Всю следующую неделю по вечерам и в обеденный перерыв мама не выпускала из рук телефон. В «Курортной газете» очень много объявлений о квартирах, отелях, пансионатах, санаториях и домиках у моря.

Следующие десять дней пронеслись, как чайки над пляжем.

Каждый день я разбирала и снова собирала чемодан, просила маму послушать прогноз погоды на море и показывала подружкам во дворе фотографии пансионата.

Папа много работал.

По вечерам они с мамой прогуливались. Вокруг кружились тополиный пух, густой запах подувядшей сирени и папины мысли. Папа ел эскимо и волновался. «Понимаешь, с тех пор как я стал композитором, я ни разу не был в отпуске. А вдруг я так расслаблюсь, что потеряю форму?» — говорил он.

Мама целовала папу в нос и гладила по руке. «Тебе нужно отдохнуть… И подстричься».

Седьмого июля, в пятницу, мы положили в багажник такси три больших маминых чемодана, взяли в салон мой маленький чемодан и папин саквояж — и помахали рукой окнам квартиры. Папа тревожно прижимал к себе кожаную папку с нотами. В поезде он уселся с ней у окна и наконец успокоился.

Я залезла на верхнюю полку. Мы ехали в отдельном купе, и я могла перепрыгивать с одной полки на другую, словно мартышка с ветки на ветку. Мама ушла за чаем и ужином в вагон-ресторан. Папа закрыл глаза и, подперев голову руками, что-то мурлыкал.

— Ты слышишь? — спросил он.

Я слышала много всего. Но что именно слышал папа?

— Стук колес. Совсем как метроном. Такая простая бесконечная музыка.

«Раз-два-три» — стучали колеса, как будто билось сердце поезда. Папа достал из папки ноты и начал что-то записывать. К стуку добавились шелест бумаги и вздохи композитора.

Дверь открылась, и в купе, обгоняя проводницу и маму, вплыл поднос. Густые кудри пара вились над стаканами чая в гордых подстаканниках. Подмигивала хрусталем вазочка с тушеными баклажанами. Дышала теплом большая тарелка риса для папы. Свежо вздыхали нарезанные огурцы и помидоры. Тонко намекало о себе печенье с апельсиновым джемом и шоколадом.

Но мне совсем не хотелось есть. Я улеглась на своей полке с книгой и очень быстро уснула. А когда проснулась, за окном было уже зеленоватое утреннее небо. Рядом с поездом, искрясь, бежало море.

Пансионат «Морской» встретил нас красными дорожками и запахом кофе и пирожных. На холодных мраморных ступенях разлегся лабрадор цвета пломбира. Он пускал слюни — старенький был, наверное. Но при виде папы пес сел, вытянулся в струнку и приветственно гавкнул, будто признав в нем знаменитого музыканта. Папа кивнул в ответ, оставив у входа наш багаж.

Синяя, как море, бархатная стойка сияла от улыбки администратора. Он замахал нам рукой: «Аркадий! Дорогой Аркадий! Мы вас ждали!»

Чемоданы исчезли вместе с носильщиком и его высокой тележкой, похожей на золотую клетку. Паспорта распахнули страницы, сообщая о папе с мамой все, что требовалось. А я смотрела на море. Оно было совсем рядом, за колоннами крыльца, набережной и пляжем, и махало мне прямо как администратор. Нужно срочно искупаться!

Я шепнула маме, что ужас как хочу на пляж. «И я», — тоже шепотом ответила она. Еще бы, у нее в чемодане лежало шесть купальников!

Наш номер с видом на море был на третьем этаже. Он будто дразнился, показывая всем снаружи полукруглый балкон-язык. Кроме спальни родителей, там оказалась отдельная комната для меня. Совсем не детская, уютная, с голубыми обоями и шуршащими тяжелыми шторами. А еще — гостиная с тем самым балконом.

Мама принялась раскладывать вещи. Я переоделась в купальник и намазалась солнцезащитным кремом. А папа исчез.

На столе лежала записка, написанная нервным почерком:

«Ушел искать инструмент.

До встречи на ужине».

Вы замечали, что на море солнце садится раньше, чем в городе? В первый вечер нашего путешествия мы с мамой лежали у воды дольше всех: еще совсем белые и очень счастливые. «Как оладушки, которым надо поджариться», — сказала мама. Я вертелась с бока на бок, чтобы подрумяниться со всех сторон. И между делом бегала поплавать в море.

Ветра почти не было. Но лучи солнца падали под углом, как в тетради в косую линейку. Так что под водой мне удалось разглядеть только очертания мохнатых от водорослей камней, медузу и пару рыбок, блеснувших серебристыми спинками. Но они спасли этот морской день!

Галька на берегу еще совсем горячо кусала за пятки, когда в столовой начали стучать ножами и кастрюлями. Готовили ужин. Мы с мамой, а с нами за компанию головокружительный голод перебрались поближе к пансионату.

На балконе появился папа и замахал нам стопкой нотных листов. Похоже, он решил выбросить белый флаг и сдаться голоду и отпуску. На нем были короткие брюки и легкая рубашка. Он сиял так, что гуляющие на набережной подняли головы и заулыбались. А одна пухлая тетенька, в платье в горох и со взбитой, как молочный коктейль, прической, зачем-то помахала папе в ответ.

Я чуть не засмеялась, но мама строго посмотрела на меня и кивнула ей. Тетенька заметила это и поспешила нам навстречу, цокая каблуками по брусчатке.

— Какая прелесть, что вы приехали в «Морской»! Аркадий — настоящий талант. А вы просто прелесть! — затараторила она.

Я снова хотела засмеяться, но посмотрела на маму и только улыбнулась. Она поправляла влажные волосы, завитые ветром и морской водой. И если у тетеньки на голове взбили молочный коктейль, то у мамы — красиво выложили гречневую лапшу. (Ничего себе я проголодалась.)

— Простите, я не представилась! Лариса! Лариса Ауэрбах!

— Алла. Люда, — ответили мы с мамой.

— Вы же знаете, что в пансионате есть прелестный салон красоты? — продолжила горохово-молочная тетенька. — Приходите, мы будем вам очень рады. Сделаем стрижку, укладку или питательную маску. Или маникюр. Аркадию, вам… — она заговорщицки глянула на маму, — и вам, — (на меня). — Вы такая прелесть!

Какая же эта Лариса сладкая. Пожалуй, сегодня обойдусь без десерта.

В лифте мама рассматривала себя в зеркале, снова поправляла волосы и мечтательно вздыхала.

— Завтра же зайду в парикмахерскую.

В зеркале, будто на киноэкране, проплыла фотография с космическим аппаратом, поедающим головы женщин и завивающим волосы, — ее нам прислали в конверте вместе с приглашением в пансионат. Теперь мне казалось, что под этим аппаратом сидит моя мама.

— Ты и так самая красивая на свете, — сказала я и изо всех сил прижалась к ней.

Двери раздвинулись, и перед нами появился… лабрадор. Он кивнул и зашел в лифт, а мы переглянулась и хором сказали:

— Какая необычная собака.

В номере мы нашли папу. Рояль в фойе пансионата страшно расстроен, сообщил он. Папа сперва тоже расстроился. Но потом администратор шепнул ему, что в пансионате есть и другой инструмент. «Путь к нему вам покажет, — и администратор многозначительно поднял указательный палец, — сам господин Пленкин».

Папу попросили дождаться ужина. Или в крайнем случае утра.

Когда я научилась быстро и спокойно плавать не только брасом, но и на спине, папа купил мне первую настоящую подводную маску. Конечно, этот «аквариум» сильно давил на лицо. Зато с ним я столько всего увидела! Свою тень на песчаном дне, водоросли, разных рыб, извилины камней, крабов, ракушки. Как будто тебе показывают морской мир по телевизору. Только его можно еще и потрогать, если хватит сил нырнуть поглубже.

На второй день отпуска мы с папой встали очень рано и сразу побежали к морю. Мама еще спала, а мы уже были на пляже. Бросили тапки и полотенца и забрались в воду. Какая же красота! Я скучала по ней целый год и теперь не могла налюбоваться на тень волн на дне. Сеточка ряби качалась и разбегалась вокруг меня. Лучи просвечивали воду насквозь. Рядом, словно морской житель, плыл папа.

Потом мы сидели на берегу, пытаясь отдышаться, и делились впечатлениями.

— Я видела трех крабов и странную пивную банку.

— А я — какую-то большую плоскую рыбу и то, как ты пыталась смешно пронырнуть до дна. Надо вертикальнее нырять!

Папа меня очень любит, но иногда… Вот правда! Его так и разбирает меня покритиковать. Я ему сразу же напомнила, что вообще-то от такого я перестаю в себя верить. А он же сам знает, как это важно.

Папа кивнул и чуть наморщил лоб.

Но вернемся к морю.

К нам пришла мама. Следом появился директор пансионата. В сверкающих лаковых ботинках он балансировал на гальке, как девочка на шаре. За ним следовал лабрадор.

— Господин Глушков! Как я рад видеть вас среди наших гостей, — нараспев, за три лежака от нас, заговорил директор. На пляже его рубашка единственная была белее нас. Папа встал, явно стесняясь своих плавок рядом с по-банкетному серьезным директором, но, похоже, переборол стыд и протянул руку.

— Очень благодарен вам за гостеприимство.

— Ну что вы… Мое удовольствие! — Пленкин расплылся в улыбке. — Предлагаю вам после обеда еще раз осмотреть музыкальный инструмент и заодно потолковать о том о сем.

«То-ce» прозвучало скользко, как мокрая галька. Папа согласно кивнул и, не присаживаясь, проводил взглядом уходящего директора. Лабрадор остался с нами и приветливо вилял хвостом, глядя то на папу, то на маму, то на меня.

— А вдруг этот пес — директорский шпион? — пошутила я. — Потом доложит ему, о чем мы тут говорим.

Папа мягко погладил лабрадора по голове и расплылся в счастливой улыбке.

— Собака… и море. Сбываются мои мечты.

Он о чем-то вспомнил и нахмурился. Лабрадор подтолкнул папину руку носом: не отвлекайтесь, уважаемый известный композитор, гладьте.

— Чей же ты, такой хороший, такой красивый? — спросила мама и принялась чесать лабрадора за другим ухом.

Эх… Я обожаю собак. Мечтаю о собаке. Но рядом с этим красивым и наверняка умным лабрадором мне было не по себе. И, как вы потом узнаете, не зря!

На следующее утро я пошла купаться одна.

Папа проснется — а на моей кровати записка «Ушла в море». И ему придется меня догонять. Такой у меня был план. И он удался!

Маску и полотенце я еще вечером предусмотрительно положила на тумбочку у кровати. Из номера мне удалось выйти беззвучно. Пляж был абсолютно пустым, вода — тихой, а я — очень счастливой. Следуя за стайкой рыб, я заплыла подальше. Бульк! — разбегались из-под маски пузырьки воздуха и моя гордость собой. Я умею быстро плавать! Бульк-бульк! Могу глубоко нырять! Бульк!

За губчатыми, обросшими зеленым бархатом камнями начинались подводные поля. Сплошные волны песка, похожие на водную рябь. Иногда, словно цветы, мелькали ракушки и рыбешки. Кое-где в дно ввинчивались черные лунки. Папа сказал, что это домики крабов.

Я нанырялась и побрела к берегу, чувствуя себя космонавтом, который только что вернулся на Землю. Сильно кружилась голова. Хотелось лечь и не двигаться. А на пляже меня уже ждала мама. Приподняв очки, она смотрела, как ее дочь, пошатываясь, выходит из воды, и махала рукой.

— А где папа? — растерянно спросила я, плюхнувшись на лежак и скидывая балласт в виде маски.

— Он… работает, — так же растерянно сказала мама и протянула мне персик.

Вечером, уставшие от солнца, новых впечатлений и любопытных взглядов других отдыхающих, мы ужинали молча. Папа, блестя лысиной, медленно и мелодично черпал сырный суп. В супе отражались сияющие люстры, и папа разглядывал их то на потолке, то в тарелке. Мама изучала других отдыхающих. Я пыталась есть шоколадное мороженое и одновременно читать книгу. «Так-так-так», — папа стряхнул с ложки капли супа и нацелил ее на мой десерт. Я прикрыла вазочку рукой — терпеть не могу посягательств на еду. Но тут же вспомнила про приторные слова Ларисы, и все мороженое досталось папе.

— Вам пора кое с кем познакомиться. — Двумя взмахами ложки он разделался с мороженым и встал. — Идем.

Лабрадор тут же появился рядом с папой, хотя еще полминуты назад дремал у входа в столовую. Пломбирный пес с умными глазами попадался нам повсюду. На пляже, на лестнице, даже у двери нашего номера. Вот и сейчас он явно решил пойти с нами.

Папа потянулся погладить его, но остановился.

— Знаете… что-то не позволяет мне относиться к этой собаке как к животному.

— Может быть, потому что его зовут Дебюсси? — У нас за спиной, словно песок на кафеле, заскрипели слова. Голос доносился из-за рояля, стоявшего в фойе.

Папа наотрез отказался работать за этим роялем. И тем более по вечерам «репетировать» за инструментом что-нибудь «свеженькое», как упрашивал его Пленкин. Во время этой довольно стыдной сцены (нам с мамой было очень стыдно!), то за роялем, то за листами огромного папоротника в горшке, то за крошечным Плёнкиным прятался пианист Николай Остролобов. Он сразу невзлюбил папу. Еще бы! Теперь никто и слушать не хотел его игру. Все внимание доставалось известному композитору.

Так вот, этот самый Николай и проскрипел про Дебюсси.

Лабрадор одобрительно гавкнул и повел нас прочь из фойе. Папа через плечо спросил, где же хозяин этого благородного создания. Остролобов лишь криво улыбнулся и скрылся за папоротниками и роялем. А мы направились за псом.

Ковролин мягко проминался под нашими шагами. Пока мы шли по длинному коридору, я читала надписи на дверях.

А на следующий день, когда мы с мамой стали подозревать, что папа вовсе не собирается отдыхать, а весь отпуск намерен провести у фортепьяно, случилось вот что.

К нам в номер кто-то забрался.

К обеду мы с мамой перегрелись и устали загорать, плавать и отдыхать за себя и папу, поэтому решили вернуться в номер. Маму ждал кроссворд, а меня — новая книжка из библиотеки. Я мечтала с хрустом открыть ее на пляже и почувствовать себя очень взрослой.

Но, как только я взялась за ручку двери в номер, та открылась сама собой. Мама даже ключ достать не успела. Шторы тревожно захлопали почти под потолком. Разбросанные по полу ноты шелестели, жалобно приподнимая уголки листов. На ковре в гостиной виднелись пятна, похожие на следы.

Мама тут же проверила сейф. Он по-прежнему стоял в шкафу, надежно закрытый, сонно блестящий и не понимающий, зачем его тревожат. В вазочке у кровати на месте лежали мамины серьги, в моей комнате тоже все было в порядке: книги, блокноты и коробка мелков. Кто же у нас побывал? И что он искал?

Мы позвонили администратору и вызвали охрану, а сами пока осмотрели кровать, заглянули под кресла, в тумбочки и за этажерку, но никого и ничего не нашли. Появились администратор, охранник и кругленький молодой человек — заместитель директора Плёнкина. Все они ходили за мамой по номеру, вздыхали и без конца задавали вопросы. Как будто эти вопросы были веревкой, за которую они держались, чтобы не потеряться.

— У вас ничего не пропало?

— Что же тут произошло?

— Что искали?

— Кто это мог быть?

Намотав по гостиной три круга, сотрудники пансионата еще раз вздохнули и отправились «искать другие следы». А мы с мамой пошли к папе в актовый зал рассказать ему о случившемся. В коридоре из-за поворота торчала голова лабрадора, как будто зависшая в воздухе сама по себе.

— Дебюсси! — Мама радостно протянула к собаке руки. — Дружок, ты не видел, кто забрался к нам в номер?

Пес — я вам точно говорю — хмыкнул и дал от нас деру. Мы с мамой переглянулись.

На некоторых людей фраза «я же говорила» действует как красная тряпка на быка. Случалось такое с вами? Только что все вокруг кивали и соглашались, что лучше вас предсказывает будущее только ведущий прогноза погоды. Но после волшебных слов «я же говорила…» в вас летят книжки, тетрадки, упреки и угрозы больше никогда не иметь с вами ничего общего.

За ужином я сказала родителям, что Дебюсси — подозрительная собака. И с видом настоящего детектива поправила на носу воображаемые очки. Этот пес перевернул наш номер. Похитил что-то очень важное. И разгуливает по пансионату как ни в чем не бывало.

Родители молчали.

Я повторила:

— Я же говорила… Этот лабрадор — опасный. Ему нельзя доверять. Надо навести справки, на кого… на кого он работает… Вдруг он шпион?

Слова застревали в горле. Они никак не хотели звучать над накрытым к ужину столом. Папа окатил меня строгим взглядом, а мама засмеялась. Всё вместе это было очень неприятно. Лучше бы они кинули в меня тарелкой. Над детективами не смеются!

Ко всему прочему официант принес родителям пасту с морепродуктами, а мне котлету с картошкой, горошком и вареной морковью из детского меню. И он туда же!

— Дорогой детектив. — Папа еще раз посмотрел на меня из-под бровей (и поверх усов). — Мы отправим вам гонорар за работу голубиной почтой, а пока ешьте, пожалуйста, ваш ужин. Остынет. В номере ничего не пропало — я проверил. Только ветер разбросал мои ноты. Но на журнальном столике давно пора было прибраться, так что все к лучшему.

Я ела и настаивала на повторной экспертизе. В конце концов, у меня уже были заготовлены перчатки, ватные палочки, зеркальце и несколько целлофановых пакетов для улик. Не пропадать же добру. Папа согласился быть свидетелем. После десерта.

Мы осмотрели дверную ручку, порожек и тумбочку в прихожей. Ощупали шторы и покрывала на кроватях. Я поковыряла следы на ковре — они почти пропали. Стоп! Я повернула голову к балкону: под креслом лежал неопознанный объект. Папа тоже это заметил. Жестом он остановил меня и медленно двинулся навстречу опасности. Мое сердце билось громче часов с кукушкой, когда папина рука пропала под креслом и… перед нами появился разноцветный, чуть разлохмаченный канатик. Весь в собачьих слюнях.

— Дебюсси просто хотел с нами поиграть, вот и принес свою игрушку! — радостно заключила мама и направилась к двери.

Не надо быть детективом, чтобы понять: она собралась пойти играть с лабрадором.

Ох!

Новый день нашего отпуска начался очень рано. Буквально на рассвете. И вовсе не потому, что папа решил встретить солнце для вдохновения, нет. Нас разбудил детский крик. Он гудел, как колокол. Гремел, как гроза. И клокотал, как закипевшая вода в кастрюльке с яйцами.

Вопли раздавались сразу отовсюду, словно их передавали по радио. Папа подскочил и бросился в мою комнату. Потом в шутку спросил маму, не появился ли у него сын. Сонная мама на всякий случай осмотрела кровать.

Тут ребенок снова закричал — еще громче, еще жалобнее и страшнее.

Похоже, вместе с нами проснулся весь пансионат. Сонные отдыхающие свешивались с балконов и выглядывали в коридор.

Папа решил пойти на разведку.

Над морем летали чайки и поднималась дымка. Молочно-розовая, в цвет маминого маникюра. Совсем скоро, зевая, словно лев, вернулся растерянный папа.

Оказалось, вечером в соседнем корпусе поселилась семья снежных людей из Сибири. Мама, папа и младенец йети. Все шерстяные и лохматые: видны только глаза и кончик носа. Они ехали на конференцию в Альпы, и им надо было отдохнуть пару дней. Под утро младенец проснулся — то ли от морского воздуха, то ли от крика чаек, то ли от жары. И поднял крик.

Теперь отдыхающие и директор пансионата решали, что делать дальше. А с ними и снежные люди. Их густая шерсть развевалась на прохладном утреннем ветерке.

— Может, тебе сочинить для малыша колыбельную? — предложила мама.

Папа только этого и ждал. Он кивнул, натягивая спортивные брюки и свитер (это для йети в отеле было жарко, а для людей морское утро ощущалось довольно прохладным), взял нотный блокнот, чмокнул маму, потрепал меня по голове и снова ушел. Я почти засыпала, но сквозь сон слышала, как в дверях он с кем-то заговорил. Кажется, с Дебюсси.

На завтраке папа появился немного серый и попросил сразу три порции манной каши. Все же непросто вставать на рассвете, когда тебе сорок три.

— Колыбельная почти готова. Не хватает небольшой фразы в конце. Мне бы на ком-то потренироваться.

Слушать колыбельные — не по парку круги наматывать. Я, конечно же, сразу предложила провести испытания на мне. Но тут Дебюсси, не пойми откуда взявшийся у нас под столом, гавкнул и горячо, инициативно задышал. И папа решил тренироваться на нем.

Пока папа почтительно скармливал лабрадору половинку яйца всмятку, в столовую, прячась друг за друга, гуськом вошла снежная семья. Кажется, им было очень жарко: они обмахивались веерами и натягивали на глаза бейсболки. Листья растений, живущие на островке клумбы в самом центре столовой, качались, посылая йети легкий ветерок и прохладу. Громадный шерстяной папа неловко поклонился сразу всем столикам. Мама, чуть ниже его ростом, поправила на шее бусы из крупных цветных камней. На руках она держала крошечного по их меркам малыша. Он тоже был покрыт густой шерстью и сжимал в кулачках лед.

Отдыхающие в пансионате «Морской» были очень приличными. Через две секунды они оправились от шока и опустили глаза в свои тарелки. Йети уселись за свободный стол.

И весь оставшийся завтрак, один за одним, к ним спешили официанты: у снежных людей оказался зверский аппетит! Они доели всю манную кашу, которая уже остыла и была похожа на высокогорный снег. Выпили целое ведро лимонада со льдом. И съели все мороженое. Даже с крошками печенья и сушеным кизилом (бе!).

И когда последний фруктовый лед исчез в недрах их ртов, появился Плёнкин. Сперва он подошел к столу прожорливых отдыхающих, а после — к нашему.

— Все получится, — заверил его папа.

И зевнул.

Весь день снежные люди провели в бассейне на заднем дворе. Над ними кувшинками склонялись зонтики. В воду постоянно подсыпали лед из столовой, чтобы мохнатым гостям было не жарко.

Тут же прогуливалась Лариса из парикмахерской, призывно стуча каблуками. Она сделала три круга, как акула вокруг жертвы. Потом присмотрелась к шерсти и ногтям снежных гостей, махнула рукой и ушла на свой цокольный этаж.

Появился и Дебюсси. Лабрадор обнюхал задремавшего папу-йети и тоже удалился.

Любопытные дети выглядывали из-за угла и укатывались кубарем, если кто-то из снежных людей шевелился. Йети-малыш, рано утром напугавший весь пансионат, сладко спал в надувном круге и иногда протягивал к маме розовенькие, свободные от шерсти ладошки. Его мама, сдвинув брови, читала журнал о кулинарии и вязании.

Папа — не йети, а композитор — на пляже не показывался. И мы с мамой расстраивались. Приехал человек в отпуск — и не отходит от пианино! Это никуда не годилось.

Но стоило нам устроиться на лежаках после купания и огорченно переглянуться, как папа помахал нам с балкона.

Он дописал колыбельную.

— После ужина соберемся в фойе. Я сяду за рояль Остролобова и сыграю колыбельную пару раз. Малыша положат в люльку и после унесут в номер. Он точно проспит до самого утра. — Папа сиял, как чистый альпийский снег.

Я спросила, крепко ли уснул Дебюсси после испытания. Папа кивнул и указал себе за спину.

— Да, спит у нас на диване.

Это уже слишком! Чужая, не пойми чья, да еще и слюнявая собака в нашем номере. Я ревновала папу к Дебюсси.

Папа это заметил и рассмеялся. Ну а к кому мне его ревновать, не к йети же?

Мы проснулись в нашем номере очень рано: свежие, отдохнувшие и очень довольные. Мы — это я и мама. Папа как раз очень устал. Он полночи пытался разбудить своих слушателей.

Оказалось, колыбельная убаюкала не только снежного малыша, но и всех, кто пришел на концерт. И разбудить их было невозможно.

Папа хлопал в ладоши, прыгал, кричал. Объявлял бесплатную раздачу мороженого. А некоторым даже щекотал пятки. Но отдыхающие только переворачивались на другой бок и продолжали сопеть и храпеть.

В итоге папа унес нас с мамой в номер — «уволок добычу в пещеру», пошутил он. И задернул в фойе шторы, чтобы любопытные чайки не налетели на толпу спящих.

На завтрак ему совсем не хотелось идти — он толком не спал три ночи. И вдруг засобирался на пляж:

— Подремлю там под зонтиком.

Странный у папы получался отпуск.

Нам было его очень жаль. Поэтому мама пошла за ним на море, а я должна была на завтраке взять для него манную кашу и принести на пляж. Но кто же знал, что папу ждут в столовой. А его ждали. Вчерашние слушатели.

И когда я переступила порог большого, наполненного звуками и вкусными запахами зала, все взгляды достались мне. В два прыжка ко мне подскочил директор. Йети встали из-за стола и тоже пошли навстречу. Я испугалась, но тут снежные люди впервые улыбнулись. Зубы у них были белые, ровные и красивые — хоть в рекламе снимай.

В общем, все, кто попал на папин концерт, спали сладко и крепко, как в детстве. Все видели волшебные сны. В памяти ожили воспоминания о первой поездке на карусели, новогодней елке, любимом герое сказки или… идеальном розовом маникюре. И все были абсолютно счастливы.

— Гости из Сибири сегодня уезжают… Не даст ли ваш папа еще один вечерний концерт? — робко спросил Пленкин.

— Только если вы приготовите для него фонтан манной каши, — строго сказала я.

Йети и директор переглянулись и пропустили меня к столику у окна.

На седьмой день нашего отпуска погода решила сделать перерыв и с самого утра начала портиться. Ветер с моря, выпятив грудь, толкал берег. Потом навалились густые, тяжелые тучи и начал капать дождь.

Выглянув с балкона, папа поймал носом пару дождевых капель. Махнул рукой и тут же скрылся из номера. Скорей побежал к фортепиано, понимаете? Мама посмотрела на сердитое серое море. Потом на дверь, которая медленно закрылась за папой. Тоже махнула рукой — совсем невесело — с потрескавшимся от морской воды и гальки маникюром. И тоже куда-то ушла.

Завтракать я отправилась одна.

Такое утро выдалось у меня впервые за долгое время, и я решила себе ни в чем не отказывать. Съела полтарелки овсянки, засыпав вторую половину изюмом и орехами, и выпила четыре стакана какао, а потом прошмыгнула в кинозал пансионата и взяла целое ведро карамельного попкорна. И спряталась с ним в библиотеке.

Прежде чем вы узнаете, что же с мамой сделали в парикмахерской пансионата «Морской», я расскажу вам историю.

Когда мне было четыре года, к нам в гости из Финляндии приехала мамина одноклассница Женя. В ее красивом пластиковом чемодане было много сокровищ: журналы с модными платьями «Беда», шоколадные кролики, мармеладные котята, червяки-тянучки, кукла Вамби и три банки крема «Неверя» — для лица, для рук и для тела. Крем, конечно же, предназначался для мамы. Она расставила эти банки по периметру квартиры, как охранные корабли в игре «Морской бой». Одна, со средством для лица, контролировала ванную. Другая, с кремом для рук, — кухню. Банка с целительным бальзамом для тела сторожила спальню. Обычно она стояла высоко-высоко на полке рядом с платяным шкафом, но однажды мама переставила ее на тумбочку, когда вытирала пыль. Это была стратегическая ошибка.

Закончив с уборкой, мама убежала за овощами и фаршем для супа. Я осталась дома одна. Мне было четыре года, и слова родителей иногда надолго застревали в моей голове. Случилось это и тогда: перед выходом мама разглядывала себя в зеркале, щипала себя за бока и щеки и вздыхала: я некрасивая.

И вот я, смелая маленькая девочка, решила ей помочь. Пока мама ходила по рынку между овощными и мясными рядами и выбирала помидоры, сыр и редиску, я взялась за дело. Банка с кремом для тела как раз стояла на высоте моей вытянутой руки. Вместе с ней, словно в сказочный лес, мы отправились в шкаф с мамиными платьями! В платяном лесу мы с банкой щедро и жирно намазали все юбки, шлейфы, складки, пояса, пуговицы и молнии — всё, до чего могли дотянуться. Мы очень старались, чтобы мама, когда наденет какое-нибудь платье, юбку или костюм, вся пропитывалась кремом и становилась красивая.

Ох… что было потом, мама и сейчас без смеха рассказать не может. Почти все платья были испорчены. Они не отстирывались, и химчистка их не брала. Драгоценного редкого крема в банке не осталось. А папа в тот вечер ужинал бутербродом с колбасой и половинками редиски. Мама плакала, тоскуя по платьям, и смеялась: теперь-то она — точно самая красивая.

Она и сейчас была у меня самой красивой. Как Лариса ни старалась, ей не удалось испортить мамино ласковое выражение лица, мягкую улыбку и румянец. Но вот папа точно не сразу привыкнет просыпаться рядом с куклой Вамби. Куклой, у которой на голове одуванчиком лежали взбитые белые кудряшки, нарисованные брови удивленно торчали уголками вверх, а розовые ногти кричали что-то про сладкое и приторное.

У отдыхающих в пансионате своих почтовых ящиков не было. Письма и газеты приносили по утрам и оставляли у каждого номера в коридоре. Иногда их просовывали в щель под дверью. Тогда жители пансионата, только проснувшись, сразу разворачивали огромный бумажный парус и читали свежие новости.

Сегодня утром вместе с газетой у нашей двери лежала открытка.

На рыхлой, пухлой бумаге акварелью был нарисован берег с яхтами, чайки и бегущий по пляжу человечек. А на обратной стороне — красивым, жирным почерком кто-то писал на французском. Папа вертел открытку перед глазами, нюхал ее и смотрел на свет. Но кроме французских круглых слов она больше ничего сказать не могла.

— Нужен словарь, — и папа отправился на утреннюю пробежку в библиотеку. На завтрак, ровно к подаче манной каши, он вернулся с листком — расшифровкой акварельного послания. Листок говорил:

Совсем поздно вечером вокруг нашего пансионата началось бурление и брожение: ко входу подъезжали машины, всюду бегали рабочие, растягивали ленты с флажками, расставляли прожекторы и какие-то будки и тумбы. Директор Пленкин, заложив руки за спину, прохаживался по фойе и мраморным ступеням лестницы и раздувался от гордости.

— Такой важный забег. Столько хлопот, — приговаривал он, пока рабочие обегали его со всех сторон. Флажки тянулись прямо к пляжу и уходили к морю.

Утром на завтраке за нашим столиком зазвучала французская речь: папа повторял самые важные слова и фразы. Например, такие:

Вот бы мы могли тоже погрузиться под воду или хотя бы посмотреть прямую трансляцию с видеокамеры. Наверное, тогда мы бы много чего увидели. Огромные валуны, обросшие цветными водорослями. Пробивающиеся, как струны, сквозь толщу воды лучи света, совсем темные дыры — там, куда свет уже не проникает. И много-много рыб. Больших, маленьких, плоских, как тарелки, плавающих стаями и поодиночке, застывших в воде плашмя или вертикально. Мимо нас проплывали бы медузы, переливаясь радужными ободками. И, может быть, нам бы даже встретился дельфин.

Еще мы услышали бы гулкие шаги: ведь водолазные ботинки подкованы свинцом и весят по десять килограммов каждый! И, конечно, у нас в ушах гудели бы голоса неутомимых бегунов. Но как они могли говорить под водой?

Оказалось, кроме трубки с воздухом, к шлему каждого бегуна тянулся телефонный провод. Он доставлял усталые вздохи и охи бегунов наверх, в телефонную будку на белоснежный корабль, а после разносил их по наушникам в шлемах. В мешанине голосов папа мог разобрать только звонкий смех Клауса и суровый булькающий голос самого старшего француза Жоффе. Он владел рестораном, у которого было целых четыре Вымышленовских звезды.

Но это было видно и слышно только под водой. А мы по-прежнему стояли на балконе и хлопали глазами.

— Мама… а где наш папа? — Я зашла в номер. Нам срочно требовалось остыть от солнца и эмоций.

Открытка красиво лежала на столике. Мама растерянно смотрела на море и кусала губы. Дебюсси вилял хвостом и скулил: он тоже переживал.

— Папа слишком любит фортепиано и музыку. Он не уплывет далеко, — заключила мама и пошла переодеваться в купальник. Мне показалось, что лабрадор утвердительно кивнул.

С тех пор как папа стал композитором, он начал вставать совсем рано. Только солнце поднимется — он уже чистит зубы, вытирается полотенцем, отжимается, приседает и садится за работу. Утро для него — самое чистое и легкое время. Музыке ничего не мешает. Она сама собой льется папе в уши, из папиных ушей — на клавиши фортепиано, а после — в нотный блокнот.

На море папа тоже не изменял своим привычкам. Вынырнув из-под маминой руки, он делал минимум десять отжиманий, пять раз задерживал дыхание и уходил в тайный актовый зал.

Тут я и заставала его по пути на пляж. Но одним солнечным утром вместо меня его нашел директор пансионата.

Откашлявшись, он склонился над папой и прошептал, будто боялся кого-то разбудить.

— Уважаемый Аркадий, не будете ли вы так любезны познакомиться с моей женой Розой? Которую ночь не спим, нужна ваша помощь.

Папа, признаться, смутился от таких откровений. Даже руки с клавиш убрал.

— Конечно… А в чем, собственно, дело?

— Дело в том, что она… Как бы сказать… Поет. Одну и ту же песню. Никаких сил нет. И у нее, и у меня уже голова раскалывается. Под глазами синяки. Но она поет и поет.

У людей часто возникают навязчивые идеи. Например, папе как-то раз понадобился идеальный журнал со сканвордами и анекдотами. Чтобы хорошо проводить время в туалете. Поиски затянулись на три недели: то вопросы попадались легкие, то анекдоты скучные. И вот, когда образцовый сборник наконец нашелся, появилась новая проблема. Разгадать сканворды было невозможно, а анекдоты быстро стали несмешными: в туалете над каждым из них каждый из нас уже посмеялся.

Если днем случается что-то очень необычное или я сильно переживаю, мечтаю и чего-то боюсь, ночью мне обязательно снятся кошмары. Это не просто ужасные сны, в которых меня преследуют привидения, учителя из школы или стоматологи. Это целые триллеры, драмы и сериалы о потусторонних мирах со мной в главной роли.

На этот раз в мою голову забрался страх, что папа сам заболеет приставучими, надоедными песнями. Всю ночь я ворочалась в кровати. И буквально уворачивалась от стонов и скрипов оркестра, играющего «Кота» и «Инну». Папа выходил на сцену и вместо своих произведений исполнял «В траве кузнел сидечик» или «На дымоходе в шахматы играют». Представляете, какой ужас?

Но у папы был отличный музыкальный иммунитет! После общения с поющей пациенткой наш известный композитор не утратил ни гармонии, ни чувства ритма. Разве что иногда неожиданно менял тональность. И выдавал легкие джазовые импровизации.

Вторым этапом лечения стал концерт. Об этом мы узнали даже не от папы, а из афиш и объявлений, расклеенных по пансионату. Пленкин все-таки добился своего. Видимо, он так сильно хотел, чтобы папа сыграл для отдыхающих, что даже тараторомузелла решила ему помочь.

Афиши, сжимавшие в правом верхнем углу алую розу, сообщали, что:

Но все же что-то изменилось. Днем мама ушла гулять по пляжу одна — в самую жару! — на три часа. То ли ревновала папу к жене директора. То ли устала от солнца и странных песен. Лабрадор понуро плелся за ней, роняя слюну на горячие камни. За ужином мама молчала, в номере переодевалась тихо и даже ничего не сказала про мои блестки на лице.

После папиного концерта мы пошли прогуляться. В городе редко увидишь столько звезд на небе, а тем более собственную тень от луны. Галька шуршала у нас под ногами, будто рассказывала о своих секретах и об увиденном за день. Папа мурлыкал под нос какую-то мелодию. Мама только покашливала. И это вместо того, чтобы обсуждать платья и прически женщин в зале или цветы и еду за ужином. Мы остановились на берегу у самой воды. Волны неспешно занимались йогой. Луна красиво освещала мамино лицо. Папа спросил, как она себя чувствует и что с ней весь день происходит. Мама хотела что-то сказать, но опустила глаза, посмотрела на воду, на луну и снова кашлянула.

Что же понял папа? Секунду, тут нужна предыстория.

Вы помните, мои отношения с музыкой сложились еще в раннем детстве не очень хорошо. Я могла слушать папину игру, танцевать под его музыку и восхищаться новыми пьесами. Но научиться играть самой? Нет уж, ни за что. Мне было интересно болтать с нашим старым фортепиано, разглядывать свое отражение в натертой до блеска крышке рояля или наблюдать за барабанщиками: у них так смешно напрягается лицо и летают волосы, когда они играют! Но — не более того.

На «Осьминоге» папа взял меня с собой на смотр инструментов и концертного зала. Его приветствовали музыканты вместе с Максимом Шахматовым. В руках они держали ноты — полное собрание папиных сочинений.

Чуть смущенный, папа осмотрел духовые, струнные и — мой любимый отдел — барабаны. Но виолончели среди инструментов не нашел.

— Она появится вечером, — сообщил Шахматов, покачиваясь с пятки на носок.

«Не лезьте не в свое дело», — как будто скрипели его ботинки. Папа кивнул.

К обеду накрыли овальные столы внутри столовой и на палубе, под сияющими молочной белизной тентами. Нас усадили рядом с Плёнкиным, его женой Розой и Шахматовым. Извинившись за опоздание, мы с мамой сели на свои места. Папа в этот момент открыв рот слушал виолончелиста-садиста. Тот мягко поводил руками, словно балерина, и рассказывал одну за одной смешные истории про… Дебюсси! Шахматов улыбался, глядя то на Розу, то на Плёнкина, то на папу. А теперь и на нас с мамой. Лицемер. Он будто собирал цветы по залу после концерта.

— И вот этот пушистый интриган забрался в раздевалку к девочкам и начал там отряхиваться от воды. Какой поднялся визг! Конечно, после такого никто не заметил, что Дебюсси съел новые мамины сандалии: она успокаивала моих младших сестер и смеялась.

Вмешался довольный Плёнкин: по его словам, лабрадор очень подружился с нашей семьей и везде следует за известным композитором.

— Кажется, он нашел себе новых хозяев! — несмешно пошутил директор пансионата.

Мои брови сами собой недовольно сдвинулись. Но папа глазами посылал мне знаки: «Ничего себе! Как все завернулось! Молчи и слушай».

И мы молчали и слушали. А Шахматов рассказывал о своем музыкальном детстве, как уговорил родителей завести лабрадора, выиграв первый большой конкурс, и… как после уехал из дома. Собаку он забрал с собой на побережье. Но вот уже год как он стал совладельцем лайнера и живет на борту. А взять сюда пса невозможно.

— Дебюсси все время укачивало: он бегал к бортику чаще, чем я успевал посмотреть на часы. Пришлось вернуть его на берег — охранять «Морской». Господин Плёнкин, скажите, ему же там неплохо?

Шахматов улыбался и растягивал слова, будто разматывал старую фотопленку или раскрывал большую книгу. Казалось, он говорит о чем угодно — только не о своей долгожданной любимой собаке или сестрах, которых не видел уже три года.

Вот если бы у меня была собака! Если бы у меня была собака…

Я бы на его месте так не улыбалась!

Есть вещи, которые могут ужасно не нравиться. Вареный лук в супе, громкие разговоры по телефону в очереди к стоматологу, колючий свитер, мокрая ладошка одноклассницы, за которую нужно держаться на ритмике, скрипучая дверь, ветер с дождем прямо лицо. А особенно ужасно может не нравиться чужая подлость, которую нельзя доказать!

Стоя у иллюминатора Шахматова, папа устало тер глаза и молчал. Я требовала от папы немедленного ответа. Надо было что-то делать и спасать виолончель. В небе звезды уже горели и согласно кивали. Темнота палубы расступилась и пропустила к нам маму все в том же красивом вечернем платье. По моим и папиным лицам она обо всем догадалась и положила нам на плечи руки в знак поддержки.

— Люда. — Папа глубоко вздохнул и пытался меня увести от иллюминатора. — Ты стала уже совсем взрослой, поэтому — знаю — поймешь. Я ненавижу несправедливость. И ты — чему я очень рад — тоже. Но… Бывает так, что вмешиваться в чужую жизнь нельзя. Даже если очень хочется и кажется, что другой человек ужасно неправ.

Я не поверила своим ушам и внимательно всмотрелась в папин рот. У него температура? Кто-то подключился к его усам и управляет его речью? Папа совсем устал в отпуске? Как можно такое говорить?

Но папа продолжил:

— Шахматов — не музыкант. Вернее, музыкант, но действующий совсем не музыкальными методами. Он вызывает у слушателей слезы не своим мастерством, а страданиями виолончели. И если бы где-то существовали музыкальная полиция или министерство охраны музыкальных инструментов, мы бы уже сообщили с тобой о его делах. Но пока… никто и ничто не запрещает смотреть плохое кино, слушать плохую музыку и даже держать дома аквариум с пауками. Понимаешь?

На берегу нас встречал Дебюсси. Он сидел на еще пыльной утренней гальке и всматривался нам в лица, будто ждал какого-то сигнала или знака. Папа наклонился и протянул ему руку: «Ну, привет». Лабрадор подлез под папину ладонь и уперся в нее макушкой. Мама потрепала пса по холке.

— Вот ты, оказывается, чей. Вот ты, оказывается, какой, — задумчиво сказал папа. Мы пошли к пансионату, ступая по воркующим камням. Море шелестело у нас за спиной спокойно, ровно и понимающе.

Папе не работалось.

Вообще, с ним это случалось довольно редко. В консерватории, дома и здесь, в пансионате «Морской», он работал каждый день по многу часов. Но вот второе утро подряд, злой, расстроенный, он приходил на завтрак и тяжело, как туча, молчал. А если и говорил, то вот что: «Нет вдохновения».

Испортил ли ему настроение случай с виолончелью и Максимом Шахматовым? Или он просто совсем устал и нуждался в отдыхе? Мы с мамой не знали. Но все пытались его поддержать. Мама находила для папы в библиотеке интересные журналы. Администратор в фойе натирал крышку рояля полиролью и воском. Я показывала ракушки и камни, собранные на берегу моря. Папа с благодарностью и тихой грустью качал головой и ничего не говорил.

После обеда, под гудящий, как горячий воздух, треск цикад мы пошли прогуляться по парку пансионата. Лапы пальм приветливо махали нам, солнце прыгало между деревьями, как дети на волнах. Из-за сетки теннисного корта вдруг вылетели звонкие, пружинистые женские голоса.

— Полундра!

— Рогожка!

— Карпаччо!

— Омнибус!

— Фриттата!

— Собака!

— Гитара!

— Дорожка!

Слова будто ударялись о ракетки и высоко подскакивали над кортом и парком, долетая до нас. Мы не могли пройти мимо, поэтому нашли крошечную дверь, ведущую на корт.

А там, по обе стороны сетки, на глиняно-рыжей земле, стояли женщины в белых комбинезонах и больших шляпах с опущенными вниз полями. За крыльями шляп, словно хвосты электрических скатов, тянулись разноцветные ленты. Женщины довольно высоко подпрыгивали и выкрикивали слова, перебрасываясь невидимым мячиком.

— Оракул!

— Веранда!

— Малина!

— Варенье!

— Стоп! — крикнула самая старшая и высокая женщина, похожая на директора школы. На рыжей охапке ее волос сидела шляпа с синей лентой. — Надя, вы слишком увлеклись. Мы не используем никаких логических цепочек. Еще «качалку», «соседку», «розетку» и «печенье» назвали бы… Ай-ай-ай.

Наверное, если бы не строгая судья, мы бы все равно нарушили эту необычную игру. Дамы перестали прыгать и кричать. Они внимательно разглядывали нас — не в белом, не в шляпах и с открытыми ртами без нужных слов.

— Здравствуйте, я Татьяна Валентиновна, — обратилась к нам старшая с синей лентой. — А вы Аркадий?

Папа кивнул и поспешил представить маму и меня.

— Очень приятно. — Татьяна Валентиновна подошла ближе. — Вы застали нас за игрой в слова. Вам интересно?

— Очень. Но ничего не понятно, — признался папа.

— И это совсем не удивительно, — кивнула слегка свысока Татьяна Валентиновна. — В пансионате «Морской» каждый год проходит конференция нашего клуба. Клуба Белых Шляп. Мы не делимся с посторонними ее программой.

Папа смущенно щурился на солнце — оно зависло прямо над головой высокой рыжеволосой Татьяны Валентиновны. Женщины в шляпах, как птицы, слетелись к нам. Одни совсем молоденькие — наверное, учились в университете, другие — ровесницы моей мамы. Школьниц среди них не было, и я разочарованно вздохнула.

— Простите, что вас потревожили. Мы просто заглянули на корт, услышав ваши мелодичные голоса. — Папа сделал шаг назад, приглашая и нас с мамой отступить с поля боя. Но слово «мелодичные» из уст известного композитора — ну еще бы! — прозвучало для предводительницы Белых Шляп как особый сигнал. Она вдруг выпрямилась во весь рост, встала почти в балетную позицию и обвела взглядом нас и своих подопечных.

— Мы о вас много слышали. И много слушали вашу музыку. Завтра в обед мы разъезжаемся по своим городам и… будем рады, если утром вы придете к нам на заключительную встречу. Возможно… — заговорщицки сузила глаза Татьяна Валентиновна, — вам будет интересно узнать, как связаны варенье и ряд Фурье?

Мой папа умеет видеть удивительные вещи, даже когда они едва показали кончик носа из-за двери. Или только-только спустились в метро, чтобы приехать в гости. После предложения участвовать в конференции Белых Шляп он просиял самой радостной улыбкой и чуть поклон не отвесил. И спросил: можно ли прийти — без шляпы?

Мы не сталкивались с Белыми Шляпами, потому что в день их приезда гостили на «Осьминоге». И как же хорошо, что теперь нам попался на пути теннисный корт!

На следующее утро папа с рассветом начал собираться на встречу с загадочными женщинами. Он надел костюм — несмотря на уже набравшую обороты жару. И когда мы с мамой проснулись, он уже сидел в кресле на балконе и смотрел на море. В концертных туфлях и с подстриженными усами. Под мышкой он зачем-то держал ноты.

— Папа, ты куда? — удивленно рассматривала его мама. — Шесть утра.

— На встречу Белых Шляп. Я надел туфли, — покраснел папа. — Они собираются в читальном зале в семь тридцать. Я пока посижу… подумаю.

Почему-то он очень волновался.

Как папа рассказал потом, он не спал всю ночь — думал об этой встрече. Чувство, что знакомство с Белыми Шляпами принесет ему что-то важное, не покидало его светлую, лысую голову и доброе сердце. В семь тринадцать он прикрыл за собой дверь и ушел.

Перед завтраком мы с мамой завернули в читальный зал библиотеки. Сперва поглядели через щелочку, а после смело шагнули на скрипучий паркет. За столами, словно в учительской, сидели Белые Шляпы. Они что-то сосредоточенно писали в тетрадях и обсуждали друг с другом. На доске прыгали и доказывали свою правоту формулы и уравнения, написанные мелом. Например, вот такие:

После путешествия на «Осьминоге» папа рассказал мне, что над морем звук разносится лучше. Дело в том, что он буквально скользит по поверхности воды.

Но кто же знал, что этот закон распространяется и на пляж? Сегодня днем, загорая на лежаках, мы с мамой услышали хруст. Нет, дерево не упало. И под грузным учителем физики не сломался стул. И вафли никто не ел. Это был хруст арбуза…

У меня внутри все сразу похолодело. По рукам побежали мурашки, челюсть свело. Я медленно повернулась, чтобы взглянуть на маму. Вгрызаясь взглядом вдаль — примерно через три лежака от нас, — мама как завороженная вставала со своего полотенца. Глаза ее наливались арбузным соком, а пальцы сжимались в кулаки. Кажется, началось.

Прошлым летом мы были в гостях у маминой сестры, тети Тани. Она жила за городом, в большом доме, и каждый вечер на ужин нарезала арбуз. Сочный, полный семечек и воды. От него нам становилось смешно и дружно хотелось в туалет. И вот в один вечер на веранду тети Тани заглянула их соседка, странная девушка Соня. Поздоровавшись, она тут же села к столу и начала уплетать арбуз, будто год не ела. Мы только рты открыли от удивления.

Соня съела пол-арбуза — а весил он килограммов восемь — и молча встала из-за стола. Тетя Таня поднялась ее проводить, Соня вдруг будто очнулась и полезла ко всем обниматься. И незаметно и непонятно зачем укусила маму за шею.

Укус быстро пропал. Только папа смеялся, что теперь боится спать с мамой по ночам в одной кровати. Но последствия оказались удивительными. И наступили совершенно неожиданно как для мамы, так и для нас. Мама стала другой. Одержимой арбузами.

Нет, она и раньше их любила. Красиво нарезала красную мякоть кубиками, каким-то волшебным образом доставала из них все косточки. Складывала аккуратные кусочки в глубокую чашку и звала нас к столу. Сама она накалывала арбузный кубик на вилку и медленно ела, растягивая удовольствие. Так было раньше. Но после Сониного укуса мама брала одну скибку за другой и хрустко, сочно ела арбуз прямо с косточками. И остановиться не могла. Арбузы пропадали в маме, как корабли в Бермудском треугольнике.

И вот теперь, на пляже, у мамы начался арбузный приступ.

Она нависла над дяденькой, который неосторожно принес с собой ломоть арбуза. Тот внимательно смотрел на возвышающуюся над ним маму и хлопал глазами. По руке у него тек арбузный сок. Зрачки у мамы были того же, арбузного, цвета. Дяденька явно напрягся. Я попыталась разрядить обстановку: мол, мы тоже хотим кусочек, нельзя так вкусно хрустеть на весь пляж. Но никто, кроме меня, не засмеялся. Дяденька медленно потянулся к ножу, мама присела на лежак напротив.

— Берите. — Он с опаской протянул дольку маме.

Мама быстро схватила пальцами зеленую корку и впилась зубами в мякоть. Ее глаза закатились. Дяденька бросил все свои вещи — и арбуз! — и убежал.

Да, вот самое подходящее название для этой главы. Ведь еды в этой главе будет очень много!

Весь день на пляже и у бассейна отдыхающие обсуждали предстоящий ужин. Об этом говорили женщины, зависшие в воде и блестевшие серьгами и бусами. И мужчины, нырявшие в море с пирса. И даже администраторы, прятавшиеся от жары в прохладном фойе. К шести часам вечера пляж начал пустеть. Мама облачилась в огромное платье и отправилась прогуляться в парк.

Я зашла в актовый зал к папе. Он работал и иногда почесывал за ухом Дебюсси. Мы переглянулись и — нам даже не понадобились слова, чтобы понять друг друга. Как помочь маме? Как не подвести ее и не ударить в арбуз лицом всей семьей?

Плана у нас не было.

— Может быть, нарисовать плакат в ее поддержку?

— Или подавать ей салфетки?

— Или найти слюнявчик? Чтобы не испачкать платье?

Я тяжело вздохнула, и мы вместе пошли на ужин. Мама, конечно же, уже ждала нас в столовой.

Пленкин, ужасно довольный собой, прохаживался между столами. Он похлопывал по плечу знакомых отдыхающих — призывал поучаствовать в поединке. Азартные гости пансионата и правда отставили в сторону тарелки с картофелем и рагу из индейки и ждали начала боя. Мама разминала пальцы и челюсть. Папа сел рядом с ней за столик и приобнял.

— Знай, что ты у меня самая лучшая, — сказал он. — И я тебя все равно очень люблю.

Мама кивнула.

Тут раздался звонок. В столовую вкатили огромную тележку, уставленную тазами с арбузными дольками. Они сияли в лучах ламп и — знаете что? — мне тоже захотелось арбуза. И папе тоже. Он с трудом проглотил кусочек рагу и встал, чтобы отодвинуть мамин стул.

— Уважаемые участники арбузного соревнования! Прошу на ринг! — взвизгнул Пленкин. — Награду получит тот, кто первый справится с восхитительным арбузом в своем тазу. И пусть победит…

До слова «сильнейший» дело не дошло. Мама и еще пара отдыхающих уже набросились на красно-зеленые ломти. Сок бежал ручейками по их лицам и брызгал во все стороны.

Что происходит, когда в отпуске теряешь счет дням? Когда перепробуешь все виды халвы, жареной картошки, пирожных и мороженого? Когда переберешь все способы нырять с пирса? Тогда начинаешь замечать в столовой, на пляже и в холле пансионата новые лица. Они совсем бледные и еще не утомленные отдыхом.

С утра папа решительно отказался от работы: сегодня он проведет с нами весь день. Утро было посвящено мне. В программе — плавание, гуляние по парку, обсуждение книжек и манной каши. Вечером папа с мамой должны были ехать в город, в ресторан.

Мама воспользовалась случаем и отправилась к Ларисе: смывать лак с ногтей, перекрашивать волосы и вообще — возвращать себя. Папа, в полном восторге, поцеловал ее в покрасневшую от смущения щеку и надел панаму. Нас ждали море, солнце и пляж!

Папины колени и стопы смешно белели рядом с моими, почти черными. Он хвалил мою технологию загара и обещал быстро наверстать упущенное. На деревянной реечной дорожке нас нагнали дедушка и внучка: белоснежные, будто только что из зимы.

Девочка лет четырех почти висела у дедушки на руке и умоляла что-то ей рассказать. Тот улыбался в курчавые белые усы и качал головой. Мы с папой не сговариваясь подстроили под них шаг и прислушались.

— Деда, ну один вопросик, ну самый последний!

— Нет, Василиса, мы договорились: один вопрос в день. — Дедушка ответил спокойно, но бескомпромиссно.

На пляже они заняли лежак рядом с нами. Я сразу умчалась плавать. А когда вернулась, пытаясь хоть что-то рассмотреть сквозь слипшиеся мокрые ресницы, увидела папу. Он болтал с нашими соседями. А его плечи и лысина тревожно мигали красным.

— Папа, ты сгоришь, — строго сказала я и придвинула к нему зонт.

— Иван Петрович, — познакомился со мной дедушка.

— Здравствуйте! Люда! — запоздало выпалила я.

— Василиса, — представилась девочка и протянула мне ручку.

Мне тут же предложили огромную рубиновую черешню и лимонад. А папа взял меня за руки и приложил мои холодные ладони к своим горящим плечам. Василиса засмеялась и лукаво посмотрела на Ивана Петровича. Мимо попытался прошмыгнуть подходящий момент, но папа цепко схватил его за хвост и спросил:

— А что это у вас за игра такая? В…

— Вопросы! — радостно закончила за него Василиса. — Мы играем в вопросы. Я задаю деде вопросы, а он отвечает. Один в день.

— И что это за вопросы? — Я с трудом удерживала баланс, потому что папа остужал лысину моей пяткой.

— Самые важные на свете! — Василиса очень по-взрослому остановила дедушку рукой: я сама расскажу. — Почему завтра тоже наступит утро? Чайкам снятся сны? Влюбляются ли звезды и крокодилы? Когда у меня выпадут все молочные зубы? Почему не бывает синих бананов? И зачем в цирк берут медведей и пони, но не зовут журавлей и кенгуру?

Вопросы, признаться, были действительно непростые.

— И что же, вы знаете ответы? — улыбаясь, спросил папа у Ивана Петровича.

Тот хитро прищурился и закивал:

— Я их знал еще в школе. Это проще простого!

— И вы можете ответить на все-все вопросы? — вмешалась я.

Василисин дедушка смотрел на меня очень внимательно, будто искал в уголках моих глаз, среди солнечных веснушек и выгоревших волос непростые вопросы. Но не нашел и просто кивнул.

— Могу.

Папа даже хлопнул в ладоши и набрал побольше воздуха — приготовился спрашивать. Иван Петрович выставил вперед руку — стоп. Точно так же, как Василиса.

— Один вопрос. Важный. И не вот так вот — с ногой на голове и косточкой черешни за щекой. Обдумайте хорошенько.

Мы с папой переглянулись. Василиса со знанием дела покачала головой и потянула деда купаться. Папа натянул панаму и тоже направился к морю — думать.

— Встретимся за ужином! — оборачиваясь, замахал Иван Петрович. И засиял белой спиной среди брызг.

Охая и поправляя шершавую рубашку, малиновый папа под руку вел маму в столовую. С нами здоровались другие отдыхающие, директор пансионата и насупленный Остробородов. Дебюсси радостно завилял хвостом и проводил нас к столику.

— Но мы не будем ужинать, — ласково признался папа официанту. — Только Люда. Нам принесите чай, пожалуйста.

Иван Петрович и Василиса замахали нам из-за круглого столика, который уютно прятался под пальмами. Я вскочила и в два прыжка оказалась рядом с ними.

— Хочешь сырных шариков? — Василиса протянула мне тарелку.

Я взяла один. Горячий пахучий сыр тянулся от откушенной половинки ниточкой и выпускал довольный пар.

Ужасно вкусно!

— Я тоже хочу. — Иван Петрович разом засунул в рот горячий шарик.

— Да… кто может целиком съесть горячий сыр, тот ответит на самые трудные вопросы, — заговорщицки сказала я. Иван Петрович подмигнул мне, надул щеки, словно набрав полный рот воды: давай, мол, задавай вопрос.

Я зажмурилась. Василиса зажала уши и закрыла глаза. Иван Петрович запрокинул голову и открыл рот — чтобы шарик скорее остыл под вентилятором, который жужжал над головой.

В этот раз в ресторан родители поехали не на кабриолете. Поэтому они совсем не промокли, когда возвращались домой под стук и шум уже разыгравшегося ливня. Я сидела в кресле с ногами и читала. Родители — немного взволнованные, едва распахнув двери и сняв туфли, — сразу включили радио.

— На город идет шторм. На все побережье, — выдохнул слова папа и снова заглотил воздух, будто нас уже накрыло водой. Радио трещало и шумело, ловя нужную волну, и наконец заговорило:

«…Безопасности жителей побережья ничто не угрожает.

Все коммунальные службы переведены в режим повышенной готовности.

Корабли уходят в открытое море, а пассажиры лайнеров эвакуируются на берег…»

— Даже не знаю, где сейчас безопасней: в море или в отеле с видом на море, — усмехнулся папа. Он явно верил не диктору, а своим глазам.

В разговор вмешалась синяя молния. Она прорезала небо и нырнула в далекие вздыбленные хребты волн.

— Ой, — сказала мама.

Родители сбивчиво рассказывали, как прошел вечер. Оказалось, ресторан в соседнем городе ждал их, битком набитый пассажирами «Осьминога». За ужином папа и мама встретили Максима Шахматова. Виолончелист сидел в окружении своих музыкантов и нервно слушал новости и управляющего рестораном. Тот родился и вырос у моря и знал все повадки и выходки погоды.

— Шторм будет сильным. Такого давно не было, с моего детства, — говорил в усы управляющий. И нервно выдергивал из усов волоски. Музыканты обменивались взглядами и снова прислушивались к выпуску новостей: «Осьминог» вместе с другими большими кораблями ушел далеко в море, и сейчас команды передавали на берег сигнал, что они живы. Но от этого становилось только тревожнее: город заполнили пассажиры «Чайки» и «Ветерка», прогулочного катера «Мир» из Анапы и неизвестно как забравшегося сюда круизного лайнера Daisy из Нидерландов. Все они искали где переночевать и волновались из-за шторма. Высокие рыжие голландцы, словно всполохи молний, мелькали в окнах и за столиками кафе и ресторанов. Их понимал только Максим Шахматов. Он вяло переводил отдельные заказы и просьбы найти свободный номер.

Я вам кое-что не рассказала с самого начала, а ведь это может многое объяснить.

Две недели назад, когда мы вышли за дверь, чтобы ехать на вокзал, зазвонил телефон. Стоя одной ногой на лестничной площадке, папа все же шагнул назад в квартиру и снял трубку. Звонили из Америки. И так как звонок был трансатлантический и ужасно дорогой, в трубку быстро и громко кричали по-английски и сразу просовывали иностранный контракт.

Оказалось, это был продюсер американской киностудии «Весней», и он просил папу срочно написать симфонию. Для большого мультфильма о путешествии на Луну в мыльных пузырях. Музыка нужна была к сентябрю.

Папа почти ничего не понял, но согласился. «Пузыри», «симфония», «сентябрь», «пожалуйста» — веснеевцы уговорили его в четыре слова! Даже мне так быстро не удавалось выпросить у папы что-нибудь… Тут снизу посигналило такси, и мама вздохнула тяжелее, чем ее самый тяжелый чемодан. Папа выхватил ручку из кармана пиджака и быстро подписал договор. Один экземпляр исчез в телефонной трубке, другой упал на пол, и мы отправились на вокзал.

Собственно говоря, поэтому весь отпуск папа провел за пианино и почти не отдохнул. В отпуске он работал. И тут очень кстати оказалось пианино, которое он требовал скорее про запас, чем с конкретной целью. О симфонии для веснеевского мультфильма в пансионате не знал никто, кроме директора. Наверное, еще и поэтому он просил папу сыграть «что-нибудь свеженькое», то и дело заглядывал к нему в актовый зал и вообще акулой кружил рядом.

И вот теперь, когда за окном начинался шторм, Плёнкин со слезами на глазах просил папу дать концерт. И сыграть новую симфонию.

— А вдруг мы все погибнем? — Директор дрожал подбородком и ломал пальцы.

Папин живот протестующее урчал. В столовой и правда наливали ночной суп — сырный, с сухариками. Но руки у Плёнкина тряслись так, что он не мог удержать тарелку и разливал на пол вот уже третью порцию. А папа не мог оставить его в беде и все время пытался ловить тарелки, так и не съев ни капли горячего ароматного супа. Директор извинялся и снова смотрел в окно, за которым шторм и ураган показывали городу увесистые кулаки.

Если кто и радовался разлитому супу, так это Дебюсси. Несмотря на собачий режим, он преследовал папу от самой двери в наш номер до столовой и ел с пола. А папа рассеянно слушал директора и гладил пса, ставшего ему совсем родным. И когда последняя сырная лужа исчезла, лабрадор поднял огромную морду и посмотрел на своего друга глазами-звездами. Звездами!

— Послушайте. — Папа остановил директора, у которого в руках появилась четвертая, еще пустая, тарелка. — У меня есть идея. Нам действительно придется устроить концерт. Но он будет совсем не последним.

— Правда? — Плёнкин, с надеждой в глазах, протянул папе тарелку. — Вы всех спасете?

Тут порыв ветра ворвался в столовую. Он распахнул сразу все окна и двери. Сдернул шторы и скатерти, которые повисли в воздухе огромными снежинками. Салфетки, падая, накрывали растения в горшках. Рамы и двери хлопали. Казалось, тишина столовой взорвалась аплодисментами. Несколько отдыхающих так испугались, что перестали есть. Всем стало не по себе.

— Правда, — сказал папа. — Я правда попробую.

Пока я так совсем не умею, но мой папа может уступить в споре, простить обиду и даже отойти от своих принципов, если нужно сделать что-то очень хорошее и важное.

— Позовите, пожалуйста, Максима Шахматова. Он сейчас в ресторане «Диво». — Бледный папа побарабанил пальцами по пустой тарелке. — А я буду звонить в гостиницу «Малинка». Там остановился голландский оркестр. И еще: обзвоните всех музыкантов на побережье. Пусть берут инструменты и скорее едут сюда.

Голос папы звучал сухо и уверенно, Плёнкин энергично закивал. Точные, уверенные распоряжения тонули в хулиганском вое и реве шторма.

А нам с мамой не спалось. По радио говорили, что ситуация под контролем, дождь скоро закончится и переживать не стоит. Но, судя по звуку, в студии уже протекла крыша и капли с потолка капали на микрофон. Потом что-то треснуло: видимо, за окном дикторской рухнуло дерево.

В полночь, так и не поев супа, но с горящими глазами, вернулся папа. Он вручил нам ручки и листы бумаги и посадил нас переписывать ноты.

— Это моя новая симфония. Я работал над ней весь отпуск. Она должна спасти город от шторма.

Мама — голодная, уставшая, напуганная — посмотрела на папу так, как могла смотреть только она: с верой и любовью. Быстро и красиво расставляя на линейках первые ноты, она спросила:

— Это потому, что после игры голландского оркестра в «Малинке» ты увидел звезду на небе? Это — музыка?

Папа обнял маму за плечи и закивал.

Через полчаса к нам в номер пришла жена директора, чуть заплаканная Роза, три молодых администратора, Остробородов и… Лариса. Все были готовы помогать.

Папа звонил по телефону, встречал съезжавшихся музыкантов и командовал рабочими. Они натягивали огромный тент над набережной и танцплощадкой пансионата, выходившей к пляжу.

— Мы будем играть! Все вместе! — кричал папа, подхватывая стремянку, которую ветер пытался унести вместе с рабочим.

Тут к «Морскому» подъехал целый караван такси. Прибыли голландцы и Максим Шахматов со своим оркестром.

Море ревело ужасно. Ветер пытался опрокинуть стулья и сорвать тент. Собравшиеся на площадке музыканты и добровольцы-отдыхающие тоже боролись со стихией, чтобы занять свои места. Наконец оркестр расселся, прижав нотные листы прищепками и зажимами для волос из салона красоты. Папа вышел перед толпой и крикнул в громкоговоритель: «Начали!»

Ветер и гроза будто тоже его услышали и заревели с двойной силой. Но чем выше поднимались волны, тем громче становилась музыка. Вода и звук схлестнулись в битве. Они наваливались друг на друга, врезались рогами, сцеплялись лапами и пальцами — и падали. Морская пена взлетала высоко-высоко, но постепенно над площадкой, линией пляжа и пансионатом начал подниматься купол. Он был собран из звуков музыки и прямо на глазах становился шире, плотнее, ощутимее. Я не могла оторваться от этого зрелища, а волны отступали, упираясь в купол и разбиваясь все дальше от берега.

Звуки проникали сквозь воду. Накрывали собой набережную, дома, лодки, тихое море, стаю кораблей и барж. Темнота притихла, успокоилась. В городе гасли беспокойные огни. В иллюминаторах появились зевающие лица членов команды, отказавшихся покинуть лайнер. Только оркестр на площадке «Морского» играл все громче и громче.

К пианистам, трубачам, саксофонистам, скрипачам, виолончелистам, барабанщикам добавились местные жители. Целая толпа тех, кто хотел поучаствовать в спасении города и порта. Им раздали треугольники, маракасы и кастаньеты. Этими музыкантами — очень искренними — дирижировала… я. Звон, треск, шуршание и перестук вплетались в игру оркестра и давали стихии отпор!

Мама и жена директора разносили воду и печенье. Дебюсси, лежа у папиных ног, сопел и бил хвостом в такт музыке. Каждый старался защитить город и помочь музыкантам, как мог.

И вот к рассвету бледный, мокрый от пота и росы, оркестр начал затихать. Зеленое небо прояснилось, море почти улеглось и только далеко за мысом все еще подбрасывало к облакам пенных барашков.

Шторм сдался.

Музыка победила.

Штиль одеялом накрыл город, целую ночь боровшийся с бурей и теперь готовый спать даже на пляже. Как мой папа.

Мимо проплывали сонные официанты, сотрудники пансионата и редкие отдыхающие, нашедшие в себе силы на отдых. Почти прозрачный, но счастливый папа выпил за завтраком кофе и дошел до пляжа. Это был последний день отпуска композитора — завтра надо уезжать. Я, мама и верный нам Дебюсси последовали за папой.

Солнце, будто сжалившись над нами, почти не пекло, и мы тоже быстро уснули. Папа — сидя в раскладном кресле, мы с мамой — на надувном матрасе, а лабрадор — под столиком с картами и крахмальными, почти августовскими персиками. Шумело море.

Мне снова и снова снился шторм, горящие глаза папы, молнии, летающий смычок Шахматова, мечущийся между нами Дебюсси и печенье, которое таяло внутри уставших музыкантов. Почему-то все время тихо звенел треугольник.

Спустя почти полчаса концерта во сне я проснулась. Треугольник продолжал стучать. Вернее, это был не треугольник, а ножницы. Они клацали стальными зубами над папиной лохматой шевелюрой. Что? Как это могло случиться? Лариса Ауэрбах решила подстричь папу? Я терла глаза. Горе-охранник Дебюсси и ухом не повел. Мама повернулась на другой бок и засопела. Папа во сне почесал нос, на который упала пара состриженных прядок, и чихнул. И все равно никто не проснулся.

Тут Лариса сделала шаг назад, чтобы посмотреть, как выглядит теперь папина лысина, — а, надо признаться, выглядела она намного лучше!

«И все-таки тебе надо сделать челку», — шепнула парикмахер и клацнула инструментом в руке. Я вздрогнула. Незваная гостья стряхнула с папиного плеча пушистые комки волос и ушла, решительно вонзая каблуки в горячую гальку. Я еще раз глянула на папу — храпящего, уставшего, но аккуратно подстриженного — и снова положила голову на матрас. Нет уж, я тоже хочу спать. Теперь с нами точно не случится ничего страшного. Разве что папа будет чуть-чуть ругаться…

Ах да!

Еще уже за ужином к нам подошел главный повар пансионата. Он снял высокий белый колпак и поклонился папе:

— Почему вы так любите манную кашу? Это как-то связано с музыкой?

Сияя свежеподстриженной лысиной, папа заулыбался.

— Вы не поверите, но совсем нет. С футболом. Я играл в него в детстве. Еще до знакомства с фортепьяно. Знаете, когда целая чашка манной каши падает в живот, там становится очень тепло. И еще мне всегда кажется, что, упав, она поднимается на ноги, разводит руки в стороны и словно вратарь защищает вас изнутри. В дворовой команде я был вратарем.

Папа смущенно глянул в окно на море, а растроганный повар поставил на стол термос с наклейкой «Самая вкусная каша для композитора».

А потом нам передали золотистый конверт. Хрустящая бумага распахнулась большим ароматным письмом. На листе с гербами и завитушками, будто из какого-то музея, совсем детским почерком было написано:

https://samokatbook.ru/

https://vk.com/samokatbook

https://t.me/samokatbook

https://m.ok.ru/group/62402515304657