В назначенный день Лушка отгладила белый фартук и новый галстук, приколола особенно пионистый белый бант, чмокнула накормленную мать, подхватила под мышку свой портфель со сломанным замком и понеслась в школу.

Первоначальным планом было проникнуть в школу через разбитое окно мастерских. Фанерный щит там еле держался. Окно выходило в самый дальний и облупившийся до кирпичей угол, где сваливали собранный металлолом и прятались курящие мальчишки. Лушка не раз уже пользовалась этим лазом, когда опаздывала, чтобы избежать быть записанной у входа дежурным учителем.

Однако, приблизившись к школе, поняла, что об этом нечего и думать. Весь квартал окружили здоровенные лакированные «Волги», вход в ворота загораживали два больших автобуса. К школе никого не подпускали люди в одинаковых костюмах с одинаковыми синими галстуками и милиционеры в красивых формах с золотистыми погонами и поясами поверх кителей. Правда, Лушка все-таки попыталась пройти как ни в чем ни бывало через главные ворота, но была остановлена криком:

— А ну стой! Ты куда это?

Она постаралась скорчить самую жалобную мину, как беспризорник из «Путевки в жизнь»:

— Товарищ милиционер, пропустите, я опоздала, будильник не прозвонил. Меня ждут там. Мне влетит! Из пионеров исключат. Мне стих поручили читать для приветствия, а я опозда-а-ала.

Она так убедила себя, что заревела по-настоящему.

К милиционеру подошел человек в костюме:

— Что тут у тебя, сержант?

— Да вот, растяпа, опоздала, говорит.

— Как фамилия? — Второй с профессиональным подозрением разглядывал ее безукоризненный белый фартук, новый галстук, пионистый бант.

— Свиридова, Оля. — Заметив, что никаких бумаг у стражей в руках не наблюдалось, она назвала фамилию председателя совета дружины, которая точно бы в списках была. — Ну, пожалуйста, дяденька, пропустите. Они уже в актовом зале, наверное. Меня Нина Константиновна убьет теперь. Я всех своих товарищей подвела-а-а.

Плакала она реалистично.

Двое переглянулись.

— А ну, портфель сюда дай.

Зная, что уроки отменены, Луша дома выложила из портфеля все учебники, тетради и дневник (с ее настоящим именем на обложке!), а положила извечный блокнот с карандашами и книжку «Сказки братьев Гримм», к которой как раз рисовала свои картинки.

— Дяденьки, товарищи, я стих для шахини должна приветственный читать. Мне выговор в личное дело запишут, меня теперь в комсомол никогда в жизни не приму-у-ут…

— Какой? — спросил тот, что в галстуке.

— Что «какой»?

— Стих какой должна читать? А ну, читай.

Лушка растерялась, но быстро нашлась:

— Так он иностранный. Это ж нам для шахини сказали заучить.

— Читай, говорю.

— Прям здесь?

— А где еще? Читай, раз учила.

— Так иностранный он…

— Вот и читай иностранный.

Скучавшие стражи переглянулись, довольные неожиданному развлечению.

И Лушка зачастила единственный стих, который знала, из пролога к «Алисе»:

Страж в костюме одобрительно хмыкнул:

— Ладно, хватит. А про что стих, знаешь?

Лушка похолодела, но отступать было некуда:

— Про мир во всем мире. И дружбу народов. Дяденьки, ну пожалуйста! Меня папка убьет. — Она начала часто, истерически всхлипывать.

— Что ж ты, растяпа такая, вон и замок сломан! — сказал тот, что в костюме, возвращая ей портфель. Он явно был тут главным. — Ладно, сержант, это из ковровских, растяпа. Беги давай! Будешь знать, как опаздывать.

В вестибюле и коридоре тоже стояли люди в костюмах, все они держали черные коробочки радио, с которыми разговаривали, и никто ее не остановил. Гудение голосов неслось из актового зала, где шла генеральная репетиция. Оттуда слышался срывающийся от волнения голос Нины Константиновны, и там Лушке делать было нечего. Она решила дождаться приезда шахини в столовой, подальше от актового зала.

С опаской она приоткрыла дверь столовой …и остолбенела.

Начищенный паркет, занавески с лилиями, светлые столики, как в кафе, накрытые на четырех человек! Вместо привычных алюминиевых ложек в жировой смазке благородной нержавейкой поблескивали невиданные ранее в этих стенах вилки и ножи. Взгляд Лушки упал на новую стойку. Бананы и ананасы!

Разложенные красивыми грудами, они походили на огромные еловые шишки. Точно как в передаче «Вокруг света». Луша опустила на пол портфель и осторожно погладила шершавую поверхность ананаса, дотронулась до острых листьев и вдохнула ни на что не похожий аромат. Ей тут же захотелось все это нарисовать, но она вздрогнула, вспугнутая человеческим голосом:

— Ну что, они уже идут? Тебя предупредить прислали?

Из-за груды румяных булочек и диковинных фруктов возникла белокурая красавица в синем платье и кружевной наколке. Тончайшая талия перехвачена кружевным передником. Это была девушка, сошедшая с плаката «Летайте самолетами “Аэрофлота”». От «теть Нюры» и «теть Клавы» в их фартуках с кисельными и подливочными пятнами не осталось и следа.

Луша что-то пробормотала.

— А, ну тогда хорошо, тогда у нас время еще есть.

— А мне банан можно? — замирая от собственной смелости, спросила Луша.

Красавица улыбнулась.

— Бери. Хоть два.

— А сколько стоит?

Лушка подумала, что внесенных отцом на ее школьные обеды шести рублей, наверняка, не хватит на бананы.

— Ты что, с Луны? Нисколько, бесплатно все.

— А можно два?

— Ну все, бери и иди.

— А вы из Москвы?

— Да, из «Москвы».

Лушка осторожно, словно боясь, что от прикосновения они могут исчезнуть, взяла два зеленоватых плода и аккуратно положила их в портфель между альбомом и «Братьями Гримм».

— Скажи там, чтобы кого-нибудь прислали, когда сюда пойдут.

И девушка с плаката исчезла за белоснежной дверью школьной кухни, а может, просто растворилась в воздухе.

Гул и голоса слышались ближе, и Лушка, выйдя в другую дверь столовой, оказалась в главном коридоре, среди выстроенных по стенке вдоль красной ковровой дорожки серьезных и красивых мальчишек и девчонок, которых она не знала.

— Вас откуда привезли? — спросила Лушка одного взволнованного мальчишку, который все время шептал про себя, повторяя заученные наизусть слова.

— Мы из спецшколы. Шахиню встречаем. Отстань, мне некогда.

И он продолжил что-то шептать. Она прислушалась: «happiness to all Soviet childrens» и что-то еще.

— Не «childrens», a «children», — поправила она.

Мальчишка остановился, покосился на ее портфель под мышкой:

— Не мешай. Иди отсюда.

— Сам иди отсюда. Это моя школа.

— Замолчи! Они уже здесь! Идут!

В тишине по красной дорожке к ним приближались официальные лица. Это могла быть только она. Шахиня улыбалась из-под невиданной круглой шляпки. Маленькие лаковые лодочки несли ее по красной дорожке все ближе, прямо к Луше. А позади следовала свита.

Лушка оцепенела и вжалась в стену, обнимая портфель.

Шахиня останавливалась, улыбалась, слушала звонкие, взволнованные голоса учащихся английской спецшколы про «родную Коммунистическую партию Советского Союза», про «счастливое детство советских детей», про «любовь к советской Родине» и двигалась дальше, пока ее взгляд не упал на Лушкин портфель со сломанным замком, распухший от бананов, и обгрызенные ногти его хозяйки. Катастрофа. На фоне белой стены коридора, залитого безжалостным светом новых люминесцентных ламп, маячило столь же белое лицо директрисы.

— What is your name, dear child?[2] — весело спросила шахиня.

— My name is Lousha.

— Such a nice name. Tell me, do you like reading?[3]

— Yes, very much so[4].

— What is your favourite book, Lousha?[5]

Оцепенение прошло, не ответить было невежливо.

— I think… It must be… «Alice»… «Alice in Wonderland» and «Through The Looking Glass». Have you read it?[6] — ответила Луша, во всех смыслах совершенно припертая к стенке, но счастливая, что удалось не только раздобыть бананы, но и поговорить с самой шахиней!

Шахиня засмеялась, и все вокруг засмеялись тоже.

— I have. They were my favourite books too. But tell me, which out of two do you like best?[7]

— When I was young, I liked «Alice in Wonderland», but now, when I am older, I think I prefer «Alice Through the Looking glass»[8], — ответила Луша.

— Why is it so?[9]

— I think because you want to cry when it ends[10].

— But it ends well as Alice becomes the Queen[11], — сказала Шахиня уже без улыбки.

— But when Alice becomes the Queen, she becomes… she becomes… alone![12] — наконец, вспомнила слово.

Шахиня посмотрела на нее внимательно, по-другому.

— Зысиз аур бест стьюдент оф инглиш, — сумела выдавить из себя директриса со страдальческой улыбкой.

Шахиня продолжала смотреть на Лушу.

— I must say your pronunciation is superb. Very English indeed. My compliments to your teacher[13].

Гостья оглянулась на какую-то очень похожую на нее женщину и сказала ей что-то на своем языке. Та согласно закивала.

— Your school bag is broken[14], — улыбнулась шахиня.

— Yes, it happened recently, but it is a new one. I am sorry[15].

Шахиня засмеялась. Вокруг нее, по протоколу, засмеялись тоже.

— Listen, would you like to come to Tehran as my guest?[16]

Лушкины глаза широко раскрылись.

— I would of course, but…[17]

— So it is settled. My assistants will take care of all the arrangements for an invitation. Nice meeting you, Lousha[18].

Луша, кажется, кивнула, но точно не помнила.

Шахиня двинулась дальше, слушая фразы о светлом будущем советских детей.

На Лушку нацелилось несколько очень внимательных взглядов сопровождающих шахиню людей в одинаковых костюмах с одинаковыми галстуками.

Инцидент во время визита шахини Ирана в среднюю школу Ворожа оказался настолько серьезным, что полковник Клыков прямо из больницы, ночью, в кителе поверх пижамы, прибыл в кабинет и срочно вызвал к себе Тихого.

Три окна его кабинета тревожным маяком светились высоко над ночным городом.

В кабинете гулко, как часовой механизм бомбы, отстукивали настольные часы и удушливо пахло мастикой от свеженатертого паркета. Две бронзовые овчарки, как живые, в ярком верхнем свете охраняли барабан циферблата на письменном столе, массивном, будто постамент памятника.

В ночном здании было тихо. Впрочем, здесь всегда было тихо, даже днем. Красные с зеленым ковровые дорожки в бесконечных коридорах заглушали звук человеческих шагов. Казалось, люди здесь ходят на мягких лапах.

В кабинете почти ничего не менялось с начала двадцатого века, кроме портретов очередного вождя. Оружейным блеском в свете люстры отливала артиллерийская батарея из трех черных телефонов. Люстру включали только для особых совещаний, обычно Клыков обходился настольной лампой с абажуром зеленого стекла, а днем сквозь высокие окна света было достаточно. Бронзовая тонкогубая голова с острой бородкой, стоявшая меж двух высоких окон напротив двери, смотрела на входивших рептильно-пристальным взглядом, отчего впечатлительным становилось не по себе. «Железный Феликс». Талантливая работа.

Фигура широкоплечего полковника соревновалась бы монументальностью со столом, если бы все не портила гримаса боли. Казалось, ему трудно держать открытыми одутловатые веки. Клыков недавно был срочно доставлен в реанимацию с приступом, а оттуда — на операционный стол. В учреждение его привез безотказный шофер Ганин. Привел, усадил, заварил крепкого чая и ждал сейчас внизу, балагуря с ночной охраной на вахте у входа.

— Ну… докладывай! Что… стряслось? — раздался сип задыхающегося больного животного. — Москва доклад… требует. Срочно. С опера… ционного стола стащили… черти. Я тебя оставил… за главного. Что стряслось-то, а, Тихий?!

Клыков положил под язык таблетку и шумно отхлебнул остывшего чаю. Серебряный подстаканник со спутником, как и часы, был подарком сослуживцев.

— Николай Иванович, во время официального визита шахини Ирана в школу номер три возникла нештатная ситуация, могущая повлечь нежелательные последствия, — раздался обесцвеченный голос того, кого полковник назвал Тихим. Тихий сидел по левую руку начальника за длинным столом для совещаний. Перед ним — хорошо освещенная верхним светом папка из черной кожи. — Я подготовил подробный доклад, Николай Иванович… Разрешите…

Тихий выглядел моложе, но его трудно описать, как трудно описать дым. Ему могло быть и двадцать девять, и сорок. Цвет его волос полностью сливался с дубовыми панелями на стенах. Глаза цвета мокрого цемента были из тех, что забываются моментально, и только руки, которыми он мимолетно и немного нервно дотрагивался до своей кожаной папки, были весьма примечательны. Очень белые, тонкие пальцы с хирургически бесцветными ногтями, мягкой бескостностью напоминали вкрадчивые движения щупалец.

— Да не тяни!..

— Инцидент состоит в следующем. Учащаяся школы Лукерья Николаевна Речная…

— Лукерья?

— …Лукерья Речная, тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, вступила в несанкционированную беседу с шахиней Ирана во время ее визита в школу номер три Центрального района. И хотя беседа была инициирована целиком высокой гостьей, Лукерья произнесла самостоятельный текст, который мог быть истолкован как содержащий критику качества советских товаров.

Лицо Николая Ивановича немного ожило. Подтянулись бледные брыли в седой щетине.

— Черт побери! О… о чем говорила?

— Лукерья заявила, что у нее сломался недавно купленный в советском магазине портфель. Который она продемонстрировала шахине.

— О чем еще?

— Про… книжки.

Тихий сознавал, что прозвучало глупо.

— Какие книжки? Антисоветчина?

— Нет.

— И все? Так из-за чего сыр-бор? Погоди… Кто-кто визировал школьников… Коврова?

— Да, она. Как полагается, на всем пути делегации были расставлены учащиеся английской спецшколы номер один с подготовленным текстом ответов на возможные вопросы. Я утверждал текст. Коврова организовала подвоз детей по инструкции.

— Ну, может, забыла девчонка слова… ну и… понесла отсебятину? Антисоветчины-то не было… Чего гроза-труба?

— Товарищ полковник, дело в том, что…

Тихий замялся.

— Что? Не мямли.

— Лукерья Речная не состояла в списке допущенных к встрече… Мы выясняем, как она оказалась в школе…

Гнев и ужас окончательно раскрыли глаза полковника.

— Твою мать… Ты понимаешь, что несешь?! Не состояла в списке… Москва… поручила… нам с тобой… всего один объект… один объект… на пути делегации… Твою мать! Один объект… одну школу сраную! Какие инцинденты, а? ..Шахин-шах… и шахиня! Официальный визит… и ребенок — девчонка! — у тебя… за охраняемый периметр… пролезла, а? И Москва… Москва об этом знает. Да лучше бы я… лучше б я сдох! Сдох под ножом… Это ж диверсия, а? А если бы у этой… Лукерьи этой… был пистолет, а?

— Николай Иванович…

Полковник достал из кармана смятый платок и промокнул капли холодной испарины на сероватом лбу.

— Что «Николай Иванович»?! Чему вас учат… блядь… в ваших высших школах?! Периметр… не умеете обеспечить! Тьфу!

Тихий с непроницаемым выражением лица смотрел, как полковник достал из кармана пузырек, в котором погремушкой перекатились таблетки, отвинтил пробку, положил таблетку на сизый, растрескавшийся язык и запил чаем. Тихий воспользовался паузой.

— Николай Иванович, есть одно очень подозрительное обстоятельство. Английский, на котором говорила Лукерья Речная, был слишком хорош…

— Ты мне… английским своим… зубы не заговаривай! Ты мне скажи… как девчонка… в охраняемый периметр попала, а? Федр Палыч звонить будет… с минуты на минуту! Что я ему скажу?! Что мы… говно размазанное, а не чекисты?! А ты, блядь, с английским своим!

Тихий опустил глаза и ответил с неожиданной твердостью:

— Николай Иванович, как раз английский — самое подозрительное обстоятельство. В «вышке» нам преподавал британец. Как вы знаете, я служил в лондонском посольстве два года, и я совершенно уверен…

Клыков ударил кулаком по столу и тут же задохнулся и скрючился от боли. Веки Тихого не дрогнули. Он наблюдал за корчами Клыкова.

— Эх, Анатолий… подставил… обоих нас подставил… без ножа зарезал. Я на пенсию собирался… весной, — сказал полковник уже тише, спокойнее, отдышавшись. — Обосрались мы… вся работа насмарку… Оперативник из тебя… Тебе только в кабинете… карандаши точить! Со мной Москва раньше никогда так не разговаривала. Как мне теперь объяснять Федр Палычу, что девчонка, школьница… сама, без помощи и подготовки… и ее никто не пресек, а?! А ведь сработай мы на совесть, тебе бы, мож, опять внешняя разведка светила… а мне… домик… с виноградом в Севастополе. А теперь?! Хрен собачий. В Оймякон — гаишниками. И правильно! И того мало.

Лицо Клыкова, погруженного в мысли, выглядело совершенно мертвым. Потом его осенило:

— Погоди… ну понесла эта Лукерья отсебятину. А переводчик-то что?! Почему… не перевел как надо… первый раз замужем? Понабрали идиотов… Переводчик-то наш… куда смотрел, а?

В тишине было слышно только сиплое, тяжкое дыхание.

Тихий поднял от папки глаза.

— Переводчик рта раскрыть не успел, Николай Иванович. Это и есть самое настораживающее в данной ситуации. Девчонка говорила с шахиней сама. На чистом английском языке. Как говорят в Англии. Англичане. Я стоял рядом, товарищ полковник.

Тихий сделал паузу, чтобы Клыков проникся серьезностью факта.

— Наши люди так по-английски не говорят. Когда я в Лондоне…

— Ну да, тебя ж из Лондона турнули, — зло хохотнул Клыков и закашлялся, а Тихого заметно передернуло.

— Ну, ладно-ладно, — вытер губы платком Клыков, — не отвлекайся. Дело-то плохо… Ладно… Анатолий, надо думать, как из этого говна выбираться. Продолжай.

— А дальше выясняется, что Лукерья Речная в сентябре прошлого года совершила побег из дома и пропадала где-то целый год. Потом вернулась. Неизвестно откуда. Отец для оправдания в школе явно сочинил какую-то тетку в Волгограде. Никакой тетки в Волгограде не существует. Мы проверили адрес. Ложь.

— В розыск объявляли? Милиция что говорит?

— Розыск закончился ничем. Дело закрыли.

— Та-а-ак… Кто родители?

Тихий не стал даже заглядывать в папку. Она так и лежала на столе закрытая. Знал наизусть.

— Отец Николай Речной, тысяча девятьсот двадцать восьмого года рождения, слесарь авиационного завода, на хорошем счету, висел на Доске почета в прошлом году.

— Где проходил срочную? — почему-то спросил Клыков.

— В Белорусском округе, строительные войска. После этого работал на авиазаводе и никуда из города не выезжал. До получения квартиры жил в общежитии рабочей молодежи, где имел связь с комендантом Ковалевой, нашим давним информатором. Никакого интереса к политике никогда не проявлял.

— Работяга. Это труднее. А не врет стукачка?

— Ковалеву мне рекомендовали как информатора, доказавшего полную надежность.

— М-да.

— Интересы Речного: подледная рыбалка, работа на огородном участке, злоупотребление алкоголем, не выходящее за рамки, то есть без прогулов и вытрезвителя.

— Да, тут много не выжмешь. А мать?

— Татьяна Речная, тысяча девятьсот тридцать первого года рождения. В настоящее время недееспособна, после попытки самоубийства.

— Узнала про комендантшу? — скривив рот, пошутил Клыков.

Он явно стал дышать свободнее, ровнее. Сипы исчезли.

— Допрошена заведующая городской столовой номер восемь, где Речная работала поварихой. Работницей характеризуется хорошей, безотказной. Близких подруг не было, но нелюдимой ее не считали. Когда пропала дочь, Речная запила, работу бросила. Полгода находилась в психиатрической клинике на сто первом километре, попытка самоубийства. Потом, по словам завотделением, наступило улучшение, шла на выписку, но наглоталась таблеток три месяца назад. Лежала в коме. После этого не в себе. Персонал соответствующих больниц опрошен, все подтвердили. Проживают Речные по улице Красных Работниц.

— Знаю, это заводские дома. Родные есть? Проверил, что за фрукты?

— Никаких родственников вообще. Оба воспитывались в детском доме по улице Речной, тридцать. В нашем местном архиве сказали, это был спецприемник для детей… репрессированных.

— Для детей врагов народа, — отчеканил полковник. — Личные дела принес?

— Вот это и есть самое странное. Никаких личных дел, Николай Иванович, по тому спецприемнику в архиве нет.

— Да ты что?! Это ж по нашему ведомству. Должны обязательно быть в архиве.

— В архиве предположили, что в сорок втором, когда немцы под городом стояли, многие учреждения документы жгли без разбора. Скорее всего, так они и пропали. В общем, всякие данные о происхождении и родственниках Николая и Татьяны Речных полностью отсутствуют. Единственное, как можно что-то на них найти, это запросить центральный архив в Москве, но это очень долго, их же, наверное, десятки тысяч…

Полковник усмехнулся криво и многозначительно. Тихий только сейчас с удивлением заметил, что Клыков дышит нормально.

— Десятки? Бери больше…

— Вот именно. Тем более не зная точных фамилий… На это нужно время.

— Времени нет! — отрубил он. — Счет у нас с тобой на часы. Ч-черт, ты понял, что Речные — это по названию улицы? Тогда ведь как? Фамилии им, отчества меняли и метрики выдавали новые… Дети врагов за родителей не отвечали. Погоди, улица Речная. Да это же ЗеЗе… Зона затопления. Водохранилище, когда строили… электростанцию в пятьдесят шестом, весь район и затопили. Великое переселение… из зоны затопления, с правого берега на левый. Как эвакуация в войну: по мосту на машинах, с узлами, чемоданами… Мы тогда ходили смотреть, как весь этот поток хлынул, и речка Ворожка — переплюнуть речка — превратилась в море. Стихия. Меня ж сюда из Казахстана перевели как раз в пятьдеят третьем, когда мое хозяйство закрыли…

Тихий знал, что своим «хозяйством» полковник Клыков, состоявший в органах с 1933 года, называл лагерь, «площадью в полторы Англии», где начальствовал много лет и о чем любил вспоминать в компании верных сотрудников. Как начальника его любили. Скор на расправу, но отходчив, без подкожности.

— Ну ладно, время поджимает. Самое главное: девчонку допросил?

— Лукерья Речная допрошена во время обыска в квартире. Полная несознанка: ничего не знаю, английский по самоучителю выучила… Самоучитель мы, правда, в квартире нашли, но невозможно по самоучителю… такое произношение. Семья рабочая, даже книг в доме нет.

— А мать совсем плоха?

— Совсем. Допрос невозможен. То бьется в истерике, то не реагирует. Да и девчонка тоже не совсем в себе. Бормочет про какую-то колоду карт. Осторожно бы надо.

— Пусть наши врачи мать освидетельствуют. Может, горбатого лепит. Эх, при нормальных методах тут работы на полчаса допроса, а сейчас распускаем сопли, противно… А за девчонкой съезди. Здесь ведь и стены помогают, хе-хе…

— Николай Иванович, с девчонкой надо осторожно, — повторил Тихий. — Мне ведь тоже звонили. Из отдела Федора Павловича.

— Вот как! — Полковник посмотрел обеспокоенно и ревниво. — А что ж ты молчал? О чем говорили?

— Со мной говорили, я слушал. Предупредили, что есть осложняющее дипломатическое обстоятельство.

— Что?! Это что за «обстоятельство»?

— Шахиня Пехлеви пригласила девчонку в Тегеран. Официально. Документ пошел по дипломатическому каналу. О существовании Лукерьи, к сожалению, там известно. Это связывает нам руки. Привозить ее сюда не рекомендовано во избежание клеветнического визга всяких вражеских голосов, что в СССР якобы преследуют детей и так далее… За квартирой установлена суточная наружка, никуда не денутся. Муха не пролетит. Завтра, прямо с утра, продолжу допрос на месте.

— Руки, говоришь, связывает? Запомни, Тихий, если они свяжут нам руки, стране конец. Ну, черт с вами. С отцом что? Он-то у нас?

— У нас. Ожидает допроса.

Полковник широко улыбнулся, показав зубы курильщика. Брыли порозовели, и Клыков больше не выглядел покойником.

— Скажи ребятам, чтоб подготовили. Сам допрошу. Чистосердечное признание облегчает участь.

— Николай Иванович, учитывая состояние вашего здоровья…

— Заткнись! Видал я твою работу, молодо-зелено. Эх, что делать будете, когда мы, старики, страну на вас оставим? Все «психология» и чистоплюйство. Оперативный периметр, твою мать, обеспечить не умеют. Позорище.

Сказал уже без гнева, ворчливо и зачем-то щелкнул выключателем зеленой настольной лампы, звучным, как щелчок ружейного затвора. В свете лампы назойливый и тревожный стук часов из механизма, отсчитывающего минуты до взрыва, вдруг превратился в мерное сердцебиение притихшего здания.

— Москве доложим так: раскрыли банду антисоветчиков. Щупальца — за рубежом. Пока из управления пришлют своих архаровцев, мы уже провели работу, собрали улики, допросили, получили признания. Я на этом не то что собаку, целый питомник съел. Это всегда срабатывало. В одном ты дело говоришь: за английский девчонки надо уцепиться, хотя одно это зацепка слабая. Язык-то не запрещен, в каждой школе его учат. Может, она способная такая оказалась?

Господи, что он несет? Лицо Тихого при этом выражало почтительное внимание.

— Раз улик нет, значит, надо их найти, Анатолий! Пойти и найти. Ты меня понял?

Наконец-то старый кретин додумался до очевидного.

— За малолеткой и ее матерью — такую наружку, чтоб муха не пролетела! Чтоб день и ночь.

— Уже сделано, Николай Иванович.

— Эх, Анатолий, ну и задачка: убедить Москву, что алкашка-повариха и ворожский слесарюга — иностранные шпионы. Там ведь не идиоты сидят. Эх, если бы самиздатчики, безродные космополиты какие-нибудь откопались, связи с заграницей там — совсем другое дело, а тут сплошняком «то березка, то рябина», и поэтому только чистосердечное признание этого работяги может нам с тобой помочь. Понял?

Тихий понял. Понял, что дождался момента для главной улики.

— Николай Иванович, при обыске мы обнаружили нечто любопытное. Николай Речной прятал это под ванной. Говорит, что нашел в прошлом году на полу автобуса, когда ехал домой после ночной смены. Но врет плохо: дрожит, заикается.

Кожаная папка наконец открылась, и мягкое «щупальце» положило на стол перед полковником старую истертую фотографию с оторванным краем.

У Клыкова даже удлинилась его по-бульдожьи короткая шея. Уставился, не дотрагиваясь.

— Мать честная! — сказал наконец с радостным изумлением. — Что это за место?

— Кембридж, Великобритания, товарищ полковник, — громко раздалось в кабинете, торжественно, как смертельный диагноз.

— Вот это дело. Вот это дело, Анатолий!

Николай Иванович, наконец, взял фотографию в руки. Перевернул. На обороте — аккуратные иностранные строчки.

— Тридцать третий год. Это ж за год до убийства товарища Кирова. Я как раз в органы поступил. А ну, переведи.

Тихий, не глядя на фотографию, а пристально вперившись в Николая Ивановича перевел наизусть канцелярским голосом, словно зачитывал приговор в суде:

— Моя дорогая Ханна, мы две половины целого. В память о последнем выходном вместе в… «Old Blighty» это значит «добрая старая Англия». До встречи в нашей Promised Land… Это значит «земля обетованная». Люблю вас и буду очень ждать, мои дорогие девочки.

Река. Лодка. Полковнику из лодки улыбалась очень юная женщина с роскошной копной волос, завитых по тогдашней моде мелкой волной. Она сидела с маленьким ребенком на коленях, и ее лицо почему-то показалось Клыкову знакомым. Ребенок тоже улыбался в объектив, но трудно было сказать, мальчик это или девочка. За их спинами, на корме лодки, высился ладный парень с шестом в руках, в буржуйском белом с темной полоской свитере и светлых брюках. Парень держал шест как на той картинке «Святой Георгий убивает дракона», которая нравилась ему в детстве и висела над кроватью давно покойной бабки, богомолки. Парень улыбался напряженно. Поди, удерживать равновесие ему было трудновато. А над ними — мать честная! — мост со стрельчатыми окнами, что терем в сказке, и перекинут он между двумя дворцами, а построены те дворцы прямо в воде.

— Красиво загнивают. Кем-бридж, говоришь? А вот «земля обетованная»? Может, тут зацепка? Израи́ль? Эти же всегда, по всему свету… На всех инструментах играют, на всех языках говорят… Мать с девчонкой о фотографии знали?

— Я уже сказал, Николай Иванович, с матерью говорить бесполезно, а девчонка никогда фотографию не видела.

— Уверен?

Тихому вспомнилось неподдельно ошарашенное лицо девчонки и ее полные изумления глаза, когда ей показали фотографию. Что ее так ошарашило? Тут не простое удивление — нечто большее. Понимание мотивов людей Тихий считал своей самой сильной стороной в работе. Когда отца уводили, цеплялась. Он, конечно, говорил, что все они всегда говорят: «Ты не реви, Лушка, что ты как маленькая, это глупость какая-то. Все прояснится и отпустят. Ну, не реви, слышишь? Мать разволнуется. Лучше обед заводи. К обеду и вернусь. Ну все, отцепись, а то стыдно».

Дочку наверняка любит. Это хорошо, это увеличивает поле его уязвимости, оголяет болевые точки.

— А ты хитрый лисяра, Анатолий. Главное напоследок приберег. Дразнишь старика. Теперь чистосердечку от папаши этого — и полдела сделано. Ты вот что, Валентину сейчас же позвони, Химику, вызови срочно. Скажи, нужен его чаек-болтунчик.

Окончательно оживший Николай Иванович поднял голову, потянул носом воздух и вдруг тихонько засмеялся неожиданно молодым смехом:

— Нет, погоди, я Валентину сам позвоню. Предупрежу, чтобы с дозировкой поосторожнее… Не как в прошлый раз. От «овощей» мало толку, а у нас этот задержанный — единственная зацепка, потому на вес золота.

Николай Иванович медленно поднялся, осторожно ступая, словно не доверяя полу, подошел к темному окну, под которым лежал вверенный ему город в редких дрожащих огнях. Тихий, овчарки и бронзовый Феликс следили за ним.

— Ноябрь, а снега все нет. В прошлом году уж давно снег лежал. Знаешь, мы как в Казахстане говорили? Снег — лучший друг чекиста. Ну все, свободен. Скажи Ганину, пусть ко мне поднимется. Поговорю с Москвой, домой съезжу переодеться и — к ребятам, вниз, за работу. Скажи, чтоб готовили пациента к допросу.

— Николай Иванович, а в московский архив я все-таки запрос направил. Да, там, конечно, непочатый край, но если надо, сам поеду…

— Куда это ты поедешь? Охренел? Ты мне здесь нужен!

Тут же обоих заставил вздрогнуть и оглушил требовательным звоном аппарат прямой связи с Москвой.

— Здравствуйте, можно, я тут посижу? — спросила девочка, войдя в библиотеку.

— Можно, сиди, — ответила Лариса пришелице, отпивая остуженный мятный чай. Она берегла зубную эмаль и никогда не пила чай горячим. Ларисе Семеновне сразу понравилась эта веснушчатая девочка с давно немытыми рыжими волосами (и оттого оттенка темной меди), которая села за столик с журналами под окном, посмотрев на нее взрослым взглядом, и стала рыться в холщовом рюкзачке на пуговице.

Хорошая девочка, хотя и заброшенная, как кошка Муся, которую Лариса Семеновна пугливой и тощей подобрала в подъезде. Интересно, сколько этой рыженькой лет, десять, одиннадцать? Лариса Семеновна подумала, что если бы не аборт тогда, после отпуска в Ессентуках, одиннадцать лет назад…

— Ну что, домой завтра? Соскучилась, наверное, по дому?

Девочка подняла на Ларису удивленные глаза и ничего не ответила.

— Как тебя зовут?

— Луша.

Неожиданно. Полное имя получается Лукерья? Так старомодно сейчас детей не называют. Но вслух Лариса соврала:

— Милое имя.

Луша имя свое терпеть не могла. Лушка-лягушка, Луша-лужа. И угораздило ее так назвать! А все отец. Луша мечтала: когда вырастет, уедет в такой город, где ее никто не будет знать, и скажет, что ее зовут Лариса — хорошее, лисье, рыжее имя.

— А вас как зовут?

— Лариса. Семеновна.

— Повезло.

Это библиотекарю понравилось, и она решила разбавить монотонность дня.

— Давай чай пить, Луша! Я как раз чайник вскипятила. Ты любишь мятный чай?

— Не знаю, не пробовала никогда.

И они там же, на столе под окном, перенеся на стойку журналы (под ними оказалось выцарапано короткое, неприличное слово, которое Луша быстро закрыла своей эмалированной кружкой), стали пить мятно пахнущий отвар. Лариса Семеновна одобрительно заметила Лушкин маневр с кружкой и принесла из-за стойки на стол еще и пачку печений «Юбилейное».

— Ну как, вкусно?

Луше отвар не понравился, но понравилась Лариса Семеновна, поэтому она кивнула.

— Ты любишь читать?

— Не очень.

— Почему же? — воскликнула Лариса Семеновна.

Лушка задумалась. Литературу она считала неплохим уроком в расписании: ей всегда удавалось садиться в дальнем углу класса, где можно было рисовать без особых помех.

— Мне некогда.

— Вот как! Чем же ты так занята?

— Я рисую.

— Одно другому не помеха. Просто ты еще не встретила свою книгу.

— Что значит «мою»?

— Ну, такую… Такую, которую не забудешь, которая станет помогать.

— В чем?

— Во всем. А хочешь, я угадаю, какая книга — твоя?

Лушка пожала плечами.

— Ну, хорошо.

— Только все должно быть честно. Идет?

— Идет.

Лариса Семеновна загадочно улыбнулась, встала из-за стола и пошла к полкам. Лушка отвернулась и стала смотреть в окно на опустевший лагерь. Она подумала, что зимой сюда, наверное, приходят звери и укрываются на верандах деревянных корпусов. Картина в голове ожила, и ей ужасно захотелось это нарисовать.

Но Лариса Семеновна уже шла от полок с какой-то книгой.

— Условие такое. Ты прочитаешь прямо сейчас первые пять страниц, я тебе мешать не буду, и скажешь, угадала я или нет. Только честно.

— Хорошо.

Лушка взяла в руки книгу. Лиса, утка, снег. Фамилия смешная: Мамин-Сибиряк. В школе бы его задразнили. Название «Серая шейка». Вздохнула.

— А хотите, я вас сначала нарисую?

И, не дожидаясь ответа, достала из рюкзака на пуговице блокнотик и карандаш.

— Ну хорошо, нарисуй. С книжкой успеется. Так ты хочешь стать художником?

Луша не ответила и начала ловко рисовать, бросая быстрые взгляды на Ларису Семеновну, которая непонятно почему оробела и оттого немного дурачилась, торжественно и театрально гримасничая, на что Луша не обращала внимания и даже ни разу не улыбнулась.

— Ты левша? — вдруг спросила Лариса Семеновна тихо и сочувственно.

Луша смутилась и так повернула левую руку, чтобы Лариса Семеновна не увидела шрама.

— Иногда. Но в школе нет. А пишу я уже правой — переучилась, и хорошо пишу, — сказала поспешно и с гордостью.

— И как же тебе удалось переучиться?

И так, пока рисовала, Луша, сама не заметив, рассказала Ларисе Семеновне как ее переучивали из левшей…

До самого первого класса родители не замечали, что Лушка — левша. Да и как тут заметишь? Мать с отцом всю неделю на работе, а она в деткомбинате на пятидневке, дома только на выходных, а на субботу и воскресенье у матери то стирки накопилось, то на рынок поехала, то в очередях, а у отца то сверхурочные, то «рыбалка с мужиками». А ела Лушка почему-то правой, как все.

Воспитательница на пятидневке Алл Георгиевна (самая лучшая!) никогда ее за леворукость не ругала, и поэтому Лушка понятия не имела, что она дефективная, а узнала это только от Клары Петровны, когда пошла в первый класс. Там все и обнаружилось в первый же день: правой получалось ужас что, а левой — как у всех.

В школе больше всего тосковала Лушка по Алл Георгиевне. Молодая, веселая, только что из института, большая выдумщица, она рассказывала интересные истории. Особенно хороши была истории про доктора Гулливера, который попал в страну к маленьким человечкам, а еще про Робинзона, который сбежал из дома на корабле и оказался на совершенно пустом острове, без людей, как пионерский лагерь после третьей смены. Вот все это Лушка и рисовала, мечтая когда-нибудь тоже уплыть далеко-далеко. Алл Георгиевна Лушкины рисунки любила и прикнопливала их на стенку, чтобы все видели.

— И ты не побоялась бы жить на необитаемом острове одна? — вдруг спросила Лариса Семеновна.

— А что там страшного? — ответила Лушка, не поднимая головы. — Я в «Клубе кинопутешественников» такие острова видела. Море, песочек, пальмы с ананасами, бананы, и никто не мешает. И никакой школы. Главное, чтобы была пресная вода. Нет, необитаемый остров Лушку бы совершенно не испугал.

Так вот, когда обнаружился Лушкин дефект, мамку вызвали в школу. И они стояли вместе посередине кабинета директора, как на картине «Допрос коммунистов», что и сейчас висит в актовом зале. Стоя с опущенной головой, Лушка старалась не наступить на солнечного зайчика на паркете, и ей казалось, что были они там втроем: она, мамка и солнечный зайчик. Мамка страшно волновалась и все поправляла и поправляла свои немытые волосы, засовывая их под прозрачный платок. Поднимая руку, она невольно показывала пятно на локте «хорошего» платья, которое к тому же, оказывается, слегка разошлось в подмышке по шву, но мамка этого не видела, а Лушка и учителя видели. Солнечный зайчик вскоре предательски исчез.

За столом восседала директрисса, Нина Константиновна, строгая, сухая женщина, из-за увечья прозванная Костяная Нога. Одна нога у нее была короче другой, как все говорили, из-за «полимилита», поэтому она носила огромный, коричневый ортопедический ботинок. Завуч, усатый Павел Кузьмич Громов, преподаватель гражданской обороны и НВП (по кличке Калаш), в защитной гимнастерке и брюках хаки, облокотился на подоконник и время от времени зорко поглядывал вниз, на школьный двор. Справа от стола Нины Константиновны сидела, сложив руки на груди, Клара Петровна.

— Товарищ родительница, а ведь ситуация серьезная. У нас однажды из-за левши ЧП произошло, — сказала она, как рентгеновским лучом пронзая насквозь Татьяну, словно виновата в том ЧП была она. — Причем случилось это на мероприятии в честь дня рождения Владимира Ильича Ленина, в присутствии комиссии облоно, понимаете?! — Клара Петровна трагически понизила голос, словно объявляла о начале войны. — В присутствии комиссии Селиванов из пятого «б» со сцены отдал пионерский салют… левой рукой. Весь строй салютует правой, а он, всем наперекор, упорно — левой, левой и левой! Ломает весь строй, все единство! А в зале — завоблоно… Противопоставление себя коллективу. Чей педагогический просчет? Наш. Представляете?

Повисла тяжелая пауза: воспоминание об этом было мучительным для педсостава.

— Да, Клара Петровна, и ведь сколько мы репетировали, вспомните, сколько ему говорили! — подхватила Нина Константиновна. — Комиссия внесла это в отчет, и мне пришлось краснеть на заседании. А это честь школы. Так и стоит перед глазами: Селиванов со своей левой рукой. И на сигналы не реагирует.

— Нам такие инцинденты не нужны. Мы коллективистов воспитываем, — подытожила Клара Петровна.

Голос Нины Константиновны звучал проникновенно и скорбно:

— Меры, товарищ родительница, надо принимать уже сейчас. Вам любой врач скажет, у левшей полушария мозга развиваются иначе. Вы же не хотите, чтобы ваша дочь стала совсем дефективной?

Татьяна похолодела.

— Девчонкам-то еще ничего, а вот для армии левша — беда, — хрипло изрек от окна Павел Кузьмич, за спиной и над головой которого плыли облака, похожие на паруса Гулливерова корабля.

Все посмотрели на него с немым вопросом.

— Затвор-то в автомате где? — пояснил он, демонстрируя обеими руками воображаемый автомат. — Справа. А если призывник левша, гильзы куда при стрельбе летят? В лицо бойцу, вот куда. К строевой негоден. Кому он такой нужен?

Лушке тогда стало страшно. Вдруг война, и придется идти в партизаны, как Зоя Космодемьянская, а бесполезная дефективная Лушка даже стрелять не сможет! В классе висела картина: девушка с автоматом зимой скрывается от гитлеровцев за избами. Лушка заплакала. У матери голос дрожал, она заикалась.

— Она переучится, товарищи учителя… Клар Петровна. Обязательно переучится. И отец возьмется, и я… Умрем, а переучим. Слышь, Луш?

Клара Петровна смотрела одновременно брезгливо и печально.

— Что скажешь, Речная?

— Пере… учусь, я переучусь! — всхлипывая всем своим тощеньким форменным платьем и борясь с предательски вытекающей соплей, заверила Лушка.

Лушка любила, когда мамку это отпускало, и она опять становилась нормальной, любила, когда отец, заговорщически подмигнув Лушке, спрашивал мамку, придя с работы:

— Ну что, Танюха, несунья моя, каких харчей сегодня у государства спиздила?

И пытался обнять за толстую спину.

А мать делала страшные глаза и стегала его вафельным полотенцем:

— Тише, дурак.

И они смеялись.

Спали родители в «большой комнате», на диване-кровати, который давно сломался и, став просто кроватью, стоял раззявленный под синеватым покрывалом, которое красиво называлось «жаккардовым».

В выходной или на праздники родителей звали соседей, дядь Леху с тетей Ритой, или приходили какие-то папкины приятели с завода, и все они громко квасили на крошечной кухне, но Луше это совершенно не мешало. Она любила, когда ее оставляли в покое, да и свое леворукое художество она прятала: когда кто-то входил, научилась молниеносно перекидывать карандаш в правую руку и притворяться, что нормальная.

У нее была своя комната, длинная и узкая, как отцепленный вагон, с белой железной кроватью, шкафом и настоящей партой, которую откуда-то притащил отец. Парту покрасили, но на крышке все равно было видно глубоко вырезанное имя «Федоръ». Гости, конечно, шумели, но это не будило ее. «Лушка молодец, спит как пожарник», — хвалила ее мать.

И Лушке было приятно. Хвалили ее редко.

А один раз они даже поехали на море. Город назывался Керчь и остался в памяти горько-соленым, огромным и пугающим морем, песком на зубах, запахом вареной кукурузы и спортшколой с кроватями, которая называлась «обсерватор». Поезд был шумным, переполненным, его качало, как, наверное, качает корабли, и Лушка спала на самом верху, на багажной полке, как книжка. Ей там нравилось, и она придумывала, о чем бы была книжка, если бы она ею стала. Сверху она видела всех, а ее на полке, которая кисло пахла чужими чемоданами и горячей пылью, никто не видел.

Вагон назывался красиво — «плацкартный». Люди шумно разговаривали, смеялись, пили водку и пели, а поезд упрямо выстукивал «скоро-скоро-скоро́», «скоро-скоро-скоро́». Утром, чуть свет, мамка разбудила Лушку, пощекотав ей пятку:

— Лушка, заяц, вставай скорей! Море! — И они рванулись к окнам с той стороны, где показалась бесконечная синь.

И весь вагонный люд, большей частью люди степные, лесные, равнинные, проснулись, засмеялись, зашумели и, несмотря на рань, вытягивали шеи к окнам, за которыми появилось море, неподвижное от своей огромности. Никакие картинки не могли бы это передать. Все мелкое: дома, полустанки, деревья — неслось и проносилось, а море оставалось неподвижным.

Потом весь их плацкартный вагон ел холодные крутые яйца с солью и хлебом, и в вагоне стало пахнуть совсем неприятно. Пассажиры пили темный чай с кусочками сахара. Они красиво таяли в стаканах, засунутых в дребезжащие железные подстаканники, и незнакомые люди разговаривали, словно всегда друг друга знали. Все стали вдруг какими-то счастливыми, как перед Новым годом, и угощали друг друга салом, вареньем, холодной курицей. Лушка подумала, все это потому, что они увидели море. И с того момента уже не могла дождаться, чтобы войти в него самой — недалеко, по щиколотку, а то страшно.

В Керчи они поселились в замечательном абрикосовом саду, в деревянном сарае с окном. В сарае стояли раскладушки и грубо сколоченный стол, а вместо пола была утоптанная земля, покрытая полосатыми половиками. И был садовый кран с мягкой, вкусной водой, под которым они умывались абрикосовыми утрами, звенящими от птиц. Папка говорил, что им очень повезло найти такое жилье, так как ехали они дикарями. И она смеялась, и представляла папку с перьями на голове.

Абрикосы были маленькими, но очень сладкими, прятались в зелени и назывались «жердели». Квартирная хозяйка, баб Оля, разрешала Лушке срывать жердели прямо с ветки. Ничего вкуснее Лушка никогда не ела. Целыми днями баб Оля варила из них варенье тут же в саду, поставив латунный таз с ручкой на железную печку, которую топила сухими абрикосовыми ветками. И давала Лушке пенки, вкусные. А потом продавала варенье на рынке.

Баб Оля жила в своем одноэтажном доме с желтыми резными наличниками и желтолицым сыном-инвалидом Петенькой, очень большим и страшным. Он сидел у окна в своей каталке с велосипедными колесами и иногда нечеловечески ревел и порывался встать, но не мог, как будто его держал кто-то неимоверно сильный и невидимый. Лушка его тайком нарисовала, но на рисунке Петенька получился совсем не страшным, а грустным и квадратным, как Брежнев из программы «Время».

С утра и на целый день они уходили на большой песчаный пляж, где папка все-таки научил ее плавать. И мамка тогда этим болела редко, да еще, как оказалось, умела плавать и заплывала дальше папки, не боясь никаких медуз.

Все было здорово ровно до того вечера, когда у набережной в темноте начало светиться море. Фос-фо-рес-цировать. Это Лушу здорово напугало, и у нее появилось предчувствие, что что-то нехорошее случится, но об этом никому не сказала. Она уже знала: когда все так сказочно хорошо, потом обязательно бывает плохо. А через день или два выяснилось, что в городе холера. Их заперли на две недели в «обсерватор»: в спортивной школе поставили сотни раскладушек прямо в зале, по верху стены протянули колючую проволоку и никуда никого не выпускали. Родители сказали: «Так надо», и она успокоилась. Было жарко, ночью люди громко храпели в огромной «спальне» с белым полом, расчерченным спортивными кругами и полосками. И вся еда, которую им давали, была белой: манная каша, рисовая каша, молочный суп, кефир. Только это она и запомнила — белизну. А потом их выпустили. У них холеры не оказалось, а в городе она продолжалась, о чем перешептывались взрослые. Об этом почему-то нельзя было говорить громко.

Потом они ехали обратно в Ворож на деревянных полках в вагоне, где тюфяков им не дали. И полку ей пришлось делить «валетом» с мамкой, потому что поезд был переполнен. Тогда отец надул ее резиновый круг с осьминожками и положил ей под голову, мамка обернула круг своей блузкой, и Лушке опять стало хорошо, потому что блузка пахла солнцем и мамкой. А папка и вовсе остался без полки, и всю ночь курил, смеялся и пил вино с проводником, толстым краснолицым грузином в его «купе» около постоянно запертого туалета. А на станциях через открытые окна тянулись черные от загара руки с желтыми кукурузой и дынями, и весь вагон пах дынями и кукурузой. И все стало опять разноцветным, что Лушке ужасно нравилось, но одно не давало покоя: ночное свечение и память о том страхе, который продолжал заползать в сны. Когда все в вагоне уснули, она осторожненько, чтобы не разбудить мамку, подтянула к себе рюкзачок с карандашом и блокнотом, которые всегда носила с собой, села поближе к тусклой лампочке и это светящееся море нарисовала. И поняла: если нарисовать страшное, оно становится нестрашным. И спала хорошо, без снов.

А этот учебный год, несмотря на августовскую радость обретения Алисы, начался для Луши совсем плохо. Сурок играл на площадке в футбол ее новым портфелем и сломал замок, потом высыпал из него в грязь все ее рисунки: и Алису в лодке на реке, и зубастого Чеширского Кота, и Безумного Шляпника.

Сурок не учел одного: Луша теперь была не одна. У нее теперь была Алиса. Книгу, неожиданно подаренную ей судьбой, она даже специально не заучивала, так получилось.

А потом Лушка открыла в себе удивительное свойство: в самые трудные жизненные минуты она становилась Алисой и на все смотрела со стороны и немного сверху.

«Сурок — это просто тот младенец, которого избила Герцогиня. Вот оттого он и превратился сначала в поросенка, а потом и в такую свинью».

Луша засмеялась, вспомнив уродливую Герцогиню. «Лупите своего сынка за то, что он чихает». Чувство, что во всем этом ее вина, заменилось ненавистью к обидчикам. Сурку труднее стало доводить ее до слез. К тому же один раз он сам пришел в школу с лиловым жгутом через лоб и глаз, и выяснилось, что отец сечет его смертным боем своим солдатским ремнем с латунной пряжкой.

…А потом, однажды, собирая свои испачканные рисунки с асфальта школьного двора, Луша спокойно посмотрела на Сурка снизу вверх и вдруг сказала: «Твой отец тебя когда-нибудь убьет».

И вдруг поняла, что попала в самую мягкую сердцевину его страха: выражение сурковских глазок стало испуганным. Впрочем, он быстро пришел в себя и начал пинать ее портфель с еще большим остервенением.

Луша ошибалась. Сурка убьют только в армии, перед самой демобилизацией.

Но в тот злополучный день, когда Куриная Жопа перед праздниками пришла к ним с проверкой «жилищных условий учеников», у мамки все началось так стремительно, что это поразило и испугало даже бывалую Лушку.

Матери дома не было: после работы она каждый день стояла где-то в очередях за тем, что из столовки принести не могла, а Лушка, как обычно, тайком рисовала запретной рукой. Она давно уже оставила всякие попытки научиться рисовать правой. Всему остальному через не могу, но научилась, а с рисованием — настоящим рисованием — не выходило никак, словно при этом отключалось что-то важное в голове, чему левая рука служила проводником. Поэтому Лушка стала жить двойной жизнью и, оставив позади все муки совести, даже полюбила волнующее ощущение своей тайны. Тем более что одна дома она оставалась все чаще.

В тот день она, разложив тоненький альбом на своей парте «Федоръ», рисовала историю Зои Космодемьянской, но с необычным финалом. О Зое им подробно рассказывала Лидь Васильна на классном часе, посвященном Дню Победы. Рассказывала хорошо, как очевидец.

— Эти изверги раздели Зою догола! А мороз минус двадцать! И вот она, голая, босыми ногами, идет к виселице по снегу! — Глаза Лидь Васильны стали темны от скорби, и она изображала, медленно переставляя свои толстые ноги в серых полусапожках, как именно Зоя шла. — Она шла, истерзанная девочка, а ноги босые, отмороженные, распухшие! За нас с вами шла!

Мальчишки сидели не дыша. Девчонки всхлипывали. В окно издевательски щебетали глупые птицы. Луша чувствовала ступнями колкий лед, сопереживая Зое.

— Она погибла за нашу свободу и счастье нашей Родины. За вас вот, которые здесь сидят! Готовы ли мы быть верными Родине и защищать ее, как Зоя? Достойны ли мы оказались ее подвига? Стоило ли за нас погибать? Нет, не стоило… — скорбно качала она головой, — взять хотя бы результаты контрольной, последней в четверти…

Хоть бы мать подольше не возвращалась, успеть бы окончить рисунки! Застукав Лушку несколько раз с карандашом в левой руке, мать сразу сильно грустнела и глубоко задумывалась, но ничего не говорила. А Лушка знала: когда мать сильно грустнеет и глубоко задумывается, жди беды.

Рисунков получилось пять. Вот голую синеватую Зою Космодемьянскую с табличкой на груди ведут к виселице. Вот ей накидывают на голову петлю. Вот она, Лушка, замечательно стреляя из автомата правой рукой, точной пулей перебивает веревку, и убитые фашисты валяются на снегу с удивленными лицами. Вот Лушка закутывает спасенную Зою в «жаккардовое» одеяло, и они уезжают на немецком мотоцикле с коляской в партизанский отряд. Вот она в Москве, где за этот подвиг Лушке выдают специальную кругосветную путевку, разрешающую объехать весь мир. Куда хочешь, туда и езжай. Хоть в Англию к Алисе. И она едет на поезде, конечно, в Керчь, а оттуда отплывает на белом пароходе в кругосветное путешествие. И у моряков золотые пуговицы.

Как раз на кульминационном моменте отплытия парохода раздался звонок. Лушка думала, что это мать вернулась. Хотя у нее и был ключ, но она могла его и потерять, как уже не раз бывало.

Засунула рисунки в парту, побежала к двери, открыла и обомлела. На пороге стояли Лидь Васильна и старший школьный пионервожатый товарищ Костя, как всегда, в белой рубашке и синих брюках со стрелками — красивый, как комсомольцы на плакатах в Ленинской комнате, но с волосатой родинкой на румяной щеке.

— Родители дома?

— Не… нет.

— Здравствуй, Речная. Мы с плановым домашним визитом. Когда родители с работы приходят?

— Не знаю. Обычно поздно.

— Ничего, подождем.

И они, слегка отодвинув Лушу, вошли.

Лушка от растерянности предложила им чаю. Лидь Васильна согласилась. Костя осматривался брезгливо, на табуретку опустился с опаской, сначала обтерев рукой. Потом Лидь Васильна обошла квартиру (чего там было обходить!), даже в ванную заглянула, но в парту заглядывать, к счастью, они не стали, хотя Лушка беспокоилась: она не хотела, чтобы увидели ее рисунки с повешенной голой Зоей.

Лидь Васильна делала какие-то пометки в блокноте, который достала из потертого кожаного портфеля, водрузив его на кухонный стол и металлически звякнув замком.

Осмотром квартиры классная осталась довольна.

— Ну что ж, условия вполне удовлетворительные. Место для уроков в наличии. И даже комната своя. Прямо по-буржуйски, — пошутила. — Другие учащиеся имеют куда хуже условия, а учатся лучше. В чем причина, Речная, а?

Лушка стояла, привычно потупив голову и привычно пропуская половину мимо ушей.

Лидь Васильна допила чай, съела два печенья, спрашивала, какой распорядок дня в их семье в будние дни и по выходным и проверяют ли ее родители уроки, бывают ли пьяными, не дерутся ли мать с отцом. «Проверяют, не бывают, да вы что?!»

Все отметили в блокноте, не дождались и ушли. Товарищ Костя вообще ни слова не проронил, не ел и не пил.

Мать вернулась затемно, нагруженная авоськами и, услышав о посещении, затряслась как осиновый лист. Бросила авоськи и даже не стала собирать раскатившиеся по коридору консервные банки («кильки в томате», вкусные).

— Все осматривали, говоришь? Ты их одних оставляла? Оставляла? Говори! — прошептала мать в непонятном ужасе.

— Да нет, вроде. Они чай с печеньями пили. Лидь Васильна в уборную сходила, вот и все.

— В уборную?! — Лицо у матери побелело.

— Да что ты, мам? Унитаз чистый был, ты не думай, я щеткой пошуровала… Условия, записали, «удовлетворительные». Ты что перепугалась-то так?

Лушка ничего не понимала: неужели мать всерьез подумала, что Лидь Васильна с товарищем Костей могли что-то у них утащить?

Мать шептала, и глаза ее бегали по комнате, словно искали выход.

— Записали, говоришь… Куда записали?..

— В блокнот…

Мама посмотрела затравлено.

— Записали… В блокнот… Нашли. Знают, все знают!

— Мам, ты успокойся, они полчаса, наверное, посидели и ушли…

Не дослушав, не раздеваясь, прямо в ботах, мамка бросилась в ванную, закрыла за собой глухую дверь, и Лушка услышала какой-то шорох, как будто она там что-то лихорадочно искала.

Когда вышла, руки у нее тряслись, она шептала:

— Видели, все видели…

— Мам, да что случилось?

— О чем они спрашивали?

— Как живем, спрашивали, проверяете ли с отцом мою домашку, дневник. Сказала, проверяете.

— Расспрашивали… домашку… Лушенька, дорогая, несмышленыш мой… не учителя это были.

— А кто? Мам, да ты очнись! Ты же знаешь Лидь Васильну, на родительском собрании видела, это классная наша. Они в конце четверти у всех по домам ходят, проверяют жилищные условия. И к Катьке из второго подъезда приходили на прошлой неделе.

Про Катьку она наврала, чтобы успокоить мать.

— С обыском приходили… Предупреждение. Что знают обо всем. Значит, в любой момент…

— Мам, что у нас брать-то?

— Не учительница это. Предупреждают… Недолго осталось…

Мать притянула похолодевшую Лушку к себе, усадила на скрипнувший и накренившийся диван, крепко, до боли, обеими руками прижала к себе. Горькие слезы так и бежали по ее лицу.

— Мам, ты что? Точно Лидь Васильна была. И портфель ее. Я этот портфель у нее сто лет знаю. Плакать-то не о чем. Ничего же не случилось. Они ко всем ходят. К Катьке вон…

Мать словно не слышала.

— Но ты не бойся. Тебя я не отдам. Уговорю. Умолю, на колени стану…

— Мам, какие колени, да кому мы нужны! Успокойся. Праздники скоро, парад. Можно мне два рубля на шары?

На самом деле Лушка хотела закатиться в магазин канцтоваров и художественных принадлежностей, любимейшее место в городе и подкупить рисовального угля.

Лушка тихонько высвободилась, включила в вечно темном коридоре свет и стала собирать раскатившиеся консервные банки.

— О, и шпроты, мои любимые!

Мать не отвечала, а, зажав виски пальцами, раскачивалась, сидя на диване, словно стряслась беда.

Собрав банки с пола, Лушка раскладывала их по полкам в кухне, когда услышала шаги матери в прихожей и как хлопнула за ней входная дверь.

Наказание Лушки за вопиющее нарушение школьной формы происходило так. Куриная Жопа позвонила прямо начальнице Татьяниной столовой посреди рабочего дня, и та заорала в клубящиеся пары кухни из распахнутой двери подсобки-кабинета:

— Таньк, тебя в школу вызывают, да не задерживайся. Утреннюю раздачу на завтра готовить некому.

— Зачем вызывают-то? Что случилось?! — с расширенными глазами спросила Татьяна и, отведя руки за спину, уже нервно дергала тесемки синего фартука, которые никак не развязывались.

— Не сказали. Давай, живо! Одна нога здесь, другая — там. И сразу обратно. И так прогулов у тебя накопилось. Смотри у меня, вылетишь как пробка со строгачом дисциплинарным.

Татьяна, так и не сумев развязать фартук, набросила свое «семисезонное» в катышках старенькое пальто прямо на кухонную спецодежду и понеслась в школу под тучами, угрожающими дождем.

Она совсем маленькая была, Танька, когда Николай увидел ее в детдомовском коридоре. Голова обритая, с родимым пятнышком на затылке, как чернила кто пролил. У него возникло странное желание дотронуться до этого пятнышка. Но это было бы слабостью, а слабаков он презирал, их все били.

Девчонка стояла у окна и плакала. Слезы огромные. Колька и не знал, что бывают такие огромные слезы, даже у девчонок. Он все понял. Новенькая.

— Каши не досталось?

Она быстро закивала, слезы быстрее покатились со щек. Ей третий день не доставалось еды: отталкивали и отталкивали в конец лысоголовой очереди, что выстраивалась к столовскому окошку. А когда она протягивала миску, то, кроме серого киселя, в столовке уже ничего не оставалось. Девчонка смешно картавила и часто замолкала, будто вспоминала слова. Колька был на голову ее выше, старше и дрался с такой отчаянностью, что никто с ним не связывался.

— Ты что, с луны свалилась? Тут стоять да ждать — с голодухи подохнешь. А в очереди толкаться надо. Зовут-то тебя как, Пятнистая?

Она ответила странно:

— Сказали, что Таниа.

И спросила совсем несуразное:

— А сумочку мою будут вернуть? Зеленую. Я от мами без спроса взяла.

И опять заревела.

— Ну и дура же ты, Пятнистая. Какую сумочку, ты что?!

Он прятал за грубостью это непонятно откуда взявшееся желание ее защитить. Про себя прозвал ее Пятнышком.

На следующий день в столовке он взял Таню за лапку и втащил в очередь перед собой, заявив:

— Это сеструха моя. Отвали.

Таня больше не голодала.

Она была странной, глупой, не понимала самых простых вещей, плохо выговаривала слова и нуждалась в его защите, и он, грубя и ворча, с радостью отдавался новому чувству нужности кому-то, словно она и вправду была сеструха. Ему очень нравилось это недетдомовское слово.

Их детдом с колоннами у входа прятался в большом старом саду: яблони, вишни, груши, разросшийся малинник и остатки старого мраморного фонтана, посреди которого когда-то сняли буржуазную наяду, а поставили белую цементную пионерку, отдающую салют.

Только старшие и сильные воспитанники имели право на все плоды сада.

Однажды Колька набрал малины и принес ее Пятнышку. Это было в темном пустом коридоре, у мастерских.

И вот тогда Танька вдруг обхватила его и прижалась всем своим тщедушным существом. И это было самым острым его первым телесным ощущением: прикосновение, объятье, теплое сердцебиение рядом. Колька стоял оторопело, с малиной на ладони, спелой, свежей, истекающей сладкой кровью, не в силах шевельнуться от такого наслаждения, что хотелось плакать! Он и не знал, что так бывает. И запах той малины Николай долго помнил.

Последний раз в жизни обнимали его много лет назад, в заснеженном лесу. Колька жил всегда готовый к отпору, а тут почувствовал, что напряжение, о котором он и не думал и не знал, отпустило, а давно забытая память вдруг вернулась, и впервые за долгие годы он счастливо и беззвучно дал волю влаге из глаз. Никто не видел их объятий, а его слез не видела даже Танька. И в мире были только полутьма, малинный дух и счастье.

…Однажды Танька ночевать не пришла, и Николай утром побросал в чемодан забывшие утюг сорочки, чистые и грязные трусы, бритву, выгреб из кармана и оставил на столе комок мятых пятерок и ушел с концами к Зинке, комендантше общаги рабочей молодежи.

Комендантша Зинка давно намекала, приблизив яркий рот, что негоже хорошему мужику пропадать. Молва быстро пошла по заводу и соседям. Его оправдывали, Таньку винили во всем.

Николай втайне надеялся, что его уход встряхнет ее, разбудит. Оживет Танька. Одумается. Поймет, что все теряет.

Он ждал, что придет жена под окна Зинкиного общежития, будет кричать, упрекать, ругаться. Заплачет, позовет вернуться. И тогда, как знать, может, получится ее «зашить» от пьянства, и все еще склеится?

Он все ждал, а Танька не приходила. Вот так плюнуть, вычеркнуть, словно и не было его никогда!

Случайно, он увидел жену на улице. Трезвая, истощенная, с опухшими веками, без шапки, седая, она шла куда-то в задумчивости по утоптанному утреннему снегу и курила.

Догнал.

— Как живешь-то, пьешь на что?

Подняла голову, как слепая птица.

— Хорошо живу, Коленька. Ты не думай.

И пошла дальше, безумная, пропащая, родная.

Зинка надоела ему до черта разговорами о пальмах и Крыме, куда, подкопив денег, мечтала переехать к дядьке с «жигулями», ветерану внутренних войск.

Тогда он еще встречал Татьяну на улицах. Даже себе не признавался, что ищет этих встреч.

А потом она исчезла.

Алкаши только пожимали плечами на его вопрос: они относились к смерти, как относятся к ней солдаты на передовой: их ряды постоянно редели — собутыльники замерзали в снегу, гибли под колесами автобусов, на трамвайных рельсах.

Чувство вины и дурацкое желание увидеть Таньку становились все сильнее. Наконец, он не выдержал, смирил гордыню и пошел на Красных Работниц сам.

Квартира, чего он и боялся, встретила его чужими запахами и нежилой слепотой темного коридора. Кухня без холодильника казалась челюстью с вырванным зубом. Исчезли и диван, и стол со стульями. Посреди комнаты, точно по центру, стояла одна только кухонная табуретка. Над ней петлей свисал голый провод от люстры. Только в Лушиной комнате — железная кровать и парта.

Вот и все, что всего за шесть месяцев осталось от их жизни. Больше он туда не ходил.

Красок у Котельщика было видимо-невидимо. Все ими вокруг было заляпано от пола до потолка. Татьяне это почему-то нравилось. На одном оконном стекле Котельщик нарисовал квадратное ярко-синее солнце с лучами, а другое окно он постоянно протирал и держал очень чистым, под ним стояла подставка с его картинами.

В общем, Котельщиком он оказался необычным. Водка у него всегда водилась. Пил он понемногу, но весь день, не напиваясь, однако, никогда не бывая трезвым. Таня все гадала, сколько ему лет, но не спрашивала. Борода его старила очень.

Жил один среди труб, вентилей со всякими мудреными приборами. Странно было видеть меж этого горячего железа обычный стол, диван, полосатый матрац на полу рядом с мойкой. Еще у него была походная газовая плитка на верстаке и кафельная подсобка с унитазом и шлангом из стены — душ. Вся одежда висела на гвоздях или вентилях. А под чистым окном стояла деревянная подставка, на которой он рисовал свои картины, зачерпывая кистями краску с заляпанной фанерки с дырочкой для большого пальца. Чудно́. Готовые картины стояли лицом к стене и были накрыты заляпанной серой мешковиной. Он не любил, когда Татьяна ее приподнимала, она и перестала.

Доверие к нему и какое-то сродство Татьяна почувствовала сразу, хотя был он человеком образованным и самым странным из всех, с кем Таню когда-либо сводила жизнь.

Однажды, очнувшись ото сна, она увидела, что Котельщик рисует ее, спящую. Рассердилась и крикнула, чтобы перестал.

Он перестал. А Татьяна уже пожалела: живет у него из милости, еще и ершится. И чтобы загладить свою грубость, рассказала ему свою беду. И про то, что с Лушей сотворила, чтобы ее спасти, но не спасла, а потеряла. И что ищет ее каждый день. И только про то, что знает, кто и за что ее взял, говорить не стала.

И как-то так увлеклась Татьяна, намазывая масло на черный хлеб, что даже про имя свое рассказала.

Что было у нее другое, настоящее, в детстве. И что во сне она его слышит ясно. Голоса — мужской и женский — зовут ее во сне по имени. Но, проснувшись, напрочь забывает. И что она загадала: если вспомнит, то будет она, Татьяна, прощена. За все прощена. И Луша тогда найдется.

— За что прощена? Что же такое ты натворила?

Спохватилась. Едва не сболтнула лишнего. Это нельзя. Прогонит. Вместо этого сказала другую правду: что такую мать, как она, убить мало.

И боялась, что он кивнет. А он не кивнул.

Надолго она у Котельщика задержалась. Не гнал, все слушал.

И совсем уже заветное ему рассказала, что у нее тоже карточка красивая была, что от Николая всю жизнь скрывала: про мост, про лодку, про диковинные дома в воде. То ли похвастаться хотела перед Котельщиком, то ли показать, что не совсем проста. Но про людей ничего говорить не стала. Сказала: пустая лодка, и все.

Котельщик внимательно слушал, никогда не перебивал, ни о чем не расспрашивал. Правильно слушал.

А когда про карточку он услышал, у него прямо глаза расширились. Загорелся. «И откуда у тебя она? И где она сейчас?»

Ответила: нашла. Шла и нашла.

Не поверил. Ну и ладно.

И чтобы загладить неловкость, тут же рассказала, что затолкала жестянку с карточкой под ванну, к самой стене, с собой не взяла, иначе точно потеряла бы, как ключ, или отнял бы кто-нибудь. А на двери теперь бумажки с лиловыми печатями. Милиция, наверное. Татьяна с тех пор боялась и близко к квартире подходить.

Он заставлял Татьяну опять и опять описывать все, что было на карточке. Про людей в лодке она, конечно, молчок. Но словами ей было трудно, словами не горазда, только измучилась. Тогда хлопнула она стакан, чтобы пальцы не дрожали и взяла карандаш в левую руку. Котельщик вперился молча, с любопытством. Никогда так раньше не смотрел. Сначала пальцы были как деревянные. Хоть плачь. Но постепенно память вливалась в руку и нарисовала все так, как там, на карточке. Она же каждую черточку там помнила. Реку, терема, мост, лодку. И пустую лодку.

Точно все получилось, она даже сама не ожидала. Все нарисовала. Он взял картон, вперился и спросил, заикаясь:

— Кто т-тебя так рисовать учил?

А раньше вроде не заикался.

Она засмеялась:

— Этому ж разве учат? Оно само. Вот только рука плохо слушается.

Видела, что угодила, что доволен Котельщик, и была рада хоть так отплатить за харч и за спасение.

Николай сначала не узнал лицо на подушке с синими штампами «Минздрав СССР». Одутловатость и краснота исчезли. Веки с синими прожилками подрагивали. Бледные скулы выпирали с вызовом потолку. Словно все наносное стаяло, и Танька стала похожа на себя, детдомовскую, давнюю. Он подошел ближе, дотронулся до ее руки пальцами, черноватыми от въевшегося металла. «Танька. Пятнышко. Слава богу. Жива!» Он зачем-то поправил седые волосы у нее на лбу. С облегчением почувствовал, что лоб теплый.

В палате, освещенной флюоресцентной лампой под потолком, было еще несколько существ непонятного возраста. Лица серы и измяты, как плацкартные постели. Все они поражали сходством, когда лежали вот так, синхронно подрагивая веками, словно всем им показывали что-то одно, где-то там между жизнью и смертью.

Только одна койка под большим окном с торчащими болтами была пустой и смятой.

В окно уже налили синей тьмы, но вряд ли было позднее четырех.

Николай присел у Татьяны в ногах. Не отрываясь, смотрел. Эх, Танька-Танька…

И вдруг услышал за спиной громкий, веселый голос.

— Инструмент с коническим режущим лезвием твердого сплава. Применяется в промышленности. Пять букв по горизонтали.

Он обернулся и увидел странное существо в мужской пижаме с огрызком карандашика и газеткой в руке. Голова у существа тряслась, отчего казалось, что огромные, навыкате глаза могут случайно выскочить и покатиться по полу. У существа был кривой мясистый нос и ноздри в белесых шрамах.

— …инструмент с коническим режущим лезвием твердого сплава… Что это, вы не знаете? — повторило веселое существо, у которого, несмотря на мужскую пижаму, была объемистая грудь и красивый, молодой женский голос, как у диктора радио, который никак со всем остальным не вязался.

— Инструмент с коническим… режущим? Ф-фреза, — ответил Николай оторопело.

— Спасибо, именно так, все совпало, товарищ гегемон!

— Я к жене сюда. Татьяна Речная, — решил сразу расставить все по своим местам Николай, держа ухо востро.

— А я Вероника Викентьевна, математик. Бессимптомная вялотекущая шизофрения с трехлетним стажем. Будем знакомы.

Она положила крошечный огрызок карандаша в кармашек пижамы и протянула крепкую, горячую руку. Николай пожал.

— Судя по ситуации, вы принц.

— Я инструментальщик пятого разряда, — веско ответил он этой психической на всякий случай.

— Да, в вашей экспертности я уже убедилась. «Фреза» точно подтвердила девять букв по вертикали. Разве вы не видите иронии ситуации? Заколдованное аминазином спящее царство, суицидная принцесса с абстинентным синдромом, и вы, принц пятого разряда, пришедший ее разбудить. У вас случайно нет папирос?

Он протянул ей пачку. Она засмеялась, очень женственным жестом спрятала пачку на груди и уселась на своей смятой кровати. Панцирная сетка скрипнула.

— Это поинтереснее кроссворда. Часы посещений давно кончились. Как вас пропустили? За взятку, конечно?

— Ничего не за взятку. Доктор лохматый пропустил, — ответил Николай, отирая лоб от пота несвежим платком. В палате было натоплено.

— Вы пальто сняли бы. Здесь жара. Значит, доктор Мунк проявил к вам особое расположение. С чего бы это? Ну да ладно. Расскажите, как там, на воле? Коммунизм уже построили?

Николай перекинул пальто с халатом через спинку кровати у Татьяны в ногах.

— Строится… — ответил он неприветливо, с подозрением рассматривая психическую.

— Я смотрю, вас привлекают некоторые особенности моей внешности. Позвольте объяснить. Нос — это выдающаяся, выступающая и высовывающаяся часть тела, а в нашей общественно-экономической формации не приветствуется ни то, ни другое, ни третье. Меня перевели из первого корпуса сюда, в курортные условия благодаря добросердечию доктора Мунка. В этой системе очень редко, но встречаются и нормальные люди. Ах, вы не знаете, что такое первый корпус? Это ТПБ. Тюремно-психиатрическая больница. А нос — это последствия заботы обо мне милейшей Софьи Власьевны. Суп в этом удивительном заведении она решила сервировать мне трубкой через нос. Трубка, увы, оказалась только одного диаметра и гораздо шире, чем мои ноздри, а так как в нашей стране гораздо проще порвать ноздри, чем заменить трубку, то имеем что имеем. А остальной экстерьер, например, кривизна носовой перегородки, это удар жестяной кружкой во время сна. Соседи по камере в первом корпусе попались не бессимптомные и вялотекущие, а настоящие, и симптомы у них были о-го-го! Тремор головы — это от лошадиных доз галоперидола, побочка.

Николаю надоело, что с ним все сегодня разговаривали не по-русски.

— А почему кормила-то через нос эта Софья? Лечение, что ли, такое?

Вероника перестала ерничать. И сказала серьезно и тихо:

— Потому что иногда человек не в силах есть, зная о том, что творится вокруг, от отвращения не может. Вот, вы, например, знаете, что наша армия не так давно на танках оккупировала чужую страну и устроила там побоище не хуже нацистов? Вы извините, я много говорю, намолчалась тут.

Николай вскочил, схватил пальто и хотел уже выбежать вон из этого гиблого места, но Татьяна вдруг открыла невидящие глаза.

— Ладно, у меня кроссворд, пойду покурю, а вы тут разыгрывайте пока своих братьев Гримм, — сказала Вероника, поднялась и быстро ушла, шаркая тапками и тряся головой.

Николай уронил пальто и бросился к жене.

— Танька, милая ты дура моя! Это я, Танька, здесь я, Танька, я за тобой пришел! Ты меня слышишь? Слышишь, Танька?

…Разбудил громкий стук в дверь, от которого высоко подпрыгнуло сердце.

На пороге высилась Зинаида в огромной песцовой шапке, из-под которой выбивались тугие желтые локоны боевой завивки.

Николай стоял в дверях, взлохмаченный, босой, помятый. Женщина криво усмехнулась. Именно таким она и хотела его увидеть, и он не разочаровал. Швырнула ему под ноги его чемодан. Он отступил. Чемодан открылся, оттуда вывалилось его жалкое тряпье. Опасная бритва отлетела прямо под ноги.

— Я возвращаю ваш портрэт, — произнесла Зинаида наверняка заготовленную фразу, но не уходила, словно ей хотелось подольше насладиться видом его ничтожества, а Николай, страшно обрадованный, не знал, что и сказать.

Она ведь надела лучшее свое пальто с песцовым воротником, кожаные перчатки, лицо накрашено тщательно, как в ресторан — по всему было ясно, что без последнего слова она не уйдет.

— Так неудачником и помрешь, Николай Речной. Тебе протягивали руку, чтобы ты выбрался из своего убожества, но ты остался со своей пропитой дохлятиной. Не понять мне. Даже рыба ищет, где глубже…

— Так то рыба, — хрипло ответил Николай, переминаясь босыми ногами.

— Ладно бы еще баба была! А то так… Узнала она тебя хоть, суженая-ряженая или уже совсем мозги у нее в вареную картошку превратились? Хотя мне-то что! Я с мая расчет беру. Дядька мне в ялтинском МВД работу нашел, делопроизводителем. Замуж выйду, ребенка рожу. Дочку. Будем втроем под пальмами загорать, на «жигулях» ездить. А ты оставайся. Вот она, твоя жизнь. — Зинаида театрально обвела рукавом пещерную полутьму лестничной клетки, стены цвета танковой брони. — И запомни. Это не ты меня, а я тебя бросаю, слышишь?

Она понизила голос и оглянулась на двери соседей:

— А уговор наш помни. Могила. Скажешь кому, откуда получил сведения, где Танька, — не сносить тебе головы. Я там тогда такого на тебя порасскажу…

— Спасибо тебе за все, Зина! — с искренним чувством сказал Николай.

Посмотрела обезоруженно. Ожидала отпора.

— Да пошел ты знаешь куда! Сволочь ты, Колька.

Против воли получилось растроганно.

— Зин, а с пропиской-то что?

Она усмехнулась.

— А ничего. Переиграли. Ваша это халупа, убогие. Живите. Су-ще-ствуй-те!

И каблуки ее лучших сапог — румынских — одиноко, хотя мыслилось — победно, зацокали по цементу лестницы.

…Таня не сразу и поняла, что сунула ей в руку в пустом темном коридоре, озираясь, детдомовский врач Аглая Олеговна. Это случилось на следующий вечер после того дня рождения Сталина, так сильно напугавшего Таню, потому что чуть не умерла Кира, из третьего «б».

«Из личного дела. Твоя семья. Спрячь хорошенько и никому ни слова, слышишь? Никому, никогда. Береги. Помни».

Таня, не успев ничего понять, машинально засунула карточку под фартук, а рассмотрела как следует, только когда забежала в пустой класс. И только там поняла: Аглая Олеговна сделала ее соучастницей в преступлении. За которое ее могут увезти туда, где сидят, как «бешеные собаки», враги и предатели нашей Родины. Ей почему-то представлялись ряды будок с цепями, как во дворе у трехногой Мальвы. Конечно, им там холодно, но вон Зойка Мальве в будке старое одеялко постелила, может, и им там тоже?.. И у Мальвы одежды нет, а у них — пальто, валенки. И будки, конечно, побольше, чем у Мальвы. Зачем, зачем она об этом думает! Ведь ей сказали: забыть. Давно, когда сюда привезли. И она плакала-плакала и забыла, а как же теперь, когда вот они?.. Пальцы с обгрызенными ногтями подрагивали от страха, который мешал даже заплакать, хотя глаза щипало, и карточка подрагивала в руке, отчего казалось, что люди на ней двигаются и улыбаются. Ей улыбаются. «Твоя семья». Раньше Таня до боли зажмуривала глаза, чтобы вспомнить лица, но видела только силуэты, да и то смутно, как за морозным стеклом. И еще помнила руки. Но опять не сами чьи-то руки, а ощущение. Их тепло, которое переливалось в нее вместе с уверенностью: все хорошо, она не одна, под защитой.

А теперь видела их лица — и вспомнила.

Их звали «мамми-дадди». Они ее звали иначе. Не Таня. Как же они ее звали? Не Таня, нет.

Проступила в памяти зеленая сумочка. Потом снег. Петушок на палочке, прозрачный и сладкий. И резкий, противный запах кожаного сиденья в какой-то машине.

А вдруг они не «бешеные собаки»? Красивые. Сидят в лодке. Улыбаются. Не похожи совсем на предателей. Но ведь Зоя говорила, что предатели всегда притворяются хорошими, чтобы их не поймали и не арестовали. И надписи какие-то на обороте, тоже красивые, как в прописях, но непонятные. Так, наверное, враги и пишут. А вдруг они уже исправились? Вдруг их когда-нибудь отпустят, и они станут ее искать, но не смогут найти, потому что у нее теперь совсем-совсем другое имя. А настоящее свое имя она забыла. Как же ее звали? Надо вспомнить. Как в книжке о девочке с длинной шеей, которая однажды попала в дремучий лес и там забыла свое имя. И там еще был на картинке какой-то зверь с рожками и большими глазами, что вывел ее из леса. И когда эта девочка вышла из леса, она все вспомнила. Как бы и ей так же? Всякую ерунду помнит, а главное — нет.

«Твоя семья», — сказала Аглая Олеговна. А вдруг на них кто-то специально наябедничал, как Олька Сопля — на нее Марь Сергевне, что она будто опять левой рукой писала, а она не писала? Таня вздохнула, сознавая, что сомнения напрасны, и раз она живет здесь, и все они живут здесь, то потому, что их родители — предатели Родины и Сталина. Не стали бы просто так всех их здесь кормить-поить. Ведь все остальные советские дети с хорошими родителями живут дома. А врагов нельзя жалеть, как говорит Зоя, и нельзя о них помнить и думать, иначе тогда и сам становишься врагом.

Ей же сказали давным-давно, когда брили голову, и что надо всех забыть, все забыть. Она Таня. Татьяна Речная. И было тогда ей мокро, и холодно, и казалось, что все ее обманули, предали, бросили. Но толстая тетка с бритвой добрая была, и ее все успокаивала-успокаивала, что «под ноль» — это хорошо, это значит, ее простили. И что родители ее — враги, а она — нет. Она не враг. Она советский человек.

И что, когда тебя бреют «под ноль», ты становишься как все честные советские люди, ты не предатель. Вправду, ведь с ноля, круглого, как побритая голова, начинаются все цифры в арифметике, это она уже выучила. Значит, с волосами должна была уйти вся старая память, и счет начаться с самого начала: ноль, один, два, три… Получается, плохо она старалась забыть. А теперь у нее эта карточка. Еще хуже. Аглая Олеговна, выходит, тоже враг. Во всем права оказалась Зоя.

Что же делать? Может, рассказать про Аглаю Олеговну? Но тогда придется навсегда с карточкой проститься. «Твоя семья». Никогда. Ни за что. Пусть и она теперь — предатель. Таня все же поплакала, утерла глаза рукавом, засунула фотографию в трусы сзади и стала думать, куда бы спрятать карточку так, чтобы никто-никто в целом свете никогда ее не нашел…

Когда ее оставляли в покое, повариха Речная месяцами жила как все: будильник, автобус, заводская кухня — «горячий цех», стакашек в подсобке на дорожку с работы, автобус, квартира, разогреть ужин, покормить Лушу и Николая, тьма за окнами, посуда, программа «Время» по телевизору, забытье, будильник и все сначала… Даже сны снились редко, но уж если снились, то снились. Она радовалась, когда не видела снов…

Доктор спросил, кто научил ее «непонятной песне», и Татьяна ответила, что не помнит, кто-то из образованных собутыльников для потехи.

Не так давно Татьяна с радостью убедилась, что доктора Мунка Зойка почему-то опасается, близко не подходит и, самое главное — молчит. А вот вернись Татьяна домой, в квартиру, там они с Николаем опять в полной ее власти. И Мальва повадится.

Значит, из больницы ей выписываться пока никак нельзя. Но и просто так держать ее здесь не будут. Поэтому все самое безопасное она доктору все-таки рассказала, кроме самого главного, конечно.

Вероника, соседка по палате, сказала, что из докторов Мунк лучший, а уж Веронику эту где только ни лечили, даже в Ленинграде, и в первом блоке, где держат совсем уж сумасшедших, которые или убийцы или против советской власти. Таньке немного льстило, что доктор, образованный человек, так ею интересуется. И пусть Зойка зыркает из-за шкафа. Пусть. С доктором ей спокойно. А с уколом она спит без снов, как убитая. Не страшно.

Доктор Мунк спросил, взглянув на Татьянины сухие, горячие, подрагивающие веки:

— Татьяна Владимировна, важно установить, как начался галлюцинаторный бред. Зоя была вашей одноклассницей?

Татьяна вздрогнула и потупилась, шепча:

— Вы по имени бы ее не звали, доктор. Осмелеет. Нет, старше она была.

— Расскажите о ней. Вы дружили?

— Ни с кем я не дружила.

— Как вы расстались?

— Да никак. Погибла она. В войну, — и быстро добавила: — Несчастный случай. На… на мине подорвалась. Кажется, так.

Молчание.

— Вы не уверены? Я внимательно вас слушаю, Татьяна Владимировна.

Пауза.

— Не помню я. Кажется, на мине. Мин было кругом полно.

Об этом доктор знал, весь город был как минное поле, он в сорок девятом как раз вернулся из лагеря.

— Не припоминаете, Татьяна Владимировна, когда вы впервые увидели Зою… уже после ее гибели? С какими обстоятельствами это было связано? Важны все подробности.

И, блеснув очками, занес ручку с пером над толстой, мелко исписанной общей тетрадью, как ложку над супом.

— Это в детдоме. Болела я сильно. В больнице лежала. А когда я на поправку пошла, меня из больницы выписали и положили в наш изолятор. Я уже ходить-то могла, если держаться за стеночку. И вдруг… это ночью было…

Татьяна остановилась и судорожно втянула воздух.

— Вы не волнуйтесь.

— Ну вот, слышу во сне: барабаны.

— Барабаны?

— Ну да, такие пионерские, — она изобразила движение воображаемыми барабанными палочками. — Николай мой в детдоме лучшим барабанщиком был. Открываю глаза — а в окне-то ночь. Я одна в изоляторе. А они колотят. Что за ерунда? Ночь же. Вышла из изолятора в вестибюль — большой такой, с лестницами, там линейки, сборы проводили, и он там стоял, товарищ Сталин. Ну, голова его. Памятник. У лестницы, как раз напротив входа. На кумачовой подставке. Я тихонько иду, посмотреть, кто барабанит. Открываю дверь из коридора — никого. Вестибюль пустой, темный, спят все, луна в окно светит. И все смолкло. Я подумала: сплю, наверное, повернулась уходить, а тут барабаны опять… И стоит рядом с головой товарища Сталина, как в почетном карауле, она. Живая. Ну вот, стоит она по стойке смирно, галстук наглажен… По имени не хочу ее называть. Вернулась. А я же знаю, она же мертвая была, когда ее принесли, и снег на ней не таял.

Татьяна накрыла ладонью рот, и глаза у нее остановились, застыли.

— Не волнуйтесь. Все хорошо. Продолжайте.

— Не могу больше, доктор. Голова раскалывается.

Доктор Мунк встал, вышел из-за стола, набрал из крана воды (раковина белела в углу кабинета), вернулся оттуда со стаканом воды и таблеткой. Татьяна приняла таблетку, шумно запив. Теснота в солнечном сплетении прошла, дышать стало легче. Неужто проговорилась, дура? Неужто?

— Как она выглядела, ее облик изменился?

— Нет. Такая же. Будто и не умирала. А вот товарищ Сталин — другое дело.

— И как же он изменился?

Татьяна замолкла.

— Вы меня слышите, Татьяна Владимировна? Как изменился, изменилась… скульптура?

Татьяна все молчала, замерев. Испитое лицо с остро выступающими скулами стало еще больше похоже на маску. Доктор ждал. Пациентка проговорила медленно, с паузой, глядя за спину Мунка.

— У товарища Сталина тогда… глаз появился. Открылся глаз.

Сердобольные рассказывали Николаю о Танькиных странностях и криках по ночам, но он и слышать не желал: бомбежки ведь какие пережили, фронт чуть ли не через город прокатился, вот и Танька напугана войной. Пройдет. Сам во сне то и дело сирену авианалета слышит: и нужно бежать, а не может. Все они — подранки.

Николай обычно курил на крыльце со старшими воспитанниками, обступавшими его с обожанием, выпускал колечками дым, говорил им басом о чем-то техническом.

А потом благодаря Коле произошло очень важное в Татьяниной жизни событие. На Восьмое марта он повел ее в заводской клуб, недавно отстроенный. Фильм был «трофейный, от бывших союзников», как сказал Коля, и назывался странно — «Мост Ватерлоо». «О тяжелой участи женщины в мире капитала», — прочитал он на афише.

И уже с первых кадров куда-то исчез ворожский клуб авиастроителей, исчезла занозистая дощатая лавка под Татьяной, исчез густой папиросный дым и покашливание зрителей. Исчезло все.

И ожила ее преступная карточка. На экране возник мир, откуда наверняка пришла Семья в лодке среди теремов, растущих из воды.

Она наконец их увидела. Сомнений не было. Маму звали Майра. Таня не слушала актеров, даже за действием не слишком следила. Как завороженная смотрела она, как мама (это же она, она, на карточке, господи!) снимает перчатку, надевает платье в спешке, через голову, не сняв шляпки, потом смеется, поняв ошибку; смотрела, как берет мама чашку с чаем, разговаривает, поворачивается, улыбается, плачет. Вот отец встречает маму под бомбами, на мосту, вот они едут в странной, огромной машине. Все стало живым. А музыка! Ничего более красивого никогда не слышали Танькины уши, даже по радио.

Когда мама танцевала с отцом последний, ночной танец на фоне светлеющего неба какого-то далекого города и каждый музыкант один за другим гасил свечу, оставлял инструмент и уходил, Таня поняла, что эта немыслимая встреча с ними подходит к концу, и хотелось завыть от тоски и потери, как выла Мальва над Зоей.

И опозорила, дурочка, и себя, и Колю, когда, увидев, что «мама» вот-вот бросится на мосту под колеса автомобиля, вскочила и закричала: «Мама, не надо!»

В зале раздались смешки, а Таня осталась сидеть на шаткой лавке после того, как погас экран, оглушенная, и всем своим существом еще там, на мосту с чужим названием, двойными «о-о», как причитание.

Николай говорил что-то, тянул ее за рукав. Она не слышала.

Потом вышла из клуба, слепая и глухая, под снежный ветер, которого не замечала. Коля все бубнил:

— Вон у капиталистов война-то какая была: даже шляпки не слетели. Скатерти, чай, булки, и ни единой тебе вши, ни клопа, а помнишь, Таньк, как мы в детдоме?

Таня вдруг остановилась.

— Оставь меня, Коль, а? Иди в общагу. Сама дойду.

— Да куда ты одна-то, в поздноту такую! Метет-то вон как!

— Коль, я очень прошу. Я на автобусе. Остановка за углом. Отстань, хорошо? Отстань.

Ничего Колька не мог понять. Хотел ведь как лучше: кино-то, конечно, ерунда, для девчонок, но он-то в чем виноват?

Ночная метель набрасывала петли на фонари, забивалась в ноздри, пыталась насильно кормить из горсти снегом.

Ах, сволочь вы, Аглая Олеговна, правильно вас забрали. Если бы не вы, и Зойка бы жива осталась. Зачем вы сунули тогда мне в руку эту карточку? Не будь того, была бы я сейчас простым советским человеком, как Колька, как все, а теперь вот майся. И Колька, сволочь, зачем повел ее в это кино?

Где взять сил, чтобы разорвать эти лица на мелкие кусочки? Ну, даже если и разорвет, ведь никогда не забудет. Помнит все, до малейшей черточки. Все равно будет думать, видеть сны и холодеть от страшной своей тайны. А значит, все равно предатель.

Проклятый фильм. Зачем его ей показали?! А что, если неспроста? Показали, чтобы напомнить: они обо всем знают. Ах, если бы туда, на мост с двумя «о», на лодку, и чтобы никакой памяти, никаких Зой… И чтоб ничего не прятать, никого не бояться. И чай с сахаром. И булка. И чтобы сидеть за столом, а на столе чтоб блин на тарелке с синими ветками. Откуда тарелка с синими ветками? И кукушка. Какая кукушка, откуда? И чтоб музыка. И чтоб родители (слово-то какое: ро-ди-те-ли!) поднялись из-за стола и танцевали, красивые. А она чтоб сидела и смотрела на них, смотрела, не отрывая глаз. Потому что, если оторвет взгляд, вдруг они исчезнут? И «конец фильма». И вдруг она вспомнила, что так уже было. Они танцевали, а она сидела и смотрела, и хотелось спать. И вспомнился какой-то сладкий запах желтых фруктов. А откуда это все, где хранилось — не помнит. Хоть убей, не помнит.

От этих мыслей Танька заплакала, и метель стала еще солонее.

Враг она, предатель тайный. И даже мечтает совсем не о том, о чем должны мечтать все советские люди. Права была Зоя. И нет ей прощения.

Жить так нельзя. Что же делать?

Автобус долго не шел. И она побрела пешком, глотая соленую метель. Вдруг за спиной — собачье рычание. Обернулась. На пустынной улице, оскалив зубы, к ней подступала, поджимая от холода попеременно все три свои лапы живая Мальва. Откуда?!

Попятилась от Мальвы и бросилась со всех ног, не разбирая дороги.

Не помнила Таня, как прибежала в детдом.

Плохо соображая, почему-то бросилась в кухню, где повариха Марьмихална, женщина невероятных объемов, мыла посуду.

— Танюшка, да на тебе лица нет. Ты где по темноте ходила? Ты что молчишь? Может, снасильничать пытался кто? Сиськи-то у вас, дурочек, повыросли, а разумения никакого. Шастаете в одиночку да по темноте. Сколько лихого люда с фронтов сейчас повозвернулось! Для них теперь хоть убить, хоть снасильничать кого — раз плюнуть. Привыкли на войне-то, что жизнь — тьфу, копейка. Не каждый, кто с фронта, тот герой.

Дотронулась до Таниных дрожащих рук своей мясистой, горячей, еще в мыльной пене рукой:

— А закоченела-то вся, горе мое! На-ко тебе вишенки, для сугреву.

В детдоме знали, Марьмихална наливочку любила (крепости необыкновенной), делала ее сама из вишен интернатского сада и в кухне всегда держала на всякий случай.

Таня Марьмихалну плохо слышала.

В голове Татьяны колотили о дощатую дверь детские кулачки и выла Мальва, да так, что, казалось, лопнут ее ушные перепонки.

Протянутое питье Татьяна схватила, как хватают спасательный круг, и закашлялась, задохнулась от густого огненного зелья.

Потом сидела, застыв, оглушенная, полная вязкой вишневой влаги. Медленно подняла на Марьмихалну изумленные глаза. Дотронулась до висков, еще не веря. Вопли прекратились.

Тишина.

И ужас прошел, и приятно потеплело.

— Тишина!

Марьмихална засмеялась:

— Согрелась? Ну вот и ладненько.

Таня допила спасительную наливку и даже спала спокойно, без снов, как бывало только до той морозной ночи…

А на следующий день пошла Татьяна в красный уголок для политического просвещения газеты почитать и увидела в местной газете «Свет коммунизма» маленькое объявление о приеме на поварские курсы (главное — с проживанием в общежитии на время учебы) в каком-то городе Мокошь, Ворожской области.

Подальше отсюда, от дощатого нужника! Искупить. Перековаться. Забыть.

Только так можно стать настоящим советским человеком, как Колька. Дорогой, хороший, честный Колька. Труднее всего будет с Колей расстаться, но она должна. Такая, как сейчас, она ему не нужна. Такая она и на него навлечет беду.

Слышишь, Зоя? Я хочу искупить, перековаться, никогда не касаться больше проклятой улики. Никогда не думать о ней. Никогда. Стать советским человеком. Я клянусь. И тогда ты оставишь меня в покое? Пожалуйста, прости. И уйди. Пожалуйста.

Карточка лежала там, куда она ее запрятала в ту ночь: под головой товарища Сталина. Она не дотрагивалась до нее с той самой ночи.

Понятия не имея, где этот город Мокошь, Таня написала заявление о приеме на поварские курсы, а месяца через два получила первое в жизни адресованное ей письмо. Письмо с лиловой печатью внизу гласило: за Татьяной Владимировной Речной, согласно ее заявлению, предварительно закреплено место учащейся поварских курсов и выделена койка в общежитии при условии личного предъявления соответствующих документов об окончании школы и характеристики с места учебы.

С учебой у Татьяны не получалось, зато Марьмихална наконец доверила ей самостоятельную выпечку хлеба на весь детдом. Тане нравилось вставать затемно, мять податливое тесто, ждать с предвкушением, когда созреют в духовке румяные хрустящие караваи, добиваться, чтобы все они были одной формы и цвета, как солдаты в строю, и смотреть, как они, идеально одинаковые, остывают на полотенце.

— Хлеб — это, Танюха, жизнь, — философствовала повариха. — А нет хлеба — смерть. Она, бежавшая в тридцать третьем из-под Полтавы от страшного голода, знала, что говорила.

В ту последнюю весну детства они много гуляли с Колей по Ворожу, сидели у реки, на одуванчиковых склонах, пили газировку у киоска в Петровском сквере, но говорил опять все больше Коля, и все больше о будущем, держа ее руку в своей, уже совсем мужской, в панцире мозолей, а она слушала его, не перебивая и зная: зря он все это намечтал себе, скоро расставание. Так надо, так надо. Иначе обоим им беда. А он не понимал, чего она, бывало, спрячет лицо на его груди, а потом рубашка влажная. О чем плачет, чего боится, когда он рядом? Эх, Пятнышко ты мое глупое…

Перед майскими праздниками Тане приснилось: открывает духовку достать готовые хлебы, а они обугленные, черные, и из духовки валит удушливый вонючий дым.

Крик «Пожар!» подкинул Таньку на кровати. Беготня внизу, крики, лязг ведер, хлопанье дверей. Она не сразу поняла, сон это еще или явь. В распахнутую кем-то из девчонок дверь спальни ворвались клубы дыма — ее тут же захлопнули! Путь в коридор и на лестницу, к входной двери, отрезан. Девчонки бросились к окнам — их два! — распахнули: хорошо, что рамы уже выставили! Второй этаж, водосточная труба ржавая, но внизу клумба, и это единственный путь. Рассвет занимался серый. Ася, самая легкая, недомерок, решилась первая, перекинула на карниз тонкие ноги, такие же бледные, как ночная рубашка, вдруг раскинула руки и не то сорвалась, не то полетела.

А Таня, словно очнувшись, схватила с ближайшей кровати какую-то тряпку, закрыла ею лицо, распахнула дверь и бросилась в коридор.

— Танька, ты куда? Задохнешься, давай в окно!

«Улику» она спасла, хотя еще чуть-чуть, и точно бы задохнулась.

И теперь Тане было, где ее спрятать: выпускникам полагалась первая в жизни собственность: фанерные, обитые дерматином чемоданы с металлическими уголками и замочком. Таня искусно подпорола внутреннюю обшивку и получилось двойное дно.

И никто бы никогда не догадался.

Пожар начался с кухни, она и оказалась больше всего повреждена, а вот остальные помещения не пострадали. Пожар забрал только одну жертву. Его виновницу, Марьмихалну. Она не заметила, увлекшись «вишенкой», как от сердитого, выпавшего из печи уголька занялась пересохшая половая тряпка.

Асина сломанная нога и ключица вскоре срослись. Бригада воспитанников и воспитателей отремонтировали и побелили почерневший вестибюль и — с опаской и суеверной любовью — покрасили осторожными кистями закопченного, но все так же улыбающегося из-под усов товарища Сталина.

Таня больше всех убивалась. Ближе Марьмихалны и Кольки никого у нее не было. Это уже потом, на ее похоронах, Таня с ужасом поняла: Марьмихалну взяли, отняли, этой смертью Таню наказали.

И стало очень страшно за Колю. Бежать!

Воспитанники сами, ударными темпами отремонтировали родной детский дом к выпускному. Коля помогал тоже.

От остановки трамвая Коля крепко взял ее за руку и не отпускал до самой своей общаги. Там он привычно сунул мятую пятерку колючеглазой вахтерше, которая, ревниво оглядев Таню с ног до головы, намеренно долго гремя ключами, открыла им безоконную ледяную подсобку с глубокими сосновыми полками для инвентаря, похожую на укороченный вагон теплушки с трехъярусными нарами. Посредине, под тусклой желтой лампочкой там стояла раскладушка, покрытая кусучим солдатским одеялом в пятнах и запахах чужой страсти.

Татьяну жалели за бездетность, а она со смешанным чувством каждый месяц ожидала кровей. Николай грустнел и становился резким, видя в этом знак какой-то своей неполноценности. Потом и он смирился.

Татьяна понимала, что разочаровывает его и всех и, что еще хуже, это выделяет ее из бесчисленных советских женщин. Беременности Татьяна очень боялась, думая опять и опять: откуда в подсобке взялась тогда трехногая Мальва, которую Николай не видел? Она у Коли потом спросила про Мальву в коридоре, а он посмотрел странно: «Ты что, Таньк? Это у тебя от известия тогда, наверное, в голове помутилось».

Но Мальва точно была, была, чуть с ног ее не сбила!

И когда Татьяна думала об этом, вся сладкая тягучая радость от того, как хорошо ей бывало с Николаем, меркла и заменялась липким страхом. Нельзя им было детей. Нельзя. Одна голова не бедна, а если ребеночка отнимут, как тогда жить?

Фотография, о которой она не вспоминала, но и не забывала, так и лежала в «тайнике» под обивкой ее старого чемодана с железными уголками.

Работу свою Татьяна Речная любила за возможность не думать. Очищая в ведро между толстых ног бурые, оранжевые и кроваво-красные корнеплоды, она думала, что на земле от нее ничегошеньки не останется. Все, что она делает, выбрасывается или съедается. А вот если бы она делала, скажем, расчески или зубные щетки на фабрике какой-нибудь, хотя бы они остались после нее. Она не понимала, откуда брались эти глупые мысли, но от них хотелось плакать.

Водохранилище к тому времени уже построили. Народ с Правого берега переселили на Левый в квартиры, и все те улицы, где осталось их прошлое, затопили. Об этом написали все газеты, а значит, нечего и сомневаться. И правильно. Они с Николаем, не сговариваясь, давно уже вообще избегали Старого города. «Не буди лихо, пока оно тихо». Лихо лежало тихо.

В окно коммунальной кухни виднелся новый Мост, тогда еще недостроенный. Татьяна смотрела на него из окна кухни, и ей совсем некстати вдруг вспоминался другой, чужой, далекий, странный, несбыточный, с двумя «о», из трофейного фильма.

И вот она, взрослая замужняя женщина пятьдесят шестого размера, повариха столовой номер восемь, продолжала думать о несбыточном, как обритая детдомовская Танька Пятнышко.

А еще где-то услышала она выражение, которое показалось правильным: «провал в памяти». Это и был провал, с рваными краями и осыпающейся землей, в который она сорвалась и бесконечно падала вниз, никогда не достигая ни дна, ни света.

Шли зимние месяцы, весенние, летние. Ей явно давали передышку, и она успокоилась: начало казаться, что наваждение кончилось. А ребеночка, конечно, ей хотелось, если бы она была как все.

Но вот однажды в июле внезапно опять оглушила ее проклятая ночь, когда Танька опять бежала в валенках на босу ногу. Бежала под ледяными звездами по тропке в глубоком снегу, и опять чувствовала, как душит ее морозная удавка, и слышала отчаянную колотьбу в дверь и отчаянный детский крик, в каждом звуке которого ужас осознания смерти. И умоляющий, жалкий, затихающий вой: «Откройте! Помогите!»

Проснулась, разбуженная: Николай тряс за плечи: «Тань, да что ж ты орешь-то так опять? Всех перебудишь. Мне на работу чуть свет».

Она села на кровати, огорошенная. Потом, зажав рот, бросилась в уборную, но там было занято, так что ее вывернуло наизнанку прямо в коридоре, под чьей-то цинковой ванной, подвешенной на гигантском гвозде.

И еще, и еще.

Подумали, отравление, скорую вызвали. Месячные-то приходили как обычно. Пожилая докторша потыкала ей живот, пожала плечами и выписала направление в женскую консультацию.

Там подтвердилось. Беременная Татьяна заметалась, как зверек в захлопнувшемся капкане. После того как сказала об этом Николаю, оставалось принять неизбежное.

Коля от великой радости закатил в общаге пир: «столичная», селедка, колбаса, шпроты. Комаровы маслят своих маринованных натащили.

Все поздравляли. Татьяна сидела невестой, напряженно улыбаясь, а пригубив водки, сорвалась с места и под общий смех понеслась в санузел. Даже водочный запах перестала переносить.

Таня запрещала себе думать о будущем ребенке, совершенно уверенная, что все это подстроено ими, чтобы сделать ее совсем беззащитной, уязвимой и потом неожиданно ударить по самому больному и все отнять.

Ей казалось, что это ее расплата разрасталась сейчас, своевольно шевелясь, кувыркаясь, выпячивая и натягивая ее живот изнутри.

Не думать. Когда родится, просто делать всю материнскую работу, но не привязываться, не сюсюкать, не брать на руки и не чмокать, как соседки.

Им с Колей сказочно повезло. Перед самыми ее родами они переехали в совершенно отдельную двухкомнатную квартиру в заводском доме на Красных Работниц, которой так яростно добивался Николай, обивая все эти годы пороги заводской администрации, и добился: как фрезеровщика высшего разряда его ценили.

У Речных теперь все было свое: санузел, коридор, кухня, и береза под окном, во дворе с точно таким же домом напротив, мусорными баками, детскими качелями и столом доминошников.

— Ну вот, Танюха, наступил у нас с тобой коммунизм в отдельно взятой, каждому по потребности! Свои хоромы.

Вскоре радость растворилась, и они оба не признавались друг другу, что все это свое, отдельное, непривычно молчаливое казалось неправильным, вызывало тревогу у них, привыкших к «общему житию»: коммунальным кухням и «приемам пищи» по расписанию за длинными общими столами. И росло тревожное предчувствие, что попали куда-то не туда, захватили чужое место, что за это жизнь потребует плату, а какую — неизвестно.

Их новый дом был от прежней общаги на другом конце города. Здесь никого из соседей поначалу они и не знали, и не видели — все на работе.

Фотографию Татьяна осторожно достала из-за подпоротой подкладки чемодана, когда Николай был на работе, и, нежно коснувшись лица «Майры», положила в жестянку «соль», которую задвинула под чугунную ванну, к самой стене, за трубы.

Николай все время работал сверхурочные, а Татьяна, несмотря на жестокую ежедневную рвоту, декрет не брала до последнего, чтобы не оставаться одной и с мыслями. В столовке мысли как-то счастливым образом отключались, поэтому в декрет вышла только тогда, когда передвигаться стала совсем как тяжелая зимняя гусыня, которую уже откормили к праздникам, но она пока об этом не знает. Да и тогда бы не пошла, но заведующая объявила во всеуслышание: «Это, Речная, рабочая кухня, а не родильный дом, возиться тут с тобой некому, вон уже живот опускается. Чтоб с завтрашнего дня тебя, подруга, здесь не было, оформляйся».

…Доктор все о памяти рассказывал. Как память лечат. Хотя зачем ее лечить? Может, без нее и лучше, спокойнее. Кивал, слушал, думал о своем.

Когда в Лушкиной спаленке стены красил, увидел выцветшие карандашные отметки, где отмечали раньше Лушкин рост. Последняя отметка показывала шесть лет. И все. И рядом рожица, нарисованная Лушиной рукой. Дальше уже отмечать некогда было: вкалывали, квасили, летом на огородах горбатились, Лушка в лагере по три смены, все лето. Накормлена — и ладно, куда денется! Вот и делась.

Вспомнился ему кукурузный запах выгоревших дочкиных волос тогда, на керченском пляже, где он научил ее плавать и где, растроганный непривычным пляжным счастьем, чмокнул в макушку, единственный, пожалуй, раз. Волосы ее курчавились от соленой воды. Из последних лет о Лушке ничего толком и вспомнить не мог, словно стала она потом невидимкой. «Заморыш ты мой родной, что ж ты с нами наделала!»

Николай опять занес руку с кистью, чтобы сделать мазок… И внезапно — как пуля вошла — ударило в грудь, отдавая в плечо и челюсть, да так, что в глазах потемнело. Он уронил кисть, и та отлетела к стене, оставляя жирные, белые брызги на карандашных отметках Лушкиного роста.

Дотащился до кровати и повалился, заляпанный краской.

Голая лампочка под потолком сердито зашипела и глухо хлопнув, перегорела. Вышибло пробки во всей квартире.

В наступившей темноте в открытое окно на Николая, уверенного, что пришла его смерть, смотрело яркое, словно отертое снегом, семизвездие Трубки Товарища Сталина.

Вот уже год, как Ханна Уэскер вернулась в Ворож, нашла развалины их старого дома и ждала здесь Кристофера и Алису.

От всего одноэтажного дома с садом, который снимали в Вороже Кристофер и Ханна Уэскер с 1933 по 1937 год, оставался неразрушенным только подвальный этаж, где у них когда-то была кухня. Вход в кухню походил скорее на вход в заросший блиндаж. Но она расчистила и вход, и ступеньки.

У дальней стены господствовала гигантская чугунная плита с духовками, поддувалами, похожая на Черную Королеву в жестком кринолине. Не могло быть и речи о том, чтобы даже попытаться сдвинуть ее с места, поэтому, наверное, никто на нее и не покусился за все эти годы.

У деда Аарона была золотая медаль кишиневской гимназии, и я помню, как он с легкостью перевел таинственный латинский девиз над входом в Таун-холл: A Magnis Ad Maiora[30]. Он с легкостью переводил любые латинские девизы, которые в Англии на каждом шагу, даже в нашем Степни.

Дед рассказывал, что хотел учиться в Германии совсем не часовому делу. Он мечтал поступить в университет и изучать литературу и философию. Но его отец заболел, дела пошли плохо, и надо было возвращаться домой, в Кишинев, в Российскую империю.

Дедова медаль лежала в синей коробочке с бархатной подкладкой. На ней золотом было написано: «Аарону Фогелю». Мать говорила, дед не продал ее даже в самые трудные первые годы в Лондоне.

Его комната с окном-гильотиной на улицу Мирдл-стрит была завалена русскими и немецкими книгами. Со мной дед говорил только по-русски, а с матерью также и на идиш, который она называла «немецкий для бедных». Еще дед знал немецкий, молдавский, французский и румынский, вот только по-английски говорить толком не научился. Я хохотала, когда дед читал rhubarb, ревень, как «рхубарб», с придыханием, отчего это чисто английское слово начинало звучать по-восточному. Мне языки давались легко, за что меня всегда приводила в пример классу наша француженка мадемуазель Ботон.

А у матери с языками было плохо. Она обшивала весь Степни, ей было не до языков.

Однажды мы с дедом пошли записываться в уайтчепельскую библиотеку. Темным мореным дубом забраны были ее стены. Кожаные переплеты — от пола до потолка. Это было единственное место в Степни, в котором царила полная тишина. Не иначе, латинский девиз над входом охранял этот книжный храм от разноязыкого гомона улиц, вскриков клаксонов и гудков пароходов, везущих в Британскую империю все новых эмигрантов из далеких, опасных стран.

Мне казалось, Уайтчепельская библиотека это и есть Британская империя. Библиотекарь, строгая, седая, со старинной аметистово-зеленой брошкой[31] у горла, намертво сколовшей высокий воротник, смотрела на нас, вопросительно приподняв бровь, с вежливым снисхождением королевы, и дед решительно не знал, куда себя деть. Он мычал на своем беспомощном английском, мешая в кучу времена глаголов, и я готова была провалиться сквозь землю.

— Скажи, что мы хотели бы брать у них книги, спроси, что для этого нужно, и попроси у нее Виргилия, — прошептал он мне по-русски слишком громко (на нас укоризненно посмотрели!), и я попыталась это перевести «королеве».

Вверх поползли уже обе ее нитевидные брови. Библиотекарь положила на прилавок Loeb Classics[32], где стихи на латыни помещались слева от английского. Неожиданно она вдруг заговорила с дедом на непонятном языке, и он тут же ответил ей. Видеть улыбку на ее лице, казалось, вообще лишенном этой способности, было потрясением. Она улыбалась безо всякого снисхождения, и брови опустились на свое законное место.

— Ваша книга, сэр.

«Британская империя» приняла нас и оформила читательские билеты.

— Что ты ей сказал?

— Она процитировала начало из «Энеиды», а я продолжил. Я в гимназии знал «Энеиду» лучше всех, — подмигнул он.

Я редко видела деда таким счастливым.

— А теперь скажи rhubarb по-английски, — сказала я, чтобы сбить с него спесь.

— «Рхубарб виз кустард», — дразнил меня он.

Я впервые так гордилась им.

«Рхубарб виз кустард». Пирог из ревеня с заварным кремом. Его прекрасно пекла Шинейд, мать Сэры, моей лучшей подруги.

Тайком от матери я лет с тринадцати стала бегать с Сэрой в клуб коммунистов на Кейбл-стрит. Коммунисты курили, пили чай из самовара, читали скучные переводы статей из русских газет, раздавали брошюры с леденящими кровь историями угнетения рабочего класса и картинками истощенных рабочих в кандалах, на плечах которых лежала многоярусная платформа, на всех верхних уровнях которой пировали эксплуататоры: священники, аристократы, офицеры и брюхатые империалисты в гигантских, как пароходные трубы, цилиндрах. Коммунисты пели хором, часто на русском или идиш, невеселые песни с серьезными лицами, как будто молились.

Сэра говорила, что в советской России теперь все наоборот: рабочие пируют, а капиталисты в кандалах, и это правильно, потому что их настигла расплата за те века, что они угнетали трудящихся и что так должно быть и у нас, и обязательно будет, если правильно бороться с капиталистами до победного конца.

Воодушевленные речами и песнями на Кейбл-стрит мы с Сэрой, разбили камнем витрину в магазине Либермана, который украсил ее на День империи флагами империалистического угнетения и портретом короля. Вечерняя дождливая улица была пустынна, и никто, даже сам Либерман, так никогда и не узнал, кто разбил его витрину, но мне было не по себе, и мучила совесть: Либерман был другом деда, иногда дарил мне книжки и вообще не походил на капиталиста в цилиндре, но Сэре было виднее.

Мир вокруг, непоколебимо увереный в своей неизменности и окаменевшей правоте, все больше напоминал мне нашего директора школы, мистера Равенсбрюка, с его накрахмаленным воротником и диккенсовскими бакенбардами, или скелет гигантского динозавра, выставленного в большом зале Музея естественной истории. Каждое утро поднимались с лязгом жалюзи лавочных витрин и Степни заполняли толпы спешащих на бессмысленную работу людей, жизни которых также бессмысленно заканчивались под серыми камнями кладбища Майл-Энд. Неужели мне никогда не удастся отсюда вырваться?!

Окончив школу, мы с Сэрой поступили на курсы акушерок в родильную больницу Святой Марии. Дома я ничего не сказала. Мать, конечно, пришла в бешенство и кричала на идиш всякие предсказуемые слова, что приличная девушка переходит из дома отца в дом мужа, а не в притон всяких шикс, которые ходят в пабы, курят сигареты и ничуть не лучше проституток, и что только через ее труп она отпустит меня туда.

На следующий день к нам пришла Белла Аронзон, благоухая приторными духами, и, не дав мне опомниться, повела в чайную на углу. Я ела ореховый торт под взглядом стеклянных глаз мертвой лисы, которая свесила острую мордочку, хвост и черные лапки с воротника на пухлых плечах Беллы и слушала ее речь, в которой полностью отсутствовали паузы. Белла предлагала мне место модистки в своем ателье. Мне вдруг подумалось, что если я соглашусь, то стану такой же лисой. Белла, взмахивая перстнем с красным камнем, говорила жалкие слова, что я у матери единственная опора, что мать меня любит и что «у Эстер была несчастная жизнь». Но я и так знала, что именно это она будет говорить, и сидела, разглядывая пустую тарелку Беллы с крошками миндаля и мазками крема. И я сказала, что знаю, почему мать несчастна. И Белла Аронзон посмотрела на меня удивленно, словно у меня прямо здесь на ее глазах вдруг появился еще один рот или что-то подобное. Потому что, — сказала я Белле, — мать никогда не смела делать то, что хотела сама, а только то, что от нее ждали другие. А я не хочу быть несчастной. Я сказала, что жизнь изменилась, а мать не хочет ничего понимать. Что на курсах учатся нормальные девушки, что в больнице я приобрету профессию, что я не хочу замуж, я хочу независимости, своих денег, что я хочу увидеть мир, уехать отсюда. Белла грустно и согласно качала головой, а потом накрыла мою руку своей, теплой, как тяжелая, душистая подушка: «И когда ты успела вырасти, мейделе[35]? Хорошо, я поговорю с матерью. Только обещай, что не переступишь порог паба и не станешь курить».

Я обещала.

Проводы в общежитие — всего-то за несколько кварталов от дома — были тягостны. Маленький Джонни вцепился в меня и не отпускал, даже стоял под дверями уборной, ждал, словно я могла исчезнуть. Я никак не могла втолковать ему, что буду приходить часто, и буду брать его в парк и на карусели, покупать ему мороженое и фиш-энд-чипс, которые он обожал, — ведь я начала зарабатывать. Все бесполезно: до сих пор стоят в памяти его огромные серые глаза, налитые слезами, и как у меня не доставало сил оторвать его ручонки от платья.

Я гладила Джонни по голове, но раздражение мое нарастало: я начинала новую жизнь, а они оплакивали меня, словно покойника.

Отец сидел, как всегда, погруженный в себя, не понимая, где находится. Вернее, мне казалось, он всегда находился теперь в каком-то одном, только ему ведомом месте, из которого никак не мог выйти, и выхода не искал.

Мать, уже совершенно смирившаяся, вынесла из своей комнаты сумку.

— Это тебе.

Когда я брала у нее из рук сумку, увидела, что глаза у матери красные. Мне вдруг захотелось ее обнять, но ни она, ни я почему-то не решились.

Потом спустился дед, тяжело переводя дух на лестнице. Он нес что-то в лиловой коробке. Его глаза тоже были на мокром месте, и тут уж я не выдержала. Закричала, что начинаю новую жизнь, а они провожают меня как на войну! И подхватив все, выбежала вон, под рев Джонни, не оставшись на прощальный обед с яблочным штруделем, который мать пекла с утра.

Мама побежала за мной, догнала, и мы постояли на узком тротуаре обнявшись.

— Ну все, теперь иди, Ханичка, — сказала она на идиш.

И я ушла, не оборачиваясь.

Кристофер отпер калитку рядом с большими ажурными воротами Ботанического сада, у него был ключ.

Мы бродили по темнеющему эдему, Кристофер знал тут каждое дерево, о каждом рассказывал, вел меня за руку сквозь полумрак. Как волшебный язык звучала его латынь, у меня от этих звуков слабели коленки. Журчала вода в ручье, отливал чернотой пруд. Кристофер, Крис! Как он двигался, как улыбался! Никогда не встречала более красивого человека. Какое счастье, что он позвал в этот сад меня, меня! Потом мы сидели в Большой оранжерее, прислонясь к кирпичной стене, не зажигая огня, на деревянном полу, среди пряных запахов под зелеными гроздьями самого чудесного здесь растения. Кристофер сказал, что это филлипинская нефритовая лоза (ее латинское название я не запомнила). Я не сводила глаз с его губ, ждала их прикосновений. Кружилась голова. Но он вдруг сказал, глядя в темноту сада, как бы совершенно без связи с предыдущим:

— Мой отец пропал в море. Пустую яхту потом нашли в дрейфе у Сидмута. Его предсмертную записку мы с матерью уничтожили: мать не хотела, чтобы пронюхали о самоубийстве, но слухи все равно поползли. Два больших заказа на оранжереи ему не оплатили. Банкротство. Хорошо, что дом был на имя матери.

Я погладила его по руке.

— Мать до сих пор там и живет, в Торки. С отчимом, полковником Джасперсом. Ненавидим друг друга с первого взгляда. Прошел все колониальные войны, Цезарь, черт бы его побрал. Правда, сейчас не ходит. Артрит. Превратил мать в свою сиделку. Не отпускает ни на шаг. Живет в доме моего отца, сидит в своей каталке, в оранжерее, что построил отец по своему проекту. Такой больше нигде нет. Она как… как гигантский светильник из арабских сказок. Так вот, этот вояка сидит там с «Записками о Галльской войне». Единственная книга, которую вот уже который год вижу у него в руках, и все на середине. Мне кажется, он специально, когда я приезжаю, садится читать именно в отцовской оранжерее. Даже зимой: накроет коленки пледом и сидит. Показывает, кто теперь хозяин. Я уже два года дома не был.

— Сколько тебе было, когда отец… погиб?

— Тринадцать. Мне в школу сообщили. Знаешь, в ту ночь мне приснилось, что я тону. С пугающим реализмом. Я стал бояться заходить в воду. А ведь раньше обожал греблю и парус, как без этого в Торки!

Я почему-то дотронулась до его лба: хотелось постоянного с ним телесного контакта. Он нежно перехватил мою руку своей шершавой, сухой и теплой. Отпустил…

— Пожалуйста, не перебивай. Я даже матери этого не рассказывал. Иногда мне снится сон, что я тону… Вода хлынула в легкие, разрывая их, и, отяжелев, я начинаю опускаться в черноту… И вдруг вижу отца. Он словно поднимается ко мне из глубины… Глубина зеленая, а лицо у отца белое… И не могу дышать. Мы ведь не замечаем, какая это главная драгоценность — воздух, и как это чудовищно его лишиться. Ты считаешь это слабостью, мой страх? Я достоин презрения?

— Продолжай, пожалуйста! — взмолилась я.

Наверное, с этой минуты я совершенно забыла о Степни, о своей прежней жизни и вчерашнем дне, в котором этого человека еще не существовало.

— Я понимаю, у матери не было другого выхода. Она делала все для моего образования. Джасперс исправно платил и за школу, и за Кембридж… Но я отучился два года и бросил. Поэтому. Ничего от него не хочу. Я поклялся. Верну ему все, до последнего шиллинга.

Раздался шорох. Я вздрогнула. Кристофер улыбнулся.

— Не бойся, иногда сюда забираются кошки погреться на теплых трубах.

Успокоенная, я опять положила голову ему на плечо. Я была готова остаться в этой оранжерее и жить хоть на полу, как бродячие кошки.

— Оранжереи — это у меня от отца. Отец проектировал замечательные оранжереи. Он умер совершенно недооцененным. Я не хочу повторить его судьбу. Знаешь, я не понимал, почему так несправедливо устроен мир, пока не прочел Маркса. И все стало ясно, словно пелена упала с глаз. Все стало ясно. В жизни, в истории. Все внутренние шестеренки человечества стали понятны. Знаешь, когда я осознал, что будущего у этой страны нет? Рассказать?

— Расскажи.

— Ты слышала о Хрустальном дворце Пакстона?

— Хрустальный дворец? Да, слышала, это где-то в Сиднэм-Хилл, никогда там не была, а что?

— Я так мечтал его увидеть! Видел на фотографиях Деламотта, в отцовских иллюстрированных каталогах Найта Франка и Ратли, но увидеть своими глазами! И вот отец повез меня туда после войны. Там устраивали фейерверки перед главным входом по четвергам… И вот, мы поехали. Это было ужасно.

— Почему ужасно?

Кристофер вскочил и стоял передо мной на фоне неба и какой-то юкки, словно актер на сцене.

— Потому что я мечтал увидеть совсем другое! Представь себе, Ханна, дворец из стекла, в котором легко помещаются три — слышишь, три! — собора Святого Павла. Высота купола тридцать девять метров! Облегченный чугун и листовое стекло — его делали по уникальной технологии, и еще дубовые полы, многослойные арки из дерева! Все модульное, все разбирается и собирается. Три собора Святого Павла! Восемь котельных отапливают это гигантское пространство, одиннадцать миль отопительных труб! Старый Пакстон был гений: он понимал, что самое главное в оранжерее — выбор места. Такое место, где достигается оптимальный угол наклона солнечных лучей. Он все рассчитал. Оранжереи создают двое — архитектор и солнце! Архитектор и солнце!

Голос его прерывался от возбуждения.

— И вот, представь себе, Ханна, открытие самой большой оранжереи в мире! В истории человечества! Целая роща королевских пальм. Привезли кораблями. Высаживать их мобилизованы военные моряки. Кораблями привезены растения со всего света! Тасмания, Новая Зеландия, Соломоновы острова! Новая Каледония! Мексика! Пакстон успевает везде, бесится при малейшем отступлении от плана. Понимаешь, все должно быть высажено в точном соответствии с углом падения солнечного света! Плантация ананасов! Апельсиновая роща! Саженцы бананов Кавендиша — Пакстон сам вывел этот сорт. Он был не только архитектором от Бога, но и ботаником от Бога! А дальше абсолютные чудеса. Только представь: на огромном озере — листья лилий Виктория Амазония! — Кристофер заметался с раскрытыми руками, стараясь изобразить их размер. — И каждый лист размером… размером с большой круглый стол! На них застыли девочки-акробатки, одетые павлинами. Эти листья запросто выдержали бы тебя. И вот королевский кортеж въезжает в аллею, освещенную тысячей газовых ламп! Дарвин с женой на открытии. Толпа в сорок тысяч взрывается криками! Сорок тысяч, Ханна, это же население целого города! Целый город умещается в оранжерее Пакстона. Урожаи ананасов. Юг Лондона. Смог, дожди, промозглый холод. Представила?

— Представила! Я там живу, — засмеялась я.

— Так вот: Лондон и урожаи ананасов! А потом, Ханна, милая моя девочка, в Хрустальном дворце ставят орга́н в четыре с половиной тысячи труб! Орган! (Он сказал «милая моя девочка»!) Представляешь? Ставят сцену, тысячи кресел. Нигде в мире нет ничего подобного. Играют Шекспира. Играют Генделя, генделевские фестивали! Сотня тысяч зрителей. Все это я представлял себе по книгам столько раз. Мечтал. Мы приехали туда с отцом после войны — он не хотел, настоял я. И чем все кончилось?

После паузы, он сел на пол напротив и продолжал упавшим голосом:

— Ничего. Запустение. Останки мертвых пальм. Никто не топил во время войны, все тропические растения погибли. Все усилия стольких людей, весь их гений — все пропало. Огромное, пустое, запущенное пространство. И мне показалось — это символ, это знак. Британия кончена. Будущего нет. Для строек, подобной этой, нужно ощущение будущего. Если подобная оранжерея и может быть где-то построена, то только в России.

— Мой дед, родители бежали из России… Был погром, — сказала я зачем-то. Зачем?

— Ханна, они бежали из России жестокой и отсталой. Ее больше нет. Знаешь, у Пакстона была одна главная трудность. С подачей воды. Пришлось построить водонапорные башни. Но в России мои оранжереи будут на берегу реки, у меня не будет подобных трудностей. Правда, температура… Но все это решаемо, это решаемо. Там хорошие инженеры. Ты не представляешь, какие гениальные системы отопления мы разработали всего за два месяца!

— Ты знаешь, мой дед ложился спать в одежде. Они всегда ждали, что случится что-то ужасное. Ему выбили глаз в России. Я выросла в доме, наполенном их страхом, он все испортил, и их тоже. И моя мать…

— Да, технологически все решаемо, все решаемо… А погромы… Понимаешь, в истории было все, кроме справедливости. Шесть тысяч лет цивилизации! И всегда одни угнетали других. Иначе не мыслилось. И вот теперь русские впервые пытаются построить жизнь на другом фундаменте — справедливости. Справедливость понимают даже животные. Я читал, где-то поставили опыт на собаках. Собакам в одной клетке давали сосиску за выполненный трюк. И вот в одной из них однажды за тот же трюк дали огурец. И знаешь, что она сделала?

— Что? Укусила?

— Она отказалась выполнять трюки.

— Забастовка, — засмеялась я.

— Да, именно, забастовка! — Кристофер был очень серьезен. — Понимаешь, эти законы заложены в нас самой природой. Удивительно, что только Маркс сравнительно недавно их открыл. И после этого уже нельзя жить и думать по-старому. Именно это наше британское болото не хочет понимать.

— Или не может?

— Или не может. Значит, болото нужно осушить.

— Кто такой Гендель?

Он не сразу вник в мой вопрос, посмотрел, как разбуженный.

— Что?

— Я понятия не имею, кто такой Гендель, — призналась я, замирая.

Расхохотался, придвинулся ко мне и, наконец, обнял. Первый настоящий, настоящий, долгий-долгий поцелуй, когда хочешь поглотить и одновременно быть поглощенной без остатка. Еще и еще… Пряно пахла филиппинская нефритовая лоза.

— Пойдем ко мне. Скажи, ты когда-нибудь ночевала на воде?

— На воде? Как это?

— Пойдем.

Какая чудесная ночь.

— Не бойся, хорошо?

— Я не боюсь.

Мы вышли по тропинке из ворот сада и пошли в рассветном тумане вымершим городом с его закрытыми глазами зашторенных окон.

Он вел меня за руку, и я не спрашивала, куда мы идем.

В свете старинных фонарей блеснуло черное зеркало реки.

У берега стояли в ряд узкие баржи, как пеналы для карандашей. Кристофер остановился около одной, отсвечивающей лаком в фонарном свете.

— Это мой дом.

Женщину звали Маша, как в «Трех сестрах». Она жила в беленом коттедже с бурой соломенной крышей, сильно напоминавшем гриб на толстой, мясистой ножке.

При ярком утреннем свете Маша показалась еще старше. Я отдала ей морковный торт, который очень кстати продавался в кондитерской на Норфолк-стрит.

С матиц кухни свисали небольшие снопы сушеного хмеля, который, как известно, отпугивает ведьм. В домике с остренькими готическими оконцами уютно пахло сажей и дубовой мебелью, натертой пчелиным воском. Маша поставила торт на стол и через кухню провела меня в сад.

— Познакомьтесь, мисс Фарнборо.

— Пожалуйста, Флоренс! — возразила с улыбкой иссохшая красивая женщина в кресле-каталке.

— Или просто мисс, — засмеялась Маша. — Вы знакомьтесь, а я пошла нарезать торт.

Радушным жестом мисс Фарнборо пригласила меня к столу, накрытому к чаю. Солнечный узор листвы дрожал на голубой скатерти. Стол стоял под узловатой, дуплистой яблоней среди благоухания диких роз и гудения пчел. В центре горячей короной царствовал медный самовар. Сине-зеленый шотландский плед покрывал колени мисс Фарнборо, изуродованные свирепым артритом, о чем я узнала потом.

Круглый газон с яблоней заканчивался заброшенной мельничной заводью с камышами, зеленой ряской и глазами лягушек, торчащими из черной воды как перископы. От пруда неслись умиротворяющие всплески.

— Вы поезжаете в советскую Россию? — мисс Фарнборо старательно подбирала русские слова.

— Да, ожидаем визы, но это так долго, бюрократия…

— Я тоже буду говорить по-русски, если вы ходить учиться. Я не хочу забывать. Вы знаете expression[43] «давай бог ноги»? — спросила мисс Фарнборо и засмеялась. — Запишите, это useful expression[44]. Мы с Машей из Россия «давай бог ноги»! Поезд в Гельсингфорс. The last train from hell[45]. Как селедки в бочку. Это означать, много людей. Write it down[46]. Это чудо, большевики отпустили поезд. В России хорошо, если граница близко. Полно солдатов. Their coats smelled like wet dogs[47]. Петроград — это кошмар. Все витрины разбили, все украли. Я видела. Старая женщина, похожа The Queen of Spades[48], работает как дворник. Шуба. Платок. Голову трясет. Руки замороженный. Идет снег, а она метет улицу. Где смысл? Приказ. «Кто не работает, тот не ест». Но тогда еще был милосердие. Наш привратник Василий. Большой, страшный, как в «Муму», вы читали? Нет?! — Она повернулась и крикнула в дом: — Маша, Тургенев, около кресло, пожалуйста, дай. Но Василий wasn't mute[49]. Appearance[50] в России часто ошибочна. Он нас спасал, прятал, в маленькой сторожка, otherwise[51] мы бы стали заморожены, убиты. Маша! Что так долго? Иди сюда, самовар стынет!

Флоренс заговорщически наклонилась ко мне:

— Я знаю про ее little flusk[52]. Это нехорошо. Университет не продолжала. Пошла в Orchard, официантка. Это протест? Зачем? Мои родители оставляли мне денег. Немного, но довольно. Маша — моя только семья. Танечка пропала. Ужасная трагедия. День ангела был вчера. Танечка и Маша есть twins[53]… двойные… Нет, как это? Близнецы. Как одно лицо. Сначала нельзя различать, только потом. Танечка, poor soul[54]… На вокзале такая была… Как я могла забывать это слово? Crowd[55]. Много людей сразу. Не помню слово. Маша, иди же сюда!

Маша вернулась из кухни с двумя тарелками: торт и бутерброды с огурцом.

— Мисс, Ханна так заслушалась, что не ест и не пьет. Нравится наш самовар? Я купила его на антикварном базаре, в Кембридже, перед Рождеством.

— Знаете, в России летом всегда чай в саду, помнишь, Маша? Начиная с праздник… Whitsun. Я стала совсем забывать… Маша, как это по-русски?

Маша быстро ответила:

— Троица…

— Конечно, конечно. Троица. Прекрасный праздник, совершенно pagan[56]. И очень странно, Ханна: десять веков христианствo, христианство, и вдруг паф-ф — ничего, красный флаг. На Невском я поднимала икону. Только кусок, под снегом, только глаз, полный grief… как это Маша?

— Скорби, — перевела Маша плоским голосом, мешая чай.

— Только глаз. Я храню. Симбол. Маша, душа моя, покажи.

Маша ушла в дом, вернулась и положила рядом с чашкой Ханны кусок дерева с нарисованным на нем совершенно живым глазом. Внимательным, древним, библейским. Вспомнился детский кошмар: глаз деда Аарона стекал по щеке и смотрел, точно как этот…

— Сотни годов, и паф-ф — все кончилось. Очень быстро.

Она неожиданно, резко, энергично взмахнула руками:

— Я думаю: возможно так у нас? Не знаю. В вокзал нас Василий привез, на телега, under hay[57]. Страшно на улице. Словно all decent people[58] сразу превратились в разбойники. Нет закона. Нет полиция. Так страшно… мужской violence[59]. Нас наряжали как из деревни, жена Василия платки давала, как ее имя? Не помню.

Маша пила чай и невозмутимо смотрела на пруд.

— В Петрограде мертвые люди на улице. Около канала сестра милосердия, на снеге кровь. Raped[60], murdered[61]. You can't start new happy world with murders[62]. Я прочитывала книгу. И там сказали, bolsheviks похожи на… как называется этот insect[63]? …Mantis… подождите, сейчас вспомню…

— Богомол, — помогла Маша.

— Да, богомол, female bogomol! Мать жевала своих детей. Дети должны «давать бог ноги». Или стать как зеленый лист. Invisible[64]. Значит, если не как зеленый лист, смерть. Все должны быть как лист, чтобы мать не жевала, and to pass this ability to conform to the next generation, a matter of survival[65]. Это Дарвин. Душа моя, не надо приехать в Россию…

Я, наконец, не выдержала и разразилась запальчивой речью о том, что сейчас все не так, что это совсем другая страна и другие большевики, что социализм победил, что нет больше никакой крови, что свободные люди строят там новый мир.

Мисс Фарнборо внимательно и грустно посмотрела на меня как на человека, который сошел с ума.

— Да, новый мир, — сказала Флоренс со вздохом. — I have seen their beginnings. I don't believe they can change. In their brave new world of no mercy there will always be blood. And fear[66]… Машенька, I would like to lie down[67].

Я встала.

— Мне нужно идти. Спасибо за чай.

— Нет-нет, пожалуйста, не идите, — замахала руками Флоренс. — Пожалуйста, остайтесь. Простите, душа моя. Я старая. Мало понимаю. Говорите без мне.

Я не хотела уходить без того, чтобы разговором с Машей не развеять тягостное ощущение.

Уложив Флоренс наверху, Маша спустилась в сад, села со мной за стол, налила себе чаю, но не прикоснулась к нему, а закурила.

— Маша, неужели никогда не хотелось посмотреть, какая Россия сейчас? Я могу принести газеты…

Маша молча положила себе на тарелку морковный торт и стала есть вилкой.

— Миндаль. Это из кондитерской на Норфолк-стрит?

— Да.

— Вкусно. К нашему с Таней дню ангела мы с мама́ ездили в Елисеевский на Невском и выбирали торт. Всегда с миндалем. Ты бывала в Петрограде?

— Не бывала. Очень хочу. Теперь это Ленинград.

— Такого города я не знаю. А в Петрограде на фасаде Елисеевского гастрономического магазина была статуя. Красивый голый бог Меркурий, зеленый. Мы с Таней в него одновременно влюбились. И фантазировали, как целовали бы его, если бы он ожил. Так глупо, сладко и стыдно. У Тани был пододеяльник, белый с розовой полосой, а у меня — розовый с белой. Интересно, Меркурий все еще там? Это бог торговли. Возможно, он запрещен? Странно, родители мне не снятся, дом не снится, никто не снится, а дурацкий Меркурий снится.

— Маша, сколько тебе было, когда вы… уехали?

— Когда мы бежали. Одиннадцать-двенадцать… У нас дача была в Крыму. Папа́ хотел туда бежать, но не успели. Дача над самым обрывом. На пляж вела длинная деревянная лестница с перилами. На солнце она иногда сверкала, как в инее. Однажды я лизнула, а это соль. Морская соль. Горизонт набухший, как синяя вена. И там еще мальчик был, татарин, сын рыбака. Загорелый, юркий, как Маугли у Киплинга. Он на этом пляже, кажется, и жил. На нас смотрел, а мы — на него. Издали. Вдруг нагнулся и показал нам свой маленький, острый зад. Мы так хохотали с Таней, до слез. И он хохотал издали. Елку украшали на Рождество. Ссорились из-за коричных пряничков в фольге… Глупо все. Зачем?

— Маша, но все это было давно! — взмолилась я по-английски. Я говорила ей, что мой Кристофер, побывав в России, не хочет нигде больше жить, только в СССР; что абсолютно то же говорят все, кто там побывал; что туда переезжает моя лучшая подруга, Камилла, умнейший человек; что Маша просто должна прочитать прекрасную книгу — Seeing Soviet Russia by Herbert Griffith[68], и тогда ей станет ясно, как британские газеты врут об СССР, а врут они потому, что проиграли: не задушили страну, где правит простой народ! Я повторила ей слова Криса, что до русской революции в истории было все, кроме социальной справедливости, что Россия показывает миру такую справедливость; что все все мои друзья, кто видел Москву, возвращаются полные энергии, энтузиазма; что они как влюбленные; что они говорят: «Мы видели будущее»; что мисс Фарнборо ошибается, той ужасной России больше нет.

— Маша, вы должны поехать сама. Все увидеть. Есть советская фирма «Интурист». Они организуют туры…

Маша смотрела на водяные лилии и стала говорить по-русски, словно рассказывала сон:

— …Мисс схватила нас, потащила на чердак. Мы упирались, кричали. Она тащила. Молча, как акула. Заперлись. Слышим — внизу открылась дверь. Потом выстрелы. — Машины плечи вздрогнули. — Мама́ кричала. Таким голосом, словно не ее… Мисс крокетным молотком разбила чердачное окно. Порезалась. Мы от страха молчали. Вылезли на соседнюю крышу. Рук от холода не чувствую, а телу жарко от страха. Крыша скользкая, я потеряла тапочек, лиловый, бархатный, мамин подарок на Рождество. Мне подарили лиловые, а Тане — синие. Я хотела синие. Потом обе тапочки потеряла, босиком, по снегу… Главное — не сорваться. Мы — дичь. Убегаем от охотников. Спрыгнули вниз, в сад, спрятались за поленницами, прибежали в дворницкую. Какие-то женщины спрятали, дали одежду. Я говорю слишком быстро?

— Я понимаю…

— Потом — станция. Платформа из скользких досок. Толпа напирает, сжимает, сдавливает, душит. Страшно. Многорукий убийца. Мисс сказала: girls, hold your hands, hold your hands tight, don't let go![69] Мисс впереди, расталкивает толпу, прокладывает путь к подножке вагона. Вдруг Таню хватает какая-то сила, как челюсти крокодила, тащит от меня прочь. Я держу изо всех сил, мне кажется, моя рука сейчас оторвется, я кричу, но держу, держу, а крокодил тянет. И рука сейчас выскочит из плеча… И не выдерживаю, отпускаю… И Тани нет, и только ее рука торчит, зажатая между чьими-то пальто. Пальто серые, а Танина рука белая, тонкая, с голубыми жилками. Потом крик. И я думаю, что это Таня кричит, а это паровоз. Пронзительно, оглушительно, как будто сейчас умрет. Мисс держит, пытается втащить. А Таня осталась. Куда мы без Тани?! Она держит, я вырываюсь. Ноги болтаются, клубы пара. Поезд — быстрее, быстрее, я болтаюсь, Мисс держит, кричит. Потом какие-то мужчины втащили.

Маша вдруг достала из кармана маленькую, изящную фляжку, спокойно сделала большой глоток и положила обратно в карман.

— Мы спаслись. Вот живем. Пруд, лягушки, миндальный торт. А Таня осталась. Там… на платформе. Дайте мне руку.

Я, огорошенная, машинально протянула ей руку. Маша крепко взяла ее в свою, теплую.

— Похожа.

Отпустила. И опять отпила из серебряной фляжки. Согласное кваканье лягушек в пруду вдруг показалось мне издевательским.

— Полагаю, Ханна, одного урока с вас хватило? — улыбнулась Маша и достала из кармана пачку сигарет.

Незаметно, мы очень сблизились с Машей. Много бродили вдвоем по Кембриджу. Излюбленной целью наших прогулок стали книжные — Heffers, Cambridge University Press Bookshop, крошечные антикварные лавки, где у продавцов, почему-то почти всегда с нечесаными волосами, был растерянный взгляд заблудившихся путешественников во времени, не знающих, как вернуться. Мы говорили только по-русски, но о России — редко, Маша всегда переводила разговор на другие темы.

Печка на нашей барже была хорошая, иногда ночью становилось слишком жарко и не спалось. Я выбиралась из-за занавески спальни, садилась на диванчик с хорошо утрамбованным матрацем и ворохом подушек, слушала плеск зябкой реки и брала с полки книги Кристофера. Вирджиния Вулф, Стрейчи, Белл, Форстер, Маркс, Ленин, но на почетном месте — зачитанная до дыр биография Джозефа Пакстона, учебники по архитектуре оранжерей, альбомы фотографий и рисунков восьмого чуда света — Хрустального дворца. Мне забавно было представлять Кристофера с бакенбардами Пакстона в одеянии викторианского джентльмена.

Таинственно появившееся платье не давало покоя. Странное дело, мать снилась мне теперь часто. Я забывала содержание снов, но, казалось, растущие во мне клетки нового существа, минуя мою волю, таким образом пытались устанавливать свои родственные связи через мое подсознание. От этих снов оставалось только чувство вины и одновременно раздражения.

Осенью Машин мягкий каштановый узел на затылке сменился короткой, резкой стрижкой. Однажды, когда мы с Машей сидели в гостиной, а Флоренс, по обыкновению, спала после ланча, она вдруг сказала, понизив голос и оглянувшись на дверь, как будто Флоренс могла там появиться:

— Я ездила в Лондон.

— В посольство? — от радости у меня получилось слишком громко.

— Тише! Да. Ты была совершенно права. Там работают нормальные люди: вежливые, в хороших костюмах, с хорошим английским. Сказали, есть программа по возвращению в Россию. Дали брошюры. Там много интересного. Бесплатное образование, обучение нужным им профессиям. Жилье. Мне посоветовали подать заявление на советское гражданство. Чтобы иметь все права. Я прочитала твои книжки. Гриффитса, Тревелиана. Я им верю. Мне надоели одни и те же воспоминания — пыльные, неуместные, как елочные игрушки летом. Все надоело. Этот дом. Этот зеленый пруд. Каждый день похож на предыдущий. Поэтому я никого не могу полюбить. Живешь, словно в ожидании настоящей жизни. Я ушла из университета от неимоверной скуки. Зачем я живу? Цели нет. Я благодарна Флоренс, я очень люблю ее, правда, но я не могу, не могу больше здесь! И еще, они обещали мне навести справки по поводу… Я им все рассказала. Как мы бежали, про Таню… Они обещали помочь мне ее найти. Вдруг она осталась жива? У меня голова раскалывается на части. Я знаю, что Флоренс не переживет. Она столько для меня сделала. Я жестокая дрянь, да?

Я взяла Машину руку в свою, как делала с особенно тревожными роженицами в больнице Степни.

— Маша, дорогая моя, ты все решила правильно. Я тоже однажды приняла решение оставить прежнюю жизнь. Надо отре́зать эту пуповину. Мы поедем вместе. У нас все будет хорошо.

— Но Флоренс… Ты представляешь, если она узнает! Это жестоко.

— Жестоко?! А разве не жестоко изо всех сил тащить нас в свое прошлое?!

— Тише, тише, Ханночка, ты права. Флоренс — небедная женщина, она наймет себе хорошую сиделку. Я не уеду, пока не удостоверюсь, что сиделка у нее хорошая. Очень хорошая. Самая лучшая.

Я бросилась в ванную. Господи, когда кончится эта мука?!

Когда я вернулась, утерев губы, Маша сидела в глубокой задумчивости и смотрела в сад сквозь стеклянную дверь.

— Маша, если там тебе не понравится, кто может помешать тебе вернуться?

— Да, верно. Понимаешь, мы же не видели Таню погибшей. Просто поезд ушел, а она осталась… А если она ждет, живет где-то в чужих людях, нуждается? В посольстве обещали помочь. Я не могу так больше. Прошу тебя, Флоренс ни о чем не должна подозревать. Рассмотрение займет несколько месяцев. Мы же не видели ее погибшей.

И вот тогда я почему-то подумала, что надо собраться с духом и поехать к матери.

Однажды, в один из необычно теплых дней сентября, когда Джонни, позавтракав, убежал в школу, она решилась. Уложила в холщовую сумку большой кусок любимого Ханичкиного сыра, недавно сшитое ею шерстяное платье — синее, с белым воротником и поехала в Кембридж.

Город, в котором она никогда не бывала, показался ей остроконечным, мрачным и высокомерным. Улицы — кишки из темного кирпича. Она шла по ним и чувствовала нарастающую ненависть к этому городу, отнявшему у нее дочь.

На реке увидела бесконечные ряды барж, стоявших впритык по обоим берегам реки. Долго ходила, заглядывая в круглые и квадратные иллюминаторы. Спросить, где находится баржа Little Star, поначалу не решалась, а когда решилась, ей сказали, что такую не знают, но есть еще несколько рукавов реки, а там еще несколько стоянок. Она бродила по берегу до вечера, читая названия барж. Наконец, какой-то беззубый старик, удивший рыбу с крыши своей баржи, сказал, что это, наверное, ginger lass[71] и садовник, что живут на wee boat[72] Little Star, недалеко от шлюзов, и объяснил, где это.

…На палубе, среди целой толпы хохочущих нетрезвых гостей, по виду образованных, сытых, гладких, в прекрасно сшитой одежде, Ханна, присев на корточки, разговаривала с мерзкой птицей в большой клетке. И все ха-ха-ха, ха-ха-ха! И казалось, что смеялись они над ней, старой, наивной дурой Эстер, возомнившей, что о ее существовании кто-то помнил, а дочь давно вычеркнула ее из жизни и счастлива.

Эстер, ослепшая и оглохшая от гнева (проклятая нежность начала душить ее только на следующий день, к вечеру), швырнула на лавочку, под вязом, холщовую сумку. И пошла через поляну на вокзал не оборачиваясь.

Какой-то худенький, светловолосый студент крикнул: «Простите, вы забыли…» Догнал ее на велосипеде и протянул сумку. Она озадачила его тем, что, гневно поджав губы, решительно замотала головой и продолжила путь. Студент пожал плечами и вернул сумку обратно на лавочку.

Эстер сказала себе, что ее родная девочка, заботливая и любящая, та, что помогала ей родить Джонни, умерла. Утонула в этой реке. Она любила ту девочку до битья головой о стену и оплакивала ее смерть. А женщина, что разговаривала на палубе баржи с мерзкой хриплоголосой птицей, только похожа на Ханичку, но не имеет с ее девочкой ничего общего, кроме имени.

Эстер взяла у Беллы Аронзон двухнедельный отпуск и с тяжкой решимостью уехала с Джонни в Девоншир. Море, ветер, пустая гостиница на самом берегу, похожая на старый корабль. Они гуляли по пустынным белым пляжам, слушая рокот шторма. Ярость штормов, наполнявшая грохотом комнату, где она лежала без сна, приносила Эстер странное облегчение, и она стала думать, что Ханна, может быть, и не виновата. Это они, эти красивые, чужие, уверенные в своем праве хозяева жизни, «настоящие англичане», отравили беспамятством душу ее девочки. Нашли какие-то действенные черные слова, заставившие ее забыть родную кровь.

«Мама, а давай позвоним в полицию, и они найдут Ханичку», — сказал Джонни, чуткий мальчик, который, конечно, ничего не зная о поездке матери в Кембридж, прекрасно понимал, о чем она молчит.

Всю нежность Эстер теперь обратила на Джонни — единственного, кто спасал ее от одиночества и которого она совершенно забросила из-за своей скорби по утраченной Ханне.

В то самое время, когда Эстер лечила свой гнев у гневного моря, в дверь на Мирдл-стрит звонила замиравшая от волнения беременная Ханна. Дома она, конечно, никого не застала.

Постучала к Шинейд. Какая-то подслеповатая бабка открыла дверь и сказала, что старый Либерман умер полгода назад, а его жена и дочка продали лавку и больше здесь не живут.

«И портниха с сынком куда-то уехали. Куда, не знаю».

И дверь закрылась.

Мы увидели ее издали. Мать колотила в стенки нашей баржи. Простоволосая, со съехавшей на бок прической и обезумевшими глазами.

— Давай спрячемся, Ханичка. Я боюсь, — заныл Джонни, прячась за мою спину.

И тут Эстер нас увидела и со всех ног бросилась к Джонни.

— Мальчик мой, ты жив! Господи, я думала, что уже никогда…

Не взглянув на меня, словно я была стволом дерева, она вытащила Джонни из-за моей спины.

И обнимала его, обнимала.

— Мама, прости меня, я собиралась его утром привезти. Мама, это моя дочка, Алиса, — я вынула из коляски Алису. Она таращилась спросонья.

Эстер вскинула на меня глаза, словно только заметила.

— Не знаю, кто вы, мадам! Моей Ханички давно нет. Она утонула. Вот в этой речке. И мне не хватит жизни, чтобы ее оплакать. А Джонни я не отдам. Джонни, пойдем отсюда, мальчик мой!

Меня ошеломили ее слова, хотя чего еще я могла ожидать.

Не взглянув на внучку, Эстер ушла по тропинке с плачущим Джонни через темнеющую поляну Джизус Грин, с ее неровным пунктиром фонарей.

А я осталась стоять с Алисой на руках.

Письмо Ханны пришло, когда никого не было дома. Его получила соседская старушка, повертела, положила на комод в прихожей и забыла отдать. Разбирая почту спустя неделю, на него совершенно случайно наткнулся ее вернувшийся из поездки сын, коммивояжер, и постучался к Эстер.

Первая из восьми запроектированных оранжерей была окончена к ноябрю 1936-го.

Начальник строительства Теодор Кронвальдс, всемогущий бритоголовый латыш, человек точных слов, военной выправки и быстрых пронзительных взглядов, объявил, что все архитекторы, инженеры и иностранные специалисты будут встречать новый, 1937 год в Парнике номер один. Так стеклянный купол проходил по документам.

«Форма одежды — летняя» — гласили шуточные приглашения, которые раздала сотрудникам Эльза, жена Тео. Сам он сейчас сменил полувоенный френч на полотняную рабочую блузу, перехваченную ремнем, но не изменил своим вечным галифе и английским офицерским сапогам.

Широкоплечий, с тонкой талией (ни грамма лишнего веса!), он ловко вальсировал со своей женой, переводчицей Эльзой Раух. Эльза очень помогла Ханне обустраиваться и привыкать в первый год ее жизни в СССР.

Дочь берлинского профессора языкознания, свободно говорившая на русском и английском, она приехала в СССР двадцатидвухлетней коммунисткой в лихо заломленном красном берете учиться в школе Коминтерна. После прихода к власти Гитлера, осталась в СССР навсегда, изучила еще и латышский и стала незаменимой переводчицей, жизненно важной для многоязыкой, интернациональной общины города-сада.

Двойня Тео и Эльзы, мальчик и девочка, — первые дети, рожденные в «Кристалштадте», считались талисманом. Ханна хорошо знала, чего малыши стоили Кронвальдсам. Она ассистировала доктору Камышеву на сложнейшем кесаревом (у Эльзы дважды останавливалось дыхание), и, если бы не искусство хирурга Камышева, с калининской бородкой и пальцами, обесцвеченными перекисью до нечеловеческой белизны, Эльза и двойня никогда бы не выжили. Кронвальдс, страшный, заросший щетиной, с воспаленными глазами, тогда больно схватил Ханну за руку в коридоре роддома и взмолился: «Только спасите! Если нельзя и детей, спасите только ее!»

Хирург Камышев спас всех.

Эльза в желтом, как апельсин, платье двигалась удивительно грациозно для своего тела, располневшего после родов. Закутанные близнецы мирно сопели у елки в бордовой коляске, из которой давно выросла Алиса.

Совершенная, лишенная волос голова Кронвальдса была идеальной формы, как у шумерского жреца, словно волосы были ей изначально не нужны, подумала Ханна, любуясь им. Тео Кронвальдс с безошибочным мужским инстинктом заметил взгляд Ханны и ответил. Она, смутившись, быстро, по-птичьи, отвела глаза на желто-зеленые кроны апельсиновых деревцев, удваивавшиеся в темном стекле своим отражением. Ему понравилось ее смущение.

Начальник строительства города-сада Тео Кронвальдс был легендой.

Подростком в 1909 году он убежал с затерянного в Курляндии хутора от садиста-отчима. Скитания привели беспризорника в Москву, и его взял на работу хозяин магазина «Английские винтовки. Никифоровъ». При магазине был небольшой тир для демонстрации товара покупателям. Тео попал в яблочко на всех мишенях, после чего бездетный хозяин, усыновив талантливого снайпера-мальчишку, отправил его в реальное училище, где тот экстерном сдал все экзамены. Русскому Кронвальдс тоже быстро выучился, и легкий акцент появлялся у него только в ярости. Любовь к хорошей винтовке и меткому выстрелу Кронвальдс сохранил на всю жизнь.

В 1915 году он ушел на фронт в элитный батальон латышских стрелков и потом в 1917 году, когда их батальон, обрадовавшись крушению Российской империи — «тюрьмы народов», почти полностью перешел на сторону большевиков, вступил в ленинскую партию.

После службы в личной охране вождей пролетариата — Ленина и Троцкого, после большевизации национальных окраин и успеха в роли начальника лагеря на Соловках, Кронвальдса бросили строить коммунизм на необитаемом острове в Арктике.

На острове Вайгач были найдены руды, необходимые промышленности молодой советской республики. Ненцы называли остров «Земля Смерти» и приплывали туда приносить ей жертвы в виде оленьих черепов, представляя смерть в виде оленьего черепа.

Морозы за сорок, постоянные ураганные ветра, так что ходить можно только держась за обледенелые канаты, протянутые меж вбитых в лед столбов — иначе свалит и унесет в океан. И только Aurora Borealis[78] полыхало зеленым, неземным и яростным огнем все 174 суток полярной ночи.

Кормили хорошо, но количество заключенных все равно убывало: некрозы и черные гангрены от обморожения, туберкулез или как это прозвали лагерные грамотеи, «сон в летнюю ночь» — это когда на зека от переохлаждения вдруг наваливалась сонливость, он падал на снег и засыпал навсегда. Когда поголовье падало до критических цифр, Кронвальдс телеграфировал на материк, и в навигацию привозили новых заключенных.

Горные разработки шли отлично: контрреволюционные и троцкисткие заговоры, по странному совпадению именно среди геологов и горных инженеров, множились теперь, как при Торквемаде количество имевших сношение с дьяволом. В Ленинграде, например, в 1931 году практически не осталось ни одного горного инженера, не являющегося шпионом британской или японской разведки или не состоявшего в организации по свержению советского строя.

Так на Вайгач попал приговоренный к расстрелу Павел Иванович Виттен, геолог и минералог с мировым именем, счастливый уже оттого, что ВМН (расстрел) был заменен для него (как бы из-за случайной милости судьбы) десятилетним сроком заключения под призрачным сиянием Aurora Borealis.

Заключенные и охрана «жили на острове одной большой семьей», как потом напишут в ностальгических воспоминаниях почетные пенсионеры органов госбезопасности. Слово «лагерь» они употреблять не будут, а напишут «экспедиция» — романтично и добровольно.

На острове не могло не возникнуть единства советского государства и народа, так как бежать ни тем ни другим было некуда. До Луны и то ближе — на тысячи километров скованный льдом океан.

Кронвальдс управлял лагерем по двадцать четыре часа в сутки не щадя живота и, только когда кашель стал мешать ему вечерами слушать струнный квартет из заключенных, обратился к врачу.

Врач вскоре уже не сомневался, что у начлага туберкулез, и его отправили на материк на самолете, которым управлял сам Фабио Брунович Фарих, невозможной отваги полярный летчик.

В подмосковном санатории Тео подлечился, вернулся в Москву, где встретил будущую жену Эльзу Раух, готовую лететь с ним хоть в Арктику, хоть на Луну.

Однако партия рассудила иначе и бросила Тео на «легкую» работу — строительство под Ворожем города-сада.

Сначала он опасался, что не сумеет: все-таки одно дело руководить построением социализма на отдельно взятом арктическом острове, откуда зеку убежать невозможно, другое дело — организация труда непуганых выходцев из буржуазного общества, не ведавших о пáйке — царице лагерей. Но вскоре Кронвальдс заметил, что ни принуждать, ни сторожить никого не требуется. Все искупал энтузиазм. Вот этот энтузиазм архитекторов, инженеров ботаников и строителей со всей Европы требовалось направить и превратить в результат.

А уж давать результат любой ценой Теодор Кронвальдс умел.

Первая оранжерея была прекрасна. Все системы работали как часы. Температура постоянно показывала плюс двадцать четыре градуса. Убедившись в температурной стабильности, туда перенесли первые апельсиновые деревья, доставленные кораблями из британских оранжерей; в специально удобренную землю высадили саженцы бананов и ананасов — пока не больше еловой шишки в центре аккуратных остролистых кустиков! Все это тропическое великолепие в кадках и ящиках несколько месяцев ждало этого часа в спальнях и кухнях создателей города-сада, а теперь нежилось под яркими лампами, свисающими с потолка, и казалось чем-то нереальным, декорацией, если бы не совершенно осязаемое благоухание.

«Эльза Раух, 1914 года рождения, уроженка Берлина, арестована 8 января 1937 года следственной частью НКГБ СССР как участница “Параллельного антисоветского троцкистского заговора” и шпионка германской и британской разведок. Присуждена Военной коллегией Верховного суда СССР 30 января по ст. 58-1а УК к ВМН (высшая мера наказания) с конфискацией имущества. Приведение приговора в исполнение невозможно. Смерть от естественных причин: сепсис на почве воспаления молочной железы, заверенное заключение о смерти прилагается. Дело закрыто».

Передовица газеты «Путь к коммунизму», органа Ворожского обкома партии, от 1 февраля 1937 года: «Расстреляна чертова дюжина!»

«30 января 1937 года приговорены к расстрелу тринадцать врагов народа, состоявших в Параллельном антисоветском троцкистском заговоре. Решение Верховного суда расстрелять предателей социалистической Родины с восторгом встретили трудящиеся Ворожа, вышедшие на 200-тысячный митинг, чтобы приветствовать приговор и выразить свою преданность делу Ленина — Сталина. “Ничто не помешает нашему народу жить, побеждать и добиваться счастья! Враги будут уничтожены!” — сказал на митинге ворожский писатель Ю. Стальский. Его слова были встречены бурными аплодисментами. Трудящиеся скандировали: “Расстрелять как бешеных собак! Слава партии Ленина — Сталина! Слава! Слава! Слава!”»

Александре Александровне Князевой было лет шестьдесят. Мужа ее и дочь забрала испанка в Гражданскую, так она рассказывала Ханне. В ее комнате, чистенькой, уютной, украшенной салфеточками, статуэтками и макраме, висели фотографии серьезного скуластого мужчины и еще более серьезной белобрысой девочки с бесцветными бровками.

Прекрасная кулинарка, умевшая приготовить обед из трех блюд на семью практически из ничего, Александра сразу поняла, что англичанке у плиты делать нечего, а Ханну радовало теплое ощущение обеспеченного тыла. Однажды ее умилило, что квартирная хозяйка сказала Алисе, погладив ее по волосам: «А ты не зови меня “баба Шура”, Лизонька, а просто баба. Тебе я бабушка, и все».

Интересно, который час? Неужели им трудно сказать по-человечески, сколько мне еще ждать? Кристофер прав. Я слишком мрачно смотрю на вещи, потому что мало знаю, как все устроено. Подобные недоразумения, конечно, случаются во всех странах. Нужно набраться терпения. «Ждите. Вызовут и все вам скажут». Интересно, как они объяснят похищение Кристофера и Алисы? Неужели нужно было устраивать такую драму? Надо спросить, как можно нанять адвоката. Я ведь понятия не имею, как здесь нанимают адвоката, какие правила? Я медик, я ничего не понимаю во всех этих юридических делах.

Почему никто не идет? Глаза слипаются. Который час? Жаль, часы не надела, остались в спальне, не до часов. Как жаль, что Александра оказалась таким двуличным человеком. Как я этого не замечала? Впрочем, мы так мало бывали дома. Да и сами хороши. Обрадовались бесплатной няньке и поварихе. Вот и расплатились. Я настолько привыкла слепо ей доверять, что поверила в ее идею тайника. Каким идиотизмом это, наверное, казалось со стороны! Может, она психически ненормальна? Неужели это она наговорила на нас, чтобы отнять Алису? Но почему тогда арестовали и ее? Совершенно необъяснимо. Наверное, и она где-то здесь?

— Вескер, на выход!

Она ослепла от невыносимого света. Двинулась вперед. Голова закружилась так, что чуть не упала, схватившись за стену. Глаза ломило, зато голод, так зверски терзавший поначалу, утих.

Незнакомый конвоир, высоченный красивый парень, рявкнул: «А ну пошла вперед! Марш-марш, немчура обосранная!» Но толкнуть побрезговал, сплюнув и пробормотав: «Во работка, твою мать!»

Шла босиком, не чувствуя холода пола, да так было и легче сохранять равновесие.

Кабинет для допросов представлял собой просторную камеру с вентиляционными решетками вместо окон. Низкий потолок, но не такой, как в камере.

Два письменных стола. Один — массивный, в чернильных пятнах, освещенный бдительной черной железной лампой. На нем белела непроливашка с домашней синей каемкой и лежала деревянная ручка с пером. Другой стол поменьше, с бумагами и пишущей машинкой из черного оружейного металла, похожей на пулемет. В дальнем углу — стул. На него по-хозяйски воссел охранник, поправив кобуру.

Из-под потолка на входящих смотрел Вождь, с внимательным, как у доброго доктора, взглядом.

Двое конвоиров тащили продолговатый дерюжный тюк, из которого, как из савана, высовывались бледные ступни с сильно отросшими ногтями.

— Бэри за ноги. Тащи, я гаварю! Ну!

— Не нукай, не запряг. Ты знаешь, что с нами Клык сделает за невыполнение приказа? Да еще этап без конвоя оставили, за это же вышка, Горец. Если встретим кого, говори, жмурик, зарывать несем.

— Никто нэ замэтит. Куда они денутся? Моются. Я их в бане запер. Не сбегут.

— А вдруг? Неповиновение приказу и самовольное оставление боевого поста — это ж вышка. Охота тебе головой рисковать?

— Ты дурак, да? Гаворю тебе: сердце бьотся! К врачу надо.

— Да не бьется-то оно… Показалось нам. Черт, кожа да кости, а тяжелая… Мы ж устав злостно нарушаем. Передохнуть-то дай. И огоньку.

«Тюк» опустили на траву.

Конвоир, которого румяный новобранец назвал Горцем, остановился и дал закурить.

Сколько ни вытаптывали тропинки в лагере тысячи ног, они все равно зарастали травой. Даже лагерный плац недолго оставался белой лысиной. Степь наступала на лагерь травяными своими ордами, напоминала, что она тут хозяйка, а не эти незваные люди, упаковавшие себя в длинные коробки из саманного кирпича.

— Старого чэловека — сапо́гом — нэт такого устава! Не мужчина он. — Кавказец выругался на своем языке. — У тебя мать была? Ты маленький был? Или канвоиром радился? Как мне потом матери в глаза смотрэть, а? Я со старым жэнщинам не воюю.

— Пережитки дикого феодализма. Ну и темный же ты, — откровенно изумился ленинградец. — Какие «старые женщины»? Нет их тут. Это оборотни, они контрреволюцию в стране готовят, Троцкого своего ждут, реставрацию капитализма, свержение советской власти, как в Испании. Товарищу Кирову убийц подослали. «Старые женщины!» Грубейший политический просчет. Только дай слабину — эти «одуванчики», которых ты жалеешь, призовут своих хозяев — иностранную интервенцию — и всех нас сделают рабами мирового капитализма. Нас поставили защищать свободу трудящихся. Задушить эту гидру. Понимаешь ты или нет? — Его возбуждали собственные слова, глаза загорелись, но погасли, встретив темный взгляд кавказца. — Нет, ни черта ты, видно, не понимаешь. Понабрали вас из аулов…

— Затыкнись! Паднимай и пашли. А то увидят.

— Давай отволочем ее в сарай жмуриков, как положено, и все дела. Да и кончилась она уже, поди. Только зря время тратим. Ч-черт, кости одни, а тяжелая. Сам не знаю, зачем я тебя, дурака, слушаю.

Они половчее перекинули ружья, подняли дерюжный тюк — Анастасию Борисовну Андрееву-Свирскую — и, дымя папиросами, быстрым ходом, понесли свою ношу по тропинке, что вела к больничному бараку.

В питомнике разрывались лаем овчарки, выкатывая белки испуганных глаз: степные волки, как всегда под вечер, молчаливо окружали огромный лагерь.

Имени у Ханны больше не было. В бараке все называли ее Англичанка, конвоиру, начальнику (или куму), полагалось отвечать: «ЗК 6242, статья 58-5, пятнадцать лет». Статья была плохой. «Склонение иностранного государства или каких-либо в нем общественных групп к объявлению войны, вооруженному вмешательству в дела Союза ССР».

Номер был вшит в ее ушанку и в ватник спереди и сзади (сзади — цифры побольше), чтобы охраннику легко было использовать его как мишень в случае побега. Все теперь было проще некуда. Жизнь — это хлеб и кипяток. Смерть — это внезапная неподвижность лица на шконке рядом. Каждое утро мертвых изо всех бараков сносили в большой сарай, обитый по низу железом — от лис и волков. Складировали аккуратными поленницами. На лагерном жаргоне они назывались «дрова».

На опустевшие нары кормить яростных клопов приходили новые зечки. Шли и шли степями бесконечные поезда, полные до щелястых потолков врагами советской власти — от новорожденных, появившихся на свет прямо в пути, до престарелых «представителей эксплуататорских классов». Откуда их столько бралось после двадцати лет советской власти и где они до этого таились — никто не думал. Но было сказано: «нэизбежно обострение классовой борьбы по мере приближения к социализму». Значит, хорошо: чем больше врагов, тем ближе социализм и всеобщее счастье.

Вообще-то, Ханна с ее медицинской квалификацией должна была бы тоже стать лагерной элитой, и начлаг Гаринов даже запрашивал управление: дорогие товарищи, в лагере больше шести тысяч женских душ, этапы все прибывают и прибывают, санчасть не справляется, обучаем наскоро бытовичек, а тут готовый женский врач.

Но из управления строго приказали не терять пролетарской бдительности и на пушечный выстрел не подпускать английскую шпионку к лечению советских заключенных. Поэтому Ханна вместе со всеми рубила камыш на озере.

Она держит Алису за руку, и они покупают в лавке у Айзака, на Коммершиал-роуд фиш-энд-чипс. Запах сводит с ума. Алиса прыгает от возбуждения, Айзак протягивает ей газетный кулек с чипсами, кулек оказывается неимоверно тяжелым, и она роняет его и видит, что из кулька высовывается страшная, черная собачья морда с белыми клыками. Собачья морда уже у самого ее лица, и пронзительно кричит Алиса… Они бегут, бегут. И вот знакомые лондонские улицы кончаются и начинается степь. Овчарка не отстает. Алиса слабеет и не может больше бежать:

— Mummy, let me go. I can't go on[105].

Ханна тянет, тянет ее за руку, но Алиса вдруг становится неимоверно тяжелой, и Ханна, оглядываясь, вдруг видит, что это совсем не Алиса, а она тянет за руку какую-то чужую, измученную женщину с обритой до синевы головой и тяжелыми подглазными мешками. Эта женщина выкрикивает мелодию штраусовского вальса отвратительным голосом Фиксы.

Ханна, остолбенев, отпускает ее руку.

Весной, когда стала темнеть снежная степь, а в небе раздались голоса первых возвращающихся с зимовий птиц, тоска стала у Ханны навязчивой и тянущей, от чего даже работа не спасала. Теперь она знала главное: Алиса, родная, жива. Знала, где она. Даже адрес.

И эти безумные мысли о побеге. Конечно, безумные. До ближайшего жилья и железной дороги не ближе, чем до созвездий, степь полна волчьих голосов и огромна, как несколько Англий, как космос над головой.

Мысль о том, что она не увидит Алису еще полжизни (это если не добавят срок, что случалось сплошь и рядом), Ханне становилась все более невыносима теперь, когда она чудом узнала, где ее девочка.

А в остальном жизнь ее, теперь официального врача женлага, была такой, что лучше нечего и желать. Всегда стопроцентная пайка, никакой зависимости от нормы выработки. Бесконвойность! Она могла ходить по лагерю без охранника. Чистая одежда. Помывка в любое время, если баня топится. Никаких общих работ и ежеутренней переклички. Своя койка с постелью без клопов. Никаких вшей.

Когда после очередной операции она вышла покурить на крыльцо, — недавно пристрастилась — к ней подошел Манар и протянул яблоко. Кивнув ему в благодарность, она с наслаждением вгрызлась в душистую, хрустящую мякоть своими цинготными деснами — тут у всех они были цинготные.

Манар с удовольствием смотрел, как она ест яблоко.

Над степью кричали, возвращаясь, перелетные птицы.

— Ты не бойся. Мы уйдем отсюда, — вдруг сказал он.

Он говорил по-русски правильно, но так лаконично, что Анастасия прозвала его Спартанский Мальчик.

— Что за глупости… — начала Ханна с набитым ртом.

— Не глупости. Я знаю. Слышишь, с зимовки летят. Домой. Скажи, а в твоей стране какие птицы?

Она вспомнила лебединые черные головы с красными клювами, белые головы с желтыми клювами в круглых окнах их баржи. И увлеклась, усевшись на перила крыльца, как на насест, рассказывала, рассказывала о кембриджских лебедях, о плоскодонках, о горбатых мостах над рекой, о зелени лужаек, на которых играют в футбол, о Стеклянном доме, полном растений со всего света, о книжных лотках на узких улочках, о том, как хорошо было сидеть на палубе баржи, держать на руках маленькую, теплую, родную Алису, положив голову на плечо Кристофера, и смотреть на проплывающие баржи и носящихся по берегам собак и детей, и думать, что…

Она уже не заботилась, понимает ли ее этот худенький казахский мальчик или нет, не замечая, как перемежала русские и английские слова, наконец сознавая, что рассказывает все это не ему, себе. Напоминает самой себе, что жизнь была, была, черт возьми!

Манар слушал, не перебивал.

Докурена была сигарета и давно съедено яблоко, по лицу ее текли слезы, которых она не замечала.

Мимо шли какие-то вольняшки с ведрами и швабрами, ведя неспешный разговор.

— Не плачь, Ханна апа. Я помогу.

Она погладила его по жесткой щетинке бритой головы.

— Хороший ты мальчик, Манар. Никто здесь никому не поможет. Кругом степь и волки.

— Да, степь и волки, — эхом повторил Манар.

Ханна знала его историю от Аглаи и Анастасии.

Мальчик был приемным сыном начлага Гаринова.

Молодой тогда Гаринов вместе с первым секретарем крайкома Филиппом Голощекиным был командирован на коллективизацию в Казахстан.

Вольным кочевникам предстояло стать оседлыми колхозниками, выстроить дома с улицами, радостно сдавать продукцию государству, ликвидировать неграмотность и баев, изучать марксизм, раскрепостить женщин, петь хором революционные песни и, когда все это будет сделано, шагнуть в светлое будущее. И никаких бесконтрольных кочевок. Решение о том, кто и куда перемещается в советской стране, принадлежит теперь партии.

В общем, перед красным конкистадором Голощекиным стояла задача не из легких: железной пролетарской рукой обратить в свою веру шестимиллионный древний, как степь, кочевой народ, не желающий понимать концепцию марксистского государственного учета и контроля.

Но не для того Голощекин с товарищами расстреливал в подвале российского императора и его перепуганное семейство, чтобы отступать.

Он-то прекрасно знал, что не был человеком бывший император, не была человеком его смертельно побледневшая женка с перепуганными девчонками и больным мальчишкой. Там не было людей, а только Старая Жизнь. Ее необходимо было уничтожить для Будущего Счастья Человечества. Так Голощекин рассказывал Гаринову за доброй бутылкой, мечтательно глядя вдаль, где ясно это будущее ему было показано.

Любил первый секретарь крайкома партии Голощекин цитировать одного своего знакомого по туруханской ссылке: «Нет таких крепостей, каких нэ взяли бы бальшевики».

Правда, в Туруханске его знакомый еще не был великим отцом народов, как сейчас, а просто товарищем по партии, смазливым, чернявым кавказцем, что портил местных малолеток, вечно мерз и даже летом кутался в тулуп. Таким Голощекин вождя и помнил, но опасности подобного знания пока не понимал.

В степи, где ходила поговорка «больше волка мяса ест только казах», Голощекин искусно применил испытанное орудие установления советской власти: верблюдов и овец — источник пищи, отопления, освещения, одежды и поэзии — у кочевников изъяли.

В голодной зимней степи наскоро сколотили вольеры и согнали туда скот. Несметное количество животных было просто невозможно ни накормить, ни напоить, да этого и не пытались делать. Голощекинцы с винтовками охраняли вольеры и стреляли в любого, кто приближался к ним. Всякое видела степь, но не то, что сейчас делали эти люди.

Ослабевшим, еще живым животным выклевывали глаза стервятники. Тучи крылатых хищников слетелись сюда со всей степи, их черные крылья закрыли небо, клекот оглушал волков. Рев голодных верблюдов разносился на расстояние «ат шаптырым» — сколько проскачет галопом лошадь. Десяток огромных самцов верблюдов, не выдержав голода, прорвали ограждение и устремились в степь. Их пристрелили, но даже наутро они остались лежать нетронутыми: тысячи отяжелевших волков двигались медленно, не в силах переваривать съеденное.

Когда потеплело, смрад от сотен тысяч разлагающихся животных разносился ветрами такой, что выдержать это могли только несгибаемые большевики.

Начался «ашаршылык» — голод, какого никогда не знали эти степи. Люди массово бежали через границу в Китай, Персию, Афганистан, а коренные жители, кто не вымер от голода, подняли отчаянное восстание против красных конкистадоров.

Голощекин рапортовал в Москву о «малом Октябре» — революции в Казахстане, которую он возглавил и вызвал на подмогу красноармейцев Восьмой Оренбургской дивизии. Прибыла даже авиация. Гигантские железные птицы расстреливали «врагов советской власти» с воздуха, утверждая всемогущество социализма, от которого никому не уйти.

Успех операции Голощекина превзойдет все ожидания: от шести миллионов казахов вскоре останется в степи чуть более четырех, а возможности бескрайних опустевших пространств быстро оценит советское правительство, оцепив тройной колючей проволокой территорию, равную по площади нескольким Франциям. Так возникнут одиннадцать образцовых лагерей Карлага — «для ускоренного освоения и индустриализации края».

Вымершее и бежавшее в Китай и Персию казахское население заменят зеками и раскулаченными со всех уголков необъятной советской страны.

В 1931 году железные птицы, железные кони и железный век окончательно придут в степь на смену казахской лошадке.

Соратник Голощекина Гаринов понимал, что одной верности революции мало, и всю жизнь ему приходилось скрывать родимое пятно своего поповского происхождения. Правда, отец его, священник донской деревни, наверное, уже умер, но клеймо-то не смыть, вот почему и не получалось у Гаринова воспитать в себе стальную способность моментально распознавать и без колебаний уничтожать классового врага. На поле боя — да, на Перекопе он сражался геройски, но в мирных условиях давал слабину: с классовыми врагами в виде мальцов и баб сражаться ему было труднее. Хотя, работая с Голощекиным, Гаринов умело скрывал это за внешней суровостью и правильными словами. И конечно, внутренне хорошо понимал всю необходимость перековки кочевников в советских колхозников, но проклятое поповское воспитание не давало ему покоя. Насмотрится он на правильный и необходимый процесс коллективизации, и откуда ни возьмись наваливаются страшные бессонницы, неделями, аж в голове звенит, и тоска такая, что удавиться впору, а от водки Гаринов воздерживался, чтоб не спиться, как другие. Но из-за чего тоска, откуда она — среди успехов коллективизации, ликвидации байства и басмачества — сам не понимал. И классово ущербный отец являлся в белой рубахе, со старорежимной свечой, как живой, и смотрел укоризненно. Постоит, покачает головой, плюнет на скобленый пол, повернется и уходит. Сеял сомнения. А ведь сомнения — это измена, а измена в мыслях — самая страшная. Поэтому и брался Гаринов за самые опасные поручения.

У Мити с семьей все было хорошо. Его мама, Кира Левина (лагерный номер 4022), лауреат шопеновского конкурса академических пианистов в Варшаве 1937 года, играла по вечерам в лагерном клубе, за что получала двойную пайку, а днем работала в теплице, блатная работа, не то что на формовке или камыше. И сроку у нее было всего восемь лет, 58–12, за недонесение на мужа, директора Ленинградской филармонии, вредителя на производстве. Он тоже был жив и отбывал пятнадцать лет в Севлаге. Мать навещала Митю каждый день и приносила кусочек сахару. Смотрела, как он его грызет, и гладила по голове длинными, словно складными пальцами…

После отбоя Аглая позвала Ханну и Анастасию в свое обиталище — «аптеку».

Наслаждаясь бесконвойностью (привилегия работниц деткомбината и медиков), они не спеша шли по дорожке между бараками — высокая Анастасия и маленькая, как подросток, Ханна, в шапке с отвязанными ушами, слегка припадающая на ногу после ампутации пальцев. На вышках беззлобным матом перекликались часовые, смеялись человеческим смехом. Шарили по тьме фонари дозорных.

Земля, освободившаяся от снега, темно и мягко пружинила под ногами.

— Ну вот, и еще одну зиму пережили, — произнесла Анастасия вслух то, о чем думала Ханна. — И добавила, белея в темноте нашитым на ушанку номером: — Только подумать, Ханна Александровна. В гости идем! Приглашены. В гости. На званый ужин.

— Давайте быстрее, Анастасия Борисовна. Надо успеть до собачьего часа.

После отбоя в лагере открывали клетки и выпускали побегать между бараков стремительных черномордых зверей, уже познавших вкус зековского мясца.

— Господи, конечно же, я ведь и позабыла, — спохватилась Анастасия, и грязь ритмичнее зачавкала под ее ногами, похожими на страусиные — если бы страусы носили штопаные-перештопаные чулки и лагерные чуни.

«Аптека» — с запасами спирта и морфия, что белела недалеко от больничного барака, после «оружейки» была самым укрепленным в лагере помещением. Дверь и потолок обиты железом: уголовницы уже делали попытку проникнуть через крышу; над крашенной в танковый цвет дверью горела лампочка. Здесь с самого своего прибытия в женлаг обитала Аглая, готовая защищать свои медицинские сокровища до последней капли крови, поэтому даже часового здесь давно уже не оставляли.

В «аптеке» Анастасию и Ханну встретили тепло и электрический свет.

Маленький, необструганный стол со всех сторон обступили полки со склянками и бинтами. Над ним мертвым змеем со стеклянным яблоком в пасти низко повис электрошнур. Лампочка освещала великолепную буханку хлеба с темной корочкой и чудесные в своем забытом совершенстве яйца, сваренные вкрутую прямо на буржуйке в железной миске. Эта роскошь была благодарным подношением птичницы-вольняшки с лагерной птицефермы: Аглая вылечила от дифтерии ее трехлетнюю дочку Лилечку.

На буржуйке нагревался запотевший чайник. Топчан у стола служил лавкой.

Еще Аглая поставила на стол разведенный спирт, три граненых стакана и выложила пачку папирос.

— Пиршество, достойное кисти малых голландцев! — счастливо засмеялась Анастасия, вешая на гвоздь свои шапку и ватник «6420».

Анастасия не курила, но по лагерной привычке папиросу, поблагодарив, взяла и бережно спрятала в карман тюремного платья — пригодится.

Ампутационным скальпелем Аглая отрезала от буханки три идеально равных куска. Рука опытного хирурга.

Анастасия поднялась со стаканом в одной руке и хлебом в другой. Выпили стоя.

— Могильщиков после библейского избиения младенцев никогда не вспоминают и не изображают. Но ведь они наверняка были, — сказала Анастасия, тяжело опускаясь на топчан, застеленный солдатским одеялом.

Аглая глубоко затянулась, словно дымом хотела вытеснить что-то из себя. Папиросу держала по-мужски — между большим и указательным пальцами.

Ханна посмотрела Аглаю, подумав, что явно неспроста она, нелюдимая, для которой не существовало ничего, кроме работы, вдруг впервые пригласила их в свою «аптеку», «в гости». Собаки уже носились между бараками и затеяли оглушительную грызню, совсем рядом.

— Сегодня их что-то особенно много, — сказала Анастасия прислушиваясь. — А ведь взяли наверняка милейших увальней-щенков, у овчарок ведь особенно прелестные щенки, и превратили вот в такие исчадия.

Опустошив стакан, Аглая тотчас плеснула себе еще водки и решительно, залпом, выпила, не поморщившись.

Ханна очень давно не пила, и все перед глазами закружилось.

Тогда Аглая, опять глубоко затянувшись, проговорила:

— Анастасия Борисовна, Ханна, не буду ходить вокруг да около. Меня вызывал Гаринов. Он вернулся из управления, и новости плохие. Не знаю точно когда, может быть, через месяц, а может быть, и завтра, но вышло постановление — бесповоротное и окончательное — всех детей старше трех лет передать в детприемник Наркомпроса номер пять в Карлагове. Нам остается только приготовить детей к отправке. Приготовить во всех смыслах.

Молчание было таким, словно все они одновременно разучились говорить, переваривая сообщение. За стенами — собачья грызня и скулеж. На буржуйке закипел, забулькал чайник, на который никто не обратил внимания.

У Ханны выпитая водка вдруг завертела в голове неожиданное, невесть почему и откуда прилетевшее: Double, double, toil and trouble; Fire burn and caldron bubble[107]. Это повторялось и повторялось в ее голове, и она пыталась вспомнить, откуда.

— Детприемник номер пять… в Карлагове… — выговорила наконец Анастасия с усилием.

— Анастасия Борисовна, я понимаю, сколько вами сделано, понимаю вашу привязанность к детям, но вы не представляете, как трудно было упросить оставить даже тех, кто на грудном вскармливании. Более того, с первого июня введено правило переводить в детприемник всех детей, кому исполнился год и старше, независимо от лактации матерей. Там будут созданы условия… условия для…

Аглая еще что-то говорила, но Анастасия, видимо, не слышала.

Она сидела не шевелясь, вперив взгляд в полку с бинтами и резиновыми клизмами.

— Вывоз детей решено осуществить в ночное время. Во избежание эксцессов. Матерям не сообщается. Во избежание эксцессов… — повторила Аглая.

Ханна избегала «мамкин час» в деткомбинате изо всех сил — тягостное зрелище. После работы заключенных матерей отпускали провести с детьми ровно час. Раньше на эти свидания было отведено полчаса — даже для кормящих, но Аглая добилась от Гаринова шестидесяти минут, и это соблюдалось.

Обритые существа, зевая цинготными ртами, снимали ватники и шапки с нашитыми номерами, у некоторых еще оставалась потерявшая всякий вид одежда «с воли». Дети подбегали и вцеплялись в них. Матери сажали детей на колени, крепко прижимали их к себе и на какое-то время замирали.

Потом о чем-то говорили с детьми. Медленно, явно борясь со сном в теплом бараке деткомбината: на ногах ведь с пяти утра, когда ломом оглушительно лупили по рельсе: «Подъем!» Ханна хорошо понимала, почему они так крепко прижимают детей. Не обнимают они их вовсе, а припадают — как к маленькому теплому живительному напоминанию, почему они живы.

Час заканчивался, из сеней входил конвой, и матерей уводили. Дети не плакали. Молча держались за них, отупелых от усталости, до момента, когда входил конвой. Тогда, понимая, что «не положено», разжимали руки. Тюремные свидания с той лишь разницей, что заключенными были и те и другие.

Теперь матери придут, а детей нет.

Как не стало Алисы в красном пальтишке, поднявшейся по заснеженным ступенькам кухни.

Словно и не было никогда.

Анастасия вдруг поднялась с окаменелым лицом, забыв о собачьем часе.

— Спасибо за угощение, Аглая Олеговна. Мне нужно к детям.

За ней поднялась и Ханна.

Аглая загасила о край стола папиросу:

— Прошу вас, сядьте. Сейчас выходить за дверь, когда там эта свора — безумие.

Как раз в это время на улице стало потише. Может, собак уже загнали в вольер?

— Здесь все безумие. Простите меня, Аглая Олеговна, — сказала Анастасия. — Не до званого ужина. — Она сдернула с гвоздя ватник и шапку.

Ханна отодвинула щеколду. Откуда-то снизу раздался звериный рык, и в узкую щель протиснулся блестящий нос и оскаленные черные десна с молодыми белыми клыками.

Аглая подскочила к двери, задев полку, — звякнули склянки. Они закричали и, прижимая дверь, стали лупить чем попало. Морда, заскулив, исчезла.

Промелькнул рукав Аглаи. Резко стукнула щеколда. Вовремя!

Мгновение они стояли, все еще тяжело дыша.

— «Три поросенка», — сказала Анастасия.

И, посмотрев друг на друга, все трое расхохотались. Хохотали долго. Ханна от смеха опустилась на пол, и смех сменился всхлипами. Веселье оборвалось.

— Ну, будет, будет, Ханна.

Аглая разлила водку.

— Прошу вас, выпейте. И ешьте, пожалуйста, что же вы!

Ханна поднялась, села за стол и машинально, уставившись в одну точку, стала очищать яйца, складывая скорлупу в пустую миску — кальций для детей.

— Детприемник номер пять. После того, что случилось с Максимом… — произнесла, наконец, Анастасия.

Аглая не выдержала:

— Да замолчите же вы наконец, Анастасия Борисовна! Вы понимаете, что я такая же зечка, как и вы, и не принимаю никаких решений. Никаких. И потом, там сейчас полностью — вы слышите? полностью! — сменилось руководство!

— Вот как. Карцер, надо полагать, тоже побелили, пол отмыли, крысиные норы залатали, так что все в образцовом порядке.

— А вы жестокая. После всего, что я для вас… — сказала Аглая из дымного облака. — Я ведь только по старой дружбе вас предварила по поводу изъятия детей. И уже жалею. У нас режим и так гораздо мягче, чем в других лагерях, поверьте, мне есть, с чем сравнивать. Я бывала на тридцать первой точке.

— Простите, Аглая. Я вымещаю на вас отчаяние. Вы этого не заслужили. Но скажите, скажите вы мне, зачем нашей стране надобно такое количество внутренне искалеченных детей, а? Почему никто об этом не задумывается? Ведь наш лагерь далеко не единственный и не самый большой, вы сами говорили.

Анастасия перехватила тревожный взгляд Аглаи на Ханну.

— Можете не опасаться. Ханне Александровне я доверяю как себе. Она порядочный человек в старорежимном, аполитичном значении этого слова. Так ответьте, Аглая Олеговна, мне это очень важно, и раз уж мы здесь осаждены хищниками, у нас есть время это выяснить. Забудем Достоевского с его отжившей «слезинкой ребенка». Об этом поздно и глупо, когда мы сидим здесь, в нескольких сотнях метров от Мамкина кладбища, наверняка одного из многих. Дети, которые там лежат, могли бы жить, родись они в другом месте. Вот о чем все мы молчим и принимаем как данность! За что в нашей стране практикуются бессудные казни детей, потому что никак иначе это не назовешь. И как наша страна собирается въехать на этих железных бочках детского морга, которого могло не быть, которого не должно быть, во всеобщий рай? Ответьте мне. Я не могу понять, старая я дура! — Анастасия в ярости постучала себя костяшками по лбу.

— Вы говорите вещи, за которые все мы, все трое, сейчас заслуживаем расстрела на месте, — бесстрастно сказала Аглая, разрезая яйца на половинки ампутационным ножом и посыпая их крупной серой солью. — Детская смертность была гораздо выше в царской России, я знаю, мой отец был земским врачом.

— А как это оправдывает то, что совершается здесь сегодня, сейчас? Наши сегодняшние поминки?

— Вы упрощаете очень сложное, Анастасия Борисовна. То, что происходит здесь, это чрезвычайное, аномальное. Я работала в детских учреждениях. Там дети живут сравнительно хорошо. Страна… большинство и не подозревает, что происходит подобное. Да если бы и узнали, не поверили.

Они говорили и говорили…

Ханна закрыла глаза. В мозгу все сильнее, все отчетливее и быстрее возникло вращение: Double, double, toil and trouble; Fire burn and caldron bubble.

— Я знаю зачем, — вдруг сказала Ханна громко, как говорят пьяные. Обе посмотрели на нее.

— Я знаю, зачем нужны такие дети. Моя подруга Камилла, помните, что утонула, говорила, что русская революция сделает «новых людей». Лагерь — это как оранжерея. Выводят новый сорт. Я работала в Ботаническом саду, с Крисом. В лагере — это «рассада», потом ее повезут в «питомник», в детдом «номер пять». Растить дальше. Вот.

— А ведь вы правы… Вот оно, «новый человек». — Голос Анастасии дрожал от гнева, она сейчас являла контраст полностью взявшей себя в руки Аглае. — Это уже бывало. Правда, на Востоке. Янычары. Манкурты. Знаете, мне все чаще вспоминается Гюго. Помните, банды компрачикосов похищали нормальных, здоровых младенцев и придавали им уродливые формы с помощью сосудов. Они засовывали младенцев в сосуды, горшки, которые не снимали годами, бинтовали ноги, руки, лица, чтобы со временем получились «новые люди» нужной им уродливости. Целая технология. Потом этих детей показывали в кунсткамерах, цирках и зверинцах. Только уродства наших детей — внутри. Здесь. И здесь. — Она постучала по голове и по груди. — «Новые люди». Я уже никогда отсюда не выйду, но вы-то… Вы молоды. У вас-то, может, еще получится. Вам жить среди компрачикосовых «новых людей». Вы так спокойны, Аглая. Вам не страшно?

Ханна дотянулась до бутылки, налила, звякнув стеклом, встала.

— Я хочу выпить. За мою дочку. За мою дочку Алису. У нее была шапочка, мягкая, из пуха, квартирная хозяйка связала, Александра, а ее тоже взяли. И сумочка с поломанным замком зеленая у Алисы, моя старая. Она ее несла, как взрослая. Они в субботу ушли с Крисом в булочную. И все. Все пропало. Я ждала их. Потом бегала по снегу, бегала. А потом Криса убила. Подписала, что он шпион. В темноте. В говне. А сейчас живу хорошо. Вот даже ем и пью водку. Яйца. Хлеб. Пайка докторская. Я дрянь.

Ханна сделала огромный глоток, скривилась, схватила протянутый ей Аглаей хлеб и села.

— Аглая, пожалуйста. Всё-всё, самое неважное, маленькое, расскажите. Пожалуйста… Всё-всё…

И Аглая опять повторяла все то же:

— Я мало с ней общалась. Послушная, тихая. Уже очень хорошо говорила по-русски, очень хорошо. Уже зная, что меня обязательно со дня на день арестуют, я вынула из личных дел несколько фотографий и раздала их детям. Не спрашивайте, что мною руководило. Я думала, что хотя бы что-то, хотя бы так… Таня… то есть Алиса… взяла фотографию и убежала. На фотографии была семья в лодке, Кембридж. У отца в библиотеке ведь когда-то был альбом с видами Англии.

Ханна пьяно и горько заплакала, закрыв лицо руками.

— Не убивайтесь, это очень хороший детдом. Там хорошие учителя, детей хорошо кормят, есть медпункт. Бывают детдома намного хуже.

Ханна продолжала рыдать.

— Ну, будет, будет.

Анастасия обняла ее, усадила рядом с собой на топчан.

— Ничего, девочка моя. Все еще наладится, вы так молоды. Вы ее найдете. Освободитесь и найдете. Вот увидите.

— И пальто красное, а сумка зеленая. Албасты… — шептала Ханна.

— Ее нужно уложить. Язык развязался. Опасно, — услышала она голос Аглаи откуда-то очень издалека.

— Да, видимо, с непривычки…

— Вот вода, пусть попьет…

— Нет, не нужно меня уложить! — вскинулась Ханна. — Придут матери, а детей нет. Матери придут, а детей нет в деткомбинате. Забрали. Украли. Кто украл? Албасты.

Ханна вскочила и вдруг запела, энергично маршируя на месте с выражением лица, как на советских плакатах:

— Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц… Широка-а страна моя родная… Многа в ней… полей еще и рек… Выходила на берег Катюша…

— Ханночка, дитя мое… — попыталась урезонить ее Анастасия.

Ханна не унималась.

Она выбралась на середину и вдруг сменила репертуар, выкидывая ноги в странной джиге, повторяя все чаще и быстрее:

— Double, double, toil and trouble; Fire burn and caldron bubble.

Аглая встала, раскинув руки, чтобы танцовщицу не занесло к печке, на которой закипал чайник.

Ее уложили. Она отвернулась к стене и не слышала ни собак, ни тихого разговора.

— А знаете, Аглая, что она сейчас пела по-английски? Это же заклинание трех ведьм из «Макбета».

Аглая засмеялась.

— Вот оно что! Да, действительно. Видимо, наше сборище ей это напомнило. Три ведьмы, только бессильные. Помню-помню. «Когда Бирнамский лес пойдет на Дунсинан». Макбетово возмездие.

— Да-да, именно!

— Знаете, Анастасия Борисовна, вот никогда не могла понять, предсказали ли ведьмы возмездие Макбету или сами его наслали.

— Аглая, — улыбнулась Анастасия, — об этом спорит все шекспироведение: кто они? Комические дурацкие старухи со своими снадобьями из лягушечьих глаз или сила, наславшая гибель убийце и узурпатору? Странно, что девочка вспомнила именно это. Вы знаете, может быть и совпадение, но мне тоже вспомнился Шекспир. Там, на Мамкином кладбище, когда мы детей хоронили. И не «Гамлет» вспомнился, что было бы логично, а именно «Макбет». Помните, по его приказу убивают маленького безымянного сына Макдуфа? Тем самым узурпатор переходит последнюю грань, за которой его падение неизбежно. Последняя грань.

Она тяжело замолчала. Потом посмотрела на спящую Ханну.

— Бедная девочка. Мы-то хоть у себя на родине, Аглая Олеговна… Впрочем, она уже наша, разделила нашу судьбу. — Анастасия по-матерински погладила Ханну по коротким волосам, ею же кое-как обстриженным тупыми ножницами.

— Double, double, toil and trouble… — бормотала Ханна.

Аглая достала из пачки новую папиросу.

— Настя, глупость это, что добро побеждает зло. Идеализм и глупость. Вы уж простите, что я без отчества, отвыкать пора от церемоний, особенно здесь.

— Вот как. Идеализм. Что ж…

— Да, именно. Нет никакой борьбы добра и зла. Кроме зла, вообще нет ничего, но все дело в том, что в самом зле заложено самоуничтожение. Наступает момент, когда оно направляет энергию разрушения на самое себя, как уроборос. Я за свой лагерный опыт много раз наблюдала. И пока зло самопожирается, у нас появляется возможность передышки. До следующего обострения, когда цикл силы кончается, после чего рептилия опять заглатывает свой хвост, опять начинается самопожирание. И тогда у нас новая передышка. Вот такой круговорот. И бороться с этим с позиций какого-то абстрактного добра бессмысленно. Добро — это помогать саморазрушению зла его же методами. Потому что других столь же действенных методов нет.

Чиркнула спичкой, наполнила себя дымом.

Анастасия молчала.

— Знаете, Настя, я думаю, что, когда будут забирать детей… Их должна сопровождать Ханна. Я попрошу Гаринова. Во избежание эксцессов. Дети к ней привязаны, будут меньше волноваться. Лагерным конвоирам потом все равно возвращаться той же полуторкой. Думаю, Гаринов разрешит, — и добавила, без всякой связи с предыдущим: — Знаете, мне ведь сорок пять в этом году. А сроку еще восемь лет… Это если не добавят. Вот вы меня в равнодушии упрекнули, Анастасия Борисовна.

— Я сказала: невозмутимость.

— Ну, это одно и то же. А я ведь Максимку усыновила почти… Гаринов уже разрешение дал его вернуть сюда, в деткомбинат оттуда, из Карлагова. Ночи не проходит, чтобы эта сцена… темнота и крысы… Понимаете, я год уже чувствую ужас, словно это все со мной. И избавиться не могу. — Аглая сглотнула, словно подавившись. — Он чаек любил рисовать. Как живые, мне казалось. Его родителей сюда откуда-то из Крыма пригнали. Видимо, он еще что-то помнил. А я чаек живых сама никогда не видела. В нашем Вороже какие чайки? Обещала Максимке, как кончится мой срок, поедем с ним к морю. Снимем домик у тихой старушки и яблоками в саду, и будем слушать волны и чаек, и забудем все это, словно не было. — Аглая опять заполнила себя дымом. — Гаринов мне ведь машину дал, когда узнал, и шофер домчал. Я его еще живым застала, неслись как сумасшедшие. Спасти — какое там! Худшие хищники — крысы. Волки хоть сначала убьют, потом едят… — После долгой паузы, Аглая улыбнулась: — А Бердыева и Левицкую, тварей этих, ведь благодаря мне… Да, не хватило гуманизма. Накатала донос. Не смотрите на меня так! Божественной справедливости ждать долго, да и бабушка надвое сказала, а тут… «Довожу до вашего сведения, что среди вверенных им детей, директор детприемника номер пять Бердыев и его заместитель Левицкая занимаются контрреволюционной пропагандой и связаны с группами, готовящими интервенцию из Китая». Такой вот бред, но я сама удивилась, как быстро и охотно ему поверили и «приняли меры». — Аглая криво усмехнулась. — А ведь создали мы «общество справедливости», как ни крути.

Помолчали.

— Аглая Олеговна, если вас не затруднит, я бы хотела, чтобы вы называли меня по имени-отчеству, как прежде. Привыкла, знаете ли.

— Хорошо. Как хотите. Анастасия Борисовна, я прошу вас держать мое сообщение об увозе детей в строжайшей тайне и Ханну еще раз предупредите. Матери даже подозревать ни о чем не должны. Иначе довесят мой срок до двадцати пяти. Этого Гаринов мне уже ни за что не простит, да и его голова не уцелеет, если будут эксцессы. Видите ли, на его место давно метят другие. Вы меня судите, конечно. Ну и ладно, судите.

Анастасия молчала. Понять ее взгляд Аглая не могла. Это было не осуждение, а что-то другое.

— Я год уже без морфия или спирта заснуть не могу, — снова заговорила Аглая. — У больных морфий ворую, а он на вес золота. И впереди еще восемь лет. Восемь лет. Вечность…

Ханна набрасывала на дно полуторки старые ватники, а один из лагерных шоферов, рябой Перепелицын, с лицом как гречневый блин, натягивал брезент на каркас. Машина стояла в гараже, чтобы никто не видел приготовлений. Детей увозили сегодня ночью. Ханна ехала с ними. Разрешение подписал еще Гаринов.

— Кардан негодный, — ворчал Перепелицын. — Куда с таким до Карлагова, да еще ночью! Долбил-долбил старому начлагу — как об стенку горох. А ну как поломка, да ночью, да посреди степи? Три винтовки конвоя, говорил. В жопу эти три винтовки. Какие они охотники, вохрa? Молокососы городские, вчерашняя школота. Здешний, степной-то хозяин, конечно, не то, что наш, сибирский, но тоже килограмм на пятьдесят самец, поди, потянет. Вцепится и потянет… А ты, докторица, ему и вовсе на один зуб. А ты сама-то из каких краев будешь, хромоножка?

— Сколько до Карлагова ехать?

— Да часов пять-шесть.

У Ханны теперь не шло из головы. Машина неисправна. Они могут застрять с детьми посреди ночной степи.

«Must bring a few more old vatniks. Children will be sleepy and hungry. Must ask kitchen to provide some milk, bread, boiled potato. Anastasia is not much help right now»[108], — думала Ханна.

— Я спрашиваю: зачем ночью-то этапировать? — не унимался шофер, возясь с фарами. — Днем бы и поехали. Нет, говорят, заткнись и чтоб ни гугу — «спецэтап». Ты, докторица, не знаешь, что за спецэтап такой? И полуторку выстилаешь за каким-то… Больных что ли повезем? Мож, заразных?

Задавая вопросы, шофер не ждал ответов.

— А вот кому как, а я рад, что теперь Николай Иваныч начлагом. Оно и правильно в охране-то говорят: распустил вашу сестру Гаринов, а у товарища Клыкова не забалуешь. Он человек для этого места самый что ни на есть правильный. Ты как думаешь, докторица, с медицинской точки зрения оклемается еще товарищ Гаринов или нет?

— Непременно, — Ханне надоела его болтовня. — В управлении врачи хорошие. Вылечат — и вернется начлагом, как и был, — соврала она.

Надежды, что Гаринов, даже если выживет, не останется глубоким инвалидом, по мнению Аглаи, почти не оставалось.

— Так я что и говорю: товарищ Гаринов к людям по-человечески. Так и надо начальствовать. Хоть и зона, и враги народа, а все ж люди. Женчины.

Перепелицын еще что-то говорил. Наконец кузов был полностью накрыт брезентом.

— Ну что, все готово к отправке? — раздался позади Ханны начальственный голос.

Клыков.

— Так точно, товарищ замначлаг! — вытянулся в струнку шофер.

— Машины в исправности? — процедил Клыков сквозь зубы, рассматривая Ханну.

— Так точно, в полной исправности, товарищ замначлаг!

— А ты кто, рыжая?

Она отвечала, как полагалось:

— Зэка шестьдесят два сорок два, Вескер, статья пятьдесят восемь пять, пятнадцать лет, — она научилась здесь и фамилию свою коверкать, как коверкали они.

Клыков сверлил ее взглядом.

— Чего гладкая-то такая, при кухне, что ль, картавая?

— В медсанчасти…

— Ишь, отожралась, блядь. Так вот, оттуда тебя снимаю. На общие пойдешь. Распустились, как на курорте, твою мать! Кончилась ваша лафа.

И ушел, не отменив ее разрешение на сопровождение детей, о каком, наверное, и не знал, так как в курс всех начлаговских дел и гариновских распоряжений пока не вошел.

В душном автобусе, воняющем разогретым металлом, клеенкой сидений и по́том, Николаю как никогда сильно захотелось напиться. Лучше всего с Лехой, но он знал, что Леха с Риткой в пятницу всегда на огородах, да и все сейчас на огородах, опустел двор. Ни в какую больницу он не поедет. И видеть ее не хочет. Все напрасно. Права была Зинаида.

Ко всем сегодняшним злоключениям где-то на улице Ленина прорвало трубу. Дорогу перекопали, поэтому автобус поехал каким-то другим маршрутом и остановился не у рынка, как обычно, а у вокзала на улице Мира.

Николай решительно прошагал в душный вокзальный буфет с красивой дореволюционной лепниной на недосягаемом потолке. На высокие столы, похожие на грибы-поганки, пикировали веселые эскадрильи мух.

За буфетной стойкой на фоне зеркальных полок задумчиво стояла пухлогубая официантка в белом колпаке с таким перманентно удивленным выражением лица, подвешенного за ниточки бровей, словно она не совсем понимала, как тут оказалась.

Николай взял графин теплой водки, граненую стопку и тарелку воскового заплаканного сыра.

— И холодильник сломался, — произнесла официантка. Союз «и» тащил на себе груз такой меланхолии, что становилось ясно: сломанный холодильник был лишь одним, причем далеко не последним, звеном в бесконечной цепи разочарований.

Николай пошел к столу под окном. Там стоял точно такой же графин, из которого подливал, облокотясь на стол, старик с медалью на пиджаке, в хорошей, аккуратно отглаженной сорочке. Старик посмотрел на Николая конъюнктивитными глазами. Они чокнулись гранеными стопками и выпили без слов.

Уж на этот раз и себя отмучала бы, что ли, и его… Николай безадресно выругался, хлопнул еще одну стопку, не чокаясь, жадно занюхал и закусил жирным сыром. Время внутри замедлилось и потекло густой кисельной рекой. Старик не мешал разговорами. Оба они смотрели в окно.

В высоком окне на фоне клумбы с пыльными красными стеблями, на фоне широкомордых трамваев и голубых троллейбусов по тротуару мельтешили ворожцы и гости города — с чемоданами, детьми в панамках, баулами, колясками, рюкзаками, удочками и садовым инвентарем. Сельские жители «из области» с медными лицами, студенты в полувоенной форме стройотрядов, членистоногие девушки на высоких каблуках, безгубые деревенские старухи в светлых платочках, уткообразные тетки в тесных платьях с монументальными бедрами и кошелками со снедью, утирающие платками потные лбы…

И ведь не одну себя. Ребятенка их нерожденного тоже порешила. По какому праву?! Нет, с него хватит. Гори она огнем! Беспощадная память подбросила Николаю воспоминание, как вот отсюда, с этого самого вокзала, все они уезжали в Керчь, потерянный рай.

Жизнь прошла. И коммунизма не построили и уж не построят, и напрасно все куда-то муравьино несутся со своими ношами. И зря сюда автобус его привез. У рынка он пошел бы в рюмочную, где он хотя бы кого-то знал, а тут…

Решительно налил и опрокинул еще одну стопку теплой водки. Старик посмотрел на него и сказал:

— Пионеры в школу позвали. О войне рассказать. Вот рассказал… Все как было. Больше не позовут.

Николай кивнул, не вникая.

С другой стороны мутного стекла возникла худенькая девочка с рыжими выгоревшими волосами, убранными в хвост, и пестреньком платьице. На плече — холщовая сумка. Она закрывалась ладошками от солнца, прижав нос к стеклу и пытаясь рассмотреть, что внутри… Ему было хорошо ее видно, а ей нет. Она напомнила ему… Николай замер, не веря, думая, что видение исчезнет.

— Луша?! Луша! Луша!

Он бросился к окну, оттолкнув старика, заколотил в стекло, потом метнулся к выходу, натыкаясь на столы и расталкивая посетителей буфета. Живая!

— Луша! Стой, Луша! Да пропустите, ч-черт, дочка там моя! Дочка! Луша, стой!

Он выскочил и столкнулся нос к носу с Лушей, которая отскочила и понеслась по аллее привокзального парка, сверкая подошвами.

— Луша, стой! Стой! А-а!

И охнул. Ледяная лапа больно сжала левое плечо, он стал оседать на горячий асфальт, истыканный каблуками.

Она остановилась, оглянулась. И осторожно, словно ступала по болоту, двинулась к нему, тяжело хватающему ртом воздух.

— Папка, ты что? Вставай, папка!

Она опустилась рядом с ним на коленки, не зная, что делать. Рядом стали останавливаться прохожие. Николай отдышался, приподнялся немного, обнял невесомое тельце с острыми плечиками, пахнувшее кошками и сажей, прижал крепко лапищей к своему пиджаку, и из-под запрокинутого к небу кадыка вырвался какой-то полузвериный звук: не то рыдание, не то вой, на выдохе:

— Лу-у-уша… живая!

— Мы завтра к ней пойдем, папка. Ханна она такая… такая… Она тебе понравится. Только по-русски говорить совсем уже не может. А с самого начала говорила. Все забывает и забывает. Болеет она. Лоб горячий. И кашель. Аспирину ей нужно отнести, опять болеет… аспирину в аптеке купи ей, папка, а?

— Куплю-куплю. Ты спи, спи, отсыпайся, — говорил он, уложив дочь на диване-кровати на Татьянино место у стены и укрыв своим одеялом. — Завтра к мамке пойдем в больницу.

Погладил дочку по волосам: «Ну и грива, чисто цыганенок рыжий».

Сам лег рядом, поверх одеяла. Уличный фонарь мощно, как прожектор, подсвечивал полосатую шторку, форточка открыта, из нее несся далекий собачий лай, как всегда.

Было о чем подумать. Получалось, Лушку целый год укрывала какая-то подозрительная старуха иностранка, если, конечно, Лушка все не сочинила! И где — в зоне затопления, в каком-то подвале, куда она обещала его отвести, если он никому не скажет. Лушка сказала, старуха говорит на английском. Язык американской военщины. А вдруг это вражье осиное гнездо? Господи, вдруг там диверсанты, шпионы — под маркой специальных бабок привечают детей, оболванивают чуждыми идеями? Вдруг Лушка не одна там у них такая? Вот потому и чужая стала. Картавит странно. Имена какие-то пишут и на дерево вешают, книжку пишут, рисунки… А то вот еще бывают баптисты-сектанты, в газетах сообщается, с центром в США.

Бабка-то бабкой, а Луша еще о старике каком-то говорила одноглазом, о библиотекарше Ларисе и что им помогает с едой еще и буфетчица с вокзала, соседка какая-то. А вдруг это шпионская организация? Еще запишут в соучастники… Как потом органам объяснять, когда их накроют? Ох, Лушенька, Лушенька! Ну с нее-то, по малости лет, спрос, может, и невелик, а вот его… за недонесение. Есть она сейчас, статья за недонесение? Наверное, есть. Куда же ей деться! Эх, дочка, дурочка моя, куда же ты себя втянула и отца втягиваешь. Может, не ходить и Лушку запереть, не пускать? Да ее запрешь теперь! Как приворожила ее эта бабка, будь она неладна. Нет, пойти надо. Убедиться, что Луша не присочинила половину. Но не похоже, не похоже… Запомнить местоположение на всякий случай.

Он с опаской уже посмотрел на мирно сопящую Лушку. Да, не так представлял он себе ее возвращение. А как? Ну да ничего, как бы то ни было, он ее из логова вытащит.

Где-то далеко лаяли собаки и облетали семизвездие Трубки Товарища Сталина советские спутники, а возвращение Лушки уверило Николая, что его желания исполняются. Эх, стать бы им как Ритка с Лехой. Пить только по праздникам. Или как вон Комаровы, Валька с Юркой. Построили себе дом в деревне Никоновка лет пять назад, троих мальчишек уже народили, хозяйство завели: курей, кабанчиков. Валька ж Лушке жизнь спасла, она б без матери, грудничок совсем, погибла б. Вот с ними и надо будет опять дружбу водить. Глядишь, и станет он мастером цеха. А с чего бы и нет? Дело он знает. «Запорожец» можно купить лет через десять… А Танька… Дура и мученица. Жить не хочет. А сейчас жить бы да жить. Эх, мечта несбыточная! Стереть бы прошлое, как лужу с пола, и все забыть. Поехать бы опять к морю, и чтоб Танька живая, здоровая, непьющая, и Луша с ними, и еще малой, и будут они все на пляже есть кукурузу с солью, купленную из ведра у смуглой татарки, и море будет сверкать так, что и коммунизма не надо!

Она ясно увидела их лица, но не застывшими, как на фотографии, которую знала наизусть, а подвижными, смеющимися, живыми.

Все они сидят за столом в огромном стеклянном доме. Он похож на громадную перевернутую вазу для конфет. В нем тепло. Тепло идет от множества горячих труб и трубочек. Они тут везде, словно держат, соединяют своей сетью стены и потолок из стекла. Она постоянно задирает голову и смотрит сквозь прозрачный потолок на ночное небо все в ярких звездах. Полная луна в морозной дымке. Словно она тоже дышит на морозе паром и зябнет. В ее свете — бесконечная белая равнина, она знает — это река подо льдом. В стеклянном доме — столы, уставленные едой и бутылками. А в земле растут на острых кустиках желтые шишечки, которые называются pineapple[110], но их нельзя трогать, они еще маленькие.

В углу наряженная елка, украшенная блестками и множеством крошечных электрических лампочек. Елка так празднично пахнет, что у нее захватывает дух. Наверху большая красная звезда из фольги. Из трубы играет музыка. Это называется патефон. Люди начинают танцевать. Женщины в платьях, как летом, а все шубы и пальто навалены на столе, который стоит у входа, под столом — валенки, сапоги, с них натекают лужи.

Все в стеклянном доме красивые, кроме лысого военного, который постоянно вытирает потный лоб и стучит по стакану вилкой.

Они улыбаются ей, как взрослые улыбаются детям. Лица знакомые, она уже их видела, но имен не помнит.

Недалеко от стола с шубами — ее старая красная коляска. Она уже заглянула и знает, что в ней спят закутанные до невозможности два совершенно одинаковых щекастых младенца. Это дети женщины в желтом платье. Она очень красивая и похожа на апельсин. А все апельсиновые деревья — в кадках и увешаны оранжевыми апельсинчиками, украшены мишурой и конфетти, как будто они елки. Женщина-апельсин улыбается ей, заботливо поправляет чепчик у одного из спящих младенцев, хотя с чепчиком и так все в порядке и спрашивает:

— Aren't they sweet? Тhey are only two weeks old?[111]

— Are they little Tweedledee and Tweddledum?[112]

— No, silly, they are twins, they are called Klara and Volodya[113].

Она узнает новое слово: twins.

Daddy чистит пахучий апельсин, протягивает ей дольку, и когда она почти берет ее, быстро отдергивает руку и кладет дольку себе в рот. Она смеется и пытается выхватить у него весь апельсин, он уворачивается, хохочет и говорит громко, как это делают немного пьяные люди.

Рука у Daddy забинтована: она знает, что он случайно порезался. Стеклом. Mummy еще дома перевязала ему руку, потому что старый бинт запачкался.

У Mummy смешная родинка над губой, когда мама смеется, родинка прыгает, и от этого еще смешнее. Еще у мамы сережки, которые ей всегда нравились, — «цветок в домике». Синее платье мамы хорошо пахнет тортом, дома она пекла ee любимый carrot cake, морковный торт. Маленькую морковку — украшение из теста — она сама помогала вырезать. Морковка получилась ушастая, как заяц. А чугунная плита их раскалилась докрасна и сердито гудела, как всегда в мороз. Она любила, когда плита гудела — так хорошо и страшно.

И мама отрезала большой кусок торта, положила на блюдце и сказала отнести хозяйке, бабе Шуре. Баба Шура живет в конце коридора. Баба Шура связала ей пуховую шапку, мягкую, как зайчик. Когда мама и папа уходят на работу, а садик закрыт, баба Шура смотрит за ней и всегда кормит серой кашей, которая от молока становилась еще серее и называется «гречка». Баба Шура научила ее говорить на новом языке. Он назывался «русский». Daddy смешно на нем говорит, а Mummy умеет хорошо, но не так хорошо, как баба Шура, которая их учит, как говорить правильно.

Как всегда, баба Шура обрадовалась торту, но все повторяла:

— Ой, не надо, вам самим не хватит, ой, не надо, не надо.

Но она уже знала, что все равно нужно стоять с тарелкой и ждать, когда баба Шура торт возьмет. Так и вышло. И она сказала бабе Шуре: «С Новым годом», как велела мама. Сегодня нужно было всем так говорить.

Потом она побежала к маме, и они по вытоптанной в глубоком снегу дорожке в темноте понесли морковный торт в стеклянный дом. Дом светился на холме, и из него неслась музыка, и внутри, как игрушечные, двигались люди, и снег вокруг него сиял. Выглядел стеклянный дом сказочным, как гроб хрустальный, в каком спала царевна, о ней читали сказку в детском саду. Гроб — это плохо, но когда он хрустальный — это хорошо, потому что царевна просто долго спала и потом проснулась, а вовсе не умерла.

И все их встретили радостными криками.

Мама сняла валенки и надела коричневые лаковые туфли на небольшом каблучке, самые красивые, словно сделанные из шоколада. Внутри туфель написано Lotus. Она сама прочитала, вот! Мама обещала дать их ей поносить, когда она вырастет.

Сегодня удивительный день. Обычно так поздно ей быть со взрослыми не разрешают. Она клюет носом, давно пропустила bedtime[114], но ни за что не уснет, как царевна.

Бьют часы, все встают, повторяют «Happy New Year, Happy New Year! С Новым годом», и папа смешно говорит: «С Новын годон». И звенят стаканы на ножках. Ей тоже налили шипучего сока, он выпрыгивает и смешно щекочет нос.

Когда прекратили бить часы, какой-то человек уронил стакан, и он разлетелся на мелкие стеклянные брызги. «На счастье!» Она вздрогнула, и ей вдруг стало страшно: ведь их дом стеклянный, значит, тоже может разбиться.

А что, если какой-нибудь великан подумает, что их стеклянный дом — это его стакан и как возьмет, как ударит?

Потом ей разрешили покрутить ручку патефона. Она знает, как это делать. Она смотрит, как игла скользит по дорожкам, прорезанным на гладком, как ледяной каток, диске, и боится, что игла может поскользнуться и сорваться, как упала недавно она на коньках. Она знает, что иголка при этом делает ужасный, скрежещущий звук.

Но все хорошо, иголка плавно катится по диску.

Музыка поменялась, в патефоне быстро и громко заиграли на какой-то огромной трубе, на нескольких трубах, и все оживились, стали выбрасывать руки и ноги, и — тук-тук-тук-тук — стучать об пол каблуками.

Они не убрали с пола осколки и танцуют прямо среди них, словно не замечая. Ей очень хочется спать, глаза слипаются. Mummy и Daddy — гибкие, красивые, обнимаются, выбегают из-за стола к танцующим и оттуда машут, манят, зовут ее с собой на середину, она раздумывает — то ли бежать к ним, то ли сонно доедать торт.

— Wakey-wakey, you know you can do it, Alice! Wakey-wakey! Wakey-wakey, Alice…[115]

Вот оно!

Alice! Alice! Alice!

Луша продолжала вести отца ей одной ведомыми проходами в кустарниках. От запаха древесной гнили и от чего-то еще у Николая болела голова. Он опять, как в детстве, чувствовал себя предателем.

— Что ж это? Все осталось. Все осталось, получается. А мы-то с мамкой думали…

Лушка раздвигала руками заросли и частила о своем:

— Говорила тебе, плохой это дом. Тут иногда колокол с реки начинает звонить, а откуда же тут колокол, в нашей стране? И еще молоточки стучат. Стучат и стучат, а какие молоточки непонятно. Но мы привыкли. Даже Ханна не знает, что это за молоточки. Тогда Джинджер начинает выгибаться, шипеть. Кошки — они умные. А Джинджер умнее всех, вот у Ларисы Семеновны кошка толстая и глупая, а Джинджер — это чудо что за кот.

— Лушка, знаешь, окно-то там, в доме, куда я влез, я ж мамку твою у этого окна в первый раз увидел. Она стояла и плакала. Новенькая, каши ей не досталось. Пятнышко на голове у нее было, пятно родимое. Вот здесь.

Он дотронулся до Лушкиной макушки.

— Как же ты его под волосами увидел?

— Так нам же головы брили.

Лушка посерьезнела.

— Надо мамке поесть в больницу чего-нибудь отнести, когда ей трубку из горла вынут. Но ей, наверное, только суп можно. А Ханна беляшей сто лет, наверное, не ела. Обрадуется.

— И ведь кто-то следит, кумач гладит. И как только его оставили? Всех изничтожили, а нашего — нет…

— Кого оставили?

— Ну там, в детдоме, товарища Сталина.

Лушка остановилась, смотрела странно.

— Памятник у лестницы. Не убрали, получается. Я ж думал, все его памятники убрали. А нашего оставили. И лестница наверх к девчонкам в палаты, как новая. Красит кто-то.

— Какой памятник? Папка, ты о чем? Лазила я туда, и не раз. Нет там никаких памятников. И никакой лестницы. Деревья, кусты. И все.

— Ты меня не путай! Как это — нет? Я же своими глазами… Я видел, слышишь? Там он, там!

— Я же говорю, это нехороший дом. Это он людей путает. Я тебе потом Дерево имен покажу. Это на другой стороне. Мы с Ханной на нем имена повязываем. Кого она вспомнит — напишем и повяжем.

— Какие имена?

— Тех, кто в лагере умер. Она доктором там работала. Ну вот и пришли.

Николай увидел в зарослях развалины каменного дома и вход со ступеньками, похожий на лаз.

— Ты тут постой, а я Ханну и Олев Олевыча предупрежу, чтобы они тебя не боялись. — И Лушка нырнула по ступенькам в «нору».

«Настоящее логово». Николай крепко сжал челюсти. Заноза в руке кровоточила и ныла.

Подошел к «норе» и заглянул в оконце на уровне земли, грязное, заросшее.

За столом сидел старик перед голубоватой тарелкой. На нее Луша выложила купленные им беляши. У стены на железной кровати лежала старуха. Лицо на фоне пестрой подушки казалось вылепленным из пепла, однако она счастливо улыбалась. Слышны были Лушкино щебетание и смех. Вот так она тут с ними щебетала, целый год щебетала, пока он… пока Татьяна… пока они…

Николай ворвался в подвал, чуть не снес хлипкую дверь.

Лушка кинулась к нему, увидела его лицо.

— Папка, ты чего? Я же просила…

Стала что-то быстро говорить старухе на иностранном языке. Старик вздрогнул, посмотрел на Николая круглыми от ужаса глазами и потянулся к кочерге.

Старуха остановила его взглядом. Она смотрела на Николая внимательно. Что-то сказала по-своему Лушке. Та быстро затараторила в ответ.

Кровь бросилась Николаю в голову.

— В СССР по-русски говорят! Окопались тут, недобитки чертовы, советских детей заманиваете! Попрятались по щелям, как крысы. Мало вас давили. На вас сообщить надо куда следует. Милиция разберется, во всем разберется!

Все оцепенели.

Луша смотрела на него в ужасе, не веря. Потом бросилась к Ханне, начала ее уговаривать на чужом языке, положив свою руку, детскую, с обгрызенными ногтями, на старухину — вырытый из земли корень. Николаю стало не по себе от старухиного спокойного, пристального взгляда.

Лушка наконец заорала в слезах:

— Папка, что же ты делаешь, а? Что же ты наделал, папка? Я же доверяла, все рассказала. Ты же обещал!

— Отойди от этой ведьмы, Луша! Ты несмышленая, не понимаешь ничего. Ты не понимаешь, что это за выродки. Да как ты, старая, смела девчонку законным родителям не вернуть, а? Мать ее жизни уж который раз себя решает. В психушке год. Вся семья, вся семья наперекосяк. — Ему не хватало воздуха, он запнулся, чтобы сделать вдох. — Каково нам, отцу-матери, ты подумала, яга ты иностранная? Прячетесь. Ненавидите. Трясетесь. Правильно, тряситесь, не будет вам пощады на советской земле. Мало вас по лагерям… Живучие оказались, гады! — Он набрал воздуху. — Притворяешься, что не понимаешь, стерва? Врешь, все ты понимаешь. А теперь слушай. Лушка идет домой. Слышишь, домой, живо! А не то наведу кого следует на ваше логово.

Старик вдруг поднялся, замычал, заколотился, затрясся, заплакал. Николай увидел, как по его защитного цвета штанам старика расплывается мокрое пятно.

Слезы у Лушки высохли.

— Никуда я с тобой не пойду, понял? Предатель. Ты… ты вертухай, вот ты кто!

И словно отца тут не было, она усадила обмочившегося старика и стала гладить его по лысине, как родного.

— Ты не бойся, Олев Олевыч, он ничего нам не сделает, пугает только. Он сам боится.

Тот продолжал трястись.

— Собирайся и домой пойдем! Все, сейчас же, я сказал. — Николай шагнул к Лушке, она отступила назад, а Олев Олевыч снова поднялся и угрожающе замычал.

Николай отступил назад, увидев у него во рту обрубок языка, — с этого припадочного станется.

— А ты что молчишь, старая? Что смотришь? По-человечески говорить разучилась? Из-за тебя, Лушка, мать умирает, а ты тут со всякими ублюдками каторжными… — Он посмотрел на старика, которого колотило как от электрического тока. — … с чужими зассанцами… Семью себе нашла! Урод на уроде.

Луша встала, утерла слезы, подошла к отцу вплотную и сказала взросло, спокойно и страшно:

— Так вот ты какой, оказывается. Ненавижу. Никуда не пойду.

— Вот ты как! А ты думала, я только пугал про милицию-то? Да я сейчас же из автомата у Моста позвоню. Ноль два. Они враз разберутся, что тут за логово. Ниточку потянут, клубочек размотается. Дурочка ты набитая, не понимаешь ничего! Это они сейчас такие старушки, а тогда рыли, как кроты, подкапывались под нашу страну, чтобы враги победили, разлагали нас. Вон и сейчас — иностранщине обучают. Если ты сей же час не пойдешь со мной домой, я логово это…

— На, жри свои беляши, вертухай! — выкрикнула Луша, схватила беляш с тарелки и швырнула им в отца, попала в лицо. Пока, отвернувшись, он прочищал глаз от бараньего жира, из часов на стене выскочила и закуковала кукушка.

Старуха поднялась и села на кровати, панцирная сетка скрипнула, и сказала спокойно и совсем по-русски:

— Не кричите, пожалуйста. Я не боюсь. Я давно ничего не боюсь. Уходите.

Это так удивило Николая, что он замер.

Старуха подозвала Лушу, погладила ее по голове и сказала что-то короткое и веское, от чего девочка, ни говоря ни слова, схватила свою холщовую сумку и стала пихать в нее какие-то пожитки и собирать карандаши со стола.

Только тогда Николай заметил фотографию, прислоненную к чадящей керосиновой лампе. И остолбенел. Мать честная! То же семейство, что и в лодке. Протянул руку, но дотронуться не посмел, словно она обожгла бы.

— Откуда это у нее? Кто это? — тихо, укрощенный и потрясенный спросил Николай.

— Тебе зачем? Для милиции? Я все равно от тебя сбегу! — спокойно сказала Лушка, глядя с ненавистью, накинув на плечо собранную суму. — Я Ханну слушаюсь, а не тебя. Ну что? Доволен? Веди, вертухаище!

Луша вернулась в школу. С безмолвным вызовом надела она форму, купленную отцом в универмаге «Детский мир», повязала галстук, который отглаживала по воскресеньям новым, там же купленным утюгом. И только залегла у рта злая складка, которую делал только резче воспаленного цвета галстук.

В школе Николай сказал директорше, что Лушка в итоге нашлась у какой-то мифической тетки в Волгограде, адрес которой узнала на старой новогодней открытке, которую та сто лет назад якобы присылала. Врал, неловко, краснея, но проверять никто и так не стал: вернулась, и хорошо. Правда, учебный год уже начался, но форма Речной — в порядке, галстук отглажен, волосы причесаны, бант белый, какой положено, а не лиловый какой-нибудь, как это стали позволять себе некоторые ученицы. Ногти, правда, грызет и рисует левой рукой, но рисует хорошо, тем более пишет правой.

В школе ее прозвали Лушка Пропавшая, однако подсознательно ощущая ее превосходство в жизненном опыте, относились как к взрослой. Лушу внешне совершенно не волновала такая мелочь, как отношение к ней что школьников, что учителей — другие заботы.

Немногословная, погруженная в собственные мысли, никаких дружб она не водила. С обязательным «участием в общественной жизни школы» тоже все хорошо устроилось. На следующий же день ее посадили в пионерской комнате рисовать стенгазету дружины и заголовки для всяких стендов, и все рьяные школьные общественники от нее отстали.

Новая классная навестила их хрущевку в первую же неделю Лушкиного возвращения с «проверкой домашних условий», увидела качающуюся в кресле мать, Лушку, шинкующую капусту для борща на клеенке обеденного стола и стала с энтузиазмом помогать Луше нагнать программу, особенно по безнадежной алгебре. Зато по-немецкому Лушка делала успехи, к радостному удивлению школьного «немца» Андрея Давыдовича, большого поклонника Гофмана.

Однажды утром Алиса открыла глаза и увидела в комнате три апельсиновых дерева в кадках. Они стояли вокруг стола. Как прекрасны были их стройные стволы с круглоголовыми кронами упрямо-жестяных листочков, меж которых — о радость! — виднелись тугие темно-зеленые маленькие мячики будущих апельсинов. Штук по десять на каждом, она сосчитала. А какой аромат! И теперь каждую ночь они с Рыжей Девочкой укладывались спать под этими пахучими деревцами.

Алиса качалась в кресле, ожидая все новых чудес. И они не замедлили.

К стеклянной стене подлетали птицы, те же голуби и иногда стучали клювами в стекло, будили ее по утрам.

Мужчина иногда садился на табуретку рядом с ней, под апельсиновым деревом и, расшнуровав ботинки, ставил их у стены. Иногда он гладил ее щеку и один раз хотел поцеловать, но не поцеловал. Он всегда говорил о чем-то и о каких-то людях, которые, по-видимому, были для него важны и которых она должна была знать, но она не знала и ничего не понимала из его рассказов. Поэтому улыбалась, чтобы он не думал, что она не слушает.

Туманная дымка покрывала его лицо, жесты иногда казались знакомыми, но самым важным для нее было дождаться созревания апельсинов. Она точно знала, что, когда зеленые мячики превратятся в оранжевые шары, Mummy и Daddy заберут ее домой.

Однажды под вечер, когда совсем стемнело, потолок комнаты стал стеклянным куполом, через который были видны мигающие звезды, и трудно было отвести от них глаза, но ни девочка, ни мужчина этого словно и не заметили, закрепляя ее кресло-качалку так, что качаться она больше не могла, и придвигая ее поближе к столу: ужинали они вместе, всегда молча.

Ей было жаль их, потому что они никогда не разговаривали между собой и не догадывались поднять головы и посмотреть, какой мир бесконечных звезд появился над их головами. И тогда Алиса раньше их доела суп, запрокинула голову, и все у нее получилось, она вытолкнула из ожившего горла звук:

— Twinkle, twinkle, little star…

Ложки застыли у них в руках — ложки она видела четко, а руки расплывчато.

Потом оба вскочили и бросили ложки, отодвинув стулья, оба бросились к ней, стали трясти ее, а девочка то ли плакала, то ли смеялась и чего-то все добивались и добивались от Алисы, но она понять не могла, чего они от нее добиваются, а только повторяла и повторяла эти слова. Тогда Человек в Ботинках выскочил из комнаты, рассердился или расстроился — трудно было понять, и она услышала, как сильно хлопнула дверь.

Рыжая Девочка обняла ее, села рядом и стала ей подпевать. Алиса провела рукой там, где угадывалось ее лицо, и рука стала влажной. Девочка плакала. Она хотела успокоить девочку, но не знала как.

Потом и девочка ушла, хотя было поздно. Алиса переживала, что чем-то их обидела или расстроила. Она всего лишь хотела, чтобы они посмотрели наверх, куда смотрела она.

Сквозь стеклянную стену и купол в комнату, где она качалась в своем кресле, теперь вливалось много веселого света, и ей казалось, чем сильнее она качается, тем быстрее созревают апельсины. Поэтому ей нельзя было надолго останавливаться.

За стеклом лежал снег, угадывалась река под зимним одеялом до самого горизонта, в комнате было тепло — по трубам бежала горячая вода, и из кухни пахло блинчиками, которые иногда пекла девочка. Алиса очень любила блинчики с вареньем. Их так хорошо печет баба Шура, которой тоже нигде не было видно.

Однажды Алиса подумала: вдруг получится встать и подойти к стеклянной стене? Она дотянулась руками до стола, подтянулась и уже стояла на белом полу. Сделала несколько неуверенных шагов. Потом еще несколько, держась за край стола и спинки стульев. Маневр удался. Она поняла, что может ходить. И наконец достигла цели: ей всегда хотелось дотронуться до стекол в рамах из зеленого металла. Стеклянная стена оказалась удивительно теплой на ощупь, словно стекло было живым, пульсировало даже. Алисе захотелось потрогать апельсиновые деревья. Она запустила руку в кадку: почва была твердой как камень. Ее ужаснуло то, что, просиди она дольше, апельсины могли бы погибнуть, и сама мысль заставляла Алису похолодеть.

Уже гораздо уверенней, подгоняемая необходимостью, она прошагала на кухню, набрала в кружку воды и не успокоилась в своей качалке, пока не полила все апельсины. Закончив это, качалась особенно сильно и нервно.

Когда девочка вернулась, она всплеснула руками, потом принесла какие-то тряпки и долго притирала пол, о чем-то удивленно кричала. Настроение это Алисе не испортило: она сделала сегодня нечто очень важное и, когда девочка, закончив с полом, уселась, как всегда, на разложенном диване, чтобы рисовать, Алиса попросила у нее бумагу и карандаш.

И нарисовала засыхающие апельсиновые деревья, чтобы девочка не сердилась и все поняла. Девочка, кажется, поняла, потому что долго, внимательно и удивленно рассматривала рисунок и больше не сердилась. Алису это сильно ободрило, и она нарисовала комнату со стеклянной стеной и куполом и деревья в кадках вокруг стола. Ну и мебель, конечно, — диван, и круглый стол, и кресло, и двери.

Девочка с проступающей на лице недоуменной радостью взяла у нее рисунок, положила на стол, села и нарисовала среди всего этого себя — Алиса узнала ее по облаку волос — и мужчину, и Алиса впервые видела теперь его лицо. И еще какую-то худую незнакомку в кресле.

После этого Алиса уже знала, как они выглядят. Непонятно только, кто была эта женщина, ее Алиса никогда не видела, впрочем, неважно.

События этого дня так утомили Алису, что она заснула прямо в кресле, не дождавшись прихода мужчины, и не слышала, как девочка, перескакивая через слово от восторга, рассказала ему обо всем и показала рисунок. Мужчина медленно опустился на стул, и трудно было сказать, он озабочен или обрадован, но он позабыл снять ботинки, как делал всегда, приходя с улицы.

Если бы Алиса не спала, то увидела бы, что мужчина и девочка впервые за долгое время наконец начали говорить друг с другом.

…Впереди сходящейся вдали нитью шел санный путь через еловый лес.

— Ну что, пострел, нос-то замерз? Садись поближе. На-ко вот.

Краюха еще теплая.

Большая, сильная бабушка Луша усадила рядом, прижала к своему тулупу, потом взяла поводья, поцокала, и сани тронулись. Шарик, высунув розовый язык, радостно бежит следом, а Колька сидит в облаке хлебного запаха, и ест, ест, не может наесться. Скоро за лесом появятся дымки, а там — их хата, отец, мать, полосатые половики на скобленом полу, в печке щи, на печке кошка Нюська. Хорошо. Лешка и Буян бегут резво, тоже почуяли дорогу домой.

— С холма спустился, гад, из садов.

— М-машину-то как разнес, — сказал понемногу приходящий в себя лейтенант. — Даром что старый. А вдруг их тут целая банда в садах засела, товарищ майор? А нас двое всего.

— Если банда — орден дадут. Посмертно. Будешь знать, как без работающей рации ездить!

Мальчишка-шофер изо всех сил старался скрыть дрожь.

Нападение дикого старика еще больше убедило Тихого, что они на правильном пути.

«Здесь они, больше негде», — сказал Тихий себе и зашагал по направлению к холму, быстро, не разбирая дороги.

Шофер оглянулся на убитого.

— А с этим что?

— С этим потом.

Тропка вела к огромной трубе, уложенной поверх покрытого тонким льдом болотца. Из трубы тянуло промозглостью, мочой, ржавым металлом и какой-то дохлятиной. Тихий не любил замкнутых пространств, но тоннеля не обойти: лед на болотце слишком тонок.

Цель — неучтенный холм, зона затопления с ее деревянными развалинами, лучшее место для укрытия, виден был отлично и совсем рядом.

Тихий ступил на гулко отозвавшийся металл, подавляя растущую тревогу. Чутье шептало: ничего там хорошего на другой стороне.

— Ну как? — спросила Луша, выходя из спальни Норы в ее синем свитере, который был ей как платье.

— Впору. Точно впору.

Он хорошо помнил этот свитер, который Нора давным-давно купила в Карелии (ходили в то лето на байдарках) и потом всегда носила дома в холода… Оболочка обрела плоть. Мунк почувствовал, что впервые думает о Норе спокойно, без скорби.

Свободное пальто Луше пришлось подпоясать ремнем, в котором он провертел ножом еще одну дырочку. И на спортивном трико Норы Лушка затянула резинку потуже, на узел. Сам Мунк оделся как в поход.

— Ну, пошли.

Они ехали в троллейбусе, потом шли пешком по лабиринту извилистых улиц Старого берега, в котором доктору Мунку очень давно не приходилось бывать, с того времени, когда недолго работал врачом на скорой. Облезлые заборы, грязь, перестук проходящих поездов, приземистые избы с наличниками и нахлобученными крышами, заходящиеся лаем собаки — все напоминало скорее деревню.

— И что же, вы целый год там с Ханной прожили, и никто в эти заброшенные Сады к вам не забредал?

Лушка покачала головой.

— Почему? Олев Олевыч забрел. И папка. И мамка там сейчас. Правда их-то я привела…

Лушка не понимала, к чему он клонит. Она никогда об этом не задумывалась.

— А как ты сама туда попала?

— Так я же заблудилась на Старом берегу, там за мной какая-то тетка погналась, я от нее убегала. Там дырка в заборе была. Потом от Олева Олевыча убегала, когда его испугалась, вот и забрела.

— Я вот думаю, почему никто в целом городе больше не заблудился и не нашел эту дырку в заборе, как ты? Почему те, кто живет на окрестных улицах, всего лишь за забором, ни разу там не появлялся? Ведь не появлялся?

Теперь он заставил ее задуматься.

— Не знаю…

«Более чем странно… — думал Мунк, стараясь обходить особенно многообещающие лужи, подернутые льдом. — Более чем странно. В таких местах обычно всякие пьяницы собираются, мальчишки окрестные — яблоки воровать, мародеры, за дровишками народ наведывается, парочки — подальше от глаз, и чего только не происходит. И милицейские патрули хорошо такие места знают. Наверняка же именно здесь милиция искала бы заявленных в розыск, а тут — целый год живет девочка, которую ищут — и ничего. Странно».

А вслух сказал:

— А как вы отапливались, откуда воду брали?

— Из колонки.

— Ты говорила, у вас лампа была керосиновая, а керосин откуда?

— Керосин на рынке мне мальчишка один наливал в бидон, в магазине керосина. И мясники там оставляли обрезки всякие, головы куриные, мы с Ханной chicken soup варили, вкусный.

— В «магазине керосина»? На каком это рынке?

— Да недалеко отсюда, вниз. Маленький такой рынок, колхозный, деревянный весь, с зелеными воротами. Недалеко от железной дороги. Бабки в платках, колхозники в сапогах. А почему вы спрашиваете?

— А название рынка не помнишь?

— Помню. Странное такое. Там прямо над входом вывеска круглая, зеленая. «Девицкий торг». Девиц, что ли, продавали? А керосиновая лавка как раз сразу налево от входа. А что?

Мунк ребенком этот рынок помнил, «Девицкий торг». С бабушкой ходили, она рядом от него жила. Там до революции женский монастырь стоял неподалеку. Бомба в войну оставила от рынка глубокую воронку, потом на этом месте, в шестидесятых, летний кинотеатр построили и парк вокруг разбили. Они с Норой смотрели в этом кинотеатре «Алешкину любовь».

— А Лариса Семеновна к вам приходила в подвал, видела, как ты там живешь?

— Нет, это я к ней в гости ходила. Купалась. Потом чай пили с пирожками, о книгах разговаривали. И еще она целые сумки мне с собой собирала — и еду, и одежду. И книги тоже. Она и Ханну звала, но Ханна из Садов ни ногой.

— А Лариса Семеновна, где она живет?

— А вам зачем?

Лушке не нравились эти вопросы.

— У нее есть семья, дети?

— Нет, одна живет, с кошкой.

Лушка резко остановилась и вперила в него все еще вспухшие от плача глаза, Мунк чуть не сбил ее с ног. Повернулась взъерошенным воробышком.

— Если вы меня обманете, доктор… Если в милицию пойдете… Если с Ларисой Семеновной что-нибудь случится…

Мунк резко остановился и отчеканил в ответ по-докторски:

— Давай сделаем так, Луша. Я возвращаюсь домой, ты идешь своей дорогой, и нашей встречи не было, договорились? Если ты мне не доверяешь, то незачем никуда идти. Если честно, я вообще не знаю, зачем ввязался в эту твою историю.

И подумал: «Хороший ребенок у них получился».

— Я доверяю. Доверяю. Простите меня, пожалуйста, — испуганно залопотала она.

Улица резко пошла под уклон, и они оказались на пустыре, где стоял ржавый экскаватор и валялось много другого ржавого лома меж бетонных остовов какого-то фундамента с обнажившимся скелетом арматуры, как бывает на заброшенных стройках, блестел тонкий лед озерца с вмерзшим, шепчущим под ветром камышом.

Ветер немного улегся, но все сильнее пахло близким снегом. Мунк поежился. Место, по которому они шли, вызывало в нем растущую тревогу. Сюда не доносились звуки города, и только белопенный след самолета и игрушечные коробки микрорайонов на другом берегу не давали забыть, что многонаселенный город существует. Тропка вела поверх подмерзшей грязи к трубе огромного диаметра.

Луша убыстрила шаг.

— Пройдем трубу, и там, сразу налево, будет тропка, потом булыжник, это значит, начинается улица Речная. Но напрямую нельзя. Тут лужа большущая, как озеро. Летом натекла и заболотилась. Если бы лед был толстый, еще ничего. Нам — во-о-он туда, где остатки крыши, под деревом, видите?

Она уверенно вытянула руку в Норином рукаве.

— Вижу. Почти пришли.

— Вы только осторожно, когда по улице пойдем. Там булыжники везде. Я уж тут ногу ломала.

— А дерево это, с именами, это далеко?

— Нет, не очень, я покажу.

Над рекой собирались черные тучи, беременные снегом.

Мунк заметил, что подмерзшая почва на пустыре перед болотцем взбаламучена автомобильными колесами нескольких машин. Свежие осколки стекла. Широкий след, будто мешок протащили по грязи.

Они подошли к трубе, похожей на темный узкий туннель.

Мунк ступил на железо и тут же упал, поскользнувшись на замерзшей на дне трубы воде.

— Говорю же, тут осторожно надо. Папка тут чуть не упал, а тогда и льда не было.

Луша подала ему маленькую, теплую руку, помогла подняться.

— Так он… папка твой… Ханну знал?

— Да, они поругались. Из-за меня. Он кричал, что милиции ее сдаст, если я домой не вернусь. Но не сдаст. Он неплохой на самом деле. Скорее бы его вертухаи отпустили. Без него мне тяжело с мамкой будет.

Голоса их отдавались эхом в трубе.

Наконец тоннель закончился, и они ступили на мерзлый песок.

Выйдя, Луша обернулась на Мунка и посмотрела глазами, в которых отразилось все недоумение мира.

— А где… где… всё?

Она оглядывалась, вытянув из взрослого чужого пальто тонкую шею.

— Куда все делось?

— Что «делось»?

— Да все! Все! Ничего же нет! Нет ничего же!

Он тоже не сразу понял, где они оказались.

Пейзаж изменился полностью. Холма с садами не было.

Они стояли на узкой полоске мерзлого песчаного берега в черно-сером мире снеговых туч и воды. Словно никакой холм с садами тут никогда и не предполагался. Вместо него — вода.

— Где же всё, а? Где же? Куда всё делось?! Мамка… Ханна?

Она побежала по песчаному берегу, срывая голос криком:

— Мамка! Ханна!

С размаху рухнула на мерзлый песок, шепча:

— Мамка… Ханна… Где же вы?

Мунк почувствовал на лбу мокрое и ледяное. И еще, и еще. Снег.

Девочка в Норином пальто сидела на песке и кричала от горя на фоне серой воды. И Мунк почему-то подумал, что Норе там, где она сейчас, тоже становится легче, что девочка облегчает криком и Норино запекшееся горе.

Мунк не мог уже теперь решить, что было наваждением: то, что холм с садами так бесследно исчез, или то, что до входа в тоннель он совершенно отчетливо существовал!

Из свинцовой воды торчал ржавый купол с покинутыми гнездами улетевших птиц. Над ним дрались во́роны.

— Вставай, Луша, простудишься. Пойдем.

На воду падали крупные медленные хлопья первого, позднего в этом году снега и, казалось, падали невидимо под водой, до самого дна.

…И, открыв глаза увидела, что приземлилась на узкой каменной улочке какого-то прохладного, еще пустынного, предутреннего города. Алиса откуда-то узнавала его, как, бывает, узнаешь местность, виденную в снах. Кот тоже оказался тут. Прохожих почти не было, только разносил бутылки из тележки молочник и пронеслись по булыжникам несколько велосипедистов в развевающихся черных мантиях, как разучившиеся летать птицы.

— We have to run, if you don't want to be late, they are waiting[120], — сказал Кот.

И они побежали по узким улочкам, и Алисе хотелось остановиться и рассмотреть фигуры королей, монахов и рыцарей на ажурных каменных фасадах, но Кот несся так, что об остановке не могло быть и речи.

Алиса вспотела в своем теплом красном пальто с болтающимися на резинке варежками, но не отставала, и уверенность, что Кот бежит именно туда, куда нужно, передавалась и ей. Но все же она уточнила на бегу:

— А куда мы бежим?

— Как куда? Ты разве забыла? — изумился Кот.

Вдруг во всем городе зазвонили колокола, словно открыли гигантскую музыкальную шкатулку.

И Алиса увидела заводь реки! Там росли ивы, шумел небольшой водопад у шлюза, и внизу, у деревянной пристани в плоскодонке, ей махали Mummy и Daddy! Она завопила от счастья и чуть не упала, сбегая к воде по ступенькам. Daddy бросил весло, выскочил из лодки и подхватил ее на руки.

— Alice, my girl, we were so worried, but you are right on time, well done my girl![121]

И передал ее маме, которая нетерпеливо ерошила Алисе волосы, а потом расцеловала и уже и не отпускала.

— You got so sweaty, silly sausage![122] — Ханна сняла с дочки пальто и варежки и, свернув, подстелила на дно лодки, чтобы было помягче. Дул легкий бриз. Алиса с мамой уселись в обнимку поблизости от корзинки, из которой вкусно пахло свежим хлебом с хрустящей корочкой. Кота нигде не было видно.

А колокола все звонили и звонили, но все тише и все дальше.

— Are you ready, folks? Let's go![123] — Счастливый Кристофер в светлой соломенной шляпе с синей лентой ловко оттолкнулся шестом, и они поплыли.

Они плыли и плыли, мимо зеленых лужаек и длинноволосых ив под каменными мостами, которые проглатывали их, пока не увидели впереди самый красивый мост — резной, каменный, с высокими окнами, соединяющий два прекрасных дворца. Одно из окон на мосту было открыто. В нем сияла на солнце медная труба граммофона, из которой лилась мелодия, очень подходившая плавному движению реки.

— Tales From The Wienna Woods, Camilla loves it[124], — сказала Ханна и начала подпевать вальсу, смеясь и размахивая в такт руками.

— Which means she must be here somewhere with a glass of gin and tonic in her hand[125], — засмеялся Кристофер.

— А куда мы плывем? — спросила Алиса, хотя ей было решительно все равно куда.

Вместо ответа мама поцеловала ее в лоб, откинув еще влажную челку и прижала к себе Алису еще крепче.

13 декабря в полдень к месту аварии прибыл плавающий под японским флагом пароход «Карафуто-Мару» и находящиеся на борту п/х «Индигирка» оставшиеся в живых пассажиры и члены экипажа были сняты. В трюмах погибшего п/х «Индигирка» оставались еще пассажиры, которые не могли проникнуть наверх, т. к. судно лежало на борту и люки были залиты водой.

(…) Капитан Лапшин покинул судно и перешел на борт парохода «Карафуто-Мару», невзирая на то, что в трюмах погибшего судна, которым он командовал, оставались еще живые люди (до 200 чел.)…

(…) Руководство, покидая потерпевшее судно, даже не предупредило оставшихся в трюмах людей, что наверху известно об их существовании и что им будет оказана какая-либо помощь в спасении, в результате чего пассажиры, просидев в беспомощном состоянии четверо суток, сделали для себя вывод, что об их существовании наверху ничего неизвестно, кончали жизнь самоубийством, путем перерезания вен и утоплением в воду. (…) Находящиеся в трюмах люди были извлечены японскими властями только 16 декабря 1939 года путем прорезов в бортах судна. (…)

Таким образом, было спасено только 27 человек, которые еще в силах были хвататься за спускаемые японцами концы, а слабосильные и больные, в силу своей слабости за концы удержаться не в силах, были обречены на гибель». (Выписка из обвинительного заключения по делу 156, том II л.д. 119–126)

…Мыслей не было, тела он тоже не чувствовал. Вдруг вода потеплела. Кристофер посмотрел вниз и понял, что глубина — это тепло и очень красивый свет, и больше не было страха, и захотелось в эти тепло и свет. И тут в зеленоватой толще увидел ободряющую улыбку отца, как тогда, когда он учил его на пляже, в Торки, играть в крикет.