Стиральная машинка жевала свитер и десяток носков, на кухонном столе толкались контейнеры и кастрюли, полные котлет, сырников, вареников, фасоли с чесноком и фаршированных перцев. Посреди гостиной — как самый большой в «морском бое» корабль — стоял серый диван, рядом с ним — длинный стол из тёмного дерева, и теперь к «флоту» присоединился мамин чемодан. «Робинзон»[1] широко, словно на приёме у стоматолога, распахнул рот — мама собиралась в командировку. Петя с трудом верил, что вот так — накануне Нового года — она уедет и оставит их с папой одних в заснеженной Москве. Но в далёком сибирском городе нужно было открывать новый аэропорт.

— И там без меня не справятся, — объясняла мама, сгибаясь и выпрямляясь, совершая набеги на шкаф и комод и сгружая вещи в чемодан. — А вы молодцы. И это же настоящее приключение — украсить без меня дом к Новому году! Я вернусь 31 декабря.

Петя разглядывал в окне огоньки зимнего вечернего города и гирлянды на чужих балконах и ёлках. А их квартира оставалась ещё совсем пустой — ни снежинки, ни «дождинки»: ёлку пока не купили, лампочки не развесили, а подарки… их тем более не находилось. Петя прижимал к себе подушку и смотрел на маму. Он, конечно, обожал приключения с папой, но… внутри ворочалась обида и страх из-за того, что мама выбрала вместо него какой-то аэропорт.

— Я налепила твои любимые вареники с вишней, сырники с курагой сделала. Папа сварит тебе суп с цветными макаронами и отвезёт на хоккей. Будете смотреть фильмы до поздней ночи и есть пиццу. Время пролетит незаметно! — Пытаясь успокоить сына, мама раскладывала по косметичке десяток тюбиков, флакончиков и бутылочек.

— Ты будто на Северный полюс собралась, — отозвался из кресла папа, увидев в её руках термобельё. Мама ему подмигнула.

Ага, конечно… Петя помнил прошлую мамину командировку в Саратов: она тогда не на пять дней, а на все двадцать три улетела! Чистых вещей в доме не осталось, контейнеры опустели, консервы закончились, папа нервно заказывал доставку еды минимум два раза в день и отказывался нажать на «тревожную кнопку». «Тревожную кнопку» вызова бабушки.

А ведь это было летом, когда нет ни снега, ни школы, ни хоккея, ни новогодней суеты, которую без мамы представить невозможно. Что же будет теперь? Почему папа молчит?

— Ты уже написал письмо Деду Морозу? — ласково спросила мама. Замотав вокруг шеи блестящую гирлянду, она села на диван рядом с Петей. Её кучерявые волосы щекотали полоски на свитере.

— Деда Мороза не существует, — пробубнил Петя под нос и совсем обиделся: так пятилитровка, наполнившись дождевой водой на даче, наконец выплёвывает из себя небольшой фонтанчик. Мальчик булькнул, ухнул и уткнулся носом в подушку.

Папа странно хмыкнул в кресле, подался вперёд и упёрся локтями в колени.

— Письмо Деду Морозу в школе задали? Напишем, — кивнул он и уставился на маму.

Та тоже кивнула — они кивали словно чему-то своему, Пете непонятному, — и попросила мужа помогать сыну с уроками.

— И к диктанту готовьтесь. Почитай что-нибудь, а он пусть записывает под диктовку.

— Сводный анализ по экономическим показателям подойдёт? — пошутил папа и снова утонул в глубине кресла. — Или… стихи Бродского?

Папа делал вид, будто совсем не переживает. А Петя буркнул, что и так уже готов к диктанту… И вообще — учится он хорошо, и нечего переживать, первый раз, что ли?…

Мама закрыла чемодан, подмигнула папе с Петей и достала с самой верхней полки шкафа коробку. Коробку, в которой ласково зазвенели ёлочные игрушки.

— Украсите без меня? — скрывая тоску и оттого шире улыбаясь и вглядываясь в глаза мужа и сына, спросила она. Папа сдвинул коробку подальше от края стола и снова скрылся в кресле.

Но Петя знал: стоит маме улететь, как папа изменится — станет рассеяннее, тревожнее и тоже начнёт скучать. Такое уже случалось — и когда мама пропадала в каком-то капустном Саратове, и когда улетала в Махачкалу и в Дербент. Лучше бы назвали города Пахлавой и Шербетом — было бы не так обидно! В общем, закроется за мамой дверь — и всё веселье с папы сразу слетит, Петя не сомневался.

Ха! Петя забыл, что иногда и он бывает не прав. И в этот раз ни ему, ни папе скучать не придётся.

Беда не приходит одна. Только улетела мама — наступил понедельник, и классная руководительница Пети как с цепи сорвалась. Если можно так говорить об учительнице.

Ева Георгиевна, и так очень разговорчивая, к Новому году будто поставила скорость аудиодорожки на режим х1,5. И теперь на классном собрании она тараторила о том, что всему классу надо не просто выполнить, а перевыполнить план по письмам Деду Морозу.

— Придёте домой, попросите родителей вспомнить детство и тоже написать письмо Дедушке. Это же так здорово! — прижимала руки к груди Ева Георгиевна.

За победу в школьном конкурсе классу обещали поездку в Суздаль — на новогодних каникулах и чуть ли не с катанием на лошадях. Правда, в старинный русский город Петю уже возили и родители, и бабушки-дедушки, и даже команда по хоккею летом ездила в какой-то суздальский музей. Поэтому приз Петю не сильно вдохновил. Но на первом этаже школы повесили настоящие почтовые ящики — прозрачные и серьёзные, как лица у судей во время хоккейного матча, — по одному на класс, туда и следовало бросать письма. И Петя — как настоящий спортсмен — хотел выиграть.

— Наш класс может победить! Надо только каждому немного постараться! — подбадривала детей Ева Георгиевна. Петя помнил, как в прошлый раз она отправила их на «Весёлую эстафету» — Катя чуть не выбила себе зуб эстафетной палочкой, но Коля в мешке всё же прискакал первым к финишу и получил для класса золотую медаль и кубок, полный карамелек.

Ещё Ева Георгиевна устраивала внеклассные концерты, звала музыкантов, актёров и журналистов «пообщаться» с детьми и разрешала проводить «день без рюкзаков»: можно было приходить в школу без тетрадей и учебников, а, например, с ведром или корзиной, блокнотом или даже тележкой из супермаркета.

Теперь вот случилось это новогоднее письмо.

— Петренко! — с надеждой посмотрела Ева Георгиевна на Петю. — У твоей мамы такой красивый почерк. Пусть напишет письмо!

— Мама улетела… — грустно отозвался Петя. — В командировку.

— Тогда пусть папа напишет, — не сдавалась учительница. — Он у тебя кто?

— Аналитик, — ответил Петя.

— Вот пусть и расскажет Деду Морозу, каким он был весь год молодцом и что хочет получить в подарок. Аналитики в этом хорошо разбираются, — просияла Ева Георгиевна.

— Я попрошу маму написать в родительский чат! — пискнула с первой парты Женя. Эта выскочка вечно хотела быть в центре внимания. Она уже четыре письма засунула в ящик: своё, мамино, бабушкино и младшего брата Стёпы. И всё ей было мало! Петя представил, как она заставляет холодильник и микроволновку на кухне написать об их трудовых успехах в уходящем году.

— Петя, — продолжала Ева Георгиевна. — Папа будет гордиться тобой и классом. Попроси его, пожалуйста. Сделаешь?

Это папа в прошлом году объяснил Пете, что Деда Мороза не существует. Даже показал научный фильм о том, как стареют люди. Человек не может жить вечно — по крайней мере, дольше бабушки, сказал папа. Поэтому идея писать с ним письмо Деду Морозу Петю не вдохновляла: фильм о старении оказался таким долгим и нудным, что Петя сам чуть не постарел. И ещё одну лекцию о силе притяжения Земли и часовых поясах он слушать не хотел. Но! Доедать капусту из борща, отжиматься двадцать раз подряд, мыть подошвы у кроссовок и писать выводы по параграфу из «окружающего мира» Петя тоже терпеть не мог. Особенно мыть подошвы и жевать капусту, от которой его немного мутило (да и какой толк от капусты?). Но если дал слово — то должен выполнить обещанное, даже скрипя зубами и вздыхая. И Пете пришлось обещательно кивнуть Еве Георгиевне.

В конце концов, раз мама уехала — папа его в беде не бросит. Можно же написать Деду Морозу письмо на бланке какого-нибудь отчёта. Или попросить волшебника появиться перед Новым годом и таким образом проверить, существует он или нет. Папа точно что-нибудь придумает.

«Попрошу у него… верблюда на балкон! Вместо колючего верблюжьего одеяла!» — тем же вечером кусал кончик ручки Петренко-старший. Петя смотрел на отца и тоже кусал кончик ручки: он и не ожидал, что папа, только услышав о письме, хлопнет в ладоши, хрустнет пальцами и даже музыку включит, чтобы дело пошло бодрее. Но под треск какой-то рок-композиции Петренко-старший никак не мог придумать новогоднее желание. И Петя — тоже.

— Кофемашина, которая ещё и будильник… Океанариум в нашей ванной… Банковская карта, где никогда не заканчиваются деньги… Или попрошу аппарат для мороженого в офис!

— А домой? — возмутился Петя.

— А домой — кинотеатр!

Петя представил, как их гостиная разъезжается в разные стороны, будто тесто для домашней пиццы, и в зале появляются красные бархатные стулья и огромный экран. Мимо всего этого плавают светящиеся рыбы и деньги. И в конце наступает темнота…

Пете тут же захотелось, чтобы у них на кухне появился аппарат для попкорна, а в ванной — морская звезда. Но он не решался начать письмо с таких «мелочей» — мечтать же надо по-крупному. Он снова укусил ручку и вдруг понял: неплохо и совсем не страшно жить без мамы. Вон как хорошо они с папой сидят!

Петя глянул на папу: тот, хитро улыбаясь, начал быстро писать что-то на листке и вдруг… щёлкнул Петю по носу ручкой!

— Не надо заглядывать в чужие тарелки, кошельки и… письма Деду Морозу! — пожурил папа, прикрыв от сына письмо рукой. Но сделал это совсем не обидно, а больше театрально и так, чтобы вовлечь Петю в игру. Поэтому Петя на него, конечно же, не обиделся. — Пиши сам, чего хочешь. Не стесняйся, — добавил папа ласково.

— Всё равно Деда Мороза не существует, — кивнул Петя. Он поставил ручку в начало листа — в позу боевой готовности — и подумал о стихах. Да, он мог бы написать письмо Деду Морозу в рифму. Что-то типа:

А на следующее утро Петя собрался в школу быстрее обычного. Буквально влетел в кухню и «по-мужски» залил кипятком два пакетика каши на завтрак — для себя и для папы. Ему не терпелось приехать к школе, пробежать по коридору к учительской и бросить в ящик их письма. Так как Петя переборщил с кипятком, то кашу они с папой выпили и поспешили по делам. В лифте повторяли таблицу умножения на английском. В машине подпевали новогодним песням и передразнивали ведущего утреннего шоу. А ещё папа показывал Пете на часах, сколько дней осталось до Нового года, и почти не переписывался в телефоне с коллегами.

Выскочив у школьных ворот, радостный и румяный то ли от мороза, то ли от счастья, Петя оббежал целую очередь и проскочил в хлопающий дверями главный вход. Повесил куртку в раздевалке, ловко переобулся и помчался к почтовым ящикам. У 3-го «Б» ящик уже почти заполнился! Но место для двух писем там ещё оставалось.

Похоже, Петин класс победил. У Пети даже сердце застучало чаще. Но тут он присмотрелся и понял: не отставал от них и 2-й «А», и даже у 1-й «Д» было очень много писем. Ох!

Выдохнув и оглядевшись по сторонам, Петя протянул руку с конвертами к ящику и почувствовал, что делает что-то важное. Даже язык к нёбу прилип, и стало жарко. Нет, он не верил в Деда Мороза, но очень любил быть первым и лучшим во всём.

Письма соскользнули вниз и тут же смешались с другими конвертами. А Пете стало чуть досадно от того, что вот так за секунду его и папины послания Деду Морозу пропали среди остальных. И ещё от чего-то стало досадно, но от чего — Петя не понял. Эх, надо было поярче письма запаковать…

А школа уже по-новогоднему гудела: коридоры набухали учениками, кто-то в фойе репетировал песню снежинок и какие-то стихи. Петя поспешил в свой класс — вдруг он придёт первым? И тут же столкнулся с Евой Георгиевной. Учительница видела, как он кинул конверты в ящик, и теперь довольно качала головой.

— От тебя и от папы? — спросила Ева Георгиевна и положила Пете руку на плечо. Она всё же была хорошей, пусть и немного странноватой.

— Да! Два письма! — сам удивился своей радости Петя.

— Отлично! Это правда важно. У нас же есть план — победить. Да и Дед Мороз… ждёт.

Ева Георгиевна проводила Петю до кабинета и пошла обратно к учительской.

Интересно, папа на работе почувствовал, как письмо провалилось в ящик 3-го «Б»?

А дальше всё само как-то смешалось, зацепилось одно за другое и понеслось кубарем, словно рюкзак с ледяной горки.

Прозвенел звонок с последнего урока, зазвонил телефон — папа сообщил Пете, что заберёт его из школы и отвезёт на хоккей, а потом, уже дома, кто-то позвонил в дверь.

— Кто это к нам в такое время? — возмутился папа и, на ходу поправляя тапки и ворча, словно медведь в берлоге, пошёл в прихожую. Дверь снова, уже недовольно и даже раздражённо, запищала и заскрипела. — Десять вечера, — огрызнулся в ответ папа. — Что такое?

Петя, который уже лежал в постели, выглянул в коридор. Он потирал глаза, отвыкшие от света. Замок щёлкнул, ручка повернулась, и на пороге квартиры Петренко объявилась… Баба-яга.

Сделаем передышку, на этом закончив главу? Или продолжим?…

Так вот, на пороге квартиры Петренко стояла Баба-яга. Баба-яга? Откуда в их доме взялась Баба-яга?

Сомнений не возникало: гостья была настоящей. Настоящей Бабой-ягой. Сухой, с платками на голове, плечах и талии, с лохматыми, свалявшимися в сосульки длинными волосами, с большим носом, крючковатыми пальцами и бородавкой на щеке. Старушка явно ничего не знала о расчёске, маникюре и креме для лица. И пока Петя тёр глаза, а папа пытался сделать вдох и ловил ртом убегающий от него воздух, старушка-платок перешагнула порог. Волосы её даже чуть встали дыбом — наверное, от наглости. Следом за собой она затащила в квартиру чемодан, кряхтя и шепча в адрес папы что-то похожее на «мог бы и помочь» или «чего стоишь, дай пройти». С колёсиков её вполне настоящего чемодана стекал вполне настоящий подтаявший снег. Баба-яга выпрямила спину — хрустнув позвонком или чем-то другим, таким же старым.

— Так-с. — Она упёрла руки в боки и оглядела папу и Петю. — Петренко, значит? — Костлявая рука нырнула в складки платков и платьев, надетых одно на другое, и вынырнула с письмом. — На, читай, если умеешь, — усмехнулась яга и протянула конверт папе.

За её спиной возникло усатое лицо таксиста — дверь была всё ещё открытой, а папа замер в прихожей и не мог двинуться с места.

— Дорогуша! — замурлыкал таксист. — Так вы мне не показали, как пройти эту миссию в «Геншин»[2]! А ведь я почти… почти смог без вас!

Яга — уже без хруста, а совсем легко, будто гимнастка или балерина, — повернулась к таксисту и расплылась в яговьей улыбке.

— Так вот же! — И, выхватив у таксиста телефон из рук, сдвинула глаза к самому кончику крючка-носа и застучала пальцами по экрану.

Его свет страшно подсветил её лицо снизу, брови изогнулись дугами, словно кошачьи спины, а музыка, звучавшая из телефона, добавила сцене настроения. Петя по стенке, будто его никто не видел, пробрался к отцу, а тот наконец вышел из оцепенения и закрыл своей спиной сына и квартиру.

— Готово! — Яга протянула телефон водителю такси, пройдя за того уровень. Таксист послал старушке воздушный поцелуй и убежал вниз, к машине.

— Вы кто? — стоя с письмом в руке, спросил папа.

— Баба-яга. Ты что, не видишь? — возмутилась гостья. Повернувшись в профиль, она провела пальцем по огромному носу и, как на видео в онлайн-магазинах, рекламно проговорила: — Длинный крючковатый нос сделает ваш образ незабываемым. Двадцать четыре платка, надетые разом, расставят акценты на самых впечатляющих деталях фигуры — пышных волосах и сухих костлявых руках. Кстати, причёску отлично дополнит паутина: с её помощью удобно укладывать седые волосы в тёмных помещениях. Посадите себе на плечо паука или сову, если любите домашних животных. Ругайтесь, ворчите и скрипите костями: пусть эти звуки разбудят любого — даже самого сонного, уставшего от школьных контрольных и диктантов ребёнка. А ваша метла… вот её оставьте дома: нормальные ведьмы уже давно завели себе пылесос.

— Кто вас прислал? — посерев от возмущения и злости, как паутина, спросил папа. Ночью в его квартире никто не мог устраивать беспредел. Кроме него самого. Петренко-старший решительно двинулся навстречу яге, чтобы выпроводить гостью за порог. И явно рассчитывал, что она, сохраняя личное пространство, сделает шаг назад в открытую дверь. Но яга не шелохнулась, а только спокойно потянулась за дверной ручкой.

— Выйдите, пожалуйста, — загудел папа грудью, раздавшейся, как у бойцового петуха.

— Теперь — не смогу, — блеснула глазами старушка и ткнула пальцем в письмо. Переминаясь с ноги на ногу, она ждала, что папа начнёт его читать. Но папа нащупывал в кармане штанов телефон — он подумывал позвонить в полицию и проверить сообщения: не разыграл ли его кто-то из знакомых.

— Вы… Уборщица? — Он совершил ещё одну попытку объяснить себе происходящее. Экран телефона подсветил его строгое лицо, на котором брови тоже изогнулись кошками, только толстыми и ленивыми. Тут из-за его спины высунулся Петя и выдал предположение:

— Это мама вас заказала? Помыть полы?

— Уборщица? Заказала меня? Ну, малахольные… Это вы меня сами «заказали»! Меня к вам Дед Мороз прислал! — объявила старушка. И фыркнула, настойчиво сдвинув чемодан вперёд. А когда папа попытался помешать ей пройти, вдруг оскалилась и с какой-то невероятной силой вырвала телефон из рук Петренко. Вдобавок ко всему каркнула вороной, проговорила заклинание — что-то типа «три ноль ноль восемь один четыре…» — и проворчала, ухмыльнувшись, что папа Пети мог бы ещё дату собственного дня рождения паролем на телефоне поставить. Паролем был Петин день рождения.

Вокруг головы яги собрался вихрь, от чего у Петренко-старшего даже зашевелились усы. Он попытался забрать смартфон, но вдруг отступил, сел на тумбочку и побледнел: старушка включила пугающую, подходящую для фильма ужасов музыку, экран обдал ее подбородок и нос зелёным светом, глаза яги мутно потемнели… Папу зрелище явно впечатлило. Он тоже позеленел. Яга протянула свободную от телефона руку к Пете со словами:

— У-у-у… Тебе не страшно, что ли, малахольный?

Петя послушно зажмурился. А когда открыл глаза, старушки на пороге уже не было. Музыка стихла. Широким шагом, оставляя на полу грязные следы от валенок, яга прошла в гостиную. Папа приходил в себя на тумбочке.

— Достаточно с вас на первый раз, — донеслось до Петренко-старшего и Петренко-младшего. — Чемоданчик мой принеси, Андрюша. Будем с вами вместе письмо читать. И почему у тебя в телефоне нет никаких игр? — прорезал квартиру скрипучий, как мороз, голос.

Дорогие Андрей и Петя!

Но у папы и Пети сна уже не было ни в одном глазу. Поэтому они ушли на кухню и сели за стол.

— Папа… ты правда написал в письме, что отрастил хвост и шерсть? И что можешь победить Лешего? — первым делом спросил Петя.

— Да, — растерянно улыбаясь, признался папа. — Я же весь год ходил на джиу-джитсу. Кто мог знать, что Дед Мороз существует и прочитает моё письмо?

— А я-то гадал, чего ты так хитро улыбался, когда это писал, — кивнул Петя.

Оба задумались и тяжело вздохнули. В ответ на их вздохи из гостиной донесся свист и храп. Это Баба-яга смотрела первый сон на новом месте.

— Я буду сторожить её до утра, а ты иди спать, — сказал папа. — И ничего не бойся. Твоя хоккейная клюшка в прихожей стоит, я, если что, справлюсь.

— А бита? — уточнил Петя.

— Она в машине. Но и клюшки хватит.

Будто посмеиваясь над клюшкой и битой, Баба-яга в гостиной сладко хрюкнула, засопела и с хрустом и скрипом повернулась на другой бок.

— Может… полицию вызовем? — с опаской спросил Петя. И тут же представил, как смущённый участковый будет спрашивать у яги паспорт, а потом ещё и нелепо попросит пройти трудный уровень в «змейке» в его телефоне.

— Вот уж действительно — жизнь как в сказке. Кто же знал… — Папа встал со стула и закончил разговор, будто накрыл крышкой. Петя послушно зашагал из кухни за ним.

Петренко-старший и правда сел в гостиной в кресло, а Петя — и правда — пошёл к себе в комнату. Ему было немного неспокойно, но очень любопытно. И даже щекотно оттого, что сам Дед Мороз ответил на его письмо.

Закрыв глаза, Петя повторял про себя слова из послания — похвалу его победе на олимпиаде и благодарность за итоги года. «За второе место… по математике…»

Сладко вздохнув, сквозь сон он вдруг увидел высокую новогоднюю ёлку, украшенную какими-то невероятными игрушками, сияющими гирляндами, блестящим «дождиком» и ватным снегом. И под этой ёлкой-горой возвышались — горой чуть поменьше — подарки. Мысленно разворачивая коробку, упакованную в фольгу и подписанную его именем, Петя сладко и крепко уснул.

Но наутро ни украшенной ёлки, ни горы подарков в гостиной не обнаружилось. Выбравшись из кровати, Петя первым делом пошёл не умываться или в туалет, а проверять Бабу-ягу. Ему уже не верилось, что она была настоящей и действительно заявилась к ним домой.

В кресле в неудобной позе спал папа. Он крепко обнимал хоккейную клюшку и громко сопел. На диване лежал свернутый тюк, на подоконнике, устроившись на боку, ночник видел электрический сон. На столе стояла коробка с новогодними игрушками. А рядом с ней, на стуле, обмотавшись каким-то новым платком, сидела Баба-яга. Она доставала из коробки стеклянные яблоки, золотистую кукурузу, полосатый арбуз, сияющие блестками конфеты, орехи в фольге и мандарины — почти как настоящие — и… отправляла их в рот. Игрушки с хрустом и треском лопались под острыми тёмными зубами и превращались в стеклянную пудру. Яга уничтожала праздник и украшения для ёлки!

— Что… Что вы делаете?! — наконец завопил Петя. Сперва от ужасного зрелища он мог только хлопать глазами и беззвучно размахивать руками. А теперь кинулся к столу.

Тут проснулся и Петренко-старший. Подскочив с кресла, он бросил в сторону клюшку и забормотал что-то невнятное. Коробка, оказавшись в папиных руках, прижалась к его груди и жалобно затарахтела оставшимися на дне игрушками: голубыми шарами и алой, хранящей круглый год искры праздника звездой.

— Что я делаю? Я завтракаю, — ехидно улыбнулась Баба-яга и стёрла с губ осколки и стеклянную пыль. — Пока вы спали, я проголодалась. Не шторы же мне жевать!

Петя хотел поколотить ягу. Ведь это были любимые игрушки мамы! Игрушки из её детства! Папа тоже еле сдерживался, чтобы не сказать что-то грубое, но вдруг почти крикнул:

— Это был наш праздник! Зачем вы это сделали? Почему?

— Да на что вам эта ёлка, если вы в новогоднее чудо и Деда Мороза не верите? — выпрямилась и упёрла руки в бока Баба-яга. — Не верите — и не верьте. Лицемерие какое, — фыркнула она и направилась на кухню, бормоча под нос: — Вот так и делай людям одолжение…

А в глазах папы уже хороводом носились стаканы, тарелки и кувшин для сока, хранившиеся на кухне в шкафу для посуды. Если яга и это уничтожит…

— Так, стоп! — скомандовал он и шагнул за ней в темноту зимнего утра. — В этом доме… В этом доме едят только еду!

— Тогда — кормите! — довольно заявила гостья и уселась на кухне за стол, закинув ногу на ногу.

— Кормите? — повторил папа и, не расставаясь с коробкой с остатками игрушек, осмотрел столешницу и холодильник. — Мы будем есть кашу.

— И я тоже буду кашу, — кивнула яга.

В Петиной голове не укладывалось, как после поедания ёлочных украшений эта ведьма-злодейка хотела съесть что-то ещё? И как она вообще выжила, проглотив куски стекла и пластика? Петя вопросительно посмотрел на папу. Тот беззвучно, губами произнёс: «ОНА СУ-МАС-ШЕД-ШАЯ», подавая сыну сигналы бровями и усами. А с холодильника, прикреплённое магнитом, на Петю смотрело письмо Деда Мороза. Оно просило всех собравшихся на кухне успокоиться и не переживать.

Папа тем временем начал готовить завтрак: совсем не «мужской», а в кастрюле. Полпачки геркулеса он высыпал в кипяток, слегка посолил и посыпал сахаром.

— Собирайся в школу, — скомандовал Петренко-старший Пете и накрыл закипающие хлопья крышкой.

Баба-яга втягивала носом запах овсянки не хуже вытяжки над плитой. И оценила кашу по достоинству с первой ложки. Пока Петренко-старший нервно качал ногой и записывал за старушкой что-то в табличку, та насыпала в свою тарелку целую ложку соли, корицы, чёрных горошин перца и немного коричневого сахара. Потом перемешала кашу и стала громко, отдуваясь, заглатывать содержимое ложки.

— Хорошо-о-о, — довольно засопела она и облизала тарелку — уже третью, помимо вылизанной кастрюли, — не без странных звуков, смеха и гримас.

Правда, аппетитом в то утро могла похвастаться только яга: папа, потерявший голод и покой, поковырял свою порцию, отложил в сторону телефон и принялся перечитывать письмо от Деда Мороза. Петя следовал его примеру: тоже ничего не ел и заглядывал в письмо. Посмотрев на часы, Петренко-старший кивнул сыну — мол, пора на выход.

— Но как мы оставим её одну в доме? — спросил Петя.

— Её… Нехорошо так при человеке. То есть при… В общем, не говори так. Мне надо съездить в офис. Но я быстро вернусь, — повысив голос на словах «офис» и «быстро вернусь», сказал папа. — И тебя в школу отвезу.

Яга хмыкнула, будто не слышала их разговора, и уставилась в окно. Там красиво падал снег.

Петренко-старший за минуту собрался и вышел в подъезд, придерживая дверь ногой. Он звонил по телефону брату, дяде Лёше. Они были погодками, почти ровесниками, и не просто братьями, а настоящими друзьями. Дядя Лёша работал психологом, и только ему Петренко-старший доверял самые ужасные секретные секреты.

— Лёша, — шептал Петренко-старший, чтобы ни яга, ни соседи не услышали, — Лёша, тут у меня такое… В квартире — какая-то сумасшедшая. Говорит, что она Баба-яга. Я сделал сводную таблицу и отправил тебе.

В телефоне сперва сонно и недовольно зашуршали, а потом громко засмеялись.

— Ты там чего, совсем к концу года устал? Или Лариса новую причёску сделала? Или… тёща приехала? Андрей, я сплю — не первое же апреля, — ответил дядя Лёша.

— Ты посмотри, пожалуйста: я стою на лестничной площадке, надо Петю в школу везти, а эта… в доме нашем сидит.

Но в телефоне бессердечно засопели и сквозь накатывающий сон пробурчали, что после корпоратива лучше пить крепкий кофе или апельсиновый сок. И не звонить людям ни свет ни заря.

Папа Пети хмыкнул в ответ, положил трубку и сразу как-то сдулся. На часах было самое время везти сына в школу. Петренко-старший, сохраняя последнюю каплю надежды, сам пролистал табличку, сдвинул брови и убрал телефон. Записи смутили и расстроили. Но план по спасению квартиры всё же требовалось проработать. Поэтому папа шагнул назад и начал с самого ценного: документов, запонок с большими красными камнями — кораллами — и «выживших» новогодних игрушек.

Петя уже стоял у двери, обувшись и забросив рюкзак на плечо. Папа протопал в ботинках по коридору и вернулся в прихожую.

— Ты берёшь в рюкзак звезду, а я — два шарика. Чтобы она без нас их не съела, — распорядился он и сунул Пете в открытый карман портфеля бумажный свёрток. — Смотри не потеряй и не раздави.

Петя обещал хранить звезду и на секунду очень собой загордился.

Яга высунулась из гостиной и кокетливо помахала им ручкой.

— Яга, — командным, руководящим голосом, как на работе, сказал Петренко-старший, — пока нас нет дома, вы… Вы не ломайте и не ешьте ничего, пожалуйста. Читайте книжки, смотрите кино — вдруг это вам поможет.

— Я уж постараюсь, — закивала яга и поправила на голове платок. — Тем более вы унесли с собой, хе-хе, остатки праздника и накормили меня кашей… — Тут она задумалась. — А на телевизоре канал «Дискавери» есть? И это — это у вас там приставка? Игры есть?

— Всё есть, — удивился папа и открыл перед Петей дверь. — Я скоро вернусь, — обернувшись на пороге, предупредил он. И запер дверь с другой стороны на все возможные замки, о которых даже не помнил до этого утра.

А Петю прям распирало.

— Нет, нельзя, — строго отрезал папа, только они сели в холодную, покрытую инеем машину.

Петя спросил, может ли он не идти в школу, а остаться «сторожить» ягу. И пожалел об этом.

— Ты должен учиться, а я возьму документы на работе и вернусь домой. Скажу… что трубу прорвало. — Папа вцепился в руль руками и в дорогу глазами.

— А можно я… расскажу в классе? Еве Георгиевне?

Пете идея казалась очень логичной — ведь это учительница заставила их писать письма Деду Морозу и это они обернулись Бабой-ягой в их квартире.

— Ни в коем случае, — сперва совсем жёстко и нервно, а после — остановившись и сделав пару вдохов, сказал папа. — Я понимаю: то, что случилось за последние двенадцать часов в нашей квартире, совсем не похоже на правду. И тебе наверняка непонятно, что происходит. Но непонятно и мне!.. И нам не надо никому ничего рассказывать. Пока мы с тобой… пока мы с тобой не разберёмся во всём. Это будет наш секрет. Только наш. Договорились, Петя?

Петя, который мечтал хранить какой-нибудь секрет вместе с папой даже больше, чем получить квадрокоптер, закивал.

— Я никому ничего не скажу, — пообещал он. — А маме — можно? — через два светофора спросил Петя.

— Маме? — Папа посмотрел на дорогу и завис. — Маме — нет. Маме не надо знать пока. Ей расскажем, когда… — Он хотел сказать «провалимся», но передумал, — когда поймём, что яга будет встречать Новый год с нами… Да… всё происходящее странно, но ты делай как я. — Тут Петренко-старший приложил палец ко лбу, будто ткнул себя в третий глаз. — Надо успокоить ум, и верное решение придёт само собой. Понял?

Петя кивнул, хотя понял только то, что спокойный ум находится где-то чуть выше бровей. Он даже скосил наверх глаза, стараясь найти решение. Папа ему помог:

— Сейчас нам просто надо сохранять спокойствие. Мир не рухнул. Надеюсь, телевизор тоже переживёт этот день.

Мимо тёмного окна машины проплывали витрины магазинов и кафе — украшенные пухлыми лапами елей, гирляндами, комочками хлопка и снегом, искусственным и настоящим. Каждое окно походило на волшебный стеклянный шар, который достаточно чуть встряхнуть, чтобы в нём закружились шкатулки-карусели, загорелись огоньки, появились большие шоколадные зайцы и целые горы мандаринов. В голубоватом полусне машина мягко причалила к крыльцу школы. Папа разблокировал дверь.

— Ну иди. Держись. Храни звезду и секрет. Я заберу тебя из школы, — успокаивающе сжал плечо сына Петренко-старший и быстро-быстро уехал в синеву зимнего утра.

Петя, как пингвин из фильмов «Дискавери», переминаясь с ноги на ногу, стал забираться по скользким ступенькам. Он повторял: «Никому не говори. Никому не говори. Никому не говори».

Мальчик жевал эти слова, пока вешал в раздевалке пальто и шёл по коридору, и сам не заметил, как врезался в Пудовкина.

— Петька! — обрадовавшись, тот забасил недетским голосом и заулыбался с высоты баскетбольного роста. Пудовкин был похож на букву А: устойчиво расширялся книзу тумбами-штанинами, огромными ботинками и внушительным животом, зато сужался кверху узкими плечами, тоненькой шеей и маленькой головой. — Петя! Помоги мне! — загудел великан-Женя и повернулся к подоконнику. На подоконнике лежал и рюкзак, вырванный из тетради листок и ручка. — Я пишу письмо Деду Морозу. А то Ева Георгиевна меня убьёт… И не знаю, что написать. — Он с надеждой смотрел на Петю. — Надо просто что-то написать. Никто же это письмо читать не будет — ты сам говорил, что Деда Мороза не существует.

— Да, не существует, — булькнул Петя, заталкивая в глубину себя желание рассказать о Бабе-яге в их квартире. — Но ты не пиши письмо, — процедил он сквозь зубы и зажал ладонью рот.

— Не писать? — удивился Пудовкин и навалился на одноклассника. — Почему это?

Женя был не так глуп, как могло казаться, и по-животному всегда чувствовал обман, опасность и выгоду.

— Потому что… потому что… потому что звонок сейчас прозвенит. На большой перемене напишешь. Или на музыке, — выкрутился Петя и поспешил в класс, заманивая великана за собой.

Тот послушно кивнул, подхватил, как пушинку, свой огромный рюкзак, ручку и листок и пошёл за Петренко. На урок литературы.

— Ну давай, — зашипел Пудовкин и подтолкнул локтем Петю.

Они сидели на уроке музыки, на задней парте школьного амфитеатра, среди горшков с цветами и кактусами. Отсюда было лучше видно, как волновалась музыка. Музыка текла от фортепьяно, треугольников и маракасов в руках школьников, музыку излучала Клавдия Карловна — худенькая учительница пения и гармонии, стоявшая посреди площадки внизу.

— Что писать? — не унимался Пудовкин. Он даже головой затряс, чтобы Петя уже сделал что-нибудь.

А Петя грыз ручку и думал о Бабе-яге и ёлочной звезде. И держался. И ничего не писал. В конце концов Пудовкин, тяжело вздыхая, сам взял ручку и склонился над листком. Но затем, сдвинув брови, потянулся вперёд и сунул листок соседу с передней парты. На одну треть исписанный лист достался вертлявому и худенькому Игорю Гнездову.

— Посмотри письмо, а? — забасил Женя и вдогонку всучил Игорю свою ручку.

Тот кивнул, выглядывая из-за очков, отвернулся, а через пару минут вернул письмо. Листок покрывали несколько волн мальчишеских почерков:

Что ждало дома Петю — Петя ещё не знал. А мы вам расскажем.

Итак, оставив сына в школе, Петренко-старший поспешил на работу. Но быстро вырваться из офиса ему не удалось. Один за другим его останавливали коллеги: уводили на кухню пить кофе, подкладывали к высокой стопке документов в его руках ещё пару листов, показывали в телефоне фото собаки, советовались по поводу годового отчёта и трёхколесного велосипеда для сына. Где-то в затылке у папы Пети сидела и разбивала красивые тарелки и стаканы Баба-яга. Это было больно. Поэтому папа Пети слушал всех невнимательно, постоянно думал о сохранности квартиры и о том, как бы побыстрее сбежать.

Бросив на заднее сиденье гору бумаг, рабочий ноутбук и коробку с иностранными мармеладными червячками — подарок коллеги, вернувшейся из отпуска, — папа помчался домой. Машина радостно тарахтела внутренностями. Она и при маме не отличалась идеальной чистотой, а теперь стала похожа на берлогу на колёсах — полную шапок, перчаток, каких-то одиноких ботинок и бумажных пакетов из-под еды. Машина крепко обнимала папу Пети за плечи и прижимала к себе ремнём безопасности, но ехала не очень быстро — потому что под её колесами вертелся лёд.

Радиоприёмник на новогоднем языке пел что-то об исполнении желаний, и маленький снеговичок в цветной шапочке кивал Петренко-старшему из-под лобового стекла — его туда пару дней назад поставила мама. Но чудес папа теперь опасался.

Взлетев по лестнице на третий этаж и промчавшись мимо дверей с гирляндами, рождественскими венками и выпукло-пластиковыми портретами Дедов Морозов и Снегурочек, он, словно волшебную палочку, воткнул в замочную скважину ключ. И дверь открылась.

Наверное, сердце Петренко-старшего не могло биться сильнее — и дело было даже не в шести лестничных пролётах, которые он преодолел за пару минут. Папа волновался перед встречей с Бабой-ягой.

Его поприветствовали темнота коридора, скрип и ворчание из гостиной. Большой экран, висевший на стене, засасывал комнату в яркий мир компьютерной игры, а Баба-яга сидела на диване в наушниках, с джойстиком в руках и, высунув язык, побеждала.

— На! На тебе! И тебе! Чего лезешь, на! — она отбивалась от зомби-гаргулий.

Услышав тяжёлое дыхание в коридоре, яга ни на секунду не прервалась, а только чуть повернула голову, чтобы папа попал в поле зрения её правого глаза. И поздоровалась:

— Ну как, малахольный? Стометровку за шесть секунд пробежал?

Папа положил ноутбук с документами на стол — рядом с пустой коробкой от игрушек — и сел. Квартира и правда казалась абсолютно целой, только шторы были задёрнуты и пахло какой-то едой. Встрепенувшись, папа поздоровался с ягой: «Здрасьте» — и пошёл проверять кухню.

А там даже не творился обычный беспорядок, нет. Всё было целое и на месте, только приоткрытая духовка высунула язык противня, шторы висели глухо задёрнутые, а на столе стоял странный, похожий на квадратный кекс, объект. Он пах одновременно и мясом, и помидорами, и макаронами по-флотски, и оливками, и сыром, и рыбой, и сосисками. Папа постучал пальцами по краю стола, думая о том, что Баба-яга вчера и утром ему всё же не привиделась и теперь сидит и играет в приставку. И вернулся в гостиную.

— Что… что это? — спросил Петренко-старший, имея в виду неопознанный горячий объект.

— Запеканка, — отозвалась старушка, не отвлекаясь от игры.

Запеканку она приготовила из всех заготовок, которые мама оставила Пете и папе в холодильнике. Объяснила странный состав «рецептом», который показывали в телевизионном шоу.

— Ну… парочку я соединила. Рецептов. Внутри же всё равно всё смешается, — сказала яга.

Но это было совсем не страшно: папа ожидал застать дома потоп, пожар и пришельцев. А тут — всего лишь несколько килограммов несъедобного печёного месива из любимой еды.

Уроки закончились, в телефоне сияли сообщения от папы и мамы: папа приехал за Петей и стоял у ворот школы, а мама слала фото аэропорта и сердечки.

Сев в машину, Петя вопросительно посмотрел на отца: как, мол, там Баба-яга? Петренко-старший успокаивающе улыбнулся: хорошо, дом цел. Оба чуть помолчали, вслушиваясь в ворчание мотора и хрусткие тугие звуки зимы за бортом. Уже стемнело; снеговичок под лобовым стеклом продолжал мирно кивать.

— Давай позвоним маме? По видеосвязи? — предложил папа. Звонить лучше было не из дома, чтобы яга ненароком не попала в кадр. Петя согласно кивнул.

Мама, втягивая в экран какие-то панели и пластиковую обшивку нового аэропорта, улыбалась мужу и сыну и что-то отвечала в сторону коллегам.

— Ну как, у вас всё хорошо?

Петренко старший и младший дружно и утвердительно замычали.

— Уже всё съели? — рассмеялась мама, и Петя отрицательно булькнул, а папа кивнул.

Мысли о Бабе-яге будто заклеили им рты, и оба боялись проговориться или выдать совсем не новогодний секрет. Поэтому просто переглянулись и вместе замотали головами.

— Так съели или не съели? Андрей, закажешь доставку? — ласково спросила мама.

Потом она поинтересовалась, украсили ли уже ёлку — вернее, купили ли ель? Ель не купили.

— А как диктант? — продолжила расспрашивать мама.

— Диктант будет послезавтра.

— А письма написали?

— Вот письма — письма написали! — заверил папа маму и новый аэропорт, маячивший за её спиной.

— Ну и молодцы! — Мама обняла мужа и сына тёплым голосом и попросила позвонить ей завтра: — Покажете ёлку. Расскажете, как дела. А то мне сейчас надо бежать дальше — работать. Целую, обнимаю. Люблю.

Мама отключилась, машина тронулась, и мимо окон поплыли уютные новогодние улицы.

— Папа… а когда мы ёлку купим? — спросил Петя, разглядывая красивое высокое праздничное дерево у торгового центра. Оно переливалось белым и голубым светом, словно сосулька на солнце.

— Давай завтра? Вечером.

И они с тяжёлым сердцем поспешили домой.

Но за дверью квартиры, кроме пахучего куба-запеканки и какой-то болотной тишины и темноты, ничего нового не обнаружили. Яга сидела на диване и… медитировала.

«Как изменился наш дом с её появлением. Он будто стал не наш», — подумал Петя. На кухне назойливо капал кран. Урчал наползающий вечер. В такой атмосфере делать уроки или читать книжки совсем не хотелось. Поэтому мальчик забрался в спальню, где папа устроился с ноутбуком и искал новости о Бабе-яге. Петренко-старший решил сперва «изучить ситуацию», а после провести с пришелицей серьёзный разговор. Петя закрыл глаза под размеренный стук клавиш ноутбука и прижался носом к тёплому папиному плечу.

— Папа… видишь, Дед Мороз существует, — сказал он.

Папа вздохнул. Он спешно пробегал по верёвочным лестницам ссылок в поисковике, изменяя запросы и ища информацию о других женщинах в платках и в чужих квартирах. Но интернет предлагал Петренко-старшему Бабу-ягу только в качестве аниматора на школьный утренник, как «подружку» Деда Мороза на новогоднюю ночь и даже как гадалку. Спустя сутки после вечернего звонка в дверь папа Пети всё ещё отказывался понимать, что с ними случилось и насколько необычно заканчивался уходящий год.

— Кажется, да, в какой-то мере Дед Мороз существует, — задумчиво ответил Петренко-старший.

Приободрившись и согревшись, Петя подскочил с кровати и побежал к холодильнику, где утром висело письмо от Деда Мороза. Что же там теперь написано?

Письма на месте не было. Сердце Пети ёкнуло — куда пропал волшебный листочек? Мальчик осмотрел кухню, заглянул за холодильник, в духовку, обнюхал странную запеканку на столе, от которой кто-то — явно Баба-яга — отщипнул кусочек с одной стороны и отрезал угол с другой. И ничего не нашёл.

Петя заглянул в гостиную. Яга перевязывала платки на талии и плечах. На столе стояла коробка для игрушек. А рядом… лежало письмо! Оно махнуло Пете уголком-крылом и поманило к себе. Вот что оно сказало:

«Контрольная по математике» — тревожно замигала лампочка в голове у Пети, он послушно поддался зову совести и справедливости и пошёл к себе в комнату. Да, он занял второе место на городской олимпиаде, но деление в столбик успокаивало мальчика, как и папу: Петренко-старший так делал, когда его что-то волновало. Папа сладко похрапывал за приоткрытой дверью спальни. «Разбудить его? — подумал Петя. — Но ведь ему не нужно делать уроки. Не буду».

Петя погрузился в пучины деления и умножения, примеров и неизвестных, между которыми разлились болота и реки из параграфа по «окружающему миру», а в коридоре появилась яга. Будто почуяв старушку, под боком у папы зазвонил телефон. Это был дядя Лёша, брат Петренко-старшего.

Яга одним прыжком оказалась у кровати и, пока папа не проснулся, взяла трубку. Голос её одеревенел и присел, словно на корточки, до уровня мужского сонного тембра. Яга проворчала:

— Алло…

— Алло, — весело, пружинисто отозвался дядя Лёша. — Что там у тебя за яга в доме? С Ларисой поссорились?

Яга хмыкнула, вышла в коридор и чуть увереннее, будто проснувшись, ответила:

— Да нет. Это я новую методику изучаю: принимаю в себе тёмные стороны. Моя тёмная оказалась… Бабой-ягой.

— Это ты молодец, — закивал в телефон дядя Лёша. — Отличный план. Год решил так красиво закончить?

— Ага.

— А что там с твоим чек-листом с планами на двадцать третий год? Всё успел?

— Нет, но я уж постараюсь успеть. Ты меня знаешь.

— Ну давай, давай. Ягу только сильно в себе не балуй, а то распустится, — засмеялся дядя Лёша.

— Не, не… игровая приставка, и пусть ест что хочет. — Яга даже спину выпрямила — настолько она была довольна собой.

— Ест… эх. Ты всегда у нас худой, а я похудеть никак не могу. Вот был у меня такой пункт в планах на этот год…

— А знаешь что? Я тебе такой рецепт подскажу! Суперспособ! Напомни потом. А сейчас я пошла, — сказала яга и зажала рот рукой: проговорилась.

— Ну давай, давай, — восприняв оговорку как шутку, усмехнулся дядя Лёша и отключился.

С облегчением вздохнув и прикрыв глаза, яга на цыпочках вернулась в спальню и подсунула телефон папе под бок. И пошлёпала на кухню пилить запеканку.

Ближе к девяти вечера, когда уроки были сделаны, а запеканка — ещё чуть надкушена, квартира сладко вздохнула и зевнула. Ей, как и папе, снился волшебный вечер Нового года. Праздник, смех, музыка, торт и запечённая с яблоками курица, пирамидка нарядной ёлки, огоньки гирлянды, пузырьки лимонада и шелест подарочной бумаги. Так квартира предвкушала новогоднюю ночь.

Петренко-старший разлепил глаза, выбрался из глубокого сна, словно из берлоги, вышел в коридор и отправил младшего чистить зубы. Он выключил свет в гостиной над громко храпящей ягой, отметив сквозь ещё не рассеявшийся туман сна, что не успел с ней поговорить, но не будить же старушку? И снова открыл ноутбук.

За бесконечно долгую декабрьскую ночь выпало много снега. Прежде чем ехать в школу и на работу, отбросив все утренние планы, Петренко пришлось хорошо потрудиться. С лопатой, совком и щёткой Петя и папа откапывали из сугроба машину, пока та освещала фронт работ фарами и жалобно урчала мотором. Но утро так бодро началось почти в каждом доме, поэтому в класс Петя всё-таки пришёл самым первым.

Он занял наблюдательный пост за своей партой и ждал одноклассников, особенно Пудовкина. «Вот он сейчас прискачет в класс, как кенгуру, — думал мальчик. — Или… придёт Игорь с рожками, а то и с пятачком. Или… Катя появится с радужными волосами, как у Барби. А может, Пудовкин будет вилять хвостом и лаять?»

Ева Георгиевна впорхнула в кабинет и стала наводить порядок, перемывать доску и раскладывать блокноты и линейки. Календарик со щенками и четыре разноцветные ручки, похожие на магические предметы, в круг легли на столе. Пете показалось, что учительница вот-вот подвернёт под себя ноги и сядет в позу индийского йога, как Баба-яга с утра. Но Ева Георгиевна только улыбалась мальчику и ещё паре девочек, сидящих на передних партах, бросала взгляд в сизое окно, вздыхала и занималась своими делами. Петя сделал глубокий, какой-то тяжёлый вдох, скосил глаза к бровям, даже ткнул себя пальцем в лоб. Принял решение. И пошёл к учительскому столу.

— Ева Георгиевна… — начал он. — А вы читали письма, которые мы писали Деду Морозу?

Учительница удивилась вопросу Петренко и внимательно посмотрела на него.

— Не-е-ет. А почему ты спросил?

— А вы правда верите, что… он существует?

Ева Георгиевна сдвинула брови, искоса, долго, не моргая, осмотрела Петю, а после улыбнулась и встала.

— Петя! Я верю в чудеса — и в Деда Мороза тоже! И писем чужих не читаю. Но, думаю, чуду надо давать шанс случиться каждый день. — Она положила руку на плечо мальчика и чуть наклонилась к нему. — А всё же почему ты спросил?

Петренко-младший разглядывал свои ботинки: с одной стороны, он обещал папе никому-никому не говорить о Бабе-яге, с другой — сил терпеть у него уже не было.

— А я вот не верю. Папа мне всё рассказал о нём. Но мы с папой всё равно написали письма и… — Он набрал полную грудь воздуха, чтобы прошептать, что какая-то ведьма ввалилась к ним в дом и портит их ёлочные игрушки и продукты. Но Ева Георгиевна приложила палец к губам и уверенно, сильно развернула Петренко спиной к доске, а лицом — к парте.

— И вы большие молодцы, — продолжила она фразу за Петю. Её голос будто слегка подтолкнул его вперёд. — Пусть ваши желания сбудутся! Но чтобы это случилось, даже если ты не веришь в Деда Мороза, желание не надо произносить вслух. Достаточно письма. А сейчас как раз прозвенит звонок.

Ряды в 3-м «Б» заполнялись, появился Игорь Гнездов, на ходу поправляющий очки и галстук, который делал его похожим на маленького взрослого, и Катя Арбузова — с аккуратными бантами из розовых лент в горох, будто у куклы, и Стас Доденко — крепкий мальчик с первой парты: он сидел с выскочкой-Женей, терпел её и всегда молчал.

Пудовкин — мокрый, красный — открыл дверь в класс за секунду до звонка: жилет поверх рубашки у него съехал, волосы торчали в разные стороны. Женя попросил у Евы Георгиевны прощения и, когда та одобрительно кивнула, вбежал, подбрасывая рюкзак над головой, и плюхнулся за парту. От него по-взрослому пахло потом, как от мальчишек из старших групп по хоккею.

Началась математика — полугодовая проверочная работа. Пока Ева Георгиевна писала на доске задание, Петя хотел расспросить Женю о собаке или лисице, об английском и о том, научился ли он прыгать выше собственной головы… Но, снова сдвинув брови и прикусив язык, стал громко-громко и сильно-сильно думать: «Пудовкин, ты пахнешь! Пудовкин, где дневник? Пудовкин, повернись… Пудовкин, ты готов к контрольной?… Пудовкин, хватит сопеть!» Петя хотел проверить, научился ли за ночь Женя читать мысли. Ведь этот талант он просил у Деда Мороза?

Женя кряхтел и ковырялся в портфеле. И вместе с дневником и учебником по математике из его «багажа» вдруг выпрыгнул решебник. Ева Георгиевна стояла к классу спиной и этого не заметила, а запретная книжка со стуком врезалась в пол и открылась на страничке с… той самой контрольной. Прямо как по заказу.

Учительница писала на доске новые строчки с уравнениями и примерами, а второй и третий ряд 3-го «Б» класса взволнованно шуршали листочками и переписывали верные ответы. Не списывал только гордый Петя. А Женя только рот успел открыть и потянулся за книгой, когда Ева Георгиевна приступила к последнему, шестому пункту контрольной. Пудовкин крякнул и подтянул к себе решебник ногой, чтобы спрятать его под столом: книжка должна была пропасть в чаще больших, забрызганных грязью брюк и его рюкзака.

Класс шептался и передавал верные ответы на первый ряд, а Пудовкин — теперь красный от волнения — стирал со лба пот и добавлял в списанную из решебника контрольную ошибки. Для правдоподобности.

Было ли происшествие на контрольной по математике случайностью, или «выпрыгнувший» из рюкзака Жени решебник можно было обвинить в колдовстве — Петя понять не мог. Мысли об этом почти не думались. За обедом Петренко-младший с серьёзным видом жевал булку с маком и рассматривал Пудовкина. Тот следов магии на себе не ощущал, но очень хотел есть и просил Петю перестать на него пялиться.

— Мне жевать тяжело, понимаешь? — взмолился Пудовкин.

Петя, опустив глаза, кивнул. Но напоследок потрогал лоб Жени, попросил его угадать, о чём он думает, и предсказать, что скажет Арбузова, когда сядет с подносом напротив них. Лоб Пудовкина был холодным, как мокрая лягушка, угадать Женя ничего не смог, а Арбузова села обедать за другой стол.

В это время папе Пети тоже следовало бы перекусить. После битвы с сугробами Петренко-старший не поехал в офис: от упражнений с лопатой его рубашка помялась, он неприятно вспотел и не хотел слушать жалобы коллег и долгие рассказы о том, как плохо жить в их городе зимой. Поэтому он вернулся домой, кивнул яге и уселся в кресле. Откладывая разговор с ягой, он решил ещё раз проверить новости и почту.

Яга же, свернув свои матрасы и уложив спать фонарь, взялась за приставку. Старушка бормотала что-то под нос и переписывалась с кем-то из игроков в чате. Её платки, будто живые, меняли цвет и, как хамелеон, подстраивались под обивку серого дивана и шторы.

На часах было только десять утра. Все приличные, закончившие школу люди с неохотой приступали к делам. О Бабе-яге Петренко-старший решил подумать после созвона с коллегами. Он открыл ноутбук и, словно пианист, поставил пальцы на клавиатуру. Удивительное дело, но сейчас ему прямо не терпелось проверить почту и вообще — всё-всё-всё успеть по работе. Лишь бы не… Лишь бы не говорить с ягой.

Он сладко, по-кошачьи, щурился и двигал усами, но вдруг понял, что не может вспомнить пароль. Напечатав пару раз что-то неподходящее, Петренко-старший мотнул головой, закрыл ноутбук и открыл его снова: пытался вызвать мышечную память в пальцах. Но и с третьей попытки разблокировать компьютер он не смог. А Баба-яга, с весёлой жестокостью побеждавшая гаргулий в игре, хихикала. Конечно, совсем не над папой.

— На тебе, на! Так тебе и надо! Получай, урод! — буркнула она, громко сопя. После победы над особенно крупным «уродом» на экране засиял огромный золотой сундук.

И тут папа, уже в боевом настрое, посмотрел на ягу и… нашёл внешнего врага. Шум от компьютерной игры — вот что мешало ему приступить к делу и вспомнить треклятый пароль.

— Уважаемая… — подобрав подходящее слово, кашлянул Петренко-старший и загородил собой экран и сигнал от джойстика. — Уважаемая. Хватит играть — вы мне мешаете.

Яга, сняв наушники и опустив джойстик на колени, посмотрела на папу Пети исподлобья.

— Я мешаю только принцу Альбрехту и Камню души [3], - сообщила она и сдвинулась на левую сторону дивана, чтобы продолжить играть. Глаза у неё горели, словно гирлянда в темноте.

— Нет, мне мешаете, — не сдаваясь, папа снова загородил яге экран. И потянулся за джойстиком. Старушка вцепилась в него пальцами, почти зашипела, оскалилась и сжалась, будто кошка перед прыжком. Но папа чувствовал себя как на работе, и потому такими выходками его было не напугать.

— Не отдадите пульт? — холодно поинтересовался он.

— Не отдам, — со дна души пробурчала яга. И прижала джойстик к сердцу. Что этот напыщенный мужчина мог понимать в борьбе со злом?

— Ха! — поднял голову папа Пети и ушёл. В коридор.

Яга и бровью не повела и продолжила мочить зомби. Но вдруг в квартире выключился свет. Экран медленно погас, перестал гудеть холодильник, и только фонарь разливал тусклый свет по сумеречной комнате.

— Что это такое? — завопила яга и подскочила с дивана.

Папа, вернувшись в гостиную, как ни в чём не бывало открыл компьютер и… смог вспомнить пароль! Стычка с колдуньей укрепила его боевой дух и вернула в голову нужный заряд злости и концентрации. Он тут же бросился разбирать почту и, не отрывая взгляд от монитора, сообщил:

— Электричество закончилось.

Яга со злостью метнула в диван джойстик и даже подняла руку, чтобы наложить на Петренко-старшего какое-нибудь противное заклятие, но застыла на месте.

Монитор компьютера подсвечивал мужчину несколько устрашающе. К тому же Дед Мороз запретил ей заколдовывать людей.

— Ух, я тебе… Ух, я тебе… покажу, — закипела яга и затопала ногами. Она вертелась на месте, словно шишка, обёрнутая уголками-чешуйками платков и палантинов, а Петренко-старший не без удовольствия посматривал на неё из-за стола.

— Нельзя… нельзя меня трогать, — довольно кивнул он и записал что-то в табличку о Бабе-яге. Разговор со старушкой папа передвинул с обеда на поздний вечер. Определил приоритеты, так сказать. — Петя как вернётся из школы — починит, — хладнокровно сообщил Петренко-старший.

Признаться, он любил иногда вывести из себя парочку коллег. Поэтому злость колдуньи его только радовала.

— А как же… как же твой компьютер работает? — спросила Яга.

— Он заряжен, — не отвлекаясь от почты, ответил Петренко. — На успех.

— Ах так?! — ухнула Яга. И что-то придумала.

— А как это — электричество закончилось? — спросил Бабу-ягу Петя, стягивая шапку в тёмной прихожей. Он добрался из школы сам, потому что папа забыл приехать за ним. И много чего ещё забыл — так заработался.

Теперь Петя, на ощупь повесив пальто на крючок и оставив утяжелённые снегом ботинки в прихожей, сидел с ягой в гостиной — чуть в сторонке от неё, но поглядывая на старушку больше с любопытством, чем со страхом. Решебник на уроке математики как-то связался в его голове с образом яги. А ещё мальчик опустил одну руку в коробку с родными игрушками, словно в банку с гречкой.

— Так как же могло закончиться электричество?

— А вот так. Твой папа сказал, — плаксиво и наигранно проскулила Баба-яга. И указала своим крючковатым носом на джойстик от игровой приставки. Не тонко намекая.

Петя кивнул и пошёл в коридор, к щитку. Свет обычно «чинился» с помощью одного рубильника — этому Петю научил папа. За пластиковой дверцей, словно на космическом корабле, мигали огоньки и топорщился целый ряд «язычков», один из которых был поднят. Петя опустил его, и квартира тут же загудела, лампочки радостно замигали, и Петя с победным «йес-с» вернулся в гостиную. Баба-яга уже тянулась к приставке и бормотала что-то под нос.

— Заработало? — поинтересовался Петя.

— Да-а-а! — потирая руки и сверкая глазами, отозвалась старушка. И включила экран.

Ей, конечно, тут же стало не до мальчика, сидевшего за столом и болтающего ногами. А Петя, будто потерявший себя, озирался по сторонам и чему-то удивлялся. Сам не понимал — чему. А потом понял.

«Вот это да… А Баба-яга-то компьютерные игры любит. И так зверски убивает каких-то демонов, и шарится по подземелью… где она этому научилась? У Лешего?»

Будто услышав Петины мысли, яга сообщила с дивана:

— Да… пятой «Соньки» в лесу не найдёшь. — И приложила бревном гаргулью, выбирающуюся из ямы прямо у неё под носом — то есть на экране.

— А чего это вы… своих бьёте? — поинтересовался Петя. Он будто наконец увидел, что творилось в их гостиной уже вторые сутки.

— Своих? — удивилась яга. — Они вовсе не «мои». Темнота бывает разной, малахольный.

И врезала какому-то тёмному монаху в глаз.

Пока на экране в гостиной шла война со злом, а Петя ложился спать, Петренко-старший готовился. С детства он привык репетировать сложные разговоры, а разговор с Бабой-ягой весь день подглядывал за ним, словно тень в коридоре. И к вечеру стал совсем сложным.

— Вы зачем тут? — спрашивал ягу Петренко, глядя на своё отражение в зеркале в ванной. — Кто вас послал? Чего вы хотите? Когда… уйдёте? Что сделать, чтобы вы ушли?

Последний вопрос, попахивающий компромиссом, отступлением и даже слабостью, никак не удавалось произнести. Папа Пети хмурил брови, тёр бороду, сжимал кулаки, опускал глаза и выдувал слова в усы.

Вода, шумевшая для маскировки, стихла, а Петренко-старший наконец вышел из ванной и направился в гостиную.

— Кхм-кхм. Уважаемая… — начал он. Яга, не отвлекаясь от игры, хмыкнула ему в ответ — мол, слушаю. — Уважаемая. Нам надо поговорить.

Пара «уродов» упала к ногам яги, забрызгав экран кровью. Старушка нажала на паузу и вдруг, отложив наушники и джойстик, повернулась к Петренко всем корпусом, всеми платками, а носом и глазами уткнулась в его сконфуженное лицо.

— Я — сплошное внимание, — сладко пропела яга. И даже улыбнулась. И замолчала.

Часы тикали на стене и подталкивали Петренко вперёд. Он зажал кулак в кулаке, напряг скулы и заговорил:

— Раз уж так вышло, что вы тут — в нашем доме… И кто-то вас к нам прислал зачем-то…

— Кто-то зачем-то. — Баба-яга кивнула и расплылась в широкой, словно болото, улыбке.

— Да, так вот. Раз у вас есть какая-то цель… Миссия… Давайте… В этом разберёмся. Я хотел бы, чтобы завтра вас тут не было.

Часы предательски перестали тикать. Мяч перелетел на сторону старушки — настал её черёд высказываться, — но она, продолжая улыбаться и кивать, лишь поторопила собеседника:

— Так вы… то есть ты, — говори. Говори, что там репетировал и готовил. Надо же послушать.

Петренко-старший смутился от этой наглости и прямолинейности, но взял себя в руки и продолжил:

— Допустим, вы здесь не просто так.

— Допустим. Письмо-то ты читал?

Петренко письмо читал.

— И что там написано?

Что там написано? Что это за экзамен ночью в его же доме? Письмо…

Яга, словно девочка, вскочила с дивана и взяла письмо, лежавшее на столе.

— Читай-ка ещё раз. На.

Письмо, будто подслушав их разговор, тут же поспешило сообщить:

Зимнее, морозное утро в квартире Петренко проходило тихо: яга съела кашу и поспешила к приставке, а Петя и папа — в школу и на работу.

В лифте Петя смеялся, что ягу можно «обезвредить» с помощью «Сони Плейстейшен». Но папа его радости не разделял. В машине они договорились, что вечером поедут за ёлкой и после её украсят. И даже аккуратно позвонят маме по видеосвязи. А если яга к тому моменту не исчезнет, то спрячут её в ванной или в туалете.

Перед полугодовым диктантом Ева Георгиевна достала из ящика стола серебряную гирлянду и победно обмотала ею шею. «Щупальца» гирлянды закачались вокруг лица учительницы, будто здоровались со «снежинками» из салфеток на окне и кивали веренице цветных флажков на стенке. У них был общий секрет — чудо Нового года.

Погладив, словно кота, своё жабо-гирлянду, Ева Георгиевна откашлялась и торжественно зачитала список учащихся:

— Арбузова, Боровицкий, Витюк, Воронова, Ганнушкин, Доденко… — После Петренко шли Фролов и Юрицкая.

Ева Георгиевна знала имя каждого, произносила фамилии чётко и внимательно смотрела на ученика.

— Во-первых, я хочу поздравить вас с невероятными результатами контрольной по математике: в классе нет ни одной тройки! Почти у всех пятёрки или четвёрки с плюсом. Даже у… Пудовкина и Арбузовой. Во-вторых, спасибо вам, вашим родителям, вашим братьям и сёстрам. — Она выдержала торжественную паузу, а потом, совсем как ребёнок, прижала руки к груди и очень высоким, писклявым голосом закончила: — Мы заняли второе место на конкурсе писем! — Учительница кокетливо качнула деда мороза — неваляшку на своём столе и просияла. — Первым оказался второй «А» — но у них в классе на четыре ученика больше. Немудрено… Поэтому… второй «А» поедет в Суздаль, а нам с вами в класс подарят новую карту России. Она будет светиться в темноте! Представляете?

Класс скрипнул: дети поворачивались друг к другу и переглядывались. О такой карте никто не слышал, и многих она заинтересовала.

— Мы с достоинством принимаем поражение от второго «А» и радуемся нашей почти-победе! Юху! А теперь — после этих прекрасных новостей — напишем диктант.

Улыбка Евы Георгиевны могла бы осветить весь класс, как огоньки на ёлке, но мальчики и девочки уже достали двойные листочки. Некоторые из них оглядывались на Пудовкина и косились на проход между рядами. Женя даже снова полез ковыряться в рюкзаке, но… чуда не случилось. Под мелодичный, раскатистый, словно декабрьская метель, голос учительницы дети смиренно засопели и заёрзали на стульях. Оставалось только списывать друг у друга и подглядывать в телефон в поиске трудностей в T9. Петя, исправив «гололёд» («т» на «д») — последнее в тексте диктанта слово, — первым облегчённо вздохнул и задумчиво посмотрел в окно. «К кому ещё Дед Мороз прислал на перевоспитание нечисть из леса?» — размышлял мальчик.

Довольный собой, он осматривал класс — потому что учился очень хорошо, почти лучше всех, и совсем не переживал. И пока над партами роем мух ещё висело сопение и шуршание двойных листочков, деревянные избушки Суздаля и улыбка Евы Георгиевны, Петя думал, что косички Кати Арбузовой чуть разлохмачены, Ваня Остер кусает карандаш и держится за громко урчащий живот, а Дима Фролов всё время поглаживает мятую рубашку. Петя качал головой: нет, даже если ребята написали в письмах Деду Морозу такую же, как его папа, «чушь», русалки не могли украсть у Кати расчёску, и циклопы не съели в квартире у Вани всю еду и даже маринованные огурцы и перловку. Также Пете совсем не верилось, что в доме Фролова кто-то испортил утюг, потому что пытался вызвать грозу или поджарить на нём сырники. Петя просто… давно чувствовал, что не похож на остальных детей. Что он — особенный.

Мальчик посмотрел на свои руки, рюкзак и телефон, послушно лежавший в боковом кармане портфеля. Да, руки — как у других детей, но ведь это в его доме живёт Баба-яга, которую прислал сам Дед Мороз?! Ему снова ужасно захотелось рассказать кому-нибудь о случившемся: хотя бы Жене, или маме, или бабушке. Двойной листок с диктантом, словно по течению, только что уплыл к учительнице на стол. Поэтому Петя с чистой совестью потянулся к смартфону.

Падал мягкий, пушистый снег. Петренко-старший сидел за своим рабочим столом, а из головы у него не выходила Баба-яга. Да и как она могла выйти из головы, если не выходила из квартиры Петренко?

Работать папе Пети, признаться, не хотелось: его тревожили мысли, и совсем рядом, словно кот по подоконнику, ходил Новый год. А к Новому году Петренко был не готов.

Вызвать домой ОМОН? Бригаду спасателей? Наряд из психбольницы? Что-то подсказывало папе Пети, что это не поможет. «Посмеются надо мной, как брат, — размышлял Петренко-старший и кусал карандаш. — Она ведь спрячется или чего-нибудь с ними сделает, как с таксистом… Признаться жене? Но чем она поможет…»

Офис Петренко-старшего уже украшали ёлочки и ёлки, снеговики и снежинки, на кухне вместе с кофеваркой и краном гудела новогодняя музыка и стояли коробки конфет. Но в кабинете папы Пети праздничное настроение не появлялось. Поэтому, посмотрев на семейную фотографию в рамочке, проверив, когда сын в последний раз был онлайн и не звонила ли Петина мама, строгий начальник Петренко открыл компьютер и… увидел на экране список дел на уходящий год.

Это был его личный, а не рабочий план — полный важных только для него заданий и задач. Например, «отдать сына на хоккей в хороший клуб» — рядом стоял плюс. «Пойти на джиу-джитсу» — с поблажками плюс/минус. «Починить на даче крышу у туалета» — минус. «Поменять машину» — плюс. «Удалить два коренных зуба» — плюс очень походил на красный крест и заставлял морщиться от болезненных воспоминаний, хрустящих и с привкусом железа во рту. «Увидеться с братом» — плюс. «Подтянуть итальянский» — плюс и минус. «Научиться петь любимую песню жены («Аэропорты» Леонида Агутина)» — минус. «Посмотреть любимые фильмы тёщи» (потому что обещал и потому что «о чём с тобой разговаривать?» — так в шутку иногда говорила Эмма Рафаэлевна) — минус. «Пойти на растяжку», и не просто на растяжку, а снова сесть на шпагат, как когда-то удавалось в детстве, во время занятий фигурным катанием, — минус.

Плюсики и зелёный фон появились у многих пунктов в списке, но вот «Аэропорты», кино, шпагат и крыша туалета холодно сияли пустотой. Их Петренко-старший скрепя сердце перенёс на следующий год. В соседнюю вкладку той же таблицы. И составил план на день — уже в блокноте, потому что любил писать от руки. В столбик, словно кнопки этажей, выстроились «совещание», «отчёт», «подарки сотрудникам», «хоккей сына», «поход к барберу», «покупка ёлки» и «покупка подарков». После этого, облегчённо вздохнув, папа Пети закрыл блокнот и компьютер, потому что и часы, и его желудок напоминали о времени обеда.

Обедать с коллегами Петренко-старший не очень любил: несмотря на чувство юмора и успехи в работе, за два года в офисе он так и не стал своим. Парочка сотрудников ему вполне нравились — они отличались хорошим стилем и любовью к большим машинам и часам. А вот другие жители небоскрёба не вызывали у папы Пети никаких эмоций. Разве что раздражение.

Среди коллег водилась «стайка рыбок» — три сотрудницы, вечно окружавшие одного молодого юриста. Они, прямо как в школе, всюду ходили вместе, громко и много смеялись, пили кофе на кухне дольше всех, устраивали в офисе вечеринки по пятницам и «подавали другим коллегам пример». Пример, как надо строить рабочие отношения. Их папа Пети больше всех и не любил.

Курьер с салатом и блинчиками приехал очень быстро. Кухня уже опустела после обеда, но за высоким длинным столом ещё оставались одна из «рыбок» и тот самый юрист. Папа Пети кивнул их столу и повернулся к нему спиной, а к микроволновке — лицом. Блинчики сами себя не разогреют.

Но и спиной Петренко чувствовал колючие взгляды девушки и парня. А потом даже услышал пару сдавленных смешков и не простудный кашель. Петренко мог биться об заклад и о дверку микроволновки, что смеялись они над ним. Хм…

Блинчики, прекратив кружиться в металлической коробке, окутали тёплым мясным ароматом нос и лицо голодного папы Пети, и в этом пару, словно в маске, он пошёл к столу. Высокому барному столу, за которым — хочешь не хочешь — придётся смотреть на сидящего напротив и жующего коллегу.

Петренко ждал от «рыбок» подвоха и выбрал тактику «нападения».

— Я уже пожелал вам приятного аппетита? — хитро спросил он.

— Нет. Спасибо, — отозвался юрист и направился с пустой тарелкой к раковине.

Девушка-рыбка ещё ковыряла свой салат и с набитым ртом благодарно кивнула.

— Шпалат. Это прекрафшно, — прогудела она сквозь листья руколы и китайской капусты.

— Да, я тоже люблю салаты, — кивнул папа Пети и начал нарезать блинчики тонкими колечками.

— И я люблю салаты, — выдержав паузу и проглотив еду, отозвалась «рыбка». — Но я говорю о шпагате. И, кстати, есть студии стретчинга, где на шпагаты садятся, «не зная боли, не зная слёз»[4].

«Рыбка» вовсе не язвила, а наоборот, с пониманием улыбалась папе Пети, но тот не поднял головы. Девушка, пританцовывая, направилась к раковине с опустевшей тарелкой. А Петренко-старший замер с ножом и вилкой над блинами в полной тишине. И крутил в голове пункты из своего плана на год.

«Шпагат».

«Крыша туалета».

«Фильмы «Ешь, молись, люби» и «Дневник памяти»«.

И что-то о шипах «этих роз»[5].

Треклятая Баба-яга!

Конечно, папа Пети тут же забыл и о плане купить и украсить ёлку вечером, и о Петиной тренировке по хоккею, и о том, что хотел заказать билеты в театр для жены и подстричься. Ярость вытолкала из его головы все спокойные и созидательные мысли.

Он вернулся за рабочий стол, оставив на кухне недоеденный блин с ветчиной, и нашёл в отправленных письмах свой личный «годовой план». Письмо улетело всем сотрудникам компании: в адресной строке значилось душераздирающее, вызывающее холодный пот — all[6].

«Объясни мне, — разговаривал Петренко сам с собой. — Как это могло с тобой случиться? Почему какая-то карга вмешалась в твою жизнь, слопала твои любимые ёлочные игрушки, устроилась на твоём диване и сейчас рушит твою карьеру и жизнь? Почему ты не можешь ничего с этим сделать?»

Накрутив себя, Андрей Петренко вышел из кабинета и большими шагами направился в сторону туалета. Тут его остановила секретарь — пухлая, даже немного пушистая (со взбитыми волосами и бесконечными рюшами на блузке) улыбчивая Алла Валерьевна. Она работала в компании много лет и относилась ко всем сотрудникам, даже к самым серьёзным и хмурым руководителям, как мама.

— Андрюша, — шагнула она навстречу. — Четыре часа. Вы обещали подарки для детишек раздать.

Петренко-старший не сразу понял, чего от него хотят, мотнул головой, а после треснул себя по лбу и что-то замычал: да, обещал.

Алла Валерьевна поспешила за ним в подсобку и помогла вынести шуршащие фольгой и радостью пакеты с шоколадными конфетами. В какой-то момент она собралась с духом, набралась смелости и наконец спросила:

— А вы правда не смотрели «Ешь, молись, люби»?

Петренко молча смерил секретаря взглядом и поставил огромную коробку на стойку ресепшен.

— Алла Валерьевна, будьте так добры, раздайте подарки сами. Мне нужно уехать. Срочно.

Больше всего Петренко-старший в этот момент хотел вытряхнуть подарки из коробки и надеть её на голову, чтобы не видеть бухгалтеров, пресс-секретарей, менеджеров отдела закупок и бесконечных «рыбок» — которые уже проступали, будто грибы после дождя, в стеклянных дверях кабинетов и коридорах. И улыбались.

Но Алла Валерьевна нежно взяла папу Пети за руку и заглянула в серое, как грязный снег, лицо.

— Не переживайте вы так. Крышу туалета и мой муж сделать не может второй год. Вы нам это отправили… чтобы поддержать нас? Сопроводительное письмо просто забыли написать?

Письмо… Этого ни сердце, ни мозг Петренко-старшего выдержать не могли: он взвыл и убежал за пальто и ноутбуком, оставив Аллу Валерьевну одну с любимым фильмом и туалетом без крыши. А тирада из упрёков и угроз, словно панельный дом, сама собиралась в его голове. Петренко пролетел через толпу коллег, выстроившихся в очередь за подарками, и — конечно — даже не подумал взять подарок для Пети.

Петя никогда папу таким не видел. Даже когда на первой тренировке ему выбили шайбой передний, уже не молочный зуб и когда мама случайно въехала в соседскую, очень дорогую машину — даже тогда глаза папы не наливались густым томатным соком, руки не тряслись, как после двадцати отжиманий, и подбородок не скакал, словно танцевал чечётку на школьном утреннике. С папой они собирались ехать на тренировку по хоккею, заглянув за формой домой. Петя ещё не знал, что случилось с рабочей почтой (примерно то же, что и с его стихами), но подозревал. Поэтому вжался в сиденье машины и почти не дышал.

Сплюнув в открытое окно, Петренко-старший припарковался в заснеженном дворе, хлопнул дверью и побежал к подъезду. Петя за ним не успевал.

— Где вы? — с порога крикнул папа в темноту.

Баба-яга, отложив игры в сторону и оставив на голове наушники, сидела на диване в позе лотоса и медитировала. Она как будто не слышала крика и шума в квартире. Папа Пети хлопнул дверью, бросил ботинки в тумбочку (громко!), протопал в гостиную и вырубил приставку из сети. Яга не открыла глаза. Петя потянул к выходу клюшку и сумку с хоккейной формой, но понял, что у папы другие планы на этот вечер. Тот кружил по гостиной, скручивая платки и фонарь и пытаясь убрать их в яговий багаж. Выглядел он очень сердитым и решительным.

Пете хотелось спросить папу: а как же хоккей, подарки и вообще? Но совсем не хотелось попасть под горячую руку. Поэтому прямо в пуховике и шапке мальчик уселся на диван и стал ждать. Его стихи, «улетевшие» в рассылке всему классу, почему-то уже не казались большой бедой. Папина беда, видимо, была намного страшнее. Да и в глубине души Петя начал думать, что скоро станет знаменитым поэтом и таков его путь к славе.

Тут, сделав глубокий, «освежающий» вдох, Баба-яга открыла глаза. Её взгляд был ясным и спокойным, будто она только что посмотрела фильм об африканской саванне, пищевых цепочках у хищников, законах природы и скандалах в семье львов. Львам Петренко-старший пока ещё уступал в ярости и озверении.

— Малахольные… — сладко пропела яга. — Вернулись?

— Вернулись?! — возмутился папа. Он расстегнул чемодан и смахнул со лба каплю то ли пота, то ли растаявшего снега. — Мы вернулись. А вы прямо сейчас уедете!

Петренко-старший бесцеремонно схватил угол матраса и дёрнул его на себя. Яга не двинулась с места. Папа дёрнул матрас сильнее, но тот будто пригвоздили к дивану.

— Вставайте! Я собираю ваши вещи! — скомандовал папа.

Яга, подобрав платки, грациозно вспорхнула с дивана и выставила вперёд сухие ладони и узловатые пальцы.

— Пожалуйста-пожалуйста, — колокольчиком прозвенела она. Старушка не помешала папе скрутить в «колбаску» матрас и лишь аккуратно положила наушники на стол. Возле письма от Деда Мороза.

Застегнув чемодан, папа выкатил его в коридор. Он бормотал под нос что-то насчёт «по-хорошему», «дипломатии», «терпения» и «пустых разговоров». Вручил гостье тарелку с начавшей черстветь запеканкой и открыл входную дверь.

— На выход. С вещами, — скомандовал Петренко-старший и мотнул головой, как бык на корриде. Но дыхание его чуть подвело, поэтому голос взлетел и сорвался на фальцет.

— Не пойду. Не могу, — спокойно сказала яга и поставила запеканку на стол. Рядом с наушниками и письмом.

— Не можете? Можете! И пойдёте. Как миленькая! — рявкнул папа, выставил чемодан Бабы-яги из квартиры на лестничную площадку, обошёл старушку сзади и начал толкать её в спину, словно бульдозер. Яга послушно засеменила ногами, но ровно на пороге — в просвете открытой двери — остановилась как вкопанная. И папа не мог сдвинуть её с места.

— Петя, — вжимаясь в спину яги со всей силы, прокряхтел Петренко-старший. — Ну-ка помогай.

Петя подошёл и увидел, что нос Бабы-яги, её щёки и платочки будто размазались по невидимому стеклу — волшебной преграде, выросшей на месте двери. Яга подмигнула Пете и сделала успокоительный выдох, ещё сильнее вжавшись в невидимую стену. Петя подумал о чём-то трудном и не помещавшемся у него в голове, но послушно встал рядом с папой и начал толкать. Яга тяжело дышала и трещала костями, но терпела экзекуцию. Наконец она хрустнула каким-то шейным позвонком, почесала — не без труда — кончик носа и сделала небольшой шаг в сторону, буквально проскользив по невидимому стеклу. Папа и Петя кубарем полетели вперёд и прочь из квартиры, а яга, упёршись руками в бока, распрямилась и снова глубоко вздохнула.

— То есть, малахольные, вас пугает то, что я живу в вашем доме. Что ем вашу еду, мочу гаргулий в игре. А то, что я буду гулять по городу как ни в чём не бывало, — вас не пугает?

Папа перевернулся, сел на полу и опустил голову.

— Где… где же ваша гражданская позиция? Социальный долг и ответственность? Патриотизм? Тяга к подвигу? А? Избавиться от ведьмы — и весь город обречь на неприятности? — хихикая и отдуваясь, с нескрываемым довольством распекала яга обоих Петренко.

Она вернулась в гостиную, уселась на диван и продолжила:

— А если серьёзно — дверь заколдована. Так мне из вашего дома не выйти. И не смотрите на окно — оно тоже. Читайте письмо. — И добавила: — Ну, закрывайте уже — дует. И чего вы мою запеканку не едите?

За соседской дверью кто-то угрожающе застучал ботинками. Сцена с соседями могла бы выйти странная, но папу Пети неловкостями на лестничной площадке было не напугать. И холодным кафелем не остановить и не успокоить.

Петренко-старший встал с пола, закинул в квартиру чемодан и закрыл дверь — впустив прежде Петю, конечно.

— В ванную, — скомандовал он яге. Вытянутая рука его походила на указатель развилки в парке.

Баба-яга, не двинувшись с дивана, протянула хозяину дома письмо, но тот ничего не хотел слушать.

— В ванную, — повторил он и ткнул пальцем в темноту коридора. Яга вздохнула и вдруг смяла письмо. Буквально в бумажный снежок. Затем метнула его в кресло и поплелась в свою «камеру».

Петренко-старший закрыл за ней дверь, подняв ручку в положение блокировки. Петя так и стоял в коридоре — в растерянности и пыли подъезда.

— Отряхнись. Мы едем за ёлкой. Сейчас, — пробурчал, всё ещё с трудом сдерживая поток ругательств, папа. И повернулся к зеркалу спиной, осматривая себя. Его бок и часть брюк были «напудрены» и увешаны комками пыли и клоками волос. Фыркнув, папа пошёл переодеваться. Но мимоходом в зеркале заметил, что его ноздри раздулись и стали похожи… на что-то звериное. А Петя уже натягивал ботинки.

Петренко-старший мотнул головой, будто отогнал дурные мысли, и громко сказал в дверную щель ванной:

— Сидите тихо.

— С гостями так не поступают, — отозвалась яга.

— Гости не пакостят своим… Гости не пакостят тем, у кого живут, — крикнул папа и скрылся в комнате.

Снова вернувшись в прихожую, уже с ложкой для обуви в руках, он хотел заглянуть в телефон — то ли проверить пробки на дорогах, то ли по привычке. И вдруг шарахнулся от зеркала. Теперь у его отражения волосы встали дыбом, будто рога, а глаза совсем потемнели. А ведь прямо сейчас он мог бы ехать к парикмахеру, отвезя сына на тренировку. И эти волосы так не торчали бы… «Скоро Новый год», — с удивлением подумал он. Пригладив непослушные пряди и натянув шапку, Петренко-старший осмотрел своё отражение ещё раз, внимательнее и спокойнее, провёл пальцами по скуле и вздохнул. Нет, это торчали не рога, а жёсткие кудри. Ему просто показалось. Чего в доме с Бабой-ягой не покажется?

Петя крутился у папы под ногами и заглядывал ему в лицо. Глаза у него горели, словно лампочки на ёлке, и он совсем забыл о хоккее.

— Так. Сейчас купим ёлку. И украсим её, — настраивал Петренко на нужный лад то ли сына, то ли себя. И заблокировал телефон, не решившись открыть приложение с рабочей почтой.

Их машина полчаса кружилась вокруг ёлочного базара: папа искал парковку, немного ослепнув от фар других машин, огоньков, висящих на заборе базарчика, и неонового сияния предновогоднего города. Ярость и гнев постепенно превратились в растерянность и оцепенение: внутри папу будто «подмели» сухой метлой, оставив лишь пустоту. Он проезжал мимо свободных парковочных мест, и их тут же занимали автомобили с весёлыми и радостными водителями.

— Пап, — Петя подал голос с заднего сиденья. — Пап, слева — вон свободно. — Руль послушно крутанулся, и машина тут же, словно кубик в пазы, вклинилась в автомобильный ряд. Перебивая стихающий мотор, Петя продолжил: — Пап… Я взял с собой письмо от Деда Мороза. И тут написано…

— Письмо от Деда Мороза, — протянул слова, словно заклинание, папа Пети и посмотрел на сына через зеркало заднего вида. — Письмо… Спрячь, чтобы не потерять. — Говорить о волшебнике ему совсем не хотелось. Ведь если бы не он, всех этих напастей с ним не приключилось бы.

Блуждая между рядами с ёлками, елями, еловыми лапами, Петренко искали подходящее новогоднее дерево: высокое, «чтобы выше папы», с голубоватобирюзовыми иголками, «как море и как любит мама», чтобы пахло и не осыпалось через неделю.

Иголочки засыпали все дорожки между «шалашами» и «заборами» из хвойных деревьев. Папы тащили большие ели, мамы несли мягкие еловые лапы, кто-то дергал за хвост хлопушки, кто-то смеялся, потягивая из стакана горячий дымящийся чай или пунш. А подходящее для Петренко дерево всё не находилось. Вечер — вместе со снегопадом, голодом и усталостью — наползал на старшего и младшего, словно одеяло перед сном. Петя, из последних сил сопротивляясь, достал из кармана письмо. Аккуратно разгладив бумажный комочек, он прочитал вслух:

Ёлка опустилась на лестничную площадку с шелестом фольги и стуком кадки о кафель. Петя наблюдал за тем, как папа долго искал ключи: с ёлкой Петренко-старший стал совсем «нормальным» и не сдерживал гастрономических фантазий. Всю дорогу домой он вспоминал, что давно не ел ничего с горгонзолой и трюфелем…

По пути он рассказал Пете о «стыдной рассылке» планов на год, которая уже не казалась такой страшной. А по радио как раз начали обсуждать всякие техники подведения итогов. Петя не разделил восторга ведущего по поводу дневников — для него слово «дневник» было тугим канатом связано со словами «домашнее задание», «контрольная», «четвёрка» и «родительское собрание». Папа объяснил Пете, что чек-листы делают в виде списка с пустыми квадратами для галочек или плюсиков. Правда, на описании дневников снов, рассказах о рисовании за обедом и об эссе в свободной форме у Пети отключился мозг. Он вернулся на минуту в рабочее состояние — ради альбомов с картинками. Петя клеил такие на уроке изо с Евой Георгиевной, а ещё их, оказывается, собирали успешные учёные и бизнесмены. Почему-то ведущий ни слова не сказал о письмах Деду Морозу… И только папа и сын принялись живо обсуждать эту несправедливость, как из-за угла выскочил их двор. Он поймал машину Петренко в свои тёплые снежные объятия, и они сразу почувствовали себя дома…

Вода из-за открывшейся двери квартиры не хлынула, но в ванной шумели трубы и булькала жидкость, в которой, возможно, уже растворилась Баба-яга… Не сняв ботинок, Петя и папа подступили к двери в санузел. Замерев в темноте, они прислушались: оттуда доносился голос. Баба-яга с кем-то разговаривала.

— И вот послушай: иду я по дёрну, а тут из болота на меня три русалки как выпрыгнут, и давай щекотать. Я так и подавился шишкой! — забулькал кто-то незнакомый Пете и папе.

— Совсем от рук отбились без тебя, — загудел другой голос и будто прихрюкнул.

Вода из крана согласно капала. Папа осторожно потянул на себя дверь. Перед ним и Петей открылась удивительная картина: без платка, совсем лысая, на краешке ванны сидела яга. А в зеркале, прямо перед ней, светили глазами и носами Водяной, огромный серый Ворон и Вепрь. Внизу из-под подбородка Вепря выглядывал рогатый, бородатый человечек, похожий то ли на гнома, то ли на сатира. На полу диким котом свернулся яговий парик.

— Ох, родненькие… скучаю, — тяжело вздохнула Баба-яга. — Все уровни «Геншин» прошла, ёлочные игрушки съела, почту старшего ихнего взломала… Что делать — не пойму?

— А что надо с ними делать? — спросил носатый и в бородавках Вепрь. И по-профессорски почесал переносицу копытцем.

— А мне с ними делать ничего и не надо… Это им надо поверить, что Новый год — праздник, а не просто день в году. Даже с Бабой-ягой в гостях, — вздохнула старушка и смахнула с носа каплю воды, брызнувшей ей в лицо.

— Ты, яга, лука-а-авишь… — то ли зарычал, то ли заурчал кокетливо Вепрь.

— А я… — Тут яга принюхалась и, повернув голову, увидела торчащие из темноты коридора головы Пети и папы.

— Ай! — булькнули Леший, Вепрь и человечек.

Старушка подскочила на бортике ванны, но поскользнулась на своём же парике и упала в воду вверх ногами. Вода чуть выплеснулась на пол и обняла ягу крепкокрепко. А морды и лица в зеркале пропали.

Во-первых, оказалось, что Баба-яга носит парик. Во-вторых, в её чемодане, как выяснилось, умещалось много всего, а не только матрас, волшебный фонарь и десятки платков. Там нашлись три косы, один клоунский нос, бусы, банки с чем-то тёмным, странным и сыпучим, книги, халаты, магический шар, лак для волос, роликовые коньки и даже массажёр для лица. Петя попросил показать ему коньки — восемь колёсиков под ботинками со шнуровкой, то ли сделанные в ретростиле, то ли просто старые. А папу заинтересовал массажёр для лица. Он усмехнулся и тоже попросил посмотреть его поближе.

— А что? Я что — не женщина? — возмутилась яга, выдернула у папы из рук массажёр и, щёлкнув пальцами, переоделась в халат и другие платки. Щёлк — и на ней оказалась сухая одежда. Петя ахнул и сказал, что хотел бы так же переодеваться после тренировки по хоккею. Яга в ответ подмигнула ему и достала из чемодана сухой парик — совсем свалявшийся и седой. Тут в дверь позвонили — привезли пиццу.

Папа попросил ягу остаться в гостиной, но та всё равно выглянула в коридор, поправляя «причёску», и сквозь темноту прихожей увидела курьера.

— Что вас так впечатлило? — закрывая за доставщиком дверь, поинтересовался папа, заметив весьма заинтересованный вид старушки. В голосе его чувствовалась теплота бортиков коробки пиццы, в руках дымились три яруса еды. Пицца призывно пахла сыром и горячим тестом. Яга потянула носом воздух и расплылась в теплейшей улыбке.

— В лесу еда сама себя не приносит. Я только от Водяного слышала об этих ваших курьерах. Ишь какая у него курточка — жёлтая. Сам — как ломтик сыра.

На кухне куски пиццы, словно лучи снежинок, начали таять буквально на глазах: на всех напал зверский, нечеловеческий аппетит. Проглотив третий подряд уголок с горгонзолой, Яга вдруг забубнила что-то с набитым ртом.

— Па-а-ап, — отвалился на стуле слишком сытый Петя. Ему было тяжело дышать. — Бабушка яга, кажется, острое масло просит.

— Острое масло? — оживился папа. — Вы любите? А я о нём забыл… Сейчас достану.

На столе появились флакон с плавающим в оливковом масле перцем, а ещё — перечница и солонка. Словно игроки одной команды, Петренко-старший и яга открыли коробку с последней пиццей, полили её из флакончика, поперчили и, хрустнув пальцами, принялись за дело. Петя наблюдал за тем, как, пыхтя, надувая щёки и приговаривая что-то под нос, папа и гостья уничтожали еду. Их глаза слезились то ли от острого перца, то ли от удовольствия. Яга пришла в такой восторг, что вдруг заговорила по-итальянски. Сжав сухие пальцы, будто поймав воздух в щепотку, старушка восхищалась ужином:

— Bellissimo! Tutto Bellissimo! Brillantissimo! La vita è bella con la pizza sotto il cielo![7]

— A вы ещё и поэт, — засмеялся папа и ответил яге — тоже по-итальянски: — Baci di bocca spesso cuor non tocca[8].

— Лёд, миленький, это потому что зима. Зима-а-а… И Новый год.

Яга наклонила голову и кокетливо посмотрела на Петренко-старшего. Она, кажется, даже покраснела — румянец выступил на её сухих впалых щеках. Папа смущённо кивнул ей, о чём-то задумался и вдруг хлопнул руками по коленям:

— Так-с, едите вы лучше, чем… готовите! — С края стола на него возмущённо глянула горе-запеканка. — Но хватит болтать — ёлка сама себя не украсит. — И Петренко-старший решительно зашагал в гостиную.

Яга закинула ногу на ногу, пропустив мимо себя очнувшегося от сырного сна Петю, и заскрипела у Петренко за спиной:

— И то правда, есть — не готовить… А вот ёлка…

Ёлка всё ещё стояла в темноте коридора. Но, подойдя к ней поближе и включив свет, папа и Петя увидели, что по веткам новогоднего дерева уже были развешаны игрушки. Прямо под сеткой! И даже гирлянды. И «дождик». Только вилку новогодних «огоньков» оставалось воткнуть в розетку.

— Это — как? — сам себя спросил папа. Он всё ещё с трудом принимал волшебство в доме и без устали удивлялся всему новому.

— А вот так! — появилась в коридоре яга и протянула Петренко-старшему последний, самый старый и любимый голубой шар. Лёгкий, сияющий, с искусственным снегом внутри. Пете она вручила ту самую красную звезду-верхушку, которая годами хранилась в коробке с игрушками, с самого маминого детства. И скрылась в гостиной.

Затащить украшенную ёлку в гостиную оказалось непросто, но папа Пети отнесся к задаче как к медитации: высунул язык, присаживался и вставал, толкая кадку на пару сантиметров вперёд, влево или вправо, делал глубокие вдохи и выдохи. Он наконец смог сконцентрироваться на одном деле и одной мысли.

А Петя, всё ещё держа звезду в руках, вспомнил об уроках. Надо было выучить параграф по «окружающему миру» и выполнить упражнения по русскому языку.

«Нормально делай — нормально будет», — всегда говорил папа. Поэтому Петя ушёл к себе в комнату и разложил на столе книжки и тетрадки. По страницам учебника плыли болота, горы торфа и плотины. В середине параграфа мальчик вдруг вспомнил о мармеладе, который забрал из машины и оставил в прихожей. Вспомнил о нём и его живот. Но голова Пети решила сперва покончить с домашним заданием, поэтому попа плотнее прижалась к стулу, а рука погладила краешек звезды, лежащей рядом на столе. Глаза же нырнули в учебники. Папа учил Петю не бросать начатое на полпути.

Грозовые тучи и перистые облака кружились по карте России, размечая места, подходящие для жизни не только всяких животных, но и леших, водяных и Бабы-яги. На одном из рисунков Петренко-младшему даже привиделся острый крючковатый нос, торчащий из-за дерева. И вдруг что-то щёлкнуло внутри — словно язычок выключателя, от которого загорается свет. С усилием Петя всё же дочитал главу и выбежал в гостиную. А там уже светилась огоньками ёлка.

Довольный папа сидел в кресле и смотрел на ель. Баба-яга, расположившись на диване, тоже рассматривала праздничное дерево. Огоньки отражались в её больших блестящих глазах.

— Какая красивая. Какая красивая! — захлопал в ладоши Петя и закружился вокруг ёлки. Сбегав в свою комнату за звездой, он подтащил стул и осторожно надел алую верхушку на зелёную макушку. Потом слез со стула, ещё раз осмотрел дерево и радостно оглянулся на папу.

Петя водил пальцем по каждой из игрушек, будто здоровался с ними: с орехами и яблоками, локомотивами и снежинками, кукурузами и шариками, щелкунчиками, лошадками и звёздами. Поправлял огоньки и нити «дождика», перевесил солдатика поближе к пузатой пушке и наконец снова вспомнил о мармеладках.

Он зашагал в коридор, но Баба-яга скрипнула Пете в спину, как только тот взял в руки коробку.

— Не надо. Уже поздно для сладкого, — сказала она и заискивающе, с надеждой посмотрела на Петренко-старшего. Папа одобрительно кивнул, и Петя положил коробку под ёлку — как первый подарок на Новый год.

Собрав учебники и тетради на утро, почистив зубы и улёгшись в кровать, мальчик уже почти засыпал. Ему снова виделась целая гора подарков, борода настоящего (!) Деда Мороза и… мама. Вдруг сквозь тишину он услышал голоса. Это папа и яга разговаривали в гостиной. «Наконец-то мир», — подумал Петя и провалился в сон.

А в гостиной и правда, словно белый флаг, висел под потолком фонарь Бабы-яги и светил очень добрым, приветливым светом. Яга рассказывала, как выучила итальянский по самоучителю и как однажды приготовила для Лешего равиоли. Но о составе начинки говорить не стала и вдруг резко сменила тему.

— Вот ёлка, — сказала яга, — зачем она вам? Красиво, конечно, но ведь глупо как-то? — Старушка задала вопрос и поджала губы: то ли уже жалела, что спросила, то ли думала вовсе не о том, что ей ответит Петренко-старший.

— Это традиция. Такая ниточка, провод, по которому из года в год бежит тепло и радость из детства. И да, это красиво.

— Но вы же совсем не верите в Деда Мороза… Не верили. Почему тогда ставите ёлку на Новый год? Почему не в мае? Не в ноябре? Вышло бы дешевле даже. — Яга хихикнула и закинула ногу на ногу, словно ведущая шоу.

— А вы знаете толк в сезонных предложениях, — усмехнулся Петренко-старший. — Но тут вопрос не в деньгах. Это традиция. Самая-самая важная после торта со свечками на день рождения. Перед Новым годом даже безнадёжно пессимистичные пессимисты начинают верить во что-то хорошее. В исполнение желаний, в чудо, в справедливость, в добро.

— Но почему только несколько дней в году? Я не понимаю, — то ли издевалась, то ли правда не понимала Баба-яга.

Папа Пети задумался.

— Почему только несколько дней в году?…

Думать, как ему показалось, было гораздо лучше с мармеладками во рту. Поэтому Петренко-старший потянулся к коробке, лежавшей под ёлкой. Он буквально описал в воздухе дугу, и, когда опустился обратно в кресло с подарком коллеги — с обвязанной красной ленточкой вырвиглазно-яркой картонной коробкой, — Яга вдруг крякнула.

— Ой. Так поздно для сладкого уже, — сказала она.

— А я одну штучку. Разговор с вами о вечном требует сахара.

Петренко-старший медленно развязывал бантик, а Баба-яга с ужасом в глазах следила за расползающимися, словно змеи, «путами» атласной ленты и землисто бледнела.

— Не надо… — хватаясь за воздух, как за последний шанс, сказала она. — Вредно же…

— Ну, дорогая яга, не вам меня учить, что и как есть, — отрезал Петренко-старший. И открыл коробку. И очень громко закричал. Прямо на весь дом.

— Я же говорила — не надо, — вздохнула в кресле яга, на всякий случай закрыв лицо и голову руками. — С утра собиралась что-нибудь придумать с этим, а вы всё испортили.

Из коробки прямо на папу ползли и вываливались через край настоящие дождевые черви размером с добротную домашнюю лапшу для рамёна. Петренко-старший, словно скованный током или заклинанием, сидел с коробкой и орал, а потом наконец перешёл на фальцет, сбросил оцепенение, вскочил, кинул коробку на пол и начал топтать червей. Но яга, словно хищница-мать, бросилась к нему, закрыла червей грудью и оттеснила папу от расползающихся по полу любителей сырости и мокрой земли.

— А ну-ка хватит орать и топтать моих маленьких… Они, между прочим, целый день сидели взаперти и ждали, когда их освободят!

— Яга! Яга! Яга-а-а! Я вас убью! — орал папа Пети и рвал на себе волосы. Он кружил по гостиной, пока старушка собирала червей в чемодан. Прямо по одной штучке, руками, поглаживая каждого по влажной спинке и целуя.

— Ничего вы не понимаете, городские, — буркнула она и глянула исподлобья на хозяина дома. — Они хорошие. И я… утром собиралась всё исправить. Чего орать-то так?

Папа взвыл и выскочил из гостиной, натолкнувшись на сонного Петю.

— Что случилось? — спросил мальчик.

— Ничего, — фыркнул Петренко-старший и увёл сына назад в детскую.

А потом всё же заглянул в гостиную и пригрозил яге, усевшейся на диване и поющей мантры под крючковатый нос.

— Если я найду хотя бы одного червя завтра с утра, я вас… я вас…

— Придумаете с утра. Я как раз за ночь и ваших тараканов с пауками соберу. Между прочим! Они тоже мне в хозяйстве пригодятся. Ом-м-м…

С утра Баба-яга не показывалась на глаза папе Пети и самому Пете — сидела в позе лотоса в углу, за ёлкой. Ёлка же призывно и тепло сияла шариками и гирляндами в гостиной. Петя с папой тихо завтракали на кухне.

— Чего это она? — спросил Петя, отдуваясь от горячей каши. Папе она особенно удалась в это утро.

— А чёрт её… А Леший её знает, — усмехнулся папа и оглядел пол вокруг: не ползёт ли где-нибудь под столом червяк.

Петя открыл рот, чтобы спросить, не исчезнет ли теперь яга из их дома — раз появилась ёлка, — но тут позвонила мама. За её спиной уже светился яркий северный зимний день и целый каскад из цветных фонариков.

— Украшаем аэропорт! Почти закончили! Начались первые тестовые рейсы, такая красота! — кричала мама сквозь шум какого-то прибора и дрели. На ней были огромные защитные пластиковые очки и улыбка.

— Мы тебя так ждём! — вырвалось у Петренко-старшего. Он тяжело вздохнул.

— И я по вам очень-очень со-ску-чи-лась! — прокричала сквозь шум мама и послала мужу и сыну воздушный поцелуй. — Вам там в школу не пора?

— Пора, — кивнул папа и помахал Петиной маме рукой. И Петя тоже помахал и стал убирать тарелки со стола.

В машине Петренко вдруг вспомнили, что вчера их одноклассники и коллеги получили рассылку от Бабы-яги и ещё — что они до сих пор не купили маме подарок на Новый год. «Вечером», — кивнули друг другу папа и Петя и разошлись по делам. Петя поспешил на уроки, а папа — плавно, даже как-то медленно отчалил сквозь снег от школьного подъезда.

В дверях класса Петю встречала Женя. Та самая выскочка с первой парты, которая написала Деду Морозу четыре письма. В косички она заплела разноцветную гирлянду, а в ушах девочки висели снежинка и снеговичок. Прям как на ёлке!

— Привет, — заискивающе поздоровалась с Петей Женя и преградила ему дорогу.

— Привет, — смутился Петя и опустил взгляд. Смотреть в глаза новогодней однокласснице ему совсем не хотелось, он был готов разглядывать только снеговика.

— Ты… ты такой молодец! Что пишешь стихи, — пропищала Женя. И вдруг достала из кармана юбки шоколадного деда мороза. — Это тебе.

Петя покраснел, словно халат волшебника, нарисованный на фольге большой конфеты, и попытался зайти в класс, но Женя не сдавалась.

— Возьми, пожалуйста, — уже робко и совсем неуверенно продолжила девочка. И тоже покраснела.

Папа учил Петю не обижать женщин. Женя была в какой-то мере женщиной, хотя и не похожей на маму. И её обижать тоже не стоило. Поэтому Петренко-младший взял подарок, не поднимая головы, буркнул «спасибо» и прошёл на своё место.

Зазвенел звонок, Ева Георгиевна впорхнула в класс и начала почти танцевать у доски, старательно выписывая круглые, гордые буквы. «Новый год» — прочитали дети.

— Я хотела бы поговорить с вами о чуде, — мечтательно начала учительница. И затянула какое-то мелодично-скучное стихотворение — что-то о метели, санках, снежинках, варежках и замерзшем носе.

Класс притих, даже сник, и тут в Петю полетели скомканные листочки. В записках с первой парты и второго ряда было написано, что стихи Пети намного лучше и веселее. Лучше! Веселее!

Пете папа не признался, но в то утро он решил прогулять работу. В конце концов, это был последний рабочий день в году, ноутбук из офиса он уже забрал, да и что могло важного случиться в заснеженную пятницу двадцать девятого декабря?

Так Петренко-старший уговаривал собственную совесть не пилить его и не обвинять в трусости, слабохарактерности и мягкотелости. Он буквально заговаривал ей зубы и этого тоже немного стыдился.

Отчалив от школы, он заехал сперва за кофе, потом заглянул в барбершоп (вдруг они готовы принять его первым клиентом и подровнять виски?), а после, свежеподстриженный, отправился домой.

Перед большим перекрёстком в пробке — а пробки сковали город с утра, словно лёд реку, — Петренко-старший всё же открыл рабочую почту и, почти зажмурившись, не пролистывая входящие письма, написал:

Разбираться с микрофоном папа Пети решил вечером, а пока снова сел за компьютер. На душе у него было радостно, ведь он совсем не ожидал, что на работе так трогательно отреагируют на его рассылку и даже пришлют подарок. Но и стыдно — из-за того, что он плохо думал о коллегах.

— Вот ведь что наворотили! — восхищалась Баба-яга, вертя в руках коробку. — Подключается к компьютеру, к монитору и даже к телефону. Можно петь в машине! Ха!

Она без спроса распаковала микрофон, стала нажимать на нём всякие кнопки и подключать его к экрану в гостиной. Экран и колонки послушно заквакали, затренькали и синхронизировались с новым гаджетом.

Гудя незаглушённым двигателем, папа Пети ждал сына у школы, а в рабочем чате коллеги уже слали фото с небольшой вечеринки в офисе и желали всем счастливого Нового года. Собравшись с духом, Петренко-старший поблагодарил сперва Аллу Валерьевну, а после — всех сотрудников. И тоже искренне пожелал им хороших выходных и всего наилучшего. Он себя не узнавал.

Сев в машину, Петя не поздоровался, не спросил у папы, как у него дела и как там Баба-яга, а сразу затараторил новости, прерываясь только на вдохи. Его стихи сегодня читала вся школа! Их опубликуют в школьной стенгазете после каникул! И, может быть, даже отправят в журнал, чтобы и там напечатали!

— Ева Георгиевна сказала, чтобы я прислал ей всё, что у меня есть! Она хочет помочь мне с ними. Говорит — я настоящий поэт!

Петренко-старший поглядывал на сына через зеркало заднего вида, рулил и улыбался.

— Ты… ты мне не рассказывал, что пишешь стихи.

— Я собирался… Чуть позже! Хочешь, сейчас прочитаю?

Петренко-старший очень хотел.

Утром предпоследнего дня в году самой голодной оказалась яга. Петя и папа только проснулись и толкались в ванной, чистя зубы и корча друг другу рожи в зеркале, а та уже сидела на кухне и ждала кашу.

— Вошла во вкус, — призналась старушка и кивнула в сторону кастрюли.

Петя сел за стол рядом с ягой и уткнулся в телефон. Та сперва с любопытством заглянула в экран, а после призывно кашлянула. И ещё пару раз, и ещё. Но прежде, чем мальчик обратил на неё внимание, на столе появилась тарелка с овсянкой.

— Волшебство? — переспросил Петя удивлённо и даже тарелку с кашей от себя отодвинул. — Что я знаю про волшебство?

Этот вопрос задала ему Баба-яга.

— Ну да. Вы уже почти неделю живёте с Бабой-ягой в квартире и даже ни разу не попытались меня спросить о чём-нибудь волшебном…

Эти слова повисли над столом ёлочной гирляндой и призывно замигали Пете и папе. Яга, положив ногу на ногу, подставила руки под голову и сладко заморгала. В ожидании вопросов.

Петренко-старший и Петренко-младший переглянулись: яга была права. Сперва испугавшись, потом разозлившись, а после — устав восстанавливать справедливость, папа и Петя даже не подумали поговорить о магии. А ведь… А ведь она явно многое могла рассказать!

Эх… вот и яга так считала! Тем более что настало утро субботы, никто не ехал на работу или в школу, и только тренировка по хоккею, словно клюшка в коридоре, выглядывала из темноты проёма и просила вспомнить о ней в районе четырёх часов дня. Так что время для разговоров о волшебном было самое подходящее.

Баба-яга чуть отодвинула стул от стола и откинулась на спинку.

— Давай. Спрашивай, — скомандовала она Пете. Тут же в кухню влетел фонарь и начал светить яге в лицо, словно софит. Платочки на её шее, плечах и талии засуетились, подтянулись, поправили узлы и поменяли цвет. Из шкафчика над раковиной выскочил пакет с мукой и присыпал щёки и нос колдуньи — припудрил бабушку. Яга ущипнула себя за щёки, чтобы проступил румянец, и приготовилась к интервью.

— Давай. Спрашивай, — повторила она и зыркнула на Петю. Папа хихикнул и тоже отодвинулся от стола, чтобы лучше видеть сына и ягу.

Петя немного помялся, подумал и наконец решился:

— Э-э-эм… Баба-яга… Хм… Когда вы узнали, что умеете колдовать? — Мальчик даже чуть подался корпусом вперёд, будто перекинул в руки яге «горячую картошку» из школьной игры в мяч.

— Ой, милы-ы-ый! Давно это было. Спасибо за вопрос! Я тогда ещё молода была и звалась не ягой даже, а Евдокией. И «Сони»-приставок, и компьютерных игр тогда ещё не придумали. Даже тетриса. Даже телефонов… Шла я однажды весной по посёлку. И увидела куст. А на кусте ягоды росли — вот я одну и попробовала…

— И так научились колдовать? — перебил Петя.

— Нет, родненький, что ты. Так я отравилась. Весь день потом в сортир бегала по двору и есть ничего не могла. И вечер весь. И ночь. И вот ночью, уже совсем без сил и тысячу раз отругав себя за любопытство, снова вышла во двор в туалет. А там — Леший сидит…

— В туалете? — вмешался в разговор папа. Ему тоже стало интересно.

— Да нет, какой туалет Лешему… на крыше нашего дома. Сидит, свистит себе что-то под нос и рогами бодает луну. Увидел меня — бледную, зелёную, в лунном свете — и…

— И укусил? — спросил Петя. Он готовился к истории о вурдалаках и вампирах.

— Нет, не кусал. — Баба-яга потупила взор и кокетливо опустила глаза. — Влюбился. Я ему цветом своего лица — зелёным — одну русалку напомнила. Украл он меня тогда, уволок в лес и на себе женил. А чтобы я не скучала, научил колдовству и магии.

Удивлённые, на стене кухни громко тикнули часы. Вместе с папой и Петей они пытались представить, как Леший превратил Евдокию в ягу.

— Дальше спрашивай, — откинув кончик платка, будто прядь волос, сказала яга и снова забросила одну ногу на другую.

— И какому колдовству сначала учил вас Леший? — спросил Петя.

— Шалостям всяким. И по хозяйству. Чтобы в доме помогало и скучно не было. Первым делом научил приказывать метле полы мести, ветки деревьев нагибать, огонь разводить. И ещё наделять тесто даром речи. Заходит хозяйка на кухню, снимает крышку с кастрюли, а оттуда набухшее тесто частушки орать начинает. Или вот лестницы в узел завязывать. Тоже весело.

Но ни говорящее тесто, ни узлы из лестниц Пете и папе весёлыми не казались. Как и съеденные ёлочные игрушки, и отправленные папиным коллегам письма и Петиным одноклассникам — стихи. Мальчик закусил губу и задумался, на какие ещё «шалости» способна их гостья.

— Что за вопросы у тебя скучные? Будто ты «Ютьюб» не смотришь? — насупилась яга и поманила к себе пакет с мукой: нос слишком блестел в свете фонаря-софита. — Лучше бы спросил меня о моих творческих планах да о том, куда я на море хочу поехать отдыхать и сколько денег зарабатываю. Ну ты чего?

— То есть вы стали Бабой-ягой из-за поноса? — поинтересовался папа.

Яга напряглась и открыла рот — сказать Петренко-старшему что-то язвительное и искромётное, но у папы зазвонил телефон.

Звонила мама!

Петя выхватил у папы телефон и убежал в свою комнату. Пока сквозь километры и снегопады мобильный оператор соединял звонок, мальчик сквозь пространство квартиры крикнул, что сам поговорит с мамой. Петренко-старший кивнул и снова обратился к Бабе-яге:

— А как вы познакомились с… Дедом Морозом? Он же на севере живёт, а вы… Вы вот где живёте?

Яга, проглотив язвительный ответ, почесала кончик носа. Она задумалась, будто мысленно пронеслась над автострадами, взлётными полосами, дачными посёлками и озёрами — к родным болотам.

— Я далеко живу. Вам лучше и не знать. Да, не по соседству с Дедом Морозом.

Но волшебство — оно теперь тоже, как интернет, глобальное. Вот, например, вы знаете японскую лисицу? Она же…

— Лисицу не знаю, — отрезал папа и посмотрел на письмо от Деда Мороза. — Как вы с волшебником познакомились?

— Это было давно, на конференции. Я тогда была помоложе, посмелее, что ли. Выступала от тёмных сил. Так и познакомились.

— И не передрались? Не поссорились? Войну не начали? — Петренко-старший с увлечением подался вперёд и упёрся в ягу взглядом.

— А чего нам драться-то? Это у вас, у людей, драться надо. А мы… в гармонии.

— И почему вас тогда к нам в ссылку отправили?

— Почему, почему… — заскрипела яга. Разговор ей явно не нравился. — Дед Мороз у нас — рок-звезда. Символ! В него все русалки в моём болоте влюблены. Портреты его висят в пещерах, на соснах и елях профиль его вырезают, выжигают инициалы, волосы красят в седой… Они ему песни посвящают, а под Новый год даже выбирают среди своих самую водяную Снегурку.

— Вы тоже участвуете в конкурсе? — усмехнулся папа Пети и посмотрел на парик яги.

— Ну нет. Я для этого уже старовата. Но есть у нас с ним дела. И иногда я, как бы это сказать… перегибаю палку. И вот проспорила Деду Морозу…

— Проспорили что?

Фонарь закружился вокруг яги, словно пёс, и поменял цвет на болотно-зелёный — почувствовал настроение хозяйки. Старушка, повторяя движения Петренко, подалась вперёд и заскрипела:

— Мы с ним спорили о том, что сильнее в мире: добро или зло. — В её глазах, в зрачках вихрем закружились белые и чёрные полосы, втягивая золото и искры по-новогоднему украшенной комнаты. — Дед Мороз — он только называется «дедом», а под халатом таится силища. Он же каждое утро приседает, отжимается, пресс качает — в общем, современный очень. С таким грязью и ветром не покидаешься. Устроил он мне фитнес-челлендж: не только йогу с медитациями, а ещё всякие бёрпи [9], выпады, стойки, планки. Давай покажу?

Вихрь в глазах яги стих, она снова стала сыпать лукавыми, язвительными искрами. Приободрилась, вскочила с дивана и хотела уже падать на ковёр, но папа Пети её остановил. Кто знает, какой снегопад поднимется от её кроссфита?

— Не надо! Я вам на слово верю.

— А я вот слово и не сдержала… — призналась яга. — Поэтому под Новый год собрала чемодан — и к вам. А тут уж одной планкой не отделаться. Дед Мороз обещал мне перемены в жизни, хорошее настроение и плюс к карме. Вот отрабатываю.

Волнение перед началом Нового года наэлектризовало не только «дождик» на ёлке в доме Петренко, который тянул щупальца следом за проходящими мимо людьми, как водоросли в подводном мире. Весь город замер в пробках и очередях и напряжённо гудел. И в эту пучину предновогодней суеты, вооружившись терпением, искрящимся внутри праздничным настроением и — тоже — волнением, отправились Петя и его папа. Настроение! Новогоднее! Появилось. Нужно было купить мандарины, картошку и колбасу для салата, конфеты, пирожные, а ещё — любимые мамины духи.

— Упакуем в красивую бумагу! С бантом, — мечтал Петя в машине. Это был бы его подарок. Папа кивал и искал место на парковке.

Обходя один за другим парфюмерные магазины, стеллажи с тюбиками, коробочками, помадами и спреями, Петренко искали тот самый, нужный флакон: с цветами на крышке и каким-то сказочным названием. Но ни в первом, ни во втором, ни в третьем, ни даже в каком-то сомнительном пятом магазине духи не находились. Консультанты только разводили руками: раскупили. «Нет по всему городу… можно заказать онлайн», — вторили друг другу измотанные новогодней суетой девушки. И предлагали скачать приложение очередного косметического супермаркета. По иронии судьбы доставка была возможна лишь из Сибири или Саратова. И только через три дня.

— Это же их привезут аж в следующем году! — Петя заглядывал в папин телефон и вопросительно смотрел на Петренко-старшего. Папа гуглил духи в интернете и напряжённо сдвигал брови. Вариантов не находилось — даже в дьюти-фри ближайшего аэропорта.

В итоге, потратив бесполезно два часа и ужасно устав, отец и сын сели в кафе, чтобы наконец купить маме билеты в театр.

— Вручим от нас двоих. Есть хорошие места, — сказал папа. — А духи… подарим на 14 февраля.

Театр мама тоже любила и всегда была готова сидеть в темноте, молча, тихо, затаив дыхание, в красивой неудобной одежде и туфлях.

Оформив заказ — абонемент на целых три спектакля — и допив какао, папа с Петей двинулись против течения к выходу из торгового центра. Камешек упал с их сердец, и оставалось всего ничего: распечатать билеты, купить продукты и дождаться маму. Но вдруг, словно по команде, они остановились перед витриной спортивного магазина. Со стеллажа с товарами для йоги на них смотрел аккуратный каучуковый коврик с рисунком — гнутыми дикими деревьями, озёрами и каким-то индийским узором. Коврик поманил проходящих мимо Петренко, словно сирена или русалка. Переглянувшись и не сказав ни слова, папа и Петя поняли: это новогодний подарок для Бабы-яги. Подарок, о котором они не подумали, но который — как стало понятно — был очень нужен. Ведь Баба-яга его достойна! Или он достоин Бабы-яги… В общем, коврик надо было брать.

— Ей же, наверное, никто никогда ничего не дарил на Новый год? — вдохновлённо спросил папу на кассе Петя.

— Такой коврик — точно, — согласился Петренко-старший и потрепал сына по плечу. Девушка за стойкой кассы с пониманием улыбнулась и закивала:

— Для бабушки? Бабушки сейчас такие спортивные стали. Отличный подарок!

— Ага! — усмехнулся Петя. — Для Бабушки!

— С наступающим Новым годом! — Девушка вручила им чек и пакет и переключилась на стоящих следующими в очереди двух школьниц-подруг: они покупали одинаковые фитнес-бутылочки и легинсы. Папа даже подумал: может, они приобрели один на двоих абонемент в фитнес-клуб и подписали контракт одной розовой ручкой с блёстками? Или клятвенно скрепили его кровью?

Укутав подарок для яги в шуршащую блестящую бумагу — потому что какой Новый год без упаковки? — Петренко выезжали с подземной парковки и продумывали план. Требовалось отвлечь старушку, чтобы занести в квартиру свёрток. Из-за суеты с духами и поглотившего их внимание ковра они, конечно, забыли о салатах и мандаринах. И, подпевая новогоднему радио, выводили песню об аэропортах.

Шаги, лёгкие и чуть потяжелее, уже доносились с лестничной клетки, а яга всё стояла у входной двери и щупала невидимую волшебную стену. Тыкалась носом, упиралась лбом, а после писала пальцем, словно на запотевшем стекле, невидимые слова: «Выпусти». Писала и шептала:

— Я поверила в чудо… И они тоже. Сам увидишь. Сам видишь! До Нового года тут осталось всего ничего… И я даже подарок им сделаю, обещаю… правда! Научу их чему-нибудь. Или… наконец оставлю в покое! Они же будут рады!

Яга вжалась, буквально расплющив нос о волшебную невидимую преграду, и вздохнула: нет, так магия не работает, и она это знала… Если чего-то очень хочешь, но долго этого не получаешь, если бьёшься в закрытую дверь, и страдаешь, и даже уже в какую-то сказку попал, то магия просто так не случится и дверь сама не…

В этот момент дверь открылась, и Петренко-старший нос к носу столкнулся со старушкой. Усталость, надежда и какой-то бенгальский блеск в глазах сделали их очень похожими. Правда, яга сидела в заточении, а у Петренко на усах и бороде лежал густой снег, как у Деда Мороза. И по волшебному стечению обстоятельств яге хотелось шагнуть на свободу, а папе Пети — увидеть дома жену.

Отшатнувшись от двери в разные стороны, папа Пети и яга сдвинули брови, подумав о чём-то очень схожем. А Петя затараторил выученный в машине текст насчёт игры с ведьмами. В неё вчера вечером играла яга, и её — якобы — обсуждали по радио и даже на кассе в торговом центре, так что теперь Пете срочно нужно было увидеть её «своими глазами». Мальчик затолкал в гостиную Бабу-ягу, делая папе смешные знаки теми самыми глазами и показывая на коврик, оставшийся за дверью.

Яга вдруг очень мягко улыбнулась Петренко — и старшему, и младшему, — кивнула и послушно пошла к станку. То есть бороться с онлайн-злом. Но краем глаза она всё же заметила и даже носом почуяла, что в квартиру попал инородный объект в блестящей бумаге, явно не предназначенный для обсуждения этим вечером.

— А духи-то купили? — с усмешкой поинтересовалась яга. И треснула посохом какую-то зверюгу, поднявшуюся во весь экран из белоснежного озера.

— Нет, — привалившись к дверному проёму, протянул Петренко-старший. — Мы билеты в театр купили.

Он размышлял — именно размышлял о чём-то, а не замышлял что-то. Думал он, конечно, о встрече Нового года, о возвращении жены и о судьбе Бабы-яги. И… ещё о чём-то тёплом и хорошем.

Мама Пети, пусть и числилась серьёзной ответственной дамой, занимающей романтичную должность «витающего в облаках менеджера», всегда мягко и ласково принимала любые домашние проблемы и новости. «Намекну ей на гостей, когда поеду встречать в аэропорт», — решил Петренко-старший.

Яга уютно учила Петю играть в компьютерные игры, и только её тюк-матрас выбивался из идеальной картинки. Петя радостно дубасил в игре всякую нечисть, высунув язык. Как вдруг…

Как вдруг позвонила бабушка — Эмма Рафаэлевна.

Мама не прилетит. Вот что Петя понял из обрывков разговора с бабушкой и сереющего лица папы. В далёком сибирском городе началась метель, и только что открытый новенький аэропорт закрыли «по погодным условиям». Даже для сотрудников, даже для таких нужных дома мам.

Слова — чужие, пустые, будто звучащие откуда-то издалека — выбили у Пети из-под ног пол и надежду на чудо.

Мама не прилетит.

Бесполезными сразу стали ёлка, коробки с подарками, гирлянда в коридоре на двери, письмо Деду Морозу и снег за окном. Внутри Пети будто выключили свет и включили ужасно колючие, горькие, тёмные слёзы. И он, чтобы папа не видел его мокрых глаз и стекающих по щекам слёз, убежал в свою комнату. Реветь.

Он ревел долго, уткнувшись в подушку и зарывшись ногами под одеяло, а внутри него крутились воспоминания обо всех последних днях — без мамы, но с Бабой-ягой в доме. Съеденные ёлочные игрушки, стыд из-за рассылки стихов, папин громкий крик ночью — всё это сплелось в большой клубок в голове и горле Пети. И не давало ему успокоиться.

Папа заглянул в комнату сына, сел к нему на уголок кровати.

— Ну не расстраивайся так, — погладил он Петю по плечу и голове. — Мама… позвонит нам по видеосвязи. И прилетит сразу, как только метель кончится. Это не страшно.

— Страшно. А вдруг она… А вдруг она никогда не прилетит? А вдруг метель будет длиться всю зиму? А вдруг Новый год начнётся без мамы? Зачем он без мамы? Где Дед Мороз? Зачем Новый год без мамы? — ревел в подушку Петя, втягивая в себя слёзы и сопли.

Папа вздохнул, ещё раз погладил сына по голове и… пошёл искать письмо от волшебника. Он хотел сделать это незаметно, чтобы ни Петя, ни Баба-яга не увидели. Но письмо лежало на кухонном столе, за которым сидела, сведя глаза к носу, яга.

Петренко-старший притворился, что пришёл на кухню выпить воды, и демонстративно застучал графином и стаканом. Но старушка хмыкнула и протянула ему листок. Глаза её всё так же смотрели на кончик носа. А письмо было пустым.

— Что… Что вы делаете? — Папа положил бесполезный лист бумаги на стол и присел рядом с ягой. Внутри у него загорелась надежда на то, что яга таким странным образом колдует, заговаривает погоду, пытаясь остановить метель в Сибири. Она могла бы так… отблагодарить Петренко. Чем Леший не шутит?

Но яга в дополнение к скошенным глазам вдруг высунула язык, напрягла жилы на шее и засопела. А потом хрюкнула, громко втянула воздух и живот, сжала кулаки, подобрала язык, словно хамелеон, и закрыла глаза.

— Получилось? — спросил папа Пети.

— Получилось что? — медленно, мелодично, на выдохе спросила яга и открыла глаза.

— Ну это… колдовство. Отменить непогоду.

— Непогоду? Я не пробовала.

Яга искоса глянула на Петренко-старшего. Она, конечно, могла бы сказать, что ещё недавно Петренко не верил в волшебство, запрещал ей колдовать и вообще пытался вытолкать гостью из дома… Но не сказала, а лишь глянула на письмо и объяснила «малахольному», что занималась йогой для лица.

— Помогает избавиться от напряжения, — утвердительно кивнула старушка и упёрлась в собеседника взглядом.

Петренко-старший сдвинул брови, сжал кулаки и тоже подтянул живот. И пошёл прочь из кухни, от этой просветлённой женщины. Звонить в МЧС, в аэропорты и пытаться вызволить жену из Сибири.

Но звонки, эсэмэс и старые связи (с одноклассниками, ставшими журналистами или ведущими прогноза погоды) не помогали. Сибирская метель завалила снегом вышки, и мамин телефон почти перестал подключаться к интернету и ловить сигнал. Поэтому тридцать первое декабря в доме Петренко началось пасмурно и серо. Оно было хмурым, как полные снега тучи, переваливающиеся с бока на бок за окном.

Петя отказался есть кашу, смотреть мультики и идти во двор лепить с папой снеговика, а Петренко-старший всё звонил и писал кому-то.

— Мама не выходит на связь, интернет из-за снегопада не ловит, — снова, будто извиняясь перед ягой и сыном, объяснял он.

— А письмо стало пустым. — Петя показал отцу чистый листок.

Яга делала вид, что случившееся её совсем не касается, и только косилась на игровую приставку и ёлку. А по бокам письма всё так же тянулись огоньки гирлянды, но больше не было ни слова, кроме ироничного пожелания «хорошего Нового года».

Папа Пети взял листок, повертел его, подул, понюхал и протянул яге.

— Что думаете?

— Что думаю? — переспросила старушка и тоже понюхала письмо. — Думаю, что Дед Мороз сейчас очень занят и просто не может с вами переписываться.

Яга скривила такую кислую и странную мину, что Петренко поняли: всё же она им сочувствовала.

После обеда Петю ждала последняя в году тренировка по хоккею. Кое-как собравшись, они с папой поехали на каток по опустевшему городу. Другие мальчишки из команды обсуждали в раздевалке подарки, новое кино и планы на каникулы, а Петя молчал. Ему совсем (и ни с кем) не хотелось говорить.

«Вот если бы мы вернулись домой, а там — мама», — думал мальчик всю тренировку, пока скользил с шайбой по льду. Но не попадал в ворота и лишь сильнее расстраивался. Другие мальчишки будто чувствовали, что у Пети что-то случилось, и почти не ворчали на него за косяки и промахи.

В конце занятия тренер вручил каждому игроку по шоколадной медали и сообщил, что и он, и Дед Мороз гордятся юными хоккеистами! Петя даже клюшкой треснул об лёд, услышав имя волшебника, — так он на него злился. Правда, что именно его злило — понять не мог. В машине, по дороге домой, он тыкался носом в окно и после на запотевшем стекле писал слово «мама».

— Я тоже не понимал, как ждал её, пока… Не стало ясно, что она не прилетит. — Папа с участием посмотрел на сына через зеркало заднего вида. Он хотел включить музыку, но проигрыватель в машине синхронизировался с его телефоном и вдруг заскулил об аэропортах. Папа быстро выключил песню и тяжело вздохнул. — А давай… Заедем за картошкой фри и мороженым? Или на полчасика заглянем в лазерный тир? Хочешь?

Петя ничего не хотел. Силы будто покинули его. В ответ на предложение о тире, куда ходили только взрослые мальчики, и о любимом странном способе есть мороженое (они с папой втыкали палочки картошки в стаканчик с пломбиром, и тот становился похожим на дикобраза) Петя мог сказать только одно: НЕ ХОЧУ.

— Деда Мороза не существует. Нет… Если бы он был, то он… — Петренко-младший уткнулся лбом в папино сиденье и философствовал.

— Он не пропал бы в самый нужный момент и такого не допустил бы, — закончил фразу за сына Петренко-старший.

Но, конечно, всё было не так уж плохо. В пустом городе, в сумерках последнего вечера года, даже без чайной ложечки новогоднего салата или праздничного настроения, у Петренко-папы и Петренко-сына всё же имелось кое-что очень важное: они были вместе. Эта мысль посетила их одновременно, когда над проспектом вдруг зажглось новогоднее освещение, золотисто-голубое и искрящееся, собранное из фонариков и нитей с огоньками.

Припарковавшись, папа подмигнул сыну и взял телефон в руки: хотел позвонить тёще и заказать что-нибудь поесть. А ещё добыть бенгальские огни.

— Поднимайся, я возьму клюшку и сумку из багажника, — скомандовал Петренко-старший и похлопал сына по плечу.

Падал снег, во всех окнах уже горели огоньки ёлок и гирлянд, на улицу вырывался смех, лоскутки музыки, новогодних шоу и старых фильмов. Петя поймал на язык снежинку и потащился домой.

Папа нагнал его у лифта. Когда тот открылся, на отца и сына вывалилась слишком большая для маленькой кабинки компания в блёстках, шапочках Деда Мороза и кокошниках Снегурочки. «С Но-о-овым го-о-одом!» — крикнули они и выбежали из подъезда, громко смеясь и напрыгивая друг на друга.

— А дома — Баба-яга вместо мамы, — простонал Петя, когда створки лифта схлопнулись. И с таким же стоном вышел на своем этаже.

Петренко-старший одновременно открывал дверь и приложение в телефоне, где не глядя складывал в «корзину» салат «Мимоза», оливье, лимонад и сырное ассорти. И блинчики с сёмгой — на утро. И бенгальские огни.

Он снова и снова пытался дозвониться до жены. И хотел даже сказать Пете, что Баба-яга — тоже неплохая компания для новогодней ночи…

Как вдруг дверь открылась — и на них вывалилось чудо.

Во-первых, квартира сияла. Зеркала, пол, мебель — всё кричало о своей чистоте.

Во-вторых, повсюду висели гирлянды, бумажные снежинки и шарики. И очень вкусно пахло какой-то запечённой птицей и мандаринами.

— С Новым годом! — Баба-яга вышла навстречу Пете и его папе.

Она была завёрнута в яркие цветные платки и наконец аккуратно причесана. За её спиной, словно диско-шар, светился и кружился фонарь. В руке старушка держала горящий бенгальский огонёк.

— Я тут это… похозяйничала чуть-чуть. Доставку заказала, — робко пояснила яга и кокетливо глянула на Петренко из-за крючковатого носа. — Приезжал курьер… в жёлтой курточке!

В гостиной был накрыт стол: стояли блюдо с уткой и грушами, целый таз оливье, гора мандаринов, какие-то рулетики, булочки, соленья, холодец. Шоколадный рулет, похожий на полено. И три тарелки.

— Доставку? — открыл рот Петренко-старший. И заглянул в свой телефон: в приложении, под собранной корзиной, висел большой, словно мешок с подарками Деда Мороза, заказ. Там были даже блинчики с сёмгой — на утро.

— Ну да… Делов-то… — Яга усмехнулась и очень гордо откинула за плечо уголок платка. — Гости же.

Петренко-старший и младший рассматривали квартиру, как музей: снежинки были вырезаны аккуратно, ловко и оказались не просто снежинками, а снежинками-мандалами — их узоры повторяли индийские, посвящённые идеальному устройству мира. Гирлянды тянулись по дому, словно дикий плющ, — будто росли прямо из стен и шкафов. А на экране телевизора крутились песни из караоке. Папа и Петя восхищённо открыли рты. И пока часы били восемь, яга протянула папе Пети бутылку с детским шампанским и взяла фужеры для себя и мальчика.

— Я тут помедитировала, подумала. И знаете что? Раз вокруг праздник и все его так ждали, то надо… Надо попробовать дать случиться чуду.

Петя глянул на ягу и вдруг убежал в спальню родителей. А вернулся оттуда с тубусом коврика для йоги в красивой упаковке. И торжественно, получив одобрительный взгляд от папы, положил подарок под ёлку. Ёлка сияла, даже красная звезда казалась ярче, будто кто-то протёр её салфеткой с полиролем.

— И какое чшудо вы шдёте? — Петренко-старший, забрасывая в рот маслины, разливал шампанское. Потягивая носом ароматы еды, он понял, что очень хочет есть.

— Да кто ж его знает, это чудо? — хихикнула яга. Она старалась не смотреть на подарок, появившийся в комнате, но всё же косилась в сторону ёлки. — Чудо, наверное, ещё непредсказуемее, чем я. А кстати, это вы… для меня принесли?

Папа и Петя переглянулись и заулыбались.

— Да. Но подарки до Нового года открывать нельзя. Ждите.

И яга вдруг покраснела! Покраснела, как звезда, а после закружилась на месте вихрем, схватила пульт, микрофон и начала пританцовывать. И петь. Кажется, в её сердце онлайн-игры уступили первое место караоке.

Пела старушка очень хорошо! Папа и Петя уселись на диван и покачивались в такт музыке. Следом за «Тремя белыми конями» прискакал Rock Around the Clock. Фонарь менял цвет и тоже чуть покачивался, будто люстра под потолком, над которым танцевали соседи.

А соседи и правда танцевали. Как и снежинки за окном, и огни первых салютов над серыми зигзагами домов.

— Ну давай, — тяжело дыша, Баба-яга закончила очередную песню и протянула микрофон Петренко-старшему. — Ты должен попробовать спеть.

За окном взлетел к тёмному, снежному небу салют, во дворе закричали и засвистели — наверное, веселилась компания, которую Петренко встретили у лифта. И так как в этот новогодний вечер папе Пети терять было уже нечего, а уровень шума превышал даже их красивую голубую ёлку, он подмигнул сыну и взял микрофон.

Заиграла музыка. Покусывая губы и пританцовывая, Петренко-старший запел. Он старался успеть за бегущей по экрану дорожкой и от чистого сердца рассказывал Пете и Бабе-яге о том, что «столько дней он, не зная правды, просто шёл за не-э-эй…». «Э-э-эй…» — особенно удалось папе Пети. Выл он прямо в ноты!

Петя визжал на всю квартиру и на весь подъезд и чуть не сбил маму с ног. А папа — папа, уже привыкший к Бабе-яге, к колдовству и ко всяким неожиданностям, — всё равно не мог поверить своим глазам.

— Вы чего? Вы чего дверь изнутри закрыли? — Смеясь, мама перешагнула порог. Одной рукой в варежке она стряхивала снег с плеч, а другой прижимала к себе сына. И тянулась поцеловать мужа.

— Дверь изнутри… закрыли, чтобы тёща не приехала. Мы же думали, что ты осталась в Сибири! Как? Как ты долетела? — Петренко-старший обнимал жену и снимал с неё пальто. Петя затащил мамин чемодан в квартиру, и вдруг они оба остановились как вкопанные.

— Очень вкусно пахнет. И хочется есть ужасно! Вы мои хорошие, украсили дом, всё приготовили! Я по вам так скучала! — Мама сняла ботинки и, чуть смутившись, посмотрела на мужа и сына. — Со мной… со мной что-то не так?

Папа и Петя переглянулись и украдкой попытались заглянуть в гостиную.

— Нам надо тебе кое-что… рассказать, — начал Петренко-старший.

— Да?… — Петя вопросительно посмотрел на папу, а потом на маму.

Но мама уже шагала по коридору, осматривая чудо-гирлянды на стенах и потирая согревающиеся руки.

— Что рассказать? — В дверях гостиной она повернулась к обоим Петренко.

— Тут такое дело… Мы с Петей написали Деду Морозу письма… И после этого… — мялся Петренко-старший.

— Папа! — удивлённо крикнул Петя и зажал рот руками.

Их гостиная оказалась пуста. В ней так же стояли накрытый стол и ёлка, но ни фонаря, ни матрасов, ни самой Бабы-яги в комнате не было. На диване лежали микрофон и распахнутое письмо от Деда Мороза, которое превратилось в те самые билеты в театр.

Мама рассматривала ёлку, точь-в-точь как Петя, прикасаясь к каждой любимой игрушке, будто здороваясь с ними.

— Так что рассказать-то надо? — уточнила она. Но её перебил очередной залп салюта. Следом за ним часы пробили радостные девять вечера, и семья Петренко, забывшая обо всём и подгоняемая праздником, села за праздничный стол. Тем более что и мама, и папа, и сам Петя ужасно хотели есть!

Не разобрав чемодан и не переодевшись, мама раскладывала по тарелкам еду, рассказывала об аэропорте, слушала стихи и улыбалась мужу. Разговор сам собой, словно волшебный поезд, убежал вперёд и не хотел останавливаться ни на секунду в уходящем году. Папа аккуратно сложил, проведя ногтем по сгибу, билеты. Он чуть покраснел от мысли, что забыл их распечатать и об этом позаботился Дед Мороз. Маму ждали балеты «Щелкунчик», «Спящая красавица» и опера «Кармен», но узнать об этом она должна была после боя курантов. А Петя читал стихи — наизусть или из телефона, — показывал «послание» от одноклассников и всё время обнимал маму. Петренко-старший коротко и сухо объяснил, откуда в доме взялся микрофон, и отметил про себя, что жена, посмеиваясь, как-то искоса смотрела на него — прямо как… Баба-яга.

— А коврик… — Петя вдруг заметил пропажу подарка для яги и выразительно глянул на папу. Мама, будто не обратив на это внимания, пошла к себе — всё же переодеться в нарядное платье. Папа поспешил осмотреть квартиру: ванную, туалет, коридор и даже балконы. Он высунулся в окно, заглянул под Петину кровать и наконец решил что-то погуглить в телефоне.

— О ведьмах в новогоднем небе ничего не пишут. В автобусах и в метро сумасшедших старушек не ловили, — сказал Петренко-старший Петренко-младшему.

Петя понимающе кивнул и ещё раз осмотрел ёлку, диван, заглянул за шторы и в холодильник. Но яги нигде не было.

За полчаса до Нового года, передохнув от ужина и приготовившись к порции лимонада и торта, Петренко включили музыку и достали бенгальские огни. И тут папа наконец спросил маму:

— Скажи… в новостях пишут, что все аэропорты в Сибири до сих пор закрыты из-за метели. И самолёты не пускают на взлётные полосы. Ходят только поезда. Как… как же ты успела добраться домой до Нового года?

Петренко-старший разглядывал лицо мамы, Петя тоже подался вперёд и внимательно следил за родителями. Сизое небо сияло фиолетовым, розовым, зелёным и золотым цветами, телевизор мурлыкал о чём-то новогоднем, хитро мигала огоньками ёлка. Мама поправила волосы, обмотала шею гирляндой и подмигнула Пете и папе:

— Секрет. Я… договорилась с начальством. И ещё кое с кем.

Снег падал на тёмную водную гладь. Болото было по-новогоднему украшено ледяными фигурками русалок, леших и Деда Мороза. На берегу, среди мёрзлой травы, в позе «дерева» — то есть расставив ноги на ширине плеч и вытянув руки вниз и чуть в стороны — стояли Баба-яга, Леший, Водяной, Вепрь и парочка совсем непонятных лесных существ. Глаза у всех были закрыты. На носах таяли снежинки. В небе сияли звёзды. У кого-то дрожали колени и зрачки под тонкими веками. Наконец яга с хрипом вдохнула через нос и умиротворённо открыла глаза.

— Закончили упражнение, — скомандовала старушка. — Теперь мы готовы к встрече Нового года.

Жители болота с облегчением тоже открыли глаза, выдохнули, ссутулились и задышали чаще и спокойнее, надувая животы и сопя. Они разминали ноги и хрюкали, хрустели шеями и ковырялись в ушах.

Яга достала свёрток — ту самую уже покрывшуюся плесенью запеканку. Куб смялся по бокам, места с отрезанными кусочками побелели и даже позеленели. Яга поставила «трофей» на середину коврика для йоги и уселась рядом, жестом приглашая других лесных жителей присоединиться. Те переглянулись, обречённо вздохнули и сели.

— Ферментирование, — начала яга лекцию, — новый кулинарный тренд. Во всех ресторанах и даже в доставке. Представляете? Очень простые рецепты и ингредиенты — буквально всё, что есть под рукой. Но этот способ не такой уж новый! Возьмём те же солёные огурцы, сыр с плесенью, рыбу…

Она отщипывала кусочки от запеканки, протягивала их собравшимся и настоятельно кивала: мол, ешьте давайте, вы просто ничего не понимаете.

Вепрь принял «угощение», недовольно хрюкнув, Водяной долго вертел кусок запеканки во рту и никак не мог его проглотить. Признаться, за здоровье нечисти было страшно — настолько пугающе покрылся плесенью странный продукт.

С неба сильнее посыпался снег, и компания на берегу болотца стала почти невидимой среди снегопада.

Как вдруг зазвучала музыка. Яга застучала ногой по камню и защёлкала пальцами. Леший зацокал, Водяной захлюпал, а Вепрь заурчал: