки.
Сюзан вышла через широкую парадную дверь, прошла по террасе над прудом с лилиями и глубоко вдохнула насыщенный влагой воздух.
Итак, произошло убийство. Не просто убийство, но убийство человека, которого все находившиеся в доме знали, и именно это обстоятельство сказывалось самым ужасным образом. Во-первых, все были напуганы. Сначала испытали примитивный страх перед собственно убийством — перед нарушением табу, по следам которого шел страх более цивилизованный, страх перед законом, страх, побуждавший заботиться о собственной безопасности.
Сюзан повернулась к живой изгороди и оглянулась. Белый дом величаво стоял среди садов так же, как это было при нескольких поколениях предков нынешних хозяев. Но он утратил безмятежность и теперь был омрачен насилием. Убийством. Он сохранял достоинство и величавость и будет тяготеть к прошлому, как тяготела и будет тяготеть Кристабель к его охранительным ритуалам.
Убийца ли Кристабель? Не оттого ли она так подавлена, не оттого ли у нее такое серое лицо? Или это оттого, что она знает, что убийца — Рэнди или кто-то другой?
Сюзан не замечала человека, сидевшего на крылечке ее домика, и едва не наткнулась на него. Она невольно вскрикнула, хотя, как правило, на нервы не жаловалась. Он сидел, ссутулившись, надвинув себе шляпу на глаза и подняв воротник пальто, и что-то быстро писал в блокнот. Услышав ее сдавленный возглас, он вскочил на ноги, повернулся в ее сторону и снял шляпу — все это одним движением.
— Не разрешите ли воспользоваться вашей печатной машинкой? — спросил он.
Глаза у него были очень светлые, голубые и живые, черты лица отличались приятной асимметрией, а лоб благородной шириной; рот, казалось, много смеялся; форма подбородка предупреждала, что его обладатель ни от кого не примет дерзости; волосы уже начинали редеть, но пока не седели. Кисти рук неожиданно оказались изящными.
— Скрытный, — подумала Сюзан. — Ужасно впечатлителен. Ирландец. Что он тут делает?
Вслух же она сказала:
— Да.
— Хорошо. Без машинки не могу писать с достаточной скоростью, но, знаете ли, хочу закончить эту историю непременно сегодня. Мне сказали, вы писательница. Моя фамилия Бёрн. Джеймс Бёрн. Я журналист. Веду криминальную хронику. Вообще-то работаю в чикагской газете, здесь в отпуске. Не ожидал, что тут случится убийство, так что сегодня пришлось заняться обычной работой Сюзан открыла дверь в небольшую гостиную.
— Машинка здесь. Бумага нужна? Там рядом целая стопка.
Бёрн, как собака на кость, сразу набросился на машинку. Сюзан понаблюдала за ним некоторое время, поразилась скорости, с какой он печатает, и тому, что, казалось, нисколько не обдумывает текст.
В маленьком камине уже были сложены дрова. Вскоре Сюзан растопила камин, села рядом с ним и позволила пламени и стуку печатной машинки себя успокаивать. Перед ее мысленным взором проходили впечатления дня, получалось подобие фильма. Но это был мрачный фильм, Сюзан стало жутковато, и она испытала облегчение, когда Джим Бёрн вдруг, не переставая печатать, сказал:
— Послушайте, вы ведь Луиз Дейр, верно?
— Сюзан.
Он перестал печатать и посмотрел на нее.
— Сюзан. Сюзан Дейр, — задумчиво повторил он. — Слушайте, а не та ли вы Сюзан Дейр, которая пишет детективные рассказы?
— Да, — настороженно призналась Сюзан, — я та самая Сюзан Дейр.
Судя по выражению лица, он не поверил.
— Но вы…
— Если скажете, — с шутливой угрозой заметила Сюзан, — что я не похожа на автора детективов, я не разрешу вам печатать на моей машинке.
— Вы ведь, наверно, по самые уши в этой каше, — предположил он.
— Да, — сказала Сюзан, снова посерьезнев. — И нет, — добавила она, глядя в огонь.
— Не выдавайте себя, — сухо сказал Джим Бёрн. — Не говорите опрометчиво.
— Именно это я и намерена сделать, — сказала Сюзан. — Я здесь гостья, подруга Кристабель Фрейм. Я не убивала Джо Бромфеля. И все остальные здесь мне безразличны, а вернее сказать, лучше бы мне их вообще не видеть.
— Но судьба Кристабель Фрейм, — тихо заметил журналист, — вам далеко не безразлична.
— Да, — серьезно сказала Сюзан.
— Все сведения я собрал, — тихо продолжал журналист. — Это было несложно. Фреймов тут все знают. Одного не могу понять, почему именно она застрелила Джо. Это должна была сделать Микела.
— Что? — пальцы Сюзан впились в плетеные из ивовой лозы подлокотники кресла, она пыталась встретить взгляд светлых голубых глаз, смотревших на нее поверх машинки.
— Это должна была сделать Микела. Она тут у вас возмутитель спокойствия.
— Но Кристабель не могла…
— Могла-могла, еще как могла, — устало произнес журналист. — Самые разные люди могут совершать самые странные поступки. Кристабель могла убить. Но я не могу понять, зачем ей было убивать Джо и дать Микеле уйти безнаказанной.
— У Микелы, — тихо сказала Сюзан, — был бы мотив.
— Да, у нее есть мотив. Избавиться от мужа. Но такой же мотив и у Рэнди Фрейма. Точно такой же. А его здесь называют Красным Фреймом — импульсивен, беззаботен, воспитан так, что… легко прибегает к насилию.
— Но Рэнди спал… наверху…
— Да, да, знаю я это все. А вы в момент выстрела подходили к дому со стороны террасы, а Трайон Уэллс ушел за почтой, а мисс Кристабель писала письма наверху, а Микела гуляла в сосновом леске. Но ни у кого нет алиби. Дом расположен так, что Трайон Уэллс и Микела не могли видеть друг друга. И всякий мог выпрыгнуть из окна и уже через минуту как непричастный войти в библиотеку из коридора. Знаю я это все. Кто был за шторами?
— Бродяга, — робко предположила Сюзан. — Взломщик…
— Взломщик отпадает, — пренебрежительно усмехнулся Бёрн. — Собаки бились бы в истерике. Это кто-то из вас. Кто?
— Не знаю, — сказала Сюзан. — Я не знаю! — повторила она срывающимся голосом, и знала это, и пыталась овладеть собой, и все сильнее сжимала подлокотники кресла. Джим Бёрн тоже это знал и вдруг встревожился.
— Ох, послушайте же, — воскликнул он. — Да не смотрите вы на меня так. Не плачьте. Не…
— Я не плачу, — сказала Сюзан. — Но это была не Кристабель.
— То есть, — участливо заметил журналист, — вам не хочется, чтобы это была Кристабель. — Что ж… — Он взглянул на наручные часы. — Ну и ну, — сказал он, собрал исписанные листы и встал. — Сделаю-ка я одну вещь. Не ради вас, а так, просто. Буду вынашивать часть моей истории до завтра, а у вас за это время появится возможность доказать, что ваша Кристабель его не убивала.
Сюзан растерялась и нахмурилась.
— Вы меня не понимаете, — энергично продолжал журналист. — Дело вот в чем. Вы пишете детективные рассказы, мне доводилось прочесть парочку. Они неплохи, — поспешно добавил он, глядя на Сюзан. — Вот вам возможность попытаться распутать реальное преступление.
— Но я не хочу… — начала Сюзан.
— Нет, хотите, — перебил он тоном, не допускающим возражений. — На самом деле вам придется. Видите ли… ваша Кристабель под подозрением. Вы ведь знаете, что перстень, который она носит…
— Когда вы его видели?
— Разве это имеет значение? — нетерпеливо воскликнул он. — Журналист все видит. Мы говорим о перстне.
— Но он с аметистом, — как бы защищаясь, сказала Сюзан.
— Да, — мрачно согласился Джим. — Он с аметистом. А Марс видел красный камень. И видел его, как теперь стало ясно, на правой руке. Руке, в которой был револьвер. И Кристабель носит свой перстень на правой руке.
— Но, — повторила Сюзан, — это же аметист.
— Гм, — произнес журналист. — Это аметист. А недавно я спросил у Марса: “Как называется вон то цветущее вьющееся растение?” А он говорит: “С красными цветками, сэр? Это глициния”.
Джим замолчал. У Сюзан сдавило сердце.
— Цветки были, конечно, пурпурные, — тихо сказал журналист. — Цвета темного аметиста.
— Но Марс узнал бы перстень Кристабель, — сказала Сюзан, немного подумав.
— Может быть, — ответил журналист. — А может, он вообще не хотел упоминать об этом красном перстне. Возможно, впервые заговорив о нем, Марс был напуган. Может, у него не было времени разобраться со своими впечатлениями.
— Но Марс… Марс признался бы в убийстве, он не стал бы…
— Верно, — серьезно сказал Джим Бёрн. — Не стал бы. Эта теория выглядит убедительно. Но так не бывает. Люди не убивают и не признаются в убийстве за кого-то другого. Если мы говорим о предумышленном убийстве, а не о пьяной драке, когда может случиться все что угодно, должен быть мотив. И тут у нас сильный, глубоко личный и эгоистический мотив — не забывайте! — побуждающий к безотлагательному действию. Мне надо спешить. Итак, посылать мою историю о глицинии?..
— Нет, — сказала Сюзан, и у нее перехватило дыхание. — Ох, нет. Пока не посылайте.
Джим взял со стола шляпу.
— Спасибо за машинку. Собирайтесь с мыслями и принимайтесь за работу. В конце концов, об убийствах вы что-то знать должны. Пока.
Дверь затворилась, треснуло полено в камине. Сюзан долго оставалась неподвижной, потом пересела к письменному столу, придвинула к себе лист желтой писчей бумаги и написала карандашом: “Действующие лица; возможные мотивы; зацепки; вопросы”.
— Удивительно, — подумала она, — насколько реальная жизнь отличается от своей имитации в литературе, но до чего же они похожи. Как ужасно похожи!
Она еще писала, когда властный стук в дверь заставил ее карандаш воткнуться в желтую бумагу, а сердце уйти в пятки. Однако оказалось, что это всего лишь Микела Бромфель, которой требовалась помощь.
— Ох, мои ноги, — жаловалась Микела. — Кристабель спит или что-то в этом роде, а слуги на кухне боятся даже собственных теней. — Она замолчала и ткнула себе пальцем сначала в одно бедро, потом в другое. — У тебя есть какая-нибудь мазь? Я просто с ума схожу. Это ведь не комариные укусы. Даже не знаю, что это. Смотри!
Она села, задрала белую юбку, и, скатав тонкие чулки, обнажила алые полосы с неровным верхним краем, кольцом охватывавшие пухлые белые ноги повыше колен.
Сюзан посмотрела и едва не захихикала.
— Это н-ничего, — сказала она, сотрясаясь от сдерживаемого смеха. — Всего лишь чигу[17]… Сейчас найду что-нибудь. Спирт.
— Чигу, — недоуменно повторила Микела. — Это что такое?
Сюзан ушла в ванную.
— Мелкие насекомые, — крикнула она оттуда. “Где спирт?” — Их много в сосновых лесах. Сейчас обработаю, к утру все пройдет. — Сюзан взяла склянку и через спальню вернулась в крошечную гостиную.
У двери она резко остановилась. Микела стояла, читая, у письменного стола. Увидела Сюзан и заморгала своими невыразительными темными глазами.
— Ой, — сказала Микела, — рассказ пишешь?
— Нет, — сказала Сюзан. — Это не рассказ. Вот спирт.
Под прямым взглядом Сюзан Микела, не выпуская склянки со спиртом, раскатала, подтянула и пристегнула чулки, после чего довольно поспешно ушла. Ее красные браслеты позвякивали, пурпурные ногти выглядели так, будто она окунула их в кровь.
— Больше всего меня бы устроило, — хладнокровно подумала Сюзан, — если бы из тех немногих, кто мог убить Джо Бромфеля, убийцей оказалась именно Микела.
И тут Сюзан стало дразнить странное воспоминание. Даже не столько воспоминание, сколько воспоминание о воспоминании. Оно, дразня, плавало на периферии сознания — что-то такое, что она когда-то знала и теперь не могла вспомнить. Это было мучительно. То, что она хотела вспомнить, все время ускользало, и это могло свести с ума.
Наконец Сюзан сознательно прогнала это воспоминание и вернулась к работе. Кристабель и аметист. Кристабель и глициния. Кристабель.
Было уже почти темно, когда под продолжавшимся слабым дождем Сюзан направилась к большому дому.
У живой изгороди из кустов лавра она встретила Трайона Уэллса.
— О, привет, — сказал он. — Где вы были?
— В домике, — сказала Сюзан. — Я все равно ничем не могла быть полезной. Как Кристабель?
— По словам Лиз, она все спит — и слава богу. Боже, ну и денек выдался! Вам бы лучше не ходить одной в такое время. Я провожу вас до домика.
— Шериф и его люди уехали?
— На время. Но вернутся, так я думаю.
— Узнали что-нибудь новое — об убийце?
— Не знаю. Они ведь не могут разглашать. Но не слышал, чтобы тут что-нибудь раскопали. Меня попросили не уезжать, — он быстро несколько раз затянулся сигаретой и проговорил с раздражением: — Ну, попал я в историю. У меня сделка, время дорого. Я брокер, сегодня вечером надо быть в Нью-Йорке… — Он вдруг замолчал. В это время из мрака выплыл Рэнди, бледное худощавое лицо, поблескивающий мокрый макинтош. — А, Рэнди! Проводим мисс Сюзан до крыльца?
— Неужели Сюзан боится знаменитого бродяги? — спросил Рэнди и неприятно засмеялся.
“Выпил, — не без тревоги подумала Сюзан. Трезвый Рэнди был непредсказуем, но пьяный мог быть опасен. — Нельзя ли что-нибудь с ним сделать? Нет, пусть уж лучше Трайон Уэллс разбирается”.
— Этот бродяга, — громко говорил Рэнди. — Вы его не бойтесь. Джо ведь не бродягой каким-нибудь застрелен. И все это знают. Вы в полной безопасности, Сюзан, если только у вас нет улик. Есть у вас какие-нибудь улики, Сюзан?
Рэнди взял Сюзан под локоть и нетерпеливо подтолкнул.
— Она тихоня, Трайон, — продолжал он, — все видит, но ничего не говорит. Держу пари, у нее хватит улик, чтобы нас всех отправить на виселицу. Улики, вот что нам нужно. Улики.
— Ты пьян, Рэнди, — твердо сказала Сюзан, стряхнула с локтя его руку, посмотрела в его худощавое лицо, казавшееся в сумерках таким белым и осунувшимся, и вдруг ей стало жаль его. — Пойди прогуляйся, — сказала она уже более дружелюбно. — Все будет хорошо.
— Как было, так уже никогда не будет, — не унимался Рэнди. — Никогда не будет, и знаете почему, Сюзан?
“Сильно пьян, — подумала она. — Гораздо сильнее, чем показалось сначала”.
— Потому что это Микела его застрелила, — не унимался Рэнди, — да, сэр.
— Заткнись, Рэнди.
— Не доставай меня, Трайон. Я знаю, что говорю. А от Ми-келы, — с пьяной откровенностью признался он, — меня тошнит.
— Идем, Рэнди, — на этот раз Трайон Уэллс взял Рэнди под руку. — Я позабочусь о нем, мисс Сюзан.
В обезлюдевшем доме было холодно. Кристабель все еще спала, Микелы не было видно, и Сюзан в конце концов велела Марсу принести поднос с ужином в домик. Тихо, как дух умершего, стремящийся к месту своей прежней жизни, в дождливой темноте она вернулась туда же.
Но если Сюзан и походила на духа, то на духа испуганного.
Она никого не встретила ни на террасе, ни на темной тропинке, хотя все время ощущала рядом чье-то присутствие. Неужели так всегда кажется после убийства, что кто-то маячит вверху, плещет черными крылами и выжидает момента, чтобы спикировать на очередную жертву?
— Чепуха, — вслух произнесла Сюзан. — Чепуха, — повторила она и вдруг со всех ног пустилась бежать и бежала до самого крыльца.
Однако коротать вечер в одиночестве ей не пришлось, ибо на крыльце, терпеливо ожидая ее, уже сидела Микела.
— Ты не возражаешь, — сказала она, — если я у тебя переночую? В домике две кровати. Видишь ли… — Она нерешительно умолкла, воровато избегая взгляда Сюзан. — Я боюсь.
— Чего? — выдержав паузу, спросила Сюзан. — Или кого?
— Не знаю, кого или чего, — призналась Микела.
После долгого молчания Сюзан заставила себя сказать:
— Если нервничаешь, оставайся. Тут безопасно.
А про себя подумала: “Да так ли это?”
— Марс принесет ужин, — добавила она.
Микела сделала нетерпеливое движение толстой белой рукой.
— Можешь считать это нервами, хотя у меня во всем теле ни единого нерва. Но когда Марс придет с ужином… Сначала все-таки убедись, что это именно он, а уж потом открывай. Ладно? Впрочем, насчет
— Испугалась? — спросила Микела.
— Вовсе нет, — ответила Сюзан, — но револьвер вряд ли понадобится.
— Да уж надеюсь, что нет, — мрачно сказала Микела и стала смотреть в огонь.
После этого, как потом вспоминала Сюзан, говорить было как будто бы больше не о чем. Они сидели молча, когда Марс принес ужин.
Через некоторое время Микела вдруг снова заговорила:
— Я не убивала Джо, — сказала она и после долгого молчания вдруг продолжала: — Кристабель не спрашивала тебя, как спланировать это убийство и остаться безнаказанной?
— Нет!
— О, — лицо Микелы приняло странное выражение. — Я думала, она попросила тебя спланировать. Ведь ты… так много знаешь об убийствах, и вообще.
— Она не просила, — твердо проговорила Сюзан. — И, уверяю тебя, я не планирую убийства для своих подруг. Пойду укладываться.
Микела пошла за Сюзан в спальню и там положила револьвер на тумбочку между двумя кроватями.
Если предыдущая ночь была полна тяжелыми предчувствиями, то эта стала просто кошмаром. Сюзан крутилась с боку на бок, ни на минуту не забывая, что и Микела не спит и беспокойно ворочается.
По-видимому, Сюзан все-таки уснула, ибо, вздрогнув, проснулась, села на кровати и сразу заметила какое-то движение в комнате и на фоне окна различила неясный контур человеческой фигуры. Это была Микела.
— Ты что делаешь? — спросила Сюзан, подойдя к ней.
— Тихо! — шепотом отвечала прижавшаяся лицом к стеклу Микела. Сюзан тоже посмотрела за окно, но там все было черно.
— Там кто-то есть, — прошептала Микела. — Еще раз двинется, буду стрелять.
Сюзан вдруг поняла, что то, холодное, как лед, что прикасалось к ее руке, было револьвером.
— Не будешь, — сказала Сюзан и отняла у Микелы оружие. Та ахнула и повернулась к ней. — Ложись. Нет там никого.
— Откуда ты знаешь? — обиженно возразила Микела.
— Я не знаю, — сказала Сюзан, сама себе удивляясь, но сжимая рукоятку револьвера. — Но точно знаю, что перестрелку начнешь не ты. Если до перестрелки вообще дойдет. Я сама, — с апломбом заявила Сюзан. — Иди ложись.
Но еще долго после того, как Микела легла и затихла, Сюзан сидела, выпрямившись, сжимая в руке револьвер и прислушиваясь.
Ближе к рассвету из мешанины неясных мыслей явилось воспоминание о воспоминании, что-то такое, что она раньше знала, а теперь забыла. На этот раз Сюзан пыталась проследить ход своих рассуждений в надежде вспомнить нужное по ассоциации. Сначала она думала об убийстве и возможных подозреваемых. Что если Микела не убивала Джо? Тогда остаются Рэнди, Кристабель и Трайон Уэллс. Ей не хотелось, чтобы убийцей оказалась Кристабель, поэтому Кристабель не должна была быть убийцей. Тогда оставались Рэнди и Трайон Уэллс. У Рэнди мог быть мотив, а у Трайона Уэллса — нет. Трайон Уэллс обычно носил перстень, а Рэнди — нет. Но в перстне Уэллса изумруд, а перстень Кристабель Марс назвал красным. Красным… Как бы он назвал алый браслет Микелы? Розовым? Но это не перстень, а браслет. Сюзан заставила себя еще раз пройти всю цепочку умозаключений в надежде наткнуться на беспокоивший ее призрак мысли, что-то очень банальное, но такое, что никак не удавалось вызвать в сознании. А ей это очень требовалось. Требовалось именно сейчас.
Проснувшись, она с ужасом обнаружила, что лежит, прильнув щекой к револьверу, и оттолкнула его. Тут же пришло осознание, что начался новый день, а с ним явились и задачи, которые срочно требовалось решить.
“Сначала Кристабель”, — подумала Сюзан, и сердце у нее тоскливо сжалось.
Микела все дулась и молчала. Пересекая террасу, Сюзан посмотрела на увитую глицинией садовую решетку. Побеги отяжелели от пурпурных цветков цвета темного аметиста.
Кристабель сидела у себя. На коленях у нее стоял поднос с завтраком, она невидящим взглядом смотрела в окно и, казалось, постарела на несколько лет, как бы усохла. Кристабель трогательно пыталась ответить на немногочисленные вопросы Сюзан, но ее ответы ничего нового не дали. Чувствуя, что подруге необходимо побыть в одиночестве, Сюзан неохотно ушла. Уже совсем немного оставалось до возвращения Джима Бёрна, а ей нечего было сказать ему. Нечего, если не считать подозрений.
Рэнди не вышел к завтраку, который прошел в темноте и во время которого все чувствовали себя неловко. В темноте потому, что Трайон Уэллс сказал что-то о своей головной боли и выключил электрический свет. Неловко потому, что иначе и быть не могло. Микела явилась завтракать в тонком костюме — опять красном. Дразнивший призрак парил в сознании Сюзан, но исчезал при каждой попытке вспомнить.
Незадолго до конца завтрака Сюзан позвали к телефону. Звонил Джим Бёрн, он сообщил, что приедет через час.
На террасе Трайон Уэллс догнал Сюзан и спросил:
— Как там Кристабель?
— Не знаю, — медленно проговорила Сюзан. — Она выглядит… оцепеневшей.
— Хотел бы я облегчить ей эту ношу, — сказал он. — Но я и сам попал в ситуацию. Ничего не могу поделать. Правда. Я, разумеется, говорю о доме. Неужели Кристабель не говорила?
— Нет.
Трайон Уэллс задумчиво посмотрел на Сюзан и медленно продолжал:
— Сейчас расскажу, и она меня за это, я знаю, не осудит. Видите ли, все трагически просто. Не могу удержаться. Дело вот в чем. Рэнди без ведома Кристабель занимал у меня деньги под залог дома с участком. Занимал снова и снова и сорил деньгами. Теперь она, конечно, знает. Но сейчас мой бизнес оказался в тяжелом положении, и мне придется законным порядком вступить во владение домом. Под залог дома я смогу взять в долг достаточно денег. Они нужны мне самому и позволят вести дела еще несколько месяцев. Понимаете?
“Не эти ли новости так удручали Кристабель?” — подумала Сюзан и кивнула.
— Мне самому все это вовсе не нравится, — сказал Трайон Уэллс. — Но что я могу поделать? А тут еще смерть Джо… — он помолчал, рассеянно вынул из кармана портсигар и достал сигарету. Огонек зажигалки показался Сюзан неожиданно ярким. — Для нее… это ад, — продолжал Уэллс, выдыхая дым, — но что я могу поделать? Свой бизнес надо спасать.
— Понимаю, — медленно проговорила Сюзан.
И вдруг, глядя на зажигалку, она наконец поняла. Все было просто, изумительно просто, как зажигалка.
— Позвольте сигарету? — сказала она, и собственный голос показался ей удивительно твердым и спокойным.
Уэллс смутился, сообразив, что сам предложить не догадался, полез в карман, достал портсигар и потом, давая прикурить, поднес горящую зажигалку. Сюзан неторопливо закуривала и, закурив, сказала:
— Спасибо, — и добавила так, как если бы все это было заранее спланировано: — Не разбудите ли Рэнди, мистер Уэллс? Пошлите его, пожалуйста, сейчас же ко мне.
— Что ж, разумеется, — сказал Уэллс. — Вы в домике будете?
— Да, — сказала Сюзан и побежала к себе.
Она сидела, склонившись, над листом желтой бумаги, когда пришел Джим Бёрн.
Он выглядел отдохнувшим, настороженным и, казалось, готов был проявить снисходительность. Стало быть, полагал, что ей ничего не удалось.
— Итак, — кротко сказал он, — нашли убийцу?
— Да, — сказала Сюзан Дейр.
Джим Бёрн так и сел.
— Я знаю, кто убил Джо, — просто сказала она, — но не знаю — почему.
Джим Бёрн достал из кармана носовой платок и короткими прикосновениями промокнул себе пот со лба.
— Может быть, — предложил он, — расскажете?
— Рэнди будет здесь с минуты на минуту, — сказала Сюзан. — Но все очень просто. Видите ли, последняя зацепка оказалась единственным доказательством. Я знала, что Кристабель не могла убить его по двум причинам. Первая — она в принципе неспособна убить живое существо. Вторая — она все еще его любила. И я знала, что это не Микела, потому что она на самом деле трусиха. И потом у Микелы есть алиби.
— Алиби?
— В то утро она действительно долго находилась в сосновом лесу. Думаю, ждала Рэнди, который проспал допоздна. Она долго пробыла в леске, и это доказывается тем, что ее буквально загрызли чигу. А они водятся только в сосновых лесах.
— Так, может, она была там накануне?
Сюзан решительно покачала головой.
— Нет-нет, я чигу знаю. Если б ее покусали накануне, то ко времени ее прихода ко мне укусы бы уже не зудели. И после полудня она тоже не могла быть в леске, потому что тогда там были только люди шерифа.
— Выходит, в таком случае остаются Рэнди и Трайон Уэллс.
— Да, — согласилась Сюзан. Теперь, когда предстояло сказать главное, она почувствовала дурноту и слабость. Неужели она даст свидетельство, из-за которого ее ближнему суждено отправиться долгой и бесславной дорогой, имеющей такой трагический конец?
Джим Бёрн читал ее мысли.
— Вспомните о Кристабель, — тихо сказал он.
— Ох, помню, — кивнула Сюзан. Она переплела пальцы обеих рук, и в это время на крыльце послышались шаги Рэнди.
— Просили меня зайти, Сюзан? — спросил он, войдя.
— Да, Рэнди, — отвечала она. — Прошу сообщить, не был ли ты должен Джо Бромфелю. Я имею в виду деньги… или… что-нибудь еще.
— Откуда вы узнали? — спросил Рэнди.
— Выдал ли ты ему вексель? Или что-нибудь в этом роде?
— Да.
— Что служило залогом?
— Дом… он целиком принадлежит мне…
— Когда ты должен был вернуть долг? Отвечай, Рэнди!
Он вскинул голову.
— Вы, я полагаю, говорили с Трайоном, — в голосе Рэнди был слышен вызов. — Ну что ж, я должен был вернуть долг до того, как Трайон получил свой вексель. Я ничего не мог поделать. Я приобрел кое-какие акции на деньги, взятые в долг. Мне пришлось…
— Итак, дом, по сути, принадлежал Джо Бромфелю? — холодно спросила Сюзан. Дом Кристабель. Брат Кристабель.
— Ну, да… если хотите, назовите это так.
Джим Бёрн тихо поднялся с места.
— А после Джо Бромфеля дом должен был перейти к Микеле, если бы она знала о своем праве на него и воспользовалась бы этим правом?
— Не знаю, — сказал Рэнди. — Никогда об этом не думал.
Джим Бёрн хотел было заговорить, но Сюзан жестом остановила его.
— Это правда, он действительно об этом не думал, — устало проговорила она. — А я думала, что убил не Рэнди, потому что ему на самом деле не так уж нужна была Микела, чтобы ради нее идти на такое преступление. Так вот, Джо Бромфеля убил Трайон Уэллс. Его вынудили обстоятельства. Требовалось заставить замолчать Джо, завладеть векселем и, возможно, уничтожить его, чтобы самому иметь чистый титул[18]на дом. Рэнди, был ли вексель при Джо?
— Да.
— Но на теле его не нашли?
На этот вопрос ответил Джим Бёрн:
— Ничего подобного нигде не нашли.
— В таком случае, — сказала Сюзан, — с момента обнаружения убитого и до приезда шерифа — тогда же начался обыск — только вы с Трайоном Уэллсом были наверху и имели возможность обыскать комнату Джо, найти вексель и уничтожить его. Ты это сделал, Рэнди?
— Нет… нет! — сказал он и покраснел.
— Тогда, значит, Трайон Уэллс нашел и уничтожил вексель. — Она нахмурилась. — Откуда-то ему было известно, что вексель у Джо. Не знаю откуда. Возможно, они говорили о нем, и Джо проговорился, где находится вексель. Времени обыскать тело у Уэллса не было, но он знал…
— Может быть, — неохотно сказал Рэнди, — это я ему сказал. Видите ли, я знал, что Джо держит вексель в футляре для писем. Он… сам мне говорил. Но мне и в голову не приходило завладеть векселем.
— Он мог распоряжаться этим знанием по своему усмотрению? — спросил Джим Бёрн.
— Нет, — сказал Рэнди, краснея. — Я… просил его никому не говорить.
— Я вот думаю, — сказала Сюзан, отворачиваясь от Рэнди, который сейчас выглядел совсем жалким, — как Трайон Уэллс намеревался заставить замолчать тебя?
— Ну, — вяло произнес Рэнди, немного помолчав, — все это не делает мне чести, но и нет нужды на это напирать. Я никогда об этом не думал… я думал… о Микеле. Думал, это все она. Я получил урок. Но если он уничтожил вексель, как вы сможете все это доказать?
— С помощью твоего свидетельства, — сказала Сюзан. — И, кроме того, есть же еще и перстень.
— Перстень? — повторил Рэнди, а Джим Бёрн подался вперед.
— Да, — сказала Сюзан. — Я и забыла. Но я помнила, что Джо в момент убийства читал газету. Шторы позади него были задернуты, поэтому для чтения ему пришлось бы включить свет над своим креслом. Когда я вошла в библиотеку, свет не горел, иначе бы я это заметила. Так что убийца перед тем, как исчезнуть, дернул за шнур выключателя. И с тех пор тщательно избегал всякого искусственного света.
— О чем вы говорите? — воскликнул Рэнди.
— Но ему приходилось по-прежнему носить перстень, — продолжала Сюзан. — По счастливому стечению обстоятельств в первый вечер он был без него. Я полагаю, цвет камня вечером оказался бы неподходящим к его зеленому галстуку. Но сегодня утром он закуривал, и я увидела.
— Увидели что, скажите ради бога?! — вырвалось у Рэнди.
— Что камень в перстне вовсе не изумруд, — ответила Сюзан. — Это александрит. Он изменил цвет от света зажигалки.
— Александрит! — воскликнул Рэнди. — Это что же такое?
— Это камень, который выглядит красно-пурпурным при искусственном свете и зеленым при дневном, — коротко объяснил Джим Бёрн. — Я и забыл, что такие бывают. Вряд ли видел когда-нибудь. Они редки… и дороги. Дороги, — медленно повторил Джим Бёрн. — Этот стоил жизни…
— Но если Микела знает о векселе, — перебил Рэнди, — Трайон, выходит, может убить и ее… — он вдруг замолчал, подумал немного и достал сигарету. — И пусть себе, — легкомысленно закончил он.
Стало быть, это Трайон Уэллс бродил ночью возле домика, если вообще это был человек. Вероятно, он не знал, насколько осведомлена Микела о своих правах, но точно знал, что сможет разделаться и с нею, и с Рэнди, который так много ему задолжал.
— Микела пока не знает, — медленно проговорила Сюзан. — Но когда скажешь ей, Рэнди… может быть, ее устроит денежная компенсация. А ты, Рэнди Фрейм, должен заполучить этот дом, хотя бы ради Кристабель, и заполучить его честно.
— Ну а теперь, — с воодушевлением сказал Джим Бёрн, — к шерифу! И к моей истории.
В дверях он остановился и посмотрел на Сюзан.
— Можно потом заеду? — спросил он. — Воспользуюсь вашей машинкой.
— Заезжайте, — сказала Сюзан Дейр.
НО это же все выдумки! — сказала Сюзан Дейр в телефонную трубку. — Нельзя же просто так испугаться. Обычно пугаются все-таки чего-то. — Она подождала, но ответа не последовало. — Хочешь сказать, — через некоторое время продолжала Сюзан, понизив голос, — что я должна поехать в совершенно незнакомый дом в гости к совершенно незнакомой женщине?
— Незнакомой тебе, — сказал Джим Бёрн. — Тебе, заметь, не мне.
— Но ты же говоришь, что никогда ее не видел…
— Не тараторь, — решительно прервал ее Джим Бёрн. — Конечно, никогда не видел. Слушай, Сюзан, попробуй все-таки понять. Эта женщина — Каролина Рей, из тех самых Реев.
— Совершенно ясно, — сказала Сюзан. — И поэтому я должна ехать к ней на дом выяснять, отчего у нее случаются нервные приступы. Собрать в сумку все, что может потребоваться на несколько дней, которые я проведу у нее в качестве гостьи. Извини, Джим, но я человек занятой. Мне на этой неделе рассказ сдавать и…
— Я серьезно, — сказал Джим.
Сюзан вдруг замолчала. Он действительно говорил серьезно.
— Тут… не знаю, как объяснить, Сюзан, — продолжал Джим. — Просто… ну, ты же знаешь: я ирландец. С чудинкой. Не смейся.
— Я не смеюсь, — сказала Сюзан. — Объясни, что ты от меня хочешь.
— Ну, просто… понаблюдать. Опасности как будто бы нет, не понимаю, откуда она может взяться. Для тебя-то есть. Сюзан поняла, что поедет.
— Сколько там Реев, и что, по-твоему, должно случиться?
— Реев четверо. Но я не знаю, что там творится и что привело Каролину в такой ужас. Ужас я услышал в ее голосе, только это и заставило меня обратиться к тебе.
— Какой номер у этого дома? — спросила Сюзан.
Он назвал.
— Это к северу от города, — сказал Джим. — Один из этих старых высоких домов с узким фасадом. Не ремонтировался, кажется, со времени смерти старого Ифинеаса Рея, близкого друга моего отца. Не знаю, почему Каролина позвонила именно мне. Может, думала, что сотрудник газеты наверняка догадается, что делать. Так… сейчас посмотрим… Вот… Каролина. Дочь Ифинеаса Рея. Дэвид — его внук и племянник Каролины, а также единственный мужчина в доме, если не считать слуги. Дэвид молодой, ему, насколько я понимаю, еще нет тридцати. Отца и мать потерял еще в детстве, оба умерли.
— Получается, там три женщины?
— Естественно. Это Мари, удочеренная старым Реем, но похожа на него больше, чем остальные. Потом Джессика — кузина Каролины, она всегда жила с Реями, потому что ее отец умер еще молодым. Эти три женщины считаются сестрами, хотя на самом деле это не так. Но наследство старый Ифинеас Рей разделил между ними поровну.
— И живут вчетвером?
— Да. Дэвид не женат.
— Это все, что известно? — спросила Сюзан, догадавшись по интонации.
— Больше сказать нечего. Негусто для начала, верно? Просто, — серьезно добавил Джим Бёрн, как будто это все объясняло, — она была так… так ужасно напугана. Я о старой Каролине.
Сюзан внимательно перечитала адрес и снова спросила:
— Так чего же она испугалась?
— Понимаю, это покажется странным, но… по-моему, она и сама не знает.
До пяти часов пополудни оставалось менее четверти часа. От озера, теряясь в ранних зимних сумерках, поднимался темный туман. Сюзан Дейр нажала на кнопку звонка у широкой старинной двери и стала ждать. На улице уже горели фонари, но в доме, куда она приехала, не светилось ни одного окна, все они были закрыты шторами. За тяжелой дверью скрывалась тайна.
Но Сюзан здесь ждали, по крайней мере, ждала Каролина Рей. О приезде договорились по телефону. Сюзан прикидывала, что могла бы Каролина сказать о ней другим домочадцам; что велел сказать Джим Бёрн, чтобы объяснить появление Сюзан. И — вдруг мелькнула мысль — что за человек эта Каролина?
Мелодия этой песенки, такт которой Сюзан сейчас отбивала коричневыми полуботинками на шнурках, преследовала ее неотвязно, как модный шлягер. Но вот в оконце над дверью появился свет. Сюзан глубоко вдохнула холодный влажный воздух и напряглась. Дверь вот-вот должна была отвориться.
Наконец она открылась, и Сюзан в лицо пахнуло теплом. Перед нею была высокая затянутая в корсет женщина в пышных юбках, а за нею — тускло освещенная прихожая.
— Что вам угодно? — спросил из полумрака хриплый голос.
— Я — Сюзан Дейр, — представилась Сюзан.
— Ох, да-да. — Фигура посторонилась, и дверь открылась еще шире. — Входите, мисс Дейр, мы вас ждем.
Потом Сюзан вспоминала свои колебания у порога, пока за нею закрывалась дверь, знаменуя тем самым конец и одновременно начало чего-то.
— Я — мисс Джессика Рей, — сказала женщина, повернувшись к Сюзан.
Джессика. Стало быть, это та самая кузина.
Перед нею стояла высокая ширококостная женщина с мясистым смуглым лицом, густыми, серыми от седины, собранными на макушке волосами и длинными сильными руками. Одевалась она по давно прошедшей моде, и, глядя на ее наряд, Сюзан не могла определить, к какому времени эта мода относилась.
— Мы вас ждали, — сказала Джессика. — Каролины, однако, нет дома, ей пришлось выйти в город. — Проходя прямо под лампой и мимо вытянутого в высоту зеркала, она задержалась.
У Сюзан складывалось неясное впечатление о доме как о хранилище старинных вещей. Зеркало в широкой позолоченной раме давало искаженное отражение. Тут было много мрамора: в больших мраморных урнах росли папоротники, повсюду стояли статуи.
— Пройдемте наверх в вашу комнату, — сказала Джессика. — Каролина говорила, вы поедете в Чикаго на несколько дней. Сюда, пожалуйста. Сумку можно оставить здесь. Джеймс отнесет ее наверх потом. Сейчас его тоже нет дома.
Сюзан поставила на пол свой чемоданчик и пошла следом за Джессикой. Массивные стойки перил на лестничных площадках и сами деревянные перила покрывала резьба. На лестнице под ковром было подложено еще что-то пышное и мягкое. В доме стояла полная тишина. Чем выше поднимались они по лестнице, тем становилось все более жарко и душно.
На верхней площадке Джессика всем своим сильным телом повернулась к Сюзан.
— Будьте добры, подождите минутку, — сказала Джессика. — Не знаю точно, в какую комнату вас…
Сюзан жестом выразила готовность подождать, и Джессика свернула в коридор, уходивший в тыльную часть дома.
Такая невыносимая жара стояла в этом доме, такая тишина! В доме, набитом старинной мебелью и почти одушевленными статуями!
Сюзан чуть пошевелилась. Неприятный дом. Но Каролина чего-то боялась — ведь не просто тишины, жары и как будто задумавшихся старых стен, хранивших свои тайны. Заглянув в коридор, Сюзан положила ладонь на стойку перил. Резная верхушка стойки, как ей показалось, сдвинулась у нее под рукой, самым странным образом подтвердив ее впечатление, что дом живет собственной жизнью.
Затем Сюзан заглянула в открытую дверь комнаты, то ли спальни, то ли гостиной, расположенной в самом начале коридора. Там, на столе, в центре ярко освещенного круга стояла лампа с абажуром, а рядом, со стороны двери, в проем которой смотрела Сюзан, сидела женщина с книгой на коленях.
Это должна была быть Мари Рей, старшая из домочадцев, удочеренная, но более остальных похожая на старого Ифинеа-са Рея. Сюзан могла видеть ее лишь как силуэт на фоне полуосвещенной комнаты — грубоватый профиль мясистого лица, тугой узел лоснящихся черных волос, пышная грудь под черным шелком. Мари, должно быть, не подозревала о Сюзан, ибо не оборачивалась. Эта крупная расслабленная фигура, по-видимому, находилась в терпеливом ожидании. Огромная черная пау-чиха, выжидающая в паутине теней. Выжидающая, но чего?
Поиски ответа на этот вопрос не сняли бы нервное напряжение, которое Сюзан испытывала все сильнее. От жары у нее кружилась голова, и мысли принимали странное направление. Назвать безобидную старушку черной паучихой оттого лишь, что на ней платье из лоснящегося черного шелка! Мари Рей, насколько Сюзан могла судить, по-прежнему не замечала ее, но в тени на столе вдруг что-то пошевелилось.
Сюзан присмотрелась и чуть не ахнула.
На столе беспечно сидело серое существо. Серое длиннохвостое существо побольше кошки. Оно сдвинуло крышку с коробочки и запустило в нее свои крошечные ручки.
“Да это же обезьяна, — подумала Сюзан, чувствуя, что находится на грани истерики. — Паукообразная обезьяна — так, кажется, они называются — с крошечным личиком”.
Существо рывками поворачивало головку в разные стороны, озабоченно поглядывало по сторонам, одновременно деловито жуя леденец. Сюзан она не замечала и ею не заинтересовалась, вероятно оттого, что расстояние между ними было слишком велико. Вдруг что-то в этой сценке поразило Сюзан своей нереальностью.
“Все это жара”, — подумала она и повернулась в сторону коридора, откуда приближался шорох юбок. Джессика, подойдя, посмотрела на Сюзан, потом в открытую дверь комнаты и холодно улыбнулась.
— Мари глухая, — сказала она. — Пожалуй, даже не подозревает, что вы здесь.
— По-видимому, так.
— Я ей скажу… — Длинной рукой Мари сделала неуклюжий жест, как будто боялась выронить что-то, зажатое под мышкой, и повернулась, собираясь войти в полуосвещенную комнату. Обезьянка резко обернулась на шорох ее серого шелкового платья, проницательно взглянула черными глазками, соскочила со стола, пробежала по комнате и спряталась под старым диваном.
Джессика не стала бранить обезьянку.
— Мари, — громко и четко произнесла она.
Последовала пауза. Теперь Сюзан видела лишь силуэт серых шелковых юбок Джессики. Обезьянка с отсутствующим видом принялась лизать себе руку.
— Да, Джессика, — таким голосом, лишенным всякой интонации, могла говорить лишь давно оглохшая женщина.
— У нас тут Сюзан Дейр — помнишь? — дочка подруги Каролины. Хочешь ее повидать?
— Повидать? Нет. Сейчас — нет. Потом.
— Очень хорошо. Нужно тебе что-нибудь?
— Нет.
— А твои подушки?
Едва сгибавшаяся спина склонилась над Мари, и Джессика поправила ей подушку. Затем повернулась и пошла к выходу из комнаты, а Сюзан заметила, что, как только Джессика повернулась спиной к обезьянке, та выскочила из-под дивана и запрыгала по комнате в направлении стола с лежащими на нем леденцами. Сюзан это поразило.
“Всего лишь донельзя избалованная обезьянка, — подумала Сюзан. Несмотря на стоявшую в доме жару, по спине у нее пробежал холодок. — И зачем держать обезьяну в доме?”
— Сюда, — уверенно сказала Джессика, и Сюзан впереди нее пошла по коридору в спальню. Именно такую она и ожидала здесь увидеть.
Но остаться в одиночестве и убедиться в прочности викторианской мебели Сюзан не пришлось: Джессика не намеревалась уходить. Под пристальным, почему-то лишавшим присутствия духа взглядом ее черных глаз Сюзан сняла свою шляпку, показавшуюся сейчас такой нелепой, пригладила светлые волосы и положила пальто на подлокотники кресла, а Джессика тотчас поместила ее одежду в огромный мрачный гардероб.
— Слуг, — сказала она, — сейчас нет дома: у девочки-служанки и Джеймса полдня выходные, а повариха ушла за покупками. — Джессика помолчала. — Вы моложе, чем я ожидала, — добавила она вдруг. — Ну что, пойдемте вниз?
Пока они спускались по лестнице к гостиной, где-то медленно пробили часы, после чего старческим вибрато сыграли протяжную мелодию.
— Пять, — сказала Джессика. — Каролина скоро должна вернуться. И Дэвид тоже, он обычно приходит вскоре после пяти. Если нет дождя. Иногда его задерживает транспорт. Но сегодня дождя нет!
— Только туман, — сказала Сюзан и повиновалась движению длинной серой руки Джессики, указавшей ей на кресло. Кресло, впрочем, оказалось неудобным. Неловким вышло и продолжение разговора, ибо Джессика села в кресло напротив Сюзан прямо, будто в ней заключался несгибаемый стержень, и, крепко сцепив руки на обтянутых шелком коленях, молчала, как воды в рот набрала. Сюзан раза два пробовала заговорить, но поняла, что из этого ничего не выйдет, и уж более не пыталась. Так и сидели они в довольно неловком молчании. Сюзан вдруг обратила внимание, что восприимчивость к зрительным, слуховым и осязательным впечатлениям у нее обострилась.
Ощущение было не из приятных.
Ей стало казаться, будто ее тяготят судьбы обитателей этого старого дома, будто в его нагретом воздухе еще отдаются давным-давно произнесенные слова.
Сюзан беспокойно пошевелилась и постаралась не думать о Мари Рей. Но для того, кто хоть раз видел и слышал ее, трудно было изгладить из памяти эту сидящую в задумчивости фигуру, ожидающую в паутине теней.
В доме живут три старухи. Каковы их отношения между собой? Сюзан видела и слышала Джессику и Мари, но не узнала о них ничего нового. А что же Каролина, которую что-то напугало? Сюзан снова пошевелилась, чувствуя на себе неотступный взгляд Джессики.
Откуда-то из тыльной части дома донесся звон колокольчика. Джессика с довольным видом поднялась с места.
— Это Дэвид, — сказала она и, выходя из гостиной, добавила уже другим тоном: — И, мне кажется, Каролина.
Сюзан отдавала себе отчет в том, что напряжена, хотя бояться ей здесь было как будто нечего. Это Каролина боялась.
Тут в дверях появилось новое лицо, несомненно Каролина. Высокая, худощавая, светловолосая женщина, поблекшая до едва ощутимой трепетной неопределенности. Она молчала. Большие, голубые, с лихорадочным блеском глаза, осунувшееся лицо, на щеках по ярко-розовому пятну, беспокойные худые руки без перчаток. Сюзан поднялась с места, подошла к ней и взяла ее за руки.
— Но вы так молоды, — сказала, не скрывая разочарования, Каролина.
— Да не так уж.
— И такая маленькая!
— Это вообще не имеет значения, — медленно проговорила Сюзан, будто обращаясь к нервному ребенку. В коридоре послышались голоса, но Сюзан видела и слышала, главным образом, Каролину.
— Да, пожалуй, — сказала та, встретившись наконец взглядом с Сюзан.
— Джим говорил, что она в ужасе, — подумала Сюзан. — До чего верно подмечено!
Каролина искательно смотрела в глаза Сюзан, казалось, вот-вот отважится что-то сказать, как вдруг позади нее в коридоре послышался шорох. Она тихонько ахнула и сжала губы. В комнату поспешно вошла Джессика.
“Важно понять, чего она боится, — подумала Сюзан. — Надо поговорить с нею с глазу на глаз, без Джессики”.
— Сними пальто, Каролина, — сказала Джессика. — И не стой там. Я вижу, ты говорила с Сюзан Дейр. Сними шляпу и пальто, а тогда уж и входи.
— Да, Джессика, — сказала Каролина. Руки у нее снова беспокойно задвигались, смотрела она в сторону.
— Ну, иди-иди, — поторопила Джессика. Тон был не резкий, но и не допускающий возражений.
— Да, Джессика.
— Мари читает, — добавила Джессика. — Нет нужды говорить с нею сейчас, разве только тебе самой захочется.
— Да, Джессика.
Каролина исчезла, а на ее месте, пока Сюзан бормотала слова признательности Джессике за такое быстрое и без излишеств представление кузины, появилось новое лицо.
У Дэвида, худощавого и довольно высокого молодого человека, волосы тоже были светлые, а глаза голубые, хоть и темнее, чем у Каролины. Изящной формы губы свидетельствовали о ранимости, а в глазах — Сюзан не сразу нашла подходящее слово, чтобы описать их, — тоска. Единственный молодой обитатель дома, сильный, полный энергии — и несчастлив. Сюзан поняла это сразу.
— Здравствуйте, мисс Дейр, — сказал он.
— Не ходи пока наверх, Дэвид, — обратилась к нему Джессика уже менее хриплым голосом, не спуская с него глаз. — Тебе надо отдохнуть.
— Не сейчас, тетя Джессика. Еще увидимся, мисс Дейр.
Он вышел из гостиной.
— У тети Мари все благополучно? — спросил он с лестницы.
— Вполне, — сказала Джессика снова хриплым голосом. — Она читает…
Уже потом Сюзан пыталась вспомнить, действительно ли она слышала шаги Дэвида на лестнице с подкладками под ковром на каждой ступеньке, или она лишь полубессознательно прикидывала, сколько времени потребуется, чтобы подняться наверх, сколько потребовалось или могло потребоваться, чтобы пройти по коридору в комнату Мари. Сюзан точно помнила, что Джессика ничего не говорила, а просто сидела.
Почему Джессика посуровела и голос у нее стал хриплым, когда Дэвид заговорил о Мари? Почему…
Вдруг раздался оглушительный хлопок, навсегда уничтоживший тишину этого дома. Он поверг Сюзан в оцепенение, охватил ее со всех сторон, потряс старинную мебель и затем стал отступать как бы волнами.
Не вполне давая себе отчет в том, что делает, она вскочила с места и бросилась бы к лестнице, если бы не руки Джессики.
— О боже мой… Дэвид… — внятно произнесла Джессика, губы которой стали серыми, и оттолкнула от себя Сюзан.
Обе они выбежали на лестницу, на верхней площадке которой сцепились в борьбе две фигуры.
— Каролина, — закричала Джессика. — Что ты делаешь? Где Мари? Где…
— Пусти, Каролина! — Дэвид пытался оторвать от себя ее тонкие цепкие руки. — Пусти, говорю тебе. Случилось ужасное. Ты должна…
Джессика, поднявшись по лестнице, протиснулась мимо них и прошла в комнату Мари.
— Это Мари! — хриплым голосом завопила она. — Кто убил ее?
Сюзан смутно сознавала, что в ее плечо упирается плечо Дэвида, что рядом с нею всхлипывает Каролина. Непонятно как, все они столпились перед входом в комнату Мари.
Это
Она сидела в том же кресле, в котором так недавно видела ее Сюзан, но теперь голова свешивалась на грудь, а все тело под складками черного шелка гротескно осело.
Первой в комнату вошла Джессика, затем Дэвид и уже за ними потрясенная Сюзан. Ее тошнило. Каролина, остановившись в дверях, цеплялась обеими руками за притолоку. Ее лицо побелело, как мел, губы посинели.
— Ее застрелили, — сказала Джессика. — Прямо в сердце. — Она посмотрела на Дэвида. — Это Каролина ее так, Дэвид?
— Чтобы Каролина убила Мари?! Да она и мухи не обидит! — крикнул он.
— Тогда кто же? — настаивала Джессика. — Ведь ты же понимаешь: она мертва.
Она смотрела на Дэвида своими темными глазами, будто сверлила.
— Ты убил, Дэвид? — спросила Джессика хриплым шепотом.
— Нет! — закричал он. — Нет!
— Она мертва, — сказала Джессика.
— Может быть, вызвать доктора? — стараясь придать твердости голосу, предложила Сюзан.
Джессика, зашуршав платьем, повернулась к Сюзан и долго смотрела на нее ледяным взглядом.
— Вызывать доктора нет нужды. И так ясно, что мертва.
— В таком случае вызовите полицию, — тихо сказала Сюзан. — Ведь ясно, что ее убили.
— Полиция, — презрительно процедила Джессика. — Сдать кузину или племянника полиции? Да никогда!
— Тогда я вызову, — решительно сказала Сюзан, повернулась и ушла, оставив обитателей дома с покойницей.
На тихой лестнице колени у нее снова задрожали. Так вот, значит, чего дожидался этот дом, — убийства! И вот почему Каролина так боялась. Что же в таком случае она знала? Где находится револьвер, из которого застрелили Мари? Ничего похожего на револьвер Сюзан в комнате Мари не заметила.
В доме стояла гробовая тишина, а она, Сюзан Дейр, искала телефон, вызывала полицию, в целом говорила вполне разумно, но совершенно машинально. Так же машинально она отыскала по телефону Джима Бёрна и наконец позвонила ему.
— В доме Реев убили Мари? — переспросил он. — Боже мой! — выдохнул Джим и положил трубку.
В доме было невыносимо жарко. Сюзан опустилась на нижнюю ступеньку лестницы и привалилась к стойке перил. Чувствовала она себя отвратительно. Будь она действительно детективом, она бы, конечно, поднялась наверх и добилась признаний от потрясенных домочадцев, пока те не пришли в себя, пока не успели ничего предпринять. Но она не детектив и не желает им быть, и теперь ей хотелось лишь одного — выбраться отсюда. Вдруг в тени под лестницей что-то шевельнулось. Шевельнулось, в этом не могло быть сомнений. Сюзан зажала себе рот обеими руками, желая заглушить готовый вырваться крик. Обезьянка, кружась, выкатилась из-под лестницы, озабоченно посмотрела на молодую женщину, затем бросилась к шторе у окна, мигом забралась по ней и беспечно уселась на массивный карниз.
Пальто и шляпка Сюзан были наверху, выйти без них на холод и в туман она не могла. К тому же Джим Бёрн уже ехал к Реям. Продержаться бы до его приезда…
На лестнице показался Дэвид.
— Она говорит: можно вызывать полицию, — сказал он сдавленным голосом.
— Уже вызвала.
Дэвид посмотрел на Сюзан и сел на нижнюю ступеньку рядом с ней.
— Тут был сущий ад, — просто сказал он. — Но не думал, что дойдет до… убийства. — Он уставился перед собой невидящим взглядом, и Сюзан нестерпимо было видеть ужас в лице молодого человека.
— Понимаю, — сказала она и подумала: “Хотела бы я хоть что-нибудь тут понять”.
— Не думал, — продолжал Дэвид. — И только… в самое последнее время. Я знал… О, я с самого детства знал, что должен…
— Должен что?
Он сначала покраснел, потом побледнел.
— Страшное дело, даже не знаю, как сказать. Понимаете, я был единственным ребенком в семье. И рос, зная, что не смею выказывать кому-либо из них больше любви, чем другим. Понимаете? Если бы в семье были другие дети, или если бы мои тети вышли замуж и завели сыновей — но я не понимал как… как горячо… — Дэвид произнес это слово, и у него перехватило горло. Он откашлялся и продолжал: — Как сильно они чувствовали…
— Кто?
— Тетя Джессика, разумеется. И тетя Мари. И тетя Каролина.
— Слишком много теть, — сухо заметила Сюзан. — Так по отношению к чему они испытывали такие сильные чувства?
— К дому. И друг к другу. Ну и к прочему. Я всегда знал, но все это было… скрытно. Понимаете? А на поверхности как будто все нормально.
Понимание приходило к Сюзан так, будто она нащупывает что-то в тумане. На поверхности как будто все нормально, сказал он. Но туман вдруг на мгновение рассеялся, и это позволило ей на миг заглянуть в открывшуюся бездну.
— Чего боялась Каролина? — спросила Сюзан.
— Каролина? — переспросил он, глядя на Сюзан в недоумении. — Боялась? — По его голубым глазам было видно, что он встревожен и возбужден. — Смотрите, — продолжал он, — если думаете, что Мари убила Каролина, то ошибаетесь. Она не могла. Она бы никогда не посмела. Я х-х-очу сказать… — от возбуждения он стал заикаться. — Я хочу сказать, что Каролина и мухи не обидит. И она не стала бы противоречить Мари ни в чем. Мари… вы просто не знаете, что это была за женщина.
— Что же случилось в коридоре наверху?
— Имеете в виду, когда выстрел…
— Да.
— Ну, я… я был у себя в комнате… Вернее, нет, не совсем так. Был почти у двери. И слышал выстрел. И странно, но, кажется… я с самого начала знал, что это выстрел из револьвера. Как будто ожидал его… — он осекся. — Но я не ожидал… я… — он замолчал, в отчаянии сунул кулаки в карманы и наконец сумел взять себя в руки. — На самом деле, я этого не ожидал, — твердо проговорил он. — Понимаете?
— В таком случае ты услышал выстрел и, наверно, повернулся и посмотрел.
— Да. Да, кажется, так. Как бы то ни было, в коридоре была еще и Каролина. По-моему, она кричала. Мы оба бежали. Я сразу подумал о Мари — не знаю почему. Но Каролина вцепилась в меня и не отпускала. Она не хотела, чтобы я зашел в комнату Мари. Каролина была в ужасе. А потом, кажется, появились вы с Джессикой. Правильно я понимаю?
— Да. Не было ли в коридоре кого-нибудь еще? Из комнаты Мари никто не выходил?
— Никто, — лицо Дэвида приняло озадаченное и растерянное выражение.
— Кроме Каролины?
— Но, я же говорю, это не могла быть Каролина.
Пронзительно зазвонил колокольчику парадной двери.
— Это полиция, — переводя дух, подумала Сюзан. Стоявший рядом с нею Дэвид приосанился и смотрел на широкую старинную дверь, которая должна была открыться.
Позади него на устланной ковром лестнице послышался шелест.
— Это полиция, — хриплым голосом сказала Джессика. — Впустите.
Сюзан не ожидала, что их явится так много. И что они развернут такую бурную деятельность. И что опрос может продолжаться так долго. Не ожидала такой педантичности с фотосъемкой, снятием отпечатков пальцев и отработанной манеры вести расследование быстро и невероятно дотошно. Увидев своими глазами действия полиции на месте убийства, она была потрясена и просто исполнилась благоговения перед криминалистами.
Тем не менее поговорить с глазу на глаз с лейтенантом Морном, быстрым, моложавым и добрым, оказалось несложно. Приехавший сразу после полиции Джим Бёрн объяснил появление Сюзан в доме. Она была очень рада его видеть.
— Сообщите полиции все, что вам известно, — было первое, что сказал Джим.
— Но я ничего не знаю.
Как ни странно, именно с подачи лейтенанта Мориа Сюзан оказалась в самом центре расследования.
Но все это случилось позже, значительно позже. После бесконечного опроса, бесконечного обыска, бесконечных повторений и бесконечных совещаний. Бесконечного ожидания в мрачноватой столовой с портретами живых и покойных Реев, внимательно смотревших сверху вниз на полицейских. И на Сюзан. И на слуг, чьи алиби, как сообщил ей Джим, были сразу же и полностью подтверждены.
Уже ближе к часу ночи Джим снова подошел к Сюзан.
— Слушай, — сказал он, — выглядишь просто как привидение. Ты вообще ужинала?
— Нет, — призналась Сюзан.
Через мгновение она уже на кухне ела то, что Джим Бёрн доставал из холодильника.
— Тебе все-таки кое-что удается, — заметила она. — Я думала, газетчиков в дом не пустят.
— А, с полицейскими-то легко договориться, они выступят перед всеми нами с заявлением. Нормально к нам относятся. Торт будешь? И не забывай, что я к этому делу тоже причастен. Так удалось узнать, чего боялась Каролина?
— Нет. У меня не было возможности поговорить с нею. Джим, кто это сделал?
Он невесело улыбнулся.
— Меня спрашиваешь! Установлено три важных факта: во-первых, слуги ни при чем; во-вторых, в доме не было никого, кроме Джессики, Дэвида и Каролины…
— И меня, — перебила Сюзан, слегка вздрогнув. — И Мари.
— Да, тебя и Мари, — невозмутимо согласился Джим. — В-третьих, не могут найти пистолет. У вас с Джессикой алиби есть, вы были вместе. Остаются Дэвид и Каролина. Итак, кто же из них? И почему?
— Не знаю, — ответила Сюзан. — Но, Джим, мне страшно.
— Страшно! В доме, где полно полиции? Что это вдруг?
— Не знаю, — сказала Сюзан. — Не могу объяснить. Просто как будто чувствую неясную угрозу. Угрожает что-то здесь, в доме. Что-то вроде Мари, только она уж мертва, а угроза жива. Жива, и это ужасно. — Сюзан сознавала, что говорит несвязно и что Джим с беспокойством на нее поглядывает. Вдруг дверь позади нее отворилась. У Сюзан сердце ушло в пятки.
— Лейтенант просит вас обоих зайти к нему, — сказал вошедший полицейский.
Пока шли по коридору, часы пробили один раз, и звон еще долго отдавался в доме. Прошло, значит, более восьми часов с тех пор, как Сюзан вошла в широкую парадную дверь и была встречена Джессикой.
Теперь повсюду горел свет и суетились полицейские. Старомодные раздвижные двери между коридором и гостиной были закрыты, приглушая доносившиеся из-за них голоса.
— Вот сюда, — сказал полицейский и отодвинул одну из створок.
Когда они вошли, в обставленной массивной мебелью комнате стояла полная тишина. Свет люстры, казавшийся ужасно ярким, делал заметными потертости на выцветших оконных шторах из коричневого бархата и на старинном турецком половичке, а также искаженное отражение в зеркале на камине, сгущал всякую тень на лице Джессики, позволял рассмотреть мелкие морщинки вокруг рта Каролины и ее испуганные глаза, а также алые пятна на щеках Дэвида. Лейтенант Мори утратил свой юношески-свежий вид и выглядел усталым, седым и сорокалетним — столько ему и было. Другой детектив в гражданском полулежал в плюшевом кресле.
Створка двери закрылась, но все продолжали молчать, только Джессика повернулась, чтобы посмотреть на вошедших. Сюзан показалось, что все в этом доме стало другим, кроме Джессики. Все такая же холодная, отстраненная и властная, она встретилась взглядом с Сюзан. Что же в таком случае изменилось в Джессике?
Сюзан посмотрела на худую согбенную фигуру Каролины, трагически съежившуюся на краешке кресла. Пряди светлых волос неопрятно висели по сторонам лица, губы дрожали.
Ну конечно же! Это не перемены. Просто черты и Джессики, и Каролины проявлялись полнее, сделались более резкими. Тени сгустились, линии стали чернее.
Лейтенант Морн повернулся к Каролине и сказал:
— Это та женщина, о которой вы говорите, мисс Каролина?
Каролина, помаргивая и стараясь не встречаться глазами с Джессикой, перевела взгляд на Сюзан и, как загипнотизированная, снова на лейтенанта Морна.
— Да, это она.
Дэвид резко отвернулся от окна, прошел через комнату и стал над Каролиной.
— Послушай, тетя Каролина, — сказал он, — ты ведь понимаешь, что все, сказанное тобой мисс Дейр, станет известно полиции. Что сказать ей, что полиции — одно и то же, ты ведь это понимаешь, не так ли?
— О да, Дэвид. Так он и сказал.
Лейтенант Морн, по-видимому испытывая некоторую неловкость, прочистил горло.
— Она понимает, Рей, — сказал он. — Не знаю, отчего бы ей не сказать мне. Но не говорит. Твердит, что хочет рассказать все мисс Дейр.
— Каролина — просто дура, — сказала Джессика, будто преодолевая оцепенение, повернулась, чтобы взглянуть на кузину, но та не пожелала смотреть ей в глаза. — Вот увидите, ей будет нечего сказать.
Глаза Каролины забегали: она посмотрела сначала в пол, потом на шторы, на Дэвида, и затем ее трепещущие руки потянулись к дрожащим губам.
— Я бы, пожалуй, поговорила с Сюзан, — сказала она.
— Каролина, — заговорила Джессика, — глупо себя ведешь, и уже несколько дней. Пригласила в дом эту… эту Сюзан Дейр. Лгала мне о ней, будто бы это дочь твоей школьной подруги. А я могла бы и знать, что нет у тебя близких подруг! — Она мрачно взглянула на Сюзан и снова обратилась к Каролине. — А теперь говоришь полиции, что боялась и что позвонила совершенно незнакомому человеку…
— Джим Бёрн, — пролепетала Каролина. — Наши отцы…
— Это ничего не значит, — хрипло сказала Джессика. — И не перебивай, когда я говорю. И потом эта женщина является к нам в дом. Зачем? Отвечай мне, Каролина? Зачем?
— Мне… было страшно…
— Чего ты боялась?
— Я… я, — Каролина стояла, жестикулируя обеими руками. — Я скажу. Скажу мисс Дейр. Она и решит, что делать.
— Такая вот ситуация, мисс Дейр, — сказал лейтенант Мори. Терпения ему было не занимать. — Мисс Каролина признала, что почему-то тревожилась и устроила ваш приезд сюда. Она также признала, что есть причина, вызывающая разлад в доме. Но мисс Каролина сильно измотана, и, возможно, у нее немного шалят нервы. Она говорит, что хочет все рассказать, но предпочитает открыться именно вам. — Лейтенант устало улыбнулся. — Как бы то ни было, мы понимаем, что Каролина хочет от вас слишком много, — но не согласитесь ли вы ее выслушать? Конечно, это каприз. — Морн доброжелательно посмотрел на Каролину. — Но мы пойдем навстречу. И Каролина сознает…
— Я сознаю, — вдруг набравшись решимости, сказала Каролина. — Но я буду говорить только с глазу на глаз с Сюзан Дейр.
— Чепуха, Каролина! — возмутилась Джессика. — Я имею право слышать. И Дэвид тоже.
Каролина, старавшаяся смотреть куда угодно, лишь бы не в лицо Джессики, в конце концов встретилась с нею глазами и тотчас уступила.
— Да, Джессика.
— В таком случае все в порядке, — сказал лейтенант. — Итак, мы сейчас выйдем, мисс Каролина, и вы сможете сказать все, что пожелаете. И помните, мы здесь только для того, чтобы вам помочь. — Морн остановился у раздвижных дверей, и Сюзан заметила, как он переглянулся с Джимом Бёрном. Тот провел рукой по карману и слегка кивнул лейтенанту.
— Не возражаете, — спросил Джим, — если я останусь в комнате, но на таком расстоянии, что мне будет не слышно, мисс Джессика?
— Не возражаю, — нехотя разрешила Джессика.
— Мы подождем в коридоре, — сказал Джиму лейтенант Мори, по-видимому, подразумевая: “Будем готовы к любым неожиданностям”. Джим переглянулся с Сюзан, потом с лейтенантом, и оба они сразу поняли смысл прикосновения к карману. Стало быть, у Джима там револьвер. А лейтенант обещал защиту. Это означало, что Сюзан сейчас оставят наедине с Реями. С тремя Реями, один из которых — убийца.
Но она будет не совсем одна. Рядом, в дальнем углу комнаты, будет Джим Бёрн. Он улыбался, но, вероятно, был настороже.
— Что ж, очень хорошо, Каролина, — сказала Джессика. — Начинай свою бесценную историю.
— Речь пойдет об этом доме, — начала Каролина, глядя на Сюзан так, будто не смеет отвести от нее глаз. — Полиция вытянула это из меня…
Джессика хрипло рассмеялась.
— Вот и все твое важное свидетельство! — перебила она. — Я могу рассказать то же самое, только без глупостей. Просто дело в том, что нам предложили продать дом за значительную сумму. Так уж случилось, что мы владеем этим домом — у каждого из четверых равные доли. Поэтому перед продажей недвижимости нам необходимо было прийти к соглашению. Вот, собственно, и все. Каролина и Дэвид хотели продать. Мне было все равно.
— Но Мари не хотела! — закричала Каролина. — А она была сильнее любого из нас.
— Мисс Каролина, — тихо сказала Сюзан. — Чего вы боялись?
На секунду-другую воцарилась полная тишина.
Затем Каролина рухнула в кресло, зажала себе ладонями рот и застонала.
— Нечего было бояться, — охотно стала объяснять Джессика. — Она просто нервная, очень-очень нервная. Я ведь, Каролина, знаю, что ты делаешь с каждым центом, до которого можешь дотянуться своими ручонками, но решила так это и оставить.
Каролина уже более не пыталась избегать взгляда Джессики и теперь смотрела на нее, как перепуганная задыхающаяся птица.
— Ты… знаешь! — воскликнула Каролина тонким голоском.
— Конечно, знаю. Ты ведь ничего скрыть не умеешь, Каролина. Я знаю, что ты проигрываешь свое наследство… по крайней мере, то, к чему можешь прикоснуться…
— Проигрывает! — воскликнул Дэвид. — Что ты имеешь в виду?
— Акции покупает, — хриплым голосом сказала Джессика. — Играет на бирже. Это у нее вроде лихорадки. Увлекающаяся натура. Таку тебя еще что-нибудь осталось, Каролина? Это потому тебе так не терпелось продать дом? Надеюсь, у тебя хватило ума не покупать акции в долг?
Беспокойное движение рук Каролины подтвердило то, для чего она не могла найти слов.
Вдруг возле нее оказался Дэвид, он стоял, положив руку на ее худощавое плечо.
— Ты не волнуйся, тетя Кэрри, — сказал он. — Все будет хорошо. У тебя достаточно, на жизнь хватит.
Поверх головы Каролины он посмотрел на Джессику. То, как он смотрел на свою тетю Кэрри, как ласково говорил с нею, казалось, привело Джессику в ярость. Шурша шелками, она поднялась с места и, выпрямившись во весь рост, повернулась к Дэвиду.
— Почему бы тебе не вызваться и не стать ее попечителем, Дэвид? — сдерживая ярость, спросила она.
— Сама знаешь, тетя Джессика, — твердо отвечал Дэвид. Он был бледен, глаза поблескивали, как у человека, страдающего от боли. — И причину ее игры на бирже ты тоже знаешь. Мы оба пытались добыть денег, чтобы бежать. Бежать из этого дома. Бежать от… — он осекся.
— От чего же, Дэвид? — спросила Джессика.
— От Мари, — сказал Дэвид тоном человека, который более не заботится о последствиях своих слов. — И от тебя.
Джессика не пошевелилась. Выражение ее лица не изменилось, только в глазах что-то блеснуло.
— Мы с Мари, Дэвид, — сказала Джессика после невыносимо долгой паузы, — очень тебя любили, но я гораздо сильнее, чем она. Ее ты боялся. Если бы ты пришел ко мне, я бы дала тебе денег. Ты должен был прийти к мне. Ты бы умолял меня о помощи — меня, Джессику! Зачем же ты или Каролина убили Мари? Затем, что она не хотела продавать дом? Я знаю, почему не хотела. Она делала вид, будто ей душа не позволяет, будто она, удочеренная, в большей степени достойна носить фамилию Рей, чем любой из нас. Но в действительности дело было совсем не в этом. Она ненавидела нас. А мы хотели продать. То есть ты, Дэвид, и Каролина хотели, руководствуясь эгоистическими соображениями. А мне… мне было все равно.
— Но тебе было не все равно, Джессика, — судорожно всхлипывая, закричала Каролина. — Ты хотела продать, хотела выручить деньги. Ты… их обожаешь, — продолжала Каролина, подвывая невероятно тонким голоском. — Деньги, деньги! Дело не в вещах, которые можно на них купить, и не в свободе, которую они дают. Но в них самих — в облигациях, в закладных, в золоте! Ты любишь сами деньги, Джессика, и ты…
— Каролина! — одернула ее Джессика. Каролина, всхлипывая, стала что-то лепетать все тише и тише и наконец умолкла. — Ты безответственный человек, Каролина. Забываешь, что тут находятся посторонние, что Мари убита. Попробуй взять себя в руки. Сейчас же. Ты выставляешь нас на посмешище, и это отвратительно.
Все трое Реев посмотрели на Сюзан.
И так же, как до сих пор Каролина и Дэвид выступали против Джессики, они вдруг объединились против Сюзан. Для них она была чужая, подосланная полицией для получения улик.
Реи смотрели на Сюзан далеко не любезно.
Сюзан пригладила волосы, вполне понимая смысл предостережения, которое, как телеграмма по проводам, пробежало по ее нервам. Один из Реев — убийца. Сюзан повернулась к Каролине и мягко спросила:
— Так вы боялись, что Мари узнает, как вы распоряжаетесь своими деньгами?
Каролина поморгала и собиралась ответить. Ее мгновенная неприязнь к Сюзан рассеялась этим доброжелательным вопросом.
— Нет, — доверительно проговорила Каролина. — Я не этого боялась.
— В таком случае в доме было что-то необычное? Что-то такое, что вас беспокоило?
— О да, да! — воскликнула Каролина.
— Так что же это? — спросила Сюзан, едва смея вздохнуть, и подумала: “Только бы Джессика помолчала хоть еще мгновение!”
— Не знаю. Не знаю, — руки у Каролины снова затрепетали. — Видите ли, все это было так странно. Мари выступала против нас всех, может быть иногда за исключением лишь Джессики. А мы подчинялись Мари. И все в доме тоже. Даже Паук… ну… вы же знаете… обезьяна.
Сюзан позволила себе взглянуть на Джессику. Та стояла неподвижно, глядя на Дэвида. Сюзан не смогла и даже не попыталась истолковать ее мрачный взгляд, но наклонилась над Каролиной, взяла ее трепещущие бесполезные руки и сказала все так же мягко:
— Расскажите, почему вы позвонили Джиму Бёрну. Что такое случилось утром или, может быть, ночью перед этим… что вас напугало?
— Как вы узнали? — удивилась Каролина. — Это случилось ночью перед моим звонком.
— Так что же это было? — почти шепотом спросила Сюзан.
Но Каролина вдруг заговорила о другом.
— Я не боялась Мари, — сказала она. — Но ее слушались все. Даже дом, казалось, скорее принадлежал Мари, чем… чем Джессике. Но я не убивала Мари.
— Скажите, — повторила Сюзан, — что такого странного случилось той ночью?
— Каролина, — хрипло сказала Джессика, выйдя из глубокой задумчивости, — ты уже достаточно наговорила.
Сюзан не обратила внимания на эту реплику, продолжая пристально смотреть в лихорадочно блестевшие глаза Каролины.
— Скажите мне…
— Это была… — начала было Каролина и вдруг выдохнула, — Мари.
— Мари?.. Что же она делала? — спросила Сюзан.
— Она ничего не делала, — сказала Каролина. — Все дело в том, что она говорила. Даже нет, не то. А…
— Уж если так хочется привлекать к себе внимание, Каролина, то могла бы, по крайней мере, говорить вразумительно, — холодно заметила Джессика.
“Нельзя ли выйти с Каролиной из комнаты? — подумала Сюзан. — Вероятно, нет”. Стало очевидно, что Джессика не даст Каролине сказать ничего существенного.
— Вы слышали, как Мари что-то говорила, да?
— Да, да, именно так, — горячо ухватилась за эти слова Каролина. — И это было так странно. То есть, конечно, мы — то есть я — я часто думала, что Мари ходит по дому гораздо больше, чем мы думали. Как же иначе она могла быть обо всем осведомлена? То есть она всегда знала обо всем, что происходит в доме. Знаете, иногда было так странно, потому что походило на магию или что-то в этом роде. Как будто, — сказала Каролина, неожиданно обнаружив знакомство с эзотерикой, — как будто это… астральное тело, которое скитается по дому, пока Мари просто сидит у себя в комнате.
— Астральное тело, — задумчиво повторила Джессика. Каролина покраснела и даже побагровела, а Джессика махнула рукой, как бы говоря: “Ну что? Видите, в каком она состоянии?”
В комнате, обставленной старинной мебелью, снова наступила тишина. Сердце у Сюзан колотилось, и опять в подсознании промелькнули предостережения. В ее присутствии враждебные друг другу силы незримо боролись между собой, и где-то тут была истина, вполне ощутимая, вполне реальная.
— Но астральное тело, — вдруг сказала Каролина, нарушая полную тишину, — не могло говорить. А я слышала, как Мари разговаривает. Она была в комнате Джессики, и я из-за закрытой двери слышала, как они с Джессикой говорили. А потом — вот то-то и странно — я прошла прямо в комнату Мари, и там сидела Мари. Разве это не странно?
— А почему вы испугались?
— Потому что… потому что… — Каролина заломила себе руки. — Не знаю почему. Только у меня было такое… чувство…
— Чепуха, — засмеялась Джессика. В ее глазах, бывших в тени, что-то блеснуло, и она заговорила быстрее обычного: — Ну вы же сами видите, Сюзан Дейр, какая это все чепуха. Ну просто фантастика!
— Там была Мари, — сказала Каролина. — И вы разговаривали.
Джессика, шурша шелками, быстро подошла — казалось, она движется, не сгибая конечностей — к Каролине, наклонилась над ней, схватила ее за плечо и вынудила посмотреть себе в глаза. Дэвид попытался было вмешаться, но Джессика оттолкнула его.
— Каролина, бедная дурочка! — хрипло сказала Джессика. — Думала, пригласишь сюда эту женщину, чтобы доказать свою невиновность в убийстве. Вся эта твоя болтовня — сущая ерунда. Ты хитра, но на дурацкий лад. Скажи мне вот что, Каролина… — Джессика замолчала, делая глубокий вдох. Она оказалась гораздо сильнее, чем ожидала Сюзан, была просто непобедимой. — Скажи мне, где находился Дэвид, когда раздался выстрел?
Каролина отшатнулась от нее, а Дэвид быстро проговорил:
— В мою защиту она скажет что угодно. Она скажет что угодно, а ты…
— Тихо, Дэвид. Каролина, отвечай.
— Он был у двери своей комнаты, — сказала Каролина.
Джессика еще долго молчала, затем с величайшим облегчением отпустила плечо кузины, выпрямилась и медленно перевела взгляд с нее на племянника.
— Считай, Кэрри, ты призналась, — сказала Джессика. — Больше там никого не было. Ты признаешь, что стрелял не Дэвид. За что ты ее убила, Кэрри?
— Она не убивала! — Дэвид, бледный, со сверкающими глазами, встал между двумя женщинами. — Это ты, Джессика.
Ты…
— Дэвид! Хватит! — Эти два возгласа были, как удары кнутом. — Выстрел я услышала здесь, в этой комнате, — продолжала Джессика. — Я не убивала Мари. Я не могла бы убить ее, и ты это знаешь. Идем, Каролина.
Джессика положила руку в сером шелке на плечи Каролины, и та, как загипнотизированная, поднялась с места. Джессика повернулась к дверям в коридор, и две женщины прошли через комнату. Остальные будто остолбенели. Джим Бёрн бросил на Сюзан взгляд, смысл которого она не поняла, и по властному жесту Джессики раздвинул двери. Сюзан смутно сознавала, что в коридоре ждут полицейские, но не двигалась, как бы зачарованная сценой, свидетелем которой стала.
Все оставались неподвижны и тогда, когда в тишине, нарушаемой лишь шелестом шелкового платья, Джессика подвела Каролину к лестнице. У нижней ее ступеньки Джессика обернулась, и ее лицо вдруг смягчилось. На мгновение оно показалось почти добрым, а в том, как она обнимала Каролину за плечи, можно было усмотреть странную нежность.
Но тем не менее своей властной рукой Джессика направляла кузину.
— Иди наверх, — сказала Джессика Каролине так, чтобы все слышали. — Иди наверх и сделай, что следует. Веронала[19] у меня на туалетном столике достаточно. Мы дадим тебе время.
Джессика повернулась, как бы желая своим несгибаемым телом загородить лестницу, и медленно и вызывающе осмотрела присутствующих.
— Я их заставлю дать тебе время, Кэрри. Иди.
Наступила полная тишина, порожденная ужасом. И в этой тишине что-то небольшое и серое метнулось с карниза для штор и пронеслось вверх по лестнице.
— Пресвятая Дева! — вскрикнул кто-то. — Что это такое?
— Так нельзя, — закричал Дэвид, бросившись между Джессикой и Каролиной. — Не делай этого! Каролина, не шевелись…
Последовала внезапная сумятица, но Сюзан была поглощена, главным образом, мыслью, которая вдруг пришла ей в голову.
Она кое-как пробралась через толпу собравшихся в прихожей к лейтенанту Морну. Тут же оказался и Джим Бёрн. Оба они выслушали то немногое, что хотела сказать им Сюзан, и лейтенант Морн быстро поднялся на второй этаж, а Джим исчез в столовой.
Первым вернулся Джим и сразу отвел Сюзан в сторону.
— Ты права, — сказал он. — И повариха, и слуга говорят, что Мари держала обезьяну в очень большой строгости, и та всегда ее слушалась. Но что ты хочешь сказать?
— Я и сама точно не знаю, Джим, но, как ты слышал, я только что сказала лейтенанту Морну, что где-то на втором этаже должно быть отверстие, оставленное второй пулей. В потолке или, может быть, в стене. Думаю, это в комнате Джессики.
По лестнице спускался лейтенант Морн. Дойдя до нижней площадки, он устало и с досадой посмотрел на собравшуюся здесь толпу. На прислонившуюся к стене Каролину. На бледного и напряженного Дэвида. На неестественно прямую и несгибаемую фигуру Джессики — само воплощение ненависти. Лейтенант Морн вздохнул, посмотрел на стоявшего рядом полицейского и кивнул.
— Не пройдете ли в гостиную? — обратился он к Сюзан. — И вы, Джим, тоже.
Двери в гостиную сдвинулись. Лейтенант Морн все так же устало вытащил из кармана револьвер, длинный шнурок, клок ваты и небольшой будильник.
— Все это было спрятано в стойке перил на верхней площадке лестницы. Резная ее верхушка, как вы заметили, мисс Дейр, была прикреплена непрочно. Из револьвера сделано два выстрела, в стене спальни Джессики обнаружено пулевое отверстие. Как вы узнали, что это подстроила Джессика, мисс Дейр?
— Благодаря обезьяне, — сказала Сюзан, и собственный голос показался ей чужим, ужасно усталым и печальным. — Все благодаря обезьяне. Видите ли, она воровала леденцы, сидя рядом с креслом Мари. Обезьяна побоялась бы воровать, если бы Мари была жива. А когда Джессика вошла в комнату к Мари, обезьяна спряталась. Я обдумала это, и тут фрагменты картины сложились в осмысленное целое. Во-первых, жара в доме поддерживалась, очевидно, чтобы замедлить остывание тела Мари, что должно было привести к ошибке при установлении времени смерти. Во-вторых, все разошлись из дому, это позволило Джессике без помех совершить убийство. И потом эта штука, которую вы нашли…
— Это, конечно, просто, — сказал лейтенант Морн. — Шнур был туго натянут между рычагом, приходящим в движение при срабатывании будильника, и курком револьвера. Ну, еще кусок ваты, заглушавший звон. Будильник установлен на десять минут шестого. Когда она спрятала его в стойку перил?
— Пока я ходила звонить в полицию, так я думаю, а Дэвид и Каролина оставались в комнате Мари. Я хочу домой, — устало сказала Сюзан.
— Послушайте, — сказал Джим Бёрн. — Все это очень хорошо, но вспомните: когда Сюзан ждала на верхней площадке лестницы и позже, Мари не могла быть мертва. Она говорила, и ты это слышала.
— Я никогда прежде не слышала ее голоса. Когда я ждала в коридоре, она говорила лишенным интонаций голосом давно оглохшей женщины. На самом деле, решение этой загадки мне подсказала Каролина. И Джессика это поняла. Она поняла это и сразу попыталась наказать Каролину — вынудить ее совершить самоубийство.
— А как подсказала Каролина? — лейтенант Морн был очень терпелив.
— Она сказала, что слышала, как Мари за закрытой дверью говорила с Джессикой в комнате Джессики. И что она прошла в комнату Мари и обнаружила сидевшую там Мари. Каролина запуталась, испугалась и пыталась объяснить это, упомянув астральные тела. Естественно, я поняла, что Джессика репетировала, имитировала речь Мари.
— Предумышленное убийство, — сказал Джим. — Продумано до мелочей. А твой приезд сюда просто открыл для Джессики возможность действовать. Ты, Сюзан, была нужна для алиби.
Сюзан поежилась.
— В том-то и дело. В момент выстрела наверху она сидела прямо напротив меня. И все же из всех домочадцев только Джессика настолько ненавидела Мари, чтобы пойти на убийство. Не ради денег. Просто из ненависти. В этом жутком доме ненависть, питаемая ревностью к Дэвиду, с годами усиливалась и с неизбежностью привела к убийству. — Сюзан пригладила волосы. — Пожалуйста, позвольте мне уйти.
— Так, значит, к твоему приходу Мари была уже мертва?
— Да. И удерживала вертикальное положение лишь благодаря подложенным подушкам. Я… я ведь все это видела. Видела, как Джессика подошла к ней и заговорила, слышала ответы. Откуда мне было знать, что это говорила Джессика, а не Мари? Джессика тогда нагнулась и что-то сделала с подушками, наверно, отодвинула их, так что тело уже не сидело прямо. А Джессика сразу развернулась и все время, пока шла к двери из комнаты, загораживала от меня Мари, так что тогда я ее больше не видела. (Я тогда вообще не могла ее как следует рассмотреть в тени.) А когда Дэвид и Каролина поднялись наверх, Джессика предупредила их, что Мари читает. Думаю, Джессика знала, что оба будут только рады обойтись без разговора с Мари, — Сюзан снова поежилась, пригладила волосы и с ужасом почувствовала, что вот-вот заплачет. — У-ужасный дом, — нерешительно произнесла она.
— Сюзан ведь уже можно идти и не надо снова с ними встречаться, верно? — поспешно сказал Джим Бёрн. — У меня тут рядом машина.
На улице холодный воздух был свеж, предрассветное небо черно, а тротуары поблескивали.
Джим выехал на шоссе и, остановив машину у светофора, повернулся к Сюзан. В полумраке салона она чувствовала его внимательный взгляд.
— Не ожидал ничего подобного, — серьезно сказал он. — Простишь меня?
— В следующий раз, — тихо пообещала Сюзан, — я не испугаюсь.
— В следующий раз, — передразнил Джим. — Следующего раза не будет! Это я испугался. Не снимал пальца с курка все время, пока ты с ними говорила. Нет, следующего раза уж точно не будет! По крайней мере, с твоим участием, девочка моя.
— Ну и ладно, — охотно согласилась Сюзан.
Владимир Бабков, переводчик.
“Удостоен премий журнала ‘Иностранная литература’ (1991) за переводы повести Олдоса Хаксли Тений и богиня’ (1991) и романа Питера Акройда ‘Дом доктора Ди’ (1995), премии ‘Единорог и Лев’ за перевод книги Акройда ‘Лондон. Биография’ (2007, совместно с Леонидом Мотылевым). Короткий список премии Норы Галь (2012) за перевод рассказа Тома Граймса ‘Собачий рай’”.
Иными словами, признанный мэтр. Это я цитирую Википедию — не пересказывать же ее своими словами.
Конана Дойла переводил, Бернарда Шоу, Нормана Мей-лера, Джоан Ролинг и многих, многих других. Соросов переводил — отца и сына, люди знаменитые, но использующие язык чисто инструментально, не Хаксли и не Мейлер, переводятся без особых литературных переживаний.
Кстати, введенный Бабковым в русскую литературу Сорос-старший, коль уж он упомянут, написал интересную книгу: жизнь еврея в Будапеште в звездный час вождя нации Салаши, так что я Бабкову признателен. Соросы, несмотря на все старания Салаши, уцелели, сам же он кончил жизнь на виселице. Сегодня этому не все рады: для некоторых впечатлительных людей Салаши (патриот, желавший вернуть стране величие) много предпочтительней, лучше бы не уцелели Соросы. Но это так, реплика в сторону.
Бабков преподает в Литературном институте: учит входящих в профессию переводчиков. И вот, написал книгу про то, как делается перевод: “Игра слов”[20].
Из предисловия:
Эта книга — не учебник и тем более не научная монография.
Это попытка описать процесс художественного перевода изнутри… никакого отношения к почтенной науке под смахивающим на скороговорку названием “переводоведение” она не имеет: требовать от переводчика ценных научных умозаключений о его деятельности так же неразумно, как ждать от бабочки трактата по энтомологии или интересоваться мнением карася о рыбоводстве.
Декларация о намерениях и демонстрация стиля. Так написана вся книга. С большой свободой, остроумием, блеском — с видимым удовольствием. Но все эти, авторские и читательские, радости не в ущерб конкретности, книга в существенной мере про ремесло, про принципы ремесла: как быть с простым предложением, как со сложным, как обращаться с пунктуацией, распоряжаться междометиями, конвертировать время — и прочие не менее занимательные и важные для этого рода занятия вещи. Обсудив работу с деепричастиями, — с примерами, с аналитикой — Бабков заключает:
Деепричастие — очень полезный инструмент, но пользоваться им надо с осторожностью, как остро отточенным ножом. Зато, если приобрести необходимую сноровку, резная вещица может выйти на загляденье.
Я бы написал “ножичком”.
Есть более высокий уровень: общая работа с текстом в его целостности, со стилем, работа со словарями.
…Любые словари и справочники пусть даже с хорошими примерами (как в “Корпусе русского языка”), это всего лишь коллекция сушеных листиков и мертвых бабочек (или, если угодно, сушеных бабочек и мертвых листиков). А ваша бабочка пока еще живая, и важно не уморить ее прежде, чем она допорх-нет до читателя…
Та самая бабочка, от которой не стоит ждать трактата по энтомологии.
Ни “родить” хорошую переводную фразу, ни даже всерьез помочь нам при родовых схватках они не способны. Так что словари должны знать свое место, и нельзя позволить им вилять нами, как хвосту собакой.
Читать Бабкова — одно удовольствие. И цитировать тоже. Готовый текст для сборника афоризмов или, назидательное на каждый день, для напрасно вышедшего из моды отрывного календаря переводчика.
Войдя в комнату и увидев труп с перерезанным горлом, русский никогда не воскликнет “О нет!”, в английском же “О по!” сквозит характерное для носителей этого языка активное отношение к миру, как бы стремление сделать бывшее небывшим (и наивная вера в то, что это возможно).
Лев Шестов с Аристотелем, откуда только взялись, обсуждают наивную англоязычную веру, причем Аристотель, достав из античных одежд своих карманное издание “Никомаховой этики”, вызывает материализующийся на наших глазах дух афинского трагика Агафона (V в. до н. э.), и тот декламирует:
Между тем я бы, как и Бабков, написал здесь “небывшим” слитно.
Комната постепенно заполняется: тут и предшествующий Агафону Феогнид, и блаженный Августин, и ангелический Фома, и некоторые другие интересные персонажи. Шерлок Холмс пребывает в легком недоумении и тянется за скрипкой, патер Браун, он как раз только что изучил последнюю энциклику, с ходу вступает в беседу. Труп, позабыв о перерезанном горле, тоже хотел бы вставить словечко, но ему, не говоря уже о технической затруднительности, по сценарию не положено.
Весь этот театр — благодаря мимолетной реплике в разговоре о междометиях.
А сколько я таких мимолетностей пропустил по рассеянности, да и просто по незнанию.
Возможно, здесь следовало бы завершить восклицательным знаком: но, во-первых, я, естественно, не хочу, чтобы мое незнание было восторженно воскликнуто, а во-вторых, есть и иная причина. Бабков о восклицательном знаке:
В английском он часто выглядит как ненужное повышение голоса или неспособность автора держать себя в руках… Вообще, мы постепенно отвыкаем восклицать в книгах, хотя эта склонность выражена у нас сильнее, чем у носителей английского.
Давайте восклицать! Давайте не восклицать. Давайте держать себя в руках.
Могу я считать, что моя точка поставлена по-английски? Книга завершается разделом “13 причин почему” — почему стоит заниматься переводами. Вот, например, причина десятая:
Видя, что все переводят одно и то же по-разному, ты обнаруживаешь, насколько относительно многое из того, что раньше казалось тебе бесспорным.
А вот причина завершающая, тринадцатая:
Ты больше никогда, НИКОГДА не переведешь 13 Reasons Why как “13 причин почему”.
Заканчивает точкой: восклицательный знак, хотя и норовил встать в строй, но после вышесказанного его, понятно, отправили в отставку.
Книга Бабкова называется “Игра слов” — не игра в слова, как просится на язык, а в первый момент даже как бы и читается. Происходит семантический сдвиг, вызванный сменой субъектности: не человек играет в слова — слова играют сами по себе, и человеками в том числе. Конечно, не без этого, но на самом деле процесс взаимный: человек таки играет в слова, и это украшает его жизнь, как и всякая по природе своей бескорыстная игра в бисер.
Слова определяют образ мира, причем каждый язык конструирует свой, отличный от иных, образ. Переводчик — посредник между мирами. Хотя он и ставит себе конкретную ограниченную и вполне прагматическую цель, но, реализуя ее, неизбежно делает нечто большее, много большее, даже глобальное: творит отражение одного мира в другом.
Посвящение в переводчики
В прошлом году мне выпала большая честь — меня пригласили вести семинар художественного перевода в Литературном институте. Размышляя о том, с каких текстов на немецком первокурсникам лучше начать знакомство с немецкоязычной культурой, я вспомнил о "Большой книге" Франца Холера, замечательного швейцарского автора, который неоднократно бывал в России, представляя переводы своих книг.
Почему Холер? Потому что его сказки, вошедшие в "Большую книгу", как и всякие хорошие сказки, равно интересны детям и взрослым. И студентам они тоже пришлись по душе. Яркие, запоминающиеся образы, нетривиальная игра слов, непредсказуемость сюжетных ходов, смешение сказочного и повседневного, стародавнего и современного — все это не может не привлекать переводчика. Под конец работы над текстами студенты так вдохновились, что даже создали небольшой спектакль, запись которого можно найти на сайте Литературного института[22].
Благодаря Францу Холеру посвящение в переводчики с немецкого прошло для первокурсников легко и увлекательно. И я рад, что некоторые из переведенных нами рассказов мы можем предложить читателям "Иностранной литературы" вместе с переводами, выполненными Александрой Секретаревой, выпускницей Литературного института прошлого года.
Мел начал медленно выводить предложение на доске.
“Самое главное в жизни — это…”
— Ну-ка? — спросила, приближаясь, мокрая губка.
“Губка”, — быстро дописал мел.
— То-то же, — отозвалась губка, довольно плюхаясь в лоток под доской.
Вы смотрите детективы по телевизору?
Родители этого обычно не одобряют, они любят смотреть детективы в одиночестве. Им больше нравится, когда вы детективы читаете, какие-нибудь детские, вроде “Черной руки”, или “Трех вопросительных знаков”, или как там они называются.
Должен признаться, я не очень люблю детективы — что книжки, что кино. Я по большей части не понимаю, кто все эти подозрительные люди в шляпах с чемоданчиками. Под конец же, когда дело близится к развязке, я совсем забываю, с чего все началось. К тому же преступником обязательно должен оказаться тот, кто с самого начала был вне подозрений и вел себя тише воды ниже травы.
Вы, возможно, тоже так считаете, поэтому я подумал: напишу-ка я детектив, в котором с самого начала все ясно, и сейчас я вам его прочту. Вы с первого взгляда поймете, что он короче обычных книжек. Вот он:
Все указывало на то, что попугая фрау Айзенман задушил тощий Антон. Отпечатки его пальцев нашли на клетке и горле животного, алиби у него было неубедительное, а раны на левом запястье несомненно оставлены клювом попугая фрау Айзенман.
Кроме того, все соседи слышали, как в тот день попугай отчетливо вопил в раскрытое окно: “Антон! Антон!”. Вдобавок тощий Антон уже давно грозился убить попугая, потому что тот каждый день ровно в шесть утра кричал: “Какой сегодня день! Какой чудесный день!”.
Так что тощий Антон предстал перед судом и признался в содеянном, после чего его обязали выплатить штраф в пятьсот франков.
Когда-то давным-давно захворали две сестры. Жили они в деревне, где не было ни врача, ни больницы. Родственников у них не осталось, так что пришлось им заботиться друг о друге. В один день первая заваривала чай с медом, а вторая делала компрессы, а завтра — наоборот. До конца они так и не выздоровели, но зато выжили.
Как-то раз в деревне заболел крестьянин, и никто не знал, как ему помочь. Вдруг кузнец сказал: “Позовите больных сестер, пусть сделают ему чай с медом!” Их привели к крестьянину, и сестры стали о нем заботиться: делали ему компрессы и чай с медом. Вскоре он поправился и снова смог работать в поле.
С той поры, если в деревне кто-нибудь хворал, на помощь звали больных сестер с медом. Они приходили и ухаживали за больным. Работы было очень много, и сестры едва замечали, что сами никак не могли вылечиться.
Молва о них разошлась так далеко, что всех женщин, которые выхаживают больных, стали называть мёдсестрами — только со временем точечки над первой “ё” потерялись. Ведь современные медсестры уже никому не делают чай с медом — по крайней мере, большинство из них.
В запертой комнате много лет стояли Стол со Стулом и все время молчали, потому что не понимали языков друг друга.
Когда Стул заводил разговор о своей спинке, Стол думал, что он рассказывает про снежинки, а если Стол жаловался на ножки, Стул думал, что в нем завелись блошки, и поэтому они давно перестали общаться.
Однажды в воскресенье, на Троицу, в комнату вошла хозяйка и, что-то напевая, растворила окно, и вместе со свежим воздухом внутрь проникли солнечные лучи, согревая Стол и Стул. В кустах чирикали воробьи, на крышах ворковали голуби, на антеннах весело перекликались дрозды, а небо было безоблачно-голубым. Стол и Стул почувствовали что-то необычное.
— Какой день! — воскликнул Стол.
— Какая чудная погода, будь я курицей, непременно снес бы яйцо! — поддержал Стул.
И они поняли друг друга.
У них завязалась приятная беседа. Тогда они обсудили все, что совместно пережили за это время.
Хихикая, вспоминали они пролитый малиновый сироп, червяка в салате, которого съела фрау Глуц, и то, как дядя Ой-ген однажды упал со стула.
Потом пришла хозяйка, снова закрыла окно, задернула занавески и скрылась за дверью.
— Помнишь червяка? — стонал Стол, но Стул не мог припомнить ни одного моряка.
— А помнишь, сироп… — скрипнул Стул, но Стол не понимал, что за циклоп.
И они замолчали, ожидая, когда на следующую Троицу снова откроется окно.
Вы когда-нибудь слышали поговорку: “Он и козе баян продаст, и лосю противогаз”? Так на Севере говорят о людях, которые из всего могут извлечь выгоду. И сейчас я расскажу вам, как эта поговорка появилась.
Жил-был торговец, славившийся тем, что не было вещи, какую он не смог бы продать. Он уже продал стоматологу зубную щетку, пекарю — хлеб, а владельцу фруктовой фермы — ящик яблок.
— Но по-настоящему хорошим торговцем ты станешь лишь тогда, когда продашь лосю противогаз, — заявили ему друзья.
И торговец пошел так далеко на север, что оказался в лесу, где жили одни только лоси.
— Добрый день, — сказал он первому попавшемуся лосю. — Вам определенно нужен противогаз!
— Для чего? — удивился лось. — Воздух здесь хороший.
— Сейчас у всех есть противогазы, — заявил торговец.
— Очень сожалею, — ответил лось, — но мне он не нужен.
— Просто подождите, — сказал торговец. — Он вам еще точно понадобится.
И, недолго думая, он начал строить фабрику прямо посреди леса, в котором жили одни только лоси.
— Ты с ума сошел? — спросили его друзья.
— Нет, — ответил он, — я просто хочу продать лосю противогаз.
Когда фабрику достроили, фабричные трубы принялись выпускать вредные газы в таких количествах, что вскоре лось сам пришел к торговцу и сказал:
— Теперь мне нужен противогаз.
— Так я и думал, — усмехнулся торговец, и тут же продал ему новейшую модель. — Качественный товар, — весело заверил он лося.
— Другим лосям тоже нужны противогазы. У тебя есть еще? (Лоси не знают, что невежливо обращаться к незнакомцам на “ты”).
— Вам крайне повезло! — сообщил торговец. — У меня таких тысячи.
— Кстати, — спросил лось. — Что ты производишь на фабрике?
— Противогазы, — ответил торговец.
Вторая половина дня.
На улице никого.
Из-за угла появляется госпожа Кизер с собакой на поводке. Немецкой овчаркой.
Навстречу им выходит господин Штарк, тоже с собакой на поводке. С таксой.
Обе собаки замирают. Госпожа Кизер и господин Штарк тоже.
Овчарка рычит. Такса лает.
Овчарка бросается на таксу и съедает ее.
— Она лишь играет! — восклицает госпожа Кизер.
— Ну я ей сейчас покажу! — кричит господин Штарк и съедает овчарку.
Госпожа Кизер в гневе. Она бросается на господина Штарка и съедает его. После чего спокойно идет дальше.
На улице воцаряется гробовая тишина.
Пришли как-то раз к свинье гости, и не кто-нибудь, а соломинка.
— Привет, соломинка! — сказала свинья, роясь мордой в корыте. — Что привело тебя ко мне?
— Оскорбления, — сердито пропищала соломинка. — Невыносимые, постоянные оскорбления!
Обеспокоенная свинья наконец оторвалась от еды.
— Неужели я тебя оскорбила? — спросила она. — Я не хотела.
— Нет, — вскричала соломинка. — Ты и я, мы страдаем каждый день! Когда люди хотят назвать кого-то глупым, они либо обзывают его свиньей, либо говорят, что у него голова набита соломой!
Свинья даже перестала жевать.
— И что тогда делать? — спросила она.
— Я долго размышляла об этом, — важно произнесла соломинка, — и нашла решение. Мы просто предложим людям говорить по-другому.
— Ага, — протянула свинья, — и как же они будут говорить?
Соломинка вдохнула поглубже и произнесла:
— Глуп, как камень.
Свинья задумчиво пошевелила ушами.
— Даже не знаю, — проговорила она. — Но ведь тогда будут оскорблять кого-то другого.
— Камню все равно, — язвительно ответила соломинка, — он же глуп, как камень.
— Нет, — сказала свинья, — я не согласна. Пусть говорят как хотят.
— Хорошо, — вызывающе бросила соломинка, — тогда я одна введу в обиход это выражение, раз ты такая свинья.
И она пошла своей дорогой. Но не успела сделать и двух шагов, как со свинарника упал камень и придавил ее насмерть.
Свинья лишь покачала головой.
— Это все оттого, — заключила она, снова опуская морду в корыто, — что у кого-то голова набита соломой.
Со старого вишневого дерева давно свисал кусок коры, болтаясь туда-сюда под порывами ветра.
— Что ж, — проговорил ствол, когда кора уже еле-еле держалась, — завтра ты упадешь.
— Да я пробуду наверху дольше, чем ты! — отозвалась кора.
— Ха-ха, — засмеялся ствол. — Ты сама-то в это веришь?
— На что поспорим? — спросила кора.
— На пиво.
— Договорились.
На другой день пришли лесорубы и спилили старую дикую вишню. Падая, она задела ветку березы, и кусок коры зацепился за нее.
— Ну, — крикнула кора сверху, — и кто теперь прав?
Посетители ресторана “Пила” не на шутку удивились, когда на следующий день ствол вошел в помещение, приблизился к барной стойке, потребовал два пива, расплатился и ушел восвояси.
— Такого я еще не видел, — сказал хозяину посетитель, потягивавший кофе из чашки.
— Я тоже, — ответил тот. — Обычно они просят зарезервировать для них столик. Застолбить, так сказать.
А ствол вернулся с пивом в лес, произнес тост и после сам выпил обе кружки, потому что, как бы кора ни трепыхалась, она все равно осталась висеть высоко на березе. Так она и не узнала, какое пиво на вкус, хоть и оказалась права — этого у нее не отнять.
Одна дама почтенных лет жила одна-одинешенька и вечно грустила. У нее не было детей, а все ее близкие уже умерли. Целыми днями пожилая дама сидела у окна и глядела на улицу.
“Эх, — нередко думала она, — вот бы стать птицей и уметь летать”.
И вот однажды, когда она открыла окно, солнечный свет проник в комнату и послышался щебет птиц, ей вновь подумалось: “Эх, вот бы стать птицей и уметь летать”. В то же мгновенье пожилая дама перестала быть собой и превратилась в красивую белую чайку, вспорхнувшую с подоконника. Она облетела весь город, обогнула побережье озера, посидела на многих церковных шпилях и перилах мостов. Весело крича, хватала она кусочки хлеба, брошенные старушками и их внуками на берег. А вдоволь налетавшись, вернулась домой, перескочила с подоконника на стул и вновь стала пожилой дамой, какой и была прежде.
“Как же было здорово!” — решила пожилая дама и на следующее утро снова выпорхнула из окна чайкой. Так повторялось каждый день, пока однажды она не залетела далеко-далеко. Так далеко, что назад уже не вернулась.
Когда школу перестраивали, доску, губку и мел выбросили в один контейнер. Мел упал с края контейнера и разломился надвое. Его передняя половинка начала выводить на асфальте:
“Самое главное в жизни — это…”
— Ну-ка? — откуда-то сверху прокричала губка.
“Радость”, — дописал мел и поставил восклицательный знак. А потом еще один, и еще один, и еще.
От переводчика
По забавному совпадению, образ Швейцарии и швейцарцев — таких же, как и Франц Холер, — возник в моей жизни задолго до знакомства с этим автором и даже с основами географии. Спасибо дедушке-переводчику: однажды оказавшись в Швейцарии по работе, он был так впечатлен, что и сейчас, через несколько десятилетий, с большой теплотой вспоминает эту страну и ее жителей. Рассказы дедушки перемежаются в моей памяти и с первыми шагами в лингвистике — с ранних лет он учил меня крылатым выражениям на латыни. Прошло много лет, но любовь к изучению иностранных языков и интерес к культуре Швейцарии никуда не делись. И вновь переплелись друг с другом после знакомства с произведениями Франца Холера.
Оно состоялось благодаря творческим семинарам в Литературном институте. Рассказы Холера сразу привлекли меня своим юмором и нестандартными сюжетами, умением писателя привести рассказ к непредсказуемому и порой совершенно абсурдному финалу. Этого автора считают одним из самых значимых в стране. Он лауреат многочисленных литературных премий Швейцарии и Германии, а также член Швейцарского общества писателей. Пишет он в разных жанрах: и пьесы, и романы, и рассказы. Последних за годы его творчества написано немало, и Холер не сбавляет темп — некоторые из переведенных мной рассказов изданы недавно, в 2020-м.
Холер не стесняется демонстрировать любовь к своей профессии. Один из его рассказов даже начинается со слов: "Мне нравится, что я — писатель". Многие его персонажи — писатели или фантазеры, постоянно подчеркивающие, как они что-то выдумывают, о чем-то пишут, знают, чем дело кончится, и так далее. Не боится он и совсем неожиданных подходов, как в "Поцелуе" — трех вариациях на один сюжет, — и "Рассказе", название которого тоже не случайно — ведь это пересказ пересказа, собранный, как лоскутное одеяло, из обрывков слов и строк. Не рассказ, а какой-то абсурд!
Но абсурд для Холера чрезвычайно важен — почти все его произведения балансируют на грани фантастики, а кое-какие — и за этой гранью. Что же скрывается за его странными сюжетами? Ответа Холер не дает, только отшучивается.
Ирония, пронизывающая все его рассказы, неотделима от них. Здесь, возможно, и состоит главная сложность в работе с произведениями Франца Холера — не передашь интонацию автора, и все развалится, потеряет смысл. А шутит и иронизирует он весьма разнообразно. Очень любит игру слов. И любит менять интонацию от рассказа к рассказу — постоянно нужно перестраиваться, менять подход к переводу и каждый раз решать новые задачи. Зато не заскучаешь!
Такими его рассказы кажутся и со стороны: пестрые, во многом непонятные, но все до единого — полные шутливой нежности к миру и героям, а также любви к тому, без чего они не появились бы на свет, — писательскому искусству.
Есть на свете один человек — он существует на самом деле, ручаюсь вам, — и его главная мечта — прослыть чудаком. Его внешность, речь, поведение, все кажется чудным. Если вы встретитесь — а это не исключено, поскольку он действительно живет среди нас, — то встреча может произойти следующим образом.
Однажды в субботу, прогуливаясь по городу, вы вдруг заметите, что впереди кто-то обронил монетку. А вы, я так полагаю, человек не жадный — поднимете монетку, поспешите, догоните незнакомца и вернете ее, пояснив, — мол, упала. Незнакомец, наигранно обрадовавшись, предложит: “Знаете что, глотнем-ка мы на эту денежку!” — а кафе как раз рядом. Вы уже озадачены словом “глотнем”, но никуда не спешите, да и от кофе не отказались бы… Приглашение принято.
По дороге к нему — он поведет вас к себе домой, а не в кафе, сообщив, что кафе он ненавидит — там слишком хороший кофе! — а вы пойдете с ним, потому что отказываться уже поздно, — так вот, по дороге к нему кое-что бросится вам в глаза. Монетка, с которой дурачился этот тип, бесследно исчезла, и теперь он, вытащив из нагрудного кармана пиджака черную перчатку, натягивает ее на руку. Подойдя к двери в квартиру — живет он в старой части города, на пятом этаже, — он ни с того ни с сего разобьет кулаком матовое стекло и, просунув руку в дыру, откроет вам дверь. “Снова ключ забыл, — пожалуется он, — понимаете, я такой растяпа, ужасный растяпа, ха, ха”. Не смеясь, а так и чеканя: “ха, ха”. Затем пошарит в другом кармане и воскликнет: “Вот ты где! Что ж, quod scrips! scripsi — что я написал, то написал” — “Очень жаль, что пришлось разбить стекло”, — посочувствуете вы, но он отмахнется — все не так плохо. Откроет шкаф, где обнаружатся два ряда запасных стекол, достанет одно и заменит разбитое, приговаривая, экий он странный чудак.
И тут вы осознаете: не настоящий это чудак — какими бывают садовники, могильщики, торговцы газетами — нет! Его чудаковатость умышленная, напускная, нужная лишь для того, чтобы показаться интересным.
И квартира обставлена всякими оригинальностями, в нее явно вложено много стараний, но от ваших вопросов он отмахнется с нарочитой рассеянностью: ах, как занятно! К примеру, на сливной трубе в кухне есть трещина на краске, идущая сверху вниз, — она заклеена маленькими пластырями так, словно это они держат трубу.
А в туалете изображены руки, будто бы вцепившиеся в сиденье унитаза. Сзади висит знак, запрещающий парковку, с табличкой внизу: “Только посадка и высадка”. Выйдете оттуда — а хозяин квартиры уже притаился в засаде за напольной вешалкой, проверяет, смешно ли вам? Забавно, признаете вы, но он не отстанет, что же такого забавного? Знак в туалете! “А-а, — отзовется он, — ха, ха”.
И непременно подаст вам что-нибудь к кофе, ведь иначе вы сразу не заметите, что на каждой тарелке написано: ТАРЕЛКА. А если затем он предложит вам закурить, то имейте в виду — это уловка, чтобы вы попросили пепельницу. Возьмите сами, скажет он, в шкафу у вас за спиной. Вы обернетесь, откроете шкаф, увидите там скелет, испугаетесь, закроете шкаф. “Нет-нет, — скажет хозяин квартиры, — берите же его! Подождите, я помогу. Иди сюда, Куно, видите ли, его зовут Куно…” И вот — скелет извлечен из шкафа, стоит рядом с вами, его правая рука лежит на столе и держит крышку собственного черепа — теперь туда можно стряхнуть пепел.
Беседа у вас не сложится: на самом деле он вас не слушает, не следит за разговором, а только и ждет, как бы еще выставить напоказ свою чудаковатость — принося ей в жертву смысл. Вы не выясните, на что он живет, — если спросить о профессии, то он призадумается (естественно, для виду), нахмурится, почешет подбородок, приоткроет рот и устремит взгляд в потолок. И скажет: “Забыл. Право слово, забыл, какой же я рассеянный!”
Полюбопытствуете, женат ли он. Будет целую вечность ходить вокруг да около. То уточнит, о чем это вы, то забормочет: как это — “женат”… И так до тех пор, пока вы не употребите слово “женщины”. Тогда он нарочито рассеянно поинтересуется: “Женщины, погодите-ка, женщины, что же это такое… Ха-ха! Это те длинноволосые создания, которые танцуют в другую сторону?” И больше не проронит ни звука: дает вам время проникнуться фразой, вычитанной им в сборнике анекдотов.
Наконец-то вы можете направиться к выходу, как вдруг над дверной рамой блеснет розовыми буквами надпись: ДО СВИДАНЬЯ. Разумеется, вы, как и все остальные, спросите, отчего “я” такая кривая. А ему только дай повод сообщить: “Она… уронилась”.
Прощайтесь, прощайтесь, с такими людьми долго разговаривать не стоит, и, выходя из дома, не смотрите вверх… Нет, зачем вы смотрите, я же сказал, не надо — охота ли любоваться, как он глядит из окна, напялив маску петуха?
Сегодня за обедом одна знакомая из Берна рассказала мне о знакомом из Германии, который
случайно
разговорился с незнакомцем
и тот
наговорившись о всякой ерунде
поведал
как однажды он
в десятом часу вечера
по профессии он агент
и часто в это время возвращается домой на машине так вот, однажды он
по дороге
увидел
что
на обочине
в открытом поле
девочка
стоит, подняв руку
он остановился
спросил, куда ей надо
та ответила:
в пекарню в ближайшей деревне, он разрешил девочке сесть
та устроилась сзади
и всю дорогу молчала
но потом
доехав до деревни
он нашел пекарню, притормозил перед ней
а девочка куда-то пропала
так что он решил
выйти из машины, позвонить
и спросить:
девочка уже дома?
хотя и странно
он же ничего не заметил
она бы захлопнула дверь
и вот
вскоре
женщина
открыла дверь
выслушала его
попросила войти
и затем
только тогда он заметил
что женщина одета в черное
сообщила:
девочка
которую он подвез
наверное, ее дочь
которая четыре месяца назад
села
в машину
и погибла
а он
он уже третий
кто после ее смерти приходит
и говорит
что привез девоч которая сюд
спраш
не в доме она уж
(Он, растерявшись, уехал
и с тех пор
ему очень одиноко он знает, что делать
потому что)
I
Один женатый человек ехал к Рейнскому водопаду с некой актрисой и, стоя у поворота на главную дорогу, поцеловал ее. В эту минуту его автомобиль покатился и оказался прямо перед грузовиком, — тот не успел затормозить. И мужчина, и актриса погибли на месте.
II
Один женатый человек ехал к Рейнскому водопаду с некой актрисой и, стоя у поворота на главную дорогу, поцеловал ее. В эту минуту его автомобиль покатился, задел прицеп грузовика, ехавшего мимо, вылетел на встречную полосу, как раз навстречу пикапу, который ехал прямо на них и не успел избежать столкновения. Водитель отделался переломом ребер и сотрясением мозга. А вот актрису ему пришлось взять на содержание: из-за аварии ее парализовало, и страховки не хватило ни у нее, ни у него. Тяжелая ситуация еще и потому, что познакомились они лишь в день аварии, и ни о каких отношениях между ними не могло быть и речи, — во что, впрочем, не верили ни его жена, ни окружающие. Мало-помалу они с актрисой все же сблизились, что, однако, радости не принесло: та оказалась глупа и болтлива, а свободного времени теперь у нее было с лихвой. К тому же их встречи лишь мешали семейной жизни, а все попытки подружить актрису с домашними были неловкими и тягостными. Жена и дети не полюбили актрису и были лишь вежливы с ней. А муж проклял тот день, когда, увлекшись, поехал с актрисой на Рейнский водопад — но что толку?
III
Один женатый человек ехал к Рейнскому водопаду с некой актрисой и, стоя у поворота на главную дорогу, поцеловал ее. В эту минуту его автомобиль покатился, но он успел вовремя затормозить, прямо перед проезжавшим мимо грузовиком.
“Как плохо могло бы кончиться”, — подумал он.
С актрисой они больше никогда не встречались.
— Прилягу-ка я, — сказал один путник второму.
— И я тоже, — сказал второй третьему.
— И я, — сказал третий четвертому.
— А я вас покараулю, — сказал четвертый, когда троица улеглась.
Все четверо мигом уснули, а пятый опустился на колени — тоже хотел немножко передохнуть, — но вскоре и его голова поникла, и он погрузился в глубокий сон.
Королевская дочь, которой суждено их разбудить, еще не родилась.
Искал однажды принц принцессу, да не нашел. И тогда он дал объявление в газете: ищет, мол, принц принцессу с целью пожениться. Вам по нраву пешие прогулки, чтение, музыка и королевство?
Среди откликов, которые получил принц, больше всего его заинтересовал ответ некой Сильвии: она писала, что с радостью станет его принцессой, поскольку разделяет любовь к пешим прогулкам, чтению и музыке. А вот королевство ей не так интересно.
Они встретились в итальянском ресторане и тут же прониклись взаимной симпатией, вместе прогулялись, читали друг другу книжки, а вечером пошли на концерт.
Сильвия несколько удивилась, когда принц завел разговор о королевстве, — подумала, что это фигура речи. Но принц действительно ей понравился, и она ответила: если по-другому нельзя, то так и быть, принимаю и королевство. Они поженились, и Сильвия стала на удивление хорошей королевой, хотя училась всего-то на проектировщика.
Проблеск Надежды и Частота Разводов встретились в вестибюле здания городского управления.
— Не подскажете, как пройти в отдел записи актов гражданского состояния? — спросил Проблеск Надежды.
— Второй этаж, комната двести один, — прокряхтела Частота Разводов, — вас отвести?
— Спасибо, — ответил Проблеск Надежды, — лучше я пойду один.
Он беззвучно скользнул вверх по ступеням и прибыл как раз вовремя, чтобы бросить нежный взгляд на жениха и невесту, пока те, улыбаясь, обменивались кольцами.
Александр Дэшли
Alexander Dashley Ирландский поэт и прозаик.
Автор поэтического сборника
Публикуемый роман
Дарья Дмитриевна Сиротинская
Филолог, переводчик.
В ее переводе опубликованы романы Германа Мелвилла
Аделия Праду
Adelia Prado [р. 1935]. Бразильская писательница. Лауреат премий Жабути [1978], Национальной библиотеки Бразилии [2010], Клариси Лиспектор [2016].
Автор поэтических сборников
Варвара Александровна Махортова
Переводчик с португальского. Магистр филологического факультета Лиссабонского университета. Преподаватель кафедры португальского языка МГЛУ. Стипендиат Института Камоэнса. Лауреат премии
В ее переводах опубликованы стихотворения бразильских поэтов-романтиков XIX века и роман ангольского писателя Ж. Э. Агуалузы
Ахмед Бузфур
Ahmed Bouzfour [р. 1945]. Марокканский писатель, член Союза писателей Королевства Марокко, почетный член Ассоциации мастеров короткого рассказа Королевства Марокко.
Автор книг
Публикуемые рассказы переведены по изданиям
Сарали Юрьевна Гинцбург
Арабист-филолог, старший научный сотрудник Института культуры и общества [Университет Наварры, Испания].
Автор и составитель сборника переводов литературы Ближнего Востока
В
Роберт Крили
Robert Creeley [1926–2005]. Американский поэт, поэт-лауреат штата Нью-Йорк [1989–1991], председатель Американской поэтической академии [1999-2005]. Награжден медалями имени Фроста, Шелли, лауреат Боллингеновской премии [1999], почетной стипендии Гуггенхайма и др.
Автор более 60-ти поэтических книг, изданных в США и за рубежом, среди них
В
Публикуемые стихи взяты из
Александр Михайлович Стесин
[р. 1978]. Русский поэт, прозаик, исполнитель собственных песен, переводчик современной американской поэзии на русский язык. Лауреат премии
Автор книг стихов
Гергей Петерфи
Peterfy Gergely [р. 1966]. Венгерский писатель, сценарист, редактор, преподаватель. Лауреат премий Аттилы Иожефа [2003], Шандора Марай [2004], Тибора Дери [2009].
Автор романов
Элек Бенедек
Benedek Elek [1859- 1929]. Венгерский писатель, публицист, критик, драматург.
Автор более ста произведений, среди них романы
Публикуемые сказки взяты из электронной книги
Миньон Гуд Эберхарт
Mignon Good Eberhart
[1899–1996]. Американский прозаик. Лауреат премий
Автор романов
Публикуемые повести
Михаил Яковлевич Горелик
[р. 1946]. Публицист, критик. Лауреат премии имени А. М. Зверева [2020].
Автор многочисленных журнальных публикаций в России и за рубежом.
В
Франц Холер
Franz Hohler [р. 1943]. Швейцарский прозаик, поэт, кабаре-тист. Лауреат премий Шиллера [1991], Кассельской литературной премии [2002], премии Иоганна Петера Гебеля [2014] и др.
Автор романов
Публикуемые тексты взяты из книг
Святослав Игоревич Городецкий
[р. 1981]. Переводчик с немецкого, кандидат филологических наук.
Переводил пьесы М. фон Майенбурга, Р. Шим-мельпфеннига,
Александра Секретарева
Переводчик с немецкого. Выпускница Литературного института.
В
Александр Александрович Авербух
[1954–2022]. Переводчик с английского, преподаватель. По образованию биолог.
В его переводе вышли книги Э. Маккинти
Анна Плотникова
Переводчик с немецкого, английского, французского языков. Студентка Литературного института.
В
Александра Беккерман
Переводчик с немецкого и английского языков. Студентка Литературного института. Победитель Всероссийского конкурса поэтов-переводчиков
В
Виолетта Пигина
Переводчик с немецкого. Студентка Литературного института.
В
Анна Захарова
Переводчик с немецкого и английского языков. Студентка Литературного института.
В
Степан Огиевский
[р. 2004]. Переводчик с немецкого. Студент Литературного института.
В
Мария Медведева
Переводчица с немецкого. Студентка Литературного института.
В
Португальское слово “azul” (синий и голубой) пришло из арабского языка. В переводе стихотворения “Сон” в качестве эквивалента нами предложено слово “лазурь”, также имеющее арабское происхождение.
Дивинополис — небольшой город в штате Минас-Жерайс, на северо-востоке Бразилии.
Тарик Ибн Зияд (670–720) — берберский полководец, завоевавший Иберийский полуостров, первый правитель мусульманской Андалусии.
Бейт из касыды легендарного аравийского поэта Маджнуна Кайса ибн аль-Мулявваха (VII в.). Прозвище, которое получил поэт из-за влюбленности в Лейлу, Маджнун буквально означает “одержимый джинном”.
В исламской эсхатологии существует понятие “барзаг” — состояние, в котором душа человека пребывает после смерти вплоть до Судного дня. Дословный перевод слова “барзаг” — узкая преграда, перегородка, мембрана, водораздел.
Кускус — мелкое макаронное изделие, приготовленное из манной крупы и пшеницы. В странах Магриба, для того чтобы приготовить это блюдо, мелкий, похожий на крупу или зерно, кускус выкладывают на блюдо, затем сбрызгивают кускус растительным маслом и горячей водой и хорошо перемешивают. Буквально на глазах кускус начинает значительно увеличиваться в объеме. Эту процедуру проделывают несколько раз, до полной готовности блюда.
В некоторых марокканских городах такси красного цвета.
Перевод Н. Гребнева.
Хидр (также Аль-Хидр) — популярный мифологический персонаж в Исламе. Считается, что именно Хидр был наставником Мусы (Моисея). Таким образом, Хидр часто ассоциируется в мусульманской культуре со знаниями и мудростью. В суфизме, включая его магрибские ветви, Хидр считается бессмертным, встречи с Хидром нередко упоминаются известными членами различных суфийских орденов.
Окончание. Начало см. в “ИЛ”, 2023, № 5.
Понятия греческой философии: атараксия — состояние душевного спокойствия, эпохе — принцип воздерживания от суждений, “живи незаметно” — изречение Эпикура. (Здесь и далее — прим. перевод.)
Современное название — Кошице (Словакия).
Это название в период с 1951 по 1961 г. носил Будапештский театр комедии.
Серия кровопролитных сражений Первой мировой войны (в период с 1915 по 1917 г.) между итальянскими и австро-венгерскими войсками.
“Газета!”
Камка — ткань (обычно шелковая), одно- или двухлицевая, с рисунком, образованным блестящим атласным переплетением нитей, на матовом фоне полотняного переплетения.
Тропическая песчаная блоха, откладывающая яйца под кожу человека.
Титул права собственности на имущество, не обремененный залоговыми удержаниями или другими обязательствами; такой титул позволяет владельцу свободно продать принадлежащее ему имущество другому лицу по приемлемой рыночной цене.
Снотворное средство из группы барбитуратов.
Владимир Бабков. Игра слов. Практика и идеология художественного пе ре вода. — М.: АСТ : CORPUS, 2022.
Перевод Н. В. Брагинской.
https://litinstitut.ru/content/bolshaya-kniga-dlya-malenkih-perevodchikov