Что может быть приятнее летнего позднего завтрака в тени каштанов?

Разве что неторопливая беседа старинных приятелей, встретившихся после многолетней разлуки.

Угощал, на правах знатока местной кухни, Федор Иванович Тютчев:

— Рекомендую белые баварские сосиски. Можешь поверить — по-настоящему готовят их только здесь, в Баварии, и едят исключительно до обеда.

— Отчего же так? — улыбнулся Иван Мальцов.

— Оттого, сударь мой, что они должны быть очень свежими… Так вот, эти сосиски полагается кушать со сладкой горчицей и с баварскими кренделями, которые называются брейцн, а также с белым, обязательно нефильтрованным пивом.

— Вообще-то я предпочитаю вино.

— Вино здесь тоже бывает вполне приличное — рейнское или мозельское. Но если ты оказался в Баварии, то надо пить пиво. — Федор Тютчев произнес это тоном, не допускающим возражений. — Ты уже слышал про мюнхенский Октоберфест? Это что-то вроде всеобщего праздника… Его впервые провели здесь лет тридцать назад по случаю женитьбы нынешнего короля.

Тем временем хозяин заведения уже вынес гостям кувшин с холодным светлым пивом и две огромные глиняные кружки.

— Твое здоровье!

— За встречу, Иван… Ну и как тебе Мюнхен?

— Приятный город.

— Конечно, это не Петербург. Это даже не Лондон и уж тем более — не Париж, хотя… Многие говорят, что это, скорее, даже не немецкий город — а самый северный город Италии.

По пути из гостиницы Иван Мальцов успел разглядеть не так уж много: Кёнигсплац, Английский сад, собор Святого Михаила, величественный дворец династии Виттельсбахов… Однако даже это немногое заставило его признать правоту собеседника:

— Да, пожалуй… чувствуется во всем этом какое-то южное настроение.

— Король Людвиг как занял баварский престол, так тотчас же и объявил, что желает сделать из Мюнхена город, который прославит Германию. И, кажется, это ему удается… — Федор Тютчев поставил тяжелую кружку на стол и промокнул платком губы. — Когда-то здесь были только переправа через реку и монастырь. Отсюда и название.

— Мюнх ведь, кажется, означает — монах?

— Совершенно справедливо! Но вообще-то язык, на котором говорит здешнее население, отличается от литературного немецкого… Есть места в Баварии, в которых даже внутри самого баварского наречия существуют достаточно сильные региональные различия. Если там повстречается какой-нибудь местный колоритный крестьянин, то он скажет так, что ни один пруссак ничего не поймет.

— Пруссак?

— Здесь это нечто вроде ругательства. Если, к примеру, тебя так назовет какая-нибудь торговка с Мариенплац — значит, чем-то ты ей не понравился.

— Любопытно.

— Я думаю, из всех немцев, наверное, баварцы ближе всех к нам.

— Вот как?

— Потому что они… более душевные, что ли. Вроде нас. То есть если северные немцы более сдержанные и рациональные, то, наверное, баварцы по складу характера своего немного ближе к русским.

Возле стола опять появился хозяин трактира — в этот раз с полным блюдом горячей закуски.

Иван Мальцов недоверчиво посмотрел на приятеля:

— И мы все это сможем, по-твоему, съесть?

— Привыкай, ты — в Баварии…

— Почему они белые-то, эти колбасы?

— Они по какому-то очень сложному рецепту готовятся, из разных видов мяса и внутренностей — потому и цвет необычный. У них там еще — видишь? — такие зеленые крапинки, потому что прибавляется какая-то зелень: петрушка, еще что-то… а сама сосиска белая, ее разрезать нужно пополам и потом поперек — вот так! — разрезать кожицу и ее оттуда вынимать.

После второй кружки пива, когда содержимое блюда с закуской заметно уменьшилось, Иван Мальцов вернулся к прерванному разговору:

— Ты, смотрю, стал решительно европейским человеком…

— По-твоему, это хорошо или плохо?

— Право, не знаю.

— Вот именно… — тяжело вздохнул Тютчев. — Я, знаешь ли, за эти годы предостаточно поездил по Европе и видел различные нации, весьма несхожие между собою. Тем не менее у всех них было нечто общее… нечто, чего я не нахожу в России. — Собеседник не прерывал его, и Федор Тютчев продолжил: — Вероятно, Россия в сравнении с другими странами имеет некий особый, отличительный характер, отделяющий ее от этих стран гораздо более глубокой разграничительной линией, чем та, которую можно заметить, скажем, между Германией и Италией, Англией и Францией, Испанией и Швецией… Отчего же происходит это различие? В чем состоит та общность, которая существует между европейскими нациями — и остается чуждою России? Такова задача, решения коей я до сих пор не перестаю искать.

— Здесь, в Мюнхене?

— А чем же не подходящее место?

Действительно, столица Баварского королевства годилась для подобных целей как нельзя лучше.

Она находилась едва ли не в самом центре Европы. Отсюда рукой подать до Австрии и до Чехии, до Швейцарии и до Франции. В полусотне километров южнее вздымаются альпийские склоны, за которыми — Италия, а неподалеку, на западе, берут свое начало две крупнейшие европейские реки — Дунай и Рейн.

Тютчев прибыл в Баварию в 1822 году, всего через шестнадцать лет после образования королевства. Как раз в это время Мюнхен переживал период высшего культурного расцвета, и его даже называли «германскими Афинами»: здесь работали, например, основатели философских школ Фридрих Шеллинг и Фридрих Якоби, плодотворно действовали Баварская академия наук и Академия художеств, открылся университет… Местная придворная аристократия была для своего времени довольно образованна — к тому же при баварском королевском дворе имели тогда свои дипломатические представительства едва ли не все государства Европы…

— Это правда, что ты пользуешься особым расположением графа де Монжела?

— Старик — большая умница… Пожалуй, здесь это едва ли не самый интересный собеседник — за исключением, разумеется Шеллинга.

Но Ивана Мальцова близкие и многолетние отношения Тютчева с одним из светил германской философии, кажется, не слишком заинтересовали. Значительно больше его волновало другое:

— Это большая удача для дипломата — доверительные отношения с премьер-министром страны, в которой он пребывает, не правда ли?

— С бывшим премьер-министром, — уточнил Федор Тютчев.

— Но ведь политическое влияние графа и его осведомленность в европейских делах…

— Да, конечно.

По тону собеседника Мальцов догадался, что ему желательно переменить направление разговора:

— Ах, вот еще! Повидался я в Петербурге, перед самым отъездом, с некоторой особой прекрасного пола, нашей общей знакомой…

— Неужели и тебя посетила муза, друг мой? — рассмеялся Тютчев.

— Ну что ты…

— Тогда кто же это?

— А вот угадай-ка. — Мальцов прикрыл глаза и по памяти процитировал строки, написанные его собеседником несколько лет назад:

— Амалия? — Тютчев едва не опрокинул со стола свою кружку с пивом.

— Ну конечно же! Госпожа баронесса Амалия Крюднер передавала тебе сердечный привет.

— И все?

— А чего же еще ты хотел бы?

— Письмо, записка… может быть…

— Нет, увы, — развел руками Мальцов, сочувственно глядя на Федора.

Однако самообладание уже вернулось к Тютчеву:

— Да, конечно. Любая переписка могла бы скомпрометировать ее.

— Знаешь ли, Федор, у меня есть некоторые основания полагать, что она не так уж и счастлива в своем нынешнем положении. Супруг Амалии…

— Господин Крюднер — прекрасный и во всех отношениях достойнейший человек, — ответил Федор Тютчев безукоризненно вежливым тоном, исключающим, однако, продолжение каких-либо разговоров на эту тему.

— И бог с ним… — не стал противоречить Мальцов. — Да, кстати, обсуждали мы тут перед поездкой с Киреевским и Раичем твоего «Цицерона»… Прекрасные стихи! Что же ты мало так пишешь?

— Отчего же? — Федор Тютчев опустил глаза. — Я достаточно перевожу — вот, к примеру, «Песнь радости» Шиллера. Из Гёте несколько вещей было опубликовано, из Гердера, Уланда, Генриха Гейне…

— Это, брат, все чудесно, а все-таки… и свое ведь что-нибудь наверняка есть? Непременно отдай мне! Я в Петербурге или в Москве передам напечатать.

— Уж и не знаю, стоит ли… впрочем, спасибо за предложение. Я подумаю.

К великому огорчению своих приятелей, Тютчев с молодости не торопился стать поэтом — а став поэтом, опять-таки не спешил с публикациями. Стихи свои он отправлял в московские журналы и альманахи только благодаря настойчивым просьбам друзей.

— Иван, расскажи-ка мне лучше про Персию… Ты ведь, кажется, был свидетелем того, как погиб Грибоедов?

— Нет. Слава богу, нет…

Со дня кровавого погрома русской миссии в Тегеране прошло почти пять лет, но и сейчас воспоминания Ивана Мальцова о пережитом были столь явственны и свежи, что он не без труда нашел в себе силы, чтобы продолжить:

— Я, Федор, как тебе известно, числился тогда первым секретарем при посольстве… Обстановка была напряженная, как перед тяжелой грозой — мы только что секретно приняли к себе перебежчика, шахского евнуха Мирзу-Якуба, который владел очень многими тайнами и готов был за безопасность свою расплатиться бесценными сведениями политического характера. А тут еще привели откуда-то двух армянок, пленниц некоего Аллаяр-хана. Они объявили желание ехать в свое отечество, вот Грибоедов и решил оставить их в посольстве, чтобы потом отправить на родину… — Мальцов ослабил узел галстука, словно стеснявшего его дыхание. — Базар в Тегеране тридцатого января был отчего-то заперт, так что с утра народ стал собираться в мечети. А там уже улемы и сеиды местные объявили толпе: дескать, изменник Мирза-Якуб поедет в Россию, надругается над нашей верой, и, значит, он повинен смерти. И что каких-то женщин-мусульманок насильно удерживают в русском посольстве и принуждают отступиться от истинной веры! Ну, конечно, толпа фанатиков в несколько тысяч мужчин с кинжалами и палками тут же ринулась к нашему дому. Когда осадили посольство, Александр Сергеевич велел Мирзе-Якубу выйти к ним — и беднягу мгновенно изрезали на куски, отрубив ему голову. Потом пришлось выслать из миссии женщин-армянок, которых толпа эта сразу же… прости… сейчас…

— Не продолжай, Иван.

— Да нет, пустое… — Мальцов довольно быстро справился с собой. — Остального, и самого страшного, я уже не увидел. Меня сильно ударило в голову камнем, запущенным из толпы, и я потерял сознание — да так, что Александр Сергеевич распорядился укрыть меня в самое дальнее помещение. А пришел я в себя уже на следующий день, в доме одного местного жителя, мусульманина, который проживал по соседству. По вечерам он давал мне уроки персидского языка, а я обучал его русскому — в общем, за разговорами мы и сдружились… Когда этот добрый человек увидел из своего дома, что я нахожусь в бессознательном и беспомощном состоянии, он велел слугам перелезть через стену на крышу посольства и перенести меня к себе. — Далее Мальцов продолжил с чужих слов, однако с прежним волнением: — Как выяснилось, остановить фанатиков было невозможно, несмотря на попытки увещевания со стороны людей султана и появление присланных шахом солдат, не имевших патронов и попытавшихся успокоить народ. Кровопролитие перед миссией длилось около часа — толпа бросала камни и поленья, казаки отстреливались… Потом эта обезумевшая толпа ворвалась в дом, грабя и разрушая все вокруг. Несколько человек еще какое-то время оборонялись у дверей комнаты посланника. Грибоедов выбежал с саблей и получил удар по голове, а затем был закидан каменьями и изрублен ножами.

— Царствие ему небесное… — перекрестился Тютчев.

— Так что тридцать семь человек было в миссии — и все погибли! Все, кроме меня, шутка ли.

— Господь тебя, значит, сберег…

— Да, наверно, — кивнул Иван Мальцов. — Куда важнее, впрочем, то, что вместе со мною была спасена и почти вся дипломатическая переписка с Петербургом. А также секретные шифры посольства, которые Александр Сергеевич уже не успевал уничтожить.

— Вот как? — ошеломленно переспросил Федор Тютчев.

История необычайного спасения первого секретаря русской миссии в Тегеране была едва ли не постоянной в то время темой разговоров молодых, да и не только молодых, российских дипломатов. Она успела обрасти совершенно невероятными подробностями и версиями, и далеко не все из них были лестными для Ивана Мальцова, которого многие даже обвиняли в малодушии… Услышанное же Тютчевым проливало на эту таинственную и загадочную историю совершенно иной свет, и потому десятки вопросов уже готовы были сорваться с его языка.

Однако, судя по выражению лица Мальцова, продолжать разговор на эту тему он был более не расположен:

— Ну и довольно об этом…

— Жаль, как же дьявольски жаль Александра Сергеевича… — не удержался, однако, Тютчев. — Какой был огромный талант! Какие разносторонние дарования! Помнишь ли, как Завалишин из Петербурга привез нам «Горе от ума», тогда еще даже нигде не печатанное?

— Конечно, можно ли забыть? — Как бы то ни было, но общие воспоминания вызвали улыбку на лице Мальцова. — Кажется, это случилось в декабре двадцать пятого года?

— В ноябре, — уточнил Федор Тютчев. — Я как раз приехал в первый отпуск из Баварии.

— О да, разумеется! Ты был тогда такой аристократ, любитель этикета — ну совершенно немецкий придворный… — Иван Мальцов в очередной раз отхлебнул из высокой глиняной кружки. — Действительно очень недурное пиво.

— Но при этом, поверь мне — коварное пиво! Берегись, как бы не ударило в голову.

— Поберегусь, — вполне серьезно пообещал Мальцов. — Между прочим, на следствии Завалишин давал о тебе и о брате твоем исключительно лестные показания: дескать, оба вы никогда возмутительными разговорами не интересовались, в тайных обществах не участвовали, государя покойного искренне обожали…

— Откуда знаешь?

— Знаю, — просто ответил Мальцов. — Сам читал.

Произнесено это было таким тоном, что Тютчев мгновенно поверил: да, знает! Читал…

Воспитанник Благородного пансиона Иван Мальцов был когда-то для Федора Тютчева, студента Московского университета, младшим товарищем.

А теперь?

Нет, конечно же, внешняя разница в возрасте, пусть и не такая заметная, сохранилась.

Только вот кто из них двоих теперь старше, кто младше — если считать по положению в обществе?

В свои тридцать лет Федор Тютчев, при всем его безусловном уме и талантах, сумел дослужиться всего лишь до звания титулярного советника, полагавшегося ему по должности второго секретаря русской миссии в одном из крохотных германских королевств.

А вот кем по дипломатическому ведомству числится Иван Мальцов? Кажется, что-то вроде чиновника для особых поручений. Значит, никак не менее, чем коллежский асессор… а то и выше бери!

Отгоняя возникшее неожиданно чувство неловкости, Федор Тютчев, как за спасительный плот, ухватился за кружку.

— Несчастный Дмитрий, — вздохнул он некстати, представив томящегося на каторге Завалишина.

— «Иных уж нет, а те — далече…» — пожав плечами, процитировал собеседник из пушкинского «Онегина», последние главы которого уже ходили по России в списках. — Двоюродного брата твоего, Алексея, в столицах давно уже не видали — стал, говорят, настоящим помещиком, обустраивает наследственное имение под Москвой и ничем, кроме последних агрономических достижений, не интересуется.

— Да, мне матушка пишет.

— Про Хомякова ты знаешь, наверное…

— Мы переписываемся постоянно, — кивнул Федор Тютчев. — Скажи, а верно ли, что кузен мой Василий Ивашев обручился с какой-то француженкой?

— Чистая правда! Представляешь? Эта гувернантка, Камилла, по фамилии, кажется, Ле Дантю, совершенно добровольно отправилась к нему в ссылку… ну и вот тебе результат. Ну чем не сюжет для романтической поэмы?

Федор Тютчев хотел было поинтересоваться у Мальцова судьбой еще нескольких общих московских знакомых, а также близких и дальних своих родственников, однако отчего-то поостерегся: среди этих людей не было, считай, ни одного, кто не числился бы когда-то в заговорщиках и кто не был бы теперь осужден после известных событий, произошедших 14 декабря 1925 года на Сенатской площади.

— А что, Иван, любомудры-то наши еще собираются?

Уже после того, как Тютчев окончил университет и уехал за границу, в Москве, в кругу его друзей, сложилось некое «Общество любомудрия». Общество, разумеется, было по моде того времени тайным, хотя участники его имели перед собой лишь вполне невинные с политической точки зрения литературно-философские цели.

— Нет, ну что ты, Федор. Сейчас на дворе не то время…

— На дворе? Или — при дворе? — не удержался от каламбура Федор Тютчев.

Мальцов улыбнулся остроте приятеля, но почти тотчас же лицо его приняло вполне серьезное выражение:

— Знаешь, может, оно и к лучшему. Сам ведь ты, помнишь, писал:

— Не надо так громко, — поморщился Тютчев. — А то, видишь, хозяин волнуется…

Впрочем, замерший на пороге трактирщик в коричневом кожаном фартуке смотрел на посетителей с привычным равнодушием — случалось, подгулявшие иностранцы, особенно из числа русских подданных, вытворяли здесь и кое-что более странное, чем декламация непонятных стихов.

— Да что такого? — отмахнулся от приятеля Иван Мальцов. И все-таки закончил:

— Пиво. Баварское пиво… Я тебя предупреждал, сударь мой!

Стихотворение, которое процитировал Мальцов, сразу же после опубликования вызвало у большинства людей, мнением которых автор дорожил, чувство некоторого снисходительного презрения — ну, понятное дело, после подавления мятежа на Сенатской каждый доказывает свою преданность самодержавию, как умеет! И теперь, по прошествии времени, у Федора Тютчева не оставалось уже ни желания, ни возможности объяснять кому-либо, какой именно смысл он пытался вложить в эти строки.

— Странная все-таки вещь — судьба человеческая… — неожиданно трезвым голосом, очень тихо заметил Мальцов.

— Да, пожалуй! — Тютчев неторопливо и очень внимательно оглядел аккуратную, чистую площадь перед трактиром «Zum Stachus». — И ведь надо же было, к примеру, моей судьбе вооружиться единственной уцелевшею рукой Остермана, чтобы закинуть меня так далеко от отечества?

Действительно, в Мюнхене Федор Тютчев оказался исключительно благодаря протекции давнего друга семьи, однорукого ветерана наполеоновских войн графа Александра Ивановича Остермана-Толстого. Приглядевшись к молодому губернскому секретарю, только что поступившему в иностранное ведомство, граф порекомендовал его на должность сверхштатного чиновника русской миссии при баварском дворе — и, поскольку сам собирался за границу, даже отвез его к первому месту службы в своей карете.

— Федор, а я ведь, собственно, послан к тебе с доверительным поручением… Скажи, ты готов меня выслушать?

— Да, конечно.

А что же еще мог ответить второй секретарь посольства чиновнику, прибывшему из Петербурга?

Собеседники покинули пивной дворик трактира «Zum Stachus» около трех часов пополудни: Мальцову нужно было не мешкая переменить костюм и привести себя в порядок — сегодня ему надлежало официально представиться в русской миссии, чтобы уведомить господина посланника князя Григория Ивановича Гагарина о своем прибытии в Мюнхен.

— Проводить тебя?

— Нет, не надо.

Попрощавшись с Иваном и уговорившись с ним о встрече нынешним же вечером, по-семейному, дома, Федор Тютчев подозвал хозяина, рассчитался и пошел к себе на квартиру.

Путь от пивной до Каролиненплац был недалек и привычен — однако же занял какое-то время, предоставив ему возможность обдумать предложение, поступившее от приятеля юности.

…Как ни странно, мысли его занимало не само это предложение и даже не опасности, которые непременно будут с ним связаны — а то чем же он объяснит свое длительное отсутствие жене.

Женат Федор Тютчев был уже восьмой год, однако до сих пор брак его очень многие полагали во всех отношениях странным.

В марте 1826 года, в возрасте двадцати двух лет, он едва ли не в полной тайне от всех обвенчался с Элеонорой Петерсон, урожденной графиней Ботмер. Совсем юной Элеонора в первый раз вышла замуж за Александра Петерсона, русского дипломата, поверенного в делах в Веймаре. Они прожили вместе около семи лет, до его кончины, и ко времени знакомства с Тютчевым Элеонора уже достаточно хорошо для иностранки говорила по-русски.

Элеонора была на шесть лет старше Тютчева, то есть, по меркам того времени, была уже не очень молода; к тому же она воспитывала трех сыновей от первого брака. Поговаривали даже, что Федор Тютчев решился на эту женитьбу назло судьбе — главным образом ради спасения от мук и унижения, вызванных утратой истинной своей возлюбленной, Амалии… но, так или иначе, этот шаг не был ошибкой.

Серьезные умственные запросы оказались чужды Элеоноре, но, по мнению всех без исключения общих знакомых, она была красива, полна обаяния — и безгранично любила своего мужа. Достаточно сказать, что в 1830 году она провела полгода в России, где сумела расположить к себе не только всю многочисленную родню Тютчевых, но и его матушку, поначалу неодобрительно относившуюся к браку Федора.

«…Эта слабая женщина обладает силой духа, соизмеримой разве только с нежностью, заключенной в ее сердце, — написал как-то Федор родителям. — Я хочу, чтобы вы, любящие меня, знали, что никогда ни один человек не любил другого так, как она меня… Не было ни одного дня в ее жизни, когда ради моего благополучия она не согласилась бы, не колеблясь ни мгновенья, умереть за меня. Это способность очень редкая и очень возвышенная, когда это не фраза».

Пусть и не сразу, постепенно, подобная любовь просто не могла не породить взаимности в сердце Тютчева. Любовь и преданность жены оказались для него бесценным даром, который он достаточно скоро сумел оценить — к тому же время несколько притушило последствия неприятного и ложного положения среди придворных и дипломатов, в которое он поначалу был поставлен своим браком.

В общем, к лету 1833 года мюнхенская семейная жизнь Тютчева, несмотря на непростое начало, складывалась довольно счастливо и благополучно.

— Не устали еще, сударь мой?

— Ничего, я привык путешествовать…

Признаться, слова эти, а главное — жизнерадостный тон, которым они были произнесены, дались Федору Тютчеву с некоторым трудом.

Давали о себе знать почти трое суток, проведенных в седле. Тем более что неровная, узкая, постоянно петляющая дорога то и дело предпринимала настойчивые попытки выскользнуть из-под лошадиных копыт куда-то вниз или вообще исчезнуть за очередным поворотом.

Собственно, и дорогой-то ее называть не следовало — во всяком случае, с точки зрения человека европейского, избалованного чистотой, аккуратностью и порядком.

— Скоро стемнеет. Переночуем в деревне.

Драгунский офицер, сопровождавший Тютчева от самой австрийской границы, хотя и был ему почти ровесником, однако выглядел намного старше своих лет — очевидно, пышные, густого пшеничного цвета усы придавали его лицу, обветренному и загорелому от постоянного нахождения под открытым небом, солидность. К тому же офицерский походный мундир его украшали Владимир четвертой степени и две серебряные медали — «За Персидскую войну» и «За Турецкую войну». В общем, по всему было видно, что человек этот хоть и молодой, но бывалый…

— Штабс-капитан Иванов-четвертый, честь имею! — представился он при первом знакомстве. — Сергей Петрович… — И, не дожидаясь обычного в таких случаях вопроса со стороны штатских лиц, пояснил: — Четвертый, потому что в одно со мной время служили в полку моем еще три Ивановых, чинами и выслугой старше…

— Тютчев Федор Иванович, коллежский секретарь. Числюсь по дипломатическому ведомству.

После обмена рукопожатиями Тютчев показал глазами на боевые награды штабс-капитана:

— Вы, я вижу, здесь не новичок?

— Да уж, пожалуй…

Довольно скоро выяснилось, что спутник Тютчева тянет лямку армейского офицера в этих краях с двадцать первого года. Прошел от начала и до конца всю персидскую кампанию, сумел отличиться в бою под Нахичеванью, а на последней войне против турок уже командовал эскадроном. Из-за штыкового ранения, полученного при взятии Варны, принужден был оставить полковую службу и теперь состоял офицером для поручений при генерале Павле Дмитриевиче Киселеве.

Впрочем, гораздо охотнее, чем о военных действиях и походах, рассказывал Иванов-четвертый о непродолжительной жизни своей в городе Кишиневе, где находилась когда-то ставка русского главнокомандующего. Причем заметно было, что впечатления, оставшиеся именно от этого периода его биографии, составляли наиболее яркую и приятную страницу воспоминаний драгунского штабс-капитана.

— Помнится, к нам тогда Пушкин приехал — так я с ним как вот с вами теперь разговаривал… Слава Пушкина в Кишиневе, надо сказать, гремела тогда исключительно между русскими, молдавский же образованный класс знал только, что поэт есть такой человек, который пишет поэзии. И проживал там один местный боярин, не то чтобы знатный, но очень богатый, державший открытый дом для наших офицеров. И была у этого боярина дочка — создание, надо сказать, красоты исключительной, а оттого-то — с характером и с запросами… Боярину же требовался зять, непременно русский и непременно влиятельный, сильная рука которого поддержала бы семейство в предвидении войны с турками и сопутствующих войне беспорядков. Так вот, пристроил он к небольшому своему дому огромную залу, разрисовал ее, как деревенский трактир, и стал давать балы за балами, вечера за вечерами… — Штабс-капитан помолчал, улыбаясь каким-то своим приятным воспоминаниям, потом продолжил: — Поначалу-то, нужно сказать, Александр Сергеевич на боярскую дочку особенного впечатления не произвел — сами знаете, и молодые девицы, и даже замужние дамы значительно большее предпочтение в своих чувствах отдают тем, у кого мундир красивее да стать повиднее, а не тем, кто умеет гусиным пером по бумаге водить.

Тютчев кивнул, демонстрируя собеседнику абсолютное понимание и согласие:

— Очень меткое наблюдение!

— Нужно сказать, что Пушкин по приезде остановился в доме наместника. Кажется, в двадцать втором году или около того произошло в Кишиневе сильное землетрясение: да такое, что стены у дома треснули и раздались в нескольких местах, а сам наместник принужден был даже вовсе выехать. А Пушкин, представьте себе, остался в нижнем этаже!

— Неужели? — изобразил неподдельное удивление Тютчев. Собственно, эту историю, довольно давнюю, он уже знал из рассказов и писем своих петербургских знакомых, однако перебивать очевидца было бы с его стороны невежливо и неумно.

— Честью клянусь, сударь мой! Тогда в Пушкине было еще много странностей — к примеру, он носил ногти длиннее, чем у китайцев. Или же, пробуждаясь ото сна, имел привычку усаживаться голым на постели и стрелял из пистолета в стену… Чаще всего я видал Александра Сергеевича у некоего господина Липранди, человека вполне оригинального по острому уму и жизни. К нему собиралась за картами и веселой беседой вся военная молодежь, в кругу которой предпочитал находиться Пушкин. Случались, нужно сказать, и поединки… — Штабс-капитан Иванов-четвертый развел руками. — Как же в мирное время без этого? Стрелялись обычно верстах в двух от Кишинева, на запад. Представляете ли, сударь мой? Подъехав к фруктовому саду, противники восходят на гору по извивающейся между виноградными кустами тропинке. На лугу, под сенью яблонь и шелковиц, близ дубовой рощицы, вымеряется поле, а между тем дуэлянты сбрасывают с себя платье и становятся на места… Вот здесь-то два раза дрался и сам Пушкин, но, к счастью, дело не доходило даже до крови, после первых же выстрелов его противники предлагали мир, а он принимал его.

— Очень благородно.

— Да, сударь мой, разумеется… Я не был ни на одном из его поединков секундантом, но однажды оказался свидетелем ссоры. И, надо сказать, признаюсь, что Пушкин не боялся пули. В то время как в него целили из пистолета, казалось, что он, улыбаясь сатирически и смотря на дуло, замышлял очередную злую эпиграмму на стрелка и на его неминуемый промах. — Штабс-капитан почувствовал, что несколько отклоняется от основной линии своего повествования, и поспешил исправить положение: — Так вот, вернемся к нашему боярину и к его своенравной красавице дочери. Пушкин так был пылок и раздражителен от каждого неприятного слова, так дорожил чистотой мнения о себе, что однажды, когда при обществе, собравшемся на очередной прием в доме ее отца, эта девица, не поняв шутки, сказала ему какую-то дерзость, он немедленно направился прямо к хозяину дома. «Вы должны отвечать за дерзость дочери своей», — заявил он бедняге. Но боярин в свою очередь, надо сказать, вполне резонно заметил, что он не отвечает за женские глупости. «Так я вас заставлю знать честь и отвечать за нее!» — вскричал тогда Пушкин, и оскорбление, нанесенное ему боярской дочерью, отозвалось на лице хозяина дома пощечиной…

— Чем же закончилась эта история?

— Поединок не состоялся. Наместник принес официальные извинения боярину от имени российских властей и даже, кажется, выплатил ему какую-то денежную компенсацию — но с тех пор, к сожалению, местные жители стали дичиться не только самого Пушкина, но и всех нас. Балы как-то сами собой прекратились, а потом и я со своим полком отбыл поближе к границе…

Разговор этот между Тютчевым и сопровождавшим его офицером состоялся в первый же вечер на постоялом дворе какой-то богом и людьми забытой деревушки, где им пришлось остановиться на ночлег. С тех пор они успели побеседовать на множество тем, одинаково интересных обоим — и, наверное, прежде всего потому, что более делать в пути было решительно нечего.

Княжество Валашское, основанное лет за шестьсот до описываемых событий легендарным Раду Негру, по большей части располагалось на чрезвычайно плодородной равнине, постепенно понижающейся от Трансильванских Альп к Дунаю. Долина эта орошалась многочисленными реками и горными потоками, благодаря чему жители княжества со времен Средневековья славились виноделием, сельским хозяйством, поделочным лесом, а также торговлей, распространившейся от берегов Черного моря до Западной Европы.

Однако погода в той части Валахии, которую местные жители называли Олтенией и которую выбрал для своего путешествия дипломатический чиновник Федор Тютчев, в конце августа явно оставляла желать лучшего — повсеместная пыльная духота, время от времени перемежающаяся проливными дождями, просто не давала возможности любоваться красотами окружающего ландшафта.

— Господи, ну откуда же здесь столько грязи!

— Известное дело… а как же без этого…

Справедливости ради следует отметить, что доверие между сопровождающим офицером и штатской персоной, которую поручено было оберегать драгунскому штабс-капитану, установилось не сразу — поначалу Иванов-четвертый, нисколько не обманувшийся незначительным чином Федора Тютчева, держал себя перед ним с нарочитой и демонстративной почтительностью. Однако теперь, по прошествии времени, проведенного вместе, они уже сблизились настолько, что штабс-капитан даже позволил себе поинтересоваться:

— Отчего же вы из Европы по морю-то не отправились, Федор Иванович? Сейчас на море, должно быть, благодать…

— Укачивает меня сильно, любезный Сергей Петрович.

Не объяснять же драгунскому штабс-капитану, что с недавних пор все прибрежные города сплошь кишели шпионами и военными наблюдателями, так что русскому дипломату было практически невозможно подняться на борт отходящего судна, чтобы об этом сразу же не сообщили в Лондон, Париж или Вену.

— Ну, что же… вам виднее.

По тону офицера чувствовалось, что он не слишком поверил такому объяснению, однако дальнейших вопросов на эту тему задавать не стал: у каждого свой приказ, своя служба, свое начальство, которому, как обычно, виднее.

В сопровождение Тютчеву, помимо драгунского штабс-капитана, выделены были две пары конных аргамаков, то есть участников местной вооруженной милиции, созданной по приказу русского губернатора и находившейся у него в подчинении. Выглядели аргамаки впечатляюще и воинственно — в лиловых бархатных кафтанах и в кованных из серебра позолоченных кирасах, перепоясанные пестрыми турецкими шалями. На голове у каждого из них, на турецкий же манер, красовалась намотанная чалма, из-за пояса торчала рукоять ятагана, а на руку был наброшен кисейный, шитый золотом платок, которым они, раскуривая трубку, предварительно обтирали мундштук…

Таким образом, вместе со слугой Тютчева, меланхоличным неаполитанцем по фамилии Каччионе, не понимавшим ни слова ни на одном языке, кроме собственного диалекта, в общей сложности всадников было семеро. Какого-то особого, пристального внимания подобная кавалькада вызвать ни у кого из жителей княжества не могла — в этих краях даже во времена относительного затишья между очередными военными действиями не было принято передвигаться поодиночке.

По установившемуся порядку, двое аргамаков обычно следовали впереди, на некотором удалении. Еще двое, в компании слуги-неаполитанца, образовывали подобие арьергарда, несколько отставая от офицера и его спутника — так что доверительному разговору между штабс-капитаном и Тютчевым посторонние уши помешать не могли.

— Хотите совет, сударь мой? — Сергей Петрович Иванов-четвертый чуть придержал свою лошадь, чтобы поравняться со спутником. — Никогда не упоминайте при здешних жителях о двух вещах. Во-первых, о том, что вы русский…

— Простите? — Федору Тютчеву показалось, что он ослышался.

— …а во-вторых, никому не рассказывайте, что вы едете в Греческое королевство.

— Помилуйте, но отчего же я должен скрывать свое происхождение перед валахами? Мы же их, кажется, освободили от османского ига?

— Ну да… оно, конечно, так… освободили… — кивнул драгунский офицер. — Только вот, сударь мой, отнюдь не все здесь отвечают нам за это благодарностью…

Судя по неожиданным для Тютчева, но, впрочем, вполне убедительным объяснениям штабс-капитана, за несколько столетий непростого существования под Оттоманской Портой местное население в значительной степени сжилось со своими поработителями, переняло их обычаи — и, так сказать, притерпелось. Сложившийся уклад жизни здесь был нарушен совсем недавно, после введения в Молдавию и Валахию русского экспедиционного корпуса.

Победоносные войска наши, с кровопролитными боями занимавшие Дунайские княжества под командованием графа Палена, а затем генерала Желтухина, подвергли местных жителей притеснениям и реквизициям, неизбежным в военное время — причем зачастую с ними обращались как с подданными завоеванного государства.

Разумеется, после заключения Адрианопольского трактата мирная жизнь православного населения в княжествах начала постепенно налаживаться: местные господари получили больше самостоятельности и даже право создавать свои собственные вооруженные силы, а у Порты в пользу Валахии были отторгнуты все города на левом берегу Дуная. Мусульмане, проживавшие в княжествах, были выселены за границу, к тому же купцам и крестьянам не требовалось в дальнейшем снабжать съестными припасами Константинополь, турецкие крепости и арсеналы…

При этом русские войска продолжали занимать страну, и в довольно скором времени осмелевшие под защитой их штыков жители Дунайских княжеств — или, как они себя называли все чаще, румыны — уже не столько радовались избавлению от турецкого гнета, сколько с нетерпением ожидали того момента, когда родина их освободится и от русской опеки.

Причем последнее стремление было еще сильнее первого.

В так называемом образованном обществе, особенно между местными дворянами и купцами, распространялись идеи о том, что страна их непременно должна быть независимой. Некоторые даже требовали, чтобы Молдавия и Валахия, население которых имеет одно и то же происхождение, говорит на одном и том же языке и преследует одинаковые интересы, слились в одно государство! Более того, они мечтали о воссоздании великого румынского отечества путем присоединения к нему всех тех его провинций, которые находились в руках Австрии и России — Трансильвании, Буковины, Бессарабии…

— Поверите ли, сударь? В канцелярии губернатора имеются уже достоверные сведения об образовании среди молдаван и валахов неких тайных обществ, имеющих целью подготовку, а в случае надобности и осуществление переворота против России. Причем, нужно сказать, средства, необходимые для этой преступной затеи, заговорщики принимают не только от турок, но и от англичан…

Удивлению Тютчева не было предела:

— Чего же им еще надобно?

— Да леший их знает, Федор Иванович… отъелись немного, нужно сказать, вот и осмелели.

Вне всякого сомнения, так называемый Органический регламент, разработанный генералом Киселевым, утвержденный народными представителями и действовавший на территории Валахии и Молдавии уже второй год, фактически представлял собой конституцию этих Дунайских княжеств. Он предусматривал выборность господарей и депутатов, а в каждом из княжеств законодательная власть, а также контроль над действиями администрации принадлежали общему собранию, избираемому на пять лет — иными словами, Органический регламент даровал местному населению многое из того, о чем валахи и молдаване не могли бы даже и помышлять при турецком султане…

Более того, из разговоров с некоторыми коллегами по дипломатическому ведомству Федору Тютчеву было известно, что государь совсем недавно предлагал Порте уступить ему княжества в возмещение военной контрибуции, которую Порта еще не выплатила России, и что только сопротивление Франции, Англии и Австрии не позволило ему добиться от султана этой уступки.

— Духота, однако… — Федор Тютчев повел плечами, стараясь отлепить от кожи мокрую почти насквозь рубаху.

— Да, под вечер опять будет ливень, это уж непременно! — Драгунский штабс-капитан поглядел на небо. После нескольких часов, проведенных с утра в седле, он, кажется, вовсе не чувствовал себя утомленным.

— Успеем ли мы до ночлега, Сергей Петрович?

— Надобно постараться, сударь мой.

И они пришпорили лошадей, нагоняя скачущих впереди аргамаков…

Деревенский постоялый двор, под кровом которого Федор Тютчев со спутниками вынуждены были на этот раз заночевать из-за проливного дождя и темноты, опустившейся на равнину, не имел никакого отличия от других заведений подобного рода — тараканы, грязь, скудное освещение, кислый запах давно не мытого мужского тела, сырой одежды и жареного лука.

Хозяин, впрочем, оказался весьма дружелюбен. Пока аргамаки расседлывали лошадей и задавали им корма, а слуга-неаполитанец заносил вещи Тютчева в комнату на втором этаже, он предложил дорогим гостям скоротать время до ужина за домашним вином и курительной трубкой.

Вслед за хозяином гости прошли в диванную — нечто вроде, отдельного кабинета, занавешенного красной суконной полостью.

— Прошу вас, господа офицеры…

Возможно, подобное гостеприимство объяснялось местными традициями или причиной его было отсутствие на постоялом дворе других путешественников — во всяком случае, через пару минут на столе уже появились кувшин и два стакана.

— Прекрасное вино, господа офицеры…

От предложенного табака Тютчев вежливо отказался, зато штабс-капитан с удовольствием принял чубук и специальное медное блюдечко, поданное хозяином.

Вино оказалось простым, но действительно довольно приличным, а вот от табачного дыма у Тютчева сразу же защекотало в носу — да так, что он даже не смог удержаться и громко чихнул.

— Ваше здоровье, сударь!

— И ваше здоровье, Сергей Петрович!

После первого же стакана Федор Тютчев вернулся к вопросу, который собеседникам не удалось обсудить по дороге:

— Вот вы давеча упомянули о том, что мне не следует говорить при местных жителях о поездке в Грецию… Отчего же?

— Здесь не любят фанариотов, — ответил Иванов-четвертый.

— Но ведь не все же греки — фанариоты? — удивился Тютчев.

Вообще-то, фанариотами называли, по наименованию стамбульского квартала Фанара, где располагалась резиденция греческого патриарха, представителей греческого духовенства и торгово-денежной аристократии. Фанариоты пользовались значительными привилегиями и, по традиции, занимали высокие посты в администрации Османской империи.

— А тут, нужно сказать, в простом народе между греками не делается различия. — Драгунский штабс-капитан промокнул усы тыльной стороной ладони. — Известно ли вам, сударь мой, к примеру, что турецкий султан именно из греков назначал господарей и чиновников для управления Дунайскими княжествами?

— Да, я знаю, но…

— А про убийство Тудора Владимиреску слышали?

— Признаться, нет, — развел руками Тютчев. — Кажется, читал что-то такое…

— Ну как же, как же! Мы тогда еще в Кишиневе стояли…

Поняв, что драгун опять обратился к приятным для него воспоминаниям, его собеседник налил себе еще вина и приготовился слушать.

— Кишинев, нужно сказать, в двадцать первом году кишел народом… Вместо двенадцати тысяч жителей тут было уже до пятидесяти тысяч на пространстве четырех квадратных верст, представляете? Он походил уже более не на город, а на стечение народа на какой-нибудь местный праздник, где приезжие поселяются кое-как и где целые семьи живут в одной комнате. Но не один Кишинев наполнился выходцами из Молдавии и Валахии, население всей Бессарабии по крайней мере удвоилось — оттого, сударь мой, что жители бежали под наше покровительство от ужасов военного возмущения. В каждом дому, имеющем две-три комнаты, жили переселенцы… — Штабс-капитан Иванов-четвертый мечтательно закатил глаза под потолок. — Ах, какие там были женщины, особенно гречанки из родовитых семей! Бывало, смотришь на их божественную красоту — и кажется, что сама Эллада в образе божественной девы появилась на земле, чтобы вскоре исчезнуть навеки. И прежде было приятно жить в Кишиневе, но прежде были будни перед настоящим временем — а тут вдруг стало весело даже до утомления. Новые знакомства на каждом шагу… Окна даже дрянных магазинов обратились в рамы, окаймляющие женские головки; черные глаза этих живых портретов всегда были обращены на вас, с которой бы стороны вы ни подошли, так как на портретах была постоянная улыбка. На каждом шагу, нужно сказать, загорался разговор о делах греческих: участие было необыкновенное! Новости разносились как электрическая искра, князья и бояре разъезжали в венских колясках из дома в дом с письмами, полученными из-за границы. Можно было выдумать какую угодно нелепость о победах греков и пустить в ход — всему верили, все служило пищей для толков и преувеличений. Однако же во всяком случае мнение очень часто делилось надвое: одни радовались успехам греков, другие проклинали греков, нарушивших тучную жизнь бояр в Дунайских княжествах. И тогда уже молдаване, нужно сказать, вообще желали успеха туркам и радовались от души, когда фанариотам резали головы, ибо в каждом видели будущих господарей своих. Помнится, построена была зала клубная, открыли также театр немецкой труппы актеров, балеты давали… — Сообразив, что несколько увлекся, драгунский офицер вернулся к основному повествованию: — Между тем в Молдавии дела шли, нужно сказать, очень плохо — у греческого главнокомандующего не было войска, у начальника его штаба не было текущих дел. В составляемую Ипсиланти гвардию, которую он гордо называл «бессмертным полком», шли только алчущие хлеба, но не жаждущие славы; весь же боевой народ — арнауты, пандуры, гайдуки, гайдамаки и талгари — нисколько не хотел быть в числе этих самых бессмертных и носить высокую мерлушковую шапку-кушму, украшенную «Адамовою головой». Гораздо было им привольнее в шайках Тудора Владимиреску, имя которого мы узнали впервые еще в феврале, когда умер господарь Валахии. Этот Тудор Владимиреску, по слухам, был когда-то простым солдатом, однако довольно скоро сумел возглавить в Дунайских княжествах возмущение против турок. Вся Малая Валахия, все эти места, в которых мы сейчас находимся, оказались в его руках, а в конце марта он овладел и Бухарестом. Тогда князь Ипсиланти уже перешел Прут и находился в княжествах, однако, нужно сказать, силы его отряда были не слишком значительны — не более четырех-пяти тысяч сабель. К тому же, повстречавшись с греческим отрядом Ипсиланти, предводитель валашских повстанцев, по слухам, объявил ему: «Ваша цель совершенно противоположна моей. Вы подняли оружие на освобождение Греции, а я — на избавление своих соотечественников от греческих князей. Ваше поле не здесь, а за Дунаем; вот вы боритесь с турками, а я буду бороться со злоупотреблениями»… — Штабс-капитан вздохнул: — Что же оставалось делать князю? Отступив на Тарговишты с целью приблизиться к австрийской границе, через которую он думал тогда бежать, Ипсиланти потерял еще несколько недель, в то время как турки уже наводняли Дунайские княжества своими войсками. Подозревая измену со стороны валахов, передвижения которых у него в тылу показались ему подозрительными, князь Ипсиланти приказал схватить Владимиреску и казнить его без суда… Этот, нужно сказать, насильственный и весьма недостойный поступок окончательно восстановил местное население против греков — валахи и молдаване до сих пор видят в нем мученика и героя. Многие из них покинули ряды повстанцев, а некоторые перешли даже на сторону турок…

Федор Тютчев слушал рассказчика с искренним интересом, даже не думая его перебивать.

— Таким образом, Ипсиланти оказался не в своей тарелке — его маневры против турок не удались, и он принужден был оставить поле чести, предав вечному проклятию дунайских бояр и их народ… Остаток его армии противник преследовал до переправы через Прут под Скулянами, где и произошел последний бой. Я сам, сударь, собственными глазами видел, как, истощив последние силы, сбившись в кучу, греческие повстанцы побросали оружие, побежали к переправе, смешались с переправляющимся народом — но турки ринулись к реке и воздержались только готовностью русской батареи, установленной на нашем берегу. А между тем испуганные беглецы кинулись вплавь через реку, и многие тонули, подстреливаемые турецким огнем…

В этот момент полог откинулся, и босая неопрятная цыганочка с всклокоченными волосами подала на подносе еду: мясо, овощи и какую-то желтую кашу.

— Однако же, вот тебе и Земфира… — покачал головой Федор Тютчев, когда суконная занавеска опять опустилась и собеседники остались наедине.

Штабс-капитан согласился, что эта служанка не слишком похожа на романтическую красавицу, описанную поэтом Пушкиным, и посчитал необходимым пояснить:

— На самом деле, нужно сказать, что цыгане, это несчастное племя рома́, истинные потомки плебеев римских, в обыденной жизни не столь милы… Они издавна находятся в собственности бояр, между тем как сами молдаване и валахи — народ вольный, зависящий только от земли. В этой местности есть несколько цыганских деревень, однако по большей части они живут на краях селений в землянках, платят владетелю червонец с семьи и время от времени отправляются табором кочевать. Они или ковачи, или певцы-музыканты, играющие на скрипицах или кобзах, и почти каждая деревня нанимает постоянно двух или нескольких цыган-музыкантов для хороводной пляски, которую здесь называют джок, по воскресеньям и на время свадеб. Почти каждый боярин также содержит у себя несколько цыган в качестве дворни и для развлечения. Представляете ли, сударь мой? Служанки в лучших домах ходят босиком, повара — чернее вымазанных смолою чумаков, и если вы сильно брезгливы, то не смотрите, как готовится обед в боярской кухне, это страшно! Их самих-то, нужно сказать, кормят одною мамалыгой или мукой кукурузною, сваренною в котле густо, как саламата. Ком мамалыги вываливают на грязный стол, разрезают на части и раздают — а кто опоздал взять свою часть, тот имеет право голодать до вечера. По праздникам прибавляют к обеду их гнилой брынзы. Зато не нужно мыть тарелок во время обедов боярских — эти несчастные вылижут их начисто.

— Весьма любопытно. — Переложив к себе в тарелку кусок баранины, жаренной с луком и с пряностями, Федор Тютчев напомнил драгуну, на чем тот прервал свой рассказ о взаимоотношениях местных жителей с греками: — Так что же произошло здесь впоследствии, Сергей Петрович?

— В сущности, нужно сказать, этим только, исключая нескольких битв в оградах укрепленных монастырей, и закончилась экспедиция Ипсиланти в Валахии. А для Дунайских княжеств наиболее осязательным результатом авантюры, затеянной греками, было опустошение их турецкими войсками — хотя, впрочем, именно Валашское восстание и положило конец власти фанариотов… В награду за верность турецкий султан вернул княжествам автономию, которой они пользовались до восстания, и новые господари были назначены Портой уже не из константинопольских греков, а из здешних бояр — так что к моменту появления наших войск мирная жизнь здесь уже успела восстановиться и большинство населения было довольно установившимся положением.

— Да, наверное, — согласился Тютчев. — История человечества всегда учила нас тому, что за военные и политические возмущения обычно платят невинные люди. Знаете ли вы, любезный Сергей Петрович, что при известии о вторжении греков под предводительством Ипсиланти в Дунайские княжества, а особенно при известии о греческой революции мусульманский фанатизм вспыхнул во всей Оттоманской империи ярким пламенем? Константинопольский патриарх был повешен во всем своем торжественном облачении, а восемьдесят епископов или архимандритов были умерщвлены возбужденной толпой. Многие православные церкви подверглись разграблению или разрушению, тысячи ни в чем не повинных христиан погибли насильственной смертью…

— Упокой, Господи, души рабов твоих! — перекрестился драгун.

По окончании ужина та же цыганка подала каву — турецкий кофе, молотый в пыль, сваренный крепко и неотстоявшийся, а также два стакана холодной воды. По местному обычаю, кофе был подан в крошечных фарфоровых чашечках без ручки, вставленных внутрь серебряных плошек.

Собеседники уже собирались отправиться спать, когда их внимание привлекли топот и громкая речь, послышавшиеся из-за занавеси.

— Что там такое? — поинтересовался штабс-капитан у хозяина, почти сразу же появившегося в диванной.

— Не извольте беспокоиться, господа офицеры… не извольте беспокоиться…

Больше от него ничего не удалось добиться, однако через откинувшийся полог Федор Тютчев и штабс-капитан успели разглядеть довольно многочисленную компанию, человек из десяти, располагавшуюся за длинным столом. Одеты все они были на один манер, не слишком богато, однако с претензией на некоторое щегольство: в узорные теплые куртки, в рубахи с расстегнутым воротом, остроносые туфли и шаровары. На голове у каждого красовалось нечто вроде чалмы, намотанной по-турецки, а за широкими кушаками виднелись ятаганы и пистолеты, украшенные серебром.

Вела себя эта компания довольно бесцеремонно, ничуть не стесняясь ни самого хозяина, ни даже арнаутов, которые вместе со слугой Тютчева ужинали по соседству.

— Вот пропасть, — процедил сквозь зубы драгунский офицер. — Талгари…

— Что это значит, Сергей Петрович? — понизив голос, спросил дипломат, которому тут же передалась тревога штабс-капитана.

— По-нашему это значит — разбойники. Шайки их составляются в основном из различного сброда, почитающего для себя войну единственно достойным мужчины занятием. Некоторые из них довольно храбро сражались с турками во время восстания и с тех пор не имеют вкуса к мирной жизни. Теперь они промышляют тем, что разъезжают отрядами по деревням, не делая различия между турецкими и русскими землями, берут дань, пируют в корчмах, разбойничают на дорогах — и почти всегда остаются безнаказанными, потому что местное население не столько боится их, сколько почитает своими защитниками.

— Были случаи, когда они нападали на русских?

— От этой публики, сударь мой, следует ожидать всего самого худшего… — уклонился от прямого ответа драгунский офицер. Попросив собеседника оставаться на месте, он поднялся, поправил саблю и вышел из диванной, чтобы отдать необходимые распоряжения: — Значит, дислокация у нас будет такая…

Выслушав приказ начальника, арнауты, накормленные и напоенные за счет Федора Тютчева, тут же отправились ночевать на конюшню — во-первых, селить их на постоялом дворе, в нумерах для господ, было бы непозволительной роскошью, а во-вторых, сегодня следовало особо внимательно присматривать за лошадьми, составлявшими в этих краях едва ли не единственное богатство.

Слугу Тютчева, смышленого и расторопного неаполитанца, драгун отослал наверх, велев позаботиться о горячей воде и постелях — для этого ему потребовались лишь несколько простых жестов да парочка междометий.

— Может быть, желаете еще кофию или вина, сударь мой? — проявил заботу о своем спутнике штабс-капитан, возвратившись в диванную.

— Нет, благодарю вас, Сергей Петрович… — отказался Тютчев.

Спустя несколько минут они уже поднимались по лестнице, старательно делая вид, что не замечают опасную компанию, расположившуюся по соседству и, как по команде, прекратившую разговаривать между собой после их появления.

Разбойники же, напротив, ничуть не скрываясь, рассматривали путешественников — и в бесцеремонных их взглядах не читалось особого дружелюбия.

Впрочем, обошлось…

Уже перед сном, с некоторой опаской укладываясь на простыню, густо покрытую крохотными клопиными точками, Федор Тютчев поинтересовался, отчего же с таким послужным списком штабс-капитан не попросится о переводе в гвардию или, по меньшей мере, в какой-нибудь из столичных полков.

— Перевестись-то нетрудно. Да только чего там хорошего, сударь мой? — пожал плечами Иванов-четвертый, удобнее перекладывая подушку в своей постели. — Жизнь в столицах сами знаете, какая дорогая, в особенности для гвардейского офицера. А доходов я никаких, кроме жалованья, нужно сказать, не получаю, родового имения нет — зато вот жена есть и детишки малые… — Он подул на свечу, догоравшую возле изголовья кровати, и закончил уже в темноте: — Спокойнее здесь как-то. Люди проще. Да и свободы, сударь мой, больше.

Тридцатые годы девятнадцатого века начались для России с крупного политического успеха — заключения Ункяр-Искелесийского договора, ознаменовавшего собой полное утверждение ее влияния в Турции и на Балканах.

Русско-турецкий договор, подписанный летом 1833 года и увенчавший русскую военно-морскую экспедицию к берегам Босфора, отвечал претензиям Николая I на сильное влияние в Царьграде — подобное тому, которым пользовалась тогда Англия в Португалии. Это была заявка на преобладание в проливах и на право охранять вход в Черное море, что в значительной степени уравновешивало контроль Англии над проходом в море Средиземное.

История этой бесспорной победы российской дипломатии такова.

Примерно за год до подписания договора между султаном и его египетским вассалом Мухаммедом Али возник военный конфликт. Египетский паша требовал расширения подвластных ему территорий с оформлением наследственных прав владения ими. Армия, возглавляемая энергичным и деятельным Ибрагим-пашой, нанесла ряд поражений султанским войскам и уже продвигалась к Константинополю…

В условиях тяжелейшего кризиса турецкое правительство обратилось за помощью к западным державам. Однако Англия не решилась поддержать султана, а Франция, будучи давнишней покровительницей египетского паши, оказывала мятежнику почти неприкрытую поддержку. Султан был вынужден обратиться за помощью к России — оправдываясь, впрочем, перед европейскими правительствами тем, что утопающий «и за змею хватается».

Помощь Петербурга пришла незамедлительно. Турецкое правительство еще вело дебаты, приглашать ли Россию к урегулированию конфликта, когда русский флот под водительством контр-адмирала Лазарева достиг берегов Турции. Генерал-лейтенант Муравьев в ходе предварительных переговоров с Мухаммедом Али сумел убедить пашу приостановить наступление и умерить свои претензии. Затем Муравьев отправился к султану, и русская эскадра с пятнадцатитысячным десантом на борту вошла в Босфор, бросив якорь напротив дипломатического квартала Константинополя, чем привела представителей других держав в изрядное замешательство. Послы Англии и Франции заявили султану протест и пригрозили вводом соединенной эскадры в Дарданеллы. Французский флот демонстративно направился в Смирну, а из Англии были отправлены для соединения с ним восемь линейных кораблей…

Прибывший в Константинополь со специальной миссией личный представитель и любимец Николая I граф Орлов сумел убедить султана и сторонников русской помощи в том, что поддержка Турции со стороны ее недавней противницы надежна и безопасна, в результате чего османское правительство выступило с предложением о заключении двустороннего оборонительного союза.

Это предложение было с готовностью принято, и Россия получила возможность подписать с Портой договор, отвечавший ее интересам и исключавший вмешательство в русско-турецкие отношения других западноевропейских держав.

Ункяр-Искелесийский договор на какое-то время закрепил преобладающее влияние России в Турции. Статья вторая, в частности, подтверждала нерушимость условий Адрианопольского мира и всех ранее заключенных русско-турецких соглашений. Поскольку это был оборонительный союз двух соседних империй, заключенный на восемь лет, то, согласно правилам охранения и взаимной защиты, Россия обязывалась прийти на помощь Турции сухопутными и морскими силами. Султан же, со своей стороны, освобождался от «тягот и неудобств» прямой военной поддержки России. Секретная статья договора предусматривала также, что в ходе возможного военного конфликта с третьими странами Порта «должна будет ограничить действия свои в пользу Императорского Российского Двора закрытием Дарданелльского пролива, то есть не дозволять никаким иностранным военным кораблям входить в оный под каким бы то ни было предлогом».

Договор значительно улучшал русско-турецкие отношения, следствием чего стали возможными некоторые дополнительные меры, направленные на защиту интересов турецких подданных, исповедующих христианство.

Разумеется, произошедшее не могло не вызвать явного неудовольствия западных держав. Султану пришлось даже отправить англичанам и французам ноту, в которой он отстаивал свое право «свободно заключать по своему независимому желанию договор с той дружественной державой, с какой сочтет нужным».

Тем не менее английское правительство восприняло договор как поражение британской политики в Турции и даже пыталось объявить его «несуществующим». Однако Россия заняла твердую позицию в данном вопросе и в своем официальном заявлении предложила считать «несуществующим» сам демарш лондонского кабинета.

И тогда Англия бросила все ресурсы на вытеснение русских из Юго-Восточной Европы…

Пламя вырвалось на свободу и теперь безраздельно хозяйничало на палубе.

Деревянный трап, на котором, прижав к себе плачущих дочерей, неподвижно стояла Элеонора, уже торопливо облизывали огненные язычки, готовые в следующее мгновение перекинуться на подол ее платья.

Медлить было нельзя…

Не отрываясь от погруженного в ужас, застывшего взгляда жены, Федор Тютчев рванулся вперед — к ней и детям:

— Элеонора, прости меня…

Время, кажется, не то чтобы совсем остановилось — нет, оно будто стекало куда-то вниз расплавленной смолой. Стена огня, поднимавшаяся все выше с каждым новым его шагом, опалила ему лицо и руки.

— Элеонора, любовь моя!

Внезапно мир вокруг Тютчева вздрогнул, качнулся — и ускользнул из-под ног…

— Элеонора!

— Синьор… синьор, проснитесь!

Федор Иванович Тютчев с большим трудом открыл глаза — раньше он и предположить бы не мог, что для этого необходимо так постараться.

— Вы кричали… — Человек, склонившийся над Тютчевым, положил ему на лоб холодную ладонь. — Да у вас сильный жар, синьор!

Ощущение от чужого прикосновения показалось Тютчеву приятным.

— Кто вы, синьор?

— Врач. Доктор Замбеккари… Франческо Замбеккари к вашим услугам.

— Очень приятно познакомиться, синьор доктор.

Федор Иванович сделал над собой еще одно усилие и приподнялся на локте:

— Где я?

Глаза его настолько привыкли к окружающей темноте, что теперь он уже без труда различал сводчатые каменные стены, низкие потолки и даже окошко, забранное металлическими решетками. Впрочем, света оно почти не давало — из-за того, очевидно, что снаружи сейчас была ночь.

Повсюду вокруг — на полу, возле стен и даже под лестницей, поднимающейся к единственной двери, — лежали или сидели какие-то люди. Большинство из них составляли крестьяне в коротких штанах и куртках из ткани грубой домашней выделки, однако Тютчев заметил и несколько молодых мужчин, одетых довольно прилично, по городской моде — скорее всего, студентов местного университета.

Было сыро и душно, да к тому же еще отвратительно пахло.

— Вы в тюрьме, синьор. Если можно так выразиться. Хотя вообще-то это подвал под казармой карабинеров.

— Ах да, простите… припоминаю.

— Вы не ранены? — забеспокоился врач, разглядев темные пятна на сюртуке Тютчева.

— Нет, синьор доктор… кажется, нет. Это не моя кровь…

Это действительно была не его кровь.

Когда батарея, установленная солдатами кардинала Спинолы на холме, начала обстреливать город, одна из первых же гранат разорвалась во дворе гостиницы, где он остановился. Несколько постояльцев, сидевших за завтраком, получили осколочные ранения, а деревенской девушке, которая принесла к их столу сыр и свежую зелень, оторвало обе ноги — вот Федор Иванович и запачкался в тот момент, когда пытался оказать ей помощь.

— Простите мое любопытство, синьор, но… вы, насколько я понимаю, не итальянец?

— Нет, доктор.

— Немец?

— Нет, я русский.

Поняв, что более подробного представления — во всяком случае, в данный момент — не последует, Франческо Замбеккари удовлетворился тем, что услышал.

— Ну что же, синьор, и такое бывает…

Федор Иванович облизнул пересохшие губы:

— Простите, доктор, не найдется ли у вас глотка воды?

— Подождите. Я попытаюсь найти. А вы пока лягте, вот так, поудобнее…

— Спасибо, доктор.

Однако, как только Федор Иванович Тютчев прикрыл глаза, перед ним опять замелькали обрывки недавнего сновидения.

Элеонора…

Он не раз вспоминал теперь о годах, проведенных с ней, как об утраченном рае — как все было тогда молодо, и свежо, и прекрасно! А теперь это лишь сон. И она также, она, которая была для Тютчева жизнью, — больше, чем сон: исчезнувшая тень. А ведь когда-то он считал Элеонору настолько необходимой для существования, что жить без нее казалось Федору Ивановичу невозможным, все равно как жить без головы на плечах.

Узнав о романе, который завязался у Тютчева с Эрнестиной фон Дёрнберг, Элеонора пыталась покончить с собой — но даже после этого сумела простить мужа.

А потом приключилось это злосчастное кораблекрушение…

Пять лет назад, когда Федор Иванович уже обосновался на новом месте дипломатической службы, Элеонора с тремя малолетними дочерьми, старшей из которых было тогда девять лет, а младшей два с половиной года, седа на пароход «Николай I», направлявшийся из Кронштадта в Любек. Посреди ночи на пароходе вспыхнул пожар. Погасить пламя не было возможности, поэтому капитан нашел спасительное решение — устремил судно к скалам и посадил его на мель, после чего пассажиры кое-как переправились на берег. «Николай I» сгорел дотла, погибли пять человек; несчастная же Элеонора Тютчева, спасая своих детей, испытала тяжелейшее нервное потрясение, последствия которого в скором времени привели ее к смерти…

— Вода, синьор. Вы меня слышите?

— Да, спасибо. — Тютчев опять приподнялся на локте, с благодарностью принял из рук врача тяжелый глиняный кувшин и сделал несколько жадных глотков. — Спасибо, доктор…

Только сейчас он нашел в себе силы, чтобы внимательнее приглядеться к своему помощнику. Одет Франческо Замбеккари был как и положено человеку его профессии и положения в обществе: рубашка, шелковый галстук, несколько старомодный сюртук, на котором недоставало двух пуговиц, узкие панталоны и туфли с медными пряжками. На вид доктору можно было дать лет шестьдесят или даже, наверное, больше. Федор Иванович Тютчев попытался представить, как сейчас выглядит со стороны он сам: худой, грязный, с растрепанными седыми космами…

— Вы позволите, синьор? — Забрав у Тютчева кувшин с водой, врач протянул руку и, слегка приподняв его голову, ощупал затылок.

— О боже, доктор, как больно!

— Чем это они вас, синьор?

— Прикладом, кажется… пустяки.

Австрийские пехотинцы, помогавшие солдатам кардинала восстанавливать порядок и законность в мятежной провинции, ворвались в гостиницу незадолго перед полуднем, когда бои на улицах Римини уже почти стихли. Кажется, перед этим их все-таки обстреляли из одного из домов по соседству, поэтому победители не церемонились: всех мужчин, подгоняя пинками и руганью, они вытолкали во двор и заставили выстроиться в один ряд.

— Покажите руки! Ну, быстро, быстро… — распорядился капрал по-немецки. После этого он торопливо, но обстоятельно, с обеих сторон, осмотрел и обнюхал ладони каждого из задержанных. — Итальянские свиньи…

Ни следов оружейного пороха, ни его запаха, неизбежного для любого, кто пользовался недавно пистолетом или ружьем, капрал не обнаружил. Тем не менее он указал своим людям на двух несчастных, которые ему чем-то, видимо, не понравились:

— Этого и вот этого… к стенке! — Потом скомандовал остальным задержанным, дожидающимся своей участи: — На колени! Вы слышите? Всем встать на колени!

— Послушайте, я иностранный подданный, — попытался объяснить капралу Тютчев.

— А мне плевать, понятно? На колени!

— Я дворянин, и мои документы…

— Ну так тебе же и хуже. — Австриец сделал знак солдату, оказавшемуся за спиной Федора Ивановича, и тот дисциплинированно занес приклад для удара…

Мужа хозяйки и еще одного паренька лет пятнадцати расстреляли прямо на ее глазах во дворе.

В этом не было ничего необычного: за день в городе оказалось убито еще немало мирных обывателей, далеких от политики. Не говоря уже о тех, кто действительно оказывал войскам вооруженное сопротивление и не успел уйти с остатками отряда братьев Муратори в горы. В плен никого из них не брали, приканчивая раненых прямо на месте да еще добивая штыками для верности.

Грабежи домов носили массовый характер. Случилось в городе и несколько изнасилований, неизбежных даже в том случае, когда мятеж, организованный отбросами общества, вынуждена подавлять цивилизованная европейская армия…

Впрочем, всего этого собственными глазами увидеть Федору Ивановичу не довелось — когда его вместе с другими подозрительными лицами приволокли в подвал казармы карабинеров, наведение порядка на улицах Римини еще только набирало силу…

— Кажется, они отобрали у меня документы и деньги.

— Все? — уточнил на всякий случай доктор.

Федор Иванович еще раз проверил карманы:

— Да, все. До последнего сольдо… и еще золотые часы.

— Обычное дело.

Цепочка и медальон, с которым Тютчев не расставался ни на минуту на протяжении последних лет, по счастью, оказались у него на шее:

— Слава тебе господи…

Очевидно, в суматохе никто из солдат-освободителей не догадался — или просто поленился — пошарить у задержанного под воротом рубахи.

— Не волнуйтесь, все скоро кончится, — заверил Тютчева доктор.

— Вы думаете, нас отпустят?

— Нет, синьор. Но я думаю, что завтра утром нас уже расстреляют…

Ни в словах, ни в тоне мужественного врача не было ничего показного, поэтому Федор Иванович лишь позволил себе уточнить:

— Без судебного разбирательства?

— Да уж, на адвокатов и присяжных заседателей рассчитывать не приходится, здесь вам не Англия, — отчего-то развеселился доктор Замбеккари. — Полагаю, что все ограничится приговором военно-полевого суда, который подпишет какой-нибудь подполковник, командующий теперь гарнизоном.

— Это невозможно.

Вместо ответа врач только покачал головой:

— Простите, синьор, но мне придется покинуть вас… Тут есть еще несколько человек, которые также нуждаются в моей помощи.

— Да-да, конечно… конечно…

Лишившись на какое-то время заботливого собеседника. Федор Иванович вновь оказался наедине со своими мыслями.

Умирать не хотелось…

Умирать решительно не хотелось — тем более так бессмысленно и так глупо.

В гостинице остался портфель с бумагами. Эти бумаги обязательно должны попасть в Петербург…

Только позавчера Федору Ивановичу сообщили, что российский посол Бутенев специально за ними приедет из Ватикана сюда, на побережье. Ему, конечно, сообщат о том, что произошло, однако для самого Тютчева это уже ничего не изменит…

Чертов доктор!

Наверное, правду сказал…

Пьемонт, как известно, до сих пор не оправился после кровавого подавления мятежа братьев Руффини и после террора, который установили австрийцы на оккупированной территории. Не так давно войсками Папы при поддержке все тех же австрийцев был уничтожен отряд некоего Раморино, пытавшегося поднять на вооруженное выступление савойских крестьян — там, по слухам, расстреливали и вешали целыми деревнями. Так что победители вряд ли станут церемониться с повстанцами и здесь, в Романье…

Чтобы не погрузиться в отчаяние по поводу собственной участи, Федор Иванович заставил себя сосредоточиться на документах, оставшихся в гостинице и предназначенных российскому послу. Нельзя, ох как нельзя, чтобы они попали в чужие руки!

Во-первых, там были копии секретных писем архиепископа Туринского, со всей достоверностью раскрывавшие крайне опасную для России и вредоносную для европейской политики деятельность иезуитов и нынешнего Папы Римского.

Во-вторых, что не менее важно, в портфеле Тютчева хранился весьма объемистый доклад обо всех внешнеполитических акциях Сардинского королевства за последние несколько лет.

Доклад основывался на информации исключительно конфиденциальной и полученной из весьма достоверных источников. Как оказалось, сардинский кабинет держал в глубокой тайне некую конвенцию, которую заключил с американским правительством и суть которой сводилась к тому, что американцы предложили полную отмену в обеих странах дифференциальных пошлин на некоторые продукты. Таким образом, избрав путь на Сардинское государство и на Геную, его крупнейший порт, американская торговля получала возможность, не уплачивая транзитных пошлин, выбрасывать в центр Швейцарии и герцогства Пармского все свои товары, а оттуда переправлять контрабандным путем в Германию, во Францию или в Ломбардию.

Из этого следовало, что американцы намеревались в ближайшее время прочно утвердиться на юге Европы. И дело было не только и не столько в коммерческих интересах…

Сделка, подготовленная сардинским правительством и Соединенными Штатами, заслуживала внимания российского двора еще и потому, что одним из ее последствии должно было оказаться все большее и большее проникновение американского флота в Средиземное море. Поэтому, разумеется, подобное нарушение и без того не слишком устойчивого баланса сил, сложившегося в этом регионе, не могло не затронуть военно-политические интересы России.

В качестве подтверждения своей точки зрения Федору Ивановичу удалось раздобыть даже несколько выдержек из частной переписки двух влиятельных американских политиков.

«Создается впечатление, что европейские варвары вновь собираются истреблять друг друга. Русско-турецкая война напоминает схватку между коршуном и змеей: кто бы кого ни уничтожил, одним разрушителем в мире станет меньше… — писал некоторое время назад один из них, президент по имени Томас Джефферсон. — Истребление безумцев в одной части света способствует росту благосостояния в других его частях. Пусть это будет нашей заботой, и давайте доить корову, пока русские держат ее за рога, а турки за хвост…»

Вообще-то столица Сардинского королевства, включавшего в себя остров Сардинию, а также северные итальянские области Пьемонт и Лигурию, не могла тогда идти ни в какое сравнение с Мюнхеном и по полному праву считалась не более чем европейским захолустьем.

Во всяком случае, Федор Иванович Тютчев, в 1837 году получивший долгожданное повышение и перебравшийся в Турин, никак не предполагал, что дипломатическая карьера его оборвется спустя столь непродолжительное время и при столь неожиданных обстоятельствах…

Хотя, собственно, занял он пост поверенного в делах при сардинском дворе лишь благодаря некоему недоразумению, произошедшему с русским посланником, а точнее, с его супругой. Незадолго до прибытия Федора Ивановича из Баварии к новому месту службы эта почтенная дама явилась на прием в королевский дворец в головном уборе, считавшемся особой привилегией королевы, что привело к своего рода дипломатическому скандалу. Посланника отправили в отставку, подыскивать замену Министерство иностранных дел не торопилось исходя из некоторых политических соображений, — а потому решено было ограничиться назначением на временную должность поверенного в делах относительно молодого и почти никому не известного Тютчева.

В новом качестве Федор Иванович проявил себя исключительно деятельным и толковым дипломатом. Довольно скоро он обзавелся необходимыми контактами не только в светских, но и в религиозных кругах, установил доверительные отношения с журналистами различных направлений, приобрел полезные во всех смыслах знакомства в среде офицеров и полицейских чиновников. Достаточно сказать, что за период самостоятельной деятельности им было отправлено в Петербург из Турина более сорока донесений, касавшихся военно-политической и экономической ситуации на Апеннинском полуострове.

К тому времени коллежский советник Федор Иванович Тютчев, уже имевший придворное звание камергера, прослужил в дипломатическом ведомстве более пятнадцати лет, так что, вполне естественно, рассчитывал на повышение. Однако весной 1839 года в Турин назначили посланника, и Федор Иванович был снова переведен на прежнюю свою должность старшего секретаря русской миссии…

В октябре секретарь русской миссии Федор Иванович Тютчев отправил канцлеру просьбу освободить его от должности и разрешить остаться пока для устройства личных дел за границей — и вскоре был официально отозван из Турина «с оставлением до нового назначения в ведомстве Министерства иностранных дел». А спустя еще несколько месяцев, со всею возможной оглаской, его уволили со службы и лишили звания камергера — якобы за длительное «неприбытие из отпуска» и в связи с невозможностью установить местопребывание. Надуманность этого предлога, а также несправедливость увольнения ни у кого из коллег и знакомых Федора Ивановича сомнения не вызывали, и оттого случившееся с Тютчевым было списано общественным мнением на некие давние личные счеты, имевшиеся между ним и всесильным главой дипломатического ведомства. Не то Федор Тютчев по молодости написал какую-то едкую эпиграмму на него самого, не то мстительный муж Амалии Крюднер решил таким образом, через канцлера, посчитаться с возлюбленным своей супруги…

Во всяком случае, история вышла громкая и неприглядная.

Подлинную же причину увольнения, кроме самого Тютчева, знали только несколько человек — включая, разумеется, самого государя и графа Александра Христофоровича Бенкендорфа.

Все началось с того, что Нессельроде, которому поверенный в делах при сардинском дворе Федор Тютчев адресовал свои донесения, не смог или же не захотел понять и оценить его деятельность. Вполне возможно, впрочем, что они просто-напросто не привлекли внимания канцлера — зато этими аналитическими записками, а заодно и их автором весьма заинтересовались в другом ведомстве…

Третье отделение собственной Его Величества канцелярии, которым руководил Александр Христофорович, насчитывало в те времена согласно штатному расписанию всего двадцать шесть человек и, по словам самого Бенкендорфа, постоянно испытывало нужду «в людях честных, способных и образованных».

Тем более что задачи, стоявшие перед русской политической полицией, не ограничивались только борьбой с внутренними врагами и противодействием иностранным секретным службам в пределах самой Российской империи. Необходимо было активно действовать и за рубежом, где обосновались теперь в эмиграции самые непримиримые противники самодержавия — от так называемых революционных демократов до националистов различного толка.

После очередного переворота во Франции, а в особенности после польского восстания, принявшего размах полномасштабной войны с Россией, Николай I сделал борьбу с революционным духом времени основной задачей своей внешней политики. Например, согласно секретному соглашению, заключенному с Австрией, русский император принял на себя обязательство «поддерживать власть везде, где она существует, оберегать ее там, где она слабеет, и защищать ее там, где на нее нападают…».

Вмешательство Николая I во внутренние дела государств и наций довольно скоро привело к тому, что Россия приобрела в глазах мирового общественного мнения вполне заслуженную репутацию «европейского жандарма» — ведь если Священный союз, созданный императором Александром, являлся вполне естественным и закономерным следствием заграничных походов русской армии, освободившей европейский континент от Наполеона, то новые охранительные договоры и конвенции, подписанные Николаем I, были направлены, по существу, не против каких-нибудь внешних врагов, а исключительно против народов.

Последствия нового союза с Австрией и Пруссией оказались для России крайне неблагоприятны и не способствовали укреплению ее авторитета. Достаточно сказать, что на Балканах православная Сербия так фактически и не приобрела отвоеванную русской армией по Адрианопольскому миру независимость, а Лондонская конференция 1841 года окончательно похоронила русскую дипломатию, претендовавшую на преобладание в вопросах восточной политики.

Впрочем, огромное здание русской самодержавной монархии все еще внушало Европе известное почтение…

— Вот уж никогда не мечтал быть шпионом! — Поначалу Тютчев лишь невесело рассмеялся, выслушав предложение Фаддея Венедиктовича Булгарина.

— Неужели? — Согласно заграничному паспорту и подорожной, литератор Булгарин приехал в немецкий Карлсбад на лечебные воды, и встреча их происходила прямо в купальнях, вдали от посторонних глаз и ушей. — Да, вам, кстати, просил кланяться один наш общий знакомый, некто Мальцов.

— Иван Сергеевич?

— Совершенно верно… И еще он просил передать, что у вашего слуги-неаполитанца тоже все, слава богу, благополучно: жив, здоров, занимается делом.

— Что вам известно про неаполитанца? — насторожился Федор Иванович.

— Всё. Как видите… Пардон! — Булгарин громко и обстоятельно прополоскал рот лечебной водой, а затем выплюнул ее в специальную раковину. — И сам господин Кацонис, и друг вашей юности Мальцов по-прежнему работают на военную разведку. Но сейчас, после смены министра, это ведомство переживает не лучшие времена, поэтому сочтено было более разумным не возобновлять то ваше, давнее, сотрудничество, а выстроить некие новые отношения… — Фаддей Венедиктович предоставил собеседнику возможность осмыслить услышанное, после чего поинтересовался: — Скажите, сударь, как вы относитесь к революционным идеям различного рода?

Федор Тютчев ответил, почти не задумываясь:

— Весна — единственная революция на этом свете, которой следует, по-моему, восхищаться.

— Прекрасно сказано!

В приличном обществе о Фаддее Венедиктовиче Булгарине упоминали не иначе как с презрительной гримасой на лице. Не было, наверное, ни одного салонного остряка, мало-мальски владеющего пером, который не отметился бы в отношении этого человека язвительной эпиграммой: в вину Булгарину ставили и польское происхождение, и военную службу под знаменами Наполеона, и многолетнюю журнальную полемику с великим Пушкиным, и даже брак с некой девицей из сомнительной семьи. Особенное неприятие в так называемых прогрессивных кругах вызывали верноподданнические взгляды Булгарина, которые, наперекор модным веяниям, он неизменно отстаивал на страницах печатных изданий. Хотя затрагивать эту тему на публике многочисленные недоброжелатели все же побаивались, памятуя о странном и не имеющем объяснения с точки зрения здравого смысла благоволении к нему со стороны государя и всемогущего Бенкендорфа. В литературе Булгарина относили к успешным посредственностям — не отказывая ему, впрочем, в известном даровании беллетриста и в умении потрафить непритязательным вкусам читающих обывателей.

— Пишете сейчас что-нибудь, Федор Иванович?

— Да все как-то не пишется.

— Напрасно, напрасно….

— Ах, любезный Фаддей Венедиктович… на мой взгляд, писание — страшное зло. Оно как будто второе грехопадение злосчастного разума.

— Отчего же? У вас прекрасные стихи, я помню их по «Современнику».

Собственное творчество не удовлетворяло Федора Ивановича не само по себе — его почти физически, до боли, унижала невозможность выразить на бумаге всю ту полноту чувств и переживаний, которые переполняли его душу… К тому же поэзия его, как убедился Тютчев при последнем своим приезде в Петербург, не нашла никакого отзыва в широкой публике.

— Ну и кому они оказались нужны?

— О вас прекрасно отзывались Вяземский, Жуковский… Недаром же сам Пушкин поместил их у себя в журнале.

— Где они, собственно, и оказались похоронены…

— Но ведь у вас должна была, кажется, книга выйти?

— Да, когда-то я передал через князя Гагарина в «Современник» почти девять десятков своих стихотворений. И если бы не погиб Александр Сергеевич Пушкин…

— История с его дуэлью окутана столькими тайнами даже для тех, которые наблюдали за ней вблизи… — Фаддей Булгарин отставил кружку с лечебной водой и вытер полотенцем руки. — Слишком многое осталось в этом деле темным и таинственным.

— Я почитаю Пушкина великим литератором.

— Так кто же спорит? Ладно, сударь, давайте о деле… В случае, когда необходимость нашего негласного сотрудничества отпадет, либо том в случае, если вами будет выражено определенное желание прекратить указанное выше сотрудничество, вы немедленно подлежите восстановлению в гражданском чине и в звании камергера. Также вы получите возможность самостоятельно выбрать достойную должность по службе в Министерстве иностранных дел. Более того, казна принимает на себя все ваши финансовые обязательства — как существующие на сегодняшний день, так и те обязательства, которые непременно возникнут в связи с выполнением вами порученной миссии. Я получил на этот счет высочайшие заверения.

— Благодарю вас, Фаддей Венедиктович. Это очень любезно.

— Вам нужны какие-либо письменные гарантии?

— Нет, вашего слова вполне достаточно…

— Значит, я могу доложить в Петербург о вашем принципиальном согласии?

— Да, пожалуй, — усмехнулся Тютчев. — Докладывайте.

…Как было задумано, увольнение с дипломатической службы развязало ему руки, и Федор Иванович почти сразу же занялся весьма активной внешнеполитической деятельностью. Первым делом он выехал в Прагу и вошел в круг руководителей чешского Национального возрождения. Строго говоря, убеждения славянофилов не вызывали особого восторга в Третьем отделении, однако генерал-адъютант граф Бенкендорф полагал желательным и даже необходимым поддерживать их деятельность — особенно на территориях сопредельных государств. Да и сам Тютчев с молодых лет видел в славянах, так сказать, естественных союзников России, призванной

При этом Бенкендорф, так же как, впрочем, и Тютчев, исходил в своей идее союза со славянами из сугубо прагматических предпосылок и соображений. Впереди Российскую империю ожидала неизбежная новая схватка с Западом — и повторения наполеоновского похода, в котором под вражескими знаменами собрались практически все европейские народы, следовало избежать любой ценой.

Разумеется, любое публичное признание национальной самостоятельности славян русскими дипломатами, во главе которых стоял Нессельроде, было бы недопустимо. Однако теперь Федор Иванович мог действовать без оглядки на кого-либо.

Используя свое знакомство с популярным чешским поэтом Вацлавом Ганкой, через представителей местной радикальной молодежи он установил контакты с тайными организациями польских националистов, мечтавших о возрождении своей родины в границах земель, отошедших к Российской империи, Австрии и Пруссии. Эти люди, некоторые из которых принуждены были к эмиграции после неудачного восстания в Царстве Польском, целиком находились теперь под влиянием римской католической церкви и внешнеполитического ведомства Франции.

В конце концов Тютчеву удалось получить этому неопровержимые доказательства. Заручившись рекомендациями от самого Адама Мицкевича, а также от некоего излишне доверчивого кардинала, он перебрался сначала в Швейцарию, а затем и в Италию, где приступил к выполнению новой миссии — которую теперь, кажется, могла завершить глупая австрийская пуля…

Почти напротив дома номер семь по Людвигштрассе, где теперь проживало большое семейство Федора Ивановича Тютчева, находилась Королевская библиотека. Из окна квартиры, расположенной на третьем этаже, можно было сколько угодно разглядывать каменные фигуры античных писателей и ученых, которые, по прихоти архитектора, расположились вдоль широкого библиотечного фасада.

Одна из скульптур, безусловно, изображала великого слепца Гомера, а по поводу остальных Эрнестина все время хотела спросить у мужа, но как-то забывала — по правде говоря, у нее хватало других, более важных, домашних забот.

Тотчас по приезде в Мюнхен они взяли к себе детей Тютчева от первого брака. А потом забеременела и сама Эрнестина, так что молодая семья уже меньше чем через год начала испытывать некоторое стеснение даже в новой, просторной и довольно дорогой квартире.

Правда, прошлой осенью сразу две дочери Федора Ивановича, Дарья и Кити, поступили в баварский королевский пансион для благородных девиц Макс-Йозеф-Штифт, однако и теперь Эрнестина ни на день не оставляла их свой заботой, пытаясь по мере возможности заменить осиротевшим детям мать…

Эрнестина достала тяжелую мельницу с медной ручкой, засыпала в нее до краев ароматные обжаренные зерна и как можно плотнее прикрыла крышку — подавать мужу и его гостям турецкий кофе, собственноручно перемолотый и сваренный хозяйкой, считалось у них в доме чем-то вроде семейной традиции.

Федор Иванович Тютчев и Эрнестина фон Дёрнберг, урожденная Пфеффель, обвенчались в Берне, в церкви при русском посольстве, 7 июля 1839 года. Жениху исполнилось тогда тридцать пять лет, невесте — двадцать девять… Для обоих это был второй брак, и пришли они к нему очень непросто, вопреки множеству внешних и внутренних обстоятельств.

Эрнестина была на семь лет моложе мужа и воспитание получила в парижском пансионе. Мать Эрнестины происходила из эльзасского рода графов Теттенборнов. Отец ее, также эльзасский барон, служил баварскому королю, занимая дипломатические посты в Лондоне и во Франции, а среди его предков и родственников имелись довольно известные литераторы и публицисты.

Мать умерла очень рано, и отец женился на гувернантке своих детей, которая оказалась весьма дурной мачехой — оттого-то, наверное, совсем юная Эрнестина при первой же возможности вышла замуж за человека порядочного, но уже очень немолодого. Настолько немолодого, что на третий год после свадьбы барон Дёрнберг умер, предоставив очаровательную вдову собственной судьбе…

Любовь, поначалу казавшаяся Тютчеву не более чем романтическим увлечением, пришла к нему еще при жизни Элеоноры, и Федор Иванович сделал все возможное, чтобы не позволить очередной своей интрижке, о которой уже стали сплетничать при баварском дворе, перерасти в нечто более серьезное. В мае 1834 года они расстались.

Однако разлука и время на этот раз оказались никуда не годными врачевателями.

Довольно скоро Тютчев под каким-то пустячным предлогом покидает место своей дипломатической службы и отправляется из Мюнхена в городок Эглофсейм, где влюбленные проводят вместе несколько счастливых дней.

Спустя еще год возобновившиеся отношения Федора Ивановича с Эрнестиной перестали быть тайной даже для его жены — так что скандал этот едва не завершился самоубийством бедной Элеоноры. Между супругами состоялось драматическое объяснение, и в конце концов Элеонора простила Тютчева в обмен на обещание порвать предосудительную связь. Федор Тютчев даже написал об этом своему тогдашнему другу Ивану Гагарину: «Эта зима, проведенная в постоянных тревогах, причины коих известны лишь мне одному, завершилась непредвиденным событием, которое могло иметь ужасные последствия и перевернуть все мое существование».

И все же… все же через какое-то время Тютчев опять уезжает из Мюнхена, чтобы встретиться с возлюбленной — страсть к ней оказалась сильнее чувства долга, доводов рассудка, упреков жены и приятельских наставлений сотрудников русской миссии. Как оказалось, Эрнестина не просто любила Тютчева — чтобы понять и оценить его как поэта она специально изучила русский язык, и, по воспоминаниям современников, в их отношениях обнаруживалась та совершенная полнота физической, умственной и духовной близости, которой явно недоставало Федору Ивановичу в первом брачном союзе.

Элеонора скончалась поздним летом.

А уже в декабре в Генуе состоялась тайная помолвка Федора Ивановича, о которой не знали даже его ближайшие родственники. В марте 1839 года поверенный в делах русской миссии Тютчев подал официальное заявление о своем намерении вступить в новый брак.

Весенний месяц май жених и невеста, вместе с ее братом Карлом, провели во Флоренции, а в конце февраля 1840 года родилась первая дочь Федора Ивановича Тютчева и Эрнестины — девочку назвали Мария…

К неожиданному завершению дипломатической карьеры мужа Эрнестина отнеслась довольно сдержанно: если Федор решил что-то, значит, так и надо. Может, это даже и к лучшему: больше останется времени для поэтического творчества.

В конце концов, денег в семье не убавилось. Некоторые суммы, вполне сопоставимые с жалованьем секретаря при посольстве, регулярно поступали откуда-то из Петербурга — а кроме того, теперь мужу иногда неплохо платили за составление каких-то экономических обзоров и за статьи на политические темы для немецких, французских и даже английских журналов. К тому же Эрнестина, никогда не имевшая привычки к роскоши, домашнее хозяйство вела по-немецки рачительно и экономно.

Правда, супругам приходилось то и дело расставаться на непродолжительное время — некие новые обязательства требовали от Федора Ивановича довольно частых разъездов по Европе. Зато как упоительно было после очередного возвращения мужа из какой-нибудь дальней поездки слушать рассказы о тех местах, где ему довелось побывать! О том, как он любовался поистине идиллической местностью из полуразрушенного окна старинного Баденского замка… о том, как живописна долина полноводного Рейна в закатных лучах… о красотах Женевского озера или о том, как над остроконечными крышами готического Базеля медленно опадает листва…

…Эрнестина высыпала перемолотые зерна в кофейник, добавила воды и поставила на огонь.

Сегодняшний гость ей не нравился: маленький вертлявый человечек с заискивающим и в то же время настороженным взглядом карточного шулера. Господин Фалльмерайер…

Очень жаль, что мужу приходится поддерживать знакомство с такими людьми.

— Я могу быть вам чем-то полезной, мадам?

Эрнестина улыбнулась гувернантке, заглянувшей на кухню:

— Нет, милая, ступайте к себе. Кофе я подам сама.

Девушку, служившую в семействе Тютчевых гувернанткой, звали Екатерина Жерде, ей недавно исполнилось двадцать четыре года, по происхождению она была француженкой. В отличие от некоторых своих соотечественниц Екатерина оказалась добропорядочной и добросовестной, дорожила своей репутацией и прекрасно ладила с маленькими детьми.

— Благодарю вас, мадам…

Подойдя к двери кабинета, Эрнестина невольно услышала часть разговора, который вели между собой мужчины:

— И как же вам все-таки на этот раз удалось благополучно покинуть Италию?

Эрнестина поморщилась: как обычно, господин Фалльмерайер говорил по-немецки с неистребимым баварским акцентом.

— Сержант карабинеров по имени Пьетро уже через пару дней передал мою записку посланнику в Риме. По счастью, с господином Бутеневым мы были знакомы еще по тем временам, когда он возглавлял дипломатическую миссию при дворе турецкого султана, поэтому добрейший Аполлинарий Петрович лично, без лишних вопросов, выплатил необходимую сумму.

— Да? И сколько же теперь на полицейском рынке стоит голова российского подданного?

Ответа мужа Эрнестина не расслышала. Постучавшись, она внесла в кабинет поднос с кофейником, двумя фарфоровыми чашками и миниатюрным кувшином для сливок, которые Федор Иванович привез ей из прошлогодней поездки в Саксонию:

— Прошу вас, господа!

— Спасибо, сердце мое…

— Vielen Dank, фрау Тютчефф…

Когда хозяйка закрыла за собой дверь кабинета, Федор Иванович протянул руку к пузатой бутылке, стоящей на столике:

— Еще ликера, господин Фалльмерайер?

— Не откажусь… значит, вы полагаете, что австрийская оккупация не продержится долго?

— Вне всякого сомнения, — кивнул Федор Тютчев. — Венский конгресс упростил карту Италии только в двух пунктах, да и то в ущерб двум независимым государствам — Венецианской республике и Республике Генуэзской. И поначалу недовольство ретроградной политикой итальянских государей, предавших национальные интересы, обнаруживалось только в той форме, в которой обычно обнаруживается противодействие правительству в самодержавных монархиях со стороны средних сословий — то есть в организации тайных обществ масонского толка.

— Карбонарии?

— Да, это были самые известные из заговорщиков… — Федор Иванович наполнил ликерные рюмки и поставил бутылку обратно. — Как вам, должно быть, известно, первые выступления карбонариев, малочисленных и плохо вооруженных, подавлялись властями достаточно быстро и беспощадно. Однако теперь, когда идея национальной независимости овладела в Италии самыми широкими народными массами, ее осуществление становится лишь вопросом времени.

— Но ведь австрийские гарнизоны контролируют почти весь север и юг полуострова?

— Вопрос времени, — убежденно повторил Тютчев.

— Не знаю, не знаю… — продолжал сомневаться господин Фалльмерайер. — Чем же это закончится для итальянцев? Я читал где-то, что произвести у них революцию так же легко, как трудно организовать в ней новый строй.

— Ну, подобное можно отнести к любому государству! Хотя вы, разумеется, правы: в новой Италии даже после изгнания иностранных войск и окончательного объединения страны не следует ожидать установления скорого мира и общественного спокойствия. Это уже и сейчас вполне заметно… — Федор Иванович сделал глоток из чашки. — Изумительный кофе! Эрнестина готовит его великолепно.

— Да, действительно, — согласился Фалльмерайер.

— Во время последней своей поездки я имел удовольствие познакомиться со многими представителями так называемого патриотического движения — все они честные, умные, храбрые люди, которые, однако, никак не могут поладить между собой. К примеру, приверженцы партии «Молодая Италия», созданной неким Мадзини, полагают себя единственными революционерами и не желают мириться ни с чем, кроме установления демократической республики. Другие, так называемые неогвельфы, все надежды возлагают на Ватикан и Папу, который непременно будет ими призван для объединения страны. А ведь есть еще и сторонники конституционной монархии, и либералы разных оттенков… — Федор Иванович поднял рюмку ликера: — Ваше здоровье, господин Фалльмерайер!

— Ваше здоровье, господин Тютчев!

— Да что там говорить — взгляните на пример Испании или Португалии. Уж на что популярен был среди испанцев после свержения монархии прогрессист Эспартеро, так ведь и ему не удалось избежать гражданской войны, разорения городов и репрессий в отношении мирных жителей. В результате сами же его соратники заставили Эспартеро бежать из страны, а потом и вообще призвали обратно к себе королеву — не так ли?

— Совершенно верно.

— А португалец Кабраль? Совсем еще недавно, кажется, он получил известность в качестве министра революционного правительства — а теперь, перестреляв и перевешав других претендентов на власть, превратил свое правление в настоящую диктатуру.

— Очевидно, в этом есть определенная закономерность.

— Без сомнения! Посмотрите только на постоянные попытки французов установить у себя республиканский строй — все они неизменно заканчивались установлением новой монархии.

— Зато теперь во Франции, кажется, все спокойно…

— Это лишь видимое спокойствие, господин Фалльмерайер. Да, император Луи Филипп на какое-то время привел своих противников в состояние бессилия. Но даже для этого ему потребовалось без малого десять лет! Так что поверьте, друг мой, благополучную Францию в самом ближайшем будущем ожидают великие потрясения.

— Не спорю, — кивнул Фалльмерайер. — Как сказал мне недавно господин Маркс, старушка Европа беременна революцией…

— Когда вы с ним встречались? — заинтересовался Федор Иванович.

— Недели две назад, в Кёльне.

— Как обстоят его дела?

— О, далеко не самым лучшим образом… «Рейнскую газету», которую он редактировал, весной прикрыли за постоянные нападки на прусское правительство, так что господин Маркс намерен теперь перебраться в Швейцарию.

— Очень жаль. Этот молодой человек весьма неплохо информирован о ситуации в европейском революционном движении самого разного толка и, насколько я знаю, имеет определенное влияние среди своих единомышленников. — Тютчев посмотрел в окно, затем вновь перевел взгляд на собеседника. — Как вы полагаете, примет он от меня при подходящем случае и, разумеется, на определенных условиях некоторую материальную помощь?

— Думаю, примет… — улыбнулся Фалльмерайер. — Отчего же не принять? Господин Маркс как-то сказал при мне буквально следующее: в политике, дескать, можно объединяться ради известной цели даже с самим чертом — нужно только быть уверенным, что ты проведешь черта, а не черт тебя.

— Ну что же, поживем — увидим… Постарайтесь, пожалуйста, не терять этого господина из виду.

— Я постараюсь.

Отношения, которые связывали Федора Ивановича с Якобом Фалльмерайером, установились еще в 1931 году, когда отставной генерал Остерман-Толстой решил предпринять путешествие по Ближнему Востоку. Фалльмерайер был тогда не только одним из известнейших публицистов и историков Германии, но также специалистом-востоковедом, поэтому Тютчев и рекомендовал его своему близкому родственнику и покровителю в качестве личного секретаря. Затем профессор Фалльмерайер совершил еще несколько путешествий на Восток и опубликовал ряд научных исследований, которые принесли ему в немецких политических кругах репутацию радикального патриота.

Федор Иванович Тютчев, познакомившийся с Фалльмерайером довольно близко, в скором времени понял, что перед ним в высшей степени тщеславный, очень падкий и на лесть, и на всякого рода выгоды человек. Знал Тютчев и о том, что Фалльмерайер любыми средствами желает оказаться в кругу людей влиятельных и богатых. При этом он был не очень разборчив: так, он сумел получить и стипендию от баварского кронпринца, и орден от турецкого султана, а некоторые из его путешествий оплачивались даже австрийцами…

Обосновавшись на родине, в Мюнхене, господин Фалльмерайер открыл в себе незаурядный талант публициста. Издававшаяся в Аугсбурге «Всеобщая газета», считавшаяся весьма прогрессивной и национально ориентированной, постоянно публиковала его статьи, а самые видные политики и идеологи объединения Германии считали за честь поддерживать с ним доверительные отношения.

При этом, естественно, никто из них и не подозревал, что патриотический пыл Фалльмерайера подогревался не только и не столько его собственными убеждениями, сколько довольно значительной денежной стипендией, которую регулярно выплачивал баварцу Федор Иванович Тютчев…

— Ладно, перейдем к делу. — Хозяин взял со стола один из недавних выпусков «Всеобщей газеты» и многозначительно повертел его в руках: — Что это означает, господин Фалльмерайер?

— Вы имеете в виду «Политику Востока»?

— Совершенно верно.

В статье, о которой шла речь, Фалльмерайер перечислял три мировые столицы, играющие судьбоносную роль в истории человечества, — Иерусалим, Рим и Константинополь. Сосредоточившись на последнем, он утверждал, что наследие Византии живо, несмотря на турецкое завоевание, и что живо оно не только в самом Константинополе, порабощенном Османской империей, но и в России. При этом само византийское наследие он расценивал весьма отрицательно, рассуждая о «бездушии и пустоте православной веры», об отрицании любых частных интересов людей, интересов, которые подавляет исключительная забота о целом, о создании материальной мощи и достижении посредством ее владычества над миром. Автор сокрушался о том, что, несмотря на все усилия Запада, Россия никак не желает сворачивать с избранного пути, и призывал европейцев готовиться к смертельной битве с наследниками Византии в том случае, если германский дух не сможет проникнуть на Восток и преобразовать его надлежащим образом. В статье говорилось среди прочего, что, если придется выбирать между русским кнутом и французской пропагандой, Германия предпочтет последнюю…

— Видите ли, уважаемый господин Тютчев, в определенных кругах от меня ожидают публикаций именно такой направленности. И согласитесь, что…

— Мне кажется, господин Фалльмерайер, что на этот раз вы перестарались, — перебил собеседника Тютчев.

— Однако же вы сами говорили, что я один из всех современных общественных деятелей Западной Европы понимаю, что такое Москва, что — Византия…

— Никогда не следует терять чувство меры. Даже в интересах дела… — Федор Иванович нахмурил брови. — Господин Фалльмерайер, идеи подобного рода, свободно распространяемые посредством популярных печатных изданий, могут привести германский народ на край исторической пропасти.

Конечно, репутация Якоба Фалльмерайера как непримиримого врага России в значительной степени облегчала ему выполнение тех деликатных поручений, которые этот баварец получал от Тютчева и которые достаточно щедро оплачивались русской политической полицией.

К тому же европейская дипломатия, официально декларировавшая мирное и в целом доброжелательное отношение к России, слишком часто добивалась от Петербурга незначительных и мелких, казалось бы, уступок — которые, однако, неуклонно вели к ослаблению политических позиций Российской империи. Тем более что и граф Нессельроде, глава Министерства иностранных дел, всячески поддерживал в глазах государя иллюзию европейского доброжелательства. Поэтому статьи Фалльмерайера, отражавшие подлинные антирусские настроения правящих кругов Западной Европы, следовало расценивать как предвестие той грозной опасности, которая уже давно вызывала у Тютчева глубочайшую тревогу.

Федор Иванович понимал, что его собственные предостережения по этому поводу не будут приняты всерьез, и активно воспользовался тем, что в России, по старой традиции, всегда больше прислушиваются к точке зрения иностранцев, чем к мнению, высказанному соотечественниками. Возможно даже, что к идее публичного распространения взглядов Фалльмерайера его подтолкнули слова Ивана Киреевского, давнего приятеля по московским литературным кружкам, написавшего несколько лет назад по поводу самостоятельной природы русской церкви: «Желать теперь остается нам только одного: чтобы какой-нибудь француз понял оригинальность нашей церкви и написал об этом статью в журнале; чтобы немец изучил нашу церковь поглубже и стал бы доказывать на лекциях, что в ней совсем неожиданно открывается именно то, что теперь требует просвещение Европы. Тогда, без сомнения, мы поверили бы французу и немцу и сами узнали бы то, что имеем…»

Комбинация, затеянная Тютчевым, была призвана выполнить и другую, не менее важную, стратегическую задачу. Посредством целенаправленных публикаций в ведущих немецких газетах следовало внушить читающей европейской публике убеждение в бесполезности и бессмысленности вооруженного противостояния между Западом и Россией.

Увы, Федор Иванович прекрасно понимал неизбежность нового двенадцатого года. Вопрос был только в том, когда именно государства Европы накопят достаточно сил, чтобы начать полномасштабные военные действия, и какие именно страны войдут в антирусскую коалицию…

— Я обязательно учту ваши рекомендации, — откашлялся господин Фалльмерайер.

— Настоятельные рекомендации, — подчеркнул Федор Тютчев.

— Да, кстати… мне удалось получить интересующие вас бумаги.

— По поводу заговорщиков? — оживился хозяин.

— Они называют себя политическими эмигрантами. — Баварец, несколько задетый полученным внушением, не отказал себе в удовольствии употребить формулировку, не слишком приятную для Федора Ивановича. — Однако это потребовало определенных расходов.

— Понятно, господин Фалльмерайер. По-моему, между нами никогда не возникало недоразумений финансового характера?

— Нет, что вы, господин Тютчев! Как можно… Вот, извольте поглядеть.

Документы, которые гость передал Федору Ивановичу вместе с дешевой кожаной папкой, представляли собой копии прусских, а также австрийских полицейских досье на подданных Российской империи, постоянно проживающих за границей.

Под первым номером значился некто Михаил Бакунин, дворянин, двадцати девяти лет от роду, приехавший в Германию для пополнения философского образования. Впрочем, судя по всему, особого пристрастия к учебе он не проявил, значительно больше времени уделяя посещению различных собраний и участию в тайных организациях самого радикального толка. За ним следовал старый знакомец Тютчева — князь Иван Сергеевич Гагарин, совсем недавно перешедший в католичество и состоявший, по сведениям полиции, в тайной переписке со своими немецкими единомышленниками… Всего упомянуто было шестнадцать персон — впрочем, Федор Иванович обнаружил среди них и Тимофея Грановского, вот уже четыре года как возвратившегося в Россию, и даже покойного публициста Станкевича.

— Ладно, за это я заплачу — хотя, если по совести, товар не отличается свежестью. Надеюсь, в следующий раз вы принесете что-нибудь более ценное?

— Буду стараться, — опустил глаза господин Фалльмерайер.

— Что-нибудь удалось узнать про подготовку покушения?

— Нет, я пока не нашел никаких доказательств того, что оно действительно подготавливается.

— Ищите, — распорядился Тютчев.

Некоторое время назад из Петербурга поступила секретная информация о том, что некие европейские революционеры — не то поляки, не то итальянцы, подстрекаемые французами, — готовят злодейское убийство государя императора во время его предстоящей поездки в Англию. Федору Ивановичу, как и всем, кто за границей сотрудничал с ведомством Бенкендорфа, предписывалось немедленно принять все возможные меры для проверки достоверности этих сведений.

— Ищите, господин Фалльмерайер. — Хозяин поднялся со стула, показывая, что на сегодня беседа окончена. — Всего доброго, передавайте поклон супруге!

— До свидания, господин Тютчев…

Когда гость покинул квартиру, часы на камине отбили четверть девятого…

Федор Иванович перед сном, как всегда, помолился.

До исполнения супружеского долга дело не дошло — как-то не обнаружилось ни желания, ни настроения, поэтому он ограничился поцелуем и задул свечу, стоявшую возле кровати.

Заснуть сразу, однако, не удалось.

Россия, думал Тютчев, ворочаясь с боку на бок, прежде всего христианская держава. Русский народ — христианин не только в силу православного верования, но и благодаря чему-то более задушевному, историческому… Он христианин в силу той способности к самоотвержению и самопожертвованию, которая составляет основу его нравственной природы.

А вот революция, как ее представляют себе современные европейцы, — прежде всего враг христианства! Антихристианский дух есть душа любой революционной идеи, ее сущностное, отличительное свойство… Необходимо надеяться, что у России, верующей страны, достанет этой веры в решительную минуту. Она не устрашится величия своих судеб, не отступит перед своим призванием. И когда еще призвание России было более ясным и очевидным? Можно сказать, что Господь начертал его огненными стрелами на помраченных от бурь небесах. Запад уходит со сцены, все рушится и гибнет во всеобщем мировом пожаре — Европа Карла Великого и Европа трактатов 1815 года, римское папство и все западные королевства, католицизм и протестантизм, уже давно утраченная вера в доведенный до бессмыслия разум, невозможный отныне порядок и невозможная отныне свобода… А над всеми этими развалинами, ею же нагроможденными, — цивилизация, убивающая себя собственными руками! И когда перед надвигающимся крушением Европы мы видим еще более громадную Империю, всплывающую на Востоке подобно Святому Ковчегу, — кто дерзнет сомневаться в ее призвании? И нам ли, ее детям, проявлять неверие и малодушие на переломе эпохи? Очевидно ведь, что именно мы, русские люди, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества…

Не к ночи вспомнился несчастный князь Гагарин — изменник, враг, досье которого как раз сегодня держал в руках Федор Иванович.

А ведь когда-то они были близки, и князь в полной мере проявил свою дружбу к Тютчеву. Приехав в конце 1835 года в Петербург, Иван Сергеевич не без изумления увидел, что ни Жуковский, ни Вяземский, ни Пушкин не знают поэзии Тютчева, которую сам Гагарин ставил исключительно высоко.

Князь начал действовать и в конце концов буквально вынудил Федора Ивановича переслать ему свои новые стихотворения. Кроме того, он забрал в журнале «Галатея», издание которого незадолго перед этим было прекращено, несколько рукописей, которые не удалось опубликовать.

К сожалению, выпустить в свет отдельный поэтический сборник тогда не получилось — Гагарина отправили в очередную заграничную командировку, из которой он возвратился лишь через два года. Однако более двух десятков стихотворений Федора Тютчева все-таки появилось в пушкинском журнале «Современник».

Трудно сказать, когда именно и отчего князь Гагарин пришел к отрицанию России во имя Европы. Известно было достоверно лишь то, что во время пребывания в России он весьма тесно сблизился с Чаадаевым, автором нашумевших «Философических писем», который, очевидно, и отравил молодого перспективного дипломата трупным ядом своих нигилистических воззрений.

В свою очередь князь довел их до крайности и вскоре, неожиданно для окружающих, перешел в католичество и сделался иезуитским пропагандистом. Известно, что Чаадаев склонен был идеализировать католицизм. Какая глупая недальновидность! Ведь еще покойный Пушкин написал по этому поводу: «Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был не чист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. …У греков мы взяли Евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство до Феофана было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма… Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу…»

Ах, князь, князь… друг бывший, ставший политическим противником — ну что же вы наделали!

Федор Иванович в очередной раз повернулся с боку на бок, понимая уже, что заснуть не удастся, — стихотворные образы приходили к нему порой в самое неподходящее время, так что требовалось немедленно записать их, иначе…

Нет, все-таки Эрнестина была очаровательна — даже сейчас, в простом ночном чепце, под кружевами которого прятались ее черные локоны. Стараясь не разбудить жену, Федор Иванович откинул свой край одеяла, сел и поискал босыми ногами домашние туфли, которые в их семье на немецкий лад называли пантофелями.

Нащупав тяжелый подсвечник, он встал с кровати и, не зажигая огня, покинул спальню…

Чтобы попасть в кабинет, требовалось пройти по достаточно длинному, темному коридору, и Тютчев уже почти достиг своей цели, когда был вынужден остановиться в недоумении: из-за неплотно прикрытой двери кабинета в коридор пробивался колеблющийся, неяркий, однако вполне различимый свет.

Что это? Кто может быть там в такой поздний час? Непонятно…

Федор Ивановну замер, прислушиваясь — нет, не почудилось.

Из кабинета явственно доносились какие-то посторонние звуки.

Тютчев переложил увесистый подсвечник в левую руку и на всякий случай перекрестился. Хотя, конечно, здание на Людвигштрассе было построено не так уж давно, поэтому время для того, чтобы в нем завелись привидения, еще не наступило. Да и весь опыт последних лет жизни приучил Федора Ивановича, что опасаться существ из нематериального мира, как правило, следует значительно меньше, чем представителей рода человеческого.

За дверью по-прежнему слышалась не слишком внятная возня…

Федор Иванович никогда не считал себя трусом. К тому же будить понапрасну прислугу и поднимать переполох по какому-то непонятному поводу было не совсем прилично, поэтому он перехватил подсвечник поудобнее — и с решительным видом толкнул дверь кабинета:

— Кто здесь?

Наверное, со стороны он выглядел сейчас более смешным, чем грозным, — в колпаке с кисточкой, в длинной, до пят белоснежной ночной рубахе и с канделябром, занесенным над головой на манер кавалерийской сабли.

— Что происходит, мадемуазель? Что вы тут делаете?

В углу кабинета, перед секретером, стояла спиной к двери Екатерина Жерде — гувернантка, вот уже несколько лет проживавшая в семействе Тютчевых.

Поза ее и довольно растрепанный вид, несомненно, указывали на то, что девушка уже достаточно долго и безуспешно пытается отпереть один из потайных ящиков секретера, в котором Федор Иванович хранил документы, не предназначенные для посторонних глаз.

— Что вы тут делаете, Екатерина?

Мадемуазель Жерде обернулась:

— О мсье… как же вы меня напугали!

Что-то тяжелое выпало из руки гувернантки и с металлическим звоном упало на пол. Федор Иванович непроизвольно сделал шаг вперед, наклонился и поднял связку ключей, обычно хранившуюся в гардеробной.

— Ах вот как..

— Не подходите, мсье!

Екатерина сделала шаг назад — теперь Федора Ивановича и полуодетую гувернантку разделял письменный стол со светильником, стоявшим на самом его краю.

— Отчего же, мадемуазель?

— Я закричу…

— Закричите? — озадаченно поднял брови Федор Иванович.

Зато его неожиданная собеседница, кажется, уже вполне справилась с замешательством:

— Только представьте себе, что подумает ваша жена, застав нас вдвоем в таком виде.

Выглядели они оба и в самом деле несколько двусмысленно: хозяин дома в ночном колпаке и в рубахе — и молоденькая гувернантка его детей с растрепанными волосами, в пеньюаре, накинутом поверх чего-то кружевного…

Тютчев задумался на мгновение, потом укоризненно покачал головой:

— Как вам не стыдно…

— Простите, мсье.

В самообладании мадемуазель Жерде было, без сомнения, не отказать. Стоя в углу кабинета, на расстоянии вытянутой руки, она рассматривала Федора Ивановича с той холодной настороженностью, с которой кошки, которым больше некуда отступать, смотрят на дворовых собак, захлебывающихся перед ними собственным лаем.

Тютчев потряс ключами, поднятыми с пола:

— Деньги лежат в левом верхнем ящике, вы же знаете.

— Мне не нужны ваши деньги, — возмутилась Екатерина Жерде. — Я честная девушка!

— Тогда что же вы ищете? Документы? Бумаги?

Девушка чуть заметно пожала плечами и отвернулась к окну, демонстрируя полное нежелание отвечать на последний вопрос.

— Так вы шпионка, мадемуазель? На кого вы работаете?

— Но, мсье Тютчев…

— На кого вы работаете, мадемуазель Жерде? — повысил голос Федор Иванович.

— Не кричите, пожалуйста, мсье… — Гувернантка не выглядела ни испуганной, ни виноватой. — Вспомните лучше о том, что подумает ваша жена, посреди ночи застав нас здесь в такой пикантной ситуации.

— Я вызову полицию.

— А я скажу, что вы постоянно домогаетесь меня и вот как раз нынешней ночью обманом заманили к себе в кабинет, чтобы соблазнить несчастную девушку.

Тютчеву показалось, что мадемуазель Жерде сейчас весьма натурально расплачется, и на всякий случай он придал своему лицу равнодушное выражение:

— Полицейские вам не поверят.

— Возможно, — не стала спорить с ним француженка. — Зато ваша очаровательная супруга, мадам Эрнестина…

— Я как-нибудь сумею с ней объясниться.

— Возможно, — опять согласилась мадмуазель Жерде. — Но для чего вам все это нужно? Семейный скандал, неприличная полицейская хроника в европейских газетах…

После непродолжительного размышления Федор Иванович вынужден был признать за гувернанткой определенную правоту:

— Ладно, допустим, что я действительно предпочел бы обойтись без огласки. Спокойно, спокойно, мадемуазель…

Тютчев осторожно, чтобы не вынудить каким-то образом ночную собеседницу на необдуманные поступки, сделал шаг в направлении секретера — и еще раз, более внимательно, осмотрел ящик, с которым она возилась перед его появлением.

— Видимо, вам так и не удалось ничем поживиться?

— Увы, я не успела… там у вас что-то с замками.

— Нет, просто это замок старинной немецкой работы, и он имеет некоторые особенности. Как оказалось, нелишняя предосторожность. — Федор Иванович поставил на стол тяжелый подсвечник, который до этого момента не выпускал из рук. — Скажите, зачем вам понадобились мои бумаги?

— Меня заставили, — потупилась гувернантка.

— Кто вас заставил, мадемуазель?

— Я не знаю. Эти ужасные люди, они пригрозили, что…

— А если честно? — не поверил Федор Иванович.

— Поверьте, мсье Тютчев, против вас лично и против вашей семьи я ничего не имею. У вас очаровательные дети, и я никогда не позволила бы себе причинить им какое-то зло… — Екатерина Жерде поправила пеньюар — оказывается, в кабинете было довольно прохладно. — Однако то, чем вы занимаетесь последние годы в Европе, не может не вызывать беспокойства.

Девушка явно повторяла чьи-то чужие слова, поэтому Тютчев опять поинтересовался:

— Для кого же вы все-таки шпионите, мадемуазель?

— Прошу прощения, мсье, но я не могу ответить на этот вопрос.

Часы в кабинете пробили половину второго.

— Скажите хотя бы, что именно вас интересовало?

— Досье на русских эмигрантов, которые сегодня вам доставил господин Фалльмерайер, — неожиданно быстро и просто ответила Екатерина Жерде.

— Вот как? Любопытно… А если я предложу вам сделку, мадемуазель? Вы рассказываете мне все с самого начала: кто и сколько вам заплатил, кому вы должны передавать документы и прочее. А я, в свою очередь, предоставлю вам возможность снять копии с некоторых бумаг, которыми интересуются ваши… руководители. И в дальнейшем вы по-прежнему будете предоставлять им определенную информацию — но только уже под моим контролем… Что скажете?

Девушке не понадобилось много времени для того, чтобы взвесить все доводы за и против:

— Простите, господин Тютчев, но, наверное, я откажусь.

— Ну что же, это ваше право, — вздохнул Федор Иванович.

В конце концов, нечасто удается вот так, сразу, перевербовать чужого агента.

— Уходите, мадемуазель. Я не буду поднимать скандала.

— Благодарю вас, мсье! Спокойной ночи.

Екатерина Жерде проскользнула через кабинет к открытой двери, однако Федор Иванович окликнул девушку, прежде чем силуэт ее растаял в темноте коридора:

— Надеюсь, нет необходимости объяснять, что с завтрашнего дня вы уволены?

— Как вам будет угодно, господин Тютчев…

Оставшись в одиночестве, Федор Иванович приблизился к столу, на котором все еще догорал светильник, забытый гувернанткой.

Интересно, кто же все-таки ее нанял?

Вообще, это мог быть кто угодно.

К примеру, прусская полиция в последнее время ведет себя в остальных германских землях как у себя дома, в каком-нибудь Потсдаме. Или австрийцы, которые тоже не слишком считаются с чужими границами. А французские секретные службы? Французы, как, впрочем, и англичане, готовятся к новой войне, они давно уже провозгласили почти всю Европу сферой собственных интересов, поэтому не жалеют денег на шпионаж…

Позавчера Федор Иванович впервые после возвращения из Италии обнаружил за собой слежку. Два письма от родителей пришли со следами профессионально исполненной перлюстрации, теперь вот эта история с мадемуазель Жерде…

Наверное, действительно пора уезжать в Россию.

Федор Иванович еще раз внимательно осмотрел кабинет, задул светильник и, тихонько позвякивая связкой ключей, отправился обратно в спальню…

Известно, что охота на кабана по остроте ощущений не уступает охоте на медведя.

Нельзя не согласиться и с тем, что настоящего охотника кабан прельщает своей безудержной дерзостью и необычайной подвижностью. Несмотря на свой вес, он способен мгновенно пронизывать любые заросли густого камыша или колючий, непроходимый кустарник, а в минуты опасности его не способны остановить ни крутые обрывы, ни бурные реки…

Рассказывают, что застигнутый врасплох, окруженный стаей злобных собак, он сражается до последнего — и горе тогда неосторожной в своей ярости собаке, попытавшейся вцепиться в щетину рассвирепевшего секача. Коротким, пружинистым броском тела и неуловимым движением головы кабан способен нанести такой удар клыками, от которого редкая собака остается живой. Случалось, что перед неминуемой гибелью матерый секач успевал покалечить значительную часть своры, а лошади загонщиков выходили из схватки с глубокими рваными ранами на ногах и на животе.

Да и самому охотнику вполне может не поздоровиться. Учуяв запах человека, загнанный кабан не обращает более внимания на собак, а немедленно бросается в атаку на того, кого, вполне заслуженно, считает виновником всех своих бед. И бывали, бывали на охоте такие случаи, когда кабану удавалось добраться до цели и сбить растерявшегося охотника с ног, подцепив его на клыки…

Место Федора Ивановича Тютчева оказалось довольно близко к центру линии, образованной стрелками. Соседей своих, расположившихся справа и слева, он видеть не мог, однако же обзор перед собой имел великолепный — сосновый лес образовал в этом месте небольшую полянку, так что позиция для выстрела была превосходной.

Вечерело…

Федор Иванович прислонился плечом к стволу дерева и примерил к плечу охотничье ружье. Поведя стволом из стороны в сторону, он в очередной раз убедился, что изделие тюрингского мастера Клетта, привезенное им из Германии, действительно стоило тех больших денег, которые были за него уплачены. В меру тяжелое, оно удобно ложилось на руку и ласкало щеку отполированным деревом приклада.

Над головой испуганно застрекотали сороки, а в следующее мгновение по лесу разнесся первый сигнал трубы.

Облава началась. Где-то вдали закричали и зашумели загонщики, поднимая секача на линию стрелков, и волнующее чувство охотничьего азарта целиком захватило Тютчева.

Теперь все его внимание сосредоточилось на приближающихся криках загонщиков. Кажется, они переместились немного правее.

Да, точно. Откуда-то с края линии донеслось рассыпчатое эхо выстрела, потом еще одного…

Неожиданно Федор Иванович услышал прямо перед собой глухое тревожное урчание — кабан!

И наверняка не маленький, а матерый, успевший уже перезимовать и обзавестись потомством.

Самого секача видно все еще не было, но остановился он, судя по злобному хрюканью и пыхтению, совсем недалеко, стараясь понять, в чем же, собственно, дело.

Тютчев вскинул ружье — и через мгновение зверь, с треском ломая сучья, вырвался из-за деревьев на открытую полянку, шагах в пятидесяти от стрелка.

Федор Иванович знал понаслышке, что кабану следует метить в голову, грудь или шею, поэтому выстрелил с упреждением, стараясь попасть в уязвимое место.

Кажется, готово дело…

Темно-бурая туша опрокинулась, будто с маху наткнувшись на какую-то невидимую загородку.

Однако — нет!

Почти сразу же матерый секач опять вскочил на ноги, заревел коротко и исчез между соснами.

Неужели уйдет?

Слева выстрелил барон Крюднер, и Тютчев опустил ружье — наверное, его следовало перезарядить, потому что в окладе могли оказаться еще кабаны…

— Федор Иванович! Слышите нас? Где вы? — Из-за деревьев, чуть правее того места, откуда несколько минут назад выскочил кабан, появились первые загонщики. — Сигнал отбоя… пора сниматься.

Охваченный охотничьим азартом, до этой поры ему не свойственным, Федор Иванович почти выбежал из своего укрытия:

— Кажется, я попал в него?

— Даже не извольте сомневаться.

Следы испуганного зверя глубокой бороздой пересекли поляну, выворотив из нее наружу камни и куски земли величиною с детскую головку. Ага, вот здесь он споткнулся, упал…

— Отменный выстрел, Федор Иванович, — одобрительно и с большим знанием дела кивнул барон, подошедший со своего номера. Носком сапога он слегка шевельнул окровавленный клок щетины. — Поздравляю! С почином, как говорится.

— Но ведь я его только подранил?

— Да уж и это, поверьте мне, большое дело.

— А вы, барон, его убили?

— Добил, — посчитал необходимым уточнить фон Крюднер. — Пойдемте, пойдемте…

В сопровождении загонщиков они двинулись по следам, хорошо заметным между деревьями.

— Кабан оказался матерый, и после того, как пуля ваша его зацепила и сильно контузила, сумел еще пробежать шагов двадцать — как раз ровно столько, чтобы попасть под мой выстрел, — пояснил барон начинающему охотнику. — Впрочем, и без меня он бы никуда не делся, так что, Федор Иванович, сегодняшний трофей по праву вам принадлежит.

— Трофей?

— Голова с клыками… ну, видели же, наверное, и не раз, подобные украшения?

— Ну конечно же, видел, но, право… — Нога Тютчева соскользнула по мокрому камню, и он вынужден был опереться о ствол ближайшего дерева, чтобы не потерять равновесия.

— Да не тушуйтесь вы, Федор Иванович! Кабаны, тяжело раненные, отбегают обычно недалеко и затем залегают в какой-нибудь заросли. А когда к ним приближаются охотники, не подпуская их особенно близко, делают новую недалекую перебежку — и снова затаиваются. Осторожнее здесь ступайте… Поэтому спешить с преследованием сильно раненного кабана не рекомендуется, пусть зверь отлежится, обессилеет от потери крови… — Барон Крюднер чувствовал себя в лесу уверенно, любил и понимал охоту, оттого Тютчеву было интересно его слушать. — Помнится, тому уже года два или три назад загнали мы раненого секача в камыши — на эдакий крохотный островок возле края болотца. С собаками была тогда охота… Так вот, собаки его окружили — а подскочить боятся, лишь облаивают безумолчно, однако на почтительном расстоянии. Сидит он себе, злобно фыркает, громко сопит, клыками из стороны в сторону водит — и тут, представьте себе, я из лесу выхожу. А кабан, подлец, будто только этого и ждал: подскочил с места да как понесется прямиком на меня, пути не разбирая! Понимает, что ли, от кого все его беды? Не знаю даже, вполне возможно… В общем, даже прицелиться толком времени не оставалось — слава богу, попал с десяти шагов куда надо, а то ведь во второй раз он бы выстрелить мне не позволил.

…Подходить к упавшему кабану следует в высшей степени осторожно. В этом случае, так же как и при охоте на лося или на медведя, необходимо обратить внимание на уши зверя: если они прижаты, он жив и в любой момент может из последних сил броситься на охотника.

…Впрочем, на этот раз опасения оказались напрасными — метким выстрелом барона Крюднера секач был убит наповал, так что к тому времени, когда над лесом окончательно сгустилась темнота, загонщики и егеря уже разделали кабанью тушу, подвесив ее над костром.

Участники охоты расположились неподалеку на парусиновых складных стульях вокруг накрытого по-походному столика.

Из всех собравшихся Федор Иванович Тютчев до нынешнего утра был знаком только с хозяином поместья графом Бенкендорфом и, конечно же, с Крюднером, которого близко знал еще по совместной дипломатической службе при баварском дворе. Да и его самого перед выходом в лес граф отрекомендовал другим своим гостям весьма лаконично:

— Тютчев Федор Иванович… Прошу любить и жаловать.

Однако теперь, после успешного завершения такого общего и по-настоящему мужского дела, каким является охота на кабана, он по праву чувствовал себя в компании стрелков вполне своим человеком.

Первый тост хозяин поместья провозгласил в честь государя императора. Затем, конечно же, выпили и за удачную охоту, закусив домашнюю настойку тетеревами, подбитыми еще поутру и теперь поданными со свежей брусникой.

Довольно скоро, как это водится между вооруженными мужчинами, вокруг стола образовалась атмосфера походного бивуака и разговор перешел на военные темы.

Мнения разделились. Кто-то предположил, что современное состояние политических сил, а также установившаяся после Венского конгресса система международных союзов и договоров делают возникновение серьезного вооруженного конфликта на Европейском континенте почти невероятным. Другие же были уверены, что большая война между европейскими державами неизбежна и вопрос только в том, когда именно, с кем и против кого на этот раз придется выступать России.

— Полагаю, господа, что все опять начнется с Турции.

— Не знаю, не знаю, но… вряд ли Оттоманская Порта в ближайшее время сможет представлять реальную опасность, — возразил коренастый крепыш с кавалерийскими усами, фамилию которого Тютчев, к сожалению, не запомнил. — Вспомните, господа, сколько лет султан не мог справиться с египетским пашой. В результате мятежники отобрали у него почти весь флот, наголову разгромили султанскую армию и подошли под самые стены Константинополя — так что, если бы не вмешательство западных держав, от Турции вообще мало бы что осталось.

— Вот именно, вот и прекрасно бы вышло… — подал голос кто-то из гостей. Кажется, он служил по казначейскому ведомству. — Однако французы с англичанами опять некстати сунули свой нос в восточные дела — и Порта устояла!

— А мы в результате потеряли почти все, чего добилась Россия своими победами.

— Господа… — вмешался Александр Христофорович Бенкендорф. — Конечно, следует признать, что всего два года назад Европа, находившаяся на протяжении какого-то времени между войной и миром, избегла общего столкновения, которое, несомненно, расстроило бы весь порядок вещей. Однако равновесие, восстановленное с таким трудом, по правде сказать, не очень прочно. Пруссия, к примеру, поняла, какую выгоду она может извлечь из национального чувства, так сильно пробудившегося в Германии под влиянием недавних вооружений Франции, и начала уже подготовлять объединение немецких государств в ущерб своим соседям. Насколько мне известно, Париж намерен тесно сблизиться с венским кабинетом, что, в свою очередь, вызывает у англичан вполне обоснованные опасения…

Александр Христофорович неожиданно повернулся к Тютчеву, самому молодому из охотников, место которого за столом оказалось неподалеку от того, которое отведено было хозяину:

— А вы что думаете по поводу войны с турками, любезный Федор Иванович?

Тютчев задумался. Затем, как можно тщательнее подбирая слова, ответил:

— Ваше сиятельство, на мой взгляд, судьбы мира решаются теперь не на полях сражений, а в тиши тайных дипломатических кабинетов.

Кажется, это было именно то, что хотел услышать Бенкендорф.

— Без чинов, попрошу без чинов… Ваше здоровье, господа! — Он с удовольствием опрокинул в рот содержимое серебряной стопки и продолжил говорить только после того, как все гости выпили: — Насколько мне известно, новый турецкий султан Абдул-Меджид — молодой человек, одушевленный честными стремлениями, но невежественный, слабый и беспрестанно подпадающий под самые противоположные влияния. Вначале он охотно подчинился влиянию некоего Решид-паши, долгое время прожившего во Франции и вернувшегося домой горячим приверженцем тамошних порядков. Этот-то министр и продиктовал султану нечто вроде конституции европейского образца… Однако мусульманские фанатики объявили подобный прогресс кощунством, и не так давно султану пришлось удалить от себя этого самого Решид-пашу, а также отменить государственные преобразования. А вот военная реформа в Турции, к сожалению, продолжается — с этого года у них введена даже воинская повинность и организовано несколько офицерских школ, в которых обучение проводится иностранцами согласно прусскому образцу…

— Ну, с такими учителями турки много не навоюют!

— Не скажите, сударь. Вот, помнится, в четырнадцатом году в заграничном походе… — ударился было в воспоминания кто-то из присутствующих, однако продолжить ему не дали.

— По нашим сведениям, французы начали поставки современных пушек в турецкую армию, — негромко сообщил мужчина средних лет, сидевший по правую руку от Тютчева.

— Ну и что же с того? Ну, допустим, французы торгуют оружием — но они же пресловутые коммерсанты… — отозвался фон Крюднер, имевший, как было известно Федору Ивановичу, собственное мнение по европейскому вопросу. — Уж поверьте мне, у Парижа сейчас совсем иные заботы.

— Какие же, сударь?

— Франция плотно и очень надолго завязла в Алжире. Туземные армии эмира Абд-эль-Кадера, несмотря на поражения, которые в этом году нанес им французский экспедиционный корпус, все еще достаточно многочисленны, прекрасно организованы, обучены и вооружены. Они сопротивляются уже более десяти лет и, скорее всего, сумеют продержаться еще столько же. А тем временем война с эмиром уже обошлась французам в такую сумму, что ее продолжение неминуемо истощит государственный бюджет — достаточно сказать, что численность войск в Алжире сейчас уже составляет более девяноста тысяч штыков и сабель. Кроме того, мы позаботились о том, чтобы европейские газеты сделали достоянием общественного мнения те многочисленные зверства, которые творят французские солдаты…

— Кажется, я читал про взятие французами какого-то мятежного города… — кивнул Александр Христофорович, ведомство которого всегда уделяло особенное внимание работе с авторами печатных изданий. — Массовые грабежи и убийства, насилия над несчастными женщинами… А правда ли, что у некоторых из этих несчастных после надругательства солдаты отрубали кисти рук, чтобы не возиться долго, снимая золотые кольца и браслеты?

— Совершенно верно, ваше сиятельство. Нам ничего не приходится выдумывать, — продолжил фон Крюднер, польщенный всеобщим вниманием. — Минувшим летом некий полковник Пелисье, обшаривая перевалы в поисках мятежников, задушил дымом пятьсот мирных кабилов в одном из горных гротов. Впрочем, он был не одинок в этом деле. Французы, подойдя к ущелью или к гроту, где укрывалось от них население окрестных деревень, закладывали вход дровами, сухими сучьями и прочим — после чего поджигали. Много тысяч арабов с женщинами и детьми погибли этой страшной смертью… Кстати, господа, говорят, этот бравый полковник не только не был наказан правительством, но даже получил за свои дела в Африке генеральский чин.

— Ужасно, ужасно… и они еще осмеливаются называть себя цивилизованной нацией!

— Ну, господа, как раз в подобном поведении французской армии нет ничего удивительного — мы ведь прекрасно помним, что творили наполеоновские мародеры в двенадцатом году здесь, у нас. Так что за примерами далеко обращаться не надо, один пожар и разграбление Москвы чего стоят… — заметил сосед Тютчева. — А вот некоторые выводы из алжирской кампании нашему Военному министерству надлежало бы сделать уже сейчас.

— Что вы имеете в виду?

— Как известно, эмир Абд-эль-Кадер добился своих успехов, обзаведясь регулярным войском и крепостями, то есть позаимствовав у противника преимущества европейской военной организации. Со своей стороны и командующий французским экспедиционным корпусом Бюжо решил теперь перенять у арабов преимущества их подвижности и быстроты. По сообщениям наших агентов, теперь в его армии нет ни громоздких приспособлений, ни тяжелой артиллерии — одни подвижные колонны с легкими гаубицами, перевозимыми на спинах мулов. То же и с военной экипировкой: огромные кивера, которые туземцы сравнивали с ведрами, он заменил легкими кепи с назатыльником, стоячие воротники — шерстяным галстуком, уничтожил излишнюю кожаную амуницию и очень облегчил ранец. Кроме того, господа, замена старого кремневого ружья пистонным доставила французам значительное преимущество перед туземцами в смысле вооружения. Нельзя недооценивать и появление такой новинки, как нарезные карабины…

— У нас тоже имеются опытные образцы нарезного оружия, — отозвался кто-то из гостей.

— Да, но французы уже который год применяют их в деле.

— Значит, и нам следует поторопиться, — сделал вывод Александр Христофорович. — Я непременно переговорю об этом и с государем, и с его превосходительством военным министром.

— Господа… — опять привлек к себе внимание барон Крюднер. — На мой взгляд, в настоящее время сфера внешнеполитических интересов Франции все более перемещается за пределы старого континента. Французы прекрасно понимают, что любая попытка насильственного изменения существующих границ неминуемо вызовет противодействие со стороны коалиции европейских государств, поэтому они вновь начали осваивать свои заморские территории — Сенегал, Гвинею, Новую Каледонию, острова Океании…

— Где это?

— О, это все очень и очень далеко от нас.

— А вам не кажется, барон, что именно колонии и могут послужить поводом к новой войне?

— Вряд ли, ваше сиятельство… — улыбнулся фон Крюднер. — Западным державам потребуется еще не один десяток лет, чтобы освоить то, что они уже имеют.

— Однако между французами и англичанами уже случались конфликты из-за Маврикия. А на острове Таити дошло даже до вооруженных столкновений… если я не ошибаюсь, — вновь подал реплику крепыш с кавалерийскими усами.

— Вы не ошибаетесь, — признал барон. — Но это все не более чем мелкие недоразумения.

Переменившийся внезапно ветерок донес до сидящих за столом охотников запах дыма и мяса, обжариваемого над костром.

— А вот у меня, господа, сложилось мнение несколько иное…

— Вы ведь недавно прибыли из Англии? — уточнил для присутствующих Бенкендорф.

— Да, ваше сиятельство, всего две недели назад. Знаете, как там теперь говорят? Дескать, в течение дня над Британской империей ни на минуту не заходит солнце… — Рассказчик поправил усы, предоставив окружающим возможность оценить образность произнесенной по-английски фразы, и затем продолжил: — И это не просто метафора, господа. Действительно, британской короне принадлежат Австралия, Новая Зеландия, Гвинейские фактории, Вест-Индия, Бермудские острова, Гвиана — не говоря уже о Канаде и об Индостане. В прошлом году, после войны из-за торговли опиумом, китайское правительство принуждено было заключить с Англией так называемый Нанкинский договор, которым оно открыло для английской торговли свои порты и уступило британцам островок Гонконг при входе в Кантонскую бухту. Англичане довольно успешно действуют и на юге Африки — буквально этой весной им удалось окончательно сломить сопротивление воинственных кафров и голландцев, которые там называются бурами, присоединив провинцию Наталь к Капской колонии. Колониальные аппетиты британской короны весьма велики, и при удовлетворении их Англия неминуемо, в самом ближайшем времени, столкнется с другими державами.

— Под другими державами вы подразумеваете Францию? Или Испанию? Или, быть может, даже Голландию? — недоверчиво приподнял бровь фон Крюднер.

— В первую очередь я говорю о России.

— Не думаю, что все это хоть в какой-то мере затрагивает наши интересы.

— И напрасно, барон. Неужели Министерство иностранных дел так и не сделало надлежащих выводов из недавних событий в Центральной Азии?

— Отчего же? Ваша докладная записка была внимательно изучена канцлером.

Очевидно, диалог этот являлся продолжением какого-то давнего спора, не слишком понятного остальным гостям, поэтому Александр Христофорович попросил рассказчика сделать необходимые пояснения.

— Всего несколько лет назад крайними пунктами британского владычества на северо-западе от границ Индии считались Аджмир и Симла, вклинившиеся в вассальные или союзные Англии территории. После смерти Фет-Али-шаха по взаимному соглашению между Англией и Россией на персидский престол был посажен Мухаммед, который поначалу находился больше под русским влиянием, чем под английским. Однако в последнее время Лондон все более деятельно вмешивается в иранские дела — особенно после того, как наш дипломатический агент Симонич и генерал Боровский умудрились втянуть шаха в военную авантюру, связанную с попыткой вторжения в Афганистан и захвата Гератской крепости. Тогда только вмешательство англичан спасло шаха от полного поражения, зато сами они в конце концов не только укрепили свои позиции и в Персии, и в Афганистане, но также впервые поставили свои гарнизоны на границах с Ираном. А это, согласитесь, уже вовсе не так далеко и от наших южных границ…

При дворе про баронессу Амалию Крюднер рассказывали многое.

Сплетничали даже, что какое-то время она состояла в любовной связи не то с Александром Христофоровичем Бенкендорфом, не то с самим государем императором — хотя, впрочем, никаких доказательств этому, кроме явного расположения к ней со стороны персон, названных выше, не могли привести даже самые искушенные столичные сплетницы.

Как бы то ни было, именно очаровательная госпожа фон Крюднер сумела добиться для Тютчева приглашения сюда, в родовое имение графа Бенкендорфа под Ревелем — честь, которой всесильный начальник политической полиции удостаивал далеко не каждого из своих петербургских знакомых.

— Доброе утро, Амалия!

— Здравствуйте, мой милый Теодор…

Баронесса Амалия Крюднер по-прежнему, как много лет назад, была красива и свежа — однако теперь во всем ее облике, в поведении, в жестах достаточно явственно проступало очарование зрелой женщины, познавшей себе цену.

Оказавшись наедине, лицом к лицу с предметом своего давнего, почти юношеского обожания, Федор Иванович вновь осознал, что над тем чувством, которое он испытал когда-то в Мюнхене, впервые повстречав Амалию, не властны были ни расстояние, ни время…

Он по-прежнему любил Амалию, отдавшую некогда руку и сердце другому мужчине. Хотя теперь это была скорее спокойная и мучительно-сладкая нежность, мало чем напоминавшая ту безграничную, бурную страсть, которая некогда опалила сердце Федора Тютчева.

— Что вы так смотрите, Теодор? Я сильно постарела?

— Амалия, вы, как и прежде, очень хороши собой… — поклонился Федор Иванович. — И я был счастлив в очередной раз удостовериться, что наша дружба изменилась не больше, чем ваша внешность.

— Вы имеете в виду приглашение графа? Пустое, милый друг… Александр Христофорович сам выразил настоятельное желание видеть вас у себя в имении.

— Ах, что за напасть! — всплеснул руками Тютчев. — И в какой надо было мне оказаться нужде, чтобы так омрачить наши дружеские отношения просьбами о протекции! Ну все равно как если бы кто-нибудь, желая прикрыть свою наготу, не нашел для этого иного способа, как выкроить панталоны из холста, расписанного Рафаэлем…

— О, да вы, я смотрю, как и прежде — поэт, дорогой Теодор, — рассмеялась довольно рискованному сравнению баронесса.

— В вашем обществе нельзя не быть поэтом, милая Амалия, — опять поклонился Федор Иванович. — Впрочем, вы же знаете мою привязанность и можете легко себе представить, какую радость доставляет мне любое свидание с вами. После России вы — моя самая давняя любовь…

— Ах, мой милый Теодор, оставьте… Мне ли не знать после стольких лет замужества, как недорого стоят слова дипломата?

— Бывшего дипломата, — уточнил Федор Иванович. — Увы…

— А вот об этом вам и следует переговорить с Александром Христофоровичем.

Из всех известных Тютчеву людей Амалия, бесспорно, была едва ли не единственной, по отношению к которой он желал бы считаться обязанным. Однако обстоятельства сложились таким образом, что не оставили Федору Ивановичу иного выхода.

Тютчев прибыл в Санкт-Петербург на исходе лета, и почти сразу же стало ясно, что на содействие канцлера Нессельроде в восстановлении на дипломатической службе Федору Ивановичу рассчитывать не приходится. Застать Фаддея Венедиктовича Булгарина также не удалось: заслуженный шпион и популярный литератор еще весной убыл в имение, писать очередной нравоучительный роман, так что его возвращение в столицу ожидалось не раньше ноября.

Однако вскоре Амалия Крюднер организовала ему неофициальную встречу с графом Бенкендорфом, а затем и устроила так, что всесильный начальник Третьего отделения пригласил Тютчева отправиться вместе с ним и супругами Крюднер погостить и поохотиться в свое поместье. При этом Александр Христофорович был так настойчив, что отклонить его предложение было бы просто невежливо.

— Дорогой Теодор, граф ожидает вас в курительной.

— Спасибо, Амалия… До скорой встречи.

— Удачи, милый Теодор!

Всесильный Александр Христофорович выглядел даже несколько моложе своих шестидесяти лет. И это было тем более удивительно, что всю первую часть своей жизни он провел в непрестанных боях и походах, с оружием в руках оберегая отечество от врагов явных. А затем, вот уже долгие годы, бессменно руководил охотой за врагами тайными — что также вовсе не способствует хорошему здоровью.

Генерал-адъютант граф Бенкендорф, шеф жандармов, командующий Главной императорской квартирой и начальник Третьего отделения собственной Его Величества канцелярии, был одним из самых влиятельных, самых высокопоставленных людей в Российской империи, пользовавшимся по самому свойству своей должности неограниченной властью — едва ли не такой же неограниченной, как власть государя. До сих пор Тютчеву приходилось иметь дело лишь с одним из придворных властителей — с канцлером Нессельроде, имевшим почти такое же влияние на царя в вопросах внешней политики, какое имел Бенкендорф в вопросах политики внутренней, однако у канцлера он не встретил даже тени поддержки или хотя бы понимания.

Другое дело — Бенкендорф…

Конечно, шеф тайной полиции неизменно стоял на страже государственных устоев и с подозрением относился к любым вольнодумным началам в общественной мысли и деятельности. Однако при этом он хорошо понимал, что именно в той среде, где рождаются подобные начала, сосредоточены наиболее культурные и честные люди, которых он постоянно пытался привлечь на свою сторону.

Как и множество боевых офицеров, Бенкендорф в первые годы после Отечественной войны отдал дань привезенным из-за границы идеям и принадлежал даже к тайному обществу — ложе «Соединенных друзей», в которой числились также Пестель, Грибоедов, Чаадаев, Волконский, Муравьев-Апостол. Однако уже в 1821 году, побывав во Франции, стремительно возрождающейся из развалин, и внимательно изучив опыт организации французской жандармерии, он пришел к выводу о необходимости организации подобного института в Российской империи. Предполагалось, что при организации политического сыска на честных началах, при избрании в качестве тайных соглядатаев лиц порядочных и смышленых это окажется безусловно полезным и царю, и отечеству.

Проект Бенкендорфа, доработанный и несколько видоизмененный вследствие печальных событий, произошедших на Сенатской площади, был почти сразу же по восшествии на престол утвержден Николай ем I, и уже летом 1826 года первые семнадцать сотрудников Третьего отделения под руководством Александра Христофоровича приступили к работе… Спустя несколько лет штат политической полиции был увеличен всего лишь до двадцати шести человек — и надо сказать, что Бенкендорф при отборе своих подчиненных никогда не гонялся за количеством в ущерб качеству. Напротив, он постоянно стремился привлечь в свое учреждение, как он сам говорил, людей честных и способных, невзирая даже на все их прошлые или нынешние вольнодумства.

Вот почему Бенкендорф так внимательно отнесся к Тютчеву, возвратившемуся из-за границы. И пригласил он его на охоту в поместье под Ревелем, разумеется, не столько благодаря рекомендациям Амалии Крюднер, сколько по личной инициативе…

— Проходите, присаживайтесь… — Несмотря на ранний час, Александр Христофорович был, по обыкновению, тщательно выбрит, причесан и благоухал ароматами кёльнской воды, или же, как говорили на современный французский манер о-де-калоном. — Как вам спалось на новом месте?

— Великолепно, ваше сиятельство.

Рукопожатие у графа оказалось крепкое, что не преминул отметить про себя Федор Иванович.

— Все-таки повезло нам вчера с погодой, не правда ли?

— Повезло, ваше сиятельство, — согласился Тютчев. За окном моросил мелкий, серый осенний дождь, при котором находиться под крышей было, безусловно, приятнее, чем насквозь промокнуть в лесу.

— Я же просил вас, любезный Федор Иванович, — укоризненно покачал головой Бенкендорф, — обходиться у меня дома без чинов и титулования…

— Прошу прощения, Александр Христофорович.

— Вот так-то лучше. Как вам понравилась вчерашняя охота?

— Прекрасно! Это занятие доставило мне массу новых впечатлений, и я сожалею теперь лишь о том, что не уделял ему внимания прежде.

— И тем не менее вы сделали отличный выстрел.

— Новичкам везет, — улыбнулся Федор Иванович.

— Не скромничайте, не стоит… От простого везения на охоте, как и в любом ином деле, обычно мало проку, если его не дополняют терпение, выдержка и твердая рука.

— Мне лестна ваша похвала, Александр Христофорович. И еще более приятно то внимание, с которым вы подошли к моим мыслям относительно того проекта, что я осмелился предложить на высочайшее рассмотрение.

— Однако для дипломата вы довольно нетерпеливы, — заметил Бенкендорф.

— Прошу прощения, ваше сиятельство.

— Впрочем, это даже и хорошо. Я ведь также не большой любитель терять время попусту. — Александр Христофорович встал с кресла и сделал несколько шагов по комнате. — Сидите, сидите… Я уже довел ваши соображения до сведения государя. Они были приняты довольно благосклонно, и есть повод надеяться, что проекту вашему будет дан ход. Вы действительно полагаете, что Священный союз объединяет с Россией только правительства германских государств, а не их народы?

— Александр Христофорович, в европейской печати, задающей тон общественному мнению, господствует пламенное, слепое, неистовое, враждебное настроение по отношению к России…

— А вы, сударь, значит, готовы выступить в роли посредника между русским правительством и немецкой прессой?

— Если мне будет оказана такая честь. — Тютчев посчитал для себя невозможным далее сидеть в присутствии графа Бенкендорфа и также поднялся со своего места. — Министерство иностранных дел по-прежнему преподносит государю формальные дипломатические заявления как выражение истинного отношения Запада к нашей стране. Однако мы с вами не раз уже могли убедиться, что за успокоительной дипломатической ширмой между европейцами нагнетается неистовая враждебность ко всему исходящему из России.

— В чем именно вы видите свою задачу?

— Необходимо перенести борьбу на то поле, которое до сих пор практически безраздельно принадлежит нашим врагам и недоброжелателям — то есть перенести ее на страницы западной печати. Мной подготовлен список из нескольких влиятельных французских, английских, немецких, а также австрийских газет и журналов, где следует публиковать политические статьи, которые бы в явной или в скрытой степени разъясняли миролюбивую политику России, материалы об ее культуре, об истории — во взаимоотношении с историей общеевропейской. Разумеется, я готов взять на себя смелость и самостоятельно подготовить к публикации ряд подобных материалов — либо под своим именем, либо через известных вам подставных лиц…

— Вы имеете в виду Фалльмерайера?

— Да, но, конечно же, не только его. По моему мнению, как раз в среде писателей и журналистов легче всего найти людей, готовых продаться за деньги или за минутную славу.

— Ну, вот в этом я с вами, пожалуй что, соглашусь… — кивнул Бенкендорф. Отойдя от окна, он вернулся к столу и продолжил: — Федор Иванович, следует признать, что ваша докладная записка появилась на свет как нельзя вовремя. Полагаю, вы уже прочитали пасквиль некоего де Кюстина под названием «Россия в 1839 году»?

— Да, разумеется, Александр Христофорович.

— К сожалению, господин де Кюстин только сформулировал те представления, которые давно имеет о нас весь свет и даже мы сами. Совсем недавно в беседе со мной государь высказал мнение, что подобная публикация нанесла России ущерба не меньше, чем высадка на кронштадтские форты какого-нибудь вражеского десанта. — Бенкендорф посмотрел в глаза Тютчеву. — Говорят, в Петербурге вы бываете в доме Елагиных-Киреевских?

— Это мои старинные и добрые знакомые.

— И каково ваше мнение о господине Чаадаеве? Он ведь, кажется, тоже там часто бывает?

— Безусловно талантливый и образованный человек… Кстати, мне он вовсе не показался сумасшедшим, — пожал плечами Федор Иванович.

— Допустим… — с большим сомнением покачал головой Бенкендорф. — А некто господин Герцен?

— Александр Иванович, если не ошибаюсь? — не без труда припомнил Тютчев. — Нет, он тоже не произвел на меня особого впечатления.

— Отчего же?

— Оттого, наверное, что я слишком долго прожил за границей и предостаточно насмотрелся там на кухонных демократов подобного рода.

— Оно, конечно, так, сударь мой… — вздохнул Александр Христофорович. — Да вот беда: у нас тут Россия, а не Европа. И то, что на культурной немецкой почве дает всходы вполне невинные и даже приятные взгляду, на наших отечественных черноземах может прорасти весьма ядовитыми, опасными сорняками. — Начальник русской политической полиции открыл массивную кожаную папку с золотым тиснением и достал из нее лист бумаги. — Вот послушайте-ка: «Нельзя не дивиться, как чувства народной преданности к лицу монарха не изгладились от того скверного управления, какое, сознаюсь, к моему стыду, так долго тяготеет над этим краем...» Как полагаете, кем сие сказано?

— Маркиз де Кюстин? Кажется, несколько напоминает по стилю.

— Нет, господин Тютчев, не угадали! Сам государь император Николай Павлович написал это мне собственноручно по возвращении из инспекционной поездки по южным губерниям. Ведь он честнейший человек, подлинный рыцарь, источник власти… Казалось бы, от него исходят все мероприятия, а между тем, куда ни посмотришь — везде неустройство, беспорядок, казнокрадство, взятки! Государь изъездил всю Россию, и везде одно и то же, а на окраинах еще хуже, чем в центре… Да и то сказать: откуда же возьмутся в достаточном количестве такие чиновники, которые были бы прилежны, точны, трудолюбивы, охотно погружались бы в мелочи службы — и при этом проявляли бы подлинную бережливость при израсходовании государственных средств?

Никто лучше, чем Александр Христофорович Бенкендорф, шеф тайной политической полиции, не представлял себе всю сложность и неустойчивость нынешнего внутреннего положения государства.

Все попытки отгородиться от вредоносного западного влияния оказались по сути своей безуспешными и не вызывали в российском обществе ничего, кроме раздражения и недовольства. Государь ограничил приглашение иностранных воспитателей и воспитательниц в дворянские дома, молодежи только в виде особого исключения позволялось теперь учиться в западных университетах. Разрешения на заграничные поездки предоставлялись дворянам на пять лет, а остальным русским подданным на три года — и все равно ни эти меры, ни даже суровая цензура, царившая и на границе, и внутри империи, не могли остановить распространения так называемой свободной мысли…

Дошло даже до запрета преподавать философию в университетах. Преподавание этого опасного предмета было доверено духовенству и стало тем самым как бы отраслью богословия.

Притом и самые ревностные противники самодержавия не могли отрицать весьма явных материальных и социальных улучшений, произошедших в стране за последнее десятилетие. В царствование Николая Павловича была проведена первая русская железная дорога, возобновились работы по канализации Волги и Дона, улучшилась навигация по Днепру. Были разработаны и опубликованы Полное собрание законов империи, Свод действующих законов, готовилось к печати Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. В целях разгрузки гражданских судов государь повелел создать коммерческие суды, заметно облегчившие деятельность русских предпринимателей.

Более того, именно при Николае Павловиче возникло нечто вроде российского третьего сословия — так называемые «почетные граждане», пользовавшиеся теми же правами, что и купцы первой гильдии. В первую очередь к числу их могли относиться художники, получившие аттестат академии, а также лица, имевшие свидетельство о среднем образовании или университетский диплом.

Что же касается вопроса об освобождении крестьян, то государь, безусловно, придерживался существующего порядка вещей, приказывая преследовать распространителей слухов об освобождении и предписывая возвращать господам непокорных крепостных. Однако указом 1842 года были все же прописаны определенные условия, на которых могли заключаться между помещиками и крестьянами договоры об освобождении — количество таких договоров с каждым днем все возрастало. Другими указами было признано за крестьянами и общинами право приобретения недвижимого имущества — что, несомненно, являлось залогом реформы если и не в ближайшем будущем, то хотя бы в исторической перспективе.

Нельзя отрицать также, что царствование Николая Павловича, несмотря на суровость цензуры, оказалось одним из самых плодотворных периодов русской культуры. Существовало сразу несколько журналов самых разных направлений — «Северная пчела», «Наблюдатель», «Отечественные записки», «Современник», «Телескоп», «Москвитянин», — и количество их читателей все время возрастало. На поэтический небосклон взошли такие звезды, как Пушкин, Лермонтов и Кольцов, появились гоголевский «Ревизор», первые комедии Островского и даже неподражаемое «Горе от ума». Стараниями Булгарина, Достоевского, Соллогуба, Гончарова, Тургенева и многих других расцветал отечественный роман, образовавший впоследствии золотой фонд русской литературы, а в лице Глинки Россия наконец-то обрела своего первого великого композитора…

— «Русская история до Петра Великого — сплошная панихида, а после Петра Великого — одно уголовное дело…» Ведь это ваши слова, господин Тютчев, не так ли?

— Мои слова, — похолодел Федор Иванович.

Однако, вопреки его ожиданию, могущественный собеседник лишь покровительственно улыбнулся:

— Метко сказано… и, к моему глубочайшему сожалению, весьма точно. Федор Иванович, голубчик, скажите: вы непременно желали бы вернуться именно на дипломатическую службу?

— Я ни о чем другом как-то и не думал… — озадачился Тютчев.

— А вы подумайте, подумайте. Возможно, что вашим способностям найдется иное применение. Для порядочного и мыслящего человека сейчас здесь, дома, дел непочатый край. Впрочем, об этом мы побеседуем несколько позже… — Александр Христофорович Бенкендорф подошел к географической карте империи, занимавшей большое пространство стены между окнами. — Вот, смотрите… России всегда принадлежали равнины, простирающиеся на севере и на юге Кавказа. Мы овладели также и Владикавказским проходом, который перерезывает горы там, где они всего уже. На восток и на запад от этого прохода обитают разнообразные горцы, которые никогда и никому не были подчинены… Самыми многочисленными из этих народностей считаются черкесы, лезгины и чеченцы. Живут они в аулах, то есть в укрепленных селениях, вполне независимо друг от друга и часто враждуют между собой. Когда после военных поражений, нанесенных нашими войсками, персидский шах, глава шиитов, и турецкий султан, глава суннитов, окончательно отступились от кавказских народностей, все эти черкесы и лезгины, не приученные к мирной жизни, легко поддались увещаниям местных религиозных фанатиков — мюридов, которые проповедуют соединение мусульманских племен различного толка для священной войны с неверными. И вот теперь их предводитель Шамиль уже второй десяток лет отбивается в горах от наших войск, нарушая спокойствие южной границы… Пока что нам никак не удается схватить его. Мы сумели достигнуть только того, что отрезали от гор подвоз оружия и боевых запасов, обложив тесной блокадой черноморское побережье. При этом почти случайно выяснилось, что все необходимое для ведения войны Шамилю поставляли английские пароходы… — Александр Христофорович чуть передвинулся в сторону и поднял руку, привлекая внимание Тютчева к другой части географической карты: — А вот здесь начинается единственная дорога, соединяющая Россию и Индию. Как только мы решились предпринять определенные военные и политические усилия к тому, чтобы упрочить русское влияние в Центральной Азии, намерение это возбудило беспокойство Ост-Индской компании и британского правительства, которые стали пытаться завязать секретные сношения с Хивой и с Бухарой. По сообщениям наших агентов, именно англичане подстрекают эмира бухарского и хивинского хана к враждебности по отношению к России… Вы, кажется, что-то хотите сказать?

— Ваше сиятельство, — осмелился напомнить Тютчев, — все это весьма интересно, однако я ведь не специалист по Востоку. Как вы заметили, я значительно больше внимания уделяю европейским делам, что же касается…

— Послушайте, Федор Иванович, — достаточно бесцеремонно прервал собеседника Бенкендорф, — да ведь никто и не собирается посылать вас куда-нибудь в Туркменистан или в непроходимые горы, заселенные дикими афганскими племенами. Для этого найдутся совсем другие люди… Неужели вам не понятно? Ведь корни всего, что происходит да и будет происходить на Востоке, лежат именно в отношениях между державами европейскими.

— Совершенно согласен с этим, ваше сиятельство.

— Государственные интересы Российской империи, равно как и стремительно возрастающие британские притязания на контроль над Центральной Азией, уже вошли между собой в такое серьезное противоречие, что несколько раз едва не доходило до прямых вооруженных столкновений. Нашему правительству пришлось даже отозвать своего представителя из Афганистана и объявить, что Россия считает на будущее время лучшей политикой соглашение, основанное на взаимном прекращении любых захватов. В первую очередь нам с англичанами необходимо уладить вопрос об иранском престолонаследии, определить сферы влияния в Туркестане и окончательно закрепить границы между Персией, Турцией и Афганистаном… — Бенкендорф отошел от географической карты. — Так вот, для заключения этого соглашения государь император собирается лично, и в самом ближайшем времени, нанести визит британской королеве.

— Вот как? — не скрыл удивления Федор Тютчев.

Насколько было ему известно, нынешний самодержец, в отличие от своего предшественника, вовсе не был сторонником заграничных поездок и по возможности предпочитал не оставлять Россию без просмотра. Недаром же Николай Павлович называл себя первым среди русских помещиков — как и всякий рачительный хозяин, окруженный по большей части ленивыми крепостными и вороватыми слугами, он почти не покидал свое огромное, требующее непрестанной заботы имение.

— О предполагаемой поездке государя в Лондон пока публично не сообщалось. Однако нам вряд ли удастся достаточно долго хранить ее подготовку в секрете от западных дипломатов и журналистов… — Александр Христофорович вернулся к столу. — Необходимо надлежащим образом подготовить общественное мнение Европы — в особенности через французскую и немецкую прессу, которая непременно попытается подать акт доброй воли нашего государя как признак военной и политической слабости. Необходимо всеми — подчеркиваю: всеми! — доступными мерами воспрепятствовать подобному лживому и предвзятому освещению событий. — Бенкендорф понизил голос и еще раз, внимательно, посмотрел прямо в глаза Федору Ивановичу: — Кроме этого, у меня есть основания полагать, что нахождением русского императора за границей пожелают воспользоваться и так называемые революционеры самого разного толка и национальной принадлежности, провозгласившие нашего государя «кровавым жандармом Европы». Как вам должно быть известно, для этих людей не существует ничего святого — и они не остановятся даже перед таким злодеянием, как цареубийство.

— Господь этого не допустит…

— Мы этого не допустим, — поправил Тютчева шеф тайной политической полиции. — В любом случае, я готов выполнить все свои обязательства перед вами. Вы будете награждены, восстановлены на службе в Министерстве иностранных дел, вам вернут прежний чин и звание камергера…

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Однако пока я попросил бы вас на какое-то время снова отправиться в Мюнхен.

— Я согласен, ваше сиятельство.

Федор Иванович Тютчев задумался на мгновение, встал из-за стола и пожал руку, протянутую графом Бенкендорфом.

А что еще ему оставалось?

Старший цензор Министерства иностранных дел России статский советник и камергер двора Федор Иванович Тютчев прислушался и отложил газету.

Негромкий младенческий плач, доносившийся из соседней комнаты, не причинял Федору Ивановичу никакого беспокойства и ничуть не отвлекал его от работы. Нет, как раз это было вполне привычно — он ведь с молодых лет, еще со времен своего первого брака, с Элеонорой, приспособился к суете, беспорядку и шуму, неизбежным в счастливом семействе, обремененном маленькими детьми.

Он взял со стола карандаш и сделал какую-то пометку на полях статьи.

— Мерзавцы…

Девочку, плачущую сейчас за стеной, родители назвали Еленой; в мае этому очаровательному созданию исполнилось всего два годика, так что критическое замечание Тютчева было обращено, разумеется, не в ее адрес.

Федор Иванович читал небольшую заметку во французской правительственной газете, значительная часть которой была посвящена так называемым Святым местам. Надо сказать, что вопрос о христианских святынях на территории Османской империи и о тех привилегиях, которыми католики пользовались в Порте на протяжении двенадцати веков, вызывал в среде православного духовенства вполне обоснованное неудовольствие. К настоящему же времени, когда, казалось бы, созрели все необходимые условия для справедливого разрешения проблемы, российское внешнеполитическое ведомство вдруг начало намеренно этому препятствовать, выдвигая перед султаном все более и более жесткие требования. В конце автор статьи — к сожалению, весьма хлестко и довольно аргументированно — делал вывод о том, что, в отличие от западных государств, Россия вовсе не желает улаживать вопрос о Святых местах дипломатическим путем, а, напротив, намерена лишь использовать его в качестве формального предлога для развязывания новой войны против Турции.

— Опять куда-то собираешься?

На пороге комнаты стояла миловидная стройная женщина — Елена Денисьева, любовь к которой составляла в последние годы если не единственный, то основной смысл жизни Федора Ивановича.

Само возникновение этого чувства, все эти нынешние, весьма запутанные и мучительные, отношения Федора Ивановича одновременно и с ней, и с женой невозможно было объяснить категориями здравого смысла и логики.

С семьей Тютчев не порывал, не желал этого — и, наверное, никогда не смог бы решиться на подобный поступок. Он не был однолюбом никогда. И подобно тому, как раньше благодарная преданность первой жене совмещалась в нем со страстной влюбленностью в госпожу фон Дёрнберг, так теперь привязанность к ней, его второй жене, совмещалась со страстью к Елене Денисьевой.

Федор Иванович любил Денисьеву — любил страстно, самозабвенно.

Однако он по-прежнему любил также и Эрнестину — жена всегда была и оставалась для него идеалом женщины, поистине единственным, абсолютно незаменимым человеком, невзирая на то что взаимоотношения Тютчева с супругой в последние годы свелись, по сути дела, лишь к постоянной переписке. У них даже не было сколько-нибудь постоянного пристанища в Петербурге — в те недолгие периоды, когда законная супруга все-таки приезжала в столицу с детьми, они кое-как поселялись в случайных гостиницах или у знакомых.

Пошел уже двадцатый год со времени встречи Федора Ивановича с Эрнестиной и одиннадцатый — с начала их совместной жизни. Как бы то ни было, за это время у него образовалось большое семейство, в которой три старшие дочери Тютчева от первого брака вполне сроднились с детьми от брака второго — с Марией, Дмитрием и Иваном. Положение при дворе, безусловно, предоставляло камергеру Тютчеву определенные преимущества. Самая старшая из его детей, Анна, по окончании полного курса Мюнхенского королевского института, уже назначена была фрейлиной к будущей императрице. Дарья же и Екатерина получили отменное образование в Смольном институте благородных девиц — где, кстати, и произошла встреча Федора Ивановича Тютчева с новой любовью.

Мадемуазель Елена, юная и очаровательная племянница инспектрисы Смольного института, была несколько старше дочерей Федора Ивановича, однако дружески им покровительствовала. Когда Тютчев впервые увидел Елену, ей было двадцать лет, ему — сорок два года, а потому, хотя на протяжении долгого времени они встречались достаточно часто, отношения их не заходили дальше взаимной симпатии.

Отец Елены Денисьевой, родовитый, но обедневший дворянин, отличившийся еще на Отечественной войне, овдовел, когда ей исполнилось всего несколько лет, и, женившись через некоторое время вторым браком, целиком препоручил воспитание дочери своей бездетной сестре. Когда обнаружились тайные свидания Елены с женатым мужчиной едва ли не вдвое старше ее, отец в гневе отрекся от дочери и запретил родственникам встречаться с нею. Однако же вырастившая Елену тетка любила ее, как собственную дочь, и после скандала, послужившего даже поводом для увольнения из Смольного института, поселила девушку у себя, на частной квартире, не препятствуя, впрочем, ее отношениям с Федором Ивановичем.

Следует заметить, что еще до знакомства с Тютчевым у очаровательной смолянки было немало поклонников, среди которых числился даже знаменитый тогда писатель граф Соллогуб, — однако Елена Денисьева сделала выбор в пользу немолодого и не слишком видного отца семейства.

Не слишком видного…

И в самом деле, Федора Ивановича Тютчева никак нельзя было назвать красавцем. Невысокого роста, достаточно худощавый, седой… но — глаза! Взглянув однажды в эти глаза, в глаза мыслителя и поэта, озаренные изнутри пламенем некоей неземной одержимости, ни одна женщина, даже самая искушенная, не находила уже в себе ни сил, ни желания устоять перед ним…

Мучительное страдание и глубокое чувство вины — вот чем были окрашены для Федора Тютчева годы, прожитые с Еленой Денисьевой:

И дело было не столько даже в самом факте супружеской измены — нет, жизнь становилась для Тютчева невыносимой в первую очередь из-за того, что, в отличие от обеих женщин, он не имел возможности отдать себя каждой из них всецело, до конца. Все это время он испытывал подлинную любовь одновременно к обеим женщинам, непохожим между собою, как не похожи между собой Европа и Россия…

— Опять уходишь?

Федор Иванович обернулся, вскочил со стула и оправил фрак — отлично сшитый дорогим портным, хотя уже и несколько поношенный.

— Да, солнце мое… меня дожидаются.

— Кто же? — Елена подошла к дивану, на котором уже приготовлены были для Тютчева трость, плащ и шелковый складной цилиндр, называемый обычно шапокляк.

— Московские друзья. Ты их не знаешь…

— Ну что же, ступай… — Госпожа Денисьева подняла с дивана головной убор. — Ступай… — В следующее мгновение она размахнулась и со всей силы метнула этот предмет в том направлении, где стоял Федор Иванович. — Ступай! Убирайся!

По счастью, сложенный цилиндр пролетел всего в двух вершках от его головы — и от удара о стену раскрылся с характерным механическим звуком, благодаря которому, собственно, и получил свое смешное наименование.

— Ну что же ты, солнышко мое… что же ты делаешь?

— Ступай к ней, ступай к своим детям!

Елена была как будто соткана из противоречий, сохранив даже после чопорного Смольного института полную непосредственность душевных движений — причем исключительная живость и свобода ее характера сочетались в этой девушке с глубокой и твердой религиозностью. Она была прекрасно воспитана, имела безупречные манеры, но иногда вдруг разражалась резкими, даже буйными вспышками веселья или гнева. Как-то раз по совершенно пустячному поводу она пришла в такое неистовство, что схватила со стола первый попавшийся ей под руку предмет — бронзовую собаку на малахитовой подставке — и изо всей мочи бросила его в Федора Ивановича — но, по счастью, попала не в него, а в угол печки, отбив большой кусок изразца…

Раскаянию, слезам и рыданиям несчастной Елены после того не было конца…

— Успокойся… ну, милая, успокойся… — Федор Иванович шагнул к любимой женщине, обнял ее и прижал к груди. — Ну что же ты, право… зачем это…

К удивлению общих знакомых, Тютчев более чем добродушно и снисходительно относился к ее наклонности впадать в подобное исступление… Будучи много старше и опытнее, Федор Иванович сознавал, что именно страсть, которую испытывала по отношению к нему Елена, подвигала ее на всякого рода порывы и безумные крайности — с совершенным попранием светских приличий и общепринятых условностей.

Не следует, впрочем, забывать и о том, что он познакомился с Еленой Денисьевой после двадцати с лишним лет жизни на Западе, где попросту не видел других русских женщин — кроме разве что по-европейски отшлифованных жен и дочерей дипломатов.

— Прости меня, милый, прости… Я не желаю и дальше препятствовать твоему спокойствию…

— Ах, зачем же ты, право, об этом… — Федор Иванович принялся нежно гладить Елену по волосам. — Я не знаю никого на свете, кто был бы менее, чем я, достоин твоей любви.

— Нет, прости меня…

— Ну что ты! Что ты! Вот послушай, солнышко мое:

— Господи, как хорошо!

Кажется, Елена начала успокаиваться.

Чтобы узнать это наверняка, Федор Иванович чуть приподнял ее лицо и коснулся губами солоноватых от слез губ возлюбленной:

— Бедная моя девочка… сколько же тебе всего приходится переносить…

— Неправда, милый. О чем ты? Мне нечего скрывать и нет необходимости ни от кого прятаться… — Елена, уже окончательно совладавшая с собой, отстранилась от Тютчева, чтобы поправить прическу. — Я более тебе жена, чем все бывшие твои жены — оттого лишь, что никто в мире никогда тебя так не любил и не ценил, как я…

— Конечно, конечно…

— Никогда и никто так не понимал тебя, как я понимаю всякий звук, всякую интонацию твоего голоса, всякую твою мину и складку на лице, всякий взгляд и усмешку… — продолжала Денисьева громким шепотом, прерывистым и торопливым. — Я вся живу лишь твоей жизнью, я вся твоя, а ты — мой… Мы с тобой плоть едина и дух един — а ведь в этом и состоит брак, благословенный самим Богом, чтобы так любить друг друга, как я тебя люблю и ты меня, и быть одним существом…

— Но, милая, мне уже…

— Молчи, милый! Молчи, пожалуйста… Прежний твой брак уже расторгнут тем, что ты вступил в новый брак со мной…

— Дорогая, мне действительно надо идти, — вздохнул Федор Иванович, зная по собственному опыту, что подобные выяснения отношений могут продолжаться почти бесконечно.

— Да-да, разумеется…

Вообще-то Федор Иванович старался как можно дольше не разлучаться с прекрасной Еленой. Этому благоприятствовало, помимо прочего, и то обстоятельство, что жена его с младшими детьми обычно большую часть года жила довольно далеко, в поместье Тютчевых, куда отец семейства наведывался нередко, но ненадолго. Зимние же месяцы Эрнестина иногда проводила за границей. К тому же Федор Иванович, выезжая по службе в Москву на более или менее длительный срок, непременно брал с собой госпожу Денисьеву.

— Малышка наша, кажется, проснулась?

— Да, милый.

— Пойдем. Я хотел бы ее поцеловать на прощание.

Елена Александровна Денисьева дала девочке фамилию Тютчева, однако с точки зрения светских и религиозных обычаев того времени дочь Федора Ивановича считалась незаконнорожденной. Впрочем, Елена и себя называла повсеместно госпожой Тютчевой, видя во всевозможных преградах их браку не более чем роковое стечение обстоятельств.

— Ты все-таки уходишь?

— Это, к сожалению, необходимо.

— А можно и мне с тобой?

— Не теперь, дорогая. Тебе там будет неинтересно.

Федор Иванович поднял с пола цилиндр, отряхнул его и сложил. Затем перекинул через руку плащ и взял трость с серебряным набалдашником, составлявшую необходимый предмет мужского гардероба.

— Ты сегодня вернешься?

— Ну куда же я денусь…

Действительно, кроме квартиры, в которой проживала с дочерью и с теткой Елена, идти ему было некуда. Полное отсутствие налаженного быта при его возрасте и положении при дворе считалось неприличным и даже, пожалуй, граничило с вызовом обществу, однако Федор Иванович ничего не мог с этим поделать.

— А завтра поедем кататься. На Острова. Погода прекрасная… хочешь на Острова?

— Конечно хочу! — совсем по-детски захлопала в ладоши Елена. — Обещаешь?

— Клянусь! — с шутливой торжественностью приложил руку к сердцу Федор Иванович. — Солнышко мое, ну когда же я тебя обманывал?

— Никогда… — улыбнулась Денисьева.

— Видите ли, господа, каждый раз по возвращении из-за границы более всего поражает меня отсутствие в России — России… За границей всякий серьезный спор между соотечественниками, политические дебаты и вопросы о будущем неминуемо приводят к вопросу о России. О ней говорят беспрестанно, ее видят всюду. Приехав же домой, вы ее больше не видите. Она совершенно исчезает из кругозора. — Федор Иванович оглядел собеседников. — Пора бы наконец понять, что в России всерьез можно принимать только самое Россию, то есть целостную суть ее бытия, а не какие-либо внешние его проявления.

— Красиво сказано, — пожал плечами Алексей Степанович Хомяков. — Хотя, Федор, мне вот, к примеру, ты уж прости великодушно, не слишком понятен смысл столь глубокой сентенции.

— Ну что же поделаешь, поэты — они всегда выражаются подобным образом… — поддержал его Чаадаев со снисходительной улыбкой.

Петр Яковлевич, автор нашумевших некогда «Философических писем», последние двадцать лет прожил почти безвыездно в Москве, ничем особенным себя не проявил, однако же до сих пор, и не без успеха, пользовался плодами той давней истории. Считалось в обществе, что все эти годы он, высочайше объявленный безумцем, оставался верен прежним принципам, продолжая искать истину вопреки официальному запрету, официальному мнению властей и вопреки даже самому существованию этих властей. Впрочем, насколько это было известно немногочисленным его друзьям, господин Чаадаев вовсе не желал для себя лично познания истины любой ценой и уж тем более — ценой своей головы. В своих занятиях он всегда соблюдал осторожность, а при необходимости даже заискивал перед властями предержащими, заверяя их в полной преданности и безобидности. Мало кто знал, между прочим, что еще в октябре 1837 года царь собственноручно наложил на доклад московского генерал-губернатора о прекращении принудительного лечения Чаадаева следующую резолюцию: «Освободить от медицинского надзора под условием не сметь ничего писать». Петру Яковлевичу тогда еще было разрешено выходить на прогулки, но не наносить визитов — какое-то время он продолжал для властей оставаться «государевым сумасшедшим», его опасались, однако потом как-то даже привыкли и больше не трогали.

— Я даже и не пойму сразу, милостивый государь, сделали вы мне комплимент или попытались нанести оскорбление?

Невзирая на то что Федор Иванович был значительно моложе собеседника, выглядели они почти одногодками: седые длинные волосы, высокий лоб и нездоровый цвет лица придавали облику Тютчева значительность. Разговаривал Тютчев протяжно и громко — отчеканивая, однако, при этом каждое свое слово так, будто слово это и было истиной в последней инстанции.

В годы юности его, как и многих людей поколения любомудров, отличала принципиальная сдержанность поведения и речи. Но вот к пятидесяти годам, как ни странно, характер Тютчева приобрел черты резкие, экспансивные, вовсе не свойственные, казалось бы, ни теперешнему его положению при дворе, ни достаточно зрелому возрасту.

Разумеется, Алексей Степанович Хомяков, друг студенческой юности Тютчева, не мог не заметить произошедшей в нем перемены и не раз имел возможность убедиться, что нетерпимость к поступкам и мнениям окружающих давно уже стала одною из отличительных черт Федора Ивановича.

— Господа! Господа, давайте все-таки вернемся непосредственно к предмету нашей встречи… — поспешил он удержать собеседников от ненужной и необдуманной ссоры.

Впрочем, и сам Хомяков за прошедшее время достаточно переменился…

Его многочисленные политические оппоненты, вне всякого сомнения, были бы, к примеру, удивлены, увидев Алексея Степановича в роли миротворца. Обычно это был азартный и опасный спорщик, закалившийся старый бретер диалектики, который пользовался малейшим рассеянием, малейшей уступкой. По образному выражению одного из московских знакомых, этот необыкновенно даровитый и эрудированный человек, подобно средневековым рыцарям, караулившим Богородицу, «даже спал вооруженный». Во всякое время дня и ночи он был готов на любой спор и употреблял для торжества своего славянского воззрения все на свете — от казуистики византийских богословов до тонкостей изворотливого легиста. Возражения его, часто мнимые, всегда ослепляли противников и сбивали с толку.

Хомяков писал много, талантливо и интересно — не все, правда, удавалось ему напечатать из-за цензуры, однако даже то, что доходило до читателей, создало Хомякову заслуженную репутацию профессионального литератора и полемиста. Помимо прочего, Алексей Степанович нашел время для осуществления своей давней идеи — составления списка из более тысячи слов санскритских, сближенных им с русскими словами. Этим списком, впоследствии напечатанным в «Известиях Академии наук», он имел в виду доказать, что язык славянский и русское его наречие суть остатки первичной формации, единственные в мире, кроме литовского.

Однако в январе прошлого года скончалась от тифа его жена. По истечении несколько дней, проведенных у ее постели и гроба, Алексей Степанович постарел и изменился до неузнаваемости, но мужественно переносил горе — писал стихи, статьи, брошюры в защиту православия и даже несколько раз заступился в печати за Тютчева, политические публикации которого подвергались в последнее время всеобщему шельмованию в западной прессе.

Возможно, впрочем, причина его подчеркнуто примирительного поведения крылась еще и в том, что по месту проживания Хомяков давно уже находился под гласным надзором за так называемое славянофильство, приехал на невские берега едва ли не тайком от полиции — и поэтому совершенно не нуждался в привлечении внимания властей к своей персоне.

— Согласитесь, господа, здесь не самое подходящее место для ссоры…

Действительно, в Английском клубе, где договорились повстречаться для ужина и беседы Чаадаев, Тютчев и Хомяков, шуметь и даже разговаривать в полный голос было не принято.

Женщины на собрания клуба не допускались.

Да и число мужчин — членов Английского клуба было весьма ограничено. Считалось, что Санкт-Петербургское английское собрание, как его правильно следовало называть, предназначено для общения между собой представителей высшей столичной элиты. То есть для общения избранных с равными себе по культуре, духу и умонастроению.

По совести говоря, Федор Иванович не слишком любил заведения подобного рода. По его наблюдениям, в них с поразительной силой отразился весь нетерпимый дух русской аристократии, ее боязнь замараться, якшаясь с другими слоями общества, — и в этом Тютчев убеждался всякий раз, наблюдая сонно-медлительные движения посетителей клуба, с неподражаемым достоинством заполняющих монотонными развлечениями бесконечную пустоту своей жизни.

Основным развлечением членов клуба считалась карточная игра. С другой стороны, здесь не только играли, но и решали порою за рюмкой ликера весьма деликатные государственные вопросы — в Санкт-Петербургском английском собрании все были друг с другом накоротке и давно знакомы. Членство в клубе означало причастность к числу сильных мира сего и освобождало от многих проблем. Представители самых известных фамилий подолгу ждали возможности вступить в него, и их принимали кандидатами, которые, в свою очередь, годами могли дожидаться освобождения вакансий.

— Вы не ответили на мой вопрос, Петр Яковлевич.

Хомяков успокаивающе положил свою ладонь на руку Тютчева:

— Господа, напоминаю вам, что мы здесь на правах гостей. Не хватает еще, чтобы кто-нибудь вызвал швейцара…

— Федор Иванович, совершенно напрасно вы приняли мою реплику в отрицательном смысле, — заверил собеседника Чаадаев, которому почти в той же степени, что и Хомякову, нежелателен был какой-либо скандал. — Я всегда с неизменным уважением относился к вашему поэтическому творчеству.

— Петр Яковлевич, к твоему сведению, за последнее время немало содействовал публикации твоих новых стихов в прогрессивных московских журналах, — напомнил приятелю Хомяков.

— Полагаю, что после гибели Пушкина именно вы являетесь первым из русских поэтов. — Петр Яковлевич говорил вполне искренне, и это не вызывало никаких сомнений.

— Благодарю, — кивнул польщенный Тютчев, — если так, то, прошу вас, простите мою неуместную вспыльчивость.

— Ну о чем таком вы говорите… — отмахнулся Чаадаев, давая понять, что инцидент исчерпан. — Многие из стихотворений, принадлежащих вашему перу, Федор Иванович, поистине безупречны. В отличие, однако, от ваших политических воззрений, которые я никак не могу и не желаю разделять.

— О, ну вот это, Петр Яковлевич, сколько угодно, — рассмеялся Тютчев.

— Федор, видите ли, убежден, — пояснил Петру Яковлевичу Хомяков, — что лишь взятая им точка зрения есть та колокольня, с которой открывается вид на город. Проходящий по улице, вроде нас с вами, не видит его полной картины — для нас город как таковой не существует, и все остальные, кроме него, лишь утопают в мелочах.

— И что же видится вам, господин Тютчев, с высоты вашей одинокой городской колокольни?

На этот раз Федор Иванович не потрудился обратить внимание на вполне явную иронию, сквозившую в словах и в интонации Чаадаева:

— Европейская история, милостивые государи, напоминает мне пассажирку поезда, плавно катящегося по железной дороге к месту назначения — от станции к станции. Наша же больше похожа на странницу, которая бредет пешком от перекрестка к перекрестку, всякий раз выбирая путь заново.

— И каждый раз при этом сворачивает не туда, куда надобно… — согласился Петр Яковлевич.

— Возможно, Федор, в отношении истории России ты прав, — посчитал необходимым возразить старинному приятелю и оппоненту Хомяков. — Однако на примере европейских возмущений сорок восьмого года можно судить, что и с западным поездом далеко не все обстоит так уж благополучно…

— Ну отчего же. Революция, если рассматривать ее с точки зрения самого ее существенного, самого первичного принципа, как раз и есть чистейший продукт, последнее слово, высшее выражение того, что принято называть цивилизацией Запада. Это, если позволите, современная мысль во всей своей цельности — и мысль эта такова: человек в конечном счете зависит только от себя самого… Всякая власть исходит от человека; всякая власть, ссылающаяся на высшее законное право по отношению к человеку, является лишь иллюзией. Словом, это апофеоз человеческого «я» в самом буквальном смысле слова. Таково для тех, кому оно известно, кредо революционной школы — но, говоря серьезно, разве у западного общества, у западной цивилизации есть иное кредо?

— А вы, значит, против демократического индивидуализма?

— Разумеется, любезный Петр Яковлевич.

— Но ведь это самое республиканское «я» — беспокойное, подвижное и единственно плодотворное для истории человечества!

— И потому, сударь мой, к сожалению, оно не может не избрать само себя объектом самовозвеличения, — развел руками Тютчев. — Поскольку, в конце концов, оно не обязано признавать иную власть, кроме своей — кого же, по-вашему, оно должно будет обожествлять, как не самое себя? Если б оно не поступало повсеместно подобным образом, право, это было бы излишней скромностью с его стороны. Согласитесь же, Петр Яковлевич, что революция, разнообразная до бесконечности в своих степенях и проявлениях, едина и тождественна в своем принципе самодержавного индивидуализма — и из этого именно принципа, надобно же в этом признаться, и вышла вся нынешняя цивилизация Запада.

— Послушайте, но нельзя же вот так перемешивать великую и чистую идею демократического устройства с ее воплощением в некоторых нынешних странах Европы.

— Отчего же нельзя? Там, на Западе, неоднократно наблюдалось: едва появится на свет божий новая идея, тотчас все узкие эгоизмы, все ребяческие тщеславия, вся упрямая партийность, которые копошатся на поверхности общества, набрасываются на нее, овладевают ею, выворачивая себе в угоду…

Разумеется, подобный выпад в адрес европейской цивилизации не мог остаться без возражения со стороны Чаадаева:

— Но там хотя бы возникают новые идеи! А мы, русские, как это ни печально, принадлежим к нациям, которые, кажется, не составляют еще необходимой части человечества, а существуют лишь для того, чтобы со временем преподать какой-либо великий урок миру… Все народы Европы выработали определенные идеи. Это идеи долга, закона, правды, порядка. И они составляют не только историю Европы, но ее атмосферу. Это более чем история, более чем психология: это физиология европейца. Чем вы замените все это, господа?

— Патриотическими чувствами — и нравственной основой православия.

Петр Яковлевич покачал головой:

— Господин Тютчев, национальное самосознание, конечно, великое дело… Но, как писал известный вам профессор Соловьев, когда самосознание народа переходит в самодовольство, а самодовольство переходит в самообожание, тогда естественный конец для него один — самоуничтожение!

— Да, пожалуй, Федор, это верно… — Славянофилу Хомякову менее всего хотелось поддерживать в споре позицию западника Чаадаева, однако он просто вынужден был сделать это. — Есть некое внутреннее противоречие между требованиями истинного патриотизма, желающего, чтобы Россия была как можно лучше, — и фальшивыми притязаниями национализма, утверждающего, что она и так всех лучше… Однако правительство наше слишком невежественно и легкомысленно, чтобы понять эти простые логические построения. Но тем не менее оно убеждено, что, стоит только бросить перчатку нечестивому и дряхлому Западу — к нему сейчас же устремятся симпатии всех новых патриотов, принимающих свои смутные надежды за истинную национальную политику.

— Да вы только оглянитесь по сторонам, господа! — еще более воодушевился Петр Яковлевич после слов Хомякова. — С воцарением Николая просвещение перестало быть заслугою, а, напротив, стало преступлением в глазах правительства. Ужас овладел всеми пишущими и мыслящими, люди стали опасаться за каждый свой день, думая, что он может оказаться последним в кругу друзей и родных. И при этом нельзя даже показывать виду, что не боишься! Следует, напротив, показывать всем, что боишься, трепещешь, тогда как для этого вроде бы и оснований никаких нет — вот что выработалось за эти годы в русской толпе… Надобно постоянно бояться, вот корень жизненной правды, все остальное может быть, а может и не быть, да и не нужно всего этого остального, еще наживешь хлопот — вот что носится в воздухе, угнетает людей, отшибает у них и ум, и охоту думать. Уверенности, что человек имеет право жить, нет теперь ни у кого — напротив, именно эта уверенность и была умерщвлена в русском народе… Федор Иванович, ну разве вы и сами не видите, что атмосфера вокруг полна страхов, все ежится и бежит от беды в первую же попавшуюся нору?

— Однако деспотизм в России вполне согласуется с гением нации, не так ли, господа? — продолжал выводить из себя собеседников Тютчев.

— Чепуха! Откровенная чепуха! Только рабы духа славят порядок, установившийся в государстве, но такой порядок поведет Россию не к счастью, не к славе — а в пропасть! И горе русскому народу, если рабство не смогло его унизить. — Чаадаев воздел к небу руку и решительно ткнул перстом куда-то под потолок, украшенный лепниной. — Такой народ создай, чтобы быть рабом. Знаете ли вы, что сказал один сановник поэту Антону Дельвигу? Он сказал, что законы, дескать, пишутся для подчиненных, а не для начальства… и что совесть нужна человеку в частном, домашнем быту, а на службе и в гражданских отношениях ее заменяет высшее начальство.

— А что же бедняга Дельвиг?

— Не знаю, — растерялся Петр Яковлевич.

— Вот то-то и оно… — вздохнул Федор Тютчев.

— Я люблю Россию, что бы вы там ни думали по этому поводу, — несколько неожиданно заверил его Чаадаев. — Однако же я так и не научился любить свое отечество с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами! Я думаю, что время слепых влюбленностей прошло и что теперь мы прежде всего обязаны ему истиной.

— Тише, господа… тише, прошу вас!

Что-то в тоне Хомякова заставило Федора Ивановича обернуться. Проследив за взглядом университетского приятеля, он увидел двух представительных пожилых господ, направлявшихся к одному из пустующих клубных кабинетов. Непринужденное поведение их указывало на то, что, вне всякого сомнения, господа эти являются завсегдатаями Английского клуба.

— Вы их знаете? — понизил голос Чаадаев.

— Да, знаю… — стараясь произносить слова еще тише, чем собеседник, ответил Хомяков. — Вон тот, что справа, это князь Алексей Федорович Орлов, нынешний начальник Третьего отделения. А с ним Фаддей Булгарин, известный издатель и литератор… ну, его-то вы должны были видеть и ранее.

— Не имел такой чести, — брезгливо поморщился Чаадаев. — Но наслышан предостаточно.

В этот момент князь Орлов обернулся, будто спиною почувствовав, что речь идет о нем и о его спутнике. Скользнув взглядом по лицам сегодняшних собеседников Тютчева, он лишь на мгновение задержался на них, будто что-то припоминая, — зато с самим Федором Ивановичем раскланялся так сердечно, как приветствуют только старых и добрых знакомых. Вслед за князем обернулся и Фаддей Булгарин. Расплывшись в дежурной улыбке, он сделал сидящим за столиком общий поклон и даже приветливо помахал им рукою — однако, убедившись, что всемогущий шеф жандармов вовсе не намерен задерживаться для разговора, поспешил вслед за ним…

— Ну и знакомства у вас, однако, Федор Иванович! — возмутился Чаадаев, когда Орлов и Булгарин скрылись за дверями кабинета.

— Положение обязывает, — улыбнулся Тютчев, — что же поделаешь… К тому же с Алексеем Федоровичем мы встречались еще в те годы, когда он весьма успешно представлял Россию по греческому вопросу на переговорах в Константинополе.

— Что ни говори, но в прежние времена подобную публику в приличные места не допускали…

— Теперь, как видите, допускают, — вздохнул Хомяков. — Политическое шпионство давно уже перестало быть в русском обществе чем-то предосудительным.

Федор Иванович Тютчев пожал плечами:

— Отчего-то мы привыкли полагать, что всякий посторонний человек — шпион…

— Вы заметили, господа, как он на меня посмотрел? — все никак не мог успокоиться Чаадаев.

— Ничего удивительного, Петр Яковлевич, — изображая всем своим видом глубокое и искренне сочувствие, напомнил Тютчев. — Князь Орлов вполне мог узнать вас по многочисленным литографиям с вашим портретом, распространяемым вами же в книжных лавках.

— Я не желаю выслушивать подобные колкости, милостивый государь! — взорвался Чаадаев, отбрасывая с коленей салфетку. — Алексей Степанович, велите подавать десерт!

— Как вам будет угодно…

Впрочем, за кофе с ликером и за сигарами Петр Яковлевич несколько успокоился и даже принялся вновь рассуждать на излюбленную свою тему противостояния России всему остальному человечеству:

— Самое начало русской цивилизации внушает не только немцам, но также и европейцам вообще вполне естественное отвращение. Отчего, спросите? Да оттого, что не было у нас ни феодализма, ни папской иерархии, ни религиозных войн, ни даже инквизиции. Оттого, что Россия не принимала участия в крестовых походах, не знавала традиций рыцарства — и при этом уже четыре столетия тому назад достигла того единства, к которому Европа еще теперь стремится. Многие просвещенные умы на Западе уверены, господа, что наше основное национальное начало не допускает возможности разъединения и раздробления государства — однако достигает оно этого тем лишь, что не уделяет достаточного простора личной свободе.

— Все это, возможно, и так, Петр Яковлевич… — возразил ему Тютчев. — Но скажите по справедливости, воспрепятствовало ли все это нам, русским, искренне и мужественно пособлять Европе при всяком случае, когда требовалось отстоять ее политическую самостоятельность? Так что, по моему мнению, теперь и европейцам не остается ничего другого, как признать наше право на собственный выбор.

— Выбор между кнутом и плеткой? — усмехнулся язвительный Чаадаев.

— Будемте говорить серьезно, Петр Яковлевич, потому что предмет этого заслуживает. Россия вполне готова уважать историческую законность народов Запада — если припоминаете, всего тридцать лет тому назад она вместе с другими европейскими нациями заботилась о ее восстановлении после наполеоновских подвигов… Но и западные государства, со своей стороны, должны учиться уважать нас в нашем единении и нашей силе! Вы скажете, — продолжил Тютчев, — про несовершенство нашего общественного строя, недостатки нашей администрации и прочее, и что все это в совокупности раздражает общее мнение против России. Неужели? Возможно ли, чтобы мне, готовому жаловаться на избыток недоброжелательства, пришлось бы тогда протестовать против излишнего сочувствия? Потому что, в конце концов, мы не одни на белом свете, и если уж западная цивилизация обладает таким чрезмерным запасом сочувствия к человечеству — то не сочли бы вы более справедливым разделить его между всеми народами земли? Все они заслуживают сожаления.

— Не понимаю вас, Федор Иванович.

— Или не желаете понимать? Вы же, как говорится, западник — так взгляните, к примеру, на Англию! Что вы о ней скажете? Взгляните на ее фабричное население, на Ирландию. Если бы вам удалось вполне сознательно подвести итоги в этих двух странах, если бы вы могли взвесить на правдивых весах злополучные последствия русского варварства и английского просвещения — быть может, вы признали бы, что в Соединенном Королевстве существует по крайней мере миллион людей, которые много бы выиграли, если бы их сослали в Сибирь!

Петр Яковлевич Чаадаев попытался было прервать его какой-то репликой, однако Тютчев не слишком учтиво махнул рукой, отметая возможные возражения, и продолжил:

— Ну а что до Австрийской империи, то немецкий гнет там не только гнет политический, но во сто раз хуже. Ибо он исходит от той мысли немца, что его господство над славянином — это естественное право. Отсюда — неразрешимое недоразумение, вечная ненависть, а значит, и невозможность искреннего равноправия… Поверьте мне, господа, — австрийское господство, вместо того чтобы быть гарантией порядка, непременно явится только закваскою для революции славянских племен, вынужденных стать революционными, чтобы уберечь свою национальность от немецкого правительства!

— Да уж, если бы Австрии не было, ее следовало бы придумать. Хотя бы для того, чтобы сделать ее оружием против России, — подтвердил Хомяков.

— Или же для того, чтобы защитить Европу от неминуемой угрозы панславизма! — воскликнул Чаадаев, не пожелавший отдавать победу в споре собеседникам.

— Да не существует никакой такой угрозы! — почти до крика возвысил голос Федор Иванович. — Как вы полагаете, отчего слово это, возникшее в Венгрии, среди немцев, было тут же подхвачено всей европейской прессой и публицистикой? Да оттого лишь, что оно словно впитало в себя опасение, как бы Россия не воспользовалась в своих целях развивающимся самосознанием славянских народов! Врагам нашим и недоброжелателям выгодно, чтобы народы их поверили, будто Россия готовится к завоеванию Европы. Ради этого, мол, она и стремится объединить вокруг себя славян… А на деле что получается? Как раз славянские народы и были завоеваны немцами да турками и оттого стремились освободиться от их господства — а Россия всегда лишь поддерживала их справедливую борьбу. Приведите-ка мне, господа, хоть один пример завоевательных акций славянских народов в отношении Западной Европы? Таких примеров попросту не было, а вот обратные примеры в истории поистине бесчисленны!

Чаадаев был безусловно талантливым и искушенным спорщиком. Поэтому, вместо того чтобы возразить что-то Федору Ивановичу по существу, он предпочел ограничиться встречным вопросом:

— Скажите, господин Тютчев, отчего это так у вас, патриотов, всегда получается — как только в стране начинают раскачиваться устои самодержавия, вы начинаете пугать всех вокруг неминуемой угрозой войны для России со стороны цивилизованного мира?

— А что же в этом удивительного? — опередив ответ Тютчева, вмешался Хомяков. — Разве не закономерно, что братоубийство нравственное — отлучение католиками восточных церквей во имя рационализма — уже приводило не раз и еще приведет к братоубийству естественному, к союзу западных держав с исламом против православия?

— Ну вот опять: я про Фому, а вы про Ерему! При чем тут…

— Послушайте, господа… — на этот раз, к удивлению собеседников, Тютчев заговорил довольно тихо и рассудительно. — Мы стоим накануне какого-то ужасного позора, одного из тех непоправимых и небывало постыдных актов, которые открывают для народов эру их окончательного упадка. Весь Запад теперь намеревается выказать свое отрицание России и преградить ей путь к будущему… Борьба, которая разразится сейчас, на днях, на наших глазах — это борьба, в которой все замешано: частные интересы так же, как и вся будущность и даже самое существование России…

Чаадаев внимательно посмотрел на Федора Ивановича, будто ожидая подвоха:

— Ну так и что же? Даже военное поражение России сноснее и даже полезнее для нее того положения, в котором она находилась в последнее время…

— Оставь, Федор! Вы оба, право, господа, зарапортовались… — всплеснул руками Хомяков. — Откуда, какая еще война — никак в ум не возьму? Разве что турок опять поучить? Ну, расхлопоталась Европа, ну, не благоволит она к нам — так что же теперь, из-за этого станет флоты против нас посылать? В Петербурге, вероятно, все это ясно, а нам в глуши московской совершенно недоступно… Ничего не знаешь, не понимаешь — а чего-то крупного ждешь и должен ждать. Впрочем, я уверен, что все кончится в пользу наших задунайских братьев-славян и в очередной урок всем прочим. — Хомяков торжествующе оглядел собеседников — так, будто победы русского оружия над супостатом уже одержаны и враг повержен. — Между прочим, тогда и правительство наше поймет наконец, что славянофильство было единственно верным предчувствием и ясным пониманием пути, по которому следует двигаться государству… Более того, я полагаю, что и теперь уже власти начинают это смекать, хоть, разумеется, и не признаются. Вы, возможно, не знаете, но по Москве ходят слухи о том, что государь желает дать камергерам и камер-юнкерам вместо мундиров народные кафтаны, и даже говорят, будто они будут переименованы в стольников и ключников. Среди светских дам толкуют уже о сарафанах… Хорошо, если б это была правда! Но в сторону политические дела, которые очень удобно и без меня обойдутся. Поговорим лучше о современной поэзии…

Федор Иванович посмотрел на приятеля юности как на человека, давно и неизлечимо бального:

— Алексей, послушаешь тебя — и поневоле придешь к заключению, что такие, как ты, решительно в стороне себя поставили, точно не в нашем царстве живете, не в наши годы, не ту же жизнь проживаете…

Вслед за ним, разумеется, и Петр Яковлевич не отказал себе в удовольствии упрекнуть Хомякова в узости и ограниченности взглядов:

— К тому же, Алексей Степанович, не следует вашим единомышленникам-славянофилам вечно сводить историческое противостояние Западной и Восточной Европы лишь к противостоянию между немцами и славянами. Вопрос племенной является тут второстепенным — или, точнее сказать, не является принципом.

— Господин Чаадаев, вы опять извращаете неугодную вам точку зрения! — Возмущенный до глубины души Хомяков схватил со стола десертную вилку, словно намереваясь при помощи этого грозного оружия отстаивать свои убеждения до последней капли крови. — Славянофильство означает и заключает в себе духовный союз всех верующих в то, что не кто иной, как великая наша Россия, скажет всему миру свое новое, здоровое и еще неслыханное миром слово! Слово это будет сказано во благо и во истину уже в соединение всего человечества новым, братским, всемирным союзом под покровительством нашего государства…

— Под покровительством нашего государства? Смешно! — расхохотался Чаадаев. — Да не вы ли, сударь мой, Алексей Степанович, сами писали не так давно о России… погоди-ка, дай бог памяти:

И вы хотите, чтобы Россия уподобила себе, такой, все иные народы Европы?

— Тише, господа! Прошу вас, тише… на нас уже оборачиваются.

— Да, действительно, мы привлекаем внимание. — Федор Иванович деликатно отобрал у Хомякова вилку и положил ее обратно на скатерть. — А по-моему так, господа: что хорошо для людей вообще, то не может быть плохо для русских.

Камергер Федор Иванович Тютчев, убежденный славянофил Алексей Степанович Хомяков и всемирно известный западник Петр Яковлевич Чаадаев разошлись из Английского клуба далеко за полночь, изрядно утомленные друг другом.

Из-за чего проводился сегодня парад, Федор Иванович Тютчев так и не узнал — не то в честь очередной исторической годовщины, не то по поводу именин кого-то из царствующей фамилии.

Впрочем, это было не так уж и важно. Император Наполеон III любил и баловал военных — наверное, еще никогда ни одно правительство так низко не льстило армии и ни одной европейской армии в современной истории не предоставлялось такой безудержной свободы действий, как французской после гражданской войны и восстановления монархии.

Поэтому всевозможные военные парады и шествия проводились едва ли не ежедневно.

По случаю великолепной погоды на Елисейских Полях оказалось весьма многолюдно — толпа, состоявшая по большей части из бездельников разного рода и возраста, студентов и домохозяек, выстроилась вдоль домов, шумно приветствуя проходящие войска. Со всех сторон слышалось:

— Да здравствует Франция!

— Да здравствует армия!

И даже:

— Да здравствует император!

Трудно было поверить, что эти же самые парижане, их родные и близкие, их знакомые и соседи всего пять лет назад под звуки «Марсельезы» возводили на улицах города баррикады, стреляли в солдат и не боялись окропить революционной кровью булыжник мостовых…

Однако теперь, после очередной реставрации, новый монарх запретил «Марсельезу» — и толпа с таким же удовольствием слушала вместо республиканского гимна — «Rigaudon d’Honneur», а взамен отчаянной «Кроманьолы» — старый добрый французский полковой марш, которые теперь исполнялись военными оркестрами.

Так написал Тютчев когда-то давным-давно в одном из своих ранних стихотворений…

Разумеется, упоминая этот самый Элизиум, то есть, иными словами, «поля елисейские», которые, согласно верованиям древних греков, почитались легендарной страной любимцев богов, героев и праведников, Федор Иванович имел в виду лишь поэтический образ — и менее всего думал о парижской улице, получившей такое наименование по велению Короля-Солнце Людовика XIV. И уж совсем представить себе не мог Тютчев, что спустя много лет, в зрелом возрасте, доведется ему наблюдать, как по Елисейским Полям маршируют вооруженные до зубов армейские колонны.

К началу прохождения войск Федор Иванович опоздал — гвардейская кавалерия уже скрылась из виду, и ему удалось разглядеть лишь мохнатые медвежьи шапки конных гренадеров.

Однако сразу же наступила очередь легкой пехоты.

Егеря были одеты не столь ярко и пестро, как кавалеристы, — во все серое, с зелеными обшлагами, однако обмундированы таким образом, чтобы экипировка их по возможности не стесняла движений.

Маршировали они особенным, так называемым «гимнастическим» шагом, предоставлявшим возможность без труда преодолевать значительные расстояния и проделывать любые маневры, диктуемые обстоятельствами боя. Егеря в большей степени, чем строевым упражнениям и штыковому бою, были обучены стрельбе, а также навыкам поиска и оборудования укрытий.

От внимательного взгляда Федора Ивановича не укрылось, что все они вооружены нарезными винтовками системы Минье-Притчетта. Совсем недавно Тютчев видел такую винтовку в Петербурге, у своего приятеля Ивана Мальцова — несколько образцов ее еще только было закуплено русской военной разведкой для изучения, а вот французы уже вооружили ими легкую пехоту…

Вообще же, по словам Ивана Сергеевича Мальцова, стрелковое вооружение русских войск по качеству было низкое — медленное его заряжание и низкие баллистические качества снижали боеспособность и огневую маневренность пехоты и кавалерии. В армию поступали гладкоствольные, заряжавшиеся с дула кремневые ударные ружья семилинейного калибра, дистанция стрельбы из которых едва достигала шестисот шагов. Лишь некоторые батальоны располагали штуцерами с нарезным каналом ствола — также, впрочем, заряжавшимися с дула, — которые позволяли вести прицельный огонь с расстояния в тысячу двести шагов…

Когда прошел последний батальон пехоты, на Елисейские Поля вступила линейная артиллерия.

Интерес Тютчева вызвала особенная конструкция орудийных повозок и передков, сделанных таким образом, чтобы прислуга могла держаться на них во время быстрых движений. Федор Иванович отметил про себя также, что лишь некоторые артиллерийские батареи оснащены современными нарезными пушками Армстронга, отличавшимися большой дальнобойностью и почти в пять раз превышавшими гладкоствольные орудия по точности. Остальную же часть орудийного парка составляли легкие двенадцатифунтовые пушки, успевшие зарекомендовать себя не лучшим образом.

Про артиллерийские орудия, до последнего времени поступавшие на вооружение русской армии, Мальцов тоже рассказывал Тютчеву перед его поездкой во Францию. Если верить Ивану Сергеевичу, и с ними все обстояло не слишком благополучно — предельная дальность огня нашей полевой артиллерии едва доходила до пятисот-шестисот саженей при стрельбе гранатой и до трехсот саженей при стрельбе картечью.

Разумеется, с такими свойствами артиллерия не способна была своим огнем осуществлять мощную подготовку атаки пехоты, что неизбежно должно было привести к большому числу людских потерь. Между тем колониальные войны британцев уже продемонстрировали неоспоримые преимущества нарезного оружия перед вооружением гладкоствольным. Дальность, точность полета снаряда и пули должны были коренным образом поменять представления о войне, однако Россия, по обычаю, реагировала на перемены с некоторым опозданием.

Нет, конечно, теоретические наработки и опытные образцы военной техники у русской армии были — вплоть до подводных кораблей, стреляющих ракетами из-под воды, — однако серийное производство современных видов вооружения сталкивалось с большими трудностями. У казны просто-напросто не хватало денег…

Кажется, парад подходил к завершению. Замыкал его, очевидно, чтобы произвести наибольшее впечатление на публику, батальон темнокожих зуавов, одежду которых составляло нечто отдаленно напоминавшее национальные алжирские костюмы.

Разглядывая пестрые шаровары и кривые сабли туземцев, Федор Иванович вдруг представил себе их вооруженное столкновение с нашей башкирской конницей, не так давно еще принимавшей участие в разгроме Бонапарта, и улыбнулся подобной картине.

— Не правда ли, они великолепны, мсье? — По-видимому, оказавшийся рядом с Федором Ивановичем толстяк непризывного возраста с трехцветной розеткой в петлице не совсем правильно истолковал улыбку Тютчева, приняв ее за выражение патриотического восторга. — Кровожадные дети пустыни… Они еще всей Европе покажут!

— Да уж, скоро наши славные солдаты отомстят за унижения четырнадцатого года! — поддержала его какая-то девица. — Не правда ли, господа?

— Безусловно, мадемуазель, — отозвался мужчина, одетый в рабочую блузу. — Да здравствует армия!

Федор Иванович Тютчев кивнул, еще раз улыбнулся — и начал осторожно выбираться из толпы.

Следовало соблюдать осторожность.

В последнее время агенты французской тайной полиции совершенно не стесняли себя в средствах, и нежелательный иностранец запросто мог получить нож под ребро или удар по голове в подворотне…

Еще со времен беспринципного интригана Жозефа Фуше, который пережил на своем посту и вождей Великой революции, и Директорию, и Наполеона Бонапарта и успел послужить даже вернувшимся на трон Бурбонам, политическая полиция стала неотъемлемой частью французского правительственного механизма — независимо от формы правления. Именно при Фуше в стране была создана сеть секретных агентов и осведомителей, постоянных и временных, служащих и частных лиц, мужчин и женщин из различных слоев общества. Кроме того, под контроль были взяты источники информации во всех иностранных посольствах, аккредитованных в Париже, паспортная система, содержание тюрем, а также деятельность жандармерии.

В сущности, подобному развитию событий во Франции удивляться не следовало. Крайняя обостренность внутренних конфликтов, нарушенное равновесие общественных сил, находившихся в состоянии постоянного брожения со времен революции, неустойчивость пришедших после нее политических режимов, быстрая смена правительства — все это не могло не создать благоприятной почвы для развития и усиления полицейского начала в государстве. Из-за шаткости общего положения, сознания его недолговечности, чувства неуверенности, тревоги, страха, политической беспринципности французские правители были не особенно разборчивыми в средствах борьбы со своими противниками.

К середине века — вопреки развитию демократии, а может, именно благодаря ее развитию — политическая полиция сохранила свой особый статус. Например, агенты французской полиции пользовались судебной неприкосновенностью, если они действовали во имя национальной безопасности.

Луи Наполеон, избранный в 1848 году президентом Французской республики, утверждал, что существуют определенные обстоятельства, при которых государственные интересы должны и могут быть поставлены выше прав отдельного человека — и поэтому способы, которыми действует секретная полиция, находятся вне сферы судебной юрисдикции. Именно поэтому он успешно использовал существовавшую тогда полицейскую систему для государственного переворота, который привел к установлению Второй империи, — именно его агенты разжигали в народе страх перед социалистической опасностью, производили аресты, совершали покушения, закрывали газеты, манипулировали плебисцитом…

Как правило, до судебного разбирательства над политическими противниками дело не доходило — полиция предпринимала все меры для того, чтобы они не могли использовать открытые заседания для изложения своих взглядов или раскрытия сведений, которые лучше было бы хранить в тайне.

Император Наполеон III, сделавшийся, по сути, главным шпионом в подвластном ему государстве, умел окружать себя достойными помощниками вроде некоего Легранжа, рабочего-провокатора, разоблаченного революционерами еще в 1848 году. Легранж имел в своем распоряжении около сорока тысяч объемных досье с именами, биографиями, характеристиками и всякого рода конфиденциальными сведениями относительно всех сколько-нибудь заметных лиц в империи. Приемы сыска и провокации были доведены им до крайней степени совершенства — хотя, впрочем, не гнушался он прибегать и к помощи наемных уголовников. Ведомство Легранжа располагало значительными денежными средствами и большим штатом негласных сотрудников, у него были свои люди не только на территории Франции, но и во многих крупных городах Европы. Провокация была возведена в постоянную систему и преследовала две цели: придать видимую законность репрессивным мерам, а также обнаруживать и подвергать наказанию за преступные мнения отдельные лица и подозрительные группы… Провокационные приемы применялись полицией и к массовым движениям, к уличным демонстрациям, ко всякого рода оппозиционным выступлениям, которые переодетые шпионы старались превратить своим подстрекательством в резко бунтарские беспорядки, чтоб оправдать и узаконить беспощадную расправу над толпой.

Безусловно, подобная система разжигала дурные инстинкты некоторых агентов. Привлечь внимание начальства можно было только раскрытием какого-нибудь заговора — и если усердный розыск ни к чему не приводил, оставалось самому изобрести какую-нибудь подлую махинацию.

«Для изготовления пушки необходимо взять дыру и окружить ее затем бронзой, — поучал своих подчиненных Легранж. — Составить заговор еще легче: возьмите шпиона, окружите его десятком-другим дураков, прибавьте к ним парочку болтунов, привлеките несколько недовольных, одержанных честолюбием и враждою к правительству, каково бы они ни было, — и у вас будет ключ ко всем заговорам…»

Впрочем, на этот раз русский подданный Федор Иванович Тютчев благополучно покинул толпу, распаленную патриотическим духом, и без приключений добрался до дома, в котором доживал свой век политический эмигрант из Германии по фамилии Гейне.

— Здравствуй, Генрих.

— Здравствуй, Теодор, — прищуривая подслеповатые глаза, ответил поэт. К счастью, сумрак, царивший в комнате из-за плотно зашторенных окон, не позволил хозяину разглядеть выражение, появившееся на лице гостя при виде того состояния, в котором он находился. — Проходи, присаживайся.

Генрих Гейне и Федор Иванович Тютчев не виделись почти четверть века, однако Тютчев посчитал необходимым встретиться с человеком, который некогда считался его близким приятелем.

И дело тут было вовсе не в ностальгических воспоминаниях о прошедшей молодости.

Официально чиновник российского Министерства иностранных дел прибыл в Париж для того, чтобы вручить послу какой-то очередной, не слишком значительный, циркуляр. На самом же деле миссия его заключалась в том, чтобы любыми средствами воспрепятствовать оголтелой антирусской пропаганде, развязанной журналами и газетами Второй империи, и довести до французского общественного мнения мысль о том, что Европа должна уважать самостоятельную жизнь России, которая ничем не угрожает Западу. Поэтому Федор Иванович лишь намеревался использовать для достижения этой цели авторитет Гейне в так называемой революционной среде и его популярность в издательском мире.

Безусловно, визит Федора Ивановича был определенным образом подготовлен. Официальный пропагандист политики Николая I за рубежом литератор Николай Греч в течение предшествующих десяти лет неоднократно встречался с Гейне и передавал ему довольно значительные суммы из секретных фондов русской политической разведки.

В последний раз Николай Греч побывал в гостях у немецкого поэта-эмигранта всего за полтора-два месяца до появления Тютчева. По его донесению, с которым Федор Иванович ознакомился перед поездкой в Париж, господин Генрих Гейне, уже выполнявший в своей публицистике определенные политические заказы, и теперь явно не прочь был бы послужить русскому правительству пером и связями.

Собственно, Гейне был готов к этому еще до эмиграции во Францию — еще в 1828 году он писал в своих известных «Путевых картинах», что, будучи самым пылким другом революции, видит спасение мира только в победе России — и даже смотрит на императора Николая как на знаменосца свободы… Те принципы, из которых возникла русская свобода, утверждал он тогда, это либеральные идеи новейшего времени; русское правительство проникнуто этими идеями, а неограниченный абсолютизм является скорее диктатурой, направленной к тому, чтобы внедрять передовые, прогрессивные идеи непосредственно в жизнь…

— Удручающее зрелище, Не так ли? — спросил Гейне, с трудом приподнимаясь на матрасе, чтобы подать гостю руку.

— Нет, ну что ты, Генрих…

По совести говоря, хозяин — худой, бледный, с ввалившимися щеками — более всего напомнил Тютчеву своим видом восставшего из гроба мертвеца. К тому же в комнате почти невозможно было дышать от застоявшегося запаха лекарств, матрасов, несвежего белья и человеческого тела, в течение нескольких лет разрушаемого смертельной болезнью — и запах этот был настолько силен, что у Федора Ивановича едва не закружилась голова.

А ведь они были почти ровесниками…

Впрочем, довольно скоро Тютчеву представилась возможность убедиться, что тяжелое нервное заболевание, практически лишившее в последние несколько лет Генриха Гейне способности видеть и передвигаться, ничуть не затронуло сознания немецкого поэта. Дух этого человека был крепок, а выдающийся ум его, как и в прежние годы, остался язвительным, острым и весьма расположенным к парадоксам.

— Давно я не получал от тебя известий, Теодор…

— Письменная беседа утомляет почти так же, как партия в шахматы по переписке, — отшутился Федор Иванович.

— Что нового дома, друг мой? Как поживает Элеонора? Как дети?

— Элеонора скончалась. Уже много, много лет назад… — напомнил Тютчев.

— Надо же, скончалась… — Известие о смерти первой супруги Федора Ивановича хозяин воспринял довольно равнодушно. — А вот моя жена еще жива… Ну разве это справедливо?

Два десятилетия назад Генрих Гейне познакомился с молоденькой француженкой, продавщицей по имени Кресанс Эжени Мира. До самой свадьбы он увековечивал ее в стихах под именем Матильды, однако через некоторое время, как это нередко случается с поэтами, на смену вдохновению пришла проза семейной жизни.

После непродолжительного и необязательного для собеседников разговора о детях, семейных делах и об общих знакомых Федор Иванович перешел непосредственно к делу:

— Надвигается большая война, Генрих.

— Ну так и что же? — Гейне поправил смятую подушку. — Как ни ужасна война, именно она обнаруживает духовное величие человека, бросающего вызов своему сильнейшему врагу — смерти. Возможно, нынешние правители Европы получат урок, который их все-таки научит…

— Вполне возможно, — признал Федор Иванович. — Однако согласись, что цена этого урока будет слишком высока и платить ее повелители станут кровью тысяч и тысяч своих ни в чем не повинных подданных… Помнишь, Генрих, ты сам говорил когда-то: если бьют по сюртуку, то удары приходятся и по человеку, на котором надет этот сюртук?

— Неужели я так и сказал? — рассмеялся поэт через силу. — Надо же…

— Ты ведь читал последнюю книгу Ауффенберга?

— Нет, мой друг, Ауффенберга я не читал. Полагаю, впрочем, что он напоминает Арленкура, которого я тоже не читал.

Генрих Гейне всегда любил и умел играть словами — ради меткого выражения или каламбура он даже готов был порою поступиться истинными обстоятельствами. Поэтому Тютчев несколько переменил направление разговора:

— Ты поддерживаешь отношения с соотечественниками?

— Ах, Теодор, последнее время мне кажется, что миссия немцев в Париже — уберечь меня от тоски по родине. Как пообщаюсь с кем-нибудь из них, так сразу же пропадает всякое желание возвращаться в Германию… — Гейне задумался, ухватившись за внезапно возникшую мысль. — Знаешь ли, Теодор, а ведь немецкий язык, в сущности, богат. Но в разговорной речи мы пользуемся только десятой долей этого богатства — и, таким образом, фактически мы бедны словом. Французский же язык довольно беден, однако французы умеют использовать все, что в нем имеется…

— Военные команды на обоих языках звучат одинаково грубо и непоэтично, — заметил Тютчев.

— Опять ты об этом, Теодор… — поморщился хозяин. — Поверь, мне нисколько не жаль ни этих самодовольных пруссаков, ни французов, которые сначала превратили свое трехцветное революционное знамя и «Марсельезу» в официальные атрибуты власти денежного мешка, а затем пошли еще дальше, посадив себе на шею нового императора. Конечно, война — это бедствие для простых людей. Однако, поверь мне, народ — словно кошка, которая, даже если ей случается свалиться с опаснейшей высоты, все же никогда не ломает себе шею.

Выслушивать подобные откровения Гейне было не слишком приятно. В каждом его слове Тютчеву отчетливо слышалась горькая желчь, спрятанная в раскрашенных сосудах, предсмертные проклятия умирающих, язвительный хохот духов тьмы над жалким миром, пораженным внутренним гниением и обреченным на гибель…

— Генрих, мне нужна твоя помощь. Николай Греч сказал, что…

— Ты привез деньги? — с деловитостью, неожиданной для смертельно больного, поинтересовался хозяин.

— Да, конечно. — Федор Иванович достал из сюртука увесистую пачку ассигнаций и положил ее на край постели.

Рука поэта цепко ухватила деньги — и тут же спряталась вместе с ними под одеялом.

— Это хорошо… да, хорошо… Я возьму их. Но те, кто послал тебя, должны учитывать: мне будет очень непросто выполнить просьбу, с которой ко мне обращался господин Греч.

— Русское правительство вполне отдает себе в этом отчет.

— Вот и славно… — обрадовался хозяин. — Видишь ли, Теодор, Министерство полиции полностью контролирует прессу, которую нынешний император считает теперь едва ли не главной виновницей французской революции. Он придерживается того мнения, что издательское дело — особенно издание газет — представляет собой одну из основ общественного порядка и в этом качестве является заботой полиции. А министр полиции и вообще убежден, что такие традиционные ограничения, как религия, более не держат в повиновении общество, получившее доступ к прессе. Поэтому он лично теперь наставляет издателей, что и как им писать; поговаривают даже, что сам редактирует и правит авторские рукописи, пока его цензоры выискивают в печатных изданиях любые слова и выражения, которые могут быть восприняты как вызов власти нового Наполеона. — Генрих Гейне перевел дыхание, откашлялся и продолжил: — С другой стороны, собака в наморднике лает задом… Теодор, ты ведь, помнится, поддерживал знакомство с Адамом Мицкевичем? Он преподавал здесь славянскую литературу в Коллеж-де-Франс, потом связался с какими-то мистиками…

— Да, мы когда-то встречались, но это было уже довольно давно.

— По моим сведениям, господин Мицкевич предложил свои услуги Министерству внутренних дел в качестве эксперта по ведению пропаганды в отношении России. Более того, он выразил желание и готовность в любой момент приступить к формированию польских военных частей, которые станут воевать на стороне турок французским оружием.

— Вот как? Весьма любопытно, хотя от этого господина и его друзей вполне следовало ожидать чего-то в подобном духе.

— А известно ли тебе, что французы еще несколько лет назад поручили господину Мицкевичу подготовить для прессы нечто вроде официального пособия по вопросам, связанным со Святыми местами и с положением христиан на Леванте и на Балканах?

— Нет, Генрих, к сожалению, я об этом не знал.

— Как и о том, наверное, что самые яркие статьи и брошюры последнего времени, организующие европейское общественное мнение против вашей страны, написаны не французами даже, а турецкими журналистами, обосновавшимися в Бельгии?

— Ты имеешь в виду Рустем-бея?

— Не только его, Теодор. Существует еще некий Саид-бей, который, по некоторым сведениям, и теперь числится офицером в свите военного министра Порты. — Видно было, что Генрих Гейне, наполовину слепой и не покидавший квартиры на протяжении многих месяцев, весьма рад представившемуся поводу выказать собственную осведомленность. — Западные газеты, чтобы отвлечь своих читателей от образов гражданских войн или революций, весьма охотно изображают перед ними нового врага, на роль которого назначена Российская империя. Ваша страна якобы одна только мешает прогрессу и реформам в Османской империи, преследует борца за независимость Шамиля и расправляется с повстанцами не только в Царстве Польском, но и в Венгрии, и на Босфоре, и в Анатолии…

Пока хозяин приходил в себя после столь продолжительного монолога, очевидно отнявшего у него немало сил, Федор Иванович собирался с мыслями.

— Значит, ты полагаешь, Генрих, что мы опоздали? И что общественное мнение западных стран уже вполне готово поддержать войну?

— Да, по-моему, это так. И я давно уже предупреждал господина Греча… — кивнул Гейне, однако, вспомнив о полученных деньгах, поторопился заверить гостя: — Тем не менее, Теодор, я обязательно сделаю все возможное, чтобы использовать старые связи в издательском мире…

— Насколько я понимаю, на французских издателей рассчитывать не приходится?

— Да, пожалуй. Разумеется, я свяжусь с англичанами, у них там свободы больше — однако, на мой взгляд, начать следует все-таки с немецкой прессы. В особенности с тех газет, которые печатаются эмигрантами.

С точки зрения Тютчева, такой план выглядел вполне логично.

— Кстати, как настроен твой приятель Карл Маркс? Я уже лет десять слежу за публикациями этого журналиста.

— Они тебе нравятся? — вполне искренне удивился Гейне.

— Они мне весьма интересны.

— Ну, тогда я, разумеется, попытаюсь привлечь его на нашу сторону… — Генрих Гейне сам уже подумывал предложить гостю эту кандидатуру, однако опасался, что экономические и политические взгляды Маркса покажутся ему неприемлемыми. — Будет очень полезно, если господин Маркс начнет проводить определенную линию в интересах России. Он пользуется значительным авторитетом в так называемых революционных кругах, хотя многие считают его слишком умеренным. Но вообще-то вам лучше познакомится с Фридрихом.

— С кем познакомиться? — переспросил Федор Иванович.

— С неким Фридрихом Энгельсом. Он тоже немец и неплохо разбирается в военных вопросах.

— Где он сейчас?

— После восстания сорок девятого года Фридрих вынужден был бежать в Англию и обосновался в Манчестере. К сожалению, я не поддерживаю с ним переписку, однако вполне могу найти адрес через Карла или через местное отделение Союза коммунистов.

Разумеется, то, что Федору Ивановичу Тютчеву, дворянину и камергеру, приходилось уже читать или слышать о международной организации, упомянутой Генрихом Гейне, не могло вызвать у него особенного энтузиазма.

Однако выбирать не приходилось:

— Ладно, договорились. Найди мне адрес этого господина…

— Хорошо, Теодор. Обязательно.

Судя по тому, с каким трудом удалось Гейне одолеть очередной приступ кашля, гостю следовало заканчивать затянувшуюся беседу.

— Да, вот еще что… Генрих, я прочитал по-немецки твои «Романсеро». Великолепно!

— Тебе действительно понравилось?

— Хочешь, я попробую перевести этот сборник на русский язык?

— О чем ты спрашиваешь, конечно!

— Возможно, мы издадим его в Петербурге или в Москве. Конечно же, с предисловием автора…

— Искуситель… Конечно же переводи! Когда-то это у тебя неплохо получалось.

Уже прощаясь и предупредив хозяина о том, что заглянет к нему еще раз перед самым отъездом, Федор Иванович показал взглядом на немецкую Библию в кожаном переплете, лежавшую возле изголовья больного:

— Неужели ты опять вернулся в лоно церкви, Генрих?

— Вовсе нет, Теодор. Но я возвратился к Богу, подобно блудному сыну — после того как половину жизни пас свиней у гегельянцев…

Дворец, возле которого Федор Иванович вышел из коляски, раньше принадлежал Талейрану.

Теперь его хозяйкой была княгиня Дарья Христофоровна Ливен — сестра покойного шефа жандармского корпуса и вдова высокопоставленного дипломата, еще несколько десятилетий назад связавшая свою судьбу с российскими секретными службами.

Как написал один острослов, светский модный салон того времени — это человек, чаще всего женщина, и адрес.

Обыкновение принимать гостей в определенный день недели между двумя и семью часами пополудни привилось в дамском обществе Парижа только при Июльской монархии, и с того времени салон княгини Ливен заключал в себе два совершенно различных мира.

Многочисленные вечерние гости его были публикой очень шумной и легкомысленной. Напротив, от четырех до шести часов Дарья Христофоровна принимала у себя людей серьезных — женщин среди них было мало, преобладали политики, дипломаты, военные и литераторы. Завсегдатаями салона считались, например, австрийский посол фон Гюбнер, министр внутренних дел граф Шарль де Ремюза, герцог Омальский — четвертый сын покойного Луи Филиппа, и даже председатель Законодательного корпуса Морни, единоутробный брат тогдашнего французского императора.

Из Парижа княгиня выезжала редко, так что за исключением летних месяцев ее салон принимал посетителей постоянно, а иные завсегдатаи бывали у нее каждый день. Приглашая гостей на вечера, она очень старалась, чтобы в число их попадали не только те люди, которых хотела бы видеть у себя она сама — но и те, кто мог быть интересен русскому правительству.

При этом, впрочем, не было никакой возможности избавиться от необходимости принимать у себя нескончаемый ряд докучных посетителей, которых следовало приглашать исключительно ради соблюдения приличий. Чтобы подобная публика не переполняла гостиную, княгиня принимала их по очереди, мелкими порциями, в течение всей зимы — и оттого надежда быть приглашенным, сбывавшаяся далеко не всегда, сообщала ее вечерам в глазах представителей парижского высшего света дополнительную притягательность.

Между прочим, посол Николай Дмитриевич Киселев жил в Париже намного скромнее — да и вообще поговаривали, что по-настоящему представляет интересы России во Франции не он, а именно престарелая княгиня…

В нынешний приезд Федору Ивановичу посчастливилось застать один из последних приемов в салоне княгини Ливен — вообще-то, светский сезон в Париже продолжался от декабря до Пасхи. Сезон этот делился на две части: до Великого поста и во время него. До поста свет французской столицы был занят танцами, светскими и благотворительными балами, а также костюмированными представлениями по случаю масленицы. Во время поста танцевали меньше и больше слушали музыку.

В течение мая светское общество покидало столицу, и тому, кто не хотел менять привычный образ жизни с наступлением лета, приходилось перебираться в Лондон — англичане, в противоположность французам, проводили зиму в поместьях, развлекаясь псовой охотой, а с наступлением первых теплых дней возвращались в свою столицу. Большинство же аристократов и высших сановников уезжало в свои замки или загородные дома и с удовольствием приступало к игре в поселян — для того в основном, чтобы после непродолжительного отсутствия воспевать прелести сельской жизни. Летняя миграция носила всеобщий характер, так что в Париже, по меткому замечанию одного из газетчиков, не оставалось никого, кроме пэров, пролетариев и провинциалов, приехавших полюбоваться достопримечательностями столицы Франции.

Модный молодой человек, например, и помыслить не мог бы о том, чтобы показаться в Париже в июле или даже в сентябре. Доходило до того, что беднягам, которые по причинам экономическим не имели возможности уехать в имение, за границу, на лечебные воды или развлечь себя купанием в море, оставался один-единственный выход — отъезд симулировать. Приличия предписывали с утра до вечера сидеть дома, не показывая носа на улицу, выходить только под покровом ночи, а встретив знакомого, делать вид, что ты его не знаешь. Октябрь по традиции посвящался охоте, так что в Париж светское общество начинало возвращаться лишь в ноябре.

Княгине Ливен подобное положение вещей причиняло нестерпимые муки. Она чувствовала себя счастливой лишь в своем парижском доме, в самом центре жизни светской и политической, питала нескрываемое отвращение к существованию за городом — но тем не менее покидала Париж, спасаясь от одиночества, которого боялась еще больше, чем зелени полей.

Разумеется, среди прочих заметных фигур усердно посещал салон Дарьи Христофоровны и российский посол — однако расположением хозяйки он не пользовался.

— Ваш Киселев — законченный дурак… — заявила она Тютчеву на первой же встрече. При этом она, если быть точным, употребила куда более грубое и совсем непечатное французское выражение, которое Федору Ивановичу еще ни разу не приходилось слышать из дамских уст. — Они вместе с канцлером Нессельроде, окончательно выжившим из ума, постоянно втягивают государя в какие-то нелепые истории! Чего стоила только вся эта возня с титулованием Наполеона III — то ли брат мой, то ли друг мой… Ну скажите на милость, большая ли разница, каким образом русский император станет в письме обращаться к французскому императору? А ведь из-за нее в позапрошлом году едва уже войны не случилось… — Найдя в лице Федора Ивановича благодарного и внимательного слушателя, княгиня не особенно стеснялась в выражениях. — Граф Нессельроде с каким-то поистине ослиным упорством убеждает государя нашего в вечной преданности англичан и австрийцев. Он докладывает, будто нынешняя Европа слаба и оттого неспособна к объединению, что вот-вот все придет в полный порядок, а в результате — конфуз за конфузом… Скажите, правда ли, что фельдмаршал Паскевич после одного из недавних смотров гвардии в Красном Селе кричал при иностранных дипломатах: «А ну-ка подавайте сюда Европу! Мы от нее места мокрого не оставим…»?

— Мне об этом случае тоже рассказывали.

— Ох, умеет же все-таки наш государь окружать себя полными идиотами…

Впрочем, сегодня, в присутствии посторонних людей, княгиня Ливен вела себя так, как и подобает стареющей светской львице, — со всеми держалась с изысканной простотой и была обходительна донельзя.

— Пойдемте я вас представлю…

Гостей было немного, человек десять-двенадцать в общей сложности. Отрекомендовав им Федора Ивановича в качестве своего дальнего родственника из России, ненадолго приехавшего в Париж по служебным делам, хозяйка распорядилась подать ему чая с пирожными.

— Угощайтесь, мой друг… Николай Дмитриевич обещал скоро быть.

В ожидании посла Тютчев взял поданную лакеем чашку и прислушался к беседе, которую вели между собой офицер французского флота, некая дама и господин средних лет, говоривший с отчетливым бельгийским акцентом.

— Светского общества в столице больше нет, — утверждал этот господин. — Оно безвозвратно исчезло, то общество, какое существовало при старом порядке, и вместе с ним забывается подлинное умение жить, рассуждать о чем-либо прекрасном, шутить…

— Вы совершенно правы… — вздохнула его собеседница с таким видом, будто и на самом деле могла помнить парижскую аристократию, собиравшуюся, к примеру, до революции в салоне мадам де Сталь.

— Всему причиной появившееся в последние годы обыкновение приглашать три сотни гостей по самому ничтожному поводу, — поддержал ее моряк.

— Деньги! Деньги — вот зло, которое убивает приличия…

Николай Дмитриевич Киселев появился среди гостей, когда темой обсуждения стали уже итоги сезона в итальянской опере. Все единодушно сошлись на том, что театральное искусство находится в полном упадке и что значительно более удовольствия можно получить, посещая любительские спектакли в особняке графа Жюля де Кастеллана, нежели от игры так называемых профессиональных актеров.

Раскланявшись со всеми присутствующими, поцеловав руки дамам и сделав несколько дежурных комплиментов, Николай Дмитриевич в конце концов добрался и до Тютчева.

— Вы еще не успели соскучиться в этом паноптикуме? — понизив голос, поинтересовался он.

Он был похож на постаревшего Евгения Онегина, и Федор Иванович вспомнил, что когда-то молодой дипломат Киселев действительно поддерживал приятельские отношения с поэтом Пушкиным.

— Нет, что вы, ваше превосходительство… очень интересно послушать, чем теперь дышит Париж.

— И чем же он теперь, по-вашему, дышит? — снисходительно улыбнулся посол.

— Друг мой, чтобы судить о речах, произносимых французами, мало знать, к какой партии они принадлежат, — очень кстати вмешалась в разговор подошедшая княгиня. — Надо еще учитывать, какую позицию занимали они до Июльской революции, были ли они в оппозиции — и если были, то по какой причине. Кроме того, надо попытаться выяснить, какие обстоятельства вынудили их встать на сторону нового императора, в полной ли мере они ему привержены или же разделяют официальное мнение правительства только по определенным вопросам. — Дарья Христофоровна многозначительно посмотрела на Киселева, которому, собственно, и предназначалась эта сентенция, после чего предложила: — Господа, вы еще не видели моих новых гобеленов? Пойдемте я покажу… великолепная работа!

Гобелены действительно стоили того, чтобы ими полюбоваться. Однако, поднявшись по лестнице вслед за хозяйкой, ни посол, ни Федор Иванович не стали тратить время на обсуждение качества нити и красок.

— Я прочитал ваш доклад… — сообщил Киселев. — В нем достаточно много разумного.

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

— Не стоит. Думаете, мне и самому не понятно — вопрос о Святых местах, как, впрочем, и все, что к нему относится, не имеет никакого действительного значения, и весь этот Восточный вопрос, возбуждающий столько шума, послужил французскому правительству лишь средством расстроить континентальный союз, который в течение почти полувека парализовал Францию. Да, я понимаю, наконец представилась возможность посеять раздор в могущественной коалиции, некогда разгромившей Бонапарта, и его племянник схватился за это обеими руками. Нынешнему императору очень выгоден миф, будто Россия стремится к расчленению Турецкой империи. Это неверно — война будет вестись не за Турцию, а против нас.

— Каково бы ни было ее происхождение, эта война станет, по существу, вторжением в Россию с Запада, — кивнул Федор Иванович, обрадованный пониманием со стороны посла.

— Без сомнения, Наполеон III ищет войны и хватается за все поводы к ссоре, даже самые ничтожные и искусственно создаваемые, — продолжил Киселев. — Очевидно, ему не дают покоя военные лавры гениального дядюшки…

— Наполеон III — упорный честолюбец и властолюбец, абсолютно лишенный каких-либо моральных сдержек в стремлении к основным своим целям, — напомнила княгиня Ливен. — Он без малейшего труда и раздумья пойдет на любой самый бессовестный обман, на самое обильное кровопролитие, на самую явную и наглую демагогию, если она в данный момент полезна для него, и не задумается пустить в ход все средства полицейского террора и военной репрессии… Однако он вовсе не глуп, осторожен и расчетлив, в этом нет никакого сомнения.

— Более того, французский император понимает, что одна лишь война могла бы не только длительно охладить революционные настроения его подданных, но и окончательно привязать к нему армию, покрыть славой новую империю и надолго упрочить династию.

Федор Иванович был полностью согласен с подобными выводами, однако позволил себе пойти еще дальше:

— Но для этого война должна быть удачной. А в какой же войне у французов больше шансов на выигрыш, как не в такой, где в тесном союзе с ними выступят англичане? И такой войной, где Англия непременно примет участие, может быть только война против России. И таким вопросом, на котором можно было привлечь на свою сторону против нас не только Англию, но и Австрию, безусловно, может быть только Восточный вопрос.

— Ну вот, опять вы о своем! — отмахнулся Киселев. — Наслушались небось рассказов Дарьи Христофоровны? Союз Англии и Франции совершенно немыслим. Никогда не будет и не может быть союза между королевой Викторией и племянником ее старого ненавистника — Наполеона Бонапарта…

— Однако же, — вмешалась княгиня, очевидно задетая последним замечанием посла за живое, — вопреки вашим предположениям, Англия признала полностью за Наполеоном III его императорский титул со всеми подробностями, и в парламенте решено даже и не пускаться в обсуждение этого вопроса, При этом англичане через лорда Пальмерстона, эту старую лисицу, внушили государю, будто не доверяют Наполеону III и до смерти боятся французского нашествия. И государь поверил, будто Англия боится Наполеона III, а тот ненавидит Англию — и никогда между ними союзу не бывать…

— Так оно и есть, — продолжал упорствовать Киселев.

— Не слишком ли скоро забыт вами инцидент сорок девятого года?

Напоминание княгини Ливен заставило Николая Дмитриевича поморщиться:

— Помилосердствуйте, Дарья Христофоровна…

Суть событий, о которых зашла речь, заключалась в следующем.

Более тысячи венгров и поляков, принимавших участие в неудачном восстании, укрылись после разгрома в Турции, и государь велел канцлеру Нессельроде немедленно написать грозную ноту Порте с требованием их выдачи России и Австрии. Одновременно он послал султану личное письмо подобного же содержания. Султан обратился за советом к британскому и французскому посланникам — оба решительно посоветовали отказать… Мало того, английская и французская эскадры приблизились к Дарданеллам. Разумеется, это было лишь демонстрацией — в тот момент ни царь, ни, подавно, шедшая за ним Австрия не собирались вовсе воевать, однако бежавших в Турцию революционеров султан так и не выдал, одержав, по сути, первую дипломатическую победу над Россией.

— Сударь мой, неужели мнимая сдержанность английского кабинета все еще держит вас в обманчивом сознании безопасности? — продолжала атаковать посла княгиня. — Неужели вы не помните, как вскоре после провозглашения империи во Франции в Париж прибыл лондонский лорд-мэр в сопровождении именитых представителей лондонского Сити? Лорд-мэр вручил тогда Наполеону III адрес, составленный в самых теплых и почтительных выражениях, с благодарностью за «восстановление порядка» во Франции и с пожеланиями всяких успехов.

— Формальность… Стоит ли обращать внимание на петицию каких-то английских торговцев?

— А вот мне с достоверностью сообщают, что эта внушительная демонстрация укрепила в Наполеоне III окончательную уверенность, что Англия не оставит его на полдороге в разгорающейся схватке с Россией!

…Услышанное в доме княгини Ливен подтвердило худшие опасения Федора Ивановича.

Военачальники и дипломаты в Петербурге, планируя победоносную турецкую кампанию и размышляя о шансах благополучно занять Константинополь, неизбежно приходили к заключению, что это мыслимо осуществить лишь при условии полной внезапности нападения. Если начать спешно и специально вооружать для этой цели Черноморский флот, то из этого ничего не выйдет хорошего — английский адмирал, крейсирующий в Архипелаге, узнает об этих экстренных вооружениях раньше, чем русские отплывут для захвата Босфора…

Из Одессы известия за двое суток доходят до Константинополя, а уж оттуда в три или четыре дня на Мальту — так что наши войска, явившиеся к проливам, встретят отпор как со стороны турок, так и со стороны англичан. Впрочем, военная сторона подготовки морского десанта и переброски армии через Балканы, при всей ее важности, стояла пока на второй очереди. Прежде всего следовало решить основную дипломатическую проблему: как обезопасить себя от Англии, которая, по мнению канцлера Нессельроде, одна только и способна была защитить разлагающуюся Турцию?

Австрия и Пруссия считались покорными, хотя и не слишком надежными союзниками, так что можно было рассчитывать по крайней мере на их нейтралитет, а Наполеон III, как полагали в ближайшем окружении государя, поостережется всерьез начать борьбу с русским царем и рисковать своим и без того еще шатким троном.

Значит, остается Британия.

Однако же канцлер Нессельроде пребывал в полной уверенности, что если сговориться с ней насчет раздела военной добычи, то проливы и Балканы достанутся России. Тем более что после падения прежнего министерства главой английского правительства стал лорд Эбердин, вполне, кажется, разделявший русские проекты относительно будущего наследства европейского «больного» — Турции.

Лондону был уже предоставлен и план решения Восточного вопроса: Дунайские княжества, Сербия, а также Болгария образуют самостоятельные государства под протекторатом России, что же касается Египта и острова Крит, то они становятся владением британской короны.

Интересы французов в расчет совершенно не принимались.

И вот сейчас, когда русская армия и русский флот уже начали операции против турок, стало окончательно ясно, что все эти расчеты были ошибочны…

Откровенно говоря, Федору Ивановичу никогда не нравился Берлин. Этот высокомерный и совсем не уютный город напоминал ему провинциальную казарму, кое-как приспособленную для проживания гражданского населения…

Зато кофе и булочки здесь подавали отменные.

Федор Иванович отставил чашку, в очередной раз посмотрел на часы и вновь принялся изучать свежий номер «Прусского еженедельника».

— Господи, уже четверть пятого…

Немецкие газеты в большинстве своем казались ему скучными до зевоты, однако же отпечатаны были добротными красками на хорошей бумаге и с точки зрения вдумчивого читателя содержали много полезной информации:

АБД-ЭЛЬ-КАДЕР (Абд аль-Кадир) Сиди эль-Хаджи Удед-Магиддин (1808–1883) — эмир, предводитель восстания алжирских племен. Выдающийся полководец, впервые в истории Алжира сформировавший, обучивший и вооруживший по европейскому образцу регулярную армию. С 1832 по 1847 г. с переменным успехом вел войну с французскими войсками, потерпел поражение и сдался в плен. После освобождения в 1852 г. путешествовал по арабскому миру, неоднократно публично выступал защитником христиан, преследуемых на мусульманском Востоке.

АРМАНСПЕРГ Иосиф Людвиг (1787–1853) — граф, видный баварский политический деятель, президент регентства в Греции. В 1813 и 1816 г. был гражданским комиссаром в баварской армии, затем директором Рейнского округа и депутатом от умеренной либеральной оппозиции. При короле Людвиге I стал пожизненным государственным советником, министром внутренних дел, министром финансов и иностранных дел. В качестве президента регентства, а затем государственного канцлера с 1833 по 1837 г. состоял при молодом греческом короле Оттоне, последовательно проводя антирусскую политику.

БАКУНИН Михаил Александрович (1814–1876) — деятель российского и международного революционного движения, теоретик анархизма, один из идеологов революционного народничества. Изучал в Германии философию, за революционные убеждения высылался из Швейцарии и из Франции. В 1848–1849 гг. руководил восстаниями в Праге и Дрездене, а также в Лионе (1870) и Болонье (1874). В 1851 г. выдан австрийскими властями России, шесть лет провел в заключении, был отправлен на поселение в Сибирь, откуда бежал через Японию и США в Лондон. Организатор «Альянса социалистической демократии», в 1864 г. вступил в 1-й Интернационал, откуда исключен за раскольническую деятельность.

БЕНКЕНДОРФ Александр Христофорович (1783–1844) — граф, генерал-адъютант. Впервые отличился в 1803 г. при взятии Гянджи и в делах с лезгинами, участвовал в турецких войнах и в Отечественной войне с Наполеоном, во время заграничного похода русской армии блестяще командовал кавалерийским летучим отрядом. Награжден многими русскими и иностранными орденами за храбрость. С 1826 г. до своей смерти состоял шефом жандармов, командующим Императорской Главной квартирой и начальником Третьего отделения собственной Его Величества канцелярии — русской политической полиции.

БУЛГАРИН Фаддей Венедиктович (1789–1859) — русский писатель, издатель и журналист польского происхождения, действительный статский советник. По окончании кадетского корпуса выпущен в уланы и за отличие в бою под Фридландом был награжден орденом. По заданию русской военной разведки служил в армии Наполеона, получил звание капитана и орден Почетного легиона. После войны продолжил негласное сотрудничество с политической полицией, был восстановлен в чинах и званиях. Автор множества популярных в свое время романов и воспоминаний, расходившихся огромными тиражами, основоположник ряда направлений газетной журналистики.

БУТЕНЕВ Аполлинарий Петрович (1787–1866) — выдающийся и успешный русский дипломат, член Государственного совета, действительный тайный советник, кавалер множества орденов. Сын небогатого калужского помещика, получил домашнее образование. В 1804 г. зачислен на дипломатическую службу; занимался сношениями с Востоком и государствами Южной Европы. С некоторыми перерывами в период 1816–1842 гг. был секретарем посольства, поверенным в делах, а затем и послом в Константинополе. Во время русско-турецкой войны управлял походной канцелярией министра иностранных дел. В 1843–1855 гг. — чрезвычайный посланник и полномочный министр при дворах Римском и Тосканском. В 1856–1858 гг. — вновь посланник в Турции.

ВИЛЬГЕЛЬМ I Германский (1797–1888) — принц Прусский, принц-регент (1858–1861), прусский король (1861–1888) и германский император (1871–1888). Профессионально занимался военным делом, за участие в боях против Бонапарта заслужил железный крест и русский орден Св. Георгия. Во время революции 1848 г. настаивал на беспощадном подавлении беспорядков. Был избран депутатом прусского национального собрания, затем назначен главнокомандующим действующей армией, губернатором Рейнской провинции и Вестфалии. Кроме того, принял звание гроссмейстера всех прусских масонских лож. В 1866 г. разгромил Австрию, в 1871 г. — Францию, завершил объединение Германии в империю. Пережил несколько покушений.

ГАГАРИН Иван Сергеевич (1814–1882) — князь. После короткой дипломатической службы в 1843 г. оставил Россию, перешел в католичество и поступил в Орден иезуитов. Поддерживал сношения с Герценом, устроил в Париже славянскую библиотеку. С 1857 г. издавал в Париже периодический журнал религиозной и философской направленности, ориентированный на русского читателя. Несправедливо подозревался в авторстве анонимных писем, приведших к роковой дуэли Пушкина, — впрочем, обвинения в политическом шпионаже против России были значительно более обоснованными.

ГАНКА Вацлав (1791–1861) — выдающийся чешский писатель и общественный деятель, выступал своеобразным символом идеи «всеславянства», был последовательным сторонником объединения славян под покровительством России. Чтобы доказать, что чешский народ имеет богатую и славную историю, создал знаменитую «Краледворскую рукопись» — сборник текстов на старочешском языке, оказавшийся впоследствии одной из лучших литературных мистификаций XIX в.

ГЕЙНЕ Генрих (1797–1856) — выдающийся немецкий поэт, публицист, критик. В университете предпочитал занятиям на юридическом факультете философские лекции Гегеля. В поэзии тонко уловил склад и певучую интонацию немецкой народной лирики, избавив ее от архаизмов и длиннот, а также соединив с идеями политического и социального освобождения. С 1831 г. и до смерти, находясь в политической эмиграции, проповедовал радикальные доктрины французских социалистов, что не мешало ему получать секретную стипендию от русского правительства. В революционных событиях 1848 г. не участвовал по состоянию здоровья.

ГЕРЦЕН Александр Иванович (1812–1870) — российский революционер, писатель, философ, автор биографического сочинения «Былое и думы». Внебрачный сын богатого помещика, окончил Московский университет, где вместе с Н. П. Огаревым возглавлял революционный кружок. Шесть лет провел в ссылке, по возвращении свободно проживал Москве и в Петербурге, печатался под псевдонимом Искандер. С 1847 г. в эмиграции после поражения европейских революций разработал теорию «русского социализма», став одним из основоположников народничества. Основал в Лондоне Вольную русскую типографию, обличая самодержавие посредством газеты «Колокол», вел революционную пропаганду, требовал освобождения крестьян с землей. Умер в Париже, похоронен в Ницце.

ГОРЧАКОВ Александр Михайлович (1798–1883) — лицеист, светлейший князь, канцлер, почетный член Петербургской Академии наук. С 1817 г. на зарубежной дипломатической службе, в 1856–1882 гг. министр иностранных дел. Блестяще отстаивал средствами публичной и тайной дипломатии позиции и интересы России, ослабленной поражением в Крымской войне, впоследствии добился отмены ограничительных статей Парижского мирного договора 1856 г. Участник создания «Союза трех императоров», обеспечил нейтралитет европейских держав в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Провел реформу дипломатического ведомства.

ГРЕЧ Николай Иванович (1787–1867) — журналист, филолог и педагог. Учился в юнкерской школе, литературной и издательской деятельностью занялся в 1805 г., активно и успешно способствовал развитию начального образования в России, написал несколько удачных учебников и не слишком удачных романов. С 1812 г. на государственную субсидию издавал альманах «Сын Отечества», объединившийся впоследствии с «Северной Пчелой» Фаддея Булгарина. Пятнадцать лет прослужил в Министерстве внутренних дел и в Министерстве финансов, выполняя особые поручения за границей даже после официальной отставки.

ГРИБОЕДОВ Александр Сергеевич (1790 (1795?)-1829) — дипломат, великий русский драматург, автор «Горя от ума», ряда блестящих поэтических произведений и великолепных вальсов. Добровольцем участвовал в Отечественной войне 1812 года, несколько лет прослужил в кавалерии, затем перешел на дипломатическую службу, неоднократно и успешно отстаивая интересы Российской империи на Востоке. Активно участвовал в заговоре декабристов и лишь при содействии явных и тайных покровителей избежал привлечения к суду. Погиб от рук религиозных фанатиков в Персии при погроме дипломатической миссии.

ДЖЕФФЕРСОН Томас (1743–1826) — третий президент США, видный деятель американской революции и войны за независимость, выдающийся политический деятель, дипломат и философ. Плантатор, рабовладелец, сторонник отделения церкви от государства. Был главой комитета по созданию Декларации независимости, основал Библиотеку конгресса США и Университет Виргинии. Изображен на купюре в два доллара и на пятицентовой монете.

ЗАВАЛИШИН Дмитрий Иринархович (1804–1892) — декабрист, географ, литератор. С семнадцати лет состоял при Морском корпусе преподавателем астрономии, высшей математики, механики, высшей теории морского искусства, морской тактики и проч. Участник кругосветной экспедиции под командованием адмирала Лазарева. Автор поданной императору аналитической записки по вопросам европейской внешней политики, а также проекта преобразования русско-американских колоний, по которому к России должна была быть присоединена и часть Калифорнии. Как активный член тайных обществ, после событий 14 декабря 1825 г. был сослан в Сибирь, откуда вернулся только в 1856 г.

ИПСИЛАНТИ Александр Константинович (1792–1828) — генерал-майор русской службы. Герой Отечественной войны, в бою под Дрезденом потерял руку. В марте 1820 г., мечтая видеть Грецию свободной республикой, возглавил вооруженное восстание греков против османского ига. Был отлучен Константинопольским патриархом от церкви, потерпел сокрушительное поражение от турецких войск, после чего провел четыре года в австрийской тюрьме. Освобожден по личному ходатайству императора Николая I.

КАПОДИСТРИЯ Иоанн (1776–1831) — граф. Родился на острове Корфу в старинной аристократической семье. Учился в Италии, в Падуанском университете. В 1803–1806 гг. занимал пост государственного секретаря первой в современной греческой истории Республики Семи Соединенных Островов. С 1809 г. — на российской дипломатической службе, с 1815 по 1822 г. — статс-секретарь, фактический руководитель внешнеполитического ведомства. От имени России подписал Парижский мирный договор, официально закрепивший итоги Отечественной войны. Автор «Записки о нынешнем состоянии греков» (1811) и «Соображения о способах улучшения участи греков» (1819). В 1827 г. был избран президентом Греции и через несколько лет был заколот наемными убийцами.

КАТАКАЗИ Гавриил Антонович (1794–1867) — известный русский дипломат греческого происхождения, действительный тайный советник, сенатор. Дипломатическую службу начал в 1815 г. в качестве сверхштатного сотрудника посольства в Константинополе, в 1826 г. был включен в состав комиссии по определению требований России к Оттоманской Порте. Участвовал наблюдателем в морском сражении при Наварине. С 1833 г. — полномочный посланник при дворе первого греческого короля Оттона.

КАЦОНИС Александр (1804–?) — русский подданный, младший сын героя греческого народа Ламброса Кацониса. В 1819 г. стал офицером Мингрельского пехотного полка, затем перевелся в Санкт-Петербург, в драгуны. По официальной версии, в 1827 г. уволился из армии и переехал в провинцию, где долгое время состоял на гражданской службе. Отличился в ходе Крымской войны и был награжден орденом Св. Анны 2-й степени. В 1854 г. стал предводителем дворянства Симферопольского уезда.

КИСЕЛЕВ Николай Дмитриевич (1800–1869) — тайный советник, дипломат. В молодости дружил с поэтами Пушкиным и Языковым, с 1844 по 1854 г. был назначен сначала посланником, а затем полномочным послом в Париже. Перед началом Крымской войны отозван из Франции, а затем заменен в этой должности старшим братом, П. Д. Киселевым. Много лет прослужил послом при папском дворе и при короле Италии. В 1865 г. получил право принять после смерти старшего брата его герб и графский титул.

КИСЕЛЕВ Павел Дмитриевич (1788–1872) — граф, флигель-адъютант, участник Бородинского сражения. Во время русско-турецкой войны руководил штабом 2-й армии, затем был назначен губернатором дунайских княжеств Валахия и Молдавия. Умнейший человек своего времени, автор проектов освобождения крестьян и реформы управления государственными крестьянами, министр государственных имуществ, член Государственного совета и секретного комитета по крестьянскому делу. В 1856 г. попал в немилость и был отправлен послом в Париж, где проработал более пяти лет.

ЛАЗАРЕВ Михаил Петрович (1788–1851) — русский флотоводец и мореплаватель, адмирал. Поступив в Петербургский морской кадетский корпус, более четырех лет стажировался на английском флоте, затем служил на Балтике, участвовал в войне со шведами и в Отечественной войне. Отличился в баталии при Наварине, руководил блокадой Дарданелл, командовал русской эскадрой, а затем Черноморским флотом, был военным губернатором Севастополя и Николаева. При нем было проведено коренное переустройство портов, крепости оснащены новейшими системами артиллерии, получил развитие паровой флот.

ЛИВЕН Дарья (Доротея) Христофоровна (1785–1857) — светлейшая княгиня, урожд. Бенкендорф, сестра первого шефа жандармов. По окончании Смольного института вышла замуж за графа, впоследствии князя, Ливена, занимавшего видные дипломатические посты. Состояла в любовной связи с австрийским канцлером Меттернихом, с французским премьер-министром Гизо и с британским министром иностранных дел лордом Каннингом. По личному приглашению императора Александра I участвовала в Аахенском и Венском конгрессах. Ее салоны в Лондоне, а позднее в Париже, где она поселилась после смерти двух младших сыновей и мужа, посещали видные государственные деятели, политики, историки, писатели, что весьма способствовало ее деятельности как тайного агента русской разведывательной службы.

МАЛЬЦОВ Иван Сергеевич (1807–1880) — сенатор, действительный тайный советник, сын богатого землевладельца и крупнейший промышленник своего времени. Участвовал в литературном кружке любомудров, печатался в «Московском вестнике». В 1828 г. основал первое в Петербурге текстильное предприятие — Сампсониевскую мануфактуру, в зрелые годы внес неоценимый вклад в развитие стекольного и хрустального производства во Владимирской губернии (Гусь-Хрустальный). Наряду с этим состоял и на государственной службе; участвуя в персидской миссии А. С. Грибоедова, оказался единственным ее сотрудником, спасшимся от рук религиозных фанатиков. Долгое время прожил за границей, выполняя секретные дипломатические поручения.

МАНТЕЙФЕЛЬ Отто Теодор фон (1805–1882) — прусский государственный деятель, министр-президент. На Соединенном ландтаге 1847 г. выступил энергичным поборником бюрократического строя против либеральных притязаний, занял пост министра внутренних дел и принимал участие в сочинении прусской конституции. Позже сам сообщил палатам постановление, отменявшее большую часть конституционных гарантий. В 1850 г. был назначен президентом Совета министров и министром иностранных дел; принимал участие в Парижском конгрессе 1856 г. С учреждением регентства Вильгельма Прусского получил отставку; был избран в палату депутатов, а затем стал членом палаты господ.

МАРКС Карл Генрих (1818–1883) — выдающийся немецкий философ, экономист, политический журналист, автор «Капитала». Родился в семье адвоката, получил юридическое образование. Его публикации сформировали основу коммунистического и социалистического движения — так называемого марксизма. В период революционных событий в Европе 1848–1849 гг. активно участвовал в работе международной организации «Союз коммунистов» и вместе с Энгельсом написал ее программу «Манифест Коммунистической партии». После поражения революции Маркс выехал в Париж, а затем в Лондон, где прожил до конца жизни. Был организатором и лидером 1-го Интернационала.

МЕТТЕРНИХ Клеменс (1773–1859) — австрийский государственный деятель, князь. Учился в Страсбургском университете, однако из-за кровавых событий французской революции вынужден был перебраться в Майнц, а затем бежать в Вену. Служил послом Австрии в Дрездене, Берлине, Париже, с 1809 г. — министр иностранных дел, с 1821 г. — канцлер. Председательствовал на Венском конгрессе 1815 г. Меттерних был убежден в необходимости подчинения интересов любого государства интересам системы государств в целом, т. е. являлся одним из основоположников европейской системы коллективной безопасности. Конец политическому влиянию Меттерниха положила революция 1848–1849 гг.

МИЦКЕВИЧ Адам (1798–1855) — выдающийся польский поэт и переводчик, активный националист, участник ряда антироссийских заговоров и выступлений. Первоначальное образование получил в закрытой католической школе, после окончания Виленского университета был определен служить учителем латинской словесности. С 1829 г. проживал в эмиграции, преподавал в различных учебных заведениях. Во время Крымской войны предложил свои услуги войскам англо-французской коалиции и скончался от холеры в Константинополе.

МОНЖЕЛА Максимилиан де (1759–1838) — граф, видный баварский политический деятель, с 1799 по 1817 г. премьер-министр Баварии. Сторонник просвещенного абсолютизма. Бескровно, за счет умелой дипломатической работы в период наполеоновских войн, почти вдвое увеличил территорию государства, превратив рядовое германское курфюршество во влиятельное королевство.

МУРАВЬЕВ-Карский Николай Николаевич (1794–1866) — генерал от инфантерии, член Государственного совета. Участник Отечественной войны и заграничных походов русской армии. Был одним из организаторов тайных обществ «Юношеское братство» и «Священная артель», затем отошел от декабристов. Много лет воевал на Кавказе, участвовал в русско-иранской и в нескольких русско-турецких войнах, а также в походе на Венгрию (1849). Выполнил ряд военно-дипломатических миссий на Балканах и в Средней Азии. Состоял в многолетней дружеской переписке со святителем Игнатием Брянчаниновым.

НАПОЛЕОН III Шарль Луи Бонапарт (1808–1873) — французский император, племянник Наполеона I. Ранние годы провел в Голландии и Швейцарии, получил домашнее образование, учился в военной школе. В 1830–1831 гг. принимал участие в революционном движении в Италии, направленном против австрийского господства, в 1836 г. попытался поднять вооруженный мятеж в Страсбурге, но был арестован и выслан в США. В 1840 г, тайно вернулся во Францию, поднял мятеж в Булони, был арестован и приговорен к пожизненному заключению. Совершил побег и с 1846 г. жил в Англии. Благодаря революции 1848 г. вернулся на родину, был избран депутатом Учредительного собрания, а затем президентом республики. В 1851 г. осуществил государственный переворот, установил диктатуру, фальсифицировал плебисцит и провозгласил себя императором. В 1854 г. вмешался в конфликт Турции с Россией, после чего Франция приняла участие в Крымской войне. Воевал также с Австрией; посылал войска в Мексику и в Италию. Буржуазные реформы Наполеона III способствовали экономическому прогрессу страны, однако после поражения Франции в войне с Пруссией монархия пала, сам император попал в плен, был интернирован и закончил жизнь в изгнании.

НЕССЕЛЬРОДЕ Карл Васильевич (1780–1862) — граф, русский государственный деятель, почетный член Петербургской академии наук. Отец его служил русским посланником в Лиссабоне, мать была еврейкой протестантского вероисповедания. Сам Нессельроде получил лишь берлинское гимназическое образование и до конца жизни не научился правильно говорить по-русски. Поступив на дипломатическую службу, подружился с Меттернихом, которого считал гениальным политиком и советам которого неизменно следовал до конца своей жизни, зачастую вопреки государственным интересам России. В 1816 г. Нессельроде был назначен управляющим иностранной коллегией, в 1844 г. стал государственным канцлером, а в 1856 г. был уволен в отставку как один из виновников дипломатической изоляции России во время Крымской войны.

ОТТОН I Фридрих Людовик, принц Отто Виттельсбахер (1815–1867) — младший сын баварского короля Людвига, первый король Греции. Вступил на престол в 1833 г., в 1834 г. перенес столицу в Афины, изгнал из нее всех мусульман и попытался восстановить древний архитектурный облик античного города. Искренне любил своих греческих подданных, однако не пользовался взаимностью: в 1843 г. под давлением народа вынужден был дать стране конституцию, а в 1862 г., после массовых революционных выступлений, добровольно покинул Грецию.

ОРЛОВ Алексей Федорович (1786–1861) — князь, русский государственный деятель, генерал от кавалерии, председатель Государственного совета и Кабинета министров. Незаконный сын одного из ближайших сподвижников Екатерины II. Отличился при Аустерлице и Бородино, а также при подавлении восстания декабристов, командуя конной гвардией. В 1844–1856 гг. — шеф жандармов, начальник Третьего отделения. Добился важных дипломатических побед, представляя Россию при подписании договоров с Турцией в 1829–1833 гг., а также на Парижском конгрессе 1856 г.

ОСТЕРМАН-ТОЛСТОЙ Александр Иванович (1770–1857) — граф, кавалер множества русских и иностранных орденов, генерал от инфантерии. Впервые отличился при суворовском штурме Измаила, командовал корпусом в Бородинском сражении, присутствовал на совете в Филях. Много раз ранен, в сражении при Кульме в 1813 г. потерял левую руку. В 1830 г. испросил высочайшего разрешения навсегда покинуть Россию. Много путешествовал по Востоку и по Европе, был военным советником у египетского паши на войне против Турции, а также у швейцарских повстанцев во время революции 1848–1849 гг. Умер и похоронен в Женеве.

ПАСКЕВИЧ Иван Федорович (1782–1856) — граф Эриванский, светлейший князь Варшавский, генерал-фельдмаршал, генерал-адъютант. Происходил из потомственных казаков. С 1806 по 1812 г. принимал участие в войне против турок, командовал небольшими отрядами, исполнял различные административные и дипломатические поручения. Отличился в Отечественную войну 1812 г. и в заграничных походах русской армии. По вступлении на престол императора Николая I был вызван в Санкт-Петербург для участия в суде над декабристами. С 1826 г. успешно командовал войсками на Кавказе и в Малой Азии, много раз громил персов и турок. В 1831 г. усмирял польское восстание, в 1849 г. — восстание австрийских венгров. В 1854 г. был направлен в Дунайскую армию, но, фактически не приступив к командованию, был тяжело ранен и в дальнейших боевых действиях участия не принимал.

ТАЛЕЙРАН Перигор Шарль Морис (1754–1838) — князь, епископ Отенский, князь Беневентский, граф Дино, французский государственный деятель и дипломат, министр иностранных дел Франции при нескольких режимах. Получив духовное образование, принял сан священника, однако из-за пристрастия к азартным играм и алчности сменил сутану на карьеру светского политика. Был избран депутатом, затем в 1797 г. впервые назначен министром иностранных дел. Много лет шпионил в пользу Австрии, а с 1808 г. состоял в тайных сношениях и с русским двором. При делимитации европейских государственных границ за взятку включил порт Антверпен в состав Бельгии, однако из-за последующего скандала вынужден был уйти в последнюю отставку.

ТИРШ Фридрих Вильгельм (1784–1860) — профессор, ректор Мюнхенского университета, известный своим свободомыслием, ревностный филэллин. Создатель Греческого комитета в Баварии, поддерживавшего тесные связи с тайной патриотической организацией повстанцев «Филики Этерия» («Дружеское общество»), долгое время находившейся под российским влиянием.

ФАЛЛЬМЕРАЙЕР Якоб Филипп (1790–1861) — немецкий публицист и историк. После окончания Баварского университета преподавал историю и философию, затем посвятил себя изучению Востока. Неоднократно выезжал в научные экспедиции, опубликовал популярный трактат «История Трапезундского царства» и «Фрагменты из путешествия по Востоку», которые принесли ему европейскую славу. Услугами Фалльмерайера в разные периоды его жизни, а иногда одновременно пользовались баварская и прусская тайная полиция, русская и французская разведки.

ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ IV (1795–1861) — прусский король, брат первого императора объединенной Германии Вильгельма I. Революция 1848 г. не смогла преодолеть его антагонизм к любым формам представительного правления. В 1850 г. был вынужден созвать прусский национальный парламент, ограничив его королевской конституцией и лишив избирательных прав большинство подданных. В 1857 г. пережил приступ душевной болезни, и в 1858 г. регентом был объявлен его брат, принц Вильгельм Прусский.

ФУШЕ Жозеф (1759–1820) — герцог Отрантский, французский политический и государственный деятель. Получил духовное образование, имел адвокатскую практику. В 1792 г. был избран в Конвент, поддержал решение о казни Людовика XVI. В качестве комиссара Конвента крайне жестоко подавлял выступления народных масс в департаментах Франции, некоторое время служил на дипломатических постах, был одним из руководителей термидорианского переворота, затем примкнул к Бонапарту. С 1799 по 1815 г. с некоторыми перерывами руководил Министерством внутренних дел и французской полицией.

ХОМЯКОВ Алексей Степанович (1804–1860) — русский религиозный философ, публицист и поэт, один из основоположников славянофильства. Получил отменное домашнее образование, служил в кирасирском полку, затем поступил в Московский университет, сдав экзамен на степень кандидата математических наук. В событиях 14 декабря 1825 г. не участвовал. Почитая для себя долгом чести защиту порабощенных славянских народов, записался добровольцем на войну с турками и за отличие в боях был награжден орденом. Впоследствии выступил с учением о «соборности», характеризующим природу не только христианской церкви, но и процессов познания и творчества, человека и общества. В русской крестьянской общине видел одну из важнейших особенностей развития России, а в православии — единственный источник просвещения на Руси. До конца жизни последовательно и непримиримо выступал против «чужеродных» начал западной цивилизации.

ЧААДАЕВ Петр Яковлевич (1794–1856) — русский мыслитель и публицист, автор «Философических писем», в которых развивалась пессимистическая концепция прошлой и современной ему истории России как наследницы так называемого «византизма». Противник крепостничества, обличитель политических, социальных и нравственных пороков русского привилегированного общества. Высочайше был объявлен сумасшедшим и вполне благополучно дожил до преклонного возраста.

ШЕЛЛИНГ Фридрих Вильгельм (1775–1854) — немецкий философ. Ставил перед собой задачу последовательно раскрыть все этапы развития природы в направлении к высшей цели, которую он представлял как форму бессознательной жизни разума. Полагал, что именно в художественном гении разрешается противоречие, непреодолимое никаким другим путем. Автор диалектического тезиса о свободе как осознанной необходимости. Философия Шеллинга оказала большое влияние на европейскую мысль XIX–XX вв., в том числе и на русскую культуру.

ШЕРЕМЕТЕВ Алексей Васильевич (1800–1857) — двоюродный брат Ф. И. Тютчева. По окончании Московского училища для колонновожатых (будущая Академия Генерального штаба) служил в драгунах и в гвардейской конной артиллерии. Член «Союза благоденствия» и Северного общества, не принимавший, впрочем, в их деятельности никакого участия. По собственному прошению был уволен в отставку штабс-капитаном в 1827 г.

ШТИБЕР Вильгельм Иоганн Карл Эдуард (1818–1882) — глава прусской политической полиции, доктор права. Начав карьеру адвокатом по уголовным делам, стяжав на этом поприще деньги, успех и славу, затем редактировал журнал «Полицейский вестник». Используя подлоги и провокации, организовал судебные процессы против группы участников Силезского восстания ткачей (1844) по обвинению их в «коммунистическом заговоре» и против Союза коммунистов. Созданная им система тотального военного и политического шпионажа способствовала победам Пруссии над Австрией и Францией. Автор книги «Коммунистические заговоры XIX в.», многолетний платный консультант русской и японской политической полиции. За выдающиеся заслуги на поприще разведки и контрразведки получил более двадцати германских и иностранных наград.

ЭНГЕЛЬС Фридрих (1820–1895) — выдающийся немецкий мыслитель, общественный деятель, один из основоположников марксизма. Имея незаконченное гимназическое образование, с 1839 г. печатался в изданиях революционного направления, служил в армии и какое-то время посещал лекции в Берлинском университете. Несколько лет прожил в Англии, успешно занимаясь коммерцией и сотрудничая с Карлом Марксом в качестве корреспондента его газеты. По возвращении вместе с Марксом создал Брюссельский коммунистический корреспондентский комитет, участвовал в организации Союза коммунистов и в написании Манифеста Коммунистической партии. В 1849 г. принял участие в вооруженном восстании, был вынужден вновь бежать в Англию. В своих печатных трудах много внимания уделял военной теории и философским проблемам естествознания, стал одним из руководителей 1-го Интернационала, подготовил к изданию «Капитал».

ЭНЗЕ Карл Август Варнгаген фон (1785–1858) — немецкий писатель и литературовед. Получив университетское образование, добровольно записался в армию и был ранен в битве с французами под Ваграмом. В знак протеста против участия Австрии в наполеоновском походе на Россию оставил службу и поселился в Берлине, однако в 1813 г. в чине капитана русской службы с боями прошел путь до Парижа. Тогда же были опубликованы его первые литературные произведения. В качестве сотрудника дипломатической миссии участвовал в Венском и Парижском конгрессах. По возвращении в Берлин посвятил себя литературной деятельности и укреплению русско-немецких культурных связей.