Он все еще был жив.

Он лежал на спине, упираясь ногами в глиняную стену норы. Убежище он выкопал вчера вечером, после того, как беспилотный самолет-разведчик «Предейтор» расстрелял его у разожженного в лощинке костра. Там, у потухших углей, осталась изломанная нелепая фигура в желтом балахоне беженца – кукла, муляж, вылепленный на скорую руку двойник Влада Басманова.

Сейчас все приходилось делать наспех. За те шесть часов, что он провел в своем убогом укрытии, можно было выкопать еще пару пещерок и больше, и глубже этой. Но Влад предполагал, что гости прибудут через полчаса-час после атаки «Предейтора», а этого времени хватило только на неглубокую нору и примитивную маску. Теперь он понимал, что ошибся в расчетах, но переделывать ничего не стал. Нора, при всей ее невзрачности, располагалась в размытом осенними дождями углублении на склоне оплывшего древнего кургана. Здесь буйно росли высокие степные травы, теперь большей частью высохшие и хрупкие, словно пожелтевший от времени пергамент, и этот травяной частокол надежно защищал вырытое Басмановым укрытие от посторонних глаз. Не от тех, что направлены на землю с небес, разумеется. На тот случай, если гости решат покружить над лощиной, Влад натянул над углублением мелкоячеистую сетку из биостали, усыпанную сверху сухой травой. Кое-где из ячеек торчали сорванные им стебли травы – не так много, как хотелось бы, но достаточно правдоподобно. Если гости все же сочтут это место излишне подозрительным и решат подстраховаться, выпустив по маске несколько пулеметных очередей, – что ж, он сможет отсидеться в своей норе. Хуже, если они посчитают, что пулеметов недостаточно, и ударят ракетой – тогда нору выжжет вместе со всем ее содержимым. Впрочем, все предугадать невозможно. Например, невозможно сказать наверняка, видит ли его сейчас спутник-монитор, висящий на геостационарной орбите на высоте ста двадцати километров. Зону объекта «Толлан» контролируют пять мониторов, так что вся степь теоретически находится под огромным увеличительным стеклом. А вот идет ли последние несколько часов съемка именно этого участка степи, не известно никому. Если идет, то все его уловки с наряженной в желтые тряпки куклой и вырытым в кургане укрытием, все разбросанные по лощине ловушки и ультразвуковые маячки совершенно бесполезны.

Если же ему повезло...

«Что это за план, в котором все зависит от везения?» – в сотый раз подумал Влад. Нет, никто не спорит: удача для диверсанта – вещь первостепенной важности. Но планировать операцию, успех которой целиком определяется везением... для этого надо крепко верить в свою счастливую звезду.

Или чувствовать себя загнанным в угол зверем.

Пришла пора посмотреть правде в глаза. У них не было другого выхода. У Подполья, теряющего последние силы в борьбе с крепнущим на глазах монстром Белого Возрождения. У Минотавра, ежеминутно анализировавшего ситуацию на всех фронтах их невидимой войны. У лучших аналитиков Центра, пытавшихся спасти заведомо проигрышную партию, жертвуя противнику лучших бойцов Сопротивления – одного за другим. У тех, кто шел на верную смерть, зная, что наградой за нее станут позор и забвение. Другого выхода не существовало.

Мы проиграли, думал Басманов. Видит бог, мы старались изо всех сил. Мы не жалели сил и жизней. Мы бросались на сияющие лезвия колесниц Джаггернаута, надеясь, что груда мертвых тел остановит их стремительный бег. Но нас было слишком мало, а колесниц слишком много.

А теперь я остался один.

Ребята из группы «Зет» не в счет. Сейчас они спят, погруженные в ледяной сон... почти мертвые. Если я не доберусь до «Асгарда», их сон будет длиться вечно, а война, которую мы ведем без малого тридцать лет, окажется бессмысленной.

Тридцать лет... почти вся жизнь... все заканчивается здесь, в этой выкопанной десантным ножом норе.

Он был погружен в темноту. Он лежал, тихий и неподвижный, как змея, караулящая свою жертву, как дракон, терпеливо ожидающий в своем логове появления очередного рыцаря. Время застыло вокруг него, словно гигантская капля янтаря.

Когда лежишь без движения в узкой и тесной пещерке, ожидая гула винтов или рева моторов, память начинает играть с тобой в странные игры. Влад лежал, упершись головой во влажную глину, из которой торчали бледные нити корней, дышал редко и неглубоко, как учили его мастера ци-гун, и думал о прошлом.

«Мне восемнадцать, и наша группа только что вернулась в Центр после выполнения важного задания – мы взорвали водоочистители в порту Антверпена. По всем каналам новостей транслируют одни и те же кадры – тяжелые бурые клубы дыма, ползущие в город со стороны гавани, обломки искореженных металлических конструкций, наполовину погруженный в мутные воды залива огромный и беспомощный танкер „Аякс“, барражирующие над акваторией порта полицейские геликоптеры... Мы торжествуем, мы смеемся и хлопаем друг друга по плечам, ведь у нас так легко все получилось, и теперь жирные европейские свиньи на своей шкуре почувствуют, каково приходится тем, кто вынужден всю жизнь пить зараженную воду...

Осознание ничтожности нашей победы приходит потом, когда спустя всего лишь месяц в устье Шельды поднимаются новые башни очистителей, а исполинские дирижабли, зависшие в белесом небе, сливают байкальскую воду в подземные резервуары Мааса. Так происходит почти везде, где мы наносим свои удары. Мы сражаемся не с державой, не с правительством, не с военной машиной... Против нас – целая цивилизация, неизмеримо превосходящая нас технически, способная почти мгновенно залечивать самые тяжелые раны. Но мы продолжаем сражаться, мы бросаем в топку этой безнадежной войны отряд за отрядом, и лучшие люди умирают, пытаясь остановить железную поступь Прекрасного Нового Мира...»

Было время, когда исход войны, несмотря на колоссальную разницу в ресурсах и возможностях, вовсе не казался столь очевидным. Подполье могло рассчитывать на поддержку многих стран, оказавшихся на периферии новой цивилизации, тем более что мощь противника почти без остатка расходовалась на подавление бесконечных водяных войн. Но потом появился Иеремия Смит, Пророк из Хьюстона, а с ним и безумная идея строительства Стены. Идея, десятилетия спустя воплотившаяся в гигантское каменное кольцо объекта «Толлан».

Мы должны были нанести удар именно тогда, подумал Басманов. Двадцать лет назад монстра еще можно было остановить. Но руководители Сопротивления сочли план Хьюстонского Пророка слишком фантастическим и не стали мешать строительству первых лагерей переселенцев в евразийских степях. Когда стало ясно, что они серьезно недооценили Иеремию Смита, расстановка сил необратимо изменилась не в нашу пользу.

Лагеря за Стеной росли, как грибы после дождя; огромные транспортники высаживали на военных авиабазах все новые и новые группы переселенцев. Кольца объекта «Толлан» постепенно поднимались все выше, а Подполье мало-помалу теряло поддержку в странах «третьего мира». Большинство сочувствующих Сопротивлению рано или поздно оказывались за Стеной, а попавшие в квоту слишком дорожили своим статусом, чтобы играть в игры с террористами. За какие-то десять лет Подполье потеряло добрую половину союзников.

«Два миллиарда человек заперты за Стеной. Два миллиарда человек согнаны, как овцы в гурт. Овцы, ожидающие своей очереди пойти под нож мясника. Все они там – и те, кто действительно пытался бороться, и те, кто помогал Сопротивлению деньгами или оружием, и те, кто трусливо открещивался от нас, надеясь на милость хозяев Нового Мира. Все они за Стеной, и многим уже не помочь. Годы, долгие годы в условиях неимоверной скученности, в лагерях, по сравнению с которыми бидонвили и фавелы мегаполисов прошлого показались бы курортами для богатых, в лагерях, где свирепствуют эпидемии и идет бесконечная, бессмысленная война всех против всех... Какая новая порода людей появилась на свет в жутком инкубаторе, именуемом объектом „Толлан“? И нужна ли им наша помощь?»

Это была запретная тема. Человек, который любит порассуждать о том, нужна ли его рука тонущему, не должен работать спасателем на пляже. Слишком многие сошли с пути Сопротивления только потому, что однажды позволили себе усомниться. В конечной цели, в средствах ее достижения, в необходимости самой борьбы... У греха сомнения много обличий. Но за всеми масками, за красивыми словами, за философскими рассуждениями усомнившихся всегда прячется трусость. Капитулировать комфортнее из этических соображений.

Басманов не позволял себе думать о подобных вещах. Он слишком хорошо знал, как легко найти оправдание собственному малодушию. Достаточно позволить голосу разума заглушить голос долга.

Когда тишина давит на тебя со всех сторон, когда на много километров вокруг раскинулась голая степь, когда лишь тонкая прослойка глины, песка и дерна защищает тебя от пристального взгляда небесных соглядатаев, голоса в твоей голове начинают звучать слишком громко.

Влад изо всех сил старался сохранять спокойствие, но сердце все равно билось чуть чаще, чем следовало, а ожидание предстоящей схватки холодило позвоночник. В норе вообще стоял жуткий холод – в конце октября в степи выдаются морозные ночи. Когда Басманов чувствовал, что порядком поистрепавшийся за время его путешествия защитный комбинезон начинает пропускать идущий от земли холод, он закрывал глаза и тотчас же проваливался в беснующееся со всех сторон пламя. Огненные стены вздымались до неба, невыносимый жар превращал человеческую плоть в текучий воск и переплавлял людей, дома и машины в одну раскаленную, пульсирующую алым субстанцию. Гигантские древовидные здания, уходившие корнями в покрытую бетонной броней почву, таяли, словно ледяные дворцы под экваториальным солнцем. Геликоптеры, пытавшиеся прорваться к эпицентру пожарища, сгорали в воздухе, как мотыльки у свечи.

Влад пытался представить себя в самой сердцевине этой титанической гекатомбы, там, где превращались в лужи расплавленного металла даже танки высшей защиты, и раз за разом терпел неудачу. Холод отступал, и земля уже не казалась такой мерзлой и твердой, но прорваться в эпицентр огненного урагана Влад не мог. Он все время видел этот пожар со стороны, словно бы с борта вингера, поднявшегося выше пламенного столба, вставшего над сожженным городом. Собственно, так оно когда-то и было.

Куала-Лумпур.

Прекрасный белый город, раскинувшийся на зеленых островах, соединенных парящими в воздухе мостами, причудливый сад небывалых архитектурных форм, ажурные иглы небоскребов на фоне ярко-голубого неба тропиков...

Восемь лет назад Басманов сжег этот город с помощью тонны термолюкса, синтезированного в подпольных героиновых лабораториях Малайзии. Не в одиночку, конечно, тогда с ним было еще двенадцать человек. В огненной преисподней Куала-Лумпура погибли четверо его бойцов – ничтожно мало для акции, планировавшейся как путешествие в один конец. Выжившие позже составили костяк группы «Зет», личной команды Басманова, и не без оснований считались лучшими солдатами, которые когда-либо сражались против Прекрасного Нового Мира.

Там, в Малайзии, им удалось то, о чем уже двадцать лет мечтали руководители Подполья, – они уничтожили Хьюстонского Пророка, Иеремию Смита. Сожгли его заживо в офисе Белого Возрождения, занимавшего несколько верхних этажей в старинном стопятидесятиэтажном здании Куинс Гарден. Вместе с пророком сгорели двести шестьдесят сотрудников малайзийского отделения Белого Возрождения, несколько сотен охранников, секретарш, менеджеров, системщиков, сетевых и имперских операторов, работавших в других офисах, тысячи посетителей, на свою беду оказавшихся в одном здании с Иеремией Смитом в роковой день 18 июля 2045 года.

«Он все человечество загнал бы туда, если б смог. Люди для него всегда оставались сосудами греха, мерзкими и грязными. Даже те, кто полностью соответствовал идеалу Белого Возрождения, – англосаксы без примеси крови низших рас, ревностные прихожане Церкви Господа Мстящего. Он бы и у ангела нашел скрытые грешки и сделал бы это с удовольствием. Торквемада века высоких технологий, инквизитор с низким бледным лбом и запавшими глазами фанатика. Даже умирая, он утащил за собой тысячи невинных людей...»

Когда рванул первый заряд термолюкса, заложенный в вентиляционной системе над офисом, Смит находился в своих личных апартаментах, беседуя с двумя миссионерами с Филиппин. Пожарные автоматы мгновенно загерметизировали помещение, не дав раскаленному воздуху сжечь кондиционеры и ворваться в комнату для переговоров, и это продлило жизнь Смита еще на две с половиной минуты. В глазу одного из миссионеров находился имплантированный людьми Подполья крохотный передатчик, и, хотя охрана Пророка тут же уложила обоих гостей на пол лицом вниз (в этой позе они и встретили свою смерть ста пятьюдесятью секундами позже), Басманов хорошо слышал все, что происходило в апартаментах. Иеремия Смит, судя по голосу, не слишком испугался неотвратимо надвигающегося огненного урагана. Кажется, он до конца верил в то, что его суровый, ненавидящий всякую скверну господь спасет своего верного слугу, послав с небес легионы ангелов.

«Вызовите звено геликоптеров с базы Корал Бэй, – распорядился он. – Пусть снимут меня с крыши». Потом помедлил – секунд пятнадцать, не больше, но эти пятнадцать секунд решили судьбу не только тех, кто находился в Куинс Гарден, но и жителей доброй половины гигантского города. «Заблокируйте входы и выходы из здания, – приказал Хьюстонский Пророк. – Террористы могут предпринять атаку изнутри. Они здесь, я знаю. Их следует покарать».

В следующие пять секунд гигантское здание оказалось отрезано от внешнего мира прозрачными бронепластовыми плитами, преградившими путь к спасению оставшимся в живых после первого взрыва. В эти минуты в здании находился всего один агент группы Басманова, работавший техником вентиляционных систем. Получив информацию о том, что апартаменты Иеремии Смита заблокированы, он понял, что первый взрыв не достиг цели, и, действуя на свой страх и риск, решил привести в действие резервный запас взрывчатки. Глубоко в подвалах здания хранилось несколько килограммов термолюкса – так же, как и во многих других башнях и дворцах Куала-Лумпура. Первоначально Басманов не собирался использовать эти тайники, предполагая, что все обойдется единственным взрывом над офисом Белого Возрождения, но события последующих часов показали, что схроны с термолюксом закладывались не напрасно.

Второй взрыв превратил стопятидесятиэтажную башню Куинс Гарден в гигантскую пылающую свечу. Здание горело полчаса, после чего обрушилось внутрь себя. Геликоптеры с базы Корал Бэй не смогли подлететь на расстояние ближе трехсот метров; две машины, попытавшиеся пройти над проваливающейся в огненную печь посадочной площадкой на крыше небоскреба, сгорели в течение нескольких секунд.

«Я помню жар, струящийся вниз по Джалан Чоукит к Чайнатауну. Гирлянды бумажных фонариков, вспыхивающие от горячего дыхания пожара, бушующего за километр от лавки старого Чуан Мэ, забитой расписными шелковыми ширмами и воздушными змеями. Мы сидим во дворе, в тени раскидистого дерева – минуту назад мы пили превосходный зеленый чай, настоящий молихуа, приготовленный на чистейшей воде, и ели маленькие тыквенные пирожки. Уши закладывает от грохота первого взрыва. Чуан Мэ, съеживаясь, роняет свою чашечку из фарфора цвета слоновой кости, и она, звонко стукнувшись о плиты двора, разлетается на куски. Прозрачная струйка чая вытекает из уголка его тонкогубого рта, а глаза становятся круглыми и страшными из-за расширившихся зрачков. Старый хитрец всегда считал меня человеком, связанным с героиновыми королями Юго-Востока, и вел со мной свои дела со всем подобающим уважением. Но теперь он, конечно, все понимает – сразу после первого взрыва старшие ячеек один за другим начинают выходить со мной на связь и докладывать о складывающейся вокруг Куинс Гарден обстановке, а я вынужден давать им инструкции прямо у него на глазах. Ни у старика, ни у меня не остается времени, чтобы что-то обсудить; мне нужна его лавка, прекрасно подходящая на роль наблюдательного и командного пункта, к тому же связанная сложной системой потайных ходов с другими кварталами Чайнатауна, а ему очень хочется выжить. Поэтому, когда я кладу перед ним на стол толстую пачку имперских иен и конверт с билетом в Сингапур, он не задает лишних вопросов. Мы едва успеваем выйти из лавки на широкую Джалан Чоукит, когда второй взрыв превращает в облако раскаленного газа Куинс Гарден, Хьюстонского Пророка и еще пару тысяч человек. В этот момент и вспыхивают бумажные фонари... вслед за ними весело загораются полотна праздничных растяжек над бурлящим водоворотом улицы, с ревом проносятся над головами толпы вингеры с окаймленными пламенем крыльями... Безумие, распространяющееся от погибающего небоскреба до утопающих в зелени вилл на другом берегу реки, набирает силу, подобно встающему из моря цунами... Я теряю старика из виду в охваченной паникой толпе».

За какие-то полчаса на улицах города погибло больше тысячи человек – в основном растоптанных толпой, хлынувшей из центральных районов на окраины. Поскольку новых взрывов не последовало, паника постепенно улеглась, и гигантский мегаполис замер в странном оцепенении. Ночью Басманов предполагал вывести свою группу на остров Пенанг. Поставленная цель была достигнута, операция вступила в завершающую фазу.

«Я должен был отдать приказ уходить на Пенанг поодиночке. В ту же минуту, когда стало известно, что Пророк мертв. Возможно, промедление и спасло нас, но погубило Куала-Лумпур. Пока я выжидал, отслеживая обстановку в городе и вокруг него, чаша весов склонилась в другую сторону. Меня загнали в угол и лишили возможности выбирать. Огонь, разбуженный мной в тот день, сожрал Куинс Гарден и почувствовал вкус человеческой крови. Я выпустил его на волю и не смог остановить...»

Аналитики Подполья роковым образом недооценили противника. Харизма Хьюстонского Пророка заставляла прочих вождей Белого Возрождения прятаться в тени, и казалось очевидным, что его гибель парализует движение по крайней мере на несколько дней. Никто, в том числе и Басманов, не ожидал, что противник отреагирует практически мгновенно.

Последние слова Иеремии Смита – «их следует покарать» – были восприняты его сподвижниками как приказ. В течение нескольких часов Куала-Лумпур был взят в стальное кольцо: с моря его блокировали корабли Восьмого Тихоокеанского флота, а авиационное звено Корал Бэй при поддержке ВВС эскадры взяло под контроль воздушное пространство. Мосты через Келанг и Гомбак перегородили танки миротворческих сил Совета Наций; туннель под проливом перекрыли, опустив бронированные щиты аварийных шлюзов. Когда над тлеющими руинами Куинс Гарден зажглись крупные южные звезды, парализованный ужасом, превратившийся в западню мегаполис услышал накатывающий с запада глухой рев гигантских турбин. Двенадцать десантных транспортников класса «Титан» высадили в опустевшем международном аэропорту Куала-Лумпура две бригады спецназа, усиленные батальоном морской пехоты и элитным отрядом Агентства по борьбе с терроризмом. Спецназовцы называли себя Истребителями – позже это слово стало известно всем, но в 2045 году о созданной Хьюстонским Пророком новой наемной армии Белого Возрождения слышали лишь немногие. В полночь Истребительные отряды вошли в город.

Тогда Басманов принял решение взорвать оставшиеся заряды – не столько для того, чтобы прорваться сквозь кольцо блокады, сколько с целью нанести противнику последний, решающий удар. Город действительно превратился в западню, но в этой западне вместе с террористами оказались семь тысяч отборных солдат Прекрасного Нового Мира. Когда они рассредоточились вдоль основных магистралей, сжимая кольцо вокруг сожженного квартала Куинс Гарден, Басманов отдал приказ взорвать все заминированные здания. Взорвались и машины с термолюксом, заранее припаркованные у газовых терминалов и заправок. В течение нескольких минут Куала-Лумпур превратился в огненный ад.

Озерный парк горел так, что вода вскипала у берегов. Там стояли две бронемашины Истребителей, контролировавшие район Бангсар. Когда старинный отель Каркоза исчез в бьющем в небеса фонтане пламени, они попытались найти спасение в озере. Кипящая вода не могла попасть внутрь, но люди в кабинах сварились заживо, и до противоположного берега не добрался никто... В прах обратились великолепные цветы Парка Орхидей и крошечные мышиные олени Оленьих Садов. Гордость и слава Малайзии – шесть тысяч огромных бабочек, танцующих свои удивительные танцы под высоко натянутой сетью в Баттерфляй Гарден, вспыхнули разноцветным огнем и опустились на землю лепестками невесомого серого пепла. От криков птиц, тучей поднявшихся над деревьями Птичьего парка и сгоравших в раскаленных воздушных потоках, можно было сойти с ума. Куала-Лумпур испокон веков называли городом-садом огней, и в этот день все его сады обратились в огонь.

Выбраться из пылающего города оказалось не слишком сложно. Потери противника составили две с половиной тысячи человек, Хьюстонский Пророк перестал существовать, превратившись в зловещую тень. Басманов, сохранивший больше половины бойцов своей группы, мог торжествовать победу. Но ему не хотелось торжествовать.

«Нет никакого геройства в том, чтобы уничтожить десятки тысяч ни в чем не повинных людей, пусть даже их гибель пошла на пользу справедливому делу. Можно ненавидеть врага, но бессмысленно лупить по нему дубиной, если легче добиться своей цели точечным уколом. Убить Иеремию Смита и остановиться на этом – вот что следовало сделать тогда, восемь лет назад...»

Он не остановился, и через несколько лет его победа обернулась сокрушительным поражением для всего Подполья.

Бойня в Малайзии лишила Сопротивление последних, самых преданных и стойких союзников. Вчерашние друзья, перечислявшие на счета Подполья немалые деньги, поставлявшие террористам оружие, помогавшие в оформлении документов, защищавшие их в немногих не продавшихся Белому Возрождению судах, отказывались иметь дело с людьми, стершими с лица земли целый город для того, чтобы расправиться с одним-единственным религиозным фанатиком. Их не останавливала даже угроза сурового наказания, которому Подполье подвергало отступников.

С этого момента противостояние Подполья и Прекрасного Нового Мира перешло в новую фазу, и на сей раз все козыри были на руках у сторонников Белого Возрождения. Культ принявшего мученическую смерть Хьюстонского Пророка сплотил их ряды сильнее, чем мог бы это сделать сам Иеремия Смит, и, хотя второго такого лидера у движения так и не появилось, созданная Смитом политическая машина постепенно набирала обороты, методично воплощая в жизнь все рожденные его больным воображением проекты. Истребительные отряды, оправившись после полученного в Куала-Лумпуре удара, довольно быстро восстановили свою численность (это было несложно, принимая во внимание количество способных молодых людей, не попавших в национальные квоты и предпочитавших тяжелую жизнь солдата отправке в лагеря за Стеной) и провели целый ряд успешных операций на территории противника – в горах Ливана, в странах Африканского Рога, в Колумбии и в долине Уссури. Служба генетического контроля временно смягчила требования к чистоте генотипа, а Совет Наций расширил квоты некоторых этнических групп, что позволило Белому Возрождению найти себе союзников – пусть даже корыстных и ненадежных – в тех странах, где традиционно сочувствовали борьбе Подполья с Прекрасным Новым Миром. С тех пор Подполье больше защищалось, чем нападало, а такая война не могла длиться вечно.

«Неужели все было напрасно? Неужели огненное жертвоприношение Куала-Лумпура оказалось бессмысленным? Кровь погибших в тот день – на моих руках, и Иеремия Смит тут ни при чем. Хьюстонский Пророк умер, а я еще жив. И отвечать за тысячи погубленных жизней придется мне, а не ему.

Ты не должен так много думать об этом, – сказал себе Басманов. – Эти мысли делают тебя слабым. Они сродни предательству, а предательство может одолеть и мужество, и стойкость. Мы проиграли слишком много сражений, чтобы позволить себе слабость накануне последней битвы».

Битвы, в которой Подполье смогло выставить против вышедшего во всей своей силе и славе Прекрасного Нового Мира одиннадцать оставшихся у него солдат. Старый мир, поверженный и растоптанный колоссом Белого Возрождения, не представлял более никакой опасности для возникшей на его руинах новой хищной цивилизации. Одиннадцать бойцов не значили ничего – им противостояли десятки тысяч хорошо обученных профессионалов, к услугам которых были спутниковые системы слежения, армады летающих роботов, новейшие разновидности оружия, неограниченное финансирование наконец. К тому же десять террористов, весь личный состав группы «Зет», не считая ее командира, находились сейчас довольно далеко от Басманова.

«Значительно ближе к цели, чем я, – подумал Басманов. – Но без меня они не могут ничего. Главная слабость нашего плана в том, что десять лучших бойцов Подполья будут абсолютно беспомощны до тех пор, пока я до них не доберусь. Если доберусь. Мы можем угрожать Прекрасному Новому Миру не больше, чем муравей, заползший мне на ботинок, может пугать меня своим ядовитым укусом. Смех да и только. Карманный Армагеддон».

Но смешно или нет, а это их последний шанс. Владу нужно было во что бы то ни стало выиграть сегодняшнее сражение – тогда, возможно, ему удастся выполнить и основную свою задачу – остановить набирающую обороты махину Белого Возрождения, спасти согнанных за Стену людей и, возможно, увидеть своими глазами, как Прекрасный Новый Мир захлебывается в собственной крови.

Он собирался уничтожить объект «Толлан».

В одиночку это было невозможно. Но для Влада Басманова уже давно не существовало ничего невозможного.

Двадцать три года назад в доках Сан-Франциско его убивала портовая шпана. Малолетние бандиты, негры, пуэрториканцы, азиаты – интернациональная свора. Басманову было тринадцать. Он уже кое-что умел: отец учил его простейшим трюкам с трех лет, и против одиночек, пусть даже полицейских или солдат, это срабатывало. Но тут на его пути оказалась именно свора: пятнадцать-двадцать ублюдков обоего пола от десяти до восемнадцати лет. У них были цепи, ножи и обрезки металлических труб. А у него не было ничего. Но он очень хотел жить.

Он прыгнул на главаря – хотя, по правде сказать, ему некогда было разбираться в их иерархии. Просто этот выглядел старше и сильнее прочих. Басманов, который в тринадцать лет был худющим костлявым шкетом, вцепился руками в его кожаную куртку и, не обращая внимания на полоснувший по ребрам нож, перехватил зубами тощее серое горло. Затем рванулся, изо всех сил сжимая челюсти, и в лицо ему ударил теплый соленый фонтан. Когда тело главаря медленно сползло к его ногам, он поднял голову к темному небу и завыл. Свора забыла, что у нее есть ножи и цепи, забыла, что соотношение сил составляет двадцать к одному; она забыла обо всем, потому что увидела радостную смерть, которая прыгала на костях поверженного врага и готова была коснуться каждого из них. Он выл еще долго, но слушать его было уже некому – бетонная площадка, зажатая между морем и стеной терминала, опустела мгновенно.

Так он выжил в первый раз. Потом ему не раз приходилось выживать там, где не выжил бы никто другой. Но он уже знал, что невозможного не существует.

Сейчас он ждал, и это ожидание выматывало сильнее, чем тысячекилометровый путь, который он проделал для того, чтобы попасть сюда, в зону Ближнего периметра объекта «Толлан». Бесконечный, тяжелый, изнурительный путь через горы, пустыни и степи, через вымершие города, через обезлюдевшие долины и полные скрытых опасностей подземные туннели, путь, отнявший у него два месяца и почти все силы, казался теперь пустяковой прогулкой в сравнении с несколькими часами напряженного ожидания в узкой подземной норе.

«Они должны прилететь, они обязательно должны прилететь. Приманка сработает, и они заглотят ее, как форель заглатывает насаженную на крючок муху. Они прилетят, и тогда наступит время последней схватки. Схватки, которая решит судьбу человечества».

Лежащий в сырой подземной норе человек улыбнулся. Он представил, как его челюсти смыкаются на горле Прекрасного Нового Мира.

Он все еще был жив.

С шестисотметровой высоты Сеул выглядел диковинным лесом стеклянных кристаллов, переплетенных серыми лианами многоярусных хайвэев. Пилот, явно стремясь произвести впечатление, бросал вингер боком в узкие ущелья между небоскребами, а затем резко взмывал вверх, ловя воздушный поток. Больше всего это походило на русские горки: в глазах сверкало от бесчисленных дробящихся в окнах высоток солнечных бликов, рев улиц, ударявший в уши по мере приближения к нижней точке дуги, почти молниеносно сменялся в апогее ватной тишиной необычайно синего для осени неба. Ки-Брас, любивший Сеул, предпочел бы вести вингер сам: можно было бы скользнуть над гладью реки Хон-Ган, сделать петлю над парком Далонг, полюбоваться на дворцы Тонсугун. Но тогда нужно было бы регистрироваться в системе воздушного контроля, вводить свой код, совершать массу излишних и потенциально опасных движений. Он предпочитал быть туристом, по крайней мере, сегодня. Туристы же довольствуются тем качеством полета, которое обеспечивают им пилоты вингеров. Издержки путешествия инкогнито. Цена конспирации.

Пилот неуловимым ласкающим движением пальцев набрал на бархатной поверхности пульта сложную комбинацию команд и обернулся к пассажиру.

– «Хиртон»?

– Да, – сказал Ки-Брас. – «Хилтон».

Был бы «Шератон», он спросил бы «Шелатон»? – подумал Джеймс. Почему-то корейцы хронически путают в английских словах «л» и «р». Даже наиболее образованные. Даже закончившие Оксфорд.

– Первый раз Соуль?

Ки-Брас кивнул. Глупый турист, прилетевший посмотреть азиатскую твердыню Возрождения. Первый раз Соуль. Девочки, шоу, Итайвон. Аньон ха симника[6], глупый турист.

– Итайвон, – сказал пилот. – Амеликан барз. Весело. Воздушные танцы – двадцать этажей.

Ки-Брас хмыкнул. Накачаться текилой и рухнуть в теплую пятидесятиметровую пропасть, чтобы трепыхаться в ней, как лягушка в хрестоматийном молоке, совершая непредугадываемые контакты с телами таких же, как ты, накачанных текилой лягушек... Да уж, весело, ничего не скажешь...

– Девочки, – сказал пилот. – Ночной квартал. Шоу. Берут пусси кисточку и пишут имя. Только корейские девочки так могут. У тебя была корейская девочка?

Ки-Брас покачал головой. Первая корейская девочка была у него в возрасте пятнадцати лет, когда Верзила Маклафлин, сын посольского садовника, чуть ли не силком затащил его, сына консула, в ночной квартал Сеула, но пилоту вовсе незачем было об этом знать. Он мог бы рассказать пилоту, что прожил в Сеуле четыре года – в самую безоблачную пору своей юности и что город этот наряду с Пекином и Мехико навсегда отпечатался в его памяти, и рассказать на столь безупречном корейском, что не то что пилот, но даже профессор-филолог из университета Корё не нашел бы в его речи минимальных неточностей. Но, конечно, он не стал ничего рассказывать и объяснять. Сейчас он был всего лишь глупым туристом, одним из миллионов глупых туристов, столпов и винтиков Белого Возрождения, отвоевавших себе право жить во вновь ставшем комфортным мире и путешествовать по этому миру. Маска, незаметная в силу своей повсеместности, идеальная для быстрых перемещений по периферии цивилизованного мира. Он снимет ее только один раз – при встрече с Продавцом Дождя. Продавец Дождя, очевидно, знал что-то очень важное, если посчитал нужным сам найти Ки-Браса через своих европейских партнеров. Что-то важное и дорогое. Джеймс достаточно хорошо был осведомлен о привычках этого полукитайца, чтобы не сомневаться в размерах вознаграждения, которое он запросит. Два года назад за информацию о готовящейся атаке на опреснители в Циндао Продавец Дождя потребовал – и получил – контрольный пакет акций «APW», одной из трех крупнейших компаний, снабжавших регион питьевой водой. С тех пор «мальчики Тонга» оставили далеко позади все соперничавшие с ними триады и превратились в политическую силу, вполне легально действовавшую на территории от Суэца до Иокогамы. Какую же цену назначит Продавец сейчас? И что он намерен сообщить взамен?

Вингер качнулся и рухнул вертикально вниз, подобно падающему на добычу ястребу. Скользнул под искрящимся сводом хрустальной арки и мягко опустился на пружинящую воздушную подушку на террасе отеля «Хилтон-Сеул». Пилот обернулся.

– Хай класс, нет?

– Хай, – согласился Джеймс и показал пилоту большой палец. Пилот вежливо оскалился в непостижимой азиатской ухмылке.

Ки-Брас полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда старинное портмоне. Отсчитал сотню евро. Протянул пилоту.

Пилот принял бумажки, торопливо сунул их куда-то за пояс комбинезона, выскочил из кабины и со всей возможной предусмотрительностью распахнул перед Джеймсом дверную панель. Улыбнулся как можно шире, помогая глупому туристу, первый раз ступившему на воздушную площадку «Хилтона», устоять на ногах.

– Аньон хи касейе![7]

– Бай! – помахал ему рукой Ки-Брас. Поудобнее перехватил маленький серебристый кейс, составлявший весь его багаж, и шагнул к шахте лифта.

У лифта его уже ожидали. Маленький, щуплый даже для корейца человечек в безукоризненном черном костюме-тройке. Узкие лакированные туфли, тонкая золотая оправа очков, старомодная и в то же время респектабельная. Вежливо качнулась залысая голова, блеснула белозубая улыбка.

– Мистер Брас, сэр?

«Флеминг писал, – флегматично подумал Джеймс, – что конспирация – изобретение русских. Как любое их изобретение, она обречена на то, чтобы рано или поздно дать сбой».

– Прошу прощения, моя фамилия Паркер, – сказал он любезно. – Вы позволите? – И, вежливо оттеснив человечка, шагнул в хрустальное яйцо скоростного лифта.

– Тысяча извинений, мистер Паркер, – улыбка проникшего вслед за ним щуплого корейца стала еще шире, – меня зовут Ли. Доктор Амадеус Ли, адвокатская контора «Ли, Ли и Гершензон». Я представляю интересы господина Тонга. Господин Тонг рассчитывал встретиться с господином Ки-Брасом, но, вполне возможно, его заинтересует разговор с вами, мистер Паркер. В любом случае нам было бы полезно заключить предварительное соглашение.

– Дружище, – Ки-Брас взял доктора Амадеуса Ли за лацкан великолепного пиджака, – вы совершенно бессовестным образом меня с кем-то путаете. Я знать не знаю никакого господина Тонга, равно как вообще никого в вашем славном городе. Говорят, здесь можно неплохо поразвлечься: вот именно этим я и собираюсь заняться. Не обижайтесь, старина, но для вас мы, белые, наверное, все на одно лицо? На вашем месте я бы вернулся на крышу и подождал, пока прибудет ваш клиент. Ол раит, дружище?

Лифт с мелодичным звоном остановился. Ки-Брас вышел в перламутровое мерцание коридора, оставив доктора Ли улыбаться мудрой улыбкой Будды своим отражениям в хрустальных гранях кабины. «Зачем он это сделал? – подумал Джеймс. – Ведь ясно же, что я никогда не стал бы разговаривать с неизвестным, пусть даже он и вправду Ли, Ли и Гершензон, единый в трех лицах. Толку от нашей встречи – никакого, кроме того, что конспирация рухнула с самого начала, и по всем правилам мне первым же стратом надо возвращаться в Лондон. Может, это провокация местной службы безопасности? Но тогда придется допустить, что они знают о Продавце Дождя непозволительно много, так много, что его ценность в наших глазах стремительно падает, и мне опять-таки нужно возвращаться в Лондон. Неудачный ход, если рассматривать его с позиций логики; значит, остается предположить, что тот, кто его сделал, руководствовался не логикой, а какими-то чрезвычайными обстоятельствами».

Он остановился в центре холла, напоминающего чашечку цветка. Лепестками цветка были круглые коридоры, залитые мягким радужным сиянием. Где-то на месте воображаемой тычинки материализовалась миниатюрная кореянка в красном с золотом одеянии и, грациозно ступая по пушистому – ноги вязли до лодыжки – ковру, приблизилась к Ки-Брасу.

– Добро пожаловать в Сеул, – произнесла она с характерной для азиатов мурлыкающей интонацией, но без акцента. – Администрация одного из лучших отелей столицы рада приветствовать вас в нашей прекрасной стране. Вы желаете выбрать номер?

– Благодарю, – улыбнулся Ки-Брас. – Вчера я забронировал у вас номер из Лондона. Моя фамилия Паркер.

– О, господин Паркер, – девушка посмотрела на него так, словно он признался в родстве с Елизаветой IV, – надеюсь, вы будете довольны. Мы зарезервировали для вас прекрасный номер на пятьдесят шестом уровне с видом на Большую Реку, Хон Ган. Прошу вас немного подождать, сейчас я получу ваш ключ.

С этими словами она поклонилась и, все так же грациозно переступая маленькими ножками, направилась обратно к тычинке. Ки-Брас услышал мелодичный звон.

– О, господин Паркер, – повторила девушка, – вам пакет. Он прибыл час назад пневмопочтой. Вот ваш ключ, а вот и пакет. Вы можете подняться в номер отсюда, – изящный жест в сторону желтого коридора.– Ваш багаж?

– У меня его практически нет, – сказал Джеймс, принимая небольшой пакет из плотной коричневой бумаги, скрепленный старинной сургучной печатью. – Теперь есть, – улыбнулся он, взвешивая пакет на ладони. При своих скромных размерах он весил больше килограмма.

– Всю информацию о нашем отеле, столице и стране вы найдете в информационном блоке в номере. Если вам нужно будет связаться со мной, информблок поможет вам. Старший менеджер Сон Лан была счастлива услужить вам, господин Паркер.

«Немыслимо, – сказал себе Ки-Брас, поднимаясь на пятьдесят шестой уровень. Лифт, в отличие от центрального, был непрозрачным – тускло-стальное яйцо без зеркал и окон, обшитый внутри белоснежной пеномассой. – Сначала посланец Тонга, без всякого стеснения заговаривающий со мной прямо на крыше. Затем пакет на имя Паркера – а ведь никто не знал, что я выберу именно это прикрытие. Чем все закончится? Вербовкой в Подполье?»

Номер был стандартным – гостиная, спальня, ванная комната с ионным душем и тренажерами. Ки-Брас, не снимая плаща, прошелся по гостиной, приклеивая на стены серые шарики размером с маленькую горошину. Наклеив последний, нажал кнопку на массивных, стилизованных под середину прошлого века часах «Ролекс». Шарики растеклись по стенам и исчезли, истончившись до полумикронной толщины; секундная стрелка часов замерцала сиреневым огнем, свидетельствуя, что комната защищена надежно. Тогда Ки-Брас не спеша снял плащ, аккуратно повесил его на плечи стоявшего в нише платяного манекена – тот тотчас вытянулся и немного раздулся, имитируя фигуру владельца одежды, – подошел к низкому столику и положил на него пакет. Поводил над ним ладонью с широко разведенными пальцами. Затем опустился в глубокое кресло и некоторое время неподвижно сидел в нем, думая о пакете. От пакета не исходило угрозы. Аура вокруг него была светло-желтой, цвета здоровья и телесной мощи, кончики пальцев ощущали слабую вибрацию, но понять, что находится внутри, Ки-Брас не мог. Во всяком случае, это не бомба, подумал он, вскрывая пакет.

Там оказался мяч для игры в гольф и фигурка Дарумы, сидящего в позе лотоса. Ки-Брас подкинул мяч в руке и присвистнул. И он, и Продавец Дождя были страстными любителями гольфа, и все атрибуты этой игры служили им чем-то вроде пароля. Мяч, скорее всего, означал, что дело, о котором с ним собирались говорить, чрезвычайное и спешное. Фигурка Дарумы содержала послание. Джеймс попробовал нажать Даруме на голову, подергал его за скрещенные ноги. Статуэтка казалась литой, никаких кнопок на ее поверхности он не увидел.

– Тонг, старый дьявол, – проворчал Ки-Брас. Вся эта самодеятельность начинала действовать ему на нервы. Такое впечатление, что Продавец Дождя впал в детство и воображает себя шпионом эпохи Сунь Цзы. «Тонкость, тонкость!» – учил хитрый китайский стратег две с половиной тысячи лет назад. Но, черт возьми, это даже для Продавца Дождя слишком тонко.

Внимательно осматривая статуэтку, он заметил, что ее основание было слегка вогнутым, причем углубление имело овальную форму. Джеймс вложил в углубление подушечку указательного пальца правой руки; в то же мгновение глаза спящего Дарумы открылись и в воздухе замерцала небольшая размытая голограмма. Ки-Брас различил самого Продавца Дождя, сидевшего в плетеном кресле на берегу бассейна. На заднем плане виднелось белое бунгало, утопающее в густой зелени. «Это не Корея, – подумал Ки-Брас. – Таиланд или Вьетнам, во всяком случае, растительность тропическая. В Стране Утренней Свежести такую можно найти только в оранжереях».

– Привет, Джеймс, старина, – Продавец отсалютовал ему высоким бокалом. – Сразу отвечаю на все твои вопросы: о том, что ты въехал в страну под именем Паркера, я узнал от своих людей в аэропорту и тут же распорядился послать тебе этот пакет. С Ли тебе придется встретиться, это мой партнер и абсолютно проверенный человек, хотя и полный поц – так вы, белые, кажется, говорите? Послал я его к тебе потому, что он один знает, как до меня добраться. Я прячусь, Джимми-бой, я залег на топчаны, как вы выражаетесь. Ты не поверишь, но я боюсь. Забавно, правда? Ли передаст тебе мои условия; если согласишься, мы встретимся, если нет – думаю, увидимся уже в следующей жизни. – Тут Продавец Дождя сделал паузу и отхлебнул из бокала. – Независимо от исхода наших переговоров я намереваюсь сменить имя и место пребывания. То, что я знаю, Джимми-бой, может ускорить не только мою смерть, но и смерть гораздо более могущественных людей. Час назад я бросил стебли тысячелистника; выпала гексаграмма «ГЭ». Надеюсь, ты помнишь ее. Вань И считает символом этой гексаграммы змею, сбрасывающую старую кожу. Если колеблешься, брось монетки. Выпадет «ГЭ» – найди Ли. Он будет ждать тебя в баре на сорок девятом уровне. И помни, Джимми-бой, у нас очень мало времени.

Очень. И вот что, друг мой, ты – единственный из всей этой белой своры, который может остановить то, что уже происходит. Помни об этом, когда будешь принимать решение. Нинь хао.

Голограмма мигнула и растаяла. Ки-Брас посмотрел на Даруму – глаза фигурки погасли, она вновь стала равнодушной и неживой. «Стебли тысячелистника, – хмыкнул Джеймс. – Старый пень точно спятил. Залег на топчаны – господи, когда-то, сто лет назад, я где-то вычитал такое выражение – у кого-то из классиков: то ли у позднего Диккенса, то ли у раннего Кинга. А я ведь не психиатр, я контрразведчик, и у меня чертовски мало времени. Непонятно, что творится в Нью-Йоркском транзитном секторе, Аннабель вторую неделю раскручивает дело о японских „кротах“ в системе Второй национальной сети, Литвак никак не может расколоть взятого практически на месте преступления Хонки-Тонки. А шеф Одиннадцатого отдела сидит в дурацком отеле, смотрит дурацкие любительские голограммы и слушает свихнувшегося китайца». Тем не менее он порылся в карманах, извлек оттуда три монетки и, старательно потряся их в кулаке, бросил на стол. Выпали два орла и решка. Он взял карандаш и провел прямо на столике непрерывную линию – девятку. Снова потряс монетки. Две решки и орел. Над первой линией появилась вторая – прерывистая шестерка. На третий раз выпали два аверса и реверс – прямая линия. Снова три орла. «Интересно, – подумал Джеймс, отчерчивая карандашом еще одну прямую линию над проявляющейся из океана случайностей гексаграммой. – Осталось два броска. Не может же эта желтая обезьяна подстроить стохастический процесс, для этого надо быть господом богом. Ну-ка, ну-ка, вот сейчас снова выпадет два реверса, и Продавца можно будет спокойно послать к его китайско-филиппинским предкам...» Он бросил монетки. Выпали три орла. Последний раз он бросал, уже не сомневаясь, что будет. На столике была записана гексаграмма «ГЭ», «смена», одна из наиболее прозрачных и недвусмысленных гексаграмм древней Книги Перемен. Ки-Брас прикрыл глаза и медленно произнес на мандаринском наречии:

– Если до последнего дня будешь полон правды, то будет изначальное свершение, благоприятна стойкость. Раскаяние исчезнет[8].

Поразительно, до чего совершенной оказалась эта система, созданная четыре тысячи лет назад первобытными племенами Шан и пережившая все империи великого Китая. На стеблях тысячелистника, на монетках, на компьютерах гадали миллионы людей по всему тихоокеанско-азиатскому региону. Джеймс научился разбирать послания Книги в Оксфорде, участвуя в семинаре профессора Донелли – тот был фанатиком китайской культуры и ни одного шага не предпринимал, не посоветовавшись с И Цзин. Как-то, года два спустя, он заметил – почти случайно, просто по привычке прокручивать и анализировать события прошедших месяцев, – что большинство предсказаний Книги в той или иной степени сбывается. Более тщательная проверка показала, что многое здесь зависит от изначальной готовности воспринимать ее советы – если вопрошающий пытался подловить Книгу на неточности или вообще уличить ее во лжи, она как будто нарочно давала крайне туманные или откровенно не имеющие отношения к делу ответы. В тех же случаях, когда он советовался с Книгой спокойно и доверительно, выпадавшие гексаграммы действительно многое проясняли. Донелли считал, что Книга не столько предсказывает, сколько высвечивает скрытые стороны реальности. А спустя несколько лет после окончания Оксфорда Джеймс и сам убедился, что будущее во многом зависит от того, как именно мы видим настоящее. Он стер гексаграмму ладонью.

Дане Янечковой было больно.

Ревитализация всегда сопровождается неприятными ощущениями. Но в швейцарских и аргентинских клиниках ее проводят долго и обстоятельно, растягивая на несколько дней или даже недель, накачивая пациента обезболивающими средствами и перемежая операции сеансами восстановительной терапии. А Дана проходила программу-максимум за четыре часа. В течение этих четырех часов ей полностью удалили верхние слои эпителия (девять-десять микрон), провели лазерное прижигание фолликул волос на ногах, ввели под кожу гиперактивные вещества, извлеченные из южноамериканских лиан и азиатских цветов, подвергли молекулярному массажу, который, если называть вещи своими именами, был настоящим молекулярным изнасилованием, три раза пропустили кровь через озоновые обогатители, убрали из организма накопившиеся в нем со времени последней ревитализации шлаки и токсины, подхлестнули гипофиз и шишковидную железу, прочистили засорившиеся аксоны, пересчитали миллиарды клеток в различных внутренних органах, безжалостно выкинули пораженные и вылечили больные. К тому же на протяжении всего сеанса по сосудам, венам и артериям Даны сновала целая армия микроскопических чистильщиков, сгрызавшая атеросклеротические бляшки и пожиравшая расплодившиеся в ее теле свободные радикалы. По крайней мере, именно так объяснил Дане причину сводящего с ума зуда доктор Голдблюм, похожий на старую грустную обезьяну. «Потерпи, девочка, – сказал доктор. – Эти маленькие собачки очень хорошо тебя почистят, и ты будешь совсем как новая. А потом я покажу тебе этих крошек в микроскоп, конечно, когда они из тебя выйдут, и ты сможешь взять их с собой на память – хоть целую тысячу».

Но Дана не хотела смотреть ни на каких крошек. Она не хотела смотреть на грустную, сморщенную физиономию доктора Голдблюма. Она хотела только одного: чтобы четырехчасовая пытка закончилась как можно скорее.

Это была ее седьмая ревитализация. Во время первой она потеряла сознание – так ей было больно. Впрочем, это было довольно давно, и тогда доктора не научились еще делать процесс омолаживания организма почти безболезненным. Почти. Какое важное уточнение.

Дана, закусив губу, смотрела, как на лицо ее опускается сверкающая черным металлом маска – аппарат для пластической хирургии. Доктора называли его ФМ – фэйсмэйкер, а подруги Даны, ложившиеся под черную маску кто чаще, кто реже, расшифровывали ту же аббревиатуру как «fucking monster». Фэйсмэйкер действительно был одним из самых неприятных инструментов ревитализации. Он безжалостно расправлялся с морщинами, выжигал своими лазерами микроскопические кусочки омертвевшей кожи, уничтожал угри и прыщики. Кроме того, он, не задумываясь, поправлял отличавшуюся от идеала форму носа (что даже в эпоху тотальной анестезии оставалось весьма болезненной процедурой), придавал губам детскую припухлость, ваял правильные подбородки, уменьшал или увеличивал уши – короче говоря, лепил новые лица, как из пластилина. Дане было грех жаловаться на черную маску – носик у нее и так был идеальный, ну а несколько чувствительных уколов в губы, становившиеся после этого очень горячими и похожими на раздувшиеся равиоли, можно было и перетерпеть. Тем не менее она всегда боялась, что аппарат найдет в ее лице что-то неправильное, что-то, что надо непременно исправить, и исправлять это будет ужасно больно. А Дана Янечкова не любила боли.

Черная маска мягко обволокла ее лицо, перед глазами замелькали разноцветные пятна, закружилась голова. Тонкое щупальце, а может быть, толстый волос нежно скользнул по щекам, ненадолго задержался под правым глазом, как будто раздумывая, что делать с намечавшейся там морщинкой, кольнул (почти не больно) и побежал ниже, к губам. Обследовал губы (никаких уколов не последовало) и забрался в рот. Внимательно обследовал зубы, десны, пощекотал нёбо (Дане показалось, что ее сейчас вырвет) и очень вовремя выбрался наружу. Что-то щелкнуло, Дану пронзило мгновенным электрическим разрядом (по позвоночнику прошла холодная молния), затем черная маска поднялась к потолку, а эластичные браслеты, удерживавшие ее руки и ноги на белой поверхности ревитализатора, расстегнулись как по мановению волшебной палочки.

Операция закончилась.

Все еще не веря в то, что мучения уже позади и можно целый год не вспоминать об ужасах ревитализации, Дана села на теплом белом столе и подтянула колени к груди. Колени были круглыми и гладкими.

Вспыхнул свет. Все стены овальной комнаты, посреди которой стоял ревитализатор, засверкали зеркальными гранями. Дана, тихонько постанывая, слезла со стола и подошла к ближайшей стене, морщась от боли в словно бы обожженных ногах.

Четыре часа ада стоили того. Из зеркала смотрела на Дану девчонка с огромными кристально-голубыми глазами. Стройные длинные ноги покрывал нежный золотистый загар. Бедра были по-девичьи узкими, а ягодицы – тугими и круглыми. Талию, казалось, можно обхватить кольцом из большого и указательного пальцев, бронзового цвета живот был плоским, как у восточной танцовщицы. Груди, небольшие, но крепкие, с крупными темно-шоколадными сосками, упрямо торчали в разные стороны. Изящная тонкая шейка, казалось, с трудом выдерживала тяжесть роскошных черных волос, спадавших на худенькие, как у подростка, плечи. Девчонке было не больше шестнадцати лет.

Она зажмурилась, привыкая к своему новому телу. Тело было теплым, почти горячим, будто его только что вынули из формовочной печи. Дана провела рукой по внутренней поверхности бедер – шелк, шелк, шелк. Лобок тщательнейшим образом выбрит, на два сантиметра ниже пупка пальцы нащупали крохотное уплотнение – там золотыми точками на бронзовой коже вытатуирована была маленькая корона – знак Школы Сигурда. Выше под тонкой кожей прощупывались ребра – тело вовсе не отличалось полнотой. Последние два десятилетия избыточный вес считался не то чтобы преступлением, а просто отличительной чертой низших каст. Дана Янечкова не могла позволить себе даже намека на то, что ее детство прошло не в садах частных школ Новой Англии, а на грязной промышленной окраине Южной Братиславы. Ей и так слишком часто приходилось бить по цепким костлявым рукам, тянувшимся к ее блистательному настоящему из темного и голодного прошлого.

Дана осторожно попробовала вздохнуть – кожа на груди и животе ощутимо натянулась, но боли не было. Хороший признак – уже завтра она не вспомнит о том, что ее тело подверглось очередному ремонту.

Седьмому ремонту, милая.

Обычно ревитализацию проводят с интервалами лет в пять – по крайней мере, так делают стареющие леди, посещающие клиники Берна и Кордовы. Частые омоложения вредны тем, что организм начинает привыкать к регулярному вмешательству извне и перестает контролировать процессы, происходящие в клетках. Дане приходилось видеть людей, ставших жертвами неумеренных ревитализаций, – скелетоподобных или, напротив, раздутых, как от слоновьей болезни, с обвисающей складками кожей, пигментно высушенных или покрытых страшными язвами. Больше всего на свете она боялась стать одной из них. Доктор Голдблюм успокаивал, уверял, что ничего подобного с ней не случится, что современная медицина научилась хитро обходить ловушки, расставленные матушкой-природой на пути посягнувших на вечную молодость. Она верила... но знала, что если в один прекрасный день под ее шелковой кожей проступят отвратительные желтые пятна, старая сморщенная обезьянка станет так же убедительно обещать, что не сегодня-завтра наука сможет справиться с постигшим ее несчастьем. А пока надо успокоиться и подождать... Да, конечно, мы не ожидали таких последствий, но ведь вы слишком часто прибегали к ревитализации, не правда ли, милая?

Кой черт неправда, подумала Дана зло, каждые одиннадцать месяцев. В тридцать два года выглядеть шестнадцатилетней девчонкой – мало кто в этом проклятом мире может позволить себе такую роскошь. Скажи спасибо, что не тебе приходится платить по счетам.

По счетам, разумеется, платил Фробифишер. В конце концов, это была его мания – всю жизнь жить с шестнадцатилетней.

Седеющий джентльмен – и юная черноволосая богиня красоты. На всех приемах, на всех торжествах и церемониях, по всему земному шару. Семь лет подряд. Сам Фробифишер старел – вполне естественным образом, не быстро, но неотвратимо. Его седая грива становилась все роскошнее, а в чертах лица явственно проглядывало сходство с лордом Пальмерстоном. И с каждым годом контраст между ним и великолепной нимфеткой все больше оттенял его величие и ее совершенство. Собственно, к этому он и стремился. Дана нисколько не заблуждалась на его счет – Фробифишер не любил ее, поскольку вряд ли вообще был способен на подобные чувства. Просто она работала на его имидж, и, пока это себя оправдывало, Фробифишер оплачивал счета за ревитализацию, равно как и кучу других счетов. Но, с другой стороны, для того, чтобы и дальше оправдывать его ожидания, ревитализацию приходилось делать ужасночасто. И с каждой последующей процедурой шансы Даны пополнить ряды тех, кто заплатил за свое тщеславие непомерно большую цену, росли медленно, но неотвратимо.

За одной из зеркальных панелей прятался ионный душ. Дана, еще не до конца привыкшая к новому телу, осторожно крутилась под невидимыми струями, щекочущими гладкую, чувствительную кожу. Надо бы уговорить Фробифишера съездить на недельку в его поместье на Ангуиле – там, купаясь в прозрачных до самого дна водах Жемчужной лагуны, она быстро придет в себя. Там тихо и можно вволю наесться настоящих фруктов, а не полусинтетического желе, которое теперь подают даже в дорогих ресторанах. Там веселые мулаты, готовые молиться на Фробифишера за то, что их не коснулась карающая длань Белого Возрождения, жарят на угольях настоящих поросят и варят вкуснейшую рыбную похлебку. Там ласковые волны шлифуют пляжи из ослепительно белого песка, и солнце, едва не шипя, садится в полыхающее расплавленным металлом лоно океана. Там отступают дурные мысли и душа сладко замирает на пороге почти неземного блаженства и покоя...

Ангуила.

Последний раз они были там почти год назад – как раз после шестой ревитализации. А ведь раньше выбираться на Ангуилу удавалось куда чаще.

Конечно, весь последний год Фробифишер был чудовищно занят. Заканчивалось строительство Стены, партия Белого Возрождения спешно проводила через Совет Наций все новые и новые поправки к Закону об изоляции, поверженная, но не уничтоженная оппозиция оставалась реальной угрозой величайшему в истории проекту. Фробифишер перемещался с невероятной скоростью – утром выступал на сессии Совета Наций в Нью-Йорке, обедал с лидерами Нового Апартеида в Йоханнесбурге, затем вновь обедал (солнце двигалось в другом направлении) с японским премьером, совершал стремительный бросок в Новую Зеландию, наконец проводил закрытое заседание «Клуба 12» в Квебеке – и все это в течение календарных суток. При таком графике не до отдыха на коралловых островах.

Дана шагнула на теплую матовую панель сбоку от душа. Повеял сухой ароматный ветер, словно мягкой большой ладонью растрепал великолепные черные волосы Даны. Кожа ее пропитывалась запахами – едва уловимыми, но кружившими голову. Впрочем, не ей – молекулярный состав феромонов, впитывавшихся в ее тело, был подобран так, чтобы оказывать воздействие на особей мужского пола – привлекать их, заставлять сходить с ума от желания, подчинять ее воле. Хотя применение наиболее сильных ароматических комбинаций было запрещено, Дана подозревала, что некоторые ее подруги ухитрялись обходить запрет – во всяком случае, иногда их мужья и партнеры становились на удивление покладистыми. Но на Фробифишера никакие запахи не действовали – можно было подумать, что ему в детстве ампутировали все обонятельные рецепторы. В то время, как все прочие мужики, независимо от расы, возраста и обремененности семейными узами, хищно раздувая ноздри, смотрели на Дану, как на кувшин с водой посреди пустыни, Фробифишер оставался бесстрастным и преисполненным чувства собственного достоинства. Настоящий джентльмен до мозга костей. Потомок отцов-пилигримов с «Мэйфлауэра».

Дану это, в общем, устраивало. Когда ты точно знаешь, что от тебя нужно твоему боссу, жизнь становится гораздо легче. Никакой игры в любовь, никакой фальши. Вечная молодость – раз; превосходные деловые качества – два; сексуальные услуги высшей пробы – три. В постели Фробифишер был не по возрасту активен, хотя вполне традиционен – разве что с небольшим уклоном в S&M, причем скорее в S. Если Дане удавалось чем-нибудь его удивить, он выплачивал ей премию – как правило, пять процентов от месячного оклада. Нельзя сказать, чтобы это случалось часто, но Дана старалась.

«А потребую-ка я у него вместо премии Ангуилу, – подумала Дана. – Я даже знаю, чем придется расплачиваться, и, честно говоря, эта перспектива ничуть меня не радует, но, похоже, другого шанса вырваться на острова в ближайшее время не будет. Он всегда хотел меня сразу после ревитализации – не потому, что чувствовал сексуальное желание, а потому, что знал, как это больно. Как лишаться девственности, говорят все, но на самом деле это больнее». Внутри все еще новое, неостывшее, каждое прикосновение причиняет боль, как при открытой ране. Но именно это, похоже, Фробифишера и заводило. Пусть же получит то, чего ему всегда так хотелось, – прекрасную шестнадцатилетнюю девственную Дану прямиком с операционного стола. «Пусть мне будет больно, в конце концов по сравнению с фэйсмейкером это почти что и не боль. Зато я получу Ангуилу».

Она выскочила из сушилки, подхватила валявшуюся на стерильнейшем полу пушистую тогу из меха ламы, небрежно обернула вокруг бедер и, толкнув зеркальную панель, оказалась в соседнем зале. Там, в элегантном шкафу слоновой кости, висели ее наряды – еще утром, собираясь на ревитализацию, она была в восторге от них, но теперь все эти платья и шифоны казались ей безнадежно устаревшими. Надо будет по пути заглянуть к Альгари, подумала Дана, сюрприз для Фробифишера должен быть хорошо подготовлен...

Быстро натянув полупрозрачные брючки и строгую приталенную блузку – неброский наряд девушки из третьеразрядного офиса, – она секунду помедлила, выбирая обувь. У Альгари можно было купить умопомрачительные босоножки с меняющей форму и высоту подъема платформой, поэтому сейчас выбор сводился лишь к тому, что не жалко оставить в бутике. Но именно в эту секунду, застав Дану врасплох у раскрытой дверцы шкафа, над потолком зала прокатился гулкий стон бронзового гонга. Забыв об обуви, Дана повернулась к противоположной стене, на которой зажегся муаровый овал видеофона. На мгновение ей показалось, что это Фробифишер звонит, чтобы поинтересоваться, как прошла операция, – предположение совершенно невероятное, если учесть его викторианское высокомерие, – но это была лишь старая обезьянка Голдблюм.

– Дана, девочка, – доктор смотрел куда-то за плечо Даны, и это ей чрезвычайно не понравилось, – ты одевайся, одевайся... Как ты, в порядке?

– В порядке, док. – Дана продемонстрировала Голдблюму колечко из тоненьких пальчиков – большого и указательного. – Даже fucking monster в этот раз был вполне терпим. Может, я просто привыкла, как думаете, док?

Голдблюм не улыбнулся.

– Зайди ко мне, девочка. Хочу сказать тебе кое-что.

Сердце Даны пропустило несколько тактов.

– Что случилось, док? Вы хотите сказать, что у меня... у меня проблемы?

– Зайди ко мне, – повторил доктор с нажимом. – Я предпочел бы поговорить с тобой с глазу на глаз. И не волнуйся так, ничего страшного не случилось.

Последнюю фразу он выдавил из себя явно с той лишь целью, чтобы Дана не умерла от страха где-нибудь по дороге. Старый добрый доктор, подумала Дана, тебе, наверное, больше понравится, если я умру у тебя в кабинете...

В кабинете ей, однако, стало полегче. Голдблюм подбежал к ней на кривоватых ножках – вот ведь чудеса: лучший пластический хирург Нью-Йорка, а сам – урод уродом, хотя мог бы вылепить себе фигуру Аполлона, – с энтузиазмом потряс горячую руку, клюнул крючковатым носом в персиковый бархат щеки.

– Выглядишь просто великолепно, девочка! Не волнуйся, не волнуйся, все у тебя в порядке... Я вот что хотел тебе сказать...

Обезьянья лапка ловко подцепила с голографического экрана, служащего одновременно рабочей поверхностью стола, стопку каких-то черных листов. Листы эти, с золотыми пунктирами непонятных Дане графиков, вызвали у нее смутное чувство тревоги, но Голдблюм теперь не прятал глаза, напротив, был чрезвычайно дружелюбен, и тревога вновь сменилась надеждой.

– Видишь ли, милая, ты ведь наверняка знаешь, что каждый раз во время ревитализации мы снимаем показания со всех датчиков, которые только можем к тебе прилепить или засунуть внутрь... Обычно на обработку данных требуется время, а затем мы высылаем тебе отчет – помнишь такие желтые листочки с логотипом клиники? Так вот, на этот раз датчики выдали кое-какую информацию, которую тебе лучше узнать прямо сейчас. А потом уже решить, даешь ли ты нам право распечатать ее и отправить тебе домой по почте – сама понимаешь, в этом случае с ней может ознакомиться еще кое-кто...

Кое-кто – это, разумеется, Фробифишер. Дане ни разу не приходилось сталкиваться с тем, чтобы ее босс и покровитель вскрывал присылаемую ей почту, но теоретически он мог проверять все сообщения, которые ей поступали, так, что она никогда бы об этом не узнала. Голдблюм совершенно ясно дал ей понять, что Фробифишеру вовсе незачем знакомиться с результатами ее сегодняшнего обследования. Что же у нее внутри происходит?

– Дана, ты ведь знаешь, что частые ревитализации опасны... Сегодня компьютер протестировал систему твоего обмена веществ... на клеточном уровне... Не буду пугать тебя всякой научной ерундой, но это твоя последняя операция. Если ты снова захочешь пройти такую процедуру, твой организм начнет стареть. Пока мы остановились на самой границе дозволенного, так что не бойся и не впадай в панику. Поверь мне, девочка, Сол Голдблюм скорее руку себе отрежет, чем позволит своей любимой Даночке попасть в беду. Но вот еще что...

Он быстро перетасовал колоду черных листов и вытащил какой-то график.

– Мне очень не хочется этого говорить, но компьютер... Взгляни сюда. Здесь провисание, критическая точка. Есть вероятность, что процесс распада начнется сам, без нашего вмешательства. Вероятность небольшая, но как твой доктор и как твой друг, Дана, я обязан предупредить тебя об этом. К тому же распад можно предупредить. Ты, наверное, слышала от подруг – они, если не ошибаюсь, называют это «поцелуем Снежной королевы».

– Я, пожалуй, лучше сяду, док, – сказала Дана. «Поцелуй Снежной королевы» – единственное спасение от синдрома ураганного старения. Те, кто успевал прибегнуть к этому средству, действительно сохраняли молодость – правда, по необъяснимому капризу природы, красота их становилась чужой, нечеловеческой и холодной, и мужчины, как правило, избегали близких контактов с ними. Две главные проблемы, связанные с «поцелуем», – сомнительный результат и колоссальная стоимость операции. В основе «поцелуя» лежали мало кому понятные физические законы, и услуга эта предоставлялась всего тремя-четырьмя клиниками, использующими сверхсовременную аппаратуру. Понятно, что цена зашкаливала далеко за планку, устанавливаемую центрами ревитализации для не самых бедных клиентов.

– Вы уверены, что мне без этого не обойтись?

– Что значит «уверен», девочка? Может, завтра мессия сойдет на землю и станет судить всех по своему закону – кто в наши дни может быть в чем-то уверен? Слава богу, мы знаем, что нам грозит, и у нас еще есть время. «Поцелуй» заморозит те процессы в твоем прекрасном теле, которые теоретически – Дана, я сказал «теоретически»! – грозят неприятными последствиями. После этого тебе лет двадцать не понадобятся никакие омолаживания, а за это время наука что-нибудь придумает. Наука ведь не стоит на месте, нет, Даночка, ученые все время придумывают что-то новенькое...

Через двадцать лет я буду никому не нужна, подумала Дана. Особенно пройдя через «поцелуй Снежной королевы». Можно подумать, Фробифишер станет со мной возиться. Но если быть честной, Дана, ты же предполагала такой вариант, разве нет?

– Почему вы не хотите написать этого в отчете, док? Боитесь, что Фробифишер...

Голдблюм смешным жестом марионетки вскинул руку и приложил палец к губам.

– Никаких имен, Дана. Просто такие конфиденциальные сведения мы всегда стараемся сообщать нашим клиентам лично. И потом, «поцелуй» недешев. Тебе наверняка придется объяснять, почему клиника предложила сделать такую дорогостоящую операцию именно сейчас. Подумай, что именно нужно знать твоему боссу. И можешь рассчитывать на меня, девочка, – он узнает только то, что ты посчитаешь нужным ему сообщить.

К Дане постепенно возвращалось самообладание. Она откинулась в кресле, закинула ногу на ногу – новая кожа отозвалась болью потревоженного ожога. Старая сморщенная обезьянка напротив ободряюще улыбалась, но глаза ее смотрели настороженно.

– Сол, – Дана впервые назвала доктора по имени, – как вы себе представляете такой вариант? Моему боссу придется смириться с тем, что я больше не омолаживаюсь, и одновременно выложить кучу денег на мое превращение в ледяную куклу? Надо быть полным идиотом, чтобы добровольно пойти на такое, а Роберт совсем не идиот. Да он вышвырнет меня как котенка, едва услышав про мои проблемы. Подскажите мне, что бы вы сделали на моем месте. В конце концов, это наверняка не первый случай в вашей практике...

Следи за глазами, Дана, приказала она себе. Если он посмотрит вверх и вправо – значит, солжет. Фробифишер когда-то сам объяснял ей эти азы психологического тестирования.

Голдблюм посмотрел прямо на нее.

– Дана, на твоем месте я вообще не стал бы делать себе эти дурацкие операции. Мне семьдесят два года, Дана, я еще помню времена, когда даже в забытых богом кварталах Южного Бронкса из кранов текла нормальная вода, которую можно было пить... Тогда люди тоже были одержимы идеей вечной молодости, просто наука не могла еще им помочь. А я, хоть был молодым и глупым, уже понимал, что это неправильно. Нельзя нарушать божественное предначертание, а ведь то, что записано у нас в клетках, в спиралях ДНК, это и есть голос неба. Сказано тебе выглядеть в тридцать лет двадцатилетней – ты и будешь так выглядеть. Но в шестьдесят возвращать себе облик подростка – это просто издевательство над промыслом божьим. Моя вера очень строга в таких случаях: за все прегрешения, подобные этому, следует жестокая и неотвратимая кара. Но ты не можешь упрекнуть меня в том, что я не предупреждал тебя раньше – в той или иной форме я говорил тебе это с первого же дня. Просто ты не слушала и рассчитывала на везение – как и все молодые люди...

Да уж, подумала Дана, можно подумать, у меня был выбор.

– Налейте мне чего-нибудь выпить, док, – сказала она, облизнув губы – они по-прежнему были горячими и сухими, и это ее беспокоило. – Желательно покрепче, чем ваш фирменный витаминный коктейль.

– Только для тебя, девочка: настоящий джин. Тридцать лет выдержки, на лучшей английской воде. Устроит?

Дана благодарно улыбнулась.

– Чудесно, док. Так что, черт возьми, вы мне все же посоветуете?

Соломон Голдблюм протянул ей пузатый стакан с прозрачной, пахнущей можжевельником жидкостью.

– Поговори с боссом. Не вдавайся в детали – все равно ему это неинтересно, насколько я его знаю. Скажи, что я рекомендую тебе пройти стабилизирующий курс и что это займет недели три. У тебя есть какие-нибудь средства помимо страховки?

– Страховки недостаточно?

– Абсолютно недостаточно. Иначе я не стал бы задавать таких вопросов.

– Черт, док, я правда не знаю... Раньше, еще когда я была моделью... мы с девочками делали кое-какие вклады в инвестиционные фонды, но потом... Вы же знаете, что было потом, Сол...

Потом к власти пришло Белое Возрождение. Права граждан Федерации неанглосаксонского происхождения были ощутимо урезаны: в частности, они потеряли право свободно распоряжаться своими вкладами в национальные фонды. Когда Дану взял под свое крылышко Фробифишер, его адвокаты провели какую-то хитрую операцию по установлению опеки над ее финансами; в результате Дана, в отличие от своих старых подруг, ничего не потеряла, но контроль над деньгами все равно был сосредоточен в руках ее босса. Поэтому вопрос доктора застал ее врасплох.

– Ты должна осторожно выяснить, какими средствами располагаешь. Может быть, удастся оформить кредит, хотя, как я понимаю, тебе это будет непросто. В любом случае у нас еще есть время. Компьютер показывает, что если те изменения, о которых мы говорили, действительно начнутся, то случится это не раньше чем через полгода. К тому же вполне вероятно, что тревога окажется ложной.

Дана одним глотком допила джин.

– Спасибо, Сол. Я не забуду вашу заботу... никогда. – Она легко вскочила на ноги, снова становясь самой собой – блестящей, уверенной в себе Даной. – Все, полетела обрабатывать Роберта.

Старый доктор осторожно взял ее тоненькую горячую руку и прикоснулся к ней пергаментными губами.

В этой стране никто не целовал женщинам руки. Но Соломон Голдблюм родился в семье эмигрантов из Польши, и дед его, тоже доктор, помнивший еще шикарную жизнь довоенной Варшавы, научил его многим вещам, о которых здесь никто и понятия не имел. Соломону Голдблюму было жаль Дану. Богатый опыт подсказывал ему, что ни на какие кредиты этой словацкой девочке – существу третьего сорта в жесткой иерархии Белого Возрождения – рассчитывать не приходится. Но, с другой стороны, девочка была воспитанницей самого Роберта Фробифишера, а имя Высокого представителя Совета Наций могло перевесить любые контраргументы. Посмотрим, сказал себе старый доктор, в конце концов, бог любит молодых и красивых...

Когда за Даной закрылась дверь, он включил монитор внешнего обзора. Серебристый вингер Даны стоял на VIP-площадке на крыше клиники. Голдблюм ждал. Вот на экране появилась стройная девичья фигурка в обтягивающих брючках, вот раскрылась мембрана вингера, пропуская ее в кабину... Машина снялась с места мягко и плавно, и доктор с облегчением покачал головой. Самообладание у девочки отменное, чувствуется суровая школа Фробифишера.

Когда вингер Даны исчез из сектора обзора, скрывшись за стеклянными башнями Манхэттена, Голдблюм активизировал компьютер. Поверхность рабочего стола засветилась, и мягкий дружелюбный баритон сказал:

– Боюсь, я был прав, док. Анализ внешних реакций и тест на алкоголь показывают, что пациент находится в состоянии перманентного нервного стресса, что повышает вероятность скачкообразного распада в два – два с половиной раза. Рекомендую интенсивную антистрессовую терапию с помещением пациента в искусственную среду типа фата-морганы и месячный курс транквилизаторов. Больше витаминов, солнечного света и секса. В результате прогнозирую снижение вероятности распада до пятнадцати-двадцати процентов. Ваши комментарии?

– Расскажи это ее боссу, – вздохнул Голдблюм.

Сидя в бронированном коконе королевских апартаментов, Тамим ас-Сабах шептал про себя слова хадиса блаженного Абу Хурайры: «Если начинается Рамадан, то раскрываются врата рая, закрываются врата ада и накладываются оковы на Сатану и слуг его». Рамадан – месяц поста, милости и прощения. Простим же каждого, кто причинил нам зло словом или делом... Отстранимся же от всего, что мешает творить добро в этот месяц Добра...

Рамадан давно уже начался, в который раз сказал себе Тамим ас-Сабах. Близится Ночь могущества, Ляйлятуль-Кадр, когда поклонение Аллаху значит больше, чем в течение тысячи месяцев. А ты, ничтожный, приближаешься прямо к разверстым вратам Ада. Неужели мудрый Абу Хурайра (да будет доволен им Аллах!) ошибался? Силы преисподней могущественны как никогда... кто способен остановить железную поступь темного воинства? Уж, во всяком случае, не ты, жалкая тень величия чужих предков... Тонкие пальцы ас-Сабаха прикоснулись к бриллиантовому символу династии Саудидов, украшавшему его парадный костюм. Когда-то перед алмазным сиянием склонялись сильные люди Востока и Запада. Короли Аравии играли судьбами мировых рынков, покупали военную поддержку сверхдержав, свергали и приводили к власти диктаторов... Все осталось в прошлом. Бриллиантовая реликвия Саудидов пережила их славу. К тому же сейчас она позорнейшим образом сверкала на недостойной ее груди. Тамим ас-Сабах чувствовал, что символ династии жжет его кожу сквозь дорогую белую ткань королевского облачения. Пусть даже сам Тайный Имам благословил его на этот маскарад, ложь остается ложью. Кто продолжает лгать и лжесвидетельствовать в месяц Рамадан, тот напрасно лишает себя пищи и воды. Путь обмана приводит в ад. Адские врата гостеприимно распахнуты...

Переливчатая трель интеркома заставила его проглотить последние слова хадиса. На инкрустированном слоновой костью столике зажегся перламутровый шар системы внешнего обзора – Юсуф аль-Акмар, министр двора, топтался за дверью, ожидая позволения войти.

Ас-Сабах опустил унизанную тяжелыми золотыми перстнями руку на подлокотник кресла, и трехдюймовая плита биостали мягко ушла в ковер, пропуская гостя. Юсуф аль-Акмар переступил порог, низко наклонив голову – никто из приближающихся к королю не должен поднимать глаза до высочайшего повеления, смотреть следовало в пол. За древней традицией стояло не столько тщеславие, сколько забота о безопасности – убийце сложнее нанести удар, если он не видит точного местонахождения жертвы. Сейчас подобные церемонии потеряли всякий смысл – никто в наше время не убивает королей мечом, – но одной из немногих забот министра двора было неукоснительное соблюдение многочисленных средневековых ритуалов, в том числе и совершенно дурацких.

– Ваше Величество, – провозгласил он торжественно, – мы над Хьюстоном.

Ас-Сабах наградил его долгим изучающим взглядом. Министр двора словно сошел с картинки учебника истории – в таких одеждах щеголяли еще шейхи, оказывавшие гостеприимство Лоуренсу Аравийскому. Грудь в орденах, на самом видном месте американское «Пурпурное сердце» – здешние хозяева по достоинству оценили мужество аль-Акмара, проявленное им в сирийской кампании... Еще в Эр-Рияде Юсуф долго убеждал его надеть все королевские регалии – американцы, мол, с почтением относятся к наградам, – но ас-Сабах отказался наотрез. Бриллиантового знака Саудидов вполне достаточно, королю не пристало кичиться побрякушками, пусть даже и столь благородными, как добытые кровью военные ордена. Теперь, рядом со сверкающим, словно витрина ювелирной лавки, дядей короля ас-Сабах чувствовал себя почти голым. «Знает или не знает?– думал он, глядя на аль-Акмара. – Если знает, то наверняка считает, что я просто боюсь посягать на королевские отличия... Что ж, отчасти так оно и есть. А если не знает? Конечно, король может позволить себе некоторые вольности... в строго очерченных границах... а кому, как не министру двора, знать, где эти границы проходят. Жаль, что нельзя спросить напрямик...» Вслух он сказал:

– Приготовьте бумаги. Когда посадка?

– Ваше Величество, непредвиденные изменения в плане. Уже пятнадцать минут нас эскортируют четыре истребителя Федерации. По-видимому, хозяева собираются посадить нас не в международном аэропорту Хьюстона, а где-то в окрестностях, возможно, на Барскдейлской базе ВВС... Если это так, то большой церемониальный выход вряд ли уместен... Я бы осмелился предложить малый выход в сопровождении высших чинов гвардии количеством до восьми человек с небольшим салютом из табельного оружия охраны. Корону, с вашего позволения, можно вынести на вышитой бриллиантами подушечке. Поскольку вас не будут встречать высшие лица государства, надевать ее нет необходимости...

– Юсуф, – прервал его ас-Сабах в мягкой манере, столь свойственной королю Хасану ибн-Сауду Четвертому, – я приказал приготовить бумаги. Прочие мелочи меня мало интересуют.

Аль-Акмар, по-прежнему не поднимая головы, уколол его внимательным взглядом своих раскосых, кофейного цвета глаз. Чтобы проделать такой трюк, требовались многолетняя тренировка и опыт прирожденного придворного. «Знает, – подумал ас-Сабах почти с облегчением, – и дает мне понять, что запомнит эту дерзость. По возвращении непременно пожалуется племяннику... если, конечно, оно состоится, это возвращение...»

– Бумаги готовы, Ваше Величество. Прикажете доставить сейчас же?

– Да, – сказал ас-Сабах, – желательно уже в кейсе. Я хочу иметь их при себе... И вот что... бросьте всю эту чушь насчет гвардейцев и салюта. У меня есть серьезные основания полагать, что никого из вас не выпустят дальше этой самой военной базы.

Министр двора выглядел шокированным. По-видимому, о возможности такого варианта развития событий племянник его не предупредил. Интересно, подумал ас-Сабах, сколько всего историй заготовил хитроумный Хасан для своих верных слуг и подданных и есть ли среди них хоть одна, которую можно назвать истинной?

Эта мысль неожиданно рассердила его. Тонкие пальцы ас-Сабаха сжались в кулак. Голос его стегнул аль-Акмара шелковой плетью:

– Я не привык повторять дважды!

В это мгновение лайнер мягко завалился на левый борт – это чувствовалось даже в бронированном яйце королевских апартаментов, плавающем в компенсационном растворе, – и пошел вниз, проваливаясь сквозь километры пустоты. Аль-Акмар прижал ладони к позвякивающей орденами груди:

– Идем на посадку, Ваше Величество. Кейс будет доставлен сию минуту.

Король оказался прав. Тогда, в душной темноте нависшей над Рас-Хадрамаутом безлунной ночи, он сказал ас-Сабаху:

– Когда идешь на свидание к мертвецу, глупо рассчитывать вернуться живым. Совет Семи не раз собирался в Хьюстоне, тут нет ничего удивительного. Но на этот раз никто, кроме меня, не получал приглашения. Поэтому не жди, что вас будут встречать с фанфарами. Посадят где-нибудь в глуши... свиту изолируют, а тебя доставят к нему... тайно, в закрытом автомобиле. Постарайся держать себя с достоинством, Тамим. Может быть, твоим сопровождающим сохранят жизнь и они еще увидят своих близких. Во многом это зависит и от тебя.

– А я? – с горечью спросил ас-Сабах. – Я уже никогда не увижу своих дочерей? И Айшу тоже? Как вы полагаете, это неважно?

– Зато они останутся живы, – возразил король. – А если откажешься – обязательно умрут.

Король оказался прав. Никакой торжественной встречи здесь явно не предусматривалось. Королевский лайнер, огромный и беспомощный, словно выброшенный на берег кит, возвышался над маленькими хищными истребителями ВВС Федерации, поблескивая красными огоньками. В считанных метрах от лайнера не было видно даже вытянутой руки. На базе «Барскдейл» оказались потушены все источники света – включая прожектора и фары приземистых, похожих на гигантских жуков джипов-амфибий. Три часа ночи – самое темное время в октябре, к тому же погода, видимо, стояла по-осеннему ненастная и луну со звездами заволокли плотные тучи. Ас-Сабах, готовый ко всяким неожиданностям, спокойно дал свести себя по трапу удивленным, но не ударившимся в панику телохранителям. Где-то позади спотыкался в темноте, звеня многочисленными наградами, Юсуф аль-Акмар. Ас-Сабах мимолетно пожалел его.

– Король ибн-Сауд? – сказал кто-то, невидимый в темноте. Голос был грубый, резкий, привыкший отдавать команды. Телохранители заслоняли ас-Сабаха, не позволяя ему приблизиться к обладателю голоса.

– Кто вы? – спросил Тамим. Вместо ответа голос пролаял что-то невнятное, и в окружающей ас-Сабаха темноте произошло какое-то движение. Машинально, поддавшись порыву, Тамим опустил глаза и увидел на белом парадном одеянии, чуть ниже бриллиантового символа, крошечную красную точку – маркер лазерного прицела.

– Расступитесь, большие парни, – сказал голос. – Мне нужен король Хасан ибн-Сауд.

Ас-Сабах просунул руку между сомкнутыми плечами двух передних телохранителей и с некоторым усилием раздвинул их. Телохранители двигались медленно: у каждого на груди плясала маленькая красная точка.

– Я король Хасан ибн-Сауд, – негромко, но четко проговорил он по-английски. – Уберите снайперов. Мы прибыли с дружественным визитом.

– Я полковник Бейли, – перебил невидимка. – И у меня приказ доставить вас в Хьюстон. Одного, без охраны. Ваши люди останутся на базе, за ними здесь присмотрят. Пойдемте, мистер ибн-Сауд.

Ас-Сабах усмехнулся. Король предупреждал его и об этом. «Держи себя с достоинством», – Тамим эту фразу повторил по меньшей мере дважды.

– Полковник, я был бы весьма признателен вам, если бы вы обращались ко мне «Ваше Величество». Несколько лет назад в аналогичной ситуации один офицер нанес неумышленное оскорбление наследнику японского императора... Насколько мне известно, в настоящий момент он чистит гальюны где-то в районе Ньюфаундленда – правда, уже в качестве рядового.

Бейли фыркнул. Ас-Сабах повернулся к аль-Акмару и сказал по-арабски:

– Юсуф, я уезжаю. Помоги нашим хозяевам устроить людей. Пилоты и часть охраны должны остаться на борту. За безопасность делегации отвечает бен Теймур, за все прочее – ты. Я вернусь к вечеру. Запомни – никакие проявления инициативы мне не нужны.

– Но, Ваше Величество... – пробормотал совершенно сбитый с толку министр двора.

Тамим отвернулся.

– Пойдемте, полковник, – сказал он, выходя из светового конуса, падающего из открытого люка лайнера. – Только учтите: я вас абсолютно не вижу...

Темнота перед ним внезапно сгустилась и приняла очертания громоздкой человекоподобной фигуры с огромной уродливой головой. Полковник, больше похожий на инопланетное чудовище из фантастической фата-морганы, протягивал ему нечто отдаленно напоминающее очки.

– Наденьте, – посоветовал он. – И следуйте за мной к машине... Ваше Величество.

Очки, как и следовало ожидать, оказались ноктоскопом. Ас-Сабах нацепил их, неумело защелкнув обруч где-то на затылке и больно защемив при этом волосы. Окружающий мир тут же стал серо-зеленым, полковник перестал казаться монстром, а его уродливая пучеглазая голова обернулась армейским шлемом. Метрах в десяти на призрачно мерцающей трупной зеленью дорожке громоздился армейский джип-амфибия, тускло отсвечивающий слепыми глазницами прожекторов.

– Послушайте, полковник, – сказал ас-Сабах, когда подскочивший водитель распахнул перед ним заднюю дверцу джипа, – а к чему весь этот спектакль с темнотой? Или это военная тайна Федерации?

– Требования безопасности, – коротко ответил Бейли. Он взгромоздился на сиденье рядом с водителем, так что ас-Сабах остался в гордом одиночестве. Помедлив с минуту – джип мягко тронулся с места и заскользил куда-то в непроницаемую даже для ноктоскопа темень, – полковник добавил: – Наше командование придает большое значение вашему визиту. Есть информация, что Подполье может воспользоваться случаем и попытаться нанести удар по добрым отношениям нашей страны с арабским миром. Именно поэтому вам был оказан столь необычный прием. Приношу извинения.

Ас-Сабах улыбнулся невидимой улыбкой. Подполье, осуществляющее террористическую акцию в самом сердце Прекрасного Нового Мира, поразительно романтично. Вполне в духе голливудских блокбастеров. Жаль, что настоящие террористы не ведают о том, как они запугали бедных вояк Федерации вплоть до того, что те даже свет на своих базах включать боятся. Сказки для прыщавых подростков – вот что это такое. Неуклюжее прикрытие, позволяющее оправдать несчастный случай с правителем дружественного государства – король Аравии пал жертвой подпольщиков, ничего не поделаешь, терроризм... Только вот зачем рассказывать эти сказки будущей жертве – ей-то все равно возмущаться недолго. Объяснили бы лучше Юсуфу аль-Акмару... или он тоже в списке будущих жертв?..

«Я не знаю, зачем он зовет меня», – сказал Тамиму король. Над Рас-Хадрамаутом зияла черная, без единого проблеска света, подобная жерлу потухшего адского вулкана бездна. Они стояли у парапета, ограждавшего высокую террасу, вознесенную над морем, – лозы винограда с тяжелыми гроздьями спелых ягод свисали с кедровой крыши, – и прислушивались к шуму волн в темноте. Тамим ас-Сабах впервые в жизни разговаривал с королем. Чувства восторга, благоговения, восхищения переполняли его. Король делился с ним секретами государственной и мировой политики, поверял тайны, известные лишь немногим избранным... Теперь ас-Сабах многое бы отдал, лишь бы никогда не встречаться с Хасаном ибн-Саудом Четвертым. Но теперь было уже поздно.

– Слышал что-нибудь о Совете Семи? – спросил король. Тамим, отчаянно стыдясь своего невежества, помотал головой, потом сообразил, что король не смотрит на него, и выдавил:

– Нет, Ваше Величество... Простите...

– Тебе нечего просить прощения, – сказал Хасан ибн-Сауд. – Многие люди поважнее тебя никогда не слыхали о такой организации. А между тем она уже тридцать лет держит в своих руках судьбы нашего мира. Совет Семи создал Дэвид Финч, он же пригласил войти в него моего отца. Когда отец умер, место в Совете перешло ко мне вместе с королевским титулом.

Ас-Сабах слушал, затаив дыхание. Он чувствовал себя попавшим в одну из тех фата-морган, которые оживлял своим искусством вплоть до вчерашнего вечера. Вечера, когда четверо высоких молчаливых мужчин с одинаково невыразительными лицами зашли к нему в лавку, предъявили жетоны тайной королевской полиции и вывели его через заднюю дверь на глухую улочку, где уже ждал старомодный автомобиль с темными стеклами.

– После смерти Дэвида Финча его место в Совете занял Иеремия Смит – о нем ты, должно быть, знаешь.

– Хьюстонский Пророк? – пробормотал ас-Сабах.

– Именно. С приходом Пророка власть Совета усилилась чрезвычайно. Он подмял под себя и Конгресс Федерации, и Евросоюз, вообще все, до чего смог дотянуться. Мировое правительство – вот что такое сейчас Совет Семи. А Смит стал во главе этого правительства.

Хасан ибн-Сауд положил локти на парапет и наклонил голову вниз, словно высматривая что-то в невидимых волнах.

– Белое Возрождение – его затея. Служба генетического контроля – его чудовищное детище. Стена в азиатских степях – плод его безумного воображения. Он – ал-Адувв, дьявол в человеческом обличье. Он явился в мир, чтобы сбросить его в пропасть.

– Но, Ваше Величество, – возразил ас-Сабах, чтобы заполнить тягостную паузу, повисшую на террасе после этих слов, – Хьюстонский Пророк мертв... Террористы добрались до него в Куала-Лумпуре. Может быть, он и дьявол, но он сгорел в адском пламени.

– Хьюстонский Пророк жив, – сказал король, не поворачивая головы. – Во всяком случае, какая-то часть его сатанинской сущности жива до сих пор. И он хочет видеть меня.

–... Хьюстон, – грубый голос полковника Бейли вернул ас-Сабаха к реальности. – Добро пожаловать в столицу мира. Бывали у нас раньше, Ваше Величество?

– Да, – отозвался Тамим. – Неоднократно.

Он почти ничего не видел. Мимо проносились цепочки огней, отмечавших, скорее всего, многоуровневые линии эстакад, мигали какие-то надписи, разобрать которые на такой скорости не представлялось возможным. Разноцветные сполохи уносились назад быстрее, чем взгляд успевал на них сосредоточиться. Если прижаться лбом к стеклу, можно было разглядеть, как наверху, на огромной высоте, переливаются пульсирующие радужные паутинки, словно наброшенная на город сверкающая сеть из драгоценных камней.

– Хьюстон – странное место, – рассказывал король ас-Сабаху. – Безобразное, как почти все американские города, только еще хуже. И очень грязное. Нефтяной центр Америки. Когда началось Белое Возрождение, он стал еще больше, потому что туда стекались фанатики, специально для них выстроили обнесенные глухими стенами жилые кварталы за рекой и на территории старых заводов. Но чище он не стал. Жители его все сумасшедшие. Считают свой город раем на земле, а Техас – избранной богом землей. Отозваться плохо об этом вонючем городе – значит нажить себе кучу врагов. Запомни хорошенько, Тамим: ты ни в коем случае не должен говорить там то, что думаешь. Я был в Хьюстоне трижды, и трижды я хвалил это отвратительное место, хотя каждый раз мне казалось, что язык мой откажется произносить столь очевидную ложь...

– Прекрасный город, – сказал Бейли. – Мы считаем, что это про него сказано в Библии: Новый Иерусалим. Как вы полагаете, Ваше Величество?

– Так говорил Пророк Смит, – ответил ас-Сабах спокойно. – Мы чтим Пророка и его слова.

Полковник удовлетворенно кашлянул.

– Еще бы нам его не чтить. Мы все обязаны ему жизнью. Мой отец служил в авиации во время последней войны с ублюдком Хусейном, его эскадрилья базировалась под Джиддой, это где-то в ваших краях. Он рассказывал, что в то время у вас не продохнуть было от разных индусов да китаез, а уж ниггеров по улицам шлялось больше, чем в самой Африке. Вот кто обжирал вас, жировал на вашей нефти, пил вашу воду! А Пророк всему этому положил конец...– Он вполоборота повернулся к ас-Сабаху – на плече золотом блеснула эмблема Федерации – расправивший над планетой белые крылья орел, – и, понизив голос, добавил: – Да и у нас, если говорить начистоту, царил самый настоящий содом. Половина Техаса по-английски вообще не понимала, разве что самую малость. Тогдашнее правительство даже собиралось сделать испанский вторым государственным языком страны... Ниггерам нельзя было в лицо сказать, что они ниггеры – вы представляете? Вас бы по судам затаскали, честно говорю. Но все это, слава господу, кончилось. Теперь в Америке люди чувствуют себя так, как и должны чувствовать овцы пастыря доброго...

«Интересно, – подумал ас-Сабах, – когда настоящий Хасан ибн-Сауд приезжал сюда, эти сумасшедшие и с ним разговаривали будто со случайным попутчиком в автобусе? И как его королевское величество реагировал на такое обращение?»

– Полковник, – сказал он холодно, – вы меня весьма обяжете, если поднимете перегородку между нашими сиденьями. Мне необходимо поработать с документами.

«Не бойся ставить их на место, – учил его король. – Пока ты – то есть я – зачем-то им нужен, они будут плеваться и огрызаться, но выполнят все твои распоряжения. Если же ты проявишь слабость, то, во-первых, они могут заподозрить неладное, а во-вторых, устроят тебе совершенно нестерпимую жизнь.

Единственный человек, с которым ты должен вести себя почтительно, это сам Пророк или тот, кто выдает себя за Пророка. Говорят, ему никто никогда не говорил «нет» – во всяком случае, никто из тех, кто остался после этого жив. Здесь дело не в гордости – просто если ему что-то взбредет в голову, то расплачиваться придется не только тебе или мне. Постарайся хорошо запомнить мои слова, Тамим».

Тамим запомнил. Все беседы с королем – они разговаривали трижды – отпечатались в его памяти в мельчайших деталях. Попутно он проглотил огромный объем дополнительной информации: воспоминания самого Хасана ибн-Сауда, административная структура Федерации и Совета Наций, базовый курс экономики, картотека на две с половиной тысячи персоналий. Но эти данные забивались в память в течение недели специальной мнемонической программой и, независимо от его желания, сохранялись там несколько месяцев. Здесь же срабатывал совершенно другой эффект – закрывая глаза, ас-Сабах видел себя и слышал свой собственный голос, обращенный к безликой темной фигуре, похожей на смутное отражение в старинном матовом зеркале. Собственно говоря, именно это и называлось имперсонацией.

Когда Хасан ибн-Сауд Четвертый, король Аравии и Эмиратов Персидского залива, объяснил, что ему нужно от скромного имперсонатора пиратских фата-морган Тамима ас-Сабаха, тот испытал острый леденящий ужас. Ужас и обида – вот те два чувства, которые владели ас-Сабахом в ту ночь на веранде, когда благоговение перед королем рассыпалось в прах от слов Хасана ибн-Сауда:

– Хьюстонский Пророк жив и хочет меня видеть. Не знаю, зачем я ему понадобился, рискну только предположить, что это как-то связано с Большим Хэллоуином. Признаюсь тебе: в мои планы не входит покидать страну до наступления месяца Шавваль. Но и отказать Пророку я тоже не могу. Поэтому я решил подыскать человека, который сыграл бы роль короля Аравии перед лицом Иеремии Смита или того, кто унаследовал его власть. Тамим ас-Сабах, знай, что я выбирал долго и остановил свой выбор на тебе.

«Ну почему именно на мне?» – хотел крикнуть Тамим, но удержался при мысли о таящихся во тьме телохранителях короля. Хасан ибн-Сауд, словно услышав его так и не родившийся крик, тихонько засмеялся.

– Тому много причин, Тамим ас-Сабах. Во-первых, хотя это и не главное, ты очень похож на меня. Нет нужды делать тебе пластическую операцию – достаточно изменить прическу, подстричь усы и бородку, немного изменить походку... Но, повторяю, это не самое важное – в конце концов, моя внешность вполне заурядна, что бы ни говорили по этому поводу придворные льстецы. Самое важное – то, что ты имперсонатор, причем превосходный. Открою тайну: несколько лет назад тебя обнаружили во время полицейской операции по выявлению дилерской сети нелицензионных фата-морган. На тебя донес один из твоих же поставщиков, имени я, разумеется, не помню, да оно и не имеет значения – человек этот все равно уже давно умер. Но качество программ, попавших в руки полиции, оказалось столь высоким, что чья-то умная голова решила не арестовывать тебя, а всего лишь занести в особый список... Оживленные тобой персонажи не уступали лицензионным голливудским матрицам! Тамим ас-Сабах, ты настоящий гений имперсонации, при этом гений, совершенно никому не известный! Прозябающий в жалком одноэтажном доме в старом районе, создающий свои шедевры на допотопном оборудовании убогой лавчонки... Откровенно говоря, я сомневался, что мне удастся найти человека, столь полно отвечающего всем моим требованиям. Почему ты не пробился наверх, Тамим?

– Почему? – глупо переспросил ас-Сабах. – Не знаю, Ваше Величество... Я всегда старался быть незаметным, и люди не обращали на меня внимания. Вы говорите, что меня вычислили полицейские... но ведь даже они не стали меня трогать. В моей жизни такое случалось нередко...

Король вновь рассмеялся – смех у него был приятный, совсем не обидный, так мог смеяться старый добрый друг.

– Скромняга... А почему ты выбрал себе такой странный псевдоним?

Тамим замялся. Информпакеты фата-морган содержали копирайты разработчиков и имперсонаторов – раньше, насколько он знал, для этой цели служили титры, предварявшие фильм. Когда мастерство ас-Сабаха стало приносить ощутимый доход (львиная доля которого оседала в карманах оптовиков), один из постоянных клиентов посоветовал ему зарегистрировать свою торговую марку. Разумеется, не имя, но что-то вроде сетевого ника, которое позволило бы поклонникам с легкостью находить оживленные им фата-морганы среди огромного потока пиратских программ. Тамим долго думал и перебирал варианты, но так и не смог остановиться на чем-либо одном и обратился за помощью к Айше. Жена долго смеялась и наконец посоветовала взять псевдоним Джингиби – «Призрак». Это было домашнее прозвище ас-Сабаха, которому постоянно доставалось от Айши за умение бесшумно возникать у нее за спиной и пугать бедную женщину до полусмерти. Но как объяснить это королю?

– Мой псевдоним также связан с незаметностью, Ваше Величество, – краснея, пробормотал ас-Сабах. – Видите ли, призраки... привидения... они обычно такие бесплотные, ухватить не за что... можно, например, пройти сквозь них, как сквозь туман, и ничего не почувствовать... в этом-то, вероятно, все дело.

– Превосходно, – сказал ибн-Сауд. – Как бы то ни было, ты выбрал очень удачный псевдоним, Тамим Джингиби. Ближайшие десять дней тебе предстоит провести в моем дворце, но проживешь ты их бесплотным призраком.

– Но, Ваше Величество, у меня есть невыполненные обязательства перед клиентами... Дело мое, может быть, и невелико, но от того, хорошо или плохо я его веду, зависит моя репутация...

Король предупреждающе поднял руку, и ас-Сабах умолк.

– Забудь о своем деле, Тамим, – мягко сказал Хасан. – Три часа назад неизвестные грабители ворвались в мастерскую великого, но мало кому известного имперсонатора Джингиби и застрелили его, а лавку сожгли. Отныне твоя репутация принадлежит истории. Если ты не возражаешь, долги, которые остались у покойного, заплачу я.

Ас-Сабах молчал, чувствуя, как мир вокруг него начинает расплываться, теряя привычные очертания.

– Вдова и дочери покойного в настоящий момент находятся в полицейском участке, причем вдове требуется медицинская помощь. Если ты согласишься выполнить мою просьбу, Тамим, помощь ей будет оказана и она проживет еще очень долго. Если нет...

Король замолчал. Ас-Сабах пытался набрать в легкие ставшего вдруг очень плотным и горячим воздуха и никак не мог этого сделать. Страшные гроздья черного винограда угрожающе раскачивались в резных проемах высоких окон, отбрасывая уродливые тени на мраморный пол террасы.

– Ничего сверхъестественного от тебя не требуется. Ты научишься быть королем – для ограниченного круга лиц, в десятке типовых ситуаций, вполне сравнимых с обычной фата-морганой. Ты отправишься в Америку и встретишься там с Хьюстонским Пророком. Ты узнаешь, чего он от меня хочет, и постараешься сообщить мне все, что окажется действительно важным. После этого ты исчезнешь. Я мог бы солгать тебе и пообещать, что отправлю всю твою семью куда-нибудь на край света, на остров Дильмун. Но я редко лгу и никогда не делаю этого без необходимости. Если ты вернешься из своего путешествия живым, я позабочусь о том, чтобы никто и никогда не узнал о подмене. Подумай сам, имперсонатор, и ты поймешь, что это единственно верное решение. Но твоя жена и девочки останутся жить. Больше того, я торжественно обещаю, что если ты выполнишь это задание, то жить они будут в достатке и даже твои внуки никогда не забудут вкуса чистой воды.

– Это означает, что у меня нет выбора?

– Разумеется, – печальным голосом отозвался король. – Не переживай, Тамим, выбора нет не только у тебя. У всего нашего мира выбора уже не осталось...

...Он так глубоко нырнул в омут воспоминаний, что возвращение к реальности ударило по натянутым до предела нервам, словно луч яркого солнца по привыкшим к темноте глазам. Машина стояла без движения. Кто-то – он не видел, кто именно, – распахнул дверцу и ждал, когда король Аравии покинет салон.

«Ты должен сохранять мужество, – сказал ас-Сабах самому себе голосом короля, – ты должен держаться стойко и с достоинством... Иди, и да будет милостив к тебе Аллах!»

– Сюда, Ваше Величество, – услышал он голос Бейли. Теперь полковник говорил не так отрывисто и на полтона ниже, словно боялся потревожить кого-то. – Прошу вас, пойдемте... вас ждут.

Ас-Сабах вышел из машины и огляделся. Джип стоял в гигантском полутемном помещении, похожем скорее на ангар, нежели на гараж. Слева и справа громоздились какие-то решетчатые конструкции в три человеческих роста высотой. На площадках решетчатых башен, нацелившись тупыми рылами куда-то за спину ас-Сабаха, замерли массивные многоствольные пулеметы. Тамим непроизвольно обернулся – позади никого не было, только медленно и торжественно смыкались массивные створки ворот ангара.

– Пойдемте, Ваше Величество, – повторил полковник Бейли совсем уже придушенным голосом. Ас-Сабах подхватил с сиденья плоский титановый кейс и послушно двинулся за своим провожатым.

Здесь повсюду царил полумрак. Источником освещения служили горевшие вполнакала синеватые лампы, упрятанные в толщу стен. Одна такая лампа, освещавшая неприметную металлическую дверь в задней стене ангара, при их приближении начала мигать все быстрее и быстрее, так что у ас-Сабаха слегка закружилась голова. Мерцание лампы очень напоминало сигнал тревоги, не сопровождавшийся, однако, ни ревом сирены, ни иными звуковыми эффектами – напряженную тишину ангара нарушал только гулкий звук их шагов. На секунду Тамиму показалось, что пулеметы на башнях разворачиваются на сферических турелях и нашаривают хищными рылами его долговязую фигуру.

– Не волнуйтесь, Ваше Величество, – шепотом произнес полковник. – Система требует идентификации.

Он подошел вплотную к металлической двери и приложил к ней ладонь. Откуда-то из темноты сверкнул радужный лучик, кольнул полковника в глаза. Потом дверь ушла в сторону – абсолютно бесшумно, словно растворившись в темноте.

– Полковник, а как же пропустили меня? Неужели особам королевской крови допуск не требуется? – поинтересовался ас-Сабах, спускаясь вслед за полковником по крутой винтовой лестнице и недоумевая, в каком же странном месте назначил ему встречу тот, кого король Аравийский считал могущественнейшим человеком мира.

– Вы – гость, – ответил Бейли, не оборачиваясь. – Вас пригласил сам Пророк. Мы оскорбили бы Пророка, подвергнув вас проверке.

«Надо же, как повезло, – подумал ас-Сабах. – Интересно, предусматривал ли ибн-Сауд возможность сканирования сетчатки глаза или проверки папиллярных узоров? Наверное, предусматривал – не случайно же меня накануне полета заставили целый час держать руки в чане с отвратительным теплым студнем, так и не объяснив, в чем смысл этой неприятной процедуры. Впрочем, доктора Газеви трудно упрекнуть в излишней разговорчивости... Жив ли он еще?»

Доктор Газеви входил в состав маленькой группы заговорщиков, знавших правду об ас-Сабахе. Он осуществлял контроль над физической подготовкой двойника, а также помогал пройти психокоррекцию. Раз в два дня доктор делал Тамиму инъекции какого-то легкого наркотика, который, по его словам, способствовал замещению реальных воспоминаний и эмоций искусственно сконструированными образами. После третьей инъекции ас-Сабах, уже освоившийся в роли короля, провел полночи без сна, решая любопытную задачу – каким путем можно гарантированно избавиться от некоего ас-Сабаха после выполнения им деликатного и не терпящего огласки поручения. В конце концов он пришел к выводу, что лучше всего ввести в организм агента медленно действующий яд, который должен сработать не раньше, чем вышеупомянутый ас-Сабах завершит свою миссию. С тех пор Тамим невзлюбил доктора Газеви. Доктор, впрочем, платил ему тем же, обращаясь с ас-Сабахом как с безличным лабораторным животным.

Лестница наконец кончилась. Они оказались в помещении, до странности напоминавшем большой лифтовый холл старинного отеля, только по бокам от лифтов вместо милых сердцу администрации «Уолдорф-Астории» псевдоантичных ваз замерли литые фигуры автоматчиков.

При появлении полковника и ас-Сабаха автоматчики – каждый под два метра ростом – одинаковым движением взяли «на караул». Сверкнули серебряные шевроны с искристо-белым, сахарным солнцем. Гранитные подбородки дернулись вверх и в сторону.

– Лучшие солдаты в мире, – громко сказал полковник. – Гвардейцы Белого Возрождения, гордость нации...

Ас-Сабах, знавший о Гвардии Белого Возрождения все, что знал о ней король ибн-Сауд, вдруг поймал себя на странной мысли – солдаты караула показались ему андроидами, стандартными персонажами фантастических фата-морган. Вряд ли такая ассоциация могла прийти в голову королю, человеку глубоко религиозному и судившему об искусстве фата-морган только по рассказам советников. То, что король дилетант и похвалы его стоят недорого, ас-Сабах выяснил довольно скоро, а позже убедился, что ибн-Сауд вообще считает ремесло имперсонатора насквозь греховным. Что, впрочем, не мешало королю использовать презренного лицедея в качестве своего двойника.

С шелестом разошлись хромированные дверцы лифта, и ас-Сабах с полковником вошли. Роль лифтера здесь, разумеется, выполнял гвардеец – близнец тех, что стояли в холле, – такой же огромный и с таким же гранитным подбородком. Он вскинул руку к фуражке, Бейли коротко кивнул ему, и лифт, помедлив секунду, рухнул куда-то вниз.

«Ты приближаешься к вратам ада, – повторял про себя ас-Сабах, – будь же спокоен и тверд, ибо Аллах не оставит тебя в своей милости...»

«Я не знаю, куда тебе предстоит попасть, Тамим, – сказал ему король. – Когда Совет Семи собирался в Хьюстоне, это обычно происходило в здании, называемом Башней Финча, еще с тех пор, когда он был губернатором Техаса. Но сейчас речь идет не о встрече Совета. Поэтому я не могу сказать, где именно ты окажешься. На всякий случай готовься к тому, что тебе придется спуститься в ад».

Он знал, подумал ас-Сабах, но если знал, почему не поделился своим знанием со мной? Ведь это разрушает образ, я все больше выскальзываю из оболочки Хасана ибн-Сауда Четвертого и становлюсь собой – маленьким испуганным мастером имперсонации... Нет, я не должен так думать... я не должен бояться... дух мой крепок и благословение всевышнего надо мною... Гордость и слава династии не дают мне права испытывать страх, ибо что такое адское пламя для неукротимого воина Аллаха...

Лифт замедлил движение, бешеное биение сердца постепенно успокаивалось. Великан-гвардеец перехватил автомат левой рукой, взял «на караул». Кабина остановилась.

Ас-Сабах и Бейли вышли в помещение, залитое колючим светом кварцевых ламп. Охраны здесь уже не было, но ощущение ее незримого присутствия только усилилось.

– Я подожду вас здесь, Ваше Величество, – Тамиму показалось, что он расслышал в голосе полковника нотку явного облегчения, – а вас попрошу пройти в дверь налево. – Бейли взглянул на часы. – Пророк примет вас через две минуты.

– Благодарю, полковник, – сказал ас-Сабах и, не глядя более на своего провожатого, шагнул к указанной двери.

Когда дверь бесшумно закрылась за ним, отрезав его от полковника, лифта, гвардейцев – вообще от всего мира, человек, бывший одновременно Хасаном ибн-Саудом, королем Аравийским, и Тамимом ас-Сабахом, имперсонатором фата-морган из квартала Аль-Завахия, понял, что действительно попал в ад.

Сначала он увидел глаза. Огромные, словно у совы, с размытой, почти бесцветной радужкой и удлиненными зрачками. Глаза пристально смотрели на него из-за какой-то зеленоватой завесы, и ас-Сабах не сразу понял, что перед ним стекло или, во всяком случае, прозрачная перегородка.

Потом он увидел все остальное.

Комната, в которой находился ас-Сабах, едва ли превосходила размерами кабину лифта. Из мебели в ней имелось только привинченное к полу белое пластиковое кресло, выглядевшее позаимствованным с ближайшей автобусной остановки. Всю противоположную стену занимало огромное окно.

Мощная рама из пузырчатой биостали обрамляла толстое, преломлявшее свет стекло, отгораживавшее комнату от гигантского – метров двадцать в глубину, – заполненного плотной зеленоватой жидкостью аквариума. Оттуда, из аквариума, глядели на ас-Сабаха огромные, лишенные ресниц глаза.

Минуту он стоял, пытаясь справиться с шоком. Разумеется, что-то такое он (та его часть, которая была Хасаном ибн-Саудом) слышал и раньше – смутные слухи, сплетни, туманные разговоры в Совете Семи. Но, во-первых, никто ничего не знал наверняка, а во-вторых, оставалась еще личность Тамима ас-Сабаха, и вот она-то испытала наибольшее потрясение.

В зеленоватой жидкости по ту сторону стекла плавал, лениво перебирая то ли культяпками рук, то ли белесоватыми плавниками, обрубок человека. Преломляющий эффект не давал разглядеть его целиком, да и жидкость была мутновата, но ас-Сабах мог поклясться, что ног у человека нет, а куцее бледное туловище сплющено книзу наподобие плоского китового хвоста. Неприятнее же всего выглядела на этом изуродованном теле почти нормальная человеческая голова – абсолютно безволосая, с кожистыми складками на затылке, с огромными распахнутыми глазами, но все же несомненно человеческая. Ас-Сабах увидел прижавшееся к стеклу лицо, туго натянутую на лбу, лоснящуюся, как у тюленя, кожу, шевелящиеся бескровные губы – и, чувствуя, как пропускает удары сердце, услышал голос жуткого существа:

– Приветствую тебя, сын Мохаммеда. Не стой столбом, садись в кресло...

Голос доносился из упрятанных в стены динамиков и благодаря системе стереоэффекта обрушивался на ас-Сабаха со всех сторон, в том числе и снизу. Звучный, сильный и уверенный голос опытного проповедника. Совсем не такой, каким могло бы говорить плавающее в зеленом киселе чудовище.

Ас-Сабах, прилагавший неимоверные усилия к тому, чтобы удерживаться в образе короля ибн-Сауда, не торопясь обошел кресло и с достоинством в него опустился. Сидеть было жестко и неудобно – очевидно, именно для подобного эффекта такое кресло здесь и поставили.

– Мир тебе, Иеремия, пророк господа, – произнес король Аравийский.

Существо за стеклом смотрело на него огромными глазами, будто стараясь заглянуть в душу.

– Много лет, – проговорило оно наконец. – Много, много лет... Когда мы виделись с тобой в последний раз, Хасан? В сорок пятом году?

– В июне сорок пятого, – подтвердил ас-Сабах. – Перед твоей роковой поездкой в Куала-Лумпур.

«Двенадцатого июня мы виделись на Совете Семи, – рассказывал ему ибн-Сауд. – Но не в Америке, а на Мальте. В те годы Иеремия любил разъезжать по свету, всюду произносил свои речи, собирал толпы фанатичных поклонников и поклонниц... Это его в конце концов и погубило...»

– Что, Хасан, не думал увидеть меня снова? – Существо искривило бледные мягкие губы в отвратительном подобии улыбки. – Не верил слухам о том, что я выжил? Ну и зря, сын Мохаммеда. Господь не оставил меня, хоть я и прошел через неописуемые страдания, превзойдя их мерой самого Иова. Кое-кто из Совета видел меня в этом обличье... а теперь пришло и твое время. Как тебе нравится мое новое тело, Хасан? Это все чудо-доктор Танака, японский кудесник. Наши доктора ни к черту не годятся, полгода держали меня в полной неподвижности, беспомощного, похожего на мумию... Но милость господня не знает границ, и в час, когда я уже готов был отчаяться, он послал мне желтую обезьяну Танаку. Знаешь, Хасан, если бы я узнал о том, чем он занимается в своем институте, раньше... строить бы ему сейчас Великую Стену, подносить камешки. Но вышло так, что попущением божьим он появился именно тогда, когда я нуждался в нем.

Иеремия Смит оторвался от стекла и, загребая коротким плавником, описал грациозный разворот, продемонстрировав ас-Сабаху бледно-розовое, как у форели, брюхо.

– Он экспериментировал с тварями божьими. Плодил уродов в поисках средства от паралихорадки и прочих мерзостей, которыми угрожали нашему миру гнусные ниггеры. Специально для меня он создал вот это тело, – Смит пошевелил плавниками, – и врастил в него то, что осталось от наполовину сожженного Иеремии Смита. Ты знаешь, сын Мохаммеда, каково это – сгорать заживо? Ты знаешь, что случилось тогда в Куала-Лумпуре? Как лопалась от жара земля и вертолеты вспыхивали в воздухе, пытаясь опуститься до уровня верхних этажей небоскребов? И как огненный смерч, словно карающий перст господа, вознесся над городом и уничтожил всех, кто пытался прийти на помощь мне и моим братьям по вере? В тот миг, корчась в адских муках, я понял, что грешил и ошибался и что самый большой грех и самая непростительная ошибка моя заключалась в чересчур снисходительном отношении к язычникам и отступникам! И я был наказан за грехи мои, и со мною тысячи разделявших мои заблуждения людей, но господь опять выделил меня из многих и вернул к жизни. А знаешь, для чего, сын Мохаммеда?

Ас-Сабах, как ни странно, уже полностью овладел собой. Точнее, он загнал все свои страхи в темный угол сознания и теперь вполне по-королевски прикидывал, для чего старому хитровану Смиту потребовалось устраивать этот спектакль с демонстрацией нового отталкивающего обличья. Он, очевидно, рассчитывает меня запугать, думал ас-Сабах, глядя на существо, кружившееся перед толстым стеклом, а запугав, потребовать некоей услуги, о которой вряд ли мог бы попросить короля Аравии кто-то другой из Совета Семи. Интересно, догадаюсь ли я, что это будет за просьба, прежде чем Хьюстонский Пророк соблаговолит мне об этом сообщить?

– Для того чтобы я завершил дело, порученное мне господом! – обрушился на него голос Иеремии Смита. – И явился мне в пламени господь, и рек: вырви плевелы с корнем, отдели агнцев от козлищ, проведи агнцев на тучные пажити, а козлищ железным посохом загони в хлев! Ибо выстроены уже хлевы для потомков Каина, и несокрушимы их стены, и крепки замки. Еще несколько дней – всего лишь дней! – и я исполню волю своего господа. Двадцать пять лет назад, выполняя его веление, я добился принятия плана «Толлан» Советом Семи. Если бы ты видел, как они сопротивлялись – и твой отец в первую голову. Как кощунственно слаба была их вера! Господь всемогущий сосредоточил в их руках ключи от богатств всего мира, а они боялись употребить эти богатства на спасение человеческого рода и колебались, как трава под ветром. Но мы убедили их – я и Дэвид Финч, ниспосланный небесами воин господа. С тех пор прошло много, много лет... Скажи мне, сын Мохаммеда, когда ты вступил в Совет Семи?

«Если это проверка, то весьма примитивная, – подумал ас-Сабах. – Скорее всего, он действительно не помнит. Означает ли это, что король Хасан ибн-Сауд играет в Совете не слишком важную роль?»

– Десять лет назад, – сказал он. – Почему никто и никогда не говорил на Совете прямо, что ты жив и продолжаешь руководить движением?

Существо за стеклом довольно забулькало, причем у основания шеи вдруг раскрылись две широкие жаберные щели, выпустив гирлянды воздушных пузырьков.

– Потому что об этом знали только избранные. В Совете, как и прежде, заседали семеро – вот только вместо меня Федерацию представлял Роберт Фробифишер. А он уже консультировался по всем вопросам со мной. И что бы он сказал тебе, сын Мохаммеда? Что каждую неделю спускается в подземелье и беседует с гигантским аксолотлем? К тому же мертвый Хьюстонский Пророк оказался даже более полезен Белому Возрождению, чем живой. Ты читал эту книжонку продажного писаки Мондрагона «Белая Заря»? Паршивенькая книжка, но как там описана моя смерть! Я рыдал, читая про свои предсмертные страдания и про детей, которые приходили к моему одру, чтобы положить букетики фиалок на одеяло! Вранье, все до единого слова вранье, не было никаких детей, их бы и близко не допустили к тому саркофагу, где болтались мои бренные останки, покуда желтомазая обезьяна Танака не всунул их в тело огромного головастика. Но легенда оказалась хороша! Знаешь, Хасан, руководить вашей бандой стало намного легче, когда я для всех вас умер. Фробифишер – толковый парень, он доносил до вас мои приказы в точности, ничего не путая и не добавляя от себя. А когда кто-то из вас упирался и не желал внимать голосу разума, я приглашал его сюда, на личную встречу. Как ни странно, спорить со мной после таких встреч охотников не находилось...

«Да, – подумал ас-Сабах, – пожалуй, это многое объясняет. Лет пять назад лорд Элгинброк два раза подряд накладывал вето на решение о демонтаже опреснительных систем в Ла-Манше. Упрямый британец, казалось, мог в одиночку сорвать перспективные проекты строительства гигантского опреснителя в Шотландских горах, и никто не знал, как выпутываться из этой ситуации. А потом вдруг, совершенно неожиданно и без объяснения причин, лорд отозвал все свои замечания, как ни в чем не бывало проголосовал „за“, и платформы были оперативно разобраны и передислоцированы на Балтику – поить чистой водичкой финнов и эстонцев... Многие пытались понять, в чем секрет происшедшей с лордом перемены, но вот до правды так никто и не докопался...»

– Означают ли твои слова, – сказал король, – что сейчас ты намерен наставить на путь истинный меня? Признаюсь, это странно, потому что нет таких вопросов, в которых мое мнение шло бы вразрез с мнением иных участников Совета Семи...

– Пока нет, – оборвал его Пророк. – Но на то господь и оставил мне разум, чтобы я мог заглядывать вперед. Хочешь присоединиться ко мне, Хасан? Мне бывает скучновато здесь, в этом бассейне. Доктор Танака поможет подыскать тебе подходящее тело... или вырастит что-нибудь новенькое. Долгая, долгая жизнь, сын Мохаммеда... Мы сможем беседовать о боге, о благодати и предопределении... Не хочешь?..

– Нет. – Ас-Сабах покачал головой. – Если ты звал меня только ради того, чтобы предложить поселиться с тобой в одном аквариуме... боюсь, ты ошибся.

– Глупец! – рявкнул Иеремия Смит, завертевшись вокруг своей оси. – Это не предложение, это предупреждение! Если я сочту нужным разделить с тобой воду,я не стану спрашивать твоего согласия, а ты не успеешь понять, что происходит. Я просто прикажу своим солдатам, воинам господа, моей верной гвардии... ты их видел, не так ли? Лучшие бойцы в мире день и ночь охраняют меня... нет, не меня, не это уродливое создание с плавниками вместо рук, а провозвестника воли творца, пришедшего, чтобы очистить землю от погрязших в грехе детей Каина... Нет, сын Мохаммеда, я не интересуюсь твоими желаниями. Я всего лишь показываю, что ждет тебя, если ты откажешься выполнить волю моего господа. Не смерть, нет – наоборот, долгая, долгая жизнь, которая покажется тебе бесконечной, как кажется мне...

– Я понял тебя, Иеремия, – сказал ас-Сабах, чувствуя, как пересыхает стиснутое внезапной судорогой страха горло. – Могу я теперь узнать, в чем заключается воля того, кто говорит твоими устами?

Минуту существо за стеклом не отвечало, с видимым удовольствием всматриваясь в побледневшее лицо короля Аравии. Затем наконец бескровные губы разжались, и торжествующий голос Пророка хлынул из динамиков, сотрясая барабанные перепонки Тамима ас-Сабаха:

– Хасан ибн-Сауд, ты избран одним из тех, кто в канун Дня Всех Святых очистит землю от скверны. Ты понимаешь, о чем я?

«Скорее всего, он потребует от тебя чего-то невозможного, – сказал король ас-Сабаху. – Чего-то, что связано с Большим Хэллоуином. Боюсь оказаться провидцем, но я бы на его месте потребовал чего-нибудь вроде обращения ко всем мусульманам планеты с речью о благе, которое несет человечеству эта дьявольская Стена. Скорее всего, он хочет, чтобы такая речь прозвучала до того, как Ворота закроются навсегда. Хотя я и не Тайный Имам, а светский правитель, такая речь может оказать сильное влияние на правоверных. Да и с политической точки зрения это может иметь смысл. За Стеной сейчас находятся почти восемьсот миллионов наших братьев по вере, они разобщены и перемешаны, как, впрочем, и те, кто остался здесь. Возможно, Пророк хочет в зародыше пресечь саму возможность возникновения исламской оппозиции. Если я, правитель влиятельнейшей из держав ислама, благословлю избавление от миллиарда правоверных, не столько религии нашей, сколько всей мусульманской общности будет нанесен тяжелый удар. Тебе предстоит нелегкая ноша, и есть только одно средство облегчить ее...»

– Зачем тебе мое присутствие на церемонии, Иеремия? – спросил ас-Сабах. После того как Хьюстонский Пророк раскрыл наконец карты, он почувствовал странное облегчение. Действительность оказалась подозрительно близкой к предположениям короля, так что оставалось непонятным – то ли ибн-Сауд обладал превосходным даром аналитика, то ли знал все заранее и посылал вместо себя двойника, просто чтобы не потерять лицо. В любом случае подобный вариант ими рассматривался, и теперь ас-Сабах знал, что делать. – Это нарушение договора. Мой отец дал тебе клятву, и я, как и все мои родственники, держу ее – дом Сауда двадцать пять лет финансирует проект «Толлан». Мы вложили в строительство Стены почти половину доходов от нашей нефти. Наш долг уплачен сполна.

Ему показалось, что он видит худое нервное лицо, обрамленное маленькой темной бородкой, глубокие, кофейного цвета глаза, слышит негромкий, словно надтреснутый голос отца. Абдулла ибн-Сауд, король Аравийский... Ас-Сабах видел его только по телевизору, но чужие воспоминания были такими живыми, такими яркими, что он на какую-то секунду поверил в невозможное. Своего собственного отца Тамим помнил очень смутно – ему еще не исполнилось пяти, когда Омар ас-Сабах, пораженный тяжелой формой паралихорадки, превратился в груду гниющего, отвратительно воняющего мяса и вместе со многими другими несчастными был подвергнут эвтаназии в местной передвижной клинике Геворкяна. Тот отец, который привиделся ему сейчас, казался сильным и мудрым. Ас-Сабаху хотелось бы иметь такого отца.

«Мы движемся по неправильному пути, – говорил отец. – Совет Семи сосредоточил в своих руках средства, на которые можно было поставить промышленные опреснители во всех вымирающих от эпидемий африканских деревнях. Вместо этого мы готовим человечество к чудовищной хирургической операции... Удалить пораженный орган всегда легче, чем вылечить его. Но я чувствую, что это ошибка. Поверь моей интуиции, сын. Сегодня цель проекта „Толлан“ – строительство гигантских лепрозориев для больных паралихорадкой. Но завтра этого может показаться мало, и тогда Стена из символа спасения превратится в инструмент обычной политики. А ведь Совет мог бы вложить деньги в строительство универсальных очистных систем в зараженных районах, прокладку водопроводов через пустыню и горы, организацию спасательных станций в очагах эпидемий... Если бы не бесконечные бессмысленные войны, если бы не ненависть, огненной стеной вставшая между бедными странами и государствами „золотого миллиарда“, наверное, все могло бы повернуться иначе. И мы, наследники гордого Сауда и последователи мудрого аль-Ваххаба, не были бы вынуждены поддерживать врагов ислама, опутавших весь мир своей отвратительной паутиной. К сожалению, сын, остановить их не в наших силах. Поэтому мы должны стараться сделать то, что еще зависит от нас, – сохранить наш народ от вымирания и от страшных лагерей в глубинах Азии. Во имя этой цели мы будем помогать неверным. Но никогда – слышишь, Хасан, никогда! – Саудиды не выступят против братьев по вере. Ни словом, ни делом. Слава Аллаху мудрому и милосердному, мы достаточно богаты, чтобы платить врагам ислама за наше бездействие. Береги же заключенный мной договор, сын. Пусть никогда ни один наш подданный не поднимет оружия на мусульманина. Хватит с нас войн, Хасан. Мы и так стали предателями в глазах миллионов наших братьев – бедных, больных, лишенных чистой воды. Давай же попробуем хотя бы не усугублять наше предательство, раз уж мы ничем не в силах помочь им...»

– Не гневи господа, Хасан! – заревели динамики. – Ты что, пытаешься откупиться от него? Кому ты рассказываешь о деньгах, сын Мохаммеда? Когда Египет и Судан задыхались от паралихорадки, твой отец тоннами закупал у нас дельта-вакцину. Ни одна упаковка не покинула пределов Аравии, ни одна! А когда шейхи Кувейта молили вас о помощи, вы согласились поделиться вакциной, но лишь в обмен на присоединение Кувейта к вашему королевству. Вот на что уходили деньги Саудидов, вот чем было куплено спасение вашей нации. И ты смеешь говорить, что твой долг уплачен?

Король знал, что Хьюстонский Пророк говорит правду. Когда в тридцатом году эпидемия паралихорадки выкосила треть взрослого населения Ближнего Востока, а еще треть превратила в безнадежно больных, обреченных на медленное умирание ущербных людей, Абдулла ибн-Сауд, используя свою дружбу с тогдашним президентом Североамериканской Федерации Дэвидом Финчем, договорился о поставках в страну лекарств – в том числе дельта-вакцины, – вывоз которых за пределы Федерации был строжайше запрещен. Обязательным условием поставок был запрет на передачу медикаментов странам «третьего мира», что лишь углубило пропасть между тогдашней Саудовской Аравией и соседними государствами (хотя, справедливости ради надо отметить, способствовало объединению королевства с Арабскими Эмиратами, чьи лидеры предпочли потерю суверенитета поголовному вымиранию своих подданных).

– Я признаю наш долг, – склонил голову ас-Сабах. – Он воистину велик. Но поможет ли мое присутствие...

– Предоставь господу судить о том, что поможет его делу, а что – нет, – отрезал Пророк. – Ты отправишься на базу «Асгард» вместе с Робертом Фробифишером. 30 октября, за час до того, как Фробифишер нажмет кнопку и навсегда отделит овец от козлищ, ты выступишь с обращением ко всем мусульманам планеты и объяснишь им, что королевство Аравия и ты лично полностью одобряют происходящее. Можешь не особенно задумываться, как объяснять им это, – мои яйцеголовые уже подготовили для тебя все бумажки, от тебя требуется только толково их прочитать. И вот когда твоя речь прозвучит по всем информационным каналам, когда тебя услышат и увидят все, кто исповедует ислам и для кого твое слово хоть что-то значит, тогда и только тогда долг Саудидов будет уплачен. Ты понял меня, Хасан ибн-Сауд?

Он проснулся в пять утра от пения соловьев.

Чертовы птицы устроили концерт в ветвях раскидистого дерева, название которого он так и не смог запомнить, хотя честно пытался. То ли метла, то ли бедла. Славянские языки всегда казались ему невероятно сложными.

Не то чтобы Сантьяго Мондрагон не любил соловьев. Милая птичка и поет неплохо. Но тех соловьев, которые заливались сейчас за окнами его спальни, Сантьяго Мондрагон с огромным удовольствием ощипал бы живьем. Он вырвал бы их серебристые язычки, скрутил бы их хрупкие шейки и бросил трупики благородных птиц в выгребную яму. Он проделал бы все это, не испытывая ни малейших угрызений совести. Угрызения совести – роскошь, которую не может позволить себе человек в его положении.

Трели проклятых пернатых перекатывались в голове жутким скрежещущим эхом. Помимо этого в ушах стоял не очень громкий, но постоянный гул, словно от уха до уха внутри черепа была протянута линия высокого напряжения. Ощущения, возникавшие при попытках повернуть голову, описанию не поддавались.

Анализ данных, получаемых от вкусовых рецепторов языка, недвусмысленно свидетельствовал, что последние несколько часов перед сном Сантьяго Мондрагон ел дерьмо. Возможно, запивая его мочой.

Разумеется, его тошнило. Желудок болезненно сокращался, выбрасывая в пищевод небольшие порции жгучей желчи. Хотелось блевать, но он смутно припоминал, что вчера он уже стоял на коленях перед унитазом, засунув два пальца в рот. Впрочем, это мог быть и не унитаз.

Грандиозная пьянка, продолжавшаяся без малого две недели, кажется, закончилась. А может, и не закончилась – за то время, что он жил в Конаково, такие затишья порой случались, и он ошибочно принимал их за окончание попойки. И все же когда-то это должно было закончиться, так почему бы не сегодня?

Сантьяго Мондрагон, для друзей просто Санти, знаменитый писатель и журналист, лауреат Дублинской премии, Букера и полудюжины других литературных премий, никогда еще не переживал такого мучительного, сокрушающего похмелья. И все из-за этих сволочных соловьев!

Если бы он смог выспаться, если бы он дотянул хотя бы до десяти утра! И голова бы болела совсем не так, и тошнота бы наверняка улеглась... Но птицы все испортили. Теперь ему оставалось только мучиться чудовищным похмельем и ждать, пока проснутся хозяева поместья.

– Ихос де путас![9]– простонал Мондрагон и сделал попытку подняться с кровати. Это оказалось непросто – гигантская кровать, наполненная каким-то инертным газом, мягко колыхалась под ним, не давая даже привстать на локтях. Совершив очередное конвульсивное движение, Сантьяго неожиданно скатился к центру исполинского ложа, где наткнулся на мирно посапывающую блондинку с просвечивающими сквозь полупрозрачное покрывало сказочными формами.

– Пошел на хер, – сказала блондинка, не просыпаясь. – Fuck you, asshole...[10]

Это была Катя, молодая жена Сантьяго Мондрагона. Он женился на ней месяц назад. Свадьбу играли в Санта-Барбаре, штат Калифорния. Почему-то все русские девушки мечтали о свадьбе в Санта-Барбаре. После свадьбы молодожены съездили на две недели на Гавайи, а затем поддались на уговоры старшего брата Кати и навестили его поместье на берегу чудесной русской реки Волги. Это оказалось стратегической ошибкой, но всю ее глубину Сантьяго понял только сейчас.

Он принялся отползать от Кати, продолжавшей бессвязно бормотать сквозь сон разнообразные ругательства на всех известных ей языках. Кровать напоследок подкинула его на тугом, словно теплая морская волна, бортике, и Мондрагон оказался на полу, по щиколотку утонув в мягком пушистом ворсе ковра. Здесь везде лежали мягкие ковры. Мебель тоже была мягчайшая, без единого острого или твердого угла. Стены – и те, казалось, упруги и податливы, удариться о них невозможно. Ну и правильно – принимая во внимание привычки хозяина дома...

Покачиваясь, Сантьяго Мондрагон подошел к огромному панорамному окну, открывавшемуся прямо в сад. В первый день им с женой отвели роскошную спальню на втором этаже, но после того, как абсолютно пьяная Катя свалилась с верхней ступеньки лестницы и вывихнула лодыжку, пришлось переселиться на первый. Здесь, впрочем, тоже было неплохо – до сегодняшнего пробуждения.

За хрустальным окном, рассыпавшимся бесчисленными алмазными гранями в верхней полукруглой части и прозрачным до синевы горного воздуха, прямо перед глазами раскинулся утренний, мокрый от росы, трепещущий под первыми солнечными лучами сад. Где-то там скрывались в ветвях дерева с непроизносимым названием проклятые соловьи. Сантьяго толкнул окно рукой – на секунду на невидимом стекле обозначились и растаяли бледные контуры ладони, – и окно послушно сдвинулось, пропуская его в сад. Он перешагнул невысокий порог и по пояс ушел в сырую траву. Из травы тут и там торчали синие метелки каких-то цветов, так что место, где он стоял, можно было с некоторой натяжкой назвать клумбой. Голые ноги неприятно холодило, под ногами расползалась скользкая земля – ночью шел дождь, и листья намокли не только от росы. Но воздух был чист и свеж, нескольких его глотков хватило, чтобы сдавившая обручем виски боль слегка отпустила. Санти покрутил головой, определяя местонахождение соловьев. Пошарив в траве, подхватил с земли крупный камень и, примерившись, запустил его в крону высокого дерева. Трель оборвалась, послышалось возмущенное трепыхание крыльев, с веток закапали крупные холодные капли.

– Ты чего, Санек, – сказал откуда-то из кустов глуховатый насмешливый голос, – птичек вышел пострелять с утра пораньше?

– Аньтон, – выговорил Санти с какой-то отвратительной, заискивающей интонацией, – мне очень плохо... Я почти умираю, Аньтон...

Кусты раздвинулись. Их раздвинули две могучие волосатые ноги, согнутые в коленях. Мондрагон, без особого, впрочем, удивления, увидел за кустами делавшего стойку на руках человека, все облачение которого составляла странного вида набедренная повязка. Человек этот смотрел на Мондрагона снизу вверх, в глазах его сверкали сумасшедшие искорки.

– Да, брат, – человек растянул большой рот в напряженной улыбке, – тяжело тебе сейчас. Ну, ничего, от этого не умирают.

Он крякнул и, толчком выпрямив мощные руки, дугой изогнулся в воздухе и пружинисто вскочил на ноги. Потом приблизился к Мондрагону, поправляя на ходу набедренную повязку.

– Кисло выглядишь, Санек, кисло, – пробормотал он. – Что ж, диагноз ясен, будем лечить.

Сантьяго передернуло. За то недолгое время, которое он провел в компании своего нового шурина Антона Сомова, ему приходилось слышать выражение «будем лечить» не раз и не два. Как правило, вслед за этим на свет появлялась бутылка «Смирновской» или «Боярской», совершенно термоядерной местной водки, которую Сантьяго Мондрагон еще три недели назад отказался бы использовать иначе, кроме как в качестве средства для усыпления безнадежно больных собак. Но на этот раз все вышло по-другому. Антон железными пальцами сжал не слишком широкое запястье Мондрагона и, не обращая внимания на его слабые протесты, поволок куда-то в глубь сада. Поначалу Сантьяго еще пытался сопротивляться, но силы были слишком неравны, и вскоре он с удивлением обнаружил, что бежит. Мокрые ветки, словно средневековые розги, с оттяжкой хлестали по голому телу, ноги постоянно наступали на острые камушки, пару раз щиколотки обожгло крапивой, но безумный бег все продолжался и продолжался. Сомов легко и размашисто бежал впереди, казалось, совершенно не чувствуя ни этих мелких неудобств, ни того, что ему приходится тащить за собой Мондрагона. Господи, подумал Сантьяго, когда же это закончится?

Закончилось это совершенно неожиданно. Они одолели довольно крутой склон холма, и Санти как раз прилагал немыслимые усилия, заставляя свое сердце отказаться от опасной затеи покинуть грудную клетку, когда пальцы, безжалостно сжимавшие его запястье, внезапно разжались. Вслед за этим Мондрагон почувствовал мощный, хотя и не слишком болезненный пинок под зад и полетел куда-то в распахнувшуюся под ним небесно-голубую синеву.

«Это небо, – подумал он удивленно. – Я лечу». Он успел увидеть серебристую рябь на приближающейся небесной поверхности. Потом он врезался в нее всем своим телом, почему-то ставшим очень тяжелым. Небо оказалось твердым и пронзительно холодным. Ослепляющий холод сковал Мондрагона, он раскрыл рот, чтобы закричать, и в то же мгновение в легкие его хлынула вода. Много, много воды.

Это было не небо. Это была река. Прекрасная русская река Волга.

Допившийся до синих чертей Антон Иванович Сомов, трахнутый братец трахнутой русской жены Сантьяго Мондрагона Кати, кинул его в Волгу!

Тренированное воображение Мондрагона, помогавшее ему зарабатывать на кусок хлеба с маслом сочинением бестселлеров, не подвело и на этот раз. Прежде чем Санти успел выплюнуть воду, оно нарисовало ему целый ряд живописных картин, среди которых особенно удачно смотрелись расползающиеся, подобно мокрой бумаге, легкие, сочащиеся темной сукровицей багровые пузыри, покрывающие его некогда гладкую смуглую кожу, и изъеденная глубокими гнойными язвами лысая голова. Волга – замечательная река, но вода в ней такая же, как и в других реках. Толкнув своего нового родственника в Волгу, Антон Сомов обрек его если не на мученическую смерть, то уж наверняка на медленное превращение в развалину.

Сантьяго вынырнул и, выплюнув все, что еще находилось у него во рту (к сожалению, многое плескалось уже где-то в районе желудка), судорожно завертел головой, пытаясь определить, где находится спасительный берег. В эту секунду у него над головой, заслонив утреннее солнце, пронеслось тяжелое темное тело и с плеском, сделавшим бы честь пушечному ядру, вошло в воду метрах в двух от Мондрагона.

– Санек, – закричал Сомов, выныривая, – ты чего стоишь?! Плавать надо, кровь разгонять!

Не слушая его, Сантьяго в панике бросился к берегу.

Берег был пологим и травянистым. Странно, что здесь еще росла трава. Мондрагон с размаху рухнул на нее и принялся кататься, словно пес, стараясь вытереть прожигавшие кожу капли. Со стороны реки доносился оглушительный хохот Сомова. Спустя минуту Сантьяго понял, что кожу на самом деле ничего не жжет, прекратил дергаться и сел, обхватив руками колени. Его била дрожь, но обруч, сжимавший голову, как это ни странно, исчез.

– Ну, Санька, ты даешь! – сказал Антон, выходя на берег. Он был коренастый, жилистый, густо заросший черным жестким волосом. Вода стекала с него игривыми струйками, и он ее нисколько не боялся. – Плавать не умеешь, что ли? Да ладно тебе, видали мы, как ты на Гавайях своих на серфе рассекал.

– Аньтон, – Сантьяго показал на Волгу. – Вода...

– А, – протянул Сомов, – ты в этом смысле... Понятно. Не, Санек, ты не беспокойся, все под контролем. Это ж моя река, ты что, думаешь, я бы ее купил, если бы в ней купаться было нельзя? Слушай, это что же получается: ты у меня в гостях уже хрен знает сколько, а в Волге мы с тобой так и не плавали? Непорядок. Давай на тот берег махнем, наперегонки, а?

Мондрагон посмотрел туда, куда показывал Сомов. Другой берег был едва различим в туманной дымке. Он помотал головой.

– Что, слабо? – довольно захохотал Антон. – Да, Санек, это тебе не Гавайи! Нет, ты, серьезно, насчет воды не напрягайся. У нас здесь почти чисто, не то что в Европах... Ну, фонит, конечно, где ж она не фонит... Но, Сань, я тебе по секрету скажу: мы всю статистику о своих водоемах очень сильно кор-рек-ти-ру-ем! Понял? А то если будем писать все как есть, придут ваши братцы-кролики и отдадут нашу Волгу-матушку каким-нибудь объединенным нациям. А на хрена нам это надо? Молчишь? Правильно.

– Но ведь ее нельзя пить, – сердито сказал Мондрагон. – А я ее здорово... как это у вас говорят... захлебался.

– Пить, Саня, можно только водку. А от воды, как известно даже малым детям, случаются всякие неприятные мутации. Но количество выпитой нами водки многократно превосходит количество той воды, которой ты сейчас хлебнул, так что расслабься. Знаешь, мне иногда вообще кажется, что все эти страшилки про воду вы, америкосы, специально придумываете...

– Я не американец, – возразил Санти. – Я испанец.

– Не вижу принципиальной разницы, – отрезал Сомов. – Слышал про такую индийскую речку Ганг?

– Не только слышал. – Мондрагон вспомнил тяжелые бурые пласты ядовитого тумана, висевшего над мутными водами Ганга, кучи отбросов, грязного тряпья и обглоданных костей на его берегах, жаркое, но тусклое солнце, пробивающееся сквозь удушливые испарения, и – самое страшное – тысячеголосый то ли плач, то ли стон, доносящийся, казалось, откуда-то из глубин реки. – Видел. Даже поэму написал...

– Хрен с ней, с поэмой. Я не про то. Еще до того, как индюшки с паками друг друга стали мочить всякой биологической дрянью и Ганг окончательно накрылся, давно, еще в прошлом веке, он уже был довольно грязным местом. Настолько грязным, что наша река по сравнению с ним просто «Императорская хрустальная тройной очистки». И вот, Санек, в дни религиозных праздников толпы народу со всей Индии приходили к этому сраному Гангу и совершали ритуальные омовения. Представь только – всякие прокаженные, сифилитики, больные холерой да вообще любой заразой, которой в Индии всегда было навалом. Ну и плюс куча здоровых людей вместе с ними. И знаешь, что любопытно? Мало того, что здоровые ничем не заражались, так еще и больные исцелялись. Что и было засвидетельствовано документально неоднократное количество раз. А ты говоришь — вода... Ладно, это я так, для поддержания боевого духа. Давай еще разок окунемся и домой, завтракать.

И они окунулись. Мондрагон поймал себя на том, что верит Сомову – в конце концов, Катя тоже как-то упоминала, что брат запросто переплывает Волгу. И, судя по его железному здоровью, – по крайней мере, физическому, – вреда организму эти заплывы пока не нанесли.

После второго омовения в водах великой русской реки Санти почувствовал себя много лучше. Голова казалась почти свежей, противное ощущение тошноты покинуло желудок, хотя, возможно, затаилось где-то поблизости. И все же окончательного выздоровления не произошло. До него оставался всего один шаг, но в глубине души Мондрагон боялся этого шага. Он слишком хорошо знал, что одним шагом дело не ограничится.

– Снял бы ты свои слипсы, – посоветовал Сомов, прыгая на одной ноге и наклонив голову к плечу, – да и выкинул бы к едрене фене, зачем с мокрыми портками обратно тащиться?

Свою набедренную повязку он где-то потерял в процессе купания.

– Неудобно, – сказал Сантьяго. – У тебя в поместье довольно много молодых девушек...

Сомов снова захохотал.

– Ты что, Санек, за нравственность их боишься? Какие ж это девушки, это мои дворовые девки, я тут каждую лет с тринадцати... – Он показал, что именно он делает с каждой из своих дворовых девок. – Скидывай трусы, говорю, нечего строить из себя доктора Ливингстона в джунглях Африки...

Сантьяго вздохнул и стащил с себя мокрые плавки. Он трудно привыкал к поразительным обычаям поместья.

– Пошли, – скомандовал Антон, и они полезли на косогор, с которого Сантьяго совершил свой вынужденный полет полчаса назад. – Я Валере сказал, чтобы завтрак пораньше сегодня подавал, как чувствовал...

На гребне косогора Сомов обернулся и произнес мечтательно:

– Какая, блин, страна была...

Санти проследил направление его взгляда. За широкой, отливающей в лучах утреннего солнца голубоватой сталью рекой еле различимая в туманной дали темнела кажущаяся отсюда совсем невысокой стена леса. Ни домов, ни промышленных зон – обычных деталей ландшафта крупных европейских рек. Природа во всем ее великолепии. Мондрагон ощутил священный трепет. Катя была права, когда говорила, что подобного он не увидит ни в одной стране мира.

Он знал, конечно, что таких мест в протекторате совсем немного. Многие районы страны были чудовищно загажены, погублены безумием и жадностью предыдущих поколений, непригодны для жизни. Там, к востоку от Волги, приходили в упадок покинутые города Урала, которые, по слухам, боялись посещать даже чистильщики Службы генетического контроля. Южная граница протектората, проходившая по Кубани, сотнями километров колючей проволоки отсекала страну от радиоактивных зон Северного Кавказа. По размерам экологической катастрофы Россия уступала только Индии и Бразилии – так, во всяком случае, считали эксперты Совета Наций. Но теперь Мондрагон имел все основания сомневаться в их правоте.

Поместье Сомова растянулось на пятнадцать километров по берегу Волги. По странному русскому закону, хозяин поместья считался и хозяином реки – во всяком случае, ее пятнадцатикилометрового участка. Мондрагон припоминал, что шурин рассказывал что-то о мощных японских очистителях, которые он установил выше по реке сразу после покупки имения. Лес на противоположном берегу Сомову не принадлежал, но он как-то договорился с губернатором и время от времени высылал туда команду своих специалистов, содержавших чащобу в порядке. «Я же на него смотрю, – объяснил Мондрагону Антон. – А если там какой-нибудь урод пожар устроит? Что мне, на угольки любоваться?» Теперь еще выяснялось, что хитрые русские подделывают данные о химическом составе своей воды... Если же принять во внимание тот факт, что поместье Сомова было далеко не единственным земельным владением на берегах Волги, становилось ясно: русские неплохо устроились.

Будто услышав его мысли, Антон сказал:

– Если бы не я, хрен бы ты такую красоту увидел. У меня, брат, лучшие земли на всей Волге. А когда-то, говорят, вся Россия такой была...

Сантьяго кашлянул.

– Знаешь, Аньтон, по-моему, Росья и сейчас очень красивая страна.

Сомов неожиданно рассердился.

– Что бы ты понимал, испанец хренов! Все ресурсы высосали, полстраны в помойку превратили, две трети людишек на свою стройку века угнали, Сибирь оттяпали, суки, одна Москва осталась... Если бы не мы, здесь вообще бы пустыня была, ясно тебе? И одни крысы бегали бы, как в Чечне!

Ничего нового для себя Мондрагон не услышал. Похоже, тема национальной катастрофы и утраты статуса великой державы превратилась для его шурина в идею фикс. Эта идея так или иначе присутствовала во всех застольных разговорах, которые велись в поместье. Неважно, кто выступал зачинщиком – сам хозяин или его гости. Поначалу Сантьяго считал такое пристрастие к вкладыванию перстов в язвы проявлением своеобразного славянского мазохизма, но потом стал склоняться к мысли, что мнимое самоуничижение на деле служит лишь отправной точкой для развития идеи мессианского предназначения нового русского дворянства, к которому принадлежали вновь обретенные родственники Мондрагона.

Род Сомовых насчитывал всего два поколения, но генеалогия большинства дворянских семейств протектората не отличалась древностью. Как понял Мондрагон из рассказа шурина, к настоящей аристократии относились здесь только богатые землевладельцы, а обладатели громких титулов и родовых записей в Бархатной книге Российской империи, в изобилии появившиеся после гибели Советского Союза в последнее десятилетие прошлого века, как правило, не располагали достаточным капиталом и поэтому высоко не котировались. Ядром нового дворянства стали крупные промышленники, связанные с сырьевым бизнесом – тем самым, который несколько десятилетий приносил бешеную прибыль, а затем в одночасье кончился вместе с истощением оказавшихся все же небесконечными ресурсов этой земли. Но к тому моменту, когда по трубопроводам, связывавшим протекторат с Европой, перестала течь нефть и поступать газ, в руках королей сырьевого бизнеса оказалось более чем достаточно средств, чтобы обеспечить безбедную жизнь многим поколениям своих потомков. И, хотя некоторые из них покинули потерявшую экономическую перспективу территорию, большинство все же осталось. Двадцатые годы были бурным и неспокойным временем. То тут, то там вспыхивали ожесточенные водяные войны, из глубин Африки ползли и выплескивались на берега цивилизованного мира волны не известных медицине пандемий. Коллективный разум хозяев – или, вернее сказать, управляющих – протектората решил, что в такой нестабильной обстановке лучше всего держаться корней. Значительные средства оказались вложенными в землю и – чуть позже – в людей, эту землю обрабатывающих. Так возникло новое дворянство протектората Россия, а вместе с ним – новая русская идея, апологетом которой Сомов настойчиво пытался сделать своего шурина.

– Пойдем, – вздохнул Антон, – водка стынет. Сантьяго вздрогнул.

– Не хочу показаться невежливым, но я твердо решил – больше никакой водки. Две недели – слишком большой срок.

Ты знаешь, Аньтон, я не... как это выразиться... кто не пьет из принципа...

– Не трезвенник.

– Да-да, не трезвенник. Но сегодня я почувствовал – пора остановиться.

– Ты зачем камень в дерево кинул? – полюбопытствовал Сомов, не замедляя довольно быстрого шага.

– Там были птицы, – охотно пояснил Мондрагон. – Шумели. Очень болела голова.

– Понятно. Тогда нормально. Я грешным делом решил, что тебе белочка на плечо села.

– Какая белочка? – осторожно поинтересовался Сантьяго, почувствовав подвох. Ему не понравилось, как спокойно воспринял Сомов его решение.

– Горячка белая. Делириум тременс. Ты не думай, Санек, мне тоже проблемы не нужны. Если ты здесь с катушек съедешь, мне Катька... ну, в общем, жена у тебя та еще стерва, это ты просто пока не разглядел как следует. Не посмотрит, что брат родной, вмиг открутит все, что крутится...

– Значит, ты не обидишься? – Мондрагон облегченно вздохнул. – Правда, это не есть неблагодарность, я очень ценю то, как ты нас принимаешь... Осенью приезжай ко мне в Андалусию, наши красные вина славятся на всю Испанию...

Они проломились через орешник и вышли на широкую залитую голубоватым спектролитом дорогу. Спектролит местами потрескался, в неглубоких лужах пронзительно синела вода.

– Дороги, – босая ступня Сомова с силой опустилась в одну из луж, – вот проклятие земли русской! Два года как проложили, сволочи...

– Не расстраивайся, – сказал Сантьяго. – Если бы римляне строили свои дороги в таком климате, у них вышло бы то же самое. Катя мне говорила, что зимой тут бывает до минус сорока.

– Вот приедешь ко мне в январе, увидишь, – пообещал Антон. – Только дело тут не в климате, Санек. Совсем не в климате...

На всякий случай Мондрагон не стал развивать эту тему, не без основания предположив, что в конечном итоге все сведется к пьяным слезам по безвозвратно утраченной России-матушке. Он вежливо промолчал, рассеянно скользя взглядом по огромным корабельным соснам, окаймлявшим дорогу.

– Взгляни, – Сантьяго тронул Сомова за напрягшееся плечо, – там, высоко...

Сомов остановился и посмотрел туда, куда указывал палец Мондрагона.

На огромной ветке золотистой от утреннего солнца сосны лежал человек.

Он лежал, каким-то невероятным образом обвив толстую ветку всем телом, сжимая в руках изогнутый, почти сливающийся с густо-зеленой хвоей арбалет. Вряд ли он целился в хозяина поместья или его шурина, поскольку ветка была не слишком удобной огневой точкой для стрельбы по дороге, но Сантьяго все равно почувствовал неприятный холодок в основании позвоночника.

Несколько секунд они стояли, молча глядя на прятавшегося в ветвях арбалетчика. Потом оцепенение покинуло, по крайней мере, одного из них.

– Эй, на дереве! – рявкнул Сомов. – А ну, слезть! Человек вздрогнул и едва не свалился с ветки. Появление под сосной двух голых мужиков явно было для него неожиданностью.

– Это кто-то из охраны поместья? – спросил Сантьяго и тут же понял, что сморозил глупость. Зачем устраивать пост охраны в лесу, надежно огороженном несколькими рядами колючей проволоки, да еще в таком месте, где обычно никто не ходит? На всякий случай он отступил на шаг, стараясь держаться за широкой спиной Сомова.

– Я сказал – слезть! – В голосе Антона зазвенели угрожающие нотки.

Человек сделал резкое движение и в следующую секунду оказался уже на стволе сосны. Спускался он ловко и проворно, как обезьяна. Арбалет висел у него за спиной.

В трех метрах от земли он оттолкнулся от дерева и прыгнул спиной вперед, но приземлился на ноги мягко, по-кошачьи и тут же повернулся к Сомову и Мондрагону. Теперь Сантьяго видел, что перед ними стоит мальчишка вряд ли старше пятнадцати лет. Худой, белобрысый, загорелый, с исцарапанными руками и перемазанным чем-то зеленым лицом. Одет он был в защитного цвета майку и такие же камуфлированные брюки с огромным количеством разнообразных нашитых кармашков.

– Простите, барин, – сказал он, кланяясь, – испугали вы меня сильно.

– Ты что здесь делаешь, мерзавец? – спросил Сомов невыразительным голосом. Он смотрел не на мальчика, а куда-то вбок.

– Рысь выслеживаю, барин. – Мальчик вовсе не казался испуганным и держался, как заметил Мондрагон, очень спокойно. – Рысь тут бродит, уже вторую неделю как. На дороге ее не раз видели, дворовые говорили, что она и к заводи выходит... Здоровая зверюга, следы вот какие!

– Хватит, – оборвал его Сомов. – Покажи оружие.

Он шагнул в сторону – туда, куда внимательно смотрел все это время, – и, протянув руку, легким движением отломил от высокого раскидистого куста длинный и гибкий прут толщиной в палец. Мальчик быстро перекинул висевший за спиной арбалет на грудь и щелкнул магнитными замками.

– Брат подарил, – сказал он, протягивая арбалет хозяину. Тот принял его левой рукой и задумчиво покачал в воздухе. Арбалет, насколько мог судить не слишком хорошо разбиравшийся в оружии Сантьяго, был не охотничий, а боевой – возможно, что-то из арсенала спецподразделений. Маленький, весом едва ли больше килограмма, покрытие-хамелеон – металлизированная пленка, меняющая цвет в зависимости от преобладающей вокруг цветовой гаммы, – тончайшая, почти невидимая струна тетивы из биостали, крохотный значок Intel Inside на ложе, свидетельствующий о встроенной компьютерной системе наведения. Сложная и дорогая игрушка, выглядевшая в руках этого явно принадлежавшего к дворовой челяди паренька более чем странно.

– Ведь ты же его, мерзавец, наверное, украл, – задумчиво произнес Сомов, словно прочитав мысли Мондрагона. – Украл, а?

Гибкий прут коротко свистнул в воздухе, и среди зеленых пятен краски, украшавших лицо паренька, расцвела сочная красная полоса. Прут рассек кожу в сантиметре под левым глазом, и Сантьяго ахнул, представив, что бы случилось, если бы удар пришелся чуть выше.

Мальчишка вздрогнул, но не отшатнулся. Когда Сомов опустил руку, он шмыгнул носом, осторожно приложил тыльную сторону ладони к рассеченной щеке и внимательно посмотрел на оставшийся на коже кровавый след.

– Больно лупите, барин, – сказал он недовольно. – Не крал я его, говорю же – брат подарил. Брат у меня десантник, в войсках наций в Африке воевал. Месяц назад в отпуск приезжал, вот арбалет привез...

– Так ты, значит, Сашки Кондратьева младший сын. – Сомов, казалось, сменил гнев на милость, и Мондрагон облегченно перевел дух. – Как зовут?

– Иван Кондратьев, барин, – четко, по-военному ответил мальчик. – А про арбалет у кого хотите спросите, все подтвердят...

Сомов еще раз рассеянно посмотрел на арбалет. Потом, не выпуская из рук прут, поднял оружие на уровень груди, подергал тетиву.

– Стрелы, – приказал он, протянув руку.

Иван расстегнул висевший на поясе кожаный чехол и достал оттуда четыре толстых арбалетных болта с раздвоенными наконечниками.

– Все, барин, – он вложил стрелы в ладонь Сомова. – Пятую я вниз обронил, когда вы меня окликнули...

Хозяин поместья внимательно осмотрел наконечники.

– Парфянская стрела, – негромко проговорил он. – Понятно.

Мондрагону не понравилась интонация, с которой Антон произнес свое любимое слово. Как будто почувствовав замешательство шурина, Сомов резким жестом протянул ему болты.

– Видишь, какая насечка? Такие стрелы вытащить невозможно, их вырезать надо вместе с мясом. Старая придумка, но действенная...

Сантьяго с некоторым волнением поднес стрелу к глазам. Внешние края раздвоенного наконечника были усеяны крохотными сверкающими шипами. Он попробовал осторожно надавить на один такой шип и тут же отдернул палец, почувствовав болезненный укол. На пальце выступила крохотная рубиновая капелька.

– Аккуратней, Саня, – предостерег его Сомов. – Сейчас они свернуты, как пружинки, только острия торчат, а при сильном ударе пружины распрямляются и каждая такая хреновина входит в тело жертвы сантиметра на два. Не завидую я тому, в кого эта стрела попадет. – Он вновь повернулся к Ивану. – Рысь, говоришь, выслеживал? С такими-то стрелами?

Свистнул прут. На этот раз удар пришелся мальчику по губам, и Иван охнул, не в силах вытерпеть боль.

– Кого ты тут поджидал, сволочь? Отвечать быстро, не задумываясь!

Мальчик отступил на шаг, и Сантьяго заметил, что на этот раз он действительно испугался.

– Барин, на рысь охотился, богом клянусь! Рысь здесь ходит, многие видели!.. Что ж вы думаете, я на человека охотиться стану?

– Врешь ты, мерзавец, – равнодушно сказал Сомов и вновь поднял руку. Но ударить не успел. Сантьяго неожиданно для самого себя выхватил у него прут и отбросил в сторону.

– Аньтон, – закричал он, – немедленно прекрати это! Мальчик охотился на рысь! Ты что, не видел, куда он смотрел? Он даже не заметил, как мы подошли!

Сомов обернулся к шурину, и в глазах его впервые загорелось что-то похожее на интерес.

– Ага, вот и правозащитные организации проснулись... Спокойно, Саня, все под контролем. Во-первых, с такими стрелами на дичь не охотятся...

– Где ж я другие возьму, если брат только такие привез! – всхлипнул Иван.

Сомов, не оборачиваясь, сказал бесцветным голосом:

– Молчать, раб, а то язык вырежу. Во-вторых, охотиться в пределах поместья можно только по моему личному письменному разрешению, а я никому из Кондратьевых в этом году такого разрешения не давал. За нарушение моих законов я волен устанавливать любое наказание, я сам здесь закон. В-третьих, ношение оружия в моем поместье есть привилегия, дарованная только охране и егерям, всем же прочим оно запрещено под страхом устанавливаемых моим личным судом наказаний. Если же прибавить ко всему перечисленному мое глубокое убеждение в том, что этот малолетний мерзавец подстерегал здесь либо нас с тобой, либо кого-нибудь еще из гостей поместья...

– Повернувшись спиной к дороге, – саркастически перебил его Сантьяго. Ощущение, что он ввязался в какую-то до крайности неприятную историю, с каждой минутой становилось все сильнее.

Сомов замолчал, и некоторое время тишину нарушали только беззаботное пение лесных птиц да равномерный скрип качающихся верхушек сосен. Утро выдалось таким чудесным и свежим, что кровавые следы на лице мальчика казались размазанным соком каких-то ягод. Не хотелось думать о том, что весь этот жуткий спектакль с избиением еще не окончен.

– Аньтон, – Сантьяго дотронулся до каменного предплечья, – отпусти мальчика, и пойдем уже скорее домой. Ты же сам говорил – водка стынет...

Сомов усмехнулся.

– Саня, я сейчас заплачу. Кто пятнадцать минут назад уверял меня, что завязал и вступил в ряды анонимных алкоголиков?

– Я передумал, – быстро сказал Мондрагон.

– Тот, кто меняет решения с такой быстротой, не заслуживает доверия, – объявил Сомов. – Впрочем, дело твое. Забирай арбалет со стрелами, и пойдем.

Сантьяго не пришлось просить дважды. Он принял у Антона арбалет и, подмигнув мальчишке, потянулся за кожаным мешочком для стрел.

– А ты, Ванька, приходи к полудню в джим, – равнодушно бросил Сомов через плечо. – И старосте скажи, чтоб пришел. Судить тебя буду.

Мондрагон увидел, как лицо паренька мгновенно побледнело под расцвеченной кровью камуфляжной раскраской. Мешочек для стрел бесшумно упал в густой мох.

– Не волнуйся, – сказал Сантьяго, стараясь выговаривать русские слова как можно четче. – Все будет хорошо, увидишь!

Он сам наклонился и поднял упавший мешочек, но, попытавшись запихнуть туда стрелы, обнаружил, что руки дрожат намного сильнее, чем это обычно бывает с похмелья.

– Не так, – с досадой сказал Иван, отбирая у него болты. – Острием вниз, а то поранитесь...

– Что ты там возишься? – закричал Сомов. – Вот уйду сейчас, ведь заблудишься на хрен!

Сантьяго виновато улыбнулся мальчишке.

– Все будет о'кей, – повторил он. – Обещаю.

Через минуту он догнал Антона и, сдерживая дыхание, пошел с ним рядом.

– Что, гуманист гишпанский, будешь просить у меня снисхождения к наглому рабу? – весело спросил Сомов. – А вот шиш тебе, а не снисхождение. Забью его насмерть палками или собаками затравлю. Злой я сегодня.

– Мне не хотелось бы так о тебе думать, – сказал Сантьяго. – Ты же культурный европеец, аристократ. Ты же учился в Сорбонне...

Антон засмеялся.

– И в Йеле? В Йеле я тоже учился. И что теперь, друг мой Саня? Думаешь, если у меня на стене висят эти ваши золотые бумажки, я не могу затравить собаками своего крепостного? Ошибаешься, Санек. Бумажки – это бумажки, а рабы – это рабы. Они – мои, понимаешь? Как лес этот, как вода в реке. Вот захочу – и лес вырублю, захочу – в воду наплюю, понятно?

– Понятно, – покорно сказал Мондрагон. – Но мучить человека – это же дикость, темные века... Я знаю, что у вас это было в порядке вещей лет двести назад, но теперь совершенно другое время. Мальчик абсолютно ничего не сделал, он хотел убить хищное животное, которое могло напасть на тебя, на меня, на Катю... Его не наказывать нужно, а... как это называется? Захвалить?

Сомов перестал смеяться.

– Если его не наказать, завтра здесь появятся еще десять человек с оружием. Они станут охотиться в моих лесах, ловить сетями рыбу в моей реке. Послезавтра они решат поселиться в моем доме. А немного позже меня сожгут вместе с домом, а на месте оранжереи навалят огромную кучу дерьма. Как это не раз случалось в этой стране... – Он остановился и, резко обернувшись к Мондрагону, схватил его своими огромными лапищами за плечи.– С этим народом можно только так, Сантьяго. Этот народ понимает только кнут. Двести лет назад Россия была великой державой. Вы все боялись нас, у вас духу не хватало сказать нам слово поперек. А потом быдлу дали послабление, и на этом великая Россия кончилась...

Он дышал часто и глубоко, и во всей его мощной фигуре Мондрагон ощущал напряжение, подобное напряжению зверя перед броском.

– Русские, Саня, – это англосаксы наоборот. Где у америкашек индивидуализм, у нас – стадность, за что и зовут народишко быдлом. Но вот где у англосаксов социальные чувства, национальное самосознание – тут нашего человека не тронь: такого звериного эгоизма нигде больше не встретишь. Мне хорошо – а там хоть трава не расти; все только под себя, только себе в дом, только то и правильно, что на мой желудок и карман работает. Вот потому и дошли до жизни такой, потому и существовать могут, только если за ними хозяин приглядывает, а иначе растерзает русскую душу на кусочки проклятая эта дихотомия, загадка гребаная...

– Знаешь, – Сантьяго нашел в себе силы улыбнуться, – со стороны, наверное, очень комично выглядит – два голых мужика посреди леса громко спорят о загадке русской души...

– Да, – сказал Сомов, отпуская его, – ты прав, Саня, это уже слишком. Пошли завтракать.

Завтрак был сервирован на террасе второго этажа – того самого, где первоначально предполагалось поселить молодоженов. Сантьяго с легкой грустью подумал, что, не свались тогда Катя с лестницы, он мог бы каждое утро любоваться на панораму цветущего луга и зубчатую кромку леса, окаймлявшего поместье с северо-запада. Впрочем, принимая во внимание его обычное утреннее состояние, лицезрение этих красот вряд ли доставляло бы ему удовольствие.

– Валера, – приказал Сомов дворецкому, проводившему их на террасу, – свяжись с постами охраны, пусть закроют территорию, чтобы мышь не проскочила. И к двенадцати вызови Ибрагима и Аслана.

– Слушаюсь, – коротко поклонился дворецкий, разливая по серебряным стопкам водку из запотевшего хрустального графинчика. – Прикажете подать капустки?

– Саня, – Антон мгновенно опрокинул свою стопку и выжидательно посмотрел на Мондрагона, – ты капусту квашеную будешь?

Сантьяго с отвращением взглянул на дрожавшую в стопке жидкость.

– Нет, – сказал он, вспомнив что-то. – У меня от капусты... как это сказать по-русски? У меня от нее пуки...

– Понятно, – не стал спорить Сомов. – На хрен твою капустку, Валера. Тащи-ка ты нам, Валера, холодные оленьи языки с брусничкой. А ты, Санек, не филонь, раз взялся, так пей...

Сантьяго закрыл глаза и выпил. Потом он выпил еще раз. И еще много раз. Начинался обычный день в гостях у Антона Сомова.

К концу завтрака он пришел в то возбужденно-творческое состояние, которое так любил и ради которого, как ему иногда казалось, терпел все варварские обычаи поместья. Великолепный пейзаж, раскинувшееся над головой огромное синее небо, ласковый ветерок, дувший с реки, наполняли душу смутным ожиданием чего-то невероятно важного, может быть, равного божественному откровению. Сантьяго уже случалось испытывать подобное чувство прежде, но это происходило всего лишь раз или два и, говоря откровенно, в обоих случаях не обошлось без некоторой дозы ЛСД. Здесь же, в Конаково, ощущение торжественного присутствия великой тайны, объединявшей в одно целое природу, бога и человека, посещало Мондрагона с завидной регулярностью. За две недели он уже вывел формулу, позволявшую испытать это ощущение, – легкая победа над похмельным синдромом, двести грамм водки под хорошую закуску, плотный завтрак и сигара на свежем воздухе с видом на луга. Если к полудню удавалось остановиться на двухстах пятидесяти граммах и ускользнуть от проснувшейся Кати, то за время сиесты он успевал сочинить десять-двенадцать страниц. Мондрагон всегда работал очень быстро, не останавливаясь для правок или переделок. Вся черная работа ложилась на плечи его литературного секретаря, но, поскольку плечи эти, как и сам секретарь, были виртуальными и существовали только в цифровом пространстве компьютера, угрызений совести Сантьяго не испытывал. Основная задача Мондрагона заключалась в том, чтобы схватить за хвост идею и сообщить ее секретарю. Иногда он печатал вручную, иногда, особенно в тех случаях, когда на двухстах пятидесяти остановиться не удавалось, надиктовывал. Единственное правило, которому он старался следовать во что бы то ни стало, – это работать каждый день. Случались дни (и не только здесь, в поместье), когда Мондрагон постоянно пребывал в измененном состоянии сознания, но и тогда он ухитрялся как-то работать. Как правило, большая часть текстов, созданных Мондрагоном в таком состоянии, на поверку оказывалась бредом, недостойным даже постмодернистского романа, но пару раз секретарь вылавливал из этого мутного потока настоящие жемчужины.

Сейчас перед ним медленно разворачивались прихотливые перипетии сюжета, который в умелых руках мог стать основой замечательного сценария. Сюжет этот должен был объединять эпос и мелодраму, жесткий до натурализма триллер и утонченную эротику. Место действия – уединенное поместье, может быть, отдаленно похожее на то, где он сейчас находился. Но никаких русских имен, вообще никаких славянских реалий – мало кому это интересно, не говоря уже о сомнительности выбора такой темы с точки зрения Белого Возрождения. Нет, действие будет разворачиваться где-нибудь в Североамериканской Федерации, например, в Новой Англии... Итак, старинное родовое поместье, цитадель могущественного клана промышленников и юристов, подарившего стране многих прославленных военных и политических деятелей. Глава клана – величественный патриарх, занимающий важный пост в новой партийной иерархии. Надо придумать ему звучное имя, вызывающее ассоциации с первыми пассажирами «Мэйфлауэра». Кстати, в рабочей версии можно так его и назвать – Мэйфлауэр. Несколько лет назад он овдовел и с тех пор всецело посвятил себя служению идее Белого Возрождения. Его внук, молодой человек лет двадцати, студент Йеля или Гарварда, страстный автогонщик, приезжает на уик-энд в поместье со своей юной красавицей-подружкой. Студента назовем, к примеру, Тедди, а подружку – Глория. По странной случайности Глория оказывается похожа на первую любовь Мэйфлауэра, девушку из Восточной Европы, которая умерла еще до того, как он познакомился со своей будущей женой, и задолго до того часа, когда страстный призыв Хьюстонского Пророка положил начало отделению агнцев от козлищ. Разумеется, в нем просыпается чувство. Студент, увлеченный подготовкой к грандиозному суперкубку, слишком долго не обращает внимания на поразительную перемену, происходящую с его дедом, – из сухого и расчетливого политика тот за считанные дни превращается в великолепного светского льва и наконец уводит Глорию у него из-под носа. Когда Тедди прозревает, переломить ситуацию уже невозможно. Он бросает в лицо деду (и своей бывшей подруге) гневные обвинения и уезжает из родового поместья, оскорбленный в самых искренних чувствах. Через месяц его «Феррари», лидирующий в гонке на кубок континента, врезается в ограждение на скорости в триста пятьдесят миль в час. Изуродованные до неузнаваемости останки несчастного находят последнее пристанище в родовом склепе в старинном парке усадьбы. Юная красавица, так безжалостно бросившая его ради могущественного патриарха, теперь каждый вечер тайком пробирается в глухой уголок парка и разговаривает с погибшим, моля о прощении...

Мондрагон подозревал, что ничего особенно оригинального в этом сюжете нет, но за оригинальностью он и не гнался. В конце концов Шекспир тоже не придумал ни одного нового сюжета, а занимался сплошными перепевами. Важно создать атмосферу, в которую бы погрузились читатели, слушатели или зрители, характеры, в которые бы они поверили. А единственным доступным Мондрагону способом добиться такого погружения было почувствовать атмосферу и людей самому – воплотиться в одного из персонажей воображаемой драмы, пусть даже такого, который все время находится за сценой...

Он почти уже достиг желаемого эффекта, когда на террасе появилась Катя.

Сначала он услышал ее голос:

– Санти, ты опять меня бросил! Я искала тебя целое утро, перерыла всю спальню...

– Дорогая, – сказал Мондрагон кротко, – неужели я способен прятаться в собственной спальне где-нибудь еще, кроме постели?

Он не без сожаления прервал созерцание удивительной природы Конакова и повернулся к панорамному окну, отделявшему террасу от их несостоявшихся апартаментов.

– Позавчера, – Катя перешагнула через нижнюю раму окна и легким танцующим шагом направилась к Мондрагону, – позавчера, дорогой, ты ухитрился заснуть в джакузи...

Она двигалась так изящно, что Сантьяго не мог ею не восхищаться. Катя была грациознее всех женщин, которых он когда-либо знал, – именно ее ленивая грация хищницы свела его с ума несколько месяцев тому назад, когда они случайно познакомились в Риме, на Пьяцца ди Фьори. Она подошла вплотную, слегка коснувшись его бедром, и идеально выверенным движением опустила свой туго обтянутый голубой туникой задик на худые колени Мондрагона.

– Ты разлюбил меня, Санти, – сказала она капризно. – Ты вчера опять напился как свинья и грязно домогался меня, хотя сам ни на что уже не был способен...

– Я вам не слишком мешаю? – любезно осведомился Антон, поворачиваясь к ним. Последние полчаса он сидел в своем кресле, молча попыхивая сигарой, так что Сантьяго даже забыл о его присутствии. – Кажется, у вас намечается семейная сцена, а для такого старого холостяка, как я, это просто невыносимо.

– Ничего подобного, – заявила Катя. – Тебе абсолютно необходимо меня выслушать. В конце концов это ты спаиваешь моего бедного слабенького спаниельчика. Если бы не ты и не твои друзья, мой спаниельчик каждую ночь бросался бы на меня, как на амбразуру... и разрывал бы меня на части своим горячим испанским...

– Катерина! – повысил голос Сомов. – Избавь меня от физиологических подробностей! И вообще, изволь вести себя, как положено хорошо воспитанной барышне!

Катя показала брату язык. Она ухитрилась сделать это так сексуально, что Мондрагон почувствовал недвусмысленный прилив сил.

– Ого, – тут же сказала Катя, поерзав попкой по месту недвусмысленного прилива сил, – я, пожалуй, была несправедлива к своему спаниельчику. Милый, а не попросить ли нам моего братца покинуть этот дивный уголок? Тем более что он и сам предлагал, а?

– М-м, – пробормотал Сантьяго, озираясь в поисках чего-нибудь мягкого. Терраса, к сожалению, была абсолютно не приспособлена для любовных утех – кроме старомодных шезлонгов и кресел, а также хрупкого на вид стола здесь вообще отсутствовали какие-либо предметы интерьера. Пол же террасы, выложенный красивыми, но твердыми и холодными плитами голубоватого мрамора, наводил на мысли об ободранных локтях и синяках на коленях. – Может быть, спустимся вниз?

Сомов ленивым жестом выбросил недокуренную сигару за невысокую балюстраду и неторопливо поднялся.

– Идите куда хотите, голубки, весь дом в вашем распоряжении. А сейчас прошу меня простить покорно – дела. Так что покидаю вас... – Он секунду подумал. – До самого обеда. Резвитесь, милые!

– Ура! – закричала Катя, обвивая руками шею Мондрагона. – Противный Антошка нас покидает! Идем резвиться!

Солнце стояло почти в зените.

– Аньтон, – сказал Сантьяго, уворачиваясь от жарких Катиных губ, – что за дела во время сиесты? Ты собрался в город?

– Я собрался вершить правосудие, – мрачно ответил Сомов. – Но тебя это волновать не должно. Расслабляйся, дружок, make love, not law...[11]

Катя наконец нашла губы Мондрагона и закрыла ему рот своим поцелуем. Волны ее пахнущих ночными цветами волос захлестнули лицо Сантьяго. Маленький острый язычок разжал его зубы и проник так глубоко, что Мондрагону показалось – сейчас он пронзит его насквозь. Несколько секунд он еще боролся, потом оставил слабые попытки и сдался на милость победителя.

– Так-то лучше, – довольно заметила Катя, помогая ему стягивать с себя тунику, – а то совсем от рук отбился. Как водку квасить – пожалуйста, а жене внимание уделить – не допросишься... Разлюбил, точно говорю, разлюбил. Теперь тебе долго придется доказывать, что я не права. Вот так, вот так, мальчик мой... Да, милый, да, не останавливайся, только не останавливайся, прошу тебя, хороший мой, возьми меня, возьми меня всю! Да, да, ДА!

Но Сантьяго остановился – не сразу, но тоже не в самый подходящий момент. Это случилось, когда Катя, запрокинув в изнеможении голову, на минуту перестала кричать и в мгновенно повисшую над террасой тишину ворвались совсем другие звуки. Откуда-то снизу, со двора, доносились тяжелые хлесткие удары и сдавленное рычание, как будто великан охаживал огромным кнутом стаю волков. Мондрагон почувствовал, как вверх по позвоночнику поднимается холодная волна животного страха. И остановился.

– Сволочь, – сказала Катя. – Сволочь испанская... Такой кайф сломал...

– Катя, – Сантьяго лихорадочно искал шорты, в которые переоделся перед завтраком, – твой брат хочет до смерти забить невинного человека. Я не верил ему, думал, что он шутит... Ты слышишь – его убивают!

– Кого? – презрительно спросила Катя.

– Мальчика... Ивана.. Мы встретили его в лесу... я увидел... к несчастью... Он был с арбалетом, выслеживал пуму... такую большую дикую кошку с кисточками на ушах...

– Рысь?

– Да-да, рысь! Твой брат сказал, что он нарушил сразу очень много законов и должен быть наказан. Он сказал, что мальчик, наверное, хотел убить его или меня... Это же бред, бред, ты понимаешь?

Катя приподнялась на локтях и внимательно посмотрела на мужа. Звуки ударов, доносившиеся со двора, стали более вязкими, как будто великан бил теперь кулаком в огромную кадушку с тестом.

– Допустим, понимаю. Ну вожжа ему под хвост попала, ну бывает. Перепил вчера, головка бо-бо. Не повезло мальчику...

– Но его же могут убить! – закричал Мондрагон.

– Могут, – согласилась Катя. – Запросто. И что теперь?

Сантьяго показалось, что он играет роль в пьесе Ионеско или Беккета. Его мозг отказывался воспринимать реальность происходящего. В той жизни, которой он жил до сих пор, человека нельзя было убить безнаказанно. Даже парию, даже урода, которому не место среди цивилизованных людей, разрешалось лишь сдать представителям Службы генетического контроля для последующей депортации за Стену. Иван Кондратьев не был генетическим уродом. Вся его неполноценность заключалась в том, что он, как и его родители, принадлежал Антону Сомову. Когда-то давным-давно, несколько десятилетий тому назад, окончательно разоренные и доведенные до полного истощения физических и духовных сил бездарной и преступной властью русские крестьяне оказались перед страшным выбором – погибнуть или перейти под защиту новых хозяев умирающей, разваливающейся на куски страны Тогда-то и сложилась система нового крепостничества, представлявшая собой сплетение хитроумных юридических уловок, привязывающих человека к земле, а через землю – к ее владельцу, и опиравшаяся, как все действенные экономические системы в России, на единственное незыблемое здесь право – право кулака. Пока крестьянин обрабатывал землю, принадлежащую его хозяину, он был сыт, одет и защищен от посягательств всевозможных криминальных банд, расплодившихся на просторах бывшей великой империи.

Все это Мондрагон знал давно. Перед приездом в протекторат он не поленился и приобрел несколько обучающих программ по истории России, да и разговоры с Сомовым и его друзьями дали ему много больше, чем мог узнать простой любопытствующий турист. Мондрагон даже одобрял эту странную систему, позволявшую истинным хозяевам земли опекать принадлежавших им крестьян и оберегать их от действительно страшных угроз – например, от программ санации. Поскольку государственность протектората давно уже превратилась в фикцию, судьбы его свободных граждан находились полностью в распоряжении Службы генетического контроля. Ни бессильное правительство, ни малочисленные правозащитные организации были не в состоянии противостоять СГК, за какие-то десять лет отправившей за Периметр около трети населения европейской России. Но на границах частных землевладений полномочия СГК заканчивались. Мощное лобби, защищавшее интересы помещиков протектората в Совете Наций, воздвигло на пути почти всевластной конторы непреодолимый барьер из всевозможных законных и подзаконных актов, нарушать которые выходило себе дороже. Только поэтому, как неоднократно говорил Мондрагону Сомов, русские сумели выжить в период этнических и генетических чисток сороковых годов. Из больших славянских народов это не удалось почти никому.

Но цена за спасение нации оказалась слишком высокой.

Если бы Сантьяго мог сейчас спокойно и бесстрастно заглянуть себе в душу, – а этого он сделать не мог, – он понял бы, что чувство, охватившее его с первыми звуками, долетевшими на террасу со двора, не имеет никакого отношения к жалости. Ему не было жаль Ивана, потому что он, в сущности, не знал его и не представлял, что именно способен сделать с ним Сомов. Удары прутом по лицу вспоминались как морок, привидевшийся средь бела дня кошмар. И в то же время он чувствовал необоримый, вызывающий непреодолимую тошноту, бросающий в липкий холодный пот страх. Этот страх возник где-то там, внизу, во дворе, и стал стремительно расти, захлестнув мирную голубую террасу. Всем своим обнаженным, дрожащим от прерванной любовной схватки телом Мондрагон ощущал унизительное бессилие и полную ничтожность перед этим страхом. Где-то неподалеку убивали человека; не имело значения, что человек считался крепостным и не имел прав свободной личности. Имело значение только то, что человека убивали и никто не вмешивался, чтобы спасти его. Если бы убивали меня, понял Сантьяго, все было бы точно так же. Поэтому-то мне и страшно. Антон – прекрасный парень и никогда в жизни не причинит мне зла. Катя – замечательная девушка и восхитительная любовница. Они любят меня, но этот страх я испытываю именно перед ними, потому что они способны просто такубить человека. Не на войне, не защищаясь – это я еще смог бы понять, нет, просто и хладнокровно отправить на смерть. Я не смогу жить с таким страхом, подумал Мондрагон, нельзя жить, понимая, что тебя окружают чудовища, а не люди. Если я хочу победить страх, мне нужно попытаться что-то сделать.

– Катя, – сказал он, бросаясь перед ней на колени, – ты знаешь русские законы, придумай, что можно сделать, чтобы спасти этого мальчика!

В ее взгляде Мондрагон прочел все, что угодно, кроме понимания – Ты точно сошел с ума, бедняжка. Ну на кой черт тебе дался какой-то пацан? – Изящный лобик прорезала морщинка. – Постой, а ты не байсик ли, часом? Может, ты на него запал, а? А он хорошенький?

Скачок нервного напряжения выбил из памяти Мондрагона большую часть выученных им русских слов. К тому же Катя произносила их как-то странно. Сантьяго непонимающе посмотрел на жену.

– Байсик? При чем здесь велосипед? И что такое «запал»?

Катя засмеялась. Она смеялась заливисто и долго, непозволительно долго, с точки зрения Мондрагона.

– Сладенький, байсик – это бисексуал. Понимаешь? Бай-сек-шуал. А как по-испански, извини, не знаю...

Тогда он рывком поднялся с колен и дал ей пощечину. Мондрагона никто не назвал бы мускулистым мужчиной, но ладони у него были широкие и крепкие. От удара голова Кати мотнулась назад, на щеке расцвело пурпурное пятно, а в глазах заплясали сумасшедшие искорки.

– А вот таким, сладенький, – сказала она срывающимся голосом, – вот таким ты мне нравишься намного больше...

Он беспомощно смотрел на нее, понимая, что безумный мир поместья все глубже затягивает его в свой водоворот. Первый раз в жизни он ударил женщину. Хуже того, ей это, кажется, было приятно.

– Ты можешь его выкупить. – Катя облизнула яркие полные губы. – Он же вещь, собственность, к тому же Антошка все равно решил от него избавиться. Купи его и делай с ним что хочешь.

– Спасибо. – Сантьяго ощутил, как волна страха откатывается перед внезапной вспышкой надежды. – Спасибо, милая!

С этими словами он подбежал к балюстраде и, легко коснувшись ее рукой, перелетел через ограждение.

Сантьяго упал в фонтан. Он, разумеется, помнил, что под террасой находится фонтан, иначе вряд ли решился бы на прыжок. Удар о воду все равно оказался достаточно силен, и, когда Мондрагон выбрался на выложенный плиткой бортик фонтана, в голове у него гудело. Он по-собачьи потряс головой, отчего гул только усилился, и, пошатываясь, побежал к одноэтажному стеклянному строению, расположенному по левую сторону двора, – спортивному залу, или, как называл его Антон, джиму.

Прозрачные стены джима, представлявшие собой огромные панорамные окна, легко сдвигались вбок, подобно японским сёдзи из рисовой бумаги. Тогда относительно небольшое пространство спортзала сразу увеличивалось, превращаясь в открытую взорам зрителей арену. Так происходило и на сей раз.

Антон Сомов сидел в центре зеленой лужайки перед джимом, покачиваясь в старинном кресле-качалке из ротанга. В руке он держал высокий бокал, из которого торчала соломинка. Рядом с ним, но не в кресле, а на низкой деревянной скамеечке сидел тщедушный мужичонка в вылинявших джинсах и рубашке-сетке. Раньше Сантьяго его в поместье не видел.

Сбоку от кресла-качалки стоял высокий мрачный бородач с кобурой на поясе – начальник охраны Конакова Марков. Поодаль сидели на траве несколько человек в синей униформе челяди. Еще двое слуг тащили из джима окровавленного и, по-видимому, потерявшего сознание человека – Мондрагон не мог разобрать, кто это, но, во всяком случае, для Ивана человек был слишком крупным. В центре импровизированной арены возвышался, широко расставив ноги, коренастый, похожий на средних размеров гориллу кавказец. Все его облачение состояло из широкого кожаного пояса, на котором крепилась раковина из мягкой биостали, защищавшая гениталии, – обычная экипировка гладиатора. Кавказец тяжело дышал и потирал волосатые запястья. На пальцах у него блестел металл – острые перстни-кастеты, излюбленное оружие бойцов южных школ.

Все собравшиеся на лужайке, включая гладиатора, смотрели на приближавшегося к ним Сантьяго – видимо, их внимание привлек шум, вызванный его падением в фонтан.

Мондрагон, задыхаясь и отплевываясь, словно загнанный безжалостным жокеем скакун, остановился в двух шагах от Сомова. Марков, слегка расставив руки, сделал шаг ему навстречу, словно готовясь заключить в объятия. Кобура на его поясе, как теперь отчетливо видел Сантьяго, была расстегнута.

– Где Иван? – спросил Мондрагон, с трудом переводя дыхание. – Что с ним? Что вы с ним сделали?

Сомов критически оглядел его и покачал головой.

– Что-то ты сегодня, Санек, разбушевался. Кричишь почем зря, в фонтан вот упал... А ведь писатель, мировая знаменитость. Сядь, отдохни, коктейльчика отведай... Леонтий, брысь! – Последние слова относились к хилому мужичонке, который, словно обрадовавшись представившейся возможности, тут же вскочил со своей скамеечки и, отойдя на пару шагов, замер в услужливом полупоклоне. – Вот видишь, Леонтий тебе место освободил. Садись, Санек, посмотрим шоу вместе. Марков, распорядись насчет освежиться!

– Кто этот человек? – Мондрагон ткнул пальцем в гладиатора. – И где, черт возьми, Иван?

Сомов поставил бокал на идеально подстриженную траву, похрустел пальцами.

– Иван, милый мой Саня, ждет своей очереди. А человек, который тебя заинтересовал, – палач. Зовут его Аслан, если тебе это интересно. Аслан на его родном языке означает «лев».

– Что здесь происходит? – не унимался Сантьяго. – Кого только что отсюда унесли твои люди?

Антон усмехнулся – над жесткой верхней губой встопорщилась щеточка усов – и вновь приглашающе указал на скамеечку.

– Это называется правеж,Санек. Мы выясняем, кто прав, кто виноват в спорных ситуациях. Мне скучно заниматься судопроизводством, поэтому время от времени я устраиваю нечто вроде божественного поединка. За меня обычно сражается Аслан. За того, чья вина должна быть доказана или опровергнута, может сражаться как он сам, так и заменяющий его боец. За справедливостью поединка следит староста общины, к которой принадлежит обвиняемый. Это Леонтий. По его просьбе и принимая во внимание малолетство Ивана, я разрешил, чтобы против Аслана вышел его отец. Он проиграл бой. Теперь вина Ивана доказана.

Мондрагон ногой отшвырнул скамеечку. Тщедушный Леонтий вздрогнул и отодвинулся еще дальше.

– Это дикость и варварство, недостойное нашего времени! Аньтон, я делаю тебе официальное деловое предложение. Я покупаю у тебя Ивана вместе со всеми правами. Сколько ты за него хочешь?

Сомов щелкнул пальцами, и один из слуг, сидевших поодаль, вскочил и приблизился к креслу-качалке.

– Шезлонг для господина Мондрагона, – распорядился Антон. – Марков, я же ясно выразился: освежиться!

– Сию секунду, – лаконично ответил бородач. – Несут.

Действительно, как из-под земли выросший лакей уже протягивал им поднос, на котором возвышались два запотевших бокала с водкатини, разделенные вазочкой со свежей клубникой. Сомов взял позвякивающий кубиками льда бокал и отсалютовал Мондрагону.

– Стало быть, сделку предлагаешь? Не ожидал, не ожидал... И сколько же ты готов мне за него отвалить?

– Я не знаю, сколько у вас стоят люди. – Сантьяго, поняв, что лакей так и будет стоять, держа перед ним поднос, тоже взял коктейль. – Но полагаю, что меня это не разорит.

– Молодой раб-непрофессионал стоит не больше десяти тысяч, – сказал Сомов. – Вполне тебе по карману. Есть только один нюанс: согласно законам протектората, раб, виновный в преступлении, не может быть объектом купли-продажи до снятия с него обвинения. Мне очень жаль, Санти.

– Я не знаю ваших законов, – медленно проговорил Мондрагон, тщательно подбирая слова, – и надеюсь, что ты будешь со мной честным, Аньтон. Каким образом с Ивана можно снять обвинение?

– Есть только один путь. Он должен выйти на правежсам. В случае, если он победит, предыдущее поражение будет признано случайным. Собственно, он пытался сделать это – может быть, ты слышал крики... Охране стоило труда не допустить Ивана до поединка, сопротивлялся он, надо сказать, отчаянно. Так что теперь ты можешь купить его только в том случае, если он выиграет ордалию.

– А если он не будет сражаться?

– Тогда его просто убьют. – Сомов махнул гладиатору рукой, и тот подошел, передвигаясь с обманчивой неповоротливостью медведя. – Аслан, покажи моему гостю, как ты убьешь парнишку.

Кавказец навис над Мондрагоном, и того замутило от острого звериного запаха пота. Потом гладиатор растянул рот в странной, не вязавшейся с его обликом, почти доброй улыбке, обнажив великолепные крепкие зубы.

– Вот так, – произнес он, жарко дохнув в лицо Сантьяго. Под густыми черными волосами, покрывавшими грудь и предплечья гладиатора, вздулись тугие клубки мышц. Кавказец повел плечами и свел вместе толстые, словно бревна, руки, соединив огромные ладони в замок перед самым носом Мондрагона. Несколько секунд он стоял, покачиваясь, и в течение этих секунд его мускулы раздувались все больше и больше, делая его похожим на надувную игрушку. – Я возму его за шэю... нэжно... и буду дэржать...

Тут он неожиданно выдохнул воздух и резко опустил руки. Мондрагон машинально опустил глаза, словно ожидая увидеть у своих ног труп с переломанным позвоночником. Гладиатор захохотал, очень довольный собой.

– Вот так, – снова повторил он. – Но это... нэинтэрэсно... Я бы хотэл поиграть с ним... сначала...

– Сейчас поиграешь, – пообещал Сомов и снова обернулся к шурину. – Ты понял, Санек? Выбор у Ивана, прямо скажем, небогатый. Строго говоря, я должен объявить его виновным уже сейчас, но из уважения к тебе готов предоставить ему еще один шанс. Так ты хочешь, чтобы он сражался с Асланом?

Сантьяго посмотрел на гладиатора. Он смутно догадывался, что Сомов обманывает его, специально подталкивая к такому решению, при котором Ивана все равно ждет смерть. Как бы ему хотелось сейчас иметь ясную, трезвую голову! Ну же, подумал он отчаянно, сочинитель хренов, придумай что-нибудь. Представь, что дело происходит не с тобой, а с одним из твоих героев. Что бы твои герои сделали в такой ситуации?

– Да или нет? – подхлестнул его Антон. Он махнул рукой, и двое подручных Маркова рысцой побежали к расположенной в конце двора башенке охраны. – Ты должен решить сейчас.

Мондрагон лихорадочно пытался собраться с мыслями. Его герои... они так находчиво вели себя в сложных ситуациях... ситуациях, которые он сам не торопясь продумывал в тиши кабинета или с помощью бесценного виртуального секретаря... И вряд ли кому-нибудь из его героев приходилось решать столь сложные задачи, свалившись незадолго до этого в пьяном виде в фонтан.

– А вот и Иван, – сказал Сомов. Охранники тащили мальчика через двор, как куль с зерном. Ноги и руки Ивана были связаны резиновыми жгутами, обездвиживающими, насколько знал Мондрагон из рассказов своих знакомых полицейских, куда надежнее наручников.

– Ну что, Иван, – Сомов подождал, пока парнишку рывком поставят на ноги, – не повезло тебе. Твой отец проиграл поединок. Тебя ждет смерть.

Иван поднял голову и посмотрел на стоявшего неподалеку Аслана. Тот ухмылялся, поигрывая рельефными мышцами.

– Что с отцом? – спросил мальчик, и Сантьяго поразился тому, как изменился его голос. Теперь он звучал строго и спокойно, в нем не осталось ничего детского. – Он жив?

– Не знаю, – Сомов пожал плечами. – Мужик вроде крепкий, может, оклемается... Только тебе-то это уже все равно. Законы знаешь?

Иван перевел взгляд на Мондрагона, и тот поежился под этим взглядом. Я обещал, подумал Сантьяго, я обещал ему, что все будет хорошо...

– По закону ты виновен, – не дождавшись ответа Ивана, продолжал Сомов, – и должен принять смерть. Но есть одно обстоятельство... – Он выдержал драматическую паузу. – Мой гость и родственник Сантьяго Луис Ирибас де Мондрагон, желания которого для меня священны, выразил желание купить тебя.

Мальчик тут же отвел взгляд от Мондрагона и наклонил голову.

– Однако ты сможешь перейти к новому хозяину не раньше, чем снимешь с себя объявленную вину. Поэтому я решил удовлетворить твою просьбу и позволить тебе сразиться с Асланом.

Иван вздрогнул и выпрямился, но по-прежнему ничего не говорил.

– Ты согласен выйти на поединок? – небрежно поинтересовался Антон.

Мальчик кивнул. Аслан удовлетворенно рыкнул и принялся разминать пальцы.

– Леонтий, ты, как староста, имеешь заявить что-нибудь против желания Ивана Кондратьева самолично доказать свою невиновность?

Староста мелко затряс головой.

– Антон Игнатьич, как прикажете... Вы для нас отец родной, если вы не против, то и мы всегда с удовольствием...

Сомов перевел взгляд на Мондрагона.

– Ну что, дорогой родственник? Вы наконец решились? Видите, все ждут только вас...

– Да, – сказал Сантьяго, чувствуя, что его загнали в угол. – Пусть сражается. Мое решение неизменно. Я хочу его купить.

Слуги подтащили к нему шезлонг, и он послушно уселся, потому что ноги вдруг стали ватными. Дрожащей рукой Мондрагон поднес ко рту бокал с водкатини и сделал огромный глоток.

– Развяжите, – приказал Сомов охранникам. Резиновые путы звонко щелкнули, один жгут, распрямившись, ударил охранника по руке, и тот громко выругался. Освобожденный Иван покачнулся и вдруг боком осел на траву.

– Он не может сражаться, – закричал Мондрагон, – у него же все парализовано!

Антон протестующе замычал, запихивая себе в рот крупную ягоду клубники, и за него Сантьяго ответил Марков:

– Не извольте беспокоиться, господин Мондрагон. Ну, затекли руки-ноги, с кем не бывает. Через минутку пройдет...

Сантьяго непонимающе посмотрел на него. Бородач тоже улыбался. Все вокруг улыбались. Все принимали происходившее на лужайке за интересную игру, а его, Мондрагона, за весельчака, придумавшего, как сделать эту игру еще забавнее. Никто ни на секунду не сомневался, что Ивана сейчас убьют. Какая разница, может он двигаться или нет. И никто даже представить себе не мог, что он, Сантьяго, настолько глуп, что не понимает этого...

– Да, – пробормотал Мондрагон, – я понимаю, конечно...

– Аслан, – приказал Сомов, – не торопись. Кости сразу не ломай.

– Харашо, хазяин, – гладиатор вновь улыбнулся своей странной, доброй улыбкой, – мы с ним в кошьки-мышьки поиграэм...

Он повернулся и пошел в гимнастический зал. Снаряды и тренажеры предусмотрительно убрали, освободив место для поединка, и там, посередине площадки, Аслан уселся прямо на пол, спиной к зрителям. Широкие трапециевидные плечи его поникли, будто он заснул.

– Хазяин! – крикнул он, не оборачиваясь. – Можно начинать!

– Ну что, Иван... – Сомов допил свой водкатини и похрустел льдом. – Иди и сражайся, докажи нам, что ты не виновен. Марков, освежиться!

Иван поднялся с травы. Его пошатывало, но руки, как заметил Мондрагон, уже не выглядели безжизненно повисшими, как пять минут назад. Он посмотрел на Антона, потом на Маркова, потом кольнул взглядом Леонтия и отвернулся к гимнастическому залу. На Сантьяго он так и не взглянул.

На лужайке стало очень тихо. Иван повел плечами и пошел прямо на сидевшего спиной к нему гладиатора. Пока он шел, шаг его постепенно обретал уверенность и странную звериную легкость – последние несколько метров он подкрадывался к Аслану совершенно по-рысьи. Приблизившись к противнику на расстояние пяти шагов, мальчик прыгнул.

Он прыгнул совсем не туда, куда предполагал Мондрагон. Если бы самому Мондрагону довелось участвовать в подобном поединке – возможность, которую он никогда не рассматривал всерьез, – он, разумеется, постарался бы броситься врагу на шею и использовать все преимущества нападения сзади. Когда человек сам подставляет спину, возможность ударить в открытое место выглядит заманчиво – и именно поэтому почти всегда оказывается ловушкой. Иван, в отличие от Сантьяго, понимал это и прыгнул вбок, перекатившись через голову и вскочив на ноги уже лицом к лицу с гладиатором. Одновременно с его прыжком в воздухе над головой Аслана – и на метр левее ноги мальчика – взметнулась блеснувшая на солнце петля. Послышался громкий щелчок, петля схватила воздух, и в следующую секунду огромная туша Аслана, словно подброшенная мощной пружиной, выпрямилась в полный рост, заслонив от зрителей Кондратьева.

– Что у него за оружие? – спросил Мондрагон, наклонившись к Сомову.

– Удавка из биостали, – равнодушно ответил тот. – Одна поверхность душит, другая режет. Очень удобно.

– А почему Иван сражается безоружным?

Антон прикрыл глаза – видимо, шурин казался ему невероятным занудой.

– Потому что у него не было оружия. Арбалет у него, если помнишь, конфисковали мы, а нож отобрали, когда он доблестно бился с охраной. Так что сам виноват. Кстати, отец его с дубинкой вышел. А, вот и коктейли. Еще мартини, Санек?

– Да, – сказал Сантьяго ровным голосом – Пожалуй.

У него было странное чувство, что на лужайке присутствует вовсе не он, смешной и пьяный писатель Сантьяго Мондрагон, а кто-то совсем другой. Может быть, кто-то из его героев. Может быть, молодой автогонщик Тедди, впервые полностью осознавший, что его подло обманули и предали те, кого он любил и кому доверял. И если это и вправду был Тедди, то он знал, что нужно делать.

Ведь в действительности Тедди не погиб в сгоревшей машине. Он подстроил всю эту историю с собственной гибелью, чтобы иметь возможность неузнанным вернуться в родовое гнездо и отомстить своему деду и бросившей его девушке – подобно тому, как сделал это граф Монте-Кристо из старинного романа старинного французского писателя. И хотя историю его мести Мондрагону еще только предстояло придумать, характер Тедди не оставлял никаких сомнений в том, что в трудную минуту он не будет раздумывать слишком долго Он всегда найдет выход, пусть даже это будет не очень честный выход. В конце концов, с ним поступили нечестно, так почему же он должен строить из себя рыцаря?

Мондрагон протянул руку и взял бокал. Огромный кавказец и худой, казавшийся болезненно хрупким на его фоне Иван кружили друг напротив друга, внимательно следя за движениями противника. В руках гладиатора поблескивала страшная удавка.

Внезапно Аслан сделал плавное, почти ленивое движение левой рукой и дотронулся до плеча мальчика. Иван отклонил корпус назад и вбок, перехватил руку кавказца и попытался рвануть его на себя. Огромная туша дрогнула, и на какое-то мгновение Мондрагону показалось, что сейчас гладиатор действительно потеряет равновесие. Но это, разумеется, оказалось ловушкой – едва только мальчик начал разворачиваться, вцепившись в волосатое предплечье и используя его как рычаг, правая рука Аслана коротким колющим движением ударила его в селезенку. Иван вскрикнул и упал на колени, выпустив руку противника. Аслан, посмеиваясь, отошел на шаг, затем повернулся к зрителям и, широко разведя руки, шутовски поклонился. Мондрагон собрался с духом и начал вставать с шезлонга.

В следующее мгновение что-то темное мелькнуло у ног гладиатора, и тот удивленно охнул, получив мощный удар сдвоенными ногами под дых. Иван, каким-то чудесным образом оправившийся от болевого шока, перекатился через голову и нанес противнику удар из нижней позиции.

В воздухе сверкнула развернувшаяся, похожая на серебряную змею удавка. Острая лента биостали захлестнула плечи мальчика, оставив на них широкий кровавый след. Иван попытался вскочить на ноги, но сокрушительный удар босой ступни Аслана вновь бросил его на землю.

На этот раз Аслан уже не смеялся. Он наклонился над мальчиком, подобрал удавку и, сложив ее вдвое, снова сделал из нее петлю. Потом схватил Ивана за волосы и рывком запрокинул его голову, намереваясь захлестнуть петлей худую, перемазанную в грязи шею противника.

Мондрагон поднялся наконец из своего кресла. С бокалом в руке он сделал шаг к наблюдавшему за схваткой Маркову. – Что это такое? – закричал Мондрагон по-русски. – В коктейле – муха! Некультурные твари! Скоты!

Он изо всех сил пытался придать своему голосу побольше капризной властности, которая, как он заметил, наиболее эффективно действовала на обслуживающий персонал поместья. Кажется, ему это удалось. Марков, оторопев, смотрел на него, как кролик на удава. – Свинья! – рявкнул Мондрагон и выплеснул содержимое бокала вместе с оливкой и кубиками льда в растерянное бородатое лицо Маркова. Вспышка гнева была настолько неожиданной, что начальник охраны даже не попытался защититься. Он не успел подумать, что приготовление коктейлей – это вовсе не его прерогатива, а если Антон Сомов и поручил ему не свойственные охраннику функции метрдотеля, то за попавшую в напиток муху отвечает вовсе не он. Гость хозяина разозлился на него, Маркова, сделавшего что-то не так, и, как обычно, не имело никакого значения, действительно ли он виноват. Поэтому реакции Маркова хватило только на то, чтобы отшатнуться и закрыть руками глаза. Он почувствовал, что из кобуры у него вытаскивают пистолет, но когда его ладонь метнулась вниз, чтобы перехватить чужую руку, было уже поздно Мондрагон, не целясь, выстрелил в широкую спину гладиатора, а в следующее мгновение изо всех сил швырнул пистолет в самый центр арены. Почему-то он был уверен, что оружие попадет в нужные руки

Мондрагону – и Ивану – повезло по меньшей мере дважды. Во-первых, пистолет оказался ультразвуковым станнером, стандартной моделью для секьюрити, не имевшей предохранителя. С любой другой машинкой фокус, задуманный Мондрагоном – или автогонщиком Тедди, – удался бы ровно наполовину. Во-вторых, Мондрагон, стрелявший до этого только из виртуального оружия в аркадах фата-морган, не попал Аслану в спину. Бог благоволит к дуракам и пьяницам. Игла станнера, заряженная полутора кубиками парализующего раствора, вошла кавказцу в тыльную сторону ладони, сжимавшей удавку из биостали.

Сантьяго, зажатый в медвежьих объятиях пришедшего в себя Маркова, не увидел заключительного эпизода сражения. Но Сомов, которого выходка Мондрагона скорее удивила, чем раздосадовала, позже рассказал ему все. Он же объяснил, почему Сантьяго так повезло с его выстрелом.

Если бы игла поразила гладиатора в спину, то, за исключением крайне маловероятного точного попадания в нервные центры спинного мозга, яд парализатора подействовал бы спустя десять-пятнадцать секунд. Этого времени с лихвой хватило бы ему для того, чтобы затянуть удавку на шее жертвы.

Однако пробитая рука Аслана мгновенно повисла плетью, и он выронил свое оружие. Тех двух-трех секунд, которые он потратил, вытаскивая иглу из ладони, оказалось достаточно, чтобы Иван змеей выскользнул у него из-под ног и плашмя бросился на пистолет, упавший в нескольких шагах от места схватки.

Дальше все произошло очень быстро: гладиатор нагнулся, чтобы поднять удавку здоровой рукой, а когда выпрямился, Иван, перекатившийся на спину, выстрелил в него из положения лежа и с расстояния в пять шагов всадил иглу в правый глаз. Ультразвуковой станнер считается оружием полиции и миротворческих сил и как таковой предназначен не для убийства, а для временного выведения из строя. Если и были способы гарантированно убить человека с помощью станнера, то их насчитывалось очень немного. Иван выбрал именно такой способ.

Огромный гладиатор остановился, будто налетев на невидимый столб, и, не издав ни единого звука, рухнул ничком. Зазвенели стекла гимнастического зала. Эхо гулкого падения медленно растаяло в воздухе, и на лужайке вновь воцарилась полная тишина.

И в этой тишине раздались громкие медленные аплодисменты.

– Браво, браво, Сантьяго, – Сомов, вопреки обыкновению, назвал шурина полным именем. – Молодец, не ожидал...

Марков все еще держал Мондрагона, обхватив его руки своими, словно сплетенными из железных жил, и крепко прижав к пахнущей смесью табака и плохого русского парфюма бороде.

– Отпусти его, болван. – Антон поднялся с кресла и подошел к Маркову вплотную. – Тебя самого судить надо за разгильдяйство. Пошел вон, дурак! А ты, Саня, мужик! Ну, мужик! Дай-ка я тебя обниму...

Совершенно не готовый к такому повороту событий Сантьяго был вновь прижат к груди, троекратно расцелован и напоен водкой, на этот раз уже без мартини и оливок. Краем глаза он видел, что четверо слуг с трудом подняли тело Аслана и отволокли его куда-то за гимнастический зал. Иван сидел, привалившись к прозрачной стене, и тяжело, с хрипом дышал. К нему осторожно приблизился охранник, наклонился и быстрым движением схватил лежавший у ноги мальчика пистолет. Иван словно бы не заметил этого.

– Теперь я могу его наконец выкупить? – спросил Мондрагон.

Сомов расхохотался.

– К черту выкуп! Я дарю его тебе, Санек! Расслабил ты меня сегодня, просто расслабил! Сколько пили, сколько гуляли вместе – не подозревал я в тебе нашей сумасшедшинки! Прости, друг родной, ошибался я в тебе! Так что дарю тебе Ивана Кондратьева со всеми потрохами. Хоть режь его, хоть ешь его – парень теперь твой. – Что-то блеснуло в мутноватых глазах Сомова, и он мгновенно посерьезнел. – Но ты, Саня, моего лучшего гладиатора положил... Он у меня на медведя без рогатины ходил, а каких бойцов забивал – у вас в Испании таких и не видывали! А ты мне его не за хрен моржовый завалил. Не дело, Санек, ой не дело это – с родственниками так поступать.

– Мне очень жаль, – покачал головой Сантьяго. – Если можно что-то исправить, я готов заплатить сколько нужно...

– Семьдесят тысяч, – быстро сказал Сомов. – Он вообще-то сотню стоил, но я тебе по-родственному скидку делаю. И без обид.

Сумма была, разумеется, совершенно запредельная, но в голове у Сантьяго бродил веселый хмель недавней победы. Он кивнул и ткнул Антона кулаком в плечо.

– Deal, – сказал он по-английски.

– Вот это дил так дил! – снова развеселившись, закричал Сомов и хлопнул его по спине. – Такое дил надо отметить! Эй, кто там есть, тащи стол прямо сюда! Где мой графинчик, сволочи? Куда опять подевали?

Не дожидаясь, пока Сомов закончит разбираться с исчезнувшим графинчиком, Мондрагон, пошатываясь, направился к гимнастическому залу. Двое охранников стояли в нескольких шагах от Ивана, но никаких действий не предпринимали ждали приказа хозяина.

Иван выглядел плохо. Плечо было разодрано перстнями-кастетами Аслана, спина и шея располосованы хлыстом-удавкой. В подреберье расползался огромный кровоподтек. Услышав шаги, мальчик открыл глаза и едва заметно улыбнулся.

– Спасибо, – прошептал он, – толково у вас это получилось... Думал, хана мне... Если хозяин забить решил, то забьет обязательно...

– Уже не хозяин, – сказал Мондрагон, садясь рядом с ним на корточки. – Ты уже не его собственность. Он подарил тебя мне.

Веки Ивана снова опустились.

– И что... что вы будете со мной делать?

– Ничего, – удивился Сантьяго. – Там, где я живу, люди не принадлежат... не могут принадлежать кому-то. Ты будешь свободным, таким же, как я, таким же, как другие. У нас демократия, сынок.

– Господин Мондрагон, – еле слышно проговорил мальчик, – если вы меня отсюда заберете... вы же не отправите меня за Стену?

– Клянусь, – сказал Сантьяго торжественно, – что я никогда в жизни не отправлю тебя за Стену... и никому не дам отправить тебя за Стену... так что уж чего-чего, а этого ты можешь не бояться.

Уголки рта Ивана чуть дрогнули, но непонятно было, улыбается он или глотает слезы. Рубец от утреннего удара Сомова делал его лицо странным подобием двуликой итальянской маски – одна половина смеялась, другая плакала.

– Я вам тоже хочу поклясться, господин Мондрагон... Я никогда не забуду того, что вы для меня сегодня сделали... И если бог мне позволит когда-нибудь вас спасти... – Он закашлялся.

– Ну-ну, – перебил его Сантьяго, – давай без пафоса. Тебе, похоже, нужен врач. Я сейчас распоряжусь. Приходи в себя, отдыхай, завтра увидимся. – Он осторожно дотронулся до здорового плеча мальчика и поднялся. – Кстати, ты отлично дрался, сынок. Занимался боевыми искусствами?

– Брат учил. – Иван явно терял последние силы. – Он десантник, командир разведроты... На Филиппинах сейчас...

– Ладно, про брата потом расскажешь. – Мондрагон жестом подозвал охранника. – Врача сюда, быстро!

Охранник оглянулся в поисках начальства, которое могло бы опротестовать или подтвердить этот приказ, но такового поблизости не оказалось. Тогда он сделал то, что привык делать в сложных ситуациях, – переложил ответственность на плечи младшего напарника.

– Колян, доктора приведи, живо!

– Все будет о'кей, сынок, – сказал Сантьяго. – Слово кабальеро.

Потом он не раз вспоминал эти свои слова, так же как и обещание не отправлять Ивана за Стену.

Другое дело, что было уже слишком поздно.

Тропическая ночь содрогалась от рева винтов.

Метались ослепительные пульсирующие нити рубиновых прожекторов, кромсая темноту большими влажными ломтями. Мерцали в их холодном сиянии глянцево-черные, скользкие стволы перистых пальм, согнутых почти до песка вихрем, бушевавшим вокруг десятка гигантских геликоптеров класса «Центавр». Песок висел в воздухе плотной колючей взвесью, обжигая лицо, забиваясь в рот и ноздри. Дышать было почти невозможно.

– Господин Тонг сейчас прибудет! – встав на цыпочки, закричал маленький адвокат Ли в ухо Ки-Брасу. – Господин Тонг на платформе, в море, но за ним уже послали катер!

– Будем надеяться, старый хрыч знает, что делает! – прокричал в ответ Джеймс. В двух десятках метров от берега невозможно было ничего различить – только ночь и беснующиеся смоляные валы. Ки-Брас, опытный яхтсмен, не стал бы держать пари, что катер, пусть даже оснащенный инфракрасной системой наведения, сможет пробиться через полосу рифов, прикрывавших бухту со стороны океана.

– Может быть, вы предпочитаете подождать в бункере? – продолжал надрываться Ли. – Бункер еще не взорван, там есть бар, сауна, небольшой Сад с комплектом фата-морган...

«Еще не взорван», – подумал Ки-Брас. Как мило! Продавец Дождя готовится убраться с Чжуан-до – уйти навсегда, не оставляя себе ни единого шанса на отступление, уничтожая все у себя за спиной. Опреснители демонтированы, трубопровод свернут, солнечные батареи разобраны и погружены на «Эхина мару» – бывший авианосец, переоборудованный в крупнейший в истории водовоз. «Центавры» ждут команды, чтобы вывезти с острова установку холодной плазмы – сердце гидроперерабатывающего комплекса стоимостью в полтора миллиарда золотых долларов. За всем этим хорошо организованным отступлением угадывалась паника – ледяная паника китайского торговца, сохраняющего невозмутимое выражение лица даже в эпицентре землетрясения. Что-то сильно испугало Тонга, в очередной раз подумал Ки-Брас, настолько сильно, что он готов без боя уйти с завоеванных таким трудом и такой кровью позиций.

– К черту бункер! – рявкнул он, наклонившись к маленькому Ли – казалось, адвоката вот-вот унесет ветром. – Будем ждать здесь.

Ему было любопытно. В мелькании световых пятен, суете и беготне рабочих на берегу, странных воющих звуках, издаваемых джунглями, скрывался ответ – и скрывался настолько хорошо, что он его не видел. Ки-Брас прикинул, во сколько Продавцу Дождя обошлась эта эвакуация – он, правда, не знал пункта назначения, но если бы Тонг собирался перенести свои опреснители даже на ближайшее побережье, такой переезд встал бы ему в полмиллиарда. Итак, пятьсот миллионов на перенос, двести-триста на демонтаж и сборку плюс амортизация и неизбежные аварии при транспортировке... Миллиард золотых долларов. Даже для тугой мошны Тонга это, пожалуй, многовато.

Но муравьиная возня на острове убеждала в серьезности намерений Продавца Дождя. А буква «Z» на мяче для гольфа наводила на крайне неприятные мысли о том, что лежало в основе наблюдаемой Джеймсом паники. К тому же старая лиса Тонг не сообщил своему эмиссару Ли о том, что посылает Ки-Брасу мяч, поэтому маленький адвокат не мог ни подтвердить, ни опровергнуть опасения Джеймса. Ждать в такой ситуации значительно хуже, чем догонять, но другого выхода Джеймсу не оставили. Продавец Дождя отправился на плавучую платформу инспектировать процесс демонтажа, и хотя Ки-Брас допускал, что такая поездка действительно была необходима, его не оставляло чувство, что Тонг специально испытывает его терпение. Изысканное китайское издевательство. Ну что ж, подумал Джеймс, я человек терпеливый, к тому же у меня хорошая память. Как-нибудь, высокочтимый господин Тонг, вам тоже придется пройти такое испытание. А может быть, и другое – фантазии у меня хватит. Мысль об ожидающих вас сюрпризах придает мне силы, мой друг. И еще я искренне надеюсь, что вы не потонете.

Тонг не потонул. В завывание геликоптеров ввинтился тонкий неприятный звук, шедший со стороны моря, – словно великан дул в донельзя расстроенный гобой. В лучах прожекторов блеснули черные лоснящиеся бока катера на воздушной подушке, летевшего на предельной высоте над бушующими волнами лагуны. Когда его чернильная тень пересекла кромку белых бурунов, воздушные струи взбили песок пляжа сотнями маленьких торнадо. Рубиновые лучи скрестились на песчаном облаке, скрывавшем катер, и когда звук оборвался, а песок начал медленно оседать, в их свете стало видно, что из небольшого люка в круглом борту катера вылезает, отпихиваясь попутно от кого-то скрытого переборкой, невысокий толстенький человечек.

Это и был Тонг Хао Лян – водяной король Юго-Восточной Азии, глава мощной триады с очень нехорошей репутацией, официально носившей название «Братство Зеленого Дракона», а по-простому называвшейся «Мальчики Тонга», полукитаец, полукореец, выпускник Лондонской школы экономики, убийца, на личном счету которого было как минимум двенадцать трупов. Продавец Дождя.

Тонг соскочил с последней ступеньки, упал на песок, подпрыгнул, как резиновый мячик, и, смешно переставляя коротенькие кривые ножки, потрусил по направлению к бункеру. За ним из брюха катера, словно тараканы из Ноева ковчега, посыпались затянутые в скользкие черные гидрокостюмы телохранители. Все они, кроме одного – видимо, старшего группы, – были в отвратительных тигровых масках, вживленных в кожу. Ки-Брасу случалось видеть таких уродов – в Азии звериной транспластикой никого не удивишь. Встречались и женщины-кошки, и мужчины-слоны, щеголявшие уныло обвисшими хоботами. Впрочем, отряд двуногих тигров Тонга производил несравненно более сильное впечатление.

Слепящий луч упал на Джеймса и больше уже не отпускал. Чувствуя у себя между лопаток рубиновую точку лазерного прицела, Ки-Брас энергичной походкой подошел к черным костюмам и помахал рукой Тонгу.

– Привет, дружище! – напрягая связки, закричал он. – Ты, кажется, немного занят сегодня?

Тонг расплылся в улыбке – классической широкой улыбке китайского торговца. Его узенькие глазки были почти не видны под набрякшими темными веками. Он протянул руки навстречу Джеймсу.

– Здравствуй, Джимми, старая перечница! – воскликнул он с тем неподражаемым акцентом лондонского кокни, который даже Джеймсу, выросшему вдалеке от метрополии, казался непостижимым диалектом избранных. – Все-таки выбрался, не пожалел времени! Молодец, Джимми-бой, уверяю тебя, внакладе ты не останешься.

Они обнялись, старательно скрывая свое отвращение. Продавец Дождя был вовсе не таким мягким, каким казался с виду: под тонкой шелковой тканью переливалась упругая ртуть. И им владел страх – Ки-Брас понял это, похлопав Тонга по спине. Когда-то один из учителей Джеймса, врач-индус, заставлял его распознавать эмоции по пульсу на руке, по рукопожатию, по неконтролируемому напряжению мышц. Полезная наука: сейчас плечевые и спинные мышцы Тонга стали невольными предателями, выдавшими тайный страх своего хозяина. Сам Джеймс старался излучать спокойную доброжелательность – на тот случай, если его визави тоже знаком с языком тела.

– Пойдем в бункер, Джимми, – сказал Тонг, отстраняясь. – Я проголодался, мотаясь по этому острову. Подумай, Джимми, какая несправедливость – это мой остров, до последнего камушка, и нигде, да, нигде не нашлось даже горсточки риса для несчастного, продрогшего, умирающего от голода старого торговца!

– Пойдем, Тонг, надеюсь, что в твоем бункере найдется горсточка риса и для меня, жалкого, презираемого всеми белого демона.

Продавец Дождя весело расхохотался. Иногда он испытывал Джеймса, начиная разговаривать с ним в манере какого-нибудь персонажа старинного китайского романа, и очень радовался, когда Ки-Брас узнавал произведение и отвечал ему в том же стиле.

Горсточка риса в бункере нашлась. Еще там нашлась свинина в кисло-сладком соусе, утка по-пекински, разнообразные салаты и корейский суп-кук. Все это было сервировано на антикварного вида круглом столе с инкрустированной перламутром мандалой посередине. Прямо в центре мандалы горделиво возвышался хрустальный сосуд с чистейшей водой. Литра два, прикинул Джеймс, стоит больше, чем бутылочка тридцатилетнего шампанского «Дон Периньон». Зато никаких сомнений в качестве – Бриллиантовая Марка, высшая степень безопасности. Даже в Лондоне позволяешь себе такую роскошь пару раз в год – в «Хэрродс» Бриллиантовая Марка продается в шестиугольных коробках, выложенных изнутри черным бархатом, а специальная подсветка заставляет воду блестеть поистине алмазным высверком. Продавец Дождя, судя по всему, хлещет драгоценную жидкость каждый день, не считая глотки, – впрочем, странно ожидать другого от человека, контролирующего добрую половину опреснителей региона.

– Садитесь, господа, – Тонг указал Джеймсу и Ли на расшитые золотом подушки, – прошу простить за скудное угощение, бедному Тонгу просто нечего предложить вам сегодня. А вы, – махнул он рукой тигровым маскам, – оставьте нас и никого сюда не допускайте.

Старший охраны, высокий скандинав с собранными на затылке в пучок волосами, недовольно покосился на Ки-Браса, но спорить не стал. Мягко щелкнула белая овальная дверь, свет в комнате стал приглушенным, из забранных серебряными решетками отверстий в полу заструился аромат благовоний. Джеймс, поколебавшись секунду, сел так, что дверь оказалась у него по правую руку. Тонг уселся напротив, доктор Амадеус Ли выбрал позицию лицом к двери.

– Не стесняйтесь, господа. Не желаете ли воды?

Не дожидаясь очевидного ответа, Тонг лично наполнил бокалы Джеймса и Ли. Такая любезность, несомненно, свидетельствовавшая о важности предстоящего разговора, лишний раз убедила Ки-Браса в том, что новости, которые он услышит, относятся к разряду очень неприятных.

– Я полагаю, Джимми-бой не обидится, если недостойный торговец позволит себе нарушить традицию и не станет расспрашивать своего горячо любимого друга о его здоровье, здоровье его уважаемых родственников и его высокочтимой королевы? Одним словом, обойдемся без формальностей, тем более что я ощущаю острую нехватку времени.

– Дружище, – сказал Джеймс, – у меня тоже довольно плотный график. Как, по-твоему, сколько времени уйдет на то, чтобы ввести меня в курс дела?

Тонг довольно захохотал, и Ки-Брас понял, что допустил какую-то ошибку – возможно, не следовало давать собеседнику понять, что он готов поторопиться. Черт бы побрал все эти китайские церемонии, подумал Джеймс, сам профессор Донелли не понял бы, в какой момент с тобой говорят серьезно, а в какой начинают издеваться.

– Ты и так в курсе, Джимми-бой, с того момента, когда увидел мой мячик. У этой истории три части – вводная, которую тебе расскажет Ли, страшная, которую расскажу я, и последняя, о которой я ничего не знаю, потому что ее предстоит рассказать тебе. Чтобы тебе все было понятно, вспомни гексаграмму «ГЭ».

– Речь трижды коснется смены – и лишь тогда к ней будет доверие, – процитировал Джеймс, у которого гексаграмма «ГЭ» с сегодняшнего утра вызывала недобрые чувства. – Принято с одним условием: прежде чем начинать что-либо рассказывать, объясни мне, как ты трактуешь понятие «смена».

– Мой друг, – сказал Тонг торжественно, – белые варвары бывают исключительно глупы. И Цзин – таинственная книга, полная скрытого смысла, но не надо искать загадки там, где их нет. Понятие «смена» в данном случае трактуется только как «смена». Смена, тождественная глобальной перемене, если мне будет позволено так выразиться. Поворотный момент истории. Изменение вектора развития. Ну как, мой друг, появляются ли у тебя какие-нибудь подозрения?

– Тридцать первое октября, – задумчиво проговорил Джеймс, – не так ли?

– Удивительная прозорливость, проницательный Джимми-бой. Большой Хэллоуин. Теперь, когда твое любопытство отчасти удовлетворено, позволишь ли ты начать рассказ нашему уважаемому другу, образованнейшему доктору Ли?

Джеймс кивнул и положил себе на тарелку аппетитный кусочек утки. Маленький доктор Ли важно откашлялся и начал:

– Как я уже имел честь объяснить господину Паркеру, – он продолжал называть Джеймса так, как тот впервые представился ему на крыше «Хилтона» в Сеуле – поступить иначе означало бы потерять лицо и обвинить Ки-Браса во лжи, – я один из совладельцев юридической фирмы «Ли, Ли и Гершензон», обслуживающей интересы господина Тонга и его партнеров по бизнесу. Бизнес некоторых партнеров господина Тонга не связан с водой, – Ли аккуратно пощелкал наманикюренным ногтем по хрустальной грани бокала, – хотя вода и является непременным условием его технологии. Я говорю об определенных областях сельского хозяйства...

– Например, в Таиланде? – спросил Джеймс равнодушно.

– В том числе и в Таиланде. – Ли позволил себе слабый намек на улыбку. – Я рад, что господин Паркер понимает меня с полуслова.

Еще бы мне тебя не понять, подумал Ки-Брас. Несмотря на бурные события последних пятнадцати лет, «золотой треугольник» по-прежнему оставался ядовитым источником героина и других производных опия, расползавшихся отсюда по всему миру. Решительные операции Службы генетического контроля значительно сократили численность населения в этих местах: сотни тысяч кхмеров, мяо и горных тайцев были погружены на транспортные суда и вывезены в зону строительства Стены, где для каждого находилась работа. Но полностью прочесать джунгли оказалось невозможно, и по прошествии нескольких месяцев из горных укрытий, из подземных нор и бог знает еще каких тайников выползли уцелевшие. Как муравьи, пережившие пожар муравейника, принимаются вновь выполнять свои функции, ни на шаг не отступая от заложенной природой программы, обитатели «золотого треугольника» восстановили выжженные плантации и засеяли их семенами мака. Затем появились люди из триад. Необъяснимым образом триады пережили глобальные чистки сороковых годов почти без потерь, сохранив свое былое влияние в тех сферах, где они всегда играли ключевую роль, и упрочив ее в новых для себя областях бизнеса, таких, как торговля водой. Охраняемые мрачными низкорослыми автоматчиками караваны вновь потянулись по горным тропам, и смертоносный механизм «золотого треугольника» заработал в прежнем ритме. На склонах гор в специальных углублениях скапливалась дождевая вода, и, хотя пить ее было нельзя, для полива ее употребляли. Затем, несколько лет назад, выяснилось, что маки, взращенные на такой воде, мутируют и теряют ряд свойств, необходимых для приготовления качественного опия. Стоимость тайского героина на мировых наркобиржах резко упала, и тогда триады установили в горах несколько модулей гидроочистки. По-видимому, именно это и имел в виду Ли, говоря о партнерских отношениях Тонга с людьми, занимающимися «сельским хозяйством».

– Итак, – продолжал между тем доктор Амадеус Ли, – будем исходить из того, что некоторые наши клиенты заинтересованы в развитии бизнеса, не пользующегося благорасположением международной юстиции. В этой непростой ситуации им приходится идти на всякие ухищрения, которые, несомненно, известны вам, господин Паркер.

– Ну разумеется, – сказал Джеймс. – Все же я попросил бы вас, дружище, высказываться как можно менее обтекаемо и без обиняков. Мы тут не в адвокатской конторе, а у меня нет в кармане ордера на допрос. Говорите прямо – речь идет о производстве, транспортировке и сбыте наркотиков.

Тонг снова захихикал. По подбородку у него стекала коричневая струйка соевого соуса.

– Как угодно. – Выражение лица маленького доктора Ли не изменилось. – Для моего рассказа важна та стадия производственного процесса, которую вы назвали «транспортировкой».

– Ну-ка, ну-ка. – Ки-Брас поощрительно поднял брови. – Как же теперь перевозят героин?

– Господин Паркер, речь идет об очень крупном бизнесе. Наш сегодняшний разговор вообще стал возможен лишь потому, что мой уважаемый партнер, господин Тонг, дал вам наилучшие рекомендации и уверил меня, что вы, вне всякого сомнения, человек слова. Однако, в полной мере осознавая ту ответственность, которая лежит на мне как на представителе серьезных деловых кругов, я вынужден просить вас оказать мне честь поклясться клятвой Зеленого Дракона в присутствии господина Тонга. Вы должны дать клятву, что никогда и ни при каких обстоятельствах не используете информацию, полученную от меня и от господина Тонга в этой комнате, для того, чтобы помешать нашему бизнесу. Информация, которой мы собираемся поделиться с вами, имеет огромную ценность как для вас, так и для всей вашей цивилизации. Но мы поделимся ею только при том условии, что вы никогда не станете препятствовать нам в осуществлении наших целей – ни делом, ни словом.

– Старина, – сказал Ки-Брас, – да вы меня сейчас до смерти перепугаете.

Ему действительно было не по себе. Он, разумеется, ожидал, что в обмен на информацию Продавец Дождя захочет получить нечто достаточно ценное, но то, что дело дошло до клятвы Зеленого Дракона, придавало всей истории весьма зловещий оттенок. Сама по себе клятва была внутренним ритуалом триады и как таковая давалась только членами клана. Потребовать от постороннего человека поклясться Зеленым Драконом означало принять его в клан – такое было исключительной прерогативой главы триады и происходило в редчайших случаях.

– Джимми-бой, – сказал Тонг, дожевывая кусочек утки, – что-то подсказывает мне, что ты согласишься.

– Боюсь, мое начальство в Лондоне будет не в восторге, если такая дорогостоящая командировка сорвется только из-за того, что я испугаюсь дурацкой средневековой церемонии. Валяйте, ребята, я готов.

Продавец Дождя засунул руку под стол и вытащил небольшое бронзовое блюдо с изображением дракона. Бронза потемнела от времени, и дракон действительно выглядел вполне зеленым.

– Положи сюда руку, – скомандовал Тонг.

Секунду поколебавшись, Ки-Брас прикоснулся ладонью к холодной бронзе. Тонг извлек откуда-то курительные палочки, вложил их ему между пальцев и приказал:

– Сожми.

Чиркнула спичка. Синеватые струйки дыма поползли над блюдом, и Джеймсу показалось, что дракон ожил и задвигался под его рукой.

– Повторяй за мной: Зеленый Дракон, я, стоя в кругу посвященных в твои тайны, клянусь тенью облака и могилами предков своих, что никогда и ни при каких условиях не использую полученные здесь знания против тех, кто мне их доверил. Если я отрекусь от данной тебе клятвы, я стану могильным прахом. Если я причиню зло тем, кто посвятил меня в твои тайны, я исчезну, как исчезает тень облака в солнечный день Если я позволю другим причинить зло моим братьям в Обществе Зеленого Дракона, я умру. И будет это так.

Ки-Брас увидел блеск стали, но заставил себя удержать руку на блюде. Трехгранный нож с длинным узким лезвием пронзил его ладонь и с глухим стуком вошел в металл.

Больно не было. Лезвие ощущалось как нечто инородное, но почти не мешало – Джеймс мог бы при желании даже подвигать курительными палочками. Из-под пригвожденной к бронзе ладони вытекла одинокая рубиновая капля и замерла, поблескивая, точно между изогнутыми клыками дракона.

Продавец Дождя быстро наклонился и жадно слизнул кровь с блюда. В глазах у него блеснули странные огоньки – Ки-Брасу на секунду показалось, что зрачки у китайца вытянулись и стали вертикальными, как у кошки. Он тихо зашипел:

– Повторяй быстро и четко, пока горят благовония...

Прикрыв веки ровно настолько, чтобы продолжать видеть все, что творится вокруг и при этом не дать собеседникам заглянуть себе в глаза, Джеймс принялся повторять слова клятвы. Где-то в глубине души он испытывал облегчение – теперь он знал, что будет ценой информации, которую собирался сообщить ему Тонг. Это вам не акции «APW» – в конце концов, их можно было просто купить, хотя, конечно, Тонг сэкономил на сделке полмиллиарда. То, что Продавец Дождя получал сейчас, стоило неизмеримо больше – потому что сотрудника Агентства купить нельзя. Каждому офицеру с первого дня его работы известно, что одним из важнейших принципов Агентства был, есть и будет принцип абсолютной открытости. Так называемые проверки лояльности обязательны для всех, начиная от уборщика и заканчивая директором. Рано или поздно мнемохирурги доберутся до скрытого стремления пойти на сделку с врагом и доложат об этом в Службу внутреннего контроля. У локализованного предателя есть три выхода: в том случае, если он еще не успел осуществить свое подсознательное желание, его просто выгоняют из Агентства, стирая из памяти информацию, имеющую гриф «секретно». Довольно часто после такой операции бывшие офицеры заканчивают свои дни в психиатрических лечебницах. Второй выход немногим лучше: руководство может прийти к выводу о необходимости дальнейшего использования предателя в игре с врагом. В этом случае предателя могут подвергнуть психокоррекции, в просторечии зомбированию, либо вести втемную. Подобным образом был использован Салих Омар, который успел сдать всю ближневосточную сеть «Аль-Китаба», прежде чем террористы подбросили его изуродованную голову к дверям офиса Агентства в Дамаске. Третий выход – самый простой и самый жестокий – заключается в том, что предателю вшивают в плечо номерной знак, грузят в транспортный корабль и отправляют строить Стену. Именно в силу высокой вероятности третьего варианта сотрудники Агентства не продаются.

Продавец Дождя исхитрился обойти казавшийся непреодолимым барьер. Он не без основания предполагал, что Джеймс прилетел в Сеул, готовый к большому торгу. Разумеется, он не мог знать наверняка, на какие уступки готовы пойти его контрагенты, но в расчете подобных факторов и состоит искусство китайского торговца. В какой-то момент Тонг решил, что у Джеймса в кармане карт-бланш, – и не ошибся.

Заставив Ки-Браса принести клятву Зеленого Дракона, Тонг не покупал одного из высших офицеров Агентства – он покупал безопасность для себя и своей организации. Вступив в триаду, Джеймс получал доступ к невероятно ценной для Агентства информации, но не мог воспользоваться ею во вред Тонгу и его людям. Наоборот, он должен был всячески препятствовать любым действиям со стороны своих коллег, направленных против Общества Зеленого Дракона. При этом предателем Джеймс не становился – ясно было, что он немедленно доложит о клятве по прибытии в Лондон, да и вообще, делает ли человека предателем данное им слово? Слово ведь не чек на астрономическую сумму, не белоснежная яхта под парусами, не кристалл с копиями сверхсекретных документов. И тем не менее Ки-Брас понимал, что Тонг достиг своей цели.

Он вырос в Азии и хорошо знал, что многое из того, что в цивилизованном мире считается суевериями и предрассудками работает ничуть не менее эффективно, чем закон всемирного тяготения или невидимая рука рынка. Благовония, явно имевшие наркотическую составляющую, да и этот дурацкий ритуал с протыканием ладони должны были закрепить в его подсознании какую-то наведенную программу – скорее всего, матрицу самоликвидации. Известные штучки – Ки-Брас и сам проделывал такое пять или шесть раз с излишне строптивыми клиентами. Помнится, бармен в Нью-Джерси долго не мог прийти в себя от шока, увидев, как один из его клиентов – Билли «Седой» О'Грейди, католический священник в соборе Ванкувера, связник ИРА – с умиротворенным выражением на лице поедает толстостенный стакан из-под виски. А всего-то и нужно было: установить в ризнице собора импульсный передатчик, провести несколько сеансов не слышимой обычным ухом ультразвуковой подстройки, а потом вызвать О'Грейди в Нью-Джерси и объяснить, почему Господь-Католический-Бог не хочет, чтобы его недостойный служитель продолжал влачить свое жалкое существование на земле. Разумеется, священника пришлось вначале аккуратно ввести в трансовое состояние, тут нужен соответствующий тон и тембр голоса, но важен итог: Ки-Брас допил виски и ушел, а Седой продолжал задумчиво сидеть над бокалом, пока, разбуженный прикосновением барменского пальца к сенсору музыкального центра, не запел свою великую песню «Love me tender» вечно молодой Элвис. Подстройка осуществлялась именно под нее, но бармен-то этого не знал, вот и смотрел, не веря своим глазам, как импозантный священник решительно подносит пустой бокал ко рту и начинает добросовестно пережевывать тяжелыми ирландскими челюстями стекло, с видимым удовольствием глотая здоровенные куски. Неудивительно, если у триад предусмотрены более изящные способы избавляться от опасных союзников.

И все же Ки-Брас не испытывал страха. Его ощущения были сродни азарту игрока, который рискует всем, что у него есть, но может выиграть гораздо больше. Потому что если информация Тонга действительно касалась угрозы объекту «Толлан», чрезмерной цены за нее не существовало.

– А теперь открой глаза и посмотри, – велел Продавец Дождя.

Ки-Брас заставил себя поднять веки – транс оказался настолько силен, что он и не заметил, когда они сами собой опустились. Рука, пригвожденная к бронзовому блюду трехгранным ножом, покрылась страшными язвами, из которых сочился беловатый гной. Кожа полопалась, словно от сильного жара, и в трещинах между пальцами, там, где в начале церемонии были зажаты курительные палочки, копошились маленькие толстые черви.

– Вот что станет с предателем, нарушившим клятву Зеленого Дракона, – сказал Тонг сурово. – То, что произойдет с тобой, если ты обманешь меня – Отца Зеленого Дома, поручившегося за тебя перед Драконом. Смотри и запоминай.

– Я вижу, – с усилием произнес Джеймс. То, что творилось с его рукой, безусловно, было иллюзией, но иллюзией, наведенной столь мастерски, что он чувствовал даже щекотку от копошащихся между пальцами червяков. Во что бы то ни стало сохранять лицо, думал он, изо всех сил заставляя себя не паниковать. – Надеюсь, Тонг, ты и твой Зеленый Дракон вернете мне мою руку, когда все это закончится, – она мне еще понадобится.

Продавец Дождя закричал тонким заячьим голосом и резко выдернул нож из ладони Ки-Браса. Что-то ярко вспыхнуло, и в тот же момент ладонь приобрела свой прежний облик – от всех ужасов осталась только аккуратная треугольная рана посередине. Крови на блюде не было – очевидно, Тонг всю ее слизал.

– Что ж, Джимми-бой, – сказал он как ни в чем не бывало. – Теперь ты один из нас. Понимая, насколько ты занят и какими важными делами занимаешься, мы не будем тебе часто докучать, – а возможно, не побеспокоим вообще никогда. Но если вдруг ты понадобишься Зеленому Дракону – а сейчас только он один знает, случится это или нет, – к тебе придет человек и покажет тебе такую же штуку, которая висит у тебя на шее. И ты выполнишь то, о чем он тебя попросит. Понимаешь, Джим? Не имеешь права не выполнить.

Ки-Брас поддел большим пальцем правой руки то, что действительно висело у него на шее, – он мог поклясться, что до начала церемонии там не было ничего, – и обнаружил нефритовый амулет с изображением свернувшегося двойной спиралью дракона. «Когда же они на меня его нацепили? – подумал он. – Неужели транс был настолько глубок, что я не почувствовал прикосновения? Вот ведь дьявол, еще минуту назад я побился бы об заклад, что отслеживал весь ход ритуала...»

– О'кей, – сказал он. – Если ко мне придет парень с такой зверюшкой, я угощу его чаем и кексами. Теперь, я надеюсь, все формальности соблюдены?

Ли, бесстрастно наблюдавший за ходом церемонии, вытащил из кармана крохотный белый тюбик и, подавшись вперед, протянул его Ки-Брасу.

– Антисептический гель, – объяснил он. – Через пару часов рана затянется.

– Спасибо, дружок. – Джеймс взял тюбик и выдавил прозрачную струйку прямо в рану. Словно сосульку воткнул – так стало холодно. По краям раны гель зашипел и запузырился, стягивая кожу миллионами невидимых крючков. Такие тюбики входили в снаряжение десантников, Джеймсу не раз приходилось иметь с ними дело, и он знал, что теперь о ране можно забыть – к утру на ладони даже шрама не останется.

– Рад услужить, – вежливо отозвался Амадеус Ли. – Будет ли мне позволено продолжить рассказ на тему, интересующую нашего нового брата?

Ага, подумал Ки-Брас, ты, стало быть, тоже из мальчиков Тонга, маленькая обезьянка. Впрочем, при клятве Зеленого Дракона никто иной присутствовать не имел права.

Тонг кивнул, накладывая себе на тарелку огромную порцию сычуаньского салата – Джеймсу показалось, что после ритуала у него разыгрался нешуточный аппетит. Ли отпил еще немного воды из бокала, аккуратно вытер усы и приступил к рассказу:

– Транспортировка товара из горных районов треугольника стала весьма хлопотным и опасным делом со времен первых генетических чисток и создания зон безопасности вокруг объекта «Толлан». Ни для кого не секрет, что эти зоны перекрыли старые тропы, по которым товар проникал в Центральную Азию и дальше на запад. В создавшихся условиях наши компаньоны были вынуждены искать новые пути, в том числе... э-э... нетрадиционные. Некоторое время назад они заключили договор с представителем одной весьма уважаемой корпорации о поставке товара под маркировкой другого груза, правда, тоже достаточно специфического...

– Вот что... – перебил его Джеймс. – Мы же тут теперь все вроде как братья, так? Давай-ка, братец, обойдемся без этих красивых вывертов. По-английски ты говоришь хорошо, это я уже понял, но сейчас мне нужно побольше конкретики. Что за корпорация и что за маркировка?

– Японская компания. Генетический материал.

– Славно. Я знаю с десяток японских корпораций, занимающихся биоинженерией. Пока ты не назовешь имена, разговор беспредметен.

– Джимми, – перебил Тонг, – имена будут названы. В свое время. Позволь доктору рассказать тебе всю историю, а детали мы сможем уточнить позже. Ты поймешь, почему, я обещаю.

Ки-Брас кивнул. Конечно, некрасиво подставлять партнеров по бизнесу, тем более что речь идет не о разведении декоративных мышей. Возможно, кодекс триад запрещает сдавать своих компаньонов в открытую. Ладно, пусть будет просто японская компания.

– Мне будет позволено продолжить? – осведомился Амадеус Ли. – У этой корпорации есть один крупный заказчик – доктор Идзуми Танака, эксперт Службы генетического контроля. На протяжении многих лет корпорация поставляла ему генетический материал в лабораторию близ Осаки. Но вот уже два года доктор Танака работает на проект «Толлан». В зоне Ближнего периметра.

– И эта компания поставляет ему заказы туда? – спросил Ки-Брас.

– Совершенно верно, – подтвердил Ли. – Уважаемая компания, уважаемый доктор Танака... Кстати говоря, код допуска доктора Танака – ноль-один-ноль.

Танака, Танака! Джеймс, разумеется, слышал это имя – не мог не слышать. Секунду... Сколько же информации мертвым грузом лежит в мозгу... Танака, Идзуми, родился в две тысячи одиннадцатом, закончил Токийский университет, затем три года докторантуры в Бостоне, работал в горячих биологических точках в Руанде, Венесуэле, потом в Иране... С сорок второго года – консультант Службы генетического контроля, впоследствии эксперт. В сорок девятом выдвигался на Нобелевскую премию... не получил, в масс-медиа был какой-то скандал по этому поводу... Ах да, господа академики посчитали, что безнравственно давать нобелевку представителю столь людоедской организации, как СГК. Интересно, помнят ли господа академики, на чем сделал себе капитал сам Нобель – неужели на маргарине? Ладно, не отвлекаться... С пятидесятого года – личный консультант директора Службы Сола Лейбовица... Неудивительно, что код допуска ноль-один-ноль выше только у самого директора... Никаких проверок со стороны Агентства, юридический иммунитет, подотчетность только службе внутреннего контроля СГК... Что еще? Не женат, гетеросексуал, предпочитает высоких блондинок нордического типа... например, шведок. Вот она, недополученная нобелевка... комплексы, господа, комплексы... Владеет пятью языками, в том числе китайским и русским... Забавно... С ранней юности занимается карате-до, черный пояс четвертый дан школы киокушинкай... Специализация: редкие и реликтовые гены, вызывающие сильные вариации фенотипа... Так, ну и чем нам вся эта информация может быть полезна?

– Кое-кто из наших партнеров посчитал, что доставка генетического материала для доктора Танака – идеальное прикрытие для транспортировки... другого товара. Груз, получаемый по допуску ноль-один-ноль, не досматривается иначе как по распоряжению директора. Лабораториям доктора Танака требуется много генетического материала, очень много... К тому же зона Ближнего периметра представляет собой весьма выгодный рынок сбыта. Конечно, европейская и американская зоны более привлекательны, ведь люди там много богаче, но риск выше прямо пропорционально. Если же принять во внимание очевидное отсутствие конкуренции в зоне Ближнего периметра, то возможность продажи низкосортного товара по цене товара экстра-класса делает этот рынок чрезвычайно привлекательным. Одним словом, доктору Танака было сделано предложение.

– От которого он не смог отказаться?

– В Японии был создан некий благотворительный фонд, регулярно перечисляющий на счета лаборатории доктора Танаки весьма внушительные суммы. Таким образом, доктор Танака ни в чем не может быть уличен – кроме того, что объем генетического материала, получаемого его лабораторией, всегда оказывается несколько меньше заказываемого. – Ли замолчал и налил себе стакан воды. Огромная капля, похожая на бриллиант, скользнула по хрустальной грани бокала и шлепнулась в недоеденную доктором утку. – Все это оставалось бы личным делом уважаемого господина Танаки и наших партнеров, если бы не одно обстоятельство. Две недели назад к представителю корпорации в Таиланде пришел некий человек...

– Nomina по-прежнему sunt odiosa[12]? – усмехнулся Джеймс. – Вы мне определенно нравитесь, дружище.

– Главу регионального офиса компании звали Ганс Брукхаймер, – невозмутимо отозвался Ли. – Имени человека, посетившего его, мы достоверно не знаем. Он предложил Брукхаймеру выкупить у него одиннадцать контейнеров с товаром – прямо в Таиланде, не сходя с места, по цене, на десять процентов превышающей розничную цену на товар в зоне Ближнего периметра. Десять процентов Брукхаймер получал наличными, что называется, «вчерную». Взамен он получил от своего загадочного посетителя одиннадцать запломбированных контейнеров, которые должен был отправить господину Танаке под маркировкой все той же японской компании. Собственно говоря, Брукхаймер выполнил это условие. Его хозяева в Токио до сих пор ничего об этом не знают, а если когда-нибудь узнают, то уж точно не от него. Три дня назад герр Брукхаймер умер. Несчастный случай. Его увлечением был дайвинг, а у восточного побережья Таиланда встречается редкий, но смертельно ядовитый моллюск.

– Он успел исповедаться?

– Герр Брукхаймер был синтоистом. Однако нам – и вам, господин Паркер, – чрезвычайно повезло. Бизнес наших партнеров в Таиланде давно интересовал нас, мы приглядывались к нему, собирали информацию... Когда мы поняли, что герр Брукхаймер ведет двойную игру, мы посчитали возможным задать ему несколько вопросов. К его чести, он не стал запираться. Именно поэтому я имею возможность рассказывать вам сейчас эту историю, господин Паркер. Итак, одиннадцать контейнеров с товаром были подменены на одиннадцать других контейнеров, внешне совершенно идентичных. Что было внутри? Этого и сам герр Брукхаймер не знал. Человек, вступивший с ним в переговоры, недвусмысленно дал понять, что излишняя любознательность очень опечалит его. Кого представлял визитер? Некую индонезийскую карго-компанию с довольно темной репутацией. Как выглядел? Никаких особых примет, вообще ничего интересного, кроме того, что он, безусловно, не был индонезийцем. Но и сам Брукхаймер служил в японской корпорации, будучи чистокровным немцем. Примечательно, пожалуй, только одно: наши люди довольно тщательно отслеживали все перемещения и встречи герра Брукхаймера, но такого визитера ни разу не срисовали. На наш взгляд, это свидетельствует о высокой профессиональной подготовке гостя, потому что прежде чем ускользнуть от наблюдения, ему требовалось убедиться в его наличии. А это, скажу, не хвастаясь, не удалось сегодня в Сеуле даже вам, господин Паркер.

– Полагаете, это работало Подполье? – спросил Ки-Брас, проигнорировав шпильку.

– Возможно, – кивнул адвокат. – Но доказательств у нас нет. Собственно говоря, на этом моя история почти закончена. Контейнеры, вероятно, были доставлены по назначению – у нас нет источников информации в лабораториях доктора Танаки. И мы, безусловно, не стали бы тревожить вас из-за столь туманных подозрений по поводу не слишком значительных событий...

– Если бы не?.. – Джеймс по-прежнему глядел маленькому адвокату в глаза, но на этот раз ответил Тонг:

– Если бы не приближающийся Большой Хэллоуин. До праздника остаются считанные деньки, и тут кто-то – раз! – отправляет имениннику по почте хлопушку. Бам! Шум, смех, всем весело! Это во-первых.

Ки-Брас хмыкнул. Одиннадцать бомб могут оставить от проекта «Толлан» одни воспоминания. Но неужели Танака вообще не смотрит, что ему присылают?

– Во-вторых, это была только первая история. Вспомни гексаграмму: речь должна трижды коснуться смены – лишь тогда к ней будет доверие. Еще утки? Салат? Приготовься, Джимми, теперь моя очередь рассказывать.

Основа основ техники выживания – умение вовремя заткнуть рот личности, воспитанной веками цивилизации и технического прогресса. Точнее, той ее части, которая привыкла питаться исключительно обработанными продуктами, спать непременно на кровати, передвигаться при помощи колесных повозок разной степени сложности. Которая, невероятно облегчив себе жизнь изобретением миллионов хитроумных орудий, приборов и технологий, попала в абсолютную зависимость от плодов собственной изобретательности. К счастью, человек обычно не исчерпывается этой своей ипостасью.

Тысячелетия цивилизованной жизни не успели изменить глубинную память homo sapiens, имеющего за плечами миллионы лет, прожитых в совершенно иных условиях. Собственно, этого миллионолетнего опыта более чем достаточно, чтобы превратить любого из современных людей в чемпиона по технике выживания. Другое дело, что грамотно воспользоваться накопленным предками багажом дано не каждому. Заглянуть в себя, увидеть спящего в глубинах подсознания дикого зверя, спокойно и твердо поставить этого зверя на службу сохраняющему власть разуму – вот путь, по которому должен пройти тот, кто стремится выжить в любой ситуации и любой ценой.

Влад Басманов прошел этот путь до самого конца.

Вся сложность заключалась в том, что ему предстояло не просто выжить, но и выполнить задание. Первое не имело смысла без второго. Сама по себе жизнь Влада Басманова стоила не слишком дорого.

С этим наверняка не согласился бы Джеймс Ки-Брас. Но для него поимка Басманова означала лишь исполнение неких, пусть весьма важных, но целиком относящихся к прошлому обязательств. Да, тогда в Каракасе Подполье переиграло Агентство, и, наверное, в то время это расценивалось как победа. Но ведь это уже история, как и охота за Маркусом Ливни, как и уничтожение Куала-Лумпура... Отдельные тактические удачи, которые тем не менее не смогли предотвратить глобального стратегического поражения.

Потому что Стена в конечном счете все равно оказалась построена. Потому что даже гибель Хьюстонского Пророка в пылающем аду Куала-Лумпура не остановила тьму, наползающую на мир. Потому что Подполье, не в пример хрестоматийному голландскому мальчику, не смогло закрыть собой плотину, за которой бушевало штормовое море.

В этой системе координат жизнь самого удачливого террориста Подполья и жизнь любого только что завербованного мальчишки стоили одинаково. Прошлые заслуги были не в счет – речь шла о завоевании будущего.

Ночью шестнадцатого октября Влад Басманов вновь убедился в том, что выжить он, скорее всего, сможет, а вот выполнить задание – вряд ли.

Он продвигался в темноте, ориентируясь с уверенностью крупного хищника, охотящегося по ночам. В Центре он несколько недель изучал описания тех мест, по которым ему предстояло пройти, и теперь мог, не задумываясь, назвать координаты почти любой приметной детали рельефа на всем трехсоткилометровом пути от северных склонов Алайского хребта, где заканчивались старые туннели, до границ Ближнего периметра. Отставание от графика составляло двое суток, но это в конце концов было не смертельно. От зоны Ближнего периметра до базы «Асгард» оставалось сто двадцать километров, и преодолеть их за сорок восемь часов способен был боец и похуже Басманова. Но границы зоны оказались закрыты.

Басманову приходилось слышать старое, восходящее еще ко временам империи выражение: «граница на замке». Теперь он увидел, как это выглядит в действительности.

В шести километрах к северу, на пологих склонах невысоких сопок перемигивались в ночи тысячи тревожных красных огней. Бесконечные цепочки, тянувшиеся из непроглядной тьмы на востоке в непроглядную тьму на западе. Система.

Месяц назад, когда он начинал свой рейд, этот район охраняли только редкие патрули. Старая трасса Ош-Хорог считалась непроходимой после ташаузской катастрофы, а уровень радиации в долинах все еще превышал порог допустимой безопасности. Южный сектор Дальнего периметра представлял собой безлюдную, зараженную, мертвую пустыню. Разумеется, он тоже находился под постоянным наблюдением. Но даже таежные просторы северного сектора охранялись бдительнее.

Пока он пробирался по караванным тропам Пакистана и старым талибским туннелям, отношение к южному сектору изменилось.

Басманов потратил почти час, изучая расположение ближайших к нему огней. Он лежал, укрывшись за крупными валунами, слившись с холодной, промерзшей на глубину ладони землей. Сейчас он чувствовал себя змеей.

Как и у змеи, у него было инфракрасное зрение. Никаких приборов ночного видения – грузовой рюкзак-контейнер не безразмерен. Крошечные, похожие на прозрачные лепестки нежного цветка контактные линзы превращали Басманова в видящего в темноте эльфа. Конечно, настоящий ноктоскоп – это еще и бинокль. Хирурги Центра легко могли бы подкорректировать зрительные нервы Влада, дать ему остроту взгляда орла, с которой не сравнилась бы и самая лучшая оптика... Вот только орлы дальнозорки, а такой вариант Басманова никак не устраивал. Поэтому пришлось обойтись фармакологией.

Достаточно прижать крошечную капсулу к бьющейся на шее артерии, почувствовать мгновенный теплый толчок (как если бы выплеснулся на ладонь тугой фонтанчик крови) – и через минуту твои зрительные центры становятся послушны и управляемы, как корректируемые цейссовские стекла. Гарантированный срок действия препарата – полчаса, потом процедуру можно повторить, только головная боль на следующий день будет совсем уже невыносимой...

Вышки стояли на километровом расстоянии друг от друга. Пять малых вышек, одна большая. Пять блокпостов с недремлющей, одинаково зоркой и днем, и ночью автоматикой, и один – с десятью хорошо обученными солдатами. Затем снова пять автоматизированных вышек. И так далее. По всему, надо полагать, Ближнему периметру.

Солдатики оказались не просто погранцы, то есть border guards – зеленая с синим униформа, «М-16» на вооружении, подготовка в Форт-Брагге или Барскдейле. Во всяком случае, тот, кто вышел на край вышки отлить с десятиметровой высоты и долго торчал в прекрасно простреливаемой позиции, наслаждаясь ночным безмолвием Айгульской котловины, принадлежал к Истребительным отрядам. Черный берет, дорогущая камуфлированная форма «хамелеон-эксклюзив», меняющая цвет в зависимости от преобладающей гаммы окружающего рельефа, за спиной – навороченная винтовка «тандерболт», у которой мозгов побольше, чем у иных головастиков-аналитиков Центра. А еще высокие сапоги из мягчайшей (и не режущейся никакими ножами) модифицированной кожи – хоть по адским сковородам в таких расхаживай, хоть по Бродвею – разницы никакой. За каждым сапогом – по «летучей бритве», уши срезать... И, конечно, полный комплект всяких взрывающихся штучек за поясом – ослепляющего, шокового, паралитического, осколочного воздействия. Хорошая экипировка, профессиональная. «Сначала стреляй, потом спрашивай!» – девиз Истребительных отрядов. Что характерно, девиз они свой блюдут свято – еще ни разу не доводилось слышать, чтобы истребители кого-то сначала спросили, а потом уже ликвидировали. Они же не разведка и даже не контрразведка, чтобы задавать вопросы. Они – смерть. А смерть на разговоры не разменивается.

Десять лет назад первые Истребительные отряды появились в зоне Ближнего периметра как ответ на попытки Подполья уничтожить уже готовые участки Стены. Им понадобилось всего полтора года, чтобы террористы отказались от доктрины «замков-на-песке», которая в молодые годы Басманова казалась такой многообещающей и перспективной. Они строят, говорили тогдашние стратегические светила в Центре, а мы будем разрушать, не давая им приступить к следующему этапу работ. Такой объем строительства не позволит обеспечивать должный уровень безопасности на всем протяжении Стены. Вспомните детей, играющих на берегу моря, – одни строят замки из песка, другие тут же их разрушают...

Так оно и было, пока не появились Истребительные отряды.

В отличие от других элитарных родов войск, в истребители набирали всякий сброд – разумеется, по понятиям Прекрасного Нового Мира. С точки зрения самих истребителей, к ним попадали лучшие из лучших – оказавшиеся за пределами квоты. Что же поделаешь, если Белое Возрождение не нуждается в таком количестве сирийцев, тайцев или тамилов... Квота в десять процентов стала в последние годы довольно распространенным явлением, неудивительно, что в оставшиеся девяносто попадало значительное число просто толковых и очень толковых солдат. Пройдя сложную систему тестов и выжив в длинной череде жестоких испытаний (по слухам, здесь отсеивались девять из десяти желающих – тоже своего рода квота), бывший изгой мог претендовать на место в Истребительных отрядах. Для многих профессиональных военных, обреченных на отправку за Стену, Истребительные отряды служили единственным пропуском в Прекрасный Новый Мир.

И уж, конечно, они старались этот пропуск отработать.

Мне не пройти, подумал Басманов. Он без труда подавил вспыхнувшее было желание снять выставившегося, как на витрине, чернокожего истребителя снайперским выстрелом в голову. Пять километров – слишком далеко. Это во-первых. Во-вторых, он прошел старыми туннелями вовсе не для того, чтобы отстреливать вышедших отлить карателей, какими бы привлекательными мишенями они ни казались. В-третьих, даже полное уничтожение отряда, засевшего на большой вышке, не помогло бы ему проникнуть за Ближний периметр. Не нужно быть головастиком, чтобы понять: противник почуял опасность с юга.

Пораскинем мозгами. Самый неприятный вариант – утечка информации. Тогда его ждут... ну, может, не его конкретно, а неких абстрактных террористов. При этом не имеет значения, поймают его (их) или просто отпугнут – через три дня дело в любом случае будет сделано. Возможно? Вполне. Информация имеет неприятное свойство просачиваться. Басманов, правда, предполагал, что Центр позаботился и об операциях прикрытия, но деза могла оказаться несъедобной. Прецеденты случались.

В конце концов противник не идиот – хавать что попало. Итак, вариант паршивый и довольно правдоподобный.

Однако второй вариант еще правдоподобнее – правда, непонятно, стоит ли по этому поводу радоваться. Может быть, мы имеем дело с плановым усилением режима охраны границ в связи с предстоящими событиями. Конечно, такое усиление, да еще проводящееся по всему периметру, стоит денег, и немалых. Но и смысл в нем тоже есть – если уж удваивать бдительность, то именно сейчас, в последние дни перед Большим Хэллоуином. Через неделю охранять здесь, скорее всего, станет нечего.

Есть в запасе третий вариант? Есть, пожалуй. Головастики в Центре в свое время рассматривали возможность прорыва периметра изнутри – силами трэш-контингента. Решили, правда, что такое случится не раньше, чем рак на горе свистнет – Стена сделана не из бамбука, да и защитные кольца вокруг нее будь здоров... Ну а вдруг? Тогда все эти вышки торчат здесь для наблюдения не за южным сектором, а наоборот – за полосой, протянувшейся между сопками и внешними кольцами Стены. Сто двадцать километров удивительно хренового рельефа... Которые в любом случае предстоит как-то преодолеть. Хороший вариант? За-ме-ча-тель-ный!!!

Когда действие капсулы стало ослабевать и четкие контуры решетчатых башен словно растворились в наплывающем откуда-то из-под век белесом тумане, Басманов перевернулся на спину и некоторое время неподвижно лежал, всматриваясь в высокое черно-фиолетовое небо. Оттуда, разумеется, тоже ничего хорошего ожидать не приходилось. Усиленный режим охраны – это барражирующие на малых высотах вертолеты, это снующие над зоной Ближнего периметра беспилотные летательные аппараты, умеющие убивать не хуже парней из Истребительных отрядов. В конце концов, это птицы.

Птиц следовало опасаться не меньше, чем космических мониторов. Минотавр почему-то обращал на них особое внимание, а Басманов привык доверять Минотавру. Хотя – что значит «доверять»? Квазиразумная машинка, симбиоз квантового компьютера и центнера желатина, самообучающаяся и самосовершенствующаяся система. Просто Минотавр работал на подпольщиков уже двадцать пять лет и за это время ни разу их не подвел. Ошибался – сколько угодно, но кто сказал, что машина не может ошибаться? А мозги у него были – супер. Разум – острый, как бритва, и нестандартный, как архитектура Гауди. Кроме всего прочего, он никогда ничего не забывал. Так что, если Минотавр говорил – птицы опасны, значит, на них как минимум следовало обратить внимание...

За те двадцать пять лет, что Минотавр работал на Подполье, а в степях и горах Центральной Евразии воздвигались титанические конструкции Стены, с этой крупнейшей в истории стройплощадки бежали несколько тысяч человек. Процесс таких масштабов невозможно проконтролировать полностью, как справедливо указывали сторонники доктрины «замки-на-песке». Скорее всего, побеги не стали для руководителей проекта досадной неожиданностью – Басманов готов был побиться об заклад, что в их планах в разделе «естественная убыль» предусматривалась и статья «самовольно покинувшие объект лица». В конце концов, речь шла об изоляции двух миллиардов человек – на фоне таких цифр несколько тысяч беглецов погоды не делали. Большая часть беглецов погибла – местность к югу и северу от Стены для жизни не годилась, а на западе стояли отборные части вооруженных сил Совета Наций, так что оставался лишь хорошо охраняемый восток. И все же некоторым – честно говоря, единицам – удалось выжить и вернуться в мир, который однажды отказался от них. Некоторым уцелевшим повезло – Подполье нашло их раньше ищеек Агентства. Эти счастливцы попадали на базы и в исследовательские центры Подполья и там с ними работали – долго, кропотливо, по нескольку раз проверяя, аккуратно отсеивая те крохи информации, которые могли иметь практическое значение. Начинали, разумеется, мнемохирурги. Затем, если подтверждалось, что беглец не шпион и не зомби, с ним некоторое время возились психологи. Потом – дознаватели из спецслужб (Подполье было насквозь пронизано десятками разных спецслужб. Это создавало огромную неразбериху, но вроде бы позволяло более эффективно следить за чистотой рядов).

Так вот, предупреждая об опасности птиц, Минотавр основывался на результатах допросов бывших строителей Стены. Тех, кто побывал за всеми защитными кольцами и поясами объекта «Толлан» и своими глазами видел, как воздвигается в центре древнего материка новая Вавилонская башня. Многие упоминали о птицах. Птицы, судя по всему, использовались для наблюдения за местностью, хотя каким образом это делалось, никто точно не знал. Минотавр предполагал, что в некоторых достаточно крупных пернатых могли вживляться миниатюрные телекамеры и передатчики.

Ночью большинство птиц спит. И все же Басманов смотрел в чернильное небо с неутихающим беспокойством. Что-то происходило вокруг, что-то, ощущаемое пока что легчайшим покалыванием в кончиках пальцев при приближении невидимой шаровой молнии. Бесконечная тишина, затопившая Айгульскую котловину, сгущалась, делаясь угрожающе отчетливой. Казалось, стоит потревожить камушек на склоне – и тишина рассыплется мелкими звенящими осколками, мгновенно выдав тайну его убежища...

Ладно, отбросим эмоции. Впереди, там, где, согласно разработанному Минотавром плану, пролегает широкий торный путь прямо к сердцу зоны Ближнего периметра, протянута Система. Можно ли ее преодолеть? Можно. Только для успешной инфильтрации потребуется как минимум ночь на наблюдение, день на рекогносцировку и отработку запасных маршрутов. Итого – сутки. В лучшем случае восемнадцатого к утру он окажется в зоне Ближнего периметра. Не забудем – сто двадцать километров до базы «Асгард». А ведь задание заключается не в том, чтобы добежать с флажком в руке и зафиксировать рекорд, а в том, чтобы стереть «Асгард» с лица земли и покончить с проектом «Толлан»...

Варианты? Ну какие в таком положении варианты. Представим карту – к западу река Халк с одноименной гидроэлектростанцией. В одном из ранних сценариев операции, кстати, планировалось уничтожить именно станцию – вместо «Асгарда». Тридцать процентов энергии, поступающей на силовые цепи Стены. Потом от этого варианта отказались. ГЭС на реке Халк в случае аварийного отключения дублировалась двумя станциями на северных реках, а если бы и с ними что-то случилось, то дающая такие же тридцать процентов атомная электростанция в Джезказгане могла ввести в действие резервный реактор и на протяжении недели снабжать электричеством весь объект «Толлан». Так или иначе, и река, и станция охранялись особенно тщательно. Логично предположить, что если даже здесь, в забытой богом и людьми Айгульской котловине поставили Систему, то ГЭС и вовсе охраняет батальон спецназа. Итак, запад отпадает.

Восток... В трех километрах к северо-северо-востоку котловина заканчивается, зажатая между двумя не слишком высокими, очень древними горными хребтами. Там до ташаузской катастрофы располагался ландшафтный заповедник, приспособленный местной элитой под охотничьи угодья – Урочище Каменных Слез. Место красивое, но совершенно неподходящее для инфильтрации – с севера урочище заперто отвесными известняковыми скалами высотой до восьмисот метров. И уж если вышки торчат через каждый километр тут, в предгорьях, то хорошо просматриваемую с воздуха кромку скал только ленивый не уснастит одной-двумя точками наблюдения.

Выбор небогатый.

Басманов дышал ровно и медленно, пытаясь почувствовать ритмы и запахи ночи. Цивилизованный человек оказался не в состоянии решить простую задачу: куда идти дальше. Он не мог выбрать правильный путь, обладая всей полнотой информации о тех местах, где сейчас находился. Логическое мышление, высокомерное дитя тысячелетней культуры, запуталось в вариантах решения и расписалось в собственном бессилии. Пришла пора разбудить свою вторую ипостась.

Слава богу, в человеке осталось достаточно много от зверя.

Он лежал, повторяя про себя длинные ритмизированные строки, и нюхал воздух. До поры он не шевелился – нужды нет делать лишние движения, когда ритмы Восьми триграмм оживают внутри каждой твоей мышцы, когда потоки ци омывают все твои внутренности, превращая человеческое тело в гибкое, поджарое, стремительное орудие охоты и убийства. Постепенно он почувствовал, как благоухает холодный воздух, как сухо и пыльно пахнут старые растрескавшиеся камни, как пронзительно тянет металлом и бензином со склонов далеких сопок. Он услышал растворившиеся в темноте миллионы шорохов и шепотов ночи, он уловил вибрацию, идущую от монотонно пережевывающей тонны воды гидроэлектростанции на реке Халк. И еще он услышал неожиданно резкий, тревожный и в то же время манящий запах/цвет/голос, долетавший откуда-то с востока. Из Урочища Каменных Слез, подсказал забившийся куда-то в отдаленный угол Человек Цивилизованный. Басманов проигнорировал его замечание.

Он поднялся на ноги – поднялся во весь рост. Теперь наблюдатель на вышке – к примеру, тот самый черный ухарь из истребителей, вышедший отлить, – мог бы различить в ноктоскоп большую сутулую фигуру, до крайности напоминавшую медведя, пробирающегося по противоположному склону котловины. Медведи иногда еще встречались в этих краях.

Странное и жуткое существо представлял сейчас собой Басманов. В урочище могли оказаться патрули – мера почти бессмысленная, но на фоне общего усиления режима отнюдь не невероятная. Солдаты, которым выпадет незавидная судьба столкнуться нос к носу с Басмановым, увидят нечто не вполне поддающееся описанию – не человека, не зверя. Разумеется, владеющий искусством вызывать своего звериного двойника вовсе не оборотень, так что о полном сходстве речь не идет. Но процессы, перестраивающие человека изнутри, не могут не сказываться на внешнем облике. Из-за тонкой маски человеческого лица нет-нет да и проглянет страшный медвежий оскал. Меняются фигура, походка, рост, ширина плеч. Вполне достаточно, чтобы тупые космические сторожа приняли Басманова за крупное дикое животное, а солдаты патруля на мгновение застыли в нерешительности – мгновение, которое сыграет решающую роль в их возможном поединке. Потому что никакому медведю не натворить столько бед, сколько способен устроить некстати попавшемуся на его пути патрулю полковник Басманов.

К счастью для пограничников Периметра, приказ командующего вооруженными силами зоны объекта «Толлан» бригадного генерала Ховарда, полученный всеми заставами еще 20 октября (Басманов как раз пробирался заброшенной трассой Ош—Хорог, отбиваясь от выживших после ташаузской катастрофы), отменял режим патрулирования за пределами охраняемой зоны. Сейчас, в последние дни перед Большим Хэллоуином, основным источником беспокойства стал сам объект «Толлан», откуда, согласно аналитическим запискам штабных головастиков, ожидались массовые побеги. С этим, кстати, было связано и появление на погранзаставах Истребительных отрядов: трэш-контингенту объявили, что время гуманного обращения с беглецами безвозвратно прошло – до великого события остается всего ничего, никому не хочется возиться с выяснением, из какого именно лагеря тот или иной беглец и куда его отправлять. Пристрелят на месте, и все. Погранцы к таким зверствам не приспособлены, во всяком случае, приканчивать безоружных пленных – не совсем их дело. Так что на каждую заставу отрядили по двенадцать истребителей – в усиление. Акция носила скорее психологический характер, потому что на качество охраны Периметра такое усиление повлияло плохо. Пограничники, выходцы из элитных военных школ Америки и Европы, считали истребителей палачами, недалеко ушедшими от трэш-контингента. Истребители, помимо естественной ненависти-зависти черной кости к кости белой, питали к погранцам нескрываемое презрение. Основания для презрения были веские: стремление пограничников делать грязную работу чужими руками и превосходство в тактико-технических характеристиках. Впрочем, задача, поставленная генералом Ховардом, не включала в себя таких вводных, как налаживание взаимопонимания между различными родами войск. Все формулировалось значительно короче и понятнее: любыми средствами предотвратить пересечение Ближнего периметра лицами, самовольно покинувшими объект «Толлан». Поэтому собственно патрулирование с 20 октября осуществлялось только во внутренней зоне; предполагалось, правда, что прорвавшихся за Ближний периметр нарушителей должны преследовать и уничтожать Истребительные отряды, но за время действия приказа прорваться не удалось еще никому.

Басманов, впрочем, ничего этого не знал. Диверсант, выполняющий свою миссию в автономном режиме и лишенный связи с внешним миром, вообще напоминает того японского самурая, который на протяжении тридцати с лишним лет вел свою личную войну на крохотном островке в Тихом океане, не ведая ни о бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, ни о капитуляции Квантунской армии, ни о высадившихся на Окинаве оккупационных американских войсках. Вряд ли, конечно, за месяц ситуация вокруг объекта «Толлан» могла измениться столь коренным образом, но действовать наугад в любом случае недостойно профессионала. А с сегодняшней ночи у Басманова появилось неприятное ощущение, будто он вынужден идти к цели вслепую...

...По дну узкого ущелья вдоль мелкой говорливой речушки вилась тропа. Похоже, звериная – в Айгульской котловине живность, судя по всему, водилась. Несколько раз на топких местах, там, где тропа близко подбиралась к прибрежным камушкам, Басманов своим ночным зрением различал в размокшем грунте характерные раздвоенные следы кабарги. Стены ущелья по обе стороны от речушки были изрезаны неширокими террасами, и по этим террасам взбирались к безлунному небу тысячи странной формы валунов, похожих на сточенные временем гигантские зубы окаменевшего чудовища. Во всяком случае, на зубы эти камни явно походили больше, чем на слезы.

Шум реки скрадывал потаенные звуки ночного ущелья. Басманова это устраивало – нет нужды замедлять темп, изображая подбирающегося к врагу индейца. Ходить бесшумно умеет любой подготовленный боец, а вот бесшумно бегать не умеет, наверное, никто. Но бормотание потока глушило шаги, и Басманов, равномерно и негромко дыша, бежал вперед, туда, где на фоне чернильного неба высились словно вырезанные из черного картона конусы запиравшей урочище горной цепи. Где-то там находился источник странного сладковатого запаха, достигшего его ноздрей и разбудившего забытые безымянные инстинкты.

Ущелье оказалось длиннее, чем он предполагал. Густо-фиолетовая краска над восточными склонами стала расплываться длинными темными полосами, подсвеченными по краям слабым розовым сиянием, а Басманов все еще продолжал свой бег. Он уже уверился в том, что ущелье безлюдно – за все время ему не встретилось ни одного отпечатка ботинка или сапога, только следы звериных лап, – и передвигался свободнее. Однако наступающее утро резко снижало шансы. Хотя бы потому, что просыпались птицы...

Он преодолел очередной крутой подъем – тропа резко заворачивала за белую, источенную у основания водой скалу – и вдруг остановился. Басманов не сбился с шага, дыхание его оставалось все таким же ритмичным и неглубоким. Он остановился так, словно весь его предыдущий кросс был лишь подготовкой к этому изящному, полному внутренней грации финальному движению. В следующее мгновение он отступил с тропы и вжался в камень, почти сразу же слившись с ним в одно целое.

Что-то изменилось. Он чувствовал это – и не мог понять, что именно. Источник запаха находился совсем близко, знакомый и в то же время загадочный аромат кружил голову, заставляя идти дальше. Но инстинкт, тот самый, что вел его сюда, в Урочище Каменных Слез, предупреждал об опасности. Близкой опасности.

Басманов опустился на корточки и, двигаясь медленно и плавно, словно текущее через край кадушки тесто, распластался на острых холодных камнях, стараясь держаться в тени раскидистого карагача. Рюкзак-контейнер, топорщившийся на спине уродливым мясистым горбом, осторожно передвинул влево, под защиту большого валуна, стараясь бесшумно выползти из лямок.

Запах, отчетливый и, пожалуй, довольно резкий, сочился из расщелины, расположенной на одной из террас северного склона, густо поросшей низкорослым колючим кустарником. Если бы не протянувшийся в воздухе невидимый след, Басманову вряд ли удалось бы заметить расщелину. Но теперь он ее видел и не собирался двигаться дальше, не определив, почему чутье вело его именно сюда.

Узкий лаз обрамляли два массивных клинообразных валуна. Что-то настораживало Басманова в этих камнях, и чем больше он смотрел на них, тем сильнее становилась его уверенность в том, что, несмотря на кажущееся сходство с другими валунами ущелья, глыбы, прикрывающие расщелину от посторонних глаз, обработаны руками человека. Слишком симметричные, слишком похожие на две створки грубых каменных ворот, ведущих куда-то в недра горы. Вполне возможно, что и клиновидные выступы по торцу вырублены специально, чтобы плотно смыкаться, немного заходя один на другой, когда камни-створки поворачиваются на своих осях... Если, конечно, они действительно поворачиваются. Расстояние между ними не превышало сорока сантиметров – достаточно, чтобы протиснуться, но слишком узко для полноценного входа. Удобно, чтобы выстрелить из укрытия, но совершенно не годится для того, чтобы внезапно выскочить из засады, свалившись на голову тому, кто идет по дну ущелья. Никаких следов тропинки, ведущей от террасы с клинообразными валунами вниз, к реке. Может, и не дверь это вовсе, мало ли в природе встречается удивительных камней... Загадочное место.

Басманов полежал еще немного, выжидая, не появится ли кто из расщелины. Небо на востоке предательски светлело. Когда острый гребень горы, поднимающийся над дальним краем ущелья, заблестел в рассветных лучах приглушенными туманом ледяными искрами, Влад решился. Забраться на террасу оказалось несложно – упавший на бок валун сыграл роль ступеньки, а намертво вцепившийся в каменистый грунт карагач выдержал повисшую на нем стодесятикилограммовую тушу. Наверху сразу же стало ясно, что к расщелине все-таки ведет тропинка, узкая и совершенно незаметная со дна ущелья. Она змейкой вилась по террасе и исчезала где-то за поворотом. За несколько шагов до каменных клиньев тропинка обрывалась, уткнувшись в продолговатый, явно обработанный камень, похожий на маленький саркофаг. Если валуны-клинья действительно поворачивались на своей оси, то камень мог служить порогом – во всяком случае, упираться они должны были именно в него. Присмотревшись, Басманов убедился, что догадка его верна – чахлая травка, торчавшая из песка по обе стороны от «саркофага», на пятачке между камнем и расщелиной не росла вовсе. Других следов, оставленных тяжелыми каменюками на грунте террасы, он не заметил, но это ничего не значило – просто тот, кто открывал и закрывал двери в недра горы, заботился о том, чтобы не оставлять улик. Борозды в земле не так уж сложно засыпать песком и камешками, правда, для этого нужно находиться снаружи, из расщелины так не получится, разве что дотянуться длинным гибким прутом. Он приблизился к одному из валунов, стараясь держаться ближе к скале, не попадаясь на глаза тому, кто, возможно, затаился в расщелине. Надавил на валун плечом.

Да, это, несомненно, была хорошо замаскированная дверь. Валун поддался неожиданно легко, громко заскрипев по отсыревшему за ночь песку. Влад тут же остановился, чутко прислушиваясь – не вспугнул ли кого. Тишина, монотонное бормотание речушки внизу – и никаких звуков из недр горы. Возможно, там действительно пусто. Но откуда же тогда этот странный запах?

Расщелину теперь почти не было видно, а о том, чтобы протиснуться туда, мог мечтать разве что ребенок. Конечно, следовало бросить в проем дымовую шашку, подстраховаться на случай, если с потолка за шиворот начнут сыпаться разнообразные змеи и тарантулы... Но все то же звериное чутье говорило Басманову, что это лишнее. Он попробовал отодвинуть валун обратно, и вот тут его ожидал сюрприз. Глыба, чуть ли не на подшипниках скользившая к горе, откатываться упорно не желала, словно натыкаясь на какой-то запирающий механизм. Влад подергал вторую створку удивительных ворот – с тем же результатом. Пробовать, закрывается ли второй валун, он не стал – щель в результате его первого эксперимента и так уже сузилась сантиметров до двадцати.

Дверь, которую легко закрыть и, по-видимому, очень сложно открыть снаружи. Дверь, которую кто-то, то ли специально, то ли по недосмотру, почему-то оставил полуоткрытой. Только вот куда и откуда шел этот неведомый кто-то? Ваши версии, полковник Басманов...

Когда в голове Басманова всплыло слово «версии», он понял, что зверь, который вывел его в это странное место, вновь спрятался в глубинных слоях сознания, уступив место наследнику сложной технологической цивилизации. И то верно – много ли толку от зверя там, где надо разбираться в хитростях древних механизмов. На то, что механизмы древние, вроде бы указывала грубая обработка дверей-валунов, но кажущийся примитивизм вполне мог обернуться очередной маскировкой. Влад присел на корточки и тщательно осмотрел основание глыбы. Ничего похожего на шарниры или полозья – если валун двигался по каким-то направляющим, то они были надежно укрыты от посторонних глаз. Басманов вытащил нож и осторожно пошарил лезвием за клинообразным выступом. Убедившись, что никакие сюрпризы его там не ждут, просунул в узкую щель левую руку. Похлопал ладонью там, где могли находиться гипотетические направляющие. Ничего, кроме наклонно уходящей куда-то в чрево горы скальной поверхности, сверху слегка присыпанной сыроватым песком. Басманов убрал руку, отряхнул с ладони налипшие песчинки, удовлетворенно хмыкнул. А ларчик просто открывался, как говаривал блаженной памяти отец Александр...

Механизм оказался еще примитивнее, чем он предполагал. Тяжелые каменные створки скользили вниз по наклонной плоскости, повинуясь малейшему усилию, тогда как наверх их вытягивать было несравнимо тяжелее – помимо огромного веса, приходилось преодолевать сопротивление песка, мгновенно заполонявшего собой пространство между валуном и камнем-саркофагом. Загадочным оставался способ, которым ворота открывались изнутри – песок запирал створки не хуже засова, – но Басманов предпочитал решать проблемы не скопом, а постепенно. Он тщательно выгреб песок, натекший под оба валуна, аккуратно разровнял его по террасе и слегка причесал веткой – так, чтобы его землеройная деятельность не слишком бросалась в глаза. Потом присел перед валуном в позицию, напоминающую стойку борца сумо, ухватился руками за клиновидный выступ и что есть силы потянул на себя. С противным хрустом камень сдвинулся сантиметров на пять, и тут же откуда-то со склона прямо под широкое основание потекла струйка песка Влад горстями разбросал его по близлежащим кустам, сделал несколько дыхательных упражнений и снова взялся за створку. На этот раз он уже представлял себе, какое усилие необходимо приложить, чтобы сдвинуть камень с места, и добился лучшего результата – щель расширилась настолько, что в нее мог пролезть даже человек с комплекцией Басманова. Песок продолжал сыпаться откуда-то сверху, заполняя пространство между каменным порогом и полуоткрытыми створками с такой скоростью и в таком количестве, что становилось ясно: убрать его, не оставляя вокруг следов, практически невозможно.

Вокруг заметно светлело, и это раздражало Басманова. Обычно последний час темноты он тратил на оборудование укрытия, где и отсыпался весь световой день. Расщелина на первый взгляд идеально подходила на роль убежища, но только на первый взгляд. Кто знает, что таится там, в тени каменных врат... и даже если там ничего нет (хотя чутье Влада говорило ему обратное), то сами легко закрывающиеся створки могут превратиться в ловушку. Никогда не входи в комнату, если не знаешь, как из нее выйти, – это правило Басманов знал с детства. Прежде чем соваться в расщелину, он собирался надежно закрепить камни-створки, чтобы они не смогли захлопнуться, отрезав ему путь к отступлению.

В конце концов ему это удалось, хотя времени оставалось в обрез. В зарослях, расположенных ниже по течению речушки, проснулись и защебетали звонкими голосами ранние птицы. От горловины ущелья наползал полупрозрачный утренний туман, сверху расцвеченный золотом. Еще несколько минут – и тяжелое азиатское солнце, перевалив через острую кромку восточных гор, зальет Урочище Каменных Слез своим холодным осенним светом.

Басманов забросил за плечи рюкзак-контейнер, напоследок внимательно осмотрел ущелье – нет ли какого движения, – перекрестился и полез в расщелину.

Запах, к которому он слегка привык, пока возился с камнями у входа, накатывал из глубины пещеры пряной, щекочущей ноздри волной. Владу показалось, что он различает солоноватый оттенок недавно пролитой крови, но его явственно перекрывали другие, сильные и незнакомые ароматы. Басманов помедлил минуту, принюхиваясь и настраивая свое ночное зрение на почти абсолютный мрак, царивший за каменными вратами. Сделал осторожный шаг вниз по наклонной скале, пригибаясь, чтобы не задеть головой низко нависший каменный свод.

Как обычно, передвигаясь почти ощупью в незнакомом месте, он старался держать центр тяжести смещенным чуть-чуть назад, а ногу ставить вначале на носок, аккуратно, словно журавль на болоте. Такой способ ходьбы позволяет вовремя отдернуть ногу, если наступишь не туда, куда надо, например, на хрустящую ветку или вообще в пустоту. Вот и сейчас, медленно вынеся вперед правую ногу – почти невесомую, поскольку работали в основном мышцы бедра, – Влад начал опускать ее туда, где по его прикидкам находилась все та же наклонно уходящая вниз скальная площадка. И замер.

Носок его сапога наткнулся на что-то мягкое, похожее на змею. Мягкое и неподвижное. Мертвая змея? Басманов медленно отвел ногу назад и поставил в ту же позицию, с которой начинал делать шаг. Осторожно присел, чтобы лучше разглядеть непонятный предмет. Здесь, на границе рассеянного утреннего света, проникавшего в расщелину из ущелья, и непроглядной пещерной темноты, ночное зрение слегка расплывалось Влад поморгал, напрягая и расслабляя мышцы глаз, пока однотонная чернота вокруг не начала распадаться на оттенки от антрацитового до светло-серого. Присмотрелся повнимательнее.

Рука. Тонкая, туго обтянутая кожей костлявая кисть с какими-то темными пятнами на кончиках пальцев. Словно вместо ногтей у хозяина этой руки были уродливые бесформенные наросты.

Басманов поднялся и все-таки сделал шаг вперед, держась почти вплотную к скальной стене, так, что страшноватая рука осталась справа от него. Теперь он уже различал контуры лежащего ничком на каменном полу человека – одна рука его была вытянута вперед и словно царапала скалу, другая, неловко подвернутая, прижатая к боку, производила впечатление сломанной. Влад наклонился над лежащим, перевернул неожиданно легкую голову.

Изможденное лицо с глубоко запавшими щеками. Широкие скулы, азиатские раскосые глаза. Короткие жесткие черные волосы. Рот, приоткрывшийся от прикосновения Басманова, – половина зубов отсутствует, скорее всего, выбита, поскольку некоторые оставшиеся сколоты. Лет сорок-пятьдесят – у азиатов сложно определить точный возраст. Руки – левая действительно сломана, к тому же варварски расплющена, словно паровым молотом, лучевая кость. А то, что показалось поначалу темными наростами на пальцах правой, – просто запекшаяся кровь. Бедолага, видно, пытался одной рукой открыть двери, ведущие из пещеры в ущелье, царапал камень так, что содрал себе все ногти... И ведь почти добился своего, во всяком случае, исхудав до такой степени, он вполне мог протиснуться в расщелину. Но, наверное, было уже слишком поздно. Грустная судьба – умереть от истощения, нечеловеческим усилием пробившись наконец к выходу из каменной ловушки...

Басманов не стал его трогать. Ему было жаль этого безымянного азиата, погибшего на расстоянии двух шагов от выхода из расщелины, но он не собирался задерживаться здесь для того, чтобы похоронить тело или хотя бы прочитать над ним молитву. Нехорошо и не по-христиански, но времени оставалось совсем мало.

Тем более что через несколько шагов стало ясно – одной могилой и одной молитвой здесь дело не кончится.

Метрах в двадцати от входа пещера расширялась, образуя широкий и круглый зал. Похоже, когда-то здесь жили люди – вдоль стен стояли низкие каменные лавки, в центре зала темнела дыра колодца, окруженного большими треугольными осколками кремня. Вполне типичное пещерное жилище, Басманову приходилось встречать такие, в том числе и во время недавнего перехода через Гиндукуш. Странным казалось, пожалуй, только отсутствие окон или хотя бы световых колодцев – обычно в подобных жилищах они наличествуют. Это была единственная странность круглого зала, не считая, разумеется, доброго десятка трупов, аккуратно уложенных на лавки у стен.

Влад обошел пещеру по кругу и внимательно осмотрел трупы. Все азиаты, возраст от пятнадцати до шестидесяти, четыре женщины и шестеро мужчин. Один погиб от огнестрельного ранения – стреляли из какой-то крупнокалиберной пушки вроде «питона», пуля вырвала шмат мяса из правого плеча, заодно раздробив ключицу. Кровотечение, сепсис – даже ночным зрением Басманов видел, как почернело лицо несчастного. Остальные, по-видимому, умерли так же, как и человек у дверей, – от истощения. Во всяком случае, никаких видимых повреждений на их телах Влад не обнаружил. При этом все десять лежали на лавках в одинаковых позах, со скрещенными на груди руками. У каждого на сложенных лодочкой ладонях покоился глубокий глиняный черепок с горсткой черного пахучего праха – пеплом сожженных трав. Басманов снова понюхал воздух. Оттенки запаха, до сих пор плывущего из погребальных черепков, были ему знакомы. Индийская конопля, в огромных количествах произраставшая на заброшенных ныне плантациях Чуйской долины. Но в воздушном следе, который привел его сюда, доминировал совсем иной аромат. И источник этого запаха тоже таился тут, в пещере, – Басманов чувствовал, как его сладкие волны поднимаются из колодца. От этого запаха спазмами перехватывало горло... Он помотал головой. Вентиляция в пещере оставляла желать лучшего, а долго находиться в замкнутом пространстве, где сожгли, похоже, не один килограмм высококачественной анаши, не слишком полезно для сохранения ясности ума. Основной вопрос: кто эти люди и как они сюда попали? Отставить. Основной вопрос формулируется так: кто положил этих людей на каменные скамейки, сунул им в руки дурацкие черепки и сжег партию прекрасного чуйского каннабиса стоимостью в несколько тысяч евро за упокой их заблудших душ? И где он сейчас, этот таинственный кто-то?

Тела уже остыли, хотя не успели окоченеть. Пепел в черепках тоже был холодным, но запах ощущался вполне явственно. Похоже, обряд состоялся накануне вечером – незадолго до того, как Басманов, перевоплотившись в зверя, учуял далекий запах крови, смешанной с горящей коноплей и еще чем-то, названия чему он пока не знал.

Мог ли этот неизвестный совершить свой странный обряд над десятью погибшими здесь, в круглом зале, и оставить без внимания одиннадцатого, пытавшегося отворить дверь? Мог ли он пройти мимо бедняги, царапавшего скалу единственной здоровой рукой, и, протиснувшись между валунами-клиньями, уйти куда-то в верховья ущелья? Сочетается ли это с образом человека, который незадолго до этого проводил в последний путь тех, кто покоится сейчас на каменных лавках вокруг зловещего кремниевого колодца? Нет, пожалуй, не сочетается. Что из этого следует, полковник Басманов? Два варианта: либо тот, кто это сделал, поднялся из колодца и по завершении обряда спустился обратно, просто не заметив мертвеца, лежащего у входа в пещеру, либо, что по многим причинам более вероятно, это и был тот самый мертвец. Номер одиннадцатый, переживший всех своих спутников, похоронил их так, как велел ему обычай его народа, а после попытался выбраться из пещеры. Что ж, тогда он герой, хотя и неразумный – силы, потраченные им на перетаскивание десятерых покойников, очень пригодились бы в борьбе с каменной дверью. Впрочем, возможно, он руководствовался иной системой приоритетов...

Тяжелый запах, повисший в пещере и совершенно не собиравшийся выветриваться, несмотря на тянувший из расщелины сквознячок, кружил голову и мешал сосредоточиться. Что же это за люди? Внезапно Басманова словно током ударило – он схватил ближайшего мертвеца и рывком перевернул на живот.

Рванул ветхую ткань халата, скрывавшего иссохшее, худое тело с выпирающими ключицами.

Под правой лопаткой тянулись ряды маленьких, очень четких, слегка фосфоресцирующих в темноте цифр. Порядковый номер, пожизненно присваиваемый ограниченной в правах личности.

Влад перевернул еще одно тело. Такой же номер, отличающийся только последней цифрой.

Все мертвецы принадлежали к трэш-контингенту. Все они были узниками самого большого в мире концентрационного лагеря.

То есть уже не были. Каким-то непонятным образом им удалось выбраться из-за Стены. А это означало, что путь, ведущий из Урочища Каменных Слез в зону Ближнего периметра, существует. Чутье зверя не обмануло Басманова.

Он разжал пальцы, и худое, почти невесомое тело с глухим стуком упало на каменную скамью. Глиняный осколок выскользнул из мертвых рук, ударился об пол и разлетелся вдребезги. Облачко черного праха закружилось у ног Басманова.

Тогда он вернулся к выходу из пещеры, поднял на руки того, кто все еще пытался сбитыми в кровь пальцами дотянуться до падающей из расщелины узкой полоски света, и отнес в круглый зал. Лавок оказалось всего десять, и Басманову пришлось подвинуть на ложе самую тоненькую из женщин – ему пришло в голову, что погибший не имел бы ничего против такого соседства. Он положил искалеченную руку мертвеца ей на грудь и соединил их ладони так, что плошка с пеплом сгоревших трав лежала сверху.

Больше он ничего не мог для них сделать.

Они остановились в отеле «Третий Рим» на Большой Ордынке. Из окон номера, расположенного на двадцать втором этаже, открывался прекрасный вид на Кремль.

С точки зрения Мондрагона, Москва была очень красивым городом. Он не мог понять, почему Катя постоянно называет столицу протектората «помойкой», а москвичей «хамлом». Надоело, ныла она, и так месяц в деревне проторчали, а тут еще Москва эта сраная... Хочу в Нью-Йорк, в Париж хочу, куда-нибудь, только подальше от этих дебильных рож, ненавижу, ненавижу... Подумай, милая, отвечал Сантьяго, ты в Москве полжизни прожила, а я тут первый раз, а может, и последний... Я просто обязан получше узнать столицу страны, подарившей мне мою королеву... мою любимую... мою ненаглядную... А карточку дашь? – спрашивала Катя. Карточка кардинальным образом меняла ее настроение, и она тут же принималась звонить каким-то подругам детства, подбивая их на совместное посещение салонов высокой моды. Салоны в Москве, судя по скорости, с какой таял текущий счет Сантьяго, были шикарные.

Деньги заканчивались. Правда, из уплаченных Сомову семидесяти тысяч отступных пятнадцать впоследствии удалось вернуть, отыграв в покер. Но трат хватало и без этого: только на взятки чиновникам эмиграционной службы ушло столько, что даже Катя смогла бы полностью обновить гардероб. Без взяток, разумеется, здесь не делалось ничего. Хорошо еще, что Антон не бросил в беде и составил им компанию. Он великолепно разбирался в сложной иерархии администрации протектората, знал все нужные ходы и выходы, подсказывал, сколько и кому следует дать. Хитрость заключалась в том, что формально территорию протектората мог покинуть любой желающий, поэтому никаких особых разрешений вроде бы и не требовалось. С другой стороны, всем отъезжающим предписывалось иметь генетический паспорт международного образца, выдаваемый представительством СГК при Министерстве иностранных дел. Крепостным, к их счастью, таких паспортов не полагалось – доведись им проходить многоступенчатую процедуру генетического контроля, поместья бы враз обезлюдели. Но Иван Кондратьев больше не был крепостным.

Правда, и свободным он тоже не стал. Сантьяго ошибался, полагая, что для освобождения бывшего раба достаточно объявить его полноправным гражданином. Во всяком случае, законы протектората такого не предусматривали.

Адвокату Сомова, оформлявшему акт дарения, потребовалось несколько часов, чтобы объяснить Мондрагону очевидные, с точки зрения любого русского, вещи: раб не перестает быть рабом оттого, что его подарили или продали другому хозяину. Раб – это звено в сложной системе имущественных и правовых отношений; в большинстве случаев он связан с определенным земельным владением, но иногда, как в случае с Сантьяго, может рассматриваться и обособленно. Поскольку Сантьяго не имеет собственного поместья в России, Иван подпадает под определение домашнего раба и как таковой является неотчуждаемой собственностью Мондрагона. На территории протектората Сантьяго волен делать с ним все, что пожелает; более того, если он захочет вывезти Ивана за пределы России и там, например, живьем сжечь на костре, то это действие, скорее всего, повлечет за собой судебное преследование местных органов юстиции, но специальная коллегия российских адвокатов, занимающаяся подобными случаями, встанет на защиту хозяина и с очень большой долей вероятности выиграет дело. Прецеденты, по крайней мере, имелись.

С освобождением раба дело обстояло сложнее. Требовалось разрешение губернского попечительского совета, налоговой службы, еще десятка каких-то инстанций. Кроме того, если вывезти из России раба было достаточно просто, то для вольноотпущенникабюрократия протектората воздвигла на этом пути почти непреодолимые преграды.

По совету адвоката Сантьяго отправился решать эти проблемы в Москву. Там он одновременно подал прошение в администрацию протектората – об освобождении и усыновлении бывшего крепостного Ивана Кондратьева и в представительство СГК – о выдаче Ивану Кондратьеву международного генетического паспорта. Катя поначалу противилась идее об усыновлении, но Мондрагону удалось убедить ее в том, что на фоне его троих детей от предыдущих браков еще один русский мальчик погоды не сделает. В результате Катя сдалась, и Сантьяго даже удивился, как просто досталась ему эта победа.

Ход сработал – усыновить Ивана Мондрагону разрешили. Антон объяснил, что когда-то такая процедура была очень популярна – в конце прошлого века американцы пачками вывозили детей из расползающейся на кусочки России. Судьба большинства сложилась впоследствии печально, поскольку одержимые популярными в тот период идеями общечеловеческих ценностей западные филантропы усыновляли сирот из всевозможных групп риска, больных, инвалидов, детей с ужасной наследственностью. Понятно, что жернова жестоких генетических чисток тридцатых годов перемололи этих несчастных начисто. Но протоптанная однажды тропинка не заросла.

Получить международный паспорт оказалось значительно сложнее. Антон с самого начала предупреждал Сантьяго, что Ивану не пройти тест Вайсбаума – в его семье по мужской линии алкоголиками были все. То, что сам Иван не только не пил, но и питал к алкоголю физическое отвращение, в чем Сантьяго убедился за проведенные с пасынком две недели, не имело никакого значения – как всегда, при составлении генетической карты испытуемый расплачивался за грехи отцов. Предварительное обследование, проведенное в маленькой частной клинике, принадлежавшей однокашнику Сомова, показало, что Иван относится к категории С-2. Не так уж плохо – если бы речь шла о гражданине Объединенной Европы или Североамериканского союза. Но не о России.

Славянин с генетическим индексом ниже литеры В автоматически подлежал санации. Это правило не распространялось на крепостных, и вывезти Ивана из России, не освобождая его, было бы намного проще. Проблема заключалась в том, что если Сантьяго собирался рано или поздно отпустить его на свободу, то мальчика неизбежно ожидала проверка в Службе генетического контроля, а затем все та же санация. Пусть даже Ивану не грозило оказаться за Стеной – в конце концов, до Большого Хэллоуина оставалось не так уж много времени, – но ведь в распоряжении СГК имелись и другие способы. Принудительная стерилизация, например.

Таким образом, проблема, вставшая перед Мондрагоном, формулировалась просто: Ивану необходимо получить индекс В-10. В той же Североамериканской Федерации подобная проблема решения не имела. В России дело обстояло несколько по-другому, здесь многое зависело от нужных связей (которыми располагал Сомов) и соответствующих сумм денег (которые выплачивал нужным людям Сантьяго). Мондрагон, подобно большинству людей, искренне считал Службу генетического контроля неподкупной организацией; тем сильнее он удивился, поняв, что даже его скромных пожертвований хватит на то, чтобы изменить заключение независимой комиссии московского филиала СГК. Правда, как ни скромны были эти пожертвования, они подвели Сантьяго к самому краю финансовой пропасти.

Хорошо еще, что Катя ни о чем не подозревала. Сантьяго и сам злился на себя за совершенно дурацкую авантюру с усыновлением Ивана – ничего, кроме расходов, она ему пока не принесла, да и на будущие дивиденды рассчитывать не приходилось. Сомов, правда, советовал сделать из Ивана личного телохранителя, воспитав его в духе полной преданности и самопожертвования, но Мондрагону с его образом жизни вряд ли мог всерьез понадобиться телохранитель. Так что круглую сумму, потраченную на Ивана Кондратьева, можно было без особых колебаний записывать в раздел «убытки».

Но для Мондрагона освобождение мальчика стало делом не столько денег, сколько чести. К деньгам он всегда относился легко, тем более что последние несколько лет устойчивое положение в десятке наиболее продаваемых авторов мира позволяло ему жить весело и безбедно. Слово кабальеро – другое дело: потеряв самоуважение, сломаешь что-то очень важное, без чего невозможно прожить; голоса ушедших в вечную тьму поколений предков, дипломатов и конкистадоров, не давали ему забыть о высоком достоинстве рода Мондрагонов. Он и без того слишком часто вел себя не так, как подобало наследнику славы своих прадедов, чтобы унижать себя еще и нарушением данного слова.

Поэтому он, к большому удивлению Сомова, продолжал тратить деньги на превращение Ивана в полноценного гражданина Прекрасного Нового Мира. Деньги тем временем заканчивались быстрее, чем рассчитывал Сантьяго: к российским расходам прибавлялись выплаты по кредиту за новый дом, купленный по настоянию Кати все в той же Санта-Барбаре, алименты трем предыдущим женам, неустойка издательству «Бэнтам»... Положение складывалось неприятное, самое время было подписывать контракт на новый роман или сценарий, но для этого требовалось лично появиться в Нью-Йорке или Лондоне. Москва – тут приходилось согласиться с Катей – в плане большой литературы оставалась на задворках цивилизованного мира; немногие здешние писатели так и не научились связно излагать свои мысли на английском, а реформа алфавита, предпринятая первым Протектором России и призванная вернуть русских в лоно мировой культуры при помощи перехода на латиницу, до сих пор шла со скрипом – особенно в провинции.

Это было тем более обидно, что роман, задуманный еще в Конаково, двигался вперед довольно споро. Через два месяца после трагической гибели юного Тедди в поместье Мэйфлауэра появляется проповедник, несущий в мир Слово Хьюстонского Пророка. Ему около тридцати лет, но повидать он, судя по всему, успел немало. Проповедник суров, аскетичен и беспощаден к слабостям. Само его появление в усадьбе одного из видных функционеров Белого Возрождения не может не настораживать – Мэйфлауэр начинает подозревать в нем эмиссара Инквизиции. У патриарха хватает врагов в высших сферах, способных натравить на него сторожевых псов Пророка. Но предпринять он ничего не может – проповедники вольны в своих перемещениях и никто не вправе запретить им бороться за чистоту веры. Единственное, что в силах Мэйфлауэра, – осторожно создать вокруг проповедника невидимую и непроницаемую стену, внушив обитателям поместья, что беседы с чужаком не пойдут им на пользу. Мало-помалу проповедник оказывается в изоляции; его стараются избегать; исключение составляет сам Мэйфлауэр, ведущий с ним длинные беседы о целях и принципах Белого Возрождения. Основной смысл этих бесед – понять, кто стоит за спиной незваного гостя; эта же задача стоит перед людьми Мэйфлауэра в Вашингтоне и Хьюстоне. Но все усилия тщетны: активность агентуры Мэйфлауэра только раздражает Святую Церковь. Тем временем проповедник встречает Глорию у склепа, в котором покоится прах погибшего автогонщика. Девушка пытается убежать, но он удерживает ее. Их разговор над погребальной урной. Слезы Глории. Проповедник говорит о грехе предательства. Отчаяние. Она на коленях вымаливает у него снисхождение. Но проповедник неумолим. Он разворачивается и уходит, оставив ее в слезах у подножия склепа.

Этот разговор доставил Сантьяго особенно много хлопот. Следовало написать его так, чтобы у подавляющего большинства домохозяек (45 процентов активной читательской аудитории) слезы текли ручьем, так же, как у Глории. Мужчины, напротив, должны были ассоциировать себя с проповедником, у ног которого рыдала бедная Глория. Правильное конструирование сцены, по подсчетам виртуального секретаря, давало более чем восьмидесятипроцентную вероятность сильной реакции сопереживания со стороны читателей, склонных к идеализации образа доминирующего мужчины. На таких сценах (их количество редко превышало десяток) держался весь текст, и ради них стоило постараться. На разговор у склепа Сантьяго убил два дня. Он как раз занимался окончательной шлифовкой деталей, когда по внутренней сети отеля его вызвал Сомов.

Канал Мондрагона был заблокирован стандартным предупреждением: «Не беспокоить. Работаю!» Чтобы проигнорировать предупреждение и связаться с Сантьяго по внутренней сети, Сомову требовались веские основания, и Мондрагон решил принять вызов.

– Санек, – закричал Сомов, когда Сантьяго подтвердил получение вызова, – с тебя шампанское и девочки! Дали твоему байстрюку В-10!

Мондрагон щелчком отключил виртуального секретаря, проигрывавшего сцену у склепа в трехмерной голографической проекции, и схватил стоявший на низком эбеновом столике стакан с «отверткой».

– Великолепно! Паспорт у тебя?

На экране видеофона появилась голубоватая мерцающая карточка – генетический паспорт международного образца. Сомов махал ею перед камерой.

– Вот он, твой паспорт! Но хрен ты его получишь, пока не проставишься как положено. Понял, Дон Кишот Ламанчский?

– Нет проблем. – Сантьяго машинально прикинул, сколько наличных у него с собой – карточку забрала утром Катя. – Где гуляем?

– Слушай и запоминай – столик заказан в «Петре Первом», это от тебя в трех кварталах. Заказ сделан на семь вечера, у тебя еще масса времени, чтобы подготовиться. Вингер не бери, там идти всего ничего. Катька дома?

– В клубе, – сказал Мондрагон, надеясь, что это правда. – Позвонить ей?

– Не смеши меня, Саня. В Тулу со своим самоваром? Ивана вот возьми. Развлечет нас чем-нибудь... Где он, кстати?

– В Саду, обучается английскому... или монстров истребляет. У него и то, и то хорошо получается.

– Все, – сказал Сомов, оборачиваясь к кому-то, находящемуся вне поля зрения камеры, – заканчиваю уже... Значит, договорились – в семь в «Петре». Обнимаю.

Он отключился. Сантьяго допил «отвертку», швырнул пустой стакан в угол – мягкий ковер поглотил звук удара.

– Иван Кондратьев, – приказал он информблоку, – визуальный канал.

Огромный экран видеофона замерцал муаровым. Стала видна грубая, обитая жестью стойка бара, над которой клубами плавал сизый табачный дым, угол колченогого стола, тускло отсвечивающее металлом дуло старинного пистолета. Потом весь экран заполнило чье-то бородатое лицо, хищный хрящеватый нос с подрагивающими ноздрями, перемалывающие что-то мощные челюсти. Взгляд вниз – на мокрых от виски и пива неструганых досках стола между двумя лежащими друг напротив друга длинноствольными пистолетами брошены игральные карты с рисунками в стиле девятнадцатого века: дамы в пышных кринолинах, валеты в бархатных кафтанах, короли в соболиных мантиях. Иван играл в покер в салуне на Диком Западе – неплохая возможность потренироваться в английском, да и в стрельбе тоже.

– Ваня, – позвал Сантьяго, подключив аудиоканал. Изображение на экране заколебалось. Фата-моргана, в отличие от других виртуальных конструктов, существовала не только в воображении подключившегося, обладая определенной степенью вещественности, но для ее поддержания требовалась постоянная концентрация. – Ваня, слышишь меня?

– Слышу, господин Мондрагон, – отозвался Иван. Как ни бился Сантьяго, пытаясь отучить его от этого обращения, все было тщетно. – Хотите, по-английски поговорим?

– Успеется, – сказал Сантьяго. – Можешь плясать – тебе дали паспорт. Индекс В-10. Так что сегодня мы гуляем.

– Ух ты! – закричал мальчик, окончательно выходя из концентрации и стаскивая с головы шлем. Салун немедленно превратился в маленькую тесную комнатенку с половинкой стола, макетом барной стойки и огромным количеством натыканных всюду сенсоров и проекционных аппаратов. Никого, кроме Ивана, в комнате, разумеется, не было. – А мы сможем поехать на Филиппины?

– Сможем. Только сначала мне нужно закончить кое-какую работу, так что вряд ли это получится до зимы. Но зимой там тоже хорошо, уж поверь мне.

– Я знаю, – сказал Иван, – брат мне говорил...

– Слушай меня, сынок. В семь мы должны быть в «Петре Первом», это такой ресторан. Антон Игнатьевич сказал, что это близко, но я не имею никакого представления, где именно. Твоя задача – узнать точное расположение ресторана и кратчайшую дорогу к нему. Без двадцати семь ты у меня в номере, форма одежды – парадная. Вопросы есть?

– Никак нет, господин Мондрагон. – Иван казался встревоженным. – А госпожа Катерина тоже с нами пойдет?

– Вряд ли. – В последнее время Катя раньше десяти в отель не возвращалась. – Это будет нечто вроде холостяцкой вечеринки. Так что можешь не ломать голову, кого из своих подружек приглашать.

Мальчик слабо улыбнулся. Никаких подружек в Москве у него не было, все свободное время он проводил, проходя тренинг-программы в Саду фата-морган, но Сантьяго постоянно делал вид, что подозревает его в ухаживаниях за добрым десятком проживающих в отеле девиц, чем ужасно Ивана смущал.

– Хорошо, господин Мондрагон, я все узнаю. Представляете, я в «Легендах Дикого Запада» уже восемнадцатый уровень прошел! По-английски чешу, как настоящий ковбой. Правда, хотите, прямо сейчас поговорим?

– Мне полезней тренировать русский, – сказал Сантьяго. – Но ты молодец, я тобой доволен. Когда приедем в Нью-Йорк, познакомлю тебя там с одной особой... она, правда, гордячка, но перед тобой, думаю, не устоит.

В углу экрана замигал пурпурный треугольник – кто-то снова вызывал Мондрагона по внутреннему каналу. Сантьяго помахал рукой ставшему совсем пунцовым Ивану и, почти уверенный в том, что это звонит исчерпавшая ресурсы его карточки Катя, ответил на сигнал вызова.

Он ошибся. Это была не Катя. Тоже девушка и, возможно, тоже русская, но совсем не Катя. Очень молоденькая – не старше семнадцати, с шикарной копной густых черных волос, точеным носиком и высокими скулами, подчеркивающими мягкий миндалевидный разрез глаз. Фигуру звонившей не позволял разглядеть ракурс камеры, перед которой она сидела очень официально, прямо, глядя точно в объектив, но живое воображение Мондрагона легко дорисовало недостающие черты У нее должна быть небольшая крепкая грудь, подумал Сантьяго, плоский смуглый живот, гладкие золотистые бедра... Ноги длинные, крепкие, с маленькими ступнями, чуть повернутыми внутрь... А пахнуть от нее должно жасмином, едва уловимо, но безошибочно... Если это поклонница, я плюну на Антона и его ресторан. В конце концов, отметить паспорт Ивана можно и завтра. Так сколько же, черт возьми, наличных у меня осталось?..

– Сеньор Мондрагон, – девушка на экране опустила умопомрачительные ресницы, – вы меня слышите? Вы не включили визуальный канал, и я не знаю, установилась связь или нет. Пожалуйста, ответьте.

Сантьяго в панике забарабанил пальцами по сенсорам информблока. Еще не хватало упустить такую цыпочку из-за сбоев в сервисной системе отеля!

– Я вас вижу! – поспешил он уверить свою собеседницу. Она говорила по-испански очень правильно, с едва заметным акцентом, и Мондрагон с удовольствием перешел на родной язык. – Простите, здесь оборудование немного барахлит... Ну что, есть связь?

Дева Мария, подумал он, почему я не успел принять вид, более достойный писателя с моим именем... По случаю напряженной работы он был одет в голубую бархатную пижаму с большим темным пятном от красного вина там, где его предки носили аксельбанты на шитых золотом мундирах. Прическа, разумеется, тоже оставляла желать лучшего, но проклятая пижама портила все окончательно И еще это пятно! Ладно, решил Сантьяго, сменить гардероб до вечера я успею, главное, чтобы она узнала меня в смокинге.

– Я Дана Янечкова, – представилась девушка, – референт Роберта Фробифишера, специального представителя Североамериканской Федерации в Совете Наций. Мистер Фробифишер сожалеет, что не может лично выразить вам уверения в почитании вашего таланта, поскольку государственные дела...

«Это не поклонница, – мрачно подумал Сантьяго, перестав ее слушать. – Почему, черт возьми, поклонницами чаще всего оказываются толстые тетки с килограммами пудры на блинообразных физиономиях? Фробифишер... Как же, как же, наслышаны. Ну и что ему от меня нужно?»

– ...Более достойную кандидатуру, – продолжала между тем свой рассказ Дана. – Мистер Фробифишер высоко ценит ваши произведения, а некоторые пассажи из «Белой Зари» он часто цитирует наизусть..

– Проклятие! – вырвалось у раздосадованного Мондрагона. «Белая Заря» была полнейшим дерьмом, абсолютно конъюнктурным, идеологически выверенным пропагандистским дерьмом, написанным только для того, чтобы выпутаться из приснопамятного скандала с кокаиновой оргией в Мехико-Сити. Технотриллер из жизни рядовых бойцов Белого Возрождения с вышибающим слезу описанием последних минут жизни Хьюстонского Пророка. Никогда в жизни Сантьяго Мондрагон не писал ничего отвратительней. Неудивительно, что мистеру Фробифишеру эта дрянь так приглянулась.

– Что вы сказали? – переспросила Дана.

Мондрагон затряс головой – ничего, ничего, вам послышалось.

– В таком случае я рада сообщить вам, что мистер Фробифишер предлагает вам официально представлять культуру Запада на торжественной церемонии завершения проекта «Толлан». Как вы, должно быть, знаете, в церемонии принимает участие весьма ограниченный круг людей. Отбор очень строг. Я позволю себе заметить, что оказаться в составе приглашенных само по себе является великой честью...

– Подождите, – сказал Сантьяго, которому все еще было нестерпимо жаль сознавать, что черноволосая красавица на экране находится совсем не в Москве, а в шести тысячах миль к западу за Атлантическим океаном, – меня что, приглашают на Большой Хэллоуин?

Дана улыбнулась совсем не официальной, по-девчоночьи озорной улыбкой.

– Некоторые называют это именно так. 20 октября на базе «Асгард» произойдет событие, равного которому не видел наш мир. Вам, сеньор Мондрагон, предлагается стать очевидцем того, как творится история. Но, разумеется, не просто так – вы должны будете написать книгу.

– Ну да, – заметил Сантьяго разочарованно, – а я думал, от меня потребуется сплясать на Стене канкан...

– Книгу о Стене, – продолжала Дана, не замечая его иронии. – Как вы, наверное, знаете, на протяжении последних десяти лет эта тема, выражаясь осторожно, непопулярна. Но у вас не будет никаких проблем со сбором материала. Мистер Фробифишер распорядится, чтобы все национальные информационные службы оказывали вам всяческое содействие сразу же, как только будет заключен контракт. Он также выражает надежду, что в художественном отношении книга окажется не ниже уровня «Белой Зари».

– Прекрасная сеньорита, – с горечью сказал Сантьяго, – прошу вас, не раньте мне сердце упоминанием об этой книжонке. Скажите честно: вы сами-то какие-нибудь мои тексты читали?

– У меня мало времени на чтение, – улыбнулась Дана. – Но я смотрела несколько фильмов, поставленных по вашим сценариям. «Химеры под снегом» меня просто потрясли. Вы очень талантливый писатель, сеньор Мондрагон.

– Спасибо, о милосердная! Но если у вас когда-нибудь появится время и желание прочитать какую-нибудь книжку, заклинаю вас, не читайте «Белую Зарю». Все, что угодно, но не ее, слышите?

– Обещаю. – Дана снова приняла официальный вид. – Однако сейчас я передаю вам официальное послание мистера Фробифишера, а он использовал для сравнения именно это произведение. Кроме того, вы должны написать серию очерков для крупнейших сетевых изданий мира объемом от двадцати пяти до сорока тысяч знаков каждый, всего около десяти. Тема та же, основной акцент следует сделать на мессианском предназначении Запада и роли проекта «Толлан» в деле спасения земной цивилизации. Статьи должны быть опубликованы до 20 октября, примерный график я уже набросала. Разумеется, все это будет более чем щедро оплачено, аванс за статьи вы можете получить сразу после подписания контракта.

– Я бы хотел взглянуть на контракт, – сказал Сантьяго без особого энтузиазма. С одной стороны, предложение Фробифишера сулило избавление от финансовых проблем на достаточно длительное время. С другой – возвращаться к практике продажи идеологического дерьма вроде «Белой Зари» категорически не хотелось. Представить себе, что под бдительной опекой фанатиков Белого Возрождения можно написать нечто представляющее собой минимальную художественную ценность... даже для развитого воображения Мондрагона такая задача казалась непосильной. Но кто сказал, что он должен ограничиться одной книгой? В конце концов, не каждому писателю выпадает шанс присутствовать при поворотных моментах истории. Наверное, упускать такую возможность действительно глупо.

– Разумеется, – в голосе Даны послышалась озабоченность, как будто она прочитала мысли Мондрагона, – я отправила его вам электронной почтой две минуты назад. Если вас что-то не устраивает, я свяжусь с нашими юристами...

Сантьяго ткнул пальцем в соответствующий сенсор, и информблок послушно заурчал, распечатывая ему присланный из Нью-Йорка контракт на фирменной, синеватой с золотом, бумаге отеля «Третий Рим». Невидимым для Даны движением левой руки он активировал виртуального секретаря, который обычно проверял все предлагаемые Мондрагону договора на предмет скрытых ловушек. В далеком Нью-Йорке Дана откинула с лица роскошную черную прядь волос и на мгновение повернулась к камере в профиль. Этот миг все и решил.

– Сколько вам потребуется времени на знакомство с документом? Мы можем договориться о следующем звонке – я свяжусь с вами, когда вам будет удобно.

– Сеньорита, – сказал Мондрагон, стараясь не обращать внимания на секретаря, высвечивавшего сумму контракта пульсирующим ярко-зеленым лучом (на их тайном языке это означало «Прошу обратить особое внимание!»), – мы, безусловно, должны договориться о том, когда я в следующий раз смогу удостоиться чести и великого счастья лицезреть вас. Дело даже не в контракте, сеньорита... Скажите мне одно – и от того, что вы мне скажете, будет зависеть, соглашусь ли я принять столь лестное предложение мистера Фробифишера. Итак, сеньорита Дана, позволено ли будет мне узнать, входит ли референт мистера Фробифишера в тот упомянутый вами узкий крут людей, который соберется 20 октября на базе «Асгард»? Иными словами, есть ли у меня шанс встретиться там с вами лицом к лицу без посредства нашей великолепной техники?

Девушка на экране рассмеялась. Когда она смеялась, на тонкой смуглой шее ее то появлялась, то исчезала маленькая ямочка. Сантьяго как зачарованный смотрел на эту ямочку, ощущая, что его с каждой секундой все глубже и глубже затягивает водоворот любовного безумия.

– Дана, – сказала наконец девушка. – Зовите меня просто Дана, не надо сеньориты. Да, я буду на базе «Асгард» со своим боссом. Так, стало быть, вы согласны?

Сантьяго помотал головой.

– Если я соглашусь, не раздумывая, вы скажете, что в следующем сеансе связи нет необходимости. Поэтому окончательный ответ я дам вам завтра. Во всяком случае, так вы можете передать своему боссу. Но неофициально – и только вам, Дана, – я говорю: я буду с нетерпением ждать нашей встречи!

– Прекрасно, – Дана вновь стала серьезным референтом важного политического деятеля, – я позвоню вам завтра в это же время. Вас это устраивает?

– Да, – сказал Мондрагон. – Целиком и полностью.

Когда экран потух, он поднялся с кресла и, спотыкаясь о валявшиеся под ногами предметы (бутылки из-под шампанского, томик Набокова, ваза с огрызками персиков, Катины чулки с поясом, купленная вчера на Арбате изогнутая сабля в золоченых ножнах), направился к бару. Зеркальные дверцы бара распахнулись под мелодичный перезвон колокольцев. В розоватом сиянии ждали своего часа десятки бутылок с разнообразнейшими напитками, в специальной хрустальной емкости искрились голубоватые кубики настоящего льда. Роскошь, разумеется, – в питейных заведениях цена коктейля со льдом давно уже в два раза превышала стоимость того же напитка, просто охлажденного до нужной температуры, – но «Третий Рим» держал марку одного из лучших отелей Москвы. Сантьяго помедлил и смешал себе старого доброго «Дракулу» – как раз под настроение. С удовольствием медленно выцедил коктейль, стоя у большого панорамного окна, за которым блестели похожие на дорогую голливудскую декорацию золотые купола кремлевских соборов. Левее закрывала порядочный кусок городского неба громада византийского храма Христа Спасителя, за ней тянулись утопающие в зелени кварталы трехэтажных особняков и таун-хаусов Остоженки. Далеко внизу по маленькой улице медленным потоком текли разноцветные жучки-авто. Вингеры здесь уступали по популярности наземному транспорту, а тот, в свою очередь, не мог достойно конкурировать с метрополитеном. Московское метро произвело на Сантьяго сильное впечатление – очень старое, оно тем не менее прекрасно сохранилось, многие станции казались просто подземными дворцами. Сомов рассказывал, что еще во времена его детства в подземке ездили только бедняки, а всевозможные бездомные и бродяги чувствовали себя там полноправными хозяевами. По его словам, в те годы метро стало грязным и запущенным, настоящим рассадником болезней и преступности. Двадцать лет санации все изменили. Правда, методично проводившиеся СГК облавы, сопровождавшиеся отправкой на строительство Стены все новых и новых эшелонов, сократили население древней столицы России до такой степени, что московские власти всерьез подумывали о закрытии метрополитена, переставшего приносить прибыль. Но постепенный процесс миграции уцелевших жителей восточных районов страны в Москву вновь сделал общественный транспорт рентабельным – новоиспеченные москвичи селились в основном в дешевом муниципальном жилье на почти опустевших в период чисток отдаленных окраинах, а бензин стоил денег. Сомов предупреждал, что в метро до сих пор небезопасно – особенно вечером и дальше от центра, – но Мондрагону пока не представился случай проверить это утверждение на практике.

Стоя у окна с бокалом в руке, он думал о том, что варварская красота этого города сродни очарованию хищницы, пленившему его сердце при первой встрече с Катериной. Мощная, властная красота – но слишком уж откровенная, слишком плотская. Такой красотой быстро насыщаешься, она слишком рано перестает удивлять, в ней нет вдохновляющей душу легкости. Тяжесть византийского наследства прижимала город к земле.

Я хочу ее, подумал Мондрагон. Я хочу эту почти девочку с ее смуглой, просвечивающей под ключицами кожей, с ее ямкой на шее, с ее точеным носиком и абрикосовым пушком щек. Я еще никогда никого так не хотел. Но это невозможно – я только видел ее на экране видеофона. Три минуты. От силы пять. Я сошел с ума. Мне кажется, я чувствовал ее запах. Если я когда-нибудь смогу прикоснуться губами к ее коже... Проклятый Фробифишер! Уж он-то наверняка вытворяет с ней все, что захочет... Где, черт побери, этот контракт?

Он смешал себе еще один коктейль, тяжело прошагал обратно в комнату, рухнул в кресло, свободной рукой подтянув к себе проанализированный секретарем текст договора. Сумма действительно впечатляла, аванс составлял тридцать процентов – более чем достаточно, чтобы выпутаться из разверзшейся под ногами финансовой пропасти. Условия оставляли некую лазейку для маневра – на тот случай, если он действительно решится написать вторую книгу... И самое главное – он сможет встретиться с Даной. Интересно, рассчитывал старый хрыч Фробифишер на такой эффект, посылая для переговоров самого сексапильного из своих референтов?

Сантьяго отхлебнул из бокала и, наклонившись, начал шарить рукой по полу в поисках какого-нибудь пишущего предмета. Как назло, ничего путного под руку не попадалось. Классическая ситуация, подумал он мрачно, сапожник без сапог. Кто почти наверняка не имеет дома ручки, карандаша или, на худой конец, гусиного пера? Правильный ответ – писатель. А зачем ему, если на все случаи жизни у него имеется виртуальный секретарь?

– Софи, – позвал он, отчаявшись что-нибудь отыскать, – есть у нас в доме хотя бы завалящий «Паркер»?

– К сожалению, – ответил секретарь приятным женским голосом, – я не подключена к системе сервисного обслуживания твоего дома. Хочу напомнить, что в режиме ограниченной визуализации я вижу только то, на что направлена моя камера. Вынуждена констатировать, что никакого «Паркера», в том числе «завалящего», моя камера в настоящий момент не фиксирует.

– Провались ты, – посоветовал ей Мондрагон, – вместе со своей камерой... Подписание контракта откладывается, – сообщил он потухшему экрану видеофона, – по причине отсутствия пишущих средств. Так и передай своему боссу.

Он залпом выпил содержимое бокала и проделал с ним то же, что и с предыдущим, – швырнул в угол. На этот раз ковер ответил приглушенным звоном – бокалы нашли друг друга.

– Sic transit gloria mundi[13], – горько сказал Сантьяго. – Вот сдохну – и что после меня останется? «Белая Заря»? Осколки разбитых стаканов? Километр кишок с дерьмом?..

Все эти вопросы, разумеется, остались без ответа – виртуальный секретарь отвечал, только если его называли по имени, а отражение самого Сантьяго в вогнутой панели видеофона не обладало ни сознанием, ни свободой воли. Поэтому Мондрагону пришлось совершить героическое усилие, встать и вновь добраться до бара. Не то чтобы ему очень хотелось пить, просто не пить было никак невозможно.

Тем не менее Иван Кондратьев, постучавший в дверь, как и было велено, без двадцати семь, обнаружил приемного отца одетым для клубной вечеринки, чисто выбритым и благоухающим невероятно сложным японским ароматом, очень модным в этом сезоне. Мондрагон выглядел почти трезвым, разве что взгляд его изредка стремился расфокусироваться.

– Мы идем в «Петр Первый», – заявил он, медленно и тщательно выговаривая слова. – Идем, запомни. Не едем... не летим на вингере... мы идем пешком. Внимательно знакомимся с вечерней жизнью города.

– Чего с ней знакомиться? – удивился Иван. – Жизнь как жизнь... Народу на улицах полно, не протолкнуться. Пол-России в Москву съехалось, чего удивляться-то...

Мондрагон задумался, но ненадолго.

– Писатель должен изучать жизнь, – упрямо повторил он. – Поэтому мы пойдем пешком. Ты знаешь дорогу?

– Да знаю, – Иван пожал плечами. – Тут идти-то пять кварталов, а можно по набережной – еще быстрее. Портье мне все объяснил, толковые тут слуги, в гостинице-то.

– Отлично, – сказал Сантьяго. – Мы пойдем по набережной. Возьми, пожалуйста, мой кейс... нет, он сам мне не нужен... там где-то должны валяться деньги... да, такая толстая пачка... Что, это все? Странно, странно... Ну ладно, все лучше, чем ничего. Вперед, мой добрый друг, нас ждут великие дела!

Сидя у Альгари, Дана пыталась связаться с Фробифишером. Пока шустрые мальчики с серебристой литерой «А» на голубых шапочках запаковывали ее покупки и складывали их в вингер, Дана методично перебирала все известные ей каналы связи, включая совершенно секретные, – с нулевым результатом. Сюзан, секретарь нью-йоркского офиса, сказала, что не получала никакой информации о местонахождении босса с десяти утра, когда он звонил из Вашингтона. В Вашингтоне Дик Хэллоуэй, младший партнер Стэна Фишера, с которым должен был встречаться сегодня Роберт, подтвердил, что встреча состоялась и продолжалась до половины первого, после чего Фробифишера он больше не видел. Дуглас Харт, старший сегодняшней смены личной охраны, был зол как черт, поскольку Фробифишер оставил его с тремя телохранителями в отеле «Регонда» с приказом дожидаться последующих распоряжений, отправился к Фишеру и исчез. «Тревожный шарик», впрочем, оставался девственно-белым, так что ничего плохого со спецпредставителем Совета Наций явно не происходило; просто он в очередной раз решил погулять сам по себе, что, по мнению Харта, в наши безумные времена было равносильно самоубийству. Личный номер Фробифишера не отвечал; немного подумав, Дана набрала личный код его помощника по связям с общественностью Карпентера. Карпентера она недолюбливала, считая самовлюбленным занудой, но в такой ситуации выбирать не приходилось. Включился автоответчик: «Привет, вы слышите голос Фила Карпентера. Самого Фила сейчас нет. Если вы уверены, что вам есть что сказать Филу...» – Дана дала отбой.

Что ж, тем лучше. У нее, по крайней мере, будет время все взвесить и выстроить свою линию поведения. Операция «Сюрприз для босса» не отменялась, а лишь откладывалась, что давало возможность продумать тактический план – место, время, направление главного удара. Если бы знать, куда отправится Фробифишер вечером...

Закатное солнце плавилось в хрустальных гранях Карнеги-холла. Восемь часов, для Роберта – самый разгар рабочего дня. Квартира на Сорок второй улице? Ею пользуются, если на следующее утро необходимо быть на сессии Совета Наций, располагающегося в старом здании ООН. Дана сверилась с органайзером – нет, завтрашний день вообще выдался на редкость пустым, три-четыре не самые важные встречи и прием в представительстве Корпоративной Японской Империи. А жаль – из окон квартиры открывается потрясающий вид на Гудзон. Особняк в Джорджтауне? Что ж, возможно, но в этом случае знал бы Харт, поскольку формально джорджтаунская резиденция считалась федеральным объектом и охранялась вне зависимости от распоряжений Фробифишера. Ангуила – заманчиво, но нереально. Остается дом в Мэне. Фамильное гнездо Фробифишеров.

Она попыталась связаться с Мэном, но канал оставался заблокирован в течение двадцати минут – верный признак того, что хозяин находится дома и очень занят. «Ну, вот ты и попался, босс», – подумала Дана.

Поместье находилось милях в тридцати от Бангора, где у Роберта была зарезервирована своя посадочная полоса в международном аэропорту. Классический особняк в стиле Новой Англии, построенный то ли в конце девятнадцатого, то ли в начале двадцатого века, – мрачный и суровый, под стать хозяину. Даже у винограда, оплетавшего мраморные барельефы над входом, листья были темнее и жестче, чем свойственно этому веселому растению. Дана не любила дом в Мэне, и хотя она ни разу не призналась в этом Роберту, тот, конечно, догадывался. Интересно, оценит ли он ее стремление быть с ним, если она приедет именно в это неприятное для нее место? «Ох, Дана, – вздохнул ее внутренний голос, удивительно похожий на голос покойной матери, – ты всегда переоценивала мужчин. Скажи спасибо, если он вообще заметит, что ты появилась...»

Итак, Бангор. Если ей повезет и она проскочит в серебряные ворота, то будет на месте минут через пятьдесят. Вингер придется оставить в аэропорту – Фробифишер умышленно не оборудовал поместье посадочными площадками, а садиться на поле для гольфа было таким же безумием, как и плевать боссу в кофе. Но это не проблема – двадцать минут на машине по лесной дороге, и в половине десятого можно будет уже заняться выбором вечернего платья. Надо признать, что для ужина при свечах дом подходит идеально: огромная гостиная, вышколенная прислуга, старинное серебро... Потом, правда, придется отправляться в ужасную, навевающую мрачные мысли готическую спальню, в чудовищную постель, изготовленную едва ли не по эскизам графа Дракулы... Но это уже неизбежное зло, плата, которую так или иначе придется внести за избавление от неотвратимо надвигающейся беды. Дана вовсе не была уверена, что ее жертвенность окупится сторицей – в конце концов, невелик подвиг: лечь в постель с Фробифишером сразу после ревитализации. На Ангуилу заработанных очков еще бы хватило, но за «поцелуй Снежной королевы» придется платить дороже.

– Все готово, мадам. – Лучащийся радостью молодой человек со значком старшего менеджера протягивал Дане ее золотую кредитную карточку. – Счастлив сообщить вам, мадам, что с сегодняшнего дня вы перешли в категорию А-прим – клиентов, пользующихся эксклюзивными скидками нашего торгового дома. Скидки от пятнадцати процентов на все без исключения предметы роскоши и до тридцати процентов на те товары, которые, согласно персональной статистике клиента, вы покупаете у нас чаще всего...

– Дружок, – сказала Дана, забирая карточку, – я в восторге от вашей щедрости. А теперь, милый, будь дo6p, зарезервируй мне серебряную линию до Бангора, и побыстрее, а то у них там сейчас пробки.

В аэропорту можно было, разумеется, нанять шофера, но Дана предпочитала водить машину сама. За последние двадцать лет наземный транспорт сильно сдал свои позиции, потесненный воздушным, а уж автомобили с двигателями внутреннего сгорания и вовсе стали редкостью. Но Дана питала необъяснимую привязанность к этим неуклюжим монстрам, пожирающим огромные порции дорогого бензина и выбрасывающим в атмосферу клубы синего газа. Может быть, корни этой привязанности уходили в незабываемые впечатления детства – отец ее работал шофером-дальнобойщиком и иногда брал ее с собой в кабину, а в исключительных случаях разрешал управлять огромным стосемидесятитонным «Регулом» на площадке перед закусочной или заправкой. Мать, конечно, ругалась, но поделать ничего не могла – Бронислав Янечков был настоящим главой семьи, и если он принимал решение, то оспорить его не удавалось никому. Как-то Дана сказала ему: «Знаешь, я вырасту и стану такой, как ты». Отец засмеялся: «Девушек-дальнобойщиц не бывает. Точнее, бывают, но я лучше руку себе отрежу, чем допущу, чтобы ты такой стала». – «А я стану автогонщицей, – заявила Дана. – И буду побеждать на Формуле-один и на Кубке Европы. И буду знаменитой, и уеду в Америку, и заберу туда вас с мамой». Бронислав Янечков перестал улыбаться. «Пожалуй, у тебя это может получиться. Тебе здесь не место, Дана, это точно. Нас всех очень крепко одурачили, милая. Мы думали, что перед нами открыли ворота в рай, а оказались по уши в дерьме. Мы-то уже никуда отсюда не денемся, а вот тебе прямая дорога в лучшие города мира – Нью-Йорк, Париж, Лондон. Правда, это непросто, но у тебя получится. Я в тебя верю, малышка». Дана хорошо помнила ощущение счастья, охватившее ее после этого разговора. Несколько дней она жила, почти не замечая окружавшей ее убогой действительности, погруженная в грезы об ожидающей ее блестящей жизни. Она еще не знала, что для таких, как она, пути наверх просто не существовало – курс в любом немецком университете стоил больше, чем ее родители зарабатывали за пять лет, а с дипломом Братиславского университета Яна Амоса Коменского, некогда одного из лучших в Европе, найти работу в Европе было нереально. Девушке-славянке, не получившей образования, оставалось мечтать разве что о карьере высокооплачиваемой проститутки в итальянских или венгерских борделях. Но Дана тогда еще не разбиралась в таких вещах и безоговорочно верила отцу.

Когда ей исполнилось одиннадцать, отец разбился на своем «Регуле» – отказался остановиться по требованию дорожной полиции на автостраде Будапешт – Кельн и попал под удар парализатора. Огромная машина, проломив трехслойное ограждение, рухнула в Дунай с высоты семидесяти метров. Офицеру-венгру, применившему парализатор, удалось убедить суд в том, что Бронислав Янечков был террористом, намеревавшимся уничтожить пост дорожной полиции, протаранив его своим набитым взрывчаткой грузовиком. Взрывчатки в разбившемся и затонувшем «Регуле», правда, не нашли, но тело отца Даны семье тоже не вернули. Два года Дана не верила, что отец погиб, и ждала, что он вот-вот вернется – распахнет дверь, ввалится в гостиную – огромный, черноволосый, похожий на сказочного героя, подхватит ее на руки, прижмет к пахнущему дальней дорогой комбинезону, а потом, роясь в бесчисленных карманах, выудит на свет божий какую-нибудь электронную диковинку, привезенную из гигантских мегаполисов Германии специально для нее, Даны... Потом она постепенно стала привыкать к мысли о том, что отец больше не придет. В тринадцать лет Дана тайком от мамы купила билет на автобус, возивший гастарбайтеров в Будапешт, и, примостившись у панорамного окна, внимательно изучила тот участок трассы, на котором произошла трагедия. Стену, разумеется, заделали, и о том, куда врезался «Регул», можно было догадаться лишь по более светлому оттенку керамитовых плит напротив поста ДП – голубовато-серебристого цилиндра, опиравшегося на дырчатые титановые фермы. За обманчиво прозрачной броней прятался тот, кто убил Бронислава Янечкова, – безымянный, недосягаемый, отвратительный, как паук. Дана была умной девочкой. Она понимала, что в жизни, в отличие от голливудских фильмов, зло чаще всего остается безнаказанным, и отдавала себе отчет в том, что тринадцатилетний подросток не может отомстить взрослому полицейскому. Но она была очень упряма и к тому же очень любила своего отца.

Она вспоминала его каждый раз, когда садилась за руль. Эластичная, подрагивавшая под пальцами навигационная консоль «Лексуса» была совсем не похожа на неуклюжее, обтянутое шершавой тканью рулевое колесо «Регула», но прикосновение к ней все равно воскрешало маленькую девочку, замирающую от радости и страха рядом с великаном-отцом в кабине гигантского грузовика. Сейчас это чувство было особенно сильным – может быть, после ревитализации. Странное ощущение – будто в одном теле одновременно живут восторженная десятилетняя девочка, страстная шестнадцатилетняя девушка и опытная тридцатидвухлетняя женщина. Жизнь казалась нереальной, словно три видеоматрицы наложились одна на другую, образовав прихотливую фантастическую картину. Да, сказал ворчливый внутренний голос, смотри, как бы в ближайшее время к этой троице не присоединилась бодренькая старушенция... Дана усмехнулась и крепче сжала мягкое, словно живая плоть, полукружие навигационной консоли.

«Private property! No trespassing!»[14]– предупреждала табличка у съезда на отливающую серебристым металлом дорогу к поместью Фробифишера. Дана свернула с хайвея, притормозила у широкой черной полосы, пересекавшей дорогу, и нажала кнопку на скриммере. Дождавшись, пока замигает рубиновая лампочка опознавательной системы «свой – чужой», она снова утопила педаль газа. Дом в Мэне сохранял все черты новоанглийского особняка девятнадцатого века, поскольку Фробифишер не любил бросающихся в глаза технологических изысков, хотя вовсе отказываться от них не собирался.

В мертвенном свете галогеновых фонарей «Лексуса» плясали высоченные, словно выкованные из темного металла сосны. Дорога ныряла в лес, как змея в черный пруд, и огромные тени переплетались на ее серебристой шкуре. Дана опустила боковое стекло, и в салон ворвался густой аромат хвои – здешний воздух хотелось пить.

Минут через пятнадцать за стеной деревьев заблестели огоньки, и вскоре Дана сбросила скорость перед массивными чугунными воротами. Раньше их, вероятно, открывали привратники, но теперь достаточно было импульса скриммера. В доме горел свет – на первом этаже, в гостиной, и наверху, в башенке библиотеки. «Роберт, наверное, уже здесь, – подумала Дана, – четко я его вычислила, умница».

Но оказалось, что не такая уж она и умница, потому что в гостиной за длинным дубовым столом, на котором наличествовали только початая бутылка виски и нож для колки льда, сидел с бокалом в руке вовсе не Фробифишер, а специалист по связям с общественностью Фил Карпентер. Когда Дана вбежала в комнату, он поднял голову и наградил ее выразительным взглядом удивленного спаниеля.

– Привет, Фил, – Дана помахала ему рукой, стараясь выглядеть дружелюбной. – Решили спрятаться? Я вам звонила весь вечер, вы что здесь, мальчишник устраиваете?

– Здравствуй, Дана. – Карпентер поставил бокал на стол и захлопнул книгу, которая лежала у него на коленях. Невысокий, аккуратный, словно только что сошедший с глянцевой страницы рекламного каталога Альгари или Хьюго Босс, сорокалетний мальчик на побегушках. Светлые, уложенные в модную прическу волосы, холодноватые серые глаза. – Не ожидал тебя увидеть. Ты же вроде бы должна провести эту ночь с доком Голдблюмом?

– А ты забыл, что меня называют «быстрая Дана»? У Роберта завтра полно дел, если я буду разлеживаться по клиникам, мы ничего не успеем.

– Дана, – голос Карпентера звучал как-то подозрительно мягко, – разве Роберт давал тебе какие-либо указания относительно того, где тебе следует быть сегодня вечером? И предупреждал ли он тебя, что завтра ты ему понадобишься?

– Фил, какого черта! – Она вдруг отчетливо поняла, что на этот раз Фробифишер действительно не давал ей никаких инструкций, ограничившись стандартным пожеланием оборачиваться побыстрее и не слишком транжирить его деньги. – Мне и не нужны никакие указания, все его встречи и переговоры у меня вот здесь, – она постучала себя по лбу. – Я самаего расписание, и когда он пропадает вот так внезапно, не поставив в известность даже личную охрану...

– То, очевидно, у него есть довольно веские причины так поступать, – перебил ее Карпентер. – Послушай, Дана, ты выглядишь ужасноусталой. Не хочется тебя выгонять, но я-то знаю, что ты недолюбливаешь этот дом с привидениями. Что, если я попрошу Сэма отвезти тебя в Бангор и оплачу тебе номер в отеле? Отдохнешь, отоспишься... В конце концов, у тебя был трудный день, ты заслужила по крайней мере одну спокойнуюночь.

Очень подозрительно.Фил никогда не испытывал к ней нежных чувств; порой Дана даже подозревала, что он ревнует к ней Роберта. С чего бы это он решил позаботиться о ее отдыхе?

– Что случилось, Фил? – требовательно спросила Дана. – Постарайся, пожалуйста, обойтись без трогательных подробностей тяжелой жизни Даны Янечковой – роль доброго дядюшки тебе не слишком к лицу. У Роберта неприятности?

Карпентер выглядел оскорбленным. Его обычно невыразительное лицо искривила недовольная гримаса.

– Я не давал тебе поводов обвинять меня в лицемерии, Дана. Я искренне желаю тебе добра. С другой стороны, твое беспокойство за Роберта похвально. Уверяю тебя, с ним все чудесно. Просто босс решил немного отдохнуть... от всех нас.

Дана невольно улыбнулась. Единственной известной ей страстью Фробифишера была рыбалка. Что ж, в таком случае он сейчас где-нибудь в Орегоне, стоит по колено в ручье и ведет поединок с серебристой форелью. Жертвоприношение откладывается, и она, пожалуй, этому только рада. Тело ноет так, что впору наесться валиума и заснуть как минимум на восемь часов. Ангуилу она, пожалуй, выпросит у босса и так, а «поцелуй Снежной королевы» все равно стоит дороже одной ночи мучений. Но почему Роберт поехал на рыбалку, не поставив в известность даже Харта?

Демонстративно покачивая бедрами, она прошла к стоявшему у камина чиппендейловскому креслу и уселась в нем, вытянув длинные ноги, украшенные дивными греческими сандалиями от Альгари.

– Пожалуй, ты меня успокоил, – проворковала она, глядя на Карпентера из-под полуопущенных ресниц. Фил рассеянно вертел в руке бокал с виски, старательно делая вид, что рассматривает плавающие в нем пузырьки воздуха. Слишком гордый, чтобы пялиться на мои ноги.Карпентер, несомненно, реагировал на нее так же, как и прочие особи мужского пола, но прилагал немыслимые усилия к тому, чтобы это скрыть. «Надутый самовлюбленный индюк, – подумала Дана. – Надо его позлить».

– А вообще-то ты прав. Я жутко вымоталась. Не предложишь мне чего-нибудь выпить?

Это называлось «играть блондинку» – строить из себя ограниченное, капризное, кокетливое создание, озабоченное в основном тем, как произвести впечатление на мужчину и использовать его для каких-нибудь своих нужд. Само выражение принадлежало Фробифишеру – он как-то обмолвился, что в старинных детективах Чандлера и Хэммета блондинки всегда выглядят полными идиотками, а потом оказывается, что все триста с лишним страниц они успешно морочили голову и сыщику, и читателям. Несмотря на то что Дана никогда не изменяла своему природному цвету волос, выражение ей нравилось.

Фил как-то странно на нее посмотрел и потянулся за бутылкой.

– Ты уверена, что этого хочешь?

– Хочешь – чего? Я, кажется, просто попросила тебя смешать мне виски с содовой.

– Да-да, я помню. – Карпентер окинул взглядом стол и не обнаружил пустых бокалов. – Виски, содовая, много льда... Нет, я не об этом. Ты вправду хочешь здесь задержаться?

– Знаешь, Фил, если бы ты провел полдня на операционном столе, а потом бы еще два часа добирался до этого проклятого богом места, мне бы вряд ли удалось уговорить тебя отправиться в обратный путь, даже не промочив горла.

– Ладно, ладно, Дана, давай не будем объявлять друг другу войну. – Карпентер с видимой неохотой выбрался из уютного кресла и, прихватив с собой нож для колки льда, направился в кухню. – Как прошла операция?

– Великолепно, – крикнула Дана ему в спину. Когда Фил зазвенел посудой на кухне, она поднялась и подошла к панорамному окну, за которым несли свою вековую вахту огромные гвардейские сосны. Сплошной обман – с внешней стороны дома никакого окна не было, стена и стена. Какое-то супернавороченное бронированное призматическое стекло, жутко дорогое – Фробифишер отвалил за него столько денег, что хватило бы не на одну ревитализацию. – Док Голдблюм говорит, что я в прекрасной форме.

«А вообще-то не твое собачье дело, – решила Дана. – Не ты платишь за мою молодость».

На площадке за домом стоял огромный черный автомобиль. Дана сразу же узнала его, хотя видела всего два или три раза, – старинный «Палладиум-Тристар», осколок помпезной роскоши двадцатых годов. Фробифишер купил этого монстра еще в тот полулегендарный период своей жизни, когда его основным занятием была защита интересов профсоюзов Восточного побережья. Полулегендарный период закончился тем, что профсоюзы вместе с их интересами подмяла под себя партия Белого Возрождения, а быстро сориентировавшийся Фробифишер принял сторону нового, агрессивно развивающегося политического движения. Довольно скоро стало ясно, что он сделал правильный выбор.

Дана, однако, прекрасно знала, что сам Роберт не любит вспоминать о тех временах. «Палладиум» бесцельно простаивал в гараже джорджтаунской резиденции, и суммы, ежемесячно уходившие на его содержание, были ненамного меньше Даниного оклада. Как же он оказался здесь, в нескольких сотнях миль от Джорджтауна? Вряд ли на нем приехал Фил...

Карпентер подошел к ней сзади бесшумно – ей показалось даже, что он специально подкрался, чтобы ее напугать. Призматическое стекло окна было настолько прозрачно, что казалось воздухом и, разумеется, ничего не отражало. Короткопалая, поросшая рыжим волосом рука, протягивавшая ей бокал с виски, возникла словно бы из ниоткуда. Дана вздрогнула.

– Любуешься на последний шедевр автомобилестроения? – мягко спросил Фил. – Да, позже таких уже не делали. Да и вообще вингеры и прочий воздушный транспорт убили автомобильную промышленность на корню. А ведь когда-то американцы не мыслили себя без автомобиля.

Дана взяла бокал и сделала большой, обжегший ей гортань глоток.

– Роберт где-то в поместье?

– Дана, тебе когда-нибудь говорили, что любопытство – грех?

– От любопытства кошка сдохла, – отозвалась Дана. – Но узнав, в чем было дело, ожила.

Фил помедлил с ответом. Лед в его бокале плавился, превратившись в тонкие прямоугольные брусочки желтовато-бурого цвета.

– Почему никто никогда не слушает добрых советов? – спросил он. – Поверь мне, Дана, для тебя было бы гораздо лучше вернуться сейчас в город, снять номер в отеле и завалиться спать.

Я постараюсь сделать так, чтобы Роберт не искал тебя завтра. К тому же через два дня тебе предстоит утомительная поездка в Азию, вот там-то уж точно потребуется быть в наилучшей форме. «Что-то здесь явно не так. Карпентер не станет переживать, даже если я свалюсь в обморок в самый ответственный момент Большого Хэллоуина. Не нравится мне все это, ох как не нравится».

– Послушай... – Дана старалась, чтобы голос не выдал ее напряжения, но, кажется, это не слишком хорошо получалось. – Мне нужно поговорить с Робертом. Это как раз касается нашей поездки. Если бы это не было так срочно, я не стала бы искать его по всем адресам...

«Боже, что я несу! Почему бы не признаться, что я жутко напутана и хочу доказать самой себе, что еще нужна Фробифишеру? Единственному человеку, способному вытащить меня из того дерьма, в котором я оказалась...»

– Нервничаешь, Дана? – участливо спросил Карпентер. «Так мог бы говорить проникнувшийся сочувствием банкомат».– Я понимаю тебя. Это ведь такая ответственность, такая честь... Вся планета будет смотреть на юную прекрасную Дану, и твое имя навсегда займет свое место на скрижалях истории. Подумать только – Я-неч-ко-ва! – Он произнес это медленно, кривя губы на каждом слоге. – Единственная славянка, допущенная на Большой Хэллоуин... если, конечно, не считать тех, кто будет праздновать его по другую сторону Стены...

Дана резко отвернулась к окну. Излишне резко, возможно, – виски едва не выплеснулось из стакана.

– Что здесь делает автомобиль Роберта? – спросила она, закусив губу. – Только не говори, что выпросил его у папочки на уик-энд.

Карпентер издал какой-то неопределенный фыркающий звук.

– Что ж, в одном тебе не откажешь – ты действительно самая упрямая девица в мире со времен Скарлетт О'Хара. На машине приехал сам Роберт. Довольна? Босс сейчас в поместье. Видеть тебя он не хочет. Ну, все? Кошка возвратилась к жизни? Допивай виски, а я пока позвоню Сэму...

– Глядя на тебя, ни за что не догадаешься, чем ты зарабатываешь на жизнь, – сообщила ему Дана. – По-моему, с такими прекрасными манерами и таким прирожденным дружелюбием тебе следовало бы идти в психоаналитики или в телеведущие. Занимаясь public relations, ты просто зарываешь свой талант в землю...

– Ценю твое чувство юмора, – отозвался Карпентер. – Однако тебе пора. Увидимся позже.

«Вот уж дудки, – подумала Дана. – Возможно, Роберт и правда не придет в восторг, увидев меня здесь, но лучше я услышу это от него, а не от надутого засранца, привыкшего отшивать журналистов. Во всяком случае, я избавлюсь от неприятного ощущения, будто меня водят за нос...»

– Спасибо за выпивку. – Дана допила виски, повернулась к столу и громко хлопнула стаканом по украшенному разводами полированному дубу. Звякнули не растаявшие кубики льда. – Я поднимусь наверх.

Фил заступил ей дорогу. Он улыбался, словно Дана предложила ему поиграть в какую-то новую интересную игру, но глаза его оставались острыми и холодными.

– Нет-нет, наверх тебе нельзя. Лучше и не пытайся, все равно не пущу!

– Извини. – Она попыталась обойти его, но это оказалось непросто. Карпентер обхватил ее за талию и с неожиданной силой потащил к выходу. «На улицу он меня собрался выкинуть, что ли? – растерялась Дана. – Очень по-джентльменски...» Она вывернулась и резко толкнула его ладонями в грудь. За все годы их знакомства ей и в голову не приходило, что похожий на рекламную картинку специалист по связям с общественностью может оказаться таким твердым на ощупь – под тонким шелком рубашки прятались каменные мышцы.

Мускулатура, однако, не слишком помогла Карпентеру в единоборстве с хрупкой девушкой. Фил отшатнулся, словно от сильного удара в лицо, отступил на шаг, наткнулся на край стола и, неловко взмахнув руками, обрушился спиной на столешницу. С грохотом упала на пол ополовиненная бутылка с бурбоном.

Где-то наверху хлопнула дверь. Дана, охваченная странным оцепенением, стояла посреди гостиной, непонимающе глядя на распластавшегося на столе, не подающего признаков жизни Карпентера. «Этого не должно было произойти, – стучало у нее в голове. – Так не бывает!»

– Что здесь происходит? – спросил кто-то у нее за спиной. Впрочем, почему «кто-то»? Этот густой бархатистый баритон она знала слишком хорошо. Четырнадцать лет – достаточный срок, чтобы изучить все оттенки голоса, который слышишь каждый день и почти каждую ночь. Сейчас в нем явно звенело раздражение.

– Босс? – Дана неожиданно обнаружила, что у нее трясется нижняя челюсть, и от этого звук собственного голоса показался ей похожим на блеяние. – Черт... не знаю, как все получилось... Мы с Филом слегка поругались, и...

– И ты его прикончила, – спокойно заключил Фробифишер, вышедший на галерею, опоясывавшую три стены гостиной на уровне второго этажа. Он был в банном халате цвета слоновой кости; пояс, явно повязанный в спешке, почти развязался, и отвороты халата разошлись, открывая широкую, поросшую густым седым волосом грудь. – Мне вызвать полицию или ты попробуешь привести его в чувство?

– Я... я попробую, – пробормотала Дана. Ей внезапно захотелось оказаться как можно дальше отсюда, где угодно, только не в этом паршивом доме с привидениями. «Идиотка, – подумала она. – Полная, беспросветная дура». – Я... мне кажется, с Филом не произошло ничего страшного...

– Ну да, – подтвердил Карпентер, приподнимаясь на локтях. – Абсолютно ничего страшного, Боб. Я поскользнулся на этом дурацком паркете и немного ушиб спину. Дана ни при чем.

«А вот это уже вполне по-джентльменски. И еще более подозрительно».

– Что она вообще здесь делает? – Тон, которым Фробифишер задал этот вопрос, не обещал ничего хорошего. Ни Карпентеру, ни вообще кому-либо из присутствующих. – Я, кажется, дал тебе четкие инструкции, как действовать в подобном случае.

Карпентер, стеная и держась за край стола, добрался до своего любимого кресла и осторожно опустился в него, стараясь не задеть ушибленную спину.

– Я честно следовал всем твоим инструкциям, Боб... Не моя вина, если девочка вбила себе в голову, что с тобой могло приключиться нечто ужасное.

– Дана, – Роберт тяжело оперся на резную деревянную балюстраду, вены на его мощных руках вздулись, – почему ты не послушалась Фила? Разве он не говорил тебе, чтобы ты возвращалась в Нью-Йорк?

– Говорил, – признала Дана. – Только не потрудился объяснить, что все это значит. Я абсолютно ничего не поняла. Ты что, приказал ему не пускать меня сюда?

Фробифишер с интересом посмотрел на нее.

– Точно, – сказал он, – именно это я ему и приказал. Более того, я просил Фила передать тебе через доктора Голдблюма, что ты можешь использовать завтрашний день для послеоперационного восстановления сил в клинике. К сожалению, Фил, по-видимому, не выполнил и эту мою просьбу.

– Я пытался, Боб! Но у нее постоянно заблокирован канал...

– Вот уж неправда! – возмутилась Дана. – Это здешний канал заблокирован, не мой! Я сама пыталась найти тебя по всем номерам, только безуспешно. Харт в Вашингтоне рвет и мечет, ты даже не сказал ему, куда собираешься...

– Видишь ли, Дана... – Фробифишер отпустил перила и запахнул наконец халат. – То, что Харт ничего не знает, легко объяснимо. Это просто не его дело. И не твое, кстати.

– Милый, ты с кем тут разговариваешь?

Фробифишер обернулся на голос. За его спиной в проеме двери, выходившей на галерею, стояла девушка. «Не старше пятнадцати, – автоматически отметила Дана. – И не из ревитализированных, натуралка». Прибегавшие к услугам клиник омоложения распознавали друг друга каким-то сверхъестественным чутьем – в данном случае чутье молчало. Девушка была высокой, худенькой, с огромной копной густых ярко-рыжих волос, падавших на узкие плечи. Личико вполне миленькое, хотя и немного вытянутое – типичная англосаксонская мордашка. Большие, удивленно распахнутые глаза. Какое-то невразумительное прозрачное платьишко, подчеркивавшее незрелые детские формы. В руке девушка держала плоскую коробочку стереовизора.

– Триша, – сказал Фробифишер почти ласково, – я же просил тебя оставаться в спальне...

Карпентер за спиной у Даны кашлянул – раз, потом другой.

– Мне ску-учно, – пожаловалась девушка. – А ты меня бросил... А это кто, твоя знаменитая секретарша? А правда, что ей на самом деле шестьдесят лет?

– Неправда. – Дана, немного пришедшая в себя, нашла в себе силы приветливо помахать ей рукой. – Двести шестьдесят, милое дитя, и зовут меня Невеста Франкенштейна. А мамочка разрешает тебе ложиться спать так поздно?

– Триша, – сказал Фробифишер сурово, – это Дана Янечкова, мой референт. Дана, это Александра Патрисия Мэллоун, моя новая воспитанница.

– Янечко-ова? – протянула рыжая. – Не знала, Бобби, что ты путаешься со славянами...

– Зато в тебе, очевидно, течет только кровь пилигримов с «Мэйфлауэра». – Дана слегка склонила голову в знак уважения. – Впрочем, это видно по аристократически вытянутому лицу... не зря все английские лорды так любят верховую езду...

– Хватит, – оборвал ее Фробифишер. – Будь повежливее с моей воспитанницей. Если уж получилось так, что вы встретились, вовсе не обязательно начинать знакомство с оскорблений.

«Осторожнее, Дана, – предостерегла она себя. – Ты идешь по тонкому льду... Роберт взял себе новую воспитанницу, и теперь эта рыжая сучка будет делить с ним постель и пользоваться всеми привилегиями, которых я добивалась долгих тринадцать лет... А что будет со мной?»

«А ты, – сказал внутренний голос, так похожий на голос ее покойной матери, – не успеешь даже опомниться, как однажды утром проснешься старухой. Кто высоко летает, тот больно падает, Дана».

Дану внезапно затошнило. Как на вечеринке, подумала она, когда выпиваешь десятый коктейль и желудок отказывается принять его. Отвратительный коктейль из страха, гнева и обиды поднимался вверх по пищеводу, готовый выплеснуться наружу тонким пронзительным криком. «Я сейчас закричу, – с ужасом поняла Дана. – Это несправедливо, это просто подло. Почему именно сегодня? Я делаю хрен-знает-какую-по-счету ревитализацию, чтобы угодить Роберту, а подлый сукин сын тем временем спокойно меняет меня на какую-то малолетнюю дрянь...» Ее ногти глубоко вонзились в ладони, и пронзившая руку боль помогла ей справиться с собой. Несколько неглубоких, незаметных постороннему взгляду вдохов... Она почувствовала, как у нее немеют мышцы лица. Знакомое ощущение – так случается, когда Fucking Monster перед очередной болезненной процедурой впрыскивает под кожу анестетик. Крик замер где-то на уровне гортани, и Дана отчаянным усилием проглотила мешавший ей дышать тугой и упругий комок.

– Прекрасная идея, босс. – Ее голос дрожал как натянутая струна, но тон был вполне любезным. – Давайте познакомимся. Меня действительно зовут Дана Янечкова, я словачка с сорокапроцентной долей немецкой крови, код А-3 в генетическом паспорте, протестантка лютеранского толка. Надеюсь, мы подружимся.

Код А-3, равно как и долю немецкой крови, ей устроил Фробифишер – тринадцать лет назад, когда брал ее себе в воспитанницы. Тогда Дане едва исполнилось девятнадцать, но выглядела она моложе, чем теперь, – юная свежая красота всегда была ее даром, и ее вовсе не требовалось подстегивать постоянными ревитализациями. Роберт использовал все свои связи в Службе генетического контроля, и с тех пор никто не мог упрекнуть одного из виднейших деятелей Белого Возрождения в том, что он взял себе в воспитанницы девицу из трэш-контингента. Рыжая, разумеется, об этом не догадывалась, и Дана надеялась, что ее высокий статус произведет на новую пассию босса известное впечатление.

«Кто же ты такая, Александра Патрисия? – лихорадочно соображала она тем временем. – Мэллоун, Мэллоун... Откуда только ты взялась на мою голову!.. Мэллоун... Мэллоун... Стоп, кажется, я тебя знаю...»

Профессиональная память секретаря-референта хранит тысячи фамилий, личных номеров, идентификаторов статуса. Разумеется, вся необходимая информация может быть в любой момент подсказана компьютером, но фокус в том, что хороший секретарь умеет обходиться без помощи машины.

«Точнее, я знаю твоего отца. Дик Мэллоун, член совета директоров корпорации „Объединенные Опреснители Восточного Побережья“, активный сторонник Белого Возрождения, хороший знакомый Роберта; последний раз они встречались на благотворительном обеде в Вашингтоне в сентябре, я еще специально заказывала боссу костюм в стиле викторианской эпохи, а за столом нас посадили по правую руку от племянника Елизаветы III, принца Эдуарда... Тогда же Мэллоун, высоченный рыжий – вот в кого девчонка – ирландец, пригласил Фробифишера на какое-то семейное торжество... Так, ирландец, неужели католик?»

Это стоило проверить: в сложной иерархии Белого Возрождения католики занимали не самое почетное место. А если протестант? После уничтожения Ольстера и разгрома католического подполья ирландцы переходили в англиканскую веру тысячами... но Церковь Господа Мстящего с подозрением относилась к людям, менявшим конфессии из политических соображений.

«Ладно, с религиозными предпочтениями разберемся позже, пока ясно одно: именно на том семейном торжестве, куда меня, разумеется, никто не приглашал, Роберт и познакомился с рыжей сучкой. Вечер был... когда же? Не позже второй недели октября, следовательно, знакомы они едва месяц, при общей занятости Фробифишера и учитывая тот факт, что почти вся его жизнь протекает так или иначе у меня на глазах, ничего серьезного между ними пока быть не может. Итак, если я правильно разыграю свою партию, у меня еще есть пара шансов...»

Александра Патрисия тем временем пыталась оправиться от замешательства, вызванного кавалерийским наскоком соперницы. Правила хорошего тона требовали представиться точно так же, по всей форме, но она почему-то не спешила этого делать. «Неужели моя догадка насчет папы-католика верна?»

– Что ж, юные леди, – нарушил затянувшееся молчание Фробифишер. – Теперь, когда вы познакомились, я полагаю, можно считать, что все необходимые формальности соблюдены. Дана, я собирался все рассказать тебе позже, после нашего возвращения из Азии, но раз уж так получилось, выслушай меня сейчас и, сделай одолжение, не перебивай. На следующей неделе я намерен официально объявить Александру своей воспитанницей, а так как закон запрещает содержать двух воспитанниц одновременно, ты потеряешь этот статус автоматически. Однако ты останешься моим секретарем с сохранением полного оклада, во всяком случае, до истечения оговоренного в контракте срока. У меня нет к тебе никаких претензий профессионального плана, и я готов, если это потребуется, предоставить тебе наилучшие рекомендации.

В первое мгновение ей показалось, что она ослышалась. Сегодня Роберт уже выгнал ее из своей постели – ладно, это в конце концов не смертельно. Рыжая шлюха могла пробыть воспитанницей Фробифишера несколько лет, а могла вернуться к своему католическому папочке через два месяца – Роберт не относился к числу людей, с которыми легко ужиться. Но работа... Контракт Даны истекал в конце года, а на дворе стоял октябрь. «Он увольняет меня! После стольких лет, проведенных вместе, он увольняет меня! Бобби, сволочь, я четырнадцать лет была твоим референтом, я помогала тебе во всем, я знала все твои слабые места и все твои трюки, я прикрывала твою тощую старую задницу, а теперь ты выбрасываешь меня как мусор!»

– Спасибо, сэр. – Дана присела в символическом реверансе. – Вы очень добры.

– По-моему, милый, – проворковала рыжая, нежно поглаживая Фробифишера по волосатой руке, – ты слишком распустил своих сотрудников.

Дана сдержалась, хотя и с большим трудом. «Дыши ровно, девочка, – успокаивающе шептал в ушах мамин голос, – спокойнее, спокойнее...» Роберт все равно уже принял решение, и состязанием в остроумии тут делу не поможешь. Надо понять, что заставило Фробифишера, холодного, как запрятанная в морозилку рождественская индейка, изменить своим принципам и связаться с этой девчонкой. Неужели чувства проснулись? Ни за что не поверю. Роберт начисто лишен обычных человеческих эмоций, за исключением, может быть, честолюбия, страха и жадности. Фигурка понравилась? Что ж, девочка похудее меня, а старичка вполне могло потянуть на обтянутые кожей кости... Но это смешное объяснение – Роберт мог затащить в постель любую понравившуюся ему на улице шлюшку, и для этого вовсе не стоило выбираться на охоту на такой шикарной гробовозке, как «Палладиум-Тристар». Нет, расшалившееся либидо здесь явно ни при чем. Искать следует наиболее правдоподобное объяснение, а в случае с Фробифишером оно звучит так: ему предложили сделку, и он счел ее выгодной для себя.

Кто выигрывает от союза видного столпа Белого Возрождения, соратника геройски погибшего от рук террористов Хьюстонского Пророка, Высокого представителя Совета Наций Роберта Оберона Фробифишера с дочкой водяного магната Александрой Патрисией Мэллоун? Казалось бы, обе стороны. Но брать воспитанницу – совсем не то что жениться. Воспитанницу всегда берут из низших кругов иерархии; прав у нее немного, в то время как покровитель волен не принимать на себя серьезных обязательств. Во всяком случае, ничего похожего на брачный контракт не заключается; расторжение отношений проще, чем у правоверных мусульман, которым, говорят, достаточно три раза крикнуть «развод», чтобы навсегда расстаться с надоевшей женой. Так что католический папочка Мэллоун, отдавая свою дочь в воспитанницы Роберту, никаких особых дивидендов с этого не получает. Пойти на такой шаг его могла заставить только крайняя нужда – причем, принимая во внимание обороты «Объединенных Опреснителей Восточного Побережья», вряд ли финансового плана.

Дана припомнила ходившие в кулуарах слухи о том, будто после Большого Хэллоуина, когда проблема трэш-контингента вроде бы будет решена окончательно, Служба генетического контроля возобновит ежегодные проверки – то ли выборочные, то ли тотальные. Поговаривали, что многие счастливцы, благополучно получившие высокие идентификационные коды, платят сейчас огромные деньги за лечение в подпольных клиниках, и СГК намерена выяснить, не являются ли их заболевания потенциально опасными для здоровья будущих поколений. На самом же деле (утверждали посвященные, понизив голос) цель этих проверок иная – выявить всех полукровок, пролезших в квоту за взятки или с помощью высоких покровителей.

Дана, сама получившая элитный индекс с нарушением всех мыслимых правил, подозревала, что таких, как она, немало. Служба генетического контроля могла рассчитывать на богатую жатву. Вполне возможно, что дело дойдет до сокращения квоты, хотя куда станут отправлять тех, кто не пройдет проверку, было непонятно. Паникеры и сплетники шептались, что Большим Хэллоуином дело не кончится и что уже сейчас в обстановке строжайшей секретности ведется сооружение еще нескольких Стен – разумеется, поменьше первой. Конечно, это была полная чушь – Дана, как секретарь Фробифишера, узнала бы о строительстве новых объектов «Толлан» едва ли не первой. Но дыма без огня не бывает. Возможно, планы повторной санации действительно обсуждались где-то на самом высоком уровне Белого Возрождения, хотя Фробифишер едва ли активно поддерживал эту идею. С другой стороны, заключив, что новые чистки неизбежны, он мог принять некоторые превентивные меры. Например, сменить воспитанницу. Воспитанница-католичка, конечно, не самый идеальный вариант, но куда лучший, нежели воспитанница-славянка. Тем более что назначить повторную экспертизу для определения генетического индекса не так уж и сложно. А если СГК начнет копать всерьез, то одними объяснениями Фробифишеру не отделаться. Подделка генетического идентификатора – тяжелейшее преступление, хуже убийства. Так повелось еще с далеких двадцатых годов, когда суд штата Техас вынес смертный приговор преподобному Джонатану Хоупвеллу.

«Что ж, Дана, – сказала она себе, – если старик таким образом прикрывает себе задницу, тут уже ничего не поделаешь. При желании, конечно, он мог бы снова подтвердить подлинность моего индекса, да только похоже, что желания он как раз и не испытывает. С другой стороны, папа Мэллоун вполне в состоянии предложить в качестве приданого для своей дочки пай в „Объединенных Опреснителях Восточного Побережья“, а Роберт в своей обычной манере от предложенного не отказался, но и заключать брачный контракт благоразумно не стал. Придется папе Мэллоуну довольствоваться двусмысленной ролью отца содержанки – неважно, сколько миллионов у него на счетах. А мне, кажется, придется забыть о „поцелуе Снежной королевы“...

У нее опять свело желудок. Пальцы начали неудержимо подрагивать, и она спрятала руки за спину – теперь, правда, их видел Карпентер, но на него Дане было наплевать. Только не сорвись, прикрикнула Дана на себя, не дай им разглядеть твою слабость. В конце концов, игра еще не сыграна, хотя карты уже сданы и расклад явно не в твою пользу. Но если ты ударишься в истерику, тебя не спасут даже четыре туза в прикупе.

– Что ты, милая, – улыбнулась она Александре Патрисии, – босс нас всех держит в ежовых рукавицах. Погоди, скоро сама увидишь...

– Совершенно верно, – без улыбки отозвался Фробифишер. – И сейчас я намерен дать всем присутствующим небольшой урок.

Он выпрямился во весь рост, величественный, седой, похожий сейчас не на Пальмерстона, а на библейского пророка. Казалось, старинная деревянная галерея вот-вот рухнет под его весом.

– Дана, ты немедленно отправляешься в Нью-Йорк. Раз уж ты не захотела остаться в клинике доктора Голдблюма, свяжешься с бюро Глобал Трэвел и узнаешь, где сейчас этот писатель, Мондрагон. В четверг он должен быть с нами в Хьюстоне. Документы на него готовы?

– Давно, босс. – Дана послала необходимые запросы еще в августе, после того, как обнаружила пьяного Мондрагона в каком-то отеле в Москве. Сказать по чести, он показался ей не самой лучшей кандидатурой для столь ответственной миссии, но Фробифишер ясно дал понять, что никого другого на Большой Хэллоуин он приглашать не собирается. Все документы писателя оказались, как ни странно, в полном порядке, так что разрешение на въезд в зону объекта «Толлан» Дана получила быстро. – Позавчера он звонил мне из Мехико-Сити, спрашивал, не можем ли мы встретиться до поездки в Азию.

– Отлично, – в голосе Фробифишера послышалось что-то отдаленно напоминающее оживление, – просто отлично, только не забудь, что он нужен мне еще в Хьюстоне. Если ему вздумается прибыть в аэропорт за двадцать минут до посадки, толку от его участия будет немного. Теперь ты, Фил...

Карпентер неуклюже привстал со своего кресла.

– Да, сэр?

– Ты оказал бы намбольшую услугу, согласившись отвезти мисс Янечкову в Нью-Йорк. Кстати, неплохо бы проверить, как там наша пресса. Парни из АР и CNN готовы?

– Бьют копытами, как кони в стойле, босс. Ставлю сто баксов против никеля, что они снова будут спрашивать, пустят ли кого-нибудь из них на базу. И не просто спрашивать, сэр, – на этот раз они пообещали съесть меня живьем, если я не выбью им разрешения.

Фробифишер скривил тонкие бледные губы.

– Можешь сообщить им, что на базу не пустят даже тебя. Зато вы будете сидеть под землей в абсолютной безопасности, а я буду стоять в двух шагах от устройства, которое превосходит по своей мощи тысячу водородных бомб. Постарайся объяснить им это как можно доходчивей.

«Там и я буду стоять», – подумала Дана. Да, конечно, участие в центральном событии Большого Хэллоуина – великая честь, но если что-нибудь пойдет неправильно, то страшно даже подумать, во что превратятся те избранные, которые окажутся в этот момент поблизости от Стены. Кто-то из ученых говорил ей, что, если процессы в Хрустальном Кольце выйдут из-под контроля, вырвавшиеся на волю силы могут стереть с лица земли добрую половину Евразии. Когда она спросила Фробифишера, правда ли это, он только хмыкнул и сказал, что если бы яйцеголовые умники могли продавить пространство, не рискуя получить при этом сотню-другую побочных эффектов, Стену построили бы где-нибудь под боком, например, на Аляске, и сильно сэкономили бы тем самым на доставке груза. Думая о возможных «побочных эффектах», она чувствовала, что ей не слишком хочется сопровождать Фробифишера на базу «Асгард». Но, во-первых, никто не спрашивал ее мнения, а во-вторых, теперь, когда будущее внезапно стало туманным и безрадостным, такая поездка, даже сопряженная с немалым риском, вполне могла обернуться последним ярким аккордом ее жизни. Что лучше – погибнуть на глазах у всей планеты прекрасной юной богиней или за какой-то год превратиться в трясущуюся старую развалину, покрытую отвратительными язвами и бородавками? Конечно, лучше всего было бы продолжать жить, поражая всех красотой и молодостью, а также купаясь в лучах всемирной славы, но эта альтернатива, похоже, всерьез уже не рассматривается.

– Бобби, милый, – промурлыкала Александра Патрисия, – а ведь правда, ты будешь лапочкой и возьмешь меня с собой в Азию? Я так хочу увидеть, как все эти несчастные уродцы отправятся искать свою Счастливую Страну...

Она привстала на цыпочки и аккуратно поцеловала Роберта в щеку, проведя ладошкой по роскошной седой гриве. Фробифишер даже головы не повернул.

– Нет, Триша, – сказал он спокойным, не допускающим возражений тоном. – Ты останешься дома и будешь готовиться к церемонии принятия в воспитанницы. Уверяю тебя, здесь ты увидишь и услышишь значительно больше интересного – Фил со своими ребятами об этом позаботится.

– О да, – с преувеличенным воодушевлением отозвался Карпентер, – особенно учитывая тот факт, что Фил со своими ребятами будет находиться в пятидесяти милях от Самого Важного Места. Триша, ты обязательно увидишь неповторимый ландшафт азиатской степи, массу травы и, если повезет, кусочек Стены на горизонте. Правда, необыкновенно интересно?

Рыжая состроила гримаску и требовательно подергала Фробифишера за рукав халата. «Ребенок, – неприязненно подумала Дана, – большой, капризный, избалованный ребенок... Роберт должен получить очень хорошие дивиденды от своей сделки с „Объединенными Опреснителями“, чтобы выносить этот детский сад достаточно долго...»

– Церемония еще не состоялась, – напомнил Фробифишер Александре, – и, если кое-кто не подготовится к ней как следует, вполне может не состояться вовсе. К тому же там будет действительно небезопасно.

Рыжая надула губки, мгновенно утратив даже ту малую толику обаяния, которую при желании можно было отыскать в ее полудетской улыбке. Дана испытала мгновенный прилив недостойного злорадства. Впрочем, насладиться зрелищем поставленной на место соперницы ей так и не удалось, поскольку Фробифишер решительным движением запахнул на груди халат и направился к двери, на ходу бросив Карпентеру через плечо:

– Завтра в половине четвертого у меня разговор с Кевином Гарднером, подготовь конспект беседы. Мне необходимо, чтобы его канал освещал Большой Хэллоуин максимально объективно, без всяких либеральных соплей. Ясно?

Фил хмуро кивнул. Кевин Гарднер был председателем совета директоров WBC, популярного общесетевого канала, контролировавшегося группой дельцов с Западного побережья, достаточно богатых и независимых, чтобы позволить себе критиковать движение Белого Возрождения – не посягая, само собой, на священные основы. На Большой Хэллоуин непременно просочится пара-тройка ушлых ребят Гарднера, а любые попытки со стороны охраняющих объект «Толлан» военных помешать этому только раздуют пламя скандала – к великой радости репортерской братии. Поэтому Фробифишер посчитал за лучшее просто договориться с руководством канала заранее. Решение разумное, но задача явно не из простых – Филу придется изрядно попотеть. Впрочем, у каждого свои проблемы, решила Дана.

– Ладно, – сказал Карпентер. – Вы – босс. Правда, боюсь, я тут выпил лишнего... Не думаю, что водитель из меня сейчас первоклассный. Может, пошлете с нами Сэма?

– Сэм нужен мне здесь, – возразил Фробифишер, вновь опираясь на перила. – Харт, если верить мисс Янечковой, она и так уже точит на меня зуб, не хватало еще, чтобы он пришел в ярость, узнав, что я отпустил последнего охранника и остался один-одинешенек в девственных лесах Новой Англии. Нет, Сэм никуда не поедет.

Дана взглянула на дисплей своего наручного медицинского компа. В левом углу экрана мерцала крохотная розовая точка – розовая, не алая. Уровень алкоголя в крови позволит ей вести машину самостоятельно, без помощи автопилота, и у дорожной полиции не найдется причин штрафовать ее за вождение в нетрезвом виде.

– Я доехала сюда, – сообщила она Фробифишеру, – и вполне смогу уехать отсюда, забрав Фила с собой. Если вы не против, сэр, – добавила она, подумав.

Фробифишер вознаградил ее легким кивком и повернулся к Александре, которая строила скучающие гримаски и демонстративно ковыряла дубовый паркет носком острой туфельки.

– Триша, будь хорошей девочкой, попрощайся с гостями.

Физиономия его новой воспитанницы выразила всю гамму чувств человека, проглотившего несвежую устрицу и запившего ее добрым глотком лимонного сока.

– До свидания, мистер Карпентер, – нехотя проговорила она, глядя куда-то в сторону. – До свидания, тетушкаДана. Желаю вам удачной поездки в вашу гребаную Азию...

– Достаточно, Триша, – грозно промолвил Роберт. – Леди и джентльмены, я вас больше не задерживаю. Да пребудет с нами господь!

– И да поразит он врагов наших и даст нам отмщение, – договорил традиционную формулу Карпентер. – Что ж, Дана, если ты уверена, что можешь довезти меня хотя бы до аэропорта, не причинив моему несчастному, претерпевшему множество жестоких обид телу новых повреждений...

– Задушу и закопаю в лесу, – сказала Дана. На самом деле она с удовольствием проделала бы это с девицей Мэллоун. «Что же за день такой – сплошные разочарования... А Роберт просто мерзавец – знал ведь, что не сегодня завтра заменит меня этой тупой малолеткой, и все равно погнал в клинику... Конечно, на Большом Хэллоуине ему потребуется кое-что получше лошадиной мордашки, но расплачиваться-то за его амбиции придется мне...»

– Увидимся в офисе, босс, – это замечание было адресовано уже широкой спине Фробифишера, удалявшегося в сторону спальни. Их бывшей спальни. Что ж, одной утомительной обязанностью меньше. Дана время от времени позволяла себе помечтать о новом партнере, не таком холодном и расчетливом, как Роберт, и, возможно, пришло время наконец воплотить эти мечты в жизнь. «Вот только захочет ли меня кто-нибудь, когда я стану мерзкой, гниющей заживо развалиной?»

В машину она садилась в отвратительном настроении. Карпентер, к которому вернулся его профессиональный оптимизм, вольготно расположился на правом сиденье и бросил на приборную панель пакетик с солеными орешками.

– Угощайся, дорогуша, у меня с собой еще четыре штуки... «Дорогуша, – подумала Дана со злостью. – Попробовал бы ты меня назвать так месяц назад – Роберт с тебя шкуру бы спустил. А теперь, конечно, можно. Бывшая воспитанница, просто секретарь босса, да и то без определенной перспективы... Ничего, Дана, привыкай, похоже, это только начало...»

– Спасибо, – произнесла она равнодушным тоном. – Я не люблю орехов.

Она завела мотор и включила дальний свет. Темнота, поглотившая двор и службы, распалась на два спелых, иссиня-черных ломтя, перерезанных сияющим белым клинком. Уже подъезжая к воротам, Дана обернулась и взглянула на особняк. Лампа, горевшая час назад в библиотеке, погасла; из окон комнат второго этажа, где были расположены спальни, также не проникало ни единого отблеска. Дом стал похож на огромную субмарину, опустившуюся на дно и выключившую все приборы, чтобы сбить со следа противника.

По дороге в Бангор Карпентер не проронил ни слова, только грыз свои орехи. Дана была благодарна ему за это. Меньше всего ей хотелось сейчас говорить о Фробифишере и его ирландской шлюхе, а на пустой треп просто не хватало сил. Она пыталась сосредоточиться и обдумать сложившуюся ситуацию, но получалось плохо. Перед глазами все время мелькали страшные картинки, виденные ею в клинике доктора Голдблюма, – полумальчики, полустарики, роняющие на пол белые слюни, старухи с длинными ухоженными волосами, выдающими в них молодых женщин, которыми они и были еще пару месяцев назад, чудовища с пожелтевшей кожей и морщинистыми, безобразными лицами. Как это ужасно – стареть! Роберт как-то говорил ей, что за последние четверть века человечество необратимо постарело – теперь на каждого двадцатилетнего приходится три старика. Потому-то так и ценится выставляемая напоказ молодость, решила Дана. Черт возьми, если бы не маниакальное стремление Фробифишера видеть ее шестнадцатилетней постоянно,она вполне прожила бы еще двадцать или даже тридцать лет, считаясь просто молодой женщиной. Все мужики – сволочи, подумала она, вроде бы старо как мир, но каждый раз, когда сталкиваешься с подтверждением этой древней истины, понимаешь, что сказано чересчур мягко. От обиды Дана закусила губу и почувствовала на языке солоноватый привкус крови. Интересно, чья это кровь, подумала она, мне столько раз делали полный гемодиализ, что наверняка ни одной капельки той крови, с которой я когда-то родилась в Братиславе, в моих венах уже не осталось. Наверное, кровь какой-нибудь совсем маленькой девочки из небогатой, но генетически безупречной семьи. Девочке, должно быть, пообещали игрушку или мороженое; это ведь совсем не больно и не страшно – к пальчику прикладывают тонкую блестящую змейку, и она, присосавшись к нежной детской коже, выпивает одну-единственную красную каплю. Потом девочка получает свою игрушку, лижет свой айс-крим, а взятая у нее капелька поступает в контейнер для клонирования и превращается в десять, двадцать, тридцать литров превосходной юной здоровой крови. Да, современная медицина достигла небывалых высот – тебе могут заменить все, вплоть до мозгов, могут даже избавить тебя от угрозы неотвратимо надвигающейся старости – только вот стоить это будет немалых денег...

На подъезде к аэропорту Бангора их остановили. У обочины стояла хищная, похожая на акулу патрульная машина; ее мигающие фонари отбрасывали синеватые отблески на зеркальные щитки шлемов перегородивших дорогу полицейских. Дана опустила стекло и высунула в окошко левую руку.

– Что случилось, офицер? – спросила она, когда ближайший к ней полицейский поднес к ее локтю сканер и проверил код вживленного в руку чипа. – Нам срочно нужно вылететь в Нью-Йорк...

– Аэропорт закрыт, леди, – ответил полицейский. Его голос глухо звучал из-под поблескивающего мертвенным синим светом забрала. – Вам придется ночевать в Бангоре или добираться в Большое Яблоко на колесах.

В темном осеннем небе глухо гудели моторы. Дана заглушила двигатель «Лексуса» и вышла из машины. Там, где полагалось сиять разноцветным огням Бангорского международного аэропорта, метались тонкие, похожие издалека на крохотные шпажонки лучи прожекторов.

– Авиакатастрофа? – Широкая посадочная площадка перед хрустальными кубиками аэропорта была забита вингерами, но все они стояли с погашенными бортовыми огнями. То, что шумело в воздухе, напоминало скорее большие геликоптеры. Когда в разрывы между тучами проникло холодное сияние луны, Дана увидела огромное, наполовину скрытое туманом рыбообразное тело, плывущее в сторону Бангора. На раздутых бортах поблескивали серебряные шестиконечные звезды. Дирижабль, подумала она удивленно, настоящий полицейский дирижабль, я-то думала, их используют только для перевозки воды...

– Никаких комментариев, леди, – сказал полицейский. – Аэропорт закрыт, но федеральное шоссе до Бангора в полном вашем распоряжении. Пожалуйста, не задерживайте другие машины.

Дана оглянулась. За «Лексусом» действительно стояло уже два или три автомобиля – просто пробка по нынешним временам. И ни одного вингера в воздухе, одни только дирижабли.

– Хорошо, офицер. – Что там, под зеркальным забралом, – глаза или электронные датчики? – Где мне развернуться?

Полицейский махнул рукой.

– Двести ярдов вперед и поворот налево, леди. Там будет еще один пост, но вас пропустят.

– В Нью-Йорк мы не улетим, – сообщила Дана Карпентеру, вернувшись в машину. «Лексус» мягко тронулся с места и покатил в указанном полицейским направлении. – Что-то случилось в аэропорту, и все воздушные линии, похоже, блокированы. Не знаю, как ты, а я намерена последовать твоему совету и переночевать в Бангоре. Кстати, ты еще не раскаиваешься в том, что предложил мне заплатить за номер в отеле?

– Нет, разумеется. – Фил отбросил последний пакетик с орехами и наклонился к приборной панели. – Слушай, в этом дилижансе есть сетевой порт?

Сетевого порта в «Лексусе», разумеется, не оказалось, но Карпентер обнаружил радио. На волне Бангора передавали экстренный выпуск новостей; голос ведущей дрожал от растерянности и испуга:

– ...Поступают сведения о трех крупных авиалайнерах, якобы захваченных террористами, в том числе об экзосферном челноке «Гавриил», следовавшем по маршруту Брисбен – Лос-Анджелес. Полиция Лос-Анджелеса воздерживается от каких-либо комментариев, однако известно, что аэропорт LA, как и многие другие крупные аэропорты Федерации, полностью блокирован силами национальной гвардии и регулярных армейских спецподразделений. В аэропорту JFK в Нью-Йорке полиция безопасности арестовала трех подозрительных личностей, пытавшихся пронести на борт лайнера запрещенные к транспортировке предметы. О деталях этого происшествия не сообщается. В Монреале в помещении второго терминала международного аэропорта возник пожар, но, возможно, это происшествие никак не связано с новой террористической вылазкой кровожадных нелюдей, называющих себя «Подпольем»...

Карпентер выругался. Улыбка сошла с его побледневшего лица, и всякое сходство с глянцевым рекламным мальчиком из каталога разом исчезло.

– Эти скоты хотят сорвать Большой Хэллоуин. – В его голосе вдруг зазвенела удивившая Дану ненависть. – Сама увидишь, когда они заявят свои требования. Отвратительные трусливые твари! Как можно было позволить им захватить космический челнок?

Дана притормозила у следующего поста. На этот раз полицейский проверил чип не только у нее, но и у Карпентера, для чего ему пришлось обойти машину спереди. Лучи галогеновых фар выхватили из мрака массивный панцирь из биостали, высокие, почти до колена, сапоги из черной блестящей кожи, уродливый нарост шлема, делавший полицейского похожим на инопланетное чудовище.

– Надеюсь, офицер, если эти подонки приземлятся в Бангоре, вы убьете их, – сказал ему Карпентер, но полицейский не удостоил его ответом. Дана подождала, пока он махнет рукой в тяжелой перчатке, разрешая им проехать, и свернула на боковую дорогу, уходящую, если верить указателю, к федеральному шоссе № 23.

– Последние сообщения из Лос-Анджелеса, штат Калифорния, – говорила между тем ведущая радионовостей. – Террористы, захватившие экзосферный челнок «Гавриил», вышли на связь с властями штата и передали свои условия. На самом деле условие у них только одно – террористы требуют немедленно отменить режим изоляции для обитателей генетических резерваций в Центральной Азии и разрушить Стену. Трудно даже представить себе, к каким чудовищным последствиям может привести выполнение этого требования...

– Что я тебе говорил? – Карпентер скрипнул зубами. – Такое впечатление, что за нашу безопасность отвечают дебилы. Неужели сложно было представить себе, что в последние дни перед Большим Хэллоуином эти ублюдки обязательно попытаются нанести удар!

– Я думала, с Подпольем давно покончено. – Дана вспомнила, как Фробифишер однажды сказал ей: «Если бы Подполья не было, его следовало бы выдумать – уж больно удобно иметь под рукой постоянного врага, на которого можно вешать всех дохлых кошек».

– Покончено? – В зеркальце ей было видно, как Фил скривил губы в саркастической усмешке. – Кто, интересно, сказал тебе такую чушь? Твой босс?

– Наш босс, – поправила его Дана. – Наш, а не мой.

Минуту Карпентер молчал, словно решая, стоит ли реагировать на ее слова. Когда наконец он заговорил, голос его показался Дане чужим и безжизненным:

– Моя бедная Дана, неужели сегодняшняя встреча ничему тебя не научила? Босса уже давно не волнуют судьбы мира, он погряз в разврате и похоти. Жалкий человечек, случайно выигравший в лотерею счастливый билет, – вот кто такой наш босс. Великие дела ему не по плечу, Дана.

Она оторвала взгляд от дороги и с интересом посмотрела на Карпентера.

– Неужели ты так расстроился из-за того, что босс отказался взять тебя с собой?

– О нет, дорогая моя, – возразил Фил. – Я вовсе не расстроен. Я прекрасно знал, что старый хрыч сделает все, чтобы я не попал на базу. Что ж, в логике ему не откажешь – я должен нянчиться с журналистами, а их к «Асгарду» и на пушечный выстрел не подпустят. Разумеется, если бы он захотел... одного слова специального посланника Фробифишера достаточно, чтобы пропуск на базу выдали даже Белому Шейху. Но вся штука в том, что он не захотел. А знаешь, почему он не захотел этого?

По правую сторону дороги замерцала переливающаяся в воздухе радужная реклама мотеля, и Дана сбросила скорость.

– Как ты мог заметить, босс последнее время редко делится со мной своими планами. Что касается наших планов – мы остановимся здесь или едем в Бангор и отправляемся ночевать в «Мариотт»? Не забудь, ты обещал заплатить за мой номер.

– А потому, милая моя Дана, – не слушая ее, продолжал Карпентер, – что в глубине души он боится взять на себя ответственность за будущее человечества. Знаешь, Дана, мой дед был дантистом. Он говорил мне: «Фил, если у тебя гниет зуб, ты можешь надеть на него белоснежную сверкающую коронку, но под ней он все равно будет гнить. Гнилые зубы надо вырывать, только тогда ты встретишь старость без вставной челюсти». Так вот, босс из тех, кто предпочитает прятать гнилой зуб под коронку. От всех этих сказок о Счастливой стране и гуманной санации за милю несет страхом перед Окончательным Решением. Лицемерие, Дана, лицемерие и страх – вот что движет боссом и его друзьями. Господь дал им в руки огненный меч, чтобы выжечь вселенскую скверну, а они, боясь небесного пламени, медлят опустить его на головы врагов наших. А если и опускают, то плашмя.

Фил слышал только себя, и Дана не стала уточнять, где же им лучше остановиться. Она свернула на подъездную дорожку и припарковала «Лексус» на полупустой площадке мотеля. Все лучше, чем ночевать в кошмарной спальне фамильного гнезда Фробифишеров.

– Приехали, мистер проповедник, – сказала она, поправляя прическу. – Я решила не разорять тебя на «Мариотт», так что можешь быть мне благодарен.

Квадратный, коротко стриженный ночной портье смотрел по стерео последние новости. Когда Дана с Карпентером вошли в холл, он повернулся и одарил их холодным, подозрительным взглядом.

– Два сингла, – распорядилась Дана. Портье покачал головой.

– Прошу прощения, леди. Синглы все разобраны – как только закрыли аэропорт, наш мотель стал очень популярным местом. Я не видал такого наплыва клиентов с последнего выпускного бала в своем колледже. Но могу предложить двухкомнатный сьют с запирающейся внутренней дверью, если вас это устроит.

Дана бросила быстрый взгляд на Карпентера, но он был полностью поглощен созерцанием висящего над стойкой стерео.

– Ладно, – решила она. – Если, конечно, дверь действительнозапирается.

Дана подошла к стойке и вложила ладонь в раструб идентификатора.

– Теперь вы, мистер, – сказал портье. Фил, не отрываясь, смотрел на плывущие над его головой клубы подсвеченного алым пламенем дыма – стереовизор транслировал картинку догоравшего аэропорта Монреаля. Дана подтолкнула его, и он, как лунатик, приблизился к стойке.

– Что слышно о «Гаврииле», приятель? Есть новости?

– Они подняли в воздух тридцать истребителей, – сообщил портье. – А к берегам Калифорнии идет Восьмой тихоокеанский флот. Но все это без толку, потому что никто до сих пор не знает, куда именно направится челнок. С чьего счета снимать деньги?

– С моего. – Карпентер покачал головой. – Хочешь знать, что бы я сделал на месте тех парней, которые договариваются с террористами? Я послал бы к Стене сотню тяжелых бомбардировщиков и сровнял бы все эти лагеря с землей. А потом я подождал бы, пока ублюдки, захватившие челнок, своими глазами увидят, что произошло с их друзьями за Стеной, и сжег бы их заживо. Только так и надо поступать с взбесившимися нелюдями.

– Точно, – сказал портье. – Я сделал бы то же самое.

Номер не понравился Дане. Большую часть комнаты занимала огромная, небрежно застеленная постель, углом к которой стояло видавшее виды потертое кресло. Ионный душ располагался в похожей на щель нише – такой тесной, что повернуться там мог разве что ребенок. «Надо было ехать в город и остановиться в „Мариотте“, – подумала Дана. – Подумаешь – лишние пять миль». Тут ее качнуло, и она ухватилась за стену, чтобы не упасть. Нет, пожалуй, в таком состоянии лишние пять миль вполне могут перевесить все преимущества пятизвездочного отеля. Даже вернуться на стоянку, чтобы забрать из багажника купленное у Альгари нижнее белье, представлялось невыполнимым делом.

Слишком много впечатлений для одного дня, подумала Дана, стаскивая через голову узкое голубое платье. Сначала ревитализация, потом парочка хороших новостей от доктора Голдблюма, затем дурацкая сцена в поместье, а на сладкое ночная прогулка с явно сошедшим с катушек Карпентером. Что это он так разошелся, неужели действительно из-за того, что Роберт не берет его с собой на базу?

Она прошла – или, скорее, протиснулась – в душ, задвинула за собой полупрозрачную дверь и в полном изнеможении прислонилась к теплой пластиковой стене. Перед глазами у нее все плыло, ноги подкашивались, и Дана опустилась на корточки, обхватив руками колени. Гладкая, нежная, бархатистая кожа... тонкие руки, гибкие пальцы... Неужели все это превратится в ветхую невесомую старческую плоть?

От накатившего внезапного ужаса ей захотелось завыть, но силы совсем оставили ее, и Дана лишь тихонько заскулила, уткнувшись лицом в коленки. Я не хочу, кричал внутри испуганный детский голос, я не хочу становиться старой, не хочу смотреть в зеркало и видеть там старуху, я девочка, маленькая девочка, оставьте меня в покое, я не хочу... Продолжая скулить, она нашарила на стене плавающую панель управления и нажала какой-то сенсор. Теплая расслабляющая волна обрушилась откуда-то сверху, и на мгновение Дане показалось, что она наперекор всему все же попала на Ангуилу и океан сжимает ее, нагую и счастливую, в великанских объятиях. Но в следующую секунду она ясно увидела перед собой надменное личико Александры Патрисии и поняла, что теперь Ангуила потеряна для нее навсегда.

Ионный душ потихоньку делал свое дело. Слезы, стекавшие по ее щекам, незаметно высохли, сжимавший горло спазм исчез, и по телу разлилась теплая истома. Дана напоследок шмыгнула носом, поднялась на ноги, придерживаясь за стену, и, отодвинув дверную панель, вышла из кабины.

– Извини, Дана, – сказал Фил Карпентер, стоявший у завешенного плотными шторами окна с бокалом виски в руке. – Я подумал, что нехорошо будет с моей стороны не пожелать тебе спокойной ночи. Ты можешь переодеться, я отвернусь.

– Опустилась тьма на четверть царств земных, и власть в них дана была демонам.

– И вышел из моря Левиафан, Зверь сильный, и корона из девяти лучей сияла на челе его.

– Из глубоких пещер явились черви и скорпионы, и яд их проник в воду колодцев и отравил ее.

– И Люцифер, Денница, чье имя Отец Лжи, вывел из Преисподней древних чудовищ, чтобы они пожрали людской род, как саранча пожирает посевы.

– И не стало места человеку и детям его на земле.

– Тогда сказал святой Иеремия Смит, Пророк Господа:

– Господь, мой бог, не оставь детей Адама своих на поругание дьяволу и слугам его, но дай им Отмщение.

– И сказал Господь:

– Вот меч, меч огненный. Возьми его и порази воинов Ада, чтобы пали они, как колосья под серпом твоим.

Он почувствовал движение в темноте и тут же проснулся – рывком, словно вынырнул на поверхность после глубокого погружения. Вибрировала тоненькая нить, протянувшаяся к изголовью из глубины коридора. Там, шагах в двадцати от каменного закутка, выбранного им для короткого дневного сна, Басманов натянул невидимое ограждение – микронную паутину из биостали, рвущуюся только при достаточно большом усилии. Змея, скорпион, еще какое-нибудь вредоносное существо такую преграду не преодолеет – разве что кобра в броске пробьет паутинку головой. А вот человек пройдет, почти не заметив, – однако натяжение нитей таково, что вибрация от разрыва по специально приспособленному волоконцу дойдет до отдыхающего в своем закуте Басманова. Вот она и дошла.

Влад осторожно подцепил кончиками пальцев прилипшие к векам нити и оторвал их. Кто-то двигался в коридоре, двигался ощупью, медленно, тихо, но не бесшумно. Коридор изгибался так, что карман, облюбованный Басмановым, был почти не заметен снаружи – разглядеть его мог только обладатель ночного зрения или мощного фонаря. Судя по звукам, доносящимся из темноты, ни тем, ни другим пещерный путешественник не располагал.

Басманов тенью скользнул к выходу из своего убежища. Сыроватый низкий ход, начинавшийся на дне обнаруженного им в зале мертвецов колодца, вел на северо-запад с постоянным понижением на пять-семь градусов. Влад прошел по нему около километра, убедился, что выхода на поверхность поблизости нет, и, найдя подходящее место для ночлега, позволил себе уснуть. Если подгорный ход действительно выводил куда-то за охранные кольца Ближнего периметра, – а откуда иначе взялись в круглом зале одиннадцать беглецов из-за Стены, – ему предстояло идти еще не меньше суток. При том условии, конечно, что они воспользовались именно этим коридором. Однако других выходов из круглого зала он не нашел; загадкой, конечно, оставалось, как удалось умирающим от истощения беглецам взобраться по вырубленным в стенах колодца крохотным узким ступеням, но ответ на этот вопрос Басманов не рассчитывал получить. А вот тот, кто брел сейчас по следам беглецов, пожалуй, мог поделиться кое-какой информацией. Вообще для заброшенных подгорных ходов – Влад так и не разобрался до конца, что за лабиринты скрывались под Урочищем Каменных Слез – пещерный город, древние каменоломни? – место это становилось слишком оживленным.

Пещерный путешественник оказался рядом, шагах в пяти. Невысокий, закутанный в какую-то темную хламиду, совсем не похожий на солдата. По правде говоря, Влад и не ожидал встретить здесь армейский спецназ или головорезов из Истребительных отрядов – по доброй воле они в такие подземелья не сунутся, а приневолят – сначала долбанут по всем закоулкам какой-нибудь термитной дрянью, выжгут дочиста, только тогда и полезут... Но осторожность не повредит. Басманов вжался в камень, а когда загадочный странник миновал, не заметив место его убежища, мягко обхватил его рукой за жилистую шею, плотно зажав ладонью рот и нос и рывком откинув назад показавшуюся очень легкой и маленькой голову. Для большего эффекта следовало ударить пленника по кадыку, но это уже был бы явный перебор: почти невесомое тело и без того обмякло в руках Басманова.

Похоже, что человек пробирался по подземелью в одиночку, но Влад не хотел рисковать – придерживая потерявшего сознание пленника под мышки, он затащил его в свой закуток. Внимательно осмотрел – взятый им «язык» оказался стариком, на вид довольно дряхлым – хорошо бы не окочурился с перепугу. Маленькое сморщенное личико в обрамлении длинных спутанных седых косм. Глаза-щелочки – такой же азиат, как и те, наверху. Путешествовал дед явно налегке – ни оружия, ни заплечной сумы, только на поясе кожаные кисеты с каким-то порошком. Одежда – ветхое рубище, что-то вроде короткого халата, под ним – теплая шерстяная фуфайка. На ногах – странные войлочные туфли, вряд ли пригодные для долгого пути по острым камням. Басманов потрогал жилку на шее – бьется, хотя и очень слабо. Он достал из рюкзака-контейнера флягу с водой, нацедил в крышечку, разжал старику сухие пергаментные губы и влил воду в черную щель, придерживая голову, чтобы пленник не захлебнулся.

Старик моргнул, фыркнул по-кошачьи, дернулся в руках Басманова. Тот слегка надавил пальцами на худые ключицы, давая понять, что вставать не рекомендуется. Ждал, пока пленник хоть что-нибудь скажет.

Но тот с разговорами не торопился – жадно сглотнул и пошлепал губами, мотнул головой в сторону фляги. Странно, с водой здесь, кажется, особенных проблем не было – каменные стены коридора сочились влагой, под ногами хлюпали неглубокие лужицы. Однако старец выглядел так, словно не ел и не пил уже несколько суток. Что ж, отказать в глотке воды – большой грех. Басманов снова наполнил крышечку.

– Спасибо, – сказал пленник по-русски, проглотив воду. – Добрый ты человек.

«Прокуратора называть – игемон», – вспомнил внезапно Басманов из читанной в детстве книжки. Вслух он прошептал, стараясь отчетливо выговаривать каждое слово:

– Ты кто такой, дедушка? Отвечать будешь – тихо говори, понятно?

Старик хрюкнул, губы его растянулись в усмешке, обнажив беззубые десны.

– Не бойсь, насяльник, нету тут никого, кроме нас с тобой. Все, кто есть, мертвые давно. Ты свет зажги...

Говорил он с каким-то странным, не встречавшимся раньше Басманову акцентом. Казах? Киргиз? Поди разбери в кромешной тьме, пусть даже и с помощью волшебных линз, дающих ночное зрение. Влад достал крохотную свечку, воткнул в щель между камнями, щелкнул зажигалкой. Задрожал на тянувшем из коридора сквознячке сиротливый, почти не дававший света огонек.

– Кто ты такой? – повторил Басманов терпеливо. Старик завозился, всем своим видом показывая, что хочет устроиться поудобнее. Влад приподнял его, легкого, как соломенное чучелко, прислонил к каменному выступу. Пленник зашарил у пояса, развязал один из кисетов, – Басманов настороженно ждал, не швырнет ли в глаза какой-нибудь жгучей смесью, – и засунул в нос большую щепоть белого порошка. В закутке немедленно запахло чем-то пряным и горьковатым, и Влад с удивлением понял, что это тот самый запах, который заманил его в Урочище Каменных Слез с каменистых склонов Айгульской котловины.

– Имя мое Талгат, хотя оно тебе ни к чему, насяльник, – проговорил наконец старик. – Нам с тобой разговоры долгие разговаривать времени нету. А вот кто я такой, лучше тебе узнать. Кам я, если понимаешь, что это значит.

– Вроде шамана, – кивнул Басманов. – Слышал.

Старик затряс седыми космами.

– Шаманы – не то. Шаманы – на севере. Здесь – камы. Раньше жили. Потом никого не осталось. Я – последний.

– Что это за место?

– Город подземных людей. Очень, очень старый. Почти весь завален камнем. Эта тропа – все, что уцелело. Ты в колодец спустился?

Басманов снова кивнул. Талгат с довольным видом прищурил и без того узенькие глазки.

– Ай, молодец, насяльник! Услышал мой зов, нашел дорогу...

– Бредишь ты, дедушка. Какой еще, к чертям, зов?

Старик снова запустил руку в кисет.

– Или скажешь, ты не за этим запахом шел? Нюх у тебя хороший, словно у чистокровного алабая.

– Что это за трава у тебя, дедушка Талгат?

Влад осторожно взял крупинку белого порошка на палец, поднес к носу. Пахнуло травяными просторами бесконечной степи, ледяным ветром, срывающимся со снежных вершин, нежным цветочным нектаром альпийских лугов... Он с усилием заставил себя сфокусировать расплывающийся взгляд на отрешенном лице старого кама.

– Старые люди называли ее хаома, – сказал Талгат. – Настоящий кам без хаомы – что степняк без коня, только похвальба пустая. Я когда отпущальный обряд справлял, половину своего запаса перевел, если б ты не услышал, беда бы была... А так мне уж много и не надо, все равно помру скоро.

– Какой-какой обряд? – переспросил Басманов.

– Отпущальный, какой еще. Видел тех, кто вокруг колодца сидит? Я их души на волю отпускал, чтобы они к небу синему, Тенгри, без помех поднимались... На это дело хаомы, знаешь, сильно много уходит...

Влад привалился к противоположной стене закута, подложив под спину рюкзак-контейнер. Талгат явно не торопился изъясняться по-человечески, а разговорить его хотелось. Полчаса, решил про себя Басманов, я могу потратить на этого выжившего из ума старика, при этом следует обязательно узнать, как далеко тянется коридор и куда именно он выводит. Интересно, кстати, а сам-то старичок не из трэш-контингента?

– Те, наверху, издалека пришли, – сказал кам, словно прочитав его мысли. – Я их вывел из-за великой Стены, провел темной дорогой... Внук у меня там был, Олжас... Сильно жалко мне его стало...

– Ты тоже за Стеной побывал, дедушка Талгат? – осторожно спросил Басманов. Старик яростно замотал головой.

– Не ходил я на ту землю проклятую, насяльник. Когда всех забирали, я сюда ушел, в подземные норы. Мне их еще мой дед показывал, сильный был кам... Олжасу сказал, пойдем, мол, со мной – уберегу... Не послушал, пошел за своей девкой, кобылой недоеной, сдурел совсем из-за девки. Потом плакал, звал меня, да только поздно уже было. Из-за Стены хода обратного нет.

Замолчал Талгат. Смотрел на Басманова тонюсенькими щелочками глаз, качал головой в такт какому-то внутреннему ритму.

– Знал я, однако, секрет, – проговорил он, выдержав драматическую паузу. – Ходы под горой ведут далеко и глубоко, их старые люди прокопали, когда еще в небе две луны висели. Потом русские пришли, стали в пещерах рыться. Тогда и прознали, что в тех местах нечисто. Люди там пропадали – не то чтобы совсем, а так: в пещеру спустятся, а потом найдут их в степи, далеко от гор. Один русский насяльник все искал путь под всей горой до самой Мертвой степи. Это давно еще было, до войны...

Опять замолчал. Басманов достал фляжку, демонстративно отхлебнул. Старик оживился, показал знаками, что тоже не прочь угоститься. Влад, словно не заметив, спросил равнодушно:

– Нашел он путь под горой?

– Нашел, нашел, – закивал кам, поглядывая на фляжку. – Только все понять не мог, куда он ведет. Один раз пройдешь – выйдешь у Плешивой горы, второй пройдешь – выйдешь в Мертвой степи, а то и у самых Желтых солончаков. Один раз день идешь, второй раз – неделю. Видал я и таких, у кого борода отрастала...

– Стоп, – сказал Басманов и поболтал флягой в воздухе. – Ты-то, старый, при чем к этому русскому начальнику?

– Воды дай, – просто сказал Талгат. – У тебя же много ее, я вижу.

– Здесь воды – как в море, – проворчал Влад, но фляжку старику протянул. – Что ж ты ее со стен не собирал? Брезговал?

Кам сделал добрый глоток, покатал воду во рту.

– Здешнюю воду пить нельзя. Плохая вода в пещерах. Болезнь в ней.

– Спасибо, что предупредил, конечно. Только хорошей воды на сто километров в округе не найти. Ты думаешь, ты сейчас хорошую воду пьешь? Нет, дед, это такая же грязная вода была, я ее в Айгульской котловине брал. Только у меня специальные таблетки есть...

– Знаю, – сурово отозвался Талгат. – Твои таблетки, мое колдовство – а здешняя вода все равно плохая. Ты ее не пей.

– Договорились. – Басманов отобрал у него изрядно полегчавшую фляжку. – Ты, дед, от вопроса не увиливай: какое отношение имел к русскому начальнику, который путь под горой искал?

На этот раз старик запираться не стал.

– Отец мой у него проводником был. А я мальчишкой совсем бегал с ними, в пещеры меня не пускали, а тропки я им высматривал... Тогда и видел тех русских, у кого в пещерах бороды вырастали. Духи их там водили, путали... Потом война началась. Русский насяльник приказал вход в пещеры камнями завалить и уехал. Дед мне потом показал один тайный лаз, тот, через который ты прошел. Остальные завалили, как насяльник приказывал. Отец мой на войну ушел, убили его на войне, меня дед взял к себе, учить стал. Тогда и узнал я про темную дорогу, что ведет во много мест сразу...

– Запутал ты меня, дед, – в сердцах сказал Басманов. – Чисто те духи, про которых ты говоришь. Тут что, лабиринт пещер, что ли? Одни ведут в степь, другие в горы, третьи к солончакам?

– Глупый ты, насяльник. Какой лабиринт? Я же говорю тебе: темная дорога ведет в разные места. Одна. Сегодня – к горам, завтра – в пески, потом еще куда-нибудь... Пройти по этой дороге можно. Но тяжело это и опасно. Проводник нужен. Кам. Как я. Когда Олжас плакал там, за великой Стеной, я слышал. Пожалел его, барана глупого. И решил, что выведу его темной дорогой.

Снова драматическая пауза. Двадцать минут из отпущенных Басмановым на разговор тридцати растворились в темноте. Влад кашлянул.

– Послал я ему весточку, – собравшись с силами, продолжал старик. – Велел собираться в дорогу и слушать зов хаомы. Нюх у него слабей, чем у тебя, но он учуял. Только опять он, баран безрогий, все не так сделал. Взял с собой девку свою, а она всю родню потащила. Сестер, братьев, отца с матерью. Такой толпой разве пройдешь? По темной дороге в одиночку ходить надо. Вот и заплутали...

– Это они там, у колодца?..

– Они. Много дней шли, устали очень. Плохую воду пили, заболели. Олжас до самой двери дополз, а открыть не смог. Там рычаг был, чтобы дверь открывать, только он про него не знал. Так и умер, солнца не увидев...

– Что ж ты, старик, внука по-человечески не похоронил? – не сдержался Басманов. – Остальных-то по лавкам разложил, обряд свой отпущальный устроил... А внучка любимого как собаку у дверей бросил?

Не ответил Талгат. А Басманов, мысленно выругавшись, сказал себе, что лезет не в свое дело.

– Не как собаку, – уронил наконец старый кам. – Как стража ворот. Я тебя ждал, тебе знак подавал. Скажи, если бы я Олжаса вместе со всеми положил, узнал бы ты его? Запомнил бы?

– Ладно, дед, давай о деле поговорим. Что значат твои слова? Откуда ты обо мне узнал? Зачем ждал?

Он почувствовал, как сгущается тьма вокруг. Словно весь подземный мир смотрит на него единым черным глазом.

– Потому что ты – светлый батыр, насяльник, – торжественно сказал Талгат. – Тебя большая судьба ждет. Духи тебя любят, насяльник. Поведут тебя темной дорогой до самой великой Стены. И отомстишь ты тогда и за Олжаса, и за девку его, кобылу недоеную, и за всех, кто помер, не увидев солнца. – Он неожиданно ловким движением отцепил с пояса кисет и кинул его Басманову.

– Возьми хаому с собой.

Влад помотал головой, отгоняя наваждение.

– Слушай, дедушка... Если ты все про меня знаешь, как же ты так легко мне в руки дался? Неужели не видел, где я тебя в засаде поджидаю?

Старик довольно противно захихикал.

– Я же не такой хитрый, как ты, насяльник, в темноте не вижу. Да и не знал я, что встречу тебя так скоро. Отпущальный обряд сотворил, хаому пожег, к красному камню сходил, грибов набрать... Просил духов, чтобы они привели мне батыра светлого... Думал у колодца тебя найти, дорогу подсказать, а ты вот где уже оказался. Быстрый ты, однако, быстрый, как джейран...

Басманову показалось, что кам хотел по привычке добавить эпитет «безрогий», но в последний момент сдержался.

– Хорошо, – сказал Влад, сытый по горло духами, батырами и различными парнокопытными, – допустим, ты меня позвал. Я пришел. Мне действительно нужно оказаться около великой Стены. Можешь показать дорогу?

– Дорогу тебе духи покажут, – сварливо отозвался старик. – Я только дверь открываю. А дальше уже тебя темная дорога сама выведет.

– Нет, – покачал головой Басманов. – Так мы не договоримся. Давай-ка ты мне все по порядку расскажешь – куда этот коридор ведет, есть ли повороты, где ближайшие выходы на поверхность. Вот тогда и решим, пойду я этой дорогой или по горам двинусь.

Талгат прошипел что-то – видно, ругался на своем языке.

– Пройдешь еще столько же, сколько от колодца шел. Там увидишь красный камень, у которого грибы растут. Это дверь вторая.

– А первая?

– А в первую ты уже вошел, ее мой Олжас сторожил... Я тебе вторую дверь открою, за хаомой пойдешь. Дальше – не знаю, хоть и ходил по темной дороге, но для всех она разная. Самая длинная темная дорога за великую Стену уходит, но можно и в степи вылезти. Я духов буду просить, чтобы они тебя долго под землей не водили, нет у тебя времени бороду отращивать. А лучше – сам смотри, когда тебе наверх выбираться. Больше я тебе, насяльник, ничего не скажу. Не веришь мне – твое дело. Только если по горам пойдешь, подстрелят тебя, как козла...

– Ну-ка, дед, – неожиданно сказал Басманов, – повернись-ка ты спиной да фуфайку свою подними... Спину твою посмотреть хочу! – рявкнул он, видя недоумение Талгата.

Номера под лопаткой у старика не было.

– Да ты не думай, – криво усмехнулся кам, – я с американами дел никаких не имею. Они – сами по себе, я – сам по себе. Однако ты же сам видел, как они все перевалы облепили. Не пройти тебе в горах, белый батыр.

– А где ты живешь-то, Талгат? – продолжал допрос Влад. – Неужели в пещере? Сам же говорил – вода здесь плохая...

Старик посмотрел на него, как на неразумного ребенка.

– В ущелье домики есть, – сообщил он. – Насяльники жили. Теперь я живу.

– И американы не трогают?

– А чего им меня трогать? Они в ущелье-то не спускаются. Так, разве что для порядку... Так я и схорониться на время могу. Мне это ущелье – как дом родной, я здесь все схроны знаю.

– Ладно. – Басманов поднял руку, показывая, что разговор окончен. – Уговорил ты меня, дедушка. Пойдем к твоему красному камню.

Встал, убрал флягу, закинул на спину рюкзак-контейнер. Старик не пошевельнулся, сидел, привалившись к сырому камню, смотрел на трепещущий огонек свечки.

– Кстати, дед, а что это ты без света по здешним коридорам лазаешь? Сам же говорил – в темноте не видишь. Неужели свечки кончились?

– Не кончились, – неожиданно строго ответил Талгат. – У меня свечек много. Только зачем жус-аты сердить понапрасну? Я лучше так, за стеночку, дорога-то ведь известная.

– Кого сердить? – не понял Басманов, но кам ответить не пожелал.

Влад помог старику подняться, задул свечку, сунул огарок в карман рюкзака.

– Ну, пошли, Сусанин...

– Я с тобой только до второй двери, – снова предупредил Талгат. – Дальше сам добирайся, я буду у камня сидеть, хаому жечь.

В коридоре не видящий в темноте старик уверенно развернулся в ту сторону, откуда пришел полчаса назад. Руками он действительно держался за стенку, но передвигался довольно ловко, не задерживаясь на одном месте и не спотыкаясь о выступавшие из наклонного пола камни.

– Твоя паутина-то, насяльник? – недовольно спросил он, когда миновали порванную сигнальную сеть Басманова. – Я уж думал, заплутал в темноте. Туда шел – никакой паутины не видел, обратно иду – ах, шайтан! – такая паутина, словно здесь сто лет никто не ходил...

– Моя, – отозвался Влад вполголоса. Он следовал за камом на расстоянии пяти шагов, присматриваясь и делая выводы. Старик определенно хорошо ориентировался в здешних пещерах. Возможно, он и вправду знал, где находится ход, ведущий за великую Стену, хотя Басманов сомневался в возможности существования подземелья, тянущегося на сто с лишним километров и неизвестного надзирающим за Стеной спецслужбам. Было бы огромной удачей, если бы удалось пройти под горами и выйти в степь, лежащую за внешним кольцом Ближнего периметра. В степи должны быть тайные тропы, по которым, скорее всего, и пробирались сюда беглецы из трэш-контингента. И тем не менее верить старику полностью он не собирался. На Востоке доверие – драгоценность куда как редкая. Его надо не только заслужить, но и постоянно поддерживать, этика здесь колеблющаяся, зыбкая, словно мираж над пустыней. А Талгат пока не совершил ничего такого, что заставило бы Басманова ему поверить. Беглецы все как один были мертвы, спросить не у кого. Вот еще загадка – почему, выводя их пещерными лабиринтами, старик не догадался подсказать любимому внуку, где находится рычаг, отворяющий каменные врата? Хорош провожатый, нечего сказать... Заботливый дедушка.

Вслух, конечно, ничего такого Влад не произнес. Шел молча, прислушиваясь к звукам пещерного мира. Большая часть этих звуков производилась стариком: шуршание войлочных туфель, старческая одышка, кряхтение. Иногда где-то поблизости падала с потолка тяжелая капля – но не звонко, а приглушенно. Один раз Владу почудилось, что он слышит сзади шаркающие шаги, но довольно быстро ему стало ясно, что это своеобразное эхо.

Коридор тянулся и тянулся, никаких ответвлений от него Басманов не замечал. Изредка попадались темные дыры в стенах, но это, скорее всего, были просто боковые тупички-кармашки вроде того, в котором он спал и допрашивал старика. Потом в какой-то момент пол довольно резко пошел под уклон, а еще метров через тридцать Басманову пришлось последовать примеру Талгата и взяться рукой за стену – иначе на круто уходящей вниз плоскости, усеянной мелким скользким щебнем, было не удержаться. Старик, как ни странно, скакал в своих войлочных туфлях между острыми осколками породы с резвостью, достойной представителя излюбленной им местной фауны. Дистанция между ними даже несколько увеличилась. Внезапно Талгат замер, оторвался от стены, взмахнул рукавами своей хламиды и спрыгнул куда-то вниз, исчезнув из поля зрения Басманова.

– Насяльник, – позвал он откуда-то снизу, – прыгай, не бойся, тут невысоко...

Басманов осторожно приблизился и заглянул вниз. Старик стоял на какой-то плоской глыбе, покрытой странными шаровидными наростами. Свод коридора над его головой уходил вверх и вширь, теряясь в темном пространстве большой пещеры.

– Отойди, дед, зашибу, – попросил Басманов и спрыгнул. Мягко, по-кошачьи, приземлился на ноги и почувствовал, как дрогнула под ногами плита. Талгат испуганно вскинул руки, но, по счастью, никаких ужасов не последовало – глыба, на которой они стояли, слегка накренилась, пара шаров откатилась куда-то в сторону.

– Тяжелый ты, однако, белый батыр, – пожаловался старик. – Этот камень не просто камень, он над пропастью бездонной лежит вроде моста. В нее падать будешь – семь раз выспаться успеешь.

– Предупреждать надо, – буркнул Влад, поспешно уходя с шаткого места. – Сам же говорил прыгай, не бойся... Может, ты еще о чем мне сказать забыл?

Талгат покряхтел.

– О всем не упредишь, насяльник. Оглядись-ка, что видишь?

Басманов добросовестно огляделся. Коридор, по которому они пробирались, заканчивался в метре над плитой-мостом и выглядел отсюда просто большой дырой в стене. Никаких признаков бездонной пропасти Влад не заметил, так что либо дед просто пошутил, либо плита играла роль крышки неширокого карстового колодца. Круглые наросты оказались грибами – их здесь росло видимо-невидимо, как на плантации. Грязно-белые пятна грибных скоплений образовывали на бугрившемся выступами полу пещеры странный узор, похожий то ли на вытянутые лепестки, то ли на щупальца, расходившиеся во все стороны от массивной скалы почти правильной прямоугольной формы. Басманову она показалась темно-лиловой, но при нормальном освещении вполне могла оказаться красной. Значит, вот куда ходил старик за грибами...

– Красный камень, – сказал он Талгат удовлетворенно хмыкнул. – Ну и где здесь вторая дверь?

– Перед носом у тебя. Кто из нас в темноте видит, насяльник, я или ты? Да ты не бойся, подойди да погляди...

Вряд ли стоило всерьез опасаться, что старик воспользуется случаем, чтобы ударить в спину или попросту тихо нырнуть в какой-нибудь потайной ход, но Басманов не любил оставлять за спиной людей, в которых не был уверен до конца.

– Дедушка Талгат, – сказал он, – давай-ка ты мне сам все покажешь. Если темно, я тебе свечку дам.

– Не надо свечку, – снова непонятно чего испугался старик. – Я и на ощупь все найду. Иди за мной, след в след...

И заковылял вперед, двигаясь заметно медленнее и осторожнее, чем в коридоре. Басманов приметил, что кам старается переступать через грибные скопления, а если вдруг все же опускал ногу на круглый нарост – отчего тот сразу же лопался, рассыпая остро пахнущие споры, – бормотал себе под нос что-то нечленораздельное – то ли отваживал духов, то ли просил у кого-то прощения. Идти за ним след в след было совсем не сложно, но на раздавленные грибы Влад старался все же не наступать. От разлетавшихся на несколько метров спор в пещере стоял сильный грибной дух, слегка круживший голову.

Вблизи красный камень оказался многоугольником сложной формы, явно обработанным руками человека. От плоской верхушки с неглубокой выемкой тянулись вниз выбитые примитивными орудиями канавки, терявшиеся в буйной поросли шаровидных грибов у подножия монолита. Талгат опустился на колени, прикоснулся лбом к отшлифованной плоскости камня, снова забубнил непонятное. Басманов терпеливо ждал, вглядываясь во мрак пещеры.

Подземный зал был очень, очень велик. Расстояние от шатающейся плиты до камня составляло метров пятьдесят, но стену, в которой зияла неправильной формы дыра коридора, Басманов отсюда видел, а противоположный, теряющийся в черных тенях край пещеры – нет. Потолок зала вроде бы проглядывал сквозь наплывы тьмы, но до него было никак не меньше тридцати метров. Малопонятно, конечно, как охраняющие Периметр спецслужбы прозевали такую гигантскую подгорную полость в буквальном смысле у себя под носом, но, с другой стороны, геологическая разведка местности в их задачи точно не входила. А открывший пещеру безымянный русский «насяльник», видно, погиб на войне и больше в Урочище Каменных Слез не возвращался.

– Иди сюда, – позвал Басманова старик, раскладывавший перед камнем странную композицию из мелких камней, неизвестно откуда взявшихся коротких палочек и горок порошка из кожаных кисетов. – Становись рядом. Я сейчас буду хаому жечь, песню петь... Ты стой, смотри на камень. Когда увидишь тень, иди, куда она покажет. Там будет вторая дверь.

– Дедушка Талгат, – тихо сказал Басманов, – а если ты меня обманул? Если нет никакой темной дороги, а просто ты хочешь от меня избавиться поскорее? Подумай сам – как мне тебе верить? Я, пожалуй, тебя с собой возьму. Так оно вернее выйдет.

Старик даже головы не повернул – продолжал, стоя на коленях, рассыпать свой порошок по канавкам, идущим от камешка к камешку и кое-где перекрытых палочками. Когда же он наконец закончил и соизволил ответить, в голосе его звучало нескрываемое раздражение:

– Глупый ты, глупый, белый батыр. Надо было мне тебя одного в подземелье оставить, посмотреть, нашел бы ты дорогу или тебя бы кто раньше отыскал... Ведь как для человека старался, а ты меня обидел. Избавиться от тебя... Да я б от тебя избавился, только кто тогда за Олжаса моего отомстит да людей спасет?

– Каких людей, дедушка?

– А тех, которые за великой Стеной. Согнали туда людей, как овец, со всего мира, а зачем – никто не знает. Только плохо им там, как Олжасу моему было плохо, а может, еще хуже... Зачем согнали? Ты знаешь?

– Знаю, – угрюмо сказал Басманов. – Только трудновато мне тебе объяснить это будет, хоть ты и шаман.

– Не шаман я! – шепотом закричал Талгат. – Кам! Шаманы на севере жили, в тайге, у диких народов! Не говори ничего, без тебя знаю. Когда людям добра желают, их, как овец в кошару, не сгоняют! Смерть их там ждет, вот что! А чтобы не бунтовали, говорят про лекарства, про воду хорошую... Кто их спасет?

– А ты не думаешь, дед, что мне их спасти – как тебе гору мотыгой своротить? Их там знаешь сколько? А я, видишь, один. Почему ж ты думаешь, что у меня получится, раз у них у всех не получается?

Старик плюнул, потом каким-то вороватым движением стер плевок, попавший на основание красного монолита, рукавом своей хламиды.

– Ах ты, баран! Да не думаю я ничего! Я про тебя ничего и не знаю, первый раз вижу, как и ты меня. Но если послали мне духи пропащего человека, тогда надежды никакой вообще нет. Мне что, я свой век доживаю... Внука жаль стало, вот я, козел безрогий, и решился духов попросить...

– Значит, не хочешь со мной идти? – усмехнулся Басманов.

– А ты меня путать будешь? Убивать будешь? Кто тебе тогда дверь откроет и хаому жечь станет, чтобы она тебя по темной дороге провела?

Влад похлопал по туго набитому ароматным порошком дареному мешочку.

– Ну, травку я теперь и сам жечь могу, ее у меня твоей щедростью видишь как много... А про убить – это ты зря, дедушка. Я за просто так людей не убиваю. Связал бы, с собой повел – это да. Ну не хочется мне с тобой расставаться, интересный ты человек...

– Теперь молчи, – властно прервал его Талгат. – И за тенью смотри. Там сам решишь, брать меня с собой или здесь оставлять.

В самом маленьком кисете у старика оказалось что-то вроде огнива. Талгат осторожно поднес его к наполненной порошком канавке, ударил кресалом, подул... Искры ярко брызнули из-под кресала, а вот огня Влад не увидел, хотя порошок явно загорелся – линзы ночного видения показали, что канавки налились темно-багровым, не дающим отблесков светом. Невидимое пламя пожирало сложенную камом конструкцию, и, глядя на этот колдовской огонь, старик принялся раскачиваться из стороны в сторону, тихонько распевая монотонную длинную песню на незнакомом Владу языке. Никакой тени от такого костра, разумеется, быть не могло, но Басманов, не выпуская из поля зрения камлавшего Талгата, внимательно смотрел на красный монолит, ожидая новых сюрпризов. Долго ждать, впрочем, не пришлось.

Вспыхнуло внезапно – Басманову показалось, что по глазам стегнули плетью. В кромешной мгле у подножия монолита вдруг расцвел удивительный цветок – пламя костра стало видимым и даже довольно ярким, его невысокие язычки плясали по усыпанным порошком канавкам, мерцая призрачным сиреневым светом. Старик затянул какой-то особенно унылый куплет своей песенки, все время повторяя нечто вроде «сур... сур... сур...» Движения его стали конвульсивными, несколько раз он запинался, видимо, захлебываясь слюной. Когда порошок выгорел почти дотла, последние языки сиреневого пламени, словно склонившись под порывом сильного ветра, протянулись к камню и лизнули его массивное основание. Талгат тут же прекратил раскачиваться, вскочил на ноги и дотронулся до камня в том месте, где секундой раньше его коснулся призрачный огонь.

– Сур! – крикнул он срывающимся высоким голосом.

В следующую секунду он раздвоился. Когда закутанная в черную хламиду фигура потеряла четкие очертания и начала оплывать, словно нагретая над огнем восковая фигурка, Басманов несколько раз моргнул, пытаясь скорректировать настройку своих волшебных линз. Не помогло – пока он проморгался, стариков перед камнем оказалось уже двое. Один обессиленно опускался на колени, держась обеими руками за гладкую поверхность красного монолита, второй же, стоявший вполоборота к Басманову, смотрел куда-то в кромешную тьму слева от камня и не обращал на своего двойника ни малейшего внимания.

– Иди за ним, – прохрипел тот, что стоял на коленях. – Он проведет... темной дорогой... Прощай, белый батыр...

Стоячий двойник повернулся к Владу и сделал повелительный жест рукой – очевидно, призывал куда-то идти. Потом сделал шаг и стал почти невидим. То ли линзы действительно барахлили, то ли темнота за красным камнем была не просто отсутствием света, а чем-то значительно более мрачным.

– Охренеть можно, – сказал Басманов. Поправил съехавшую с плеча лямку рюкзака-контейнера и последовал за своим странным проводником.

Темнота сомкнулась вокруг него. Никакое ночное зрение здесь не работало, пространственные ощущения отсутствовали напрочь. Влад почувствовал, как резко, словно от сильного и быстрого перепада давления, закружилась голова.

Несколько секунд ему казалось, что он стоит над километровой глубины провалом, балансируя на тонком как волос, подрагивающем от любого движения мосту. Удары сердца глухо и мощно отдавались в ушах, и это были единственные звуки, которые он слышал. Все остальное тонуло в невидимой мягкой вате.

Басманов зажмурился и попытался привести в порядок внутренний компас. С ощущениями верха и низа здесь, слава богу, проблем не возникало, так что определенные ориентиры все-таки имелись. Красный камень остался за спиной и чуть правее, так что воображаемая линия, проведенная через это лишенное свойств пространство, непременно должна была упереться в стену пещеры, находившуюся, по прикидкам Басманова, метрах в сорока от того места, где старик разжег свой странный костер. Туда и пойдем, решил Влад. Если по пути не встретится никаких расщелин и ям-ловушек, через пятьдесят пять шагов упрусь в скалу. А там, глядишь, и наваждение это кончится...

Никуда он не уперся. Прошел по своему волосяному мосту и пятьдесят шагов, и пятьдесят пять, и еще сто. С каждым шагом, правда, мост под ногами становился все прочнее и шире, а тьма вокруг постепенно рассасывалась, приобретая знакомый серовато-белесый оттенок – функции линз ночного видения благополучно восстановились. Когда Басманов окончательно уверился в том, что ошибся с определением азимута и ушел куда-то в неведомую глубину пещеры, перед глазами замаячила знакомая невысокая фигура в темном балахоне.

– Слышь, дед, – позвал Басманов, ускоряя шаг, – ты по-человечески можешь сказать: скоро эта твоя вторая дверь будет? Да погоди ты, не беги так...

Но старик его то ли не слышал, то ли игнорировал – бежал впереди, не позволяя Владу приблизиться, и не оборачивался. Самому Басманову приходилось внимательно смотреть под ноги – время от времени на пути встречались довольно крупные осколки породы, и сильно увеличить темп он не мог. К тому же приходилось посматривать по сторонам – теперь, когда ночное зрение вновь вернулось к нему, стало ясно, что пробираются они новым коридором, большим, чем прежний, похожим на горизонтальный штрек заброшенной каменоломни. То тут, то там в стены уходили другие коридоры, зачастую весьма широкие, но Талгат не обращал на них никакого внимания. Потом пол коридора неожиданно пошел вниз под большим углом, под ногами захлюпала вода. Старик споро топал по лужам, удивительным образом не поднимая брызг. Перепрыгнул через широкую, залитую водой расщелину и впервые повернулся к Басманову, знаками показав, чтобы тот последовал его примеру.

Шагах в двадцати за канавой коридор расширился до размеров небольшой прямоугольной комнаты. Стены ее носили следы обработки, такой же грубой и примитивной, как и все в этом подземном комплексе, а над тремя вертикальными щелями, уводящими из комнаты, даже были выбиты какие-то знаки – впрочем, даже ночное зрение не позволяло разглядеть, какие именно. Старик помедлил немного, дожидаясь Басманова, а затем решительно направился к той щели, которая находилась по правую руку от вошедших. Чтобы протиснуться за стариком, Басманову пришлось снять рюкзак-контейнер и лезть в расщелину боком. Задержавшись на пороге, он поднял руку и ощупал пальцами выбитый над проходом символ – это оказалась свастика, изображенная посолонь.

На все эти манипуляции ушла минута, а когда он все же пролез в узкий туннель, никакого старика там уже не было.

– Дедушка Талгат, – окликнул его Басманов, – ты где?

Тишина. Только осыпаются позади мелкие камушки, задетые им при штурме помеченного древним солнечным знаком лаза.

Ушел, стало быть, кам Талгат. Проводил до второй двери и растворился во мраке подземелья. Недооценил я тебя, старик, подумал недовольно Басманов. И в темноте ты, скорее всего, видишь – вон как ловко передо мной скакал, ни разу не споткнулся, ножек не замочил... И коридоры здешние знаешь как свои пять пальцев – куда мне до тебя... Что ж, остается надеяться, что ты указал мне верную дорогу...

Продираться между постоянно норовивших сомкнуться стен нового коридора пришлось недолго. Шагов через сто в лицо Владу повеяло теплым сухим ветерком, и вскоре ход вывел его в широкий сводчатый зал, по дну которого бежал подземный ручей. Воздух здесь был относительно свежим, во всяком случае, прежней затхлости и мертвой неподвижности в нем не чувствовалось. Басманову даже показалось, что он уловил едва заметный запах нагретой солнцем степи, так что, возможно, зал находился недалеко от поверхности. Во всяком случае, место это казалось вполне подходящим для короткого привала. Появление старика несколько спутало планы Басманова, рассчитывавшего поесть сразу после дневного сна, и теперь упущенное следовало наверстать. Влад огляделся – зал тянулся метров на тридцать с юго-востока на северо-запад, в дальней его стене почти под самым потолком зияли широкие черные отверстия. Ручей убегал куда-то под плоскую, выступавшую из стены почти на два метра плиту известняка. В другом конце зала журчал небольшой водопадик, там к руслу подземного ручья скатились большие каменные шары, словно вылетевшие из лузы великанского биллиарда. Басманову показалось, что у ближайшего к нему шара лежит темная фигура, похожая на раскинувшего руки человека, но, чтобы рассмотреть ее получше, нужно было пересечь ручей и подняться по каменной осыпи. Поскольку в инфракрасном спектре загадочная фигура тепла не излучала, Басманов решил, что на сегодня с него мертвецов хватит, и занялся выбором места для привала. В конечном итоге он устроился на каменистом склоне, сбегавшем к весело журчавшему ручью, и разложил на рюкзаке-контейнере свою нехитрую снедь – нарезанное тонкими полосками витаминизированное мясо, слегка заплесневевшие, но вполне съедобные лепешки, оставшиеся от сделанного им еще в Оше запаса, высушенные по старинному рецепту перуанских индейцев ломтики картофеля-чуньо. Очень хотелось шоколада, но последнюю плитку он доел еще неделю назад, в старых туннелях. Воды во фляге оставалось меньше половины, и поначалу Влад собирался наполнить ее из ручья, но вспомнил предостережение старого кама и решил не искушать судьбу. В конце концов, пока что Талгат его не обманывал, разве что слегка водил за нос...

Поев, Влад собрал немногочисленные следы своего пикника в мешочек из не пропускающей запахи пленки и закопал его на берегу, завалив для надежности камнем. Теперь можно было продолжать путь, вот только определить, какое из отверстий, зиявших в стене над ручьем, ведет в правильном направлении, без подсказок некстати исчезнувшего старика оказалось значительно труднее. Басманов заглянул в пару ближайших нор – ничего особенного, туннели, не такие узкие, как тот, которым он сюда добирался, с низким потолком и гладким, почти отшлифованным полом. Словно огромные земляные черви проложили их тут в незапамятные времена. Во втором туннеле чувствовался тошнотворный запах какого-то не слишком чистоплотного животного. Влад насторожился – в сочетании с предполагаемым мертвым телом на том берегу ручья этот запах наводил на неприятные мысли. За время путешествия ему неоднократно приходилось слышать страшные истории про обитателей пещер, хотя ни в талибских подземельях Пактии, ни в старых туннелях под Гиндукушем он не встречал никого крупнее и опаснее заблудившегося в подгорных лабиринтах горного козла. Люди, само собой, не в счет – они-то как раз опасней всех, но страшные истории, как правило, рассказывались не о людях. Старик, кажется, поминал какое-то существо по имени жус-аты. Пещерный медведь? Уж больно противный запах. Этим туннелем пользоваться определенно не хотелось.

«Хаома покажет дорогу», – сказал Талгат. Интересно, что он имел в виду? Влад развязал подаренный кожаный мешочек, высыпал на ладонь пригоршню серого порошка. Легкий как пыль, но очень ароматный. Не удержался, понюхал – хотелось заглушить забивший ноздри запах мертвечины, оставленный неведомым существом из круглого туннеля.

Сразу стало легче. На этот раз хаома пахла ледяной свежестью раннего утра в горах, морозной чистотой ледниковых озер, белым вишневым цветом, облетающим с тонких ветвей. Влад с трудом заставил себя высыпать порошок на плоский камешек и поднести к нему огонек зажигалки.

Он ожидал повторения давешнего фокуса с невидимым огнем, но ошибся – видно, для того чтобы делать пламя, различимое только в инфракрасном спектре, требовалось специальное умение. Хаома загорелась нормальным синеватым пламенем, распространяя вокруг хорошо уже знакомый Владу терпкий аромат. Тоненькая струйка белесого дыма, неуверенно побродив над крохотным костерком, вдруг задрожала и явственно потянулась к самому дальнему отверстию – хорошо еще, не тому, которое пахло зверем.

– Что ж, – сказал Влад догоравшему костерку, – надеюсь, ты ничего не перепутал...

Он подошел вплотную к стене и примерился. Вход в указанный хаомой туннель располагался на высоте в пятнадцать метров над каменной плитой, под которую убегал ручей. Пятнадцать метров почти отвесной скалы. Как прошла этот путь инвалидная команда во главе с Талгатовым внуком, Басманов откровенно не понимал. Спросить бы, да не у кого. Что ж, решил Влад, туннель наверняка не хуже других, да и ползать по нему вряд ли кто ползает, разве что какой-нибудь подземный птеродактиль. Вряд ли в этих пещерах обитают крупные хищники с присосками на лапах...

Он расшнуровал рюкзак-контейнер и выложил на камни свое альпинистское снаряжение – крючья из биостали, почти невесомые, но выдерживающие вес в несколько тонн, складной альпеншток, фал из генетически модифицированного джута. Все эти причиндалы, хотя и очень легкие, занимали почти треть полезного места в рюкзаке, и в ходе подготовки операции Басманов, как тигр, бился с Минотавром за каждый кубический сантиметр в контейнере. Рюкзак-контейнер для диверсанта, выполняющего миссию в автономном режиме, – вещь наиважнейшая. И дом, и система жизнеобеспечения, и средство защиты. Влад, привыкший сам собирать свое снаряжение, пытался доказать Минотавру, что вместо того же альпенштока можно взять несколько менее объемных и более полезных вещей, но переспорить машину не сумел. В конечном итоге альпеншток, конечно, пригодился, как и многие другие навязанные Минотавром приспособления, но Басманов по-прежнему считал, что мог бы прекрасно обойтись и без него.

Он подхватил крючья, закинул рюкзак-контейнер за плечи и полез на скалу.

Благополучно преодолев первую треть подъема, Влад остановился, чтобы сделать передышку. Выступ, на который он опирался, не достигал и десяти сантиметров в ширину, и отдыхать приходилось в крайне неудобной позе – прижавшись к скале с растопыренными руками, цепляющимися за микроскопические трещины. Пока что Басманову вполне удавалось обходиться не только без альпенштока, но и без крючьев – они сиротливо позвякивали в кармане куртки, свидетельствуя в пользу человеческого разума перед ИскИном. Пока Влад переводил дыхание в окружающей его темноте что-то неуловимо изменилось. Несколько секунд он не понимал, что именно, просто почувствовал, что все тело под плотной защитной тканью покрывается гусиной кожей. Словно леденящий ветер подул откуда-то из подгорных глубин...

Басманов перестал дышать и обратился в слух. Повернуться он не мог – кошки и так держались на честном слове, приходилось стоять, как при полицейском задержании, – ноги расставить, руки к стене, мордой в камень. Сначала он не слышал вообще ничего, кроме знакомого дружелюбного журчания ручья, но гнетущее чувство не исчезало, и Влад терпеливо ждал. Дождался – где-то за спиной, слава богу, достаточно далеко, кажется, за ручьем, кто-то вздохнул. Не то чтобы громко, но в нарушаемой только шумом бегущего потока тишине пещеры звук этот был слышен отчетливо. Какое-то время было тихо, а потом стало слышно, как под лапами невидимого существа скрипит песок. Влада прошиб холодный пот – звуки явно приближались.

С плеском скатились в ручей выскочившие из-под лап пещерного обитателя камни. Метров пятнадцать, как бы не меньше... Басманов представил, как неведомая тварь поднимается на дыбы и слизывает его со скалы длиннющим, вытягивающимся, как у хамелеона, языком. Здоровая, должно быть, зверюга, вон как песок хрустит... Он приказал себе не думать о том, что двигалось сейчас в темноте за его спиной, и прикинул, куда лучше поставить ногу. Нашарил небольшое углубление в камне сантиметрах в тридцати выше того уступчика, на котором стоял. Осторожно перенес вес тела на другую ногу, уцепился за острый каменный выступ, подтянулся... Вроде бы получилось. Снизу по позвоночнику прокатилась волна обессиливающего страха. Какой-то детский, иррациональный страх перед невидимым чудовищем, рыскающим в ночи, нападающим со спины, которого невозможно увидеть...

Отчаянно хотелось повернуть голову и посмотреть, что же движется там, в темноте. Казалось, стоит увидеть хотя бы смутные контуры, очертания неведомого существа, и давящий страх отпустит. Он уже начал выворачивать шею, чтобы разглядеть сбегающий к ручью каменистый склон... и едва не потерял равновесие. Мгновенный приступ головокружения заставил Басманова вновь ткнуться лицом в холодную сырую скалу, и это ощущение слегка отрезвило его. Что бы ни пробиралось сейчас вдоль ручья, ему следовало как можно скорее лезть вверх, а не отвлекаться на изучение подземной фауны. Даже если подземный житель и умеет лазать по отвесным скалам, то оборонительная позиция в устье туннеля куда предпочтительней беспомощной позы распластанного на камнях человека-паука. В туннеле от взбирающегося на скалу зверя можно отбиться даже пресловутым альпенштоком, особенно если попасть острием в глаз...

Торопиться Басманов все же не стал. Судя по доносившимся снизу неясным звукам, невидимый обитатель пещеры с громким плеском перешел ручей и добрался до того места, где Влад жег костерок из хаомы. За это время Влад не спеша приблизился к своей цели еще на метр. Дальше начиналась сплошная гладкая, словно отшлифованная поверхность, в которую даже крючья воткнуть представлялось делом практически невозможным. До жерла туннеля оставалось чуть больше двух метров.

Басманов почувствовал, как стягивается кожа на затылке. В других обстоятельствах можно было спуститься вниз и попробовать восхождение к туннелю с какой-нибудь другой исходной позиции. Но не сейчас.

Запах, источаемый невидимым зверем, достиг его ноздрей. Это был не тот тяжелый, тошнотворный запах мертвечины, которым пропитались стены обследованного им лаза. Зверь распространял вокруг себя острый аромат мускуса, перемешанный с запахом свежей земли. Басманов заставил себя дышать ртом – запах пещерного жителя раздражал его. Не могла, что ли, эта зверюга пойти на прогулку другой дорогой?.. Что привело ее в зал ручья? Непонятное темное тело, нашедшее свой последний приют у подножия гигантских биллиардных шаров, или всепроникающий аромат сожженной им хаомы?

Пальцы Басманова лихорадочно ощупывали ровную каменную поверхность. Одна-единственная расщелина, в которую можно загнать колышек, одна-единственная...

Ничего. Голая, гладкая, едва ли не отполированная скала.

Но если кто-то когда-то спускался вниз из этого чертова туннеля, не по воздуху же он летал... Где-то должен, где-то обязан быть путь...

Темнота под ним вдруг громко и отчетливо вздохнула – Владу показалось, что пасть пещерного невидимки захлопнулась едва ли не в полуметре от его ног. Как существо смогло бесшумно преодолеть расстояние между погасшим костром и скалой, Басманов так и не понял.

Влад выбросил левую руку куда-то вверх и в сторону, туда, где должна была простираться ровная гладкая каменная поверхность. Пальцы зацепились за трещину. Крохотную, почти неразличимую трещину. Камень крошился под крепкими пальцами Влада, пытающегося расширить узкую щель между двумя пластами породы. Секунды убегали стремительно.

Расширил. Внизу явно что-то происходило – он это чувствовал, хотя и не мог с уверенностью сказать, что именно. Пальцы вдруг потеряли чувствительность – он уже не замечал влажного холода скалы. Успокоился, отдышался. Не до маскировки сейчас – проклятая тварь наверняка или видит в темноте не хуже его самого, или с успехом заменяет зрение обонянием и слухом. Держась на одной руке, Влад потянул из-за пояса складной альпеншток, раскрыл его и что было сил ударил по скале.

Звук удара раскатился по всей пещере. Зверюга внизу даже перестала вздыхать, но, как только многоголосое эхо затихло, громко и неодобрительно заворчала. Плевать – альпеншток вошел глубоко в трещину, позволив Владу подтянуться и выиграть еще добрых полметра. Только вот встать здесь было совершенно не на что...

– Насяльник, – сказал вдруг кто-то свистящим шепотом, – а, насяльник, чего стоишь, как баран безрогий... руку давай... быстрее...

Раздумывать он не стал – потом успеется. Повис на левой руке – альпеншток предательски дрогнул в расщелине – и протянул правую руку вверх, туда, откуда слышался голос. Пальцы нащупали холодную, обтянутую сухой кожей кисть, сжали ее. Не выйдет, успел подумать Басманов, я тяжелее едва ли не в три раза – и сам упаду, и старика вниз сброшу...

В следующую секунду его с нечеловеческой силой рванули вверх. Ощущение было такое, что рука попала в блок подъемного механизма – он едва успел отпустить альпеншток и оттолкнуться ногами. Острый каменный выступ разодрал ему кожу на подбородке, и Влад с изумлением обнаружил, что лежит на гладком полу туннеля.

– Ну, дед, – сказал он, поднимаясь и поправляя рюкзак, – ты силен...

И осекся. Никакого старика в туннеле не было.

Двадцать лет назад новоиспеченный доктор философии Джеймс Дэвид Ки-Брас впервые переступил порог Агентства. В его активе имелись: Оксфорд, откуда он вышел подающим надежды специалистом по культуре Юго-Восточной Азии, полтора года службы на флоте (начиная с прадедушки Филиппа, потонувшего вместе с «Биркенхедом», карьера офицера флота считалась единственно достойной мужчин рода Ки-Брасов), недолгий дипломатический опыт в роли второго секретаря посольства в Маниле и диссертация, посвященная истории разведки в Китае. В Агентство, разумеется, с улицы не попадали: предложению, которое сделал Джеймсу корректный господин в твидовом костюме, появившийся словно бы из ниоткуда в пабе, где молодой доктор философии отмечал с друзьями блестящую защиту своей диссертации, предшествовал целый ряд тайных переговоров и консультаций. Не обошлось, разумеется, без рекомендации профессора Донелли, известного некоторым старейшим сотрудникам Агентства как полковник Донелли, а также без лестных характеристик, данных ни о чем не подозревавшему Ки-Брасу его бывшим флотским начальством. Сыграло свою роль и происхождение: семья Джеймса была истинно британской, сохранявшей традиции давних дней. Несколько поколений офицеров флота; дедушка Эдвард погиб на Фолклендах; отец, Дэвид Ки-Брас, отличился во время операции «Щит Ахилла», когда небольшой отряд миротворцев двое суток удерживал военный аэродром под Скопье, осаждаемый беснующимися мусульманскими ордами. Тем не менее проверяли Джеймса тщательно: особенно дотошно изучали генетическую карту, а во избежание накладок (бывали случаи, когда меченые за взятки или обманом исправляли карты, хранившиеся в Национальном Генетическом Банке) устроили ему небольшое обследование в «хитром» госпитале Агентства. Для этого пришлось спровоцировать у проверяемого приступ аппендицита, но результаты превзошли все ожидания: сомнительная развилка в седьмом поколении, которую компьютеры Национального Банка были склонны считать примесью французской крови, оказалась наследством прапрабабушки из Уэльса. К тому же кандидату удалили аппендикс, правда, лишенный каких-либо признаков воспаления. Одним словом, к тому времени, как корректный господин, появившийся в оксфордском пабе, отвел Ки-Браса в сторону для небольшой конфиденциальной беседы, Джеймс был взвешен, измерен и найден подходящим для работы в святая святых европейской безопасности.

Как специалиста по Азии его сразу же определили в Седьмой отдел, занимавшийся наркоторговлей. Во главе отдела стоял Шон Фаррелл, сухой и жесткий, как шотландский бифштекс, офицер, пришедший в Агентство из военной разведки. К большому удивлению Джеймса, этот грубый, лишенный даже намека на светский лоск армеец пользовался безусловным уважением сотрудников отдела. Его осведомленность обо всем, что так или иначе было связано с наркотиками и наркоторговлей, казалась почти сверхъестественной. Он знал все – технологию производства «дрима», молекулярные схемы ЛСД, номера счетов героиновых королей Турции и Ливана в банках Люксембурга, расположение подъездных путей к плантациям коки близ селения Сан-Агустин в колумбийских джунглях и многое, многое другое. От сотрудников, курировавших региональные отделения Агентства, Фаррелл требовал такого же всеведения. Довольно скоро Джеймсу пришлось смириться с тем, что для продвижения по службе ему необходимо выучить наизусть тысячи туземных названий и имен, хранить в памяти особенности рельефа горного Таиланда, ориентироваться в сезонных колебаниях климата и влиянии муссонных дождей на урожай маковых плантаций в среднем течении Меконга. Любая некомпетентность каралась незамедлительно и строго, а нерадивых сотрудников Фаррелл безжалостно и грубо высмеивал. Дисциплина в отделе царила армейская, случайные люди там не задерживались. К своему огромному изумлению, Джеймс не только не вылетел из Седьмого отдела в первые несколько месяцев, но и приобрел репутацию крупного специалиста по «золотому треугольнику». Возможно, причиной тому было его честолюбие – любимому ученику профессора Донелли нелегко было вынести, что какой-то неотесанный армеец знает Восток лучше. Так или иначе, с тех самых пор сетевой оператор Джеймса отслеживал все, что творилось в богом забытом уголке Юго-Восточной Азии на границе Мьянмы, Лаоса и Таиланда, регулярно представляя хозяину аналитические отчеты. Ки-Брас давно уже не занимался наркотиками – последние пятнадцать лет его деятельность в Агентстве была всецело посвящена борьбе с терроризмом, но заведенная много лет назад традиция не нарушалась.

Именно поэтому, беседуя с новообретенными братьями по Обществу Зеленого Дракона, он чувствовал себя играющим на своем поле. Да и Тонг наверняка знал, что его гость без труда ориентируется в мешанине экзотических названий и подробностей, которыми был уснащен его рассказ. Многословие водяного короля не мешало Джеймсу улавливать суть дела, хотя и раздражало. Ки-Брас подозревал, что оно также вызвано страхом.

– Друг мой, – говорил Тонг, – если ты представляешь себе паутину старых караванных путей, связывающих районы, в которых сосредоточено... э... сельскохозяйственное производство, с центральными областями материка, ты не сможешь не согласиться с тем, что контролировать передвижение по этим путям невероятно тяжело. Отчасти поэтому значение таких троп катастрофически снизилось за последние десятилетия, уступив место новым технологиям наподобие тех, о которых рассказывал нам наш уважаемый доктор. Многие даже считают, что подобная форма транспортировки стала уделом истории. Но это неправильно, хотя, разумеется, интенсивность движения по старым караванным тропам существенно уменьшилась. И все же, пока существуют лошади и умеющие обращаться с ними люди, караваны будут ходить. Места там дикие и люди тоже, для них и простой автомобиль-то в диковинку. Преимущество караванных троп в том, что, зная обычаи тех мест, разбираясь в тамошних наречиях и представляя себе, куда ведет та или иная тропа, зайти можно очень далеко...

– Друг мой, – перебил его Ки-Брас, – давай зайдем настолько далеко, чтобы предмет нашей беседы оказался от нас совсем-совсем близко.

Тонг захихикал.

– Как угодно. Считай, что мы сделали большой прыжок. Два месяца назад по одному из этих путей под видом охранника каравана прошел человек, который наверняка известен тебе под именем Зеро.

Продавец Дождя замолчал, выжидательно глядя на Джеймса. Тот невозмутимо пожал плечами.

– Когда ты говоришь так, друг мой, значит ли это, что ты видел его собственными глазами? И потом, откуда мне знать, кого ты имеешь в виду?

– Стал бы я посылать тебе мяч для гольфа, если бы не имел в виду того самого, – буркнул Тонг. – Сам я его, разумеется, не видел. Но у меня есть свидетель, показания которого, без сомнения, тебя заинтересуют.

Джеймс неторопливо вытер уголки рта влажной салфеткой.

– Этот свидетель здесь?

– Разумеется, – Тонг довольно осклабился, – это мой самый ценный гость за долгие, долгие годы. Как же я могу отпустить такого важного господина? Нет, он повсюду сопровождает меня в моих передвижениях и теперь только и ждет момента, чтобы присоединиться к нашему скромному ужину.

Продавец Дождя повернул один из массивных перстней, украшавших его толстые короткие пальцы. В ту же секунду овальная дверь ушла в потолок и в проеме показалась страшная тигровая морда.

– Сучонга сюда, – распорядился Тонг.

Не прошло и минуты, как двое охранников ввели в комнату пожилого тайца, прижимавшего к груди откормленного массивного шарпея. Перешагнув порог, он остановился, обводя собравшихся затравленным взглядом, и еще крепче вцепился в свою собаку.

Тонг небрежно махнул телохранителям, и те бесшумно исчезли.

– Господин Сучонг, – представил вошедшего Продавец Дождя. – И его любимый пес Мо.

Шарпей приоткрыл один глаз и недовольно заворчал. Таец дернулся, как от удара током.

– По причинам, которые станут понятны позже, господин Сучонг очень привязан к своему любимцу. Простим ему, если он будет вести себя несколько невежливо и не притронется к угощению – ведь руки у него все время заняты. Однако это не помешает ему описать человека, которого он видел в перевалочном лагере в Лайхоре. Когда произошла эта встреча, доктор?

– Восемнадцатого сентября, с вашего позволения. – Ли деликатно кашлянул. – Господин Сучонг – аудитор финансовой компании, принадлежащей моим клиентам. В этот день он находился в Лайхоре с инспекторской проверкой. Прошу вас, господин Сучонг, опишите человека, которого вы встретили в перевалочном лагере.

Таец заговорил медленно, размеренно, как автомат, опустив веки и не глядя на собравшихся за столом. Чувствовалось, что он выучил свою историю наизусть – так часто приходилось ему повторять одно и то же.

– Этот человек пришел с караваном из Лаоса. Большой караван, тридцать охранников. Он был одним из них. Я увидел его издали, он сидел у костра с другими солдатами и чистил оружие. Большой, высокий, шесть футов и шесть дюймов приблизительно, и широкий. Не толстый, но крупный. Можно сказать, грузный, похожий на медведя. Очень подвижный. Волосы короткие, он бреет голову. Когда сидит, наклоняет ее вот так, – Сучонг сделал плавное скользящее движение шеей, стараясь не потревожить собаку. – На лице, вот здесь, – он дернул щекой, – кожа чуть светлее, там было пятно от ожога, потом его вытравили. Но даже если бы и не это пятно – я все равно узнал бы его. Это человек, которого зовут Зеро, террорист. Когда-то мы встречались в Бангкоке. Я работал в штаб-квартире «Аквариус Интернешнл», в сорок шестом наш офис захватили подпольщики. Они требовали освобождения своих товарищей из тюрьмы Джинмэй, но власти казнили заключенных, и тогда террористы убили всех, кто находился на захваченном этаже, – всех, кроме меня. Пуля попала мне в челюсть, и все лицо залило кровью – им, должно быть, показалось, что у меня разворочена голова. Но я остался жив, и я видел лицо их главаря, когда он снял свою маску. Это был он, тот, кого террористы называли Зеро, тот, кто, как говорят, стер с лица земли Куала-Лумпур и уничтожил самого Маркуса Бейли в его собственном доме. Я не забыл бы это лицо и за порогом смерти. И вот в Лайхоре я увидел его вновь, он притворялся простым охранником каравана, который шел на северо-запад, к Хайлару. Я был поражен страхом. Я не посмел никому сказать о том, что узнал этого человека. Меня словно парализовало, я сидел и трясся как в лихорадке, вспоминая тот день, когда меня и моих коллег расстреливали в Бангкоке. На следующий день караван ушел, но я все еще боялся. Прошла, наверное, неделя, прежде чем я начал осторожно наводить справки. Оказалось, что этот охранник исчез, когда караван проходил по Пешаварскому тракту. В тех местах человеку пропасть несложно, поэтому никто не стал подниматъ лишнего шума. Но я не сомневался, что он жив, только скрывается где-то в горах. Я по-прежнему не знал, что делать, ведь мне следовало сообщить о своей встрече с террористом сразу же, а я испугался. И я решил молчать...

Сучонг оборвал рассказ и принялся нервно поглаживать собаку. Повисла странная тишина, которую нарушало только чавканье Тонга и постукивание его палочек о тарелку.

– Вот почему мы узнали об этом так поздно, – сказал наконец Продавец Дождя и громко рыгнул. – В компании, где служил наш памятливый друг, проверки лояльности проводятся регулярно, но выборочно. Господин Сучонг попал на прием к мнемохирургу только восемь дней назад. Тогда-то и выяснилось, что он пытался утаить факты, имеющие невероятно важное значение для судеб нашего мира.

– Я не думал, что это так важно, – равнодушно сказал Сучонг, – я просто был очень напуган. Ведь я видел этого человека так же близко, как и вас сейчас....

– Разумеется, – кивнул Тонг. – Откуда простому бухгалтеру знать, что от Пешавара на север идут подземные туннели, которые были прорыты талибами еще полвека тому назад. И что эти туннели, по слухам, тянутся до долин Центрального Турана, откуда уже рукой подать до Дальнего периметра... Мне-то сразу стало ясно, куда нацелился Зеро. А в сочетании с информацией доктора Ли картина получалась такой мрачной, что у бедного торговца не хватило духу держать эти тайны при себе. Тогда-то я и решил поделиться ими с тобой, мой многоопытный белый друг. Мне представляется, ты один можешь оценить по достоинству масштабы грозящей нам катастрофы.

Ки-Брас молчал, задумчиво поглаживая хрустальный бокал с водой. Таец, закончивший рассказ и чувствовавший себя заметно спокойнее, чем в начале разговора, не отрываясь смотрел на сверкающий в центре стола сосуд.

– Господину Паркеру требуются доказательства, – проницательно заметил Амадеус Ли. – Много, много доказательств. Гораздо больше, чем он уже получил!

– Вы несправедливы, старина. – Джеймс поставил стакан на стол, так и не отхлебнув. – Доказательств я пока не получил вовсе. Занимательная история о том, как одному японцу вместо одиннадцати ящиков с дурью прислали одиннадцать ящиков с черт-его-знает-чем; не менее поучительная притча о том, как опасно ходить по старым караванным тропам в диких районах Азии, где можно запросто пропасть без вести... Друзья мои, я полагаю, мы здорово развлеклись. Предлагаю налить доброму Сучонгу немного воды – он заслужил награду за интересный рассказ. Вот только что мне докладывать своему начальству?

– Вряд ли добрый Сучонг примет наше скромное угощение, – промурлыкал Продавец Дождя, казалось, нисколько не смущенный скептицизмом своего гостя. – Он, знаешь ли, немного чудаковат. Последние несколько дней ни за что не расстается с Мо – и ест, и спит только рядом с ним. У него в комнате есть специальный ремень с ошейником, пристегнутый к ножке кровати. Так можешь себе представить, Джимми-бой, Сучонг даже спит не на кровати, а на циновке рядом с подстилкой Мо – чтобы быть поближе к любимцу! Но воды мы ему все-таки нальем.

Он крепко ухватил сосуд с водой за толстую изогнутую ручку и нацедил драгоценной влаги в хрустальный бокал. Джеймс, с любопытством следивший за этой сценой, отметил, что таец непроизвольно облизал вновь побледневшие от волнения губы.

– Дорогой Сучонг, – голос Тонга плавился и таял, как растопленное масло, – прими эту воду в знак нашего глубочайшего уважения и признательности за твою историческую миссию. Своим запоздалым признанием ты, пусть и невольно, спас наш мир. Можешь отпустить пса, здесь он никуда не убежит...

– Благодарю, господин Тонг, – Сучонг низко наклонил голову, но собаку не выпустил. – Боюсь, что я не очень... не очень хочу пить...

«Что за бред, – подумал Джеймс, – он же смотрел на воду, как девственник на шлюху... И при чем здесь собака? Тонг, старая китайская перечница, на этот раз ты превзошел сам себя...»

– Ты выпьешь, Сучонг, – сказал Продавец Дождя по-прежнему ласково, – ты выпьешь, чтобы не обижать нашего гостя. И меня, кстати. – Он подвинул бокал совсем близко к краю стола. – Присаживайся, так тебе будет удобнее. И собачку держать, если уж тебе так хочется, можно одной рукой.

Таец медленно, словно совершая невероятное усилие, опустился на единственную свободную циновку – спиной к двери. Шарпей подергал широким кожаным носом и потянулся к столу. Сучонг еще крепче сжал его толстый загривок и умоляюще посмотрел на Тонга.

– Конечно, конечно, дорогой Сучонг, – любезно ответил тот на невысказанную просьбу. – Все, что есть на нашем столе. Держи, Мо! – И Продавец Дождя небрежным движением кинул в Сучонга жирным куском утки. Пес дернулся, блеснули белые клыки, клацнули сильные челюсти. На висках и морщинистом лбу тайца выступили крупные капли пота.

– Прошу вас, господин Тонг...

– Хорошо, хорошо! Корми свою собаку сам! Да не забудь про воду! Джимми, тебе, наверное, любопытно, почему наш друг так волнуется за своего пса? Видишь ли, у него небольшие проблемы с сердцем. Мои врачи вшили туда одно устройство... нечто вроде реле, только очень-очень маленького... крошечного. Пока оно получает сигнал от ультразвукового передатчика, сердце почтенного Сучонга работает, как говорят французы – parfait! – великолепно! Мы все можем позавидовать сердцу нашего друга, Джимми, без дураков! Но беда в том, что передатчик обладает крайне ограниченным радиусом действия – три метра, от силы четыре. По-видимому, более мощных не нашлось на складе. А вшит этот передатчик в толстую задницу прожорливого пса Мо, поэтому Сучонг с ним и не расстается. Конечно, он пытался найти передатчик... только он ведь тоже очень маленький, можно сказать, миниатюрный. Триумф нанотехнологии, господа!

– Господин Тонг, – таец поднял голову, и Джеймс увидел, что глаза его полны слез, – вы обещали... обещали удалить это устройство, когда я все расскажу вашему гостю... вы обещали... Я все рассказал, я больше ничего не помню, да вы же и сами знаете... Пожалуйста, пожалуйста... выньте из меня эту бомбу... я буду верен вам до конца своих дней, я буду служить вам, как родному отцу... господин Тонг...

– Хорошо, хорошо, – Тонг махнул пухлой ладонью, – я распоряжусь, чтобы тебе сделали операцию. После ужина. Так что есть тебе сейчас не стоит, а воды все же выпей...

Сучонг судорожно вздохнул и склонил голову. Слезы катились по его пергаментным щекам.

– Благословение небес да пребудет с вами, господин Тонг...

Продавец Дождя вдруг поднял руку и начертил в воздухе какую-то волнистую фигуру. Джеймс с интересом посмотрел на него.

– Черт возьми, старина, давай все же вернемся к разговору о доказательствах...

– Не раньше, чем ты поверишь словам этого почтенного человека, – сказал Тонг. – Я полагаю, это произойдет достаточно быстро.

Все еще продолжавший всхлипывать таец осторожно положил Мо на циновку рядом с собой и, придерживая его одной рукой за загривок, потянулся к бокалу с водой, стоявшему на краю стола.

В это мгновение дверь позади него бесшумно распахнулась, и Джеймсу стало ясно, что знак, начертанный Тонгом в воздухе, не имел никакого отношения к ритуалам Зеленого Дракона, как он первоначально подумал. Возникший в проеме охранник в тигровой маске кинул в комнату какой-то темный предмет, и предмет этот, перелетевший через голову Сучонга и мягко приземлившийся на лапы в полуметре от Джеймса, оказался кошкой.

Черной, без единого пятнышка сиамской кошкой, сверкающей огромными зелеными глазами. Насмерть перепуганной, как тотчас же понял Джеймс.

Взрослая сиамка никогда не испугалась бы такого толстого и неповоротливого пса, как Мо. Эти кошки не боялись вообще ничего, в них текла древняя кровь зверей, выведенных для охраны священных особ королевской крови, правивших некогда на родине Сучонга. Но кошка, оказавшаяся в комнате, была чуть взрослее котенка. Сначала ее испугал страшный человек в маске тигра, потом полет, закончившийся в непосредственной близости от собачьей морды. Несколько секунд кошка и Мо не отрываясь смотрели друг на друга. Сучонг, как в замедленной съемке, все еще продолжал тянуться к бокалу с водой, уже понимая роковую сущность этого движения. Прошла секунда, потом вторая и третья, и тут кошка стремительным броском перемахнула через колени Джеймса и бросилась в открытую дверь. Охранник посторонился, давая ей дорогу.

Сучонг, почти дотянувшийся до бокала, резко качнулся назад. Мо зарычал и стал вырываться из-под придавившей его к циновке правой руки тайца. Он был слишком раскормлен для того, чтобы двигаться с быстротой кошки, поэтому ему не удалось освободиться сразу, И все же он вырвался раньше, чем Сучонг успел схватить его второй рукой.

Пальцы тайца вцепились в шерсть на задней лапе шарпея.

Сучонг повалился назад в судорожной попытке удержать собаку за лапу и, задев ногой за край стола, перевернул его. Тарелки с недоеденными яствами, бокалы, сверкающий сосуд, в котором еще оставалось около литра воды, – все это оказалось на полу. Мо пронзительно тявкнул – видимо, таец причинил ему боль, – на мгновение обернулся, чтобы огрызнуться и цапнуть Сучонга за кисть, и, окончательно обретя свободу, бросился по длинному коридору за улепетывавшей что есть мочи маленькой испуганной кошкой.

– Господин, – закричал таец пронзительным голосом, колотя кулаками по мягкому ворсу ковра, – господин, верните его, верните Мо...

Тонг вскочил на ноги, спасаясь от льющихся из-под перевернутого стола соусов. Джеймс, сидевший чуть дальше от эпицентра катастрофы, спокойно смотрел на бьющегося в истерике Сучонга. Что касается высокоуважаемого доктора Ли, то он, стараясь не глядеть на творившиеся в комнате ужасы, с невозмутимым выражением лица оттирал салфеткой жирное пятно, оставленное на лацкане его пиджака кусочком свинины по-кантонски.

– Посмотри на этого человека, Джимми-бой, – возбужденно проговорил Продавец Дождя, – он умирает для того, чтобы ты поверил ему!

Лай поглощенного охотой Мо доносился уже откуда-то издалека. Тело Сучонга скрутило судорогой. Он попытался привстать, но страшно захрипел и рухнул лицом на ковер.

– Готов, – констатировал Тонг, просунув носок своего ботинка между полом и щекой тайца и перевернув его голову так, чтобы были видны глаза. – Надо полагать, сердце не выдержало.

Ки-Брас поднял брови.

– Надо полагать?

– А ты что же думаешь, я всерьез стал бы тратиться на всю эту электронную ерунду? – Тонг довольно захихикал. – У меня, Джимми-бой, не водится лишних деньжат... Ты слыхал, как в Древнем Китае изобличали преступников?

– Испытание рисом? – Джеймс встал с циновки, подошел и пощупал пульс на шее Сучонга. Таец действительно был мертв.

– Именно, мой образованный друг! Невиновный съедал плошку сырого риса и оставался невредим, а преступник волновался, во рту у него пересыхало, и рис попросту не лез в горло. Вы, западные варвары, впоследствии положили этот принцип в основу своего детектора лжи. Но вряд ли вы знаете, что испытание рисом – только цивилизованная форма древнего магического обряда, существовавшего у народов южного Китая, обитателей джунглей. Колдуны тех племен давали подозреваемым в убийстве гриб-галлюциноген. При этом они произносили заклинания, призывавшие гнев богов на голову настоящего убийцы. И убийца действительно умирал.

– Ты давал ему наркотики? – Джеймс отряхнул руки и отошел к своей циновке, но садиться не стал. Продавец Дождя покачал головой, на мгновение напомнив Ки-Брасу фарфорового болванчика.

– Незачем было. Он действительно чувствовал свою вину. К тому же это просто чудо, что он сталкивался с Зеро раньше. Не думаю, что в мире найдется хотя бы с десяток людей, оставшихся в живых после знакомства с ним. Как поэтично выразился однажды покойный Сучонг, в глазах этого человека отражается смерть. Так вот, вину он чувствовал, хотя и не вполне понимал, на пути у каких сил оказался. Внушить ему, что он умрет, если пес отойдет от него на несколько шагов, – для моих психологов задача несложная. Впрочем, если бы даже он и выжил, то, уверяю тебя, ненадолго.

Тонг перестал хихикать и внезапно превратился из опереточного китайца в жесткого собранного бизнесмена с глазами убийцы.

– То, что ты здесь услышал, Джеймс, известно лишь нам троим. Мне, доктору Ли и тебе. Все остальные, посвященные даже в частичку тайны, мертвы. Мертв Брукхаймер, мертвы те, кто следил за ним. Сучонг лежит перед тобой, а мнемохирург, доложивший нам о его предательстве, погиб в автокатастрофе вечером того же дня. Эта тайна принадлежит нам. Ее разглашение грозит неисчислимыми бедами. Подумай, и ты поймешь, что я прав.

– Допустим, – медленно произнес Джеймс, глядя на Амадеуса Ли. – Извини, что я сомневаюсь, но тебе-то какой резон лезть в эту игру?

Продавец Дождя удрученно покачал головой.

– Когда королева сделает тебя рыцарем в ознаменование твоих великих заслуг перед Белым Возрождением, ты, может быть, вспомнишь своего бедного друга, указавшего тебе путь во тьме. Но меня уже не будет с тобою, Джимми-бой. Сегодня – последняя ночь для старого толстого Тонга, вскоре он последует за тем, кто лежит сейчас перед нами грудой ни на что не годного больше дерьма. Видишь ли, старый друг, ты знаешь меня немало лет. Я – торговец, и меня нельзя упрекнуть в том, что я равнодушен к своей выгоде. Обычно я действительно стараюсь оставаться в выигрыше, и вряд ли меня можно за это винить. Но сегодня я действовал абсолютно бескорыстно. Я не прошу с тебя денег за то, что ты услышал здесь сегодня, мой благородный друг. Я не прошу даже возместить не столь уж мизерный ущерб, связанный со всей конспирацией, которой был окружен твой визит в мои владения, ведь я сам пригласил тебя, и ты оказал мне честь, явившись сюда. Как ты видишь, я несу немыслимые убытки, убираясь прочь с этого острова и перенося свои опреснители в иное, более безопасное место. И ты еще спрашиваешь – зачем? Да неужели же это не ясно, мой проницательный друг? Я хочу спастись – вот единственный ответ. Я хочу спастись сам и спасти свое дело, и я совсем не уверен, что это будет просто.

– Спастись – от чего? – перебил его Ки-Брас. Интересно, подумал он, распорядится все же Тонг убрать тело и остатки ужина или оставит все как есть – бункер-то все равно через несколько часов взлетит на воздух?

Словно услышав его мысли, Продавец Дождя хлопнул в ладоши и кивнул двум появившимся охранникам.

– Убрать в комнате, принести чай. Где Юй Э? Эта мерзкая собака ее не потрепала?

– Кошка в безопасности, хозяин, – ответил один из телохранителей на кантонском наречии. – Пса мы поймали, что прикажете с ним делать?

– Отдайте повару, пусть приготовит что-нибудь... Юй Э доставить на мой корабль. Итак, – Тонг вновь повернулся к Ки-Брасу, – ты спрашиваешь, от чего спастись? Я скажу тебе, Джимми-бой: от конца света. От гибели нашей цивилизации. Или ты еще этого не понял?

– Ты упомянул, что третью часть истории предстоит рассказать мне, – заметил Ки-Брас. – Что ты имел в виду?

– О, не сейчас, мой благородный друг. – Тонг подошел к Джеймсу совсем близко и потрепал его по плечу. – И не мне, поскольку я собираюсь покинуть этот мир. Ты расскажешь свою часть истории тому человеку, который однажды придет к тебе и покажет знак нашего братства – нефритовый амулет с драконом. Имей в виду, друг мой, это обязательное условие, и оно не подлежит обсуждению. Неважно, когда это случится – ты расскажешь все. И я надеюсь, тебе будет что рассказать, потому что я верю: если кто и может остановить Зеро, то это ты, Джимми-бой.

– Почему ты так уверен? – спросил Ки-Брас хмуро. Тонг пожал плечами.

– У меня достаточно возможностей узнать правду, пусть она даже и скрыта от посторонних глаз. Ты выслеживаешь крыс уже много лет, и за все эти годы ты упустил добычу только однажды. Сам знаешь, когда...

Он замолчал, натолкнувшись на взгляд Джеймса.

Рано или поздно от тебя придется избавиться, подумал Ки-Брас. Ты ценный информатор, Тонг, но ты постоянно зарываешься. Никому не позволено копать так глубоко. Во всяком случае, тебе я этого точно не позволял...

Семь лет назад в Венесуэле Ки-Брас упустил Зеро. То, что это произошло не в ходе хорошо спланированной операции, а в результате стремительного экспромта, вероятность успеха которого, по расчетам аналитиков (разумеется, составленным уже задним числом), составляла около семи процентов, роли не играло. Не имело значения также и то, что он обязательно схватил бы террориста, если бы не предательство одного из офицеров местной резидентуры Агентства. Для Джеймса важным было только одно: он, Ки-Брас, лучший крысолов Агентства, был готов взять Зеро, но не взял его. Разумеется, состоялось внутреннее расследование. Предателя отправили возводить Стену, Ки-Браса на месяц отстранили от оперативной работы, но на его дальнейшей карьере эпизод в Каракасе никак не отразился. Вот только вытравить из памяти позор поражения оказалось невозможно.

Каким-то образом Продавец Дождя узнал о провале Джеймса. И счел возможным выложить эту карту на стол. Неужели он не понимает, что информаторы, шантажирующие своих хозяев такого рода сведениями, живут не слишком долго?

Или понимает? Что он сказал пять минут назад? Собираюсь покинуть этот мир? Тогда все более чем логично. Старый Тонг уходит со сцены – пластическая операция, перемена личного и генетического кода, спокойная старость где-нибудь в Новой Зеландии... Чего бояться человеку, прощающемуся со своей прошлой жизнью? И почему бы ему напоследок не сыграть с открытыми картами?

– Ты правильно все понял, Джимми-бой, – сказал Тонг негромко, хотя Ки-Брас не произнес ни слова. – Разговор начистоту. Знаешь, как я хочу, чтобы мои страхи оказались только бредом выжившего из ума старика? Но если это все же не так, если мы живем в последние дни мира, то глупо было бы таиться друг от друга. В нашей беседе было много недомолвок и намеков, но это не из-за меня, поверь. Я ухожу, но доктору Ли предстоит нелегкая работа – ведь он один из тех, на кого я оставляю свою империю, и было бы весьма неразумно и нерасчетливо рисковать его жизнью и репутацией. Я предвижу обострение отношений с нашими партнерами, весьма обеспокоенными гибелью герра Брукхаймера... Ты должен меня понять, Джеймс, бизнес есть бизнес, и конфиденциальность здесь является непременным условием. Но то, что касается лишь меня и тебя – старого китайского торговца и молодого, полного сил полицейского, – это другое дело. Здесь мы можем говорить прямо.

– Тогда, друг мой, я попросил бы глубокоуважаемого доктора Ли отдохнуть где-нибудь вне пределов этой комнаты. – Ки-Брас повернулся к маленькому адвокату, который, будто ожидая именно такого поворота беседы, не замедлил вежливо наклонить голову. – Для его же блага, разумеется.

Продавец Дождя щелкнул пальцами.

– Проводите доктора Ли в Сад фата-морган, – приказал он появившейся на пороге тигровой маске. – И готовьте погрузку на корабль – через два часа мы отбываем.

Доктор Амадеус Ли встал, еще раз церемонно поклонился и вышел. Дверь захлопнулась.

– Ситуация выглядит следующим образом, Джеймс, – сказал Тонг, когда они остались одни. – Через три дня состоится Большой Хэллоуин. То есть должен состояться, на чем держится вся политика и вся торговля в этом вашем сумасшедшем мире. Человечество станет беднее на три миллиарда голодных ртов и богаче на немыслимое количество природных ресурсов. Говоря о ресурсах, мы, естественно, говорим и о воде.

– Боишься разориться?

– Я не разорюсь, Джимми-бой. Вся моя империя строилась с расчетом на более свободное потребление воды, чем то, которое мы имеем сейчас. Да, я отправляю за Стену сто тысяч галлонов ежедневно, но, поверь мне, это капля в море. Дело в другом.

Тонг сел на циновку, приняв позу лотоса, и принялся медленно раскачиваться из стороны в сторону. Голос его звучал усыпляюще, и Джеймс невольно бросил взгляд на свой массивный «Ролекс». Половина четвертого. До рассвета оставалось немногим более двух часов.

– Если Подполье подготовило операцию по срыву Большого Хэллоуина, последствия могут оказаться чудовищнее, чем ты думаешь. За Стеной три миллиарда человек; сейчас они усмирены и готовы принять свою судьбу, но что будет, если Зеро даст им надежду? Уверяю тебя, Джимми, если Стена будет не то что уничтожена, а просто повреждена, все ваши войска будут сметены раньше, чем вы успеете понять, что произошло. И тогда из глубин материка хлынут орды больных, увечных, озлобленных, жаждущих крови варваров, как это уже не раз случалось в истории нашего мира. А это в любом случае означает крах моего бизнеса, по крайней мере, в этой части света. Докатятся сюда те, кто ждет сейчас за Стеной, – мои опреснители станут первым, что они захватят. Накроете вы их ядерным ковром – кто тогда приползет из радиоактивной пустыни, чтобы пить мою воду? Нет, Джимми, я не настолько наивен, чтобы верить в чудеса. Ты знаешь, я никогда особенно не лез в политику. Белое Возрождение, Черное Возмездие, Подполье... все это трогает меня постольку, поскольку помогает или мешает моему бизнесу. Но сейчас тот случай, когда Подполье не просто мешает, а угрожает самому существованию моей империи. И, как любой император, я защищаюсь.

– Понятно. – Джеймс вновь посмотрел на часы. – А я, стало быть, в твоей шахматной партии проходная пешка?

– Нет-нет, – лицо Тонга выразило неподдельное изумление, – как можно? Ты – ферзь, мой дорогой. Ли – вот кто поистине проходная пешка. Он проявил большое рвение в деле с герром Брукхаймером и теперь рассчитывает получить заслуженную награду...

– Ну и какова же она будет?

Тонг хихикнул.

– Ты имеешь в виду, каковы его шансы увидеть сегодняшний рассвет? Ну, Джимми-бой, у меня не так много надежных людей, способных принимать решения... Ли еще поживет, я полагаю. Правда, наши японские партнеры могут со мной не согласиться...

– Вопрос именно в этом, Тонг, – перебил его Ки-Брас. – Насколько надежен Ли? Откуда тебе знать, что вся история со сделкой Брукхаймера – не деза? Мне, например, кажется очень подозрительным тот факт, что наружке не удалось засечь визитеров Брукхаймера. Ты думал об этом?

Тонг выглядел оскорбленным.

– Думал ли я? Да я лично проверил их всех – сутки не выходил из кабинета мнемохирурга. Это не деза, друг мой, и Ли не двойной агент. Конечно, его могли использовать... Полагаю, что тебе как профессионалу известны примеры таких многоуровневых комбинаций. Но вся история с Сучонгом происходила совершенно независимо от Ли и его людей, и ее контролировал я лично. Полагаешь, я тоже работаю на Подполье?

– Моя работа заключается в том, чтобы не исключать ничего, – сказал Ки-Брас, поднимаясь. – Спасибо тебе, Тонг. Если твои опасения подтвердятся, человек с побрякушкой на шее услышит от меня дивную историю, обещаю.

– Полетишь вингером? – спросил Продавец Дождя, не двинувшись с места. – Шторм, кажется, еще не утих. Воспользуйся моим кораблем, к девяти будешь в Сеуле.

– Благодарю от всего сердца, старый друг. – Джеймс улыбнулся и, снова бросив взгляд на часы, постучал ногтем указательного пальца по массивному золотому корпусу. – Ты заронил мне в душу росток беспокойства. Боюсь, что начиная с этого мгновения мне будет хронически не хватать времени.

– Что ж, тогда давай простимся, – Тонг сделал какое-то сложное, по-змеиному гибкое движение и поднялся на ноги, – потому что увидеться вновь нам придется разве что в следующей жизни...

– Кто может знать наверняка? – Ки-Брас подошел к нему почти вплотную. В ту же секунду он почувствовал, как открывается дверь за его спиной, и увидел справа и слева от себя две квадратные тени. – В любом случае, старина, я не забуду тебя и того, что ты для нас сделал.

С этими словами он протянул Тонгу руку.

Телохранители, вошедшие в комнату, напряглись – Джеймс почувствовал это по мгновенно изменившемуся запаху. Оттуда, сзади, шла мощная волна горьковатого адреналина, а спереди накатывал пряный запах страха, испытываемого Тонгом. Ки-Брас позволил себе мысленно усмехнуться. Похоже, Тонг Хао Лян не слишком доверял клятве Зеленого Дракона.

И правильно делал. Минуту назад Джеймс двумя щелчками по корпусу «Ролекса» активировал одно из наиболее хитроумных устройств из своего арсенала. Гибкая игла диаметром в десятую долю микрона, не видимая глазом и почти не ощущаемая кожей – вся она представляла собой одну гигантскую молекулу квазибелка, покрытую анестезирующей пленкой, – таившаяся в крошечной защитной капсуле в перстне на правой руке Ки-Браса, пробудилась от ледяного сна. Теперь, для того чтобы выпустить ее на тело жертвы, следовало особым образом сдвинуть мышцы ладони. Но Джеймс до сих пор не мог понять, стоит ли ему это делать.

Тем временем Продавец Дождя, не обращая внимания на протянутую руку Ки-Браса, обнял его и привлек к себе, похлопывая по спине толстой ладонью.

– Прощай, Джимми-бой, да хранит тебя твой варварский бог!

– Прощай, дружище. – Джеймс обхватил Тонга за жирные плечи и крепко прижал к себе. Он предполагал передать иглу Продавцу Дождя через прощальное рукопожатие, но объятия были ничем не хуже. Сверхтонкая игла могла отправиться в долгое путешествие сквозь одежду Тонга к его плоти откуда угодно. Минут через двадцать Тонг почувствует легкий зуд в том месте, где игла проникнет под кожу, и, возможно, обнаружит легкое покраснение. Больше ничего – если он будет занят, то не увидит даже этого, поскольку первичные симптомы проходят самое большее через полчаса. Затем игле предстоит некоторое время блуждать по кровеносным сосудам, пока впереди не замаячит ее основная цель. В распоряжении Ки-Браса были иглы двух разновидностей: одни вызывали паралич сердечной мышцы спустя двое-трое суток после инфильтрации, другие, называвшиеся на жаргоне Агентства «охотницами за нейронами», оставляли жертву живой, но полностью разрушали сложные связи в мозгу. Для Тонга Ки-Брас выбрал именно такую иглу.

Но ладонь его оставалась расслабленной.

Что-то говорило ему, что расправляться с Продавцом Дождя сейчас будет большой ошибкой. Даже если игла сделает свое дело спустя неделю, «мальчики Тонга» смогут сопоставить внезапное превращение босса в овощ с визитом господина Паркера. Во всяком случае, доктор Амадеус Ли точно сопоставит. Что тогда? Война с триадами? И зачем? Только оттого, что старый китайский гангстер нашел способ заглянуть в файлы Агентства?

Ки-Брас вздохнул и отпустил Тонга.

«В конце концов, я поклялся не причинять зла своим новым братьям, – подумал Джеймс. – Что там обещал сделать со мной Зеленый Дракон, если я нарушу клятву? Превратить в тень облака? Нет, с этим я могу и подождать...»

Он еще раз дружески улыбнулся Продавцу Дождя и повернулся к двери. Загораживавший проход высокий скандинав с собранными в пучок белыми волосами – старший охраны – смотрел на него равнодушными светлыми глазами.

– Проводите моего гостя к вингеру, – сказал Тонг слабым вздрагивающим голосом. – Он улетает.

«Интересно, а мог старый хрыч всадить на прощание какой-нибудь подарочек мне? – размышлял Ки-Брас, торопясь за скандинавом к выходу из бункера. – Черт его разберет с этими новейшими технологиями... В Лондоне надо будет пройти сканирование... но вообще-то вряд ли – он ждет от меня великих дел. Если все услышанное мной – не деза, работы в ближайшие трое суток будет невпроворот. Что ж, Зеро, не знаю, как ты, а я буду рад встрече».

Ветер немного поутих. Верхушки пальм все еще трепетали, но уже скорее по инерции. Шум, правда, по-прежнему стоял страшный.

Джеймс, пригибаясь, побежал по площадке, огибая гигантские туши геликоптеров, туда, где стоял вингер. Машина принадлежала Амадеусу Ли, но он еще накануне предупредил «господина Паркера», что тот сможет воспользоваться ею для возвращения в Сеул.

Ки-Брас приложил полученный от маленького адвоката ключ к идентификационной панели, откинул фонарь кабины и легко прыгнул внутрь. Подмигнул по-прежнему бесстрастно следившему за ним скандинаву и, не пристегиваясь, резко бросил вингер вверх в режиме вертикального взлета.

Скользя по уходящей в небо дуге над островом Чжуан-до, он успел увидеть внизу размытые пятна гигантских винтов, блестящие грани сталепластовых конструкций, а поодаль, за пальмовой рощей, огромный черный провал, похожий на разинутый в крике беззубый рот самой земли. Там еще недавно билось вырванное теперь сердце острова – установка холодной плазмы. Над провалом громоздился черно-рыжий отвал породы, похожий на исполинскую кротовину.

Высоко в небе Джеймс Дэвид Ки-Брас взял курс на Сеул и, включив автопилот, снял с запястья массивные золотые часы «Ролекс». Внутренняя сторона часов представляла собой миниатюрный компьютер с универсальным подключением к обеим глобальным информационным сетям.

– Привет, Софи, – Джеймс ткнул пальцем в светящийся серебристым светом плоский экранчик. – Получи запись сегодняшней беседы.

– Привет, босс, – отозвалась невидимая Софи. Так звали сетевого оператора Джеймса – виртуальную личность, созданную им еще в период учебы в Оксфорде и с тех пор верой и правдой служившую своему хозяину в лабиринтах информационного мира. Она могла появляться и в зримом обличье, но компьютер в часах был чересчур мал для создания качественного образа. – Запись получена, расшифрована, сохранена в банках памяти А, В и С. Проведен семантический, логический, функциональный анализ вашей сегодняшней беседы. Представить результаты анализа?

– Позже. – Джеймс неожиданно зевнул и только сейчас понял, насколько же он вымотался. – Передай запись под грифом «Конфиденциально. Лично» на адрес директора. Теперь вот что... Подними мне все данные о том, кто имел или мог иметь доступ к моему личному досье начиная с 2045 года. Дальше... данные на всех лиц, обладающих информацией об инциденте 2046 г. в Каракасе. В моем архиве инцидент сохранен как «Фиаско». Возможные связи этих лиц с группой Тонга Хао Ляна, он же Продавец Дождя, он же мой сегодняшний собеседник. Возможные связи с адвокатской конторой «Ли, Ли и Гершензон». Составь многоуровневую карту с использованием формулы концентрических кругов. Все поняла?

– Принято, босс. Что-нибудь еще?

– Подготовь полное досье на крысу. – Он кинул в рот ярко-желтую капсулу стимулятора. – Полное – по сегодняшний день включительно.

– Имя крысы? – бесстрастно уточнила Софи.

«Зеро, – подумал он. – Не могу больше слышать эту кличку».

– Влад Басманов, – сказал Ки-Брас.

– Что ты делаешь в моей комнате? – спросила Дана. Глупейший вопрос, если вдуматься. Когда ты выходишь из душа буквально в чем мать родила и застаешь у себя в номере мужчину, который каким-то образом сумел просочиться через закрытую на замок дверь, тебе вряд ли стоит теряться в догадках относительно его намерений. Следовало, разумеется, не тратя зря времени, вызывать службу безопасности, но Дана чересчур вымоталась за этот казавшийся бесконечным и подбрасывавший все новые неприятные сюрпризы день. Больше всего ее почему-то беспокоила мысль о том, что Карпентер наверняка слышал ее щенячий скулеж в душе. Она потянулась было за одеждой, но вспомнила, что новое белье до сих пор лежит в багажнике «Лексуса». Натягивать ношеные трусики ужасно не хотелось – честно говоря, Дана не могла припомнить дня, когда ей приходилось бы два раза за день надевать одну и ту же вещь. Разве что в юности, проведенной в серых дымных городах Восточной Европы... Она поискала взглядом что-нибудь, во что можно было бы завернуться. Простыня сгодится, но, чтобы ее взять, придется подойти почти вплотную к Карпентеру...

– Извини, – в голосе Фила слышалось что угодно, только не смущение. – Решил поделиться с тобой последними новостями о террористах. «Гавриил» сбит у берегов Панамы, его удалось уничтожить лучевым ударом одной из орбитальных станций...

Она прервала его, взмахнув рукой.

– Пожалуйста, уходи. Мне наплевать на террористов, и я не хочу видеть тебя в своей комнате.

Дана схватила лежащее на кресле голубое платье с жемчужной вышивкой и обернулась им, как полотенцем. Проклятые высокие технологии! Раньше, когда она была совсем еще маленькой, в душах мылись настоящей водой и вытирались настоящими полотенцами. Правда, случалось, что после такого мытья начинала чесаться кожа и болели глаза. Но в такой ситуации она и на чесотку согласилась бы, лишь бы иметь под рукой полотенце.

– А мне почему-то казалось, что тебя это заинтересует. В конце концов, теперь, когда Лос-Анджелес, да и все прочие города Федерации могут спать спокойно, ничто не помешает достопочтенному Роберту Фробифишеру запустить колесо Большого Хэллоуина, разве не так? А тебе – присутствовать при этом событии. Ты еще не забыла, когда все должно состояться? Через два дня, на базе «Асгард», в самой что ни на есть географической заднице. Припоминаешь?

Дана подошла к двери, разделявшей комнаты их сьюта, и распахнула ее. Ну разумеется, замок был открыт. Вот и верь после этого людям. Наверняка портье польстился на крупную купюру и снабдил Фила вторым ключом. Что ж, по крайней мере, с этимублюдком она точно сумеет разобраться. Только не сегодня, сейчас ее сил хватит лишь на то, чтобы добрести до кровати и провалиться в глубокий сон. Но на пути к кровати стоит ухмыляющийся Карпентер.

– Проваливай, Фил, – повторила она. – Мне наплевать на террористов, на Фробифишера и на «Асгард» Я хочу спать, а ты мне мешаешь. Если ты не уйдешь, я вызову полицию, и у тебя будут неприятности.

Его и без того развеселая ухмылка стала еще шире. Блеснули жемчужные зубы – похоже, Карпентер и вправду никогда не экономил на дантистах.

– Что ж попробуй детка. Вот только мне почему-то кажется, что у тебя неприятностей будет больше.

Тонкая ледяная игла кольнула Дану в сердце. Беда не приходит одна, вспомнила она любимое присловье матери. И этот день еще не закончился

– Не понимаю, о чем ты толкуешь, Фил.

Карпентер поднес бокал к тонким бледным губам и сделал большой глоток. Он пьян, подумала Дана, он успел набраться еще в поместье и продолжил здесь. Он потерял контроль над собой... Черт его знает, чем это может закончиться

Однако, когда он заговорил голос его звучал абсолютно трезво:

– За Золтана, – произнес Карпентер, салютуя ей бокалом. – За храброго Золтана Лигетти из Будапешта.

Долгих двадцать секунд – десять биений сердца – она не могла поверить в то, что действительно услышала это имя. Все это время она стояла как дура, держась одной рукой за дверь, а другой придерживая обернутое вокруг бедер шикарное платье от Альгари, Если это блеф, подумала она, то мой испуг выдал меня с головой. Я не ожидала услышать это имя.. а если и ожидала, то меньше всего от Карпентера.

Потом она услышала другой голос – далекий, механический, словно бы рожденный в недрах фата-морганы:

– Кто это? Какой-то твой знакомый?

Это мой голос, с удивлением поняла Дана. И я, кажется, пытаюсь сыграть блондинку.

– Не думаю, – отозвался Карпентер. – У меня никогда не было знакомых среди венгерских полицейских

Он подошел к ней вплотную, почти нежно отцепил ее пальцы от дверного косяка и усадил в кресло. Сунул ей в руки заранее приготовленный бокал с виски.

– Итак, за Золтана?

Дана покачала головой. За этого подонка она пить не станет.

– Первый раз слышу про такого.

– Ну разумеется, моя милая. Но я тебе про него расскажу. Поверь мне, это интересная история. Только рассказывать ее надо не с начала, а с конца.

Жестом провинциального фокусника он извлек из кармана маленькую плоскую коробочку. Дана безучастно следила, как длинный ухоженный ноготь специалиста по связям с общественностью поддевает блеснувшую серебром крышку. Коробочка открылась с резким щелчком, и Карпентер высыпал себе на ладонь несколько матово отсвечивавших шариков. «Наркотики, – испуганно подумала Дана. – Он собирается накачать меня каким-нибудь подавляющим волю препаратом и выжать из меня признание...» Но это оказались совсем не наркотики. Фил вдруг стал метать шарики в стены – сначала в одну, потом в другую. Последние два шарика угодили в потолок и пол. Попадая на твердую поверхность, шарики вытягивались, принимая каплевидную форму, а затем растекались тончайшей едва заметно отсвечивающей в лучах настенных светильников пленкой. Пленка двигалась словно живая, ее края беспокойно шевелились, вытягиваясь длинными плоскими щупальцами. Когда странная субстанция то ли впиталась в стены, то ли просто истончилась до полной невидимости, Карпентер удовлетворенно хмыкнул и убрал коробочку в карман.

– Не хотелось бы, чтобы эту историю услышал кто-нибудь еще, – пояснил он. – Пока что, во всяком случае. Так вот, начнем, пожалуй, с конца. Восемнадцатого сентября 2036 г. старший инспектор венгерской дорожной полиции Золтан Лигетти был найден в своей постели буквально изрезанным на куски – шестьдесят четыре аккуратно отделенных от скелета фрагмента мускулистой плоти. Обнаружившая его пожилая экономка сошла с ума от пережитого потрясения. Дело было достаточно громким, и подробности расследования почти неделю не сходили со страниц газет.

Дана слушала его, испытывая странное безразличие. Цепкие пальцы прошлого все же дотянулись до нее сквозь все эти годы. Только вот испугается ли она их леденящего прикосновения теперь, когда даже электрический стул может показаться избавлением от проклятия стремительно приближающейся старости?

– Стены квартиры были испещрены иероглифами, начертанными кровью, специалисты, расследовавшие убийство, пришли к выводу, что инспектор стал жертвой последователей учения Истинной Каббалы – секты, практиковавшей разнузданную сексуальную практику и человеческие жертвоприношения. Оставалось, правда, загадкой, что общего мог иметь добрый лютеранин Золтан Лигетти с этими богопротивными сектантами.

Карпентер взял со стола большую квадратную бутылку и щедро плеснул виски себе в бокал.

– Расследование вели, понятное дело, местные полицейские. Европол подключили уже только на самом последнем этапе, когда стало ясно, что убийца – или убийцы успели покинуть страну. Кто знает, как бы все обернулось, если б не эта задержка, но в итоге главный подозреваемый – некто Андреас Типфель, называвший себя Первосвященником Сатанаилом – затерялся где-то на Ближнем Востоке. Там, как обычно, шла война, и никому не было дела до полубезумного сектанта, пусть даже и разыскиваемого Европолом...

Карпентер снова отхлебнул виски, но глотать сразу не стал, а посмаковал во рту. Сделав глоток, он на мгновение прикрыл глаза и ободряюще улыбнулся Дане.

– Между прочим, я угостил тебя коллекционным шотландским виски «Ля Фроег», пятьсот пятьдесят долларов за бутылку... Ты напрасно пренебрегаешь столь редким напитком, дорогуша. Хотя, возможно, тебе больше пришлась бы по душе венгерская сливовая водка – палинка, кажется? В квартире Лигетти обнаружили несколько бутылок с палинкой, в том числе одну начатую. Вот на ней-то и остались отпечатки пальцев Андреаса Типфеля, послужившие главным козырем обвинения. Кроме того, Типфеля несколько раз видели около дома убитого офицера, а вечером 17 сентября он зачем-то звонил Золтану на домашний номер. По версии венгерской полиции, Типфель и Лигетти были любовниками, и первоначально Сатанаил не собирался убивать своего партнера. Но 17 сентября между ними произошла ссора, закончившаяся для Золтана трагически. Типфель, который, по свидетельству задержанных членов секты, при виде крови становился абсолютно невменяемым парнем, расчленил тело и совершил все требуемые его жуткой религией обряды – поступок нелогичный, однако вполне укладывающийся в картину поведения параноидальной личности. Потом он попробовал уничтожить следы, но сделал это по-дилетантски неумело – вытер бутылку с палинкой, но недостаточно тщательно, пытался стереть звонок из памяти домашнего секретаря, но не смог, поскольку не знал пароля. Короче говоря, единственное, что хорошо удалось Андреасу Типфелю, – это сбежать от венгерского правосудия.

Через несколько лет, однако, этот сукин сын вынырнул в Канаде, которая тогда как раз вошла в состав Североамериканской Федерации. Взяли его в Квебеке за растление малолетних – малолетние, правда, оказались черномазенькими, так что другой на его месте отделался бы штрафом, но за Типфелем обнаружилось слишком много грешков. Министерство безопасности запросило информацию у европейских коллег, и вот тут-то история с Истинной Каббалой и порезанным на куски Золтаном Лигетти вновь выплыла на свет божий.

Ну, разумеется, он клялся, что никого не убивал. По его словам, Истинная Каббала если кого-то и приносила в жертву, то только цыганят и мусульманских детишек. Это, кстати, походило на правду, потому что за все годы существования секты случай с Лигетти был единственным, когда полиция всерьез села каббалистам на хвост. Типфель пытался убедить следователей в том, что убийство Золтана напугало его приспешников настолько, что они свернули всякую активность в Восточной Европе и залегли на дно. Это опять-таки звучало правдоподобно, потому что после тридцать шестого года об Истинной Каббале в Будапеште больше никто не слышал. Что самое интересное, Сатанаил яростно отрицал свою гомосексуальную связь с Золтаном. Нет, он не собирался делать вид, что однополая любовь ему незнакома – в конце концов, квебекские черномазые ребятишки с этим никогда бы не согласились. Но Золтан Лигетти якобы был совсем не в его вкусе – здоровенный блондин нордического типа, такие ему никогда не нравились. Другое дело – его сестра.

Прижатый к стенке Типфель сознался, что действительно несколько раз встречался с юной черноволосой красавицей Аготой Лигетти в барах Верхнего Города и даже провожал ее до особняка на Габсбург-авеню. Накануне убийства Золтана Агота первый раз пригласила его домой, и они провели несколько часов наедине, занимаясь любовью и попивая коктейли с палинкой. Нет, самого Золтана в квартире не было – Агота сказала, что он на дежурстве. Да, на бутылке могли остаться его отпечатки, потому что коктейли готовил Андреас, но где-то на бокалах обязательно должны найтись и отпечатки нежных пальчиков Аготы. Увы, никаких иных отпечатков в особняке не нашлось, и неудивительно – ведь у Золтана Лигетти никогда не было сестры.

Голос Карпентера доносился откуда-то издалека. Дана автоматически подняла свой бокал ко рту, отхлебнула глоток. Виски или вода – вкуса она не почувствовала. В голове стучали маленькие злые молоточки, глаза жгло, как будто туда плеснули лимонным соком. Это предел, с удивившим ее саму спокойствием подумала Дана, предел, за которым уже невозможно больше реагировать на боль. Все, что происходит, происходит не со мной. Я просто смотрю стерео, очень красочное и правдоподобное, или подключилась к мастерски сделанной фата-моргане. Потом все закончится, и я вернусь в свой мир, где не будет этого ужасного номера, этого отвратительного ощущения липнущей к мокрому телу ткани, этого страха, висящего в воздухе наподобие табачного дыма... Дана сделала еще один глоток и опять ничего не почувствовала. Тем далеким осенним вечером они пили палинку с вишневым соком и какой-то шипучкой – Анди глушил бокал за бокалом и все больше пьянел, а она лишь делала вид, что пьет. Но вкус вишни, сливовицы и щекочущих язык пузырьков навсегда остался в ее памяти. Она могла бы почувствовать его даже теперь, достаточно только вспомнить... вспомнить, как все это было... вспомнить тот ветреный и не по-сентябрьски холодный вечер 17 сентября 2036 года... Нет, подумала Дана, я не должна... Он же именно этого и добивается, опрятный, предусмотрительный гад, залепивший все стены моего номера какой-то склизкой дрянью... Он же хочет, чтобы я вспомнила тот вечери сама призналась в том, что совершила.

Карпентер откашлялся, прочищая горло, – даже этот вполне естественный звук получился у него каким-то ненатуральным, словно бы многократно отрепетированным.

– На беду Типфеля, Конгресс Федерации за пару месяцев до его ареста одобрил закон о принудительном сканировании мозга подозреваемых в особо тяжких преступлениях, и Первосвященника Сатанаила отдали мнемохирургам.

Десять лет назад мнемохирургия только из пеленок вылезала. Половина пациентов после сканирования мозга годилась разве что для психиатрической клиники строгого режима, а оставшиеся до конца своих дней страдали от различных маний и фобий. Но этот парень, Типфель, и без того уже был законченным психом, так что когда мнемохирурги закончили потрошить его память, он превратился просто в бешеное животное – голыми руками разорвал сталепластовые наручники и едва не загрыз двоих санитаров. Между тем выяснилось, что в голову ему лазили не зря, потому что Золтана Лигетти действительно убил не он. И, что самое поразительное, его рассказ о красавице-брюнетке, с которой он славно повеселился на той самой постели, где десять часов спустя обнаружили порубленного на венгерский гуляш полицейского, оказался истинной правдой. В том смысле, что сам Андреас Типфель действительно считал ее сестрой Золтана Аготой. Тогда как, повторюсь, никакой сестры у убитого офицера не было.

Карпентер замолчал, явно довольный своим красноречием. Дана и не заметила, как он уселся на край мягко прогнувшейся под его весом кровати, оказавшись так близко, что она могла бы дотронуться до него обнаженной ступней. Или ударить пальцами ноги по сгибу локтя так, чтобы виски из бокала плеснуло ему в глаза. Тогда он на несколько секунд ослепнет, а за это время можно схватить со столика бутылку и со всей силы опустить ему на мягкий затылок... В конце концов, он незаконно проник к ней в комнату, подкупив портье и получив дубликат ключа. Хотела бы она посмотреть на присяжных, которые не признают его действия попыткой изнасилования. Дана попробовала напрячь мышцы и поняла, что из ее затеи ничего не выйдет. Не сейчас, во всяком случае. Она была слишком разбита, слишком вымотана и подавлена всеми событиями этого долгого дня. Придется, видно, выслушать его историю до конца.

– Андреаса Типфеля признали невиновным в убийстве венгерского офицера и отправили за Стену – его свернутые набекрень мозги все равно не оставляли властям Федерации другого выхода. Кажется, он обосновался в лагере Макомба-10, населенном в основном выходцами с Африканского Рога, во всяком случае, именно там его видели в последний раз. Сумасшедший или нет, он сохранил свою привязанность к черномазым мальчикам. К юным брюнеткам, полагаю, тоже.

Дана прикусила губу, пытаясь хотя бы таким образом вырваться из вязкой трясины полусна-полуяви, в которую погружали ее слова Карпентера Странное дело – ей бы сейчас злиться, бросаться на него с кулаками, биться в истерике – а вместо этого она чувствует себя введенной в состояние транса сомнамбулой. Может, Фил все же добавил ей что-нибудь в виски?

– Теперь перейдем к гипотетической части нашей истории, – продолжал между тем Карпентер. – Представим себе, что у бравого инспектора Лигетти была привычка приводить домой... э-э-э... девиц легкого поведения. Жил он одиноко, старая экономка посещала особняк на Габсбург-авеню четыре раза в неделю по утрам, так что большую часть времени он мог водить к себе хоть зебр из зоопарка – никто бы его за это не упрекнул. Представим также, что одна из таких девиц настолько понравилась инспектору, что он оставлял ее у себя в квартире, уходя на дежурство, и даже, возможно, позволил ей пользоваться ключами от дома. Глупость, конечно, тем более непростительная, что мы говорим об офицере полиции, но многие ли сыны Адама способны сохранять рассудок, если дочери Евы всерьез хотят, чтобы они его потеряли? Предположим, что речь идет о совсем юной девочке, не старше пятнадцати лет, наивной и неиспорченной, насколько это слово может вообще быть применимо к представительнице древнейшей из профессий. Разумеется, Золтан Лигетти не ожидал от нее никаких неприятностей.

Ораторская пауза,подумала Дана, когда Фил остановился, чтобы перевести дух. Ну что ж, в проницательности ему не откажешь. Только с ее легендой Карпентер попал в молоко – она с самого начала отказалась от мысли притвориться проституткой. Золтан действительно часто пользовался услугами профессионалок, но никогда бы не оставил такую девицу у себя дома. Когда они познакомились в башне для воздушных танцев на Замковой Горе, Дана рассказала ему правду – не всю, но правду. Она – фотомодель, юная звездочка одного из крупных будапештских агентств. Приехала из провинции, родственников в столице у нее нет (о том, что провинция – это Братислава, она благоразумно умолчала). В агентстве ее знали под именем Агота Чапо – нормальное венгерское имя, никаких опасных для бизнеса славянских ассоциаций. Так она Золтану и представилась. Инспектор слыл человеком замкнутым и скрытным, не в его привычках было делиться с приятелями и сослуживцами подробностями своей интимной жизни. Встретились они в конце июня, а к 17 сентября о существовании в жизни Золтана Лигетти фотомодели Аготы Чапо догадывалась разве что экономка.

– И это было роковой ошибкой инспектора, – выдержав паузу до предела, продолжил Карпентер, – потому что вечером 17 сентября, пока офицер нес дежурство на мосту через Дунай, его юная подруга, воспользовавшись доверенными ей ключами, привела в квартиру на Габсбург-авеню Андреаса Типфеля. Типфель, искренне веривший в то, что имеет дело с сестрой хозяина дома, несколько раз удовлетворил свою страсть на широкой постели Золтана Лигетти, оставив на простыне некую органическую субстанцию – именно она, кстати, и легла впоследствии в основу порочащей честь убитого полицейского версии о гомосексуальном конфликте. Выждав строго определенное время, девушка выгнала любовника и тщательно уничтожила все следы собственного пребывания в доме, включая пресловутые отпечатки пальцев на бокалах. Остальное, собственно, не так уж и интересно. Когда Золтан Лигетти вернулся с дежурства, эта изобретательная девица, скорее всего, поднесла ему коктейль с какой-нибудь отравой. Может быть, для верности она его еще и придушила... но это уже игра моего воображения. Патологоанатомическая экспертиза проводилась лишь поверхностно, что вряд ли может быть поставлено в вину следствию, если вспомнить, в каком состоянии находился труп. Конечно, чтобы так разделать взрослого сильного мужчину, требуется немалая сноровка... Но кто сказал, что даже хрупкая девушка, вооруженная армейским виброножом, не в состоянии аккуратно распилить тело на шестьдесят четыре куска? Особенно если она целый год посещала занятия по анатомии в Братиславском медицинском колледже.

Он все знает, обреченно подумала Дана. Он знает даже про колледж. Похоже, он вообще серьезно подготовился к этому разговору. Но почему же он завел его именно сегодня?

– Мрачная история, – сказала она, еле ворочая языком. – Ты мастерский рассказчик, Фил. Не понимаю только...

Каждое слово давалось ей с огромным трудом, и Дана не успела договорить фразу до конца, когда Карпентер перебил ее:

– ...Какое отношение она имеет к тебе? Ты это хотела сказать? Скорее всего, никакого. Разве что по странному совпадению именно в том году в Будапеште в одном из модельных агентств подвизалась некая Дана Янечкова. Правда, тогда она предпочитала зваться Аготой Чапо. Венгерский национализм, не так ли? Словаки считались людьми второго сорта, и со славянским именем нечего было и надеяться сделать себе карьеру. Что ж, это так понятно...

– Это преступление? – Дана сделала над собой немыслимое усилие и посмотрела Карпентеру прямо в глаза. Холодная голубая эмаль – никаких эмоций. Типичные глаза англосакса. – Взять себе сценический псевдоним – это преступление?

– Разумеется, нет. – Фил снова наполнил свой бокал, и Дана заметила, что литровая бутылка опустела почти на две трети. — Мы сейчас говорим не о преступлениях, а о совпадениях. Самым странным совпадением во всей этой истории, однако, является тот факт, что за четыре года до своей ужасной гибели инспектор дорожной полиции Золтан Лигетти предстал перед судом за непреднамеренное убийство водителя грузовика, показавшегося ему террористом. Не спрашивай меня, почему суд оправдал Золтана, – для нашей истории это неважно. Важно то, что погибшего водителя звали Бронислав Янечков, и он был отцом фотомодели Даны Янечковой, выступавшей на подиуме под сценическим псевдонимом Агота Чапо. Той самой Даны Янечковой, которую Андреас Типфель знал как Аготу Лигетти, а сам Золтан считал... кем? Каким именем он звал тебя, Дана?

– Не знаю я никакого Золтана. – Дана ворочала языком с таким трудом, словно он превратился в свинцовую болванку. – Это все твои измышления, Фил... твои гнусные выдумки... Пусти, я хочу лечь в постель...

– Ляжешь, дорогуша, обязательно ляжешь, – успокоил ее Карпентер. – Осталось совсем, совсем немного. Я ведь только фантазирую, ничего больше. Нет никаких доказательств того, что лжесестра Лигетти, расчленившая его тело на шестьдесят четыре куска, фотомодель Агота Чапо и блистательная Дана Янечкова – одно и то же лицо. Никаких доказательств. Если не считать...

Он замолчал и некоторое время выжидательно смотрел на нее. Дана прикрыла глаза, чтобы не видеть устремленного на нее холодного синего взгляда.

– Офицеру ФБР, занимавшемуся делом Андреаса Типфеля, не потребовалось много времени, чтобы проверить досье Лигетти и собранные Европолом данные. Когда он наткнулся на упоминание о погибшем водителе грузовика и об оправдательном приговоре, который вынес Золтану суд, ему показалось, что он, возможно, взял верный след. Он даже предпринял длинную и опасную поездку за Стену, чтобы расспросить Типфеля получше. Собственно говоря, именно он нашел Сатанаила в лагере Макомба-10. Он привез Типфелю несколько кристаллов с фотопортретами девушек – многие из них были отобраны наугад, но некоторые работали в 36 году в модельных агентствах Будапешта. И знаешь, что интересно, Дана? Он узнал ее. После стольких лет, после бесчисленных тюрем и психушек, куда бросала его судьба, после вскрывших его память мнемохирургов Андреас Типфель узнал свою Аготу. И это совпадение поражает больше, чем все предыдущие. Потому что портрет, на который указал Андреас Типфель, искренне веривший, что видит перед собой Аготу Лигетти, был твоимпортретом, милая.

– Ты же сам говорил – он сумасшедший. – Дана чувствовала, что еще чуть-чуть и она уснет прямо в кресле. Она перегнулась через подлокотник, чтобы поставить недопитый стакан с виски на пол. Платье, в которое она заворачивалась, при этом движении сползло вниз, открыв взгляду Фила крепкие загорелые груди. Нужно было поддернуть его, но руки перестали слушаться Дану. Стакан глухо стукнул об пол, маслянистая жидкость плеснула в нем, тяжело словно смола. Все-таки он что-то подмешал туда. – Никакой суд не станет слушать... не станет всерьез относиться... к словам сумасшедшего...

Карпентер серьезно кивнул.

– Ты права. Конечно, никто не осудит тебя на основании показаний душевнобольного. Но учитывая тот факт, что твой отец, возможно, был террористом, а убитый Золтан Лигетти – как-никак сотрудником полиции, хотя и венгерской, даже свидетельства Типфеля может оказаться достаточно, чтобы провести еще одну мнемохирургическую операцию. На этот раз тебе.

Дана сжала зубы – до боли, до хруста в висках. На мгновение ей показалось, что силы вернулись к ней.

– Мой отец не был террористом. Он не был террористом, слышишь? Он был шофером, обыкновенным шофером, он ездил на «Регуле», на огромном грузовике, возил из Германии воду и пищевые концентраты, а из Будапешта – лекарства. Может быть, они думали, что он везет наркотики, может, им просто захотелось пострелять... только они убили его, а суд их оправдал. Я не знаю, как звали тех мерзавцев, которые убили моего отца, я никогда в жизни их не видела. И ты никогда ничего не сможешь доказать судьям, Фил. Если ты только попробуешь потащить меня в суд, Роберт тебя в порошок сотрет. Все, я выслушала твою историю. А теперь убирайся из моей комнаты, убирайся немедленно! Пошел вон!

Ей даже удалось встать со своего кресла. Ее изрядно пошатывало, но теперь она на две головы возвышалась над Карпентером, который по-прежнему сидел на краю ее постели. Он поднял голову и посмотрел на Дану снизу вверх. Блестящие голубые глаза обжигали, как ледяные лезвия.

– В порошок сотрет, говоришь? А я думаю, у него теперь других забот хватит. Видела сегодня эту девочку, Мэллоун? Уверяю тебя, та еще стервочка. Она Роберта из рук не выпустит, даром что совсем еще соплюшка. Так что, если дело дойдет до суда, босс вряд ли тебе поможет. Конечно, мнемохирургия сейчас совсем безопасна, никаких осложнений, никаких фобий... Два часа сладкого сна – и ты свободна и счастлива. Правда, только в том случае, если ты действительнони в чем не виновата. Но ведь тебе бояться нечего, не правда ли, Дана?

На этот раз улыбка у него вышла почти ласковая. Карпентер поднял руку и потянул и без того сползшее вниз платье за рукав. Шелк зашуршал о шелк, холодная гладкая материя проскользнула у Даны между пальцев, и платье оказалось в руках у Фила. Он скомкал его и небрежно бросил на постель.

– Прекрасная Дана, – произнес он торжественно. – Прекрасная Дана Янечкова.

Его твердые пальцы дотронулись до ее живота. Дана вздрогнула, когда они ощупали золотую корону Сигурда и коснулись мягкой складки внутри пупка, но с места не сдвинулась. Мгновение назад она чувствовала себя достаточно сильной, чтобы выгнать Карпентера из номера, а сейчас из нее снова словно бы выпустили всю кровь. Как манекен, подумала Дана, я стою как манекен. Это неправильно, мне нужно сопротивляться, нужно вызвать полицию... Вместо этого она замерла будто парализованная и смотрела, как движутся его руки.

– Это было бы непростительной ошибкой, – говорил тем временем Карпентер, кладя раскрытую ладонь ей на грудь. – Подвергать столь прелестное создание ужасной процедуре мнемохирургического вмешательства. На правах человека, испытавшего ее на себе, могу лишь посоветовать не доводить дело до крайностей.

Его короткие волосатые пальцы обследовали ее правую грудь. От них исходило тепло – не жар, а обессиливающее, расслабляющее тепло. Движения его были почти нежными, в них не чувствовалось спешки, грубости, нетерпения. Карпентер слегка помассировал грудь у самого основания, затем несколько раз аккуратно сдавил ее и наконец взялся двумя пальцами за сосок. Дана попыталась перехватить его руку, чтобы отбросить эти наглые, жесткие, умелые пальцы, но не смогла напрячь мышцы. Голова ее немилосердно кружилась, и каждое резкое движение могло закончиться потерей равновесия и падением на пол. Этого Дана боялась больше всего. Упасть – означало полностью сдаться на милость Филу, а в его благородстве она сильно сомневалась.

Его голос глухо гудел у нее в ушах.

– Ты же у нас умница, Дана, ты же очень умная девочка. Задумать и осуществить такое в пятнадцать лет – для этого нужно быть оченьумной. Как красиво ты подставила этого Типфеля, так красиво, что он и сам до конца не понял, что же тогда произошло. Если бы не сканирование памяти, его отправили бы на электрический стул. Не твоя вина, что ты не предусмотрела такого варианта – в тридцать шестом году о мнемохирургии вообще мало кто слышал. Во всем остальном это было просто идеальное преступление, великолепно продуманное и не менее великолепно осуществленное. Надеюсь, что твои выдающиеся способности не угасли с годами. Во всяком случае, я предпочел бы сейчас иметь дело с правильно оценивающей ситуацию женщиной, а не с заводной куклой.

Фил поднялся на ноги – плавным, гибким, текучим движением, и Дане вдруг вспомнилось, каким твердым казалось его тело под тонким шелком рубашки. Он ведь специально спровоцировал меня сегодня, мелькнула запоздалая мысль, он все подстроил так, чтобы Роберт вышел на шум, он с самого начала собирался показать мне эту сучку Мэллоун, он хотел, чтобы я поняла – рассчитывать мне больше не на кого. Но зачем, зачем? Что ему от меня нужно?

Карпентер стоял теперь к ней вплотную – не прижимаясь, но очень близко. Дана чувствовала, как он дышит – с каждым новым вдохом расстояние между ними едва заметно сокращалось.

– Ты очень красива, Дана. – Фил положил левую руку ей на талию. – Я не хотел бы обрекать такую красоту на беспросветную жизнь в тюрьме. Ты заслуживаешь большего.

Большего, механически повторила она про себя, я заслуживаю большего. Что же такое это большее? Неужели вечер в дешевом мотеле наедине с мужчиной, который мне никогда не нравился?

– Отпусти меня, – сказала она, отступая на шаг и освобождаясь из его объятий. – Я очень хочу спать, Фил. Пожалуйста, оставь меня в покое.

– Конечно. – Карпентер с улыбкой шагнул к ней, и Дана отступила снова. При этом она наткнулась на кресло и потеряла равновесие. Сильные руки Фила удержали ее, не дав упасть, и Дана почувствовала, как ее поднимают на воздух и куда-то несут. Голова кружилась не переставая. Если он собирается изнасиловать меня, подумала Дана, у меня не хватит сил даже на то, чтобы позвать на помощь.

– Я помогу тебе, – повторил он, укладывая ее на кровать. Простыня оказалась восхитительно прохладной; от нее слабо пахло лавандой. Сквозь мелькающие перед глазами цветные пятна Дана различала склонившееся прямо над ней лицо Карпентера. Некоторое время он внимательно смотрел на нее, потом его лицо отодвинулось, и Дана почувствовала, что ее накрыли одеялом.

– Пожалуй, я перестарался, – произнес где-то высоко над ней его голос. – Пятьдесят миллиграммов вилинала, хм... Но ведь ты же не отключишься, милая? Подожди, сейчас мы попробуем привести тебя в чувство...

Стекло звякнуло о стекло, и в рот ей потекла горьковатая струйка какого-то лекарства. Почти против своей воли Дана сделала глоток, и пищевод сразу обожгло ледяной волной. Головокружение мгновенно прекратилось – будто бы резко остановилась карусель в луна-парке. Зрение сфокусировалось, предметы вокруг обрели объем и четкие очертания. Мышцы по-прежнему не слушались ее, но теперь она, по крайней мере, осознавала, где она и что с ней. «Меня накачали какой-то дрянью, а теперь добавили чего-то еще. Я лежу на кровати совершенно беспомощная и к тому же голая, но никто вроде бы не торопится воспользоваться моим бедственным положением... по крайней мере, пока. Сопротивляться я все еще не в состоянии, но мозги соображают значительно лучше... да и разговаривать я, похоже, могу».

– Для чего весь этот цирк, Фил? – спросила она главным образом для того, чтобы проверить последнее предположение. – Если ты хотел со мной переспать, можно было хотя бы пригласить меня сначала в ресторан...

Карпентер хмыкнул и отложил в сторону маленький шприц с короткой тупой иглой.

– Прекрасная Дана, ночь, проведенная с тобой, наверняка осталась бы одним из ярчайших впечатлений моей жизни. К сожалению, я не забыл, чем закончилась подобная ночь для инспектора Лигетти. Извини, если разочаровываю тебя, но рисковать я не вправе.

Он присел на край кровати и нежно погладил Дану по голове, перебирая ее длинные черные локоны и осторожно пропуская их между пальцев.

– Я восхищался бы тобой еще больше, если бы не твоя принадлежность к низшей расе. Если бы не клеймо дикарской крови, которое не вывести ни в одном косметическом салоне. Годы, проведенные в цивилизованном мире, без сомнения, придали тебе лоск, но там, внутри, ты все такая же дикая, бешеная кошка, что когда-то разорвала на куски убийцу своего отца. Возможно, где-то в глубине души я даже побаиваюсь этой кошки. Поэтому я счел разумным ограничить твою агрессию некоторыми психотропными средствами... Ничего страшного, уверяю тебя, утром у тебя даже похмелья не будет. А сейчас мне нужно, чтобы ты выслушала меня, и желательно не перебивая. Это не займет много времени.

Выбора у нее все равно не оставалось, и Дана предпочла ограничиться кивком.

– Отлично. Тогда позволю себе вкратце описать ситуацию, в которой ты оказалась. Твой босс и покровитель бросил тебя, променяв на Александру Мэллоун. Ты гарантированно потеряешь свою прекрасную работу до конца этого года. И, наконец, правда о чудовищном преступлении, совершенном семнадцать лет назад, может быть в любой момент предана гласности. Сканирование памяти, на котором, без сомнения, будет настаивать суд, изобличит тебя как хладнокровную, расчетливую убийцу. В лице Роберта ты потеряешь единственного человека, способного замять подобное дело. Я бы сказал, что ты отправишься за Стену, но поскольку Большой Хэллоуин к этому времени уже пройдет, тебя просто посадят на электрический стул. Вот в каком положении ты нынче находишься.

– Один вопрос, – прервала его Дана. – Я помню, ты просил не перебивать и все такое, но это важно. Кто будет выступать истцом на таком суде? Кого, черт возьми, волнует венгерский полицейский, сдохший семнадцать лет назад? Объясни мне эту простую вещь, Фил, и можешь продолжать свою речь дальше.

Если она надеялась поставить Карпентера в тупик, то надежда эта прожила не дольше пары секунд.

– У Золтана Лигетти была мать, которая едва пережила свалившееся на нее несчастье. Однако она выжила и даже ухитрилась попасть в квоту. Правда, следует признать, что для венгров квота всегда была непомерно велика. Короче говоря, старушка жива и по сей день. Я уверен, что она с большой охотой потребует у федерального суда справедливого, хотя и несколько запоздалого наказания для убийцы ее единственного ребенка. Итак, я могу продолжать?

Дана снова кивнула. Говори, говори, Фил, все равно тебе не напутать меня больше, чем напугал меня док Голдблюм. Выбор у меня не так чтобы очень богат, Фил. Если мнемохирурги вскроют мне память, я отправлюсь в тюрьму, где через пару лет умру от старости; если этого не случится, я, возможно, проживу еще долго под неусыпным наблюдением доброго доктора Голдблюма среди таких же несчастных, пораженных синдромом ураганного старения, вспоминая свою красоту и молодость и мучаясь от невозможности сохранить хотя бы слабое их подобие. Ты хорошо расставил свои силки, Фил, но ты поймал не того зверя. Еще вчера этот шантаж дал бы тебе почти все, чего ты хотел от меня добиться, но сегодня, к несчастью для тебя, обстоятельства изменились. Я не боюсь тебя, Фил, и правды о том, что случилось тем давним осенним вечером в Будапеште тоже больше не боюсь...

– Между тем у тебя есть выход. И я тот самый человек, который может тебя спасти.

Дана безучастно следила, как он снимает у нее с запястья платиновый украшенный крупными рубинами браслет – подарок Фробифишера на ее тридцатилетие. Красивая вещица, сделанная с утонченным вкусом Старого Света, – Роберт заказал ее в ювелирных мастерских Ватикана тому самому мастеру, который вставлял драгоценные камни в тиару папы римского. Сероватые платиновые пластины, казавшиеся очень простыми на вид, двигались, как чешуи на спине у свивающейся кольцами змеи, и вытянутые рубиновые капли словно перекатывались по спирали вокруг запястья. Фил повертел браслет в руках, осторожно потрогал один из камней и остался доволен увиденным.

– Великолепная работа, не правда ли? Мне всегда казалось, что босс несколько скуповат – к такому браслету непременно требуются серьги и колье, а он об этом даже не подумал. Позволь мне исправить его ошибку.

Он аккуратно положил браслет на одеяло, затем наклонился куда-то вбок, пропав из поля зрения Даны. Можно было повернуть голову и посмотреть, что он там делает, но двигаться по-прежнему не хотелось. Дана прикрыла глаза, а когда открыла их снова, обнаружила прямо перед собой большой винно-красный рубин, медленно раскачивающийся на тонкой золотой цепочке.

– Этот кулон, как мне кажется, должен подойти к твоему браслету, Дана. Он ведь тебе нравится, а, девочка?

Продолговатая кровавая капля раскачивалась из стороны в сторону, гипнотизируя Дану. Ей показалось, что внутри камня переливаются крохотные золотистые искорки, то всплывающие из застывшего багряного огня, то вновь погружающиеся в его темные глубины Камень, без сомнения, был очень красив и действительно очень подходил к ее браслету. Где только Карпентер достал рубин, так похожий на ее собственные?

– Я дарю его тебе, правда, с одним условием. Тебе придется поменять камни. Тот, что на цепочке, надо будет снять и вставить в браслет. А камень из браслета можно повесить на цепочку, это совсем несложно. Смотри.

Крепкие пальцы Фила неожиданно ловко отогнули золотые усики, оплетавшие темную каплю, и рубин выпал на подставленную лодочкой ладонь.

– С браслетом придется повозиться чуть подольше, но и это не слишком сложная задача. – Он снял с пояса швейцарский армейский нож и вытащил тонкую изогнутую пилочку. – Самое главное – не погнуть чешуйки, иначе браслет потеряет все свое очарование. Вот так... А это кольцо просто сдвигается в сторону... Оп-ля!

Второй рубин, мерцая кровавым отсверком, вывалился ему на ладонь. Карпентер зажал его между большим и указательным пальцами и показал Дане:

– Видишь, они фактически близнецы. Когда я поменяю их местами, никто не сможет распознать, где какой камень. Боюсь, что ты тоже не отличишь один от другого, Дана. А тебе это необходимо. Поэтому мне придется пометить браслет в том месте, где я вставлю свой рубин.

Узкое лезвие осторожно коснулось платиновой чешуйки.

– Это всего лишь капелька люминофора, Дана, на самом металле не осталось ни царапинки. Но когда ты поднесешь браслет к источнику яркого света, а потом посмотришь на него в темноте, на пластине с нашимрубином проступит алая точка. Кроме того, этот камень немного теплее на ощупь. Для твоего же блага, Дана, советую тебе не забыть об этом, когда придет время.

– Зачем все это? – спросила Дана, наблюдая за его манипуляциями. Рубин Карпентера почему-то казался ей странно неприятным, даже зловещим. Вот удивительно, подумала Дана, я почти не испытывала страха, когда Фил угрожал мне судом и электрическим стулом, а теперь, когда я смотрю на рубин, мой желудок сжимается, словно перед прыжком с большой высоты. – Зачем ты так жестоко играешь со мной? Чего ты от меня добиваешься?

Карпентер вставил свой камень в опустевшее гнездо и стал аккуратно, один за одним, закреплять зажимы.

– Добиваюсь? Нет, Дана, это совершенно неверное слово. Я не добиваюсь от тебя ровным счетом ничего. Я показываю тебе путь к спасению, в котором ты так нуждаешься. Протягиваю тебе руку помощи. Это очень по-христиански, ты не находишь? Согласен, Церковь Господа Мстящего не слишком часто обращается к опыту доброго самаритянина, но со мной тебе опять-таки повезло. Если ты в точности выполнишь все мои указания, Дана, я сотру из банка данных Министерства безопасности все упоминания о Золтане Лигетти, Андреасе Типфеле и Брониславе Янечкове. Через два дня последний свидетель ужасного преступления, совершенного семнадцать лет назад в Будапеште, человек, именовавший себя Первосвященником Сатанаилом, покинет пределы нашего мира и не будет больше опасен. А мать венгерского полицейского тихо скончается в своем приюте для престарелых, так и не узнав правды о том, кто убил ее сына. Призраки не смогут повредить тебе, Дана. Освобождение от прошлого – вот что я предлагаю тебе в придачу к этому великолепному камню. Неужели ты и теперь осмелишься назвать меня жестоким?

Дана рассмеялась. Смех вышел невеселым, хриплым и отрывистым, но, как она надеялась, достаточно выразительным.

– Да кто ты такой, Фил, чтобы обещать мне такое? Или ты думаешь, что я ничего не знаю о системах защиты Империума? Может быть, где-то в архивах сети действительно лежат данные на моего отца и на тех людей, о которых ты говорил, а может, и нет. Но ты в любом случае не сможешь ничего с ними сделать. Если ты затеял все это шоу с целью повеселить меня, считай, ты своего добился.

Карпентер закончил возиться с браслетом и невозмутимо взялся за кулон.

– Тебе не откажешь в трезвости мышления, Дана. Конечно, банки данных безопасности – самое охраняемое место на планете. В этом весь смысл Империума, не так ли? Но если бы ты не была так напугана, так взволнована, так враждебна по отношению ко мне, ты задалась бы вопросом – а как вышло, что я вообще что-то знаю о судьбе Золтана Лигетти?

Цепочка с кулоном вдруг выскользнула у него из пальцев, но он ловко перехватил упавшее украшение почти у самого одеяла.

– Помнишь, я рассказывал тебе про офицера ФБР, занимавшегося делом Андреаса Типфеля? Прекрасный специалист, честный, преданный идеям Белого Возрождения. Но он работал не только на федеральное правительство. Его настоящие боссы и мои настоящие боссы – это одна и та же фирма.

– Твой босс – Роберт. – Дане вдруг окончательно стало страшно. Мужчина сидевший на краю ее постели, был совсем не тем Филом Карпентером, которого она знала без малого десять лет. Место молодящегося глянцевого оптимиста с обложки журнала занял сосредоточенный, почти угрюмый сорокалетний профессионал. Теперь она физически чувствовала исходившую от него тяжелую волну угрозы и подчинения.

– Роберт – ничто, – ответил он. – Я говорил тебе, что он оказался недостоин своего места в иерархии. Иеремия Смит возвысил его, посадил по правую руку от себя, но, когда дети сатаны расправились с Пророком, у Роберта не хватило духу даже как следует покарать их. Он служил Белому Возрождению, это правда но в нем никогда не было искры божьей. Знаешь, что говорится в Писании про таких, как он?

Он положил твердую руку на прикрытое одеялом бедро Даны.

– Ты мог бы быть холоден или горяч! О, если бы ты был холоден или горяч! Но ты тепел, и так как ты тепел, то изблюю тебя из уст моих! Вот что сказал господь о таких, как Роберт. Ты понимаешь меня, Дана?

– Ты не ответил на мой вопрос, – сказала она, стараясь не показать своего испуга. Рука Карпентера жгла ее сквозь одеяло, как раскаленный металл. – Как ты собираешься выполнить свое обещание?

Он с сожалением покачал головой и убрал руку с ее бедра.

– Ты так ничего и не поняла. Я работаю на могущественных людей, Дана. Наши возможности велики. Не безграничны, нет, но достаточно велики. И если ты поможешь нам, мы поможем тебе. – Карпентер взял ее безвольную руку и надел браслет ей на запястье. – Ты возьмешь этот подарок Роберта с собой на базу «Асгард». Там ты должна будешь вынуть рубин и поместить его в контроллер компьютера, управляющего Хрустальным Кольцом. Это все.

Он сумасшедший, подумала Дана. Опасный безумец. Все, что Карпентер говорил ей раньше, было отвратительно, ужасно, почти невыносимо. Но, по крайней мере, разумно.Ее начала бить мелкая дрожь.

– Никто не даст мне даже близко подойти к управляющим компьютерам «Асгарда». Если уж ты и твои боссы такие крутые, почему бы им не найти кого-нибудь более подходящего?

Как ни странно, он ответил ей, и, когда он заговорил, голос его был почти печален:

– Ты в силах сделать это, Дана. Ты была орудием сатаны, но можешь стать карающим мечом в деснице господней. Ты – женщина низшей расы, преступница и обманщица, блудница, торговавшая своим телом, но никто не подходит для этой миссии лучше тебя, потому что тебя выбрал сам господь.

Тонкие пальцы Морвана де Тарди протянулись над застывшим в оборонительной позиции войском белых и сомкнулись на изящной шее вооруженного изогнутой саблей офицера.

– Шах Вашему Величеству.

На освободившийся квадрат доски переместилась королева черных – высокая, закованная в доспехи из вороненой стали, с холодным точеным лицом ангела смерти. Ее равнодушный взгляд был устремлен на открывшегося для удара белого короля.

Тамим ас-Сабах погладил бородку, пропуская волоски между большим и указательным пальцем, – именно так поступал Хасан ибн-Сауд в минуты задумчивости. Положение на доске складывалось неблагоприятное. Стремительная атака белых, предпринятая им в первой половине партии, увязла в глубоко эшелонированной обороне Морвана де Тарди и бесславно захлебнулась к концу двадцатого хода. Теперь защищаться приходилось уже ас-Сабаху, а тяжелые фигуры черных медленно смыкали кольцо вокруг его короля, почти лишенного поддержки. Один конь, один офицер и одна ладья – жалкие остатки королевской гвардии. Правда, были еще и пешки. Три пешки, одна из которых выдвинулась достаточно далеко на поле противника.

– Сложная ситуация, – задумчиво произнес ас-Сабах. – Боюсь, мне опять придется пожертвовать возможностью хорошего хода для того, чтобы спасти своего короля.

Не скрывая неудовольствия, он передвинул увенчанную короной фигуру на одну клетку вбок – теперь монарх находился под защитой оставшегося в живых офицера и жалкой пешки. Впрочем, на шахматной доске даже самые ничтожные из пехотинцев могут решить судьбу сражения.

– Мне очень жаль. – Тонкие губы де Тарди едва заметно дрогнули. – Через два хода я заставлю вашего короля отступить в единственное оставшееся ему убежище, и игра будет сыграна. Впрочем, я готов предложить вам ничью, если, конечно, это не оскорбит достоинства вашего королевского величества...

Он приложил раскрытую ладонь к груди жестом, неловкость которого позабавила Тамима. Морван де Тарди ему нравился: в нем не было той надменности, что так отличала американцев, и он очень старался вести себя в соответствии с принятыми на Востоке правилами. Выходило у него скорее смешно, чем вежливо, но подобная неуклюжесть удивительным образом располагала к нему ас-Сабаха.

Собеседники сидели в высоких чиппендейловских креслах в той комнате королевских апартаментов, которую, по распоряжению Юсуфа аль-Акмара, оборудовали для игры в шахматы. Теплый лимонный свет струился из подвешенных под потолком яшмовых спиралей, отражаясь в стоявших перед игроками бутылках и бокалах. Де Тарди смаковал бургундское урожая 1969 года – вино ему явно нравилось, но, несколько смущенный тем, что сам король пьет воду, он тактично воздерживался от похвал. Ас-Сабах любовался игрой пузырьков в бокале с «Акуа Даймонд» – лучшей очищенной водой, доступной на территории Федерации. Насколько он знал, король предпочитал воде свежевыжатые соки из плодов своих оранжерей, но самому ас-Сабаху литровая бутыль «алмазной» казалась сказочным сокровищем. В обычной жизни он довольствовался той сотней литров безопасной для здоровья, но ужасной на вкус воды, которой власти ежемесячно обеспечивали каждого взрослого мужчину королевства. На детей приходилось еще по тридцать литров, Айша, как замужняя женщина, получала семьдесят. Если двести тридцать литров не удавалось растянуть на месяц, Тамим шел в лавку одноглазого Рахмана и покупал десятилитровую канистру «жемчужной». Такая канистра обходилась ему в четверть гонорара за полностью дублированную фата-моргану. Вкус у нее был чуть получше, чем у бесплатной королевской воды, но по сравнению с «Акуа Даймонд» «жемчужная» казалась прокисшей верблюжьей мочой.

И какая великолепная форма бутылки! Ас-Сабах с трудом оторвал взгляд от мерцающих хрустальных плоскостей опустевшего наполовину сосуда и добродушно кивнул ожидавшему его ответа консулу.

– Не оскорбит. Но я не принимаю вашего предложения. Партия должна быть доиграна.

Де Тарди покачал головой и передвинул делающего «свечку» боевого коня с фланга в центр. Еще один ход – и король белых окажется под перекрестным ударом коня и королевы черных. Ас-Сабах потянулся к неглубокой чаше из бирюзового стекла, до краев наполненной сваренными в меду орехами и прозрачным рахат-лукумом, и выудил нежно-розовую дольку засахаренного померанца.

– Вы интересный противник, друг мой. Ваши атаки напоминают мне тактику бронетанковых войск Израиля в Войне Возмездия. Буря и натиск, мгновенные удары в самые уязвимые точки противника. Правда, войска Последнего Союза более чем в три раза превосходили израильтян численностью, что, как видите, моей армии не грозит – по крайней мере, в этой партии. Боюсь, что положение у меня достаточно неприятное. – Он вновь протянул руку к бородке, но на полпути остановил ее, словно пораженный неожиданно открывшимся ему путем к спасению. – Полагаю, хуже от этого мне уже не станет. Вам шах.

Последний оставшийся в живых офицер белых стремительным броском переместился в центр вражеской позиции и угрожающе занес саблю над головой черного короля. В этом не было бы ровным счетом ничего страшного, если бы не одна мелочь – уводя короля, де Тарди неизбежно открывал для удара второго коня. Атака на монарха белых теряла характер блицкрига, хотя общая расстановка сил на доске принципиально не изменялась.

– А мне, Ваше Величество, – посмеиваясь, проговорил де Тарди, – наша игра отчасти напоминает события, описанные в «Песне о Роланде», только на этот раз в роли Боабдила почему-то выступаю я. Ваш храбрый Роланд проживет не дольше двух ходов.

– Вы уже говорили это про моего короля, – напомнил ас-Сабах. – И, кроме того, вы помните, чем упомянутая вами кампания окончилась для Боабдила?

Он подождал, пока консул уберет своего короля под защиту панцирных пехотинцев и грозной боевой башни. И двинул вперед пешку.

– Ага, – де Тарди побарабанил пальцами по вырезанной из розового мрамора доске, – проходная пешка... Но вы же понимаете, я не могу позволить ей дойти до последнего рубежа обороны. Мне придется... – Он протянул руку к остававшемуся под ударом белых коню, почти коснувшись его искусно вырезанной гривы. И замер. – Скверно, скверно, – пробормотал Морван де Тарди. – Очень скверно. Вы давно готовили эту ловушку, Ваше Величество?

– С самого начала, – признался довольный ас-Сабах. – И даже раньше. С тех пор как вы признались, что любите многоуровневые комбинации.

– А вы сказали, что вам импонирует агрессивная манера игры моего босса. И я имел наивность поверить вам...

– Вы хотите сказать, что я вас обманул? Но я вовсе так не считаю. Вурм действительно играет очень быстро и мощно, и мне это нравится. Во всяком случае, мне проще выигрывать у него, чем у вас. Но сам я также предпочитаю более тонкий стиль игры.

– Прекрасно, – де Тарди уже вполне оправился от полученного удара, – в таком случае мне остается лишь пойти вам навстречу.

Он увел коня с линии атаки офицера белых, и ас-Сабах получил возможность беспрепятственно превратить проходную пешку в ферзя. Операция, которую он холил и лелеял в течение предыдущих двадцати ходов, завершилась. У черных по-прежнему оставалось преимущество в боевой силе, но находящаяся у них в тылу мощная фигура белой королевы делала этот перевес несущественным.

– Позвольте выразить вам мое восхищение, Ваше Величество. – Консул вежливо склонил голову. – Это был великолепный маневр. Какая все же прекрасная, благородная игра – шахматы! В реальной жизни подобная комбинация непременно означала бы крушение чьих-то судеб, неисчислимые бедствия для проигравшей стороны, vae victis[16], как выражались римляне. А мы с вами просто перевернем доску и начнем новую партию.

– В жизни, разумеется, все куда грубее, – согласился ас-Сабах. – Но кто мы, как не фигурки на доске мироздания, и кто, как не Аллах, передвигает нас, играя в бесконечную и непостижимую игру?

Де Тарди внимательно посмотрел на него.

– Когда я думаю, сколь глубока пропасть, лежащая между нашими расами, меня охватывает священный трепет. Фатализм Востока и мятежный дух Запада, вера в предопределение и стремление вершить судьбы мира, повиновение и воля к власти... Различия огромны, и менталитет нордической расы всегда будет противостоять мистической созерцательности азиатских рас. Но в данном случае я почти готов с вами согласиться. Большинство из нас – действительно лишь фигурки на шахматной доске, и лишь очень немногие могут быть признаны игроками.

– Каждому из нас случалось бывать и игроком, и фигуркой, – заметил Тамим. – Но, если вам не нравится чувствовать себя пешкой в руках Аллаха, можете вспомнить о роке, судьбе или предопределении.

Де Тарди ответил не сразу, словно бы давая ас-Сабаху довести свою мысль до конца. Однако Тамим не собирался говорить много. Он предполагал, что у консула есть некая информация, которой тот хотел бы с ним поделиться, и с едва скрываемым нетерпением ожидал, когда это произойдет.

– Помните, Ваше Величество, мы говорили сегодня о бойцах, охранявших Брата Проповедника? Гвардейцы Белого Возрождения – весьма поучительный пример того, чего можно добиться от слабого человеческого существа, действуя правильными евгеническими методами. Возьмите мальчика, рожденного в хорошей семье, с безупречной генетической картой. Удалите инстинкт самосохранения, замените его сверхтренированными физическими реакциями и воинской этикой в духе американизированного кодекса «Бусидо», добавьте строгое религиозное воспитание, дополненное превосходным техническим образованием, – и вот перед вами великолепная человеческая машина, идеальный материал для манипуляций. Чем не пешки в руках того, кто считает себя игроком! Конечно, вы можете возразить, что гвардейцы – это крайность... – Консул коснулся одиноко стоявшей фигуры короля белых. – Но человек, придумавший гвардию Белого Возрождения, планировал внедрить подобную систему воспитания в общенациональном масштабе. А впоследствии, вероятно, и во всем мире.

Ас-Сабах вспомнил огромные белесые глаза плавающего в зеленой жидкости аксолотля, и его замутило.

– Говорят, в юности он много занимался нейролингвистическим программированием. Он никогда не сомневался в том, что любой человек при правильном подходе превратится в послушную, абсолютно управляемую куклу. Он всего лишь хотел упростить эту задачу для будущих поколений манипуляторов.

– Но этот человек мертв, – медленно произнес ас-Сабах. – И многое из того, что он хотел бы воплотить в жизнь, умерло вместе с ним.

Вот сейчас, подумал он, чувствуя, как превращаются в камень мышцы живота. Если де Тарди действительно хочет что-то сообщить королю, он сделает это сейчас.

Тамим уже не сомневался в том, что консул Евросоюза с самого начала искал возможность поговорить с ним наедине. Наверное, это было чертовски трудно сделать, не нарушая дипломатического протокола, раз де Тарди открытым текстом намекнул королю на свою любовь к шахматам. А ведь шахматистом он оказался далеко не блестящим...

– Многое, но не все, Ваше Величество. Наследие Пророка велико, и главное его детище способно навсегда изменить судьбы нашего мира... – Консул все еще раскачивал точеную фигурку белого короля, легко подталкивая ее длинным наманикюренным ногтем. – Да и умер ли он вообще?

– Что вы имеете в виду, мой друг? – Ас-Сабах удивленно поднял бровь, стараясь, чтобы этот европейский жест вышел у него естественным.

– Сомневаюсь в факте смерти Иеремии Смита, Хьюстонского Пророка, – спокойно пояснил де Тарди. – Такие люди не могут просто взять и исчезнуть. Слишком разрушительны последствия. Слишком велик объем образовавшегося вакуума. От Иеремии Смита обязательно должно было что-то остаться – тень, призрак, встающий из гроба вампир. Возможно, это была психоматрица.

– Психоматрица? – переспросил Тамим. Он хорошо знал этот термин, но вот от короля ибн-Сауда глубоких познаний в данной области ожидать не приходилось.

– Ходят слухи, что еще при жизни Хьюстонского Пророка несколько ученых-хуацяо, работавших в Силиконовой долине и живших в вечном страхе перед Стеной, обеспечили себе места в квоте, сделав несколько психоматриц Иеремии Смита – точных нейронных слепков его мозга, заключенных в кристаллические носители. Подобная технология широко используется в Голливуде при производстве фата-морган, но китайцы исхитрились имплантировать кристаллы в органические процессоры Q-компьютера. Получились матрицы невероятно высокого качества, настоящие ИскИны. Говорят, Пророк даже советовался с ними по некоторым важным вопросам.

– Что же случилось с ними потом?

Де Тарди пожал плечами.

– Дальше – тишина. После катастрофы в Куала-Лумпуре все разговоры о копиях прекратились словно по команде. Очевидно, кто-то очень не хотел, чтобы имя Пророка упоминалось в связи с порицаемыми Церковью Господа Мстящего искусственными, лишенными души сущностями. Но несколько лет назад слухи поползли снова. На этот раз довольно жуткие.

Он замолчал, и в наступившей тишине Тамим ас-Сабах услышал стук своего сердца.

– Вроде бы где-то в одной из армейских лабораторий, спрятанных в недрах Скалистых гор, военным удалось вырастить клон Иеремии Смита и соединить его с одной из китайских психоматриц. Таким образом произошло нечто вроде воскресения Пророка, но, как это принято у военных, все оказалось жутко засекречено. Никакого нового культа не возникло – скорее всего, потому, что в нем уже не было нужды. Иеремия Смит еще при своей жизни создал новую религию, пусть она и продолжала называться христианством. Помните этот ужасный псалом, который распевали сегодня утром в Доме Господа Мстящего? Будь я воистину ревностным католиком, я откусил бы себе язык, лишь бы не повторять столь гнусное глумление над Священным Писанием. Откровение святого Смита, вообразите себе...

Тамим ас-Сабах едва слышно прищелкнул пальцами. Морван де Тарди поднял на него рассеянный взгляд.

– Вы не боитесь, мой друг? – мягко спросил ас-Сабах. – Вы ведь дипломат... Хорошо ли будет, если вас вышлют на родину за оскорбление национальных ценностей Федерации?

Консул Евросоюза налил вина в высокий розовый с золотыми прожилками бокал венецианской работы.

– Нет, – сказал он серьезно. – Я не боюсь. Во-первых, я в гостях у Вашего Величества, а во-вторых, эти апартаменты надежно защищены от сканирования.

– Вы переоцениваете мои технические возможности.

– Нисколько. Но речь сейчас идет не о ваших средствах защиты, а о моих.

Де Тарди медленно наклонил голову и раздвинул короткие седые волосы у себя на затылке. От затылочной кости к теменной тянулся тонкий, отливающий серебром шов.

– Я не нуждаюсь во внешних блокирующих устройствах, Ваше Величество. Как говорили римляне, omnia mea mecum porto[17]. Поверьте, технология, обеспечивающая конфиденциальность нашей беседы, превосходит уровень спецслужб Федерации, по крайней мере, на порядок.

«Аллах милосердный, – подумал ас-Сабах, – я видел такое только в фантастических фата-морганах. Если все, с чем я столкнулся за последние два дня, естественно для высших этажей власти, то какие же вещи считаются здесь поистине удивительными?»

– Нет-нет, – де Тарди улыбнулся лукавой галльской улыбкой, и его жесткие усы забавно встопорщились, – я не киборг, не искусственный человек, не агент инопланетян. Ваше Величество могут быть совершенно спокойны. Небольшая нанохирургическая операция, только и всего. Эта методика разработана еще двадцать лет назад, другое дело, что, как и в случае с китайскими психоматрицами, применялась она в исключительных случаях. Впрочем, мы отвлеклись. Не утруждая Ваше Величество техническими деталями, хочу просто заверить вас, что все сказанное в этой комнате останется строго entre nous[18]. В вашей и моей памяти. Кстати, это же относится и к нашей беседе в соборе... то есть Доме Господа Мстящего...

– Предположим, психоматрица существует. – Ас-Сабах позволил себе перебить собеседника, показывая, что воспоминания об утреннем богослужении ему неприятны. – Тогда те, кто провел эксперимент, могут контролировать личность самого Хьюстонского Пророка...

– Совершенно верно, Ваше Величество. Конечно, это не тот Иеремия Смит, который сгорел заживо в Куала-Лумпуре, но максимально приближенная к нему реплика. Таким образом, существует небольшая замкнутая группа людей, получившая возможность манипулировать манипулятором. Как я уже говорил, к гласности они отнюдь не стремятся. Их оружие – тайна. Их тактика – неожиданные точечные удары, даже не удары, а уколы.

К сожалению, они действительно очень хорошо законспирированы, и нам пока не удалось подобраться к ним вплотную...

– Нам? – Ас-Сабах вопросительно изогнул бровь. – Какую из европейских спецслужб вы представляете, друг мой?

Де Тарди рассмеялся. Смех у него был сочный, как спелая дыня.

– Прошу прощения, Ваше Величество. Вы меня с кем-то явно путаете. Как я уже имел честь вам докладывать, я исполняю обязанности офицера связи при члене Совета Семи Патрике Вурме. Подобные... м-м... ассистенты есть почти у каждого входящего в состав Совета, за исключением господина Мориты и, еще раз прошу меня простить, Вашего Величества. Так вот, мы, помощники, входим в состав некоего неофициального комитета, занимающегося по большей части организационными вопросами, ну и проблемами безопасности, само собой. Разумеется, мы не относимся ни к одной из специальных служб Евросоюза. Да и зачем? У нас есть собственные возможности, смею вас заверить, весьма широкие...

Он допил вино и с сожалением посмотрел сквозь розоватое стекло на пылающий в голографическом камине огонь.

– Когда мы узнали, что самолет Вашего Величества сел в Ливерморе, было уже поздно. Нам не удалось предотвратить вашу встречу с Хьюстонским Пророком... к сожалению. Однако было принято решение предостеречь вас...

– Друг мой, – ас-Сабах поднял руку, прерывая консула, – Хьюстонский Пророк мертв. Все остальное – не более чем забавная игра ума. Вы неистощимый выдумщик, господин консул.

– Разумеется, – легко согласился де Тарди. – Все, о чем я прошу, – выслушайте мою выдумку до конца. Итак, мы не знаем, где вы находились с четырех утра до двух пополудни вчерашнего дня и о чем шла речь между вами и носителем личности Иеремии Смита. Мы можем только предполагать, что Хьюстонский Пророк потребовал от вас выполнения неких достаточно тяжелых условий, одним из которых было участие в сегодняшнем богослужении. Поскольку вы официально объявили о своем желании посетить объект «Толлан» лишь вчера во второй половине дня, можно предположить, что это также было связано с полученными вами инструкциями. Логично было бы подумать, что Иеремия Смит или, точнее, группа стоящих за ним людей навязала вам некую линию поведения, которой вам следует придерживаться в ходе церемонии Большого Хэллоуина. Позвольте договорить, Ваше Величество, я ведь не спрашиваю вас, так ли обстояло дело, я лишь фантазирую... Предположим, все было именно так. В этом случае вами манипулируют – нельзя сказать, чтобы очень искусно и изощренно, но чего еще можно ожидать от военных? Помните, мы с вами говорили о том, что за проектом воскрешения Пророка стоит армия? Теперь самое время задаться вопросом – а что может быть нужно военным от короля Аравии на церемонии Большого Хэллоуина? И вот тут я осмелюсь попросить Ваше Величество пофантазировать вместе со мной.

Ас-Сабах подавил инстинктивное желание перевести разговор на другую, менее щекотливую тему, и, стараясь выглядеть немного рассеянным, сказал:

– Возможно, они добиваются того, чтобы лидер крупнейшей мусульманской страны одобрил Большой Хэллоуин публично. По крайней мере, мне это предположение представляется наиболее логичным.

Де Тарди пощипал себя за ус.

– С точки зрения политика – безусловно. В конце концов, в нашем мире продолжают жить около миллиарда мусульман, попавших в квоту. Это сила, с которой приходится считаться, нравится нам это или нет. Да, политически такой ход был бы вполне оправдан. Проблема лишь в том, что мы имеем дело не с политиками.

Ас-Сабах вспомнил гранитный подбородок полковника Бейли и саркастически усмехнулся.

– Военным в высшей степени наплевать, призовет ли король Аравийский своих братьев по вере поддержать Белое Возрождение или же нет. В первом случае они ничего не выигрывают, но и не теряют; во втором получают несколько региональных конфликтов, а с ними возможность обкатки новой боевой техники, решение карьерных вопросов, применение на практике полученных в академии теоретических знаний, et cetera, et cetera[19]. To есть, если уж быть до конца откровенным, второй вариант устраивает их еще больше. Именно поэтому, с моей точки зрения, попытка заставить Ваше Величество произнести подобную примиряющую речь лишена всякого смысла.

– Таким образом, вы сами признаете, что наши фантазии завели нас в тупик, друг мой. – Ас-Сабах мягко улыбнулся, хотя слова консула изрядно взволновали его. – Если эти гипотетические заговорщики не нуждаются в моем одобрении Большого Хэллоуина, им просто невыгодно тратить силы и средства на организацию моей встречи с фальшивым Иеремией Смитом...

«Но ведь я его видел, – подумал Тамим. – Он был совсем рядом, за стеклянной стеной, в пяти шагах от меня... Конечно, это мог быть не Пророк... Кто, во имя Аллаха милостивого и милосердного, вообще убедил меня в том, что я встречался именно с Хьюстонским Пророком? Нет-нет, я каким-то непостижимым образом с самого начала знал, что это он. Король ибн-Сауд знал это. Смог бы он распознать психоматрицу? Вряд ли... Даже стандартные голливудские фата-морганы обладают высокой степенью достоверности, что уж говорить об искусственном интеллекте. Мне не разобраться в этом клубке, я даже не политик, я простой имперсонатор, и еще десять дней назад я не подозревал о существовании Совета Семи, подземных чудовищ с человеческим мозгом, людей, способных блокировать лазерное сканирование усилием мысли... Лживый, трусливый, забывший о чести король, почему ты выбрал своей Тенью именно меня?»

– Ваше Величество, как всегда, смотрит в корень, – учтиво склонил голову де Тарди. – Простой анализ ситуации показывает, что, если подобная встреча состоялась, ее организаторы ставили перед собой совершенно иную цель.

Он снова коснулся розоватым ногтем увенчанного высокой белой тиарой шахматного короля.

– К сожалению, мы почти ничего не знаем о той группе, которая, возможно, контролирует психоматрицу Пророка. Поэтому все попытки просчитать разработанную ими стратагему обречены на неудачу. Единственным ключом к разгадке может быть личность самого Иеремии Смита – если, конечно, история о кристалле, имплантированном в Q-компьютер, не просто апокриф.

Консул изящным жестом поднес к губам блеснувший кровавым золотом бокал.

– Ему никогда не нравилась идея темпорального замка. Думаю, он не слишком хорошо разбирался в механизме квантового резонанса, а разъяснениям ученых не доверял. Однажды мне довелось наблюдать, как он кричал на директора ЦЕРНа Жана Терье...

– Вы знали Хьюстонского Пророка? – заинтересованно спросил ас-Сабах.

Де Тарди поднял тонкую бровь.

– Я несколько раз встречался с ним в довольно узком кругу, но мы никогда не беседовали, и не думаю, что он помнил, как меня зовут. В ту пору я отвечал за безопасность проекта «Гильгамеш» и имел привилегию находиться всюду, не представляясь никому. Одним словом, головомойка, которую Смит устроил доктору Терье, происходила в моем присутствии. Опускаю скандальные подробности за их несущественностью. Коротко говоря, гнев Пророка вызвала та легкость, с которой Терье и Лесаж выдергивали своих подопечных обратно из сумеречной зоны. Он-то, оказывается, считал, что темпоральный сдвиг анизотропен и движение в зоне резонанса может осуществляться только в одну сторону. Билет в один конец, так сказать. Когда Терье попытался объяснить Пророку, что возвращение подопытных является единственным доказательством существования пригодных для жизни условий за границей сумеречной зоны, тот взбесился окончательно. Мысль о том, что миллионы грешников, с таким трудом загнанные за Стену, смогут однажды вернуться в наш мир, привела его в ужас. Напрасно руководители проекта втолковывали ему, что подобного рода перемещение поглощает невероятное количество энергии; что технология квантового резонанса вряд ли станет доступна изгнанникам раньше чем через тысячу лет; что возможность обратного перехода носит чисто теоретический характер. Пророка уже посетило одно из его апокалиптических видений – оно описано в седьмой части Библии Белого Возрождения. Мне кажется, именно после этого случая он стал чаще повторять слова «окончательное решение», вкладывая в них вполне определенный смысл.

Консул замолчал и значительно посмотрел на ас-Сабаха.

– Уничтожение?

– Именно. Но даже такой фанатик, каким был Иеремия Смит, понимал, что мир никогда не согласится с хладнокровным закланием двух миллиардов человек, имевших несчастье переболеть паралихорадкой, кенийской чумой или синдромом Лурье или просто получить в наследство от родителей пару дефектных генов. Такую операцию следовало проводить в глубочайшей тайне, ограничив количество посвященных до необходимого минимума. Насколько я знаю, он начал предпринимать кое-какие действия с конца тридцатых годов, однако катастрофа в Куала-Лумпуре перечеркнула его планы. Я еще не слишком утомил вас, Ваше Величество?

– Нисколько, – отозвался ас-Сабах. – Однако поясните, каким образом вы оказались в курсе этой сверхсекретной операции? Неужели она тоже имела отношение к проекту «Гильгамеш»?

Де Тарди вежливо улыбнулся, промокнув ярко-красные губы прошитой золотыми нитями салфеткой.

– Разумеется, нет. Но комитет, в котором я имею честь состоять, достаточно осведомленная организация. Кроме того, деятельность Иеремии Смита вызывала самый пристальный интерес у тех сил, которые на протяжении столетий держали в своих руках нити европейской, а потом и мировой политики.

– И к которым вы, разумеется, имеете непосредственное отношение?

Консул покачал головой.

– Я всего лишь скромный офицер связи, Ваше Величество. Однако нельзя не признать, что наше время отмечено непрекращающимися войнами за контроль над разумом индивида и эмоциями толпы. Манипуляторы всюду! И чем ближе к вершине политической пирамиды, тем сильней их влияние. Да вы и сами столкнулись с попыткой навязать вам совершенно чуждую и невыгодную линию поведения не далее чем сутки назад...

– В чем в таком случае ваш интерес, друг мой? – напрямик спросил ас-Сабах – Почему вы так настойчиво предупреждаете меня об опасности? Неужели вам настолько небезразлична судьба Аравии?

Де Тарди перестал улыбаться. Поставил опустевший бокал на шахматную доску, с хрустом сплел длинные гибкие пальцы.

– Речь идет не только о судьбах вашего королевства. На кон поставлено существование всей человеческой цивилизации – во всяком случае, ее западного форпоста. Согласен, ваша культура во многом отличается от западной, и не наследнику Дома Сауда скорбеть об очередном закате Европы, но мир стал слишком мал и тесен для того, чтобы цивилизации могли гибнуть в одиночку. Крах Белого Возрождения сметет Аравию, как и все развитые и богатые государства планеты.

Ас-Сабах предостерегающе поднял руку.

– Каким образом мое присутствие на церемонии Большого Хэллоуина может спровоцировать столь чудовищный катаклизм?

– Именно на этот вопрос я и пытаюсь сейчас найти ответ, – серьезно отозвался консул. – Возможно, мне было бы проще, если бы я знал, кто и о чем беседовал с вами вчера на базе Ливермор. К сожалению, этой информацией обладаете только вы, а я уже понял, что вы не расположены делиться ею с кем бы то ни было. Однако кое-какие предположения я рискнул бы высказать – исключительно в порядке вольного полета фантазии. Допустим, тот, кто встречался с вами, предъявил Вашему Величеству заведомо невыполнимый ультиматум. Некое условие, которое вы не можете принять, но и отказаться от которого вы тоже не в состоянии. Это действительно может быть требование публичного одобрения Большого Хэллоуина – сделанное к тому же в канун священной ночи Рамадана, Ляйлятуль-Кадр. Выступив с таким заявлением, Ваше Величество неминуемо потеряет лицо – тем более что этому будет предшествовать скандальное участие короля Аравийского в протестантском богослужении. Но плюнуть на требования ваших партнеров вы тоже не можете – предположим, что им удалось найти некий рычаг давления на Ваше Величество. Будучи загнаны в угол, вы поступаете не так, как требует от вас манипулятор, но на самом деле именно так, как он рассчитывает. Например, выступаете перед корреспондентами всех каналов с гневным обличением проекта «Толлан», Белого Возрождения и лично Хьюстонского Пророка. И как раз в этот момент заговорщики наносят свой удар – с тем расчетом, что вся ответственность за последствия ляжет на вас.

– Куда же они будут целить?

– В одно-единственное место. – Морван де Тарди снял с доски свой бокал и начал группировать черные фигуры в некое подобие круга. Когда круг был готов, он взял белую боевую башню и со стуком опустил ее на головы черных. – В лагеря за Стеной. Туда, где собрана вся грязь, весь генетический мусор, все отбросы нашей цивилизации. И вот тогда...

Он замолчал и принялся сосредоточенно собирать раскатившиеся по шахматной доске черные фигуры.

– Невероятно, – сказал ас-Сабах, подумав. – Никто не станет уничтожать несчастных, которые никому больше не угрожают. Зачем тогда вся эта бессмысленная двадцатилетняя возня, огромные средства, пущенные на ветер? Вам не кажется, что в этом случае намного выгоднее было бы вкладывать деньги в газовые камеры?

Де Тарди прищурился.

– Никто? Правильнее сказать, нормальный человек не станет. Но я имею в виду другого, совсем не нормального и, скорее всего, не человека. Смыслом жизни Хьюстонского Пророка была ненависть – ненависть к греху, грязи, другому цвету кожи, другому вероисповеданию. Я уверен, что он думал об уничтожении обитателей лагерей еще до своей страшной гибели. А уж после смерти стремление отомстить могло перевесить любые рациональные соображения.

Ас-Сабах представил себе плавающую в зеленоватом растворе тушу, в которой, словно в тюрьме, заперт больной разум Иеремии Смита, и содрогнулся. Возможно, нарисованная консулом картина выглядела фантастической только на первый взгляд.

– Я благодарен вам за предупреждение, месье де Тарди, – чуточку официальней, чем следовало, произнес он. – Искренне надеюсь, что вы ошибаетесь и церемония Большого Хэллоуина пройдет в соответствии с намеченным планом.

– Разумеется, – улыбнулся дипломат. – Я и сам ничего бы так не желал, как признать свою ошибку. Тем более что я, как представитель Евросоюза, тоже отправляюсь на объект «Толлан». И все же... если мне будет позволена такая вольность... я попросил бы Ваше Величество вспомнить мои слова, когда наступит час выбора.

«Выбора, – мрачно подумал ас-Сабах. – Можно подумать, у меня изначально был какой-то выбор. Схватили, стали шантажировать жизнью самых близких людей, заставили лгать и лжесвидетельствовать в месяц Рамадан. Отправили под личиной короля в какое-то гадючье гнездо... А под конец еще ждут от меня эффектной игры на публику...»

Он внезапно спохватился, что реагирует на слова консула вовсе не как Хасан ибн-Сауд, король Аравийский, а как бедный имперсонатор Джингиби. Неужели высыхает и съеживается, словно кусок пергамента, неосторожно брошенный рядом с пламенем, почти приросшая к коже маска?

– Хорошо, – внезапно охрипшим голосом сказал ас-Сабах. – Обещаю, что вспомню о ваших словах... когда настанет час.

«Когда настанет час, – услышал он чей-то хорошо знакомый голос, – тебе выпадет честь совершить джихад. Джихад сердца, достойный ас-Сабах. Или мне следует называть тебя недостойный ас-Сабах? Ты и впрямь много грешил и мало думал о божественном. Но Аллах в своей неизреченной мудрости дает тебе шанс все исправить».

«Ваше Величество» – едва не произнес вслух ас-Сабах, но вовремя прикусил язык. Не хватало еще консулу Евросоюза быть свидетелем разговора короля Аравии с самим собой. «Я недостоин, – подумал он, обращаясь к обладателю голоса. – Я недостоин поднять знамя джихада. Кто я такой? Я всего лишь маленький человек, волею Аллаха ставший Тенью короля...» «Вот уж ерунда, – решительно перебил его голос. – Ты просто боишься, Джингиби. Ты боишься того, что тебе предстоит свершить. Подумай о братьях по вере, Тамим. Подумай о своей жене и своих детях».

– Простите, Ваше Величество, – Морван де Тарди словно прочитал его мысли, – я утомил вас и отнял у вас время. Для меня большая честь беседовать с вами, но мне бы не хотелось показаться назойливым. Тем более что вместо игры в шахматы последние полчаса я смущаю ваше воображение разными мрачными фантазиями.

– Последнее замечание верно, – заметил ас-Сабах. – Беседа отвлекла нас от главного нашего занятия – игры. Что же касается ваших опасений, будто вы меня утомляете, это не более чем вежливая чушь. Собирайте-ка заново фигуры, мой друг, и постарайтесь взять реванш.

Они сыграли еще две партии, и оба раза победа осталась за ас-Сабахом.

Когда парни бен Теймура отвезли консула Евросоюза обратно в его резиденцию, была уже глубокая ночь. Ас-Сабах чувствовал себя разбитым и усталым. Беседа с де Тарди заставила его усомниться в безупречности разработанного королем плана и наполнила душу беспокойством. Если что-то пойдет не так, пострадают Айша и дети. Не говоря уже о том, что его джихад окажется напрасным. Хуже того – он может оказаться роковым.

Конечно, де Тарди мог попросту лгать. Ас-Сабах запутался в переплетениях интриг на Олимпе власти; всей подготовки, полученной в лаборатории доктора Газеви, не хватало, чтобы ориентироваться в том политическом лабиринте, куда он попал прямо из родного квартала Аль-Завахия. Он едва ли не ежечасно молил Аллаха уберечь его от ошибок, которые могли бы повлечь за собой катастрофические последствия. Вполне возможно, что консул, слова которого он принял так близко к сердцу, выполняет тайное поручение самого Пророка. Почему нет? А мгновенное смущение Президента Лейна – оно тоже было частью инсценировки? Как отличить ложь от истины, когда сам ты не тот, за кого себя выдаешь?

К шайтану Хасана ибн-Сауда, раздраженно подумал он. Это он должен ломать себе голову над тем, как найти выход из расставленной Пророком ловушки. Это его королевству угрожает опасность. Я и так уже сделал больше, чем он мог от меня ожидать, поручив шейху Абдулу спрятать принца Сулеймана.

Ас-Сабах потянулся к вазе со сладостями, но рука его замерла на полдороге. Рамадан, подумал он, месяц поста. Конечно, солнце уже давно село, но правоверный не должен впадать в грех чревоугодия даже под покровом ночи. Сколько засахаренных фруктов ты съел, играя в шахматы с де Тарди? Каждый из них тяжелым камнем повиснет у тебя на лодыжках, когда ты будешь перебираться через мост ас-Сират...

– Заткнись! – неожиданно крикнул он и сам испугался своего крика. Имперсонатор не должен противопоставлять себя личности-образцу, это слишком похоже на шизофрению и свидетельствует о непрофессионализме. Но последние сутки, похоже, сломали его. Ас-Сабах уже не мог сдерживать злость при мысли о короле, скрывающемся в горных убежищах Хадрамаута. «Проклятый ханжа, отнял у меня все, превратил в глупую марионетку да еще пытается диктовать мне, что можно есть, а что нельзя! Кусок старой ослиной задницы, вот ты кто, Хасан ибн-Сауд!»

Он запустил пальцы в вазу и отправил в рот пригоршню сладостей. Закашлялся, едва не подавившись вязкой слюной. От избытка сладкого Тамима затошнило, и он выпил остатки воды прямо из бутылки.

Успокойся, приказал он себе, глупо было бы оступиться на дынной корке, почти добравшись до цели. Ты слишком многим рискуешь. Процесс отслоения личности короля может стать неуправляемым, и ты провалишь всю операцию. В конце концов, план «Халиф» разработан людьми поумнее тебя, наверняка они предусмотрели все возможные варианты. Твое дело – выполнять инструкции, Джингиби, не больше и не меньше...

Нервы ас-Сабаха были натянуты до предела. Ему казалось, что мышцы его тела напряжены так, что могут лопнуть от единственного неосторожного движения. Хуже всего обстояли дела с шеей – позвонки пронзали острые иглы, в основании черепа плескалась тупая боль. Яд, тупо подумал он, это начинает действовать яд... Может быть, план «Халиф» предусматривает именно такой вариант развития событий? Имитация естественной смерти короля Аравийского накануне Большого Хэллоуина? Династия сохранит лицо, планы Пророка будут сорваны... Да, это имеет смысл. Может быть, на месте ибн-Сауда я поступил бы именно таким образом. Но тогда... тогда все разговоры о джихаде сердца лишь дымовая завеса, призванная заморочить мне голову. С другой стороны, какая разница? В любом случае мне не пережить Ночь могущества. А яд – не самый плохой проводник на тот свет, ничем не хуже пистолета

Он посидел еще немного, успокаиваясь и смеясь над внезапно охватившей его паникой. Боль в позвоночнике понемногу отпускала – это, конечно же, был банальный остеохондроз, обычный недуг имперсонаторов. Когда дыхание Тамима вновь стало ровным, он поднялся и, бросив исполненный сожаления взгляд на оставшиеся в вазе деликатесы, вышел из комнаты.

По его распоряжению всю аппаратуру, необходимую для входа в сеть и загрузки фата-морган, смонтировали в спальне. Ас-Сабах сильно сомневался, что ему удастся поспать до назначенного на полдень отлета, тем более что сна у него не было ни в одном глазу, но путешествия по виртуальным мирам выматывают и находящаяся поблизости кровать могла оказаться очень кстати. Он с легкой грустью подумал о своем старом жестком диванчике, ютившемся в углу студии на улице Сафир. Много бы я отдал, чтобы оказаться сейчас за своим рабочим столом, подумал он. Чтобы никогда не знать мерзких секретов высокой политики, подлости и безумия тех, кто направляет судьбы мира... Аллах милостивый и милосердный, верни мне мою семью, верни мне мою простую жизнь с ее простыми радостями, которыми я, недостойный, в слепоте своей пренебрегал!..

Тамим ас-Сабах присел к столу, на котором была закреплена легкая серебристая рама портала, надел изящные черные очки, наклеил на виски прозрачные лепестки сенсорной пленки и, прикрыв глаза, провалился в радужный водоворот виртуальной реальности.

Вход в городскую сеть Хьюстона представлял собой помпезную триумфальную арку из красноватого золота с высеченной над входом латинской надписью. Для тех, кто не знал латыни, немного ниже струящимися призрачными буквами давался перевод, гласивший: «Есть города старше, но нет городов могущественнее».

Тамим проскользнул под аркой, наслаждаясь свободой и легкостью, которые виртуальный мир дарил своим обитателям. Он не испытывал этих восхитительных ощущений с того проклятого Аллахом дня, когда молчаливые люди в черных плащах пришли за ним в его маленькую студию. А ведь раньше добрая половина его жизни проходила здесь, в изменчивой и непостоянной вселенной фата-морганы...

Виртуальный Хьюстон явно создавался по образцу Древнего Рима эпохи расцвета империи. Гигантские дворцы с титаническими колоннадами высились по обеим сторонам широкой, мощенной шестиугольными плитами дороги. В отдалении сияли на солнце белоснежные портики и террасы Форума. На ступенях толпились горожане – все как на подбор высокие, мощного телосложения патриции, облаченные в пурпурные, голубые и красные с золотом одежды. Несмотря на поздний час, в городе было людно – очевидно, в Сети шло оживленное обсуждение приближающегося Большого Хэллоуина.

К Тамиму приблизился громадный легионер в сияющих бронзовых доспехах. На кончике копья он держал маленький кожаный мешочек.

– Ваш ай-ди номер, господин Джингиби, – произнес он, протягивая копье ас-Сабаху. – Добро пожаловать в Хьюстон-в-Сети, сэр!

– Спасибо, – поблагодарил тот, принимая мешочек. Он оказался тяжелым и холодным на ощупь. – Где мне найти каталог фата-морган?

– Вон там, сэр, – легионер махнул рукой в массивной латной перчатке туда, где за туманными зданиями вырисовывался грузный силуэт гигантского цирка. – Это Колизей, сэр. Там вы найдете все, что угодно.

– Вы очень любезны, – улыбнулся ас-Сабах. Конечно, легионер – всего лишь простенькая программа-привратник, не наделенная даже слабой тенью собственного интеллекта. Имперсонатор средней руки тратит на «оживление» такой программы не больше десяти минут, включая время на тестирование. Но Тамим, две недели общавшийся только с людьми из плоти и крови, обрадовался ему как родному. – Удачной службы, центурион!

Вблизи Колизей оказался чем-то вроде фантастических размеров паззла, состоящего из переливающихся всеми цветами радуги стрельчатых окошек-порталов. Сквозь туманную дымку, мешавшую разглядеть, что происходит по ту сторону порталов, просвечивали вычурные символы, похожие на иероглифы индейцев майя. Ас-Сабах не успел удивиться такому неудобному способу организации каталога, как откуда-то сбоку выскочил худой и оборванный мальчишка-китаец, прижимавший к груди большую глиняную кружку.

– Добрый господин желает выбрать фата-моргану?

– Добрый господин хотел бы просмотреть список сетевых программ. – Тамим пошарил в мешочке и вытащил увесистую серебряную монету. Оборванец ловко поймал блеснувший на солнце кругляш своей глиняной кружкой и осклабился.

– Прошу вас, щедрый господин, следуйте за мной.

Мальчишка повернулся и нырнул в темный проем, мгновенно возникший на месте перламутрового портала. Ас-Сабах последовал за ним и очутился в длинном и узком туннеле с закопченным сводчатым потолком и решетками в стенах. За решетками слышалось какое-то приглушенное ворчание, кто-то тяжело ворочался в темноте, из-за заржавленных прутьев тянуло острым звериным запахом. Потом тонкая мальчишечья фигурка на секунду заслонила бьющий откуда-то снаружи дневной свет, и туннель кончился.

Ас-Сабах и его провожатый стояли посреди круглой арены, огороженной циклопическими прямоугольными глыбами. На каждой глыбе стилизованными под готику буквами были выбиты названия фирм-производителей сетевых фата-морган. Тамим присмотрелся повнимательнее – программа, которую он искал, принадлежала компании «Warlocks», специализировавшейся на сетевых мультиплексных фэнтези-играх. Монолит, украшенный буквой W, обнаружился буквально в двух шагах – сразу за украшенным псевдоантичным барельефом порталом. Он кивнул мальчику и кинул ему еще одну монетку.

– Хей-я! – весело крикнул оборванец и растворился в воздухе. Ас-Сабах улыбнулся. Неизвестный художник, придавший крохотной сервисной программке облик парнишки из Чайнатауна, обладал своеобразным чувством юмора. В невыносимо торжественных древнеримских декорациях Хьюстона-в-Сети китайчонок выглядел тонкой насмешкой над вкусами добропорядочных последователей Белого Возрождения.

Ас-Сабах протянул руку и дотронулся до теплой шершавой поверхности камня. Сейчас же огромная литера W засветилась изнутри голубоватым мерцающим светом, а под ней вспыхнули и пришли в движение значки-указатели фата-морган. Когда из глубины ставшей полупрозрачной глыбы всплыла иконка с изображением двух исполинов в белых одеждах, простерших мускулистые длани над облачной бездной, Тамим убрал ладонь и легонько щелкнул пальцами.

Это была легендарная программа «Боги и Герои», одна из наиболее известных фата-морган в классе фэнтези. Ас-Сабах участвовал в ее дублировании, имперсонировав два ключевых образа – благородного паладина Эдрика Бронзовую Руку и отвратительного некроманта Убуса, а также десяток мелких действующих лиц второго плана. В голливудском оригинале Эдрика играл сам Лайонел Гвен, получивший за эту роль «Оскара», так что Тамим имел все основания гордиться своей работой. Но сейчас гордость была ни при чем.

Ас-Сабах усмехнулся, вспомнив, сколько раз, возвращаясь из студии, он заставал Фирузу у домашнего сетевого терминала. Сколько раз запрещал ей проводить все свободное время в виртуальной реальности, придумывая новые и новые страшилки о мальчиках и девочках, которые не слушались родителей и становились жертвами ужасных монстров, гнездившихся в темных закоулках Сети. Тщетно: вот уже три года, как его старшая дочь не представляла своей жизни без мира фата-морган. Или, точнее, одной-единственной фата-морганы. Пока ее сверстницы тратили состояния в иллюзорных бутиках Парижа и Лос-Анджелеса, заводили себе друзей в сетевых студенческих кампусах, становились любимыми женами оцифрованных нефтяных шейхов и водяных королей, бороздили океанские просторы на белоснежных яхтах в сопровождении бронзовокожих атлетов и ручных пантер, Фируза играла в «Богов и Героев». Упорно, не отвлекаясь на другие игры, набирая призовые очки, медленно, но верно переходя с уровня на уровень. Тамим время от времени интересовался ее успехами, и, насколько ему было известно, последние месяцы героиня Фирузы, девушка-воительница Роксана, сражалась с полчищами демонов, населявших заброшенные города разоренного царства Харад в двадцать шестом модуле фата-морганы. Именно эти места он и собирался сейчас навестить.

Неповиновение родителям – грех, подумал Тамим, но благослови Аллах мою Фирузу. Потому что ее увлечение «Богами и Героями» – мой единственный шанс узнать, все ли в порядке с семьей.

Он швырнул серебряную монету в лопатообразную ладонь одного из облачных исполинов и назвал свой личный пароль. В период работы над этой фата-морганой Джингиби насочинял себе множество паролей для различных персонажей, даже не подозревая, что спустя годы они ему понадобятся. Для проникновения в Кхарад он выбрал Пляшущего Дервиша Сантала – боевого мага восемнадцатого уровня с полным набором смертоносных заклинаний в волшебной книге, облаченного в заговоренные доспехи эльфийской работы и вооруженного дьявольски острой секирой с огромным бонусом на пробой. В Дервише было почти семь футов росту, он брил голову налысо и отпускал длинные висячие усы. Произнеся пароль, ас-Сабах автоматически принял его облик и только тут запоздало подосадовал на себя за то, что вошел в Сеть, даже не позаботившись об элементарной маскировке. Теперь любой из патрициев, видевших его появление из триумфальной арки, может засвидетельствовать, что король Аравийский в ночь с 28 на 29 октября за каким-то дьяволом полез в локальную городскую Сеть Хьюстона. Впрочем, для этого еще нужно, чтобы меня узнали, сказал себе ас-Сабах. Вряд ли кто-то в этих краях знает Хасана ибн-Сауда в лицо.

– Сюда, сюда, добрая госпожа, – затараторил за спиной знакомый голос веселого оборванца. Тамим обернулся. Китайчонок приплясывал на обломках свалившейся с постамента статуи гладиатора, размахивая своей огромной кружкой. – Госпожа ходить сюда, выбирать здесь. Скорей, скорей!

Та, к кому он обращался, настороженно оглядываясь по сторонам, выбралась из темного проема туннеля. На вид ей было не больше шестнадцати лет. Длинные волосы цвета воронова крыла, высокие скулы и чуть раскосые миндалевидные глаза делали ее похожей на девушку из индейского племени. Выражение лица гостьи наводило на мысль о том, что племя это в настоящий момент вышло на тропу войны.

Увидев на арене Тамима, девушка остановилась, словно налетев на невидимое препятствие. Ас-Сабах церемонно поклонился, отметив при этом, что девушка, похоже, новичок в Сети – уж больно непосредственно она среагировала на его необычный внешний вид.

– Прошу прощения, – хрипловатым голосом сказала девушка. – Чертова программа, кажется, все напутала. Вы-то хоть человек, я надеюсь?

Тамим кивнул и воинственно потряс роскошными усами.

– Слава господу. – Она наклонилась и поправила отворот высокого ботфорта, облегавшего стройную мускулистую ногу. – Что-то вы не слишком похожи на римлянина.

– Я нездешний, – признался ас-Сабах. – И первый раз в этом городе.

– Дерьмо городишко, – объявила девушка. – И к тому же совершенно идиотские поисковые машины. Дважды пыталась найти архивы, и дважды меня выбрасывало в какое-то совершенно постороннее место...

– Архивы, – восторженно закричал китайчонок, – здесь архивы, добрая госпожа! Много архивы, много!

– Скормите ему ваш ай-ди, – посоветовал Тамим, – и уточните, что за архивы он имеет в виду. Вообще-то здесь располагается центральный каталог фата-морган. Вам нужен архив игр?

«Индеанка» раздраженно притопнула сапогом по усеянному мраморной крошкой песку арены.

– Нет, разумеется! Мне нужен городской архив Хьюстона.

– Боюсь, что я мало чем могу быть вам полезен, мадемуазель. – Приличия требовали если не оказать помощь незнакомке, то хотя бы поинтересоваться, не может ли он что-нибудь для нее сделать, но ас-Сабах слишком торопился. – Возможно, вам удастся разговорить сервисные программы. Вы разговаривали с центурионом у ворот?

– С этой дубиной? – Девушка махнула рукой. – А кто, по-вашему, меня сюда направил? А теперь оказывается, что никакого архива, кроме никому не нужного хранилища старых игр, здесь нет и, что самое главное, никогда не было. Ну, как считаете, справедливо это?

– Безусловно, нет, мадемуазель. – Тамим почувствовал нетерпение. Времени у него было в обрез. – Прошу меня извинить, мне нужно кое-что проверить... Надеюсь, мы еще увидимся.

Шагнув в голубоватую дымку, клубившуюся под украшенной орнаментом притолокой, он ощутил ее взгляд у себя между лопаток. Очень хотелось обернуться, но он заставил себя держать голову ровно и прямо, словно офицер на параде. А потом фиолетовая вьюга, сопровождавшая загрузку модуля, закружила его в своих леденящих объятиях, и ас-Сабах забыл об индейской девушке, словно ее и не было на свете.

Время остановилось. Тамим висел в пустоте, заполненной нереальным, космическим ветром. Словно птица в аэродинамической трубе, подумал он, только птица неподвижно парит на месте, а движется сама труба, причем с бешеной скоростью. Ветер, который был одновременно всем окружавшим ас-Сабаха пространством, дул ему прямо в лицо. Где–то за спиной у Тамима располагалась некая титаническая воронка, затягивавшая в себя весь этот странный мир. Мелькали призрачные силуэты каких-то зданий, смазанные скоростью убегания пейзажи, далеко внизу проносились расчерченные на одинаковые квадраты, отливающие металлом поля, высоко над головой стремительно летело назад темное, набухшее грозовой мощью небо. Оно было совершенно однородным, без малейшего намека на облака или просвет, через который могло бы выглянуть солнце. Только ровная тяжелая фиолетовая пелена, озаряемая белыми разрядами молний. Так выглядел снаружи Империум – внутренняя закрытая Сеть, объединяющая правительства и мегакорпорации планеты. Когда-то, много лет тому назад, начинающий имперсонатор ас-Сабах мечтал взломать сверхсекретный код и войти в пространство Империума, чтобы своими глазами увидеть, что скрывается за непроницаемой грозовой завесой. Потом это желание само собой сошло на нет, как и большая часть романтических порывов юности. Теперь, став, пусть на краткое мгновение, двойником короля Аравийского, он мог войти в Империум абсолютно законным образом и осуществить давнишнюю мечту. Однако, по странной иронии судьбы, именно сейчас ас-Сабаху совершенно не хотелось этого делать. Стоявшая перед ним цель была куда как важнее, и он не собирался отклоняться от курса.

Горизонт внезапно приблизился, и Тамим обнаружил, что парит над облачным колодцем, по бокам которого расположились те самые исполины, изображения которых он видел на иконке. Вблизи они поражали воображение – каждый из них превосходил размерами минарет мечети Аль-Акса, а в складках сотканных из полупрозрачной материи хитонов мог спрятаться целый оазис.

– Привет тебе, Сантал Великолепный! – рявкнули великаны громоподобными голосами. – Мир Богов и Героев ждет тебя!

Облака под ногами ас-Сабаха заклубились и разошлись. В просвете мелькнула темно-зеленая шуба леса, прорезанная светлыми лентами рек, – мелькнула и ушла куда-то вбок. Показалось море, неспокойное, покрытое хорошо различимыми с высоты белыми барашками бурунов, скользнувшая по волнам галера, похожая на жука-плавунца, желтое пятно какого-то острова. Наконец за розоватыми уступами коралловых рифов, просвечивавших из-под воды, поднялись острые словно клыки скалы, защищавшие побережье Харада. От самого побережья до мертвого города Зардоз, в развалинах которого Фируза-Роксана уже второй месяц пыталась отыскать какой-то могущественный артефакт, тянулась унылая, безжизненная с виду пустыня, в действительности переполненная всяческой зловредной нечистью. Ас-Сабаха, однако, это не беспокоило: Пляшущий Дервиш Сантал владел искусством телепортации и мог попасть в Зардоз из любой точки двадцать шестого модуля. Кроме того, Тамим помнил наизусть все секретные коды, позволявшие перекраивать пространство и время этой фата-морганы по своему разумению.

Поэтому он спокойно спикировал на раскаленный белый песок у самой кромки прилива, походя уничтожил какое-то страшилище, выползшее из моря, чтобы полакомиться незваным пришельцем, посохом начертил у своих ног магический знак портала и, испытав обычный приступ легкого головокружения, оказался на центральной площади Зардоза.

Город был покинут давно. Его белоснежные некогда дворцы обратились в пожелтевшие, изъеденные временем руины. Обломки колонн торчали из груд кирпича и щебня, словно раскрошившиеся зубы гиганта. На дне выложенного зеленоватым мрамором фонтана, иссякшего тысячу лет назад, сплели себе гнездо огромные пауки.

Ас-Сабах осмотрелся, просчитал уровень опасности с помощью соответствующего заклинания, и, удостоверившись, что он едва переваливает за единицу, пошел искать дворец. Судя по всему, Фируза основательно подчистила это местечко или, по крайней мере, его верхний ярус. В развалинах то здесь, то там попадались какие-то люди – ничего удивительного, учитывая всемирную популярность «Богов и Героев». Тамим поторопился прочитать заклинание невидимости – не из боязни нарушить инкогнито, а просто не желая задерживаться по пустякам. Героическая фэнтези диктовала свои законы – здесь встретившегося на дороге незнакомца могли вызвать на поединок. И хотя ас-Сабах не сомневался, что он выиграет, а его противнику придется возвращаться к исполинам и молить о реинкарнации в новом теле, времени на такие развлечения у него не было.

Дворец, в котором обосновалась Роксана, он нашел, основательно поплутав по лабиринтам Старого Города. Низкое приземистое здание с массивными, чуть наклоненными наружу стенами и узкими прорезями бойниц явно отличалось по стилю от обычной для Зардоза архитектуры. У низких – едва в средний человеческий рост – ворот дежурили два мрачных великана, одетые в немыслимые набедренные повязки и вооруженные копьями.

– Расступись, – скомандовал им ас-Сабах, кидая стражникам по серебряному кругляшу из мешочка. Серебро прошло сквозь мускулистые тела, как сквозь воздух, и зазвенело на каменных плитах площади.

– Прочь, смертный! – рявкнул один из великанов, перехватив копье могучей волосатой лапищей так, что длинный зазубренный наконечник уперся прямо в грудь Пляшущего Дервиша. – Не приближайся к дверям дворца Роксаны Великолепной, или я проткну тебя раньше, чем ты успеешь пожалеть о своей глупости!

«Молодец Фируза, – подумал Тамим, – с такими ни один местный маг не справится... – Великанов его дочь явно притащила откуда-то из другого модуля, и законы этого мира на них не распространялись. То есть сами они могли проткнуть копьем кого угодно, но при этом оставались неуязвимыми и даже бестелесными призраками. Хитрый ход, требовавший длительной подготовки и немалого магического опыта. – Ну, прости, дочка, мне придется немного побеспокоить твоих ифритов...»

Он шагнул назад и извлек из мешочка еще одну монетку. Не глядя швырнул ее в воздух и произнес заклинание.

Монетка исчезла в метре над головой ас-Сабаха – выглядело это так, будто невидимый ловкий вор выхватил ее прямо из воздуха. Спустя мгновение тот же вор украл великанов – только трехметровые копья с тупым деревянным стуком упали на мостовую.

Ас-Сабаху, знающему коды всех модулей игры, не составило бы особого труда одолеть стражников в магическом поединке, но он ни на секунду не забывал о том, что привело его в мир «Богов и Героев». Времена, когда фата-морганы приносили ему одновременно и деньги, и удовольствие, прошли навсегда. Поэтому он не стал растрачиваться на мелочи и активировал подпрограмму редактора, позволявшую менять роли и местоположение монстров независимо от того, с какого уровня игры они бы ни являлись. Великанам теперь предстояло промаяться некоторое время в тесных, запечатанных Звездой Соломона сосудах из позеленевшей бронзы, аккуратно зарытых в песок одного из островов Жемчужного Архипелага. «Ничего, – подумал Тамим, подбирая валявшиеся рядом с копьями монетки, – посидят день-другой, злее станут...»

Ему пришлось применить редактор модуля еще два раза – в одном из коридоров, где с потолка и из стен неожиданно высунулись сотни не особенно длинных, но склизких и цепких щупалец, попытавшихся разорвать его на куски, и у самого входа в библиотеку. Высокая дверь из черного дерева охранялась совсем не страшной на вид кошкой, мирно дремавшей на обитом розовым шелком диванчике. Ас-Сабах вовремя вспомнил, что Фируза не слишком любила кошек, предпочитая им собак. «Кошки всегда себе на уме, – сказала она однажды. – А я не люблю тех, кому не могу доверять». Он остановился на достаточном расстоянии от дивана и просканировал уровень опасности. Красная точка мерцала далеко за отметкой «max». С точки зрения редактора, Фируза поставила на охрану библиотеки необычайно мощный замок, представлявший собой полусущество, полузаклинание – программу-убийцу, единственной задачей которой было стирать все не защищенные специальным кодом программы. Магическим зрением ас-Сабах разглядел колыхавшееся перед дверью грязно-серое полотнище, состоявшее из сотен мясистых, похожих на вздувшиеся жилы волокон. Кошка, как он и предполагал, оказалась иллюзией, созданной этим монстром исключительно в качестве маркера – привязки к конкретному объекту.

Ему очень хотелось навсегда стереть колышущуюся дрянь из модуля – уж больно неаппетитное зрелище она собой представляла, но он сдержался. В конце концов, это игра Фирузы, и если она решила поставить у библиотеки именно такого стража, то, надо полагать, хорошенько перед этим подумала. К тому же такое резкое вмешательство в фата-моргану может вызвать вопросы. Поэтому он ограничился тем, что дезактивировал ловушку на один час, толкнул тяжелые черные створки и оказался в библиотеке.

Вся библиотека была завешена черным. Бархат цвета ночного неба струился по стеллажам. Окна задрапированы плотными, без единой складки шторами. В медных кувшинчиках с высоким узким горлышком горели черные свечи.

Тамим ас-Сабах замер, завороженный торжественным величием этого места. Он стоял, обводя глазами огромное помещение, и нашел в себе силы сдвинуться с места, лишь когда взгляд его упал на стоявшее на массивном эбеновом столе серебристое зеркало в ажурной раме. Это был портал – копия реального портала, через который человек попадал в мир фата-морганы. Несколько месяцев назад, посещая владения Фирузы, он обратил внимание, что дочь упорно копирует в виртуальном мире какие-то детали своей настоящей жизни – зеркало-раму портала, стоптанные домашние тапочки, игрушечного львенка – и с их помощью обустраивает жизнь в фата-моргане так, словно она приняла решение никогда отсюда не возвращаться. Сейчас эта ее страсть оказалась как нельзя более кстати.

Тамим ас-Сабах подошел к столу, приложил обе ладони к переливчатому зеркалу портала и отчетливо назвал код планировщика.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – мгновенно отреагировало зеркало.

– Вывести протоколы системы, – распорядился ас-Сабах. Портал мигнул, левую ладонь пронзила мгновенная боль, похожая на прикосновение раскаленной иглы. Тамим вздохнул и попытался отвлечься – в конце концов, боль, как и серебряная рама портала, существовала только в его воображении. Защита от взлома – вот что такое этот укол. Будь на месте Пляшущего Дервиша кто-нибудь послабее, от него осталась бы только горстка пепла. Молодец Фируза, в который раз подумал Тамим, охраняет свои секреты...

Тут же показались и протоколы. Сухие колонки цифр плыли перед глазами ас-Сабаха, но понадобилось несколько минут, пока до него дошло, что он видит именно то, ради чего проник в виртуальный мир. Все это время в его душе сосуществовали надежда и страх – слабая тень надежды и холодная глыба страха. И вот сейчас глыба растаяла – мгновенно, словно превращенная в пар лучом лазера. Фируза была жива.

«27. 10. 2053. 19.14. Активация системы. Код SANA 7903751. Активность системы– 174 минуты 23 секунды».

Личный код Фирузы. Вероятность того, что люди ибн-Сауда воспользовались им, чтобы ввести в заблуждение Джингиби, ничтожна – помимо кода, нужно знать еще множество хитростей и обходных путей, иначе стражи вроде давешней кошки уничтожат непрошеных гостей в первые же минуты пребывания в мире фата-морганы. Протоколы же показывают, что Роксана провела в модуле без малого три часа. И, наконец, самое главное – никому и никогда не придет в голову, что ас-Сабах станет искать здесь ответ на вопрос, сдержал ли король свое обещание. Для того чтобы предположить такое, нужно иметь воображение имперсонатора... или двенадцатилетней девочки.

Совсем недавно его дочь была здесь. Если бы он решился заглянуть в фата-моргану вчера днем – разница во времени между Эр-Риядом и Хьюстоном шесть часов, семь вечера соответствуют часу пополудни, – он увидел бы Фирузу... нет, Роксану – здесь, в этой библиотеке. Деву-воительницу, высокую, грозную, смертельно опасную... Но ведь и она увидела бы не своего отца, а Пляшущего Дервиша Сантала. Сумел бы он поговорить с ней, не раскрывая тайны? Очень, очень сомнительно. С другой стороны, признаться в том, что он еще жив, означало навлечь на свою семью новые беды. Король жесток и мстителен – теперь Тамим ас-Сабах знал это как никто другой. Так что вполне вероятно, в том, что он не мог проверить фата-моргану раньше, угадывался промысел Аллаха.

Он скользнул взглядом по широкой черной поверхности эбенового стола, надеясь увидеть хоть что-нибудь, что рассказало бы ему о последнем визите Фирузы во дворец Роксаны Великолепной. Стол был ослепительно чист. Черное пламя свечей дрожало в до блеска отполированном благородном дереве. Смешно – что он рассчитывал найти здесь? Дневник? Стереопортрет? В мире фата-морганы можно оставлять только виртуальные следы...

Серебряное окошко портала засветилось холодным голубоватым сиянием. Засветилось само – не дожидаясь команд с его стороны. От неожиданности ас-Сабах отпрянул на шаг назад.

Из глубины мерцающего окна медленно проступало лицо его дочери.

Не Роксаны, нет. Маленькой перепуганной девочки с тонкими чертами лица и огромными, похожими на два куска ширазской бирюзы глазами. На мгновение Тамиму показалось, что она смотрит прямо на него.

– Папа, – сказала девочка в раме, и по ее интонации он догадался, что видит запись, – папа, я очень... очень тебя люблю. Я не верю, что ты умер. Они сказали, что ты был в студии, когда... когда... Помнишь, ты рассказывал мне про мальчика, которого хотели схватить шпионы, как он сбежал от них в фата-моргану? Я думаю, ты тоже от них убежал. Никто лучше тебя не разбирается в фата-морганах, и у них просто ничего бы не получилось, даже если бы они смогли побежать за тобой. Вот... – Она всхлипнула и некоторое время терла глаза рукавом какой-то темной накидки. Тамим никогда раньше не видел у нее этой одежды. – Вот, я и вправду знаю, что ты жив. Мама говорит, мы должны носить траур... она, наверное, права, я даже в Роксанином дворце везде развесила черное, но я все равно не верю. Ты самый лучший папа в мире... и ты обязательно вернешься. А пока... пока я оставляю тебе это письмо. Вдруг ты придешь сюда, я же знаю, ты любил эту фата-моргану. Письмо будет ждать тебя, папа. Я не буду плакать, обещаю... только ты, пожалуйста, возвращайся. Нам без тебя так плохо... а воды теперь больше, нам каждый день привозят очень вкусную воду, много. Мама говорит – это за то, что полиция не сумела тебя защитить. Но мне не нужна вода, папа, мне нужно, чтобы ты был со мной! Пожалуйста, папа, пожалуйста... А еще мама говорит, чтобы я больше не играла в «Богов и Героев», потому что в траур нельзя играть, но я ведь не для развлечения! Я не для игры сюда хожу, честно, а потому, что надеюсь встретить тебя. Если ты зайдешь в библиотеку... там, конечно, много ловушек, но тебя они не остановят, я знаю. Пожалуйста, папочка, дождись меня, ладно? И мы тогда вместе вернемся к маме... – Она вновь зашмыгала носом. – Милый, милый папочка, я тебя очень люблю... И Лейла, она тоже очень тебя любит. Ей не сказали, что ты... ну, в общем, она думает, что ты уехал, но тоже все время плачет. А мама так похудела, что ее может унести ветром. Но, когда ты вернешься, все снова станет хорошо, правда. А еще... еще я всегда буду тебя очень, очень любить. – Фируза замолчала и несколько секунд сидела неподвижно, глядя куда-то за плечо ас-Сабаха. Потом она опустила глаза и совсем тихо добавила: – Даже если ты никогда не вернешься.

Прежде чем экран заволокла непрозрачная дымка, Тамим успел увидеть крупную хрустальную слезинку, выкатывающуюся из-под опущенных ресниц дочери. Он моргнул и почувствовал в уголках глаз влагу. Со стороны, наверное, смешная картинка – огромный Пляшущий Дервиш, плачущий перед погасшим магическим зеркалом. Но каким-то образом ас-Сабах знал, что его настоящие глаза – глаза человека, притворяющегося Хасаном ибн-Саудом – тоже полны слез.

Король сдержал слово. «Даже твои внуки никогда не забудут вкуса чистой воды», – пообещал он в их первую встречу. «Нам привозят вкусную воду», – сказала Фируза. Что ж, остается надеяться, ибн-Сауд не забудет о своих обязательствах и после того, как ас-Сабах сыграет написанную для него роль до конца. После того как ничтожный имперсонатор Джингиби из квартала аль-Завахия спасет честь Дома Сауда и избавит исламский мир от великого унижения. Теперь, прочитав прощальное письмо Фирузы, ему будет легче это сделать. Память о скатившейся по щеке его дочери слезинке поможет ас-Сабаху преодолеть последние шаги по мосту ас-Сират.

«Если ты увидишь, что иного выхода нет, – сказал ему король накануне отлета в Хьюстон, – ты совершишь джихад сердца. Таким образом, ты одержишь победу над неверными в том месте, которое они считают средоточием своего могущества, и в то время, которое кажется им величайшим триумфом в истории. Люди никогда не свяжут этот подвиг с именем Тамима ас-Сабаха, но Аллах ведь всеведущ. Кроме того, подумай о том, что ты делаешь это не для меня. Для своей семьи, Тамим. Ты делаешь это ради своей семьи».

Ты отнял у меня семью, с ненавистью подумал ас-Сабах. Малодушный, хитрый, трусливый лжец. Ненавижу тебя. Ненавижу себя.

«Я не вернусь, – сказал он почти беззвучно, обращаясь к призраку дочери в погасшем зеркале. – Я хочу этого больше всего на свете, но я не могу вернуться. Я должен пройти мой путь до конца».

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и дрожащей из-за подергивающейся нижней губы. Он подумал о том, что Фируза наверняка еще раз увидит его, хотя и не поймет, что видит своего отца.

Большой Хэллоуин будет транслироваться по всем каналам планеты. Все те, кому посчастливилось попасть в квоту и избежать отправки в азиатские степи, за страшную Стену, прильнут к экранам, чтобы собственными глазами понаблюдать за величайшим событием двадцать первого века. Ас-Сабах не сомневался, что его дочь будет в числе этих любопытствующих счастливчиков.

Она увидит, с неожиданным спокойствием подумал Тамим. Она увидит, как король Аравийский в парадном кителе полковника Военно-воздушных сил спускается по трапу межконтинентального лайнера на аэродроме базы «Асгард». Как он приближается к возвышению, за которым ему предстоит произнести историческую речь о поддержке мусульманами мира идей Белого Возрождения и грандиозного проекта, задуманного безвременно ушедшим от нас Хьюстонским Пророком, – Великой Стены объекта «Толлан». Аллах, прояви милосердие, взмолился ас-Сабах, не дай ей увидеть правду. Не дай разглядеть за замершим, подобно гипсовой маске, лицом Хасана ибн-Сауда другое, искаженное страхом и болью. Лицо ее отца.

Тогда она выдержит. То, что она увидит вместе с миллиардами других жителей планеты, повергнет ее в шок, но она выдержит Аллах, милостивый и милосердный, каким счастливым чувствовал бы я себя, если бы был уверен, что она никогда ничего не узнает...

...Никогда не узнает, что человек в парадном мундире королевских ВВС, на глазах у всего мира выстреливший себе в голову из тяжелого армейского пистолета, на самом деле не Хасан ибн-Сауд, а ее отец, скромный имперсонатор Тамим ас-Сабах по прозвищу Джингиби. И что последние слова, обращенные им к братьям по вере во всем свете, придуманы и продиктованы ему не Аллахом, а доктором Газеви.

«Пусть это навсегда останется тайной, – подумал ас-Сабах. – С меня достаточно и того, что Фируза будет смотреть на меня в последние секунды моей жизни. Не каждый отец может надеяться на такое».

– Код редактора, – негромко скомандовал он. – Стереть всю информацию о посещении дворца и библиотеки. Без сохранения резервных файлов. Меня здесь не было.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – привычно откликнулось зеркало.

На тридцать седьмом этаже отеля «Хьюстон Астория» в роскошной спальне королевских апартаментов человек с лицом Хасана ибн-Сауда, короля Аравийского, плакал, глядя в опалесцирующий в серебряной раме туман фата-морганы.

Над Лондоном висел смог.

Триста лет назад его считали миазмами, ползущими из трущоб Ист-Энда. В викторианскую эпоху – порождением фабрик и заводов, превративших Британию в могущественнейшую державу мира. В двадцатом веке его источником объявили автомобили с двигателем внутреннего сгорания, так заполонившими столицу, что, как говорят, скорость этих неуклюжих, сбивающихся в медленно текущие по узким улицам стада машин порой уступала скорости пешехода.

В Ист-Энде давным-давно нет никаких трущоб, да и само понятие «бедность» навсегда исчезло из современного лексикона. Сто лет назад растаял в лондонском небе последний заводской дымок: теперь на территории Европейского Союза не осталось ни одного грязного производства, а высокие технологии больше не угрожают природе. С развитием воздушного транспорта ушли в прошлое автомобильные пробки.

А смог остался.

Его было видно издалека – Ки-Брас заметил вспучившуюся на горизонте грязно-серую тучу в тот самый момент, когда страт пошел на снижение над Каналом. Удивительное зрелище – залитые лучами яркого, жгучего на такой высоте солнца белые лужайки облаков внизу где-то на границах Суррея внезапно теряли свою невинность, расплываясь гигантской вздутой кляксой. Смог по-прежнему висел над огромным мегаполисом подобно рыхлому, истрепанному в лохмотья одеялу, в прорехах которого сверкали зеркальными гранями небоскребы Сити и проблескивала сталью излучина Темзы.

Он был здесь всегда, подумал Ки-Брас. Задолго до того, как задымили первые фабрики в Лимбери и Грейт-Фолз. Об заклад готов побиться, когда король Артур проектировал свой Камелот, небо над той деревенькой, что называлась Лондоном, уже оставляло желать лучшего. Но, черт возьми, это же потрясающе. Великолепный пример вековых традиций, столь милых сердцу каждого истинного британца. Я жил в Сеуле, Гонконге, Каире, Мехико, Париже, Риме и Нью-Йорке, видел сотни других городов, но Лондон с его вечным серым туманом я не променяю ни на один из них. И пусть те, кому не нравится лондонский смог, катятся к дьяволу.

В аэропорту Хитроу чувствовалась та особая нервозная атмосфера, которая неизбежно сопутствует воздушным катастрофам или терактам. Мелькали каменнолицые ребята в темных костюмах-двойках – без шевронов и значков, но с характерными повадками службы безопасности. У таможенных терминалов стояли непривычно большие очереди – багаж, судя по всему, сегодня проверяли особенно тщательно. В зале прилета Ки-Брас заметил патрульных Европола – серо-голубая форма, прозрачные шлемы, короткие «ингремы» с хищными широкими дульцами. Здоровенные светловолосые парни шли, ощупывая пространство вокруг себя цепкими, не упускающими ни малейшей детали взглядами, и притихшие пассажиры расступались перед ними, с опаской поглядывая на автоматы. Парализаторы, разумеется; настоящее боевое оружие в аэропортах имеют право применять только штурмовые бригады спецназа, и пассажиры не могут об этом не знать. Но на «ингремы» все равно косились.

Джеймс уже получил исчерпывающую – на данный момент – информацию о случившейся ночью катастрофе. Экзосферный челнок «Гавриил» – большая пассажирская ракета, преодолевающая межконтинентальные расстояния столь быстро, что, если верить бородатой шутке пилотов, посадка и высадка занимают больше времени, чем сам полет, – был захвачен группой террористов из австралийской группы Подполья в момент выхода на околоземную орбиту. Экипаж, видимо, не оказал сопротивления, а обоих офицеров безопасности, находившихся на борту инкогнито, террористы каким-то образом вычислили и убили в первые мгновения захвата. Как только управление челноком перешло к подпольщикам, «Гавриил» изменил курс и поднялся на сотню километров выше обычной орбиты, зависнув над Североамериканской Федерацией вне досягаемости наземных средств ПВО.

Террористы обратились к Совету Наций и правительству Федерации на открытой волне, а потом продублировали свои требования по Сети. В городах Федерации, особенно в Лос-Анджелесе, куда направлялся челнок, началась паника. Падение пятисоттонного «Гавриила» грозило оставить от Большого Эл-Эй немногим больше, чем просто воспоминание. С половины одиннадцатого до двух часов ночи в мегаполисах Калифорнии наблюдался массовый исход жителей – перепуганные люди прыгали в вингеры и улетали на восток и на север. Данные о жертвах паники не попали в сводки новостей, но сетевой оператор Ки-Браса, имевший доступ к базам данных Империума, сообщил, что только в Лос-Анджелесе при одновременном взлете тысяч машин с частных посадочных площадок пострадали более трехсот человек.

Террористы повторили свои требования трижды. Отменить Закон о генетической безопасности, открыть зону объекта «Толлан», уничтожить Стену. В заложниках у них находились восемьсот тридцать семь пассажиров челнока и пять членов экипажа. Кроме того, в случае отказа подпольщики грозили стереть с лица земли один из городов Федерации. С такой орбиты сделать это было несложно – в задачи национальной системы ПРО не входило отражение ударов из космоса.

Все закончилось без десяти два по калифорнийскому времени. Боевая орбитальная станция «Поллукс», подкравшаяся с солнечной, невидимой для пилотов челнока стороны планеты, сожгла «Гавриил» импульсом из плазменной пушки. Едва ли не впервые за годы существования Внешнего Щита его мощь была явлена столь открыто. Выживших, разумеется, не осталось – и террористы, и их заложники обратились в распыленные в околоземном пространстве атомы, а немногочисленные обломки челнока рухнули в воды Панамского залива.

К этому времени паника внизу немного поутихла – не в последнюю очередь благодаря взвешенной политике средств массовой информации. И все же огненная плеть страха вновь хлестнула Прекрасный Новый Мир, и он съежился, затаив дыхание в ожидании следующего удара. Повышенные меры безопасности в аэропортах, патрули на улицах, фотороботы разыскиваемых активистов Подполья, вытеснившие рекламу с гигантских плазменных экранов на городских площадях... Знакомые симптомы, подумал Ки-Брас, несколько часов – а может быть, даже дней – все будут следить друг за другом, подозревать ближних и дальних в совершении самых немыслимых преступлений, включая, разумеется, и пособничество террористам. Сколько доносов будет написано! Господи, помоги сетевым операторам, они задохнутся от такого количества грязных выдумок. А кончится это, как уже не раз бывало, ничем. Пройдет какое-то время, и все вернется на круги своя. До следующей катастрофы.

Джеймс быстрыми шагами пересек зал прилета, едва не столкнувшись с одним из патрульных европоловцев. Небрежно махнул ему рукой с зажатой в ней девятиугольной звездой – значком Агентства. Патрульный мгновенно отдал ему честь и вроде бы даже приостановился, но Джеймс уже прошел мимо.

Джилз, как обычно, подпирал собою стену в дальнем углу зала, у неприметной двери с надписью «Только для персонала». В зубах у него была зажата сигарета – незажженная. Джилз делал вид, будто она только что потухла.

По сведениям Ки-Браса, в Агентстве насчитывалась дюжина сотрудников, так и не избавившихся от этой вредной привычки, и Джилз прочно удерживал среди них сомнительный чемпионский титул. Курить на улице давно уже стало дурным тоном и признаком принадлежности к низшим классам; на курильщиков смотрели косо почти повсюду, а в верхних кругах иерархии пристрастие к никотину считалось таким же пороком, как, например, гомосексуализм. Однако Джилз, который, по его собственным рассказам, смолил как паровоз с десяти лет, плевать хотел на все эти предрассудки. Он курил и на улице, и дома, и в гостях – хотя в гости его как раз приглашали редко. Там, где курить по каким-либо причинам было строжайше запрещено – как вот сейчас в аэропорту, – он совал в рот незажженную сигарету и всем своим видом показывал, что, если он не нарушает дурацких антиникотиновых законов, то ничто не мешает ему их презирать.

Он увидел Джеймса издалека и послал ему обаятельнейшую из своих знаменитых кривых ухмылок – сигарета при этом повисла у него на губе как приклеенная. Ки-Браса всегда интересовало, как Джилз ухитряется проделывать такой трюк, но спросить напрямую он, разумеется, не мог.

– Привет, чиф, – буркнул Деймон Джилз, крепко сжимая ладонь Ки-Браса своей лопатообразной лапищей. – Как поживает в-задницу-трахнутая-Корея?

– Великолепно поживает, дружок. С тебя десять евро в общую кассу – ты опять выругался.

Это была инициатива Аннабель, заместителя Джеймса по оперативной работе и главной стервы Вселенной по совместительству. По крайней мере, последним титулом ее величали ребята из Одиннадцатого отдела – за глаза, разумеется. «Холодная как лед и острая как бритва» – сказал однажды старый Адам Сноуфилд, а он-то умел заглянуть человеку в нутро. Придя в отдел прямиком из аналитической службы «Бритиш Петролеум», леди Флетчер некоторое время выслушивала большие и малые загибы сотрудников, брезгливо морща аристократический носик, а затем внесла смелое предложение – платить штрафы за сквернословие. Сумма штрафа при этом зависела от воображения любителя обсценной лексики – примитивный «fuck» обходился в символическую сумму в один евро, конструкции посложнее оценивались от пяти до десяти евро, а отдельные умельцы порой выкладывали до полусотни. Система, как ни странно, оказалась жизнеспособной, ругаться в отделе стали поменьше, но в кассе все равно почти всегда имелась некая сумма, на которую время от времени закатывались пирушки в «Лисе и гончих» – излюбленном пабе сотрудников Агентства.

– Неужели, чиф? – Джилз выглядел праведником, облыжно обвиненным в массовом совращении малолетних. – Ну, если вы говорите...

Он быстро набрал комбинацию цифр на широком браслете, украшавшем левое запястье.

– Готово, я обеднел на целых десять монет. Черт, мне было бы куда как приятнее с ними расстаться, если б я знал, что вы привезли из Кореи хорошие новости и нам есть что отпраздновать нынче вечером. Как у нас с хорошими новостями, чиф?

Он шел на шаг впереди своего начальника, распахивая перед ним двери служебного сектора – крепко сбитый, широкий, резкий в движениях мужчина. Джеймс знал его почти четверть века – в тридцать первом году Деймон был сержантом морской пехоты на крейсере «Веллингтон», где проходил службу двадцатилетний Ки-Брас. В те поры Джилз спуску ему не давал – гонял молодого морпеха, словно призового жеребца на эпсомском дерби, но все по делу. Пустых придирок он себе не позволял, правда, за серьезные провинности и спрашивал строго. А весной тридцать второго, в первый месяц Войны Возмездия, когда ВМФ Евросоюза блокировал египтян и ливийцев у Порт-Саида, сержант Деймон Джилз вытащил отрезанного от основной группы десанта Ки-Браса прямо из-под носа у бешеных федаинов из бригады Зеленого Знамени и тем самым спас не только от смерти, но и от чудовищных пыток. Ки-Брас не забыл этого – он никогда не забывал ни хорошего, ни дурного, – и, когда пришло время и у него появились соответствующие возможности, он отыскал своего сержанта в маленьком городке Лоушир-на-Эйвоне, где тот тренировал крикетную команду графства, и предложил ему работу в Агентстве. Не самое хлебное место, да и работенка беспокойная – поначалу Джилза приписали к службе физического воздействия, то есть, называя вещи своими именами, к пушечному мясу. Но сержанту морской пехоты, осатаневшему от гражданской жизни, и СФВ казалась синекурой. Несколькими годами позже, став шефом Одиннадцатого отдела, Ки-Брас перетащил Джилза к себе в команду, где тот на удивление быстро и легко прижился. Аннабель даже заявила как-то, что проще представить себе Одиннадцатый отдел без его начальника, нежели чем без старого курильщика и сквернослова Деймона Джилза.

– Новости есть, сержант, – ответил Джеймс, дождавшись, пока его провожатый обернется через плечо (никогда не говорить с человеком, если он стоит к тебе спиной, – одна из изюминок аристократического воспитания). – Хорошие они или нет, станет ясно позднее, но с пирушкой в любом случае придется подождать. Визирь сейчас в конторе?

– Прилетел два часа назад и сидит у себя в кабинете, гордый, что твой индюк. Ходят слухи, что он чуть ли не лично давил на кнопку, отдавая приказ спалить этот гребаный «Гавриил» к чертовой матери. Только, сдается мне, он сам эти слухи и распускает.

Директор Агентства по борьбе с терроризмом Эдвин Рочестер, девятый граф Корнуолл, получил прозвище «Визирь» в подарок от умников из аналитической службы. Прозвище необидное, если не знать скрытой игры ассоциаций – краснолицый обладатель трех подбородков, Рочестер был действительно похож на надутого индюка. Индюк же по-английски «турецкая птица», «turkey», а от турков рукой подать до Османской империи с ее султанами и визирями. Очень характерное для головастиков развлечение – придумывать прозвища с двойным, а то и тройным дном. Джеймс в свое время потратил немало сил, чтобы узнать, как аналитики называют его самого, но до истины так и не докопался.

– Это удачно, – сказал он. – Хорошее настроение Визиря – это то, что нам сейчас нужно. Поехали в контору.

В связи с ночными событиями в городе был ужесточен режим безопасности, и воздушные сообщения в радиусе трех миль от Букингемского дворца отменили на неопределенное время. От аэропорта до Виктория-стейшн Ки-Брас и Джилз добрались на скоростном монорельсе, а остаток пути проделали пешком.

Оставив позади три поста охраны, на каждом из которых им сканировали сетчатку глаза и задавали одни и те же идиотские вопросы, Ки-Брас обернулся к Джилзу.

– Собери ребят в отделе – всех, кто сейчас свободен. Свяжись с Аннабель и передай ей, что она должна немедленно явиться сюда. Сам будь готов вылететь в любой момент. Можешь задать вопрос.

– Вылететь куда? – сразу же спросил сержант. В глазах у него явственно заплясали озорные искорки, и Джеймс без особого удивления понял, что Деймон Джилз совершенно счастлив. – Меня вот что интересует, чиф, – теплые вещи брать или там и так жарковато будет?

– Готовь зимний комплект. Может, нам действительно придется попотеть, но климат там не курортный. Все, сержант, выполняйте.

Он дождался, пока тяжелые шаги Джилза затихнут в глубине затянутого зеленой ковровой дорожкой коридора, обернулся и, показав личный значок охраннику четвертого поста, прошел в приемную Эдвина Рочестера.

– Привет, Джеймс, дорогуша, – величественно произнесла миссис Форрестхилл, восседавшая за внушительных размеров конторкой (кто-то из головастиков пошутил, что в тумбы конторки встроены два пулемета на турелях – точь-в-точь как у одного из руководителей немецкой разведки в сороковые годы прошлого века). Шутка была красивая, но Ки-Брас знал, что ничего, кроме большого количества старых ненужных бумаг, в тумбах найти нельзя. Двадцать лет назад, когда он пришел на первое собеседование в Агентство, миссис Форрестхилл – совершенно, кстати, с тех пор не изменившаяся – чопорно осведомилась, не извинит ли ее мистер Ки-Брас, если она оставит его буквально на пять минут. Минуту или две Джеймс рассматривал гравюры на стенах, а потом какой-то бес толкнул его к конторке, похожей на оставленную защитниками огневую точку. Для начала он изучил разложенные прямо на жидкокристаллической панели терминала бумаги – в надежде отыскать там что-нибудь, имеющее отношение к его досье. Затем быстро открыл верхний ящик левой тумбы – он оказался битком набит файлами с ксерокопиями авиабилетов и квитанций об уплате штрафов за парковку в неположенных местах. Ничего интересного не обнаружилось и в других отделениях стола – если не считать книги «Путь паломника» с неразрезанными страницами. Тогда Джеймс быстро задвинул ящики на место и отошел от конторки, опередив вернувшуюся миссис Форрестхилл на двадцать секунд.

Несколько позже общительные специалисты из мнемохирургической службы, проводившие глубинную проверку личности нового сотрудника, объяснили Джеймсу, что, если бы он не удосужился заглянуть в ящики и не запомнил, что и в каком порядке там лежит, с мыслью о работе в Агентстве ему бы пришлось расстаться. Еще позже он узнал, что тест этот стар, как вся британская разведывательная служба, а миссис Форрестхилл неизменно оставляет новичков «на пять минут» в приемной, чтобы потом похихикать над ними в соседней комнате, оснащенной системой видеонаблюдения.

– Прекрасный день, Синтия. – Джеймс приблизился к конторке и положил на муаровую поверхность видеофона подарки – бамбуковый веер и изящную нефритовую фигурку зайца, сжимающего в лапах большой, причудливой формы пестик. – Это Лунный Заяц, он толчет в ступе траву бессмертия и, как говорят, дарит тем, кто ему по душе, невероятное здоровье. Надеюсь, ты ему понравишься.

– Хм, – с сомнением протянула миссис Форрестхилл, подозрительно вглядываясь в подарок. – Хорошо, что ты объяснил, чем он занимается, хотя я по-прежнему не вижу ступы... Надеюсь, для сэра Эдвина ты припас кое-что получше. Он сегодня в настроении получать подарки.

Ки-Брас поднял бровь, но ничего не спросил. Что-что, а подарок директору он приготовил.

– Сэр Эдвин приглашен сегодня во Дворец, – понизив голос, сообщила миссис Форрестхилл. – Ее Величество хочет поблагодарить его за операцию с «Гавриилом» – лично.

– Большая честь, – заметил Ки-Брас. – Его не к завтраку пригласили?

– Сэр Эдвин будет пить с Ее Величеством чай в пять часов. Но ты же понимаешь, дорогой мой, ему предстоит еще посетить визажиста, сменить костюм, приготовить речь...

– Разумеется, – прервал ее Ки-Брас. – Однако, прежде чем он укатит к визажисту, я должен с ним переговорить. И, честно говоря, я предпочел бы сделать это немедленно.

Синтия Форрестхилл работала в Агентстве со дня его основания, пережила трех Директоров и знала, когда распоряжение «никого не пускать» должно соблюдаться беспрекословно, а когда его можно с легким сердцем нарушить. Сейчас интуиция подсказывала ей, что для начальника Одиннадцатого отдела следует сделать исключение.

– Минуточку. – Ее пальцы коснулись сенсоров терминала. Ее разговор с Рочестером был неслышим Джеймсу, ибо велся при помощи тактильной почты, но быстрые движения пальцев подсказывали, что она о чем-то спорит с директором, очевидно, пытаясь убедить его принять Ки-Браса немедленно. Джеймс спокойно ждал, сцепив руки за спиной и перекатываясь с пятки на носок. – Можете отправляться в пасть льву, мистер Ки-Брас, шеф вас примет. Но имейте в виду – он разговаривает с какими-то важными шишками, и, кроме того, там сидит Гарольд.

– Почему все сегодня пытаются испортить мне настроение? – вздохнул Джеймс. Подмигнул миссис Форрестхилл, стремительно наклонился и чмокнул ее в мягкую, пахнущую пудрой щеку. Она немедленно стукнула его веером по скуле.

– Держите себя в руках, мистер Ки-Брас! Ваше поведение неприлично!

Начальник Одиннадцатого отдела улыбнулся с видом человека, отмочившего славную шутку, отчего глаза у него приобрели совершенно гражданское, доброе выражение, а на щеках обозначились едва заметные ямочки. Впрочем, когда он положил руку на бронзовую львиную голову, украшавшую ручку двери главного кабинета Агентства, по его лицу словно провели невидимым ластиком. К сэру Эдвину Рочестеру вошел хмурый, озабоченный свалившимися на его плечи проблемами профессионал.

Старый умник Адам Сноуфилд сказал однажды, что фирменный стиль Агентства можно определить как хронотопический эклектизм. Деймон Джилз потребовал с него десять евро в общую кассу, но Сноуфилд объяснил, что имел в виду всего лишь высокотехнологичное оборудование, противоестественным образом втиснутое в викторианские интерьеры Веллингтонских казарм. Кое-где такой эклектизм не слишком бросался в глаза – как, например, в случае с терминалом, вмонтированным в чиппендейловскую конторку миссис Форрестхилл. Однако кабинет Визиря был местом, где уши хронотопического эклектизма торчали из всех мало-мальски заметных щелей.

Больше всего кабинет походил на студию крупной телекомпании. Эллиптически изогнутый стол директора Агентства располагался на возвышении, к которому полагалось идти по голографической дорожке, мерцающей благородным темно-вишневым цветом. Умная дорожка, оснащенная невероятным количеством датчиков, считывала основные физические и психические параметры вошедшего и передавала информацию виртуальному секретарю хозяина кабинета. Ни один человек, ступивший на такую дорожку с преступными замыслами, не продвинулся бы дальше чем на два фута. Справа и слева от дорожки стояли высокие полупрозрачные кресла модной в последние пять лет модели «все в одном» – при необходимости такие седалища могли вырастить из себя небольшой стол, а также снабжались полным комплектом офисной аппаратуры. Над возвышением висела огромная голубоватая сфера – мультидисплейный терминал связи, предназначенный для проведения видеоконференций.

Весь этот суперсовременный антураж размещался в мрачноватом зале, использовавшемся в былые годы для фехтовальных тренировок господ гвардейцев. Стены и потолок, разумеется, очень тщательно отреставрировали, но общий архитектурный стиль остался тем же, что и двести лет назад. Кроме того, на стенах кабинета через небольшие промежутки висели портреты.

Настоящие, классической школы портреты – темные, в массивных золоченых рамах с вычурными завитками. Изображены на них были выдающиеся сыны Британии, в разное время отвечавшие за ее безопасность. Суровый Фрэнсис Уолсингам, блестящий генерал Джон Черчилль Мальборо, скромный адвокат Джон Терло, высокомерный Роберт Пиль... Даже неплохо разбиравшийся в английской истории Ки-Брас не мог с уверенностью назвать всех поименно. При этом последний портрет занял свое место на стене явно задолго до начала Второй мировой войны – по-видимому, позже традиция писать парадные портреты государственных деятелей понемногу сошла на нет.

«А старик неплохо смотрелся бы в компании этих динозавров, – в который раз подумал Джеймс, приближаясь по мерцающей винным цветом дорожке к серебристому столу директора. – Породистый профиль, тройной подбородок, густые брови... разве что бакенбардов не хватает».

Эдвин Рочестер, девятый граф Корнуолл, пока не обращал на него особенного внимания. Голубая полусфера над его головой переливалась мягким радужным светом – директор Агентства с кем-то беседовал. За противоположным концом стола сидел высокий, худой и стройный молодой человек в безупречном костюме-тройке от Харпера и Мосли – Гарольд Статхэм-Пэлтроу из Департамента внешних связей.

Ки-Брас остановился в пяти шагах от возвышения – так, чтобы не попасть в поле зрения объективов и не мешать видеоконференции. Зашел за спинку одного из полупрозрачных кресел и оперся на нее локтями – вполне естественный жест для только что вернувшегося из сложной командировки и смертельно уставшего оперативника.

Свет, струящийся из-под голубоватой полусферы, стал немного тусклее – видимо, собеседник отключил связь. Визирь плавно развернул свое кресло и кивнул Ки-Брасу.

– Привет, Джеймс, мне сказали, что ты вернулся. Ты очень кстати. Поднимайся, примешь участие в беседе.

Ки-Брас поднялся на возвышение, которое на жаргоне Агентства называлось «капитанским мостиком», и прошел сквозь радужный занавес. Сэр Эдвин небрежным жестом указал ему на кресло.

– Присаживайся. Мы с Гарольдом как раз собирались с тобой кое-что обсудить.

Гарольд Статхэм-Пэлтроу принадлежал к тому сорту людей, которых Джеймс определял как самовлюбленных ничтожеств, а Деймон Джилз в простоте своей называл понтярщиками. В активе этого тридцатитрехлетнего красавца с чеканным римским профилем и смоляными саксонскими кудрями значились пятнадцать поколений предков, принадлежавших к самым знатным родам Британии, а также безупречная генетическая карта. Статхэм-Пэлтроу умел обворожительно улыбаться и произносить бессмысленные, но абсолютно необходимые в любом светском разговоре полуфразы, что-нибудь типа: «Видишь ли, старина...», «Полностью с тобой согласен, дружище, но...», «Как говорил мне давеча герцог Мальборо...» – и все это с таким выражением лица, что Сократ, учивший мудрости в Садах Академии, рядом с ним показался бы просто валяющим дурака комедиантом. Эти редкостные способности, выделявшие Гарольда Статхэма-Пэлтроу из серой массы грубоватых и тяжелых в общении сотрудников Агентства, стали своего рода реактивными двигателями его карьеры. Сэр Эдвин Рочестер, назначенный директором Агентства в результате сложной многоходовой интриги в Комиссии ЕС и правительстве Ее Величества Елизаветы III, сразу же обратил внимание на приятного молодого дипломата, подвизавшегося на вторых ролях в Департаменте внешних связей, безошибочно признав в нем человека своего круга. Не прошло и трех лет, как Гарольд стал начальником одного из отделов, а затем и заместителем директора Департамента. В круг его обязанностей, насколько знал Джеймс, входили контакты с национальными спецслужбами, такими, как Министерство безопасности Североамериканской Федерации, Аналитический Институт Великого Израиля и Информационно-исследовательское бюро Корпоративной Японской Империи. В определенном смысле Статхэм-Пэлтроу оказался на своем месте – он постоянно общался с иностранными коллегами, ездил на какие-то совещания и без устали трепал языком. Выигрывало ли от этого Агентство – бог весть, но Джеймс давным-давно решил для себя, что война с терроризмом ничем не отличается от настоящей войны – дело делают солдаты и боевые офицеры, а штабные шаркуны, хоть и едят даром свой хлеб, неизбежны, словно корабельные крысы.

– Привет, Джеймс, старина, – сказал Гарольд, приветствуя его обворожительной улыбкой. – Говорят, ты сегодня вернулся из Кореи?

– На вашем месте, босс, я бы издал приказ о смертной казни за болтовню, – хмуро заметил Джеймс, проигнорировав его приветствие. – Кого ни встретишь, все знают, куда и зачем я ездил.

Визирь с важным видом поднял указательный палец.

– Гарольда поставил в известность я сам. Какие новости от нашего китайского друга?

Меньше всего Ки-Брасу хотелось рассказывать об этом при Статхэме-Пэлтроу, но выбора ему не оставили.

– Продавец Дождя сдал нам цепочку наркоторговцев, переправляющих товар из района «золотого треугольника» прямо в зону Ближнего периметра. Есть веские основания предполагать, что этот канал используется людьми Подполья для подготовки крупномасштабной диверсии...

Ему не понравился взгляд Рочестера – слишком благодушный, слишком ироничный. Слишком неадекватный ситуации.

– Я подготовил подробный отчет о встрече, сэр, вот он. – Ки-Брас осторожно протянул Визирю крошечный циркониевый цилиндрик. – Но, если сразу перейти к выводам, то я считаю совершенно необходимым отправку в зону Ближнего периметра оперативной группы для проверки сведений нашего агента и предотвращения возможного теракта. Боюсь, что время работает против нас, сэр.

– Блестяще, старина. – Гарольд так и лучился радостью, и это тоже не нравилось Джеймсу. – Ты просто блестяще поработал с этими корейцами... или китайцами, что не так уж принципиально. И я бы полностью согласился с тобой, дружище, но, видишь ли...

Ки-Брас даже не посмотрел в его сторону. Формально Статхэм-Пэлтроу стоял на ступеньку выше его на иерархической лестнице, но сейчас это ничего не значило. Джеймс пришел к Визирю и ждал ответа от Визиря. А Визирь почему-то молчал.

– Похоже, ты немного поторопился, – продолжал между тем Гарольд. – Угроза диверсии действительно существует, больше того, она и вправду связана с зоной Ближнего периметра, тут ты совершенно прав, старина. Но боюсь тебя огорчить, Подполье здесь ни при чем. Совершенно ни при чем!

Тут наконец вступил в разговор и директор:

– Мы сломали хребет Подполью, уничтожив «Гавриила». У нас есть агентурные данные, что вчерашний захват готовился больше года и стоил террористам колоссального напряжения сил. Да, они рассчитывали опустить нас на колени, но просчитались, поставив все на одну карту. Теперь о Подполье можно забыть по крайней мере на несколько месяцев, если не лет. После таких нокаутов быстро не поднимаются...

– В результате блестящей операции, проведенной сегодня ночью сэром Эдвином... – сказал Статхэм-Пэлтроу. И больше ничего не сказал.

Рочестер попытался сдержать довольную улыбку.

– Ну, я ведь там был не один. Норман Иглбергер, генерал Матцер – старые, закаленные в боях ветераны, надежные и бесстрашные... Мы вместе держали щит,если можно так выразиться. Правда, решение принимал действительно я и кнопку нажимал именно я...

«Еще бы, – подумал Джеймс. – Кризисный председатель Совета Наций и командующий космическими войсками просто стояли и смотрели, как ты будешь выкручиваться. Железный старик Иглбергер, герой Войны Возмездия, один взгляд которого смертоносней любой плазменной пушки, и легендарный Вильгельм Матцер, создатель Внешнего Щита. Никаких сомнений, что именно они и подготовили план операции по уничтожению „Гавриила“. А потом, чтобы не брать на себя ответственность в случае неудачи, почтительно предложили нажать красную кнопку единственному затесавшемуся в их компанию дилетанту...»

– Я уже слышал об этом, сэр, – вежливо сказал он. – Вы действовали крайне решительно, сэр.

В глубине души Визирь, конечно же, понимал, что для подчиненных ему профессионалов он навсегда останется штатским выскочкой, бюрократом и назначенцем. Поэтому скупая похвала Ки-Браса достигла своей цели – Рочестер взглянул на него куда более благосклонно, чем минуту назад. Иронии у него во взгляде тоже немного поубавилось.

– Думаю, ты не станешь спорить с тем, что после столь сокрушительного разгрома Подполье можно не принимать всерьез. Тем не менее угроза безопасности объекту «Толлан» существует, это нам известно доподлинно. Именно об этом мы и говорили сейчас с Гарольдом...

– Введете меня в курс дела, сэр?

– Позвольте мне, – снова вмешался Статхэм-Пэлтроу. – В конце концов, все это дело – от начала до конца – раскручивал именно я.

– Рассказывай, Гарольд, – кивнул Визирь. – Только покороче – времени у нас действительно мало. Сегодня меня ждут в Букингемском дворце...

Только теперь Джеймс обернулся к заместителю директора Департамента внешних связей. Тот улыбнулся ему широкой дружелюбной улыбкой, словно и не заметив столь демонстративного пренебрежения.

– Ну, если в двух словах, старина... Где-то год назад мы обратили внимание на группу под названием «Ангелы Нодд» – ручаюсь, ты никогда и ничего о них не слышал. Группа не то чтобы новая – скорее долгое время находившаяся в законсервированном состоянии. Это довольно немногочисленная секта, объединяющая наиболее рьяных поклонников Хьюстонского Пророка, знаешь, как те католики, что стараются быть святее самого папы. В нее входит с десяток довольно влиятельных военных и политических деятелей Федерации, обладающих кое-какими возможностями... далеко не безграничными, к счастью. Уже несколько лет они разрабатывают план уничтожения объекта «Толлан» – не самой Стены, а людей, которые за ней находятся. Им, видите ли, завещал разобраться таким образом с погаными язычниками сам Иеремия Смит.

– Когда завещал? – поинтересовался Ки-Брас. – Между первым и вторым взрывами в Куала-Лумпуре?

– Смешно, – сказал Статхэм-Пэлтроу. – Ты, конечно, мог об этом никогда не слышать, но речь идет об апокрифической Серой книге Смита, комментариях к его Исправленной Библии Церкви Господа Мстящего. «Ангелы Нодд» постоянно ссылаются на ее текст. Так вот, там четко указано, что истинной целью возведения Стены, отделившей богоизбранное человечество от Детей Каина, является не изоляция Детей, а их тотальное уничтожение. Выжечь скверну– вот как выражался Пророк. Именно это «Ангелы» и собираются сделать.

– Каким же образом они собираются уничтожить два миллиарда человек? Запустить за Стену чумных крыс?

– Вряд ли, старина. – Гарольд посмотрел на Ки-Браса с плохо скрываемым сожалением. – Постарайся понять – мы говорим об очень серьезных вещах. Они настроены... м-м, как бы лучше выразиться... ну, скажем, как религиозные фанатики. Как своего рода камикадзе. Предположительно у них есть некая очень мощная технология, с помощью которой можно достаточно легко уничтожить даже не два, а двадцать два миллиарда человек. Не думаю, конечно, что они станут уничтожать столько, но побочные эффекты могут быть ужасающими. Просто ужасающими. Ну так я продолжаю?

Джеймс молча кивнул. Визирь словно бы ненароком бросил взгляд на старинные часы в дубовом футляре, висевшие над дверью кабинета.

– По нашей информации, они собираются приурочить свой теракт к празднику Большого Хэллоуина... Надеюсь, ты помнишь, что должно произойти через два дня и откуда будет дан старт самой большой прогулке в истории человечества?

– Уничтожить Стену? – перебил его Ки-Брас. Его наконец-то проняло. Не может быть, чтобы и Тонг толковал об этом, подумал он, хотя если разобраться, то почему нет? Мир, в котором обитают террористы, похож на заброшенные ветки метрополитена – темные коридоры пересекаются друг с другом, образуя многоуровневые лабиринты, затерянные в них люди блуждают впотьмах, не зная, с кем сведет их судьба в следующей галерее...

– Вместе с теми, кто за ней заперт, – педантично уточнил Гарольд. – Серьезная угроза, не правда ли? К тому же в последнее время мы слишком сосредоточились на акциях, проводимых Подпольем. Между тем Подполье сегодня – слабое, разобщенное на несколько десятков фракций аморфное подобие бывшей грозной организации. Да, вчера они решились осуществить захват лайнера, и им это, к сожалению, удалось. Но, как совершенно справедливо заметил сэр Эдвин, резервы Подполья оказались исчерпаны этой операцией на долгие годы вперед. А между тем существуют силы, обладающие куда более серьезным потенциалом и совершенно выпадающие при этом из поля зрения наших спецслужб...

Последовала пауза. «Это плевок в мою сторону, – подумал Ки-Брас. – Слишком сосредоточились, видите ли... Да что ты знаешь о Подполье, щенок? Ты и живых террористов-то видел только в сетевых новостях, не иначе... Стоп, стоп, спокойнее... Представь, что ты играешь в покер, на руках у тебя неплохой стрит, а партнер все время удваивает ставку, причем похоже, что он нагло блефует... Самое главное в этой ситуации – сохранять невозмутимое лицо. Рано или поздно мы вскроемся».

– «Ангелы Нодд» как раз из таких. К счастью, сэр Эдвин по достоинству оценил опасность, исходящую от этих фанатиков, и приказал взять их в разработку. Конспирация у них на высоте, но некоторое время назад нам удалось абсолютно безошибочно вычислить агента, который должен был сыграть ключевую роль в уничтожении объекта «Толлан».

– Можешь назвать имя, – кивнул Визирь, когда Статхэм-Пэлтроу сделал очередную ораторскую паузу. Улыбка директора, обращенная к Джеймсу, словно призывала порадоваться за успехи его любимца.

– Им оказался некто Филипп Барнард Карпентер, помощник Роберта Фробифишера по связям с общественностью. – Гарольд дотронулся до сенсорной панели и вывел на голубой купол объемный портрет агента. Лет сорока – сорока пяти, аккуратный, светловолосый, с холодными глазами англосакса, Карпентер походил скорее на бухгалтера, чем на религиозного фанатика, но Джеймс на своем опыте убедился, что по внешнему виду о таких вещах судить невозможно. – Первоначально предполагалось, что он будет сопровождать босса на базу «Асгард» во время церемонии Большого Хэллоуина – эти умники в Совете Наций решили, что кнопку должен нажать именно Фробифишер. Ну да ты, наверное, слыхал об этом, старина.

– Кем предполагалось? – сухо спросил Ки-Брас.

– Это просто само собой подразумевалось. Ближайшие доверенные лица из аппарата Высокого представителя всегда присутствуют на таких мероприятиях.

– Такое мероприятие проводится впервые в истории человечества, Гарольд. Именно поэтому я и спрашиваю – кто внес фамилию Карпентера в список лиц, приглашенных на Большой Хэллоуин на базу «Асгард»?

Статхэм-Пэлтроу сморщился так, словно проглотил сырую лягушку.

– Не имею понятия. Разумеется, эта информация у нас есть... но неужели, ради всего святого, ты считаешь ее такой уж принципиальной?

Джеймс позволил себе усмехнуться.

– Ты рассказываешь мне об операции, Гарольд, или мне показалось? Так вот, в оперативной работе не бывает мелочей. Любая щепка может оказаться принципиальной, когда придет время. Это ведь твоя первая самостоятельная операция, дружище!

Заместитель директора Департамента внешних связей начал медленно наливаться краской. Краснел он как школьник – с ушей, и Джеймсу на какое-то мгновение стало жаль этого лощеного выскочку. Но тут в разговор вмешался Визирь:

– Операция «Ханаан» с самого начала находилась под моим личным контролем, Джеймс. Конечно, отдельные недочеты имели место, но кто из нас не допускает ошибок? Затронутый тобой вопрос, безусловно, важен, однако, как я уже говорил, время поджимает, поэтому не будем отвлекаться на частности. Продолжай, Гарольд.

– Итак, после того как нам удалось установить агента, мы очень осторожно вышли на связь с Фробифишером и предупредили его – в общих чертах, разумеется, – о возможной двойной игре Карпентера. Он был шокирован, но роль свою сыграл как по нотам. Еще одна проблема заключалась в том, что мы не могли напрямую потребовать от военной администрации усиления режима охраны в зоне Ближнего периметра – если бы агенты «Ангелов» про это разнюхали, это могло бы их спровоцировать... ну, ты понимаешь! Тогда мы просто слили в СМИ тщательно рассчитанную дезинформацию о готовящихся атаках террористов на объект «Толлан», и администрация встала на уши. Теперь попасть на базу стало значительно сложнее, чем в хранилище американского золотого запаса в Форт-Ноксе. Воспользовавшись этим как предлогом, предупрежденный нами Фробифишер сумел убедить своего пиар-менеджера, что его место – вместе с большей частью его журналистского пула на объекте «Б». Тоже, в общем, достаточно близко к Стене, но, по крайней мере, не у самого сердца ее энергетической системы...

Объект «Б» был кодовым обозначением базы ВВС Совета Наций в двадцати милях от Стены. Туземное название – Бакырлы – оставалось непроизносимым для большинства цивилизованных людей, поэтому в обиходе ее именовали просто объектом «Б».

– Нейтрализовать Карпентера в этих условиях несложно, – заметил Ки-Брас. – Но у этих ваших «Ангелов» наверняка имеется в запасе резервный план, и хорошо еще, если один. Серьезные люди никогда не будут ставить все на единственную карту. Агентов может оказаться несколько... нет, их наверняка несколько. Вы ведь установили только одного, правда?

– Со стопроцентной вероятностью – да, – нехотя признал Гарольд. – Однако мы вели постоянное наблюдение за Карпентером в режиме «муравейник», и это принесло свои плоды. Нам удалось установить, что руководитель «Ангелов», с которым он поддерживал связь, находится где-то в окрестностях Хьюстона. Кроме того, позавчера вечером Карпентер провел ночь в мотеле с личным референтом Высокого представителя Совета Наций Даной Янечковой. К сожалению, точно сказать, о чем они говорили, мы не можем, поскольку комната мотеля оказалась защищена от прослушивания.

«Ого, – подумал Ки-Брас. – Неплохие возможности у этих фанатиков, если они способны прикрыть комнату в мотеле от плотного аудиовизуального контроля в режиме „муравейник“. Обычно данные о тех, кого Агентство помещало „под колпак“, добывались через Империум – эта сеть могла снимать информацию даже с обыкновенной электропроводки, не говоря уже о системах связи. Закрыться от Империума в городских условиях было невероятно сложно – на какое-то время эту проблему помогал решить разве что наногель, которым сам Ки-Брас пользовался вчера утром в Сеуле.

– Вы подозреваете каждую девицу, с которой вздумается повеселиться Карпентеру? – небрежно спросил он.

– Янечкова не просто девица, – нетерпеливо вмешался сэр Эдвин. – Дело в том, что она в любом случае будет сопровождать босса на базу «Асгард», и тут мы почти ничего поделать не можем...

– Что значит – «почти ничего»?

– Ну, мы могли бы каким-либо образом нейтрализовать ее до отлета на базу, но это почти наверняка деморализовало бы Фробифишера. Ведь про Янечкову мы ему ничего не сообщали...

– Она вообще появилась в списке фигурантов только после этой ночи в мотеле, – добавил Статхэм-Пэлтроу. – Мы прокачивали ее, но никакой информации на нее не поступало... Обыкновенная девица, славянского происхождения, довольно примитивная...

– То есть вы предполагаете, что она – скороспелка? – спросил Джеймс. В кабинете воцарилось слегка недоуменное молчание. Гарольд был похож на школьника, открывшего учебник по математике и обнаружившего в нем не формулы и задачки, а голопостер с обнаженной Сюзи Уизерспун. На лице сэра Рочестера отражалась титаническая работа мысли – он явно пытался припомнить, что означает использованный Ки-Брасом термин, и столь же явно терпел в этом деле неудачу.

– Скороспелка? – произнес наконец Визирь задумчивым тоном. – Что ж, исключать такую вероятность нельзя...

Ки-Брас сделал вид, что молча согласился с ним.

– Скороспелкой мы называем человека, завербованного без подготовки, экспромтом, – пояснил он, обращаясь к Гарольду. – Такое иногда случается... и в краткосрочных операциях скороспелки способны причинить значительно больше неприятностей, чем хорошо подготовленные агенты, которые, как правило, подчиняются определенному алгоритму. Что ж, в вашем списке уже двое. Кто-нибудь еще?

– К сожалению, нет. «Ангелы Нодд» – на редкость хорошие конспираторы.

– Террористы всегда ловко конспирируются. Это не оправдание.

– Короче говоря, ситуация сложная. – Визирь побарабанил пальцами по панели терминала, выводя на купол карту Центральной Евразии с нанесенным на нее пульсирующей черной линией контуром Стены. – «Ангелы Нодд», вероятно, будут действовать в разных местах, благо территория объекта «Толлан» это позволяет. Но приоритетной для них, разумеется, остается база «Асгард», где сосредоточено управление всеми энергетическими системами Стены. Именно поэтому я принял решение сыграть на опережение – отправить туда оперативную группу, которая должна будет предотвратить теракт независимо от того, где и когда противник попытается нанести удар.

– Великолепно, сэр, – сдержанно отозвался Ки-Брас. – Двадцать минут назад я предлагал вам именно этот вариант. Дайте мне оперативную группу и допуск «ред шифт», и я принесу вам головы террористов на золотом блюде, как какая-нибудь Саломея.

Статхэм-Пэлтроу беспокойно оглянулся на Визиря, наткнулся на его благосклонный взгляд и нервно улыбнулся Джеймсу.

– Это моя операция, Ки-Брас, – сказал он дрожащим от напряжения голосом. – Я ее начал, я вел ее все это время, мне ее и заканчивать.

Джеймс смерил его удивленным взглядом и повернулся к директору.

– Гарольд прав, мой мальчик, – благодушно прогудел сэр Эдвин. – Он вел «Ангелов» почти год... под моим постоянным контролем, разумеется.

«И установил одного-единственного агента противника, – прокомментировал про себя Джеймс. – Потрясающе эффективная работа».

– Сегодня утром я подписал приказ о формировании оперативной группы для работы в зоне Ближнего периметра, – продолжал Визирь. – Общее руководство группой – мое, в оперативно-тактическом плане группа подчиняется Гарольду Статхэм-Пэлтроу. Группа вылетает в зону Ближнего периметра сегодня в шесть вечера – таким образом, она опередит прибывающую на базу «Асгард» делегацию Совета Наций почти на одиннадцать часов. Все необходимые разрешения, включая допуск «ред шифт» для руководителя группы, получены непосредственно из секретариата Совета Безопасности. Четко сработано, не правда ли, Джеймс?

Ки-Брас ответил не сразу. Он всегда гордился своим умением держать удар, но этот получился каким-то уж слишком предательским, подлым – как если бы боксера, увлеченного схваткой с противником и уверенного в победе, огрели сзади железным ломом. С того момента, как он покинул Чжуан-до, его мозг постоянно работал, выстраивая контуры будущей операции, прокручивая различные варианты действий, собирая цельную картинку из подброшенных Продавцом Дождя разноцветных кусочков мозаики. Кое-что – но далеко, далеко не все – Джеймс записал на циркониевый кристалл, лежавший сейчас перед сэром Эдвином. О Басманове, например, в отчете не говорилось ни слова. Теперь Джеймс мог порадоваться такой предусмотрительности – вот только радоваться ему совершенно не хотелось.

При всех прочих условиях Визирь не должен был отказать ему в проведении операции. Не мог отказать. Не имел права. Продавец Дождя продал Джеймсу слишком опасную информацию. Случись в зоне Ближнего периметра хотя бы попытка теракта, любая внутренняя инспекция неминуемо вытащит на свет божий отчет Ки-Браса и начнет задавать недоуменные вопросы: как же так, вас предупреждали, называли имена, цифры – а где реакция? По всему выходило, что Визирь обязан поддержать его идею просто из чувства самосохранения. В этой ситуации совершенно не обязательно было сообщать ему о том, что где-то в окрестностях «Толлана» обретается легендарный Зеро. Одиннадцати контейнеров с непонятным содержимым с лихвой хватало для того, чтобы санкционировать охоту на крыспо всей зоне Ближнего периметра. А то, что об истинной цели этой охоты осведомлен только сам руководитель операции, лишь увеличивает ее шансы на успех. Джеймс хорошо помнил, с чего началась цепочка неудач, закончившаяся постыдным провалом в Каракасе, – с его хвастливой докладной тогдашнему директору Агентства о намерении поймать Влада Басманова. На этот раз он такой ошибки не допустит...

И вот теперь выяснилось, что Визирь играет в свою собственную игру, совершенно не собираясь воплощать в жизнь планы начальника Одиннадцатого отдела. А его проходной пешкой должен стать Гарольд Статхэм-Пэлтроу.

– Превосходно, сэр, – медленно произнес Ки-Брас. – Надеюсь, ваши друзья из Совета Безопасности не имеют отношения к этим «Ангелам Нодд»

– Безусловно, нет, – снисходительно отозвался Визирь. – Проверка лояльности отдельных политических деятелей, так или иначе задействованных в подготовке Большого Хэллоуина, была одной из основных задач «Ханаана». Именно поэтому я поставил Гарольда во главе операции: нам ведь пришлось тесно сотрудничать с национальными спецслужбами, а подобное сотрудничество – материя деликатная. До сего дня он прекрасно справлялся, и я не вижу причин, чтобы не доверить ему проведение заключительного этапа операции.

– Я благодарен вам за то, что вы сочли возможным так глубоко посвятить меня в тему вашей разработки, – продолжал Джеймс, стараясь, чтобы голос его звучал как можно ровнее и безэмоциональнее. – Полагаю, я должен составить рапорт о проведенной беседе с агентом и не откладывая пройти проверку в мнемохирургической службе... Разрешите идти, сэр?

Эдвин Рочестер мог не слишком хорошо разбираться в тонкостях оперативной работы, но в подковерных боях без правил он, безусловно, был чемпионом. Поэтому он мгновенно среагировал на произнесенную скучным официальным тоном фразу своего подчиненного, которая подразумевала вот что: «Если вы отстраняете меня от разработки раскопанного мной материала, то помимо моего отчета, предназначавшегося лично вам, я напишу еще и рапорт, копия которого уйдет в мнемохирургическую службу. И при случае с помощью этого рапорта вас крепко возьмут за задницу». Кустистые брови Визиря медленно поползли к переносице, отчего его лицо сразу же приняло озабоченно-начальственное выражение. Джеймсу пришло в голову, что шеф скопировал эту мину с одного из портретов своих предшественников.

– Не спешите, Ки-Брас... Как вы полагаете, для чего мы столь детально рассказывали вам об операции «Ханаан»?

– Не имею представления, сэр, – по-прежнему бесстрастно ответил Джеймс. Теперь, после того как он сделал свой ход, можно было немного поиграть в тупого служаку. Во всяком случае, помогать Визирю придумывать себе оправдание он не собирался. – Вероятно, у вас имелись на то веские причины.

«Ничего у тебя не было, старый индюк, – подумал он. – Просто ты хотел лишний раз похвастаться победой над террористами, а заодно допустил достаточно серьезную утечку информации... пусть даже и в кругу лиц, допущенных к конфиденциальным материалам...»

– Разумеется. Зона Ближнего периметра формально находится в ведении вашего отдела. Вы же курируете всю Азию, не так ли?

– Совершенно верно, сэр.

– Мне много говорили о вас как о лучшем в Агентстве специалисте по этому региону. Не так ли, Гарольд? С этой минуты вы подключаетесь к операции «Ханаан», Ки-Брас. Письменный приказ мы оформим позже.

Судя по ошеломленному лицу Статхэма-Пэлтроу, решение Визиря оказалось для него полной неожиданностью. Однако у него хватило выдержки, чтобы не ввязываться в спор, – он даже нашел в себе силы, чтобы кивнуть, подтверждая, что полностью согласен с сэром Эдвином.

Джеймс не слишком любил собак, но делал исключение для бультерьеров, которых уважал за способность не разжимать челюсти до окончательной победы над противником.

– В каком статусе, сэр? – спросил он деревянным голосом, чувствуя себя таким вот бультерьером.

Сэр Рочестер побарабанил кончиками пальцев по терминалу.

– Ну, скажем, в статусе консультанта. Что скажете, Гарольд?

Прежде чем Статхэм-Пэлтроу успел раскрыть рот, Джеймс сказал:

– Со всем уважением вынужден отказаться. Консультант — фигура абсолютно номинальная, к нему обращаются, если захотят, но обычно его никто не слушает. Я предлагаю задействовать систему «двойного ключа».

На этот раз Гарольд не выдержал:

– Неприемлемо, сэр Эдвин! Я не подвергаю сомнению профессионализм Ки-Браса, но делить с ним руководство операцией не намерен. Не обижайтесь, дружище, но вы с вашим маниакальным стремлением видеть всюду убийц из Подполья можете поставить под удар весь «Ханаан»...

Джеймс повернулся к нему с холодной улыбкой на лице.

– Каким же образом, позвольте узнать?

– У вас абсолютно нет воображения! Вы зациклились на маргиналах, не желая видеть реальную угрозу! Вы полагаете, Подполье – единственная организация, представляющая опасность для мирового порядка?

– Успокойтесь, Гарольд! Вы не хуже меня знаете, что представляет собой Подполье на самом деле. Тот факт, что террористы всего мира собрались однажды на съезд и провозгласили свой Кровавый Интернационал, еще не говорит о существовании единой организации. Именно поэтому Подполье нельзя недооценивать – с одной-то конторой мы с божьей помощью управились бы...

Его снисходительный тон окончательно выбил Статхэма-Пэлтроу из колеи – впрочем, именно этого Джеймс и добивался.

– Бросьте, старина, – сказал он тоном, каким говорят на скачках о шансах лошади взять забег. – Признайтесь лучше, что не можете простить им тот взрыв в Париже. По-человечески это очень понятно, но в нашем деле может только повредить.

Кровь прилила к лицу Ки-Браса, и на мгновение все вокруг окрасилось в тревожные багровые тона. «Успокойся, – скомандовал он себе, – ты же хотел взбесить щенка – у тебя это получилось... даже лучше, чем ты предполагал...»

– Я полагаю, вы отдаете себе отчет в том, что только что сказали, – произнес он, когда в глазах снова посветлело. Слова упали в гулкую, опасливо замершую тишину. – Могу только посоветовать вам никогда больше не говорить ничего подобного, Гарольд, для вашего же блага.

«Какая же я сволочь, – подумал он отстраненно – Лили, милая, неужели я дожил до того, что использую саму память о тебе как тактическую уловку в игре с дураками? Лили, если ты видишь меня, если ты слышишь меня, прошу, не смотри и не слушай... хотя бы сейчас».

Каким бы индюком ни казался время от времени сэр Рочестер, он, безусловно, был умным человеком. Джеймс мог бы держать пари, что сейчас он мысленно костерит своего любимца, используя далеко не дипломатические выражения. Гарольд действительно подставился по-глупому – теперь Ки-Брас мог с полным основанием зачислить его в разряд своих врагов, а иметь такого врага, как начальник Одиннадцатого отдела, означало нажить себе слишком много проблем. Сэру Эдвину оставалось лишь признать, что этот раунд закончился в пользу Джеймса, и попытаться как-то сгладить ситуацию.

– Прошу вас извинить нашего коллегу, Ки-Брас. – Голос Визиря заметно подрагивал. – Уверен, он не имел в виду ничего дурного. Итак, вы предлагаете использовать принцип «двойного ключа»?

Джеймс помедлил минуту, представляя, как челюсти бультерьера все сильнее смыкаются на мягком горле противника.

– Настаиваю на нем, сэр. Однако я не намерен отбирать у Гарольда его лавры и не претендую на руководство всем личным составом. С меня довольно, если в моем распоряжении будут находиться несколько сотрудников Одиннадцатого отдела. Собственно, имена я могу назвать уже сейчас.

– Зачем тогда «двойной ключ»? – Статхэм-Пэлтроу послал шефу умоляющий взгляд. – Не проще ли вам считаться моим заместителем с самыми широкими полномочиями?

– Потому что я не хочу, чтобы вы командовали моими людьми, – сухо ответил Ки-Брас. – И, кроме того, я предпочел бы, чтобы решения по ходу операции принимались согласованно. Мне кажется, сэр Эдвин, это разумное требование. У меня за плечами двадцать лет полевой работы. Откровенно говоря, я вообще не понимаю, как вы собираетесь проводить сложнейшую операцию, имея в своем багаже только бесконечное «бла-бла-бла» с дармоедами из национальных спецслужб...

Это, разумеется, было уже чистой воды хамство. Но офицер и джентльмен, оскорбленный до глубины души другим офицером и джентльменом, имеет право на некую толику тщательно вымеренного хамства.

– Я побеспокоился об этом, – заверил его Визирь. – Заместителем Гарольда назначен Данкан Кроу. Старина Данкан совсем неплох, когда дело касается силовых методов, так что на долю Гарольда останется тонкая интеллектуальная работа... но, полагаю, вы отлично дополните друг друга.

«Еще и Кроу, – подумал Ки-Брас. – Спору нет, Кроу хорош, когда надо покрошить в капусту бригаду федаинов, захвативших телецентр, или ликвидировать снайпера, засевшего где-нибудь в мертвой зоне, но страшно даже подумать, что такой великолепный инструмент может натворить в руках самоуверенного болвана вроде Статхэма-Пэлтроу».

– О, это меняет дело, сэр, – сказал он. – Сколько всего человек планировалось задействовать в операции?

– Четырнадцать. Администрации, разумеется, будет предписано оказывать группе всяческую поддержку, хотя я предпочел бы, чтобы мы справились без посторонней помощи. Однако в случае необходимости вы всегда сможете использовать местных головорезов из Истребительных отрядов – они, конечно, уступают нашим специалистам, но зато их совершенно незачем беречь. Вы что-то говорили про людей из Одиннадцатого отдела, Джеймс?

– Всего четверо, – Ки-Брас кивнул на циркониевый цилиндрик. – Я предполагал использовать десять человек, но не вижу никакого смысла раздувать личный состав сверх необходимого. Мне вполне хватит Аннабель, Лоренса, Сноуфилда и Деймона Джилза.

– Возникает одна проблема, – озабоченно перебил его Гарольд. – У нас просто физически не хватит времени на то, чтобы проверить их так же тщательно, как моих людей...

– Я ручаюсь за каждого из этих четверых, – надменно сказал Ки-Брас. – Незачем тратить время на пустяки. До вылета остается меньше восьми часов, и неплохо было бы подготовиться к операции.

Статхэм-Пэлтроу вновь беззвучно воззвал о помощи к сэру Эдвину, но тот искусно делал вид, что изучает какие-то данные на своем терминале. Джеймс решил воспользоваться деморализованным состоянием противника и добить его окончательно.

– Прошу прощения, сэр, – очень вежливо обратился он к директору, – памятуя о том, что вы приглашены в Букингемский дворец и со всей очевидностью будете очень заняты вечером... я взял бы на себя смелость настаивать на внесении изменений в письменный вариант приказа о проведении операции в зоне Ближнего периметра. Во избежание всевозможных недоразумений, сэр.

– Нельзя быть таким крючкотвором, мой мальчик, – кисло усмехнулся Визирь. – В конце концов мы все делаем здесь одно общее дело. Забирай свой приказ и убирайся. И выкинь из головы эту чушь насчет мнемохирургов – все равно не успеешь пройти обработку до вылета...

– На это мне тоже понадобится ваше письменное разрешение, сэр, – невозмутимо сказал Джеймс. В глубине души он был очень доволен. – Непрохождение мнемохирургической проверки после контакта с агентом является грубым нарушением устава, сэр.

«А не перегнул ли я палку?» – подумал он, глядя, как наливается кровью короткая толстая шея сэра Эдвина. На мгновение ему показалось, что девятый граф Корнуолл сейчас заорет: «Вон отсюда!!!» – и швырнет в него чем-нибудь тяжелым. Ничего подобного, к счастью, не произошло. Визирь молча протянул ему плотный листок зеленоватого пластика с голографической виньеткой личной подписи директора Агентства и так же молча махнул рукой в сторону двери. Джеймс принял листок, щелкнул каблуками, отдал честь и, развернувшись, пошел к выходу из кабинета. Портреты провожали его задумчивыми взглядами.

– Ну, мистер Ки-Брас, – поинтересовалась миссис Форрестхилл, – не лишились ли вы головы либо других жизненно важных частей тела? Сдается мне, львы нынче не в духе...

– Они подавились, – сообщил ей Джеймс. – Синтия, дорогая, будь так любезна, обрати внимание, какого цвета будет физиономия молодого Гарольда, когда он покинет кабинет шефа. Меняю эту информацию на выигрышный билет на завтрашнее дерби.

– Странно слышать такие посулы от человека, ни разу не выигравшего на скачках суммы крупнее шиллинга. Но из необъяснимого расположения к вам, юноша, я, так и быть, пришлю сообщение вашему виртуальному секретарю.

Покинув миссис Форрестхилл, Джеймс поднялся по застеленной красным бархатом лестнице на третий этаж и по длинному сводчатому коридору прошел в дальнее крыло здания, где располагались личные комнаты сотрудников Агентства. У Ки-Браса была небольшая двухкомнатная квартирка в Челси, но большую часть времени он, как и другие оперативники, проводил на работе и зачастую оставался ночевать в казармах. За последние двое суток Джеймсу удалось немного поспать лишь в кресле страта Сеул—Лондон, так что мысль о мягкой, застеленной чистейшим бельем кровати казалась ему весьма соблазнительной, но позволить себе такой роскоши он, разумеется, не мог. «После Большого Хэллоуина возьму отпуск, – решил Ки-Брас, открывая дверь старомодным железным ключом, – уеду в Шотландию, заберусь в горы и первые три дня буду тупо отсыпаться в маленьком домике у реки...»

Он разделся, скинув пропахшую потом рубашку и помятые брюки прямо у порога (неизгладимое, должно быть, впечатление произвел его внешний вид на сэра Рочестера и его фаворита Гарольда), стянул плавки и прошлепал босыми ногами в ванную.

Помедлил секунду у панели управления – из месячного резерва воды оставалось еще целых сто семьдесят литров, и непохоже было, что он успеет израсходовать их до конца октября. Ионный душ – штука, разумеется, полезная, но нет ничего приятнее бьющих по коже тонких струек настоящей воды. Тем более что вряд ли в зоне Ближнего периметра представится возможность принять ванну.

Когда он втирал в короткие черные волосы прозрачный гель биовиталайзера, часы, лежавшие на стеклянной полочке над умывальником, сказали голосом Софи:

– Босс, миссис Форрестхилл просила передать, что известное вам лицо имело оттенок молодого шпината. Занести сообщение в долговременную память?

– Пожалуй, не стоит, – фыркнул Ки-Брас. – Пошли ей тот билет, который мне проспорил Деймон на прошлой неделе. И, кстати, напомни, как сейчас оценивают шансы Бриллианта на завтрашних скачках?

– В букмекерских конторах Корпорации на него принимают ставки в среднем шесть к одному, – немедленно ответила секретарь. – В частных лавочках разброс побольше – от трех до семи к одному. Аналитики Клуба Фаворитов считают, что Бриллиант может победить завтра во втором заезде с вероятностью около восьмидесяти двух процентов. Вы уверены, что хотите расстаться с этим билетом, босс?

– Там, куда мы отправляемся, он мне не понадобится. Посылай не раздумывая.

– Снова в дорогу, босс? Данные последнего медицинского осмотра говорят о том, что вам требуется по крайней мере недельный отпуск.

– Очень трогательно. – Джеймс выкинул пустой тюбик из-под геля в раструб утилизатора и взялся за бритву. – Не забудь напомнить об этом секретарю сэра Эдвина, когда мы вернемся в Лондон в следующий раз.

Ультразвуковой станок приятно холодил кожу. Джеймс, не торопясь, несколько раз провел бритвой от подбородка к виску и обратно, пока от выросшей за сутки щетины не осталось даже воспоминания. Он мог ввалиться небритым и в мятом костюме в кабинет к Визирю – в конце концов, начальству даже полезно иногда видеть, что некоторые сотрудники работают на износ, – но никогда не позволял себе показаться неопрятным перед подчиненными. Выкроить пятнадцать минут, чтобы привести себя в достойный джентльмена вид, можно даже перед концом света.

В дверь постучали. Джеймс завернулся в полотенце и, оставляя на пластиковом полу мокрые следы, вышел в прихожую.

Теоретически казармы Уэльской гвардии относились к числу самых безопасных мест на планете, но сотрудникам Агентства по борьбе с терроризмом не стоит расслабляться даже у себя дома. Особенно у себя дома. В старинной притолоке двери, ведущей в комнаты Ки-Браса, пряталась вполне современная система внешнего контроля. Поэтому, открывая дверь, Джеймс уже знал, кого он за ней увидит.

– Послушайте, старина, – сказал Гарольд Статхэм-Пэлтроу, вернувший себе прежний светский лоск, – мне чертовски неудобно отрывать вас от вашего туалета... но, по-моему, нам следует кое о чем поговорить.

– То есть? – сухо спросил Ки-Брас. Он стоял на пороге, загораживая проход, не оставляя гостю ни малейшей надежды на то, что его пригласят войти.

– Насчет «двойного ключа»... Понимаете, Джеймс, я, безусловно, ценю ваш опыт и умение ловить террористов, но здесь на карту поставлена моя репутация. Я готовил эту операцию почти год, посвящал ей все свое время – и тут являетесь вы и с ходу получаете равный статус... Согласитесь, у меня были причины вспылить.

– По-моему, я уже имел возможность предупредить вас, Гарольд. Вы намерены продолжить обсуждать эту тему?

– Нет, – поспешно отозвался Статхэм-Пэлтроу, – нет, прошу прощения. Я хотел предложить вам – если, разумеется, такой вариант покажется вам приемлемым – не могли бы вы не афишировать перед личным составом – я имею в виду как ваших, так и своих людей – тот факт, что мы с вами руководим операцией совместно? Принципу «двойного ключа» это не противоречит, поскольку в процедуру принятия решений все равно вовлечены лишь три человека – вы, я и сэр Эдвин. В свою очередь, я предоставил бы вам и вашим людям полную свободу действий и не донимал бы мелочными придирками. Вы удивитесь, Джеймс, если узнаете, каким я могу быть отвратительным занудой – не зря же я учился на юриста!

Ки-Брас смерил его снисходительным взглядом.

– Я не собираюсь ничего афишировать, Гарольд. Хотите считаться полноправным хозяином «Ханаана» – считайтесь себе на здоровье. Мне нужно совсем немного: чтобы вы не принимали важных решений, не посоветовавшись со мной, и чтоб не путались у меня под ногами, когда придет время ловить крыс. Ну и, разумеется, мне нужен допуск «ред шифт».

– А он-то вам зачем? Господи, сэр Эдвин по первому требованию организует из Лондона такую поддержку, что любые допуски потеряют всякое значение!

– Тогда отдайте мне ваш допуск, – любезно посоветовал Джеймс. – За ненадобностью.

– Ну, разумеется, я не хочу сказать, что он не понадобится вовсе, – не стал спорить Гарольд. – Но кого, черт возьми, вы собрались там арестовывать? Генерала Ховарда?

– А вот об этом вы узнаете в скором времени, Гарольд. – Джеймс поправил соскальзывавшее с узких мускулистых бедер полотенце. – Что ж, если это все, что вы хотели мне сказать, считайте, что мы договорились. А теперь вы позволите? Мне нужно переодеться.

– Разумеется. – Статхэм-Пэлтроу поспешно отступил на шаг в глубь коридора. – Благодарю, Ки-Брас, это очень благородно с вашей стороны. Если хотите, я могу посетить инструктаж, который вы будете проводить сейчас в своем отделе. Возможно, на некоторые вопросы будет легче ответить мне...

– Не сомневаюсь, – сказал Ки-Брас. – Однако пока в этом нет необходимости. Спасибо за предложение, Гарольд. Будет неплохо, если вы пришлете мне основные наработки по «Ханаану», чтобы мне не пришлось отрабатывать ложные версии.

– Черт, – Статхэм-Пэлтроу скорчил удрученную физиономию, – мне правда очень неудобно, Ки-Брас... Дело в том, что большая часть данных по этой операции защищена кодом «Гоморра». Дать разрешение на знакомство с ними может только сам сэр Эдвин...

– Ну так попросите сэра Эдвина. – Джеймс автоматически бросил взгляд на запястье, но часы с безотказной Софи остались лежать в ванной комнате. – Впрочем, я и сам могу это сделать, чтобы не загружать вас лишней работой.

– Боюсь, ничего не выйдет, старина, – с показным разочарованием развел руками Гарольд. – Сэр Эдвин покинул Агентство и отключил канал связи. Вы же понимаете – прием в Букингемском дворце требует некоторых приготовлений...

«Ну вот я и в нокдауне, – хмуро подумал Джеймс. – Разумеется, какой-то резервный канал связи с Визирем действует, только никто мне его не выдаст – никто, включая Синтию, которой совсем ни к чему наживать себе неприятности. А лезть в документы, закрытые „Гоморрой“, не имея под рукой программы-антидота, – развлечение для малолетних хакеров. Которым, впрочем, в этом случае не грозит превратиться в хакеров великовозрастных...»

– Что ж, – невозмутимо сказал он, – в таком случае мне придется в основном полагаться на вашу склонность делиться профессиональными секретами. Полагаю, у нас будет время обсудить эту проблему в полете.

– Конечно, – кивнул Статхэм-Пэлтроу, разочарование которого выглядело теперь куда более естественным. – Я рад, что мы пришли к соглашению, а еще больше тому, что не держим друг на друга зла. Вы ведь не держите на меня зла, дружище?

Он протянул Джеймсу руку. Ки-Брас сымитировал встречное движение, но оставшееся без присмотра полотенце тут же скользнуло вниз, и ему пришлось перехватить его на полпути. Ладонь Гарольда повисла в воздухе.

– Что ж, не буду вам мешать. – Заместитель начальника Департамента внешних связей сделал вид, что не заметил неловкости. – Увидимся вечером!

Он повернулся и зашагал по коридору, высоко подняв голову и расправив плечи. Ки-Брас задумчиво смотрел ему в спину.

«Я не держу на тебя зла, мальчик, – мысленно ответил он на вопрос Статхэма-Пэлтроу. – Это было бы слишком большой честью для тебя. Ты обыграл меня с кодом „Гоморра“, но если бы не поддержка Визиря, никакого проигрыша не было бы. Ты почти украл у меня мою операцию, но я не позволил тебе украсть ее целиком... Ты оскорбил мои чувства к Лили... но сделал это лишь потому, что тебя заставил я. Нет, ты не заслуживаешь ненависти, по крайней мере, не моей ненависти. Но если ты начнешь мне мешать – мешать по-настоящему, – я убью тебя. Хотя бы за то, что, глядя на тебя, я теперь всегда буду вспоминать о том, что использовал память моей возлюбленной, чтобы добиться выигрыша у такого ничтожества, как ты...»

Он повернулся и захлопнул за собой дверь.

Птица кружила в темно-сиреневом небе. Белохвостый орел – грозный хозяин степи. Мыши, змеи, суслики беззащитны перед падающим с небес крылатым убийцей. Они редко смотрят в небо, а орел всегда наблюдает за тем, что происходит внизу, – так уж он устроен.

Именно этим его свойством воспользовались хитрые люди.

Однажды орла поймали и посадили в клетку. В других клетках сидели ястребы, пустельги, сапсаны и его сородичи-орлы. Клеток было много.

Потом орла усыпили. Пока он спал, в его маленький мозг вживили компьютер размером с булавочную головку, а от зрительных нервов провели тончайшие паутинки к микропередатчику, транслирующему изображение на экраны мониторов станции наблюдения. С инородными телами в голове орел мог прожить не больше двух лет – до обидного малый срок, учитывая резко возросшую после перенесенной операции стоимость птицы. Но поймавшие орла люди рассчитывали, что своей верной службой в течение этих двух лет он оправдает вложенные в него деньги.

Орел служил честно. Сам он об этом не знал; не знал, какая сила заставляет его подолгу кружить над каким-нибудь не самым богатым сусликами местом в степи, высматривая в высокой траве то, что его куцый птичий разум отказывался воспринимать в качестве добычи. Но от исполнителя не требуется понимать сущность работы; достаточно и того, что он ее просто делает.

Чаще всего орел зависал над пробиравшимися по степи людьми. Некоторые люди по трое и по четверо гоняли по степи на больших открытых машинах. Такие орла не интересовали – он высматривал тех, кто шел в одиночку, прячась в колышущихся под ветром степных травах. Если орлу удавалось увидеть такого таящегося путника, он расправлял крылья, ложился на тугие струи воздушного потока и начинал выписывать над ним большие круги. Когда он делал это достаточно долго, ему становилось хорошо. Орел не догадывался, что это имплантированный в его голову компьютер включает стимулирующую программу и посылает слабые импульсы в нервные центры; он просто привык к тому, что долгое наблюдение означает радость и покой, а попытка покинуть место наблюдения – страх и тяжесть в крыльях. Все кончалось, как правило, тем, что прилетала огромная железная машина, из нее высыпались пять-шесть солдат, которые тут же брали след прячущегося путника. Некоторое время на земле было шумно: слышались крики, гремели выстрелы... Затем люди улетали, и орел с удовлетворением отмечал, что выслеженный им беглец улетал вместе с ними.

Иногда в нем просыпались древние, не подвластные имплантированному в его мозг надзирателю инстинкты. Тогда он устремлялся туда, где по склонам невысоких холмов торчали серыми столбиками жирные степные тушканчики, а меж нагретых солнцем камней прокладывали свои загадочные пути питавшиеся тушканчиками змеи. Орлу годились в пищу и те, и другие; он жадно рвал изогнутым клювом добычу, глотая соленую кровь и теплое мясо, чувствуя, как растекается по его мощному телу покой и умиротворение. В такие минуты он снова был собой – убийцей, а не соглядатаем – и ощущал скрытую гармонию мира в тугих толчках крови, выплескивающейся из разодранного горла убитого им тушканчика. Но глубоко спрятанный в глубь его черепной коробки прибор не давал ему наслаждаться этой гармонией; очень скоро орел начинал ощущать скрытое беспокойство, какой-то зуд, который, казалось, охватывал каждое перышко на его крыльях, жжение в глазах – и понимал, что настала пора вновь поохотиться на людей. Если бы орлу были доступны такие понятия, как месть, он, скорее всего, находил бы удовольствие в том, чтобы выслеживать в степи представителей коварного и трусливого племени, осквернившего его мозг и превратившего его в послушного исполнителя чужой воли. Но он не мыслил категориями, близкими человеку, и понятие мести было ему незнакомо. К тому же орел не знал, что происходило с теми, за кем он следил, и кого увозили железные машины: могло статься, что их возвращали в родные гнезда и кормили жирными сусликами. Правда, несколько раз он наблюдал, как убегавшие от преследовавших их машин люди падали в траву, орошая ее алой кровью – и застывали, мертвые. Но таких тоже увозили железные машины – возможно, они питались падалью.

Сейчас орел ходил кругами в начинающем медленно светлеть небе, разглядывая человека, выползающего из вырытой в склоне сухого оврага норы. Мир, распростертый под крыльями орла, виделся ему огромной вогнутой линзой с краями, плавно поднимавшимися к сиреневому куполу небосвода. Человек, казавшийся с трехсотметровой высоты крохотным, словно червяк, копошился почти в центре этой линзы. Когда орел фокусировал на нем свой взгляд, края линзы сворачивались, исчезая где-то в сиреневой дымке, а маленькая фигурка становилась видна отчетливо. Фигурка была желтой. На фоне блеклых и выцветших красок осенней степи ярко-желтое пятно вызывающе плясало перед птичьим взором, привыкшим замечать малейшие оттенки травы и песка.

Орел чувствовал, что очень скоро откуда-то из глубин его изуродованного людьми мозга забьют фонтанчики удовольствия – грязного, постыдного, недостойного благородной птицы удовольствия выследившей жертву ищейки. Скоро, очень скоро от клюва до когтей разольется ощущение блаженной истомы, сходное с тем, которое наступает после расправы с очень крупным и отъевшимся за лето сусликом. Вот только никакой пищи в желудке орла не было уже давно.

Последняя его добыча – снулая рыба, выловленная им в мутной заводи у плотины на реке Халк – оказалась редкостной дрянью. В голодные месяцы орлу приходилось питаться падалью, но эта рыба была хуже мертвечины. В реках вообще редко попадалось что-нибудь заслуживающее внимания.

С тех пор прошли уже сутки. Орел, разумеется, не знал, что все птицы, прошедшие специальную обработку в лабораториях доктора Танаки, несли сейчас непрерывную вахту по всему Ближнему периметру. Не знал он и того, что им предстояло патрулировать периметр еще два дня – вплоть до самого часа «Ч». За это время некоторым птицам предстояло умереть от голода.

Но не ему. Программа, заложенная в управляющий его мозгом компьютер, награждала выследившую человека птицу несколькими часами относительной свободы. Эти часы орел посвятит охоте на сусликов. Никаких больше экспериментов с реками, никакой рыбы! Только свежее, парное, пахнущее кровью мясо...

Впрочем, предстояло еще дождаться охотников.

По опыту орел знал, что обычно они не задерживаются. Важно не упускать человека из виду, наблюдать за всеми его действиями. Орел старался. Желтое пятно постоянно маячило у него перед глазами. Охотникам не придется долго искать человека. Он поможет им...

...Басманов наблюдал за орлом.

Он увидел эту крупную темноперую птицу еще два часа назад, лежа в своей норе. Простенькое устройство, известное среди диверсантов как «жабий глаз», – крошечный складной перископ позволял наблюдать за окружающим миром даже из подземного укрытия. Нора, вырытая им перед рассветом в сухом овраге, позволяла оставаться не замеченным до наступления сумерек. Он использовал дневные часы для того, чтобы отоспаться и отдохнуть. Темная дорога отняла у Басманова слишком много сил.

Он так и не узнал, что за существо выслеживало его во тьме у подземного потока. Оборачиваться не хотелось, а старик исчез так же внезапно, как и появился, не дав Владу возможности задать вопросы. Да и был ли то старый Талгат? Не померещился ли? Рассудок в стрессовых ситуациях еще и не такие шутки шутит.

Тогда он не сразу понял, что коридор перед ним пуст. Думал, что шустрый старикан опять побежал вперед и скрылся за поворотом. Сзади доносились какие-то неясные звуки, похожие на царапанье огромных когтей о скалу. Подгоняемый этим шумом, Басманов подхватил рюкзак-контейнер и бросился в погоню за стариком.

Разумеется, он никого не нагнал. Но страшный подземный житель постепенно затих где-то в глубине черных лабиринтов, а запах хаомы продолжал висеть в воздухе, ведя Влада по запутанным коридорам, словно ниточка из клубка Ариадны. Несколько раз Басманова так и подмывало свернуть в раскрывавшиеся у него перед глазами широкие боковые проходы, но хаома неизменно вела его мимо по узкому, местами достигавшему полуметровой ширины коридору. Через два часа, в половине шестого вечера, стойкий, разрезающий затхлую атмосферу катакомб аромат вывел его к какому-то бетонному колодцу, над которым в прозрачной синеве осеннего неба висели яркие, неправдоподобно крупные звезды.

Здесь он остановился и присел перевести дух. Путешествие от подземной реки до колодца потребовало больших затрат энергии – прежде всего нервной. Не так-то легко пробираться в царстве вечной тьмы, зная, что за тобой по пятам может гнаться нечто невообразимое. И хотя он ни разу не услышал больше тех звуков, что так напугали его в зале у реки, ему было явно не по себе. Хотелось как можно скорее покинуть пещеры и выйти на поверхность – пусть даже озаренной только светом звезд.

Коридор, по которому шел Басманов, заканчивался овальной дверцей, покрытой облупившейся зеленой краской; она не была заперта и открылась внутрь колодца, отчаянно заскрипев заржавевшими петлями. Колодец отдаленно напоминал ракетную шахту – но шахту, по каким-то причинам заброшенную на завершающем этапе строительства. Из бетона торчали пучки оборванных проводов в посеревшей от пыли оплетке; на полу, рядом с допотопным аппаратом холодной сварки, громоздились решетчатые конструкции из синеватого металла. В противоположной стене колодца зияло рваное отверстие, образовавшееся, похоже, в результате направленного взрыва. За отогнутыми внутрь металлическими прутьями арматуры виднелись покореженные рельсы и завалившаяся набок вагонетка. Наверное, когда-то здесь разыгралось целое сражение. Кто воевал в здешних богом забытых лабиринтах? С кем? И за что? Даже в памяти Минотавра, изучившего все доступные сведения об истории этой земли, не сохранилось никаких упоминаний о заброшенных в степи шахтах и связанных с ними военных действиях.

Несколько минут Влад сидел, прислонившись к зеленой дверце, и прислушивался к своим ощущениям. За сутки, прошедшие с момента его проникновения в пещеру в Урочище Каменных Слез, он продвинулся в глубь охраняемой территории километров на тридцать. Вряд ли его путь был прямым, но в любом случае охранная система Ближнего периметра осталась далеко на юге. Первым делом следовало определить точные координаты колодца.

Металлические скобы, вмурованные в бетонные стены колодца, расшатались от времени. Басманов осторожно взобрался наверх и, высунув из колодца «жабий глаз», тщательно обозрел им окрестности.

На юго-востоке – горы, он пришел именно оттуда. На востоке – всхолмленная степь, на западе – та же степь, гладкая как стол, на севере тянется бесконечная темная полоса, похожая на исполинскую скальную гряду с гладкими отвесными склонами. До нее было не больше шестидесяти километров.

Да, вполне возможно, что Темная Дорога вела к самой Стене и даже уходила за нее. Правда, при строительстве объекта «Толлан» котлованы нулевого цикла закладывались на глубине пятидесяти метров. Как же глубоки должны быть ходы, по которым выбрались из-за Стены внук Талгата и его спутники... Если, конечно, они действительно выбирались Темной Дорогой, а не спустились под землю уже где-нибудь в степи, в таком же колодце.

Пока он размышлял, крохотный компьютер «жабьего глаза» переваривал полученные данные. Казалось бы, чего проще – направил передатчик, послал сигнал на сугубо гражданский спутник системы САРСАТ и через секунду узнал координаты своего местонахождения с точностью до угловой секунды. Однако подобная роскошь не для диверсантов. Гражданские спутники «стучат» на своих клиентов не хуже мониторов аэрокосмического наблюдения, круглосуточно работающих в режиме «Синдерелла». Приходится пользоваться архаичными способами времен Очакова и покоренья Крыма.

Через минуту «жабий глаз» закончил анализ и выдал на миниатюрный экран детальную карту местности. Рубиновая точка колодца мерцала в перерезанной сухими оврагами – руслами мертвых рек – степи в ста двадцати километрах юго-восточнее базы «Асгард». В самом сердце зоны Ближнего периметра. Теперь он мог поздравить себя с тем, что инфильтрация состоялась.

Басманов выключил комп, сложил «жабий глаз», убрал в карман рюкзака-контейнера и выбрался на поверхность. Сумерки – хорошее время для скрадывания. До рассвета он успеет пройти километров сорок. Не к Стене – сама по себе Стена не представляла для него сейчас интереса. Но каждый шаг, сделанный им по направлению к базе «Асгард», увеличивал его шансы на победу. Совсем немного, но увеличивал.

Минотавр, рассчитавший всю операцию от начала до конца, придавал этому этапу первостепенное значение. Место инфильтрации почти не имело значения – важнейшим фактором было время. Время, которое придется затратить на последний рывок – от точки проникновения в зону Ближнего периметра до базы «Асгард». Времени у него оставалось совсем немного.

Такой расклад Минотавр тоже учитывал. В идеале Басманов должен был проникнуть за Ближний периметр еще неделю назад – это давало ему прекрасную возможность осмотреться, изучить подступы к базе, разработать подробный сценарий акции. Но Минотавр предполагал, что Басманов может и опоздать. Вариант, при котором Влад оказывается в зоне Ближнего периметра за сутки до часа «Ч», находился где-то в середине стопки предложенных Басманову сценариев – между неправдоподобно оптимистическими и угнетающе пессимистическими. Для того чтобы уложиться в установленный срок, Минотавр разработал несколько комбинаций на выбор. Басманов тщательно перебрал их, почесал в затылке и выдал Минотавру свою заготовку. Спустя секунду Минотавр вернул Владу его решение, указав на некоторые недоработанные детали и не преминув язвительно заметить, что подобное мог бы предложить и он сам, если бы его удосужились снабдить всей необходимой информацией.

В результате они разработали своего рода план внутри плана, подробности которого оставались известны только им двоим. Этот план предусматривал и особенности работы мониторов в режиме «Синдерелла», и находившихся на службе у врага птиц-киборгов, и обычную тактику Истребительных отрядов в зоне Ближнего периметра. Этот план ему предстояло воплотить в жизнь.

Всю ночь он шел на северо-запад, стараясь по возможности продвигаться по дну сухих оврагов. Высокие склоны обеспечивают кое-какую защиту от чрезвычайно тщательного сканирования местности, достигавшего разрешения одного квадратного миллиметра на пиксель – считалось, что работающий в режиме «Синдерелла» спутник мог сосчитать точное количество темной и светлой фасоли, рассыпанной по обеденному столу. Когда бригадный генерал Ховард распорядился подвесить над зоной объекта «Толлан» пять мониторов на геостационарных орбитах и включил режим «Синдерелла», головастики Центра впали в уныние. Теперь там и мышь не проскочит, говорили они, теперь генерал Ховард может при желании развлекаться, любуясь на пчел, перелетающих с цветка на цветок (разговоры велись еще летом, когда в степи действительно летали пчелы). По-своему они, конечно, были правы. Во время Войны Возмездия израильтяне отслеживали своим единственным спутником даже обвязанных взрывчаткой собак, которых палестинцы десятками гнали на их боевые позиции. С другой стороны, головастики, как обычно, излишне драматизировали ситуацию. У режима «Синдерелла» имелись свои минусы – прежде всего лавинообразный поток информации, который поступал на анализирующие блоки. Из истории той же Войны Возмездия был известен эпизод, когда центр космической связи в Тель-Авиве, прекрасно справлявшийся с охотой на собак, парадоксальным образом не заметил подготовку танковой атаки сирийской армии на Голанские высоты, стоившую Израилю двенадцати тысяч солдат. Разумеется, за сорок с лишним лет техника шагнула далеко вперед, но Басманов не сомневался, что мониторы, подвешенные Ховардом над зоной объекта «Толлан», нацелены прежде всего на передвижения крупных отрядов. Скорее всего, один из спутников засек Басманова еще при подъеме на поверхность; но информация об одиночке, выбравшемся из заброшенной ракетной шахты, имела все шансы затеряться в океане сведений о мигрирующих сусликах, рыскающих в холмах лисах, охотящихся в ночи совах. Если наземный персонал мониторов не зря получает свои деньги, эти данные рано или поздно будут отфильтрованы и лягут на стол дежурного офицера службы наблюдения в папке под грифом «заслуживающие внимания»; вопрос лишь в том, сколько времени на это уйдет. Минотавр оптимистично считал, что не менее суток.

Другое дело – птицы. Вот они-то явно использовались для охоты за беглецами-одиночками, и операторы, обслуживающие птиц, относились не к аэрокосмической службе, а к разведке ВВС. Именно поэтому Басманов с неослабевающим вниманием наблюдал за орлом, описывающим широкие крути над его убежищем в русле сухого оврага.

Убедившись, что орел пролетает над оврагом через каждые шесть-семь минут, Басманов переоделся. В пещерке, выкопанной с помощью десантного ножа и представлявшей собой узкую и тесную щель в постоянно осыпающейся глинистой почве, переодеваться было очень неудобно. Он вытащил из рюкзака-контейнера пропахшее потом и хаомой желтое одеяние, снятое с одного из найденных в круглом зале трупов, и влез в него ногами вперед, извиваясь как червяк. Рюкзак-контейнер пришлось пока оставить в укрытии – у оператора-птицы не должно возникнуть лишних вопросов.

Сверившись с «жабьим глазом», Басманов дождался момента, когда крылатый шпион окажется в сотне метров от оврага, и полез наружу. Конечно, он не мог поручиться, что орел действительно охраняет объект «Толлан»; в конце концов, в степи наверняка до сих пор оставалось много диких, не испорченных человеком животных. Но когда орел замер на месте, время от времени лениво пошевеливая крыльями, сопротивляясь сносившим его в сторону воздушным потокам, Влад окончательно убедился, что над ним – киборг. Несчастная птица с изувеченным мозгом.

Сейчас картинка, отраженная в глазах орла, транслируется на экраны стереовизоров службы воздушного мониторинга базы «Асгард». Строение Q, второй подземный уровень. Восемь пятнадцать вечера, последний час дежурства третьей смены. Скорее всего, операторы будут действовать быстро, чтобы успеть доложить об обнаружении и ликвидации беглеца до прихода сменщиков. Никому не хочется лишаться премиальных.

Желтое одеяние должно сбить их с толку. В первоначальном плане, не предусматривавшем, естественно, страшную находку в пещерном склепе, роль желтой хламиды играл его вывернутый наизнанку комбинезон – на внутренней стороне его были вышиты узоры, характерные, по сведениям перебежчиков, для некоторых общин, обитавших в непосредственной близости от Стены. Но балахон, снятый с мертвеца, нравился Басманову больше. Яркий, к тому же бесформенный, позволяющий прятать под тканью всякие полезные вещи.

Он сполз вниз по сухому глинистому склону. Тяжело, как и положено пожилому смертельно уставшему человеку, заковылял вниз по руслу мертвой реки. Там, в полукилометре к югу, «жабий глаз» засек превосходную лощинку, казавшуюся специально подобранной природой для сегодняшней игры.

Видимо, порядок прохождения информации в службе разведки ВВС ничем существенно не отличался от аналогичного процесса в аналитическом управлении аэрокосмических войск. Басманов беспрепятственно добрался до лощины, обследовал ее, стараясь не проявлять повышенного интереса к тем деталям ландшафта, которые действительно его заинтересовали, собрал по склонам немного сухого хвороста, сложил в тени холма аккуратный костер, используя вместо бревен толстые ветви карагача, развел небольшой, почти не дающий дыма огонь. Продолжавший нести свою вахту орел успел несколько раз испытать крайне болезненные спазмы желудка и погрезить о жирных теплых сусликах.

Влад был уже готов поверить в то, что службе воздушного мониторинга глубоко наплевать на побег из-за Стены прямо накануне Большого Хэллоуина, когда база «Асгард» наконец отреагировала.

Что-то мелькнуло в удивительно прозрачном, похожем на темный хрусталь осеннем воздухе. На северо-западе, там, куда смотрел Басманов, карабкался в фиолетовое небо узкий блестящий серпик молодого месяца. Его-то и перечеркнула стремительная тонкая тень, неотвратимо приближающаяся к одинокому степному костру. Басманов напряг и без того обостренное фармакологией зрение – размытые из-за большой скорости контуры приближающегося объекта наводили на мысль об электрическом скате, кардинально поменявшем среду обитания. Это был тактический беспилотный аппарат «Предейтор» – старая разработка компании «Локхид», – хорошо показавший себя в многочисленных войнах тридцатых годов, когда начинавший осознавать свою великую историческую миссию Прекрасный Новый Мир яростно отбивался от жадных, голодных, измученных нехваткой воды и сырья, доведенных до отчаяния обитателей беднейших государств планеты, Ничего особенного – крохотный, не способный к самообучению мозг, шесть самонаводящихся ракет «Плау», система кинжального огня «Мистраль», парализатор «Василиск», двенадцать газовых гранаток, предназначенных для нейтрализации противника, засевшего в зданиях – система эхолокации «Предейтора» позволяла ему влетать в окна и, не слишком снижая скорость, прочесывать внутренние помещения домов. Безусловный плюс этой старенькой машинки – прекрасное сферическое зрение; можно поспорить, что сейчас она видит не только Басманова, копошащегося возле своего жалкого костерка, но и парящего над ним в небе орла и оставшийся далеко позади, на базе «Асгард», ангар, откуда она вылетела несколько минут назад на ночную охоту. Впрочем, зрение зрением, а разум «Предейтора» был все же чрезвычайно примитивным. Да и то сказать, стоит ли посылать какое-нибудь навороченное чудо техники с встроенным ИскИном, которому не то что пилот – и оператор, ставящий задачу, по большому счету, не нужен – за подавшимся в бега старым туземцем? У объекта «Толлан», как и должно быть у столь грандиозного предприятия, имелись свои финансовые директора, и они ни за что не согласились бы на столь безрассудное использование дорогостоящей техники. На этом, собственно, строился весь расчет Минотавра, подкрепленный некоторыми практическими соображениями Влада.

Рука Басманова, скрытая под тяжелыми желтыми складками, сжала небольшой тонкий цилиндрик из полированного черного дерева. Заостренный конец цилиндрика, напоминавший плохо заточенный карандаш, был почти точно направлен на плывущий в небесах серебряный месяц.

Теперь следовало точно предугадать время удара. «Предейтор» может открыть огонь на поражение с дистанции в десять километров – тогда пальбы следует ожидать уже в ближайшие две минуты. Но на практике все операторы знают, что система наведения у аппарата куда хуже системы визуализации. Фактически это означает, что «Предейтор» стараются беречь в дальнем бою и использовать как боевую единицу только в конфликтах на малых дистанциях – почти в рукопашке. Для Басманова это также означало, что его вряд ли будут сейчас же убивать – попугают ультразвуковой пушкой, сбросят гранату с газом, может быть, долбанут из «Василиска», а потом вышлют команду головорезов из Истребительных отрядов и возьмут тепленького. В принципе, такой расклад его полностью устраивал, вот только свободу передвижений для себя Влад очень хотел оставить. Привычка всегда держать в рукаве, по крайней мере, один туз давно стала его второй натурой.

Поэтому он продолжал спокойно сидеть у костерка, время от времени подкидывая туда сухие ветки. Спокойно – для тех, кто наблюдал за ним: для орла, который теперь висел над оврагом почти неподвижно, словно привязанный к земле невидимым тросом, для оператора «Предейтора», управлявшего охотой из удобного телеметрического кресла на базе «Асгард», для ангелов Господа Нового Прекрасного Мира, равнодушно глядевших на него с высоких небес. Пожилой беглец из-за Стены, облаченный в желтое одеяние парии, и не должен был проявлять никакого беспокойства – он ведь не мог разглядеть мелькнувшую на фоне блестящего месяца тень и не знал, что такое беспилотный охотник «Предейтор». Его внимание могло привлечь разве что странное поведение орла – и Басманов вполне мотивированно несколько раз взглянул в зенит, мысленно посылая на голову упрямой птицы все известные ему проклятия. В предстоящей дуэли с воздушными силами генерала Ховарда лишние свидетели были ему не нужны.

Сердце Влада колотилось в бешеном ритме. Казалось бы, сколько лет прожито в постоянном напряжении – пора уже и привыкнуть к таким ситуациям. На самом деле ничего подобного не происходило. Полгода назад Басманову случилось провести полчаса в кабине вингера с террористом-одиночкой Жозе ду Пинейро – человеком, много сделавшим для дела сопротивления, но совершенно лишенным психологических тормозов. Речь шла о широкомасштабной акции, которую Подполье собиралось провести в Буэнос-Айресе; Владу выпала малоприятная роль доброго дядюшки, уговаривающего камрада Жозе выполнить кое-какую грязную работенку за предпочитавших работать в белых перчатках коллег из Центра. Разговор шел плохо; ду Пинейро ему не верил, подозревал в Басманове провокатора и все полчаса держал на прицеле своего «питона». Владу требовались значительные усилия, чтобы сохранять концентрацию, необходимую для ведения переговоров, и не отвлекаться на мысль о том, что его держит на мушке совершенно обезбашенный психопат (если называть кошку кошкой, камрад Жозе именно таким и являлся). Когда они наконец распрощались, Басманов с удивлением обнаружил, что не только остался жив, но и буквально промок от пота. Принять душ и переодеться оказалось не так-то сложно, а вот сердцебиение пришло в норму только через пару часов. Казалось бы, легендарный Зеро, гроза Прекрасного Нового Мира... Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо, говорили римляне. Мудрые все-таки были люди.

Бешеный стук сердца о грудную клетку живо напомнил Владу этот негероический эпизод его биографии. При мысли о безумном террористе-одиночке (месяц спустя подорвавшемся на собственном заряде в пригороде Айреса) Влад разозлился. Какого черта, сказал он себе, попробуйте остаться спокойным, когда на вас с жуткой скоростью мчится начиненная всякой хитрой электроникой бесшумная крылатая смерть... Американская дуэль, популярное развлечение Дикого Запада – кто первым вытащит пушку. Сейчас посмотрим, у кого нервы крепче – у меня или у этой механической дурилки...

«Предейтор» выскочил из-за тонущих в чернильной темноте холмов совершенно неожиданно. Так всегда бывает – даже если что-то должно произойти очень быстро и ты к этому готов, сам момент изменения реальности каким-то поразительным образом ускользает от восприятия. Всего полвздоха, четверть биения сердца, ничтожную долю секунды назад степь казалась средоточием необыкновенного покоя, даже ветер не шуршал в сухой осенней траве, даже языки огня тянулись к темному небу ровные и недвижимые, словно наведенная голограмма. Но вздох оборвался, сердце сжалось еще на несколько миллиметров, а время сдвинулось на крошечный шаг вперед – и вот уже оно здесь, обезумевшее от сверхскоростного полета чудовище, похожее на сказочного дракона и на бред безумного конструктора одновременно, с широкими, абсолютно черными, поглощающими свет крыльями, невидимое для радаров, недосягаемое для средств ПВО, скользящее на высоте каких-то двух метров над замершими в торжественном ужасе холмами. «Предейтор». Охотник на беглецов.

Когда он скользнул над седловиной западного холма, изящно обогнув замершую в нелепом полупоклоне каменную бабу, и молниеносно нырнул куда-то вниз, в глубокую тень, Влад перестал ощущать что-либо, кроме своих пальцев, сжимавших эбеновый цилиндрик. Теперь он знал, когда ударит «Предейтор» — как только вынырнет из лощинки, зажатой между двух холмов. Действительно, исключительно неудобное место для ракетной атаки эта лощинка. Куда как проще атаковать, выйдя на высшую точку подъема из глубокого оврага – мало того, что улучшаются аэродинамические показатели машины, так еще и вид оттуда открывается, как с обзорной площадки. Впрочем, последнее замечание равно справедливо и для тех, кто находится у костра.

Он успел вздохнуть – глубоко, стараясь получить наслаждение от хмельного воздуха степи. Сосредоточенное лицо его замерло, пальцы норовили вытащить цилиндрик из складок одежды и наставить на то место, откуда спустя мгновение должен был появиться готовый к атаке аппарат. Но он, конечно, не сделал этого – зачем, когда электромагнитный импульсный станнер может пробить любой заслон, за исключением, пожалуй, десятидюймовой плиты из свинца. Угол рассеивания у портативных моделей достаточно велик – это многотонные боевые станнеры, монтирующиеся на спутниках, могут точечным ударом остановить батарею искусственной сердечной мышцы у безошибочно найденной в десятимиллионном городе жертвы, а в ближнем бою такие изыски ни к чему. Даже неприцельный выстрел накроет горловину лощины с хорошим запасом – метров на десять-пятнадцать в каждую сторону. Главное здесь – не точность. Главное – выдержка.

Темнота, занавесившая межхолмье, вздулась иссиня-черным нарывом и лопнула с отвратительным квакающим звуком. Басманов увидел холодную фиолетовую вспышку, на долю секунды выхватившую из мрака распластанное тело ската с гроздьями вытянутых виноградин под антрацитовыми крыльями – «Предейтор» включил лазерные сенсоры системы кинжального огня «Мистраль».

Цилиндр из черного дерева в руке Басманова на мгновение стал очень теплым, даже горячим – пальцы нажали панель активатора в тот самый миг, когда фиолетовый отблеск коснулся сетчатки глаза. Разум не успел бы принять решение вовремя – все сделало тело, мышечные рефлексы. Электромагнитный импульс сбил настройку системы наведения за долю секунды до того, как «Предейтор» нанес удар.

В трех шагах от Басманова с сухим свистящим шелестом пролегла неширокая полоска скошенной травы – словно под ударом невидимого хлыста. И еще одна. И еще.

Поглощавшее свет пятно тьмы скользнуло над костром, поливая сталью клочок земли, на котором, как казалось сбитому с толку электронному мозгу «Предейтора», сидел человек в желтом балахоне. Басманов взмахнул руками и повалился на спину — именно так и случилось бы, если бы очереди «Мистраля» разорвали его грудную клетку. Он увидел фиолетовый купол неба, повисшую под самым куполом птицу со светлым оперением, внимательно следившую за тем, что творится внизу, черный размытый в воздухе след удалявшегося по гигантской параболе аппарата. «Предейтор» закладывал вираж, готовясь к возвращению на базу.

Да, подумал Басманов, хорошо же я думал об охотниках. Парализатор, ультразвук... Спасибо еще, ракетой не влупили. Кончились гуманные времена, кончились. До исторического момента осталось два дня – кому охота возиться с многочисленными бумагами, неизбежно сопровождающими процесс возвращения беглеца в лагеря за Стеной? Пристрелить – и дело с концом. Глядишь, еще и истребители не соблаговолят забрать тело, сочтут лишним трудом. Хотя нет, это все-таки исключено – должны же они представить начальству материальное доказательство удачной охоты, в некотором роде трофей? Видимо, по этой же причине обошлось без ракет – ищи потом в радиусе ста метров следы органического материала...

Перед тем как скрыться с поля боя, «Предейтор» выпустил по Басманову еще две очереди – в качестве контрольного выстрела. Стрелял он по-прежнему криво, поскольку удар станнера обеспечил временное помутнение его примитивного разума минут на пять – более чем достаточно для скоротечного огневого контакта и слишком мало, чтобы по возвращении на базу техник, обслуживающий аппарат, обнаружил неисправность и забеспокоился. Невидимая плеть свистнула теперь слева от Басманова, на лицо его посыпались ломкие сухие травинки. В широко распахнутых глазах Влада отразилась хищная тень, промелькнувшая над костром, металлический холод, шлейфом тянувшийся за аппаратом, коснулся его губ. С неожиданным низким гулом – по-видимому, оператор включил форсаж – «Предейтор» пронесся над импровизированным лагерем и канул в наползавшую на холмы ночь. Теперь можно было бы перевести дух, собраться с мыслями и начать готовиться к встрече дорогих гостей, если бы не дурацкая птица, по-прежнему парящая в темнеющем небе.

Басманов предполагал, что оператор отстрелявшегося по нему аппарата-убийцы видит картинку, передаваемую киборгом на экраны службы воздушного мониторинга. Во всяком случае, может видеть. Согласно правилам игры, изобретенной Минотавром, Басманову в этой ситуации категорически запрещалось двигаться и вообще подавать признаки жизни. Иллюзия успешной ликвидации беглеца должна быть полной.

Но, с другой стороны, именно сейчас ему требовалась полная свобода действий. К прибытию парней из Истребительных отрядов он рассчитывал подготовить несколько сюрпризов, и лишние свидетели были здесь ни к чему. Сколько еще будет висеть над ним проклятый орел? Может быть, попробовать сбить станнером настройку имплантированного в мозг птицы компьютера? А не вызовет ли такой сбой тревоги у тех, кто следит за ним глазами киборга?

Пока Басманов, старательно изображая труп, просчитывал варианты нейтрализации крылатого соглядатая, управлявшая действиями киборга программа перешла в латентную фазу. Обычно выполнивший свое задание орел улетал с места обнаружения добычи не сразу. Но на этот раз спазмы, терзавшие его желудок, были совершенно невыносимы. Орел едва удержался от того, чтобы камнем броситься вниз на лежавшего неподвижно человека в желтом одеянии. Сколько мяса! Будь человек мертв, птица, не колеблясь, воспользовалась бы удачным стечением обстоятельств и полакомилась еще не успевшей остыть плотью, не утруждая себя долгими поисками иной пищи в опустевшей осенней степи. Но человек не был мертв, он просто затаился, подобно змее в зарослях тростника, и орел чувствовал это. Бессловесные твари во многих отношениях мудрее людей. Поэтому он не стал рисковать. Усталый взмах дрожащих от многочасового напряжения крыльев – и орел медленно поплыл на юго-восток, туда, где в предгорьях порой встречались еще нагулявшие за лето жир зайцы.

Басманов проводил его взглядом. Пока все складывалось как нельзя лучше. Гости прибудут не раньше чем через полчаса. Эти полчаса следовало провести с толком.

Он терпеливо досчитал до ста, выжидая, пока силуэт птицы сольется с волнистой линией темно-фиолетовых гор, рывком поднялся, стараясь не затоптать отпечатавшийся в траве контур своего тела, и побежал обратно, к выкопанной им накануне пещерке-убежищу.

Рюкзак-контейнер невелик по объему, но умелый диверсант всегда уложит в него все необходимое. За те два месяца, что Влад Басманов провел в автономном режиме, ему почти не приходилось пользоваться вещами, которых бы не было в рюкзаке. Вода – да, воду каждый раз приходилось искать, но без обеззараживающих и восстанавливающих таблеток, запас которых, кстати, нуждался в пополнении, он бы давно уже умер – не от жажды, так от болезней. Все остальное в рюкзаке имелось. В том числе кое-какие приспособления, которые должны были значительно облегчить ему встречу с головорезами из Истребительных отрядов.

Следующие двадцать минут он сосредоточенно работал. Перед началом миссии, в Центре, он неоднократно прорабатывал эту часть операции на полигоне, оттачивая свои действия до автоматизма, и теперь это здорово помогало. К тому же рельеф местности позволял выстроить мизансцену даже лучше, чем предполагалось в их с Минотавром сценарии. Установив последнее из устройств, два месяца лежавших мертвым грузом в рюкзаке-контейнере в ожидании сегодняшнего дня, Басманов стянул с себя осточертевшее желтое рубище и принялся набивать его сухой травой, стараясь не срывать ее помногу в одном месте. Ломкие былинки больно кололи руки и норовили проткнуть ветхое одеяние в самых разных местах. Основные трудности возникли с ногами – штаны, взятые Басмановым в пещере-склепе, состояли не столько из материи, сколько из прорех, и теперь сено предательски выпирало из бедер и голеней «трупа». Влад оторвал длинный кусок ткани от спинной части желтого халата и, разодрав его на тряпки, замаскировал наиболее откровенные дыры. Получилось неплохо – во всяком случае, издали кукла выглядела достаточно правдоподобно. Рукава халата и брючины он наскоро зашил суровыми нитками. Голову Басманов сделал, надув пузырь из металатекса – такие пузыри, раздувавшиеся при необходимости до размеров небольшого воздушного шара, использовались диверсантами в самых разнообразных ситуациях. Молекулярная структура металатекса позволяла пузырю сохранять стабильную форму вне зависимости от того, до какого объема он был надут, и обеспечивала почти абсолютную непроницаемость оболочки. Чаще всего в пузырях носили воду– в тех случаях, когда стандартной восьмисотграммовой фляги оказывалось недостаточно для перехода через засушливую местность. В этом случае наполненный водой пузырь крепился намертво присасывающимися к металатексу ремнями-«репейниками» и превращался в некое подобие побулькивающего на ходу рюкзака. Басманову приходилось использовать полезное приспособление в качестве аэростата – наполненный гелием из портативного баллончика пузырь позволял (без особого удобства, правда) перемещаться на высоте в несколько сот метров, повиснув на тех же «репейниках», отодрать которые от металатекса можно было лишь с помощью особого раствора.

Перед тем как выдуть из крошечного, теплого на ощупь мешочка подобие человеческого черепа, Басманов запихнул в него капсулу термолюкса. Пристраивая надутый пузырь на плечи набитой травой куклы, он услышал, как она перекатывается внутри словно сухая горошина. Благословен и проклят будь прогресс, подумал Влад, воздвигнувший твердыни Прекрасного Нового Мира и давший нам в руки оружие, которое их сокрушит. Капсулы размером с ноготь мизинца достаточно, чтобы превратить в уголья целый дом. Куала-Лумпур полыхал, как огромный факел, его горделивые башни плавились в горниле чудовищного пожара, военные вертолеты сгорали, словно мотыльки в пламени свечи. Мы сделали это, имея в своем распоряжении всего три центнера термолюкса. И если бы не погибшие вместе с Хьюстонским Пророком тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей, если бы не сотни вчерашних союзников, отвернувшихся от Подполья после трагедии Куала-Лумпура, если бы не волна гнева, захлестнувшая даже те страны, где население традиционно поддерживало лозунги борьбы с Белым Возрождением... Если бы не это, Прекрасный Новый Мир давно бы превратился в пепел в очищающем огне грандиозной гекатомбы. Синтез термолюкса был несложен; в Подполье не знали недостатка в талантливых химиках. Уходя в автономный режим, Басманов взял с собой тридцать крошечных красных капсул. Одну он израсходовал по пути – выжег глубокую штольню в заброшенных талибских лабиринтах под Хайберским проходом, где хранилось некогда бактериологическое оружие и где, по рассказам последних непереселенных пуштунов, до сих пор обитали приносящие мучительную смерть духи. Вторая должна была пригодиться через несколько минут.

Приделав кукле «голову», Басманов соорудил из длинных, отдаленно напоминавших волосы стеблей грубое подобие парика. Обмотал оставшейся полоской желтой ткани. Критически осмотрел, остался недоволен, но переделывать не стал. В конце концов, это вам не конкурс великих скульпторов, а операция «Смоляное чучелко» – так назвал предложенную Владом комбинацию Минотавр. Кукла должна играть роль убитого человека не больше минуты – потом все будут решать совсем другие средства.

Он расположил муляж у почти угасшего костра в той самой позе, в которой должен был лежать труп расстрелянного беглеца. Затем еще раз внимательно осмотрел лощину, прикидывая, где лучше всего оборудовать место для засады, похрустел мышцами, выполняя малый комплекс цигун, и, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, отправился обживать облюбованную позицию. Позиция представляла собой неглубокую, вымытую весенними дождями яму на склоне пологого густо заросшего приземистыми зарослями карагача кургана. Здесь, в древнем погребальном холме, насыпанном над могилой безвестного степного владыки, Басманов с помощью десантного ножа вырыл себе узкую тесную нору. Натянув над ямой маску из биостали, он заполз в убежище, заполнив всю нору своим большим телом – несмотря на холод, он чувствовал себя удивительно комфортно и защищенно, словно младенец в материнской утробе. Теперь оставалось только ждать.

Ждать пришлось не полчаса и даже не час. Возможно, порой Истребительные отряды действительно проявляли чудеса оперативности, приписываемые им многочисленными легендами. Но подстреленный где-то в степи старик, который уже никогда и никуда не убежит, не такой важный трофей, чтобы мчаться за ним на ночь глядя.

Так или иначе, от атаки «Предейтора» до появления десантного геликоптера «Атлас» с отрядом истребителей прошло восемь часов.

Басманов провел ночь в засаде, лежа в промерзшей насквозь норе. Первые два часа он убеждал себя, что истребители просто задерживаются; в конце концов, накануне Большого Хэллоуина у них вполне могли быть заботы и внутри периметра. К полуночи стало ясно, что забирать тело расстрелянного беглеца никто не торопится. Казалось маловероятным, чтобы истребители решили наведаться за своим трофеем среди ночи; тем не менее Влад не покинул засаду. Есть много куда менее комфортных мест для ночлега, к тому же никто не отменял действие закона подлости – посланцы базы «Асгард» могли объявиться именно тогда, когда единственно подходящая для планов Басманова позиция окажется оставленной. Поэтому все, что он себе позволял, – это осторожно ворочаться, стараясь не разрушать стены своего убежища и делать согревающие упражнения. Ближе к утру физкультурные пятиминутки перестали давать эффект; руки и ноги затекали, стоило только принять мало-мальски неудобную позу, мочевой пузырь раздулся и, казалось, грозил разорвать тело изнутри. Поколебавшись некоторое время, Влад решил, что оказаться в решающий момент небоеспособным по столь приземленной причине будет довольно глупо, выбрался из норы, подполз к самому краю заросшей диким тимьяном впадинки, которую он использовал для засады, перевернулся на бок и помочился в сухую траву. Стало значительно легче, во всяком случае, Басманов вновь обрел способность логически мыслить.

Хуже всего, разумеется, был вариант, при котором за телом беглеца вообще никто не прилетал. Вариант, рассматривавшийся ими с Минотавром как малореальный, но все же возможный. Согласно вводной этого варианта, ситуация внутри Стены обострилась настолько, что весь доступный человеческий ресурс был брошен на решение этих проблем. Патрулирование пространства между Стеной и ближайшими обжитыми местами возлагалось на киборгов и беспилотные автоматы-убийцы. Поскольку «Предейтор» свою задачу выполнил, истребителей попросту могли не поставить в известность. А стало быть, Басманов получал реальный шанс встретить час «Ч» посреди голой степи, в ста двадцати километрах от базы «Асгард». Перспектива, что и говорить, безрадостная.

Прекрасно разработанный план срывался на глазах. Разумеется, Минотавр разработал еще несколько схем, но все они требовали определенного времени. А времени оставалось совсем мало.

Приближался рассвет, и это окончательно убедило Басманова в том, что одинокого беглеца бросили в степи на поживу любителям падали. Что ж, как ни жаль, но операция «Смоляное чучелко» откладывается до неопределенных времен. Следовало встать, собрать рассыпанные по ложбинке сюрпризы для гостей и двигаться обратно на юг, к цепочке блокпостов, перекрывавших границы Ближнего периметра. Атаковать блокпост в одиночку, разумеется, невозможно; но между блокпостами проложены дороги, а по ним время от времени проезжают армейские вездеходы. Грамотно устроенная засада, плюс неиспользованный сегодня арсенал сюрпризов, плюс некоторая толика везения... Басманов поморщился. Слишком много «если». Серьезные дела так не делаются.

Он перевернулся на спину, расправляя затекшие мышцы. Потянулся, зевнул – бесшумно, но так сильно, что едва не вывихнул себе челюсть. Последние минуты отдыха – если, конечно, бессонную ночь, проведенную в таких спартанских условиях, можно назвать отдыхом – перед многокилометровым маршем запоминаются на весь день. Неизвестно, сколько часов предстоит бежать по голой степи, глотая горькую слюну и сходя с ума от однообразного шуршания стелющейся под ногами травы. В эти часы память будет изводить тебя, напоминая, как ты, вольно раскинув руки, лежал на земле (почти невыносимо холодная сейчас, спустя всего несколько часов она покажется мягкой и уютной периной), испытывая блаженство, нисходящее на тебя со стремительно светлеющих небес. Басманов почувствовал, как начинает медленно вращаться вокруг своей оси нависший над ним огромный степной небосвод. Неторопливое, старое как мир вращение хрустальной небесной сферы, невидимый глазу прецессионный сдвиг созвездий, величественный оборот вселенной вокруг своей оси... Здесь, на склоне древнего кургана, связь вечного неба и бренной, созданной из праха и в прах обращающейся земли, казалась очевидной, как рассвет, как ночь или день. Кости, хранимые курганом, прорастали в срединный мир невидимым, полым, словно бамбук, древом, достигавшим обители небесных богов. Вверх по полому стволу поднимались прозрачные, как клочки тумана, души тех, кто закончил свой земной путь; они парили в восходящих воздушных потоках, без сожаления прощаясь со своей жестокой колыбелью, без печали и гнева глядя сверху вниз на широкое желтое лицо степи, изрезанное шрамами оврагов и высохших рек, на гигантский квадрат Стены, под которым тяжело прогнулась не привыкшая к подобной ноше земля, на цепочки блокпостов и полосы минных полей, на нити трубопроводов и плотины электростанций, на копошащихся где-то на дне воздушной ямы несчастных, прикованных к своей телесной оболочке людей... Все выше и выше, к сияющим небесным чертогам, к океану лучистого света несла их невидимая воздушная река, и чем дальше удалялись они от жалкой тверди, тем стремительней становился их полет, воздух свистел в пустом стволе вечного древа, от шума его закладывало уши, и это было странно, потому что души воспринимают звуки не так, как люди, во всяком случае, ушей у них нет... Шум становился все ближе и громче, и Басманов, вырвавшись из цепкой пелены грез, открыл глаза и понял, что наконец дождался гостей.

Малый десантный геликоптер «Атлас» шел с северо-запада, возвещая о своем приближении трубным ревом мощных винтов. Потом рев смолк, сменившись гулом работающих на холостом ходу двигателей, послышалось свистящее шипение воздушных амортизаторов, и по траве пошли тугие холодные волны. Зеленовато-серая туша, ощетинившаяся колючками антенн, покачивалась на воздушной подушке в пятидесяти метрах от того места, где лежала набитая травой кукла.

Осторожничают, гады, усмехнулся про себя Басманов. Что ж, разумно – осторожность не повредит даже в такой пустяковой миссии, как вылет за безобидным трупом. По-своему он был даже рад такой предусмотрительности истребителей – если бы геликоптер завис прямо над «соломенным чучелком», от использования капсулы термолюкса пришлось бы отказаться. Не сжигать же единственное транспортное средство, способное в срок доставить его к «Асгарду». Впрочем, Минотавр, в распоряжении которого были сведения о действиях Истребительных отрядов за все десять лет их существования, с самого начала утверждал, что они не станут подлетать слишком близко. Обычно экипаж машины класса «Атласа» состоит из шести человек – пилота, стрелка-навигатора и четверых десантников. Басманов, вслед за Минотавром, рассчитывал, что на землю сойдут двое – прочие же останутся на борту, прильнув к прицелам и настороженно следя за экранами локаторов.

Сошел один. Мягко спрыгнул в траву, присел, замер на несколько секунд, покачиваясь на корточках и поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Решив, что все в порядке, выпрямился во весь рост. Огромный, больше самого Басманова, курчавый оливковокожий араб. Лоб обтянут черной лентой, тонкими нитями соединенной с выпуклыми зеркальными очками, делающими истребителя похожим на анимационного инопланетянина. Это тактический штурмовой компьютер, игрушка, получившая широкое распространение в период водяных войн сороковых годов. ТШК объединяет в себе функции ноктоскопа, сканера, отслеживающего движение в радиусе до двухсот метров, лазерного прицела с автоматической системой наведения, анализатора, рассчитывающего оптимальную стратегию боя при минимальном количестве вводных данных, управляющей системы жизнеобеспечения десантного комбинезона и множества других устройств. Пока араб вертел головой, лента у него на лбу собирала и переваривала сведения об окружающей местности; отфильтрованная информация в виде коротких сводок и диаграмм передавалась на внутреннюю поверхность зеркальных очков. На этом этапе «смоляное чучелко» не должно было вызвать подозрений: ультразвуковой сканер давал только общий контур тела, без деталей, а датчики инфракрасного излучения свидетельствовали о наступившем трупном окоченении. За себя Басманов тоже не волновался: укрытие делало его невидимым для лучей локаторов, а натянутая сверху маскировочная сетка не давала возможности увидеть его с воздуха. Сам же он благодаря «жабьему глазу» видел все и был готов к войне.

Когда араб выпрямился и, закинув за плечо казавшийся игрушечным в его руках карабин, скользящим шагом двинулся к «смоляному чучелку», Басманов приступил к действиям. Собранный накануне маленький арбалет лег между едва заметными холмиками земли, образовавшимися при рытье окопа. Двигаясь с бездумной ловкостью автомата, Влад вложил в него короткую стрелу с толстым титановым цилиндром вместо наконечника. Прицелился в хвостовую часть геликоптера, выстрелил. Стрела прошла по касательной, и титановый цилиндр, снабженный мощным магнитным сердечником, приклеился к сероватой камуфлированной поверхности аппарата. Есть попадание! (Десять секунд прошло. Араб уже в двух метрах от «чучелка».) Теперь радиосвязь с геликоптером была блокирована – точнее, экипаж «Атласа» не мог связаться с базой или с кем бы то ни было еще. Глушитель, заключенный в титановую оболочку, надежно гасил все сигналы, передаваемые «Атласом» на всех известных человечеству волнах, образуя вокруг геликоптера двадцатиметровую сферу молчания. Совершенно необходимая предосторожность, учитывая тот факт, что легендарные крутые истребители, многому научившиеся от своих коллег из армий Белого Возрождения, в последнее время были склонны вопить в эфир о любой, самой пустяковой поломке, случившейся с их экипажем.

Араб между тем подошел уже совсем близко. Басманов даже разозлился – любой толковый диверсант даже в серых предрассветных сумерках за десять шагов поймет, как отличить живое от неживого, а настоящий труп – от подделки. Для этого вовсе не обязательно наклоняться к носу подозреваемого и подносить к ноздрям стетоскоп. Правда, этому не учат ни в школе, ни в академии международных сил по поддержанию порядка, ни в тренировочных лагерях Истребительных отрядов, про которые рассказывают столько легенд. Это знание приходит только тогда, когда твоя жизнь зависит лишь от тебя самого, а не от суперкомпьютера у тебя на башке или группы огневой поддержки, засевшей в бронированной туше геликоптера у тебя за спиной. Потому что ни компьютер, ни все орудия «Атласа» не в силах уже спасти глупого истребителя, приблизившегося к кукле-ловушке так близко, что вся неприкрытая наглость обмана стала очевидной даже ему.

Араб увидел растрепавшиеся соломенные волосы куклы и надутый пузырь, заменявший ей лицо. Понял, что перед ним – приманка, а вокруг – западня. Молниеносным движением сдернул с плеча винтовку и, оттолкнувшись мощными, как у страуса, ногами, прыгнул в сторону, исчезая из перекрестий невидимых прицелов, уходя с линии огня.

Слишком поздно. С линии такого огня не уйдешь.

Басманов в своем окопчике нажал кнопку на крошечной черной коробочке. Простейшее устройство вроде старинных брелоков с сигнализацией. При необходимости можно собрать буквально на коленке. Кнопка, антенка, передатчик. Микроскопическая проволочка, затаившаяся в мягкой капсуле термолюкса, словно игла в сказочном яйце, поймала сигнал и завибрировала.

Голова «смоляного чучелка» взорвалась ослепительно белым фонтаном огня.

Термолюкс – отдаленный потомок пластида, взрывчатки, из которой можно было лепить любые формы, без детонатора она не представляла никакой угрозы. В обычных условиях термолюкс еще безопаснее – его можно даже жевать как жвачку, если только у вас во рту нет металлических зубов, принимающих радиопередачи. Потому что если по нелепой случайности такой зуб поймает мелодию, ритм которой разбудит дремлющего в термолюксе джинна, безобидная жвачка превратит вашу голову в облако раскаленной плазмы.

Волна тысячеградусного жара, плеснувшая вверх и в стороны, испепелила истребителя, прежде чем он успел завершить свой прыжок и скрыться в траве. В следующую секунду в радиусе двадцати метров от «смоляного чучелка» не стало и травы. Вспышка нестерпимо яркого света на мгновение превратила всю утопавшую в сероватом тумане лощину в фантастический негативный снимок огненной преисподней. Нажимая на кнопку, Басманов оторвался от окуляра «жабьего глаза» и прикрыл веки – и все равно увидел отблеск белого пламени, вставшего над курганом.

Глупо было бы надеяться, что пятеро оставшихся на борту «Атласа» истребителей ослепнут от вспышки хотя бы на мгновение. Бдительные ТШК тут же затемнят линзы зеркальных очков и впрыснут в кровь своих подопечных антистрессовую сыворотку. Ни секунды растерянности, никакого шока, ни малейшего преимущества противнику! Ловушка сработала, один истребитель погиб, но его товарищи по оружию уже сориентировались в обстановке и готовы к ответному удару. Сейчас все бортовые системы «Атласа» прощупывали ложбинку и склоны кургана в поисках затаившихся врагов. Еще немного – и доберутся до вырытого Басмановым убежища...

И тут по геликоптеру ударили пулеметы.

Два маленьких, почти игрушечных пулеметика, укрепленных на треногах к северу и к югу от превратившейся в пепел куклы-ловушки. Сканеры «Атласа» не обнаружили их, поскольку пулеметы были сделаны не из металла, а из пластика. Игрушки, право слово, игрушки – по полтора килограмма каждая, считая с треногой. Басманов, два месяца таскавший на себе рюкзак-контейнер, наполовину забитый такими вот игрушками, на чем свет стоит костерил Минотавра, превратившего честного диверсанта в какого-то коробейника. Но теперь, кажется, для потешных пулеметиков наступил звездный час. Повинуясь командам Басманова, игравшего кнопками на маленьком пульте управления, они поворачивались на станинах, поливая массивную тушу «Атласа» ураганным огнем. Боезапас каждого пулемета был ограничен сотней патронов, поэтому ураганного огня хватило бы очень ненадолго, но истребители об этом не догадывались.

Подвергшийся внезапному нападению геликоптер, взвыв винтами, начал медленно подниматься в воздух. Влад покрутил шарик на пульте – рыльца пулеметов послушно задрались вверх, следуя за убегающей целью. Он очень сомневался, что его пластмассовая армия сможет причинить реальный ущерб такой махине, но иллюзию правдоподобия следовало поддерживать.

Из бортовых труб «Атласа» с разрывающим уши визгом вырвались две небольшие ракетки и, оставляя за собой пышные белые хвосты дыма, унеслись на поиски невидимого противника. Бортовой компьютер геликоптера, разумеется, уже определил координаты огневых точек, и ракеты поразили цель точно. Оба игрушечных пулемета Басманова погибли одновременно, причем один из них успел к этому времени израсходовать весь свой боезапас.

Похожий на исполинского летающего кита, геликоптер завис над ложбинкой, дожидаясь, пока на месте побоища развеется дым. Влад, убравший на всякий случай свой перископ, следил за ним старинным партизанским методом – сквозь щель в маске. Клубы дыма от выгоревшей вокруг куклы-ловушки травы и бурые султаны разорвавшихся ракет, смешавшись между собой, заволакивали лощину грязновато-серым туманом. Склон кургана, покрытый черными проплешинами, остывал после страшного термического удара. Отрывистый лай пулеметов оборвался, и гул винтов «Атласа» заглушал негромкое потрескивание догорающего тимьяна. Геликоптер величественно развернулся носом к клубящемуся на дне лощины мутному облаку, нацелившись на него телескопическими стволами бортовых орудий. Стволы рыгнули огнем.

Если бы в лощине действительно кто-то был и если бы этот кто-то чудом остался в живых после ракетной атаки, то огненный вихрь, вырвавшийся из повисшего в небе гиганта, смел бы его с лица земли, превратив в горстку пепла. Совершив акт возмездия, «Атлас» начал медленно поворачиваться вокруг своей оси, продолжая поливать огнем окрестные холмы. Влад распластался на дне своего окопчика, вжавшись лицом в землю. В правом подреберье что-то кололо – не иначе хозяин кургана подкинул бесцеремонно вторгшемуся в его владения пришельцу специально сбереженную для такого случая бедренную кость.

Сверху на Басманова посыпалась труха, по затылку застучали комочки сухой земли. Маску наверняка разорвало в клочья, но это уже не имело значения – в царящем вокруг аду такой мелочи никто не заметил. Когда сектор обстрела сместился к югу, Влад осторожно приподнял над краем окопчика окуляр «жабьего глаза» и выглянул наружу.

То, что он увидел, стоило проведенной в древнем кургане бессонной ночи: десантники Истребительного отряда спускались на землю.

Они выпрыгивали из повисшего в десяти метрах над землей геликоптера с обманчивой легкостью гимнастов. Их великолепные комбинезоны с псевдожестким каркасом, их оснащенные пневматическими амортизаторами прыжковые ботинки, их искусственные мускулы, увеличивающие силу и выносливость десантника во много раз, позволяли им сходить с небес так, как когда-то сходили на землю боги. Они приземлялись на выжженную землю лощины, проваливаясь по грудь в бурый дым, топча своими ботинками раскаленные угли, разворачиваясь так, что каждый контролировал сектор в шестьдесят градусов. Их, грозных богов компьютерной войны, оставалось трое, а прочесать следовало все вокруг.

Басманов мельком взглянул на таймер. С начала операции «Смоляное чучелко» прошло четыре минуты двенадцать секунд. Что ж, пока все укладывается в разработанную им с Минотавром схему.

Он сдернул тонкий чехол с массивной, похожей скорее на какой-то медицинский прибор, чем на оружие, винтовки. Без приклада она выглядела довольно безобидно – распухшая, словно от слоновьей болезни, казенная часть, куцый ствол с широким раструбом, бронированная сфера системы наведения огня. Но внешний вид в таких случаях не только может, но и должен вводить в заблуждение. Влад, вообще-то скептически относившийся к оружию нового поколения, уважал этого монстра, носившего гордое имя «дефендер», и считал, что его назвали винтовкой исключительно по недоразумению. При довольно скромных размерах и весе в шесть с половиной килограммов «дефендер» по своим боевым качествам приближался к мобильным огневым комплексам, устанавливаемым на армейских вездеходах международных миротворческих сил. Во всяком случае, «тандерболты» истребителей (сами по себе бывшие великолепным оружием) равняться с «дефендером» не могли.

Влад с силой отогнул вниз титановый предохранитель. Щелкнул замок, и у «дефендера» выросли ножки – три распорки с вращающимся диском наверху. Басманов воткнул острые концы распорок в грунт на дне ямы и, вращая диск, начал наращивать высоту станины. Когда рыльце «дефендера» поднялось над бруствером окопа, он откинул панель системы наведения и заглянул в видоискатель.

«Атлас» по-прежнему висел метрах в десяти над землей, вполоборота к огневой точке Басманова. Его орудия молчали: видимо, стрелок-навигатор боялся нечаянно зацепить своих, тем более что атака противника, судя по всему, захлебнулась.

Десантники прочесывали лощину. Их замечательные камуфлированные комбинезоны меняли цвет в зависимости от оттенка и плотности тумана и фона окружающих холмов. Они двигались крайне осторожно, опасаясь нарваться на очередную термическую мину-ловушку, и успели пройти совсем немного. Во всяком случае, того истребителя, в чьем секторе находилось убежище Басманова, отделяло от окопа не менее сотни шагов.

Пробежавшись пальцами по миниатюрной сенсорной панели винтовки, Влад вызвал на дисплей карту, поставил маркеры и ввел в систему наведения программу боя. Быстро собрал разряженный арбалет, сослуживший верную службу «жабий глаз», сложил их в рюкзак-контейнер и застегнул замки. Без «дефендера» и пластиковых пулеметов рюкзак стал вдвое легче; Басманову тут же показалось, что он забыл убрать туда что-то важное. Нет, ничего; просто основная тяжесть, которую он протаскал на себе все эти два месяца, осталась здесь, в этой лощине. Расставаться с добрыми друзьями всегда грустно. Влад похлопал винтовку по тускло поблескивающей панели казенника, шепнул ей: «Не подведи». Осторожно, прильнув всем телом к земле, выполз из окопа по заранее вырытой канавке, потянул за собой непривычно легкий рюкзак. Оказавшись на противоположном склоне, за гребнем кургана, не без сожаления оставил его под прикрытием засохшего, причудливой формы куста. Что ж, если план сработает до конца – он сюда вернется, если нет – рюкзак ему уже не понадобится... Однако бросать его в окопе, который спустя минуту превратится в мишень для трех «тандерболтов», слишком расточительно.

Так, сверим часы. Пять минут сорок секунд. Через двадцать секунд «дефендер» должен дать старт решающей фазе операции «Смоляное чучелко».

Басманов поднялся и, пригнувшись, побежал туда, где за соседним холмом висела в воздухе массивная туша геликоптера «Атлас». Про себя он отсчитывал секунды: раз-и, два-и, три-и... десять, пятнадцать, двадцать...

Выстрела он не услышал. Да и не мог услышать – винты «Атласа» без труда заглушали даже более громкие звуки. Что касается «дефендера», то его выстрел хотя и не был абсолютно беззвучным, вряд ли превосходил громкостью вылетевшую из бутылки с шампанским пробку.

Добежав до соединявшей курган с холмом седловины, Басманов упал на землю и пополз по-пластунски. Вчера он понатыкал тут с десяток палочек-вешек – отмечал места, наиболее подходящие для наблюдения. Точно сказать заранее, где зависнет десантный борт, не мог никто, поэтому он рассчитал несколько наиболее правдоподобных вариантов и разметил лощину и холмы в соответствии с ними. Добравшись до вешки, Влад приподнял голову и заглянул за гребень седловины. «Дефендер» не подвел. Геликоптер начинал тяжело клониться носом вниз, немилосердно задирая несущий два винта хвост. В бронированном стекле кабины чернела едва заметная глазу дырочка. Ни веерообразной сетки трещин, ни огромных рваных отверстий. Маленькая черная дырочка – и все. Но этого было достаточно.

Пилот геликоптера сидел сейчас, откинувшись в своем кресле, и охвативший его голову шлем виртуального управления «Атласом» разлетелся вдребезги от попадания кумулятивной пули, полет которой был исчислен и направлен компьютером «дефендера». Разлетелся вместе с головой. Влад не мог этого видеть, но знал, что все обстоит именно так. Судя по беспомощно клонящемуся к земле носу машины, поддерживаемой теперь только мощными пневматическими амортизаторами, пилот не успел включить бортовую систему самоуправления. В течение минуты, а если повезет, то и двух «Атлас» будет почти беззащитен – почти, потому что есть еще стрелок-наводчик, и, хотя он почти наверняка сидит сейчас перед своим компьютером с таким же виртуальным шлемом на голове и еще ничего не знает о постигшей геликоптер катастрофе, сбрасывать его со счетов тоже нельзя. А еще есть кибер-пилот, который включит систему самоуправления, если неконтролируемое снижение «Атласа» превратится в угрозу для безопасности машины.

Влад опять посчитал про себя – до пятнадцати, по прежней системе, включая между цифрами «и» – и, вскочив, короткими перебежками помчался к кренившемуся носом к земле «Атласу». За его спиной и чуть правее «дефендер» выстрелил во второй раз – снова бесшумно и снова точно.

Приближавшийся к кургану истребитель крутанулся на месте и, вскинув руки, упал на выжженный термолюксом склон. Пуля «дефендера» прошла по касательной, вырвав кусок плоти между плечом и шеей. Комбинезон десантника – не броневой доспех; он не в состоянии защитить от прямого попадания из оружия класса и калибра «дефендера». Однако пустотелые нанотрубки, из которых состоит ткань комбинезона, обладают высоким потенциалом регенерации. В считанные доли секунды получивший повреждение комбинезон залатал прореху и заклеил рану десантника дезинфицирующим пластырем. Тем не менее «дефендер» вывел из игры еще одну фигуру – истребитель остался лежать на склоне кургана, не в силах продолжать бой.

Уцелевшие десантники, ТШК которых вывели картину ранения их товарища на внутреннюю поверхность зеркальных очков и определили приблизительное местонахождение противника, тут же залегли и открыли ураганный огонь по удерживаемой «дефендером» высоте. «Дефендер» огрызался, но причинить ощутимый урон противнику не мог – преимущество в численности было на их стороне, а свою козырную карту – внезапность – он уже разыграл.

Убедившись, что засевшие в ложбине десантники ввязались в затяжную перестрелку с «дефендером», Басманов перекатился через естественный бруствер седловины и, пригибаясь как можно ниже к земле, побежал к геликоптеру.

Надменные боги войны, сойдя на землю, не закрыли за собой люк. И то сказать: кто же ожидал, что на борт «Атласа» прибудут гости? А вот прибыли.

Влад разбежался, подпрыгнул и ухватился руками за металлический порожек. Да, если бы «Атлас» продолжал висеть на высоте десяти метров, такой эффектный прыжок у него бы не получился. Но после гибели пилота огромная машина снизилась настолько, что от земли до порога люка оставалось не больше двух метров. Чепуха для тренированного диверсанта, даже если этот диверсант весит больше центнера.

Басманов подтянулся на руках и, перевалившись через порожек, грузно упал на ребристый металлический пол геликоптера. Да, стареют, стареют старые солдаты, подумал он мельком, раньше бы такое упражнение сделал бы на раз-два-три – молодые обзавидовались бы... Вскочил на ноги, огляделся.

«Атлас» – машина непростая. Вход в кабину пилота – святая святых геликоптера – в торце небольшого тамбура, заставленного слева и справа какими-то металлическими шкафами с открытыми полками. Дверь кабины – двойной бронированный чехол для феррогеля, гасящего взрывную волну почти любой мощности. Замок, правда, простой, не кодовый – в случае необходимости кабина мгновенно блокируется изнутри, так что лишние сложности ни к чему. Басманов, долго оттачивавший необходимые умения на тренажерах Центра, рассчитывал открыть этот замок за те полминуты, которые у него еще оставались. Но его опередили – дверь кабины была распахнута, проем загораживала затянутая в черный комбинезон фигура. Стрелок-навигатор? Или неучтенный член экипажа, оставшийся на борту?

Разбираться времени уже не было. Влад, не вставая, кубарем покатился по накренившемуся под немыслимым углом полу навстречу черной фигуре. Человек, стоявший в проеме, повернул к нему закрытое прозрачным пластиковым забралом лицо, увидел летящую на него тушу, попытался уйти в сторону – и не успел. Стоять на круто уходившем вниз полу можно было, только держась за косяки дверной коробки, а вцепившиеся в металл пальцы никак не хотели разжиматься. Не успел.

Басманов врезался в него, ударил под колени, смял, как тряпичную куклу, и швырнул на спинку кресла пилота. Прозрачный шлем с глухим стуком ударился о забрызганный кровью и мозгом подголовник. В следующую секунду Влад почувствовал, как ткань черного комбинезона начинает твердеть и словно бы вздуваться под его руками, распираемая изнутри тонкими прочными ребрами. Слышали про такие штучки, как же. Псевдожесткий каркас, незаменимая вещь в рукопашке. Будь ты хоть трижды мастер карате, а пробить этот сотканный из миллионов нанотрубок кокон не сможешь. Внутри кокона его хозяину ничего не страшно. Ну, или почти ничего.

Он не стал дожидаться, пока экзоскелет сформируется полностью. Уперся коленями в стремительно распухающий панцирь, ухватился за шлем в тех местах, где гладкая поверхность переходила в толстый ребристый воротник, рванул, резко откручивая, на себя и вбок. Позвоночник сломался с отвратительным хрустящим звуком. Забрало было непрозрачным снаружи, но Влад легко мог представить себе, как налились кровью и закатились под ним глаза противника. Комбинезон продолжал твердеть как ни в чем не бывало.

Басманов почувствовал, как пол под его ногами резко выровнялся, голову убитого бросило вперед, из-под забрала поползла кровавая пена. Бортовой компьютер наконец перехватил управление геликоптером и привел в действие гироскопы.

Влад откатился в сторону, за кресло, из которого торчали неестественно прямые ноги застреленного «дефендером» пилота. Если на «Атласе» был кто-то третий, то сейчас самое время этому кому-то появиться в кабине.

Он вытащил из закрепленной на лодыжке маленькой кобуры миниатюрный пистолетик. Ерунда, конечно, хлопушка, но ведь ему не с танками воевать, а для скоротечного огневого контакта в ограниченном пространстве и такое оружие сгодится. И у пилота, и у распластавшегося на полу истребителя были при себе пистолеты, но, разумеется, индивидуальные. Уже лет двадцать офицеры международных сил, а вслед за ними и все элитные части вроде истребителей пользовались только личным оружием, настроенным на имплантированные в предплечья микрочипы. Поэтому Басманов не рассчитывал на трофейное оружие

Но драгоценные секунды уходили, а в проеме никто не появлялся. Тогда он подхватил мертвого пилота под вытянутые ноги и рывком выбросил из кресла в тамбур. Никакой реакции. Ни выстрелов, ни движения.

Скорее всего, истребитель, которому он свернул шею, был все же стрелком-навигатором. Почувствовав, что геликоптер теряет высоту и клюет носом, он оставил свой пост и бросился в кабину пилота, чтобы перехватить управление. Нарушение инструкции, конечно, причем серьезное: если бы стрелок остался сидеть в своей башенке, Владу пришлось бы потрудиться, выковыривая его оттуда. Но что сделано, то сделано. Будем считать это везением.

Стараясь не оказаться напротив проема, Влад дополз до панели управления и попытался дотянуться до красной кнопки, блокировавшей кабину. Это удалось ему с третьей попытки, причем в конце концов он был вынужден привстать на колени и поднять голову над подлокотником кресла. Но живых на «Атласе», похоже, действительно не осталось.

Он утопил наконец кнопку. Тяжелая стальная дверь мягко ухнула за спиной, отрезав кабину геликоптера от внешнего мира. Басманов мягко поднялся на ноги и уселся в кресло пилота, не обращая внимания на растекшуюся по обшивке мозговую жидкость.

Ударом кулака раскроил кожух управляющей панели. Отчаянно замигали красные лампочки, в уши ударил противный режущий зуммер сигнала тревоги. Влад ловко подхватил два запутавшихся в переплетении разноцветных оплеток проводка и вырвал их с мясом. Электронный мозг «Атласа» отключился.

Тогда он перевел систему на ручной режим, натянул на свои медвежьи лапищи тесные черные перчатки виртуального управления, глубоко вздохнул и, выведя снова потерявшую равновесие машину из крутого крена, резко поднял ее сразу на сто метров вверх.

Далеко внизу, в затянутой бурым дымным месивом котловине, бой уже подходил к концу. Над вырытым им окопчиком расплывалась густая чернильная клякса – по-видимому, кто-то из десантников удачным выстрелом уничтожил энергетический блок «дефендера». Что ж, славный вояка с честью выполнил свою миссию.

Влад увидел, как крошечная фигурка в меняющем цвет комбинезоне задрала голову и уставилась на уходящий в зенит геликоптер. Ему показалось, что он даже различает черты лица истребителя.

Чудом уцелевший наушник, выпавший из разлетевшегося на куски шлема пилота, разразился быстрой сбивчивой испанской речью. Влад не удостоил его ответом.

Он поднял «Атлас» еще выше, поставив его напротив восходящего солнца. Поймал в перекрестье прицела упавшего на колено, вскинувшего на плечо винтовку истребителя и нажал гашетку.

Девочек привезли к полудню.

Стоя у стены из поляризованного стекла, прозрачного снаружи и туманного изнутри, Танака наблюдал, как одетые в одинаковые светло-синие комбинезоны биологической защиты девушки рассаживаются в глубокие мягкие кресла, стоящие по периметру Жемчужной комнаты, – с опаской, недоверчиво поглядывая на замерших у дверей охранников. Одна из них так и продолжала бегать по комнате – высокая худая девчонка с длинными желтыми волосами, закрученными в странные тонкие косички. На вид ей было не больше шестнадцати. Она то и дело подбегала то к одному, то к другому свободному креслу, протягивала руку к нежной, меняющей форму и плотность пеномассе и тут же отдергивала. Четверо других девушек равнодушно наблюдали за ее суетливой беготней. Все они принадлежали к одному фенотипу – скорее, худощавые, чем полные, светловолосые и светлоглазые. Дальше, разумеется, начинались отличия, но Танака и не ожидал увидеть близнецов. Кобаяси отбирал девочек по формальным критериям, хотя, конечно, интуиция тоже играла здесь свою роль. Но главный, окончательный выбор всегда оставался за доктором Идзуми Танакой.

Нет, за Мнемоном.

Танака выждал десять минут – вполне достаточно, чтобы девочки освоились в новой обстановке. Вот уже кто-то из них зевает, рыженькая играет с пеномассой своего кресла – проводит ладошкой над подлокотником, материал реагирует на тепло и начинает медленно вздуваться мягким пузырем, только желтоволосая по-прежнему мечется между креслами, словно посаженное в клетку дикое животное. Что ж, пожалуй, пора.

Он коснулся лепестка сенсора и вошел в Жемчужную комнату.

Охрана среагировала на его появление согласно протоколу – четверо здоровенных круглоголовых динарцев вытянулись по стойке «смирно», прищелкнув каблуками высоких кожаных сапог. Хорошая идея – набирать в охрану лаборатории наемников из резерва Истребительных отрядов. Выглядят внушительно и почтения к глубоко гражданскому боссу проявляют не в пример больше, чем лощеные спецы из службы безопасности «Асгарда». Самому Танаке, положим, все равно, как его встречают, а вот произвести впечатление на гостей бывает весьма полезно.

Так и сейчас – девчонки, глядя на подтянувшихся охранников, тоже попытались принять вертикальное положение, да не тут-то было. Пеномасса – коварный материал, быстро освободиться из его объятий практически невозможно. Потому, кстати, кресла из пеномассы так популярны в полицейских участках – вовсе не из любви к ближнему, а скорее из недоверия к нему. Пока девчонки барахтались, борясь со своими креслами (только желтоволосая замерла у противоположной стены, словно застигнутая внезапной командой, – руки по швам, раскрытые ладони повернуты вперед, подбородок вздернут вверх), Танака прошел на середину комнаты и махнул рукой, словно бы давая команду «вольно».

– Здравствуйте, – сказал он по-английски. – Меня зовут доктор Идзуми Танака.

Взгляд его со стороны казался расфокусированным, но на самом деле он внимательно наблюдал за всеми. Две девушки никак не отреагировали на его слова – возможно, не знали английского. Еще две синхронно вздрогнули, когда он назвал свое имя, – ну, это понятно, наслушались сказок про страшного доктора и думают, что сейчас их начнут превращать в монстров. Желтоволосая продолжала стоять все в той же неестественной позе, но в глазах ее промелькнуло нечто похожее... странно, похожее на облегчение.

– Если вы предпочитаете говорить на другом языке, я могу говорить с вами по-французски, по-испански, по-русски, по-шведски и по-китайски, хотя китаянок среди вас я не вижу.

Желтоволосая поднесла правую ладонь к губам. Кажется, в каких-то общинах так принято просить позволения заговорить. Танака улыбнулся и кивнул ей.

– Господин Танака, – сказала девушка на сносном английском, – некоторые из нас говорят по-сербски и по-болгарски, если вы разрешите, я буду переводить.

– Очень хорошо. – Танака снова ободряюще улыбнулся. Девушка казалась достаточно сообразительной, но слишком сильно нервничала. Интересно, из какого она сектора? Можно было, конечно, заранее посмотреть файлы, подготовленные Кобаяси, но основной принцип выбора – полагаться не на документы, а на внутренний голос. Только личный контакт, только игра в вопросы и ответы. Ну и визуальное наблюдение, разумеется. – Как твое имя?

Желтоволосая снова вытянулась в струну.

– Радостина Божурин, господин Танака. Личный номер В-3498206, сектор Восток-34, поселение Ново-Тырново.

– Что ж, переводи. И вот что, Радостина, можешь сесть.

– Вы очень добры, господин Танака.

Она отступила вбок, к мягко покачивающемуся розовому креслу, и сделала попытку примоститься на краешек. Ойкнула, проваливаясь в теплую, услужливо принимающую форму тела ловушку – присесть на такое кресло невозможно, это известно всем, кроме, разумеется, тех, кто ни разу в жизни не видел пеномассы. Танака с интересом ожидал, запаникует ли она – нет, ограничилась одним изумленным восклицанием. Что ж, пока все идет нормально.

– Пожалуйста, назовите ваши имена. Только имена, без номеров.

– Мария Бальта, господин.

– Петра Сенкович, господин.

– Беата Пачек, пан Танака.

– Анна Стойменова, Танака-сан.

Ага, вот эта бойкая. Рыженькая, игравшая с подлокотником своего кресла. Чувствует себя на своей территории... ну, почти. Никакого страха во взгляде, ни малейшей напряженности в позе. Остальные держатся заметно скованнее. Судя по именам, все славянки. Из раза в раз Кобаяси приводит ему одних славянок. Требующийся Танаке фенотип чаще всего встречается среди народов восточнобалтийской и нордической рас, но поди отыщи за Стеной нордических девушек. Полгода назад, правда, Танака выбрал из семи высоких натуральных блондинок девятнадцатилетнюю финку. Для финнов квота составляла восемьдесят три процента – не попасть в нее было сложнее, чем выиграть миллион в сетевую лотерею. Но Кирси туда не попала – дефектный ген в основной цепочке, высокая вероятность мутации... скорее всего, подарок от дедушки, поднимавшего со дна Северного моря затонувшие советские подлодки. К сожалению, для целей доктора Танаки она тоже не подошла – Мнемон потратил на нее всего пять минут, а затем выгнал за порог и остался очень недоволен; в тот день Танака не получил от него никакого вознаграждения. Нет уж, пусть лучше славянки.

– Вы, наверное, слышали про меня много ужасного. – Танака обращался к ним ровным, спокойным голосом, словно учитель к своим новым ученикам. – За Стеной про наши лаборатории ходят разные слухи – что мы делаем из людей уродов, подвергаем их пыткам, скрещиваем с животными... Все это неправда.

Он остановился, ожидая, пока Радостина переведет его слова двум девушкам, не знавшим английского.

– Основная наша задача – разработать защиту генетического кода от случайных мутаций. Сделать человека неуязвимым для радиации, плохой воды, отравленной пищи – всего того, что привело вас сюда, на Землю Спасения. Для себя мы называем наш проект проектом «Homo Super».

Сделав паузу, он внимательно наблюдал за лицами девушек. Беата и Мария не выказывали особого интереса к его словам, ожидая, очевидно, когда он обратится к ним напрямую. Обычная история с трэш-контингентом: привыкли слушать только приказы и распоряжения, а разговор на общие темы их не интересует. Мысленно Танака засчитал обеим девушкам по штрафному очку. Рыженькая Стойменова и Петра Сенкович, напротив, ловили каждое слово переводчицы. Похвально, похвально, посмотрим, что будет дальше.

– Вы находитесь здесь именно для того, чтобы принять участие в этом проекте. Вам предстоит пройти некоторые тесты. Отбор кандидатур на роль матери нашего Сверхчеловека довольно жесткий. Не хочу вас огорчать, но из пяти присутствующих девушек только одна имеет шанс пройти на следующий тур тестирования. Может случиться и так, что в этот раз мы не отберем никого.

Последние слова Радостина сопроводила смешной гримаской – уголки губ опущены вниз, носик наморщен. Артистичная натура, бесспорно. Мария Бальта по-прежнему сидела, равнодушно глядя куда-то перед собой. Беата вскинула голову, впервые проявив хоть какую-то заинтересованность. Стойменова высоко подняла тонкие брови – и этот жест внезапно очень расположил к ней Идзуми. Как и всякий японец, он считал западных женщин омерзительно волосатыми; даже его любимые скандинавки позволяли себе порой не брить подмышки и оставлять чудовищно толстые, пшеничного цвета брови. У Анны Стойменовой брови были выщипаны до состояния двух почти прозрачных ниточек, и это придавало мимике ее обрамленного медно-рыжими локонами лица удивительную пластичность. Плюс балл, решил для себя Танака.

– Сейчас вам раздадут блокноты и письменные принадлежности, – продолжил он, подождав, пока девушки воспримут смысл сказанного. – Вопросы, на которые вам предстоит ответить, очень просты. Тем не менее каждый блокнот снабжен переводчиком, который позволит вам уточнить все неясные детали. На этот тест вам дается полчаса. Девушка, правильно ответившая на все вопросы раньше всех, получает пять дополнительных баллов. Во время теста я буду ходить между вами и задавать вопросы – вы обязаны отвечать на них быстро и не задумываясь. Все понятно?

Им было понятно. Танака подал знак одному из охранников и тот обошел девушек, вручая каждой электронный блокнот и набор световых ручек.

Пять минут испытуемые разбирались с несложной системой управления блокнотом и учились писать световыми ручками. За Стеной использовались в основном карандаши и – очень редко – гелевые ручки, считавшиеся предметами роскоши. Тонкие, похожие на вспыхивающие разноцветными огоньками травинки световые ручки поразили девушек. Беата и Мария ошеломленно рассматривали их, не решаясь дотронуться до прозрачных листков электронного блокнота. А рыженькая Стойменова настолько осмелела, что поймала за край форменной куртки охранника и, улыбаясь, попросила его показать, как пишут световой ручкой. Танака засчитал ей еще один балл – Мнемон любил непосредственных и общительных девушек.

Сами по себе вопросы действительно были очень просты и разрабатывались с учетом среднего интеллектуального уровня трэш-контингента. Хитрость заключалась не в них, а в реакции испытуемых, которых постоянно отвлекали. Танака ходил за спинами девушек, двигаясь мягко и бесшумно, словно кот, потом останавливался и неожиданно спрашивал что-нибудь вроде: «Как звали твою сестру?», или «Сколько тебе было лет, когда ты впервые попробовала алкоголь?», или «Какого цвета глаза у белого медведя?». Как он и предполагал, Беата Пачек и Мария Бальта постоянно запинались и отвечали на его вопросы после длительной паузы. Петра реагировала быстрее, но ей требовалось некоторое время, чтобы вновь сосредоточиться на вопросах теста. Лучше всего дела обстояли у Анны с Радостиной – эти двое, казалось, не испытывали никаких проблем с переключением внимания и отвечали доктору, даже не поднимая глаз от своих блокнотов. Качественный материал, подумал Танака, молодец Кобаяси, хорошо поработал сегодня, следует его вознаградить...

Работу офис-менеджера Исследовательского центра Йоши Кобаяси никто не назвал бы простой. А те задания, которые он получал от доктора Танаки в рамках проекта «Мнемон», были к тому же связаны с нешуточным риском.

Мнемон выдавал информацию слишком маленькими порциями. Из-за этого Кобаяси отправлялся в свои экспедиции в среднем раз в неделю. Казалось бы, народу за Стеной – не просто много, а чересчур много; тысячи лагерей, десятки городов, плотность населения в отдельных районах изолята выше, чем в Токио. На практике выходило, что Кобаяси мог искать кандидаток только в прилегающих к базе поселениях, а там за годы работы над проектом его успели узнать хорошо. Слишком хорошо.

В некоторых лагерях при появлении Кобаяси девушки прятались в подземных укрытиях. В других офис-менеджера пытались подкупить или разжалобить. Два или три раза в него стреляли, и хотя в каждом таком случае дело заканчивалось зачисткой лагеря силами Истребительных отрядов, гарантии, что покушение не повторится, не мог дать никто.

Танака через платных агентов Службы безопасности в лагерях-за-Стеной настойчиво распространял слухи о том, что попавшие в его Центр девушки пользуются всеми благами цивилизации и в перспективе могут рассчитывать на изменение гражданского статуса. Семьям кандидаток – если у них, разумеется, были семьи – выдавали дополнительные талоны на воду, сокращали рабочие часы на строительстве, предоставляли льготы на получение энергоносителей, однако большинство усилий пропадало втуне. Рассказам о творящихся за стенами Исследовательского центра ужасах трэшеры верили куда охотнее.

Доходило до того, что кандидатки, переступавшие порог Жемчужной комнаты, теряли сознание от страха. Понятно, что тесты в таких условиях оказывались почти бесполезны, отбирать приходилось наугад, а Мнемон очень болезненно реагировал на ошибки. Чересчурболезненно.

После прокола с Кирси Мнемон не шел на контакт целый месяц. Не выходил из своего странного, похожего на лабиринт дома, часами слушал тибетскую музыку, курил шох. Доктор Танака несколько раз приезжал к нему, привозил подарки – Мнемон даже не соизволил выйти во двор. Потом, спустя четыре недели, сам позвонил доктору в лабораторию, сказал: «Приходи»... А сколько за это время можно было всего узнать – и сколько уникальных воспоминаний навсегда кануло в Лету, в белый информационный шум...

– Какими словами вы могли бы признаться в любви? – спросил Танака, останавливаясь посреди комнаты, на равном расстоянии от всех кресел. – Вопрос относится ко всем вам.

На лице Беаты Пачек отразилось мучительное раздумье Мария подняла глаза к потолку и почесала шею указательным пальцем. Петра оторвалась от своего блокнота и сказала:

– Девушка не должна признаваться в любви первой, это точно. А если б парень мне сказал, что любит, я б ответила, что он тоже ничего себе. И все дела.

Танака одобрительно кивнул и взглянул на своих фавориток. Рыженькая опустила плечи, склонила голову набок и, взмахнув ресницами, произнесла на довольно сносном японском:

– Покорно прошу меня простить, но я люблю вас, господин...

«Откуда она знает японский? – подумал пораженный Танака. – И эта поза... Так сидели гейши лет двести назад, еще до революции Мэйдзи, но сейчас увидеть такое можно лишь в театре кабуки. Кто же она, Анна Стойменова? Ах, жаль, что нельзя вернуться в кабинет и пролистать ее досье – придется ждать завершения тестов...»

Внезапно он осознал, что не хочет отдавать рыженькую Мнемону. Это открытие так его ошеломило, что он пропустил первые несколько слов Радостины, которая, закрыв глаза и обхватив руками колени, речитативом говорила по-русски:

– ...Что я могу еще сказать? Теперь я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать. Но вы, к моей несчастной доле Хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня...

– Пушкин? – вежливо осведомился Танака, когда она замолчала. Девушка изумленно распахнула огромные синие глаза – не ожидала, очевидно, что японец узнает русского автора. – Кем вы были за Стеной, Радостина? Переводчиком?

– Я работала учительницей, господин Танака. Учила детей чтению, письму, счету... У нас хорошая школа, может быть, одна из лучших в Ново-Тырново...

Он поднял руку, жестом призывая ее к молчанию. Обвел кандидаток цепким, сканирующим взглядом.

– Что ж, пора подвести некоторые итоги. Кто из вас закончил отвечать на вопросы?

Успели, как выяснилось, все те же Радостина и Анна. Остальные не ответили кто на два, кто на три вопроса – отнюдь не самых сложных, требующих скорее соображения, нежели эрудиции. Что ж, подумал Танака с легкой грустью, пожалуй, на этот раз ожесточенной борьбы не получится. Лидеров двое, выбрать одного труда не составит. Плохо лишь, что по отношению к Анне я, кажется, начинаю испытывать нечто большее, чем простой исследовательский интерес...

Он еще раз, куда внимательнее, рассмотрел Анну. Изящная, тонкокостная, с длинными ногами и тонкими руками музыканта. Удивительно обаятельная улыбка, хотя и расчетливая – лишь бы кому не улыбается, понимает, что это ее капитал, ее не подверженная деноминации валюта...

– Прекрасно, – сказал Танака, просмотрев распечатки электронных блокнотов. – Радостина и Анна, вы переходите на вторую ступень отбора. Беата, Петра, Мария – ваше участие в программе «Homo Super» закончено. Не расстраивайтесь, вы будете вознаграждены за ваши старания. Сейчас вас отведут в комнаты, где вы сможете привести себя в порядок и отдохнуть, потом покормят и вечером отвезут домой. Каждая из вас получит десять зеленых талонов на воду и большой продовольственный паек. Предупреждаю, что вы не должны никому рассказывать о том, что видели в Исследовательском центре и как проходила процедура тестирования. Все понятно?

Конечно, они обо всем расскажут. Собственно, Танака именно этого и добивался – ведь свидетельствам девушек, побывавших в лапах у самого доктора Танаки и вернувшихся живыми и невредимыми, поверят охотнее, чем россказням платных агентов. Что ж, на этих трех можно больше не отвлекаться...

Когда охранники увели Беату, Марию и Петру, предварительно заставив их надеть оптические фильтры, Танака повернулся к рыженькой:

– Откуда ты знаешь японский?

– Я не знаю вашего языка, господин. – Анна отвела глаза и залилась краской. – «Я люблю тебя» – почти все, что я помню. У меня был друг, японец... еще до лагеря... он научил меня нескольким словам.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать два, Танака-сан.

– Давно ты за Стеной?

– Нет, господин. Полтора года. Я училась в Лондонской школе экономики, потом кто-то донес, что я болгарка, и меня забрала Служба генетического контроля.

– С каких это пор болгарам нельзя учиться в LSE, если у них в порядке генетическая карта?

Молчание. Краем глаза Танака заметил, как напряглась внимательно вслушивавшаяся в их разговор Радостина.

– Я задал тебе вопрос, Анна.

– Она была не в порядке... господин. Мне поставили пометку «Сигма-желтая». Сказали, что у меня нелады с кровью... и отправили сюда.

«Сигма-желтая» означала группу наследственных заболеваний, связанных с несвертываемостью крови. Гемофилия, от которой страдали многие королевские семьи Европы, например. Интересно, осмелился бы Сол Лейбовиц поставить «Сигму-желтую» на генетическую карту принца Саксон-Кобургского? Или отправить за Стену членов правящей королевской династии Виндзоров, которых этот недуг тоже не обошел стороной? Конечно, для гемофилика Стойменова выглядит слишком здоровой – розовые щеки, порывистые движения, ничем не напоминающие «синдром фарфоровой куклы», – но ведь и гемофилия, и прочие малоприятные заболевания этого класса поражают только мужчин – женщины всего-навсего становятся переносчиками дефектного гена... Впрочем, и этого более чем достаточно, чтобы пополнить ряды трэш-контингента.

– Ты проходила генетическое сканирование при поступлении в LSE?

– Проходила, Танака-сан. Но моя мать была замужем за англичанином, и я поступала под именем Анны Лоуэл.

– Данные генетической карты не меняются оттого, что ее владелец решил взять себе другую фамилию, – терпеливо объяснил Танака. – Сколько времени прошло между первым и вторым сканированием?

– Два года. Я и до этого проходила проверку, господин. В шестнадцать лет, как все граждане Евросоюза...

Молчавшая до того Радостина сказала тихо:

– Может быть, господин не знает... За Стеной очень много тех, кто стал жертвой несправедливости. Кого-то оклеветали враги, других не включили в квоту как нелояльных граждан... Анна здорова, господин. Если бы вы могли проверить ее в вашей лаборатории...

– Достаточно, – сказал Танака по-русски. – Не следует указывать мне, что я должен делать. Надо молчать и отвечать на мои вопросы. Ясно?

Радостина кивнула и отвернулась. «Она подойдет Мнемону, – подумал Танака с непонятным облегчением. – У нее есть характер, она будет сопротивляться, а это доставляет ему наслаждение...»

– Твоя откровенность похвальна, – обратился он к Анне. – Конечно, все эти данные есть в твоем досье, но, как вы заметили, я не заглядываю в бумажки... пока. В любом случае тебе нужно пройти еще одно сканирование. Мать сверхчеловека должна быть не только умной, но и здоровой, не так ли?

– Если у меня ничего не найдут, я смогу вернуться в Лондон?

Танака улыбнулся.

– Поговорим об этом позже, Анна. Сейчас тебя отведут в лабораторию и возьмут необходимые анализы. – Он включил функцию локальной связи и вызвал Никласа. – Детальная расшифровка твоей карты займет некоторое время. Думаю, в следующий раз мы встретимся через три-четыре дня.

– А что будет с Радостиной?

«Хороший вопрос, – подумал Танака. – Но на твоем месте я предпочел бы не знать ответа...»

– Мы продолжим тестирование, – сказал он спокойным голосом. – Вы больше не увидитесь – это делается в целях сохранения чистоты эксперимента. Дальнейшие этапы отбора строго индивидуальны, кандидаты будут общаться только с персоналом лаборатории. Можете попрощаться.

Он с интересом наблюдал, как девушки неуклюже выбираются из своих кресел и бросаются друг другу в объятия. Танака уже доводилось видеть подобные сентиментальные сцены – иногда Кобаяси ухитрялся привозить подруг из одного поселения, но чаще дружба между девушками завязывалась в дороге от их сектора до Исследовательского центра. По-видимому, причина крылась в природной сентиментальности восточнобалтийской расы. Слезы, поцелуи, ласковые слова... Поначалу он думал, что многие из девушек – лесбиянки, но потом понял, что сексуальные предпочтения здесь ни при чем.

Никлас Ларгрен, невысокий аккуратный скандинав с подстриженными кружком соломенно-желтыми волосами, неслышно вошел в Жемчужную комнату и встал чуть позади доктора. Танака молча указал ему на Стойменову.

Кивнув, Никлас подошел к Анне сзади и взял ее за локоть. Она мгновенно отпрянула от подруги и испуганно обернулась.

– За мной, – сказал Никлас по-английски. – Лишних движений не делать, надеть фильтр, идти спокойно.

Глядя на вытянувшуюся в струну рыжеволосую девушку, Танака поймал себя на мысли, что ему неприятно видеть, как обращается с ней Ларгрен. Казалось бы, ничего особенного, но все же неприятно. Когда Никлас потянулся к поясу, на котором висела связка полупрозрачных оптических фильтров, он едва заметно покачал головой.

Скандинав снова спокойно кивнул. Служба безопасности «Асгарда» требовала, чтобы трэшеры передвигались по территории базы только в оптических фильтрах, сужающих поле зрения так, что человек видел лишь то, что находится у него перед самым носом, но Исследовательский центр жил по своим правилам.

– По сторонам не смотреть, – добавил Ларгрен. – Руки держать за спиной. Все, на выход.

Когда серебристая панель двери закрылась за ними, Танака повернулся к всхлипывающей Радостине.

– Почему ты плачешь? – спросил он мягко. Теперь, когда выбор был сделан, ему стало даже немного жаль эту смешную девочку с тонкими, похожими на переплетенные пшеничные колосья косичками. – С твоей подругой все будет хорошо, поверь мне.

– Простите, господин... – Радостина совсем по-детски вытерла слезы рукавом своего светло-синего комбинезона. – Анна... она из-за меня сюда попала. Когда господин Кобаяси пришел к нам в лагерь, Анна должна была работать на электростанции. Кто бы ее там стал искать, на дежурстве-то. А я ее как на грех уговорила смениться и помочь нам ветряк починить. Ветряк у нас ураганом последним погнуло совсем, титановую мачту, как макаронину, едва в узел не завязало. А Анна у нас по двигателям первая в лагере. Вот и уговорила, дурочка безмозглая...

– Ты оказала своей подруге добрую услугу, – улыбнулся Танака. – Если мы выясним, что ее генетическая карта в полном порядке, ей уже не придется возвращаться за Стену.

– Да знаю я! – У Радостины снова влажно заблестели глаза. – Кто к вам попадет, тому обратно дороги нет. Думаете, не слышала, что про ваш Центр рассказывают?

– Чепуха! – Танака достал из стенного шкафчика бутылку эйфопива, налил в высокий бокал и подал девушке. – Выпей и успокойся.

Радостина с опаской взяла бокал, осторожно отхлебнула, но глотать сразу не стала, выжидательно глядя на доктора.

– Пей, пей, – подбодрил ее Танака. – Это не отрава и не снотворное. Ты просто слишком напряжена. Между тем тебя следует поздравить – ты успешно выдержала первый этап нашего конкурса. Твое здоровье!

Он налил немного напитка во второй бокал и, отсалютовав, пригубил. Приятный горьковато-миндальный вкус, легкий оттенок эфира, холодящий язык и небо. Может быть, эйфопиво и не лучший напиток на земле, но уж точно единственный, который признает Мнемон. В самом начале их совместной работы Танака пробовал привозить к нему девушек, накачанных джин-тоником или попросту обколотых транквилизаторами, и каждый раз Мнемон реагировал совершенно неадекватно. Однако против эйфопива он вроде бы ничего не имел, и доктор почел за лучшее воздержаться от дальнейших экспериментов.

– Сейчас мы немного прокатимся, – сказал он, увидев, что щеки Радостины приятно порозовели, а глаза блестят уже не от слез, а от вызывающего эйфорию напитка. – Ты любишь машины? У меня большая хорошая машина – ты, наверное, такой в жизни не видела.

– Куда мы поедем? – Радостина вопросительно взглянула на доктора. Бокал в ее руке уже опустел, и Танака тут же снова его наполнил.

– Тебе понравится, – уверил он девушку. – Там, в степи, живет один человек. У него есть очень редкий дар – он может видеть скрытую суть вещей. Он поговорит с тобой и скажет – способна ты стать матерью сверхчеловека или же нам нужно искать кого-то еще.

– А... – Радостина отхлебнула еще пива. – А мне можно будет переодеться или я поеду в этом?

Танака улыбнулся. Почти все они задавали этот вопрос – как будто им предстояло отправиться не к степному отшельнику, а на бал-маскарад. И он ответил Радостине так же, как отвечал десяткам девушек до нее:

– Ты сможешь выбрать себе любую одежду. Смотри.

Он дотронулся до вмонтированной в стену панели, и перед ошеломленной Радостиной распахнулся полукруглый, залитый жемчужным светом гардероб. Ничего особенного, разумеется, там не было – в основном стандартного пошива одежки, приобретенные расторопным Кобаяси на рождественских распродажах в Шанхае, но девушке, несколько лет прожившей за Стеной, этот гардероб наверняка представлялся раем, Эльдорадо и Зеркальным Дворцом Альгари в одном лице. Танака бесстрастно наблюдал, как возбужденная эйфопивом Радостина роется в блестящих, переливающихся всеми цветами радуги, искрящихся блестками, похожих на оперение экзотических птиц платьях, перебирает кофточки, рубашки, лосины, не в силах остановиться и сделать окончательный выбор. Счастье, что я не женщина, сдержанно подумал доктор.

Прошло не менее получаса, прежде чем Радостина наконец выложила перед ним свои трофеи – узкие, обтягивающие ноги кожаные брюки с термоузором, остроносые полусапоги и ковбойскую курточку с огромными серебряными звездами. Танака вежливо улыбнулся в знак того, что одобряет ее выбор.

– Где я могу переодеться, господин?

– Здесь. Тебе же не нужно принимать ванну?

Все трэшеры, попадавшие на базу через Радужный Мост, проходили обязательную санитарную обработку, в которую входил двадцатиминутный ионный душ. Танака мельком подумал о том, что Радостина Божурин, возможно, не была такой чистой, как сейчас, уже много лет.

– При вас, господин?

– Именно, – снова улыбнулся доктор. Кобаяси, конечно, понимает толк в девушках, но он может что-нибудь пропустить. Мнемон любит красивые, безупречные тела, без шрамов или больших уродливых родинок. Поэтому, прежде чем везти ему Радостину, ее следует очень тщательно осмотреть.

Она стеснялась. Танака пришлось даже прикрикнуть на нее, прежде чем она стала наконец раздеваться – медленно, стоя вполоборота к доктору, вся пунцовая от стыда. Когда комбинезон упал к ее ногам бесформенной синей тряпкой, Радостина прижала руки к груди и отвернулась к стене.

– Белье лежит в белом ящике справа, – подсказал Танака. Он внимательно разглядывал девушку, пытаясь угадать, понравится она Мнемону или же нет. С точки зрения японца, Радостина была слишком долговязой и неуклюжей, но европеец не нашел бы в ее фигуре никаких изъянов. Танака профессионально прикинул соотношение ног к туловищу и решил, что оно составляет приблизительно сто пять на семьдесят сантиметров. Соблазнительно крутые бедра, крепкие округлые ягодицы, загорелая спина с трогательными бугорками лопаток. – Повернись, – приказал он. – Опусти руки.

Она повиновалась, избегая встречаться с ним взглядом. Шея тонкая, видны просвечивающие сквозь кожу вены. Небольшие тугие груди не рожавшей еще женщины. Плоский живот. Танака перевел взгляд ниже и едва сдержал гримасу отвращения.

– Умеешь пользоваться ультразвуковой бритвой? Прекрасно. Возьми бритву в отделении над ящиком и побрей себе... там. Я отвернусь.

Ожидая, пока Радостина закончит переодеваться, доктор Идзуми Танака думал о том, выбрит ли лобок у рыженькой Анны Стойменовой. И еще о том, что очень скоро он это узнает.

Шестиместная угольно-черная «Амфисбена» доктора Идзуми Танаки скользила над всхолмленной степью, держа курс на юго-восток.

Впереди, сколько мог различить взгляд, волновалось под ветром серо-желтое море травы. Солнце, перевалившее через зенит и медленно катившееся на запад, заливало степь неправдоподобно ярким сиянием, но по левому борту «Амфисбены» тянулась холодная область сумерек. Там лежала тень – мрачная многокилометровая тень Стены.

Танака чувствовал Стену затылком. Ощущение слегка напоминало иррациональный страх человека, стоящего, задрав голову, под Пизанской башней – казалось, что вся эта миллионнотонная громада в любой момент может рухнуть и похоронить под своими обломками целый мир. Постоянным обитателям «Асгарда» не часто приходилось смотреть на Стену снизу вверх, и одна только бесконечная тень, по краю которой скользила «Амфисбена», угнетающе действовала на воображение доктора.

Радостина, напротив, не обращала на Стену никакого внимания – настолько она была поражена «Амфисбеной». Она юлой вертелась на сиденье, трогала все тумблеры и кнопки, до которых могла дотянуться, включила три обзорных экрана и теперь любовалась степью во всех возможных ракурсах, включая режим «прозрачный пол». Танака вел вездеход на высоте пятнадцати метров, изредка приподнимаясь повыше, чтобы перевалить через какой-нибудь чересчур крутой курган. Курганов в здешних степях было видимо-невидимо. Раздолье для археолога. Ему приходилось слышать, что по ту сторону Стены древних памятников еще больше – какие-то сумасшедшие ребята из Принстона даже организовали лет десять назад экспедицию в один из северо-западных секторов на поиски древнего, похороненного в толще земли города ариев. Северо-запад уже тогда заслуженно пользовался нехорошей славой: несмотря на солидную охрану, которой располагала экспедиция, домой вернулись то ли два, то ли три человека, и про раскопки на территории изолята никто больше не заикался. Но и тут, в безопасной зоне Ближнего периметра, любителям старых костей есть чем поживиться. Да, старые кости в курганах терпеливо ждут, пока их вновь вытащат на свет божий...

Мнемон выстроил себе дом как раз на вершине такого кургана. Он мог поселиться в любом месте земного шара – хоть на Пятой авеню в Нью-Йорке, хоть в индейской деревушке, затерянной среди дождевых лесов Амазонки. Но Мнемон выбрал унылую, ничем не примечательную степь в самом сердце Азии. Правда, в шестидесяти милях от Стены. И от базы «Асгард».

– А что это за человек, господин Танака? – оторвавшись от экранов, спросила Радостина. Доктор подумал, что она все еще одурманена эйфопивом. Настороженность исчезла, сменившись несколько чрезмерной общительностью. С точки зрения строгой морали, девушку уже несколько раз следовало примерно наказать: она часто забывала говорить, обращаясь к Танаке, «господин», заговаривала с ним первой и чересчур громко смеялась. Но доктор не собирался учить ее хорошим манерам – вместо него это сделает Мнемон.

– Его имя тебе ничего не скажет, – ответил он, проверяя, не сбились ли настройки альтиметра. – Впрочем, если он сочтет нужным, то представится. Много лет тому назад он был одним из добровольцев, проникших на Землю Спасения...

Он сказал Радостине правду. Не всю, но правду. Мнемон действительно вызвался добровольцем. Он сидел в тюрьме Сен-Жак за вооруженный грабеж и убийство хозяина автосалона в Лионе; поскольку смертная казнь в ЕС относилась к разряду давно забытых мифов, сидеть ему предстояло еще долго, проще говоря, всю жизнь. Как раз в то время Терье и Лесаж набирали смертников для первого десанта в сумеречную зону; по тюрьмам, лагерям за Стеной, а также приютам для безнадежно больных рассылались тысячи желтых и синих листочков, зазывавших тех, кому нечего терять, принять участие в величайшем эксперименте столетия. Мнемон, будучи парнем здоровым и не обремененным богатым воображением, сразу же клюнул на эту удочку, успешно прошел отборочный тур и попал в команду «Землеройки».

Из сорока «землероек» в живых остались двадцать семь. Не так уж плохо для первых экспериментов, когда никто еще не догадывался о разрушительном воздействии эффекта гравитационного резонанса на человеческий организм. Плохое началось потом – люди, прошедшие сумеречную зону по два, по три, по четыре раза без видимых физических последствий, стали сходить с ума. У некоторых «землероек» при этом обнаруживались экстрасенсорные способности, с которыми они явно не могли совладать.

Мнемон (тогда звавшийся еще Молу Чеко, нелегальный иммигрант с Берега Слоновой Кости) оказался в числе тех тринадцати счастливчиков, которых пощадил «эффект сумеречной зоны». Во всяком случае, так думали вначале. На его счету было семь проходов туда и обратно, и он считался одним из наиболее эффектных доказательств того, что на Земле Спасения можно жить. На какой-то момент этот неграмотный бандит, наводивший ужас на обитателей лионских окраин, оказался наиболее осведомленным специалистом по сумеречной зоне и лежащему за ней миру, условно называемому Землей Спасения. Двадцать лет назад мало кто из ученых хорошо представлял себе, что это за Земля, где, собственно, она находится и как туда попадают. Молу Чеко вряд ли мог объяснить все это с точки зрения темпоральной физики, но, по крайней мере, он там побывал. Он участвовал во всех сетевых ток-шоу, посвященных Спасению, давал тысячи интервью и консультировал профессоров с мировым именем. Разумеется, он получил свободу – это оговаривалось в контракте. Ему заплатили неплохие деньги и предоставили возможность поселиться в любой точке планеты. Вот тогда-то он и обосновался в здешних краях.

Дом Мнемона появился на лобовом экране, как всегда, неожиданно. Только что казалось, что, кроме бескрайней, лишенной всякого разнообразия степи, вокруг на сотни миль нет ничего. И вдруг ниоткуда, словно чертик из табакерки, выскочил оседлавший макушку кургана, сложенный из ослепительно белого искусственного мрамора одноэтажный, широкий и приземистый дом с плоской, забранной какой-то решеткой крышей. Рядом с домом торчала вышка ветряка, немного покосившаяся от давешнего урагана. Включив увеличение переднего экрана, Идзуми вгляделся в узкие, глубоко врезанные в стены щели окон-бойниц, словно пытаясь различить за ними застывшую черную маску Мнемона.

– Прилетели, – сказал Танака, передавая управление автопилоту. Он не любил садиться у дома Мнемона. Тот заставил сад какими-то уродливыми каменными скульптурами, которые не то сам вытесал из оставшегося после строительства камня, то ли вырыл где-то в окрестных курганах, и Танака постоянно переживал, думая, что может задеть одного из этих монстров. – Будь добра, веди себя максимально естественно. Ты хорошая, умная девочка, не стоит тебе нервничать, думая о том, как бы понравиться немолодому, усталому мужчине, просто будь сама собой. Договорились?

– Хорошо, господин Танака. – Радостина, ставшая вдруг очень серьезной, перегнулась через подлокотник своего кресла и, заглядывая под немыслимым углом в бортовой отражатель, начала поправлять челку. – А вы будете со мной... там?

Танака внимательно посмотрел на нее. Никто не мог предупредить девушку о том, как проходят встречи с Мнемоном. Неужели она что-то почувствовала?

– Нет, – ответил он наконец. – Я буду ждать тебя в машине. Не беспокойся, это не займет много времени.

«Амфисбена» мягко опустилась на крошечный пятачок между двумя вытесанными из красноватого зернистого камня идолами. Посадочной площадкой Мнемон не располагал – за неимением воздушного транспорта. Единственное его средство передвижения – огромный древний джип «Хаммер» – хранилось в подземном гараже. Насколько знал Танака, Мнемон содержал старинную машину в идеальном порядке, но выезжал на ней едва ли раз в год, предпочитая пешие прогулки.

Танака отключил батареи и снял блокировку дверей. Боковые панели «Амфисбены» плавно скользнули в спрятанные в толстом сталепластовом корпусе пазы, и салон мгновенно наполнился свежим, осязаемо плотным степным воздухом.

– Пойдем. – Идзуми спрыгнул на землю и протянул руку Радостине. – Не бойся, здесь невысоко.

Девушка проигнорировала протянутую руку (а может быть, просто постеснялась прикоснуться к доктору) и грациозно соскочила в траву. «Кошка, – подумал Танака, – большая кошка, вот кого она мне напоминает. А косички – как кисточки на ушах у рыси...» Мнемон обожал кошек. В доме их обитало, по крайней мере, штук двадцать, и старожилы «Асгарда» помнили войну, которую Молу Чеко объявил степным орлам, утащившим одну из его любимиц. (К несчастью для птиц, в те времена ученые головы еще не додумались использовать их в качестве шпионов, и выстрелы, гремевшие у дома Мнемона почти ежедневно, мало кого волновали.) Танака с запозданием вспомнил, что собирался захватить с собой пару пакетов кошачьего корма – иногда такие гостинцы забавляли Мнемона, хотя обычно он просто зашвыривал их куда-то в бездонные кладовые своего дома. Его полудикие кошки по большей части питались плодами охоты – мышами и тушканчиками.

Он подождал, пока Радостина приведет себя в порядок, одернув кожаную курточку и поправив пояс с огромной блестящей пряжкой, украшавшей ее черные обтягивающие брючки. Серебристые змейки термоузора оплетали ее ноги от бедер до щиколоток. Выглядела девушка очень эффектно, и доктор в который раз сказал себе, что сделал правильный выбор.

На дорожке, поднимавшейся из сада к дому, никого не было. Мнемон никогда не выходил встречать гостей во двор, хотя его примитивный локатор наверняка вел «Амфисбену» последние десять миль. Но Танака ни секунды не сомневался, что их ждут.

Радостина вдруг резко остановилась и замерла в напряженной позе изготовившейся к броску кошки. Идзуми осторожно взял ее за твердую, словно превратившуюся в дерево руку.

– Там... – одними губами выдохнула девушка.

Дверь зияла в безупречно белой стене дома словно узкая щель фантастической морской раковины. Никакого сходства с обычными дверьми – просто проем, ведущий в изгибавшийся подобно змее коридор. Идзуми знал, что коридор этот ведет в круглое помещение без окон – там Мнемон обычно беседовал с ним... если оставался доволен подарком.Дальше Танака никогда не заходил, но предполагал, что весь дом спроектирован примерно в таком же стиле. Этакое шале с Берега Слоновой Кости, перенесенное в скифские степи.

В глубине дверного проема, почти сливаясь с густой чернильной тенью, стоял кто-то огромный. Великан из сказки, подумал Танака. Интересно, есть ли у болгар легенды о великанах-людоедах, обитающих в одиноких замках посреди дремучего леса?

– Пойдем, – сказал он, снова потянув девушку за рукав куртки. – Не бойся, это тот самый человек, о котором я тебе говорил.

Радостина вцепилась в предплечье доктора с такой силой, как будто собиралась вывернуть ему руку.

– Не хочу, господин Танака, пожалуйста, не заставляйте меня туда идти... Если это так нужно, давайте поговорим здесь, во дворе... Смотрите, как здесь хорошо, солнышко светит, тепло... Пожалуйста, пожалуйста, добрый господин Танака...

«Истерика, – разочарованно подумал Идзуми. – Ну почему даже те из них, кто производит самое благоприятное впечатление, не могут спокойно пройти несколько последних шагов?»

– Очень вас прошу, не нужно туда ходить...

– Молчать! – негромко скомандовал он скучным казенным голосом, каким сотрудники администрации обычно разговаривали с трэшерами. – Напомнить, кто ты и для чего ты здесь?

Радостина тут же отпустила его руку и молча затрясла головой. Глаза ее стали похожи на два наполненных ужасом блюдца.

– Хорошо. – Танака посторонился, пропуская ее вперед. – Тогда иди.

Еще секунду Радостина колебалась, пытаясь пересилить страх перед тем, что ждало ее в черном проеме двери. Потом напряжение внезапно оставило ее, плечи поникли, руки безвольно упали. Ссутулившись, она сделала два маленьких шага по направлению к дому.

Танака терпеливо ждал, считая про себя, сколько ударов успеет отсчитать сердце, прежде чем девушка достигнет двери. У самого порога Радостина вдруг обернулась, и он увидел в ее глазах слезы.

– Господин Танака, правда же, вы поможете Анне? Она хорошая, и она ничем не больна... Пожалуйста...

Идзуми кивнул. Удивительно, что, даже предчувствуя неладное, она просит не за себя, а за подругу. Что ж, об Анне он действительно собирался позаботиться.

– Обещаю, – сказал он. – С ней все будет хорошо.

«И с тобой тоже», – хотел добавить он, но не успел. В темноте, бархатной портьерой повисшей в проеме двери, произошло какое-то движение. На мгновение мелькнула толстая, похожая на ствол небольшого дерева, черная лоснящаяся рука, схватила взвизгнувшую от испуга Радостину за отворот кожаной куртки и втянула в густую чернильную тень. Из глубины коридора донесся слабый сдавленный вскрик, потом шум недолгой борьбы и тяжелые удаляющиеся шаги. Танака постоял еще немного, глядя на дверь, потом повернулся и пошел к машине.

Самыми тяжелыми были первые десять-пятнадцать минут. Некоторые девушки возвращались почти сразу же, и это означало, что подарокМнемону не понравился. Потерянный день, бессмысленно израсходованный человеческий материал. (Злополучную финку Кирси, например, неделю пытались заново научить есть ложкой и ходить на горшок – но безуспешно. В конце концов пришлось перевести ее в отделение тканевых доноров.) Другое дело, если разговор затягивался хотя бы на полчаса – тогда все заканчивалось ко всеобщему удовольствию. Но первые пятнадцать минут все равно были самыми напряженными.

Танака свернул с тропинки и уселся в тени раскидистого тутового дерева. Провел рукой по траве, словно поглаживая шерсть огромного спящего зверя. Земля вокруг дерева была усеяна маленькими сморщенными шариками – высохшими ягодами шелковицы. Поразительным образом Мнемону удалось вырастить посреди голой степи целый фруктовый сад. Немалую роль в этом сыграл, конечно, трубопровод, проведенный сюда от внутренних резервуаров «Асгарда» и снабжавший маленький оазис специально очищенной водой. Такая роскошь обошлась Мнемону в круглую сумму, но страховка, полученная от Терье и Лесажа, позволяла ему не считаться с расходами. Хотя деревья казались вполне здоровыми, они наверняка высасывали из подпочвенного слоя всякую дрянь, так что есть здешнюю шелковицу или яблоки все равно было небезопасно.

Танака, впрочем, не собирался обирать сад Мнемона. Он прислонился спиной к твердому, нагретому солнцем стволу, прикрыл глаза и постарался представить свой позвоночник в виде пустотелой трубы, по которой циркулирует пульсирующий перламутровый поток энергии. «Ежедневные медитации закаляют дух так же, как постоянные тренировки превращают тело воина в разящий клинок», – не уставал повторять его наставник в боевых искусствах мастер Хосокава. Твердость духа необходима всегда, сказал себе Танака, но особенно она нужна, когда встречаешься лицом к лицу с такими порождениями бездны, как Мнемон...

Когда четыре года назад Идзуми Танака получил от своего шефа, могущественного директора Службы генетического контроля Сола Лейбовица, карт-бланш на проведение прикладных исследований по проекту «Super Homo», он, разумеется, не догадывался, что неподалеку от базы «Асгард», где планировалось развернуть основные работы, живет один из бывших подопытных Терье и Лесажа. Информация о местонахождении выживших «землероек» считалась закрытой, а кроме того, у Танаки не было причин специально интересоваться их судьбой. Генетическое сканирование добровольцев из ЦЕРНа проводилось неоднократно, но единственным результатом этих исследований стал вывод о низкой мутагенности хронодестабилизирующего фактора – проще говоря, никаких изменений в генетической карте хождения через сумеречную зону не вызывали. Тем не менее, услышав от сотрудников «Асгарда» о том, что неподалеку – причем по эту сторону Стены – живет ветеран бернских экспериментов, доктор Танака занес в перспективный план работы вновь созданного Центра обследование «гражданина ЕС Молу Чеко, 46 лет, индекс Эпсилон-12, возможно, представляющего интерес для проекта „Super Homo“ – просто на всякий случай. За две недели до отмеченного в плане срока он отправил на переговоры с Мнемоном офис-менеджера проекта Кобаяси. Все-таки Молу Чеко считался полноправным подданным Евросоюза; в отличие от любого обитателя изолята „Толлан“, его нельзя было подвергнуть обследованию, не заручившись хотя бы формальным согласием. Кобаяси должен был предложить Чеко некоторую – довольно приличную, кстати, – сумму, призванную компенсировать ему неизбежные неудобства, связанные с пребыванием в лабораториях Исследовательского центра.

Все обернулось совершенно неожиданным образом. Кобаяси вернулся из степи в абсолютной, даже неприличной для японца, привыкшего тщательно маскировать свои истинные чувства, растерянности. Степной отшельник категорически отказался покинуть свой дом и приехать на базу «Асгард» – без объяснения причин и в очень жесткой форме. Однако он велел передать, что действительно может быть полезен для проекта доктора Танаки, хотя и не совсем так, как тот себе представляет. Для этого, рассказывал Кобаяси, с трудом сохраняя последние остатки самообладания, доктору нужно самому приехать к Молу Чеко, приехать и убедиться во всем лично. Танака, разумеется, приказал ему успокоиться и объяснить, в чем именно он должен там убедиться. Кобаяси, запинаясь, рассказал ему, что Молу Чеко (которого он, кстати, толком так и не разглядел – в доме было темно, а пользоваться фонариком хозяин не разрешил) внезапно спросил, хочет ли он узнать кое-что о своем прошлом. И, не дожидаясь ответа, описал некий случай, происшедший с офис-менеджером тридцать лет назад в его родном городке Насита.

По словам Кобаяси, свидетелей того происшествия на свете не осталось, а сам он о нем давно забыл и думать. Откуда неграмотный чернокожий, в жизни не бывавший в Японии, мог знать про то, как маленький Кобаяси зашел однажды вечером в магазин голографических приставок и до смерти испугался, обнаружив его хозяина – симпатичного толстого Отэя – бьющимся на пластиковом полу подобно огромной выброшенной на берег рыбе? Откуда ему было известно, что Отэй прокусил себе язык и изо рта у него шла кровавая пена, показавшаяся мальчику странным пузырящимся кетчупом? И, наконец, кто видел, как этот мальчик, в ужасе пятясь к выходу, схватил с полки (почти автоматически!) новенький голофильм с мечтой всех подростков Японии Микой О'Кини и, прижимая его к груди, бросился домой по узкой темной улице? А между тем Молу Чеко рассказал ему об этом в мельчайших подробностях, правда, не называя имен. Единственным разумным объяснением казалось, что он – невероятной силы телепат, с успехом заменяющий целую бригаду мнемохирургов. Однако на этом чудеса не закончились. Убедившись, что рассказ про кражу голофильма произвел должное впечатление, Молу Чеко предложил Кобаяси заглянуть в будущее.

По словам колдуна, буквально на днях офис-менеджер должен был существенно поправить свои финансовые дела на ниве тотализатора. Молу Чеко предупредил, что будущее, в отличие от прошлого, многовариантно, поэтому для того, чтобы это его предвидение оказалось правдой, Кобаяси нужно как минимум сделать одну ставку – если просто сидеть и ждать, пока с неба упадут деньги, дождешься в лучшем случае птичьего помета. Тем не менее Кобаяси считал, что если он рискнет и действительно что-либо выиграет, это станет достаточным доказательством экстрасенсорных способностей Мнемона.

(Мнемоном, кстати, он тогда еще не был – Танака назвал его так месяца три спустя, взяв это прозвище из старинной новеллы одного американского писателя. Между собой они называли его просто Колдун.)

Танака отнесся к рассказу офис-менеджера с изрядной долей скептицизма. Он не видел ничего невозможного в том, что Молу Чеко обладал неким даром, позволяющим телепатически считывать информацию, давно забытую собеседником. Служба генетического контроля располагала обширной базой данных по всевозможным экстрасенсам и паранормам (шутники СГК называли эти досье «X-Files»), и имевший к ней доступ доктор знал, что телепатия – явление довольно распространенное. Предвидение будущего – дело совершенно другое; тут необходимы неопровержимые доказательства.

И доказательства не замедлили явиться.

Кобаяси, полный решимости испытать судьбу, внес небольшие взносы в три крупнейшие сетевые лотереи планеты (сто миллионов участников в каждой, призовой фонд в пятьдесят миллиардов евро). Все три раза фортуна обошла его стороной. Спустя четыре дня после обнародования результатов последней лотереи он получил письмо из правления Корпорации Игр и Развлечений, в котором содержались извинения за техническую ошибку, допущенную при подсчете результатов финального тура, – компьютерная система почему-то не зарегистрировала номер, на который была сделана его ставка. Правление Корпорации выражало надежду, что господин Кобаяси не станет использовать этот досадный маленький инцидент для возбуждения судебного процесса (в письме педантично отмечалось, что прецеденты такого рода имеются, но в подавляющем большинстве случаев дело выигрывает Корпорация). К письму прилагался чек на двадцать тысяч евро – компенсация за нарушение гражданских прав господина Кобаяси.

Личность Молу Чеко виделась теперь Танаке совсем в ином свете. Он начал осторожно выспрашивать о загадочном степном отшельнике у старожилов базы «Асгард» и без особого удивления выяснил, что известно о нем очень мало. С администрацией Ближнего периметра Колдун если и общался, то исключительно по хозяйственным вопросам – подача воды, закупка товаров и тому подобная рутина. Ходили слухи, что он водит некое подобие дружбы с командирами Истребительных отрядов – во всяком случае, те время от времени заглядывали к нему в гости. По большей части, однако, информация, которой делились с доктором сотрудники базы, касалась легендарной войны с орлами.

Тогда Танака собрал необходимое для амбулаторного обследования оборудование и отправился к Колдуну с личным визитом.

Мнемон не вышел к нему навстречу, но дверь его странного дома оказалась открытой. Стоя на пороге, Танака испытал то ощущение, которое позже, вероятно, путало почти всех девушек – ощущение присутствия чего-то огромного, чуждого, таящегося во тьме. Он преодолел внутреннее сопротивление и вошел.

Молу Чеко ждал его в круглой комнате. Там царил бархатный, скрадывающий детали полумрак, и Танака различал лишь массивную, сгорбившуюся над низким круглым столом фигуру и поблескивающие в темноте белки больших глаз. От Мнемона исходил резкий звериный запах, терзавший привыкшие к стерильному воздуху лаборатории ноздри доктора. Было и еще кое-что, с трудом поддающееся описанию, – казалось, что Мнемон постоянно рассматривает собеседника с разных сторон, подходя к нему сзади или заглядывая через плечо, хотя на самом деле он, не двигаясь, сидел на своем стуле. Этот призрачный, словно блуждающий по комнате взгляд и неприятный запах страшно раздражали Идзуми, мешая ему сосредоточиться. Прежде чем он успел изложить Молу Чеко свои предложения, касающиеся проекта «Super Homo», тот полностью перехватил инициативу и начал задавать доктору вопросы. Много, много вопросов...

Час спустя Танака вместе с так и не распакованным оборудованием для полевых исследований покинул дом Мнемона и вернулся на базу. Он чувствовал, что его трясет от пережитых эмоций. Потребовалось несколько часов изнурительных тренировок с мастером Хосокава, чтобы вновь обрести некое подобие ясности мысли и твердости духа. Но, по крайней мере, теперь он понимал Кобаяси.

Молу Чеко действительно мог заглядывать в прошлое и будущее. Какими-то экстрасенсорными способностями он, по-видимому, обладал всегда – не случайно же соплеменники называли его Повелителем духов, – но эксперименты Терье и Лесажа многократно их усилили. Где-то в своих скитаниях по сумеречной зоне он получил странный, ни на что не похожий дар: теперь, находясь рядом с человеком, он мог видеть его прошлое – и не только его, но и бесчисленных забытых поколений, оставивших свой след в его крови. И точно так же Мнемон видел – а точнее, вспоминал – будущее.

Довольно скоро Танака понял, что способ, с помощью которого Молу Чеко получал информацию о будущем, действительно ближе всего к воспоминанию. Эти воспоминания были ассоциативны и далеко не всегда исчерпывающе полны – ведь даже вспоминая недавнее прошлое, человек неизбежно упускает из виду какие-то малозначащие детали. Мнемон словно бы видел сны о будущем – и сны эти с удивительным постоянством сбывались.

В первую встречу он сказал Танака, что видит одного из «младших людей» доктора, рассказывающего ему о каких-то чудесных мышах, живущих в месте, где много зеркал и воды. Рассказ этот вызовет всеобщую радость, добавил Мнемон, но она довольно скоро уляжется, потому что мыши на деле окажутся вовсе не такими чудесными, как уверяет «младший человек».

Спустя три дня Никлас Ларгрен заявил Танаке, что эксперименты с три-С-полимеразой, проводившиеся в его лаборатории, дают устойчивый, превосходящий самые смелые ожидания результат – мыши с имплантированными в мозг органическими «паутинками» без малейшего труда проходят лабиринт шестого уровня сложности (этот полигон включал в себя несколько зеркальных коридоров и два затопляемых водой яруса). Ларгрен считал, что полученных данных достаточно, чтобы переходить к экспериментам на приматах, и просил о выделении дополнительного финансирования.

Танака приказал проверить полученные результаты еще раз. Три-С-полимераза, безусловно, была очень перспективным направлением, хотя до разработки технологии нейронного шунтирования вживление «паутинок» в девяноста пяти случаев из ста вызывало отторжение тканей и гибель подопытного животного. Прорыв в этой области открывал перед Центром широкие перспективы, и Танака, разумеется, не мог не хотеть, чтобы данные Никласа подтвердились. Но в глубине души он был уверен, что Ларгрен ошибся.

Так и оказалось. Уже второе поколение мышей значительно уступало в интеллектуальном плане своим родителям, а внуки зверьков с имплантированными паутинками не могли самостоятельно найти дорогу к кормушке в обычном вольере. Стремительный прогресс, вызванный три-С-полимеразой, сменился столь же стремительной и неотвратимой деградацией.

Вся эта история длилась в общей сложности месяца два, так что у Танаки было достаточно времени для раздумий. После того как третье поколение «чудесных мышей» передохло от голода, он вновь встретился с Мнемоном.

Танака предложил Молу Чеко работу на проект «Super Homo». Постоянный оклад плюс гонорары за сеансы «воспоминаний». Центр готов взять на себя обеспечение дома в степи водой и энергоресурсами. Молу Чеко потребуется лишь несколько недель в году проводить в лаборатории Центра и подвергаться регулярным обследованиям.

Мнемон отказался. Он не собирался покидать свой дом ни за какие гонорары. Деньги его вообще не слишком интересовали – все необходимое обеспечивала ему страховка ЦЕРНа. Он слишком ценил свободу и независимость, которых так долго был лишен, чтобы продавать свое тело и душу для каких-то новых экспериментов. Объяснить ему, что работа Центра не имеет ничего общего с опытами Терье и Лесажа, Танака так и не сумел.

Иногда ему казалось, что проживший два десятилетия среди цивилизованных людей Мнемон все же не до конца понимает беглую английскую речь. Говорил он тоже не слишком правильно; словарный запас его оставлял желать лучшего, из-за чего многие бесценные воспоминания о будущем превращались в бессмысленные отрывки никому не понятных фраз. Поначалу переводить его видения в форму более конкретной информации казалось доктору сущей мукой – мало того, что Мнемон говорил на чужом для себя языке, он еще во многом оставался дикарем, колдуном из джунглей Берега Слоновой Кости.

Несмотря на все проблемы, связанные с языковым барьером, им все же удалось достигнуть определенного компромисса. Мнемон согласился время от времени – но не очень часто – «вспоминать» прошлое и будущее самого Танаки. Но за это он потребовал плату – и совсем не деньгами.

Молу Чеко нужны были молодые светловолосые и белокожие девушки. Танака предполагал, что до заключения сделки их поставляли Мнемону его друзья из Истребительных отрядов – тоже, вероятно, в обмен на предсказания будущего. Но канал этот работал с перебоями, поскольку при всей свободе перемещения, которой пользовались истребители, вытаскивать из-за Периметра трэшеров оставалось делом рискованным и хлопотным. Что касается Исследовательского центра СГК на «Асгарде», то его статус позволял вывозить требуемых блондинок в зону Ближнего периметра в неограниченных количествах. Другое дело, что Мнемону так много девушек не требовалось.

Он утверждал, что психологический контакт с девушкой определенного типа стимулирует его способность «вспоминать». По словам Молу Чеко, «воспоминание» отнимало довольно много сил, а правильно подобранная девушка служила своего рода донором для медиума. Конечно, он объяснил это совершенно другими словами, но смысл оставался таким. Правда это или нет, Танака проверить не мог, но после того, как он начал привозить Мнемону подарки,его воспоминания стали значительно интереснее.

Поскольку Мнемон не предсказывал будущее, а как бы вспоминал его, всегда оставалась возможность иного варианта развития событий. Поэтому Танака довольно скоро понял, что эти воспоминания эффективнее всего включать в стратегические планы развития проекта в качестве переменных. Как только ему удалось разработать правильную методику, эффективность работ по проекту «Homo Super» возросла в несколько раз.

Деятельность руководителя любого комплексного проекта в основе своей описана еще древними римлянами, сформулировавшими принцип «разделяй и властвуй». Только развитая способность вовремя понять, какое именно направление исследований стоит поощрять, а какое представляет в лучшем случае теоретический интерес и должно быть безжалостно переведено на подножный корм, делает из ученого настоящего лидера научного коллектива. Известно также, что даже самый талантливый менеджер время от времени принимает ошибочные решения. Помножьте средний процент ошибок, неизбежно допущенных при управлении таким сложным проектом, как «Homo Super», на время, затрачиваемое на отработку ложных и просто неперспективных вариантов, и вы получите отставание в несколько лет. А в распоряжении Исследовательского центра времени было совсем немного.

Когда Идзуми Танака, отработавший десять лет в резервациях Южной Америки и Центральной Африки, убедил своего босса, могущественного директора Службы генетических исследований Сола Лейбовица, что прорыв в создании резистентных к мутагенным факторам внешней среды человеческих существ возможен только при условии использования неограниченного генетического материала, имевшегося в изоляте «Толлан», он предполагал, что изолят этот просуществует еще неопределенно долго. Однако пока утрясались все формальности, пока на базе «Асгард» возводились корпуса Исследовательского центра, пока наконец бюрократическая машина военной администрации, скрипя плохо смазанными шестеренками, просеивала сквозь мелкое сито все предложенные Танакой кандидатуры участников проекта, Совет Наций принял решение произвести перемещение изолята «Толлан» на Землю Спасения до конца 2053 года. (Тогда же в сетевых СМИ родился ставший впоследствии популярным термин «Большой Хэллоуин» – кто-то из лоббистов после исторического заседания обронил в интервью фразочку о том, что «мы хотим устроить этим парням настоящий праздник – с огнями, песнями и танцами под луной, так что попробуем подгадать с перемещением к 31 октября».) Времени, таким образом, оставалось в обрез, и поиск наиболее эффективных решений стал одной из приоритетных задач проекта. Теперь Танака нуждался в Мнемоне едва ли не больше, чем в своих спонсорах из «Байотек Корп»...

...Танака вышел из транса и с минуту сидел, заново переживая возвращение в реальность сада Мнемона. Стало ощутимо прохладнее, солнце почти скрылось за низкой цепочкой туч, повисшей над горизонтом. Часы показывали четверть восьмого – выходило, что он просидел под тутовым деревом без малого четыре часа! Почему же никто его не побеспокоил?

Он поднялся и стряхнул с брюк прилипшие травинки. Огляделся, словно ожидая увидеть за лобовым стеклом «Амфисбены» озорные косички Радостины Божурин. Но, разумеется, ничего не увидел. Дом, презрительно сощурившись, рассматривал его узкими бойницами окон.

Он прождал еще два часа. Ни Мнемон, ни девушка не появлялись. Когда в опрокинутой над степью темно-фиолетовой чаше небес засветились первые искорки звезд, Танака поднялся по дорожке к дому.

Такого не случалось еще ни разу за все годы их сотрудничества. Иногда Мнемон возвращал подарок,словно избалованный ребенок игрушку – повертев несколько минут в руках и безнадежно испортив. Порой девушки выходили из его дома слепые и равнодушные ко всему, как зомби; порой они не выходили вовсе, и Мнемону приходилось выносить их на руках. Те, кому повезло больше остальных, уходили, неся во чреве ответный подарок Мнемона доктору Идзуми Танаке, – пять таких счастливиц лежали сейчас в стерильных изоляторах блока «Е», готовясь к родам, еще три вместе с уже родившимися малышами находились под пристальным наблюдением ребят из группы Йоши. Хотя природа удивительного дара Мнемона по-прежнему оставалась для доктора загадкой, существовал небольшой шанс, что дар этот может передаваться по наследству. Поскольку обследовать самого Мнемона так и не удалось, Танака собирался выжать всю необходимую информацию из его детей. Провидца, похоже, судьба его отпрысков совершенно не волновала – как-то раз он обмолвился, что «воин должен пускать свое семя по ветру», и больше на эту тему не разговаривал.

Но даже с теми из девушек, которые приходились ему особенно по душе, Мнемон никогда не проводил наедине больше двух-трех часов. Ни разу за все эти годы он не оставил понравившийся подароку себя дома. Ни разу – до сегодняшнего дня.

Танака вздрогнул от нехорошего предчувствия. Вспомнил, как возвращался на базу с красавицей Валей Слуцкой – точнее, с той пустой оболочкой, которая осталась от Вали после полутора часов, проведенных в доме Мнемона. Тогда его впервые посетило видение, перешедшее позже в разряд ночных кошмаров, – Молу Чеко, словно огромный паук, сидит в переплетении липких вибрирующих веревок и высасывает жизнь из прекрасной золотоволосой девушки..

Он остановился в проеме двери и позвал – громко, по-английски: «Эй, есть кто-нибудь дома?» Крик тут же угас, затерявшись где-то в змеиных извивах коридора. Из глубины дома не доносилось ни единого звука. Танака глубоко вздохнул, представил внутренним зрением бритвенно острый, рассекающий чернильную тьму клинок и перешагнул порог.

Темнота. Темнота и тишина. Коридор был довольно узок, без дверей или разветвлений. Четыре поворота, четыре ступеньки, каждая ниже предыдущей. Центральные помещения дома, по-видимому, располагались в полутора метрах под поверхностью земли. Танака не раз задумывался над тем, случайно ли это – ведь дом стоял на вершине кургана. Может быть, Молу Чеко считал, что близкое соседство с похороненным в кургане вождем идет на пользу его магическим способностям? Или вел с хозяином кургана долгие ночные беседы?

– Эй, кто-нибудь! – снова позвал Танака.

Никто не отозвался и на этот раз, но ему показалось, что он почувствовал почти невесомое прикосновение к своему лицу. Дуновение воздуха? Чей-то взгляд из темноты? Танака попытался отключить привычные органы чувств и, по примеру мастера Хосокава, использовать хара-гэй – видение третьим глазом.

...Круглая комната. Комната, круглая как колесо. Спицы колеса – предметы и люди, занимающие пространство, образующие жесткую структуру. Стол, стулья, свернутый ковер вдоль изогнутой как лук стены... В комнате – двое. Мнемон – черное, абсолютно непрозрачное пятно, сгусток тьмы – и слабо пульсирующий светящийся контур девушки. Перед каждым из них – небольшие уплотнения мрака, непонятные вертикальные линии или, скорее, полые тростинки, по которым поднимается из глубин кургана что-то вязкое, густое, как смола или нефть... Спицы – структура, форма. Но содержание лежит глубже, это та пустота, что безраздельно царит между жесткими ребрами реальности. То, что происходит между Мнемоном и девушкой, то, что вообще происходит в комнате... И вот этого внутреннее зрение доктора Идзуми Танаки открыть ему, увы, не в силах...

– Зайди, – услышал он глуховатый, доносившийся словно из-под земли голос Мнемона. – Зайди и сядь.

Танака откинул бамбуковый занавес, маскировавший вход в круглую комнату, и вошел. Хара-гэй не обмануло его – в комнате сидели двое. Перед Мнемоном и Радостиной горели странные толстые, почти не дававшие света черные свечи и стояли грубые глиняные пиалы с какой-то снедью.

– Хорошо, – без всякого выражения сказал Мнемон. Слабый дрожащий отсвет падал на его лоснящееся черное лицо, плясал в розоватых белках огромных глаз. – Хороший подарок. Лучше, чем раньше. Смотри.

Танака обернулся к Радостине. Девушка сидела неподвижно, словно кукла-андроид, глядя прямо перед собой. Курточка ее куда-то исчезла, волосы распущены так, что от косичек не осталось и следа, на щеке красовалась свеженькая розовая царапина. В порядке она или нет, Танака сказать не мог – для этого следовало хотя бы попытаться поговорить с ней, расспросить о каких-то простых вещах, но делать это до сеанса воспоминаний было рискованно – Мнемон мог обидеться и ничего не рассказать вовсе.

– Будет ребенок, – сказал Мнемон, выдержав небольшую паузу. – Мой ребенок. Страшный. Да, страшный. Я боюсь этого ребенка. Уже сейчас.

– Почему? – Танака сунул руку в карман, где лежала маленькая коробочка компьютера, и включил режим записи разговора. – У него будут такие же способности, как и у тебя? Или другие?

– Другие, – тут же отозвался Мнемон. – И такие, как у меня. Но он будет непохож на меня. Как называется твой бизнес?

– Проект «Super Homo». Сверхчеловек

– Вот. Он будет сверхчеловек. Большой, страшный. Я думаю: не лучше ли убить его прямо сейчас?

Танака внимательно посмотрел на Молу Чеко, но в слабеньком свете черных свечей невозможно было разобрать, шутит он или говорит серьезно.

– Убить его сейчас можно только вместе с подарком,Мнемон, – спокойно сказал он. – Ты хочешь убить подарок?

Чернокожий великан ухватился огромными ручищами за сиденье своего стула и начал раскачиваться на нем взад-вперед, рискуя удариться грудью о край стола.

– Нет, – ответил он после новой паузы. – Не хочу убивать. Красивая, хорошая. Много вспомнил. Важно для тебя. Будешь слушать внимательно – все пойдет хорошо. Плохо слушаешь – очень плохо. Катастрофно, нет?

– Катастрофично, – поправил Танака. – Я внимательно слушаю тебя, Мнемон.

Но Молу Чеко молчал. Затем, наклонившись к Радостине, внезапно сильно схватил ее огромной рукой за волосы и повернул лицом к себе.

– Расскажи ему, – рявкнул он. – Расскажи то, что ты видишь в моей голове, живо!

– Почему она? – сейчас же спросил Танака. – Ты не можешь рассказать сам? Или не хочешь?

Мнемон фыркнул и отпустил волосы девушки. Голова Радостины мотнулась назад, но выражение глаз не изменилось ни на мгновение. Взгляд был пустой, равнодушный, словно у человека, приговоренного к пожизненному заключению. По-прежнему глядя прямо перед собой, она заговорила:

– Я вижу горы, покрытые снегом. Сумерки. В заснеженном лесу у подножия большой горы самурай по имени Ошо повстречал воина с белой повязкой на лбу.

Танака затаил дыхание, боясь разрушить волшебство момента. Он не понимал, почему Мнемон доверил играть свою роль Радостине – раньше такого никогда не случалось, – но спрашивать не решался. По-видимому, за то время, что он провел в саду, девушка выучила полученную Мнемоном информацию и теперь просто повторяла урок. В любом случае слушать ее голос, даже такой безжизненный и лишенный интонаций, было приятнее, чем разбираться в тягучем африканском акценте Молу Чеко.

– Ошо сражался под знаменами князя Тадэмори. Войска князя встретились с армией его врага, генерала Маэды, на равнине Койсан, и потерпели сокрушительное поражение. Спастись удалось немногим, но Ошо повезло. Во время битвы его оглушило ударом боевого цепа по шлему, он потерял сознание и упал на землю. Прочный стальной доспех спас его от тяжелых подков кавалерии генерала Маэды, и, когда он вновь пришел в себя, сжимая в руке штандарт клана Тадэмори, сражение уже закончилось...

Слушая мелодичный голос Радостины, Танака ощутил, что волны времени подхватывают его и с мягкой, но неодолимой силой уносят в далекую заснеженную страну, где сталкивались на равнинах огромные, закованные в сталь армии, свистели стрелы, и самураи, оставшиеся в живых после смерти своего сюзерена, совершали ритуальные самоубийства-сэппуку.

Ошо должен был вернуться в замок к наследникам князя Тадэмори и просить их принять его на службу. Если бы они отказались, единственным выходом для него оставалось самоубийство.

Однако он не сделал ни того, ни другого. Он ушел в горы и, затаившись там, стал поодиночке настигать и уничтожать солдат Маэды. Так продолжалось несколько месяцев, и однажды он встретился лицом к лицу с самураем, меч которого поразил князя Тадэмори в битве на равнине Койсан...

– Я помню гнев и ненависть Ошо, – неуверенно произнесла Радостина. – Противник, голову которого украшала белая повязка, оказался сильнее. Вскоре он выбил оружие из рук Ошо и приготовился покончить с ним одним ударом...

Голос девушки дрогнул и прервался.

– Ошо выжил. Ему удалось убить своего противника, перерезав ему сухожилия на ногах, там, где они не были защищены наколенниками. Но он сделал это не в честном бою, а с помощью уловки, недостойной самурая... Возможно даже, что он дал человеку в белой повязке клятву, которую тут же нарушил... Я не вижу деталей... Знаю, что Ошо бежал на Окинаву и до конца жизни вздрагивал, когда его называли самураем...

Радостина перевела дыхание. Когда она заговорила вновь, Танака заметил, что на лбу у нее выступили мелкие капельки пота.

– Существует связь между этим воспоминанием и той картиной будущего, которую я сейчас вижу. Смысл связи мне неясен, но она очень сильна. Мне кажется, это нечто вроде первопричины...

Мнемон издал предупреждающее рычание. Радостина тут же замолчала, и в наступившей тишине огромный негр торжественно задул последнюю черную свечу. Комната погрузилась в непроницаемую, плотную, словно бы осязаемую тьму.

– Если это все о прошлом, – осторожно нарушил молчание Танака, – может быть, мы перейдем к будущему?

Он уловил движение в темноте и почувствовал, как что-то коснулось его руки. Широкая как лопата ладонь Мнемона накрыла руку доктора и прижала ее к столу.

– У меня есть для тебя хорошие новости, желтый братец, – прогудел Мнемон. – Ты будешь богом.

– Прости. – Танаке показалось, что он ослышался. – Что ты сказал?

– Богом станешь, – охотно повторил Мнемон. – Или чем-то вроде того. Эта девчонка здорово помогает вспоминать. Я ни разу не вспоминал про тебя таких... как это? Drole... вещей.

– Забавных, – подсказал ошеломленный Идзуми. – И когда это случится, по-твоему?

– Не знаю. Может быть, скоро. Может, через тысячу лет. Тут есть одна проблема... не знаю, как тебе объяснить... не хватает слов.

– Попробуй по-французски, – посоветовал Танака. Иногда это помогало, хотя абстрактные понятия Мнемону было сложно объяснять на любом языке.

– Заткнись! – рявкнул Молу Чеко. – Заткнись, маленький желтый братец, а я попробую тебе кое-что показать...

Его громадная кисть сжала запястье Танаки с такой силой, что доктору показалось, будто он слышит треск лучевой кости. Одновременно с этим фантомным треском в мозгу Идзуми будто распахнулись ворота и в открывшийся проем хлынул поток нестерпимо ярких, разноцветных, переливающихся всеми оттенками радуги образов.

Он увидел бескрайние коленопреклоненные толпы, распластавшиеся в пыли у подножия какого-то массивного сооружения высотой почти с башню Иггдрасиль. Сам он, вероятно, находился на верхушке этого сооружения – во всяком случае, выше гигантского, высеченного из темного камня трона, на котором он восседал, сияли только крупные голубоватые звезды. По бокам от трона стояли облаченные в странные чешуйчатые панцири воины – в два человеческих роста и с огромными крыльями за спиной.

Одновременно с этой фантастической картиной на доктора нахлынула волна безграничного, божественного могущества, но тут же откатилась, оставив после себя пену горького разочарования и еще более горького бессилия. Каким-то образом оба эти ощущения исходили от увенчанного троном циклопического здания под звездным небом, но что это за связь, Танака понять не успел. Картинка снова сменилась. Теперь перед ним находился великанских размеров каменный чан с грубо обработанными стенами. В чане вздымалась и хлюпала отвратительного вида зеленоватая жижа, в которой то тут, то там угадывались очертания отдельных фрагментов звериных и человеческих тел. Из лопающихся, сочащихся гноем пузырей показывалась то сжатая в кулак рука, то покрытый короткой шерстью торс, то плоский рыбий хвост или перемазанное зеленой дрянью крыло. Танака (или тот, кто смотрел сейчас его глазами) наклонился над чаном и принялся выуживать из хлюпающей жижи разнородные куски тел. Он с удивлением обнаружил, что руки у него стали больше и сильнее, чем у Мнемона. Толстые мощные пальцы легко, словно глину, мяли извлеченную из чана плоть, соединяли разорванные края, лепили новые формы. В руках у Танаки медленно обретала очертания чудовищная химера с хвостом змеи, когтистыми лапами льва, могучим телом быка и головой человека...

Мнемон разжал хватку. Водоворот красочных образов, кружившийся в голове Идзуми, немедленно распался на отдельные радужные капли, в которых уже невозможно было разглядеть прежние яркие картины. Капли эти гасли одна за другой, и в конце концов вокруг не осталось ничего, кроме темноты.

– Видел, братец? – донесся до доктора далекий голос Мнемона. – Это твое будущее, не сомневайся. Но когда оно наступит – я не вижу.Не могу вспомнить. Похоже, время у богов идет по-другому...

Танаке вдруг до смерти захотелось, чтобы в комнате зажегся свет. Темнота давила на него, угрожала вцепиться в лицо сотнями мелких остреньких коготков, опутывала по рукам и ногам мягкими невидимыми веревками. Он вспомнил образ, пришедший к нему во время медитации, – сияющий клинок во тьме, – но теперь ему казалось, что это короткий ритуальный меч для сэппуку, на котором запеклась кровь его предка, самурая Ошо...

– Ты можешь как-нибудь это объяснить? – с трудом подбирая слова, выдавил он. – То, что я видел, больше похоже на фата-моргану или галлюцинацию. Я почти ничего не понял...

Мнемон грузно заворочался в темноте.

– Если уж ты не понимаешь, что будет с тобой, то как могу это знать я? То, что я тебе показал, – воспоминания из далекого будущего, я смог заглянуть туда, потому что ты привел мне хорошую девушку. Но никто не говорит мне, что именно происходит в этом будущем. Может быть, ты сам расскажешь, когда придет время...

Он вдруг громко рыгнул и засмеялся. Что-то зашуршало, щелкнул невидимый выключатель, и в комнате загорелся свет – слабенький голубоватый свет полуутопленной в стене галогеновой трубки. Танака обрадовался ему, как долгожданному избавлению от затянувшегося кошмара. Черная аура, окутывавшая комнату, никуда не исчезла, но словно бы истончилась, как табачный дым, пронзенный солнечными лучами.

– Как ты ухитрился найти мне такую девушку, братец? – Молу Чеко, склонив голову, удивленно смотрел на доктора. – Она очень особенная, у меня на родине таких называют Белыми Змеями. У нее даже есть пять священных отметин – неужели ты разбираешься в тайных знаках?

– Нет, – сказал Танака. – Боюсь, что нет. Но она... она мне сразу понравилась. Я рад, что...

– Поэтому она станет матерью моего ребенка, – перебил его Мнемон. – Ребенок тоже будет особенный... может быть, даже слишком особенный. Не могу вспомнить, но что-то с ним будет не так.

Он вдруг обхватил голову громадными черными лапами и запричитал на своем странном щелкающем языке.

– Не могу, – сказал он наконец по-английски. – Там... как бы граница. Стена. Ваша долбаная Стена – только у меня в голове. Возможно, я все-таки не должен позволить этому щенку родиться на свет.

Танака перевел взгляд на девушку. Радостина спокойно смотрела в пространство пустым и ясным взглядом.

«Это может оказаться удачей, – подумал он. – Если Мнемон не ошибается и у нее действительно есть какие-то сверхспособности, их ребенок будет носителем уникальной генетической информации, неповторимого кода, разгадав который можно будет свободно заглядывать за завесу времени...»

– Ты говорил, что, если я плохо буду тебя слушать, случится что-то ужасное, – сказал он, пытаясь отвлечь Мнемона от мыслей о ребенке. – Что ты имел в виду?

– La question imbecile[20]. Ты должен слушать и понимать. Не запоминать – это за тебя сделает твоя машинка, – а понимать. Ты виделэтого парня, Ошо?

– Ошо умер пятьсот лет назад, – возразил Танака. – Безусловно, то, что ты вспомнил так много о моем предке, невероятно интересно. Но меня больше волнуют проблемы завтрашнего дня, если ты понимаешь, о чем я говорю...

– Что ты хочешь узнать о завтрашнем дне, братец?

Танака вежливо улыбнулся.

– Не конкретно о завтрашнем. О ближайшем будущем вообще. Ты говоришь, я стану богом, ладно. Но до того, как я им стану, мне нужно еще завершить кое-какие дела. У меня есть мой проект, «Super Homo». Я хочу знать, сумею ли я довести его до конца. Ты ни разу не ответил мне на этот вопрос.

Мнемон тяжело вздохнул, пожав могучими плечами, обтянутыми пятнистой майкой.

– Это зависит вот от нее. – Черный кулак легонько ткнул Радостину в бок. – Все это время я ждал, что ты приведешь мне Белую Змею. Я хочу, чтобы ты понял. В ее жилах течет особая кровь. Ее кровь, мое семя – и ты получишь своего сверхчеловека. Но есть кое-что еще. Будущее меняется. Прямо сейчас. Мои воспоминания... они двоятся. Как будто я вспоминаю два разных будущих. Понимаешь?

– Не понимаю, – терпеливо ответил Танака. – Мы с тобой говорили, что в будущем нет ничего определенного. Говорили, что ты вспоминаешь не то, что обязательно произойдет, а то, что может случиться с наибольшей вероятностью. Ты хочешь сказать, что сейчас тебе сложно определить, какая вероятность больше?

Мнемон проворчал что-то себе под нос и снова повернулся к Радостине.

– У Белой Змеи есть сестра, – медленно произнес он, глядя на девушку. – Там, за Стеной. Сестра... она тоже особенная. Мне кажется, она умеет видеть,как я, но ее лицо безобразно, поэтому никто никогда не выберет ее для меня... Если ты приведешь мне сестру Белой Змеи, я, может быть, пойму, что происходит в будущем.

Танака кивнул.

– Я найду тебе ее сестру. Это все, что ты хотел рассказать мне сегодня?

Мнемон хмыкнул.

– Я припомнил еще кое-что, – сообщил он. – Не так интересно, как про бога, конечно, но тебе может пригодиться. Очень скоро ты встретишься с человеком по имени Блестящий Ключ. Этот человек сыграет в твоей жизни важную роль, и ты не должен его убивать...

– Убивать? – Танака не смог сдержать изумления. Мнемон важно кивнул.

– Тебе непременно захочется это сделать. Может быть, это у тебя и получится, но если ты это сделаешь, то допустишь огромную ошибку. Блестящий Ключ дважды спасет тебе жизнь. Его судьба тесно переплетена с твоей. Запомни: ни при каких условиях ты не должен поднимать руку на человека по имени Блестящий Ключ...

– Забавное имя, – сказал Танака. – Он индеец?

– Я не знаю, кто он, – раздраженно ответил Мнемон. – Его лицо скрыто во тьме. Но если ты убьешь его, ты тем самым убьешь и себя. Понял, братец?

– Откровенно говоря, нет. Сегодня просто какой-то вечер игры в загадки. Сначала ты говоришь, чтобы я привел тебе какую-то уродину, хотя мы с тобой прекрасно знаем, что ты не жалуешь некрасивых девушек...

– Я сказал: безобразно только ее лицо, – рыкнул Мнемон. – И еще я сказал: она умеет видеть. Как я. Даже если она похожа на жабу, это не имеет значения. Ясно?

Танака промолчал. В душе он кипел от негодования, но не собирался давать волю своим чувствам. Да, обидно и унизительно выслушивать такие слова от создания, стоящего неизмеримо ниже тебя на социальной и генетической лестнице, вчерашнего дикаря из джунглей, удостоенного индекса «эпсилон». Тем более обидно, если ты обладаешь реальной властью и можешь стереть в порошок сотню таких созданий. Никто не виноват в том, что именно этот дикарь оказался носителем странного, ни на что не похожего дара. Никто не виноват, что стремление контролировать его дар заставляет тебя сносить любые оскорбления и терпеть это идиотское обращение «братец». Какое счастье, что я родился японцем, подумал Танака, ни один белый не выдержал бы такого издевательства. О, как прекрасен ты, заслон в восемь рядов!

С минуту Мнемон молча буравил его взглядом, и розоватые белки его глаз понемногу наливались кровью. Потом он резко отвернулся, и невидимая каменная плита, давившая на Идзуми всю эту минуту, тут же куда-то исчезла.

– Ты должен понять, – заговорил Мнемон глухим, словно идущим из-под земли голосом. – Если не поймешь, будет очень плохо. Впереди какая-то линия, граница. Воспоминания двоятся. Есть два будущих. Не одно или другое, а сразу два. Из-за этого я не очень хорошо вижу. Воспоминания мешают друг другу. Но если... когда ты приведешь сестру Белой Змеи... я смогу увидеть все. Про то, как ты станешь богом. Про своего сына. Про катастрофу, которая нас ожидает...

– Про какую катастрофу? – без особого интереса спросил Танака. Дуэль взглядов основательно его вымотала.

– Будет катастрофа, – буднично сообщил Мнемон. – Большой... bang,как это сказать?

– Взрыв?

– Да, взрыв. Огонь сойдет с небес. Bangбудет такой, что земля содрогнется до самых своих корней.

– Когда? – Танака вдруг почувствовал себя растерянным и усталым. Почему этот идиот приберег самое важное сообщение напоследок? – Ты можешь сказать, когда это произойдет?

Мнемон задумался, спрятав голову в лопатообразные ладони – дикая пародия на роденовского «Мыслителя».

– Довольно скоро, – сказал он наконец. – Ты должен поторопиться и привести мне сестру Белой Змеи. Быстро-быстро. Тогда я смогу рассказать тебе много важного.

– Из-за чего произойдет катастрофа? – спросил Танака. Вопрос, по-видимому, озадачил Мнемона. Он непонимающе посмотрел на доктора, потом засунул толстый палец в ноздрю и начал с удовольствием ее инспектировать.

– Как я могу сказать? Миллионы причин. Из-за тебя. Из-за меня. Из-за нее. – Он довольно грубо толкнул Радостину. – Важно то, что это может случиться...

Внезапно лицо его обмякло и стало похоже на маску из размокшего папье-маше. Огромные руки безвольно повисли, на лбу выступили крупные капли пота.

– Теперь уходи. Я слишком устал сегодня. Белая Змея... дает силы и отнимает их. Мальчишка в ее чреве... Он будет могущественней меня. Когда он придет, народы склонятся перед ним...

Танака поднялся и, обойдя стол, помог Радостине встать. Она двигалась с бездумной покорностью автомата. Мнемон, сгорбившись и обхватив ладонями голову, мерно раскачивался на своем стуле.

– Еще два слова, братец, – глухо сказал он. – Я знаю, что ты так не сделаешь, но я бы на твоем месте собрался и уехал отсюда. Уехал бы очень далеко...

– Почему? – тут же спросил Танака. – Из-за катастрофы?

На этот раз Мнемон ему не ответил. Танака постоял, ожидая, но Мнемон только бессмысленно раскачивался на стуле, жалобно скрипевшем под весом его огромной туши. Тогда доктор взял Радостину за податливое плечо, развернул лицом к коридору и легонько подтолкнул ладонью между лопаток. Мать будущего сверхчеловека покачнулась и, послушно переставляя ноги, скрылась за бамбуковой завесой. Танака бросил последний взгляд на пребывающего в трансе хозяина дома и последовал за ней.

– Великолепное местечко для уик-энда.

Ки-Брас подтянул крепление десантного ранца и повернулся к Аннабель Флетчер. Точеный профиль главной стервы вселенной четко вырисовывался на фоне яркого пурпура закатного неба.

– Прошу прощения, Анни?

– Здесь весьма живописная местность, сэр.

В черном овале люка появилась коренастая фигура Деймона Джилза. Сержант проигнорировал присосавшийся к раздутому боку военного транспортника радужный язык аварийного трапа и, легко оттолкнувшись рукой, перемахнул через резиновый бортик. Его высокие егерские ботинки глухо стукнули о подмерзшую глинистую почву.

– Одного тут не хватает, – заявил он, оглядываясь. – Дерева, чтобы с тоски повеситься.

Пейзаж вокруг действительно не радовал разнообразием. С трех сторон расстилалась монотонная, плоская как стол равнина, и лишь на северо-востоке горизонт прогибался под тяжестью похожей отсюда на горную цепь Стены. Аккуратные белые корпуса военной авиабазы «Бакырлы», или объекта «Б», на фоне этого пейзажа производили впечатление колонии землян на какой-то далекой планете.

– Есть места и похуже, Деймон, – холодно произнесла Аннабель. – А если хочешь разъезжать по курортам, устройся работать в агентство путешествий.

Ки-Брас с интересом посмотрел на нее и в очередной раз поблагодарил небеса за то, что Флетчер – его подчиненная, а не наоборот.

– Даю вводную, – сказал он. – Вам необходимо пройти по такой местности сто миль незамеченными. Опишите вашу тактику. Тридцать секунд.

– Беру свои слова назад, чиф, – быстро отозвался Джилз. – Прекрасная местность, вся как есть просто расчудесная. Простреливается с любой высоты, никаких укрытий, кроме травы... Замечательные места, и как это я раньше не доглядел?..

– Не принимается, – прервал его Джеймс. – Осталось пятнадцать секунд. Условия те же.

Джилз скроил оскорбленную физиономию, но спорить не стал и глубоко задумался. Аннабель сосредоточенно жевала травинку.

– Что ж... – сказала она за мгновение до того, как Джеймс собрался объявить об истечении контрольного срока. – Я, пожалуй, готова.

– Прекрасно. – Джеймс взял ее руку и торжественно потряс. – Сейчас мы тебя выслушаем. Но сначала пусть выскажется Деймон.

Сержант покосился на Флетчер и ухмыльнулся уголком рта. Ки-Брас помнил эту ухмылку – она нисколько не изменилась с тех пор, как Деймон Джилз гонял молодых морских пехотинцев на крейсере «Веллингтон».

– Я передвигался бы по ночам, чиф. Перед рассветом зарывался бы в грунт. Мне это напоминает Ливию – такая же плоская пустыня. Помню, в сорок втором наш взвод...

– Не заговаривай мне зубы, Деймон, – мягко сказал Джеймс. – Сколько времени занял бы у тебя такой марш-бросок?

Джилз задумчиво почесал бровь.

– Ну, если все сделать по-умному, за две ночи я управлюсь. Только, сдается мне, вы забыли указать направление, куда двигаться.

– Сам бы мог сообразить. Аннабель?

Мисс Флетчер, внимательно изучавшая данные своего наручного компьютера, рассеянно кивнула.

– В ста пятидесяти километрах отсюда – это как раз ваши сто миль, сэр, – расположен горный хребет Кызыл-Кай. Если там есть вершины высотой в четыре тысячи футов – а мой комп утверждает, что они там есть, – то я бы использовала их в качестве стартовой площадки. Дайте мне дельтаплан из поляризованной отражающей ткани и мобильный реактивный двигатель – через час я буду здесь. Между хребтом и Стеной должно существовать нечто вроде гигантской природной аэродинамической трубы, так что главное – поймать правильный воздушный поток. На малой высоте черные дельтапланы невидимы для РЛС, так что единственный шанс засечь такой полет есть у орбитальных мониторов. Однако за тот час, который мне потребуется для пересечения равнины, данные космической разведки вряд ли попадут на стол людям, принимающим решения.

– Очень ценное замечание, – кивнул Ки-Брас. – Надеюсь, ребята с объекта «Б» не оставят от вашего сценария камня на камне. Иначе картинка пикирующих на «Асгард» черных дельтапланов будет преследовать меня ближайшие двое суток. А вот, кстати, и наши друзья.

От нагромождения белых параллелепипедов плыл, приминая мощной воздушной подушкой высокую сухую траву, тяжелый армейский «Покьюпайн». Джеймс поднес к глазам бинокль – на камуфлированной броне сидел, обхватив ногами толстый выступ акустической пушки, здоровенный негр в зимней полевой форме, защитном шлеме и меховых сапогах. Над кормой вездехода развевался звездно-полосатый флаг Федерации с эмблемой Белого Возрождения – орлом, сжимающим в когтях земной шар.

– Пора бы и Его Высочеству показаться, – проворчал Джилз, недовольно косясь на пустующий овал люка. – Поправьте, если ошибаюсь, но, по-моему, согласно протоколу, хозяев должен встречать он...

Официальный руководитель операции «Ханаан» Гарольд Статхэм-Пэлтроу пока что не выказывал ни малейшего желания покидать комфортабельный салон самолета. Еще над Каспийским морем он провел видеоконференцию с командующим объектом «Б» генералом Макги и с тех пор пребывал в отвратительном расположении духа. Хотя конференция проводилась в конфиденциальном режиме, старый умник Сноуфилд сумел подключиться к бортовой телесистеме и вывел эхо-запись на личный терминал Ки-Браса. Поэтому Джеймс знал, что генерал Макги категорически запретил им посадку на военном аэродроме Бакырлы, заявив, что все суда, не относящиеся к Вооруженным Силам Совета Наций, должны садиться на специальной площадке в миле от самой базы. С точки зрения человека, отвечающего за безопасность всего Южного периметра, это было абсолютно справедливое требование: если террористы смогли захватить «Гавриил», ничто не помешает им сделать то же самое с лайнером Агентства. А начиненный взрывчаткой лайнер, направленный умелой рукой, вполне мог стереть с лица земли весь объект «Б». Генерал Макги вежливо предупредил Гарольда, что в случае неподчинения приказу и попытке сесть на аэродроме Бакырлы лайнер Агентства будет немедленно сбит как агрессор, вторгшийся в суверенное воздушное пространство Совета Наций. Надо отдать должное Статхэму-Пэлтроу – он не потерял самообладания и вел дискуссию, как подобает джентльмену. Однако, отключив связь, он пришел в бешенство и обрушил на голову командующего объектом «Б» множество нелестных и даже не вполне литературных эпитетов. Теперь он демонстративно не покидал салон лайнера, рассчитывая, вероятно, поставить Макги в неловкое положение. Что за глупец, раздраженно подумал Ки-Брас, неужели он не понимает, что такая позиция не только не дает ему никаких преимуществ, но и существенно ограничивает возможность для маневра? Неужели и я выглядел таким же идиотом во время своей первой самостоятельной операции? Хочется надеяться, что нет...

– Свяжись с Адамом, – велел он Джилзу, – передай, что хозяева уже здесь. Возможно, у Его Высочества хватило ума отключить внешние мониторы.

Сноуфилда и Лоренса он оставил в салоне – присматривать за Гарольдом и его людьми. Статхэм-Пэлтроу действительно потащил с собой кучу народу – десять человек, не считая Данкана Кроу и трех его волкодавов. Пятерых Джеймс знал – это были парни из Департамента внешних связей, не оперативники и даже не головастики, скорее просто конторские клерки. Остальные представляли различные спецслужбы – Европол, Министерство национальной безопасности Североамериканской Федерации и Аналитический институт Великого Израиля. Когда Сноуфилд положил перед Джеймсом распечатки их досье, Ки-Брас только присвистнул – такая получалась разношерстная команда. Смешно было и думать, что человек с опытом Статхэма-Пэлтроу сможет эффективно управлять этим маленьким Вавилоном. Одно из двух, подумал Джеймс, либо Визирь выжил из ума и послал своего любимчика на задание, которое неминуемо кончится для него полным фиаско, либо существует некий неизвестный мне фактор, сплачивающий эту команду куда прочнее, чем беспомощные приказы Гарольда. И мне почему-то кажется, что второе предположение ближе к истине.

«Покьюпайн» прокатился под широким крылом транспортника, лихо развернувшись в полуметре от невозмутимой мисс Флетчер. Негр ловко соскочил с брони и, безошибочно определив в Ки-Брасе старшего, обманчиво легким шагом подошел к нему.

– Капрал Беккет, сэр, военная полиция Бакырлы.

– Приветствую, капрал. Я майор Ки-Брас, Агентство по борьбе с терроризмом. Я ошибаюсь, или в вашем «Покьюпайне» шесть штатных посадочных мест?

– Так точно, сэр. Шесть.

– В таком случае вы собираетесь посадить нас на броню вездехода?

На широком черном лице Беккета отразилось искреннее изумление.

– Простите, сэр? Разве вас не четверо?

– Кто сказал вам, что нас будет четверо, капрал?

Беккет не успел ответить. У «Покьюпайна» с мягким щелчком лопнула верхняя мембрана, и из люка, держась за лоснящиеся от смазки шипы, выбралась огненно-рыжая женщина с грубоватым, испещренным оспинами лицом. На плечах ее зимней куртки красовались плетеные золотые погоны майора Вооруженных Сил Совета Наций.

– Майор Рейчел Макгован, заместитель командующего объектом «Б». Вы мистер Статхэм-Пэлтроу?

– Нет, майор, – Ки-Брас учтиво поклонился, – боюсь, мистер Статхэм-Пэлтроу ждет вас в салоне. Джеймс Ки-Брас, Агентство по борьбе с терроризмом. Капрал Беккет сказал мне, что вы ожидали четверых визитеров, однако нас около двадцати. Странно, что вас никто об этом не проинформировал...

– Скажите спасибо, что нам вообще сообщили о вашем прилете. После того, что случилось сегодня утром, силы ПВО периметра получили приказ сбивать все объекты, находящиеся в воздухе, без личной санкции командующего.

Джеймс понимающе кивнул.

– Вы имеете в виду «Гавриил»? Да, у нас на островах тоже приняты повышенные меры безопасности.

– При чем здесь «Гавриил»? – поморщилась Рейчел. – Сегодня на рассвете в пятидесяти милях к югу отсюда был атакован и едва не сбит десантный геликоптер «Атлас». Из всего экипажа уцелел лишь один человек, ему каким-то образом удалось посадить машину вот на этой площадке, что само по себе почти чудо – ведь он не пилот, а простой истребитель. Мы предполагаем, что где-то в степи действует диверсионный отряд Подполья, пытающийся прорваться к Стене. До Большого Хэллоуина осталось меньше двух дней, но я предполагаю, что в ближайшие сорок восемь часов скучать нам не придется.

– Что ж, – сказал Ки-Брас, – с детства ненавижу скуку. И вообще, я очень жизнерадостный тип, майор. Кстати, познакомьтесь, мои коллеги по отделу – сержант Джилз и капитан Флетчер.

– Добро пожаловать в Бакырлы, леди и джентльмены. - Рейчел коротко кивнула Джилзу и энергично потрясла руку Аннабель. Джеймс украдкой взглянул на Флетчер – та выглядела польщенной и удивленной одновременно. Если они найдут общий язык, подумал Ки-Брас, это поможет решить многие проблемы.

– Должна вас предостеречь, – Макгован неодобрительно покосилась на рейнджерскую экипировку Джилза, – на базе введен режим безопасности «Омега», а хуже этого может быть только комендантский час в преисподней. Вам придется выполнять все распоряжения военной полиции, так что советую не ссориться с капралом Беккетом. Если вам вдруг взбредет в голову кого-то арестовать, вы не имеете права делать этого без моей санкции. Если случится невероятное и вы получите от меня такую санкцию, арест будет произведен силами военной полиции объекта «Б». Действовать самостоятельно вам категорически запрещается. Здесь военный объект Совета Наций, и генерал Макги для нас высшая и единственная инстанция. Собственно говоря, я не должна спрашивать вас об этом, но по-человечески мне интересно: приходилось ли вам когда-либо работать в таких паршивых условиях?

– Не беспокойтесь, майор, мы работаем в любых условиях. Во всяком случае, мои люди хлопот вам доставлять не станут. Однако на вашем месте я приказал бы капралу Беккету вызвать с базы пару армейских вездеходов. Моя группа спокойно дойдет до вашего объекта «Б» пешком, но с нами прилетели кое-какие важные шишки, и им подобное обращение может не понравиться.

– Две вещи ненавижу, – Рейчел тряхнула огненно-рыжими волосами, – овсянку по утрам и жирных котов, которые сваливаются как снег на голову за два дня до завершения самого гадского контракта в моей жизни.

– Понимаю вас, майор. – Ки-Брас выразительно посмотрел на затемненные иллюминаторы транспортника. – Не знаю, утешу ли я вас, но мы здесь как раз для того, чтобы ваш контракт завершился без всяких осложнений.

– Знаете, у меня нет причин сомневаться в ваших благих намерениях, однако мне с трудом верится, что ребята из Лондона – или откуда вы там, – которые даже не знают толком, что происходит в этих краях, способны помочь мне выполнить мою работу. Я, честно говоря, предполагала, что вы прибыли для того, чтобы разобраться с нападением на геликоптер, а теперь выясняется, что вы об этом даже не слыхали. Простите меня за прямоту, майор Ки-Брас, но какого дьявола вам понадобилось в этой богом забытой заднице накануне Большого Хэллоуина?

– Откровенность за откровенность – мне в этой заднице ровным счетом ничего не нужно. У меня есть кое-какие дела на базе «Асгард», но там, насколько мне известно, свое командование.

Макгован демонстративно сплюнула себе под ноги.

– Ну да, у них там всем заправляет старина Звездный Перец. Тот еще фрукт. Только для того, чтобы попасть на объект «А», вам следует получить разрешение генерала Макги, а сделать это не проще, чем уговорить папу римского станцевать рок-н-ролл – возможно, конечно, но очень хлопотно. Вам известно, что через шесть часов к нам прибывает целая орава репортеров и сетевых шоуменов?

– Разумеется, майор, – ответил Ки-Брас. – Мы специально старались опередить их и занять места в первом ряду.

– Считайте, вам это удалось, – усмехнулась Рейчел. – Для нас это нашествие только лишняя головная боль – здесь все-таки стратегический объект, последний рубеж обороны периметра. Девяносто процентов этих уродов будут просить, умолять, угрожать и предлагать любые деньги за возможность попасть на базу «Асгард». Генерал Макги уже приготовился сто раз подряд произнести слово «нет», и может статься, что вы попадете под горячую руку, Ки-Брас.

Она обернулась к Беккету, который оживленно разговаривал о чем-то с Деймоном Джилзом, облокотившись о броню «Покьюпайна». Капрал и сержант, похоже, быстро нашли общий язык и были вполне довольны друг другом.

– Уильям, передайте на базу, пусть пришлют два вездехода. Те, что приготовлены для встречи журналистов.

Беккет осклабился, сверкнув великолепными белыми зубами.

– Слушаюсь, коммандер. Вездеходы будут здесь через пять минут.

Макгован подозрительно взглянула на Джеймса.

– Если я не ошибаюсь, вы уверяли меня, что находитесь здесь для нашего же блага. Так вот, величайшим благом для нас будет не вспоминать о вашем присутствии до конца Большого Хэллоуина. Вас разместят в корпусе для прессы и выдадут специальные гостевые пропуска, но это не значит, что вы должны все время путаться под ногами.

«Этого следовало ожидать, – меланхолично подумал Ки-Брас. – Армейцы никогда не пылали особенной любовью к Агентству. А тут еще идиот Статхэм-Пэлтроу с его амбициями – неудивительно, что генерал Макги и эта рыжая бестия принимают нас за бездельников, сующих нос не в свое дело...»

– Майор Макгован, – вступила в разговор молчавшая до сих пор Аннабель, – мы действительно не собираемся вам мешать. Скорее всего, мы ограничимся ролью пассивных наблюдателей. Но у нас есть несколько пожеланий – надеюсь, совершенно необременительных. В частности, мы привезли с собой мешок креплений для бэджей. Вы же приготовили идентификационные карточки для гостей и прессы?

Рейчел удивленно подняла светлые брови.

– Разумеется, капитан. Но какое это имеет отношение?..

Аннабель расстегнула «молнию» на кожаной куртке и извлекла из внутреннего кармана крошечную серебристую загогулинку.

– Мы хотели бы поменять крепления ваших бэджей на такие вот штучки. Это довольно сложные устройства с микрофоном, радиомаячком и еще парой встроенных приспособлений. С их помощью мы сможем незаметно держать под контролем всех гостей объекта «Б». Полагаю, ваша служба безопасности заинтересуется подобной возможностью.

– Вероятно, – без особого энтузиазма кивнула Макгован. – На эту тему вам следует поговорить с полковником Понтекорво – это наш начальник службы безопасности. Чего еще вы от нас хотите?

– Сущих пустяков, – заверил ее Джеймс. – Мне нужен пропуск на объект «А». Я собираюсь отправиться туда с двумя своими людьми. Капитан Флетчер и еще один мой сотрудник останутся здесь и будут осуществлять негласное наблюдение за гостями. Вы окажете нам большую любезность, ознакомив капитана Флетчер с оборонительными возможностями базы «Бакырлы» и системами мониторинга зоны Ближнего периметра. Наконец, перед тем как я покину ваши владения, мне было бы крайне интересно побеседовать с уцелевшим после утреннего нападения террористов истребителем. Это, пожалуй, все. Как видите, наши пожелания чрезвычайно скромны.

Его последние слова заглушил рокот и рев турбин. Два сигарообразных вездехода, казавшихся особенно тонкими и изящными на фоне круглого, ощетинившегося акустическими пушками «Покьюпайна», не торопясь, приблизились к грузному, похожему на сонного птеродактиля лайнеру Агентства и остановились по обе стороны от самолета, словно взяв его в клещи.

– Можете побеспокоить своих важных шишек. – Макгован презрительно скривила губы в некоем подобии усмешки. – Их доставят на базу, словно каких-нибудь королей. Вам я предлагаю составить мне компанию в салоне «Покьюпайна» – тесновато, зато гарантированно отсутствуют «жучки» и прочая любопытная к делам человека фауна...

Будто услышав ее слова, на верхней ступеньке надувного аварийного трапа появился человек среднего роста, но чрезвычайно мощного сложения, напоминавший то ли борца-тяжеловеса, то ли медведя-оборотня в человечьем обличье. Это был шеф Службы физического воздействия, легендарный Данкан Кроу. Он повертел круглой, коротко стриженной головой, будто принюхиваясь к свежему холодному ветру, задувающему с верхушек невидимых в тумане гор Кызыл-Кая, быстро мазнул взглядом по собравшейся внизу у вездеходов компании, по-видимому, остался доволен увиденным и снова скрылся в темном провале люка.

– Очень хорошо, – заметил Ки-Брас, которому не слишком хотелось выслушивать претензии Статхэма-Пэлтроу по поводу организации их встречи, – я только предупрежу самую главную шишку.

Он стянул с руки толстую меховую рукавицу и потыкал ногтем в крошечные кнопки на корпусе своих универсальных часов, набирая личный код руководителя операции «Ханаан».

– Кортеж прибыл, сэр, – доложил он, посмеиваясь про себя. – Я отбываю на базу в армейском вездеходе с майором Макгован. Со мной капитан Флетчер и сержант Джилз.

– Наконец-то, – ядовитым тоном откликнулся Статхэм-Пэлтроу. – Я полагал, про нас просто забыли. Ладно, действуйте, Ки-Брас. Попробуйте договориться с Макги – мне кажется, у вас на это шансов больше, чем у меня.

Майор Макгован смотрела в сторону, но на губах ее играла скептическая усмешка. Когда Джеймс отключил связь, она повернулась к капралу Беккету и коротко скомандовала:

– Поехали!

Беккет подмигнул Джилзу и полез в люк «Покьюпайна». Вслед за ним в чреве вездехода скрылся Деймон, а Ки-Брас вежливо пропустил вперед дам и забрался в машину последним. Мембрана с мягким шелестом закрылась у него над головой – теперь кабина вездехода превратилась в герметичную крепость, способную выдержать даже прямое попадание термического снаряда. Когда-то «Покьюпайны» разрабатывались специально для спасательных операций в зонах экологических и техногенных катастроф с агрессивной внешней средой. Внутри кабина походила на обитый мягким войлоком шар – никаких излишеств, зато минимум острых углов, о которые можно удариться. На широкополосных экранах внешнего обзора видны были серебристые сигары вездеходов, разноцветный надувной трап и спускавшиеся по нему ребята из команды Данкана Кроу.

– Вы позволите? – Ки-Брас остановился у пустующего кресла рядом с рыжеволосой Рейчел Макгован. Капрал Беккет сидел впереди у консоли управления, Джилз и Аннабель расположились по бокам, взяв под контроль левый и правый сектора обзора. Майор кивнула.

– Валяйте, мистер Ки-Брас. Кстати, вы забыли упомянуть ваше звание. Предпочитаете, чтобы я продолжала обращаться к вам как к гражданскому лицу?

– Я бы предпочел, чтобы вы называли меня просто Джеймс. Мы, крысоловы, не очень-то любим щеголять своими званиями. Но если вы так настаиваете, то я капитан второго ранга Королевского ВМФ. Джилз, кстати, тоже моряк...

– Мисс Флетчер, полагаю, тоже? – холодно улыбнулась Рейчел.

Аннабель оторвала взгляд от экрана.

– О нет, майор. Единственный корабль, с которым я хорошо знакома, это шестивесельная гоночная лодка. В сорок шестом году наша команда взяла приз Оксфорда по академической гребле. Но, вообще, я сухопутное создание, в этих степях мне куда уютнее, чем на палубе какого-нибудь авианосца. Кстати, у вас здесь всегда так чудовищно холодно?

Макгован удивленно подняла брови.

– Холодно? Сейчас двенадцать градусов по Цельсию выше нуля, для октября это все равно что жара. Видели бы вы, что здесь творится в феврале. Говорят, впрочем, что еще полвека назад климат здесь был куда суровее.

– Я рассчитывала увидеть снег, – засмеялась Аннабель. – Но из-за этого глобального потепления даже в Англии стали расти лимоны, вы представляете?

– Глобальное потепление здесь почти ни при чем. Стена сама по себе выделяет довольно много тепла, так что и за ней, и в долинах периметра климат куда мягче, чем положено в этих краях. Плохо то, что из-за этого у нас очень часто идут дожди – сезон заканчивается в октябре, а с марта все начинается сызнова. Представляете, какая дрянь здесь льется с неба? Минимальный срок службы на объекте «Б» – полтора года, но даже за это время люди успевают подхватить кучу болячек. Мне еще повезло – я ни разу не попадала под такой ливень, а рейнджеры и истребители почти все ходят с жуткой экземой и лысеют за три месяца.

– А что скажете про базу «Асгард»? – спросил Джеймс. – У тамошних обитателей такие же проблемы?

Макгован фыркнула.

– «Асгард»... Это же целый город. Обитатели верхних ярусов живут как боги. А истребителям все едино – что здесь, что там.

– Похоже, вы принимаете их проблемы близко к сердцу, – заметил Ки-Брас. – Я думал, регулярные части не очень-то жалуют наемников.

Рейчел тряхнула рыжими волосами.

– Мало ли что вы там про нас думаете. Вы живете в другом мире, понимаете? Вам тепло, уютно, вы пьете чистую воду и едите безопасную пищу. А несколько тысяч солдат на краю земли охраняют самую большую тюрьму в истории – и все для того, чтобы Зверь не вырвался на волю и не растерзал вас в ваших же домах. Когда я попала сюда, у меня в башке тоже хватало всякого дерьма. Но я на Стене три года, и эти три года здорово прочистили мне мозги. Наемники они или нет, но истребители делают то же дело, что и мы, только работа у них погрязнее. И вообще, если уж на то пошло, люди с предрассудками здесь долго не задерживаются...

Ки-Брас едва заметно кивнул в сторону капрала Беккета.

– Я это заметил.

– И что? – с вызовом спросила Рейчел. – Вы шокированы? Да, в нашей военной полиции служат афры. А истребители вообще почти все цветные или славяне – вы этого не знали? Полагаете, Белое Возрождение сумеет найти столько чистых душой и кровью воинов, чтобы разгрести всю ту грязь, которая копится здесь вот уже тридцать лет?

Беккет повернул к ним широкое улыбающееся лицо. «Покьюпайн» притормозил перед высокими решетчатыми воротами, украшенными двумя эмблемами – орлом Федерации и восходящим солнцем Совета Наций.

– Чек-пойнт Святого Петра, – объявил Беккет. – Проверка документов.

Джеймс достал свою универсальную карточку и протянул ее капралу. Аннабель и Деймон последовали его примеру.

Несмотря на грозные предупреждения Макгован, процедура идентификации личности прошла очень быстро. Беккет положил карточки на переливающуюся жемчужным светом панель сканера и набрал код на консоли. Мгновение спустя створки ворот разошлись в стороны, и «Покьюпайн» мягко вкатился на территорию базы «Бакырлы».

– Я отвезу вас к генералу Макги, – не допускающим возражений тоном сказала Рейчел. – Пусть решает, что с вами делать дальше. У меня и без того дел по горло.

– Сожалею, что мы отняли у вас время, майор. – Джеймс подпустил в голос немного холодку, чтобы Макгован почувствовала, что перешла границу дозволенного. Рейчел замолчала, и, хотя по ее неподвижному лицу сложно было определить, о чем она думает, Джеймс надеялся, что его намек достиг цели.

Она заговорила вновь лишь спустя три долгие, заполненные напряженным молчанием минуты.

– Пять минут назад вы назвали себя крысоловом, мистер Ки-Брас. Что это значит?

Джеймс усмехнулся.

– Это жаргонное выражение, означающее оперативника, вылавливающего террористов. Аналогия тут довольно простая. Террористы – крысы, наглые, но в то же время трусливые, прячущиеся в темных закоулках и подземельях. Чтобы эффективно с ними бороться, нужно хорошо разбираться в их психологии и вообще быть знатоком крысиных повадок. Поэтому крысолов – это очень специфическая профессия. А почему вы спросили?

– Из любопытства. – Рейчел пожала плечами. – Вы всерьез рассчитываете поймать здесь кого-то из своих крыс?

– Если честно, то нет, – весело откликнулась Аннабель. – Рутинная проверка стратегически важных объектов перед Большим Хэллоуином, только и всего. Нечто вроде аудиторской проверки в конце финансового года...

Лицо майора Макгован внезапно напряглось, глаза словно подернулись колючей изморозью.

– Вот что, ребята, не нужно делать из меня идиотку. Вокруг Стены – двенадцать баз, а вы прилетаете именно к нам, на объект «Б». Я предупреждала вас, что в моем вездеходе вы можете говорить совершенно спокойно, не опасаясь прослушки. Но, по-видимому, говорить правду у людей вашей профессии не принято.

– Для офицера, имеющего столь радикальные взгляды на расовую проблему, вы, пожалуй, несколько нетерпимы к различиям между армией и спецслужбами, – вежливо заметил Ки-Брас. – Нравится вам это или нет, но наша организация тоже в некотором роде защищает человечество от Зверя.

– Только мы это делаем с оружием в руках, по колено в крови и грязи, – огрызнулась Макгован. – Вы же не собираетесь, например, прочесывать равнину отсюда и до гор в поисках диверсантов, которые подбили «Атлас»? Что-то подсказывает мне, что вы ограничитесь допросом оставшегося в живых истребителя, а потом еще объявите его пособником террористов на том основании, что он турок.

– А он турок?

– И даже наполовину курд. Не правда ли, подозрительно?

Джеймс не успел ответить. Вездеход остановился перед белым, кубической формы зданием, опоясанным крытой верандой, напомнившей Джеймсу галереи старых мексиканских асиенд. Капрал открыл мембрану люка, и в кабину хлынул свежий, не отфильтрованный поглотителями воздух.

– Резиденция коммандера, – сказала Рейчел более официальным тоном. – Генерал ждет вас... ну, то есть, если быть совершенно точным, он ждет мистера Статхэма-Пэлтроу, но, исходя из того, что мне известно об этом джентльмене, вы более предпочтительная кандидатура для переговоров.

– Благодарю, – кивнул Ки-Брас. – Анни, Деймон, будьте умницами и слушайтесь майора Макгован словно родную мать. Полагаю, еще увидимся, Рейчел. Пока, Беккет...

Он ловко, по-обезьяньи, вскарабкался по короткой лестнице, спускавшейся в салон из рубки верхнего люка, и высунул голову на поверхность. Прямо в лицо ему ударил сильный ветер, принесший откуда-то пригоршню снежных хлопьев. Джеймс поморщился, но вылез на броню.

– Если вам что-то понадобится, зовите Беккета, – напутствовала его Рейчел. – Он и его ребята появятся рядом с вами через сорок секунд.

Перед тем как попасть к генералу Макги, Ки-Брасу пришлось четыре раза предъявить свою универсальную карточку, подвергнуться процедуре сканирования сетчатки глаза и пройти через «портал безопасности» в приемной командующего объектом «Б». Под конец он почти согласился с Рейчел в том, что режим «Омега» придуман если и не в аду, то, по крайней мере, в чистилище.

На базе царила та особая неразбериха, которая выглядит для гражданского глаза малопонятным хаотическим перемещением людей и машин, но на самом деле является одним из высших проявлений армейского порядка. Из окон приемной видны были бегущие куда-то солдаты в меняющем окраску камуфляже, разворачивающиеся перед резиденцией грязно-серые боевые машины десанта, стремительно проносящиеся на малой высоте вингеры с серебристыми звездами на крыльях. За плоскими крышами двухэтажных казарм возвышалось странного вида сооружение, похожее на распахнутые створки гигантской ракушки.

– Труба, – коротко ответил адъютант генерала Макги, когда Джеймс спросил его, что это за здание. Излишней любезностью адъютант явно не страдал, и Джеймс предпочел не развивать тему. Недостаток информации о базе «Бакырлы» раздражал Ки-Браса; в то же время он понимал, что поступил правильно, сосредоточившись на изучении материалов по «Асгарду». Те несколько часов, которые ему удалось выкроить между инструктажем своей команды и решением неизбежных организационных вопросов, Джеймс потратил на чтение подобранных его виртуальным секретарем файлов. Этого времени оказалось недостаточно – он по-прежнему многого не знал о базе «Асгард», но, по крайней мере, имел представление, о чем ему следует спрашивать Софи. Сама Софи, разумеется, знала об изоляте «Толлан» все – точно так же, как о Европейской космической программе, геологической структуре нефтеносного шельфа у побережья Тасмании и японской поэзии эпохи Хэйян. Виртуальные секретари, вопреки распространенному мнению, вовсе не искусственные личности, живущие в Сети, а просто очень высокоспециализированные поисковые машины. Любой из них черпает информацию из единого источника, поэтому нет секретарей более или менее умных и толковых – такими могут быть только хозяева. Умение же работать с сетевым оператором сводится в основном к искусству правильно ставить вопросы. Нельзя попросить секретаря: «Софи, душка, глянь-ка в окно, что это там за хреновина, похожая на памятник Последней Устрице?» Но вот спросить, известно ли ей, что в зоне Ближнего периметра на армейском жаргоне именуют Трубой, вполне допустимо. Труба – это, по крайней мере, термин.

– Генерал Макги ждет вас, сэр, – доложил с каменным лицом адъютант. Ки-Брас доброжелательно улыбнулся ему и прошел в кабинет коммандера.

Любой перешагнувший порог этого помещения сразу понимал, что генерал Эндрю Макги чудовищно занят и согласился выделить минуту своего драгоценного времени на встречу только в силу невероятно удачного для посетителя стечения обстоятельств. Лицо генерала скрывал зеркальный щиток шлема системы виртуального стратегического командования, руки лежали на стеклянной панели терминала сетевой связи и беспрестанно двигались – судя по всему, Макги проводил несколько совещаний одновременно. Почему адъютант решил, что подходящий момент для аудиенции настал именно сейчас, Джеймс так и не понял. Возможно, по сравнению с обычным состоянием коммандера это было нечто вроде перерыва на кофе.

За тот час, который Ки-Брас провел на объекте «Б», ему уже успело поднадоесть, что все вокруг относятся к нему как к свалившемуся на голову занятым людям докучливому бездельнику. Если бы Статхэм-Пэлтроу с самого начала повел себя по-другому, их наверняка приняли бы лучше, но эффективно работать следует в любой обстановке. Поэтому Джеймс не стал тратить время на дипломатические пируэты и попытки произвести на командующего базой «Бакырлы» благоприятное впечатление. Он подошел к необозримому столу генерала Макги, сориентировался в запутанной системе экранов, сенсорных панелей и инфрапортов и велел Софи подключиться к локальной сети кабинета. На одном из нависших над рабочим местом коммандера мониторов замигала надпись «ГОСТЬ». Джеймс ввел в локальную сеть свою персональную карточку.

– Джеймс Дэвид Ки-Брас, капитан второго ранга Королевских ВМС, начальник Одиннадцатого отдела Агентства по борьбе с терроризмом, кавалер ордена «Лев империи».

Мизинец левой руки генерала дрогнул и забарабанил по стеклянной поверхности в ритме, отличающемся от движений других пальцев.

«Прт, КБ», – прочел Джеймс на экране монитора. По всей видимости, это следовало понимать как «Привет, Ки-Брас». Что ж, подумал он, спасибо и на этом.

«Я знаю, что вы не рады нашему визиту, сэр, – написал он. – Предлагаю вам простой способ избавления от головной боли. Мне нужен пропуск на трех человек на объект „А“.

«Пшл к чрт, КБ, – отстучал мизинец генерала Макги. – Вас 20, а не 3».

«Через два часа после того, как я попаду на объект „А“, мистер Статхэм-Пэлтроу также избавит вас от своего общества. А без него здесь станет намного тише».

На этот раз коммандер помедлил с ответом – впрочем, возможно, его просто отвлекли на одном из виртуальных совещаний.

«Асгрд – зкрт зона. Я не сбрс прврт ее в брдль».

Джеймс перечитал ответ генерала дважды.

«Простите, сэр?»

Палец Макги раздраженно забарабанил по стеклу.

«Я не собираюсь превращать закрытую зону в бордель, Ки-Брас. Даже мышь не проскочит на базу „Асгард“ до самого Большого Хэллоуина».

«Но полномочия Гарольда Статхэма-Пэлтроу...»

«Мн нсрть на плнмч СП. У вас все, КБ?»

Джеймс вздохнул. Он не любил использовать орудия главного калибра в первом же бою, но напор генерала не оставлял ему выбора.

«Не совсем, сэр. Прошу ознакомиться – вот резолюция Исполнительного Комитета Совета Наций о допуске „ред шифт“ для руководителя нашей оперативной группы».

На экране засветился мерцающий красным золотом глаз, заключенный в хрустальный треугольник. Пальцы генерала Макги замерли над стеклянной панелью.

«И еще один документ, сэр. Приказ директора Агентства Эдвина Рочестера о применении руководством оперативной группы правила „двойной ключ“. Согласно этому приказу, допуск „ред шифт“ распространяется не только на Гарольда Статхэма-Пэлтроу, но и на меня. Полагаю, теперь вы измените свою позицию».

«Почему вы сразу не сообщили мне о допуске „ред шифт“?»

«Должен отметить, что это наша первая встреча, сэр. Я не располагаю информацией о том, почему мистер Статхэм-Пэлтроу не поставил вас в известность о статусе нашей оперативной группы».

Несколько минут экран светился ровным перламутровым светом. Макги словно забыл о посетителе – прямой как отвес, сидел он в своем кресле, слегка откинув голову в сияющем зеркальном шлеме, и только пальцы его с сумасшедшей скоростью носились по переливающейся разноцветными огнями панели. Ки-Брас мог только догадываться, с какими людьми приходится сейчас связываться коммандеру, чтобы решить внезапно возникшую перед ним проблему. Наконец плечи генерала обмякли, он вытянул руки перед собой и пошевелил уставшими пальцами.

«Я жду вашего решения, сэр», – вежливо напомнил Джеймс.

Генерал Макги посмотрел на него. Зеркальный шлем не позволял утверждать это наверняка, но Ки-Брас привык доверять своим ощущениям. Интуиция говорила ему, что взгляд коммандера мог заморозить даже исландский гейзер.

«Ладно, Ки-Брас, воевать я с вами не собираюсь. Кого вы хотите взять с собой на объект „А“?»

«Сержанта Джилза и лейтенанта Лоренса, сэр. Вот их личные данные».

«Их личными данными будет заниматься полковник Понтекорво. Как вы намерены попасть на объект „А“?»

«Вообще-то я собирался проконсультироваться по этому вопросу с вами, сэр. Я полагал, что связь между вашей базой и объектом „А“ хорошо отлажена...»

«Хрена ли тут консультироваться, Ки-Брас. До „Асгарда“ двадцать минут лету, но только в случае, если у вас есть собственный воздушный транспорт. Он у вас есть?»

«Как вам должно быть известно, сэр, наша группа прибыла сюда на трансконтинентальном экзосферном лайнере».

«На объекте „А“ нет посадочных полос для авиатранспорта такого класса».

Если бы они не переписывались по сети, а вели нормальную беседу, в голосе генерала наверняка прозвучала бы издевка. Ладно, старый пень, подумал Джеймс, если ты думаешь, что способен меня разозлить, тебя ждет большое разочарование.

«Меня бы устроило, если бы вы выделили мне прогулочный вингер, коммандер. У вас же тут авиабаза, если не ошибаюсь?»

«Безусловно, Ки-Брас. С радостью пошел бы вам навстречу, но режим „Омега“ запрещает использование военной авиации в иных целях, кроме обеспечения безопасности периметра. Весь воздушный флот объекта „Б“ должен находиться в полной боевой готовности, чтобы в любой момент нанести удар в любой точке нашей зоны ответственности. Отсутствие даже одного прогулочного вингера может стать помехой для работы столь четко отлаженного механизма».

«Замечательный пример сотрудничества между армией и спецслужбами, – флегматично подумал Джеймс. – Неужели мне придется идти на базу „Асгард“ пешком?»

«Прошу прощения, сэр, – написал он, – во время Войны Возмездия на авианосце „Гарри Трумэн“ командиром эскадрильи был некто Дж. Ф. Макги. Я имел честь немного его знать. Не приходился ли он вам родственником?»

Генерал убрал руку с панели терминала.

«Еще раз извините, сэр. Этот вопрос не имел отношения к теме нашей беседы, и я сожалею, что задал его. Если вы не можете предоставить в мое распоряжение вингер, я прошу у вас разрешения связаться с „Асгардом“ – возможно, они смогут прислать за мной какой-нибудь транспорт».

«Локальная сеть выключена, – деловито проинформировала Джеймса Софи. – Я лишена возможности продолжать контакт – нет обратной связи».

Перламутровое сияние на экране монитора погасло, сменившись серой рябью. Коммандер Эндрю Макги поднял руку и откинул зеркальный щиток своего шлема.

– В вашем досье не указано, что вы служили на «Трумэне», Ки-Брас.

Глаза под блестящим забралом казались тусклыми, как будто выцветшими. Генерал говорил глуховатым, негромким голосом смертельно уставшего человека. Джеймс подумал, что виртуальность высасывает из человека силы подобно инкубам из страшных легенд Средневековья.

– Я служил на «Веллингтоне», сэр. Но во время блокады Дамаска наш взвод действительно временно перевели на «Гарри Трумэн».

Коммандер стянул с правой кисти тончайшую сенсорную перчатку и потер пальцем хрящеватую переносицу.

– Джеральд Фицпатрик Макги был моим братом, – сообщил он. – Младшим. Непутевым, но совершенно бесстрашным. Он погиб в самом конце войны – в одиночку погнался за сирийским «МиГ» и нарвался на звено истребителей.

Джеймс склонил голову.

– Я сожалею, генерал. Простите, что отнял у вас время...

– Постойте, – приказал Макги. – Все, что я говорил про режим «Омега», – чистая правда. Я действительно не могу дать вам даже скутера, и ваш допуск тут ничего не изменит. Однако в данный момент у меня на базе находятся два геликоптера Истребительных отрядов – один из них тот самый «Атлас», который сегодня утром чуть не подбили в степи. Официально они мне не подчиняются, у них есть свое командование, но у истребителей бюрократия вообще не в почете. Если договоритесь с их боссом, они перекинут вас на объект «А» быстрее, чем вы успеете сказать «мама». Это неплохой шанс, Ки-Брас, советую его использовать.

– Спасибо за совет, коммандер. Где мне найти этого их босса?

Макги снова положил руки на стеклянную панель, и на стене кабинета загорелась объемная голографическая схема базы «Бакырлы».

– Вот здесь, к юго-юго-востоку от штаба, находится квартал истребителей. Свои казармы, свои ангары, свой тренировочный комплекс и полигон. Посадочная площадка тоже своя, приспособленная специально для их нужд. Сейчас у нас гостят ребята из команды Арди – это один из командиров, кстати, не самый плохой. Крутой как кипяток. Сам он албанец, а отряд у него, как водится, разномастный – есть и французы с испанцами, и вьетнамцы с тамилами. Имейте только в виду, что с этой публикой размахивать своим допуском без толку – они такого просто не понимают. Попробуйте сходить к ним вместе с Рейчел – вы же, кажется, уже знакомы?

– Да, мы даже успели побеседовать на тему расовой теории, – усмехнулся Джеймс. – Ваш заместитель просто поразила меня широтой взглядов.

Генерал Макги с щелчком опустил щиток шлема.

– Пропуск на вас и ваших людей будет готов через полчаса – Голос его теперь звучал еще глуше, в нем появились металлические, машинные нотки. – Что касается вашего Статхэма-Пэлтроу, то ему, я полагаю, будет небезынтересно пообщаться с шефом нашей службы безопасности полковником Понтекорво. Во всяком случае, я вряд ли смогу уделить ему внимание до начала официального приема для журналистов.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Ки-Брас. – Но, если все пройдет так, как надо, он попросит у вас пропуск на объект «А» раньше, чем первые журналисты ступят на землю вашей авиабазы.

Он вышел из кабинета Макги, чувствуя себя выстоявшим одиннадцать раундов на ринге с чемпионом в тяжелом весе Ларри Бумерангом. В приемной его перехватил улыбчивый молодой парень с нашивками сержанта военной полиции.

– Меня послал капрал Беккет, сэр. Я буду вашим гидом по объекту «Б».

«И охранником, и конвоиром, и сотрудником наружки в одном лице, – мысленно договорил за него Ки-Брас. – Ну что ж, по крайней мере, мне не придется плутать, разыскивая квартал истребителей...»

– Прекрасно, – сказал он вслух. – У тебя есть имя или мне следует называть тебя просто Вергилий?

– Виноват, сэр. Сержант Алан Хотшнайтер, военная полиция Бакырлы.

Джеймс благосклонно кивнул. Молодец Беккет, подумал он, понимает толк в людях. Другой прислал бы двухметрового детину с рожей душителя младенцев.

– Дорога наша, Алан, лежит в резиденцию Истребительных отрядов. Я хочу потолковать с человеком по имени Арди. Знаешь такого?

Сержант Хотшнайтер улыбнулся великолепной белозубой улыбкой.

– Командира Хачкая? Да его вся Стена знает. Трэшеры его страх как боятся, он мужик суровый.

Часы на руке у Джеймса сказали голосом Софи.

– Хозяин, вас вызывает Гарольд Статхэм-Пэлтроу. Соединить?

– Валяй. – Ки-Брас включил режим «белый шум», поставив между собой и Аланом стену ультразвуковых помех, не позволяющих прислушаться к разговору. – Приветствую, босс. Что стряслось?

– Ты мне срочно нужен, – заявил Статхэм-Пэлтроу. — Жду тебя в холле этого идиотского дома для прессы на втором этаже. Кстати, я вижу тебя в окно.

Джеймс повернулся и поискал глазами здание, которое могло бы оказаться домом для прессы. По большей части строения объекта «Б» походили друг на друга, как инкубаторские цыплята – прямоугольные, двухэтажные, стерильно-белого цвета. На крыше каждого из них возвышался флагшток с флагом Совета Наций или Североамериканской Федерации.

– Это действительно срочно, босс? Я собираюсь решить кое-какие проблемы.

– Решишь через полчаса, – продолжал настаивать Гарольд. – Мне позарез нужна твоя помощь.

– Ладно, – сказал Ки-Брас. – Я сейчас загляну. Планы меняются, – объявил он сержанту Хотшнайтеру, отключив канал связи. – Для начала посетим дом для прессы, где разместились мои коллеги.

– Как скажете, сэр. Прошу следовать за мной.

Когда геликоптеры поднялись из тени, отбрасываемой Стеной, и неяркое октябрьское солнце ударило в светофильтры шлемов, Ардиан Хачкай начал молиться. Он молился беззвучно, следя, чтобы губы не шевелились в такт мысленно произносимым словам. Много времени это не заняло – все молитвы, с которыми Ардиан обращался к своему неведомому богу, как правило, состояли из одной фразы.

«Помоги мне вернуться обратно»,– попросил Ардиан, глядя на громоздящуюся внизу исполинскую тушу Стены. Про себя он называл ее Мура-и-Мадж – на его родном языке это означало Великая Стена. Ардиану казалось, что такое почтительное обращение подходит каменному колоссу куда больше, чем фамильярное «The Wall». Он воспринимал Стену как божество. Не бога, но божество. Подобно его небесному покровителю, Стена была Силой, пусть даже сжатой пружиной Хрустального Кольца и придавленной миллионами тонн камня и металла. Ардиан часто думал, что в день, когда эта Сила проснется, земля сойдет со своей орбиты.

«Осталось немного, – сказал он себе. – Два дня. Час „Ч“ наступит через сорок восемь часов. Не многие об этом знают, но я-то в курсе. Рейчел, рыженькая дурочка Рейчел, что заставило тебя нарушить приказ коммандера? Все думают, что Большой Хэллоуин начнется, как ему и положено, вечером 31 октября, а он наступит на сутки раньше. За Стеной останутся сотни истребителей, выполняющих задание, ожидающих приказа, расслабляющихся в веселых домах Золотого Берега и Нью-Вавилона. Я тоже мог бы войти в их число, если бы не бедовая рыжая кошка Макгован, шепнувшая мне на ухо: «Делай что хочешь, но вернись к завтрашнему утру».

В ангаре было полно народу, все делали вид, что занимаются своими делами, но он кожей чувствовал любопытные взгляды исподтишка. Рейчел редко заглядывала в квартал истребителей – обычно они встречались на нейтральной территории, в стандартных номерах жилого комплекса базы, куда оба приходили разными дорогами. Хотя их отношения уже давно не были секретом ни для армейцев, ни для истребителей, следовало соблюдать хотя бы видимость приличий. Поэтому, увидев сегодня утром Рейчел в ангаре, Ардиан сразу понял – случилось что-то неладное.

Сначала он услышал, как смолкли голоса техников, готовящих геликоптеры к вылету. Ардиан с немалым облегчением оторвался от изучения толстой пачки документов, подсунутых ему на подпись бригадиром техников, обернулся посмотреть, что происходит, и увидел Рейчел.

Она стояла на пороге ангара, привыкая к его жесткому галогеновому свету, к запахам нагретого машинного масла и металла, к рокочущему гулу мощных моторов, и выискивала кого-то глазами. Впрочем, не стоило большого труда угадать, кого именно.

Ардиан поднялся и пошел ей навстречу. Не спеша, чтобы не уронить себя в глазах подчиненных, но и не заставляя ее слишком долго стоять на пороге. В положении человека, входящего в незнакомое помещение и попадающего в перекрестье чужих взглядов – пусть даже и не враждебных, а просто излишне любопытных, – всегда есть что-то унизительное.

Рейчел увидела его и улыбнулась, помахав рукой. Ардиан продолжал идти к двери, предполагая, что говорить лучше за пределами ангара, вдали от посторонних глаз, но она опередила – быстрым шагом двинулась к нему, пренебрегая условностями, цепко схватила за локоть и потащила в тень громоздкого, потрепанного во вчерашнем бою «Атласа».

Хотя геликоптер был приписан к базе «Асгард», корпоративная этика истребителей требовала оказать помощь и машине, и единственному оставшемуся в живых члену экипажа. Пилотом занимались сейчас эскулапы в госпитале, а с «Атласом» возилась большая бригада техников. Увидев Ардиана и Рейчел, техники как по команде замолчали и принялись трудиться с еще большим рвением. Хачкай едва заметно повел глазами в их сторону, беззвучно спрашивая Макгован: «Ты понимаешь, что они все видят и все слышат?» И Рейчел опустила веки, также беззвучно отвечая: «Да, милый, я знаю».

– Как продвигается ремонт? – спросила Рейчел, махнув рукой в сторону «Атласа». – Винты крутятся?

Секунду он недоуменно смотрел на нее, потом понял и улыбнулся.

– Включить первую передачу на холостом ходу! – крикнул он технику, особенно усердно изображавшему озабоченность состоянием машины. – Остальным – отойти на десять шагов.

Техник кивнул и скрылся в кабине. Через минуту плоские лопасти геликоптера вздрогнули и принялись раскручиваться – вначале лениво, затем все быстрее и быстрее. Сверху на Ардиана и Рейчел обрушилась волна сухого воздуха. Рыжие локоны майора Макгован плеснули языками холодного пламени, и Ардиан ощутил знакомый укол тупой иглой в сердце. Нет, волосы Миры были куда ярче, и пламя, в которое он так любил погружать лицо, обжигало куда сильнее... Но какой-то слабый отблеск той яростной балканской красы чувствовался и в свежей северной прелести ирландки Рейчел. Может быть, именно поэтому он и относился к ней немного иначе, чем к другим женщинам. Прежде для него существовала только Мира – все остальные были безликими инструментами для удовлетворения естественных потребностей тела. С появлением Рейчел все немного изменилось – она, конечно, не могла занять место Миры, но и среди инструментов Ардиан ее тоже не числил. Он искренне надеялся, что Мира не сочтет это изменой. Когда они встретятся, Ардиан объяснит, что рыжие волосы ирландки всего лишь напоминали ему о единственной его возлюбленной. Она поймет – там, где сейчас его Мира, правду легко отличают от лжи.

Когда гул винтов стал почти невыносим, Макгован приблизила свои горячие губы к уху Ардиана и сказала:

– Похоже, за Стеной начались беспорядки.

– Я знаю! – ответил он. – Нам сообщают об этом через каждые пятнадцать минут. С чего бы, ты думаешь, мы стали устраивать такой аврал?

Она нетерпеливо прикрыла ему рот ладошкой, и Ардиан, живо представив, как хихикают про себя созерцающие эту сцену техники, снова наклонил ухо к ее губам.

– То, ради чего я пришла сюда, очень важно. Слушай и запоминай, повторять я не собираюсь. Коммандер получил предписание начать подготовку к часу «Ч». На два дня раньше намеченного срока, понимаешь? Все произойдет совсем скоро, но объявлять об этом не станут почти до самого конца. Похоже, начальство боится, что террористы попробуют как-то сорвать Большой Хэллоуин.

– Не может быть! – закричал Хачкай. Рейчел тут же показала ему на свое ухо. Он приблизил губы к просвечивающей розовым раковине и продолжал, с силой выдувая из себя каждое слово: – Слишком сложно, слишком многое еще не закончено. Еще не запечатаны Врата Танатоса! За Стеной полно наших, они просто не успеют вернуться...

– Дурачок, – ее дыхание было горячим и влажным, – разве кто-нибудь станет беспокоиться о каких-то истребителях? Вы же полукровки, аутквотеры, вы были нужны только для того, чтобы держать в страхе Зверя. Когда Зверь исчезнет, отпадет нужда и в сторожевых псах...

Да, правда, он и сам задумывался об этом. Истребителей насчитывалось не так уж и много – вряд ли больше миллиона, – но для Прекрасного Нового Мира и такое количество прекрасно обученных убийству, но небезупречных с генетической точки зрения особей представляло вполне реальную угрозу. «Что вы станете делать с нами, когда все кончится?» – спросил он как-то ночью Рейчел. Он уже знал, что Рейчел относится к истребителям совсем не так, как другие армейцы, называвшие их «мясниками» и «быдлом». Майор посмотрела на него сквозь сиреневый дымок сигареты с марихуаной. «Скорее всего, вас разбросают по разным континентам, подыщут какую-нибудь непыльную работу, назначат большую пенсию. Проследят, чтобы вы тихо спивались от скучной и сытой жизни. Думаю также, вас стерилизуют». – «Стерилизуют? – засмеялся Ардиан. – Или, может быть, кастрируют, как евнухов в Османской империи?» – «Ну уж нет, – решительно заявила Рейчел. – Кастрировать я тебя точно не позволю. Явлюсь в клинику со взводом спецназа и отобью тебя у хирургов. Это же преступление – лишать мир такого самца...»

Но все это были шуточки, ничего кроме. Представить себе, что целые батальоны истребителей в час «Ч» окажутся по ту сторонуСтены, пожалуй, еще сложнее, чем вообразить их поголовную стерилизацию. С другой стороны, приходится ли ожидать честной игры от тех, кто готов избавиться от двух миллиардов своих собратьев, обещая им при этом, что там, по другую сторону пространства и времени, они обретут долгожданное избавление от бед и тревог этого мира? Что для них еще несколько тысяч истребителей, пусть даже служивших им верой и правдой?

– Ты должен вернуться обратно до часа «Ч», – продолжала втолковывать ему Рейчел. – Делай что хочешь, но вернись до завтрашнего вечера. Иначе ты останешься там навсегда, ясно?

Ардиан угрюмо кивнул. Чего уж яснее. Только вот в чем загвоздка: приказ коммандера четко определяет боевую задачу – прекратить беспорядки в секторе Юг-Дельта. За годы службы на Стене Хачкай участвовал в сотнях операций по установлению мира и знал, что заранее определить, в какой срок удастся выполнить такую задачу, не под силу даже самому головастому головастику из аналитического отдела разведслужбы. Может, беспорядки в секторе Юг-Дельта – обычные пьяные разборки тамошних славян между собой; после окончания обязательных работ на строительстве Стены и отмены сухого закона массовые побоища вспыхивали среди осатаневших от вынужденного безделья трэшеров едва ли не каждый день. С другой стороны, коммандер не стал бы бросать на подавление такой ерунды элитный батальон истребителей. Кроме того, похоже, что подобные приказы получили истребители и на других базах Внешнего периметра. Или же это хитрый маневр, призванный заманить их за Стену в преддверии неумолимо приближающегося часа «Ч»?

– И еще... – Сильная рука Рейчел крепко обхватила Ардиана за шею – со стороны, наверное, казалось, что они слились в страстном поцелуе. – На базу заявилась толпа контрразведчиков из АБТ. Старший у них – дерьмо редкостное, заместитель вроде получше, но тоже тип скользкий. Похоже, они собираются перетрясти всю базу в поисках террористов, и больше всего их интересуют твои коллеги.

– Истребители?

– Да. Я немного с ними пообщалась – типичные фанатики Возрождения. Мой тебе совет – вылетай немедленно, не дожидаясь, пока они сюда заявятся.

Ардиан усмехнулся.

– Я и так собирался вылететь до полудня.

– До полудня здесь будет полно крысоловов. Впрочем, смотри сам – если тебе нравится с ними общаться...

Ардиан обернулся и оглядел ангар. Подготовка машин звена была закончена, ему оставалось лишь подписать документы – нудная тупая бумажная работа, которую он ненавидел.

– Ладно, – сказал он. – Пожалуй, я потороплюсь. Спасибо, Лучик.

Лучиком она стала в самую первую их ночь. «Рэй, – позвал он рыжеволосую девушку, спасенную им несколько часов назад от разъяренной толпы трэшеров. – Кинь мне сигареты...» – «Как ты меня назвал? – улыбнулась она. – У нас в Ирландии мое имя сокращают по-другому». – «Мне плевать, – грубо ответил тогда Ардиан. – Мы не в Ирландии, и я буду звать тебя Рэй». Он ожидал, что она обидится, но вместо этого рыжая только мечтательно посмотрела на него и сказала: «Что ж, мне нравится... Рэй – это еще и луч. Ты будешь звать меня Лучик?» Очередная грубость уже вертелась у него на языке, но тут взгляд Ардиана упал на разметавшиеся по подушке медно-красные волосы девушки, и он неожиданно для самого себя повторил: «Лучик... Что ж, пусть будет Лучик».

– Не за что, дурачок. – Рейчел слегка потерлась мягкой щекой о его щетину. – Когда вернешься, мы поговорим о том, сколько ты мне должен.

Винты «Атласа» ревели над их головами, и Ардиан так и не понял, действительно ли дрогнул ее голос. Вполне возможно, что ему это показалось.

В Хьюстон он прилетел почти трезвым.

С одной стороны, это граничило с чудом, с другой – с подвигом. Всю последнюю неделю в Акапулько он пил не переставая. Не пить в Мексике невозможно. Сантьяго не помнил, кому принадлежали эти слова: то ли ему самому, то ли кому-то из его героев, а может, вообще Хемингуэю. Штука в том, что кто бы это ни сказал, он попал в самую точку.

Катерину он оставил в Санта-Барбаре обживать новый дом. Контракт с «Даблдей Паблишерс» позволял не беспокоиться за последствия такого решения, по крайней мере, некоторое время. Раз в день они связывались по конфидент-каналу и вели долгие, наполненные разнообразными эротическими намеками беседы. Сантьяго стал замечать, что на расстоянии жена нравится ему куда больше, чем вблизи.

Одиннадцать из двенадцати очерков, заказанных ему Фробифишером, уже увидели свет. Мондрагон написал их легко, не слишком волнуясь за качество текста, и, может быть, именно поэтому результат оказался вполне пристойным. Фробифишер не обманул: для работы над очерками и книгой ему действительно разрешили пользоваться любыми материалами, включая и те, что хранились в недоступных архивах Империума. Никто не ставил ему никаких ограничений, а пожелание, высказанное Даной при первой их беседе, – не опускать планку, поднятую в «Белой Заре», – так и осталось единственным случаем вмешательства заказчика в творческий процесс. Несколько раз он разговаривал с Янечковой по видеофону, но никакого удовольствия от этого не получал. Обычно Дана звонила ему после выхода очередной статьи для того, чтобы передать одобрение своего шефа. Сантьяго, уверенный, что сам Фробифишер читал в его очерках разве что заголовки, вежливо благодарил и пытался увести разговор на далекие от литературы темы, но каждый раз его попытки пресекались обворожительной сеньоритой Янечковой тактично, но твердо. В конце концов это бессмысленное ухаживание на расстоянии вывело Мондрагона из себя, и он заявил Дане, что предпочел бы выслушать оценку своих произведений из уст самого Высокого представителя Совета Наций при их личной встрече. Дана намек поняла и с тех пор позвонила только один раз: справиться, не забыл ли Сантьяго, что его ждут на торжественной службе в Церкви Господа Мстящего в Хьюстоне.

Конечно, он не забыл, а если бы даже такое случилось, в его распоряжении находился превосходный, надежный и непьющий виртуальный секретарь. Так что Дана беспокоилась зря, тем более что звонок ее застал Мондрагона не в самый подходящий момент.

Честно говоря, Сантьяго плохо помнил детали этого разговора. Накануне они с Иваном прилетели в Мехико-Сити, планируя провести воскресный день в парке Сочимилько с дочерью Мондрагона от второго брака, Глорией. Сначала все шло просто замечательно: Глория с Иваном быстро нашли общий язык и, весело болтая на странной смеси испанского и английского, бегали по аллеям парка, вспоминая о существовании Сантьяго, только когда требовалось купить билеты на очередной аттракцион. В конце концов он просто отдал Ивану свою кредитку, попросив не дарить Глории ничего крупнее стадиона «Ацтека», а сам уютно устроился под зонтиком маленького кафе на берегу канала с медленной зеленоватой водой. Когда-то в каналах Сочимилько водились огромные пучеглазые рыбы, выведенные еще при императоре Монтесуме, но последние из них вымерли задолго до рождения Мондрагона. Он заказал бокал ледяного лимонного чая и бутылку текилы, разложил на крошечном пластиковом столике все свои приспособления для работы и углубился в обдумывание концепции последнего очерка из обещанного Фробифишеру цикла. Если бы Янечкова связалась с ним, пока он, неторопливо попивая свой айс-ти, глядел на скользившие по каналу разноцветные лодки, разрисованные индейскими символами, разговор их, несомненно, сложился бы по-иному. Однако вместо Даны позвонила Изабель, бывшая жена Сантьяго, мать Глории. Ее вроде бы интересовало, все ли в порядке с дочерью, но на самом деле она просто хотела потрепать Мондрагону нервы. Этой цели Изабель добилась минут за десять: сначала выяснила, что Глории рядом с Сантьяго нет, потом пришла в ужас, узнав, что он оставил двенадцатилетнюю девочку на попечение русского дикаря – вне всякого сомнения, сексуального маньяка и бандита, – и под конец обвинила его в полнейшей неспособности быть отцом, мужем и просто мужчиной. Сантьяго вежливо попросил Изабель приехать в Сочимилько, чтобы дать ему возможность своими руками утопить ее в канале. Она тут же заявила, что Сантьяго угрожал ей убийством, что вся их беседа, естественно, фиксируется виртуальным секретарем и что этих материалов будет вполне достаточно любому суду, чтобы навсегда лишить его права когда-либо встречаться с Глорией. На этом их разговор прервался, потому что Мондрагон обозвал ее дешевой сучкой и выкинул терминал связи в воду.

Разумеется, ни о каком очерке после такой безобразной сцены думать уже было невозможно. Сантьяго в два приема осушил бутылку «Ольмеки», вызвав бурное восхищение у сидевших за соседним столиком немецких туристов. Ему немного полегчало, но надменное, холеное лицо Изабель по-прежнему стояло перед глазами, не давая сосредоточиться. Некоторое время он раздумывал, не дать ли кому-нибудь из немцев в морду – слишком уж откровенно они его разглядывали, – но градус был еще не тот. Тогда он заказал еще одну бутылку, тонко нарезанный лимон и принялся медленно погружаться в трясину алкогольной интоксикации.

В таком состоянии и застал его звонок из Нью-Йорка. Текилы уже оставалось на самом донышке, разноцветный зонт трепетал на ветру, словно огромная бабочка, расплываясь в ярком октябрьском небе. Парк Сочимилько медленно кружился вокруг Сантьяго, отражаясь в ленивой воде канала.

Его осторожно тронули за плечо. Официант в безупречно белой курточке протягивал ему трубку видеофона. Проклятие, подумал Сантьяго, проклятие века высоких технологий, нигде нельзя скрыться от опутавшей весь мир невидимой паутины. Он машинально взял трубку, посмотрел на экран и увидел Янечкову.

– Добрый день, сеньор Мондрагон, – как всегда официально, поздоровалась Дана. – Как ваши дела?

– Великолепно, – ответил Сантьяго, приложив значительные усилия к тому, чтобы правильно выговорить это слово. – А ваши?

– В общем, неплохо, – улыбнулась она. – Извините, что отыскала вас по муниципальной сети, виртуальный секретарь сообщил, что ваш личный терминал находится на глубине двух с половиной метров под водой, и дал мне номер этого кафе. Хотела напомнить, что вы приглашены на торжественное богослужение в Хьюстонской Церкви Господа Мстящего в десять утра двадцать восьмого числа. Мероприятие это закрытое, на нем будут присутствовать высшие лица иерархии, поэтому все формальности лучше уладить заранее.

– Формальности всегда лучше улаживать заранее, – тщательно подбирая слова, заметил Сантьяго. – Например, развод...

– Простите?

– Я говорю, что разводиться всегда нужно заблаговременно, до того, как станет невмоготу... Иначе потом не избежать нерпи... неприятностей...

И тут Сантьяго прорвало. Он выложил Дане все свои соображения относительно женщин и их потребительского отношения к сильной половине человечества. Он не скупился на красочные детали и часто употреблял нелитературные выражения. При этом он говорил так громко, что официант, немецкие туристы и даже проплывающие по каналу пассажиры разноцветных лодок прислушивались к его словам с явным одобрением.

Чем все кончилось, он не помнил. Кажется, официант пытался вынуть трубку видеофона у него из руки, а он сопротивлялся и все норовил поцеловать давно погасший экран. Откуда-то появились Иван и Глория, Иван пытался что-то объяснить официанту на своем хромающем испанском, а Глория плакала и дергала Сантьяго за рукав пиджака. Потом в его памяти зиял огромный черный провал, на другой стороне которого стояла постель в гостиничном номере. Он лежал на ней, раздетый да пояса и беспомощный, как кукла. Иван вколол ему полтора кубика панопана – к этому средству Мондрагон разрешал ему прибегать только в крайних случаях, потому что одним из его побочных эффектов была тяжелейшая депрессия.

Протрезвев, Сантьяго некоторое время размышлял над тем, существует ли способ выйти из положения с минимальным ущербом для своей репутации. Поскольку разговор шел по муниципальному каналу, он не мог попросить своего виртуального секретаря восстановить запись. К тому же он совершенно не помнил, в какой момент Дана прервала связь. Разумеется, когда бы это ни случилось, он все равно оказывался в глупейшем положении, но если большая часть его монолога была адресована выключенной трубке, крохотный шанс сохранить лицо все-таки оставался.

На следующее утро он решился позвонить ей сам, но вышло еще хуже. Дана вела себя так, как будто ничего не случилось, а когда он забормотал неуклюжие извинения, мило пошутила по поводу так называемых бесплатных муниципальных сетей. Любой нормальный человек на его месте понял бы, что ему дают шанс забыть об этом неприятном инциденте, но Сантьяго этого показалось мало. Он приободрился и спросил, не могут ли они встретиться до начала церемонии в Хьюстоне, желательно в неформальной обстановке. Я понимаю, насколько вы заняты, сеньорита, сказал он, но ради встречи с вами я готов даже прилететь в Нью-Йорк...

Глаза Даны мгновенно стали холодными и чужими. Зачем, спросила она, у вас разве возникли какие-то вопросы к мистеру Фробифишеру? Мондрагон мог остановиться хотя бы на этом, но тормоза отказали окончательно, он летел в пропасть со скоростью потерявшего управление гоночного болида. «Нет-нет, – заверил он Дану, – как раз к мистеру Фробифишеру никаких вопросов у меня не возникло. Я, собственно, хотел бы поговорить именно с вами, сеньорита... Да что там – хотел бы, мне жизненно необходимо поговорить с вами. Это важно для будущей книги, для меня как художника, для меня как человека...»

Тут Янечкова, видимо, решила, что достаточно щадила его самолюбие. По-моему, мы уже поговорили с вами, господин Мондрагон, вежливо сказала она, во всяком случае, кое-какое представление о ваших взглядах на мир я получила. Сантьяго промямлил, что ему бы очень не хотелось, чтобы сеньорита Дана приняла всерьез весь тот бред, который он нес накануне, и что отчасти именно поэтому он позволил себе просить ее о встрече. Не беспокойтесь, холодно ответила Дана, на самом деле у меня полно забот поважнее. Что же касается встречи, то прошу меня простить, но я действительно ужасно занята, расписание составлено по минутам, вот сейчас – она красноречиво взглянула на часы – я уже на семь минут опаздываю на важный брифинг... Сантьяго рассыпался в извинениях, пожелал ей удачно справиться со всеми делами и выключил связь, чувствуя себя побитой собакой.

До церемонии в Хьюстоне оставалось еще десять дней, времени, чтобы закончить последний очерк, хватало с избытком, но рабочее настроение пропало напрочь. Тогда он позвонил старому приятелю Рохасу, занимавшемуся недвижимостью на Западном побережье, и за относительно небольшие деньги снял на две недели дом в окрестностях Акапулько. Маленькая одноэтажная асиенда на берегу Тихого океана, две мили чистейшего кварцевого песка и прекрасный вид на залив. Десять минут на машине до города, тишина и покой, никаких знакомых и, что самое главное, никаких Катерин и Изабелл. Тем не менее на душе по-прежнему скребли кошки – сказывалось действие панопана. И тут очень кстати выяснилось, что старина Рохас решил сделать своему другу сюрприз – в доме обнаружился под завязку набитый бар с чилийскими и калифорнийскими винами, старым марочным бренди, настоящим испанским хересом и, разумеется, текилой. Куда уж в Мексике без текилы.

Первые дни Сантьяго еще держался, выпивая не больше бутылки в день. «Даблдей Паблишерс» ожидали последнюю статью к десятому октября, а подводить издателей, к тому же таких щедрых, было не в привычках Мондрагона. Иван тоже из кожи вон лез, чтобы отвлечь его от выпивки – таскал с собой на пляж, подбивал устраивать заплывы наперегонки, пытался приохотить к занятиям боевыми искусствами, показывая приемчики из арсенала своего старшего брата. В результате очерк появился на свет вовремя – возможно, несколько несовершенный по стилю, но зато гораздо более жесткий и откровенный, чем предыдущие. Он назвал его «Искупление Каина», подумав мельком, что Фробифишеру наверняка понравится такая формулировка. Сантьяго отослал очерк в «Даблдей», последний раз искупался в океане, а затем приступил к стратегической осаде бара.

Когда пали первые рубежи обороны противника, пришел ответ из «Даблдей». Редактор с дивным именем Абигайль Адамс (наверняка псевдоним, позаимствованный из моей «Белой Зари», с пьяной подозрительностью подумал Сантьяго) писала, что присланный текст великолепен, выше всяких похвал, искрометен, афористичен, et cetera, et cetera, но вот название, к сожалению, никуда не годится. Мондрагон ответил, что разрешает заменить название на «Авель наносит ответный удар» и выкинул мисс Адамс вместе с издательством «Даблдей» из головы.

Прошло несколько дней. Иван ухаживал за Сантьяго, как за родным отцом, – готовил ему еду, стирал белье, убирался в доме, поставил на террасе, где Мондрагону порой доводилось засыпать со стаканом в руке, раскладную кушетку. При этом строгое воспитание крепостного мальчика не позволяло ему открыто не одобрять такое времяпрепровождение Сантьяго – он лишь постоянно пытался увлечь Мондрагона своим спортивным стилем жизни да потихоньку прятал полупустые бутылки. В минуты просветления Сантьяго иногда думал о том, что подает Ивану плохой пример, но потом вспоминал о его предках-алкоголиках, об индексе С-2, о той куче денег, которая растворилась в бездонных карманах русских чиновников, открыв бывшему рабу Ивану Кондратьеву дорогу в свободный мир, и успокаивался, думая, что на родине мальчику пришлось бы гораздо хуже.

По-своему, это были даже хорошие дни. И уж, по крайней мере, не самые плохие в жизни Сантьяго Мондрагона.

Двадцать седьмого октября виртуальный секретарь Сантьяго Эстер сообщила, что ей необходимо подтверждение на оплату забронированных ранее билетов до Хьюстона, Мондрагон подтвердил, и тут выяснилось, что вылетать нужно на следующее утро. К счастью, в тот момент он еще не потерял способность рассуждать более или менее здраво. Ему смутно помнилось, что накануне памятного воскресенья в парке Сочимилько он просил Эстер составить список покупок, необходимых для участия в торжественной церемонии, и пробежаться по сетевым магазинам в поисках выбранных вещей. Оказалось, что безотказная Эстер уже давным-давно все сделала: костюмы, сорочки, ботинки, часы, бумажник, запонки, булавка для галстука и сами галстуки, а также великолепная трость с набалдашником из слоновой кости (Франция, девятнадцатый век, работа мастера Анри Готье), оплаченные, запакованные и помеченные личным электронным клеймом Мондрагона, уже неделю лежали в камере хранения отеля «Мариотт» в Мехико-Сити. Возвращаться в Мехико Сантьяго не хотелось; он распорядился, чтобы вещи переслали в аэропорт Акапулько, потом передумал и указал конечным пунктом назначения номер, забронированный для него в Хьюстонском Центре Паломника.

Внезапно ему стало до смерти жаль оставлять этот маленький дом на берегу океана. Он связался с Рохасом и спросил, может ли тот попридержать асиенду до его возвращения из Азии. Рохас, посмеиваясь, ответил, что за соответствующую плату он может получить ее в полную и безраздельную собственность, но Сантьяго, опасавшийся вести финансовые дела в таком состоянии, заверил приятеля, что к этому вопросу они еще успеют вернуться в будущем. Рохас назвал цену, снова оказавшуюся вполне приемлемой, и они договорились отметить сделку в «Пьедрас Неграс» – одном из лучших морских ресторанов Акапулько.

Последняя ночь в Мексике запомнилась Сантьяго чрезвычайно смутно. Рохас заехал за ними на своем роскошном антикварном «Кадиллаке», в котором, кроме него, сидели еще три полуодетые девицы лет шестнадцати. По словам Рохаса, они работали в одном из филиалов его конторы, но было ясно, что это вранье. Вся компания на жуткой скорости понеслась по нависшему над океаном хайвею, нырнула в золотой океан ночного Акапулько и вынырнула у черных утесов, на которых громоздились террасы ресторана «Пьедрас Неграс».

Гуляли они шумно. Текила текла рекой, заливая лангустов и фрукты. Около полуночи Рохас затеял ссору с компанией за соседним столиком, и дело стало стремительно приближаться к потасовке. Иван решительно отодвинулся от одной из девиц, положившей длинную шоколадную ногу ему на бедро, и встал перед спокойно раскачивающимся на стуле Сантьяго. «Не волнуйтесь, господин Мондрагон, – сказал он громко, – главное, не делайте резких движений и никуда не лезьте...» Эта фраза волшебным образом подействовала на задиристую компанию. «Мондрагон? – переспросил кто-то из потенциальных противников, – Сантьяго Мондрагон, ТОТ САМЫЙ?» Оказалось, что Рохас едва не подрался с творческим коллективом сетевых журналистов, которые как раз обсуждали нашумевшее эссе «Авель наносит ответный удар». Последовали взаимные извинения, перешедшие в сдвигание столов и совместную дискуссию о творчестве выдающегося представителя иберийской литературы Сантьяго Мондрагона. Девицы, якобы работающие на Рохаса, куда-то исчезли, но тут же появились новые, ничуть не хуже прежних. В начале четвертого кому-то пришло в голову отправиться на Башню Кортеса и развлечься воздушными танцами. Сантьяго, который неожиданно для себя стал в этой компании кем-то вроде гуру, одобрил предложение, и ночь совершила еще один стремительный виток.

Башня Кортеса представляла собой стометровую, полую внутри иглу из стали и титана, непонятным образом подвешенную над морем. Ни дна, ни крыши у нее не было – звезды отражались в маслянисто поблескивающих волнах. На каждом из десяти ярусов башни располагались гигантские вентиляторы, гнавшие вверх тугие струи теплого воздуха. Танцоры, одетые в разноцветные костюмы бабочек, драконов и ангелов с хлопающими на ветру крыльями, медленно погружались вниз, к тяжело перекатывающемуся под опорами башни океану.

Сантьяго прыгнул вниз с одной из девиц. Это было ошибкой – девица сразу же вцепилась в него мертвой хваткой, и их совместное падение ускорилось едва ли не в два раза. Где-то на середине башни Мондрагону удалось отодрать ее сильные пальцы от своего камзола (на него напялили костюм эльфа, а девицу нарядили сильфидой), но к этому моменту она уже вовсю терлась об него грудью и бедрами, и Сантьяго раздумал уходить в автономный полет. Они без особых приключений приземлились на мелкоячеистую сеть, натянутую над самой водой, и попытались завершить игру, начатую в воздухе. Это, однако, оказалось непросто, потому что слева, справа и прямо на них опускались все новые и новые танцоры, а ветер, дующий снизу, неприятно щекотал ноздри, что очень сильно отвлекало Сантьяго от занятия, которому они стремились предаться. «Поедем ко мне, милый, – шепнула девица, укусив Мондрагона за ухо, – у меня чудная квартирка на Пласа Эскобар и целый шкаф всяких штучек, тебе понравится, я знаю, я читала твою книжку...» – «Какую книжку?» – спросил польщенный Сантьяго. «Пантера в мехах», – хихикнула девица, – классная вещь, чувствуется, ты мужик с выдумкой». Это не моя вещь, хотел возразить Сантьяго, я никогда в жизни не писал книги с таким названием... Тут он вспомнил, как Абигайль Адамс вынудила его поменять Каина на Авеля, и заткнулся. Но все это было уже неважно, потому что они мчались куда-то в открытом вингере, и ветер с океана играл волосами его спутницы, а огромная луна, похожая на крут спелого сыра, заглядывала им в лицо, мелькая среди зеркальных небоскребов Акапулько. Потом наступила темнота, и в этой темноте светились огромные влажные глаза, обрамленные неестественно длинными ресницами, скользили по черным простыням обнаженные, мокрые от пота тела, сплетались руки и ноги, струились волосы, прилипали друг к другу губы, бились во все ускоряющемся ритме сердца, набухали тяжелой кровью вены, впивались в мягкую плоть накрашенные ноготки, блестели оскаленные в гримасе страсти мелкие острые зубы, взлетали и опадали увенчанные коричневыми сосками груди, разрывали тишину хриплые, полные торжествующего желания крики, спешили, спешили, приближая миг окончательного слияния, торопливые секунды... А потом, как всегда, пришло забвение.

Он проснулся оттого, что кто-то с силой колотил в дверь. Девица спала сном праведницы или, возможно, раскаявшейся грешницы – во всяком случае, добудиться ее не удалось. Сантьяго завернулся в какую-то тряпку и поплелся в прихожую – открывать.

На пороге стоял Иван – бледный, осунувшийся, с каким-то огромным рюкзаком за плечами. В уголках его глаз блестели слезы.

– Господин Мондрагон, – сказал он и отвернулся. Видимо, ему не удалось совладать со слезами. – Господин Мондрагон, – повторил он, всхлипывая. – Что же вы, господин Мондрагон...

Вид плачущего Ивана поразил Сантьяго. Он хорошо помнил, как держался мальчик во время страшного испытания, устроенного его бывшим хозяином. Сейчас же приемного сына Мондрагона просто трясло от рыданий. Минуту Сантьяго растерянно смотрел на Ивана, потом решительно схватил за плечи и затолкал в прихожую.

– Мы же уезжаем сегодня, господин Мондрагон, – говорил Иван сквозь слезы, – самолет через полтора часа, а вы неизвестно куда пропали... Как прыгнули в эту башню дурацкую, так и след ваш простыл... Полгорода обегал, пока вас нашел, и в полицию уже ходил, и в госпиталь, и друга вашего, господина Рохаса, извел совсем... А вы вот где, спите себе... Нехорошо так, господин Мондрагон...

– Чего уж хорошего, – вздохнул Сантьяго. – Ты прости, Ваня, со мной бывает...

Он вернулся в комнату и принялся искать свою одежду. Найти удалось только трусы и майку: повсюду валялись многочисленные детали эльфийского костюма, но ни брюк, ни куртки он среди них не обнаружил. Девица по-прежнему спала, и будить ее Мондрагону не хотелось

– Я вам переодеться принес, – сказал Иван из прихожей. – Тут, в рюкзаке..

– Что бы я без тебя делал? – Сантьяго виновато потрепал его по плечу. – Русский рейнджер..

– Вы без меня всю жизнь прожили, – буркнул Иван. – Вон сколько книжек написали.

– Книжки писать не фокус. – Мондрагон натянул брюки и рубашку, похлопал по карману – идентификационная карточка была на месте. – Мне бы, Ваня, понять, для чего их пишут...

Иван последний раз шмыгнул носом, деловито поглядел на часы.

– Час пятнадцать до рейса. Я тут с драйвером одним договорился, он внизу ждет. Должны успеть.

Они успели, хотя и в самый последний момент. Напряжение, владевшее Сантьяго после безумной утренней гонки, немного ослабило свою хватку лишь в салоне комфортабельного лайнера. Перелет из Акапулько в Хьюстон занимал полтора часа, и плотного ланча пассажирам не полагалось, но ассортимент спиртных напитков в бизнес-классе поражал воображение. Сантьяго представил себе, как проскальзывает в саднящее после вчерашних похождений горло глоток ледяной «Смирновки», и уже собирался попросить у стюардессы бутылочку, но наткнулся на понимающий взгляд Ивана и заказал сок гуайявы.

В аэропорту Хьюстона их лайнер продержали на посадочной полосе лишних полчаса, а потом объявили, что по соображениям безопасности все пассажиры, прибывшие из Мексики, пройдут на выход через зону спецконтроля, для чего всем следует предъявить свои идентификационные карточки и приготовиться ответить на вопросы офицеров иммиграционной службы. Процедура грозила растянуться надолго, а между тем Сантьяго чувствовал себя все хуже и хуже. Соком гуайявы похмелье не лечат. В зоне спецконтроля стояли мягкие диваны, работали кондиционеры и пахло жасмином, но алкоголя здесь не продавали. За звуконепроницаемыми белыми дверями неторопливо беседовали с пассажирами; Сантьяго подсчитал среднюю скорость продвижения очереди и пришел к выводу, что, прежде чем они с Иваном успеют добраться до двери, его настигнет неминуемая смерть от абстинентного синдрома.

– Полицейское государство, – сказал он громко, – Гитлеру бы тут понравилось.

Голоса вокруг стихли как по команде. Сантьяго обвел удивленным взглядом стоявших рядом товарищей по несчастью, но пассажиры мексиканского рейса отводили глаза и старались отодвинуться как можно дальше.

– Бараны, – пробормотал Мондрагон. – Глупые белые барашки...

Краем глаза он заметил, как толстая женщина в черно-белой монашеской накидке, опасливо косясь на них с Иваном, шепчет что-то на ухо служащему аэропорта. Настучать спешит, подумал он флегматично, а впрочем, пусть ее...

– Я, пожалуй, присяду, – шепнул он мальчику и, покачиваясь, направился к ближайшему дивану. Голова у него кружилась все сильнее, тошнота становилась просто невыносимой. Вот блевану сейчас прямо на их стерильный пластик, усмехнулся про себя Мондрагон, будут знать, как мариновать людей по два часа в аэропорту...

Но посидеть ему спокойно не дали. Едва он прикрыл глаза, откинувшись на мягкий валик дивана, как кто-то встал рядом, заслонив собой яркий свет галогеновой лампы, и дотронулся до его плеча.

– Прошу прощения, сэр.

Перед ним стоял невысокий коренастый блондин с шевроном службы безопасности аэропорта. В руке он держал портативный сканер с мигающей красной лампочкой. Когда Сантьяго открыл глаза, блондин быстрым движением поднял сканер и направил его на Мондрагона.

– Вы – Сантьяго Мондрагон, писатель, – удовлетворенно констатировал он, когда лампочка замигала зеленым. – Прошу следовать за мной.

Неслышно подошедший сбоку Иван сказал хмуро

– И куда это? Может, объясните?

– А ты, парень, Айвен Кондратьефф, приемный сын этого мистера, – спокойно продолжал блондин. – К тебе это тоже относится. Вон туда, пожалуйста.

– Как думаете, куда это нас? – шепотом спросил Иван по-русски, пока они проталкивались за блондином к двери самой дальней кабинки с надписью «Только для персонала». Сантьяго пожал плечами.

– В комнату пыток, сынок.

«Во всяком случае, для меня любая комната, где нет спиртного, превратится в застенки гестапо, – подумал он. – Интересно, можно ли вместо звонка адвокату попросить бутылочку пива?..»

Коренастый открыл дверь своим ключом и пропустил их вперед. За прозрачной перегородкой сидела рыжая веснушчатая тетка в фуражке офицера иммиграционной службы. Кроме нее, в комнате находилась еще совсем юная девушка в деловом костюме-двойке и темных очках. Роскошные черные волосы девушки были уложены в строгий пучок на затылке.

– Здравствуйте, господин Мондрагон, – произнесла она очень знакомым голосом. – Вот мы с вами и встретились.

Дана? Голос, без сомнения, принадлежал ей. Но когда Сантьяго звонил ей из Мехико-Сити, она выглядела лет на пять постарше. К тому же дурацкие очки-зеркалки не давали как следует разглядеть ее лицо. Мондрагон поклонился.

– Очень рад нашей встрече, сеньорита...

– Янечкова, – улыбнулась девушка. – Вы уже позабыли, как меня зовут, верно? Впрочем, ничего другого я от вас и не ожидала.

– Господин Мондрагон, – рыжая просунула в щель под перегородкой пачку каких-то документов, – как почетный гость Высокого представителя Совета Наций вы освобождаетесь от пограничного и таможенного контроля. Однако сопровождающий вас юноша обязан заполнить анкету иммиграционной службы и ответить на некоторые вопросы, касающиеся его жизни в протекторате Россия.

Сантьяго разозлился. Вожделенный глоток спиртного опять становился делом неопределенного будущего.

– Никакого допроса не будет, – решительно сказал он. – Мой сын – гражданин Европейского Союза и свободный человек с индексом В-10, а не какой-нибудь иммигрант. К тому же он несовершеннолетний, поэтому все вопросы, которые вы собираетесь задать ему, придется задавать мне, только не думаю, что Высокий представитель обрадуется, узнав, какой унизительной процедуре подвергся европейский литератор с мировым именем, прибывший в Хьюстон по его личному приглашению.

Поразительно, как ему удалось произнести столь длинную речь. Веснушки офицера иммиграционной службы медленно тонули в пунцовой краске негодования. Дана быстро наклонилась к ней и зашептала что-то на ухо. Рыжая продолжала наливаться кровью, приобретая удивительное сходство с москитом. Сантьяго захотелось изо всех сил хлопнуть ее рукой прямо по фуражке, чтобы проверить, лопнет она или нет, но тут Дане, наконец удалось найти какие-то неопровержимые аргументы, и рыжая капитулировала.

– Ладно, мистер Толстоевский, – сказала она, неодобрительно покосившись на Мондрагона. – Добро пожаловать в столицу мира, но не забывайте, что здесь вы всего-навсего иностранцы. Забирайте ваших гостей, мисс Янечкова.

Оказавшись за пределами зоны спецконтроля, Сантьяго повернулся к своей спасительнице и с галантностью истинного кабальеро произнес:

– Сеньорита Дана, у меня нет слов, чтобы выразить ту признательность, которую мы с моим сыном к вам испытываем. Позвольте вашу ручку, сеньорита...

– Нет-нет, – быстро сказала Дана, пряча руки за спину. – Простите, господин Мондрагон, но я не люблю, когда мне целуют руки.

– Как грустно! Прекрасная сеньорита, лишая меня одной милости, не откажите в другой...

– Смотря чего вы хотите. – Дана озорно улыбнулась, и на миг Сантьяго показалось, что перед ним стоит ровесница Ивана. – Я никогда не ставлю подпись под документом, пока не дочитаю его до конца.

– Не зовите меня больше «господин Мондрагон». Для вас я Сантьяго, а если это имя кажется вам слишком длинным, можете звать меня Санти. Ну как, согласны?

– Только в том случае, если вы перестанете обращаться ко мне «сеньорита». Просто Дана, о'кей?

Сантьяго поймал ее руку и с чувством пожал. Кожа у нее оказалась очень гладкая и горячая, похожая на нагретый солнцем янтарь.

– Великолепно, Дана! Разрешите представить вам моего приемного сына Ивана. Иван, это Дана Янечкова, помощник одного весьма высокопоставленного лица и наша добрая фея-избавительница.

– А, вы из России. – Дана протянула смущенному Ивану тонкую ладошку. – Я видела ваше досье. Ну, надеюсь, вам здесь понравится. А теперь, если не возражаете, я отвезу вас в Центр Паломника и представлю своему шефу.

– Дана, – проникновенно сказал Сантьяго, – покажите мне, где в этом аэропорту можно купить бутылочку холодного пива, и я готов следовать за вами хоть на край света.

– Нет проблем, – совершенно не удивившись, кивнула Янечкова. – Рядом со стоянкой есть открытый бар с добрым десятком сортов пива. Но должна вас предупредить: все пиво в Хьюстоне – безалкогольное. Добро пожаловать в город сухого закона, Сантьяго.

В груди Мондрагона похолодело.

– Вы шутите, – неуверенно проговорил он. – Черт побери, это невозможно...

– Пророк не одобрял пьянства, – объяснила Дана. – В пределах Хьюстона за распитие спиртных напитков на улице вас ждет штраф в тысячу долларов, а в пригородных забегаловках виски дороже чистой воды. И, кстати, ругаться на улице тоже запрещено – вас оштрафуют долларов на триста, так что советую держать себя в руках.

Как я мог забыть об этом, подумал Сантьяго. Я же сам писал про возникновение идиотской традиции в своей «Заре». Когда Белое Возрождение только набирало силу и толпы фанатиков стали стекаться в Хьюстон, чтобы послушать речи Дэвида Финча и проповеди Иеремии Смита, Пророк запретил приходящим к нему пить спиртное и курить табак. Кто бы мог подумать, что этот варварский обычай просуществует столько лет...

– Прелестное местечко, – стараясь скрыть свое потрясение, сказал он. – Надо полагать, что в том месте, куда мы сейчас направляемся, бар в номере тоже не предусмотрен.

– Особеннов том месте, – заверила его Дана. – Это же Центр Паломника, а не салун на Диком Западе. Но могу вас обрадовать – на приеме, который состоится сегодня вечером, будет представлен огромный выбор самых изысканных вин мира.

«Дожить бы еще до вечера», – хмуро подумал Мондрагон. Затея с поездкой в Хьюстон нравилась ему все меньше и меньше.

Всю дорогу до Центра Паломника он мужественно сражался с подступающими к горлу приступами тошноты и думал только о том, как бы окончательно не опозориться перед Даной. Девушка вела вингер уверенно, по-мужски, смело ныряя под серебристые арки небесных мостов и легко огибая мчащиеся навстречу машины. Каждый вираж заставлял Сантьяго набирать полную грудь воздуха и до боли сжимать кулаки – только так ему удавалось удержать в себе все, что он так неосмотрительно выпил этой ночью. Он почти не обращал внимания на холодную фантастическую красоту Хьюстона, на мелькавшие за стеклом кабины зеркальные башни и зиккураты, на видневшиеся в отдалении огромные тарелки радиотелескопов Центра управления полетами космического агентства Североамериканской Федерации. Наконец вингер описал широкую дугу над медленно несущей свои воды к океану рекой и пошел на посадку. Сантьяго, из последних сил сдерживая дурноту, посмотрел вниз – там громоздились массивные постройки из красного кирпича, похожие одновременно и на старые заводские корпуса, и на средневековую цитадель какого-нибудь воинственного ордена.

– Центр Паломника, – пояснила Дана, сажая машину на вполне современную с виду площадку между двухэтажных кирпичных коробок. – Почти все участники завтрашней поездки живут здесь.

– Все животные равны, но некоторые равнее? – раздраженно поинтересовался Мондрагон. Перспектива остаться на сутки в этом унылом месте, да еще и без капли спиртного, приводила его в отчаяние. Впрочем, если Дана и поняла его иронию, то лишь отчасти – Оруэлла она явно не читала.

– Король Аравийский поселился в гостинице за рекой. Но это продиктовано соображениями безопасности, и, кроме того, он мусульманин. Вы же не мусульманин, Сантьяго?

– Я католик, – сухо ответил Мондрагон, выбираясь из вингера. Иван вылез вслед за ним и, как обычно, встал у него за плечом. – А мой сын – православный. Судя по тому, что Пророк говорил о наших конфессиях, он бы не слишком обрадовался, увидев нас в числе гостей этого Центра.

Дана дотронулась рукой до очков-зеркалок, словно собираясь их снять.

– Не я придумала эти правила, Сантьяго. Если хотите знать, я сама прилетела в Хьюстон только вчера вечером. Я не служительница Церкви Господа Мстящего, не мэр Хьюстона и даже не функционер Белого Возрождения. Слушайте, для чего вы так хотели со мной встретиться, неужели для того, чтобы спорить на религиозные темы?

Сантьяго через силу улыбнулся и поднял руки.

– Все-все-все, сдаюсь. Простите, я что-то немного не в духе сегодня.

– Это заметно, – улыбнулась Дана. – Ладно, со всеми случается. Пойдемте, я покажу вам ваши комнаты. У вас будет полчаса на то, чтобы принять душ и переодеться. Торжественная служба начнется в полдень, сразу после нее я представлю вас своему шефу. Он, кстати, в восторге от вашего последнего эссе, того, которое про Авеля и Каина, собирается вас хвалить, так что готовьте ответную речь.

Несмотря на свой страшноватый внешний вид, внутри Центр Паломника оказался вполне современным отелем четырехзвездочного класса с полным набором полагающихся такому отелю аксессуаров. Разве что в холодильнике вместо виски и джина стояли изящные, сверкающие зеркальными гранями бутылочки с лучшими сортами воды: «Старлайт», «Люксус», «Фреска» и даже крохотные сосуды с баснословно дорогой «Акуа Даймонд».

В комнатах Сантьяго на полу были аккуратно разложены запакованные в разноцветную защитную пленку свертки и коробки. Он вскрыл несколько пакетов, убедился, что их содержимое соответствует тому, что заказывала в Мехико-Сити Эстер, и направился в ванную.

Побрившись и освежившись под струями ионного душа, Мондрагон почувствовал себя несколько лучше. Тошнота немного отступила, голова по-прежнему оставалась тяжелой и мутной, но, по крайней мере, перестала болеть. Он натянул великолепный костюм от Кавальо на платяной манекен и подождал, пока тот разгладит все мельчайшие складки и загибы, образовавшиеся на мягкой ткани за время ее путешествия из Мексики в Хьюстон. Просмотрел десяток сорочек и остановил свой выбор на классическом варианте небесно-голубого цвета – под него прекрасно подходил перламутровый галстук с японскими иероглифами. Когда Сантьяго заканчивал обуваться (мягчайшие ботинки из кожи антилопы с инкрустацией из черного агата), позади него тихонько скрипнула дверь.

– Простите, что вхожу без приглашения – у вас было не заперто, – шепотом сказала Дана. Без очков она казалась еще моложе – девочка-подросток с огромными голубыми глазами, по чьей-то странной прихоти одетая в строгий деловой костюм. Она остановилась в нескольких шагах от Мондрагона и смерила его оценивающим взглядом. – Должна сказать, что так вы выглядите намного лучше. Правда-правда. Очень представительно.

Мондрагон шутливо поклонился.

– Кабальеро Сантьяго Луис Франсиско Мартин Ирибас Пастор де Мондрагон к вашим услугам, о прекраснейшая. Прошу прощения, забыл трость. Минуточку... Вот теперь все на месте. Итак, мы отбываем на торжественную мессу?

– На богослужение, – поправила Янечкова по-прежнему шепотом. – У нас есть еще две минуты. Послушайте, Сантьяго, даже как-то неудобно теперь к вам так обращаться. А вы действительно... ну, вот все это – то, что вы сейчас говорили?

– Милая Дана, почти каждого испанца зовут как-нибудь в этом роде. Для вас я Санти, помните наш уговор?

– Ну, хорошо, Санти. – Дана приблизилась к Мондрагону почти вплотную, отчего его сердце заколотилось значительно сильнее обычного. – Простите, может, я лезу не в свое дело, но я еще в аэропорту заметила, что вам немного нездоровится. И потом, вы все время спрашивали про спиртное... Одним словом, я подумала, что, возможно, это вам не помешает...

Тонкая рука девушки скользнула куда-то за отворот блузки – на миг Сантьяго увидел трогательную ямку на стройной изящной шее и крупный, кроваво блеснувший под ней рубин на тонкой золотой цепочке – и вынырнула с маленькой плоской фляжкой в оплетке из желтой кожи.

– Это бренди, – шепоток ее стал еще тише, еще интимнее, и Мондрагон подумал, что от одного такого шепота даже импотент может превратиться в Казанову, – из стратегических запасов моего шефа. Простите, что не предложила вам раньше – здесь все слишком на виду. Попробуйте, это должно помочь...

– Дана, – сказал Сантьяго растроганно, – вы ангел! Дайте-ка сюда... Ваше здоровье, прекраснейшая сеньо... а, черт, я же обещал вас так не называть... Тогда просто – за вашу красоту, что затмевает собой облик самой богини любви!

Он поднес фляжку к губам и сделал большой глоток. Бренди обожгло пересохшее горло, как пламя, в котором сгорает и возрождается птица Феникс.

– О господи! – пробормотал Мондрагон, отрываясь от фляжки. – Вы спасли меня. Я ваш должник навеки.

– Тише. – Янечкова приложила к накрашенным бледной помадой губам тонкий, почти прозрачный пальчик, и сердце Сантьяго заколотилось еще сильнее. – Не нужно кричать. Пожалуйста, сохраните все в тайне.

Мондрагон сделал еще один глоток и почувствовал, как горячая волна алкоголя смывает с души паутину усталости и депрессии, обостряя ощущения, пришпоривая мысли, подстегивая воображение. Он вдруг уловил исходящий от Даны запах – тонкий, волнующий запах прозрачной осенней горечи, холодного синего неба, падающих на землю листьев. Девушка стояла перед ним такая близкая, такая манящая, тонкая, словно стебелек цветка. Сантьяго протянул ей фляжку и, когда она приняла ее, обхватил ее тоненькие кисти своими ладонями.

– Дана, – сказал он хриплым шепотом, – Дана, вы чудо... Я без ума от вас. Я прилетел в этот чертов Хьюстон не для того, чтобы встретиться с вашим шефом. И книгу написать я согласился не потому, что мне хорошо заплатили. Плевать я хотел и на деньги, и на вашего Фробифишера. Я влез в это дело из-за вас. Когда я впервые увидел вас... там, в Москве... я подумал, что если не смогу однажды обнять вас, моя жизнь пройдет зря. Понимаете? Только вы. Вся моя жизнь, все книги – всё, всё было подготовкой к встрече с вами. Дана, прошу вас, не перебивайте меня. Я должен, должен успеть сказать...

Она выскользнула из его сомкнутых рук легким балетным движением.

– Санти, вы пьяны. Я напрасно принесла вам бренди. Как вы теперь пойдете в церковь?

Сантьяго потряс головой, отгоняя навязчивое желание схватить ее поперек туловища и кинуть на кровать. Дана, будто прочитав его мысли, поспешно отступила к полуоткрытой двери.

– Не бойтесь, – проговорил он жалобно. – Я не причиню вам вреда, клянусь. Наверное, я не должен был этого делать, но если бы вы знали, в какое искушение вводит ваша красота каждого, у кого есть глаза...

– А также нос, рот и прочие части тела, – без улыбки сказала Дана. – Представьте себе, я догадываюсь, хотя бы потому, что вы далеко не первый, кто реагирует на меня подобным образом. По правде сказать, я надеялась, что вы, кабальеро, будете более сдержанны...

Мондрагон наклонился и поднял упавшую трость.

– Прошу меня простить. Я по-прежнему готов подписаться под каждым произнесенным здесь словом, но обещаю больше не прикасаться к вам... без вашего на то позволения. Что же, теперь, когда добрые самаритяне спасли неблагодарных идуменян, нам, по-видимому, пора отправляться на торжественный джемсейшн?