Лев Филиппович Волькенштейн (1857–1935) — ростовский адвокат в конце XIX — начале XX вв., получивший образование сначала в Таганрогской гимназии (где учился вместе с А. П. Чеховым), а затем на юридическом факультете Петербургского университета. Иронично определяя себя как «провинциала», мемуарист подробно описывает быт и судебную практику в Ростове того времени, уделяя особое внимание колоритным уголовным и гражданским делам, которые он вел. Важное место в его воспоминаниях занимает проблема еврейской идентичности. Мемуары повествуют о событиях революции 1917 года и Гражданской войны, а также о пребывании автора в Кисловодске в 1918 году, когда город занимали то красные, то белые. В 1921 году Л. Ф. Волькенштейн бежал из Советской России, его воспоминания кратко описывают опыт жизни в эмиграции. В приложении публикуются воспоминания Л. Ф. Волькенштейна об А. П. Чехове и его письма, адресованные писателю.
1.0 — создание
В оформлении обложки использованы фотографии из семейного архива наследников Л. Ф. Волькенштейна и фрагмент открытки с фотографией Ростовского окружного суда. Нач. XX в. Архив ДГПБ.
Одним сентябрьским днем 1927 г. адвокат Лев Филиппович Волькенштейн (1857–1935), при рождении Ицко Лейб, сын Говшие Фалика Хаимовича из Бердичева, открыл линованную тетрадь небольшого формата, чтобы «кое-что записать» в ней — так, заметки о прожитой жизни без претензии на изысканную художественную форму. В тот день, 16 сентября 1927 г., ему исполнилось 70 лет — возраст, который казался ему тем рубежом, после которого следует завершение жизненного пути человека.
Уже шесть лет Л. Ф. Волькенштейн жил в вынужденной эмиграции во Франции. Летом 1921 г. без лишней огласки он вместе с супругой Софьей Ефремовной (1863–1940) навсегда покинул Ростов-на-Дону — город, в котором прожил более тридцати пяти лет. Ростов входил в состав области Войска Донского, где офицерами Русской императорской армии и атаманами казаков были сформированы первые военные части Белого движения, а именно Добровольческая, а затем Донская армия, в 1919 г. вошедшая в состав Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) под командованием А. И. Деникина. Зимой 1920 г. Ростов-на-Дону был окончательно занят отрядами Красной армии. Уцелевшие корпуса ВСЮР отступили и были эвакуированы.
Волькенштейн принял решение об эмиграции, наблюдая деградацию и исчезновение прежних институций, законов и норм и работу новых органов юстиции по принципу революционной законности. Решающим фактором стали слухи о расследовании, начатом против него Донской чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией из‑за того, что его сын Юрий (1892–1963) воевал на стороне Добровольческой армии. Юрий и его сестры Ольга (1887–1950), Алиса (1890 — ?) и Евгения (1896–1950) уже покинули Россию. В июле 1921 г. Лев и Софья Волькенштейн переправились с помощью контрабандистов через реку Горынь, приток Припяти. По договору, подписанному в апреле 1920 г. между Польшей и Украинской народной республикой, эта река определяла границу, западнее которой начинались польские земли. Несколько месяцев Лев и Софья Волькенштейн провели в Лондоне у дочери Евгении и ее мужа, представителя крупной чайной торговли Ильи Высоцкого. В 1922 г. они перебрались в Берлин, где на тот момент проживало немало выходцев из России[1]. Советско-германский Раппальский договор 1922 г. восстановил дипломатические и торговые отношения между РСФСР и Веймарской республикой. Эмигранты и беженцы из бывшей Российской империи соседствовали в Берлине с советскими официальными представителями и торговыми агентами. В 1923 г. из‑за экономического кризиса в Германии эмигранты стали переселяться дальше на Запад, в Чехословакию и во Францию[2]. Супруги Волькенштейн обосновались под Парижем, в городе Нейи-сюр-Сен (Neuilly-sur-Seine). Во Францию также перебрались их дети.
Л. Ф. Волькенштейн писал свои воспоминания на протяжении четырех лет. Четыре рукописные тетради воспоминаний составляют в общей сложности около 900 листов. В полном составе они публикуются впервые. В мае 1936 г., через год после смерти Волькенштейна, парижский журнал «Иллюстрированная Россия» напечатал небольшой отрывок из первой тетради о событиях периода с осени 1917 г. до осени 1918 г., когда Волькенштейн жил в Кисловодске и был председателем Кисловодской городской думы[3]. Волькенштейн был членом редакции. Двумя годами ранее в тематическом номере этого же журнала в память 30-летия со дня смерти А. П. Чехова были опубликованы воспоминания Волькенштейна о его контактах с Чеховым, о Таганрогской гимназии, где они учились в 1870‑е гг., и о судьбах некоторых гимназистов[4].
Мемуары Л. Ф. Волькенштейна — это дневник памяти, воспоминания о потрясших автора событиях революции 1917 г. и Гражданской войны. Вопреки заявлению об отсутствии претензий на литературность, автор работает над стилем, делает подчеркивания, чтобы акцентировать сказанное, или зачеркивает слова и целые фразы, иногда столь тщательно, что написанное невозможно разобрать и потому нельзя понять, почему фраза была вымарана. Память — его главный ключ к собственному прошлому. Документов, накопленных за годы адвокатской практики, у него под рукой не было. Личные архивы адвоката дважды погибли. Первый раз — в октябре 1905 г., во время еврейского погрома в Ростове-на-Дону, когда дом Волькенштейна, находившийся по адресу Старопочтовая улица (ныне Станиславского), 94, был разграблен и сожжен. Второй раз — в конце 1920 г., когда семья Волькенштейн была изгнана из своего дома поселившимися в нем сотрудниками Донской ЧК.
В первой тетради воспоминаний автор кратко обозначает канву истории своей семьи и чуть подробнее повествует о вхождении в профессию адвоката в статусе помощника присяжного поверенного в Ростове-на-Дону, где он поселился летом 1883 г. по окончании юридического факультета Санкт-Петербургского университета. Однако большая часть первой тетради касается именно революции 1917 г. и Гражданской войны, которые привели к эмиграции. Главы второй и третьей тетрадей включают различные истории из адвокатской деятельности Л. Ф. Волькенштейна и жизни ростовского общества конца XIX и начала XX в. Не следуя строгой хронологической последовательности, автор вспоминает о судебных процессах по гражданским и уголовным делам, в которых он выступал адвокатом, а также о деятелях судебной системы и адвокатуры, торговли, промышленности, банковской и финансовой сфер и муниципального управления Ростова-на-Дону, который в конце XIX в. представлял собой динамично развивающийся город. Четвертая тетрадь начинается с попыток Волькенштейна найти себе дело в Берлине в 1922 г. и быстро обрывается. Эмиграция не вошла в число тех периодов жизни, которые вызывали у него интерес. Привычные опоры и жизненные смыслы остались в доэмигрантском прошлом. Волькенштейн порой обращает свое повествование к детям и внукам, одновременно сокрушаясь, что те уже слабо владеют русским языком и, вероятно, не смогут прочесть его воспоминания в подлиннике. Работа над воспоминаниями становится своего рода терапией — способом справиться с чувством бессилия и бесполезности жизни, которое он испытывает в эмиграции. Погружаясь в прошлое, автор вновь нащупывает утраченные ориентиры, восстанавливая в памяти уже частично стертые временем события, даты и имена из более чем тридцатипятилетней адвокатской практики.
Работа адвоката в губерниях и областях Российской империи вдали от столичных городов на рубеже XIX и XX вв. могла оказаться весьма перспективной. В 1864 г. была проведена реформа, направленная на создание новой судебной системы с независимыми от исполнительной власти судами и адвокатами, которых тогда называли присяжными поверенными. Однако подготовка профессиональных судей и адвокатов требовала времени. Этот процесс включал обучение на юридических факультетах университетов или в специализированных учебных заведениях. Императорское училище правоведения в Петербурге было привилегированным учебным заведением для дворян, готовившим чиновников высших правительственных учреждений. Обучение в Императорском Царскосельском лицее (с 1843 г. Александровский), также предназначенном для детей дворян, включало юридическую подготовку на основе так называемых нравственных наук (философия права, этика, право публичное и гражданское). В 1867 г. на основе офицерских классов при Аудиторском училище Военного министерства была создана Военно-юридическая академия, которая готовила юристов в военной области. В 1868 г. Ярославский Демидовский лицей по составу предметов и правам выпускников был приравнен к юридическому факультету университета. Получив диплом о юридическом образовании, молодые специалисты в течение ряда лет проходили практику в статусе рядовых членов суда и помощников присяжных поверенных. В столицах конкуренция была выше. Например, в округе Санкт-Петербургской судебной палаты в 1887 г. работали 268 присяжных поверенных и 234 помощника[5]. В округе Московской судебной палаты в 1888 г. работали 331 присяжный поверенный и 182 помощника[6]. А в округе Харьковской судебной палаты, к которой относился Ростов-на-Дону, в 1887 г. присяжных поверенных и их помощников насчитывалось всего 228 человек[7]. Из них в самом Ростове проживало 6 присяжных поверенных и 6 помощников, в том числе Волькенштейн. При этом работы для адвоката в Ростове-на-Дону, или «русском Чикаго», как называли этот быстро развивавшийся торговый город, и на близлежащей территории было много.
В результате Русско-турецкой войны, по Бухарестскому договору 1812 г., земли между Прутом и Днестром (Бессарабия) перешли от Османской империи к Российской империи. Так завершился долгий и кровопролитный процесс завоевания земель Северного Причерноморья и Приазовья. Бессарабская область была присоединена к Новороссийскому краю, в состав которого в начале XIX в. также входили Херсонская, Екатеринославская и Таврическая губернии. На этой обширной территории располагались четыре градоначальства: Одесское, Таганрогское, Феодосийское и Керч-Еникальское. Восточная часть этих земель была раньше втянута в торгово-денежные отношения Российской империи и уже с конца XVIII в. занимала важное место в экономике страны. Присоединенные в начале XIX в. территории западной части края были богаты минеральными ископаемыми. Важные в экономическом плане портовые города, среди которых ведущую роль долгое время играла Одесса, образовали целую сеть по линии северного побережья Черного и Азовского морей[8]. В 1887 г. Ростов-на-Дону и Таганрог с окрестными землями были выведены из состава Екатеринославской губернии и включены в состав области Войска Донского, но сохранили свою экономическую связь с Новороссийским краем.
Ироничные самоопределения «провинциал» и «провинциальный адвокат» не раз звучат в повествовании Волькенштейна. Читатель вспоминает знакомые образы из русской литературы XIX в.: стремящиеся прочь от провинциальной жизни «в Москву, в Москву» сестры Прозоровы из «Трех сестер» Чехова, со страхом ожидающее проверку из Петербурга проворовавшееся местное начальство из «Ревизора» Гоголя и другие. Антрополог Энн Лоунсбери отмечает, что эти образы воплотили символическое представление о географическом пространстве Российской империи через противопоставление столиц, Москвы и Петербурга, и находящейся за их пределами «отсталой», «нерасторопной», «невежественной» и «захолустной» «провинции»[9]. Эти образы — свидетельство столичноцентричной картины имперского мира, в соответствии с которой «цивилизация», «прогресс» и «высокая культура» сосредотачиваются в столицах, то есть в «центре» или «сердце» страны. В Российской империи в XIX в., как показал Леонид Горизонтов, таким «центром», обладающим особой значимостью по сравнению с любым другим местом, постепенно стала восприниматься Москва[10]. Впрочем, в литературных контекстах и в реальном восприятии «провинциалов» XIX в. обе столицы, Москва и Петербург, несмотря на различия и соперничество, играли одновременно роль идеала, к которому «провинция» стремилась, и предмета зависти, вызывавшего неприязнь.
Л. Ф. Волькенштейн с шутливой откровенностью признается в ощущении собственной «провинциальности» в общении с петербургскими коллегами и бывшими сокурсниками. Он видит ее в поступках, нарушающих установленный символический порядок взаимодействия внутри сословно-властной иерархии империи Романовых: в спонтанной телеграмме с поздравлением царской четы от ростовских адвокатов по случаю юбилея бракосочетания или в прошении о приеме в неприсутственный день, направленном в обход протокола министру внутренних дел В. К. Плеве. Участие столичных адвокатов в процессах Харьковской судебной палаты вызывало у местных защитников ощущение профессиональной недооцененности и второстепенности и одновременно служило поводом убедиться в собственной состоятельности при промахах столичных авторитетов.
Вместе с тем «провинция» в воспоминаниях Л. Ф. Волькенштейна — это и реальная действительность. Упоминания им своих поездок и средств передвижения дают представление о протяженности территорий и степени обустроенности путей сообщения: 300–400 верст на лошадях по Ставропольской губернии и в «дальние донские станицы», долгий утомительный путь в Петербург на поезде с двумя пересадками, идущий полтора часа поезд из Ростова в Таганрог и, в редких случаях, — «изумительные» поездки с приятелем на автомобиле в Бердянск.
Территории области Войска Донского, Кубанской и Терской областей, а также Харьковской, Екатеринославской и Ставропольской губерний на рубеже XIX–XX вв. характеризовались многообразным этнорелигиозным составом. Здесь жили казаки, евреи, армяне, греки, украинцы, русские, калмыки, поляки, латыши, эстонцы, турки, персы и другие. Это разнообразие находит отражение в сценах и диалогах, которые Волькенштейн воспроизводит с подчеркнутой выразительностью, стараясь передать особенности языка и манеру речи. Разумеется, точность передачи речи оценить невозможно. Некоторые характеристики «провинциалов», приводимые Волькенштейном, звучат пренебрежительно: «типичные дрянькокет», «глупенькие мещаночки», провинциальные околоточные «скверного пошиба», «малоумные» следователи и «недалекие» члены суда. Эти оценки — не только отражение типичных образов из литературы. Они передают и субъективный опыт автора воспоминаний, а также его представление о своей роли. Высшее юридическое образование он получил в Петербурге в контексте изменения судебной системы после реформы 1864 г. Сквозными темами его повествования становятся идеи необходимости продолжать движение, начатое в 1864 г., в сторону модернизации дореформенных судебных учреждений, развития правовой культуры и утверждения верховенства закона в регионах, где он работал. Неприятие дореформенных судебных практик, уважение к принципам судебной реформы 1864 г., критика полицейского произвола и восстановления административного контроля над отдельными судебными учреждениями в позднеимперский период являются важными темами исторических очерков и мемуаров других деятелей адвокатуры Российской империи[11].
В воспоминаниях Л. Ф. Волькенштейна важное и болезненное место занимают темы самоидентификации, связанные с его еврейским происхождением, процессом русификации и ограничениями в правах.
Ицко Лейб Волькенштейн родился в 1857 г. в Бердичеве (ныне Житомирская область, Украина) в семье еврейского купца 3‑й гильдии Говшие Фалика Хаимовича Волькенштейна (ок. 1815 — 1862) и его второй жены Леи Мошковой, урожденной Блауштайн[12]. Отец выучил русский язык и позаботился о том, чтобы сыновья также владели им. Место и время рождения определили сложность культурной и неоднозначность национальной принадлежности автора воспоминаний. Хорошо овладев русским языком и почти полностью утратив знание идиша, он испытал сильное влияние русской литературной традиции, но сохранил иудейское вероисповедание и поддерживал тесную связь с еврейской общиной.
Во второй половине XIX в. язык, наряду с вероисповеданием и сословной принадлежностью, стал ключевым критерием идентификации в империи Романовых. Русский язык превратился в основной инструмент административных, судебных и образовательных учреждений. Владение им открывало путь к социальному продвижению, а для получения государственных должностей было обязательным. В отношении еврейских подданных центральная власть империи реализовывала собственную программу их «просвещения» и культурной трансформации. Это осуществлялось путем борьбы с еврейскими традициями, религиозностью и талмудическим образованием, в том числе посредством обучения еврейской молодежи в общеимперских заведениях, где преподавание велось на русском языке[13]. В зависимости от полученного образования дискриминационные ограничения частично или полностью снимались, и обрусевшие евреи интегрировались в сословную структуру империи. Так, в 1859 г. обучение в государственных учебных заведениях империи стало обязательным для детей евреев-купцов и почетных граждан[14]. В 1861 г. были частично отменены ограничения, установленные в 1835 г. Евреи с учеными степенями (кандидата, магистра и доктора наук) получили право поступать на государственную службу и селиться за пределами черты оседлости для занятия торговлей и промышленностью[15]. Это увеличивало привлекательность высшего образования для еврейских подданных империи. Либеральные реформы университетов (1863) и гимназий (1864) провозгласили принципы всесословности и демократизации (снижение материального ценза) образования. В 1870‑е гг. гимназии и университеты Российской империи выпустили значительное число евреев, которые осознавали себя «русскими евреями»[16]. Получив образование в русской гимназии в Таганроге в 1870‑е гг. и в Петербургском университете в начале 1880‑х гг., Л. Ф. Волькенштейн принадлежал к этому поколению. В своих воспоминаниях он с восхищением пишет о русской литературе, а степень владения литературным русским языком является для него важным штрихом к портрету человека. Описывая жителей тех областей и губерний, где проходила его адвокатская практика, он неизменно обращает внимание на то, говорит ли человек по-русски грамотно, «адски» (плохо), на диалекте или вовсе не владеет русским языком.
Для жителей территорий, к которым относился Бердичев, владение русским языком приобрело особое значение в связи с политизацией вопросов национальной идентичности и языка. Город находился в юго-западной части территорий, присоединенных к Российской империи по итогам трех разделов Речи Посполитой и Тильзитского мира 1807 г. Образованные из них губернии Западного края характеризовались этнокультурным и религиозным многообразием. Сам Бердичев вошел в состав Российской империи после второго раздела Речи Посполитой в январе 1793 г. В 1844 г. он был включен в состав Киевской губернии. Сначала управление новоприсоединенными территориями осуществлялось с опорой на местную элиту[17]. В губерниях Западного края сохранялись культурное влияние польского дворянства и тесные экономические связи с польскими купцами. Бердичев располагался на торговом пути из Западной Европы в Россию. Вспоминая свои поездки по Подольской, Волынской и Киевской губерниям в поисках лошадей для Русской армии в 1812–1813 гг., граф Е. Ф. Комаровский писал о «славной бердичевской ярмарке», куда поляки приезжали «из всех губерний, принадлежавших прежде Польше»[18]. Евреи составляли большинство жителей города. Для ведения торговой документации им сначала был оставлен выбор между русским, польским и немецким языками, понятными для представителей бюрократии империи Романовых, проверявших документацию[19]. Польские восстания 1830–1831 гг. и 1863–1864 гг. за независимость и возрождение Речи Посполитой в границах 1772 г. изменили ситуацию. Инсургенты, выходцы из польской шляхты, были казнены, отправлены на каторгу или в ссылку. Владения польских помещиков были конфискованы или обложены повышенным налогом. Языковая политика стала частью борьбы между «польскостью» и «русскостью». В противовес польской элите, использовавшей и распространявшей латиницу для передачи польской, украинской и белорусской речи, представители власти и чиновники империи Романовых в столицах и на местах, а также публицисты-славянофилы формулировали и продвигали проекты распространения кириллицы и русского языка, постепенно оформившиеся в ассимиляторский план объединения всех восточных славян империи в рамках «общерусской нации»[20]. Языковая идентификация жителей губерний Западного края (вместе с вероисповеданием, поскольку на этих территориях были сильны униатская и иудейская религиозные традиции) стала вопросом политической благонадежности и лояльности по отношению к империи Романовых.
В середине 1850‑х гг. Бердичев по своей торговой деятельности занимал одно из первых мест в Киевской губернии, но из‑за политических потрясений купцы переселялись в другие города. Торговые пути менялись. Этому способствовало развитие других торговых городов и путей, в частности на территориях Северного Причерноморья и Приазовья, где находился Ростов-на-Дону. Для евреев польские восстания имели отрицательные последствия в отсроченной перспективе. В 1830–1831 гг. некоторые администраторы Западных губерний отметили отсутствие симпатий среди евреев к мятежникам[21]. В 1862 г. евреям-купцам 1‑й и 2‑й гильдий было даже разрешено приобретать в собственность земли в Западном крае в местах, где они имели право селиться (черта оседлости)[22]. Однако во время восстания 1863–1864 гг. распространились слухи о польско-еврейском заговоре. Было принято решение усилить «русский элемент» среди землевладельцев в Западном крае, и в марте 1864 г. евреям вновь запретили приобретать там земли[23].
Около 1863 г. Иосиф, старший сын бердичевского купца Говшие Фалика Хаимовича Волькенштейна от первого брака, обосновался в Ростове-на-Дону. Он также был деятельным участником ростовской еврейской общины и избирался ее старостой. Из воспоминаний Л. Ф. Волькенштейна видно, что община имела влияние на горожан еврейского происхождения, особенно на социальную сферу. Не все евреи были прихожанами синагог, но все делали взносы и пожертвования. Община выполняла функцию института взаимопомощи. Современник Л. Ф. Волькенштейна, историк и политик еврейского происхождения С. М. Дубнов, писал, что еврейская молодежь, получившая образование в 1860–1870‑е гг., рвала связи «со старым» острее, чем русская, потому что «дело шло о разрушении и религиозной, и национальной связи с народом»[24].
У Л. Ф. Волькенштейна нет указаний на то, что он был активным прихожанином синагоги. Его участие в жизни общины выражалось в финансовой поддержке. Вместе с тем он проявляет уважение к еврейской традиции и положительно высказывается о талмудистах, признавая, таким образом, ценность владения древним сакральным знанием. Ассимилировавшийся во внешности, мировоззрении и языке с русской культурой Л. Ф. Волькенштейн сохранил иудейское вероисповедание[25]. Он представляет собой переходную фигуру на пути постепенного отхода от иудаизма через русификацию, при сохраняющихся связи с еврейской общиной и чувстве причастности к еврейским традициям. Для его детей эта связь была в основном утеряна. Семейное предание не является абсолютно достоверным источником. Тем не менее имеет смысл упомянуть воспоминания представителей парижской ветви Волькенштейнов о том, что Л. Ф. Волькенштейн не приветствовал переход своих детей в православие. Его сын Юрий и дочь Евгения сделали это для вступления в брак с представителями греческих православных семей. Дочь Алиса приняла православие, вступив в брак с человеком еврейского происхождения, который ранее перешел в православие для вступления в брак с армянкой.
На этом фоне неожиданной выглядит критика Волькенштейна в отношении роли русских евреев во многих сферах деятельности. Он категорично заявляет: «Считаю, что русские евреи — народ малоспособный <…>». После этого следует перечень деятелей еврейского происхождения в юриспруденции, живописи, музыке, литературе, скульптуре, промышленности, торговле и медицине. Волькенштейн пренебрежительно называет их «компиляторами», «вторым сортом», «посредственными деятелями» и «нелепыми анекдотистами», отказывая им в значимости и обесценивая в сравнении с «христианами», которые, как он пишет, имели большие творческие способности. Эти рассуждения производят странное впечатление. Некоторые названные Волькенштейном лица хорошо известны как талантливые творческие деятели. Он также не называет целый ряд евреев, проявивших себя в указанных им областях, и забывает, что существовала литература на идише и иврите, в которой ярко проявили себя российские евреи, или, например, что были замечательные певцы-канторы в синагогах.
Отказ Волькенштейна признавать ценность еврейской культуры показывает, как он, представитель дискриминированного меньшинства, подсознательно стремится ассимилироваться с доминирующей русской культурой. Это выражается и в окончательном принятии им русифицированного имени как основного, одновременно подчиняясь логике администрации Российской империи, использовавшей русский как основной. Его еврейское имя записано в списке членов семьи его отца, Г. Ф. Х. Волькенштейна, в ревизской сказке купцов-евреев Бердичева от 10 июня 1858 г.[26] В документах 1880‑х гг. фигурирует двойное имя, Исаак-Лев, без русифицированного отчества[27]. В 1890‑е гг. двойное имя встречается, но основным становится вариант «Лев Филиппович», который Л. Ф. Волькенштейн использует в личной подписи и на личном бланке для писем, отпечатанном в типографии[28]. Безапелляционная критика Волькенштейном общественной, экономической и творческой роли евреев выглядит как попытка дистанцироваться от еврейской этнокультурной среды, отражая внутренний конфликт между исходной этнорелигиозной принадлежностью и воспринятой идентичностью. Он противопоставляет евреев и русских, а точнее — иудеев и христиан, перенимая высокомерные, предвзятые и мифологизированные представления о евреях. Законодатели и чиновники империи Романовых определяли евреев прежде всего как нехристианскую религиозную группу. Иудаизм представлялся как совокупность непонятных, смешных и опасных обрядов, негативно влиявших на человека и на еврейский народ в целом. Эти представления широко распространялись через русскую литературу и публицистику славянофилов[29]. Евреям приписывали плутовство, обособленность и презрение к другим народам, прежде всего к христианам или к русским, а также стремление их эксплуатировать, что подразумевает обвинения в нечестном использовании плодов чужого труда и нежелании или неспособности к самостоятельному созидательному труду. Это обосновывалось религиозным фанатизмом и результатом неправильного образования на основе изучения Талмуда и служило основанием для ограничения в правах, что Л. Ф. Волькенштейн, сохранивший иудейское вероисповедание, испытал на себе.
Осенью 1883 г., когда Лев Волькенштейн поселился в Ростове-на-Дону, его старший брат Иосиф уже имел там большое влияние в торговле, банковском деле и городском управлении, будучи избран гласным Ростовской городской думы[30]. Из воспоминаний видно, что положение старшего брата помогало молодому выпускнику Петербургского университета в отношениях с некоторыми видными представителями купеческой и промышленной среды. Это имело большое значение, поскольку начало его адвокатской карьеры в середине 1880‑х гг. совпало с ужесточением политики в отношении евреев. Из-за негласных ограничений на продвижение евреев по государственной службе Л. Ф. Волькенштейн отказался от идеи служить в Таганрогском окружном суде и занялся частной адвокатской практикой. Однако и в этой сфере ограничения не заставили себя ждать. Запреты на занятие должностей в суде и прокуратуре подталкивали евреев с юридическим образованием идти в адвокатуру. В 1889 г. было издано распоряжение, согласно которому лица нехристианского вероисповедания могли зачисляться в адвокатуру только с разрешения министра юстиции. По воспоминаниям И. В. Гессена, эту меру поддержали некоторые адвокаты-христиане[31]. Были и такие, кто выступал за полный запрет на допуск евреев в адвокатуру, включая и тех, кто принял христианство. Они ссылались на суеверные утверждения о том, что по учению Талмуда зло, причиненное христианину, не считается грехом, а потому евреи якобы не способны добросовестно защищать интересы своих доверителей[32]. Образованная в 1894 г. правительственная комиссия под председательством министра юстиции Н. В. Муравьева долго обсуждала вопрос, балансируя между двумя позициями: принципы реформы 1864 г. считались гарантией правосудия, но независимость юстиции от правительственного контроля казалась несовместимой с самодержавием[33]. Закон о процентной норме на прием евреев в адвокатуру не был принят, но негласные ограничения действовали. Присяжные поверенные продолжали записывать евреев в помощники. Проработав пять лет помощником, человек имел право на включение в сословие присяжных поверенных, то есть на статус полноправного адвоката. Однако помощник, сохранивший иудейское вероисповедание, под разными предлогами не зачислялся в сословие присяжных поверенных. Невключение в сословие не всегда было вопросом финансового достатка. Волькенштейн проработал в статусе помощника около двадцати лет и был, по собственному признанию, финансово благополучен, в том числе благодаря принадлежности его старшего брата к торговой и финансовой элите Ростова-на-Дону. Однако статус помощника означал уязвимость профессионального положения, ставя человека в зависимость от патрона.
По собственному признанию Волькенштейна, отношения у него с первым патроном, адвокатом А. В. Самуильсоном, не ладились. Он не вдается в подробности, но в его личном деле в архиве Новочеркасской судебной палаты сохранились документы на этот счет[34]. Пятилетний стаж Волькенштейна в статусе помощника заканчивался осенью 1888 г. Незадолго до этого в «Судебной газете», издававшейся в Петербурге, появилась большая статья о его адвокатской работе в Ростове-на-Дону. Автор, подписавшийся Х. З., писал, между прочим, что Волькенштейна зачислили в помощники, не собирая никаких справок: «приняли по одной частной рекомендации» (намек на протекцию старшего брата?). Главной темой было поведение «благодарного помощника» (терминология автора статьи) в отношении своего патрона Самуильсона, «старейшего и наиболее уважаемого члена местной адвокатуры». Суть дела была в следующем. У клиента А. В. Самуильсона, горожанина турецкого происхождения, разграбили гостиницу в Ростове-на-Дону. Владелец хотел предъявить гражданский иск, но его ходатайство было на турецком языке. Судебная палата отказала. По словам автора статьи в «Судебной газете», Волькенштейн был на заседании в числе защитников (неясно, кого) и пустил в ход все ресурсы, «чтобы разделать в лоск своего патрона», в частности, обвинив его «в незнании самых элементарных начал процесса» (прошение должно было быть переведено на русский). Автор статьи вскользь упоминал еще два дела, не сообщая детали и приписывая Волькенштейну выпады против коллег и критику их за незнание законов и обстоятельств дела. Таким образом, речь шла не о профессионализме Волькенштейна. Идея состязательного судебного процесса подразумевает взаимную критику адвокатов. Автор статьи представлял проблему с точки зрения нарушения иерархии в отношениях «помощник — патрон». Эмоционально вопрошая, «каково все это (упреки в некомпетентности. —
В феврале 1905 г., на волне политической либерализации, вызванной революционными событиями, Волькенштейн вместе с И. Д. Гутерманом и А. Л. Черниковым, столь же долго находившимися в статусе помощников из‑за иудейского вероисповедания, наконец были приняты в сословие присяжных поверенных[36].
В полном объеме гражданские права евреи Российской империи получили лишь 20 марта 1917 г., когда Временное правительство отменило все ограничения в правах по принципу вероисповедания и национальной принадлежности. Дискуссия, в которую Л. Ф. Волькенштейн оказался вовлечен в этом контексте, дает дополнительный материал для анализа конфликта еврейства и русскости в его жизни. Отмена ограничений Временным правительством сняла среди прочего запрет на избрание евреев в органы городского самоуправления, установленный Городовым положением 1892 г. В июне 1917 г. в ростовском отделении Конституционно-демократической партии, членом которой был Волькенштейн, шла дискуссия о выборах по партийным спискам в городскую думу Ростова-на-Дону[37]. Ростовские кадеты обсуждали идею создания блока с Объединенным комитетом еврейских общественных организаций кадетского толка. В ходе дебатов Л. Ф. Волькенштейн говорил о том, что не понимает, о «каких еврейских организациях» идет речь, и причину этих разграничений: «Разве мы не полноправные теперь граждане?! Разве нужны теперь какие-то разграничения? Разве 400 т[ысяч] еврейских солдат не сражаются рядом с русскими солдатами?! Пусть в списке партии будут все христиане, и мы будем голосовать за них, потому что мы верим, что эта партия всегда шла вместе с нами и за нас. Лейбы и Иваны теперь равны <…>»[38]. В этой речи звучат идеи, характерные для группы адвокатов, общественных и политических деятелей, осознававших себя русскими евреями, которые, как отметила Дзовинар Кевонян, возможно, даже сохраняли верность иудаизму, но отказывались от общинной организации и от сионизма, видя решение еврейского вопроса в России в возможности свободной интеграции в общество на основе равенства и устранения дискриминации для всех граждан[39].
Условия эмиграции, в которых Л. Ф. Волькенштейн писал свои воспоминания, и время их создания — конец 1920‑х гг., когда происходила консолидация советской политической системы и усиливалась личная власть Сталина, могут служить дополнительным объяснением неожиданно резкой критики Волькенштейна в адрес евреев, сопровождаемой печальным комментарием: «…теперь евреям дали свободу в бывшей России». В этих словах звучит отголосок темы участия евреев в революции, особенно в рядах большевиков, активно обсуждавшейся русскими евреями в эмиграции в неразрывной связи с темами ответственности или вины[40]. Его негативное отношение усиливалось осознанием того, что весной 1917 г. Временное правительство наконец отменило все ограничения и предоставило евреям долгожданную полную гражданскую и политическую свободу — ту самую полноту прав, о которой мечтал Л. Ф. Волькенштейн, но которой ему так и не довелось воспользоваться.
Рукопись воспоминаний состоит из четырех тетрадей. Первая включает около 205 листов, вторая — 282 листа, третья — 358 листов, четвертая — 21 лист. В публикации воспоминаний каждой тетради соответствует отдельная часть. Устаревшие или искаженные написания существительных и однокоренных прилагательных и глаголов, а также имена и топонимы представлены с использованием современной орфографии, в частности: адресс (авторская орфография) — адрес (в публикации), безсилие — бессилие, биллиард — бильярд, возжи — вожжи, галлерея — галерея, гостинница — гостиница, джентельмен — джентльмен, извощик — извозчик, Колонтай (фамилия) — Коллонтай, коми-вояжер — коммивояжер, корридор — коридор, Ница (город) — Ницца, околодочный — околоточный, Оссинский (фамилия) — Осинский, поддонки — подонки, прикащик — приказчик, проэкт — проект, рассовая — расовая, Рысы (фамилия) — Рыссы, Толстова (фамилия писателя Л. Н. Толстого) — Толстого, цирульник — цирюльник, шуллер — шулер, эксплоатация — эксплуатация, Эмануил (имя) — Эммануил, Эссентуки (город) — Ессентуки, эфект — эффект.
В транскрипции сохранены авторские формулировки прямой речи, авторское написание имен: Соничка, Женичка, Ильюша и ряда других, а также союзное слово «али» (или) и предлог «пред» (перед), которые характерны для манеры письма Л. Ф. Волькенштейна.
Много людей способствовали тому, что публикация воспоминаний Л. Ф. Волькенштейна стала реальностью.
Дети, внуки и правнуки сохранили рукописные тетради воспоминаний. Врач Пьер Волькенштейн, правнук Л. Ф. Волькенштейна, однажды решил заглянуть в магазин русских книг в Париже Les Éditeurs Réunis в поисках кого-то, кто мог бы их прочесть. По воле случая в тот момент я находилась там же, и мне повезло познакомиться с этим историческим документом и открыть через него огромный пласт истории. В ней личные и семейные достижения и трагедии тесно связаны с глобальными, национальными и локальными событиями, политическими и идеологическими факторами, войнами и вооруженными конфликтами.
Пьер Волькенштейн горячо поддержал идею публикации воспоминаний своего прадеда. Его участие не ограничилось лишь одобрением. Мы долго обсуждали с ним историю семьи Волькенштейн, детали их родственных связей, факты, обнаруженные в архивах, а также способы отыскать недостающие сведения. Чтобы доказать документальную ценность воспоминаний Волькенштейна, было важно уточнить имена, события и факты, которые он упоминает. Несколько моих поездок в архивы в Ростов-на-Дону, Санкт-Петербург и Москву позволили продвинуться в этом направлении. Пьер Волькенштейн без тени сомнения нес расходы на получение оцифрованных копий документов, казавшихся важными для работы, но которые я не успела посмотреть.
Вероятно, следует благодарить самого Льва Волькенштейна за то, что его воспоминания привели меня в Ростов-на-Дону и познакомили с этим городом и с богатой и драматичной историей территорий юго-запада России, к которым он относится. Елена Сердюкова, историк философии из Южного федерального университета (ЮФУ), очень помогла мне в бытовом отношении и в работе в Государственном архиве Ростовской области (ГАРО), а также познакомила с жизнью университета. Незабываемы прогулки по Ростову с философом Екатериной Шашловой из ЮФУ и знатоком ростовской истории Виталием Заболотиным. Без них, вероятно, я никогда бы не нашла старое еврейское кладбище и разные интересные уголки, скрытые от человека, незнакомого с городом. Ключевым звеном на моем пути в Ростов-на-Дону стали Мари, урожденная Лосская, и Франсуа Авриль, в радушном доме которых я познакомилась с Еленой Сердюковой. Я искренне благодарю Анну Маркову за неоценимую помощь в уточнении библиографических данных в Российской государственной библиотеке, а также за участие в подготовке к публикации писем и телеграмм Л. Ф. Волькенштейна к А. П. Чехову. Обсуждения с Жанной Артамоновой и Анной Лавреновой в отношении поиска архивных источников, необходимых для составления примечаний, дали мне несколько ценных идей. Благодарю также за консультацию Татьяну Костину и Андрея Ашихмина из Российского государственного исторического архива.
Благодарность адресована также сотрудникам Донской государственной публичной библиотеки за консультации, за работу по оцифровке исторических справочников и прессы и за предоставление к ним открытого доступа, что позволило не раз уточнить нужную информацию, не находясь в Ростове-на-Дону. Необходимо также выразить признательность участникам форума «Всероссийское генеалогическое древо» по Ростову-на-Дону и краеведческого онлайн-ресурса «Ростовский берег» по истории Донского края. Они помогают сориентироваться в поиске документов иногда по очень частным вопросам, ответы на которые нельзя найти в архивных и библиотечных каталогах. Важно отметить работу инициативной группы под руководством Юрия Анатольевича Домбровского и архивариуса Владимира Ракши по сохранению исторического наследия и метрических данных Ростовской еврейской общины. Маргарита Соколова, практику по сохранению архивного наследия которой мне посчастливилось курировать в центре имени Солженицына при YMCA-Press / Les Éditeurs Réunis в Париже, участвовала в поиске ряда статей в оцифрованных номерах газеты «Приазовский край». Отдельная благодарность специалисту по истории русской эмиграции Леониду Ливаку из Университета Торонто (Канада) за то, что он обратил мое внимание на оцифрованные архивные документы, касающиеся дочери Льва и Софьи Волькенштейн, Евгении, во Французском ведомстве по защите беженцев и лиц без гражданства (OFPRA). Наконец, были очень интересны и важны дискуссии с участниками семинара Жюльет Кадио по истории адвокатуры, судебной системы и права в Российской империи и СССР в Высшей школе социальных наук (Париж, Франция) и семинара по славянским исследованиям Марии Жуковой в Университете Констанца (Германия).
Я искренне благодарна редактору издательства «Новое литературное обозрение» Абраму Ильичу Рейтблату за советы по источникам при поиске сведений о ряде лиц, упомянутых в воспоминаниях, по комментированию некоторых эпизодов воспоминаний и в целом за глубоко заинтересованную редакторскую работу.
Благодарность же за неизменную безграничную поддержку от дорогих мне людей, друзей и моих родителей, Марины и Александра, я никогда не смогу выразить в полной мере.
Сегодня мне исполнилось 70 лет. Предел нормальной жизни человека. Последующие годы — годы доживания, когда каждый час надо быть готовым… Скучаю, остался без занятий. Революция погубила остаток моей жизни, когда я мог пожать плоды многолетних трудов, когда мог красиво прожить, быть полезным обществу, в котором жил, и помочь вырастить моих внучат. Не суждено! Примирился и доживаю, стараясь не ныть, не нагонять тоски на дорогих близких. Задумал кое-что записать. Отнюдь не мемуары, а кой-какие воспоминания без плана и без претензии на литературное достоинство. Прочтут мои дети. Внуки не прочтут. Увы, они не знают русского языка и, видимо, перестанут быть русскими. Таковы условия их жизни, и это меня весьма огорчает. Почему мои дочери и их мужья не говорили с детьми по-русски — недоумеваю[41]. Пытаюсь обучить внука Дмитрия грамоте русской, но окружающая его жизнь убивает мои старания. А жаль. Он не познает красот русского языка. Он не прочтет Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова и многих других. Бессилен я изменить обучение внучат в русском духе, бессилен привить им любовь к России. Мой внук Андрей провел в России первые семь лет своей жизни, отлично владел языком, а в течение четырехлетнего проживания в Англии совершенно забыл русский говор. Причиняет мне это скорбь, а изменить ничего не могу. Проклятое бессилие!
Вспомнил 21 июня 1882 года. С дипломом об окончании Санкт-Петербургского университета я вышел на Васильевский остров[42]. Я уже не студент, а кандидат университета[43], и мне стало страшно при мысли, где и как устроюсь, как сложится моя жизнь. У меня не было семьи, куда я мог отправиться, чтобы найти совет, приют, поддержку. Старушка-мать[44], одиноко жившая в Харькове и добывавшая средства к жизни непосильным трудом, не могла ни в чем мне помочь. Она меня плохо понимала, не владела русским языком. Мы подолгу не видались, жалели друг друга, но она, мой младший брат[45] и я не составляли «семьи». Мы жили врозь, и с юных лет брат и я пробивались собственным трудом. Наши старшие братья по отцу[46] хорошо к нам относились, и учиться мы начали с их помощью. Но брат-врач, Аким Филиппович, участник в турецкой войне[47], в молодые годы был парализован и хотя продолжал трудовую жизнь, но характер его стал мрачный, он не видел в жизни ничего отрадного. Жил он в Кишиневе, в городе мне чуждом, и этот брат ни в чем не мог быть мне полезным. Он сам нуждался в постоянном уходе, в поддержке и жил только благодаря энергии и любви его жены, женщины умной и деятельной[48]. Он дожил до глубокой старости.
Второй мой брат Эммануил в ту пору был без дела. Ему всегда, как говорится, не везло, и он жил помощью нашего старшего брата Иосифа Филипповича, человека большого ума и образования. Жизнь этого брата (самый старший в семье) была двоякая. Внешне блестящая. Он занимал на месте большое положение. Потомственный почетный гражданин[49], почетный мировой судья[50], губернский гласный земства[51], гласный думы[52], датский консул[53], староста еврейской общины[54] — всегда в местной жизни на виду, пользовался доверием и уважением населения. Одно время управлял Азовским банком[55], затем учредил местный купеческий банк[56] и в течение многих лет заведовал делами Российского транспортного и страхового общества[57]. В семье был несчастлив. Жена его[58], строптивая, некультурная женщина, создала дома ад. Не думали, что она психически больна, но окончила она печально. Более года была в психиатрической лечебнице. Затем ее поместил у себя брат ее, врач в Одессе, где она в припадке безумия повесилась и подожглась, обманув бдительность смотревшей за ней сиделки. У Иосифа Филипповича было десять детей[59], и на некоторых из них отозвались недуги матери. В доме этого брата я не мог найти приют и семью.
Будучи на третьем курсе, я полюбил молоденькую Соничку Лион и, пользуясь взаимностью, стал женихом. Семья Лион была большая[60]. Отец умер. Братья и сестры моей невесты не сочувствовали нашему браку по совершенно неизвестной мне причине. Соничка была младшею в семье, старшие сестры не были замужем. Старшие братья были женаты. Средств в семье не было. Отношение ко мне было таково: сестра Сонички Анна, познакомившись со мной, нашла нужным сказать:
— Я тоже, как и моя семья, против вашего брака на моей сестре.
Таким образом, семья моей невесты стала мне чужой. Не могу не упомянуть, что после моего брака все члены семьи Лион пользовались моим широким гостеприимством, а некоторые из них и материальною помощью. Мать моей Сонички, добрая старушка, отнеслась ко мне сердечно.
Итак, надо было строить не только свою личную жизнь, но и позаботиться о юной любимой девушке. (Историю моего жениховства и женитьбы изложу отдельно.) Из Петербурга решил поехать повидать мою невесту. Познакомились мы близко и полюбились в Вене, а спустя год Лионы переехали из Кишинева в Одессу. Соничка Лион — изящная, худенькая девица — встретила меня на одесском вокзале и ужаснулась, увидев своего жениха. В те годы ехали в Одессу четверо суток. Ехали третьим классом, лето жаркое, костюм и обувь затасканные — Аркашка из «Леса» Островского[61]. Остановился в дешевой меблирашке и явился в неполюбившую меня семью Лион. Кое-как привел в порядок мой туалет. Когда моя Соничка спросила: «А где твой багаж?», я гордо показал на плед, в котором лежало немного белья и другой костюм. Но, видимо, Фемида уже взяла меня под свое покровительство. Как-то будущая моя теща рассказала мне, как многие обидели (денежно) их семью, воспользовавшись смертью ее мужа, и указала на один случай явного хищения со стороны «доброго знакомого» Л. Я загорелся, взял доверенность, поехал в Кишинев, грозно налетел на Л., указал на оставшиеся письма и… мы закончили расчеты. Получил 7500 рублей для тещи, которая любезно дала мне гонорар — 500 рублей. Купил белье, платье, обувь, дорожный сундук, и еще осталась изрядная сумма, ибо я привез с собой 160 рублей. Настроение мое улучшилось: маленький капитал обеспечивал меня на первое время, а главное — отношение семьи Лион стало несколько теплее благодаря моему веселому характеру и общительности. Погостив месяц, я поехал в Ростов отбывать воинскую повинность[62] и решить, где поселиться и к чему приспособиться. Брат Иосиф Филиппович принял меня любезно и посоветовал «послужить в суде». Ему казалось, что ничего другого не могу сделать. Он совершенно не предполагал, что я могу заняться адвокатурой. Меня тоже тянуло в суд на службу.
Явка по отбытию воинской повинности нанесла первый удар моему человеческому достоинству. По существовавшему закону, еврей должен был служить только в пехоте, быть нижним чином и даже не выслужить чин унтер-офицера[63], обычно получаемый едва грамотными солдатами, более толковыми. Я этого не знал, не чувствовал своего еврейства до этого случая. Юдофобия еще не расцвела. У нас на юге совершенно ее не было, а среда, в которой прошли мои годы в Таганрогской гимназии и в Петербургском университете, никогда не давала мне знать, что я бесправен[64]. Таковы еще были конец [18]70‑х и начало [18]80‑х годов. Семьи моих старших братьев совершенно ассимилировались с русским населением, а с ними и мы, младшие, по языку, по нашему мировоззрению и даже внешностью отошли от еврейства. Мы были привязаны к еврейскому народу, к его истории невидимыми нитями, но считали себя русскими гражданами[65]. Мой дядя[66] был служивым человеком в государственно-общественном учреждении. Мой отец хорошо знал русский язык, служил на сахарном заводе и дал сыновьям образование. Брат-врач[67] получил потомственное дворянство[68], старший брат[69] — потомственное почетное гражданство. И вдруг я — не могу дослужиться до унтер-офицера, мне нельзя служить в артиллерии, куда думал обратиться. Я какой-то парий, могу унизить службу, мне не доверяют… Я твердо решил не служить, и, к счастью, на предварительном осмотре врач (Волкович — городской врач) нашел у меня растяжение вен на левой ноге, освобождающее от военной службы[70]. И я избег неприятностей.
Окружного суда в те годы не было в Ростове. Дела судебные вершились в Таганроге[71]. 16 августа 1882 года[72] поехал в Таганрог с документами и готовым прошением о приеме меня на службу по судебному ведомству. С волнением вошел в суд. До того я никогда не был в суде. Пожилой швейцар, видя мою нерешительность, спросил, к кому имею потребность. Так и сказал: «К кому имеете потребность?» Объяснил ему. Он посоветовал обратиться к секретарю, Тихону Ивановичу Тихонову, и указал, куда пройти.
Робко я вошел в кабинет, где нашел молодого человека с открытым, здоровым, веселым лицом, который громким голосом спросил:
— Чем могу?
Рассказал ему. Он прелюбезно усадил меня, расспросил, откуда я и прочее.
— Ну что ж, валяйте в суд, чинодралом будете. Сейчас доложу! Председателя у нас пока нет, ожидаем нового. Заменяет товарищ председателя Дмитрий Петрович Война. На вид мужчина строгий, а душой предобрый.
Повел, доложил и ввел меня в большой кабинет, где за письменным столом сидел представительный человек. По существовавшей тогда моде, усы и подбородок бриты, золотые очки, большая красивая голова, густые, слегка вьющиеся волосы с проседью, движения уверенные, голос ясный.
Представился.
— Что угодно?
Объяснил.
— Документы в порядке?
— Кажется.
— Какое отделение предпочитаете?
— Не знаю.
Взял прошение, прочел и посмотрел диплом.
— Да-с! — посмотрев на меня, зычно произнес. — А значит, собственно, хотите служить?
Объяснил, что чувствую призвание к труду судьи. Вижу, что-то мнется мой грозный судья. Наконец, конфузливо говорит:
— Вы — еврей, и скажу вам, что не следует вам поступать на службу. Зачислить могу вас, но дальше кандидата не пойдете[73].
— Почему? — взволнованно спрашиваю. — Есть же следователи и судьи-евреи?
— Да, — отвечает, — были. Но теперь получен нехороший,
Я откланялся и вышел, донельзя удрученный и возмущенный. Учиться двенадцать лет, пройти высшую школу и попасть в «парии» только потому, что я еврей, было безмерно тяжело, и особенно потому, что все это произошло для меня совершенно неожиданно. Я был унижен, мое человеческое достоинство было оскорблено, но помню, что не растерялся и даже мысленно скоро успокоился: оскорблен-де не лично, страдаю за какие-то неизвестные грехи народа, к которому принадлежу… В политике тогдашнего правительства я плохо разбирался. Что начал творить Александр III под руководством Победоносцева, не знал[74]…
Хотел уходить из суда, но подумал, что неловко не попрощаться с секретарем. Зашел к нему. Посмотрел он на мое раскрасневшееся лицо, на громоздкие бумаги в руках и сообразил, что произошло неладное.
— Не приняты?
Ответил с деланой улыбкой.
— Почему?
— Не могу сказать — государственная тайна.
— Бумаги не в порядке? Покажите.
Развернул, прочел…
— Да, я слыхал, что евреи ограничиваются. Не допустили одного к экзамену на нотариуса[75]. Когда уезжаете? Куда вы теперь пойдете? — спрашивает.
Стал просить меня к себе пообедать и поболтать до вечернего поезда. Я пошел посмотреть хорошо знакомый мне город, а к двум часам возвратился в суд к новому приятелю и с ним отправился обедать. По дороге он рассказал о своем житье-бытье. Вся его жизнь происходит спокойно. Он решил остаться на службе, знал, что «умрет членом суда», но ни на что большее не посягает, ибо не имеет «нужных данных», чтобы сделать карьеру. Он из купеческой среды, обладает небольшими средствами и жизнью доволен. Пообедали, наговорились, он меня очень подбодрил, уверял, что я — прирожденный адвокат и прочее. За обедом выпили, перешли незаметно на «ты» — такова была тогдашняя жизнь — и расстались приятелями.
— Возьмешь дело — айда ко мне. Я тебе дам из архива законченные дела этого рода, и ты научишься, как разобраться и как вести дела.
Это предложение было мною использовано впоследствии.
Рассказал брату о неудаче со службой и сообщил о решении остаться в Ростове, ибо некуда податься, и заняться адвокатурой. Брат посоветовал обратиться к присяжному поверенному А. В. Самуильсону, которого я посетил. Жил он в хорошем особняке, уютно обставленном. Господин Самуильсон объяснил мне, что зачислит меня в помощники[76] охотно, но что у него нет для меня работы, почему платить мне жалованье не может, и что другие присяжные поверенные тоже обходятся без помощников, которых в Ростове нет. Письмоводители делают все необходимое для подготовки дел, а в заседаниях выступают всегда сами присяжные поверенные. Но если я буду заменять его и других присяжных поверенных в защитах по делам уголовным «по назначению», то я смогу выработать во время сессий приличный гонорар, так как «казенные защиты» для всех адвокатов тяжкая повинность[77]. Он просил меня заходить к нему, обещал помогать советами и указаниями, и мы расстались.
Через две недели я уже был помощником присяжного поверенного. Обзавелся фраком, портфелем и дверной дощечкой, нанял две комнаты за 15 рублей в месяц у вдовы Данцигер[78]. Усиленно изучал уставы судопроизводства[79]. Зашел в съезд мировых судей посмотреть и послушать, как вершатся дела, побывал у одного из мировых судей, который оказался вздорным, шумливым и злым. Как я сказал, окружного суда в Ростове не было, почему местная адвокатура лишена была возможности встречаться и общаться в суде. Поездки в Таганрог и торопливая необходимость освободиться к поезду, сделав в суде возможно больше необходимых справок по делам, не могли заменить общения адвокатов в своем суде. Захаживали присяжные поверенные в съезд редко. Всего в том году было в Ростове шесть присяжных поверенных, три частных поверенных[80] при окружном суде, несколько мелких ходатаев по мировым учреждениям и четыре присяжных стряпчих[81] Таганрогского коммерческого суда[82]. Я один помощник. В 1916 году было шестьдесят два присяжных поверенных, сто тридцать помощников и много частных поверенных при съезде[83].
Я познакомился с присяжным поверенным Германом Акимовичем Фронштейном, который произвел на меня большое впечатление своею серьезностью, умением обстоятельно разъяснять всякого рода юридические премудрости, задушевностью и скромностью. Он имел заслуженное имя лучшего цивилиста среди ростово-таганрогских адвокатов и большую практику. Часто такое положение ставит адвоката на ходули, но Герман Акимович был очень скромен. Жена Г. А. Фронштейна[84] была владелицей единственного большого книжного магазина и библиотеки для чтения[85], куда я часто забегал почитать газеты и повидать Германа Акимовича, беседы с которым я очень ценил.
Звонок.
— Пришел человек до вас, — сообщила босая прислужница вдовы Данцигер, развешивая мокрое белье на стеклянной террасе, ведущей в мои апартаменты.
— Венгеров, — отрекомендовался пришедший. — Может, знаете, на новом базаре[86] железная лавка, торгую старым железом и ломом. Меня мировой посадил в тюрьму, так я подал на съезд[87] и хочу вас
Памятуя наставления Германа Акимовича, я ответил, что должен познакомиться с делом и тогда смогу сказать, приму ли защиту. Было утро, и мы пошли в съезд. Секретарь Е. О. Робук, впоследствии известный частный поверенный, принял меня любезно и дал прочесть дело. Судья признал Венгерова виновным в покупке краденого «в виде ремесла»[88], почему приговорил к трехмесячному тюремному заключению. Отзыв Венгерова в съезд показался мне слабым, но принять защиту, не посоветовавшись с патроном или с Германом Акимовичем, не рискнул. Условился с Венгеровым, чтобы он пришел на следующий день. После обеда пошел к патрону[89], которого дома не застал, и в волнении побежал к Герману Акимовичу. Выслушал он меня, мило улыбнулся и объяснил, что защиту взять можно и чтобы я постарался доказать, что нет данных для признания «ремесла», ибо Венгеров до сего хотя и привлекался, но не был осужден. Узнав, что защита через четыре дня, Герман Акимович сказал, что придет послушать. Я много волновался, три дня читал статьи устава, обдумывал речь, пытался написать речь, но ничего путного не получалось. Пробовал говорить перед зеркалом — выходило еще хуже. Трусил, был несчастен и одинок. К патрону не пошел, полагая, что после беседы с Германом Акимовичем о защите неловко беспокоить еще и патрона. С Венгеровым условился, получил 25 рублей. По делу он сообщил:
— Ну, купил старую поломанную железную кровать и казан. Так что ж, на них написано, что они краденые?..
Накануне «судного дня» спал плохо, встал рано, брился до остервенения, мучился с туго накрахмаленным воротником сорочки. Утешил меня фрак, недурно сшитый… Пошел в съезд, предупрежденный, что заседание открывается ровно в девять утра. Зашел к секретарю и спросил, должен ли я представиться председателю.
— Что ж, хорошо, пойду спрошу.
— Пожалуйте, — позвал меня секретарь.
В совещательной комнате сидели председатель, двое судей и товарищ прокурора. Председателя узнал по чрезвычайно представительной внешности и потому, что он сидел на видном месте за столом. Я отчеканил:
— Честь имею представиться вашему превосходительству.
Любезно протянув мне руку, он спросил:
— Иосиф Филиппович ваш родственник?
— Мой брат.
Поговорили немного. Я представился судьям и товарищу прокурора. Мне казалось, что судьи как-то критически меня оглядывали. Потом уже я понял, что мое «представление» в их глазах было «смешной выходкой».
— Мы сначала заслушаем дела арестантские, а потом ваше, — сказал председатель.
И я откланялся.
В десять пришел Герман Акимович, и я ему поведал, как представлялся. Он меня познакомил с составом съезда: председатель А. М. Баташев — местный богатый купец, человек неглупый, но взбалмошный, а судьи — прихвостни Баташева и на выборах совершенно зависимы от него, ибо предводитель дворянства Садомцев — ближайший друг Баташева, и оба они управляют городом и уездом, так как богаты и имеют связи в столице. Баташев получил образование.
— Ваше дело, — позвал пристав.
Сжалось сердце, но я не растерялся и чувствовал, что волнение не мешает мне слушать судебное следствие и что не теряю мысли.
— Что вы скажете в защиту? — обратился ко мне председатель.
К удивлению моему, я заговорил плавно, подавил волнение, но говорил совершенно не то, что приготовил. Судьи, никогда не слышавшие помощника, слушали внимательно. А когда я в речи сказал:
— Что же, собственно, купил Венгеров? Дамские кружева или предметы не своей торговли? Быть может, покупал ночью из-под полы, или вместо рублей уплатил копейки, или же продавец был известный вор? — председатель одобрительно улыбнулся, как мне показалось, и тут уж я залился, создав себе материал для защиты. Окончил, как мне казалось, трогательным призывом не карать Венгерова. Судьи ушли совещаться, а я не без робости подошел к Герману Акимовичу.
— По совести скажу вам, никогда не думал, чтобы вы могли в первый раз так хорошо и обстоятельно изложить все доводы защиты. Поздравляю вас и уверен, что съезд посчитается с вашей защитой.
Я был счастлив. Звонок. Снова сжалось сердце.
— По указу… приговор мирового судьи отменить, признав Хаима Венгерова по суду оправданным.
Я поклонился суду и будто совершенно спокойно ушел. Впоследствии узнал, что судьи настаивали на штрафе, но председатель сказал:
— Надо поддержать молодого адвоката, первая защита. Венгеров от нас не уйдет.
Начал практиковать. Появились дела в мировых учреждениях, которые недурно оплачивались. Город был богат, население зажиточное, и обычно я получал не менее 25 рублей за выход к мировому али в съезд. В конце октября была назначена сессия окружного суда. Недели за две до начала Герман Акимович вручил мне четыре ордера на защиты, так называемые «казенные».
— Для меня, — он сказал, — эта повинность — сущее наказание, и если вы меня избавите от нее, то буду вам признателен.
Герман Акимович предложил мне плату, но я отказался, и он настоял, чтобы я взял гонорар книгами. Дома у себя застал уже посылку Германа Акимовича с нужными юридическими книгами. Зашел к моему патрону, и он мне передал три ордера на защиты. Хотя я уже несколько привык выступать в мировых учреждениях, но защита по делам с присяжными меня взволновала[90]. Должен упомянуть, что мой патрон, как оказалось, совершенно не занимался адвокатурой, исключительно предавшись карточной игре. Изредка его приглашали по делам уголовным, но гражданских дел у него почти не было. Я убедился, что мои визиты его беспокоят, ибо не было общих интересов, и мы понемногу расставались[91]. В этот раз, когда он мне передал ордера, дал мне указания, как познакомиться с делами и прочее, предложив быть у него пред защитой.
Приехала канцелярия суда, и я занялся внимательным изучением дел. Все было для меня ново и интересно, хотя дела были маловажные. Кражи, нанесение тяжкой раны (в действительности в общей драке). Дела Германа Акимовича слушались в первый день сессии. Председательствовал прекрасный судья Мейер, который принял меня очень любезно и даже дал некоторые указания, необходимые для защиты.
Наступил первый боевой для меня день. Дела знал хорошо, но подготовить речи не мог. План был, а как выполню, что скажу, не знал и сильно волновался. Готовил отдельные фразы, думал, как начать защиту и чем закончить, но из всех этих попыток ничего толкового не выходило, и я впадал в отчаяние. Мне думалось, что вести дела уголовные не смогу и буду, как Герман Акимович, вести дела гражданские.
26 октября 1882 года впервые пришел на защиту в окружной суд (временное отделение) с присяжными[92]. Вся обстановка суда была торжественна. Все действия председателя были строго продуманы, объяснения ясны, заседание велось спокойно, соблюдая малейшие требования устава. Я чувствовал себя хорошо, был бодр, волнение приятное, дела знал, по содержанию не сложные и не требовали опыта в ведении судебного следствия. Выступления в мировых учреждениях, несомненно, дали некоторый опыт. К большому моему удивлению, мои четыре речи произнесены были плавно, с некоторым подъемом, и доводы в пользу оправдания, видимо, были убедительны, ибо по трем делам присяжные вынесли оправдательный вердикт, а по четвертому делу отвергли «вооруженную кражу», признали простую и дали снисхождение[93]. Мейер поздравил меня с успехом, похвалил мою «манеру вести защиту» и сказал:
— Относитесь всегда серьезно к великому труду адвоката, учитесь, следите за жизнью, читайте возможно больше юристов-философов, творцов науки права, и вы займете видное положение.
В течение первой сессии я освоился с судом, спокойно вел следствие, старался не задавать лишних, обременительных вопросов и считался с мировоззрением присяжных — большею частью скромных городских обывателей и крестьян. Вскоре получил письмо от моего приятеля, секретаря суда. Он сообщал о больших похвалах по моему адресу судей, бывших в заседании окружного суда в Ростове.
— Говорил я тебе, — писал он, — что ты прирожденный адвокат, а ты боялся, сомневался. Сообщи, по чьим ордерам выступаешь, и я постараюсь, чтобы ты получил интересные дела.
Приглашал к себе в гости. «Пока ты еще не корифей — приезжай» — так закончил приятное письмо свидетель моего первого горя.
Практика моя увеличивалась, и я начинал думать о женитьбе. Разлука с любимой девушкой[94] удручала меня, а течение событий убедило, что нечего ожидать, ибо заработок неопределенный, но, по теории вероятия, прокормить себя и жену смогу. Моя будущая жена знала хорошо музыку (ученица Венской консерватории) и могла рассчитывать на уроки музыки.
Дела были, но в мировых. В конце ноября также была сессия. И Герман Акимович, и патрон дали ордера. Одно из дел представляло большой интерес. В публичном доме был убит и ограблен зажиточный азовский мещанин. Были преданы суду проститутка и слуга публичного дома, которого обычно именуют «вышибайло». Подсудимые показывали, что мещанин буйствовал, был пьян и что убит он был нечайно, когда его пытались усмирить. Покойный был большой силы человек, крупного сложения. Он вырвался из рук пытавшихся его связать, упал на мраморный умывальник и раскроил себе череп. У девицы нашли 200 рублей и кольцо убитого. Словом, типичное дело лупанария.
В те годы публичные дома помещались на окраинах городов, занимали определенную улицу «для удобства надзора за домами» местною властью. В большом Ростове с притоком приезжих по делам «домов терпимости» было десятка два-три. С увеличением населения город застраивался, и «эти дома» очутились в центре пригорода. Мирные обыватели, местное мещанство и их семьи, вынуждены были жить по соседству с разгулом и развратом. Но городское управление почему-то не считалось с этим, в сущности, вопиющим злом, и мне суждено было ударить в набат по этому поводу. Защищая проститутку, я наговорил много кислых слов по поводу этого узаконенного института[95] и коснулся равнодушия «отцов города» к местонахождению «домов». Я не защищал, а обвинял: обвинял общество, отдельных посетителей домов, словом, кипятился и был, надо полагать, довольно смешон. Но моя аудитория была восхищена. Вызванный врач-эксперт дал заключение в пользу защиты, и подсудимых оправдали. Последствия этого процесса оказались совершенно неожиданными.
В первое воскресенье в местной газетке[96] появился фельетон, посвященный моей речи и особенно той части, в которой я громил «отцов города». Последовала передовая статья по вопросу о необходимости переноса «домов» в другое место, и в статье приведены выдержки из моей речи. Обо мне заговорили, заинтересовались, и моя практика стала расти.
Городским головой в Ростове был популярный в России Андрей Матвеевич Байков, контрагент по эксплуатации Кавказских Минеральных Вод. А. М. Байков, правовед по образованию, аристократ, способный человек, ушел со службы из Министерства уделов[97] и занялся разными торгово-промышленными делами. Ростов требовал дельного человека для ведения городского хозяйства, ибо город рос и становился крупным торговым центром. Богатое ростовское купечество знало Байкова и просило его пойти в головы, определив значительное по тому времени жалованье[98]. А. М. Байков имел большие связи в Петербурге, держал себя независимо, был интересен во всех отношениях.
Помню хорошо, что 18 декабря 1883 года получил приглашение А. М. Байкова пожаловать к нему 20 декабря по делу в городскую управу[99]. Пошел, показал приглашение брату Иосифу Филипповичу, который объяснил мне, что знакомство с Байковым весьма интересно, но не мог мне объяснить, зачем я понадобился Байкову. Между прочим, брат сказал:
— Все, что сделано до сего в Ростове, сделано по инициативе Андрея Матвеевича. История роста Ростова-на-Дону — история А. М. Байкова.
— Значит, — сострил я, — ему город обязан прекрасным расположением публичных домов.
В назначенный час был в управе. Курьер доложил, и я был введен к громовержцу. Среднего роста, крепкого сложения, с умными большими серыми глазами и открытым лицом, А. М. Байков производил прекрасное впечатление, чему способствовало также его выдающееся положение и прирожденная любезность. Обыватели говорили: «На “ты” с великими мира сего, а удовлетворился должностью городского головы в стремлении создать большой торгово-промышленный центр».
Представился. Оглядел меня пытливо, видимо, остался доволен моею внешностью и любезно сказал:
— Не успели нас узнать, а уже выругали, хотя и по заслугам. Да, вопрос о публичных домах — вопрос больной. Товарищ председателя суда Мейер рассказал мне, как вы отчествовали городскую управу и думу, и, по его словам, вы хорошо познакомились с вопросом, почему предлагаю вам не отказать составить доклад, не только, конечно, о существующем положении, но осветить больной вопрос с возможным выходом, что и как надо сделать, как быть с собственниками недвижимых имений — содержателями «домов», установить, путем ли выкупа, или другого юридически законного института освободить «дома» и прочее. Ваш гонорар вы определите. С вашим братом Иосифом Филипповичем нахожусь в давнишней дружбе и буду рад, если и у вас окажется стремление к общественной деятельности. Я бы не хотел путем насилия выдворять дома и вмешивать администрацию.
Получив письмо на право «доступа в архив» и рекомендацию к полицмейстеру, откланялся. Занялся, обследовал вопрос, разработал довольно основательно право отчуждения и выкупа в связи с уничтожением «тупика», где расположены дома терпимости. Словом, сделал все нужное для доклада. Дал прочесть Герману Акимовичу и через две недели переслал Байкову при письме, в котором, между прочим, отказался от гонорара.
10 января 1884 года я поехал в Одессу жениться. 15 января поженились и 16 января уехали в Ростов. В Харькове остановились на сутки, чтобы заложить в банке приказчиков[100] серебряные свадебные подарки родных жены. Набралось на 225 рублей. Приехали в Ростов и поселились в моих невзрачных комнатушках у вдовы Данцигер. Еврейская кухмистерская[101] давала нам обед. Ясно, что я был труслив, боялся расширить жизнь, делать долги и рассчитывать на авось. Практика была, но мелкая. Все же мы начали с молодой женой подумывать о лучшей квартире, о собственной обстановке. Надо было непременно купить для жены рояль в рассрочку платежа. Прошел февраль, надвигалась весна. Надо было следовать клятве, надо было одевать молодую хорошенькую жену. Словом, забот было много.
3 марта (эти числа помню хорошо) я получил вновь приглашение к Байкову. Принял меня весьма любезно и сказал:
— Юрисконсультом городской управы состоит частный поверенный М. И. Макаров, человек с большими знаниями, служит давно. Человек он неприятный, мы не ладим, а в последнее время наши отношения совершенно испортились, и Макаров уходит из управы[102]. Для него эта служба не имеет значения, ему нужны гласные думы и близость к делам более серьезным. Предлагаю вам принять должность юрисконсульта, жалованье всего сто рублей в месяц и судебные издержки в вашу пользу. Говорят, этих издержек набирается в год не менее двух тысяч рублей.
Я оторопел от этого предложения и откровенно заявил, что не рискую занять такое положение, ибо мало знаю и могу на первой же консультации оскандалиться. Но Байков объяснил мне, что он и секретарь управы — юристы, хорошо знакомы с городскими делами, а мне нетрудно будет вести несложные дела по взысканиям и прочее, а время и желание знать научат. Он повел меня к секретарю Луковскому. Познакомились, поговорили о многом, и я по его настоянию тут же подал прошение о предоставлении мне службы. Взволнованный и счастливый побежал к жене. Положение мое изменялось основательно, но боязнь, что не справлюсь с делами, не покидала меня. Пошел к патрону и к Герману Акимовичу поделиться впечатлениями. Патрона не застал дома. Герман Акимович нашел, что я справлюсь с обычными городскими делами, а по более серьезным всегда приглашаются консультанты. Он поднес мне городовое положение[103], рекомендовал изучить оное основательно и особенно почитать подлинные решения Сената[104]. Так началась моя деятельность в более серьезных делах и на виду у местного общества.
Определенное жалованье в городской управе давало мне возможность подумать об устройстве квартиры и приобретении мебели, рояля. Но приходилось лезть в долги, а меня это пугало. Беспокойные мысли: а вдруг лишусь службы, не будет практики, чтобы оплатить содержание квартиры, прислуги, и я не знал, как быть. Тут-то и случился казус, нарушивший надолго мое хорошее настроение.
Ко мне на прием явились три лица. По наружному виду два еврея, а третий — тип мелкого чиновника. Внешность евреев была неприятная. Жирные, лоснящиеся физиономии, прически — так называемые кучерские. Заплывшие глазки, жирные пальцы, украшенные кольцами, платье зажиточных мещан. Не походили они ни на местных лавочников-евреев, ни на ремесленников. Третий отрекомендовался Завьяловым.
— К вам мы по серьезному делу с письмом от Николая Константиновича Попова, — и положил на стол объемистый пакет.
Н. К. Попов был в то время известным адвокатом в округе, жил в Таганроге. Содержание письма таково: «Не имею удовольствия доселе познакомиться с вами (следует льстивый отзыв о моей деятельности и радость о появлении молодежи…)». Затем он приглашает меня выступить с ним в Таганроге по делу супругов Гринберг[105]. «Дело, — пишет он, — выгодное, в чем убедитесь из прилагаемого производства». Предлагает мне 300 рублей за выход, 50 рублей за приезд на защиту и 25 рублей на проезд в Таганрог для составления прошения о вызове свидетелей и чтобы переговорить и познакомиться. А затем пишет: «…имеется в данном деле “но”, на мой взгляд, незначительное. Супруги Гринберг, вернее сказать, она, супруга, содержит в Таганроге известный публичный дом, именуемый издавна “домом графини Потоцкой[106]”. Полагаю, — писал Попов, — что мы, как и врачи, не вправе отказывать в помощи клиенту. Важно, чтобы само дело заслуживало защиты, а познакомившись с делом, вы увидите, что супруги Гринберг страдают, не совершив преступления. Их обвиняют в краже, явно придуманной».
Прочитав начало письма с удовлетворением, я к концу увял. Меня смутила защита таких людей, и я мысленно решил благодарить Попова за доверие, но не считал возможным защищать Гринбергов за плату. Я не разворачивал бумаг. Но мои посетители поняли по-своему мое молчание и колебание. Один из них хриплым голосом, акцентируя, сказал:
— Господин защитник, мы вас очень просим защищать Марию Павловну, как мы вас знаем, что вы защищали Дуньку Литовцевскую и вобче жилаем, чтобы вы были с господин Попов. Так он вам выдает, как говорил Завьялов, 300 рублей, то это не так, потому что мы желаем вас, мы, родные Марии Павловны, и даю вам еще 500 рублей, чтобы вы долго не думали, и кончайте.
А другой сродственничек с улыбочкой сказал, обращаясь как бы к первому:
— А мине вы забыли? Что я, чужой Марии Павловне и Григорию Климовичу или не могу приглашать господин защитник? Ну так для ровный счет накидываю ище 200 рублей, чтобы было тыща, потому если господин Попов берот 3000 рублей, то сам Бог велел дать вам не меньше 1000.
И, не ожидая моего ответа, компания вывалила 1075 рублей. В мозгу моем стали бороться два начала. Благородное говорит: «Не бери, гордо откажись, эти деньги добыты позорным способом». А неблагородное вразумительно нашептывало: «Не будь чудаком, на 1000 рублей оборудуешь многое тебе нужное, деньги большие, дело не твое, а Попова, который тебя и приглашает как помощника. Какими деньгами тебе платят — ты не можешь знать…» Отказаться от 1000 рублей (таких денег я и в руках не держал) у меня не хватило духа, но все же я не сразу пал и, взяв деньги, сказал:
— Даю вам записку в получении 1075 рублей, но так как с делом не знаком, то прошу вас быть у меня завтра, когда дам окончательный ответ. Если не приму дело, то возвращу деньги — так и напишу.
Твердо решив посовещаться с патроном и с Германом Акимовичем и поступить, как они скажут, успокоился, взял деньги, дал расписку и распрощался с компанией.
Пошел к патрону. Заспанный, хмурый патрон выслушал меня, сказал:
— Конечно, лучше защищать шкловского раввина[107] или церковного старосту, но если Гринберги невиновны, то откуда вы заключаете, что они не имеют денег на защиту помимо дома терпимости? Если вы будете доискиваться, какими деньгами вам платит клиент, то зайдете в тупик и должны будете оставить практику. Большинство преступлений совершаются из корысти, и, по вашей теории, растратчик, привлекающийся за кражу, платит вам крадеными деньгами и т. д. Попов приглашает вас. Если защита приемлема, то гонорар — дело второстепенное.
Выслушал другие доводы в том же духе, в сущности, малоубедительные и не совсем относящиеся к исключительному положению Гринбергов.
Герман Акимович, познакомившись с несложным обвинением, сказал:
— Если вы будете защищать Гринберга, то все ваши сомнения отпадают, ибо он действительно не причастен к предполагаемой краже у Бебетина[108] и привлечен без всякого основания только потому, что он — муж Марии Гринберг, живет с ней в одном доме, хотя совершенно отдельном от «публичного дома». Понимаю вашу «чистоплотность», но отказываться от защиты по такому поводу должно в случае несомненного вывода, что деньги на уплату гонорара добыты преступным путем. В данном деле кражи или растраты безусловно нет, и вас, видимо, смущает, что Гринберги вообще добывают деньги путем торговли «живым телом», но в обвинительный акт занесено, что Гринберг занимается торговлей лошадьми, почему допустимо, что 300 рублей, получаемые от него за защиту, добыты честным трудом. Пускаться в исследование, откуда взяли деньги родные Гринберг, дополнившие гонорар, бесцельно. Но если вам претит иметь дело с такого рода людьми, то откажитесь, ибо получаемый гонорар будет вас мучить.
Опять я остался с собственными мыслями и пришел к выводу, что начинающий адвокат должен быть материально обеспечен, дабы не кидаться от нужды на всякое дело. Внутренне сконфуженный, оставил деньги у себя и принял дело. Полученный мною «большой капитал» дал возможность поселиться в маленькой квартире, приобрести обстановку и зажить на новых основаниях «практикующего адвоката с будущим». Какая-то роковая случайность: первое дело, давшее мне некоторую известность, и первое дело, давшее большой гонорар, были получены из «домов терпимости». Моей молоденькой жене я не сказал, за какое дело получил много денег. Она совершенно не знала о существовании «веселых домов». Не хотел нарушить покой моей жены, а решил переварить самому создавшееся неприятное положение с предстоящей защитой.
Скотопромышленник Бебетин ежегодно приезжал в Таганрог на сентябрьскую скотную ярмарку и для других дел, связанных с торговлей скотом. Закончив свои торговые дела, Бебетин обычно являлся в публичный дом Гринберг «кутнуть». Отделив определенную сумму на «прокут», он остальные деньги заворачивал в платок и отдавал на сохранение «мамаше», как именовали Гринберг. В последний раз Бебетин дал на «прокут» 1000 рублей, а 8500 рублей на сохранение. Кутил Бебетин два дня. Пили, мотали деньги девицы, угощались «прихлебатели» Бебетина, музыка гремела — Бебетин веселился. Супруга Бебетина узнавала о дебошах мужа, но дома Бебетин жил скромно, как подобает зажиточному мещанину-полукупцу. В этот последний раз брат Бебетиной телеграфировал: «Вася закутил, беспременно приезжай, с ним большие деньги». Бебетина прикатила в Таганрог, с помощью брата разыскала дом Гринберг и рано утром грозно потребовала впустить их. Узнав, где пребывает веселившийся супруг, разъяренная супруга ворвалась в комнату, стащила спавшего громадного Бебетина с постели на пол и неистово вцепилась в него, нанося побои. Девица, разделявшая веселое похождение Бебетина, пыталась его защитить, но, как она мне показала: «Я кричу: “За что бьете?” — а она мне вдарила по морде и порвала кохту». Прибежала экономка, проснулись «барышни», оттащили жертву расправы жены. Бебетин с перепоя едва сообразил, где он находится и что произошло. Пришла Гринберг. «Где деньги? — завизжала Бебетина. — Ограбили, проклятущие, караул!» Гринберг позвала Бебетину и брата в отдельный дом, где, по словам Бебетиной, муж «поскуды» принес завернутые в платке 8500 рублей и еще дал 200 рублей. Бебетина потребовала еще денег, которые, по словам приказчика, должны были быть у хозяев, но Гринберги отказали. Забрав полупьяного мужа, Бебетина отправилась в полицейский участок, где заявила, что у ее мужа Гринберги украли более 300 рублей, и просила передать дело прокурору, если не возвратят денег. Пристав вызвал Марию Гринберг как хозяйку «заведения», и она, «чтобы не паскудиться с паршивой бабой», возвратила еще 800 рублей, которые пропил и прогулял ее муж. Бебетина ушла, но вскоре возвратилась и потребовала возвратить первое заявление и чтобы пристав объявил Гринберг об уплате еще 1000 рублей. Мария Гринберг была снова вызвана, но отказалась дать Бебетеной еще 1000 рублей, и дело о краже поступило к следователю.
Таково, в общем, содержание дела. Обвинительный акт был вручен Гринбергам. В ближайший понедельник истекал семидневный срок для вызова свидетелей[109], для чего я должен был поехать в воскресенье к Попову, чтобы составить совместно прошение и поговорить о защите. В субботу ко мне явился Завьялов, узнать, когда я поеду в Таганрог, и [сказать], что он за мной заедет, так как он тоже едет, ибо без него никто там дела не знает. И тут же пояснил, что всякие дела Гринбергов «по дому» и дела разные Гринбергов в Ростове ведет он.
— Я, видите ли, служил в полицейском управлении паспортистом, познакомился с Марьей Павловной. Дама она прекрасная, добрая, честная, а Григорий Климович — душа-человек. Они мне предложили заведовать у них паспортными и другими делами по дому. Скоро десять лет, как я с ними работаю и, слава создателю, живу безбедно, кормлю семью, сына в люди вывел и надеюсь обеспечить себе кусок хлеба на старость.
Чувство брезгливости к этому юрисконсульту уязвило меня самого. Завьялов — постоянный юрисконсульт публичного дома, а я — по особому делу… И вновь омрачилось довольство по поводу полученного большого гонорара. Сказал Завьялову, чтобы он не беспокоился, что сам приеду, а у господина Попова встретимся. Но на вокзале Завьялов, стоя у кассы в очереди, взял для меня билет во втором классе, а сам поехал в третьем.
С вокзала поехал к присяжному поверенному Попову. Прекрасный особняк с садом, хорошая приемная, где шумно встретил меня Николай Константинович — мужчина бравый, лет сорока, красивый, веселый, типичный русский интеллигент. Выше среднего роста, шатен, вьющиеся волосы, небольшая борода, умные серые глаза, чувственный рот, зычный голос, манера говорить с шуткой. Познакомились, обласкал, наговорил много любезностей…
— А что, Завьялов приехал с вами? Пойдемте в кабинет, там, должно быть, и Гришка. Познакомитесь с графом Потоцким. А графиня заболела.
Пошли в кабинет через гостиную. Комнаты прекрасно обставлены, уютненько приспособлены для хозяина-адвоката. В кабинете Завьялов и Гринберг. Гринберг — человек большого роста, отсутствие в лице признаков семита. Шевелюра с проседью, хорошо одет и, пока молчал, имел весьма приличный вид, но когда заговорил на плохом русском языке, кривя рот набок, то внешнее «приличие» исчезло.
Попов громко:
— Ваше сиятельство, рекомендую — ваш защитник, так как графиню я буду защищать. А с бордельным юрисконсультом, тайным советником Завьяловым вы уже знакомы.
Гринберг:
— Ей-богу, Николай Константинович, вам все смешки, а Мария Павловна и я страдаем и мучаемся. Что будет? Что будет?
Уселись и завели беседу о прошении, кого надо вызвать и прочее. Выяснилось, что Попов с делом еще не знаком, считает его пустяковым и уверен в оправдании.
— Ты, Гришка, — сказал Попов Гринбергу, — не тужи, а ежели и посидишь в тюрьме, то должен знать, что много великих людей там сидело.
— Ви о всем шутите, — ответил Гринберг, — только я человек маленький, и мне в тюрьме нечего делать, а вам большой конфуз будет, потому ви нам говорите — дело чепуха.
Надо было, по моему предложению, истребовать из участка первое прошение Бебетиной и вызвать писаря, составившего Бебетиной прошение. Решили, что я при участии Завьялова составлю прошение, которое дополнит и, если надобно, исправит Николай Константинович. Попов пригласил меня отобедать у него, а после обеда приедет Завьялов, и мы займемся. До обеда оставалось часа два, и я пошел к моему приятелю, секретарю суда. Рассказал и ему мои недоумения по делу Гринберг, и он также нашел, что дело ведет Попов и прочее. Доводы все те же.
За обедом у Попова познакомился с его красавицей женой Евгенией Антоновной — дама идейная, курсистка, рвалась к самостоятельной деятельности. Весело обедали, Попов много острил, поддержал и я компанию. После обеда я пошел в кабинет, а Николай Константинович пошел отдохнуть.
Вскоре пришел Завьялов, и мы засели за дело. Установили, кого надо вызвать в заседание суда и что необходимо истребовать представления полицейским приставом прошения Бебетиной. Но мы также выяснили необходимость расспросить подсудимую Гринберг о некоторых существенных обстоятельствах по делу. Завьялов поехал за ней, чтобы привезти ее. Пришел Николай Константинович, и я его познакомил с обстоятельствами дела. Стали ожидать и беседовать. Явился Завьялов с Гринбергом и объявил, что Мария Павловна (вся компания произносила это имя с особым уважением) больна, ехать не может и умоляет приехать к ней.
— Что ж, — сказал Попов, — поедем, Гриша угостит нас свеженькими девочками. Шучу!
Гринберги жили на другой улице, в отдельном доме, и лишь большие сады в задней своей части прилегали друг к другу, соединяя, когда нужно, общение через форточку.
Попов пошел к себе. Гринберг стал слезно просить меня поехать, так как я сказал Завьялову, что достаточно, если поедет Николай Константинович. Завьялов заметил, что Николай Константинович шутливо-небрежно относится к делу, что некоторые данные, быть может, важные для защиты, даст только Мария Павловна, если ей указать, что нужно выяснить, и что он надеется больше на меня. Гринберг насильно вложил в мой карман 100 рублей, и когда Николай Константинович возвратился в кабинет, то Гринберг стал просить меня поехать, ибо у жены его температура повышена и она не может выехать. Николай Константинович, оказывается, велел запрячь свой экипаж, а Завьялов и Гринберг предложили поехать вперед и ожидать нас. Я сказал Николаю Константиновичу, что вряд ли нам удобно ехать к мадам, но он (Попов) категорически заявил, что раз клиентка действительно больна и ее необходимо видеть, то мы обязаны к ней поехать. Надо было поехать, хотя визит был не из приятных. Покатили. Николай Константинович острил и сам зычно хохотал. Рядом с домом Гринбергов жил судебный следователь Логинов, производивший следствие, приятель Попова, и Попов серьезно сказал:
— Составим прошение, пошлем за Логиновым и устроим веселую вечеринку.
Приехали. Особняк обычный в той части города[110]. Вошли в гостиную, а в следующей комнате лежала Мария Павловна, куда нас проводили. Мария Павловна — женщина сорока пяти лет, очень сохранившаяся, представительная, красивая — лежала на диване и, несмотря на нездоровье, была тщательно одета и причесана. Нельзя было и подумать, что эта дама — торговка живым товаром и что сама она выросла у матери в доме терпимости в Харькове и продолжила семейную[111] деятельность по выходе замуж самостоятельно в филиальном отделении в Таганроге. За наружность и за манеру держаться гордо, с достоинством ее и прозвали «графиней Потоцкой». По-русски Мария Павловна говорила хорошо, привыкла, видимо, общаться с людьми и поддерживать разговор. Николай Константинович забалагурил по поводу дела. Мария Павловна сказала ему внушительно:
— Жаль, что не вы вместо меня сядете в тюрьму, если меня присудят.
Беседа по делу дала новый материал для защиты, и через час я и Завьялов составили прошение в суд. К нам наведывался Попов, давал свои указания, и прошение было готово. Тут для меня, малоопытного, возник вопрос по поводу Завьялова, которого мы просили вызвать в качестве свидетеля, а он совещался с нами, давал указания и прочее. Но Николай Константинович пояснил:
— Мы Завьялову не давали указаний, мы его не подговаривали, а он нам сообщил данные по делу, и такие отношения к свидетелю не нарушают адвокатской этики!
Когда я хотел откланяться, Мария Павловна запротестовала:
— Как же без чаю! Не брезгуйте нами, очень прошу в столовую, хоть я больна, но посижу с вами.
Попов:
— Пойду пить чай и винца выпью, если Дашенька подаст.
Мария Павловна, обращаясь ко мне, сказала:
— Знаю Николая Константиновича лет двадцать, когда он еще студентом был в Харькове, и всегда все ему было смешно, и жизнь для него шутка. Для меня мое дело — большое горе, и, если меня осудят, я не выдержу, погибну….
Гринберг:
— Я тибе прошу, не рви мне сердце. Надеюсь на Бога, что Он не накажет нас. Ми же ничего не сделали худое.
Смотрел на этих людей, на их искреннее горе и уязвленное самолюбие. Они считали себя людьми приличными, далекими от преступления, и было ясно, что занятие свое они причисляют к отрасли торговой деятельности, дорожат «своей фирмой» и общественным мнением.
— У меня, — сказала Мария Павловна, — бывают хорошие люди, доверяют мне на хранение ценные документы и деньги, и никогда не пропала у меня чужая нитка. И вдруг я — воровка, украла 1000 рублей. Разве я думала, что может разыграться такая беда!
И слезы безудержно полились из красивых глаз. Успокоил ее, сказав, что Николай Константинович — адвокат с большим именем, уверен в оправдании, почему не следует преждевременно тревожиться.
Пошли в столовую, где уже выпивали Николай Константинович, Гринберг, Завьялов и прислуживала миловидная бойкая молодая женщина. Это и была экономка дома Дашенька. Николай Константинович, указывая на Дашеньку, сказал:
— Влюблен я в эту стервушу, но не встречаю взаимности.
Дашенька кокетливо:
— Да вы женатый, как же я могу вас полюбить?
— В том-то и дело, — пояснил Николай Константинович, — что, если полюбишь холостого, а он тебе изменит и женится на другой, — страдать будешь. А я не изменю, потому что не могу жениться. Тебе спокойно будет. А обещала полюбить, когда я тебя защищал, и обманула.
И Николай Константинович рассказал мне, что Дашенька два года тому назад стреляла в чиновника местного казначейства, с которым сожительствовала.
— Да-с, дама с темпераментом, опасная, — закончил Николай Константинович, — а не отстояла Бебетина, когда супруга накладывала ему.
Мне стало ясно, почему Николай Константинович особенно близок к «сему дому». Я скоро откланялся, так как до отхода поезда оставалось немного времени, и в экипаже Николая Константиновича поехал на вокзал. Подремывая в дороге, перебирал события дня, и вновь чувство грусти охватило меня. Из-за денег полез в грязь, и приходится не только защищать Гринбергов, но [и] интимно знакомиться с подонками, слушать пошлые шутки Николая Константиновича в «этом обществе». Не хватило у меня характера не ехать к Гринбергам, отказаться…
Через два месяца слушалось дело. Мое первое выступление в Таганроге.
Пришел в суд. Около подъезда стояли щегольские выезды, в коридоре суда толпилась странная публика: содержатели других «домов», девицы, прикосновенные лица к «домам», словом, «общество». Собрались местные адвокаты посмотреть на «графов Потоцких» и на девочек. В зале суда было шумно. Большие портреты царей Александра I, II и III придавали залу большую торжественность. Небольшой зал был красиво и уютно отделан.
Началось дело. Присяжные заседатели — все местные, таганрогские, крестьян не было. Опросили подсудимых, прочли обвинительный акт и ввели свидетелей. Бебетин — громадный, нескладный, сильно сконфуженный, лицо потное, потерял от волнения голос, шипит. Супружница Бебетина — длинное тощее существо, крепко сжатые губы, злючие глаза, одета в черное. Братец ее, на вид бойкий мещанин, лицо бесцветное, разглядывает все окружающее с любопытством. Дашенька в хорошо сшитом платье, кокетливо причесанная (тогда мещанки, жены, дочери мелких купцов, прислуга не носили шляпок, а накрывали голову платками, косынками, кружевами) стреляла глазками, улыбалась, нашла, должно быть, многих знакомых в зале. Свидетельницы — девицы тоже нарядно одетые, держали себя скромно, подавленные обстановкой суда, видом судей в мундирах и в судейских цепях. Завьялов в праздничном одеянии и еще какие-то личности. Председательствовал только назначенный товарищ председателя Егоров Н. М.[112] — молодой аристократ, воспитан как сирота тетками, почему далек от «домов терпимости» и прочего.
Опросили свидетелей, привели к присяге, исключив Бебетиных[113]. Начался допрос. Несчастный Бебетин, совершенно сконфуженный, едва отвечал на вопросы, ничего не помнил путем, но твердил, что «не хватило денег». Супружница скрипучим голосом рассказала, как «заманили» ее выпившего мужа в западню и обокрали:
— Спужались она, и ейный муж отдал 800, а подсчитали выручку и расходы по делу, то видно, что украли еще 1000 рублей.
По мере допроса первых свидетелей обвинение расшатывалось. Бебетины не могли в точности указать, сколько денег было при Бебетине. Явилась Дашенька и развязно начала свое показание:
— Приезжает Бебетин на взводе.
Председатель:
— На чем он приехал?
Член суда Кандейкин, видимо, поясняет председательствующему, и он, несколько конфузливо:
— Продолжайте!
— Входит в залу, — продолжает Дашенька, — и говорит мне: «Зови мамашу».
Председатель:
— Чью мамашу?
Снова Кандейкин поясняет, нагнувшись к председательскому уху. Сконфуженно председатель машет рукой:
— Продолжайте, продолжайте же.
Дашенька:
— Пока побежали за мамашей, за Марьей Павловной, значит, Бебетин кричит мне: «Гони девок в зал, туды твою мать».
— Позвольте! — завопил председатель. — Прошу так не выражаться! Не забывайте, что вы в суде, что вы — женщина!
Дашенька обиженно:
— Я вовсе
— Если вы девица, то тем более обязаны говорить и показывать прилично, — пояснил молодой председатель.
Недоумение вызвал счет за съеденное и выпитое Бебетиным и компанией во время кутежа.
— 159 бутылочек лимонаду? — удивился товарищ прокурора.
— А что же? — пояснила Дашенька. — Один Прохорыч выпил за две ночи и день не менее 75 бутылочек. Время жаркое было, ну, они в ведро наложат лед и в ведро выльют бутылок 30 лимонаду, и выпивает себе.
— А кто это, Прохорыч?
— Да дежурный наш всегдашний, городовой, человек огромадного роста.
В счет записаны 80 порций котлет, 40 бутылок водки и все остальное в таких же пропорциях. Улыбались присяжные, посмеивалась публика. В зале становилось весело. Бебетин неистово потел, супружница смотрела зверем. Пришла девица, проводившая время с Бебетиным:
— Что я знаю? Я с ими занималась (пальцем в Бебетина), и они кутили крепко. Все пили, музыка играла, барышни наши угощались, танцевали, а на утро приходит она (пальцем в Бебетину) и сейчас начинает лошматить своего мужа. Тут я спужалась крепко и кричу ей: «За что бьете?», а она меня как вдарит раз-другой по морде и кохту порвала.
И девица, вспомнив обиду и «кохту», заплакала. Явился свидетель — угрюмый, невзрачного вида молодой еврей, в дымчатом пенсне, одет с претензией на шик.
— Что вам известно по делу?
— В заведении Марьи Павловны я — тапор.
— То есть как? Кто вы? — недоуменно спрашивает председатель.
— Я у них на рояли танцы играю, — пояснил «тапор».
Величествен был Завьялов:
— Марья Павловна украла! Кто же может этому поверить! Да она ежегодно раздает на дела благотворительности тысячу рублей. Ей-богу! Ну, скажем, спектакль в театре в пользу детских приютов имени императрицы[114] или там чего другого. Приходит околоточный — и без разговору на 100 рублей билетов даст. А подписки всякие, то на одно, то на другое — меньше сотни не дает.
Товарищ прокурора:
— Да вы почему все это знаете?
— Больше десяти лет при них состою по делам административным.
Хохот в зале. Звонок председателя, призыв к тишине. Прошли показания нескольких девиц. Показания бесцветные, но девицы не произвели впечатление «загнанных жертв». Все они «бывалые», прошли школу «пансионов без древних языков»[115] и стойко защищали Марию Павловну. Одна закончила показание так:
— Живу скоро четыре года у Марии Павловны и этого самого Бебетина каждый год вижу. Такой же пьяный, скандальный, ругательный, и никогда у него копейки не пропало. И вдруг на тебе! Нажрал, напил, а мадам его захотела нажить и, чтобы не платить за фортеля мужа, придумала кражу. У нас часто скандалисты бывают: напьют, наедят, а потом кричат: «Кошелек стащили!» Ну, накостыляют ему шею и выгонют. А мадам Бебетина лучше придумала!
Закончили судебное следствие чтением заявления Бебетиной в полицейский участок. В заявлении сказано, что она требует 800 рублей, которые удержала Гринберг будто по счетам. По этому поводу Бебетина объяснила, что она неграмотная и в участке «что хотели, то писали», потому и пристав за «них», «кричал на меня и грозился, када я второй раз пришла искать наши деньги».
Перед речами перерыв. Оригинальная аудитория высыпала в коридор суда. Вертелась Дашенька, судейская молодежь обхаживала девиц. Веселились.
Попов ко мне:
— Не стоит больших речей произносить. Приговор оправдательный несомненен. Так как первым сидит Гришка, то, пожалуйста, говорите вы первым, а я дополню.
Речи. Товарищ прокурора запальчиво обрушился на обвиняемых, и не столько по поводу содеянного, а главным образом за «занятие». Он сыпал оскорбления, а председатель молчал. Попов записывал отдельные выражения обвинения.
— Не надо подбирать улики, — вопил обвинитель. — Если на этих торговцев живым товаром имеется лишь указание, то их надо без всякого снисхождения обвинить, ибо спаивать, развратить, обокрасть, ограбить — это их ремесло.
Мне нетрудно было ослабить впечатление речи обвинителя, и, как говорили слушавшие адвокаты, «от запальчивости товарища прокурора ваша (моя) речь много выиграла». Не буду приводить речь. Я был молод, горяч. Материал благодарный, в пользу Гринберга сказал все, что нужно было. Попов произнес прекрасную речь. Присяжные улыбались, когда Попов вышучивал «ужасы товарища прокурора», и казалось, что оправдание обеспечено. Последнее слово Гринберга произвело сильное впечатление, несмотря на «ломаный русский язык».
— Господин прокурор, — сказал Гринберг, — хочет уверять вам, что я могу обокрасть, ограбить, так что выходит, что меня надо уничтожать. Он очень ошибается. Я вот кто!
И Гринберг, расстегнув сюртук, показал на своем жилете целый иконостас медалей и Георгиевский крест. Зал притих.
— Я — тот самый Герш Гринберг, который при взятии Плевны[116] первый вошел на редут N. И я получил Георгия. Я был два раза контужен, лишился пальца на левой руке и остался в строю. Я унтер-офицер, верный слуга царю и Отечеству. И этот молодой человек (указывает на товарища прокурора) не может меня сконфузить. А что я женился на Марии Павловне, то я счастливый человик. Она честная, хорошая женщина и никого никогда не обидела. Я прячу мои отличия, потому что люди злые и могут меня оскорбить и оскорбить мои отличия, так я не сдержусь, и может быть несчастье. Я не вор, в дела дома моей жены не касаюсь, у меня свое дело, и для меня 1000 рублей не соблазняют. Бебетин наел, напил, накутил и не хотел платить, и еще заработать. Если надо обвинять, то сажайте меня в тюрьму, но не Марию Павловну.
Вот приблизительно его речь.
Мария Павловна не могла от волнения ничего толком сказать, а лишь выкрикивала: «Я не воровка».
Пред постановкой судом вопросов на разрешение присяжных я просил сделать перерыв, чтобы обсудить с подсудимыми некоторое предполагаемое ходатайство со стороны защиты. Попов удивился. Оставшись одни, я сказал, что не уверен в оправдании и что необходимо просить о постановке вопроса по признакам о растрате, ибо в действительности доверенные на сохранение деньги могут быть присвоены и растрачены, но не украдены[117]. Какое может быть «тайное похищение чужого имущества», когда это имущество находится у обвиняемого и передано ему потерпевшим? Привел и еще доводы. Суд, конечно, откажет в постановке вопроса, ибо ни в речах, ни на следствии об этом не говорили, и у нас будет бесспорный кассационный повод[118]. Разъяснил подсудимым, в чем дело. Попов только возразил:
— Ну, охота осложнять дело? Оправдание обеспечено.
Но я настоял. Так и сделали. Товарищ прокурора дал заключение об отказе в постановке вопроса, и суд отказал. Последовало небольшое заключение товарища председателя, и присяжные удалились в совещательную.
Через полчаса вышли. На вопрос о виновности Григория Гринберга ответили «Нет, не виновен», а Марию Павловну признали виновной в краже на сумму менее 300 рублей и заслуживающей снисхождения: три месяца тюрьмы. Истерика, глубокий обморок, вопль девиц в зале, сконфуженный Попов и полная уверенность всех сведущих лиц, что Сенат отменит приговор и прекратит данное производство. Этим заключением успокаивали Марию Павловну.
Я уехал, не видев больше Гринбергов. Дня через три ко мне явились Завьялов и молодой человек, отрекомендовавшийся мужем сестры Марии Павловны Гросманом[119]. Завьялов передал мне письмо Попова, в котором он пишет: «Убедительно прошу вас избавить меня от дела Гринбергов и довести его до конца. Я помогу вам, если понадобится, в составлении кассационной жалобы, но, черт их дери, надоели, оплакивают Марию Павловну, точно предстоит казнь, считают меня виновником обвинения, потому что считал дело пустым и несерьезно защищал», и т. д.
Содержание письма Завьялов определенно знал, а молодой человек спросил, что теперь делать. Объяснил, что необходимо прочесть протокол суда и получить приговор. Если окажется необходимым, то сделать замечания на протокол и составить жалобу. Завьялов спросил о вознаграждении, и я, набравшись смелости, определил за поездку в суд и составление жалобы 350 рублей, которые тут же вручил мне Гросман. А за 300 рублей я в то время должен был провести не менее пятнадцати[120] дел у мировых.
Недели через две после подачи жалобы вновь явились ко мне Завьялов и Гросман и сообщили, что, по словам Николая Константиновича, в Сенате такого рода несложные дела слушаются скоро, и он считает полезным, чтобы в Сенате выступил петербургский адвокат, о чем он кому-то написал (фамилию не помню). Я чистосердечно заявил, что в Сенате дел не вел, порядка не знаю, и надо сделать так, как указывает Николай Константинович. Вскоре пришли ко мне те же визитеры, но уже обеспокоенные. Николай Константинович, оказалось, получил телеграмму, что его знакомый поверенный серьезно болен, что дело будет слушаться через восемь дней и чтобы выслали доверенность на имя помощника заболевшего адвоката и 500 рублей гонорара. Но Гринберги не доверяли неизвестному адвокату, а Николай Константинович советовал, чтобы Завьялов или Гросман поехали и сами приискали поверенного.
— Поэтому, — добавил Завьялов, — решили просить вас поехать в Петербург и пригласить защитника.
Гросман добавил, что и он поедет, если нужно. Новый соблазн получить еще большие для меня деньги побудил согласиться. Условились: проезд по второму классу, 500 рублей и 25 рублей суточных. Получив доверенность с правом передоверия, взял производство, предложив, чтобы и Гросман поехал, так как не знаю и не смогу решить, какой гонорар надо будет дать поверенным в Сенате, хотя Попов пояснил: наибольшее — 1000 рублей знаменитому и до 500 обыкновенному. Через два дня покатили. Гросман, человек деликатный, не приставал ко мне в дороге. Ехал он днем в третьем классе, а ночью во втором. Герман Акимович назвал мне известных адвокатов, и я начал с Хартулари.
Представился, дал копию жалобы. Прочел:
— Жалоба бесспорная, Сенат отменит, выступить, если настаиваете, могу.
Я — робко:
— В деле есть маленькое «но». Подсудимая — содержательница публичного дома (в кассационной жалобе об этом не упоминалось).
— Да-да, так-так, — задумчиво и с легкой улыбкой сказал Хартулари. — Как будто неудобно. Если бы дело серьезное, приговор тяжелый, поводы спорные, ну, тогда еще, пожалуй, можно бы выступить, а при данных условиях не могу.
Откланялся сконфуженно. Пошел к Миронову. Та же прелюдия и мое оповещение:
— Нет, нет, не пойду, а ну их к дьяволу. Газетчики заклюют. А отчего бы вам самому не выступить? Вы уже оскоромились и валяйте до конца. Дело вздорное. Сенат похерит приговор и предпишет произвести следствие по признакам растраты.
Откланялся. Вечером пошел к Карабчевскому. Миронов — мужчинище, с длинной бородой, мордастый мужик. Карабчевский — красавец, Аполлон! Любезно принял, прочел:
— И по такому пустяку приехали? Чего испугались?
Пояснил, что послан присяжным поверенным Поповым, который считает необходимым поддержать жалобу, и доложил мое «но»…
Карабчевский, точно обидевшись:
— Ну, зачем я выступлю? Нет, не пойду.
Откланялся. Был у меня товарищ по университету З. Л. Раппапорт, тоже помощник. Пошел к нему, рассказал мои похождения. А он:
— Если бы вы сказали, что даете 1000 рублей, то пошли бы, а то думали, рублей 200 — не стоит пачкаться. А вы пойдите в Сенат и загляните в дело, может быть, проект решения известен. Обратитесь там к чиновнику К. Он вам даст нужные сведения за 25 рублей. Скажете, что вы мой товарищ.
Гросману я рассказал об отказе адвокатов и что завтра еще буду кой у кого. Гросман передал мне 1000 рублей для поверенного, и мы условились вечером на другой день увидеться.
Забыл упомянуть, что в Петербурге жил мой брат, Михаил Филиппович, тоже юрист, но его не было в городе, к моему горю, ибо он, как петербуржец, мог быть мне полезным.
Вечером пошел в оперу. Из партера взглянул на галерею, где еще недавно восседал и наслаждался. Шла «Русалка»[121]. Когда открылась сцена, то я был поражен обстановкой и красотой всего увиденного. Оказалось, что, сидя на галерее, я получал смутное впечатление об опере, которую слушал несколько раз до того. Ужинал я у Палкина (известный тогда ресторан)[122], а не за 25 копеек в кухмистерской, и в скверную гостиницу, где остановился, поехал на извозчике.
В одиннадцать утра не без трепета вошел в Сенат и бродил не менее получаса, пока нашел нужного чиновника. Объяснил ему, в чем моя просьба, и он пригласил меня быть в Сенате не ранее трех часов дня, ибо до этого времени не сможет дать мне дело. Пошел бродить по знакомой Морской и по Невскому, пообедал, как подобает адвокату, приехавшему в Сенат и получившему 25 рублей суточных. В три часа меня уже поджидал чиновник, вызвал в коридор, прошли в приемную, и там он мне дал дело, в котором указал на вложенный проект определения Сената.
— Бывает, — сказал он, — что сенаторы меняют проект решения, но не по такому делу, когда не будет и возражений.
— Так вы думаете, — спросил я, — что не за чем выступать поверенному?
— Ну конечно не надо. Приходите, послушаете, объявят, если пристав доложит, что присутствует сторона.
Вручил ему 50 рублей на радости. Он дал мне свой адрес и предложил всегда у него справляться, если понадобиться. По проекту Сената приговор отменяли и дело направляли к предварительному следствию по признанию растраты.
Решил Гросману не говорить, ибо он мог об этом телеграфировать и предать гласности, что я узнал заблаговременно решение.
Прождав Гросмана до восьми вечера, я отправился в театр. Утром явился Гросман с сильно помятой физиономией. Извинился, что не пришел вчера — закутил у знакомых и опоздал. Сказал ему, что все благополучно и чтобы он пришел в Сенат часов в двенадцать, когда ему сообщу результат.
— Что же вы, нашли-таки знаменитость?
— Да уж узнаете.
В одиннадцать утра я пришел в Сенат. Зал заседания пустой, посидел, походил и вновь зашел в зал. Подошел ко мне чиновник и спросил, по делу ли я. Сказал, что не выступаю по делу, которое защищал, но хочу выслушать или узнать решение Сената.
— Приходите к четырем часам, не раньше.
Прослушав два доклада и забыв о Гросмане, я ушел, а он, оказалось, просидел в передней, ходил по коридору до двух дня и пошел ко мне в гостиницу. Я же пошел купить жене подарок и кое-что для себя, пообедал и к четырем был в Сенате, выслушал решение и помчался в гостиницу, где застал бледного Гросмана. Объявил ему решение и сказал, что никого не пригласил. Составили телеграмму Гринбергам. Я предложил Гросману взять данные им мне 1000 рублей для поверенного, но он взял только 500 рублей, сказав, что «500 вы заработали, потому что эти деньги надо было бы отдать другому адвокату». Новое для меня богатство, и все
Покатил домой маленьким богачом. Через несколько дней явился Гринберг с Завьяловым, объяснил им положение дела. А они все ахали:
— Боже мой, если бы не поставили вопрос и послушались Попова…
Решили они так: к Попову более не обратятся, а со мной условятся, когда получат повестку и выяснится положение дела. Я им предложил поставить в известность Попова.
Прошло несколько месяцев, мои дела быстро улучшались, и я стал забывать Гринбергов. Раза два заходил Завьялов узнать, как объяснить «молчание». На что я ответил:
— Не трогают вас — значит, хорошо. Буду в Таганроге и, если что-нибудь узнаю, — сообщу.
В одну из поездок в суд просматривал объявления, вывешиваемые в суде, увидел фамилию Гринберг и прочел о прекращении производства по жалобе Бебетина. Пошел к секретарю, и он дал мне производство. Оказалось, что жена Бебетина умерла. Вызванный к судебному следователю по обвинению Гринберг в растрате Бебетин объяснил, что он не имеет чем подтвердить обвинение, что он не заплатил за съеденное, выпитое и за кутеж вообще и не думает, чтобы Мария Гринберг утаила его деньги. Показал в первом деле, что не хватало денег по расчету покойной жены. Следователь дело прекратил, и суд утвердил это постановление.
Сообщил Гринбергам радостную весть. Приехала ко мне сама Мария Павловна с мужем и Завьяловым. Благодарные слезы:
— Сам Бог послал вас нам. Сколько мы вам должны за ваши хлопоты? Мы, извините, не можем поверить, что это само сделалось.
На стол Григорий Гринберг положил 500 рублей, а она — «На память вам» — увесистый серебряный подстаканник.
Проходили годы[123]. Я не вел бракоразводных, увечных и конкурсных дел[124]. Имя у меня было безупречное. Меня избрали членом Совета[125]. И не преувеличиваю, я всегда краснел и чувство досады не оставляло меня, когда вспоминал о Гринбергах. Да, молодой начинающий адвокат должен быть обеспеченным и под добрым руководством действительного патрона.
В Петербургском университете на третьем курсе не было переходных экзаменов, что давало возможность воспользоваться свободным временем. Практических занятий в те годы не было, и прохождение курса сводилось к слушанию некоторых интересных лекций, а менее интересные прочитывались дома. В августе 1880 года я стал искать работу[126]. Предпочитал найти урок, а не заняться вновь изданием лекций, чем был занят на втором курсе[127]. Обходил знакомых, справлялся в нашем землячестве и прочее. Среди знакомых студентов был у меня приятель Масловский из очень зажиточной и аристократической семьи. От него получил телеграмму, городскую, непременно быть у него вечером. Пришел и узнал, что некий Кобылянский, пожилой богатый человек, ищет секретаря, который поехал бы с ним на шесть месяцев в Вену, и Масловский предложил мне это занятие, так как получить отпуск в университете тогда было легко. Что придется делать и каковы условия, он не знал. Получив рекомендацию на руки, отправился к господину Кобылянскому. Очень богатый дом на Моховой. Пришлось долго ожидать, так как я не предупредил, что буду. Познакомились, поговорили довольно долго и обстоятельно. Видимо, господин Кобылянский хотел узнать, смогу ли выполнять предполагаемую работу и что я из себя представляю. Экзамен я выдержал, тогда же был приглашен к чаю, и господин Кобылянский объяснил мне, что он в течение ряда лет написал исследование о земельном вопросе в связи с освобождением крестьян, что эту его работу надо привести в порядок и приготовить к печати. Труд немалый. Заниматься будем вместе по утрам два часа, а затем после обеда. Вечером я буду приводить в порядок материал и переписывать начисто. Машинок тогда не было. Он полагал, что в течение шести месяцев мы успеем все сделать. Четыре месяца мы будем жить в Вене, месяц в Мариенбаде[128] и месяц в Швейцарии. Условия таковы: проезд по второму классу, все расходы в дороге и 150 рублей в месяц. Он пояснил, что жизнь в Вене значительно дешевле, чем в Петербурге, а в Мариенбаде и в Швейцарии буду получать по 200 рублей в месяц. Сидел я у него долго. Не отпускал, много беседовали о литературе того времени. Живы были и творили Толстой, Тургенев, Достоевский, Лесков и еще, и еще. Я просил дать мне денек-другой обдуматься, а он пригласил меня в ближайшее воскресенье позавтракать с ним у Кюба[129], когда и дам ему ответ. Выехать надо было в конце сентября, чтобы с 1 октября начать работу.
Побеседовал по этому поводу кой с кем, обсудил, подсчитал гонорар и нашел, что предложение чрезвычайно для меня выгодное: поживу за границей, увижу свет, работа, в сущности, пустая, запасусь лекциями и пройду третий курс вне университета. Привезу в Россию не менее 600 рублей, чем совершенно обеспечу свою жизнь на четвертом курсе, когда придется много заниматься и приготовить диссертацию. Решил принять предложение. В воскресенье привел в порядок мой незатейливый костюм (формы в те годы не было) и пошел в аристократический ресторан, где нашел господина Кобылянского. Встретились дружелюбно, и я шутя представился ему:
— Секретарь Андрея Николаевича Кобылянского.
Он выразил по этому поводу удовольствие, прибавив:
— А я боялся, что найду секретаря в лице худосочного и угреватого молодого человека, хмурого и нелюдимого, а судьба моя позаботилась дать мне желанного.
Роскошный завтрак, какого до сего не ел, приятная непринужденная беседа с умным, образованным пожилым человеком доставили мне удовольствие. Я оживился, много болтал, знакомил его с университетом и жизнью студенчества. Годы уже были тревожные, началась реакция. Поговорили и по этому поводу. Разошлись тепло, и он просил быть у него во вторник «для оформления наших отношений» и ввиду моего желания уехать из Петербурга раньше. Я решил навестить моего брата, врача Акима Филипповича, жившего в Кишиневе, которого любил и очень хотел видеть. Кишинев относительно по дороге за границу, и я смогу месяц пожить у брата.
Во вторник отправился к Кобылянскому в назначенный час. Господин Кобылянский вручил мне письмо на мое имя, предложил прочесть. К моему недоумению, в письме были изложены условия моей поездки.
— А зачем мне сей документ? — спросил я Кобылянского.
— Едем надолго, — ответил он, — человек я нездоровый, могу окочуриться внезапно и вас оставить за границей в тяжелом материальном положении. А по содержанию сего письма мой душеприказчик или наследники уплатят вам полностью вознаграждение.
Сообщил ему о плане выехать раньше и быть в Вене в конце сентября, чтобы устроиться к 1 октября. Одобрил и выдал мне на проезд по 10 рублей в сутки во время поездки и за полмесяца жалованье. Рекомендовал ничего не покупать в России, не брать с собой лишнего имущества, ибо в Вене все прекрасно и стоит не больше половины русских цен. Он много смеялся, когда я ему описал богатство моего туалета и когда показал ему квитанцию ломбарда о закладе пальто за 8 рублей 50 копеек и серебряных часов за 3 рубля. Условились увидеться до моего отъезда, чтобы сговориться о встрече в Вене.
Получить заграничный паспорт было весьма просто. Заручился нужными лекциями по предметам (тогда печатных курсов почти не было), кой-какими книгами и в двадцатых числах августа пошел к Кобылянскому откланяться. Он мне сказал, что в Вене живет ежегодно и подолгу, что там у него близкие, интимные друзья, указал свою квартиру, где его найду. Узнал от него, что он старый холостяк, слушал лекции в молодости по философии в Венском университете, служил в Министерстве уделов, а теперь пока «не у дел» несколько лет. Тепло распрощались, и я уехал в Кишинев как подобает, по третьему классу, из чего и из суточных получилась хорошая экономия.
Встретили меня брат и его жена чрезвычайно радушно. Брат, как врач, был участником турецкой войны[130]. Был он под Плевной и на Шипке[131], перенес много тяжелого, и служба его закончилась нервным ударом, правая рука и правая нога остались парализованными. Получил он отличия: Владимира, медаль за Шипку, благодарность наследника, возведен в потомственное дворянство, и дали ему пенсию пожизненную. Брат приспособился писать левой рукой, специализировался по детским болезням, имел практику. Жена окружила его большим вниманием и уходом и всецело занялась воспитанием своих детей — дочь Ольга и сын Федор. Должен сказать, что жена брата, Августа Александровна, была энергичная, умная, с хорошим образованием женщина. В Кишиневе она выросла, ее знали, имела много знакомых и пользовалась расположением просвещенного местного общества.
Через несколько дней после моего приезда к нам пришел студент-медик Гольденштейн, двоюродный брат Августы Александровны. Молодой человек был болезненного вида: цвет лица — нечищеный сапог, глаза бесцветные, красные, воспаленные веки, узкогрудый, небольшого роста. Тихо вошел, тихо сел и тихо заговорил. Оказался остроумным, неглупым, но злым в своих суждениях о людях. Августа Александровна стала над ним подтрунивать и объяснила его желчность влюбленностью без взаимности. Я узнал, что одна из интереснейших местных барышень, Соничка Лион, обладающая многими качествами и достоинствами, покорила сердце Гольденштейна, но его ухаживания безрезультатны: «Соничка не для него». Гольденштейн отшучивался. В противоположность Гольденштейну я был весьма недурен собой, здоровый, хорошего роста, жизнерадостный, шумливый и неглуп. Августа Александровна, обращаясь ко мне, стала подзадоривать:
— Вот, — сказала она. — Знаю, что пользуешься успехом у барышень. Победи-ка Соничку Лион, тогда и я признаю, что ты неотразим. Невеста очаровательная, хотя еще очень молоденькая. Из лучшей семьи, хорошо воспитана, знает языки, музыкантша, учится в Венской консерватории. Поедешь в Вену, будет у тебя интересное знакомство. Постарайся познакомиться.
Молодежи, учащейся в Кишиневе, было много, но кроме Гольденштейна я еще никого не знал. В доме, где жила семья Лион, флигель занимала вдова Блейхман. Августа Александровна многозначительно мне сказала:
— Если тебе покажут в городском саду Соничку Лион, то, пожалуйста, познакомься. Скажи, что ты брат моего мужа, и передай от моего имени, чтобы она не отказала сообщить госпоже Блейхман, что на ее имя получены деньги и чтобы она за ними пришла.
На следующий день я отправился к городской сад, где собиралась обычно молодежь «на музыку». Встретил Гольденштейна, и пошли рассматривать публику, знакомую ему, как кишиневцу. Уселись на садовую скамью, подошли знакомые Гольденштейну студенты, образовался говорливый кружок. Появились барышни, и среди них тоненькая юная девица с большими темно-карими близорукими глазами. Прекрасные волосы цвета темной меди красиво обрамляли милую головку. Это и была Соничка Лион. Все были знакомы друг с другом, кроме меня. Подошла, и я в шуточной форме передал поручение Августы Александровны. Познакомились. Молодежь мне понравилась. Много болтали, шутили и условились пойти компанией в ближайшее воскресенье в виноградный сад близ города.
Августа Александровна передала мне, что я произвел хорошее впечатление на новых моих знакомых, и продолжала подзадоривать по поводу хорошенькой Лион. Воскресная прогулка удалась на славу. Мне пришлось прочесть несколько стихотворений Некрасова, бывшего тогда в большой моде у молодежи, но тут же я доказывал величие Пушкина, истинного гениального поэта, и прочел его стихи. Соничка Лион, романтичная и вдумчивая, признала, что Пушкин неизмеримо выше Некрасова и что оба поэта не подлежат сравнению. Завязался горячий спор. По обыкновению горячо говорили, друг друга не слушали, спорящие остались при своих мнениях, но время провели «умно и не без пользы». Узнал, что Соничка Лион скоро уезжает в Вену. А когда я сказал, что в октябре увидимся там, то улыбнулась, полагая, что шучу. Еще увиделись раза два-три. Прошел мой отпуск, и, распрощавшись с новыми знакомыми (Соничка Лион уже уехала), я поехал в новые для меня страны.
Вена в те годы была особенно прелестна. Весьма оживленный город. Берлин и Германия были мало посещаемы иностранцами. Венский университет, венские профессора привлекали в те годы иностранцев. Редкий по сцене драматический театр, опера, оперетта со Штраусом, веселая уличная жизнь увлекали многочисленных иностранцев.
Устроился я прекрасно, за гроши, и стал поджидать патрона. Но не забывал Соничку Лион и по имевшемуся у меня адресу (Oberhilfestrasse) пошел разыскивать. Встреча была теплая. Соничка была уверена, что я шутил, говоря «до встречи в Вене». В Вене Соничка Лион жила в семье Вертзон — русских эмигрантов, совершенно онемеченных. Девица Вертзон, Берта, крупная шатенка, выросла в убеждении, что она потрясающе красива, бесконечно талантлива, и все домашние, друзья и знакомые поддерживали это убеждение. У Вертзон обычно жили на полном пансионе консерваторки, две или три. В том году жила и Соничка, которая также прониклась восхищением к Берте. Когда я появился в доме Вертзон, то никто из домашних не сомневался, что влюблюсь в Берту — ибо «это было так естественно». Сжалась как-то Соничка.
Я стал бывать в доме Вертзон частым гостем, засиживался до поздней ночи. Трамваи прекращали движение в одиннадцать вечера. В те годы в десять вечера запирались ворота и парадные в домах. Приходящие обязаны были платить sper-gelt[132], 10 крейцеров, почему к десяти часам оканчивались спектакли и все солидное население спешило домой, чтобы не платить штрафа. Опоздав на трамвай, я пер пешком не менее четырех верст к себе, рвал неистово обувь, а раз попал под сильный дождь и погубил шляпу и пальто. Но я был доволен… Незаметно влюбился в Соничку, а она совсем притихла, щурила близорукие глаза и шла… за мной. Как случилось, что я ей сказал о моей любви? Почему осмелел и сделал предложение? Не мог и не могу объяснить толком. Захватило всего, рассуждать не мог… А было о чем подумать. Студент, учиться еще почти два года, средств никаких ни у меня, ни у Сонички. Чем буду заниматься — не ведал. Когда смогу жениться — не знал. По какому праву связал юную девушку словом и по каким основаниям я связал свою неизвестную судьбу с Соничкой — не понимал. Любил и ничего другого сказать не мог. Удержаться был не в силах и даже посоветоваться не с кем было. Курьезно, что в любви объяснялся в присутствии немца-учителя и маленького Вертзона. Высказал все и ушел тотчас. Мой патрон думал, что я нездоров, переутомился работой, и предложил мне отдохнуть. Через два дня получил от Сонички письмо. Она, оказалось, разделяла мои чувства и с первой встречи полюбила меня… Я стал женихом и с того дня должен был думать о предстоящей жизни, готовиться к важному, неведомому мне положению семьянина, а может быть, и отца семейства. И с того дня стал ближе присматриваться к жизни, усваивать определенные взгляды на жизнь и готовиться к борьбе для любимого существа с неизвестными для меня в то время условиями жизни. И страшно, и радостно думалось о будущем! Не успел погулять на свободе, но твердо помню, что не жалел об этом, и в голову не приходило, чтобы жизнь иначе складывалась. Не хотел упустить свое счастье… И не ошибся! Моя жена оказалась любящей семьянинкой, вся отдалась заботе обо мне и детях. Мы прожили в большом покое, любви и довольстве до революции, а в беженстве моя жена бесконечно оберегала мое здоровье и мой покой.
Моя семья. Перебирая события моей семейной жизни, должен без преувеличения сказать, что такого мирного сожительства, полного взаимного уважения, дружбы и любви, я не видел среди множества семейств, которых встречал на протяжении сорока шести — сорока семи лет. Мы никогда не ссорились, никогда не сказали друг другу оскорбительного слова. Не было случая, чтобы мы из‑за обиды или по какому-либо другому поводу не говорили друг с другом вследствие озлобления хотя бы несколько минут. Наши дети в этом свидетели. Нас всегда удивляло, как после взаимных, зачастую тяжких обид супруги мирятся, забывают обиды и продолжают свою обычную жизнь. Не могу даже сказать, по чьему характеру из нас так сложилась наша жизнь. Мы не занимались пустяками, когда строили жизнь. Видимо, уступали друг другу, не проявляя бессмысленного, зачастую встречающегося упорства: «Я так хочу». А разумная любовь подсказывала, какими должны быть отношения в семье. Я был неизменно предупредителен к жене, заботлив и нежен. Моя жена всецело отдала свою жизнь детям и мне, и у нас не было повода быть недовольными когда бы то ни было друг другом. Счастливы мы были и здоровьем. Софья Ефремовна никогда не хворала, не знала поездок для лечения в курорты, сама выкормила троих детей (Алечку не могла кормить из‑за случайного нарыва на груди). Роды проходили на редкость спокойно и скоро. Рожала обычно утром, часов в семь-восемь утра. К одиннадцати-двенадцати уже пищит новый человечек. Софья Ефремовна блаженно улыбается и беспокоится — пил ли я чай, завтракал ли хорошо и не очень ли волновался? Теперь мне 71 год и восемь с половиной месяцев. Софье Ефремовне 64 года. Я нахварываю, стареем. К несчастью, революция нарушила нашу жизнь, разорила, забросила на чужбину, но Софья Ефремовна осталась все так же безгранично любящей, заботливой женой и матерью. Счастлива, что видит детей, не думает о потерянных удобствах жизни и совершенно примирилась с неизбежным «настоящим». В любви и дружбе проживем положенное…
Наши дети, выросшие в большой нашей любви, неизменно к нам заботливы, внимательны и проявляют много любви — точно хотят рассчитаться чувствами, вознаградить нас. Особенно ласковы Ольга и Женя (Оляша и Женявочка), печально сложилась до сего судьба Алечки, а Юра еще растет и дурит[133].
Внучата у нас славные. Андрюша[134] — умница, славный, «чистый мальчик», хорошего направления, правдивый, любит учиться, пытлив. Смешной эгоистик! Он полагает, что бравый муж не должен быть нежным, не должен признавать родство, ибо любовью к маме совершенно исчерпываются все его чувства. Но вдруг вся его теория лопается, и он ласкается, как котенок, и делится «своими задушевными мыслями» со мной. Недостаток средств лишает возможности дать Андрюше лучшую обстановку и предоставить ему возможность учиться всему по его влечению. Но я уверен в том, что он преодолеет обстоятельства, осилит многое и выйдет просвещенным работником. Когда-то мечтал я о том, как обставлю этого особенно мне дорогого внука… Мариночка[135] — жизнерадостная, умная, здоровая девочка. Несмотря на свои десять лет, она прекрасно разбирается во многих жизненных вопросах и в окружающей обстановке. Так же способна, как и Андрюша, прилежна, любит учиться, всегда с книжкой, ласковая, веселая, шумливая. Идеал хорошей девочки! Грущу, что живу вдали от них и лишен общества умных и славных детей.
Митя[136] — бесконечно добрый мальчик, внимательный к семье, рад быть полезным, помочь. Насчет учения слабоват и однажды со вздохом поверил мне свою тайну: «А знаешь, дед, я учиться не люблю». Ему нужна бы иная обстановка. Ему нужна хорошая школа, и он требует большой уход, пока окрепнет и проникнется ученьем. Всего этого он лишен. Глупые иностранки, малокультурные, неизвестно почему ставшие наставниками детей, мудрят над ним. Наблюдаю этих дур восемь лет и вижу, что они стремятся сделать Митю и очаровательную Анночку[137] похожими «на себя», ибо они сами считают себя «совершенными». По природе Митя неглуп, но тупые англичанки задержали его развитие, и он в десять лет еще бебешка[138]. Главное обучение шло на предмет, как должен держаться джентльмен, как надо держать ложку и прочие благоглупости… Меня беспокоит жизнь Митеньки, а я бессилен что-либо изменить. Если еще года два способ его учения не изменится, начнутся «неприятности», и мальчик не приспособится к труду. Анночка — очаровательное существо, хорошенькая, здоровенькая, веселая, наблюдательная, умница, всегда старается найти объяснения событию, останавливающему ее внимание, добросовестно учится. Нормальное прекрасное дитя. Клопику всего семь лет, а рассуждает на своем русском вполне обоснованно и умно. Ум у нее здоровый, и глупые англичанки не притупили его. У нее точно два мира. Она слушается очередной «мисс», исполняет их требования, а внутренне переживает все по-своему. Пытлива и находит толковое объяснение по каждому доступному ей вопросу. С Митенькой и Анночкой я очень дружен, со мной они исключительно нежны. Анночка подолгу сидит на моих коленях. «Это мой диван», — говорит она. Митенька любит мои обычные с ними шутки. Мы много шалим, смеемся, шутим к ужасу иностранных дур, которые считают, что я порчу детей… Да, детей надо готовить к новой жизни. Им придется зарабатывать, создавать самим уклад жизни, ничего для них родители не смогут сделать, как в старинку делалось, почему надо им дать знания, подготовить к жизненной борьбе, узнать, к чему дети способны, научить их трудиться и полюбить труд, чтобы они могли завоевать себе жизнь.
В 1917 году мне исполнилось шестьдесят лет. Задолго до 1917 года я решил к этому времени прекратить занятия адвокатурой. Мечтал перейти к занятиям судьи, заняться общественной деятельностью, но, как еврей, мог только мечтать. Я был утомлен. Большая суетная работа в течение тридцати пяти лет изрядно меня потрепала, интерес к «ведению дел», к защитам иссякал, а трепаться из‑за денег было бессмысленно, ибо средства у меня были хорошие, дети выросли, дочери вышли замуж, сын окончил университет и мог заняться адвокатурой.
Условия провинциальной работы тяжелы. Я состоял юрисконсультом:
1. Азовско-Донского и Ростовского купеческого банка. Банки давали много исковых дел по векселям и другое.
2. Фирмы Генрих Ланц, продававшей земледельческие машины[139]. В Ростове была главная контора, и все дела по искам, по договорам предъявлялись в Ростове. Иные годы я предъявлял до двухсот исков. Правда, дела были несложные, большею частью бесспорные, но были и спорные, с которыми было много возни. Моя деятельность ограничивалась передачей исполнительных листов.
3. Ростово-Нахичеванского трамвая[140]. Крайне беспокойные «увечные дела». Пьяный, дикий народ пытался садиться на ходу трамвая, перебегали и переезжали пути, соскакивали на ходу. Вагоновожатые соответствовали населению, и редкий день обходился без «случаев». Дел было много. Вели их истцы зачастую нечистоплотно: ложные свидетели, преувеличенные убытки и прочее[141].
4. Русское общество вывозной торговли[142] давало много работы. Скупка, доставка и вывоз за границу больших грузов зерна на собственной флотилии вызывали много исков. Были дела об авариях.
5. Бильярдные фабрики Гоца (Ростов и Петербург под фирмой Фрейберг). Они давали на прокат бильярды с принадлежностями на всю Россию, продавали в рассрочку, и сотни исков проводились ежегодно.
6. Большая писчебумажная фабрика Панченко[143].
7. Пятнадцать лет вел все городские дела как юрисконсульт Ростовской городской управы.
8. Сулинский завод, железоделательный[144].
Эти юрисконсульства образовали целый департамент дел с отдельными деловыми книгами, отчетностью и прочее. Если к сему прибавить изрядную частную практику по делам гражданским и мою любимую уголовную, то нетрудно себе представить, как я был задерган.
До 1904 года в Ростове не было суда, и два-три раза в неделю приходилось ездить в Таганрог. Вставал в семь утра, мчался на вокзал, полтора часа в пути, в Таганроге до пяти вечера, дома в семь, наскоро обед, прием клиентов, подготовка на завтра. На защиты ездил в Екатеринодар, Ставрополь, Армавир, Владикавказ, Мариуполь, Бердянск почти ежемесячно. Так проходили годы. Неудивительно, что я не посещал клубов, не играл в карты, не ходил в гости. Отдыхал летом за границей и в Кисловодске, куда ездил на Рождество и на Пасху.
Подорвал мое здоровье еврейский погром 1905 года, когда сожгли мой дом, разграбили и уничтожили все в нем находящееся[145]. Я лишился не только ценного большого имущества, но погибли любимые вещи, с которыми сжился, с которыми соединились воспоминания всей относительно долгой жизни. В один день моя большая семья и я остались только в том, что было на нас. Но особенно тяжелы были последствия, когда пришлось восстановить погибшие деловые документы и производства. Нападение на дом произошло вечером в мое отсутствие. Из дома увезли грабители кассу, которую нашли в степи разбитою. Там, кроме ценностей, лежали всякие договоры и прочее, и два домашних завещания, переданных мне для утверждения. Суды широко шли мне навстречу в ходатайствах «восстановления», но труд был тяжелый, и в связи с моим тогдашним настроением после пережитого погрома расстроилось здоровье. Мучительно работал 1906 год. Семью отправил в Брюссель, сам поселился в превосходном особняке приятеля, у которого сбежала жена. Мне было уютно, а главное, без труда имел кабинет, машинку и вообще расположился с большими удобствами. Должен отметить, что никогда до 1906 года и после этого года я не получил такого большого годового дохода. Дела и гонорары сыпались, точно судьба хотела вознаградить меня за большие материальные потери и возможно утешить. Я стал восстанавливать дом, ибо стены были целы, не погибли канализация и водопровод. Работа шла быстро, и осенью 1906 года жена и детки нашли свой прежний угол. С какой-то страстною настойчивостью я старался сделать в доме все так, как было, и во многом мне это удалось.
Лишь к концу 1907 года я закончил восстановление сгоревших дел, но сюрпризы по этому поводу получал еще долго. То мужик явится: «А как мое дело?» То письменно кто-либо просит сообщить, в каком положении его дело. Летом 1907 года я поехал в Берлин полечиться от перенесенного. Профессор Боас нашел, что я сильно переутомлен, нервы расшатаны донельзя, но организм здоровый, и посоветовал пожить в Швейцарии, пользоваться гидропатией и отдыхать. По его совету поехал в Энгельберг — на редкость прекрасное место, около снеговых гор, полчаса ходьбы до снега в июле. Я окреп, хорошо отдохнул, подкормился, выспался и возвратился для продолжения работы. Но все же 1905 год подорвал мой организм.
Так я работал еще двенадцать лет, когда решил поселиться в Кисловодске, где у меня были друзья и знакомые, так как более двадцати лет я имел там владение и считался местным жителем. Кисловодчане считали меня своим адвокатом и во время моих наездов со мной совещались по делам, а городское (маленькое) управление оказало мне честь приглашением на консультации по делам особо важным. Городок небольшой, Управление Вод (особый хозяин) забрало все доходные статьи, и городок влачил печальное существование. Мы боролись, писали, жаловались, отстаивая интересы города, на территории которого был нарзан, парки, курзал[146] и прочее. Но наши противники, Управление Вод и Владикавказская железная дорога[147], имели большое влияние в «сферах», и мы добивались малых успехов. Часто горожане просили меня пойти в гласные. Они не знали, что я бесправен, как еврей[148]. Но я ссылался на то, что нельзя быть гласным Кисловодска, живя в Ростове, но обещал отдаться городскому делу, «когда выйду в отставку».
Налетели события 1917 года. Временное правительство расширило права населения на участие в городском самоуправлении, а евреи получили
Но в это время события в Петербурге и в Москве уже заставили многих крупных людей бежать к нам и в Кисловодск[150]. Стало тяжело жить, ибо город не был приспособлен принять столько людей. Большевиков в силе не было. Мы, конечно, не предполагали, что Россия идет к гибели, а думали, что смена власти поведет к временным затруднениям, в числе коих было отсутствие денег в местных маленьких отделениях крупных банков. Отделения Азовско-Донского, Азиатского[151] и других банков обслуживали летом публику и никаких торгово-банковых операций не производили. Случайно образовавшееся большое население в Кисловодске, имея на руках крупные банковские аккредитивы, переводы, текущие и другие счета, не могли получить рубля. Кассы были пусты. Положение стало критическим. Собралась дума. Я пригласил в думу живших в Кисловодске господ Нобеля, Давыдова, Ясного и других на совещание. Мы решили выпустить городские деньги, для чего под председательством господина Нобеля образовалась особая финансовая комиссия, которая занялась печатанием своеобразных ценностей[152]. К этому предприятию присоединился директор Государственного банка в Пятигорске, с которым мы выработали условия выпуска денег с возможными гарантиями.
В это время мы уже были оторваны от Москвы и Петербурга, но большевицкое нашествие нас еще не коснулось. Финансовая наша комиссия решила, что я стану во главе местного Азовско-Донского банка, где главным образом сосредоточилась наша деятельность по снабжению населения деньгами. Осуществили мы это следующим образом. Все отпечатанные деньги сдавались в отделение Государственного банка. Города Кисловодск и Пятигорск от имени городских управлений выдавали Государственному банку соответствующие вкладные листы и получали на эту сумму деньги для местных банков. Расчет был правильный. Если бы страна успокоилась, то банки, за счет коих мы выдали по их обязательствам городские деньги, выкупили бы эти обязательства и города Кисловодск и Пятигорск получили бы большую прибыль. Наши деньги вначале не принимались на базарах, но потом пошли в ход, и временно острая нужда в деньгах прекратилась. Я управлял банком, не имея доверенности, не зная, существует ли правление банка, но исхода другого не было. Открыли мы и кооператив для закупки хлеба и прочего. И это дело наладили. В кооперативе вначале председателем был господин Давыдов, а потом я.
Так мы перебивались, не думая, что идем к гибели, ибо не знали в точности, как развертывались события в России, и жили надеждой, что жизнь наладится. Кисловодское городское управление сделало все возможное, чтобы население кое-как пережило тяжелое время, хотя случайно наехавшая масса из столиц и из других городов не могла рассчитывать, что маленький городок сможет прокормить ее продолжительное время при создавшихся условиях.
В 1917 году в Кисловодск приехали на поправку несколько человек, возвращенных с каторги и ссылки, — политические. Среди приехавших были известные партийные деятели, осужденные в 1907–1910 году: Булле, Фигатнер, Вознесенский, Андреев и еще трое, фамилии забыл. Мы узнали, что приехавшие нуждаются в средствах к жизни, плохо одеты, а двое нуждаются в серьезном лечении. Общественный духовный подъем был тогда большой, и забота о приехавших «борцах за свободу» считалась нашей священной обязанностью.
Как председатель думы, имея много знакомых, я тотчас собрал приличную сумму денег, пригласил «каторжан», высказал им много сантиментов, одел, обул, устроил, запретив думать о завтрашнем дне, пока совершенно не отдохнут и не оправятся от пережитых страданий. Мы были растроганы, жали друг другу руки, и будущие, как оказалось, ярые большевики обогревались нами. Вскоре я устроил Булле на службу. Фигатнер оказался племянником моего приятеля-клиента, а вновь прибывший Коган рассказал компании, как я помог его жене и детям в Ростове, когда он был арестован. Словом, с этой компанией у нас установились добрые отношения. Все они после захвата власти большевиками на Кавказе заняли главенствующие места. Все они были или стали большевиками.
В конце 1918 года в Пятигорске и в Кисловодске уже была организована Чека[153], и первым председателем был назначен некий Ге (псевдоним[154], мелкий журналист петербургских газет). По его словам, он бывал у Шаляпина, встречал там моего брата[155], а обо мне имел наилучшую аттестацию от Булле и Фигатнера. Булле уже был председателем Кавказского совнаркома и просил Ге относиться ко мне бережно и предупредительно, называя меня «милым стариком». Чека начинала злобствовать, но я, имея доступ к Ге, а впоследствии к Кравцу и Атарбекову (пятигорский[156]), спасал людей. Между прочим, был задержан Крашенинников, старший председатель палаты. Его жена и генеральша Юнакова прибежали ко мне, и я поехал к Булле. Крашенинникова считали злостным врагом. Он осудил многих и послал на каторгу Булле (по делу латышской организации). Но мне все же удалось уговорить Булле «не мстить», и он сказал мне:
— Выпускаю этого негодяя, но пусть убирается отсюда, второй раз не уговорите помиловать его.
Освобожденный Крашенинников был у меня, благодарил, и я его уговаривал уехать из Кисловодска. Он медлил, а после покушения Каплан на Ленина был объявлен террор[157]. Крашенинникова арестовали в Пятигорске, и он был убит в числе ста двадцати пяти человек.
Итак, я имел доступ в Чеку и всячески облегчал участь некоторых попавших «в подвал». В 1919 году дума наша еще существовала, хотя большевицкая власть овладела краем[158]. Жизнь становилась все тяжелее, но первые большевики еще не так злобствовали.
Помню одно заседание думской комиссии, в которой участвовали господин Нобель и Фигатнер. Нобель весьма вежливо спросил Фигатнера:
— А ваше сословие признает кооперативы?..
На Кавказе начали действовать партизанские отряды. Во главе партизанов стояли Шкуро и Покровский.
14 марта 1919 года в три часа ночи меня разбудили и вручили письмо, в котором представитель местного совдепа[159] писал: «Уходим временно. Просим оберечь наших больных и приютить детей. Надеемся на ваше доброе отношение к людям и на невмешательство в политику».
Город остался без власти. Я собрал срочно думу. Кое-что сделали для соблюдения порядка в городе и чтобы снабдить жителей молоком, хлебом и прочим. Наступило тягостное ожидание. Как развернутся события и оправдаются ли наши надежды освободиться от большевиков?
В два часа дня в Кисловодск вошли «волки» Шкуро, а сам он прискакал из Ессентуков в пять вечера[160]. Вскоре ко мне явился вестовой с приглашением явиться к генералу. Он меня любезно принял, как председателя думы, и мы обсудили текущие события. Шкуро мне сказал, что он ждет подкрепление, просил дать провиант, но видно было, что его вступление в Кисловодск должно считать слепым удачным набегом, а не победой. На другой день начались аресты оставшихся большевиков. Задержали нескольких сомнительных преступников-бандитов, и на следующий день должен был состояться важный суд. Шкуро просил собрать городскую думу в четыре часа дня. Но в два часа стало ясно, что Шкуро уходит. Спешно свертывались «волки». Масса приезжих устремились за уходящим войском. Началась суматоха, спасение имущества, добывание перевалочных средств и прочее.
Городская дума не прекращала занятий, заседала, ибо массу вопросов приходилось тут же разрешать. В это время нам дали знать, что начальник разведки Шкуро уводит с собой задержанных большевиков. Дума была уверена, что если большевиков уведут (их было человек десять-четырнадцать), то нас перережут возвратившиеся большевицкие банды и пострадают многие ни в чем не повинные «буржуи». Почему выбрали депутацию, шесть человек со мной, дабы уговорить Шкуро отпустить арестованных, чем избавить городское население от резни. Шкуро вошел в наше положение, дал записку к начальнику, но последний заявил, что записка подложная, велел вывести из подвала арестованных и отправить за войском. Побежали вновь к Шкуро, в суете едва его нашли, передали ему распоряжение начальника. Он разразился матерщиной и послал офицера распорядиться. Освободили двоих девок, четырех бандитов в матросках и каких-то латышей.
Ушел Шкуро, и город вновь остался без власти.
Я не мог уйти за войском. Моя семья: жена, дочь, двое ее крошек и муж[161]. Помимо этого, я не считал себя вправе оставить город, как гласный и председатель.
Провели бессонную ночь. Дума распорядилась, чтобы все дома были освещены, чтобы мужчины, кое-как вооруженные, были у домов и на улице, ибо мы опасались нападения городской сволочи из Пятигорска и Ессентуков. К вечеру второго дня стали входить большевики, и явилось «начальство». Думскую деятельность и особенно мою окружили легендами о том, как мы спасали больных большевиков в лазарете и как отстаивали от расстрела
По привычке адвоката я всеми силами старался спасать людей из подвалов Чека, и часто мне это удавалось. Повторяю: настоящих злодеев-большевиков у нас еще не было, а свои «малые мерзавцы» со мной еще считались. Сын моих друзей, Василий Асмолов, был взят в подвал заложником. Пережил я большое волнение, пока вызволил его.
Эти освобождения, мои доступы в Чека, какое-то исключительное мое положение доходили в лагерь белых, где пресловутый граф Коновницын и другие черносотенцы[162] стали рассказывать обычные небылицы. Черная компания жила на Кавказе в месте, занятом добровольцами.
У меня спасался помощник наместника Кавказа тайный советник Петерсон, числившийся моим секретарем в кооперативе. Я оберегал старика Остроградского, бывшего инспектора кавалерии, и так как он был без денег, то я дал ему чек кооператива на Государственный банк. Председатель Чеки Ге проведал каким-то образом об этом и пришел ко мне «с просьбой помочь ему».
— Я, — сказал он, — не хочу пользоваться моим положением и не платить за квартиру в «Гранд-отеле», а свободных денег у меня нет (таково еще было положение у нас). Знаю, что вы помогли генералу Остроградскому. Учтите и мне вексель Патканьяна Цатура и дайте мне чек на Государственный банк.
Эта просьба, равносильная «угрозе с последствием» для многих несчастных, заставила меня дать ему чек на 5500 рублей, которым он рассчитался за квартиру в гостинице. Я чувствовал, что лезу в историю, но в то время нельзя было «рассуждать», и я продолжал эту мою внешне двойственную деятельность.
В конце 1919 года большевики овладели временно Ростовом[163], и Кавказ получил общение с Москвой. Налетели и к нам опытные большевики, и началась большевицкая политика. Отняли кооператив со всеми товарами и деньгами. Мы наивничали, ходили на совещание к приехавшим комиссарам, где я говорил речи в защиту и для охранения кооператива. Наивен я был и не представлял себе возможности политики уничтожения всего существующего в государственном и общественном аппарате.
Приехавшие осмотрели книги, наткнулись на мои банковые операции, вызвали меня и хотели арестовать. Дали знать в совдеп и в Чеку, и оттуда прибежали мои доброжелатели. Я слышал споры, крики… Меня отстояли, и предо мной извинились за задержание на полтора часа. Казалось, что это серьезное предостережение должно было охладить пыл моей деятельности, но все мы уже были до известной степени ненормальными, мозги свихнулись, и я понесся дальше, все больше забирая власть и распоряжаясь «вовсю».
Слетел председатель Чека Ге, и его заместил прибывший из Москвы Кравец. Ге остался не у дел, но с ним все же считались. Кравец пригласил меня в Чеку. Пришел, познакомились. Уже на встрече я убедился, что приглашен не для ареста.
— Слышал, — сказал Кравец, — что население трудящееся вас уважает и верит вам. Знаю, что вы защищали многих политических в судах, помогли и здесь в 1917 году товарищам, но предлагаю вам закрыть думу. Таково распоряжение Совнаркома. ваша дума — анахронизм.
Ответил, что своею властью не могу прекратить существование общественно-государственного учреждения, но если получу, как председатель, предписание власти или, еще лучше, если власть предпишет городскому голове прекратить деятельность городского управления, то требование будет исполнено.
Когда я сидел у Кравца, то услышал в коридоре вопль, крик. Я вскочил. Вышел и Кравец из-за стола и открыл дверь в коридор. Там я увидел жену Ясного. Известный промышленник Петербурга, мой знакомый, много помогавший в Кисловодске в учреждении полезных и необходимых хозяйственных предприятий в городском хозяйстве. Оказалось, что Ясного схватили чекисты. Он немного сопротивлялся, почему и прибегли к насилию и привезли в Чеку. Жена Ясного, болезненная женщина, ворвалась в Чеку с воплем. Грозно крикнул Кравец: «Замолчать! Взять ее!» Больная женщина упала в обморок, и ее понесли в комнату. Я почему-то впал в совершенно спокойный тон и рассказал Кравцу, кто такой Ясный, чем он здесь занимается и насколько он был полезен, причем высказал уверенность, что арестован он по недоразумению. Кравец потребовал секретаря Чеки и спросил, имеется ли донесение о Ясном и по чьему приказу он арестован. Я откланялся, но просил разрешить мне зайти узнать о судьбе Ясного как моего доброго знакомого. Кравец холодно ответил:
— Нам присяжные поверенные и их помощь не нужны.
Я ушел и тотчас пошел к Ге. Что сделал Ге, не знаю, но на другой день я был вызван в Чеку, и какой-то их чин спросил меня, дам ли я подписку в том, что Ясный не контрреволюционер и что я за него отвечаю. Я дал требуемую расписку и обязался доставить его, если в нем окажется надобность.
Ежедневно Чека хватала людей. Городок Кисловодск небольшой, почему знали о возможности обращения ко мне. Люди в отчаянии шли, и я мучился, хотя становилось труднее и труднее. Не буду описывать все случаи моих ходатайств. К моему счастью, попадались многие, совершенно непричастные к политике при не самом придирчивом отношении Чека, и несчастные задержанные спасались. Были случаи явно комические. Вбежала ко мне женщина и с рыданием сообщила об аресте мужа. Спросил, за что. Его подозревали в сигнализации в станицу Баталпашинскую, где стояли белые войска. И женщина поведала. Ее муж, Андрей Игнатьевич Антонов, уходил ежедневно на высокую гору в парке, где делал гимнастику. Он верил в эти упражнения как в лечение. Эти размахивания руками, нагибания и прочие движения увидал в бинокль кто-то из прислужников большевиков и сообщил «о подозрительном, повторяющемся в 11 утра видении». И гимнастера-гигиениста отправили в Чеку по подозрению в сигнализации руками на расстоянии тридцати верст, причем большая гора закрывала в этом месте вид на Баталпашинск.
Скрепя сердце пошел к Кравцу.
— Хотя, — сказал я, — вы дали понять мне, что не нуждаетесь в помощи защитника, но беру на себя смелость помогать привлекающимся, если вы верите мне, что действую без материального для себя интереса, забываю, что был защитником, и лишь преследую необходимость помочь невинно страждущему от возможного ошибочного приговора.
Кравец хмуро:
— Слушаю, что хотите?
Рассказал о деле Антонова и просил откомандировать кого-либо для осмотра местности и проверки показания Антонова. Кравец решил отправиться туда с Антоновым и предложил мне поехать с ним. Когда встретившиеся кисловодчане увидели вооруженных людей, сопровождавших арестованного, а на другом извозчике меня с чекистом, то решили, что меня и другого везут на расстрел в парк, где это проделывали. Дали знать в управу, забегали, всполошили председателя совдепа — моего знакомого… А мы, мирно беседуя, доехали на прекрасную горку и с биноклями убедились, что Баталпашинск невозможно видеть с этого места вообще, а махание руками на таком расстоянии нелепо считать сигнализацией. Антонова тут же отпустили, и Кравец порекомендовал ему гимнастировать в комнате.
Не верилось, чтобы большевики захватили Россию. Мы не могли серьезно думать, что «рвань», изображающая войско, и всякая сволочь-начальство станет государственною властью. Некоторые говорили: «Пошутили, красавцы, ну и довольно». Мы были уверены, что Добровольческая армия разгромит разбойничьи банды и наступит покой, почему во всех наших действиях преследовалась одна цель — сохранить по возможности городское хозяйство, охранить жителей и быть готовыми к восстановлению нормальной жизни на месте. Но оказалось, что мы совершенно не разбирались в ходе событий в России.
23 сентября 1919 года в управу явился особо уполномоченный комиссар из Москвы — товарищ Оскар Ленц с неограниченными правами[164]. Призвав городского голову, присяжного поверенного Ованесьянца (эс-эр, примыкающий к большевикам[165]), Оскар объявил: закрыть действие думы и управы, передать дела особому комитету, служащим канцелярии остаться на местах. В таком же порядке он закрыл банки и во всех учреждениях назначил своих людей. Невзрачный на вид Ленц с болезненным лицом, злобными глазами, мало говорящий, точно ему больно произносить слова, производил тягостное впечатление.
Мы, посовещавшись с Э. Л. Нобелем, Ясным и другими, решили немедленно закрыть нашу «экспедицию заготовления городских денег», для чего поехали в Пятигорск, где она помещалась. Составили акт, уничтожили литографские копии, бумагу и прочие приспособления. Наличных денег не было, наградили служащих и закончили это дело.
Тяжело было уйти из городской управы, бросать любимое дело в сознании, что дело это погибнет. Мне не позволили взять из моего стола некоторые деловые бумаги. Всюду стояли вооруженные красноармейцы, незнакомые нам люди в кожаных куртках расхаживали хозяевами, и мы, «бывшие», почувствовали себя беззащитными[166]. Ясно было, что на кавказские группы надвигается гроза, и многие начали спасаться. Уехал Нобель, ночью уехали, хорошо оборудовав побег, великая княгиня Мария Павловна, [великие князья] Андрей и Борис Владимировичи со своими приближенными. Семья Соколовских и другие мои знакомые воспользовались этим удобным моментом и путем больших денежных затрат выехали в разных направлениях, большею частью в экипажах. Но масса осталась.
Дня через два меня позвали в управу, где я застал бывшего городского голову[167], который мне передал о приглашении помочь новой городской организации некоторыми необходимыми указаниями и советами. Нас пригласили в кабинет, где застали какого-то развязного субъекта, отрекомендовавшегося инженером Сокольским и предложившего нам ряд вопросов по городскому хозяйству. Я объяснил, что техники городского хозяйства не знаю, что я председательствовал в думе, а исполнительным органом была управа, почему голова и члены управы могут быть полезны, но не я. Просил меня освободить. «Инженер» не возразил, и я ушел.
Потянулись дни. Большевики забирали имущество у жителей, частые обыски, аресты, увозили людей в тюрьму в Пятигорск, было тяжело. 28 октября мне дали знать, что Ленц вызвал повестками 85 человек известных людей в гостиницу «Гранд-отель», что их ввели в зал, у дверей поставлена стража и никто не знает, в чем дело. Через некоторое время ко мне пришли перепуганные жены и местный крупный купец Колосов, которого тоже звали в гостиницу от имени комиссара Ленца. Все они, перепуганные, умоляли меня пойти узнать, в чем дело, помочь… Я объяснил, что уже не состою на городской службе, с всесильным комиссаром не знаком и вряд ли смогу чем-либо быть полезен, но ко мне пришли некоторые гласные и больше всех встревоженный бывший голова, почему-то вооруженный маузером. Тоже настаивал, чтобы пойти с ними и не оставлять задержанных. Пошли.
Красноармейцы, полагая, что прибыли еще арестованные, впустили меня и городского голову. В большом зале гостиницы мы застали 85 насмерть перепуганных людей. Особенно были взволнованы Ратьков-Рожнов, Востряков, Александров и еще несколько человек. Бодро себя держали граф Воронцов-Дашков, Давыдов Евгений Федорович, Ясный, Шереметев. Наш приход ободрил всех, и я громко объявил:
— Бывший городской голова и я пришли по собственному почину, считая своим долгом, если надобность укажет, быть полезными вам, ибо ясно, что «приглашение» не обещает ничего хорошего.
Через час пришли комиссары во главе с Ленцем, который, заняв председательское место за столом, обратился к задержанным со следующим словом:
— Вы арестованы мной. Даю вам сорок восемь часов, чтобы вы собрали десять миллионов рублей деньгами, государственными, царскими или драгоценностями. Если мое требование не будет выполнено, то пеняйте на себя.
Сказав буквально все мной изложенное совершенно спокойно, Ленц поднялся уходить. Я попросил предоставить мне слово и выслушать. Ленц нехотя сел. Сказав, какое положение я занимал, стал горячо доказывать совершенную неисполнимость требования. Бесспорными данными я ему доказал, что несколько месяцев тому назад деньги исчезли из кассы банков и у частных лиц, ибо прерванная связь с Петербургом лишала возможности получать деньги из государственных банков. По этой причине мы прибегли к печатанию «местных денег», которые я ему показал. Говорил я долго, страстно, от всего наболевшего сердца, указал на полную беспомощность задержанных, из коих подавляющее большинство случайные гости курорта, застрявшие здесь. Заканчивая речь, я сказал:
— Мой долг был прийти сюда, ибо до сего я являлся одним из городских хозяев. Разрешите мне остаться и разделить участь задержанных, ибо собрать вообще десять миллионов невозможно, а в 48 часов нельзя было бы собрать эту сумму и в мирное время. Едущий в курорт полечиться, отдохнуть или развлечься привозит с собой на расходы на месяц или два, и чаще не наличными деньгами, а аккредитивами или переводами.
Ушли наши новые властелины. Меня горячо благодарили задержанные, не сомневались в успехе моей «защиты», наговорили много любезностей. Бывший городской голова ушел с комиссарами, но через некоторое время возвратился в зал и пригласил меня от имени Ленца пойти на частное совещание. Я сказал присутствующим, куда ухожу. В лучшей комнате гостиницы сидели комиссары за столом, уставленным закусками и винами. Как только я вошел, Ленц отвел меня к дальнему окну и сказал:
— Я сейчас только узнал, кто вы, когда встретил вас в управе, но не расслышал фамилии, хотя лицо ваше было мне знакомо. Вы когда-то оказали большую услугу моему отцу. Моя фамилия Лещинский. Я учился с вашим Юрочкой до седьмого класса гимназии. Мой отец был судим за поджог магазина с товарами для получения страховых убытков. Знаю, что мой отец не был виновен, но поджег магазин двоюродный брат отца, негласный по делу компаньон. Отец был оправдан. Я был тогда мальчиком, и много лет я слышал рассказы о невиновности, о страданиях моего отца в тюрьме, о вашей защите и прочее. Позвольте пожать вам руку и порадоваться, что мои товарищи считают вас справедливым человеком, почему и я смогу быть вам, в чем нужда покажет, полезным.
Я очень обрадовался получению непрямого права защищать, ибо слушать меня будут. Уселись за стол, стали закусывать и беседовать о «контрибуции». Опускаю подробности совещания, ибо они неинтересны. Компания была уверена, что «богачи» сохранили в Кисловодске сокровища, которые надо отобрать или «выбить». Пришлось Ованесьянцу, мне и председателю совдепа, хорошо знакомому с положением местных и временных жителей, доказывать, что «слухи» о богатстве — сплетни и неосновательные предположения, но кое-что можно собрать, если дадут время и образуют комиссию, которой должно быть предоставлено право возможного обложения имущих, и чтобы эта комиссия имела право привлекать к обложению еще живущих в Ессентуках. Лещинский и Ко согласились, но отказались участвовать в комиссии: «Делайте сами, как знаете, а мы увидим, что сделаете, и тогда обсудим, как быть». Я обратил внимание Лещинского на невозможность сделать что-либо в требуемом направлении, если задержанные не смогут пользоваться отдыхом дома и питаться. На что Лещинский ответил:
— Бывший городской голова и вы уполномочены создать комиссию и выработать способ занятий. Я сделаю распоряжение снять стражу, всех перепишу, и если кто-либо скроется, то остальные ответят. Через 48 часов я приду и увижу, что сделано. Прошу вас, не рискуйте и не саботируйте.
Оповестили обо всем задержанных. Была поздняя ночь, и мы разошлись по домам, чтобы собраться рано утром и выработать программу работы. Пришли утром. Бывший городской голова прислал записку, что быть не может, ибо занят в бывшей управе, но все, что будет сделано, он заранее одобряет и после занятий будет с нами.
С утра следующего дня начали заниматься, образовав «комиссию по изысканию средств для уплаты контрибуции». Меня избрали председателем, а для работы по собиранию денег назначили 25 подкомиссий, возглавляемых избранными лицами, и эти лица привлекали к работе по своему усмотрению от трех до пяти лиц. На меня был возложен общий надзор и разъяснение вопросов, которые будут возникать в комиссиях.
Сначала самообложились все насильственно привлеченные 85 человек. Наличных денег не было, и я предложил систему выдачи обязательств, приказов, переводов и прочего. Так, брали перевод на петербургские или другие банки: «Прошу выдать уполномоченному Совета народных комиссаров на Кавказе или по его приказу ……… руб., списав таковую сумму с моего текущего счета». В сущности, нелепый документ, ибо мы не знали, что банки закрыты и национализованы[168]. Брали и такие документы: «Акционерному обществу ……… в Москве. Терский народный совет комиссаров[169] потребовал уплату контрибуции. Я обязан уплатить ……… руб., каковые прошу уплатить за мой счет». Жена писала в таком смысле мужу, отец — сыну и т. д. Вызывались тысячи лиц повестками. Являлись перепуганными — обычное тогдашнее состояние обывателя. С ними начиналась беседа, объясняли, в чем дело. Многие горячо торговались, доказывая невозможность уплаты налагаемого на них платежа. Были недовольные, многие уменьшали свое предполагаемое комиссией состояние, а иные пытались прикидываться неимущими. Словом, и в том гнетущем состоянии люди защищали призрачные рубли. Немногие давали «наличные деньги»: «донские», «керенки», отпечатанные на листах оберточной бумаги, «кубанские», «кисловодские». Старательно берегли «царские», которые большевики ценили, так как сами еще не наладили печатать эти «царские» пудами.
Мы собирали в течение дня несколько сот всяческих обязательств. Через 48 часов явились комиссары с Лещинским во главе. Мы дали отчет, что сделано, по каким обязательствам, сосчитали наличные и доказали, что, работая 19 часов в сутки, мы за двое суток собрали всего 872 000 рублей, и только потому собрали так много, что произвели «самообложение».
Но, видимо, пыл Лещинского остыл, или он понял, что в Кисловодске не закопаны клады. Местные жители — мелкие торговцы, извозчики, рабочие, лакеи и прочие, а приехавшие летом, налегке, на время, не привезли кладов. Ушли! Мы вздохнули свободно, и потянулась канитель по собиранию бесценных обязательств.
Эта чепуховая попытка взять контрибуцию дошла в правительство Добровольческой армии в ужасающем для меня виде. Меня сочли «тем» виновником и автором контрибуции — я взимаю, угнетаю, терроризирую, по моему приказу красноармейцы приводят несчастных граждан для отбирания у них ценностей, и все в таком духе. Генерал Ляхов сказал:
— Первого, кого повешу в Кисловодске с удовольствием, — мирного бандита Волькенштейна.
Об этом я ничего не знал и всеми силами старался тянуть канитель обложения, поддерживаемый в этом направлении 85 «ответственными, отмеченными лицами». Как-то спросила меня истомленная комиссия:
— На что надеешься? Что будет дальше?
Я ответил старым анекдотом. У еврея-арендатора панских угодий оканчивался срок аренды, и он пришел к пану, застав выпивших гостей, веселящегося хозяина и гуляющую дворню. Еврей нашел момент удобным для просьбы о возобновлении аренды на бывших условиях. Когда пан показывал нового великолепного пса и хвалил его способности, подошел еврей.
— Тебе чего?
Еврей объяснил. Начались подшучивания пьяной компании над евреем. А пан объявил:
— Вот что. Сдам тебе аренду даром, если научишь в шесть месяцев эту собаку сказать несколько слов по-польски.
Еврей согласился при общем хохоте. Домашние еврея всполошились:
— Как ты можешь обучить собаку говорить? Что будем делать?
— Э, — отвечал еврей, — шесть месяцев — много времени. Или пан сдохнет, или собака сдохнет за это время.
Посмеялись, несмотря на тягостное состояние.
Собранным обязательствам и деньгам велись списки, а документы прятали в кассу бывшего банка взаимного кредита.
Так мы промучились около месяца, ежедневно боясь обнаружения нашей нелепой работы. Но, видимо, большевикам было не до нас. Мы не знали о новом наступлении Шкуро. Газет не было. Мы сидели в мешке, ибо из Кисловодска можно было попасть только в Ессентуки и дальше лошадьми в ту же сторону и на Баталпашинск, а затем Кисловодск окружен горами, Эльбрус и дальние аулы. В конце ноября 1919 года, кажется, 23-го, большевики неожиданно бежали, и в Кисловодск к общей нашей радости вошел Шкуро[170]. Но по наличеству войска, по всей внешности этого прихода нетрудно было заключить, что где-то на Кубани или на Тереке разбиты большевики, и наши архаровцы, боясь потерять связь и попасть в «мешок», бежали. За мной прибежал посланный: генерал Шкуро требует.
Встретил он меня улыбаясь:
— А вы за это время обольшевистились.
Я отшутился. Шкуро:
— Где собранные вами миллионы?
Я ему рассказал, в чем дело, и просил поговорить с графом Воронцовым[171] и другими, на что он ответил:
— Черт его дери, какая путаница пошла. Ну, сдавайте деньги нашему министру финансов, — пошутил генерал.
Я убедил генерала Шкуро, что не могу сдать документы, ибо 85 человек будут расстреляны, если не все, то те, которые не смогут теперь бежать, и что пострадаем мы, желавшие помочь заложникам. Поэтому я предложил взломать кассу ввиду отсутствия ключей и забрать содержащиеся в оной миллионы. Так и сделали шкуровцы и выдали сторожам банка и артельщику соответствующую расписку. Куда дели бумажки, не знаю. Осталась взломанная касса, слесарь, под угрозой ломавший кассу, и свидетели, бывшие служащие банка и другие, а также расписка адъютанта Шкуро.
Началась расправа белых. Какой-то техник (фамилию забыл) судился при большевиках с женой офицера, находящегося на фронте. Техник требовал выселения из квартиры в его доме этой женщины с детьми. Народный судья отказал ему в иске ввиду отсутствия основания для выселения. Техник принес жалобу, в которой написал, что не желает в своем доме видеть жену офицера белых. Эта жалоба попала в руки контрразведки, и военный суд Добровольческой армии приговорил техника к повешению. В центре Кисловодска его повесили.
Затем кто-то донес, что бывший чекист Ге с женой скрываются в аристократической семье в Кисловодске и что дали им приют ввиду того, что Ге оказывали много услуг некоторым лицам, жившим в Кисловодске. Как приютившие, так и Ге надеялись на милость белых, имея многих влиятельных защитников. Супругов Ге арестовали. Генерал Шкуро велел отправить Ге в Ессентуки в его, Шкуро, распоряжение. Несколько казаков повели Ге на вокзал и по дороге застрелили его, сделав донесение, что Ге пытался бежать. Жену Ге предали суду, ибо о ней имелись печальные для нее сведения. Установлено, что она была жестока, грабила, брала взятки, послала на казнь нескольких человек. Ее повесили в Кисловодске. Суд приговорил ее к казни, и на ночь ее поместили в гостиницу «Гранд-отель». У дверей стража. Когда утром за Ге пришли, то в нумере, находившемся на третьем этаже, нашли отстриженную косу и женское платье. Как она ушла, кто содействовал и где искать, конечно, не знали. Оказалось, что осужденная бежала, добралась до Ессентуков, искала приюта у прачки, которая, по мнению несчастной, была ей предана. Прачка выдала[172].
Жуткие были эти дни. Большевики убивали по ночам в подвалах или в безлюдных местах, а белые вешали на виду у кисловодцев. Ге висела сутки на страх врагам. Генерал Шкуро, человек не злой, был во власти полковника Рязанова. Я расхаживал по Кисловодску, пытался наладить городское управление. Дело не ладилось. Были мы утомлены, настоящее было не обеспечено, будущее пугало. Лично я без всякого повода нервничал. Мне казалось, что на меня «поглядывают враждебно». Затем явился повод для беспокойства: Рязанов арестовал госпожу Быховскую, нашу хорошую знакомую, и она передала, чтобы я уехал, ибо добираются за что-то ко мне. Пошел я к Петерсону, бывшему помощнику наместника на Кавказе, спросил, не слыхал ли он о производящемся дознании.
Господин Петерсон рассмеялся:
— Надо полагать, хотят особенно отметить вашу большую работу на помощь нам. Спрашивали меня и наших общих друзей, и мы рассказали многое, закончив, что, если бы не вы, многие погибли бы от рук большевиков, от голода и по другим причинам.
Тем не менее мое безотчетное беспокойство не проходило. Встретил знакомого судебного следователя, от которого узнал под большим секретом, что о моей деятельности производилось дознание судебным следователем по особо важным делам, что на меня имеются доносы и меня обвиняют даже в том, что будто я встретил большевиков с «хлебом и солью» после ухода генерала Шкуро. Для меня было ясно, что всяческие нелепости кто-то плетет. Бояться мне было нечего. Вся чиновная знать и крупные деловые люди, застрявшие в Кисловодске, конечно, опровергнут малейший намек на мою якобы вредную деятельность, но было боязно, что бесчинствующие офицеры, неустойчивая власть, отсутствие малейшей гарантии в законной деятельности «волчьего штаба» могут случайно отозваться печально и на мне.
Проходили дни. Многие воспользовались возможностью свободно уезжать, и наше общество таяло. Как-то встретил я судебного следователя по особо важным делам, которого я знал. Он остановился, любезно поздоровался, и мы побеседовали о вопросах общих, а затем я прямо спросил по поводу слухов «о дознании». На что следователь буквально ответил:
— Конечно, глупые сплетни и слухи, но на вашем месте я бы уехал, ибо они могут вас обидеть, задеть. Роет Рязанов — расспрашивает и слушает панегирики по вашему адресу. Здешние, именитый купец Колосов, Калинкин и другие сказали: «Такому человеку памятник надо поставить, без него многие погибли бы. Боятся его и большевики, уважают».
Распрощались, и я пошел в штаб Шкуро, решив взять на всякий случай пропуск на выезд. Без пропуска можно было на Минеральных или по дороге быть задержанными. Нашел заведующего офицера и просил дать мне пропуск.
— Ну, — говорит, — вам-то пропуск не нужен, вас достаточно знают.
— Все же, — говорю, — лучше иметь пропуск, если встретится незнакомый контролер, хотя еду недалеко по линии.
Написал любезный офицер и понес на подпись. Поволновался я, но не задержали пропуск, и я пошел домой, сказал жене о моих опасениях и что решил ехать в Ростов, где подам докладную записку Деникину. Уход мой из дома был вовремя, ибо вечером к дому подошли казаки и спросили меня. Жена сказала, что буду вечером или завтра. Больше они не приходили, и, какова была цель прихода, осталось неизвестным.
В Ростове я немедленно обратился к В. Ф. Зеелеру, занимавшему при Деникине какой-то видный пост, и просил передать мое прошение, в котором изложил все подробности моей деятельности в Кисловодске, указал на ряд обстоятельств, сопровождавших эту деятельность, и просил приказать расследовать все мною сделанное, дабы избавить меня от тайного расследования, оскорбляющего меня и незаслуженно ставящего меня в положение человека, заподозренного в чем-то неблаговидном. Прошение передал Зеелеру и стал ожидать.
Ростов кипел деятельностью. Вылезли новые людишки, спекулировавшие всем, что только поддавалось «обороту». Отстал я за время пребывания в Кисловодске от ростовской жизни. Клиенты узнали о моем возвращении, и колесо завертелось. Был 1920 год, успех Добровольческой армии, и казалось, что большевикам приходит конец. Как мы не разбирались в текущих событиях, как были слепы, бездеятельны даже в малых своих делах и жили текущим днем!
Мои доверители во главе с Ф. Сифнео[173] поручили мне составить и утвердить устав нового «русско-греческого банка». Я окунулся в обычную адвокатскую деятельность, но все же мечтал о возвращении в Кисловодск к общественной работе.
Через месяц после подачи прошения генералу Деникину я получил повестку о явке к генералу Лукомскому. Хмурый старичок, хитрое выражение лица, утомленный, тихо говорит…
— Прочел ваше прошение, переданное мне главнокомандующим для расследования. Не понимаю, на кого и на что жалуетесь. Какие-то сплетни. Никто вас не трогал, и не может быть разговора о преследовании вас. Но не могу скрыть, что ваша деятельность не заслуживает одобрения с нашей точки зрения. Спасая кой-кого, успокаивая местную жизнь, что-то сохраняя, вы, естественно, должны были входить в сношения с большевиками, вести по этому пути городское управление и ряд лиц. Это именуется «соглашательством», и такая политика нам вредна. Нам неважно, что вы спасли нескольких человек. Мы теряем тысячи в боях, от болезней и прочего, и, конечно, в наших интересах было бы лучше, если бы большевики не нашли бы вас и ваших последователей «хорошими людьми». Я имею подробные сведения о ходе кисловодских событий, где одно время нас интересовало происходящее, и я понимаю, что недалекие умственно люди могли истолковать ваше поведение умышленно-преступным. Рязанов на наш запрос ответил, что он считал себя обязанным осветить вашу деятельность и что он ни словом, ни малейшим действием не оскорбил вас, и если кто-то разболтал о производящемся расследовании, то не его в том вина. Конечно, вы могли пострадать, когда вошли наши войска и несдержанный начальник отряда поддался бы на циркулировавшие слухи. Сейчас в Кисловодске остались только местные жители, и если возвратитесь туда, то предлагаю вам в будущем ходе событий не продолжать вашей политики.
Ушел я несколько сконфуженный, ибо во многом генерал был прав. Если бы я не защитил госпиталь, то перебили бы 74 раненых красноармейцев и большевиков. Словом, политик я оказался неважный, ставить мне памятник не за что! Остался в Ростове наживать деньгу и в этом наерундил. Все попало большевикам. Да, если бы в Кисловодск вошел Покровский или Ляхов, то я мог избавиться от дальнейшей печальной жизни и от многих тяжелых переживаний старости.
Гражданская война разгоралась. Ставка Деникина была в Таганроге. Екатеринодар, Царицын, Новочеркасск стали военными пунктами, где казаки-самостийники плели свою линию. Тыл разлагался, обнаглел, измошенничался и проворовался. И тем не менее надеялись на Добровольческую армию. Она победит! Мой Юра нашел нужным пойти в армию, и я не мог сказать ему: «Не ходи». Да и вряд ли мои слова могли изменить его решение. Тяжело было расставаться. Я видел Юру, идущего на вокзал в походном вооружении, был на вокзале при посадке войска. Тяжка мне была разлука, но надежда на благополучный исход не оставляла.
Деловая, лучше сказать, спекулятивная жизнь Ростова кипела. Люди ошалели от жадности к скорой наживе. Офицеры армии везли из Харькова ворованные вагоны с сахаром и другими товарами. Формула этих господ была: «Зажали вагон». Эта офицерская «накипь» ничего общего не имела с действительным кадровым офицерством. Старое офицерство в большинстве погибло на войне, а новоявленное — спешно, без разбора производилось. Мелкие конторщики, приказчики, недоучившиеся гимназисты и студенты попадали в офицеры, и большинство из них уклонялось от военных действий, присасывалось к тылу и губило добровольческое великое дело спасения родины.
Добровольческая армия докатилась до Орла и покатилась обратно. Большевики били, добровольцы отступали. Началась паника в Ростове. Нетрудно себе представить, что делалось в городе, в котором в 1920 году было до 700 000 жителей и более вместо бывших 300 000–350 000[174]. Обострился квартирный вопрос, банки почти прекратили выдачу денег, но «пир во время чумы» не прекращался.
В моей семье поселился племянник Алеша с женой и ребенком[175]. Временно приехала наша Ольга. Приезжал на побывку из фронта Юра, изъеденный вшами, утомленный и разочарованный — не радовал его «Георгий»[176], полученный в бою.
Добровольческая армия вошла в Харьков, в Курск и в Орел. Вот вам и Москва взята[177]. Но Добровольческая армия покатилась обратно, и большевики зверски расправлялись с мирными жителями занимаемых городов. Добровольческая армия погибала. Наступили тревожные дни в Ростове. Но мы все уповали на Колчака, на Врангеля… Верили в гибель большевиков, ибо хотелось верить.
Наступила зима 1920 года. Все вздорожало, недостаток во всем. В нашем доме жили: мама[178], я, Аля с мужем и детьми, Алеша с женой и девочкой, Нюся[179], приютили госпожу Дживелегову с дочерью, господин Тучанский, наезжала его жена Фрида, урожденная Колегорская. Около нас еще ютилась старая прислуга. Большевики приближались к Ростову. Многие жители уезжали в Новороссийск, а оттуда в Константинополь. Большая растерянность охватила многих, но еще не чувствовали, не предвидели наступающего большого горя. Уговаривали и меня бежать за границу.
Когда мы жили в Кисловодске в 1918 году и были совершенно отрезаны от Ростова, ко мне как-то подошла незнакомая дама и сказала:
— Я была в Ростове, пробралась оттуда, у меня здесь живет семья. Ваша дочь просила меня передать вам, что она выходит замуж, сказала фамилию жениха, но я забыла.
Объяснил даме, что она ошиблась, так как все мои дочери замужние. Но дама настаивала. Мы улыбались курьезу, и я даже не спросил фамилию дамы. Спустя месяца два ко мне зашел местный обыватель и спросил, добрался ли ко мне старик-столяр из Ростова:
— Старик что-то говорил о свадьбе в вашей семье и что его послали к вам с письмом. Старик боялся идти со мной в обход большевицкого фронта и пошел на Баталпашинск.
Старик, значит, не добрался ко мне, а я опять услышал о «свадьбе» в моей семье. Думали-гадали и решили, что только Женявочка развелась и вышла или выходит замуж[180]. Стал я искать даму, привезшую «новость». Встретил ее и остановил, рассказал ей о «старике».
— Ну, видите, что я не ошиблась, а теперь вспомнила фамилию жениха по чайной фирме на этикетке купленного чая — его фамилия Высоцкий.
В 1919 году в Ростове мы узнали о свадьбе Женявочки, но писем от нее еще не было. Наша Ольга была оторвана от Петербурга и Одессы, где жил Толя, и решила ехать с Женявочкой за границу. Уговаривали и меня с мамой ехать, на что у меня имелись серьезные возражения. Средств за границей у меня нет и не будет. Языков не знаю, русские адвокаты там не нужны, к торговле и спекуляции не приспособлен, ехать, чтобы жить на счет совершенно незнакомого мне мужа Женички, не могу. В душе таилась надежда на гибель большевиков, и во всяком случае не предполагали, чтобы мы остались без занятий. Словом, никто не мог предвидеть, как долго продлится смута и как она разовьется в дальнейшем. С тяжелым сердцем проводили Оляшу. Особенно страдала Софья Ефремовна.
Наступили месяцы тревожных ожиданий. Подкрадывалась нужда вследствие отсутствия денег в банках. Появившиеся донские деньги плохо принимались на рынке. С фронта Добровольческой армии стали получать тревожные известия. Из Ростова выезжали в Екатеринодар и Новороссийск. Жилось плохо, гроза надвигалась. 24 декабря 1920 года Добровольческая армия ушла из Ростова в Баталпашинск, и стало ясно, что большевики берут Ростов и Дон[181]. 28 декабря банды Буденного вошли в Ростов, и начались грабежи, пожары и бесчинства. Три дня грабили магазины и склады. Частных квартир не трогали, но уплотнили, а пустые заняли красноармейцы, где пьянствовали, дебоширили. Приехала Чека, и начались обыски, аресты, расстрелы[182].
Печальная была встреча 1921 года[183]. К нам в дом явился командир, отрекомендовался начальником дивизии Левандовским и просил «приютить его». Нестарый кадровый офицер, предался большевикам, прикрывался идейным движением:
— Генерал Брусилов и многие другие решили защитить и обновить Россию, а Деникин желает насадить вновь самодержавие и отдать Россию дворянству. Против этого мы воюем.
При нем была жена, ярая коммунистка, в прошлом дочь офицера, воспитывалась в Смольном институте[184]. Мы были защищены от бесчинств благодаря Левандовскому. В кухне вестовые-солдатики попали под начало Ирины Ивановны:
— Беги, Матюшка, за уксусом.
— Чичас, тетенька, — отвечал грозный красноармеец.
И — бежал.
Мы получали электричество, топливо, мясо. Нам завидовали! Но через месяц Левандовский ушел «покорять Кавказ» и наше благополучие окончилось. Вскоре к нам пришли два чекиста, Чепович и Художников. Взяли комнаты. Затем поселился начальник охраны Чеки Столяров. Все эти грозные квартиранты относились к нам предупредительно. Чепович, петербургский прощелыга, хорошо играл на рояли. Расположение дома позволяло жить врозь, но Чепович лез в семью, и приходилось переносить его назойливость.
— Папаша, — кричал он мне, — верьте, что люблю вас и расстреляю всякого, кто вас обидит.
Художников — хмурый рабочий-металлист, грамотный, но очень мало сведущий, вершил дела как член Чека. Тяжело было переносить это соседство, но куда было деваться с крошками-внучатами и с большой семьей. Жили надеждой, смирились.
23 января совершенно неожиданно бежали из города большевики, бросив свое имущество и женщин. У нас остались жена Художникова и ее близкая подруга, машинистка Чека. Завопили бабы:
— Убьют, шкуру сдерут…
Успокоил их, перевел в кухню, велел сказаться прислугой, на которую они очень походили. Вошли части Добровольческой армии. У нас поселился полковник с четырьмя младшими офицерами. Пробыли эти части всего три дня, но успели кой-что сделать. Наискось нашего дома был дом Гоца, в котором жили несколько еврейских семейств. Туда зашли солдаты и попросили напоить их чаем. Дали им чай. Один из квартирантов спросил солдат, что сделать с ружьями, брошенными бежавшими красноармейцами. Солдаты обещали спросить офицера. Спустя часа два после ухода солдат в дом Гоца явились четыре офицера и велели всем обитателям дома войти в одну квартиру. Отобрав ценные вещи, часы, кольца, серьги, офицеры велели восьми мужчинам-евреям следовать за ними. Около дома ожидали несколько солдат. Евреев перевели через улицу в дом Файдыша, где во дворе был большой сарай. В этом сарае все евреи были варварски зарублены «за сохранение оружия для большевиков». На улице около нашего дома собралась толпа, вопившая и умолявшая о пощаде, но офицеры, беседуя между собой по-французски (об этом удостоверили несколько ограбленных женщин), закончили убийство и, пригрозив евреям, стоявшим на улице, ушли. В тот же день была убита пожилая женщина, имевшая при своей квартире небольшую торговлю, которую разграбили. На многих квартирах евреев оказались крестики, написанные мелом. Эти грозные знаки предстоящего погрома были знакомы евреям, и местное еврейство сильно взволновалось. Узнав, что старший офицер-полковник живет у меня, евреи обратились ко мне с просьбой пойти переговорить. Я и еще четыре еврея пошли к нему. Изложили ему положение дела, указали, что мы одинаково страдаем от большевиков, как и христианское население, и просили защитить евреев. Полковник ответил, что евреи повинны в революции и сейчас еврейские главари главным образом ведут Гражданскую войну. Раз нашли у евреев оружие, значит, они виновны. На мой недоуменный вопрос, почему не был назначен хотя бы полевой суд, который разобрался бы, есть ли вина в данном случае, и почему офицеры самочинно, не спросив никого, учинили убийство, полковник грозно ответил:
— Прошу вас быть осторожнее в выражениях. Сделано то, что нашли нужным. Что же касается предстоящего будто бы общего погрома, то об этом ничего не знаю. Значки на дверях сделали сами евреи[185].
Ясно было, что с этим тупым человеком говорить не о чем. Решили не спать ночью, осветить дома, около домов должны стоять люди и, возможно, защищаться. Побежали сообщить друг другу это никчемное наше решение. К счастью, с вечера началась ужасающая зимняя вьюга при сильном морозе. Мелкий снег заметал улицы и дома. К утру погода еще более ухудшилась. Громить и грабить было прямо невозможно, почему эта часть Добровольческой армии ограничилась подбиранием вещей всюду, где они жили. К вечеру стихло, но судя по суете у «моего полковника» и по намекам солдат в кухне, «будут уходить». Ясно, что им надо было спасать собственную шкуру. И евреи спаслись.
Армия быстро стала уходить в Батайск, селение под Ростовом по направлению к Екатеринодару и Кавказу. А вечером возвратились большевики. Пошли обычные доносы, аресты, расстрелы в Чека жителей, якобы помогавших белым, радовавшихся белым и прочее. Мои чекисты возвратились, переутомленные бегством, нашли баб своих в порядке, благодарили мою семью за доброе отношение к женщинам. И жизнь потекла обычным печальным порядком.
Через некоторое время Художникова куда-то перевели, и у нас поселился председатель Чеки Соловьев[186] с женой, которая, как говорили, творила много жестокостей, занимая должность следователя Чеки. Соловьев стал требовать, чтобы моя семья ушла из дома, так как ему неудобно жить с нами.
— Помилуйте, — говорил он. — У меня на руках важные документы, а под боком живут не свои люди.
У нас начались пререкания по этому поводу, заканчивавшиеся часто криками и угрозами. Софья Ефремовна сильно волновалась и впала в бессознательное состояние. Механически она делала обычную свою работу, но совершенно не говорила, не заботилась, как обычно, о внуках, обо мне. Цвет лица серый, глаза потухшие, движения вялые, в текущей жизни не принимала участия. Лечить было нечем. Врач мне сказал:
— Вашей жене нужен полный покой, хорошее питание, уход. Всего этого нет теперь. Даже лекарства достать негде. Все аптеки закрыты, национализованы, а «своя» еще не открыта. Наблюдайте над женой, так как она может под влиянием испуга совершить над собой насилие.
Я впал в отчаяние, глядя на мою несчастную жену. Боясь ночью оставить ее без надзора, я почти не спал. Днем все мы старались развлекать ее, говорили ей, как мы поедем скоро к Леле и Женичке[187], как хорошо будем жить. В таком состоянии прошли два с половиной месяца. Как пришла болезнь, так она стала проходить: возвратилась память, интерес к окружающей жизни, и мы успокоились. Вскоре после этого заболели тифом наша Аля и жена Алеши, Нюся[188]. Лежали они в разных комнатах и друг о друге не знали. После нескольких мучительных дней Нюся оказалась в безнадежном состоянии и вскоре скончалась. Аля стала поправляться. Надо было хоронить, доставать гроб, хлопотать. Ушла несчастная молодая, талантливая женщина. Наши переживания были полны страданий.
Соловьев продолжал злобствовать. Я упорствовал и огрызался. Непонятно, что, собственно, удерживало Соловьева от насилия. У меня явилось то бесстрашное безразличное состояние, могущее повести к сознательной гибели. Столяров, видимо, держал мою сторону, но, несмотря на занимаемый «высокий пост», он все же боялся ссориться с Чекой, защищая интересы полубуржуя. Чепович ругался, грозил заочно Соловьеву. Так мы жили обок с палачами, боясь подвоха больше, чем открытого насилия. Соловьев способен был смастерить похищение у него бумаг и прочее.
Спустя недели три прибежал Чепович с радостной вестью: Соловьев переведен в Крым. Я пытался принять меры, чтобы освободившиеся комнаты передать кому-нибудь, но в квартирной комиссии мне разъяснили, что такое заселение ни к чему не поведет, ибо новый председатель Чеки займет квартиру бывшего, если она ему понравится. В это время был арестован Чепович и отправлен в Новочеркасскую тюрьму. Что Чепович натворил, не знаю, но Чепович исчез. Меньше стало одним негодяем! Уходя, Соловьев стащил большой ковер, две ценных гравюры и мольберт Шарфа. Чепович наворовал массу мелких вещей и чемодан.
Вскоре явилась грозная команда «молодых чекистов» и объявили, чтобы привели квартиру в порядок — завтра прибудет председатель Буров, «не любящий шутить». Прибыл Буров с двумя братьями — Иваном, женатым, и Геннадием, холостым. Иван был палачом особого назначения, а Геннадий по слабостности не служил в Чеке, и его назначали в какое-нибудь управление.
Первый визит.
Стук в двери:
— Кто здесь хозяин?
Я вышел.
— Идите, председатель зовет.
Пошел. В моем кабинете, за столом, на котором я занимался около тридцати пяти лет, восседал Буров. Вислая грудь, треугольное серое лицо, рыжеватая бородка клином, маленькие, так называемые свиные глазки и рахитическая голова с торчащим набок рыжеватым клоком волос.
— Ваш дом?
— Мой.
— Да, пока мы по каторгам бродили, по тюрьмам гнили, вы тут дома наживали, в особняках жили!
В то время мы ко многому привыкли, и это обращение меня мало удивило. Ответил все же:
— Вы находили вашу деятельность необходимой и полезной для человечества, почему перенесенные вами страдания являлись необходимыми, как во время войны всяческие тягости. И вы победили. Мы здесь в нашей деятельности никого не эксплуатировали, а посильно помогали людям, воюя за правду, облегчая людские страдания. Защищали мы и ваших соратников по борьбе, и в этом заключалась и наша борьба с бывшим строем. Особняк не должен вас раздражать. В провинции квартир мало. Богатые люди строят большие доходные дома, а мы, культурные труженики, собрав небольшие сбережения, строим квартиры для своих семей и для рабочих кабинетов.
Пожевал Буров губами, пробормотал что-то малопонятное, и мне показалось, что он психически больной или пьян.
— Я здесь останусь, — сказал он. — Чтоб тихо было утром, когда я сплю.
Во мне закипела злоба на этого прохвоста, кровь прилила к голове, и я, сдерживаясь всячески, ответил:
— Я — не квартирохозяин. Живет здесь Столяров, начальник охраны. В комнате, где жил член Чеки Чепович, тоже кто-то живет. У меня маленькие внучата, и вам бы следовало не селиться здесь, а найти тихий угол, ибо утром здесь обычное движение.
— Если будет шум, — ответил Буров, — то шумевшего выгоню, так и знайте.
Я повернулся и, ничего не сказав, ушел. Столярову я передал в тот же день мою беседу с Буровым, и он мне тихо сказал:
— О Бурове нехорошо говорят. Раздражительный он и несдержанный. Заработался, что ли, даже со мной разговаривает дерзко!
Буров возвращался из Чеки на рассвете, спал до двух-трех дня, свояченица[189], жена Ивана Бурова, с трепетом подавала ему еду, чай и жаловалась в кухне на братца. Я с Буровым не встречался, и моя семья немного успокоилась. Внучата похворали корью, стали поправляться.
Был февраль 1921 года на исходе. В полдень Буров позвал меня через Ивана Бурова. Зашел к нему. Он лежал в кровати.
— Вот что, — сказал он. — Чтобы вы все в течение трех дней выехали из дома. Мне нужен весь дом.
Я стал его урезонивать, доказывал невозможность выселения, ссылался на болезнь детей, еще неокрепших, указал на циркуляр, воспрещавший зимой выселение, и на то, что квартир свободных нет для семьи из семи человек.
— Не мое все это дело, — ответил Буров. — Не говорите мне всего этого. Я могу вас оскорбить. Мое решение вы исполните. Помните, что бывают случаи, когда револьвер падает на пол и нечайный выстрел убивает. Поэтому уходите и можете взять из дому свои вещи и подушки, а больше ничего не трогать.
Убедившись, что с этим больным человеком разговаривать нельзя, я кинулся по учреждениям. Жилищный комитет возмутился этим насилием и выдал мне соответствующее удостоверение о незаконности выселения, но обошел молчанием, кто меня выселяет. Постановление, так сказать, теоретическое. Рабоче-крестьянская инспекция[190] (было такое заведение), возмущенная, все же побоялась Бурова и тоже ответила на мое имя о незаконности и прочем, а Бурову ничего не объявили, но довели до сведения его, что в городе нет свободных квартир для семи человек одной семьи.
Узнал об этом насилии Белобородов, один из непосредственных убийц царской семьи, который имел какое-то особое назначение на Дон и жил в Ростове. Белобородов нашел нужным, по просьбе Фигатнера, председателя трудового комитета и члена жилищного комитета, написать Бурову, чтобы он не трогал меня, причем сказал в письме: «Таких граждан, как Волькенштейн, не следует трогать». Получив постановление и письмо, Буров, видимо, ошалел и, как передал мне Иван Буров, велел приготовить теплушку, чтобы посадить меня с семьей и сослать куда-либо подальше. Может быть, Иван лгал, чтобы испугать меня, но от больного Бурова можно было всего ожидать. Буров убивал в день в подвале Чека до ста человек. Хватали врангелевцев и других. Убиты более трехсот человек дроздовцев[191], говорили о сотнях назаровцев[192] и других.
24 февраля с утра шел снег, погода была отвратительная. В наши комнаты вошли несколько вооруженных чекистов, и старший заявил, чтобы «через час (посмотрел на часы) вас всех здесь не было. Уложите, что можете, а иначе пеняйте на себя. Мы не уйдем, пока вы не уберетесь». Так нас изгнали из нашего дома на улицу. Завязав кое-как узлы с вещами, Аля с детьми и мужем ушли к старику Шарфу[193], где поместились в одной комнате с ним и его дочерью — шесть человек в комнате. Я побежал к доктору Рындзюну, у которого, как я знал, какими-то судьбами сохранилась лечебница. В ней нас поместили как больных, и мы нашли все же покой.
Хотя по возрасту моему я мог не служить, но, чтобы получать злосчастный хлебный паек и кой-что в дополнение (спички, иногда сахар, керосин и прочее), я поступил на службу в банк как ликвидатор бывших Азовского и купеческого банков. В большом неотапливаемом помещении бывшего Волжско-Камского банка[194] мы, человек тридцать, абсолютно ничего не делали. Появлялись аккуратно. В шубах, галошах, в шапках мы топтались и расхаживали около затертых чернил и что-то будто выписывали из бухгалтерских книг. Готовили сдачу банков. Одиннадцать банков!
У Рындзюна мы обжились, перевезли туда и наших Шарфов. Жила там семья Альбова, четыре человека. И все мы все же нашли покой. Центральное отопление не действовало. Пользовались «буржуйкой» (печурка), освещались ночником. Бутылочка, масло в ней, из ниток фитилек — чадило и давало крошечный свет. Мадам Рындзюн кормила нас за относительно недорогую плату. Вечерами ничего нельзя было делать при освещении бутылочкой. Болтали с Альбовыми и рано укладывались. Город не освещался, выходить было некуда и опасно — могли ограбить, снять последнее пальто. Софья Ефремовна худела и тяжко переносила бедственное наше положение. Я ее поддерживал уверениями об отъезде летом к детям. Мечтали об этом ежедневно и подолгу, чем поддерживалось ее здоровье.
В один день к нам пришел приехавший из Константинополя друг Высоцкого, сообщил, что нам несколько раз посылали деньги с ехавшими оттуда, из Константинополя, знакомыми, но мы ничего не получили. Наконец пришло долгожданное письмо от Женички. Начиналась весна, и стала радостнее жизнь, а письмо Жени привело нас в неописуемую радость. В письме фотографии Жени, мужа ее, первенца их Мити, фотография Оляши с Митей. Узнали, что все здоровы, счастливы, живут в довольстве, жив Юра, о котором мы ничего не знали, о котором мы боялись говорить, а только печально думали о нем, считая его погибшим. Зовут нас к себе. Мы ожили, успокоились, и наше печальное бытие не казалось уже таким мрачным. Затеплилась надежда освободиться из ада. Софья Ефремовна стала улыбаться, чего я давно не видел. Письма от детей получались относительно часто. Сначала из Италии, а потом из Лондона. Деньги не доходили, но я кое-как добывал на жизнь.
На «службу» надо было ходить аккуратно и записывать приход. В 9 утра запись прекращалась и опоздавшие подвергались штрафу. Начальником был некий Майер, бывший мелкий служащий в конторе Зингера[195]. В один день не явились на службу несколько человек. Один из-за отсутствия обуви, другие по нездоровью. Майер наложил на неявившихся большой штраф. Меня и Безчинского Владимира просили пойти к Майеру и попросить отменить штраф, указав на причину неявки. Пошли. В кабинете бывшего директора банка сидела невзрачная плюгавая фигурка Майера. Сказали, зачем пришли. Выслушал и сказал, сильно акцентируя:
— Наказанье может быть только увеличиваемое, но не уменьшаемое, если есть нарушенье.
И эта сволочь плевала нам в душу.
Компания наших адвокатов образовала союз и просила меня стать во главе[196]. Сделали они это чуть не на третий-четвертый день вступления большевиков в Ростов. Я им сказал:
— В доме еще пахнет покойником, а вы уже собираетесь «на работу». Не осуждаю и не отговариваю вас, но мне как будто не к лицу хоронить так скоро прошлое.
Таким образом, я перестал быть адвокатом и в течение всего времени в бывший наш суд не заглядывал. Знал, что наша «адвокатская малоуважаемая компания» — Шик, Бышевский, Ашман, Симонович, Свенок, Чалхушьян, Радин и еще двое — трое — обделывают делишки. Но все это было от меня далеко.
Каков был суд в то время, можно заключить из следующего курьеза. Получаю повестку из народного суда о явке в заседание как поверенный трамвая. Заседали трое судей. Секретарша, видимо, грамотная, вела протокол. Трамвай покалечил лошадь, и «трудящийся» искал непомерную сумму. Объясняю суду, что я был поверенным «Бельгийского общества», которое теперь не существует, трамвай национализован, и я не вправе считать себя поверенным и недоумеваю, почему меня вызывает суд. Прошу меня освободить и послать повестку заведующему трамваем.
Председатель:
— Значит, у каких-то там бельгийцев считали возможным быть поверенным, а пролетарскому интересу служить неохота.
Поясняю азбучную истину, почему без доверенности не могу быть поверенным[197].
— Значит, хотите защищать, а доверенность даст вам суд. Что ж вы признаете нужным уплатить трудящему за искалеченную лошадь?
Добился назначить осмотр лошади и просил заведующего трамвая заменить меня своим правозаступником.
В марте 1921 года я получил приглашение явиться в особо революционный суд. Пошел. Помещался этот суд в нашем бывшем суде. С грустью увидел полную запущенность здания. Всюду грязь, мебель растаскана. Адвокатский кабинет, его библиотека обворованы, и в комнатах помещается какая-то канцелярия.
Показал повестку, и меня направили к секретарю. Молодой человек принял меня любезно и объявил:
— Хотя по возрасту вы освобождены от трудовой повинности, но председатель реввоенсуда нашел возможным назначить вам защиту, так как при прошлом правительстве вы много выступали в судах. Но если представите свидетельство врача о болезни, то вас освободят.
На мой вопрос, почему меня назначают, когда налицо имеется много правозаступников, он пояснил:
— Предан суду весь состав новочеркасской Чеки. Процесс показательный, подсудимых около тридцати, и председатель велел назначить главным подсудимым трех бывших присяжных поверенных — Городисского, Гетлинга и вас.
Гетлинг заявил, что он никогда не выступал в делах уголовных, Городисский представил свидетельство о болезни, и оба освобождены. Я решил не уклоняться, ибо если меня по возрасту или по болезни освободят, то могут устранить вообще от службы, и я лишусь пайка и других привилегий. Заявил о готовности принять защиту и просил дать мне дело для ознакомления.
— Вам пришлют дело на дом.
Это меня испугало. Ответил, что живу при лечебнице, квартира никем не оберегается, и я не могу поручиться за целость дела.
— Тогда возьмите дело с собой, подержите его, сколько найдете нужным, и возвратите. Оно большое, и здесь читать его вам будет трудно.
Взял два объемистых тома и унес их домой. Безобразное производство, обрывки показаний, много неподшитых документов — каша безобразная. Вся новочеркасская Чека «мошенничала»: брали взятки и освобождали, подменивали отобранные ценности малоценными, присваивали вещи арестованных и прочее. Картина мрачная, не потому только, что чекисты воровали и прочее, а что население было во власти таких негодяев и что среди чекистов были четыре офицера, бывшие атаманцы[198] и один гимназист восьмого класса. Чтобы скрыть некоторые следы преступлений, чекисты убили в погребе пять человек, составив акт о покушении на побег якобы вооруженных пяти арестованных и о нападении на чекистов. Все это было проделано и подделано глупо и грубо. Бесчеловечно, жестоко убили людей, чтобы избавиться от свидетелей.
В день суда я все же нарядился в приличный костюм, надел крахмальный воротник и скрепя сердце пошел в то здание, где много лет адвокатствовал. Среди защитников была наша полупочтенная бывшая компания — Шик и другие. В ожидании открытия заседания я сел на подоконник в коридоре. Ко мне подошли Шик, Бышевский и Симонович с незнакомым молодым человеком. Шик развязно к незнакомцу:
— Позвольте, товарищ обвинитель, познакомить вас с видным обломком бывшей некогда адвокатуры.
Эта наглая выходка взорвала меня, но разозлиться в этой обстановке и в присутствии «товарища обвинителя» воздержался и ответил:
— А вы все тот же Шик.
Товарищ обвинитель сообщил, что он — бывший помощник присяжного поверенного Шагинвян, прислан обвинять по этому «выдающемуся делу».
Позвали в суд, и защитники стали знакомиться с подзащитными и узнавать некоторые обстоятельства дела. Симонович, бывший наш помощник, сказал мне:
— Все это судебное заседание — комедия для публики. Показывают, что всесильная Чека тоже не уходит от суда. Приговор уже готов, но если у подсудимых имеются связи, то будут расстреляны только двое-трое.
Вошел суд. Председательствовал бывший студент ветеринарного института Сигал. Как полагалось во время «военного коммунизма», председатель был внешне запущен, грязный, в кожаной куртке. Сигал, видимо, бывал в прежних судах и подражал председателям, которых видел. Произнес он вступительное слово о равенстве всех перед советским судом, и когда эти подсудимые «загрязнили светлое, чистое учреждение Чеки, то их за это сегодня судят публично!» «Товарищ обвинитель» распоряжался судебным следствием с наглою развязностью неуча и негодяя. Одного из свидетелей он тут же, к моему невероятному удивлению, посадил на скамью подсудимых «за соучастие». Неизвестно, в каком преступлении — судились убийцы, взяточники, за мошенничество и прочее. Каша была ужасающая. Сигал приставал к подсудимым, орал на них:
— Теперь плачете, тихонькие! А когда убивали свидетелей в погребе, вы тоже плакали?
И все в таком духе. Мне особенно жаль было некоего Воробьева, обвинявшегося в подкупе следователя Чеки «за не преследование своего дяди», заменявшего ему отца с детства. Следователь представил данную ему взятку (небольшую) по начальству, с донесением о своей неподкупности, но попался на полученной большой взятке с другого. Дядя Воробьева благополучно скрылся.
Мы, старые защитники, все же втянулись в судебное следствие и горячо допрашивали свидетелей относительно действий подсудимых, мало или почти не уличенных на предварительном следствии. Сигал не мешал нам. «Товарищ обвинитель» под нашим давлением несколько увял. Я добился приостановления следствия относительно двух польских подданных. Дотянулось до речей. «Товарищ обвинитель» усматривал в деяниях подсудимых умышленный подрыв престижа власти, наговорил кучу вздора, предугадывал доводы защиты и требовал смерти шестнадцати подсудимых из двадцати трех, а семерым — тюрьму.
Начались речи. Защитники просили меня говорить первым о смертной казни. Сказал все, что мы обычно говорили в военных судах[199]. Сигал не останавливал, делал вид, что слушает внимательно. Но он действительно заинтересовался, когда я по поводу деяния Воробьева доказывал отсутствие состава преступления. Взятка — подкуп чиновника, который за мзду совершает беззаконие в интересах подкупающего. Но если чиновник не только не совершил никаких действий в пользу подкупающего, но [и] умышленно обманывал подкупающего, довел его уверениями, что поможет ему, и полученные деньги сдал начальству, то о какой взятке может быть речь? Налицо имеется обманутый обыватель, желавший совершить преступление, но потерявший деньги и никого не подкупивший. Все это я развил подробно.
Вечером вынесли приговор: девятнадцать к смерти (Воробьева в том числе), остальных в тюрьму. Защитники взволновались. Никто из нас не знал, каким порядком приостановить исполнение приговора этого особого суда. Решили пойти к Сигалу.
Мне от души было жаль Воробьева, и я пошел к Сигалу по уполномочию всех. Принял вежливо, обзывал меня «гражданин защитник». Он дал указание, что нужно сделать, куда подать утром прошение о приостановлении (военному начальству), и просить о допущении «на словах» дополнить прошение. Он со своей стороны, передавая утром этому начальству дело, укажет на исключительное положение Воробьева. Так мы и сделали. Начальство приостановило казнь одиннадцати подсудимых, решив передать дело на рассмотрение Реввоенсовета[200] в Москве. А так как все дело отослали в Москву, то пока никого не казнили.
Интересно разыгралось дело. В тюрьме остро помешался стражник и, ворвавшись в камеру этих осужденных, застрелил нескольких, тяжко ранил пять человек и легко Воробьева. Смертный приговор относительно Воробьева отменили, заменив тюрьмой на пять лет. Как-то я шел по улице, ко мне подошел Воробьев. Я удивился, что он на свободе.
— Это, — ответил он, — делается легко. Одно учреждение написало в тюрьму, что я нужен как спец[201], и меня откомандировали туда. Официально я обязан возвращаться на ночь в тюрьму, но за «благодарность» ночую дома и захаживаю в тюрьму показаться и расписаться в получении на работу пайка, который остается в пользу начальника — доброму вору все в пору.
Мысль о необходимости покинуть Россию все более крепла. Ждать было нечего. Добровольческая армия погибла. Врангель бежал с остатками войска. Слухи об «интервенции» оказались вздорными[202]. Жизнь становилась непосильно тяжелой. Одно время уничтожили базары и открыли даровые столовки для строителей коммунистического государства. Столовки оказались, как и надо было ожидать, бессильными накормить даже одну десятую часть населения. Воровали в них вовсю. И скоро закрылись. Недостаток во всем. Деньги обесценились совершенно. Жили меновою торговлею. Организовать выезд было весьма трудно. Разрешения на выезд за границу в то время не давались, и даже право передвижения внутри страны было сопряжено с затруднениями и хлопотами о разрешении в наших местах. Наступало летнее время, и Софья Ефремовна мучительно спрашивала: «Когда?» Иссякали вещи, за которые можно было получить нужное для жизни. Словом, надо было бежать и готовиться к этому опасному шагу, грозившему, на случай неудачи, смертью. Узнавал я, как пробираются к границе, вел переговоры с евреем, обделывавшим такого рода выезды, но дело подвигалось туго.
В мае 1921 года я получил вновь приглашение явиться для принятия защиты. Оказалось, дело о «заговоре» со 185 подсудимыми, и сидеть придется не менее месяца. Пошел к председателю, сослался на нездоровье жены и на мой возраст и недомогание. Защищать по обязанности не отказывался, но по небольшим делам, по которым не надо сидеть по много дней. Отпустили. Дома застал встревоженную Софью Ефремовну, передавшую мне полученную повестку о явке (обязательная) в отдел юстиции по делу. Успокоил изболевшуюся Софью Ефремовну: раз приглашают по делу в отдел юстиции — беспокоиться не о чем. Пошел, спросил, где секретарь. Направили. Секретарь меня знал, и оказался он братом М. Аджемова (московский присяжный поверенный). Спросил его, не знает ли, в чем дело. Оказалось, что отдел решил организовать предварительную камеру, дающую заключение о наличии преступления в деянии привлекаемого чиновника советских учреждений, и что на должность старшего в камере прочат меня, а в помощники Осинского и Штейермарка. Узнав кой-какие подробности, я решил взять место, потом просить об отпуске и продвинуться к границе. План этот созрел моментально, ибо все мое существо только и думало о спасении, о возможном выезде. От Аджемова я узнал, что вершит дела отдела юстиции товарищ Ножкина, окончившая юридический факультет, жена видного комиссара, испытанная коммунистка, приятельница Шика, Ашмана и Бышевского. Пошел к ней. Она передала мне для ознакомления постановление отдела юстиции об учреждении «предварительной камеры» и что не только мои товарищи по профессии, но [и] председатель реввоенсуда Сигал и другие рекомендуют меня. Получать буду особый паек, право на жилище и другие блага. Я изъявил согласие, благодарил за доверие, сказал, что немедленно приступлю к организации камеры, но прошу дать мне в июле отпуск на месяц, в котором нуждаюсь, так как хочу посетить родину и отдохнуть. Все сие мне было обещано, и я откланялся.
Дня через три получил приказ о назначении и явился в суд, где меня встретил с воплем присяжный поверенный Гиллерсон (Петербург):
— Вы меня погубили, я пропал! — и другие глаголы в том же духе…
— В чем дело? — вопрошаю.
— На должность старшего предназначался я, и для меня особенно важен паек. Я болею, заработков почти нет, и мне необходима эта спокойная работа.
Объяснил, как было дело, тут же дал ему записку о получении для меня пайка, который он может взять себе, и уверял его, что при первой возможности уступлю ему мою службу.
Мои предполагаемые сотрудники посовещались по поводу нашей «камеры», считали это бессмысленным начинанием при существовании Чеки и военных судов. Ясно было, что кому-то взбрело в голову иметь такой орган и наспех слепили. Но я был счастлив, так как тут же получил удостоверение о моем высоком положении с печатями, что особенно тогда имело значение, а через несколько дней я через милого Аджемова подал прошение об отпуске в Словуты. Конечно, никто не знал, где Словуты. Я же имел сведения, что близ польской границы находится курортик (чем там лечат, не знаю[203]), почему решил направиться туда, так сказать, официально. Аджемов передал мне соответствующие удостоверения на выезд в отпуск в Словуты на месяц от 15 июня.
Ходил на службу, занимался ерундой, кой-что писали, отвечали на вопросы, но больше пробавлялись анекдотами. Еврей, на помощь которого я рассчитывал, оказался совершенно беспомощным, вытянул у меня немного денег и записку на имя Высоцкого на 25 фунтов или 30, не помню. Обещал возвратить, но обманул. Надо было действовать осторожно, ибо даже на улице хватали людей и допрашивали их врозь, о чем они говорили. Из Ростова, конечно, ничего нельзя было сделать, чтобы выехать за границу, но еврей (все тот же) утверждал убедительно, что если мы доберемся до границы, то он, как польский подданный, перейдет и тогда непременно переведет меня и Софью Ефремовну. Наболевшая душа хотела верить, утомленные мозги плохо разбирались. Ясно было, что надо ехать по направлению к Минску и там перейти границу, или к Польше. Так говорили.
Наступил июль, и я стал готовиться к отъезду. Собрал деньги, учел у возвращающегося в Константинополь 150 фунтов, царских 500 рублей (их еще принимали) по убийственному курсу. Купил бриллиант и золотые часы для обмена или продажи, если доберусь до границы, где могут не принять русских денег. Продавал лишние вещи вплоть до галстуков, бритв, палки и прочего.
Хорошо помню 15 июля. Ко мне пришел молодой человек с портфелем и отрекомендовался судебным следователем особого назначения Чеки Мееровичем. Между нами произошел следующий разговор:
— Вы оказали мне большую услугу — выхлопотали право поступления в университет. Как еврей, я не был принят до вашего ходатайства. И кроме того, вы обеспечили мне первые месяцы существования в Харькове, пока я нашел там работу.
Я вспомнил Мееровича, с отцом которого был много лет знаком.
— Ну вот, — продолжал Меерович, — я хочу помочь вам, так как над вами виснет неприятное дело. Председатель Чеки Буров отнял у вас квартиру и насильно выселил. Партийные враги Бурова, имеющие с ним счеты, довели об этом до сведения Москвы, откуда Буров получил запрос о даче объяснения. Буров поручил мне негласно расследовать историю со службой вашего сына в Добровольческой армии, о чем имеется донос местного еврея. Он пишет Бурову, что ваш сын был офицером, носил Георгиевский крест за действия против большевиков. Между тем вы в анкете об этом скрыли, заявив, что сын ваш был мобилизован и что вы не знаете, жив ли он и где в настоящее время находится. Мне поручено добыть данные, и Буров вас привлечет, а установив вашу вину, опровергнет хорошие сведения о вашей личности, и вы явитесь врагом советской власти, чем будет оправдано отобрание у вас дома.
В моих глазах чекист прочел недоверие. Я действительно заподозрил какую-то махинацию. Меерович показал мне производство, каялся памятью своего покойного отца, что честно желает быть мне полезным, привел ряд убедительных доводов в подтверждение того, что не желает установить ложность моих показаний в анкете (там был вопрос о членах семьи, чем они занимаются и где проживают), хотя имеет на это достаточные данные. На мой вопрос «Что же вы мне советуете делать?» он ответил:
— Возможно скорее уехать отсюда подальше на время, так как Буров недолговечен, его или вовсе уберут, или дадут другое назначение, и я уничтожу производство, о чем дам вам знать по адресу, какой вы мне здесь укажете.
Наша беседа стала интимнее.
— Да, я коммунист, — сказал Меерович. — Твердо верю в счастье России и пошел в Чеку, чтобы послужить советской власти моим опытом и знаниями. Мы на войне. Враг бьет нас. Мы бьем врага.
Жутко было смотреть на изможденного молодого человека, убежденного палача, но сохранившего какие-то чувства к прошлому, считавшего себя обязанным предо мной, помнившего мои добрые отношения с его отцом и желающего спасти меня от Чеки.
Я сделал еще вылазку, сказав:
— Мои средства скудные, поездка теперь очень дорога, а я с женой и не знаю, что мне делать, если решу уехать.
— Вот что, — ответил Меерович, — я найду возможность отправить вас, у меня здесь большое знакомство. Вы решите окончательный отъезд. Никому, даже жене вашей, не говорите о моем посещении, ибо и она может нечаянно кому-нибудь сказать, спросить. Я буду у вас в суде, в отделе юстиции, где вы теперь служите, о чем имею сведения.
Распрощались. Я остался с тяжкими мыслями. Не провокатор ли Меерович? Стал перебирать весь наш разговор, мельчайшие подробности поведения Мееровича, и большое волнение меня охватило. Утомлен я был тогда физически и духовно, мыслил вяло, а довериться, поговорить с кем-нибудь не решался. Софья Ефремовна не могла мне помочь, Шарф непрактичен, психика его была в то время сильно угнетена, и обсуждать с ним происшедшее было бесцельно. Не спал ночь, встал разбитый, побрел в отдел юстиции. Так протянулись три дня и три ночи. Ждал Мееровича. Теперь вижу, как я в то время был подавлен и не разбирался в простых явлениях. Чтобы упечь меня в Чеку, вовсе не нужно было Мееровичу создать сложную историю.
18 июля ко мне пришел Меерович. Мы вышли в коридор бывшего суда, где нас ожидал незнакомый человек, которого Меерович назвал Рихтером.
— Поговорите, условьтесь, а вы, Рихтер, скажете мне, как вы решили. Если поедете вместе, то проезд до Харькова или до Киева у вас обеспечен, а я с вами повидаюсь, — обратился ко мне Меерович и ушел.
Мой новый знакомый отнесся ко мне как к влиятельному служащему, другу Мееровича, и несколько почтительно доложил:
— Я приехал из Москвы для получения провианта для Кремля, думая найти здесь сахар, рис и прочее. Кое-что нашел, но нет сахара и риса, почему поеду в Харьков, а если и там нет, то поеду в Киев, где эти продукты имеются в изобилии. В моем распоряжении большой товарный вагон, в котором можно хорошо устроиться, особенно если разгородить. Имея доски, можно устроить отдельное купе. Думаю выехать числа 20-го. Если поедете со мной, то завтра дайте ответ, и мы сделаем все необходимое. О моем вознаграждении поговорим, когда решите.
Сказал Софье Ефремовне, и решили использовать этот случай. Рихтер просил дать ему 300 000 рублей — сумма по тем временам, когда рубль был совершенно обесценен, небольшая, и за эту сумму он согласился взять в вагон поляка-еврея с семьей. Мееровичу я не должен был сказать, что Рихтер получает плату.
21 июля на рассвете подъехал заранее приготовленный экипаж, и мы покатили к товарной станции, где нас встретил Рихтер и указал вагон. Прекрасный вагон-теплушка был уже разгорожен на три части, и мы получили своеобразное купе, из досок диван для спанья. Доски распорядился дать Меерович. Расположились. Приехал мой еврей с больной женой и подслеповатыми детьми. Впихнули их в отдельное купе, отделявшееся широким проходом от наших помещений. Предполагалось, что наш вагон прицепят к пассажирскому поезду, что не удалось, и мы выехали ночью. У Рихтера в вагоне были примусы, мы запаслись провиантом и кой-как поели и напились чаю. Вечером Рихтер говорил по телефону с Мееровичем, который просил меня подойти к Темерницкому мосту, чтобы с ним повидаться. Не скрою, что, несмотря на несомненные доказательства добросовестного ко мне отношения Мееровича, я все же пошел на свидание с волнением.
Встретились. Меерович вновь меня предупредил не возвращаться в Ростов, пока Буров там останется, ни с кем не переписываться, а месяца через полтора-два написать ему, Мееровичу, по указанному адресу, возможно, женским почерком, и дать свой адрес, но на чужую фамилию. Предложил он мне взять у него колечко, на случай нужды, но я сказал, что обеспечил себя на два месяца. Поблагодарил его, пожали друг другу руки и расстались. Не думал он, что я пробираюсь за границу, и не все ли равно ему было, куда я денусь? При таких печальных условиях пришлось оставить Ростов, оборвать навсегда связь с прошлым, пытаться переехать незаконно границу, подвергая жену и себя большой опасности, а может, гибели.
Транспорт был в то время в исключительно печальном положении, и вскоре выяснилось, что до Харькова не доберемся ранее семи-восьми дней. Погода была хорошая, ехать было относительно удобно. Остановки на больших станциях продолжались подолгу, наш вагон ставили на запасный путь. В селениях близ станций находили провизию, много фруктов и прочее. Рихтер возил с собой большие тюки с таранью, которую мы удачно обменивали на продукты. Наши документы никто не спрашивал, никто к нам не заглядывал. На вагоне было написано мелом: «Вагон особого назначения». Рихтер хлопотал на станциях об отправлении нас, давал начальнику станции пару тараньи, и мы тащились дальше. В деревнях почти незаметно было влияние большевизма, уклад жизни не менялся, а наша тарань ценилась на вес золота. Рихтер (должно быть, аноним) оказался бойким малым, называл себя бывшим студентом Петровско-Разумовской академии. Видимо, «грел руки» на закупках провианта и жил в Москве в свое удовольствие. В вагоне я сказал Рихтеру, что 300 000 рублей дам ему, если доедем до Киева, а если доедем до Харькова, то цена будет меньше, ибо не знаю, как доберусь до Киева, куда еду. Рихтер ответил, что он едет именно в Киев, но по некоторым обстоятельствам должен заглянуть в Харьков в учреждение.
Жили как на даче. Задержки были в составлении поездов, куда нас прицепляли. Рихтер имел денежные расходы. Питались недурно, особенно хороши были компоты, которые мы в изобилии варили.
Познакомились ближе с Рихтером. Он выбалтывался. Оказалось, что на иждивении Кремля находится масса «высокопоставленных лиц», которых тогда кормили за счет Ленина. В Киеве Рихтер надеялся получить большую партию конфект, сухих фруктов.
— Там, — говорил он, — горы этого добра остались от прежних складов и фабрик.
— Как же вы покупаете, по какому расчету?
Рихтер показал бумагу, в которой было сказано отпустить возможное количество для Кремля, получить счет за подписью Рихтера, представить счет для получения денег (не помню, куда).
— Но, — говорит Рихтер, — счет — ерунда. Мне приходится «комбинировать» не без выгоды для отпускающих товар, ну и о себе надо думать.
Появились у нас откуда-то прекрасные консервы рыбные и другая снедь. Случайно потом узнал, что в вагоне двойной пол и в образующемся помещении Рихтер везет для себя вещи. Словом, жулик, видимо, изрядный. Угощал он нас хорошим вином и бисквитами. Надо полагать, в Ростове нацапал изрядно. Софья Ефремовна отдохнула, поправилась. Я оброс бородой, и вид у меня был высокопролетарский, в потертом пиджаке, затасканной фуражке, в которую были зашиты золотые монеты на 100 рублей действительных. Бриллиант хорошо улегся в чехле-пенсне, золотые часы были покрыты черным лаком и похожи были на дешевые пятирублевые. Словом, обеспечился на случай обыска.
Ехали спокойно, примирились с медленностью. В Харьков прибыли на восьмой день, поставили вагон версты за две от вокзала. Уходить было небезопасно, могли обворовать вагон, но пригодилась хворая семья нашего спутника, топтавшаяся около вагона. Побродил по Харькову. Картина та же, что и в других городах. Запущенные дома, всюду грязь, много сгоревших зданий, обшарпанные жители, вид у всех унылый, страдальческий. Рихтера с нами не было два дня, и ночевать не приходил. На третий день явился, подъехали дроги, из которых выгрузили в наш вагон много тюков, укладок, упаковок. У Рихтера был деловитый вид. На ходу кинул мне:
— Верите, до сих пор уже раздал в дороге за право двигаться более 70 000 рублей, а здесь совсем беда: станция забита, и даже на мою бумагу не обращают внимания. Обещают сегодня ночью прицепить нас. Придется хорошо заплатить, а до Киева проедем не меньше шести-семи дней.
Долгая езда меня успокаивала, отсрочивался рискованный выезд или, быть может, роковой час. На рассвете нас стали переводить с пути на путь, казалось, вагон треснет, так его кидали. И, наконец, поплелись. Погода была изумительная. Конец июля в Малороссии всегда хорош. Не доезжая Полтавы (забыл название большой станции), мы стали на долгое время. Вечерело. Напились чаю, закусили и пошли на станцию в надежде найти газету, заглянуть в буфет и в привокзальные лавочки. Шли по платформе и дошли к уборным. На видном месте написано большими буквами мелом: «Нужник имени Розы Люксембург», а сбоку: «Милые гости, серите Розе в горсти». Рихтер запалился:
— Какая гнусность, какое оскорбление, отсутствие надзора!
Велел позвал дежурного по станции. Подошел помощник начальника станции, увидел френч и портфель Рихтера, испугался, а Рихтер:
— Это что у вас делается? Не смотрите за порядком.
Вошел в начальнический азарт. Из станции вышли несколько служащих, и я заметил одного из них в папахе, вооруженный и, видимо, выпивший. Подойдя ближе, тип в папахе грозно спросил, обращаясь к Рихтеру:
— Ты кто такой и как смеешь наводить здесь порядки?
Рихтер:
— Прошу со мной так не разговаривать. А ты кто такой?
— А вот узнаешь!
«Папаха» крикнул кому-то, тотчас явились два молодца.
— Взять его!
Рихтера подхватили под руки, портфель у него вырвали.
«Папаха»:
— Ты кто такой?
Рихтер:
— Уполномоченный Кремля.
«Папаха»:
— Врешь, сукин сын, самозванец. Арестовать, обыскать.
И несчастного Рихтера поволокли, а он угрожал «телеграфировать, разнести». Оказалось, что «папаха» — председатель железнодорожной Чеки. Положение стало неприятным. Я пошел к вагону, куда вскоре пришел чекист.
— Вы, гражданин, едете в этом вагоне. Пожалуйте к председателю.
Чтобы не пугать Софью Ефремовну, я ей ничего не сказал. Пришел в помещение, где восседал председатель. Морда его еще более раскраснелась, вид свирепый. Ко мне:
— Вы кто такой будете?
Вынимаю мое удостоверение. Прочел.
— А какое у вас касательство к задержанному типу, который говорит, что вагон дан ему?
Объяснил, что я случайный пассажир, что, узнав об отправлении вагона за провиантом, я просил товарища Рихтера взять меня с собой до Киева, куда еду в отпуск.
— Так, так, — задумчиво сказал председатель. — А скажите, что это за камера, где вы состоите старшим?
Объяснил ему. Так как он туго соображал, в чем заключается деятельность камеры, то я пояснил ему примером:
— Ну, скажем, что в дело Рихтера вмешалась бы милиция и сообщила нам в камеру на предмет установления, какой проступок совершил Рихтер. Я бы отписал: Рихтер в повышенном тоне говорил с дежурным по станции, но лично ему оскорбления не нанес, ни действием, ни словом. Превысил ли Рихтер свои полномочия? Выдавал ли он себя не за того, кто он есть? Из дела видно, что на отхожем месте имелась дурацко-неприличная надпись по адресу глубокочтимой членши Российской коммунистической партии. Каждый гражданин, прочитав, не должен промолчать, а стереть надпись или, еще лучше, сообщить кому-либо из служащих, чтобы расследовать, кто учинил пакость. А товарищ Рихтер, как молодой человек с задором, близко принял к сердцу оскорбление имени Люксембург и раскричался по этому поводу, отнюдь не выдавая себя за начальника. Но так как вокзал место публичное, то получилось нарушение тишины в публичном месте. В этом проступке он повинен, и за это ему следует сделать замечание, чтобы на будущее знал, как надо себя держать.
Морда чекиста расплылась некоторым пьяным добродушием:
— Хорошо рассказали. Надо бы и у нас такую камеру, а то иной раз не знаешь, как поступить. Не хотите ли, гражданин юрист, закусить? — обратился ко мне председатель.
— Можно, — ответил я. — Если бы Рихтер тут был, то он бы нас попотчевал такой таранью, какую редко поешь. В Кремль везет провиант. В Киев за сахаром и прочим едет и считает себя большой персоной, а вы его хлопнули, урок ему полезный.
— Ну что ж, — сказал чекист, — пущай, черт его дери, едет за сахаром. Жаловаться, сволочь, будет. Отписываться придется.
— Куда он там будет жаловаться? Вы составьте протокол о происшедшем, запишите, что задержали Рихтера до выяснения личности на два часа, установили, кто он, и ввиду того, что проступок его вызван молодым задором, постановили: дело в суд не передавать.
— Вот и хорошо, — сказал мой новый приятель.
А я рад был удрать с Рихтером дальше. Пришел Рихтер, хмурый, потрепанный, увидел меня, понял, что я умиротворил начальство, которое объявило:
— Ну вот, товарищ Ритер, узнал, что надо, можете себе ехать дальше и наперед не встревайте не в свои дела.
Заговорил я по поводу закуски:
— Ну, Рихтер, тащите сюда тараньку и еще кой-чего, куснем.
И попросил товарища председателя оказать нам протекцию на предмет отъезда. Так благополучно закончилась наша история, которая могла разразиться неприятностями косвенно для нас. Когда мы уехали глубокой ночью от «мавзолея Розы», Рихтер угрожал:
— Я ему покажу, цаца-то неважная — станционный чекист! — и прочее.
Потянулись долгие дни. Погода благоприятствовала. На одной станции я вылез посмотреть, нельзя ли купить свежий хлеб, а наш паршивый поезд неожиданно ушел, и я остался без шапки, в туфлях на босу ногу. Ужас Софьи Ефремовны нетрудно себе представить. К счастью, подошел пассажирский поезд, куда я вскочил и обогнал наш поезд, встретив счастливую и еще ехавшую Софью Ефремовну. На седьмой день приехали в Киев, где, имея адрес тещи Алеши Волькенштейна (мать покойной Нюси), пошел ее разыскивать, оставив в вагоне Софью Ефремовну с компаньонами. Меня встретили радушно. Поплакали супруги, вспоминая Нюсю, и предложили остановиться у них. Жили они при заводе на окраине Киева, домик хороший. Перевез Софью Ефремовну и распрощался с Рихтером. Уговорился с поляком о дальнейшем, хотя для меня было ясно, что он ничего для меня не сделает. Родителям Нюси (забыл фамилию, Цейтлин?) я сказал, что собираемся бежать, и спросил, не знают ли, кто мог бы нам помочь.
Проходили дни. Я разыскал моего кузена, присяжного поверенного Погорельского. Он был сильно напуган моим посещением, трепетал пред большевиками, боялся потерять квартиру и очутиться с двумя детьми на улице. Узнал, что ехать на Славуты не следует, ибо власть проведала, что оттуда бегут. Указывали, кто там погиб при попытке перейти границу, а некоторых арестовали там. По указанию был у одного гешефтмахера[204] и осторожно, будто по просьбе моего друга из Харькова, узнавал о возможности проехать. Доверия осведомитель не внушил, но рассказал, что переводящие через границу сами грабят бегущих, а часто и убивают. Словом, вести невеселые были, и мое личное дело мало продвигалось. Проходили дни, и я начал тревожиться, не зная, куда кинуться и как быть. 10 августа я пошел разыскивать присяжного поверенного Я. Гольденвейзера, двоюродного брата Софьи Ефремовны. По улице проезжал молодой человек в собственном экипаже, на что я обратил внимание. К удивлению моему, экипаж остановился, и ко мне радостно подбежал пассажир:
— Лев Филиппович, вы в Киеве! Откуда? Вот удовольствие!
Лицо как будто знакомое, а кто со мной говорит — не знаю. Спросить: «Кто вы?», когда человек встречает вас как близкого, неудобно, и я начал «лавировать», чтобы узнать, с кем встретился. А он захлебывается:
— Вот сюрприз! Господи, где вы остановились? Надолго? — и прочее.
А затем предложил:
— Едемте ко мне, жена моя как будет рада! Она и не мечтала когда-либо вас увидеть, а вы так много о ней заботились…
Объясняю, что я не один, а с женой. Мой аноним решил:
— На завод не поеду, даю вам мой экипаж, езжайте за женой. Обедаем у меня, поговорим. Что делают Бейлины? Видели вы их? — спросил он.
Поехал за Софьей Ефремовной. Рассказал ей о моей встрече, и поехали к неизвестному другу. Прикатили, познакомились с молодой миловидной дамой. Из обрывков разговора я заключил, что было какое-то дело, которое радостно закончилось. За обедом расспрашивал, как он устроился и почему благоденствует в такое тяжелое время для многих. Выяснилась история любви ко мне. Фамилия моего «друга» Зильберман. Евреям, как известно, был воспрещен въезд в Войско Донское, включая и Ростов[205]. Изредка делались исключения с разрешения атамана[206]. Одновременно появились несколько таких разрешений, которые, по расследованию, оказались подложными. Началось дело, и раскрыта была организация, которая проделала следующее. Маленький чиновник в Новочеркасске нашел в делах канцелярии атамана разные удостоверения и переписки за подписью атамана на бланках с печатями. Образовавшаяся компания химическим образом смывала текст, вместо которого вписывалось разрешение еврею прожить два или три месяца, смотря по надобности, в Войске Донском. Таким образом, подписи атамана и других (советника, секретаря), печати, даты и прочее были действительны, а текст подложный. Такое разрешение на право въезда по делам в течение 1913 года с правом пребывания каждый раз не более одного месяца, а в течение года не более семи раз получил и Зильберман. Привлечено было шестнадцать евреев, два чиновника и комиссионер по сему делу. Арестованные в разных местах были препровождены в ростовскую тюрьму. Задержан был и Зильберман, родные которого обратились ко мне. Возбудил я ходатайство об освобождении под поручительство, и Зильбермана освободили. Он уверял, что не знал о подложности, полагал, что получает действительное право на проживание, хотя были некоторые обстоятельства, опровергавшие его утверждения. Зильберман был женихом и не хотел рискнуть жениться, имея «на шее такое дело», так он говорил. Я решил как-нибудь выделить дело о Зильбермане из общего дела, что удалось сделать. В 1914 году было заслушано дело о 18 лицах. Судила судебная палата с сословными[207]. Все подсудимые были осуждены на разные сроки в арестантские отделения. В 1915 году слушалось дело о Зильбермане, и палата оправдала его. Зильберман благополучно женился и продолжил свою коммерческую деятельность в Киеве с успехом, а когда пришли большевики, то он был назначен на какой-то завод заведующим, сохранив много своего добра и квартиру. За обедом все рассказанное вспоминалось, и выяснилось мое «большое участие в судьбе Манички», жены Зильбермана, в то время невесты. Об этом деле я забыл, а Зильберман, естественно, помнил хорошо все подробности дела, вплоть до некоторых доводов защиты.
Хорошо пообедали, и я пошел с Зильберманом в кабинет, где рассказал ему о моем положении и спросил, не может ли он мне помочь. Зильберман мне весело ответил:
— Напрасно вы так волнуетесь, это же пустое дело. Конечно, перевезем вас, я даже сейчас позову сюда моего двоюродного брата доктора Р., и он, уверен, все устроит.
Вызвал по телефону доктора Р. и просил немедленно приехать. Доктор Р., на вид бедовый малый, узнав, в чем дело, охотно согласился помочь мне, сказав, что ему легко все устроить, так как он состоит врачом на участке строящейся железнодорожной ветки, доходящей до польской границы, и при участии кого-либо из служащих на работах все оборудует. Но «это дело» будет стоить денег, задумчиво закончил доктор. Решили завтра опять собраться у Зильбермана и окончательно вырешить все нужное для нашего предприятия.
Уж чересчур легко осуществимый «переход», по мнению доктора, заботил меня. Не верить не было основания, а быть обманутым доктором не допускал. Значит, надо принять предложение. Сошлись на следующий день, и доктор подтвердил свое согласие помочь мне. Я должен был поехать в Житомир, но не по железной дороге, а постараться поехать автомобилем, который везет некоторые продукты из Киева в Житомир для нужд Совнархоза. Отправляется этот автомобиль из указанного мне двора, где я должен найти шофера и уговорить его взять нас. Заломил доктор приличную сумму, из коей часть авансом, а часть — когда благополучно доберусь в Польшу. Особенно меня удивила ссылка доктора на то, что ему придется дать часть денег Зильберману, ибо «он же участник». Война и большевики дали новых людей с малопонятными для нас житейскими приемами. Другого исхода у меня не было, и я согласился. Показал часы, почистив их предварительно от черного лака. Оценили их в 750 000 рублей (в мирное время рублей сто), и доктор согласился на них «строить наши расчеты». Жить некоторое время в Житомире будем у отца врача. Немедля пошел в указанный двор (прежний постоялый), где нашел «товарища шофера». Оказалось, что едет грузовик, на котором он везет немного цемента, кровельное железо и другие такого рода предметы. Возить кого-либо запрещено, но если хорошо заплатить и сядем в степи, то довезет. Если выедем на рассвете, то попадем ночью в Житомир, а иначе проедем с остановкой день и ночь. Сговорились, и на следующий день вечером я должен узнать, когда едем. Доктор сообщил, что он выедет раньше, встретит нас в Житомире, что мы должны выйти из грузовика.
— Ну, это же автомобиль, поставите чемодан, сядете на нем и хорошо доедете, а на железной дороге могут осматривать паспорта, и ваша Словута может причинить неприятность, — пояснил доктор.
Пойти пешком за ним, не показывая вида, что мы знакомы и что мы приезжие.
Сообщил Софье Ефремовне, которая была готова на всякие жертвы и тяготы, лишь бы увидеть детей и уйти от страшной жизни. Выехать на рассвете не удалось. Перевезли чемоданы, погрузили и пошли по указанному направлению за город. Родители Нюси тепло с нами простились. Мы дали подарки за гостеприимство и не без волнения пустились в неведомый опасный путь. Шли мы долго. Киев — город большой. Нашли неработающий брошенный завод, где прождали до полвторого дня. К счастью, поблизости был хуторок, где мы нашли чай. Провизию мы взяли с собой. Наконец, показался грузовик. Шофер извинился:
— Свяжешься с жидовьем — завсегда истории. Того не доставил, этого не хватило — сволочь-народ, вот и задержался. Извиняйте, пожалуйста. Закушу — и покатим. Часика четыре переспим ночью где-нибудь.
Поднять Софью Ефремовну на грузовик при ее боязни всего, что не похоже на предметы и явления, которые она знает, было нелегко. Примостили чемоданы и уселись на них. Было очень неудобно, а когда поехали, то натерпелись муки: то бочка бьет по ногам, то пылит цемент, рассыпались громадные гвозди. Думать об удобстве не приходилось — страшное впереди. От Киева до Житомира ведет жалкое шоссе. Расстояние более ста верст. Тряслись до 11 ночи с маленькими остановками, а затем стали до четырех утра. Софью Ефремовну уложили в каком-то домике. Я повалялся в грузовике, бродил по степи, не спалось. На рассвете покатили дальше и около 10 утра подъехали к Житомиру. Шофер просил вылезти, ибо по городу не может ехать с пассажирами. Его требование совпало с нашим планом. Мы высадились и увидели издали доктора. К нам подошел человек, взявший наши чемоданы в возок и быстро укативший. Расплатились и попрощались с «красным» шофером и пошли за доктором, приняв вид знающих, куда идти, и не проявляя никакого любопытства. Окраины городка обычно российские: хатенки, длинные заборы, сорные травы и крапива у заборов, пыльные улицы, чахлые деревья, а в то время — отсутствие движения деловой жизни городка. Увидели, куда вошел доктор. Я осмотрелся — не следит ли кто за нами? — и вошли в дом доктора. Уютный мещански-зажиточный домик, прилично обставленный, большая чистота и тишина. Пришли хозяева, родители доктора. Очень благообразные, еще не старые люди, видно, были зажиточные местечковые торговцы. Вышла сестра доктора, миловидная девушка. Познакомились. Доктор, видно, преувеличил мое бывшее положение и достоинства, почему его родные говорили со мной с почтительным уважением. Прошли в чистенькую столовую, где был приготовлен чай и закуска. Глядя на эту обстановку, трудно было предположить, что городок разоряли белые, большевики и особенно петлюровцы[208]. Но отец доктора пояснил мое недоумение:
— Мы все разорены. Мы потеряли торговлю, погибли наши товары, у нас отнято много. У меня был лесной склад — все забрано. Город обнищал, нет дома без особых несчастий, своих семейных, но у нас еще кое-что сохранилось, и особенно благодаря службе сына-врача.
Семья говорила между собой на древнееврейском языке. Все они были убежденными сионистами. После чая доктор с прискорбием сообщил, что его план перевезти нас рухнул, ибо инженер, строитель ветки, в тюрьме, работы приостановлены из-за отсутствия средств, почему нельзя двигаться по ветке.
— Но, — сказал он, — не унывайте. Возможность перейти границу найдем, потерпите немного.
Стали жить в Житомире. Я начал выходить в город, погуливал на чахлом бульварчике, где большевики похоронили какого-то «героя революции» и поставили на цоколе бывшего памятника местного деятеля бюст Маркса. Жизнь в городке замерла. Сестра доктора как-то гуляла со мной и показала еврея с обрубленными ушами. Пьяные добровольческие офицеры изувечили его: «Чтобы мы тебя узнали, а то вы, жиды, похожи друг на друга». У ворот одного дома сидел слепой еврей. Петлюровцы ворвались в его дом для грабежа, и один из них прикладом нанес сильный удар по голове несчастному. Он долго болел и ослеп. Много крови, много слез, много горя перенесли беззащитные местечковые евреи от русского воинства «разного толка»…
Доктор хлопотал, к нему ходили людишки для переговоров, но меня он не посвящал в подробности, ибо нам нужен был результат. Отец доктора был в курсе дела.
— Нас беспокоит, — говорил он, — кому доверить «переход», потому что было много несчастий, а мы нравственно за вас отвечаем и пустим вас только в случае полной уверенности, что мы нашли честного человека.
Меня чрезвычайно заинтересовал вопрос, с кем ведутся переговоры — точно «переходы» через границу являлись предприятием, имеющим представителей, открыто ведущих этого рода дела. И я узнал: погромы, война, безработица обратили многих евреев в бегство за границу давно, и особенно в 1914 году. Когда большевики захватили власть и жизнь стала невмоготу, то выселившиеся за границу стали помогать оставшимся близким родным и друзьям бежать, для чего высылали разрешения на выезд (визы и прочее) и деньги. Из Польши и других близких мест перейти границу можно было только польскую. Образовались компании, занявшиеся переводом людей в Польшу. Условия были таковы: в городе Ровно доверенное лицо получало деньги от заграничных родных, главным образом из Америки. Бежали исключительно бедняки, семьи выехавших. За перевоз платили 50 долларов с человека, каковые деньги получались в Ровно по доставке «пассажира». Переводили единовременно человек семь-восемь, не более, и «дело» было солидно налажено. Но когда переходил чужой, человек со средствами, бежавший от преследования, то положение менялось. Если на границе большевики задержали бы женщину, зачастую с детьми, пробирающуюся к мужу, выехавшему до 1917 года, то последствия были нестрашны, и взять с таких беглецов нечего. Иное дело с таким дядей, как я. И переводящий контрабандист может ограбить и убить (так убили и ограбили нашу знакомую Чаманскую). Иногда «берут на испуг» и ограбят: разыгрывают, будто схватили чекисты и надо откупиться. И другие такого рода приемы. Опасно быть задержанным пограничной стражей красных. Невесело, когда задержат поляки. Печальных действительных происшествий по этому поводу и много легенд пришлось выслушать в изобилии. Итак, опасны контрабандисты, переводящие через границу, опасно быть задержанным красными, и большие осложнения, если задержат поляки, которые могут выслать обратно, не впустить и прочее. Я ставил Софью Ефремовну и себя перед большим риском, но исхода не было. Возвратиться и попасть в объятия Бурова, обречь Софью Ефремовну на страдания я не мог. Она погибла бы и в лучшем случае потеряла бы рассудок. Через некоторое время пришел доктор, очень довольный, и сообщил, что «в мое дело вмешался виднейший член еврейской общины» и дает верного человека, за которого ручается. Предполагают выехать в понедельник 23 августа, и надо быть готовым. Объявил мне и условия: едут, кроме нас, четыре женщины, за которых «переводящий» должен получить 200 долларов, и ему следует за прошлый перевод людей 300 долларов, всего 500 долларов. Письмо на получение этих денег будет у меня, и я отдам письмо в Ровно, когда буду благополучно туда доставлен, и только там уплачу следуемые с меня деньги за перевод нас. Улыбнулся я:
— Ведь после выслушанных от вас рассказов о проделках «переводящих» вы обрекаете меня на большую опасность — убьет, письмо отберет и меня ограбит.
— Нет, — ответил доктор, — вас везут специальные люди, хорошо известные. Один этим занимается давно, а его брат едет первый раз. Бояться нечего еще и потому, что они уверены в полном отсутствии у вас ценностей, почему мы даем за вас задаток, и что в Ровно для вас готовы деньги, а главное, что письмо на получение 500 долларов мы послали уже в Ровно для выдачи только вам. Вот почему «им» нет расчета трогать вас, а наоборот, они должны особенно беречь вас.
Приведенные соображения о полной безопасности легко было опровергнуть, но я видел, что ничего иного не придумаешь, чтобы перейти границу, и необходимо довериться контрабандисту. Я просил доктора дать мне возможность переговорить с тем, кому я доверю жизнь жены и мою. К нам пришел бравый молодец по наружному виду. Таких евреев в наших местах не встречал. Выше среднего роста, стройный, мускулы и кость, густые темные волосы хорошо зачесаны, красивые темно-карие глаза смотрят прямо, смело, высокие фасонистые сапоги, вышитая косоворотка, сверху пиджак, молодой человек лет около 30, похож более на цыгана красивой породы, чем на еврея. Говорит с улыбкой, приветлив, произношение и самый говор — смешанный малороссийский с русским. Меня стал называть «паном», а себя называл по имени Айзик. Завел я разговор о предстоящей поездке.
— Да дело гарно, — ответил Айзик, — довезу и перейдем, Бог даст, хорошо. Вы и пани пойдете на отдельной повозке, а «остальной мой товар» пойдет с братом. Я обусловил отдельную повозку, чтобы за меня другие не отвечали или я за них.
— Так, значит, и мы товар?
Сконфузился Айзик:
— Не могу же говорить «баб везу».
Осмотрел наш багаж — три чемодана небольшие. Ловко поднял, прикинул вес, чтобы знать, какую тяжесть надо перенести. Поговорили о некоторых подробностях.
— Выедем во вторник утром, не позже девяти, сядете в повозку за городом. Пройдем до вечера, переночуем, на другой день пройдем до вечера, отдохнем и в 11 ночи перейдем границу пешком, лесом. Ходьбы, в общем, часа три, не более, если все пойдет без задержек.
Софья Ефремовна прониклась большим доверием к Айзику и прямо заявила:
— Нашли хорошего человека, я ему очень доверяю.
Между прочим, сказал Айзику, что поездка в России меня не беспокоит, и показал мой отпуск, который привел его в недоумение, ибо он не понимал, почему такая важная персона должна пользоваться его услугами. Об условиях он говорить не хотел, потому что «они все решили, и вы все знаете, вы меня не обидите, и все будет по-хорошему, Бог даст».
Распрощались. Решительный час приближался, и гнетущее чувство охватило меня. Дожить до старости и подвергнуться такому тяжкому испытанию по воле негодяев, захвативших власть, отдавших дикому народу страну на разграбление и этим подчинивших народ, сделав его снова рабом. Накануне отъезда не спал всю ночь, и волновал меня не переход границы, не предстоящая опасность, а более волновал вопрос, как устроится остаток нашей жизни. Нищий старик! Еду на иждивение незнакомого мне мужа дочери… В любви детей ни на минуту не сомневался. В 16 лет я уже был самостоятелен, выбился собственными силами… Жалко было, тяжко уходить, бежать… Распрощались с гостеприимными хозяевами, оставил доктору золотые часы и обязался дослать с Айзиком недостающую сумму из Ровно.
Только действие дает веру в самого себя, в других, во весь мир, тогда как чистое мышление и мышление в одиночестве в конце концов отнимает у нас силы.
Милый друг, не рвись усталою душой
От земли, порочной родины своей.
Нет, трудись с землею и страдай с землей
Общим тяжким горем братьев и людей[209].
Вторник, 24 августа 1921 года, день выезда из Житомира. Погода хорошая. Вышли пешком без багажа, который Айзик раньше унес. За городом нашли небольшой возок, запряженный в одну пегенькую лошаденку. Извозчик — старичок-еврей, тощий, невзрачный, подслеповатый. Уселись. Лошаденка засеменила рысцой, поскрипывал возок, и скоро Житомир скрылся. Проехали с час, и на повороте появился Айзик, весело поздоровался и на ходу ловко вскочил в возок, обнял старичка, назвал его лихачом и просил держать крепче лошадь, чтобы не разнесла нас. Одет был Айзик по-дорожному: черная сатиновая косоворотка навыпуск, подпоясан поясом, картуз лихо надет набекрень, свитка накинута на плечи.
Да, на такой лошадке не скоро доедем и не убежим, если понадобится. Часто попадались хутора, села — иные мы объезжали, по объяснению Айзика, чтобы не встретить «ненужных людей», а кой-где останавливались. Айзика везде знали, приветливо встречали. Шутил Айзик с бабами, лихо выпивал самогон с мужиками, о чем-то шептался серьезно, и катили дальше. За день ни одной встречи с начальством. К вечеру добрались до бывшей еврейской корчмы, где решили заночевать. Уложили Софью Ефремовну в комнате, и она быстро заснула, отказалась от еды, только выпила чай. Подъехал другой транспортер с «товаром». Истомленные женщины, равнодушные лица. Уверен, что мало сознавали, насколько опасен переход границы — едут к мужьям, к родным. Спать мне не хотелось, и я вышел погулять. Теплая ночь, тишина и мир в природе. Подошел Айзик, спросил, почему не сплю. Я объяснил ему мое общее тяжелое положение и тревожное состояние в связи с переходом границы. На Айзика произвело впечатление все услышанное, и он тоже стал откровенен.
— У нас, — сказал он, — было большое молочное хозяйство. Своих коров шестнадцать, и скупали молоко в окрестностях, почему меня все мужики знают. Мы работали масло, возили его в Киев, имели небольшую сыроварню, немного сеяли, больше для себя, и мы имели хороший достаток, считались здесь богачами. Работали родители, братья, две сестры, их мужья, и жили мы в одном хуторке над Житомиром. Началась война, которая нас не тронула. Брат уже отбыл службу и по близорукости освободился. Я не был взят по семейному положению. А потом пошли истории: нас начали грабить проходившие войска, и когда пришли большевики, то уже было горе. Отняли лошадей, резали коров на еду, разоряли. Хозяйство наше погибало, маслоделку и сыроварню закрыли, проедали, что было, продавали, что можно, потому что все равно отнимут. Петлюровцы убили зятя, защищавшего жену свою от насилия. Большевики пьянствовали в нашем доме и по неосторожности сожгли наш большой дом. Одним словом, мы стали нищими, без дела, без заработков, только и делали, что прятали сестер от насилия и распродавали остатки имущества, чтобы как-нибудь прокормиться. Когда жизнь немного успокоилась и большевики стали царствовать, я встретил друга детства Владека.
Отец Владека, поляк, в течение многих лет арендовал землю по соседству с хуторком, где рос Айзик. Мальчики подружили, не расходились, когда подросли, вплоть до смутного времени. Семья Владека ушла на границу Польши, и спустя года два молодые люди встретились. Владек приехал в старые места по поручению отца. Материально семья Владека не пострадала, но сам Владек перенес большое горе. Он был женихом красивой девушки. Однажды большевики перешли границу, напали на селение, ограбили кой-кого, увели лошадей, связали трех или четырех женщин, с которыми ушли в лес. Невесту Владека нашли потом в лесу мертвою. Ее задушили большевики, нечаянно или умышленно во время борьбы, что видно было по оборванной одежде и массе кровоподтеков. Владек горел мщением и ненавистью к большевикам. Рассказал Айзик Владеку о несчастьях своей семьи и о необходимости уйти в Польшу, но нужны деньги немалые, чтобы вывезти стариков, сестер, детей. Молодые люди стали встречаться и решили заняться контрабандой, чем многие пограничные жители промышляли. Владек хорошо знал леса, знал наизусть большие заросли, где можно было сохранить товар и самим прятаться, когда бывает необходимость. Работа пошла успешно. Возили в Россию ситцы, сукно, сахар, чай и прочее, а затем занялись вывозом семей евреев, ушедших до революции за границу. Везут ребята в Польшу людей, а из Польши товары. По словам Айзика, Владек в течение двух лет убил нескольких красноармейцев-пограничников. Айзик говорил о Владеке с большим восторгом:
— Вы увидите, что это за молодец, какой он смельчак. Я веду людей до границы, он ведет дальше по лесу. Он знает, где бывает охрана, с ним можно ходить спокойно.
Не без предвзятой мысли я разговорился откровенно с Айзиком. Мне нужно было ближе узнать его, узнать, не хитрит ли он. Я намекнул, что ожидаю деньги от дочери и уверен, что в Ровно получу их и смогу поблагодарить за его о нас заботу.
Пошли спать, ибо завтра предстоял «переход». Немного прикорнул на скамье, а рассвет не дал спать — люди проснулись и началась дневная суета. Выехали мы в девять утра и около одиннадцати стали около небольшого селения. Айзик сказал, что отсюда нас повезет немец, а старичок возвращается домой. К семи вечера мы будем близ границы, а ночью перейдем. Владек ожидает нас сегодня и сообщит, можно ли перейти.
Я сел на поваленное дерево, Айзик куда-то ушел, подъехал воз с женщинами и безмолвным братом Айзика. Не заметил, как с горки спустились двое вооруженных людей, но вдруг услышал грозный окрик:
— Что за люди, куда едете?
Спокойно обернувшись, ответил:
— Едем по своему делу.
— Покажи документ.
— А ты кто будешь? — спросил я. — Начальник, что ли?
— Поговори еще!
— Чего грозишься? Пойдем к начальнику, там и документ покажу.
Не внушали мне доверия эти босые с ружьями людишки. Было похоже, что играют плохо данную роль. В это время подошел Айзик с братом. Босяки с ружьями оставили меня, направились к Айзику, и один из них, босяков, взял ружье на прицел, крикнул:
— Стой!
Айзик стал и вынул из кармана наган, крикнув:
— И я стрелять умею.
Затем опустили оружие, отошли в сторонку, поговорили. Айзик достал из кармана деньги, отсчитал какую-то сумму, отдал босякам, которые ушли по направлению к селению. Айзик подбежал к нам и сказал взволнованно:
— Заворачивайте в тот двор, — и побежал вперед.
Поехали мы по тому же направлению и въехали в большой двор, видимо, крестьянский. Айзик торопливо снял чемоданы и другие вещи, велел возчикам немедленно уезжать домой по указанной им дороге. Началась суета во дворе. Мы сбились в кучу, не понимая, в чем дело. Из хаты вышел крестьянин, быстро вывел из конюшни большую лошадь, запряг в телегу и, уезжая, сказал Айзику:
— Мы не бачылись, моя старуха скажет, что вы приехали, когда я не був дома, — и уехал.
Айзик подошел к нам и сказал:
— Эта сволочь, что подошла к нам, — дрянь, содрали на выпивку, но боюсь, что они пойдут в свое село и наведут банду. Тогда может худо выйти — ограбят, а спьяну и убьют. Надо уходить лесом. Вещи складывайте в сарай, засыпем соломой и будем сейчас уходить. Если разбойники подойдут, то хозяйка скажет, что мы уехали, и укажет противоположную дорогу, а они, не видя наших возов, поверят и погонятся по указанному направлению.
Но я, как Тартарен, почему-то думал, что все это представление, чтобы отнять у нас всех вещи — попросту «нас взяли на испуг»[210]. Но возражать было явно бесцельно, а оставаться дольше, не имея воза, не зная, где мы, стало невозможным. Если бы действительно пришла какая-нибудь власть, то я показал бы мой пропуск и заявил, что нанятый мной воз почему-то, приехав сюда, остановился, высадил нас и скрылся с вещами. Но Айзик твердо сказал:
— Мы дойдем. Ходьбы не больше трех часов с отдыхом, а вещи немец привезет вечером. Он нарочно уехал, чтобы не было подозрения на него. Если бы не босяки, то немец доставил бы нас вечером куда надо.
Пошли все к лесу, оставив в амбаре вещи. На мне было заношенное летнее пальто, в кармане комнатные туфли и полотенце. Софья Ефремовна в летней блузке, шелковой юбке, в башмаках на высоких каблуках и в руках летнее пальто. День был очень жаркий, солнце неистово пекло, было 12 утра. Вскоре мы вошли в лес, стало прохладнее. Айзик торопил, шел он довольно скоро, женщины с трудом поспевали. Так прошли довольно долго и очутились в очень топком месте, по которому пошли. Айзик пояснил, что здесь не глубоко, но опасно ходить и что мы скоро выберемся в чистый лес. Началось мученическое хождение: кочки, грязь, вода выше щиколотки, а местами вязли по колени, скользили, женщины падали… Софья Ефремовна скоро выбилась из сил и не могла двигаться. Находили кочку, на которой она отдыхала. Топь не прекращалась, но стала еще глубже, местами приходилось пробиваться через заросли, перелезать через поваленные деревья, и Софья Ефремовна впала в обморочное состояние. Уложили ее, освежили голову водой, пришла в сознание, и Айзик решил понести ее. Взвалив ее на плечи, он пронес небольшое пространство, но отсутствие твердой опоры под ногами не дало возможности двигаться, и мы опять стали. Выбрав большую кочку и уложив Софью Ефремовну, я решительно потребовал, чтобы все ушли, так как помощи от слабых женщин нет и эти чужие люди не должны страдать из-за нас. Айзика я упрекнул за легкомыслие, с которым он повел нас в такие дебри. Он оправдывался незнанием, что дожди в этом месте натворили такую беду, что здесь топко, но никогда не было такого половодья, и сознался, что «немного взял правее путь, чем надо было». Решили, что женщины с братом пойдут, пока выберутся из топи. Айзик проводит их, а затем он обещал привести сюда «человечка», и они вдвоем доведут Софью Ефремовну.
Ушли. Софья Ефремовна спала, во сне плакала, стонала. Я сидел, прислонившись к дереву, смотрел на неприглядное местечко, время тянулось бесконечно, полная тишина и беспокойство. Возвратится ли Айзик? Найдет ли нас? Я не знал, что на Волыни имеются такие большие леса, местами почти непроходимые. Было уже четыре часа, стало прохладнее. Проснулась Софья Ефремовна, отдохнула, спросила, где все и почему мы здесь сидим. Сказал, что за нами скоро придут. Хотела пить, есть… Я шутил, развлекал мою бедную Софью Ефремовну разговором. Лишь в половине шестого увидел приближающиеся две фигуры — Айзика и крестьянина большого роста с мешочком в руках. Принесли хлеба, печенья, груши, яйца и стакан, чтобы воду набирать для питья.
— Ишь ты, куда забрался, — сказал крестьянин Айзику. — Ты бы обочиной шел, а то забрался в самую речку.
Оказывается, весной здесь образовывается целая река от тающих снегов и стоков с возвышенностей. За лето обычно высыхает, а в этом году было много дождей. Крестьянин достал более чистую воду, и мы напились, поели немного. Айзик и крестьянин взяли Софью Ефремовну как в пятой фигуре кадрили[211] и зашлепали. С двумя дюжими кавалерами дело пошло ходко. Но мы, как оказалось, сбились с дороги раньше, почему надо было пройти около трех часов. Я шлепал сзади довольно бодро, отдыхали, а лес казался нескончаем. Стало быстро темнеть, дорога стала суше, ходить стало легче. Местами переносили Софью Ефремовну, когда попадали на поваленные деревья или заросли. В десять вечера мы были в сухом лесу. Айзик остался с нами, а наш спутник ушел на дорогу, так нам объяснили.
— Должен приехать немец, — сказал Айзик, — с вещами. Мы так условились, на это место, и он довезет нас. Но беда, что опоздали к переходу.
Тоскливое ожидание в полной тьме в густом лесу. Усталость давала себя чувствовать. Бессонные ночи, ходьба истомили, но поддаться нельзя было, ибо впереди неизвестно что ожидало. Софья Ефремовна дремала, и я был доволен, что она не чувствует опасности, не боится и набирается сил. Который час, не знал. Часов не видно, спичек не было. Айзик нервничал, часто уходил к опушке леса, прислушивался. Наконец, мы услышали протяжный свист, и Айзик с облегчением сказал:
— Слава богу, едут. Идемте.
Пошли по сухому лесу и вскоре увидели большую белую лошадь и дроги[212]. Айзик побежал к дрогам, возвратился и объявил: когда мы ушли в лес, через час приехали человек 12–15 и спросили, где находятся проезжавшие здесь люди. Женщина ответила, что уехали по направлению Городищ (селение), но наверное не знает, а хозяина дома нет — он в поле с утра. Компания уехала. Немец боялся встретиться с ними и весь багаж оставил, привезет завтра, доставит. Утомленную Софью Ефремовну посадили в дроги, а мы пошли сзади. Айзик сказал, что сегодня мы опоздали к переходу, почему придется переждать в лесу эту ночь и завтрашний день до ночи. Вследствие большой усталости и тревог я отнесся к новой неприятности безразлично. Меня сильно томила жажда, и я только думал о воде. Айзик обещал скоро напоить меня, и я, собрав остатки сил, шел. Двигались медленно, дорога в лесу, тишина. Наконец, стали, высадили Софью Ефремовну, набросали немного сена. Мы сели под деревом, Айзик исчез в темноте. В это время жажда совершенно захватила меня. Я метался, стонал, решил, что уйду искать жилье, ибо несомненно мы стали недалеко от него, иначе некуда было уйти немцу и Айзику. Софья Ефремовна говорит, что я плакал. Вероятно, плакал, ибо мои страдания были невыносимые. Временами я впадал в забытье, приходил в себя, страдал и страдал. Мучить жаждой — пытали в инквизиции, и я, вспоминая мои тяжелые минуты, понял, что за каплю воды можно взять на себя небывшую вину. Айзик принес ведро воды, и я приник к нему. Моему блаженству не было границ. Я пил, отдыхал, еще и еще пил. Принес Айзик какую-то еду в горшке, хлеб:
— Отдыхайте. Вы в лесу, далеко от проезжей дороги, но громко не разговаривайте, остальные пассажиры недалеко отсюда устроены. Я буду с вами, а пока пойду в селение. Владек завтра непременно будет, но весь день пролежим здесь. Люди сюда не зайдут, но опасно, если собаки будут с разъездом красных. Но не бойтесь, что нужно будет, сделаю.
Шедший с нами крестьянин исчез в темноте, и мы остались на ночь в лесу. Поразительно, что Софья Ефремовна, так боязливо относящаяся к темноте в городе, боится сделать шаг в малонаселенной улице, не проявила никакого страха. Накрывшись пальто, она уснула, а я спать не мог и спокойно лежал, чувствуя, что ведро с остатком воды около меня и что жажды нечего бояться. Других опасений не было. Спустя долгое время пришел Айзик, узнал, что не сплю, и прикурнул около меня:
— Жалею, пан, что опоздали. Не знал, что пани слабая, и, чтобы уйти подальше от проезжей дороги, попал в речку.
— А что, — спросил я, — не опасно будет пролежать здесь весь день?
— Нет, — решительно ответил Айзик, — они боятся этих мест и мало сюда ездят. Ихнего брата здесь много убили и лошадей отобрали. Это им не еврейское местечко. Отдохнете, солнца здесь мало, будет нежарко. Еду кой-какую заказал.
— А отчего, — спросил я, — не пойти нам в селение?
— Это опасно. Отсюда до селения версты три, бывают разъезды, граница близка, и в самом селении есть подлые люди.
— Но они же подозревают, что вы ведете людей?
— Да, я туда четырех женщин привел. Они видят плохо одетых немолодых женщин и знают, что у них денег или драгоценностей нет. Знают, что это за женщины и куда они идут. А когда вас увидят, то я уже неспокоен. Я плачу им, когда прохожу обратно, мануфактурой, и они мне помогают. Боятся они Владека и меня, а все же лучше полежите здесь. Ничего хорошего там не найдете. Пограбили их тоже сильно, особенно петлюровцы — забрали все, что можно было унести.
Поведал мне Айзик, что у него имеется прекрасная невеста, которая очень убивается, когда он уходит, и что зимой обвенчаются, если дела будут хороши и оправдается надежда на возможность уйти в Польшу.
— Она мне всегда говорит: «Если не опасно переходить, то почему ты меня ни разу не взял с собой?» Конечно, есть опасность, а больше боюсь, что она красивая, а подлецов теперь много.
Так мы болтали, пока начало светать, и я заснул. Проснулся я в 9 утра. Софья Ефремовна еще спала. Оглядел наш приют. Небольшая поляна в лесу. Деревья высокие, густо листья. Березы, дуб около поляны, а дальше видны сосны. Вид у Софьи Ефремовны был очень усталый, платье совершенно оборвалось, башмаки Вейса[213] стоптались и стали негодны к дальнейшей носке. Айзика не было. Поодаль спал брат Айзика, виднелись еще две фигуры. Проснулась Софья Ефремовна, помог ей умыться — драгоценное большое ведро еще имело воду, а жажда меня уже не пугала. Пришел Айзик, принес печенье, яйца, хлеб, фрукты. Закусили, тихо разговаривали, дремали… День тянулся. Казалось, конца ему не будет. Переменил обувь Софье Ефремовне. Спасли мои ночные туфли. Порвал полотенце, сделал онучи, завернул в них ноги, и туфли хорошо пришлись, а сверху перевязал бечевочкой, которую принес Айзик. Ноги Софьи Ефремовны были сбиты, поранены, а в этой обуви и в мягком полотенце она чувствовала себя хорошо и прошлась твердою поступью. Готовились к ночному переходу, страха не было, физическое утомление и наболевшая душа устранили страх. Мы впали в покорное равнодушие, а может быть, уверенность в удачном переходе инстинктивно чувствовалась и давала покой. Айзик наведывался, приносил что-нибудь съедобное, но мы мало ели, очень хотелось чаю, но сего продукта в селении давно не было. Так прошел день. Стало вечереть, но до ухода еще оставалось часа четыре, которые казались вечностью. Наступила ночь. Пришел Айзик, сообщил, что Владек уже здесь и надо быть готовыми. Пойдем гуськом. Впереди Владек, за ним женщины, потом брат Айзика, Софья Ефремовна, я и последний Айзик. Стараться ходить тихо, не разговаривать, не будем курить. Выйдем в десять. Через два часа у границы. Надо будет переплыть на лодке речку у самой границы. Один берег советский, противоположный — польский. Слушал равнодушно несложные сообщения и порядок перехода. Наступил час ухода.
— Идем, — скомандовал Айзик.
В лесу было темно. Луна на ущерб часто скрывалась за тучами. Рассмотреть лицо Владека не мог, но хорошо видел его могучую фигуру впереди всех. Шли хорошим шагом. Лес сухой, земля устлана опавшими листьями, хвоей, ходить легко. Тишина. Изредка мне ясно казались возвышающиеся постройки, но это был тот же лес, при слабом лунном освещении дававший фантастические виды. В одном месте мы очутились в густо заросшем месте, и вдруг раздался грубый голос:
— Кто идет?
Замерли, стали. Айзик шепнул:
— Не бойтесь, — и побежал на голос.
Через несколько минут мы опять пошли. Спросить, в чем дело, нельзя было вследствие запрещения разговаривать. Судя по утомлению, мы шли долго. Во время перехода через большую поляну Владек лег на землю и несколько минут прислушивался. Передохнули и опять пошли. Стала приуставать Софья Ефремовна, и Айзик взял ее под руку. Кто-то скомандовал: «Тише». Не разобрал, Владек или Айзик, и мы стали спускаться с пригорка, почувствовалась сырость воды, мы подходили к берегу речки. Айзик сказал:
— Можете сесть, но будьте очень тихи. Видите? — указал на дальний огонек на высоте. — Это дом польской пограничной стражи, а русский домик отсюда не виден.
Мои глаза привыкли к свету, и я стал различать хорошо воду. Сидели мы близко на берегу в густых зарослях леса. Я видел, как Владек разделся, вложил платье в сумку, привязанную к спине, на голову натянул парусиновый картуз, тихо спустился в воду и поплыл. Видна была некоторое время голова, плыл без взмахов рук, а работал под водой.
Как долго мы сидели, сказать трудно, но казалось, очень долго. Мысли вяло бродили в мозгу. Вспоминал пройденную жизнь. Сколько сил, энергии, движения, действий было затрачено в течение 45 лет, чтобы докатиться до этого рискованного положения. А что, если схватят? И в тот момент это не пугало. Ну, схватят, прекратится мука… Думал о предстоящей жизни. Что будет с детьми, где Юра? Ползли путаные мысли… Устал я сильно. Проделать в 64 года это дикое действо со времени прихода большевиков до сидения на берегу границы, не иметь покоя в течение трех лет тяжко — и страшное утомление чувствовал в минуты безделья, когда не было нервного подъема…
Подошел Айзик босиком и тихо сказал нам пойти за ним. Вышли из зарослей и очутились на берегу вне леса. Было светло. Я очень дальнозорок и хорошо рассмотрел стоящую узкую длинную лодку и в лодке фигуру. Айзик почти бежал. Софья Ефремовна и я за ним едва поспевали. Я не оглядывался, пока не сели в лодку, в которой была вода. Мы сели на очень низенькую скамью, едва поместившись. Длинным шестом отталкиваясь без весел, очень скоро поплыли. Оба берега были ясно видны и, точно звезда, — дальний огонек в доме пограничной стражи. Ударились в песчаный берег, выскочил Айзик, за ним мы.
— Бежать сколько мочи, — услышал я.
И мы, поддерживая Софью Ефремовну, побежали в гору. Дыхание останавливалось, я изнемогал, Софью Ефремовну Айзик тащил. Никто за нами не гнался, намека не было на какую-либо опасность, но мы неслись… Поднялись на гору, и Айзик объявил:
— Теперь нас не тронут, мы в Польше.
— Нельзя присесть? — просил я.
— Нет, пойдемте. Сейчас [будет] дом [польской пограничной стражи], можем встретить польский разъезд, и будут большие неприятности.
Пошли. Я едва передвигался, сердце учащенно билось, и я не мог почувствовать радость бытия вдали от большевиков. Вошли в селение, остановились около большой хаты, Айзик постучался, открыли, и веселый голос на польском приветствовал Айзика. Вошли, зажгли свечи, Айзик стал шутить, кричал:
— Давай чай, водки!
Мы уселись, привели себя немного в порядок. Дали нам умыться, скоро закипел самовар, подали хороший хлеб, масло, холодную курицу, и мы с большим удовольствием пили чай и закусывали. Подошли остальные беглецы с Владеком, который поздравил нас со счастливым переходом.
Я вышел во двор подышать свежим воздухом, наводил себя на радостные мысли, но ничего радостного не получилось. Засела одна неотвязная мысль — когда возвратимся домой? Мы легли спать в сарай на свежем сене. Я был счастлив видеть Софью Ефремовну спокойной, но сильно похудевшей. Она быстро заснула… Мне было душно, ныли ноги, ворочался, не мог улечься, недолгое время был в забытьи, а потом вышел из сарая. Чудесный рассвет, прохладно. Мой внешний вид был отчаянный: обувь истоптанная, грязная, платье, белье грязное, затасканное, чемоданов нет, переменить ничего нельзя и купить здесь ничего нельзя, а ехать в Ровно около двенадцати часов. Стали просыпаться хозяева и наши спутники. Встала и Софья Ефремовна. Она была так оборвана, что могла только быть в пальто. Ходила плохо, ноги болели. Для нее достали свежее полотно и завернули ноги, надев снова мои туфли. Попили, поели, и я стал просить Айзика скорее уехать. Об оставшихся чемоданах я не заговаривал, но женщины, наши спутницы, стали требовать свои вещи. Айзик уверил, что вещи будут целы и их привезут.
В 12 утра сели в повозку и покатили по Польше без затруднений. В Ровно приехали ночью. С трудом упросили впустить нас в гостиницу. Боялись принимать беженцев из-за отсутствия виз-разрешений и без выдержки в карантине. Наутро пошел купить немного белья, потом пошел просить временное разрешение на проживание. Староста, местный начальник, строго отнесся ко мне, грозил арестовать, возвращением по этапу и прочее. Я ему заявлял, что сейчас дам телеграмму Ледницкому, сенатору Вельскому и председателю Совета присяжных поверенных Поплавскому, чтобы они защитили меня от насилия.
— А здесь вас знает кто-нибудь?
— Спросите любого присяжного поверенного.
Разрешение выдал. Хозяин гостиницы был очень удивлен получением мной так быстро разрешения, оказывал нам всяческое внимание, а по поводу наших вещей категорически заявил:
— Никто из России с вещами не возвратился, отнимают у всех какими-нибудь штуками. И вы не ждите, а купите что нужно и забудьте.
Пришел Айзик, одет по-городскому, отдохнул:
— Ну как у вас дело с разрешением?
Показал разрешение, сказав, что прислали мне в гостиницу, когда узнали, что я приехал. Произвел впечатление.
— Когда получу вещи, Айзик? Говорят, что мои вещи пропали, но я не верю, что вы со мной так поступите, и чтобы вам доказать, отдаю вам ваше письмо на получение долларов и плачу все, что вам следует. Но если немец злоупотребил, то ему будет плохо, ибо я так этого не оставлю.
Айзик ответил, чтобы я не беспокоился и что через пять дней вещи будут здесь:
— Даю вам мое честное слово.
И действительно, к истинному удивлению многих, узнавших об истории с вещами, Айзик привез мне полностью все, чем приобрел в Ровно большую популярность. Один из беженцев, узнав о высокой честности Айзика, был у меня, расспросил обо всем и дал поручение Айзику перевести дочь с двумя крошками из Киева, что Айзик быстро выполнил, получив хороший куш за это. В Ровно мы прожили три недели, Айзик захаживал, и я подшучивал над ним по поводу перехода, утверждая, что «валяли дурака», чтоб страшнее было. Между прочим, я ему сказал:
— Вы нам запретили разговаривать, а переводили даму с двумя крошками, а что, если бы дети заплакали в лесу во весь голос?
— Как же они могли плакать, ежели мы им дали выпить крепкий портвейн, так они спали всю ночь и утром до двенадцати, а когда мадам об этом узнала, то ломала себе руки и кричала: «Вы погубили моих детей, они не проснутся!» А они выспались, встали веселенькие и здоровенькие.
Софья Ефремовна пролежала шесть дней, пока залечились раны на ногах, и оправилась. Потоптались еще в Варшаве, подкормились, получили вдоволь денег от Ильи Давидовича и поехали в Англию, в Брайтон, где Высоцкие проводили лето. Прощай, родина! Не увижу тебя?..
Шесть заповедей долголетия:
• Думайте только о приятных вещах.
• Будьте всегда оптимистами.
• Никогда не сердитесь.
• Окружайте себя молодежью.
• Будьте умерены во всем.
• Смейтесь чаще и смешите других.
Стареть — это единственный способ долго жить. О смерти нужно не вспоминать, а спокойно, радостно жить с сознанием ее постоянного приближения.
St. Lunaire
16 сентября 1929 года[214]
Мне исполнилось 72 года. Самочувствие мое вполне хорошее. Интерес к жизни все такой же большой. Чувства не притуплены. Еще больше люблю природу и от времени до времени одиночество. Это осталось во мне, по-видимому, на всю жизнь. Здесь хорошо. Море разнообразно и красиво с обеих сторон поселка, точно два самостоятельных моря. Около степь, немного напоминающая наши. Много гуляю, еще больше лежу в степи или на берегу моря и стараюсь думать о приятных вещах. В текущей жизни их нет. Живу воспоминаниями и доволен. Буду продолжать записывать кой-какие воспоминания. Я уже высказал сожаление о том, что мои внуки не прочтут, не знают и не будут знать русский язык. Пишу, таким образом, для себя, чтобы время убить. А может быть, дети заинтересуются…
Далекое прошлое…
Я не писал речей, изучал дело и знал план речи, сама же речь зависела от хода дела. По проведенным мной многочисленным делам уголовным изложить произнесенные когда-то речи невозможно, ибо это было бы «сочинение».
В числе моих постоянных клиентов был В. И. Ковалев. Фигура интересная. В юности был пастухом в большой экономии (хозяйство). Знал грамоту. Парнишка был смышленый, обратил на себя внимание старшего приказчика, заведовавшего отделом скотоводства, был взят в экономию и «вышел в люди». Бывал в Москве с гуртами скота, выслужился, собрал немного денег и сам стал торговать скотом. Бережливостью, честностью и удачей в делах составил небольшое состояние, ушел из крестьянства, поселился в Ростове, где продолжал вести торговлю скотом в компании с неким Варфоломеевым, богатым казаком. Когда Ковалев обратился ко мне, то был уже церковным старостой[215]. Давно приобретенное имение в городе значительно увеличилось в цене. Так что в своей среде Ковалев был богат и знатен.
Вошел в кабинет ко мне большого роста благообразный старик, с умными глазами, осмотрел меня, поискал глазами икону, чтобы осенить себя крестом, не нашел и шутливо-вдумчиво сказал:
— Значит, попал я к еретику и помолиться не на кого, а послал к тебе отец Михаил, иерей почтенный.
Я ответил ему в тон:
— Господь Бог во мне и в вас — вот и помолитесь без изображения.
Установились у нас с годами добрые отношения. Судебных процессов у Ковалева не было, а консультации были, и серьезные, по делам его хлебным на Кавказе и в других местах, и по торговле скотом. Составлял ему договоры, запродажные письма[216] и прочее. Старик любил, «чтобы все было в порядке». Выдал он единственную дочь замуж «за хорошего человека» и к делам способного. Понемногу передал дела зятю, а сам собирался поехать с женой в святые места, пожить там, помолиться, «замолить вольные и невольные прегрешения». Зять Ковалева, познакомившись ближе с делами, общими с Варфоломеевым, нашел неправильности в расчетах, и на этой почве между ним и сыном Варфоломеева возникла ссора, закончившаяся полным разрывом. Старики были дружны более сорока лет: кумовья, доверяли друг другу и недостаточно оформляли свои деловые расчеты. Этим воспользовались оскорбленные Варфоломеевы и внесли к Ковалеву иск в сумме 23 000 рублей. Ковалев был поражен этим иском, ибо по своим незатейливым записям ничего не был должным, и расчеты могли выразиться в сотнях рублей. Сумма иска, сама по себе большая, не подрывала благосостояния Ковалева, но в наличности такого капитала не было. Ковалев, огорченный, обиженный, недоумевающий, как все это могло случиться, пришел ко мне с зятем. Рассмотрел я документы и нашел, что иск основан на ряде писем и записок, например: «Внеси, кум, за мой счет в Волжском[217] 1600 рублей, а мы опосля сочтемся». И другие такого же содержания. Записки и письма за много лет. Оправдательных документов у Ковалева не было:
— Свои мы люди, как братья родные жили. Какие расписки? А может быть, в самом деле, я должен, ведь сколько лет торговали вместе….
Зять и я возражали, доказывали, что молодой Варфоломеев — нечестный человек, сбил с толку старика своего, который высказался:
— Коли я мошенник, то я покажу, какой я мошенник, чтобы не напрасно галдели.
Я поручил зятю рассмотреть большую переписку между стариками и отобрать, что найдется подходящее против иска. Варфоломеев жил в станице, а Ковалев в Ростове. Зять принес такого же рода письма и записки, счета, которые также требовали доказательств об уплате, и я решил предъявить встречный иск, о чем сказал Ковалеву, объяснив, в чем дело.
— Так-то так, — ответил Ковалев. — Выходит, что кум нечисто делает, и я также лезу в мошенство. Кум, может, ошибается, думает по совести, что я должен ему, а я уж открыто иду на грабеж!
Поговорили по этому поводу, и Ковалев как будто согласился с нами. Наш иск был на несколько тысяч больше. Поверенным Варфоломеева был В. Ф. Браславский, строгий цивилист. В первом заседании я решил заявить встречный иск и просил срок для изложения на письме. Ковалев выразил желание приехать в суд в Таганрог:
— Хочу посмотреть на кума, ежели он будет в суде…
***
— Дело по иску Варфоломеева к Ковалеву о 23 000 рублей, — объявил председатель.
Стали мы, адвокаты, на свои места. К Браславскому подошел грузный, большого роста Варфоломеев, и тогда Ковалев продвинулся ко мне. Я сделал заявление о встречном иске. Занесли в протокол. В это время Ковалев степенно подошел к судейскому столу.
— Вы кто? — спросил председатель.
— Ковалев я.
— Что ж вам нужно? Дело откладывается[218].
— Господа судьи, дозвольте и мне сказать слово. Может, тогда трудов ваших не надо будет и дело, значит, прикончится сейчас.
— Что вы хотите сказать? — нетерпеливо спросил председатель.
— Варфоломеев мой кум. Жили мы в большой дружбе, и я ему крепко во всем верю. Ежели я ему должен и он на это примет «чистительную присягу»[219], то я уплачу, — сказал Ковалев и уставился на Варфоломеева.
Это[220] заявление, сказанное с большим достоинством, произвело своею неожиданностью ошеломляющее впечатление на меня, Браславского и Варфоломеева. Судьи тоже вышли из своего обычного равнодушия и спокойствия.
Председатель:
— Вы, Ковалев, заявляете суду, что если истец примет очистительную присягу в том, что вы ему должны 23 000 рублей, то вы признаете иск правильным и отказываетесь от своего иска? Знаете ли вы, что если он присягнет, то суд немедленно вынесет решение о взыскании с вас требуемых денег?
— Все это, господа судьи, хорошо понимаю, именно желаю суда Божьего, суда совести. Если он присягнет, то спора не будет с моей стороны — подчинюсь!
Близорукий Браславский протирал очки, чтобы лучше «рассмотреть» происходящее. Варфоломеев как-то неестественно двигался на месте, перебирая ногами. Кровь прилила ему к голове. Тишина мертвая. Все воззрились на Варфоломеева.
Председатель:
— Варфоломеев, вы слышали заявление Ковалева? Поняли, в чем его требование? И если поняли, то что вы имеете сказать по этому поводу?
Хриплым голосом Варфоломеев ответил:
— Как он мне должен, то присягнуть могу.
— Суд удаляется для составления протокола, — объявил председатель. — Прошу тяжущихся и их поверенных остаться для выслушивания и подписания протокола суда.
Вышли мы в кулуары. Подошел ко мне Ковалев, по виду очень довольный своими действиями:
— Ну вот и разрешится дело[221]. Не по совести мне судиться. Кончаю жизнь, спасаться собираюсь, а тут кляузы и все такое… Присягнет, значит, я должен. За много лет долг мог набраться. Жили в мире, не считались, а повздорили — захотел кум все получить по своему расчету.
— Дело ваше, — ответил я. — Но не пойму, как это вы, человек верующий, подводите корыстного своего друга под лжеприсягу, толкаете нарушить закон божеский и человеческий? Ведь ясно, что вы не должны по представленным документам, а вы змием-искусителем подсовываете ему легкую добычу «за лжеприсягу[222]».
Признаюсь, я был несдержан. Ковалев осерчал на сказанное:
— Человек ты умный, но не твоего ума мое решение. Продумал все, с женой совещался, помолился, с духовником беседу имел и поступаю как следует, без корысти и злобы.
Вошел суд, объявил протокол, назначил день присяги, расписались. На другой день ко мне пришел зять Ковалева. От старика он узнал, какой оборот приняло дело.
— А папаша начудил. Ну что же, видно, платить придется. В наличности такой суммы нет. Думаю, следует взять ссуду в земельном банке[223] под имение, лет на девятнадцать. Выплачу легко.
Я одобрил план. Решили немедленно приготовить нужные для залога документы и возбудить ходатайство о ссуде, а взять ее, когда состоится решение.
В назначенный день для присяги поехали в Таганрог. Председателем Таганрогского суда был Василий Петрович Мордухай-Болтовский, очень милый и сведущий человек. Когда мы пришли в суд, то председатель, заинтересованный личностью Ковалева, пригласил его в кабинет, где долго беседовали. Председатель после сказал мне:
— Прекрасный старик Ковалев, интересный по своему мировоззрению и религиозным взглядам.
Явились Браславский и Варфоломеев. Процессия отправилась в собор, где должна была состояться присяга. Была ранняя осень, тихий, пророчески солнечный день. Необычное шествие двигалось по малолюдной улице к собору: судьи в мундирах, секретарь, судебный пристав, адвокаты и тяжущиеся — друг от друга поодаль. В соборе нас встретил один священник и прислужник. Священник в траурном облачении встал около аналоя, по бокам большие канделябры со свечами. Ковалев стал истово креститься у одной из икон.
Председатель:
— Досточтимый отец протоиерей, содержание дела и повод к присяге вам сообщены. Здесь пред вами Варфоломеев, истец по делу, а вот и ответчик Ковалев, желающий разрешить судебное дело о чести присягой. Потрудитесь привести к присяге торгового казака[224] Андрея Павлова Варфоломеева.
Взяв крест с аналоя, священник произнес прочувствованное слово о святости присяги вообще и отметил данный случай, сопоставив ответчика, сомневающегося, с истцом, уверенным в своей правоте. Нагнал батя страху, если присяга принимается лживо или даже без уверенности в своей правоте. Речь была обстоятельно произнесена красивым языком и произвела впечатление на всех слушателей. Мы все поддались необычной обстановке и сосредоточились на происходящем. Истово молился Ковалев, крестился часто Варфоломеев, слушая речь батюшки. Затем Варфоломеев подписал правила Святых Апостолов. Взяв присяжный лист, священник подозвал Варфоломеева и велел четко, громко и ясно повторять слова присяги, специально на сей случай составленной, кроме части присяги, навсегда установленной. Варфоломеев присягнул и подписал присяжный лист. Ковалев подошел под благословение, дал священнику конверт с вложением «за труды», и все возвратились в суд, где выслушали решение о взыскании 23 000 с процентами. Я просил Браславского не передавать судебному приставу исполнительного листа, так как уплачу непосредственно ему через несколько дней. Взяли в банке ссуду, понесли еще убыток и закончили канитель, созданную Ковалевым, которого долго после этого не видел. По делам захаживал зять, а месяцев через шесть, весной, Ковалев пришел прощаться перед отъездом в святые места и передал мне в запечатанном конверте распоряжения на случай смерти. О деле с Варфоломеевым ни слова. Гонорар за поездки в суд я получил от зятя. Месяцев через восемь Ковалев возвратился в Ростов, посетил меня, привез мне на память шкатулку с инкрустациями и рассказал о счастье посетить святые места: «Какой мир охватывает душу» и что «остались бы мы с женой там, кабы не внучата — стосковались по ним и наставить их надо, воспитать».
Прошло еще несколько месяцев. Как-то во время приема клиентов я был немало удивлен появлением Варфоломеева. Такой же громадный, немного осунулся.
— Узнали меня? Встречались.
— Как же.
— Я к вам по очень для меня важному делу. Был у Виктора Федоровича (Браславского), но он пояснил, что по этим делам помочь мне не может, и порекомендовал обратиться к вам или к господину Грекову. Так уж позвольте просить вас помочь мне.
— Я слушаю вас.
— Моего сына следователь посадил в тюрьму четыре дня тому назад. Обвиняет в подложном составлении свидетельства на провоз скота, вывезенного из[225] местности, объявленной неблагополучной по чуме.
Не совсем я понял это громоздкое обвинение, записанное Варфоломеевым на бумаге. Из расспросов уяснил, что для провоза скота нужно было иметь свидетельство местной власти, что скот идет из здоровой местности. Между тем в действительности скот шел «из чумной местности» по подложному свидетельству. Из рассказа Варфоломеева нельзя было установить, составлено ли подложное свидетельство или взято было надлежащее свидетельство «в здоровой местности» и по нем гнали скот из чумной.
— Поехал к следователю, — продолжал Варфоломеев, — да, видно, говорил не то, что надо, потому что он накричал и объявил, что ежели виновен я, а не сын, и мне угодно сесть в тюрьму вместо сына, то составит об этом протокол. Я ушел и теперь не знаю, как быть.
Прежде всего надо было ехать в Новочеркасск к следователю, чтобы взять на поруки заключенного. Но Варфоломеев не уходил, мялся и, наконец, высказался:
— У меня еще к вам дело посерьезнее. Я хочу возвратить Василию Ивановичу все деньги, полученные мною. Сказал об этом Виктору Федоровичу, а он почему-то обозлился. Попадете, говорит, под суд за лжеприсягу. Слушать не хотел и опять-таки сослался на вас: «Уголовщина это, идите до Волькенштейна, он понимает в этих делах». Так вот какое дело. Я присягал не ложно. Может, долг спорный, но долг был, и образовался он по делам нашим почти за двадцать лет.
Все же я спросил, как мог образоваться большой долг, о котором Ковалев не знал.
— Тоже это не так, — ответил Варфоломеев. — Ковалев потому и привел меня к присяге, что был сам в сомнении. Мой грех только в том, что по-своему к долгу подогнал документы[226], иначе нельзя было доказать долг!
Я объяснил ему, что присягал он только в том, что Ковалев ему должен 23 000 рублей, Ковалев этим удовлетворился и дело надо считать законченным. Возврат денег отнюдь не доказывает ложности присяги.
— Да, — продолжал Варфоломеев, — нехорошо все это получилось. Должен вам сказать, что жена моя — женщина большого ума, очень богомольная, нравственная, и прожили мы скоро пятьдесят лет в большом согласии. Все мои дела жена знает, всегда с ней совещался, а тут — послушал сына и скрыл всю историю с Ковалевым. Сказал жене, что поссорились молодые, а мы, старики, встряли. Жена очень чтила Василия Ивановича и с женой его дружно жила. Скрыть, как было дело, не пришлось. Нашлись людишки, рассказали жене. Она — ко мне, и я должен был сознаться. Жена крепко загрустила, стала молчалива, больше молилась и все приговаривала: «Не к добру». Думал, пройдет, забудет. А тут случилось у нас несчастье. Наша невестка, жена моего сына, от родов померла. Любили мы ее как родную дочь. Сын с горя загулял, чего раньше не было. Жена моя очень расстроилась, поехала к Тихону Задонскому молиться, прожила в монастыре[227] с месяц и возвратилась совсем плохой. Одно твердит: «Отдай проклятущие деньги, сними грех с души своей». Опять думал — пройдет, успокоится, должно, монахи ей что-нибудь сказали. А тут сын попал в тюрьму, и жена вовсе расстроилась. Объявила: «Если не снимешь греха с души своей, уйду в монастырь, а до того вымолю прощение у Василия Ивановича, иначе гибель на всей нашей семье». Вот и прошу вас, возьмите деньги и дайте мне доказательство, чтобы жену успокоить, а то в доме у меня ад, трудно перенести все это.
Объяснил Варфоломееву, что без согласия Ковалева я не вправе этого сделать, но обещал поговорить и сделать возможное, чтобы уладить и восстановить отношения. Варфоломеев, видимо, долго крепился до этого дня, перенес много тяжелого. В глубине души он тоже, видно, связывал печальные происшествия в семье со злополучной присягой. И этот большой пожилой человек заплакал, всхлипывая, как плачут дети. Я его успокаивал, и мне пришла мысль поступить так: получу деньги условно, выдам письмо, чтобы успокоить жену его. Варфоломеева мое предложение обрадовало, и он просил сделать расчет. Принесли из архива дело и стали считать. Он настаивал прибавить потерю на закладных листах, проценты за время пользования деньгами, все расходы по делу, включая мое вознаграждение, полученное от Ковалева. Все это я прописал в письме на его имя и получил чек на Волжский коммерческий банк. На другой день поехал к следователю. Хотя адвокаты не допускались к ходатайству у следователей, но по вопросам об освобождении на поруки мы завоевали это право[228]. Я предложил внести сумму по усмотрению следователя, как бы она ни была велика. Ограничились 5000 рублей, и виновник бед двух семей был выпущен на свободу к радости отца. Вызвал зятя Ковалева, которому сообщил о новой истории.
— Ну и старички дались, много с ними хлопот, — сказал с улыбочкой зять Ковалева. — Уж вы сами переговорите с моим, чтобы он не заподозрил меня «в корысти», ежели скажу: «Берите деньги».
Пригласил Василия Ивановича. Давно мы не виделись и дружно встретились, по заведенному нами обычаю позубоскалили.
— А у меня к вам, Василий Иванович, серьезное дело, — и сказал ему о посещении Варфоломеева[229], о грусти жены, о несчастии с невесткой.
Ковалев перекрестился и сказал, что слышал об этом горе, об аресте сына и предстоящем деле.
— Так, так, — приговаривал Ковалев.
— Так вот, Василий Иванович, надо успокоить семью, потому они верят[230], что горе и расстройство пошло от присяги по вашему делу.
— Так, так. А ты как думаешь, что надо делать?
— Вы меня не спрашивали, когда предложили разрешить дело присягой. Но сейчас полагаю, что следует пойти навстречу Варфоломееву, чтобы они не плакались потом на вас. Он предлагает вам получить обратно деньги, помириться, замолить вместе грех и кончить жизнь в дружбе. По моему мнению, надо это выполнить.
— Так, так… Не могу сейчас ничего сказать, — озабоченно ответил Ковалев. — Торопиться не надо, а то может нехорошо выйти. Неповинен я в их беде и не праведник я, чтобы снимать чужие грехи, ежели грех был. Не в деньгах тут дело, а надо по-божески обсудить, обдумать. Помолюсь и с чистым сердцем посовещаюсь с женой, с отцом Михаилом. Сегодня пятница, значит, в понедельник уже зайду. Ишь ты, как свершилось-то. Куму мне очень жаль, хороший она человек. Господь вразумит, как поступить мне правильно.
Распрощались.
В понедельник Ковалев сообщил через зятя, что едет с женой к Варфоломеевым, а денежные расчеты поручает мне. Из слов зятя Ковалева узнал я потом, что у Варфоломеева молились и молились, служили панихиду и молебны и что возвратились Ковалевы довольные и умиленные. Деньги я внес на текущий счет старика. Получил гонорар с одного и с другого — ласковый адвокат две стороны сосет. Уголовное дело сына Варфоломеева было прекращено, и жизнь участников дела потекла спокойно. Только «невестка погибла из-за присяги» — так в глубине души думали старухи! Все описанное произвело на меня большое впечатление. Долго мы в суде вспоминали «чистительную присягу». Захаживал ко мне Ковалев, приносил иногда просфору и приговаривал:
— Поешь, поешь, грешок какой-нибудь, может быть, снимется.
Хороший был старик.
Ростов-на-Дону, Ростовский округ, города Таганрог и Азов искони числились в составе Екатеринославской губернии[231] — черта еврейской оседлости, где евреи пользовались правом жительства со всеми из сего вытекающими правами. Но мудрая власть нашла неудобство нахождения их местностей в некоторой отдаленности от метрополии, усмотрела также «чересполосицу», почему в 1886 году по высочайшему повелению указанные местности были включены в область Войска Донского[232]. Большой живой торговый центр с разнообразным населением очутился в казачьем управлении. Это присоединение обрушилось всею тяжестью и жестокостью на евреев. В силу закона о присоединении евреям воспрещалось впредь жительствовать во всем крае. Но «сие указание не распространяется на тех евреев, кои до издания сего закона поселились на избранных ими местах жительства». По общему закону право жительства в Войске Донском имели только доктора медицины и кандидаты университета. В Войске Донском даже купцы первой гильдии не имели права жительства. Началось толкование понятия «поселились на избранных местах», создавшее тысячи дел. Московская фирма (еврейская) имела в Ростове отделение, причем резонно заявила: селиться нельзя — мы и не селимся, но в законе не сказано об ограничении права торговли. Торговлю закрыли, и началась волокита. Уроженка Ростова вышла замуж задолго до принятия «подлого закона» за врача и поселилась в Харькове с мужем. Муж умер, и харьковская администрация предписала вдове с детьми выехать, ибо их право жительства в Харькове потеряно со смертью мужа и отца. Приехала она в Ростов. Администрация нашла, что она потеряла право жительства, ибо закон о переселении не застал ее на «избранном месте жительства», а ее рождение некогда на сей территории прав не дает. Разъяснили, что ростовский «счастливец-еврей» не может переехать в Таганрог и наоборот. Казачья полиция в невоенном селении, в городах с кипучей жизнью растерялась, особенно в «еврейском вопросе», совершенно отсутствующем на Дону. Адвокаты были завалены делами о евреях. Зубной врач, повивальная бабка, окончивший консерваторию, горный штейгер, и еще, и еще «подлежали толкованию». А затем возник кардинальный вопрос: шкловский еврей, живущий издавна в Ростове, считается «поселившимся»? Или «поселившимся» является только ростовский мещанин? Когда же Сенат разъяснил, что шкловский мещанин Нутерпипер имеет право жительства, ибо закон не говорит «о прописке», а о фактическом жительстве, то местная власть сочла сей указ Сената относящимся только к Нутерпиперу — ему-де дано право, а на Халамейзера сие не распространяется. Словом, издевательство, притеснения и взяточничество нашли обильный материал для проведения в жизнь нового закона, и еврейство страдало.
Но жизнь настойчиво указывала необходимость евреям — торговым людям — продолжать сношения с местностью, так неожиданно закрытою для доступа. И евреи наезжали в Ростов. Не имея права проживать в городе, евреи не занимали помещения, не прописывались, день работали в городе, на ночь уезжали, высыпаясь в поездах, а к утру — обратно. Иные рисковали прожить несколько дней без прописки в созданных для сего местах. Мой знакомый коммивояжер ночевал в публичных домах. Другой оставался до рассвета в шантане[233], а потом высыпался в бане, в нумере. Но с годами вопрос о жительстве евреев, коих закон «застал», улегся, и мучились приезжавшие по делам на несколько дней. Многие евреи фиктивно крестились. Нашелся священник в округе, который крестил заочно. Началось по доносу и такое дело. Лично меня эти дела нервили. Отказать в помощи, конечно, нельзя было, а дела эти отнимали время. Приходилось клянчить в полиции, писать скорбные прошения и жалобы в Сенат. На мою беду мне пришлось защищать почти весь старый состав полиции по обвинению во взяточничестве, лихоимстве, упущениях по службе с корыстной целью. Судила палата с сословными. Я защищал четырех приставов. Защищали страстно, бились три дня и добились (еще два защитника) оправдания по главным обвинениям, и подсудимые отделались выговором без внесения в послужной список[234]. Новый полицмейстер и приставы внимательно следили за ходом дела. Мы познакомились, а после речей стали добрыми знакомыми. Полицмейстер Н. И. Лазарев, полковник-казак, милый человек, стал часто ко мне обращаться по вопросам службы и особенно по делам евреев. Публика узнала об этом, и меня еще больше осаждали просьбами. Наш старый слуга Яков Савич сообщал о приходе еврея-клиента односложно: «Опять». И в этот раз Яков доложил: «Опять».
Вошел клиент, необычный по внешности. Таких евреев можно встретить в Галиции. Он был выше среднего роста, широкоплечий, белое лицо с большими черными глазами, окладистая борода, серебро с чернью, красиво расчесанная голова с начесами на уши, загримированные пейсы, длинный, почти до щиколотки ноги сюртук из прекрасной тонкой шелковистой материи, мягкая сорочка тонкого батиста или полотна, ноги обуты в высокие шевровые[235] хорошо начищенные сапоги, голенища в складке. От всей фигуры веяло большой физической чистотой, и видна была забота о внешности. Даже фуляровый желтый с черным носовой платок гармонировал костюму. Медленная поступь, спокойные движения и сильный голос, будто сдерживаемый. Таков был вошедший.
— Моя фамилия — Фурман. Имею к вам большую просьбу и очень прошу вас не отказать, потому что мне указали только на вас.
Говорил он с акцентом, но не коверкал речь. Видно было, что у него мало русских слов в запасе и что он стесняется, почему говорит медленно, точно старается сказать нужное слово возможно лучше:
— Я поставляю лошадей в австрийскую и румынскую армии и вообще торгую лошадьми. В прошлом году я первый раз купил донских лошадей. Лошадь теперь на Дону хорошая. Но так как ни я, ни мои люди, как евреи, не имеем права здесь жить, то не могли лично сделать все нужное. Отбор лошадей мои люди сделали крадучись и прячась, а поставить лошадей «на уздечку» и все прочее я должен был передать армянину, известному купцу Красильникову[236]. Провел Красильников все небрежно, ставил все дорого, много лошадей пришли в печальный вид, и я на 250 лошадях взял большой убыток. Теперь я решил попытаться получить право личной покупки, или придется отказаться от дела и бросить кой-какое имеющееся здесь обзаведение, приобретенное на мой счет. Приехал сюда с риском быть высланным и вот прошу вас сказать мне, что делать.
— А как вы здесь устроились?
— Заехал в еврейскую кухмистерскую, но остаться там на ночь невозможно.
— В Ростове я вас устрою на несколько дней, и с этого начнем, — сказал я. — Затем, вам, очевидно, Ростов не нужен, а вы добиваетесь права временного пребывания на Дону с вашей организацией. Об этом надо хлопотать у наказного атамана. Сейчас спрошу, застанем ли полицмейстера, и поедем к нему.
Созвонился с кабинетом полиции и поехали. Сверх сюртука Фурман носил длинное хорошо сшитое пальто, а на голову надел большой плотного шелка картуз с высоким околышем и большой тульей. Я зашел раньше к полицмейстеру, познакомил его с просьбой, а потом вошел Фурман. Полицмейстер объявил ему, что разрешает прожить несколько дней, официальной бумаги не даст, но сообщит в указанную гостиницу и в полицейский участок о разрешении. Фурман указал гостиницу, поговорили о лошадях, до которых Лазарев был большой охотник. Я узнал, что атаман принимает по понедельникам, средам и пятницам рано утром, и откланялся. Фурман был доволен.
— Так стыдно мне было прятаться и бояться городового, — сказал он.
Помню, был четверг, и мы решили встретиться в пятницу утром для подготовки прошения, а в воскресенье надо будет ехать в Новочеркасск на понедельник. Я знал, что и мне придется ехать, ибо одного Фурмана отпустить нельзя будет. Мы ходили с клиентами к атаману по серьезным ходатайствам, дабы в случае необходимости дать объяснение. Эти визиты тоже были малоприятные, но разве можно отказать такому Фурману, если будет просить поехать с ним?
Атаманом в ту пору был князь Святополк-Мирский (кажется, старший брат того Мирского, который был министром в девятисотых годах)[237]. Наказной атаман Войска Донского считался наместником наследника цесаревича и был подчинен только государю. Царем Дона, в сущности, отдельного государства под протекторатом России. Только не печатали собственных денег. Все свое, донское, все учреждения, уклад жизни, земельный вопрос и даже платье свое, донское. Дворец атамана, дворцовая площадь. Атаман — вершитель и управитель делами Дона.
Чтоб иметь представление, каков был тогдашний сатрап Его Величества, расскажу три случая, характеризующие его.
Частный поверенный Михин, казак Гундоровской станицы, практиковал в Нахичевани и в Ростове лет пятнадцать. Гундоровцы имели тяжбу с соседней станицей о земельном участке и о 4000 рублей, внесенных арендатором участка ввиду спора в депозит суда. Это дело гундеровцы поручили своему станичнику Михину. Судились долго во всех инстанциях, и решение закончилось в пользу гундеровцев. Михин получил из депозита 4000 рублей, удержал в свою пользу, согласно таксе вознаграждения присяжного поверенного за ведение дела по первоначальному и встречному искам и в возврат некоторых расходов, 3250 рублей, а 750 рублей с расчетом и документами отослал в станицу. Станичники нашли, что казак Михин не вправе брать «такие деньги». Потребовали, чтобы Михин явился для объяснения «на сход», а до решения, сколько ему дать и дать ли вообще, потребовали представления всех 4000 рублей. Михин ответил, что вел дело как поверенный и что его пребывание в числе казаков Гундеровской станицы нисколько не меняет сущности расчетов. Что же касается данного ему полномочия на право ведения дела в общих судебных учреждениях как казака станицы, то в свое время он объяснил, что не имеет права ведения дел в окружном суде и палате, но если ему дадут такое полномочие, то его допустят вести дело. Отписался и забыл. Месяца через два Михин получил приказ явиться к наказному атаману, без указания, по какому делу. По словам Михина и его семьи, произошло следующее. Вышел атаман в присяжный зал, где принял просителей. Затем подошел к Михину:
— Ты казак Гундоровской станицы Василий Михин?
— Так точно, ваше сиятельство.
— Правда ли, что, получив 4000 рублей для станицы, ты удержал в свою пользу 3250 рублей?
— Я, ваше сиятельство, вел большое дело о земельном участке. Был встречный иск, и был я приглашен как поверенный, много понес труда, ездил в суд, в палату и…
— Я тебя не спрашиваю о том, что ты сделал в интересах станицы, а спрашиваю только о расчете. Ты взял себе из 4000 рублей 3250 рублей?
— Да, взял, по расчету высочайше утвержденной таксы.
Атаман к дежурному адъютанту:
— Арестовать казака Василия Михина и отправить на коня на два года, на год в степи, а на второй в Западный край[238].
Арестовали, не дали привести дела в порядок, и прокатался бедный Михин два года. Никакие просьбы не помогли, а жаловаться на атамана можно было только Господу Богу.
В Ростове-на-Дону жил крупный промышленник, Иван Семенович Кошкин, церковный староста собора, гласный думы, коммерции советник[239], собственные шахты, большое скобяное дело и другие дела. Мужчина энергичный, купец новой складки, с образованием. Особенно он гордился своим казачеством.
— Я — торговый казак, — говаривал он при случае.
По существовавшему закону, какое бы положение казак ни занимал, он не мог терять связь с казачеством, уйти, так сказать, как уходят из крестьянского или мещанского общества. Поступая в университет, податные сословия получали увольнение от общества, а казак всегда оставался казаком[240].
Затем Кошкин построил на местном заводе и верфи собственную флотилию для вывоза угля. Первая паровая баржа была сооружена и торжественно спущена на воду. Небывалый праздник! Приглашенных было до 300 человек. Спуск баржи, освещение, завтрак, речи и прочее. Приглашен был атаман и вся местная ростовская знать. С присоединением Ростова и других местностей к Войску Донскому были упразднены исправники и их заменили окружные атаманы[241], обычно «генералы на льготе»[242]. У нас в Ростовском уезде был генерал Поляков. Жил он в Ростове, к городу касательства по управлению не имел. Тихий, малозаметный человек. Атаман не мог быть на торжестве, он был в Петербурге на каком-то совещании и прислал телеграмму Кошкину. Возвращаясь в Новочеркасск, князь Святополк-Мирский проезжал Ростов и на вокзале был встречен генералом Поляковым с полковником Лазаревым. Атаман спросил генерала, как прошло торжество. Генерал ответил, что не был.
— Почему?
— Я, ваше сиятельство, не был приглашен.
— Как так?
— Не знаю.
— А Кошкин разве лично у вас не был?
— Нет, я его не знаю, не видел.
После этого, спустя недели две, Кошкин получил приказ: торговому казаку Ивану Кошкину явиться к его сиятельству в такой-то день. Торговые казаки имели установленный мундир. Напялил Кошкин мундир, нацепил медальон ордена и явился. Вошел атаман — так Кошкин рассказывал, — руки не подал и даже не сказал «здравствуйте», а, стоя поодаль, громко сказал:
— Почему окружной генерал Поляков не был приглашен на торжество спуска баржи?
Растерявшись от такого приема, гордый Кошкин не нашелся сказать «вышло недоразумение», «досадное упущение» или что-либо в этом роде, а бухнул:
— Я с генералом не имею чести быть знакомым. Он не нашел нужным познакомиться, когда прибыл в Ростов.
— Что? — рявкнул князь. — Торговый казак ждет визита генерала? Генерал обязан к казаку на поклон ходить? Вот мое решение: ежели в течение 48 часов генерал не донесет мне, что ему принесено извинение за оскорбление, то на два года на коня.
Повернулся и ушел. Нетрудно себе представить, что пережил именитый Кошкин от такого приема. Кошкин хотел ехать к государю жаловаться, но друзья указали ему, что государь не будет ссориться с атаманом, а, несомненно, также усмотрит «падение казачьих нравов, разложение казачьей дисциплины, умаление престижа власти» и прочее. Узнал от городского головы о происшествии тихий генерал Поляков, очень огорчился горячности атамана. Свели его в клубе с Кошкиным, и генерал лично поехал в Новочеркасск к атаману, где уладил происшествие и успокоил атамана.
В Новочеркасске на широком проспекте, прилегающем ко дворцу и дворцовой площади, был разбит бульвар, на котором атаман рано утром прогуливался. На бульваре были посажены молодые деревья, которыми его сиятельство любовался и следил за их уходом. Велик был его гнев, когда однажды усмотрел ряд обгрызенных веток. Молодая листва была значительно объедена. Гаркнул атаман:
— Дознать всенепременно, кто сие учинил!
Дознали — козел хозяина «Гранд-отеля» вышел по недосмотру на улицу, перескочил невысокое ограждение бульвара и полакомился свежею весеннею зеленью. Доложили, и последовала резолюция: закрыть гостиницу, выселив в ней живущих, впредь, пока деревья обрастут новой листвой… И закрыли. Казачки посмеивались, им все это весьма нравилось. Застонал хозяин: пропала гостиница на год. Но умные люди надоумили его: в спешном порядке привезли из лесничества отборные экземпляры деревьев с комьями земли на корнях, работали ночью, усадили, привязали к кольям, полили, а деревья, подвергшиеся нашествию козла, убрали, выселили и самого козла. Гуляет атаман утречком по бульвару и, нахмурив чело, ищет объеденные деревца. Не нашел, удивился, еще поискал — не видно. Не сон ли это был? Но мертвая гостиница подтвердила происшествие. Сообразив, как выполнен его приказ, улыбнулся, сам подошел к гостинице, вызвал перепуганного до смерти казака-хозяина и зычно сказал:
— Молодец! Казаки всегда отличались умом и находчивостью. Открывай торговлю, а козла свези на хутор.
К этому милостивцу надо было ехать. Взяло меня сомнение: а что, ежели гаркнет:
— Зачем адвокат?
Или:
— Как смел еврей въехать в самую центру казачьей святыни без предварительного разрешения? А адвокат содействовал, попустил!
Решил я, если возможно, уклониться от поездки и в крайнем случае через адъютанта просить его сиятельство допустить адвоката ввиду плохого знания просителем русского языка.
Для выработки прошения я направился к моему давнему клиенту и большому приятелю Николаю Александровичу Болдыреву, арендатору большого зимовника, известному коневоду. Казачье управление сдавало большие поместья коневодам за бесценок, но с условием обязательной ежегодной сдачи определенного небольшого количества лошадей по установленной цене для нужд войска. Получил ценные необходимые сведения для ходатайства Фурмана, и дал мне Болдырев специальные статьи, отпечатанные в «Казачьем вестнике»[243] по вопросу о выводе лошадей из Дона. Подготовил обстоятельное прошение, в котором обошел «пользу для казачества», ибо наши властелины в таких случаях говорили: «У нас имеется завещание императрицы Елисаветы: от врагов христовых корысти не желаем»[244]. По словам Болдырева, атаман — большой хозяин крупного имения, хорошо знает коневодство на Дону и всегда интересуется этим вопросом.
Пришел Фурман. Познакомил его с личностью атамана. Повздыхал: «Что Бог даст»… Прочел ему проект прошения. Он был искренне удивлен, откуда так много знаю «по этому делу», ибо я далеко вышел из предполагаемой рамки его ходатайства. Фурман мало был знаком с положением о коневодстве на Дону. Просил я разрешения на пребывание шести человек четыре месяца в году исключительно для покупки, собирания и вывода лошадей. Все одобрил. Когда же я сказал, что он может сам проехать, и я укажу ему, к кому обратиться в Новочеркасске, если окажется надобность, то он решительно заявил, что если откажу ему поехать с ним, то бросит затеянное ходатайство. Из его слов я заключил, что он полагает, будто меня беспокоит вопрос о гонораре и что я опасаюсь получить ничтожную сумму, почему уклоняюсь от поездки. Разуверил его и согласился ехать.
В воскресенье встретились на вокзале и поехали. В вагоне оказался мой знакомый полковник Клунников. Разговорились, познакомил его с Фурманом. Полковник спросил, зачем еду в воскресный день в Новочеркасск. Сказал, что по делу к атаману.
— Не знаю, будет ли завтра прием, — сказал Клунников. — Сегодня большой бал-концерт, устраиваемый атаманшей[245], кажется, в пользу для приюта слепых. Бал затянется до рассвета, и что он, Клунников, едет на бал.
Пригласил он и нас:
— Увидите наших казачек-красавиц и всю нашу знать, а мы вас пощипаем в пользу приюта!
Скоро приехали в Новочеркасск, всего 45 минут езды. Остановились в гостинице. За чаем Фурман предложил поехать на концерт, уговаривал, интересовался балом:
— Потратим немного рублей на доброе дело.
Я шутил по поводу его костюма:
— Казаки подумают, что вы приехали на костюмированный бал.
Провести вечер в военном собрании мне улыбалось. У меня было много знакомых в Новочеркасске. Фрак был при мне, и мы к девяти вечера приехали в собрание. Фурман был прекрасен в своем оригинальном костюме, еще более изящном и богатом, чем повседневный. Платье это он привез для явки к атаману. Казачья прислуга, принимая верхнее платье, воззрилась на Фурмана и спросила его:
— Прикажете, ваше высокоблагородие, оба пальты вместе?
Фурман ко мне:
— Я ему даю рубль на чай. Первый раз в моей жизни меня назвали «благородием».
На верхней площадке, при входе в зал, сидели дамы, продающие входные билеты и программки. Около дам увивались офицеры. Был антракт после первого отделения «для съезда». Фурман просил дать два билета, за которые уплатил 300 рублей и за программу 100 рублей. Дамы и кавалеры были удивлены такой небывалой щедростью посетителей бала. Я понял «ставку» Фурмана. Пока мы продвигались в зал, кто-то из офицеров уже дал знать о необычных гостях полковнику князю Меликову, адъютанту атамана. Меликов, мой хороший знакомый, подошел к нам. Я его познакомил с Фурманом, и нас повели выпить шампанского. За красиво убранным столом сидела атаманша и при ней цветник красавиц и блестящих офицеров. Получили по бокалу, пригласили выпить Меликова, и Фурман положил пред атаманшей 500 рублей. Фурор и эффект! Обычно дают 25 рублей, редко 50 рублей. Заинтересовались, кто сей экзотический гость. Казаки большей частью служили в Польше и по костюму Фурмана определили: польский еврейский аристократ. Так Фурмана окрестили, и его щедрость стала понятной. Нам поднесли цветочки — новая сотенная. Послушали концерт, начались танцы. На Фурмана, естественно, обратили внимание. Была лотерея, продавали билетики — 25 копеек билетик. Три большие вазы и при них молоденькие барышни. Подошли мы. Барышня спросила:
— Сколько вам билетов?
Фурман:
— Столько, сколько ваша красивая ручка может захватить.
Барышня пыталась набрать побольше, билетики выскальзывали, стало весело, кавалеры давали советы. А барышня к Фурману:
— А обеими руками я могу взять?
— Ну конечно, — сказал Фурман.
Оказалось 115 или 120 штук. Так он подошел и к остальным продавщицам.
— А что, господин Фурман, — пошутил я, — если после вашего «денежного похода» нам скажут «две словы: позвольте вам выйти вон»?
— Вы увидите, — сказал Фурман, — как он нас хорошо примет, и что-нибудь все-таки получим. Я их знаю — то, что сделал, им понравится.
— Да поможет вам великий Бог Израиля, — пожелал я.
Бал был в разгаре. Мы засели в столовой, и вскоре около нас образовалась компания. Болтали, выпивали. Фурман был в ударе, шутил, и его еврейские «штучки» пришлись по душе казакам и покрывались хохотом.
— Мы, евреи, — сказал Фурман, — как барашки божьи: чем нас больше стригут, тем лучше обрастаем.
Эти шутки передавались другим и, видимо, доходили до атамана. Затем Фурман предложил купить остатки вина и продать с аукциона. Шутя торговались, взяли вино, и началась аукционная продажа. Все оживились в столовой. Фурман продавал, выкрикивая:
— Бутылка шампанского Редерер[246] 25 рублей!
И цена набивалась до 100 рублей. Затем пошли в продажу другие вина и ликер. Набили приличную сумму и отослали атаманше. Раза два в столовую проходил атаман — все вставали, а он громко просил:
— Садитесь, садитесь.
Окончился бал, а наша образовавшаяся компания продолжала попойку до четырех. Пили за здоровье милого человека Фурмана, жали ему руки, просили остаться в Новочеркасске… Наговорили все, что полагается в пьяной компании, и разошлись.
— Боже мой, какие хорошие люди казаки, — твердил Фурман, — и как относятся хорошо к евреям.
Я ему пояснил, что в Новочеркасске и в Войске Донском совсем нет евреев, ненависти казакам не привили Суворин и Ко[247]. Расовой ненависти к евреям вообще нет, почему казаки относятся к евреям безразлично.
Мало поспали, рано поднялись и вновь нарядились как на бал. Приехали во дворец, прошли в приемную, где нас принял дежурный адъютант, передали прошение. Он объяснил, что прошение передается его сиятельству, «а потом вызовут вас». Я просил доложить атаману, разрешит ли он мне присутствовать при объяснении, так как проситель не вполне свободно владеет русским языком. На приеме было много народа, но, видимо, были несколько человек по одному делу. Приблизительно через полчаса адъютант объявил нам, что будем приняты в полдвенадцатого. Мы ушли побродить по городу. Я нашел, что назначенный прием надо считать за хорошее предзнаменование, так как могло последовать распоряжение: прошение будет рассмотрено и резолюция объявлена. Фурман не понимал, почему такая тишина в городе, нет движения и, видимо, слабая торговля.
— Поселить бы сюда наших, — сказал он, — завели бы тут дела, и зашумел бы город.
В половине двенадцатого мы были на месте, и нас ввели в кабинет его сиятельства. Большой, уютно обставленный кабинет. Отрекомендовались. Атаман просил сесть.
— Ваше прошение прочел. Считаю, что просьба может быть уважена, но боюсь, что ваши служащие попутно займутся другими делишками. Евреев хорошо знаю. Как только узнают, что такие-то получили разрешение ехать на Дон, то дадут поручение купить щетину, пеньку, а может, и еще что-либо. Я пожалею, что разрешил обоюдополезное дело, и придется прибегнуть к высылке.
Фурман заверил, что посланные им люди — узкие специалисты по конной торговле, и он ручается, что ничего подобного не будет. Атаман ко мне:
— Вы составили прошение?
— Я, ваше сиятельство. Все положенное соответствует действительности. Уверен, что Фурман наладит дело.
— Хорошо. Удовлетворяю просьбу. Пройдите в мою канцелярию, где будет составлено мое распоряжение, которое, по моему одобрению и подписи, будет вам вручено. Просмотрите редакцию, все ли нужное включено. Ваших служащих вы можете указать теперь или лучше каждый раз, ибо они могут меняться. Разрешение на два года.
Встал, и мы встали:
— Желаю вам, Фурман, успеха. За коневодством я слежу.
Ко мне:
— Благодарю за освещение вопроса. До свидания. Да, от имени ее сиятельства благодарю вас за участие в оживлении вечера.
Повернулся по-военному, и мы вышли. Фурман сиял:
— Так я же донской казак и ваше высокоблагородие! А вы не хотели ехать!
В канцелярии составлялось распоряжение атамана, на основании которого «Фурману разрешается» и прочее. Просидели мы до трех дня, получили все необходимое. От Фурмана была отобрана подписка в том, что он и его служащие будут заниматься на Дону только покупкой и выводом лошадей. Весело пообедали и ночью возвратились в Ростов. Имело ли влияние посещение нами бала, не знаю, но, надо думать, некоторую пользу принесло.
Фурман упивался «правом жительства». Злосчастные евреи считали, должны были считать естественное право человека — жить, где он хочет, где ему нравится, где ему нужно, — великим счастливым достижением с соизволения начальства. За помощь в этом деле, выразившуюся в составлении прошения, в прогулке к полицмейстеру, с проведенным вечером на балу и в выслушивании благоволения начальства, я получил большое вознаграждение от благодарного Фурмана.
Евреи получили эти естественные права, когда Россия перенесла величайшие потрясения и гибель великой страны. Но дел нет, торговли нет и ехать некуда.
Ко мне обратился незнакомый молодой человек с просьбой принять защиту его тестя. По обвинительному акту некий Окман обвинялся в краже при следующих обстоятельствах. К отходу вечерних поездов около касс собирается много народа на вокзале Ростова. Стоявший для покупки билетов отставной полковник Z был стиснут публикой и в это время почувствовал, что в боковой карман его тужурки просунулась рука и выхватила бумажник, в котором находилось 3500 рублей. Он схватил за руку вора, позвал жандарма и задержали человека, которого полковник держал за руку. При обыске бумажник не найден — очевидно передан соучастнику. Задержанным оказался еврей Б. Окман, судившийся за мошенничество и отбывший наказание (справка о судимости). В кармане Окмана найден неиспользованный билет второго класса на проезд от Ростова до станции Чертково, взятый накануне, паспорт без прописки в Ростове и 375 рублей. Привлеченный объяснил, что кражи не произвел, недоумевает, почему его схватил за руку стоявший впереди его военный. В Ростов он приехал по семейному делу. Не имея права жительства, он не мог прописаться. Пробыл в Ростове два дня. Билет до Чертково взял, предполагая проехать ночь и выспаться в вагоне, а утром возвратиться в Ростов, но на вокзале разговорился с незнакомым евреем, который приютил его на ночь. Адреса и фамилии еврея этого не может указать, не знает. Судим был 26 лет тому назад. Живет всегда в Орле, домовладелец, имеет там торговлю, от роду 62 года. Потерпевший подтвердил показание, данное жандарму, добавив, что лицо задержанного он увидел, когда схватил его за руку, и все произошло с большой быстротой.
— Да, — сказал я, — дело невеселое. Плохо неопределенное показание Окмана и прежняя судимость.
Пришедший молодой человек горячо возражал против обвинения:
— Надо знать господина Окмана, чтобы и мысли не допустить, что он может лезть в чужой карман. Я могу привезти десятки удостоверений от банков, от крупных фирм и лиц, наилучше рекомендующих Окмана. Это ужасно! Мы здесь так одиноки и несчастны!
— Почему, имея средства, вы не хлопотали об освобождении Окмана до суда? — спросил я.
— К несчастью, мы вас не знали и обратились к[248]. Он обещал все нужное сделать и сказал, что недели через две Окман будет свободен. Я уехал. Через две недели получил уведомление адвоката, что следователь рассмотрит прошение, когда закончит следствие. Мы терпеливо ожидали еще две недели, я поехал вторично сюда, промучился дней десять, и адвокат объявил, что следователь отказал. Я пошел лично к следователю. Он не хотел со мной разговаривать, как с лицом, ему неизвестным. Мне посоветовали поехать к прокурору в Таганрог. Меня принял его секретарь и объяснил, что дело уже в суде и будет скоро слушаться, а жалоба затянет. И вот только теперь дело назначено — через четыре с половиной месяца. Умоляю вас поехать в тюрьму поговорить с Окманом, и вы убедитесь, что он страдает невинно.
Не улыбалась мне защита, но отказать нельзя было. Крепко запало в мою память сказанное зятем Окмана: «Мы здесь одиноки и так несчастны!»
В тюрьму я имел свободный доступ к заключенным, получившим обвинительный акт. Начальник тюрьмы, мой давний знакомый, знал, что я не злоупотреблю его доверием. Прокурорский надзор также не возражал против моих свиданий с заключенными без особого ордера. Так было в старинку в провинции у нас. Поехал в тюрьму.
Привели Окмана. Первое впечатление было хорошее: приличный на вид пожилой человек, хорошо говорит по-русски, благодарил, что я приехал. Лицо скорбное, истомленное тюрьмой. Просил его рассказать с мельчайшими подробностями происшедшее.
— Я родился в Орле. Мой отец — николаевский солдат[249], и мы имели там право жительства. У меня небольшое состояние, живу прилично в собственном доме, торгую мешками и брезентами. Семья моя состоит из жены и двух дочерей. Одна замужем, другая — молодая девушка. В Орел приехал из Ростова по делам молодой человек Ш. Он познакомился с моею дочерью, встречал ее в доме подруг, и молодые люди понравились друг другу, а когда молодой человек уехал, то завязалась переписка. Дочь мы обожаем. Мою жену и меня обеспокоило влечение дочери, так как мы не знали молодого человека из относительно дальнего города. Не знали его семью и не имели в Ростове знакомых, у которых мы могли бы справиться. Дочь с нами очень дружна и откровенна. Когда мы увидели, что переписка «идет к предложению руки», то я решил съездить на день-два в Ростов, чтобы узнать все необходимое о молодом человеке и в какую семью идет наша дочь. Скрыв от младшей дочери, куда я еду, и посоветовавшись с зятем и старшей дочерью, поехал. Я знал, что не имею права въезда в Ростов и, по совету зятя, решил провести день в Ростове, а ночь в вагоне, если понадобится пробыть еще день. Зять нашел по путеводителю удобную станцию для проезда от Ростова до Чертково, куда приеду в шесть утра, а обратно попаду в одиннадцать дня. Приехав в Ростов, я переоделся в парикмахерской на вокзале и на трамвае поехал в город, оставив чемодан на хранение. В чемодане была подушка, полотенце, мыло и костюм. Въехав на главную улицу, в центр (указал мне кондуктор), я сошел и первого встречного еврея спросил, где здесь синагога. Он мне указал, как пройти к главной и к другой, ремесленников. В синагоге я поговорил с шамесом[250], узнал адрес раввина, старосты и еврейской столовой. Получил интересовавшие меня сведения, вполне хорошие, от раввина и старосты общины. Поел. Я решил пойти в семью, меня интересовавшую, чтобы видеть, как они живут и какое впечатление на меня произведут родители молодого человека. К моему несчастью, молодой человек и его отец уехали в Таганрог и возвратятся на следующий день, почему остался еще на день, чтобы уехать, вполне ознакомившись с обстановкой и лицами, с которыми придется жить моей дочери. Я боялся остаться в городе на ночь, ибо не знал, где мне найти приют, чтобы не быть задержанным и высланным. Отправился на вокзал, взял билет на проезд до станции Чертково. Утомленный скитанием в течение дня, мечтал скорее лечь. До отхода поезда оставалось около часа, и я присел к столу выпить чай. Обратил внимание на еврея, проходившего мимо меня раза два и присевшего около. Заговорили с ним, чтобы убить время. Узнав, что я нездешний, он спросил, где я остановился, и пожалел, что не у него, так как многие приезжающие евреи останавливаются у него и спокойно живут по несколько дней, и что он ожидает поезда из Харькова, с которым приезжает в Ростов еврей-комиссионер. Словом, я решил не мотаться в поезде и поехал к нему, где меня хорошо покормили, и я отдохнул. На следующий день посетил моего знакомого, провел с ним и в его семье день, а вечером поехал на вокзал. Мой знакомый не мог проводить меня, так как они с отцом вновь уехали в Таганрог в пять вечера. Когда приехал на вокзал, около касс было очень много народа. Хвосты стояли значительно дальше загородок касс. Я стал и совершенно не обратил внимания, около кого стою. Проходила публика, проталкивались мимо стоящих у касс. Вдруг стоявший впереди меня резко повернулся, столкнулся с кем-то, схватил меня за руку и, крепко ее держа, закричал: «У меня вытащен из кармана бумажник». Я ему говорю: «Что вы, Бог с вами». А он кричит: «Зовите жандарма». Поднялся шум вокруг меня, кричали: «Надо сейчас обыскать! Не выпускайте руки! Держите его…» Я едва не лишился чувств. Пришел жандарм, козырнул державшему меня военному, спросил у публики, нет ли свидетелей — никто не отозвался. Повели меня в жандармскую канцелярию, обыскали и составили протокол. Нашли у меня злосчастный билет до Чертково, мои деньги, паспорт… Военный заявил, что, почувствовав руку в кармане, быстро вытащившую бумажник, он схватил руку и что до этого момента его сильно стиснули, сдвинули с места, почему он очутился не спереди или сзади меня, а сбоку, и что все произошло с большой быстротой, моментально. Меня арестовали. Не сомневаясь в том, что я жертва ошибки, был уверен, что следователь разберется и освободит меня. Но мои объяснения вызвали у следователя улыбку. «Ну хорошо, — сказал он. — Верю, что вы приехали по случаю ухаживания за вашей дочерью, верю в неизвестного еврея, у которого вы ночевали, но какое это имеет отношение к краже? Вы сможете вызвать свидетелей в суд, а я считаю дело выясненным. Вы пойманы на месте преступления. Ваша рука схвачена в кармане, и вы успели бросить бумажник или передать соучастнику, который с деньгами скрылся». Зять получил разрешение видеть меня. Он успокоил меня, пригласил какого-то адвоката… и вот я дождался суда и умоляю вас не оставлять меня. Да, забыл сказать вам по поводу проклятой судимости. 26 лет тому назад я соблазнился заработком, хотя нетрудно было догадаться, что дело нечестное. Мне казалось, что то, что сделали другие, меня не касается, и я принял для комиссионной продажи часть товара, добытого мошенничеством. Меня привлекли как соучастника. Троих осудили в арестантское отделение на три с половиной года с лишением некоторых прав. Мне дали снисхождение, признали сумму менее 300 рублей, и я отсидел три месяца в тюрьме. После этого я прожил 26 лет, не совершив ни малейшего проступка. Забыл перенесенный тяжелый урок, а следователь нашел справку о судимости, которая окончательно убедила его, что я украл бумажник. Он и мысли не допускал, что потерпевший мог ошибиться, схватив меня, тоже сбитого с места, где я стоял.
— Вот и вы, — сказал я, — говорите об «ошибке». А кто и чем установил, что в бумажнике было 3500 рублей? Почему следователь не заинтересовался этим вопросом? У кого получил Z 3500 рублей? Ведь вез он их из Ростова. Ошибка или притворство? Если будем иметь дело с добросовестным человеком, то можно будет установить, что он мог ошибиться. Защищаться, конечно, надо, но должно быть готовым ко всему. Так, как вы мне рассказали, так вы расскажете суду, когда я вам укажу время для рассказа.
Побеседовав еще некоторое время, я ушел в полной уверенности в невиновности Окмана. Через несколько дней слушалось дело. Я волновался, боясь обвинения. Мне жалко было старика, боязно было за исход дела. А что, думал я, если Z придумал «кражу» и человек он ловкий, «не дастся на допрос»? Просмотрел производство — ничего нового не нашел. Жалкое предварительное следствие, произведенное бездарным и тупым следователем. В таком настроении я пришел в суд на защиту. Председательствовал Н. П. Прокопович, милый, уравновешенный человек. Зашел поздравствоваться.
— Вы по какому делу? — обратился ко мне Прокопович.
— Защищаю Окмана.
— Славненькая защита, — сказал член суда Тархов, который, по свойственному ему мировоззрению, надо полагать, подумывал «цапнуть тысячонку» за защиту из украденных.
Состав присяжных был городской — местные мещане, служащие Владикавказской дороги и два-три купца. Я просил «пустить дело вторым», хотелось «обмяться в суде».
***
— Слушается дело Окмана по обвинению в краже.
Ввели подсудимого. Екнуло мое уже тогда натруженное сердце. Прочли незатейливый обвинительный акт. Опросили Окмана. Вошли два свидетеля. Я впился в потерпевшего, хотелось определить по лицу, с кем имею дело. Обычный тип отставного военного, в тужурке с продольными погонами. Лица заурядное. На Окмана не посмотрел, не проявил интереса к защитнику, не повернул в нашу сторону головы — точно нас нет. Я отвел потерпевшего от присяги. Допрошенный Z показал в точности все, что записано на предварительном следствии. Товарищ прокурора задал два-три незначительных вопроса, повторив два раза:
— Вы твердо помните и удостоверяете, что, схватив руку у кармана, вы ее не выпускали, пока пришел жандармский вахмистр?
Z твердо подтвердил, что руку крепко держал.
— Имеете вопросы? — спросил меня председатель.
— Да.
Привожу почти дословно мою беседу с Z:
— Сколько вам лет?
— Шестьдесят первый.
— Где вы постоянно живете?
— В станице Вел.[251]
— Вы служите в частном учреждении?
— Да.
— В каком?
— В торгово-кредитном товариществе.
— Вы член правления?
— Да.
— Каким специальным отделом вы там занимаетесь?
Z несколько тихо и нерешительно:
— Ведаю кредитные операции и кассу.
— Украденные у вас три тысячи пятьсот рублей вы получили в Ростове?
— Нет.
— Вы с этими деньгами, значит, приехали в Ростов?
— Да.
Z, видимо, не ожидал этих вопросов, сильно взволновался, судя по выступившим на лице пятнам и приливу крови к шее.
— Зачем же привезли такую сумму в Ростов и по каким делам сюда приехали?
Уклончиво:
— У меня было дело.
— У вас было дело, на которое нужны были деньги, так, что ли?
— Да.
— Что же, это дело не состоялось?
— Да, не состоялось.
— А вы можете указать, к кому вы имели дело? Если не секрет, то в чем оно заключалось и было ли это дело ваше личное или товарищества, в котором вы состоите членом правления?
Молчание. Председатель к Z:
— Если вы не хотите отвечать на некоторые вопросы, то принудить вас никто не может, и в таком случае вы можете сказать: «На этот вопрос не могу или не хочу ответить».
Z оживился. Это разъяснение как будто его подбодрило. Я повторил вопрос. Z ответил:
— По некоторым причинам не могу указать вам лицо, с которым имел переговоры, а дело было мое личное.
— Сколько дней вы прожили в Ростове до кражи у вас денег?
— Два дня.
— Где вы останавливались?
— В гостинице Белова.
— Кто с вами там жил? Или вы были один?
— Я был не один.
— А кто с вами был?
Пауза, кажущаяся приданной обстановкой большой, долгой. Тихо:
— Мой сын.
— Он с вами живет?
— Нет.
— Он военный?
— Да.
— Приехал ваш сын в Ростов, списавшись с вами?
— Да.
— Уехал он раньше вас?
— Да.
Задавая эти вопросы, я также волновался и почему-то встал, что произвело впечатление на Z. Он немного отодвинулся, искоса посмотрев на меня. Я твердым голосом вызывающе спросил:
— Чьи деньги у вас украли — ваши или общественные?
Опять тяжелая пауза, и я уверен, что Z, как и присутствовавшие в суде, подумали, что мне это известно. Председатель не верил мне, что я не знал ничего о Z.
— У меня были деньги товарищества.
— Ровно 3500 рублей или больше?
— Было 4000 рублей, но 500 рублей лежали в кошельке и уцелели.
— Почему вы их разделили?
— Случайно.
— Как же вы рассчитались с товариществом?
— Мне дали рассрочку на пять лет, и я должен платить по 700 рублей в год.
— Платите помесячно?
— Да.
— Ваш сын помогает вам выплачивать 3500 рублей?
— Да, помогает.
— Вы остались на службе в товариществе?
— Да.
— Продолжаете ведать кассу?
— Нет.
— Когда состоится годовое собрание товарищества?
— Месяцев через шесть.
— Зачем вы взяли из кассы 4000 рублей? По какому постановлению или разрешению?
— Позвольте мне не ответить на этот вопрос. Деньги у меня украли.
Жалко мне стало и этого старика, который чувствовал себя затравленным. В зале тишина. Присяжные не сводили глаз с Z.
— Вы были одеты в этой тужурке, когда вас обокрали?
— Да.
— Объясните, как можно залезть в карман, если тужурка застегнута?
— Она, вероятно, была расстегнута. А если она расстегнута, то легко залезть чужой руке в карман.
— Расстегните, пожалуйста, тужурку.
Дрожащими пальцами Z стал расстегивать тужурку. Карман оказался лежащим высоко. Карман был пуст. Присяжные, двое-трое, подошли, посмотрели на карман, а один высоко поднял локоть, с затруднением всунул руку в карман.
— Обвиняемый стоял сзади вас?
— Не заметил.
— Когда вы схватили руку, вам пришлось повернуться в сторону?
— Не помню.
— Все же покажите нам, как вы стояли и как вы поймали руку.
Неопределенно и малопоказательно, слабо двигаясь, Z пытался воспроизвести картину залезания в его карман.
— Пока не имею вопросов.
Тяжело опустился Z на скамью, вытер платком лоб и шею и впервые посмотрел на Окмана.
Вошел жандармский вахмистр. Рассказал, что его позвали. Подошел и увидел господина полковника, державшего за руку еврея — «этого самого». Отвел в канцелярию. Рассказал он, что нашел в кармане задержанного и что задержанный очень уж отказывался, что не крал, все вздыхал и говорил, что его в каком-то городе знают как хорошего человека.
Председатель к Окману:
— Вы слышали показания свидетелей? Не желаете дать объяснение?
Я ему сказал:
— Успокойтесь и расскажите.
Окман взволнованно начал свою печальную повесть, скоро успокоился и рассказал складно, не упустив ни малейшей мелочи. Присяжные внимательно слушали, один сердобольный покачивал головой в знак сочувствия. Трогательно было слушать, когда Окман, не поняв, видимо, какое впечатление произвел допрос Z, в заключение сказал:
— Они ошиблись и схватили меня за руку, но пред вами, как пред Богом, говорю: я не вор и не я украл их деньги!
Старшина присяжных улыбнулся и что-то шепнул своему соседу.
Речь товарища прокурора была сдержанна. Он оговорился, что многое неясно в этом деле, но прежняя судимость Окмана рассеивает все сомнения, почему он подлежит осуждению.
С прежней судимости Окмана я начал речь. Разобрал показание Z, отнюдь не подчеркивая, что считаю кражу придуманной, предоставил сделать выводы присяжным, но сопоставил горе двух стариков, прибывших в Ростов по делам своих детей или ради детей… Материал для защиты, казавшийся донельзя малым и неблагодарным до допроса Z, стал большим и благодарным. Председатель разъяснил, что прежняя судимость 26 лет тому назад вообще не является уликой, но сообщается для характеристики подсудимого.
— Да, — сказал он, — защитник сопоставил две правды — утверждение потерпевшего и отрицание подсудимого, и вы должны вспомнить при совещании показания, которые вы со вниманием выслушали. Но, помимо этого, вы обсудите вопрос о возможной ошибке со стороны Z, схватившего руку, которая оказалась ближе к нему другой, преступной.
Ушли присяжные совещаться.
— Ну что, Окман, — обратился я к нему, — выходит, будто вас оправдают.
Он:
— Почему вы так думаете?
Подошел взволнованный зять. Не успели мы обменяться несколькими словами, как услышали звонок присяжных. Вышли быстро. Окман замер. Председатель прочел ответ.
— Подойдите объявите, господин старшина присяжных, виновен ли Окман в том[252]
Громко:
— Нет, не виновен.
Обернулся я к Окману — не выдержали его нервы, заплакал старик.
На другой день утром пришел Окман с зятем. Вымытый, подстриженный, улыбающийся:
— Боже мой, боже мой, как это все хорошо прошло.
Посидели, поговорили, тепло распрощались.
Бедный старик! Подлее всего со стороны следователя, что не отпустил на поруки «из-за прежней судимости». После защиты я провел несколько счастливых часов довольства сделанным.
В течение трехлетних сезонов на Кавказских Минеральных Водах, главным образом в Пятигорске и Ессентуках, многие лечащиеся были обворованы. Почти все кражи были произведены чрезвычайно умело. Видимо, за намеченной жертвой долго следили, изучали ее жизнь, привычки, а затем обкрадывали. Часто полиция нападала на ложный след, арестовывала прислугу, но бесспорно выяснялась невиновность задерживаемых, а настоящий вор не обнаруживался. Из некоторых заявлений в полицию потерпевших видно, как искусно и безнаказанно производились кражи. Так, инженер Колосов, человек тучный, лечился в Ессентуках от ожирения. Жил он в меблированной комнате во втором этаже. Комната с балконом, выходящим в садик, прилегающий к одной из оживленных улиц. После ванны, приема воды и прогулки Колосов отправлялся домой, снимал пиджак, вынимал часы, золотые, с цепью, которые клал на столик около постели, а бумажник под подушку, выходил в уборную, а затем отдыхал до обеда, иногда засыпал. У него похитили часы и бумажник в то время, когда он был в уборной. По утверждению прислуги, никто в комнату не входил. Арестовали горничную, местную казачку, но тщательное исследование установило, что в течение всего времени горничная мыла белье и никуда не отлучалась. Впоследствии часы были найдены в Харьковском банке приказчиков. Они были заложены лицом не обнаруженным. Как их нашли, скажу позже.
В Ессентуках лечилась госпожа Попандопуло, зажиточная дама. Она ежедневно в восемь утра пила воду у источника, пользуясь собственным стаканом, который хранила в сумке, в которой лежали ценности в мешочке и кошелек с деньгами. По ее словам, ее толкнул какой-то господин, хорошо одетый, около источника. Очень вежливо извинился. Тут же пили воду другие лечащиеся, играла музыка. Выпив воду, она открыла сумку, чтобы положить свой стакан, и в сумке не оказалось ценностей и денег… Она была уверена, что забыла вещи в нумере отеля, но не нашла их. Заявила о краже, высматривала толкнувшего ее человека. Вещи погибли.
Зажиточный, но очень скупой и внешне запущенный, в потертом платье таганрогский житель Алафузов лечился в Пятигорске. Жил в дешевой гостинице. Он привез около 2000 рублей, так как собирался после лечения проехать в Тифлис по делу. Деньги были уложены в бумагу, перевязаны шнурком и спрятаны под тюфяком в те дни, когда он брал ванну, а в другие дни носил деньги при себе. В день, когда он брал ванну, пошел сильный дождь. В гостиницу прибежал мальчик и просил от имени Алафузова дать его зонтик. Гостиница захудалая, обслуживал полупьяный лакей, который дал мальчику ключ, сказал нумер комнаты и просил ключ принести в нижний этаж. Мальчик так и сделал. Оказалось, что Алафузов никого не присылал, деньги его украдены, а зонтик нашли в общественном саду «Цветник» и доставили в участок
Были многие другие случаи в таком же роде. Прошел первый сезон краж. Очевидно, слабая местная полиция ничего не могла сделать, особенно в станице Ессентукской, где полиции почти не было и краж было больше. На следующий сезон были приглашены сыщики Ростова и полиция была усилена, но к большому конфузу и этот сезон обогатился еще большим числом краж. Крали при выходе из банка и из почтовой конторы, крали в трамвае, обкрадывались живущие в отелях. Ни одна кража не была обнаружена. Заговорили об этом в местных газетных листках. Публика поговаривала, что чуть ли не сама полиция крадет. Когда же обокрали какого-то видного бюрократа, у которого унесли из нумера чемодан, в котором было белье, среди которого спрятаны деньги и ценное кольцо, то скандал принял большие размеры. И этот сезон закончился.
На третий сезон известный генерал Баранов[253] прислал двух испытанных сыщиков, усилили штат околоточных и городовых, но деятельность воров обнаружилась в Кисловодске и в Железноводске, где до того кражи были редки, и на станции Минеральные Воды. Сыщики кинулись туда.
Обокрали москвичку (забыл фамилию) на большую сумму. Немного стихли, но от времени до времени кражи повторялись. В это время в полиции получено было из Ростова анонимное письмо, в котором было сказано, что все кражи задумывает и обставляет знаменитый вор Янкель Хик, варшавский еврей, и находящиеся при нем для исполнения поручений три лица, фамилии которых неизвестны. Особенная примета Хика — отсутствие пальца, безымянного, на правой руке, оторванного у него вагонной дверью во время кражи и бегства. Стали искать человека без пальца, причем руководивший сыском дал поручение не арестовывать, когда его обнаружат, а выследить, узнать его квартиру, иначе исчезнут сообщники и не найдут поличного[254]. Сыщик знал, что имеет дело с очень ловкими ворами, и повел сыск с большой осторожностью. Был разгар сезона, приезжих много, рестораны, кафе полны, четыре курорта на протяжении шестидесяти верст, но сыщики терпеливо искали руку без пальца. Однажды сыщик увидел в кафе человека, читающего газету, у которого на руке нет пальца. Подсев недалеко, он стал следить. Это был Хик, который, почувствовав слежку, спокойно вышел из кафе. Сыщик поодаль пошел за ним. Проходя мимо синагоги, как выяснилось, Хик точно провалился. Сыщик вошел во двор, заглянул в синагогу, никого не нашел. Оказалось, что в конце двора была небольшая фортка на другую улицу, куда Хик исчез. Сыщик фортки не заметил, она находилась не на виду, сливалась с забором, почему он вызвал полицейский наряд и учинил обыск в синагоге, в сарае, опросили служку, лазили в погреб, не сказав, что ищут. Безрезультатный обыск в синагоге в небольшом Пятигорске нашумел. Заведующий сыском, приехав из Ессентуков и узнав о происшедшем, разнес сотрудника и, сообразив, что Хика и его компанию спугнули, поехал к отходящему поезду в Минеральные Воды в тот же день вечером и на другой день утром послал полицейских в штатском и собрал жандармов. Задержав после третьего звонка поезд, пошли по вагонам искать Хика и подозрительных людей. Появление полиции в одном вагоне вызвало волнение. Две женщины пытались скрыться, были задержаны. С ними оказались двое мужчин, которых тоже арестовали. На другой день задержали на станции подозрительного человека с просроченным паспортом. В одном из магазинов задержали двух евреев, пытавшихся украсть материю. Но Хика не нашли.
Прошло несколько дней. Из города Георгиевска, около Пятигорска, была получена телеграмма от местного пристава: «Задержали человека без пальца на руке». Поскакали, опознали, арестовали и доставили в Пятигорск Янкеля Хика.
Предварительное следствие производил тупой малоумный следователь. В его голове засело обывательское наименование «шайка воров», и он создал дело о шайке воров. На Кавказе не было суда присяжных, не было, значит, гласности, связанной с судом присяжных. Улики были донельзя слабы. Можно сказать, их совсем не было. Был задержан в Пятигорске еврей, у которого при обыске нашли квитанции на заклад в Харьковском банке приказчиков часов, оказавшихся украденными у инженера Колосова, и золотой дамской сумки, по поводу которой сведений не было. Арестованный показал, что квитанцию купил в Харькове у собственника вещей, имя которого указано в квитанции, что скупкой квитанций он всегда занимается, и установил, что во время кражи часов у Колосова он находился на излечении, около месяца, в Харьковской еврейской больнице. Но и его вперли в «шайку», причем особо важной уликой являлась его записная книжка, в которую был занесен адрес гостиницы, где жил Хик.
Арестованные девицы-еврейки оказались «хипешницы». Особый вид преступления. «Хипеш» на жаргоне — свадьба. Преступление заключается в следующем: миловидные девицы и их сутенеры-воры приезжают на гастроли в город. Поселяются в удобной квартире для приема «любителей любви преступной». Девицы заманивают исключительно людей пожилых, внешне зажиточных, представительных. Сутенер следит. Гость приводится в уютную комнату. Иногда посылают за вином. Девица веселая, шутит, шумит. Когда укладываются в постель, то гость оставляет свое платье на единственном стуле или на комоде, стоящих в стороне от стола, где бражничали, и поодаль от кровати. Во время «наслаждения» просовывается рука сутенера из отверстия в стене, закрытого картиной, драпировкой, или из потайной задрапированной двери, забирается платье и обрабатывается содержимое в карманах. Обычно жертве оставляют часть денег, и чаще всего он не замечает кражи: не тронули кошелька, а похитили бумажник или пакет с деньгами из заднего кармана. Были случаи обмена часов, запонок и прочее. Обворованный обнаруживает кражу, но его общественное или семейное положение не дают возможности поднять скандал, а зачастую обобранный не может указать квартиру, где он был. Попадаются «на хипеш» в городах приезжие купцы и другие деловые люди, которые не прочь кутнуть с девицей, чтобы было «шито-крыто».
Сведения о данных предварительного следствия я получил от присяжного поверенного Андриоли из Пятигорска, который предложил мне принять участие в защите только по вопросу об отсутствии шайки.
— Все подсудимые имеют защитников, — писал он, — почему вам не придется кого-либо защищать. Но если суд не признает шайки, то большинство подсудимых будут оправданы, а к некоторым будет применен мировой устав[255].
Я ответил, что на страстной неделе буду в Кисловодске, где всегда провожу Рождество, Пасху и часть лета, и прошу его быть у меня, чтобы выяснить, когда слушается дело и прочее.
В Кисловодске на другой день после моего приезда ко мне явился пресмешной на вид человечек. Небольшого роста, пухлый, бело-розовый, молочного цвета глазки, ни волоса на голове, а светлый пух, жирные, толстые губы, нос вдавлен в жирное лицо, мелкая растительность на лице, еврей, голос певучий, говорит адским русским языком:
— Я до вам от господина Хик, который очень вам просит поехать до него в турма, и я имею вам дать за это 100 рублей, чтоп ви даром не потерали времья. И все защитники вам просят, но господин Хик себе отдельно, ему надо видеть вам и посоветоваться.
Такую приблизительно речь я услышал. Хик меня интересовал. О нем много говорили, и его проживание на Кавказе дало мне основание предположить, что он был организатором некоторых крупных краж в Ростове. Такие типы меня всегда интересовали, и я ответил, что буду.
— А вы, — спросил я очаровательного блондина, — не боитесь ареста? Ведь быть посланным от Хика опасно.
— Я не боюсь и мине нечему бояться. Права жительство имею — я лютеран. Под судом я не бывал, а господин Хик мой сродственник, и я приехал помогать ему, как он арестован.
Поехал я в Пятигорск, заехал к товарищу прокурора, получил пропуск в тюрьму. Начальник тюрьмы просил меня пройти во двор тюрьмы, в мастерскую, и там говорить с Хиком.
— Не рискую, — сказал он, — оставить Хика в комнате без решетки. Я его знаю хорошо, он способен выскочить из третьего этажа и бежать. Я был помощником начальника в Царицыне лет семь тому назад. Человека, похожего на Хика, пересылали этапом и пригнали к нам. Он бежал, спустившись по отвесной стене из чердачного окна, и не убился, точно прилип, подлец, к стене и скользил, а тюрьма высокая. Со двора на рассвете соучастники вывезли его в мусорном ящике. А фамилия его была не Хик, другая. Но это он. Неохота поднимать дело, данных положительных у меня нет. Тогда он был с целой рукой, а теперь без пальца.
Пошел я во двор, где в небольшой постройке помещалась мастерская и при ней комнатка, куда ввели Хика. Худощавый, среднего роста, рыжеватый с проседью, косит, движения резкие, хорошо говорит по-русски, черты лица семита.
— Мой защитник Андриоли, — сказал он, — и другие защитники хотят вас просить, чтобы вы «разбили шайку». Очень прошу вас сделать это, потому что я на здешних защитников не полагаюсь. В Ростове бывал и знаю вас. Мне нужен ваш совет вот по какому поводу. Если суд признает «шайку», то дело по нашей жалобе пойдет в палату в Тифлисе[256], это я знаю. Согласитесь ли вы поехать в палату?
Я объяснил, что защитников по делу еще не видел, мое участие не выяснено и вообще говорить теперь о палате преждевременно.
— Позвольте мне быть откровенным с вами, — сказал Хик, — потому что для меня очень важно знать, что мне делать и как я должен поступить.
— Я вас слушаю.
— Мне 46 лет. С десятилетнего возраста я попал в общество воров и, благодаря большой ловкости, смелости и сметке, стал в 12 лет известным специалистом, и жизнь моя была полна приключений. Я ни разу не был пойман и не был судим до 23 лет. Не оставаясь подолгу на одном месте, я заметал ловко следы. По совету опытного человека я приобретал паспорта у бедняков, безвыездно живущих в местечках Западного края, и действовал под их фамилией. Делалось это так. Отыскивал человека, несколько похожего на меня. А в паспорте, как вы знаете, описание примет чепуховое, а года подходят. Продающий мне паспорт едет по железной дороге до первой станции и заявляет о краже у него паспорта и двух-трех рублей из кармана. Составляется протокол, и он делает объявление в губернских ведомостях[257] о потере паспорта. Я же год катаюсь. Попав в 23 года под суд с таким паспортом, я был осужден, отбыл тюремное заключение и нашел паспорт на имя другого лица. Так до сих пор я, Хик, не был судим, но побывал в тюрьме, ограничен в правах и отбыл полтора года в арестантском отделении[258]. Евреи, у которых я покупал паспорта, не пострадали, ибо полиция знала, что у такого-то паспорт украден и кто-то судился по этому паспорту. Когда же после отбытия арестантского отделения меня отправили в город, где я был приписан по паспорту, для общественного приговора о приеме меня в мещанское общество как осужденного[259], то мне удалось бежать. Меня ищут под разными фамилиями, по разным делам, и если я здесь буду осужден как главарь шайки, то я хочу объявить о всех моих делах и разом отбыть наказание, потому что меня замучат доносами. Сейчас первый донос, а потом может последовать другой и дальше. Так я прошу вас сказать мне: если откроются дела, которые я сделал, скажем, 15 лет тому назад, то будут ли судить меня и какое наказание получу за все дела? Никого я не убил, не ограбил, а совершил кражи со взломом, железнодорожные кражи и другие. Меня преследует женщина. Она сообщила сюда обо мне. Она знает другие некоторые мои дела, требует деньги. Я даю. Но в последнее время не могу давать все, что она требует, и я попал благодаря ей в это глупое дело, которое может меня погубить. Здесь суд без присяжных, и сделают с нами, что захотят.
Я разъяснил Хику его положение в связи с давностью[260], а также по поводу «наказания по совокупности»[261], но указал Хику, что недостаточно его сознания, которое будет проверяться, почему ему предстоит большое путешествие по разным городам, где будут опрашиваться массы лиц в связи с сознанием, и трудно, невозможно предвидеть, сколько лет может тянуться предварительное следствие, и в течение всего времени он будет под стражей. Опускаю подробности данного мной разъяснения. Хик был подавлен:
— Как? Если говорю, что такое-то дело сделал я, то мне еще не верят?
Объяснил ему примером, почему нельзя верить только сознанию.
— А я, — сказал он, — уже утомлен, хочу бросить все это, уйти. У меня есть средства, хочу жить спокойно и думал разом рассчитаться. Значит, надо ожидать, как пройдет этот суд?
— Ничего не могу вам сказать по этому поводу. Поступайте, как решите. Человек вы разумный, хотите зажить честно, знаете теперь, что вас ожидает. Побеседуйте с вашим защитником, господином Андриоли, и будете знать окончательно, что вам делать. Познакомьте меня, кстати, с данным делом, дабы я мог обсудить положение вопроса «о шайке» с защитниками.
Хик оживился:
— Шайка — ну это же смех один! Когда меня арестовали и доставили к следователю, то он решил, что имеет дело с «шпаной» — мелкие воришки, трусливые, глупые, и эдак важно обратился ко мне: «Вот что, Хик. Хочешь, чтобы дело скоро разрешилось и чтобы тебе…». Тут я его перебил: «Почему, господин следователь, вы мне говорите “ты”? Я не лишен прав, под судом не был и прошу вас быть со мной вежливым». Надо было видеть его лицо! Растерялся, хотел, видимо, накричать, но успокоился: «Вы обвиняетесь в ряде краж, совершенных организованной вами шайкой, во главе которой вы стоите». Этот вопрос я записал, когда мне было предъявлено следствие. «Кто же меня уличает, господин следователь? Предъявите мне показания свидетелей. Вы арестовали двух проституток-хипешниц и их сутенеров, которые меня не знают, и я их не видел никогда. Арестовали еще каких-то людей, никто меня с ними не видел, у меня ничего не найдено…», и еще, и еще наговорил я ему. А он все записал. Ну, чепуха, и если бы судили присяжные… Да я думаю, что в России меня вовсе не судили бы по такому делу. Против меня нет ни одной улики. Донос и больше ничего. Но вам я расскажу всю правду. Приехав на воды три года тому назад, я обратился к известному доктору в Пятигорске, Сигристу, которому сказал, что много лет тому назад болел сифилисом и теперь слабы стали глаза и болят ноги. Ничего этого со мной не было, но мне нужно было на случай «неприятности» иметь хорошее доказательство, почему приехал в Пятигорск. Сигрист прописал мне лечение, которое я не исполнял, но несколько ванн взял и дал хорошо на чай служителю, чтобы он меня заметил. У меня сохранились три бюллетеня (за три года) доктора, который находил у меня «большое улучшение», а я исправно платил ему «за лечение». Жил я в одной и той же гостинице, швейцар и коридорный которой удостоверили, что никто у меня никогда не бывал и что жилец я спокойный и очень деликатный. Со мной приехал знаменитый Давидка. Ему 12 лет, на вид меньше, но такого второго ловкача я не встречал. Меня считали когда-то выдающимся, но я вижу, что мне далеко было до Давидки. О нем можно написать целую книгу. Давидка жил со своей матерью, которая иногда «немного работает в магазинах». Почти все работы произвел Давидка по моему указанию и плану. Влезть по водосточной трубе на третий-четвертый этаж и слететь оттуда, когда нужно, для Давидки раз плюнуть. Вот, например, кража часов и денег у толстого господина, о чем очень шумели газеты и приезжие. Я его выследил, узнал, где живет, и видел, как он возвращался в свой нумер и всегда два раза выходил без пиджака на балкон, где оставался в течение пяти-шести минут. Жил он во втором этаже. Около балкона два дерева. Я дал поручение Давидке, объяснил ему план дела. Он бросил в комнату этого господина мяч, а когда все-таки было тихо, то Давидка быстро влез по дереву в комнату и сделал дело, спустившись буквально через минуту в палисадник, и вышел через фортку. Но для иных дел нужны помощники, если работа есть на вокзале, в банке, около источников, при выходе из театра и прочее. В таких делах нужны два-три «затирщика», которые сталкиваются с теми, кто намечен «для дела», затирают его, а затем «обмойщик» делает, что нужно, и немедленно передает, что досталось, «кассиру». И здесь я высматривал «подходящего». Затирать не фокус, а Давидка обмывал, потому что он пролезет под ногами. Черт его знает, как он ловко и чисто работает! Раза два-три я затирал один, а Давидка работал. Одной даме я написал любовное письмо, а Давидка в курточке с маленькими пуговками понес письмо ей в нумер. Мадам спала после обеда, заснула нечайно за книгой, рассказал мне Давидка. Если бы она не спала, то Давидка отдал бы ей письмо, а он шел наугад, «наудачу». Взял он шкатулку, не зная, что там, и тихо вышел. Он не ходит, а летает. Чтобы Давидка стукнул, не может быть. А дверь открывает — одну щелку, чтобы только пролезть. Служащие отеля на такого мальчика и внимания не обращают, а если спросят: «Откуда ты?» — скажет, что из другого курорта привез что-нибудь, посылку, письмо. Входит через парадное, а потом будто заблудился и попадает на другой ход. Одним словом, молодец! Платил я его матери за каждый раз и ему хорошо давал на угощение. Да, забыл вам сказать, что затирщики всегда свои — мать Давидки и другие, которые живут здесь «по своим делам». Никто меня не видел с Давидкой или с его матерью. Встречались на дальней прогулке, в другом курорте, когда нужно было серьезно поговорить. Вот я вас спрашиваю — какая же здесь шайка? Работал я и Давидка. «Большое дело» в прошлом году в Кисловодске — тоже работа Давидки по моему плану.
— А человек, которого арестовали в Пятигорске с квитанцией на часы, похищенные у инженера Колосова, — спросил я, — какое имеет к вам отношение?
— Этот еврей живет в Харькове. Допрошенные свидетели, служащие в банке и в ломбарде, показали, что он всегда занимается скупкой квитанций, за которые платит несколько выше выданных денег под заклад. Служащий банка дает этому еврею список закладчиков и их адреса, а он делает закладчику предложение продать ему квитанцию на заложенные вещи. Многие продают. Для этого он приезжает на курорт, где бывает много закладов. Служащие Пятигорского ломбарда тоже показали в его пользу. Конечно, этот человек охотно покупает квитанции «на чужие вещи». Такие квитанции называются «ашейны» (красивая). Мы его знаем. Часы и цепь заложил в Харьковском банке на фамилию, которую я тогда носил, и квитанцию продал ему. Какое касательство имеет этот человек к моим делам? Никакого!
— А почему в его книжке был записан адрес гостиницы, где вы живете?
— Этот еврей доказал, у кого он бывал в этой гостинице. Какой-то офицер продал ему свои заложенные вещи.
— Еще один вопрос, собственно, не относящийся к делу. Почему вы теперь живете по своему паспорту?
— По последнему купленному мной паспорту, как я вам объяснил, я жить больше не мог. А так как в этом году я решил иметь очень мало дел, а с осени совсем «уйти от дел», то стал жить по моему неопороченному паспорту.
— А ведь уликой является также ваш выезд в Георгиевск лошадьми, когда здесь была облава.
— Ну, не такой я простачок, чтобы бежать по-дурацки. В Георгиевске проживает знаменитая бабка-лекарка, к которой я поехал, чтобы полечиться, так как доктор мне не помог, а она лечит «декахтами»[262] (настой трав). Она допрошена и подтвердила, что я у нее был и вдруг исчез — меня тогда арестовали. Допрошен лакей в гостинице, где жил, который рекомендовал мне полечиться у бабки — «как рукой снимет», сказал он. Адрес бабки я держал у себя на всякий случай. Следователь послал мои фотографии для опознания, но никто меня не опознал.
— Вы видите, господин защитник, — сказал Хик, — что из-за меня другие, чужие мне люди не должны пострадать и быть обвинены «в шайке». Я вам сказал всю правду, и за мои дела я должен сам отвечать. Мой защитник совсем не знает моих действительных дел и знать не будет. Ему и не нужно знать этого. Я вас очень прошу защищать нас.
Мы расстались. Через несколько дней встретился с другими защитниками. Нового ничего не узнал, но решил выступить только по вопросу о шайке.
Дело слушалось в Пятигорске. Меня, привыкшего выступать в суде присяжных, всегда волновали кавказские суды. Но вопрос был чисто юридический. Учение «о шайке» было исчерпывающе разработано теорией и многими решениями Сената. Пришел послушать и следователь, произведший «нелепую работу».
Даже внешний вид подсудимых говорил против существования организованной шайки. Девицы-хипешницы держались весело-развязно. Две магазинные воровки, у которых при обыске нашли рублей на 250 отрезов материй, недоуменно поглядывали на девиц и других подсудимых, причем твердили:
— Мы же их не знаем, первый раз видим.
Специалист по кражам пальто и прочего из передних врачей, пойманный с поличным, объяснил, что голодал, почему стащил пальто. Все жили в разных городах, приехали в Пятигорск и Ессентуки разновременно и твердо заявляли:
— Мы сами по себе, а этих людей не знаем.
Судебное следствие не дало чего-либо нового. Хик упорно молчал. Прения сторон совершенно расшатали обвинение в краже «шайкой». Следователю и товарищу прокурора пришлось выслушать много неприятного, сказанного без задора, но не без ехидства. Суд отверг «шайку». Хик, хипешницы и скупщик квитанций оправданы, а к остальным применен мировой устав.
Ушел из суда с неприятным осадком. Не могли уловить Хика: печальное предварительное следствие, бездарный обвинительный акт, полное отсутствие чуткого сыска. Добиться непризнания судом «шайки» надо было, иначе неповинно пострадали бы лица, в общем, преступные, но к данному обвинению непричастные. Хика больше не видел. Кражи в курортах стали редки и не столь дерзкие. Видно, утомленный Хик ушел «от дел».
В 1899–1901 годах в Одесском и Киевском военных округах несколько нижних чинов разновременно получили серьезные увечья, признанные заключением врачей, а в иных случаях профессоров неизлечимыми, почему эти солдаты были освобождены от службы. Увечья получались при следующих обстоятельствах: во время гимнастики срывался и падал с высоты нижний чин или во время езды в манеже падал с лошади. Падавшие получали ушибы в руку или ногу. Начинался воспалительный процесс, опухоль, искривление сустава, не подлежащие лечению. Случаи происходили исключительно с зажиточными людьми, а обстановка «несчастного случая» показалась подозрительной. Началось негласное расследование, которое выяснило, что получавшие увечья после освобождения от военной службы совершенно выздоравливали. Это обстоятельство дало основание заподозрить, что увечья производились искусственно со злым умыслом.
После 1901 года случаи падения с последствиями не повторялись. Производившееся военным ведомством расследование не дало в то время положительных данных для привлечения кого-либо. Получившие увечье лечились и вылечились.
В 1901–1902 годах правления страховых обществ обратили внимание на несколько несчастных случаев с застрахованными лицами на большие суммы, причем характер увечий и последствия болезненного состояния были те же, что и с нижними чинами в указанных выше округах. Странно было и то, что получили увечья в большинстве жители Ростова, Нахичевани, Новочеркасска и Александро-Грушевска[263], т. е. люди из одной местности.
Застрахованные Болдырев и Медведев получили от страховых обществ капитал и через некоторое время оказались совершенно здоровыми. Между тем видные врачи страховых обществ после тщательных исследований давали заключение о полной инвалидности навсегда пострадавшего застрахованного лица. К такому заключению приходили врачи, лечившие получивших ушибы. Общества всполошились. А в это время помощник пристава города Ростова Англиченков, застрахованный в двух обществах в 200 000 рублей (два с половиной миллиона франков), и купец Штарк, застрахованный в такую же сумму, получили увечья, лечились у профессора Тринклера и у других, а затем потребовали страховой капитал.
Англиченков шел вечером по людной торговой улице Ростова и упал в люк водопровода, крышка которого была снята и тут же лежала. Англиченков получил увечье руки и ноги, ходил на костыле. Купец Штарк оступился при выходе из вагона железной дороги, упал, не мог встать от ушиба, а затем та же картина искривления ноги. Упал Штарк на станции около Минска. Штарк — житель Нахичевани.
Страховые общества отказались платить убытки до выяснения дела. Тогда Англиченков, приехавший в Петербург за 200 000 рублей, садился ежедневно у входа в правление «Саламандры»[264], приставал к членам правления, сообщал входящим по делам о том, что общество не платит убытков, врывался в зал, где производилось заседание, а затем, повесив на груди и на спине плакаты с надписями о неплатеже обществом «несчастному калеке», Англиченков на костылях с плакатами стал разгуливать по Невскому и Морской. По жалобе общества градоначальник выслал Англиченкова в Ростов.
Ко мне обратились страховые общества с предложением принять защиту их интересов. Прибывшие инспектор общества и присяжный поверенный Мандель сообщили, что дознание начато и что сыск производит местный помощник пристава Склауни, который будет сообщать мне о ходе розыска. Склауни я знал давно. Особыми способностями сыщика он не отличался, но имел большое знакомство среди местного преступного мира, был смел и энергичен. Склауни посетил меня и сообщил свой план. Болдырев, получивший страховые убытки и теперь вполне здоровый, живет в Новочеркасске, где имеет ювелирный магазин. Болдырев любит выпить, и Склауни решил купить кой-что у него в магазине, познакомиться и выпытать тайну искусственного увечья. Склауни переоделся, пожертвовал своими подусниками, запустил бородку и под видом артельщика-сборщика на Воронежской дороге познакомился с Болдыревым, заказав ему обручальные кольца. Склауни нанял комнату в Новочеркасске и будто уезжал на линию для сбора денег, а наездами бывал в Новочеркасске и стал с Болдыревым посещать рестораны, захаживали в общественное собрание, где дружно выпивали и вели дружеские беседы. С разрешения полицмейстера Склауни получил паспорт на имя Волкова, а общество «Саламандра» дало ему полис на небольшую сумму.
В беседе с Болдыревым, когда они уже были приятелями, Склауни как бы вскользь сказал:
— Вот нас всех, артельщиков, застраховали, а то стали грабить и даже убивать нашего брата. Теперь могу смело жениться. Убьют — жена получит страховые 5000 рублей и мой пай в 3500 рублей.
На эту тему поговорили, и Склауни удалось узнать то, что его интересовало. Болдырев указал Склауни способ заработать большие деньги, и что он сам не прочь заработать. После долгих бесед на эту тему, когда Склауни как бы загорелся жаждой наживы, и возможно скорее, Болдырев рассказал способ получить страховые убытки, велел ему застраховаться тысяч в 100 или 150 и с полисом приехать к нему, что Склауни выполнил. Болдырев дал Склауни письмо к некой Эйхенгольц с теплой рекомендацией и указанием, «что с моим другом Андреем Петровичем Волковым можете свободно провести дело», указал местечко в Киевской губернии, где она проживает, получил от Склауни расписку о платеже 15 %. Хорошо выпили, дружно распрощались, и Склауни обещал писать. Прибыв в указанное местечко, Склауни нашел зятя Эйхенгольц — парикмахера, который через некоторое время познакомил его с Марией Эйхенгольц. Склауни передал письмо Болдырева. Эйхенгольц сказала ему:
— Поживите с нами, познакомимся.
Но о деле ни слова. Склауни стал частым гостем в семье Эйхенгольц. Две красавицы ее дочери, веселый парикмахер-зять и разбитной Склауни зажили весело. Видимо, роль купца средней руки Склауни исполнял безупречно и ни единым словом не выдал себя. Прошло с неделю, и Склауни обратился к Эйхенгольц с просьбой решить дело, так как он дольше не может оставаться, на что Эйхенгольц сказала:
— У меня так болит сердце, беспокоюсь. И чего они там спешат и спешат? Надо же покончить с большими получениями! Прямо не знаю, что делать.
Склауни уже называл ее «мамашей», как интимный знакомый, стал настоятельно просить обогатить его. Склонилась на свою и общую беду Мариам, но потребовала авансом 2000 рублей и векселей на 25 000 рублей. Склауни торговался, кой-что выторговал, но заявил, что деньги и векселя он отдаст только тогда, когда она сделает ему операцию — так сказал Болдырев. А Мариам ответила, что желает видеть деньги и вексель. Склауни обещал вечером все нужное показать. Справившись, где можно купить вексельную бумагу, Склауни подсчитал нужную сумму (об этом условии ему сказал Болдырев, и Склауни привез деньги, около 3000 рублей), приготовил векселя, с большой осторожностью пошел к местному начальству, предъявил свои документы и просил дать ему помощника, который ему на днях понадобится, и чтобы помощник в штатском платье поселился у него в гостинице. Мариам осталась довольна аккуратностью Склауни и объявила ему:
— Завтра вечером поездом выедем, берите два билета первого класса и займите купе, куда я сяду. В купе я вам сделаю укол в ногу, а может, хотите в руку? Или в ногу и в руку. На станции такой-то я вылезу, а вы проедете до утра и на станции такой-то выходите и упадите на платформу или со ступеньки вагона. Вы не сможете дальше ехать, вас отвезут в госпиталь, полечитесь некоторое время, потом выпишитесь и поезжайте к какому-нибудь знаменитому профессору, но не в Харьков, потому что у Тринклера был Штарк недавно. Везде берите удостоверение, а на вокзале просите составить акт о несчастии. Болдыреву я не буду писать, но передайте ему, что беспокоюсь, почему не получаю денег. Он знает, от кого.
Договор, таким образом, был заключен. Угостились, поболтали. Распрощался Склауни с семьей, и условились завтра на минутку встретиться, чтобы узнать, все ли в порядке.
Склауни подготовил помощника, рассказал, в чем дело, велел ему взять с собой на всякий случай местного жандарма. Условились поступить так: Склауни и Эйхенгольц сядут в купе, а помощник и жандармский вахмистр в том же вагоне займут места, зная купе, в котором едет Склауни. Как только отъедут, они должны постучать в купе. Склауни откроет, а в дальнейшем он укажет, что надо делать.
Склауни в день отъезда пригласил к себе пообедать зятя Эйхенгольц с женой и сестрой. Мариам готовилась к отъезду и не пошла.
Вечером Склауни увидел Эйхенгольц на вокзале, взял билеты, она пошла за ним, и заняли купе. В руках у нее был маленький чемоданчик. Поехали. Склауни снял шубу (дело было в конце ноября) и объявил, что решил пожертвовать ногой.
— Вы не бойтесь, — сказала Мариам. — Получите деньги, тогда делайте теплые ванны ног и массаж, больше ничего. Через пять-шесть месяцев будете танцевать.
Во время этого разговора раздался сильный стук в дверь купе. Мариам ахнула, схватила чемоданчик, что-то хотела сделать, но Склауни грозно:
— Сиди, не двигайся, а то свяжу.
Открыл дверь, вошли два вахмистра и помощник, все в форме. Склауни взял чемоданчик, отдал распоряжение следить за Эйхенгольц, узнал, когда приедут на большую станцию, где все выйдут. Мариам в полуобморочном состоянии выкрикивала:
— Чуяла моя душа! Дьявол влез в мою душу, погубил меня! Ой, как я не хотела ехать! Проклятый! Проклятый!
Так записано в первый протокол сказанное Мариам.
В чемоданчике нашли: пузырек с обыкновенным керосином и шприц, вексель Штарка на большую сумму, записную книжку, в которую занесены адреса Болдырева и Медведева.
В это время в военном суде производилось дело об искусственном увечье воинских чинов, и установлено, что проделывал эти дела фельдшер Эйхенгольц, умерший до производства предварительного следствия. Чем окончилось дело в военном суде, не знаю. Ясно было, что Мариам Эйхенгольц узнала от мужа своего «секрет» и перенесла свою деятельность на хищения в страховых обществах. Вслед за Эйхенгольц были задержаны Англиченков, Штарк, Болдырев и Медведев, которые не признали себя виновными, несмотря на убийственные улики. Все они надеялись на заключение экспертов и на показания врачей и профессоров, их лечивших.
Наша экспертиза установила, что впрыскивание какой-либо раздражающей жидкости (керосин, спирт, одеколон и прочее) в суставы рук или ног вызывает бурный воспалительный процесс с искривлением ступни ноги или всей руки. Затем, после массажа и теплых ванн искривление проходит бесследно. Из Киева следователь получил рентгеновские снимки (у нас в Ростове рентгеновского аппарата еще не было) поранений уклонившихся от службы солдат. Ясно видно было, что перелома костей или вывиха нет, а ступня ног вывернута в ту сторону, которой, по словам подсудимых, получено поранение. Были сделаны снимки с конечностей выздоровевших солдат, и никаких следов бывшего поранения не оказалось.
Англиченков и Штарк отказались от лечения в тюремной больнице и от поездки в Харьков для исследования рентгеновскими лучами. Эйхенгольц заявила, что все улики подстроил Склауни, что он подбросил ей пузырек и шприц в вагоне, в котором она случайно встретила Склауни. Ехала она по своему делу. Склауни-Волков бывал у нее, что-то выпытывал, но она не уговорилась с ним о производстве увечья. С Штарком она имела торговую сделку о покупке леса и получила векселя в обеспечение комиссионного вознаграждения. По какому поводу у нее записаны адреса Болдырева и Медведева, не помнит, а показание Склауни вымышлено, так как он заинтересован страховыми обществами, которым нужно создать дела, чтобы не платить увечным. Штарк также повторил историю о покупке им леса (приторговывал, осматривал), для чего познакомился с комиссионершей Эйхенгольц. Англиченков поддерживал свое первое показание, что упал в люк, не знает, кто мог снять крышку люка, довольно тяжелую, и положить ее в сторону. Эйхенгольц он не знает, застраховался в большую сумму, так как полицейская служба полна опасностей. Не хотел подвергнуться лечению и рентгенизации, так как страховые общества всё и вся подкупают. Болдырев и Медведев показали, что получили увечье, с Эйхенгольц не знакомы, общество уплатило им застрахованную сумму, а затем долго лечились и выздоровели, хотя врачи дали заключение, что болезнь неизлечима.
Эйхенгольц защищали по назначению Севастьянов и Черняк. Болдырев и Медведев имели по одному защитнику, Штарк и Англиченков по два. Защищали: Зеелер, Золотарев, Городисский, Чалхушьян и Чубаров. Не помню, кто еще защищал. Я был поверенным гражданских истцов. Свидетелей было несколько десятков. Подсудимые вызвали со своей стороны эксперта, доктора Мееровича из Екатеринодара. Суд вызвал профессора судебной медицины, я вызвал хирурга из Харькова. Заседание Таганрогского окружного суда происходило в Ростове, в зале городской думы. Председательствовал Касаткин, крайне малоопытный, нервный, суетливый. Масса публики мешала ходу судебного следствия. Не было должной тишины, покоя, и помещение не было приспособлено для заседания суда, да еще по столь громкому делу. Присяжные — местные купцы и другие обыватели. Старшим был директор купеческого банка Вейсбрем.
Нескладно и беспорядочно потянулось судебное заседание. Опросили подсудимых, привели к присяге свидетелей и экспертов, на что ушел день. Затем выяснилось, что из Таганрога не доставили пакет с некоторыми документами. Перерыв заседания — и еще день прошел. Восемь защитников, обвинение и я допрашивали свидетелей с особой страстностью, которую внесли подсудимые Англиченков и Штарк. На четвертый день пред обеденным перерывом Эйхенгольц просила разрешить ей сделать заявление и дословно сказала следующее:
— Я совсем измученная, несчастная, больная, сижу в тюрьме скоро девять месяцев. Мне все это надоело, и я хочу сказать всю правду.
Все насторожились.
— Я сознаюсь, что я виновата. Мой покойный муж знал больше, чем доктор. Он хорошо лечил людей и выдумал эти уколы, которые даже знаменитые профессора не могли разгадать. Мой муж освобождал от воинской повинности до призыва, а часто уже состоящих на службе. Мой муж был болен чахоткой. Пред смертью он мне открыл свой секрет, научил, как делать, но не советовал больше заниматься военными и призывными, потому что начальство уже обратило внимание, так как муж, зная о приближении смерти, не остерегался, а хотел больше заработать, чтобы обеспечить меня и наших детей. Он мне посоветовал заняться страховыми обществами. Муж умер, я осталась с двумя детьми. Денег было мало, и я решила попользоваться «от моей тайны». Мой муж освободил от службы одного армянина, который не знал, что муж умер, приехал ко мне с Медведевым, который был застрахован в 25 000 рублей. Я ему сделала укол, врачи признали, что Медведев останется калекой навсегда, а общество выдало деньги. Я получила пять тысяч рублей. Вы видите, что Медведев здоров. Потом ко мне приехал Болдырев, а затем Штарк. К Англиченкову я приехала, потому что он не мог ко мне приехать, и хорошо придумал, как упасть, чтобы пострадала рука и нога. Векселя мне дал Штарк, от Англиченкова имею расписку. Судите меня как хотите, но я больше не могу мучиться здесь.
Это неожиданное заявление ошеломило всех участвовавших в процессе. Надо было видеть лица подсудимых и защитников. Штарк, бледный, почему-то улыбался. Англиченков весь как-то опустился, вся его фигура изображала скорбь. Пропало все: честь, служба, впереди арестантские отделения — гибель. Тупо, точно ничего не видя, смотрели Болдырев и Медведев. Защитники сошли со своих мест: суетился маленький, нервный Чубаров, растерянно оглядывался Зеелер, Чалхушьян обессилел и глубоко сел в кресло, откинув голову назад и закрыв глаза. Красивый Золотарев приник, стоя, к делу и что-то искал, перебирая бумаги. Защитники Эйхенгольц были, видимо, приятно удивлены и улыбались. Товарищ прокурора Муженко что-то быстро писал. А у меня, вероятно, было такое выражение лица: дескать, ничего нового, и без ее сознания все было ясно. Касаткин, расслабленным голосом:
— Ввиду важности сделанного Эйхенгольц заявления и необходимости в связи с ним направить дальнейший ход заседания, объявляю перерыв до завтра десяти часов утра.
Гул, шум отодвигаемых стульев, топот ног, публика в азарте, присяжные удаляются, посматривая на Эйхенгольц. Эксперт Меерович почесывал затылок.
Касаткин:
— Господин окружной пристав, пригласите сюда старшего конвойного.
Касаткин поручает старшему отделить Эйхенгольц от других подсудимых или, если возможно, отвезти ее отдельно. Разошлись.
На другой день в десять утра открыл Касаткин заседание. Эйхенгольц к председателю:
— Ваше превосходительство, позвольте мне сделать заявление.
Касаткин:
— Говорите.
— Я вчера сказала неправду и выдумала на себя и на этих людей преступление. Ничего этого, что я сказала, не было. Кроме Штарка, никого не знаю. Подтверждаю, что Склауни мне подбросил флакон и шприц. А сказала я все вчера по подговору моего защитника Севастьянова, который меня убедил так поступить, и тогда меня оправдают. Я его послушала и погубила невиновных людей и себя, а теперь говорю правду. Такой защитник мне не нужен.
Взволнованный Севастьянов собрал свои бумаги в портфель. То же сделал Черняк. Севастьянов к суду:
— Не нахожу слов, чтобы выразить мой протест против заявления Эйхенгольц. Будучи назначен защитником, я старался по мере возможности быть полезен Эйхенгольц. После первого и единственного свидания с Эйхенгольц в тюрьме, я никаких разговоров с нею не вел и советов ей не давал. Создавшееся положение лишает меня возможности остаться защитником Эйхенгольц, и я прошу освободить меня.
Такую просьбу заявил и Черняк. Опять перерыв. Суд возвратился и объявил об освобождении от защиты Севастьянова и Черняка. Касаткин к Эйхенгольц:
— Вы остались без защитников. Желаете, чтобы суд вам назначил другого защитника?[265]
Заседание продолжается. Поплелись дальше. Бывший подъем у защиты не возобновился. Подгадила проклятая баба! Свидетели ничего нового не внесли в пользу защиты. Тянули еще два дня. Эксперт, вызванный защитой, должен был капитулировать. Рентгеновские снимки военных подсудимых разъяснили существующие искривления у Англиченкова и Штарка. Закончили судебное следствие. Кассационных поводов не счесть. У защитников не было материала для защиты, а заключение экспертов окончательно закрепило существование в данном деле полного состава преступления. Речи защитников были вялы. Ссылались на долгое заключение, на болезнь подсудимых, обрушивались на страховые общества. Словом, дела защиты обстояли плохо. Товарищ прокурора жевал жвачку с одним перерывом пять с половиной часов, почему мне оставалось быть кратким. Последнее слово подсудимых не произвело впечатления в их пользу.
После долгого совещания присяжные заседатели признали полисы безденежными, так как преступление доказано, а на вопросы о виновности подсудимых ответили:
— Нет, не виновны.
Согласно этому вердикту все подсудимые были оправданы, но потеряли право на получение страховых убытков. Присяжные заседатели говорили, что пожалели подсудимых. Когда же я спросил старшину (мой хороший знакомый):
— А Болдырева и Медведева, получивших деньги, вы тоже пожалели?
На что он ответил:
— Страховое общество может взыскать с них полученные деньги.
Прокурорский надзор и я принесли кассационную жалобу. Сенат отменил приговор и передал дело на рассмотрение в Новочеркасский окружной суд. Всех подсудимых вновь посадили в тюрьму.
Председателем Новочеркасского окружного суда был А. Н. Кривцов, талантливый и весьма сведущий юрист. Первое заседание суда не состоялось за неприбытием двух важных свидетелей. Так как более пятидесяти свидетелей явились, то Кривцов сделал следующее: он обязал свидетелей не удаляться, тут же назначил слушание дела через три недели, распорядился написать и вручить повестки всем явившимся свидетелям, объявив им, что прогоны они получат. Вследствие этого чрезвычайного приема суду пришлось послать всего две повестки — двум свидетелям, и слушание дела было обеспечено.
Второй разбор был малоинтересен. Защита совсем увяла. Кривцов со свойственной ему энергией и знанием провел дело в два дня. На второй день вечером присяжные вынесли всем подсудимым обвинительный приговор: мужчины приговорены в арестантские отделения, а Мариам в тюрьму.
Так закончилось хорошо задуманное преступление. Штарк выздоровел. Англиченков остался калекой, так как он сделал себе повторные впрыскивания в тюрьме, уже не поддающиеся лечению. Об этом говорили родные Англиченкова.
В Ростове-на-Дону на Большой Садовой улице в подвальном этаже большого дома жил и работал токарь Рувим Гоц. Хороший мастер, скромный старик. Старший сын Яша старательно помогал отцу, хорошо изучил токарное ремесло и в 19 лет был искусным токарем, особенно по обтачиванию бильярдных шаров и вообще по работам из слоновой кости. Когда Якову минуло 25 лет, умер отец. Яков отказался от наследства, оставил мастерскую матери и младшему брату, а сам поселился отдельно. Заручившись поддержкой местного зажиточного купца, Яков Гоц (по отчеству Рувимович, по-русски Радионович) занялся производством бильярдов, каковое он со свойственной ему настойчивостью и любознательностью изучил. Яков Гоц энергично отрывался от рабочей среды. Его тянуло вверх, к капиталу. Малограмотный, небойкого ума, но с железной волей и с точно выработанной программой, как ему надо жить и оборачиваться в жизни, Яков Гоц весь отдался делу и преуспевал.
Бильярдное дело было новое на рынке. Существовала в Петербурге одна фабрика Фрейберга, которая снабжала Россию дорогостоящими бильярдами. Кустарно кое-где работали, но правильно поставленной фабрики не было. Такую фабрику создал Гоц. Никогда не выезжавший из Ростова, не зная языков, Гоц поехал в Лондон, нашел связи и стал закупать слоновую кость, которую получал в Ростове по чрезвычайно низким таможенным ставкам. Лет через семь-восемь на него сделан был начет, и таможня потребовала 36 000 рублей пошлины. После долгой волокиты Министерство финансов уменьшило требование до 5000 рублей. Быстро богател Гоц на сдаче в аренду бильярдов и на продаже в рассрочку платежа. Бильярд Фрейберга с шарами стоил 1000 рублей. Гоц стал вырабатывать бильярды по 500–650 рублей. Его коммивояжеры являлись в кофейни, рестораны, кондитерские во многих городах и предлагали бильярды в аренду за 20 рублей в месяц. Бильярдная игра была очень развита в России, но купить за 1000 рублей бильярд было не под силу большинству, а платить 65 копеек в день за бильярд, дающий доход в день несколько рублей и оживляющий торговлю в пивной, ресторане, кондитерской, было выгодно. И бильярды потекли по необъятной Руси. Идею продажи «в рассрочку платежа» Гоц заимствовал у Зингера (швейные машины), и бильярды ходко пошли по клубам и прочее. Хорошо поставленные коммивояжеры и прекрасные бильярды дали блестящие результаты.
Гоц нашел доброкачественное ореховое дерево на Кавказе, значительно дешевле американского ореха. Гоц заказывал бильярдное сукно непосредственно на фабрике, а слоновую кость (самое ценное в бильярде) имел с первых рук в Лондоне. Бильярд стоил себе 400, а потом 350 и 300 рублей, давал арендный доход 240 рублей в год и оставался собственностью Гоца. Фабрика росла, Гоц богател.
С первых шагов своей фабрично-промышленной деятельности Гоц обратился ко мне, и я стал, как он говорил, «мой юриконсу́л». Вырабатывали договоры аренды, продажи и прочее. Дела было много, ибо по условиям договоров споры разрешались в ростовских судебных учреждениях. Гоц женился на миловидной девушке Хейфиц, которая стремилась учиться и развиваться. Бывая часто с мужем за границей, она изучила языки, привезла компаньонку, образованную швейцарку, и с годами стала просвещенной женщиной. Она обтесала внешне своего Якова. Он стал хорошо одеваться, носил выхоленную бороду — совсем англичанин! Но духовно влиять на Гоца жена не смогла. Нажива, деньги и деньги! Детей не было. Жили замкнуто. От своей среды отстали, а к другой не пристали.
Приобрел Гоц два больших дома на Садовой, главной, улице. В третьем сам жил и во дворе большое здание бильярдной мастерской. Мадам барски обставила дом, и у Якова был кабинет, в котором ему решительно нечего было делать. Полагалось иметь в доме кабинет! Так процветал Гоц. Но безоблачного счастья не бывает.
У Гоца была мамаша — сухонькая старушка со сверлящими глазками, злючая, ругательная, властная! Она с младшим сыном вела свое дело, имела достаток, и когда Яков начал делать бильярды, то и она завела фабричку под фирмой «Р. Гоц» и стала на сходстве фамилии действовать, заимствуя способ деятельности у Якова. С уходом Якова после смерти отца старуха оборвала сношения с сыном и не могла примириться с деловыми его успехами. Внешний вид сына, его красивая жена, богато обставленная контора и деньги, деньги доводили злую старуху до бешенства. Как-то молодая Гоц со своей компаньонкой гуляла по людной улице. Нарядная миловидная женщина обращала на себя внимание. Старуха Гоц со своей знакомой проходила по этой улице и, увидев нарядную невестку, вскипела:
— Смотрите на эту паршивку! — громко сказала она. — Ходит с губернанкой! Ты у своей вшивой мамаши тоже с губернанкой гуляла?
Испуганная молодая женщина вынуждена была спастись от руготни и уехала домой. Гоц вскипел и, затаив обиду, стал мстить старухе сильной конкуренцией. Когда старуха с сыном налаживали ставить на прокат бильярд, Яков Гоц посылал своих бойких коммивояжеров — и заказ попадал к нему. Был случай, когда Якову вручили телеграмму «Бильярдная фабрика Гоц» (отправитель вел переговоры со старухой), и Яков отбил заказ. Старуха взвыла, дошла до полного озлобления, ворвалась в контору Якова Гоца, где учинила большой скандал с битьем стекол, а в заключение вопила, что сын избил ее. По словам заведующего конторой, она в исступлении рвала на себе платье, упала на пол, билась головой и проклинала сына. Яков, по словам этого свидетеля, как только старуха вбежала в контору, вышел по черному ходу во двор. Нашлись два еврея, друзья старухи, которые отчасти подтверждали, что Яков ударил мать. Один видел, как Яков Гоц близко стоял около матери, махнул рукой быстро несколько раз и убежал. Другой свидетель видел следы удара на щеке и сдвинутый ударом платок, покрывавший голову старухи. Вскоре после скандала явился ко мне Гоц с повесткой от следователя:
— Что мне делать? Что делать с сумасшедшей матерью? Хоть бросай дела и уезжай. Вот какая-то повестка. Пожалуйста, пойдите, как вы мой поверенный.
Объяснил ему, что он обязан явиться лично, что против него возбуждается неприятное дело, и если обвинение матери подтвердится, то его будут судить присяжные заседатели, и в случае обвинения может последовать тяжелое наказание. Гоц недоуменно смотрел на меня — не шучу ли я с ним? И убедившись, что говорю серьезно, растерялся. Дал ему необходимые указания. Высказал предположение, что следователь, быть может, прекратит дело, если свидетели не подтвердят обвинение. О приведенных выше показаниях двух свидетелей я узнал от моего сотрудника, читавшего полицейский протокол.
После допроса пришел ко мне Гоц. По его словам, «все это чепуха»:
— Следователь хотел, чтобы я подписал ему бумаги, что никуда не уеду, пока не кончится эта чепуха — такой закон. Я ему говорю: «Это невозможно, я должен часто уезжать, а то мои дела могут пропадать». — «Ну, говорит, дайте залог 500 рублей». Я дал.
Но оказалось не «чепуха»!
Следователь и за ним прокурорский надзор нашли улики достаточными, и Гоц был предан суду. Показание заведующего конторой, брата госпожи Гоц, не видевшего начала стычки, не подорвало показаний двух свидетелей, косвенно подтвердивших обвинение.
Явился Гоц с обвинительным актом:
— Смотрите, что они тут написали. Ведь это уже смех, мне прочитал Соломон. И кто поверит, что я ее бил?
Должен сказать, что Гоц сам клиент неприятный. Он не считал нашу деятельность за труд, платил неохотно, страдал, когда приходилось платить, по его мнению, много. По делам его — а их всегда было много — пришлось назначить особого сотрудника. Иногда в производстве бывало пятьдесят и более дел. Гоц любил заниматься пустяками, так как его прямое дело было налажено. К этим «пустякам» он причислял и свои дела судебные. Плаксивым голосом он иногда мне жаловался:
— Ну что это, ей-богу! Вот Михаил Андреевич делает — не может отобрать бильярда, а у меня убытки и убытки! Прямо разор!
Обвинительный акт обеспокоил меня. Я был уверен, что Гоц не оскорбил матери, не ударил, а как обычно делал, сталкиваясь с нею, — уходил. Гоца в городе не любили и не уважали, и можно было опасаться за исход дела. Я не хотел брать на себя ответственность. Неприятно было и то, что Гоц считал дело «пустяком» и не мог понять, насколько оно опасно. Он был хитер по-своему, и я чувствовал, что мои опасения он объяснит желанием напугать его, «чтобы больше получить с него денег». Он меня уважал, исключительно верил, но, по его мировоззрению, мы, адвокаты, те же купцы и должны так поступать в своих интересах. Купец хвалит свой товар, мастер — свои изделия, адвокат — запутывает, преувеличивает значение дела.
Гоц, небрежно:
— Так вы уж, пожалуйста, сделайте то, что надо. Сколько скажете, я заплачу.
— Вот что, Яков Радионович, — ответил я, — ваше дело считаю очень ответственным. Не жалейте денег, человек вы богатый, и я советую вам пригласить кого-либо из крупных адвокатов. Просите господина Карабчевского.
— Вы серьезно это говорите?
— Совершенно серьезно. Если домашний врач находит, что нужна помощь профессора, то больной обязан так поступить, — сказал я.
— Вот тебе и на, — ответил Гоц.
— Время есть, — продолжал я. — Спишусь с Н. А. Карабчевским, узнаю, когда будет слушаться дело, и выясню гонорар.
— А сколько он захочет? — спросил Гоц.
— Думаю, тысяч пять или немного больше.
Гоц побледнел:
— Что? 5000 рублей? Нет, не пишите, мне не надо. И что такое? Вы защищали Резникова, Эсса, и еще, и еще, а мне даете другого. Мы двадцать лет ведем дела, и вдруг такая история….
Смотрю, Гоц уже улыбается, сообразил что-то:
— Ей-богу, Лев Филиппович, вы очень умный человек. Если вашему профессору надо платить 5000 рублей, то сколько же вам?
— Вы, Яков Радионович, по-своему все истолковываете. Подумайте обо всем, что я вам сказал, посоветуйтесь с женой, с Соломоном (заведующий конторой — деловой человек). И тогда окончательно решим, как поступить.
— Ну хорошо, я вам уплачу 1000 рублей, и не будем больше об этом говорить. Мне никого не нужно, кроме вас.
Но предстоящее дело, видимо, его волновало, потому что Соломон, как я узнал («правая рука», говорил Гоц), съездил в Таганрог к Золотареву (известный местный адвокат), познакомил его с обвинительным актом, скрыв фамилию, но сказал, что обвиняемый человек со средствами. Золотарев дал такое же заключение, как и я, согласился принять защиту и определил гонорар в 3000 рублей.
Пришел опять Гоц будто по другому делу, а затем, между прочим, сказал:
— Знаете, если бы я вас послушал и написал петербургскому адвокату, то могло выйти хуже. Значит, я боюсь, я виноватый, выписываю знаменитость, не доверяю вам. А что вы скажете?
— Скажу, что это не вы придумали, а кто-то вас надоумил. Резон в этом есть. Но вы должны убедиться и верить, что дело ваше серьезное и опасное. У вас много недоброжелателей, могут поверить матери, а не вам.
— Ну хорошо, я уже верю, набиваю вам еще одну тысячу, а там — что Бог даст. Я же не виноват.
Месяца через два слушалось дело. С трудом Гоц усвоил, что ему можно и надо сказать суду. Предложил ему не являться в шикарном цветном галстуке и помнить, что он в суде…
Состав присяжных — местные обыватели, крестьян не было. Для суда присяжных такое дело необычное. Председательствовал член суда Штранге, спокойный, сведущий, торжественно ведущий заседание, дружно относившийся к адвокатуре.
Прочли обвинительный акт, ввели свидетелей. Обдумывая план защиты, я надеялся «на помощь милой старушки», которая, насколько я ее знал, непременно должна показать себя. Гоциха — будем ее так называть — нарядилась по-праздничному: муаровое платье, шикарный шелковый платок, на голове кружево. Сложив сухие губки бантиком, просверлив судей своими «черными щелками», она подошла к судейскому столу. Штранге к ней:
— Ваша фамилия Гоц, имя Песя?
— Да.
— Яков Гоц — ваш сын?
— Он мине не сын, а мой разбойник и душегуб! — взвизгнула Гоциха.
Штранге:
— Прошу вас вести себя спокойно и не употреблять резких выражений. По закону я обязан сделать возможное, чтобы склонить вас помириться с сыном, простить ему, если он виноват пред вами.
Гоциха:
— Я ему прощать? (Крикливо.) Зась ему! Он мне мучает, хватает мои заказы, хватает мой прокат — так я ему прощать! Я буду танцевать, когда он получит три с половиной года рештантские!
Штранге:
— Яков Гоц — ваш старший сын. Подумайте, как тяжело быть с сыном во вражде. Быть может, вы предложите какие-нибудь условия для мира?
Гоциха молодцевато:
— Что ж, хорошо. Пусть он закроет свою фабрику, заберет свою паршивку и уезжает из Ростова.
Штранге строго:
— Вы опять употребляете ругательные слова. Если будете продолжать так вести себя в суде, то я лишу вас слова и подвергну взысканию.
Гоциха вытянула сухую желтую шею и стала похожа на змею.
Штранге:
— Подсудимый, вы слышали условия, на которых ваша мать желает с вами примириться и прекратить дело. Что вы скажете?
Гоц:
— Я не могу закрыть фабрику и уехать из родного города.
Штранге:
— Ввиду несостоявшегося примирения суд приступает к судебному следствию. Объявляю маленький перерыв.
Гоц ко мне:
— Боже мой, уже меня судят, что будет?
Успокоил его, объяснил ход дела и высказал мое впечатление по поводу выхода «мамаши».
Заседание возобновили, привели к присяге свидетелей, кроме Гоцихи.
Штранге:
— Песя Гоц, останьтесь, остальные свидетели пока удалитесь. Расскажите, как было дело.
Гоциха:
— Когда мой муж умер и я осталась удовой, то он (головой кивнула на Гоца) прикинулся добреньким. Позвал брата и мине и говорит: «Мне наследство не нужно, разбивать хозяйство не хочу, хозяйничайте себе, а я начинаю другое дело. Бог мне поможет». Уже мине это было с подозрением, почему это такие подарки, и я пошла к людям спросить, что это означает? А люди говорят: «Вы же имеете хорошего сына, вам надо радоваться». Я знала, что он при жизни моего мужа собрал немного денег. Ну, радоваться так радоваться! Узнаю скоро, что он открыл фабрику бильярдов на чужие деньги, и я уже сейчас поняла его хорошие штучки. Нет чтобы с мамашей открывать фабрику, ага, ага! Ну, так я тоже стала делать бильярды без фабрики. Когда же он женился на своей паршивке…
Штранге:
— Еще раз выругаетесь — и я лишу вас слова.
Гоциха:
— А что вы так за нее заступаетесь, она имеет губернантку…
Штранге:
— Замолчите.
К товарищу прокурора:
— Не угодно ли вам допрашивать?
Товарищ прокурора:
— Расскажите, что случилось в конторе вашего сына, когда вы туда пришли?
— Он перехватывал мои письма, мои телеграммы, и я пошла к сыну, как я мать, и мне право ругать моего сына. Ну, взяла свидетелей и пошла. Я вхожу и кричу ему: «Ты долго будешь воровать мои письма?» А он хочет уходить во двор, то я схватила его, чтобы он не уходил, то он стал мине душить и бросил на пол и ударил.
Товарищ прокурора:
— Не имею больше вопросов. Господин защитник, вы имеете вопросы?
— Да. До этого случая вы уже бывали в конторе вашего сына?
— Что же, он такой важный господин, что к нему нельзя пойти?
— Что вы там делали, когда пришли?
— Что мине нужно было, то и сделала.
— Поругали вы сына?
— Ну, ругала, я мать.
— Вы били стекла?
— Ну, выбила, так что?
— А он что делал?
— Он, как все разбойники, убежал.
— Кто вам в последний раз, когда вы были в конторе, порвал платье? Не вы ли сами порвали, разозлившись?
— Может, и я сама.
— Вы говорите, что он вас бросил на пол. Не упали ли вы сами, когда ваш сын уже вышел из конторы?
Гоциха:
— Все знают, что вы у него получаете жалованье, то вам очень хочется, чтобы я сама упала. Это вам не удастся.
Штранге:
— Прошу вас отвечать на вопросы господина защитника, а не расходиться.
Гоциха:
— Ну, я уже вижу (многозначительно).
Штранге:
— Что вы видите?
— Так, это я про себя.
Во избежание нараставшего скандала я отказался от дальнейшего допроса.
Свидетель Рабинович показал:
— Мадам Гоц жаловалась мне, что Яков Радионович, ее сын, будто перехватывает ее деловые письма и телеграммы. Я ей высказал мнение, что Яков Радионович такими пустяками не будет заниматься.
Гоциха с места:
— Это мне новость слушать…
Председатель ее останавливает.
Рабинович:
— Так как мадам Гоц очень волновалась и просила меня пойти с нею к сыну в контору, чтобы поговорить, то я согласился с тем, что еще кто-нибудь пойдет с нами. Она пригласила Шмуйлова, и мы решили просить Якова Радионовича запретить своим служащим принимать письма и телеграммы старухи, если они ошибкой попадают в его контору. Мы думали как-нибудь успокоить мадам Гоц или даже примирить ее с сыном.
Гоциха с места:
— Так вы же мине обманули…
Председатель к ней:
— Да замолчите же наконец.
Свидетель:
— Только мы подошли к конторе, мадам Гоц прямо-таки побежала в контору, а мы остались на улице, потому что уже услышали ее громкий разговор, и я видел через большое оконное стекло, как Гоц махнул рукой около своей матери и быстро убежал из конторы. Старуха сильно ругалась и кричала, что сын ее бил.
Перекрестным допросом было установлено, что свидетель не видел, чтобы сын ударил мать, но взмахи рукой в связи с криками старухи произвели впечатление, что Гоц ударил мать, хотя, может быть, он мог взмахивать рукой как бы в беспомощности пред криками и ругательствами матери. Другой свидетель видел красные щеки старухи и сбитый платок с головы, а так как она кричала, что сын хотел ее убить, то свидетель заключил, что все это следы побоев.
Соломон Хейфиц, спокойный еврей, хорошо и толково дал показание. Как только он коснулся характера старухи, она взвизгнула:
— Ты, сморкач, как ты смеешь!
Председатель:
— Господин судебный пристав, удалите свидетельницу в свидетельскую комнату на время допроса этого свидетеля.
Удалили мадам, и все свободно вздохнули. Хейфиц нарисовал картину тяжких испытаний Якова Гоца, которому старуха временами не давала спокойно пройти по улице. Она его подкарауливала, громко ругалась, и он спасался на извозчике или уходил из конторы, когда она врывалась и скандалила. Когда свидетель вышел из своего помещения в контору, то старуха рвала на себе платье в каком-то бешенстве и ругалась, а Гоца уже не было. Он и мысли не допускает, чтобы Гоц ударил мать: «Она часто устраивала скандалы, и мы, служащие, удаляли ее». В день последнего скандала служащие ушли обедать, почему она имела полную возможность дать волю своему невыносимому характеру.
Пред речами ввели старуху.
Товарищ прокурора сказал несколько слов. Я сослался на «материнское сердце», которое защитило своего сына, не щадя себя. Эту тему я развил. Старуха сверлила меня глазками, вертелась, всплескивала руками, но реплик не подавала. Присяжные улыбались. В последнем слове Гоц с трудом заявил, что он очень несчастен вследствие характера матери, но не поднимал руки на мать. Гоца оправдали, и некоторые присяжные высказали ему свое сочувствие.
Помогла Гоциха защите основательно.
— Что? — кричала она. — Оправдали! Значит, можно убить мать! Это хорошо, хороший суд!
— Господин пристав, удалите из зала суда эту женщину, — распорядился председатель.
Подошел к мамаше второй сын и увел ее.
Уплачивая гонорар, Гоц поглаживал бумажник и с улыбочкой сказал:
— Я таки жалею, что папаша не учил меня на адвоката! Хорошее дело, ей-богу! За каждое слово вы получили не меньше чем 20 копеек. Ну, мне не жалко, и я вам благодарю…
Это дело нашумело в 1897 году[266]. Не потому, что оно было событием исключительным. Ничего особенного оно не представляло. В России нередки были случаи, когда баба травила мышьяком нелюбимого постылого мужа. Подсудимая, урожденная Дубровина, принадлежала к зажиточной мещанско-купеческой семье, людей малограмотных, и сама она была очень ограниченной по уму, кой-чему училась. Резников, по матери еврейского происхождения, служил в конторе Дубровиных мелким конторщиком. Таким образом, и подсудимые не представляли сами по себе какой-либо интерес. А нашумело в печати это дело благодаря участию в защите присяжного поверенного Николая Иосифовича Холевы, который всемерно стремился стать «известным адвокатом» и прибегал к рекламе, тратя на нее большие деньги.
Холева был редкой красоты молодой человек, имел хорошие средства, доставшиеся ему по наследству от родителей. Практиковал Холева в Петербурге. За рекламу ему запретил Совет практику на три месяца[267]. Защищая где-то ничтожное дело, он телеграфировал в «Новое время»: «Речь присяжного поверенного Холевы произвела потрясающее впечатление. Присяжные были сильно взволнованы и просили суд сделать перерыв». По недосмотру газеты под телеграммой была подпись: «Холева». За это его осудил Совет. Защищал Холева по назначению суда дело об убийстве на лодке трех-четырех человек. Холева отпечатал этот процесс и свою речь, как говорят, написанную недурно, которую он не произнес вследствие большого волнения. И этот отчет он рассылал, оставлял на скамье в Летнем саду, забывал в вагоне трамвая. Болезненное самолюбие Холевы и стремление попасть в знаменитости породили много рассказов и анекдотов о приемах Холевы[268].
В Ростове-на-Дону дядя Холевы имел большую типографию[269]. Когда возникло дело об отравлении Максименко, Холева узнал об этом от своего дяди. Мать подсудимой, простая баба, и дяди Дубровины, скромные мещане[270], руководились «по делу Сашеньки» советами своего управляющего Леонтьева, через которого Холева, как петербургский адвокат, был приглашен защищать. Привлечен был к делу Аристарх Резников, на которого указывали как на любовника Сашеньки и соучастника в отравлении. Отец Резникова, частный поверенный в мировых учреждениях, пригласил меня защищать сына. Сашенька Максименко и Аристарх Резников содержались в тюрьме.
Обвинение было построено на косвенных уликах. Супруги Максименко жили недружно, детей не было, теща не любила зятя. Резников — развязный, веселый, стал приятелем Максименко и «своим человеком» в доме. Ряд допрошенных служащих и прислуга косвенно подтверждали связь Сашеньки с Аристархом. В числе улик была болезнь Сашеньки, «бели заразного происхождения», причем установлено, что и Резников страдал венерическою болезнью, из чего сделан вывод, что он заразил Сашеньку. Между тем этим легким заболеванием, как говорили, страдал и Максименко. Сплетни, разговоры, семейные ссоры с выкриками Сашеньки: «Когда ты уже сдохнешь!» получили значение на предварительном следствии. Несколько десятков свидетелей и два врача были допрошены по два-три раза, но серьезных улик не было добыто. Покойный Максименко был нелюбим в доме Дубровиных, неожиданно заболел после чаепития и умер с явными признаками отравления, не приходя в сознание. Ясно, что он был отравлен кем-либо из домашних. Но кем? Почему не теща отравила? Почему не кто-либо из приживалок[271] в угоду теще? Почему нужна была помощь Резникова? Чтобы всыпать мышьяк в чай, не нужны пособники, и достать мышьяк совсем легко. Но следователь пошел по более легкому пути. Глас народа о любовной связи жены Максименко с Резниковым? Значит, им нужна была смерть Максименко. И к этому заключению были подогнаны слабые косвенные улики.
Когда я принял защиту Резникова, ко мне пришел грамотей и умник дома Дубровиных, их управляющий Леонтьев.
— Ну вот, — сказал он, — мы пригласили петербургского адвоката господина Холеву, а теперь здесь говорят, что в Петербурге не все первого сорта защитники, и указывают на знаменитых, среди которых Холевы нет. Как по-вашему, кого бы еще пригласить? Нам денег не жаль, надо выручать Александру Ивановну.
Я рекомендовал обратиться к Ф. Н. Плевако, которому нет равного, особенно по такого рода делу.
— Слыхал я про господина Плевако много и думаю, что надо поехать к нему.
Поехал и пригласил.
Между тем Холева уже «звонил» о сенсационном деле, и даже была заметка в какой-то газете, что Холева под руководством известного врача изучает вопрос об отравлении, так как он, Холева, не согласен с выводом провинциального эксперта. Приглашение Плевако и его предстоявшее выступление само по себе представляло большой интерес, а Холева говорил:
— Я и Плевако защищаем!
От Федора Никифоровича я получил любезное письмо по поводу предстоящей зашиты. Он писал, что приедет за два дня до заседания, просил меня собрать некоторые справки по делу и выразил надежду, что я не оставлю его «в чужом городе без покровительства».
Холева приехал в Ростов задолго до слушания дела. Красавец привез невиданные в Ростове туалеты. Местные франты пали духом, глядя на пальто, шляпы, костюмы и обувь Холевы. Дамы таяли!
Был он у меня. Познакомились. Милый, ласковый, сердечный. Волновался по поводу предстоящей защиты. Привез с собой стенографистку. О приезде его в Ростов извещены были петербургские газеты, с местным репортером имел интервью. Шумел! Волновало его участие в деле Плевако.
— Я ему, — сказал он, — написал много интересного по делу, но не получил ответа.
Ежедневно Холева ездил в тюрьму к Сашеньке, подолгу разговаривал с нею. Осмотрел для чего-то квартиру Максименко, записывал разные мелочи, подолгу разговаривал с нелепой мамашей Сашеньки и с мрачными дядями Дубровиными. Работал, добросовестно готовясь к защите.
Получил телеграмму Плевако о приезде. Распорядился оставить для него хорошую комнату в «Гранд-отеле» (там жил и Холева) и поехал встретить великого русского оратора.
Узнать его нетрудно было. Заговорил он со мной с большим дружелюбием. Он умел очаровывать людей. Приехал в гостиницу, не отпускал меня. Был вечер. О деле Максименко ни слова. Интересовался жизнью города, судом местным, адвокатурой. Сказал ему, что защищает также Холева, что он приехал и живет в одной гостинице.
— Пойдемте к нему с визитом, — сказал Федор Никифорович. — Представьте меня, — с усмешечкой добавил он.
Вошли к Холеве в нумер. На видном месте стоял большой стол, заваленный несколькими объемистыми книгами, многими исписанными бумагами в хороших обложках с надписями «Экспертиза официальная», «Экспертиза частная», «Допрос 18 свидетелей таких-то», «Показания врачей» и еще, и еще.
Познакомились. Федор Никифорович открыл одну из книг (учебник химии), оглядел стол и обратился к Холеве:
— Все это вы будете говорить? Знаете, голубчик, хлеб необходим для нашего питания, но ежели человек съест пуд, то лопнет.
Посмеялись. Холева к нему:
— Когда мы условимся, как распределим защиту?
Плевако недоуменно посмотрел на Холеву:
— Да вы, дорогой мой, защищайте и защищайте, а уж я после вас кое-что доскажу.
Ушли мы.
— Красивый господин Холева, — сказал Федор Никифорович. — Погибли мы в глазах дам.
Ужинали мы вместе. Федор Никифорович много рассказывал о некоторых делах своих и как его «осаживали» иные председательствующие в провинциальных судах. Все, о чем он говорил, было интересно, остроумно и своеобразно. Назавтра мы условились приехать в тюрьму, повидать подзащитных.
Повез я Федора Никифоровича, показал ему город. Когда в тюрьме ввели к нам Максименко и Резникова, Федор Никифорович очень внимательно оглядел их, прежде чем заговорил с ними. Из первых ответов на малозначительные вопросы о том, как тяжело сидеть в тюрьме и знают ли они, что показывали свидетели, Федор Никифорович, видимо, уже понял, с кем имеет дело. Глупенькая мещаночка провинциального города и бедовый Резников, получивший уличное воспитание, не представляли загадки. Вдруг Федор Никифорович сказал:
— Удивляюсь, почему следователь не привлек за компанию вашу матушку? Ведь она не любила покойного и не скрывала этого, даже считала, что с вашим капиталом можно было выйти замуж за более интересного человека.
Сашенька и Резников встрепенулись. Она опустила глазки, ничего не сказала. Резников ответил довольно развязно:
— А кто его знает, почему он не привлек. Выдумал себе, что два соучастника, и ничего с ним нельзя было поделать. Прямо не слушал моего объяснения.
Вопрос Федора Никифоровича показал, что он дело обнял. Говорили, что Федор Никифорович будто не изучает дел, рассчитывает на свое вдохновение и даже часто выступает, вовсе не зная дела. Мне пришлось участвовать в делах с Федором Никифоровичем четыре раза, и я пришел к выводу, что этому великому защитнику и не надо было копаться в мелочах процесса. Он своим большим пониманием брал из дела главные явления и тогда открывал один уголок драмы, и блестящая защита поражала богатством языка, тонким исследованием события и глубоким знанием жизни.
— В тот день, — сказал нам Резников, — я не был в квартире Максименко, о чем следователь спрашивал свидетелей. На это обстоятельство я указал, а он мне ответил: «Я вас не обвиняю в непосредственном участии в отравлении. Да, вы не всыпали яда в чай собственноручно, но вы были “душой преступления”».
Федор Никифорович улыбался, слушая Резникова.
— Ну вот, мы познакомились, — сказал Федор Никифорович. — Присяжный поверенный Холева рассказал вам, конечно, как будет происходить суд. Меня вы не имеете о чем-либо спросить?
Сашенька молчала. Резников:
— Знаете, глубокочтимый Федор Никифорович, господин Холева не защитник, а купидон и порол здесь ахинею. Сидит по часу. Меня, конечно, не вызывал, у меня есть защитник, а Александра Ивановна говорит: «Ничего не понимаю, чего он хочет».
— Ну вот видите, — сказал Федор Никифорович, — выходит, что господин Холева объяснил как следует, а Александра Ивановна не могла понять. Значит, вина ее.
Резников почему-то весело засмеялся.
Увели подсудимых. Федор Никифорович определил Резникова как «безразличника». Такие люди способны сделать добро и совершить зло. Их именуют «славными малыми», их любят. Конечно, он мог бросить искру, но ведь это надо крепко доказать. Сашенька не способна убить человека, она добрая. Плохо проведено предварительное следствие. Странно, что Сашенька как-то безразлично относится к происходящему, к своему положению. Уверенность в исходе, так как «нет вины моей», или крайняя ограниченность?
В день суда Федор Никифорович обратил внимание на фамилии состава суда.
— Странно, — сказал он. — Не люблю я буквы Х, а тут посмотрите: председательствующий Хмельницкий, прокурор Хлодовский, член суда Тархов, почетный судья Халибов и секретарь Хандрин. Не к добру!
Поверенный гражданского истца[272], скромнейший и тишайший цивилист Леве, познакомившись с Плевако, почему-то высказал как бы сожаление о том, что не местные адвокаты защищают, а знаменитый Федор Никифорович, вследствие чего положение гражданского истца печальное. Должно быть, сконфузившись, бедный Леве наплел громоздкий комплимент.
Федор Никифорович записал в мою тетрадь: «Гражданский истец Леве — запевало, мотив из “Жизни за царя”, ария “Не о том скорблю, подруженьки”[273]:
Леве:
Не о том скорблю, товарищи,
Не о том я слезы лил,
Что покойного Максименко
Кто-то ядом отравил.
Хор местных адвокатов:
Ты скорбишь не о том, так скажи нам, о чем?
Леве:
Налетели злые коршуны с берегов реки Москвы.
Ах, зачем инородние защищают, а не вы?
Хор:
Ты так мил в этот час, что скорбишь так о нас».
Моя тетрадь, в которой было много интересных записей Ф. Н. Плевако, погибла во время поджога моего дома в 1905 году.
Участие в деле Плевако собрало массу публики. Красавец Холева в изысканнейшем фраке и белье как бы нечайно несколько позже вошел в зал. Курьер нес его портфель и четыре-пять объемистых книг, положив всю ношу на отдельно поставленный столик. Холева разложил содержимое портфеля и книги, несколько цветных и черных больших карандашей и полулисты чистой бумаги. Около Федора Никифоровича лежал обвинительный акт, лист бумаги и огрызок карандаша. У меня одна небольшая тетрадка.
Прочли обвинительный акт, ввели для опроса и приведения к присяге человек пятьдесят свидетелей и трех экспертов. У Холевы оказались отдельные папки для каждого свидетеля. В папки были вложены копии показания свидетеля и вписаны примерные предполагаемые вопросы. То же относительно экспертов. В книгах много закладок. Так обстоятельно и тяжело готовился Холева к защите.
Лишь после обеденного перерыва начался допрос свидетелей. Допрашивали прокурор, поверенный гражданского истца и Холева. Федор Никифорович изредка задавал вопрос-другой. Я решил возможно меньше напоминать о существовании в деле Резникова, и в течение первого дня фамилия Резникова вообще не упоминалась.
Дело затягивалось вследствие допроса свидетелей излишне подробно, с повторениями одного и того же. Особенно старался Холева, выполнявший все то, что он заранее приготовил. На второй день к вечеру Холева уже был изнурен. Во время перерывов заседания я пытался убедить Холеву сократить допрос зачастую совершенно ненужных свидетелей по обстоятельствам установленным и малоинтересным для защиты. Но Холева напоминал ученика, вызубрившего урок и не могущего ответить что-либо «своими словами». Холева разворачивал папку данного свидетеля и пунктуально задавал все вопросы, тщательно заранее выписанные, создавая громоздкий, в большинстве ненужный материал. Так проходили мучительные дни.
Косвенные улики, записанные следователем понятно и гладко на основании показания свидетеля, большею частью не подтверждались в судебном заседании. Мы часто слышали реплики свидетеля: «забыл», «как будто я не так сказал», «а кто ж его знает?». Начиналась канитель:
— Когда вы лучше помнили? Тогда, когда вас допрашивал следователь, или теперь?
Читалось показание, данное на предварительном следствии. Свидетель не узнавал своего показания, записанного литературным языком, а может быть, следователь не точно понял показание. Проходили часы, когда разговоры со свидетелями как будто и не относились к данному делу. Состав присяжных состоял из людей толковых, и они, видимо, недоумевали, зачем нужны большинство мелких и ненужных подробностей. Было томительно скучно, даже подсудимые впали в состояние полного равнодушия и не слушали многих показаний. Но Холева продолжал исполнение намеченной им программы. Несколько оживилось заседание свидетелем доктором Крассой. О нем я должен дать особую характеристику и отвлечься на время от главного дела.
Марк Красса — мой товарищ по гимназии. Честный парень, на редкость тупой, крайне упорный, малосведущий в жизни, мало читавший, но очень добрый и хороший товарищ. Учился неважно, но старательно, кое-как пробирался из класса в класс и благополучно окончил гимназию. Пути наши разошлись. Я поступил на юридический факультет Петербургского университета. Красса изучал медицину в Киевском университете. Года через три после окончания гимназии мы встретились летом в Таганроге. Красса возмужал, обратился в сильного физически молодого человека, у него явился довольно странный апломб, но умственно остался тем же «недалеким Крассой». Ясно было, что университет он окончит и пойдет на службу по какому-либо ведомству в должности врача, но научный багаж его будет невелик. Потерял я Крассу из вида. Лет через двенадцать-четырнадцать я прочел в местной газете о назначении врача Крассы тюремным врачом в Ростове. Вскоре мы встретились на улице, обрадовались и заговорили как старые товарищи. На мой вопрос «Почему ты не посетил меня?» Красса хмуро ответил:
— А ты, может, и не принял бы меня, ты ведь теперь персона, а я мелкий врачишка.
Из нашего разговора я заключил, что Крассу жизнь не баловала и что прежние годы озлобили недалекого Крассу. Служил он городским врачом в Анапе, «но, скажу тебе, такая там сволочь народ — сплошь жулье, и я сбежал». Служил в Ахтырях[274] — и там несладко. Решил поселиться здесь и заняться частной практикой и «службишку нашел». Сообщил, что женился на девице, с которой прижил до брака двух сыновей — «вот ты помоги мне оформить моих детей». Просил его зайти ко мне, но Красса долго не являлся. Пришел он ко мне со старшим мальчиком по поводу усыновления, и я сделал все нужное в суде[275]. Встретились еще раза два, но знакомство не клеилось.
Когда возникло дело об отравлении Максименко, Красса, оказалось, подал первую помощь — не разглядел, что Максименко был отравлен, а определил какую-то сложную болезнь, от которой думал лечить. Когда же затем был приглашен врач Португалов, постоянный домашний врач, и определил отравление, то Красса возражал, спорил. Максименко умер, и вскрытие установило отравление мышьяком[276]. Поползли слухи «о темных действиях Крассы», но следователь установил, что Красса не был знаком с семьей Максименко, приглашен был вечером, так как близко жил, что по заключению трех врачей-экспертов[277] спасти Максименко нельзя было, если бы даже Красса поставил правильный диагноз, и что доктор Португалов, прибывший через час после Крассы, принял все необходимые меры.
Но Красса остался при своем мнении, и когда следователь указал ему на заключение экспертов, то Красса ответил:
— Я при экспертизе не был, как, что они там делали — не знаю. Я верю только в то, что сам вижу.
Холева прочитал это нелепое показание Крассы, ходатайствовал о вызове Крассы свидетелем, особенно еще и потому, что Красса, между прочим, показал:
— Нашли мышьяк, а может, Максименко лечился каким-либо мышьяковым препаратом?
По мнению Холевы, это показание чрезвычайно важное, и он создал предположение, что отравления вовсе не было, для чего вызвал со своей стороны эксперта.
Во время следствия по делу Максименко несчастный Красса попал под следствие по другому делу. В тюрьме умер заключенный. Красса, лечивший его, нашел на теле пятна и определил, не помню точно, какой-то молниеносный пятнистый тиф, в чем, как тюремный врач, выписал удостоверение. Тело предали земле. Затем последовало анонимное донесение прокурору, что два тюремных надзирателя избили арестанта до смерти. Вынули тело, и врачи-эксперты установили, что все тело покрыто кровоподтеками и синяками, происшедшими от избиения, и что избитый умер от нанесенных ему тяжелых побоев, причем поломанное ребро произвело поранение, от которого последовала смерть. Предварительное следствие установило виновность двух надзирателей в нанесении побоев, а доктор Красса был привлечен за сокрытие с корыстной целью совершившегося преступления путем выдачи ложного удостоверения. Мне пришлось испить горькую чашу — защищать Крассу, но об этом расскажу в другой раз.
Ввели свидетеля Крассу. Его показание было нелепым бредом. Вцепился в него прокурор. Гражданский истец всячески старался путем допроса установить, что Красса подкуплен. Бедный честный Красса! Холева оседлал любимого конька в деле, стремясь доказать, что самое отправление сомнительно. Красса пытался доказать свою медицинскую научность. Недоуменно поглядывали на него врачи-эксперты, а Федор Никифорович спросил меня:
— Что это за тип?
Прокурор, между прочим, спросил Крассу:
— Вы состоите под следствием по делу об убийстве в тюрьме надзирателями арестанта?
Красса обозлился и ответил:
— А вам какое до этого дело? Вы меня обязаны спрашивать о деле Максименко и только.
Вмешался председатель, сделал замечание Крассе и предложил ему быть сдержанным.
Федор Никифорович записал в мою тетрадь: «Поговорка пишется: где Краса, там радости. А в Ростове слышится: где Красса, там гадости».
Часа два допрашивали Крассу, и конец еще не предвиделся. Вдруг Красса обратился к председательствующему:
— Господин председатель, позвольте мне уйти.
— Как так?
— Да так, мне нужно.
— Если вам нужен перерыв, то все же вы должны объяснить суду причину. Вы утомились или вам нездоровится?
Красса придвинулся ближе к судейскому столу и достаточно громко сказал:
— Мне нужно пописать.
Председатель внушительно:
— Да вы что, глумитесь над судом? Забываете, где находитесь и что вы — врач, человек интеллигентный?
Крассе задали еще пару вопросов, и был объявлен перерыв на полчаса. Федор Никифорович записал:
Красса просился у суда по естеству сходить туда,
Куда и царь и раб стремятся, когда досыта наедятся.
Но грозен был с Крассою суд и рек: Красса, останься тут.
Красса послушался, остался и, как говорят, в штаны ус…ся.
Во время перерыва мне пришлось убедить судей, что Красса честнейший, скромный, но очень недалекий человек.
Заседание продолжалось. И в этом деле, как и во многих других, сказалась беспомощность большинства судебных следователей в производстве предварительного следствия. И в действительности неоткуда нашим следователям получить надлежащий опыт. Следователи были больным местом в нашем прекрасно поставленном судебном аппарате. Окончив курсы университета, посвящающий себя службе определялся кандидатом на судебную службу, иногда прикомандировывался к судебному следователю, а еще чаще служил в канцелярии суда. Первым повышением по службе была должность исполняющего обязанности следователя. Молодой человек без знания жизни, без опыта в делах, без понимания всей трудности и ответственности деятельности следователя начинал производить следствия по установившемуся трафарету и продолжал эти свои бездарные производства в течение многих лет в чаянии получить повышение, которое является, в сущности, «сдачей в архив» — член суда, пополняющий состав. Были случаи, когда начинавший следователь, проработав несколько лет, получал должный опыт, оказывался способным, и вместо того, чтобы такого следователя удержать на месте, ему давали повышение и представляли на должность члена суда. Таков был порядок. Министр юстиции требовал зачастую объяснения по поводу большого числа оправдательных приговоров. Суды отписывались всяческим обходом должного ответа. А действительность свидетельствовала о бездарности следователей, медленности производства и долгом содержании под стражей до суда. Во времена Щегловитова из прокуратуры уходили более способные — безвременье расшатывало наш великий Суд…
Закончили судебное следствие, и начались прения сторон. В защитительной речи я сказал, между прочим:
— Представим себе, что господин следователь должен был обследовать громадный дом-лабиринт. И вместо того, чтобы осмотреть все комнаты, все помещения, выяснить все, что имеется в этом загадочном здании, следователь даже не проявил обычного любопытства, свойственного человеку. Он заглянул только в первую комнату, дальше не пошел. Ему казалось, что он постиг все остальные комнаты. Поэтому мы не знаем, что в том здании имелось, и теперь мы уже не узнаем. Убит человек. Следователь услышал сплетню, а может быть, правду, что Александра Максименко увлекалась Резниковым. Значит, сделал вывод: они убили. И предварительное следствие успокоилось. Дальше следователь не пошел. А в доме жили еще люди, в дом приходили чужие люди, гости. И в тот вечер была гостья. Гостила сестра покойного[278]. Было много прислуги. Но всем этим лицам задавался один вопрос — об отношениях Александры к Резникову.
Таков был остов защиты. Федор Никифорович пошел еще дальше. Талантливо описав затхлую обстановку дома Дубровиных и отношение тещи к покойному, он мастерски сделал несколько выводов, почему мог быть отравлен Максименко, без указания пальцем на кого-либо. Холева погиб в собранном материале и в попытках доказать, что отравления не было, а могло быть «самоотравление» — слабо вскользь сказал об этом эксперт, вызванный защитой, и настойчиво доказывал Красса. Вскоре Холева почувствовал себя дурно и попросил перерыва. Бледный, с трясущейся губой лежал красавец на диване. Я поил его коньяком и кофе. Отошел немного. Возобновили заседание, через десять минут вновь ослабел Холева, и пришлось отложить заседание на следующий день. Назавтра Холева остался немощным, с убогими мысленками, и кое-как дотянул защиту.
Записать речь Плевако прямо немыслимо. Я читал составленную речь по этому делу, вошедшую в последний сборник речей Федора Никифоровича[279]. Узнать нельзя ту речь, которую мы слышали. Если бы даже речь была записана стенографически, она в чтении не произвела бы того впечатления, какое слушавшие живую речь тогда получили. Плевако был не только мастер слова, но [и] величайший мастер произносить речь. Бесконечные оригинальные мысли, неожиданные меткие характеристики людей, вставленные пословицы и тонкий разбор некоторых обстоятельств дела приковывали внимание слушателей. Прекрасный голос, оригинальное лицо, мягкие движения и свободно льющаяся речь увлекали и восхищали судей, присяжных, нас и всю публику.
От обвинения ничего не осталось. Максименко и Резников были оправданы. По поводу венерической болезни Резникова и заражения ею Максименко Плевако написал:
Извел я три стальных пера,
Суду изготовляя доводы,
Что Резникова триппера
Для белей Сашеньки не повод.
Велико было удивление, когда месяца через два Холева отпечатал отдельной книжкой дело Максименко[280]. Речь Холевы, прекрасно написанная, речь, которую мы не слышали, которой не было. Речь большая. О речи Плевако несколько слов, удостоил меня маленькой похвалой. Но на беду Холевы Сенат кассировал дело, и новое разбирательство было назначено в Харьковском окружном суде.
Через четыре месяца мы предстали в Харьковском суде. Председательствовал Куликов. Обвинял талантливый Шидловский. С Плевако дружно встретились. Народу масса. Холева блистал красотой и платьем. Федор Никифорович ободряющим тоном сказал мне:
— Не горюйте, дорогой, до речей властвовать будет наш красавец над дамами. После речей успех наш.
Подсудимые так же безучастно относились ко второму разбирательству, как и к первому. Эту позицию должно признать правильной. «Я не виновен», — говорит подсудимый, серьезных улик нет, имеются какие-то догадки и неосновательные выводы, против которых надлежаще возразят защитники.
— Бывали вы часто в квартире Максименко? — спрашивает прокурор у Резникова.
— Очень часто, — отвечает Резников, — случалось по два раза и более в день. Я там служил, был дружен с покойным Максименко и его женой, забегал позавтракать иногда, по воскресеньям и праздникам часто обедал, ходили вместе в театр, Максименко хворал, особенно осенью, и я проводил с ними вечера, играли в карты, читал им вслух.
— Вы слышали показание свидетельницы? — говорит председатель. — Она видела, как вы поцеловали Александру Максименко. Что вы по этому поводу можете объяснить?
Резников:
— Быть может, это было в светлое Христово воскресенье, а вообще эта свидетельница шибко выпивает, она не будет этого отрицать, и ей с пьяных глаз могло показаться.
В Харькове дело шло спокойнее. Многие свидетели не явились, их показания читались. Холева оставил попытку опровергать факт отравления. Не было Крассы. Состав присяжных городской. Вошли два профессора, врач, учитель гимназии, инженер и другие. Задавали присяжные вопросы, интересовались делом и старались добыть возможно больше данных. Прекрасно вел судебное следствие Шидловский, и было ясно, что он не согласен с некоторыми выводами обвинительного акта. Плевако очень мало допрашивал свидетелей, я следовал за ним. Холева допрашивал каждого свидетеля, повторялся, надоедал, посылал телеграммы в «Новое время» о ходе процесса, давал интервью местным хроникерам и… стрелял глазами в млеющих дам.
В Ростове дело тянулось шесть дней. В Харькове на третий день после обеденного перерыва начались речи.
Обвинитель в прекрасно разработанной речи, длившейся около двух часов, пришел к выводу, что подсудимые могут быть обвиняемы только в соучастии в отравлении Максименко, но непосредственно не совершили преступления. Они могли догадываться, могли знать о готовившемся преступлении, но не остановили преступную руку, скрыли все, что знают, а следствию не удалось найти непосредственного виновника, который как бы скрылся. Это неожиданно измененное обвинение совершенно успокоило Федора Никифоровича и меня. Нам ясно было, что, если прокурор нашел нужным изменить обвинение, значит, все проделанное обвинением до сего было неосновательно и бездоказательно. Холева же совершенно растерялся. Он, видимо, писал свои речи, заучивал их, как я сказал выше, даже вопросы свидетелям он заранее приготовлял, и нетрудно себе представить, как этот малоспособный защитник волновался. Во время небольшого перерыва до речи поверенного гражданского истца Холева спросил меня:
— Что вы намерены делать?
Подошел Федор Никифорович и, услышав вопрос, ответил:
— Поклонимся суду, извинимся пред присяжными заседателями и пойдем по домам.
Холева же полагал ходатайствовать об отложении заседания по крайней мере на недолго ввиду изменения обвинения, дабы защита подготовилась к этому новому обстоятельству. Мы возражали. Тем не менее Холева посылал телеграммы в петербургские газеты по поводу дела, и его имя пестрило в местных газетах. Для меня было ясно, что он находит людишек, обслуживающих его и делающих ему рекламу.
Холева все же просил перерыва после речи прокурора. Суд уважил и назначил заседание на четыре часа дня. Холева просил «до утра» следующего дня. Мы молчали. Тогда председатель обратился к Федору Никифоровичу по поводу необходимости перерыва. Он ответил, что господин Холева ходатайствует только от своего имени.
— А вы? — обратился ко мне Куликов.
— Я прошу продолжать заседание без перерыва.
Улыбнулись. Старшина присяжных просил продолжать заседание сегодня с четырех, так как предвидится возможность закончить дело сегодня.
В четыре часа дня произнес речь поверенный гражданского истца «старушка Леве», как мы его называли. А за ним Холева. Проделал он опять «ростовский церемониал». Дурно, перерыв, коньяк, кофе, мои подбадривания. После перерыва попытка доказать отсутствие отравления, лепет о недоказанности обвинения… Зачем этому милому человеку понадобилась слава уголовного защитника при полном отсутствии каких-либо данных, я не постиг. Вскоре Холева (через несколько лет) неожиданно потерял рассудок и умер в сумасшедшем доме. В бытность свою в Ростове Холева влюбился в хористку местной оперетки и увез ее в Петербург. Эта миловидная девушка в короткое время завоевала большое внимание публики и стала популярнейшей певицей Вяльцевой.
Речь Федора Никифоровича по обыкновению была бесконечно содержательна и интересна. Его речь окончилась в одиннадцать вечера. Председатель посмотрел на часы, и я понял, что он намерен прервать заседание до завтра. Я попросил слово, приблизился к столу и сказал:
— Даю слово окончить речь через двадцать пять минут, и мы сегодня закончим дело.
Председатель, улыбаясь, согласился. Изменение обвинения дало мне возможность вышутить положение Резникова в деле. Улыбались присяжные, смеялся Резников.
Холева (его корреспондент) поместил в «Новое время» сообщение: «Речь присяжного поверенного Холевы, полная глубокого исследования тяжелого происшествия, произвела на присяжных большое впечатление. После этой трагедии была речь защитника Резникова (без фамилии) — точно изящный и остроумный водевиль развеял атмосферу». О речи Плевако ни слова[281].
Подсудимых оправдали[282]. Кассации не последовало.
Ко мне в кабинет вошел тщательно одетый человек с претензией на «шик». В провинции в будние дни так не одеваются, а во время праздников блестящие приказчики модных магазинов, продающие дамам «многоуважающие сорочки», так облачаются.
Наружность моего посетителя не гармонировала с костюмом. Небольшого роста, плохо сложенный, лицо изрыто оспой, мышиные глазки, безликие, но бегающие, острижен «бобриком», белесоватые волосы торчат щеточкой, на пальцах два-три кольца с бриллиантами и цветными камнями, галстук цвета бедра испуганной нимфы[283] проколот мудреной булавкой, отделанной камнями.
Ласковым, «деликатным» голосом посетитель отрекомендовался:
— Жуков. Изволили обо мне слышать? Фамилия моя известная.
Ответил, что знаю табак Жукова и в Харькове конфектную фабрику Жукова.
— Никак нет, я не из этих Жуковых. Я тот, который, извините, накрывает всяких сволочей и жуликов, имеющих намерение грабить темный народ. Обо мне несколько раз писали и в здешних газетах. Я, знаете ли, продаю мошенникам резаную бумагу вместо фальшивых кредиток…
— Да, вот вы кто. А я подумал, что вы сыщик. Слыхал, конечно, о таких делах, но фамилии вашей не помню. Что же вам угодно от меня?
— Со мной произошла совсем неожиданная неприятность, — с грустью в голосе ответил оригинальный «преследователь мошенников». — Могу я рассказать подробно?
— Пожалуйста!
— До того как я занялся этим самым делом, я служил у старшего нотариуса писцом в Харькове. Переписывал разные бумажки и ходил в казначейство вносить пошлины и прочее. Любил захаживать в уголовное отделение суда и послушать господ защитников и прокуроров. Да-с! Однажды в суде я познакомился с письмоводителем следователя, который, узнав, что я служу у нотариуса и получаю всего 30 рублей в месяц, предложил мне вечернюю работу, часа два-три за 15 рублей в месяц у следователя по особо важным делам. Тоже работа канцелярская. Я согласился. Было это лет пятнадцать назад. Да-с! Как я интересовался разными преступлениями, то вникал в дела, а не работал без внимания. Переписывал как-то постановление о прекращении дела. Полиция задержала человечка одного, который всучил любителю поживиться резаную бумагу заместо фальшивых кредиток. Допросил следователь пострадавшего и обвиняемого и определил, значит, дело прекратить за отсутствием в этом деянии преступления. Вник я в эту историю, познакомился с задержанным человечком, обмозговал все это и надумал заняться, но, конечно, не чепухой на базаре из-под полы, а поставил дело как следует. Да-с! Мерзавцев, желающих поживиться, много, на фальшивки льстятся, разбогатеть хотят без труда. Такого, извините, негодяя не грешно пощипать, раз это не есть преступление и я за такое дело не в ответе. Пошли мои дела ходко. Попадется мне гусь, обработаю, а он замолчит, боится ответственности. Народ подлый и трусливый. Много я их перевидал. Так и горит скорее добыть мои замечательные фальшивки и пустить их в оборот. Нажива большая и верная.
Захлебывается, подлец… А я ему угощение такое поднесу, что надолго меня помнит. Работа моя тонкая-с, можно сказать, психология. Да-с! Расскажу вам всю мою махинацию.
Перво-наперво надобно иметь совершенно новенькие деньги, прямо из экспедиции в пачках, как полагается. Нужны мне трех-, пяти- и десятирублевые, других, мол, не подделываю. Новенькие бумажки добываю в казначействе, в государственном банке[284], а иногда для этого при большом деле надо съездить в Петербург, где их легко достать в нужном количестве. Часть пачек держу в нетронутом виде. Затем заказываю по формату кредиток резаную бумагу с желтоватеньким обрезом, бумагу хорошего качества. Отсчитываю, скажем, чистых бумажек восемнадцать. Прилагаю государственные пятирублевки, одну первую и одну последнюю, перевязываю туго шпагатом казенного образца, обклеиваю бумажным бандеролем казенного образца с цифрой 100, и пачка готова. А потом уже идет психология!
Мое последнее дело и несчастье так вышло. Приехал я в Ростов, где у меня имеется ловкий человечек, маклерок один. А наметил я жулика одного в Новочеркасске. Торговец не маленький, человек богатый, но слышал о нем, что на темное дело идет. Дал я маклерку 35 рублей, десяти-, пяти- и трехрублевые, и велел ему поехать в Новочеркасск, зайти в лавку к указанному господинчику, поклониться низенько и попросить об одолжении — дескать, имел дело с заезжим человеком Жуковым, смаклеровал ему покупку бронзовых вещей, канделябры, часы, шкатулку, и получил от него 50 рублей и должен получить еще 150 рублей. Кроме этих денег получаю еще и с продавца комиссионные. Высмотрел я в вашем магазине гостинец для жены моей, но боюсь платить этими такими новенькими бумажками, каких до сего не видел. Подозрительно мне, что 15 рублей Жуков мне дал старыми деньгами, а 35 рублей новехонькие. А подозрение мое потому, что о Жукове говорят как о сбытчике фальшивых кредиток. Так будьте любезны, посмотрите эти деньги, ежели они хорошие, то куплю эту материю в коробке, что в окне стоит, а то беспокоюсь.
Купец мог, конечно, быть уже обстрелянным или мог догадаться, в чем дело, и ответить маклерку: «Ступай, пока не накостылял тебе шею» или «Я тебе не казначейство или государственный банк. Ступай туда и спроси, ежели тебе нужно». А если заинтересуется — значит, клюнул. В этот раз купец ответил:
— А ну, покажи бумажки.
Осмотрел. Видимо, удивлен был, почему может быть подозрение на такие кредитки, но все же сказал:
— Должен сейчас пойти в банк. Хочешь, пойдем и там спрошу. На вид бумажки правильные.
Пошли. В банке кассир, конечно, сказал, что нет никакого подозрения, настоящие. Подождал маклерок купца и пошли обратно. Купец:
— С чего это на твоего Жукова подозрение такое? Человек бронзу и всякое другое скупает, а его в сбытчики производят.
Тут уж маклерок разные доводы в доказательство. Купил маклерок подарок жене, прощается. А купец ему:
— Хочешь заработать? Так сведи меня с Жуковым, у меня имеются для продажи старинные вещицы, ежели получу хорошую цену.
Уговорились, что купец завтра приедет в Ростов в пять дня и приедет в гостиницу, где я останавливаюсь. Его встретит маклерок и сведет ко мне. У меня, конечно, нумер хороший, на столе коньячок и кофе — это придает солидность. За драпировкой кровать и там чемодан с деньгами. Пришел мой новый жулик. Познакомились. При маклерке он сказал, что имеет вещи для продажи. Уговорились, когда могу приехать в Новочеркасск для осмотра вещей. Предложил ему рюмочку коньячку. Маклерок смылся, извинился, что должен уйти по делу, сказав, что зайдет утром, чтобы узнать, когда ехать в Новочеркасск, ежели он понадобится. Остались вдвоем. Рассказал мой гость о беспокойстве маклера по поводу «новых кредиток». Тогда откровенно как бы сознался, что деньги те были фальшивки, но такой работы, что опознать можно только в экспедиции, ежели окажутся там билеты с теми же нумерами и прочими отметками. Загорелся мой новый приятель! Вижу, что готов пойти на дело. А я вынес чемодан, раскрыл, вынул будто первую попавшуюся пачку, подал гостю и говорю:
— Вы посмотрите, какой товар. В нем один недостаток — больно новый. Значит надо ему поваляться в стойке или надо поносить его в кармане, чтобы потерял свою свежесть.
Развязал мошенник пачку трешниц, удивляется, до чего великолепно подделаны, а я ему эдак небрежно выбросил пятерки, поискал пачку десятирублевых. Не налюбуется, сукин сын. Заговорили о цене. Говорю ему, что меньше 50 % за рубль сдавать не могу. Торгуется жулик, но я, значит, равнодушен, не сдаюсь. Объясняю ему, что сбывать мне по мелочам разным людям нельзя: все же опасно наводнить рынок новыми бумажками и еще, может быть, легкомысленным людям, которые захотят быстро нажиться. Всегда, мол, ищу солидного крупного покупателя, имею дело с одним, много с двумя в городе, и тогда можно быть спокойным.
— Вот, — говорю, — работаю пятнадцать лет, никого не подводил, сам не попадался. Люди наживали, и я не в убытке, не скрываюсь, живу открыто.
Клюнул мой новый друг-подлец и пошел ближе к делу, но торгуется. Я равнодушно держусь и пошел на одну уступку: трешницы могу уступить по 40 % за рубль, а пятерки и десятки ни в коем случае, ибо они себе дороже обходятся — работа сложнее, краски дороже. Выпивали мы, бумажки на столе разбросаны, разговорцы ведем, а жулик норовит выпытать, где подделывают, не заграничный ли товар и прочее. Но я как будто тайну берегу и уклоняюсь отвечать. Собрал я бумажки, перевязал, уложил в чемодан, засунул под кровать.
— Ну как же мы обделаем дельце? — спрашивает.
Отвечаю, что должен знать сумму покупки и должен иметь срок, чтобы съездить в Харьков за «товаром». Пройдет три дня. Если сойдемся, то чтобы он приехал через три дня.
— А вы, — спрашивает, — не можете доставить мне товар в Новочеркасск?
— Не рискую сделать это. Отберем здесь, сделаем расчет. Доставлю товар на вокзал, внесу в вагон. Город Новочеркасск небольшой, движение малое, на меня обратят внимание, приехал какой-то человек с чемоданом к вам и прочее. А вы приедете в Ростов и домой возвратитесь с чемоданом — никто и внимания не обратит.
— Правда, правда, — отвечает, а сам горит, прибыль уже считает. Каторжный народ!
— Я и чемоданчик старый приготовлю, куплю подержанный. Сделаем все чисто-аккуратно. Ведь слежка может быть за мной здесь, и вы в стороне, а я в ответе. А как поезд ушел — вы вне подозрения.
— Правильно, правильно, — говорит.
Решил он на первый раз купить на 10 000 рублей, а затем надеется иметь со мной дело и в будущем.
— Главное, — говорю ему, — никто вас не обвинит. Продали вы скупщику старинных вещей, драгоценности. Получили с него следуемое деньгами вполне по виду хорошими, даже кассир банка признал деньги хорошими. В ответе буду я, Жуков, а не вы.
Уговорились, еще выпили и — до скорого свидания!
Приготовил ему бумажечки, обложив их, все как следует, уложил в мой чемодан, а другой, пустой, приготовил. Как условились, так он приехал в Ростов, а через полтора часа уходил вечерний поезд в Новочеркасск.
Вечер. Моя комната освещена не очень, но и не темно. Стал я считать на бумажке, сколько могу ему дать десяти- и пятирублевых, а трехрублевых сколько, мол, угодно. Подсчитывал, сколько мне получить. Тянул время. Торопит, гад, волнуется, все же страшно ему. Принес пустой чемодан и затем мой с заветным товаром. Тут надо действовать быстренько, ловко. Выбросил на кровать пачки и стал отбирать десятирублевые. Пачки показываю ему, а затем говорю:
— Чтобы вы не сомневались, сколько в каждой пачке денег, ежели угодно, развяжем одну, просчитаем, и вы по толщине пачки увидите, что правильно. Пятерок будет по двадцать, а трешниц в пачке тридцать три, на 99 рублей, и я вам додам по числу пачек по рублю.
Помялся, посмотрел на часы:
— Поспеем, пожалуй, — говорит, — развяжем одну.
Взял я будто первую попавшуюся пачечку пятирублевых, резанул веревочку, сорвал бандероль, отсчитали двадцать штук, вновь завязал наскоро, пригнал точно, хорошо и быстро уложил. Остальные бумажки уже не требовали такой проверки. Торопились, сосчитали, уложил ему всю порцию, додал недостающие рублики пятирублевками, запер чемодан, ключ отдал ему. Выпили посошок. Отдал он мне 10 000 рублей. Говорю ему:
— Я пойду вперед с чемоданом, а вы позади, будто и не со мной, идите себе и здесь, и на вокзале не торопясь, не показывая вида, что вы со мной. Купите себе билет второго класса, и я себе билет куплю, чтобы на случай несчастья видно было, что и я уезжал сам по себе.
Слушал он и говорит:
— Умнеющий вы человек, скажу вам, и как хорошо придумали все, ей-богу!
Ну, в дорогу. Пошел я с чемоданом вперед, он поодаль. Вышли на подъезд.
— Пойдем, говорю, до вокзала вместе, а там опять отдельненько.
Все это проделываю, чтобы он спокойно убрался и не подозревал, что обменяю чемодан с драгоценностями или сбегу. Доехали до вокзала, купили билеты. Пока шли в вагон, пробил первый звонок. Вошли во второй класс. Он сел у окна, я положил на сетку чемодан и сел наискось благодетеля. Были еще пассажиры. Я встал с места, достал папиросу, закуриваю. Второй звонок. Вошел жандарм, идет прямо ко мне:
— Здравствуй, Жуков, ехать собрался? Выходи. Где твои вещи? Чемодан твой бери.
Я молчу, а мой приятель прилип к скамье, морду скосило, не дышит, каторгу видит…
Жандарм к нему:
— Ваш чемодан?
— Н-н-н-нет!
Жандарм ко мне:
— Не валяй дурака, марш.
Взял он чемодан, пошли. Третий звонок, соскочили, поезд ушел. Жандарму «за выход» две сотенные. Взял я мой чемодан и покатил в гостиницу. Воображаю, какое счастье в первую минуту испытал спасшийся от жандарма жулик, хе-хе-хе! Подумайте, господин защитник! Какое удовольствие обработать такого мерзавца на порядочный капиталец, да-с. В гостиницу в таких случаях я не возвращаюсь, а еду домой в Харьков. Уехал в ту же ночь на случай, если покупатель сообразит или заподозрит и возвратится в Ростов узнать, в чем дело. Маклерок мой меня ожидал на вокзале. Я ему отдал чемодан, чтобы отправил в Новочеркасск для сдачи покупателю. Мне, значит, надо было ему всучить резаную бумагу, дабы в случае его жалобы я мог освободиться, потому, повторяю, как вам известно, преступления в этом нет. Не отдать купленной бумаги я считал для себя опасным на случай жалобы. Маклерок отправил чемодан через городскую станцию с доставкой адресату на дом. Сделал, значит, дельце и отдыхал. Но вышло не так. Обработанный тип, видно, с кем-то посовещался, когда получил чемодан и осмотрел фальшивки. Сам ли он понял или сведущий человечек надоумил, что его облапошили как жадного дурака и что большие деньги пропали, но он кинулся меня искать. Оказалось, что он поехал в Ростов, где обратился к жандармскому ротмистру с просьбой указать ему жандарма, который арестовал в поезде некоего Жукова, и что стало с арестованным? Ротмистр, справившись, когда это было и в каком поезде, объявил, что в этот день никто не был арестован и что фамилия Жуков не встречается в записях дежурных вахмистров. Тогда он попросил ротмистра вызвать жандармов, дежуривших в тот день, так как при нем в вагоне был арестован Жуков. Заинтересованный ротмистр навел справку и вызвал в кабинет четырех жандармов, бывших в тот день на вокзале. Ни один из них не был опознан, и все они заявили, что такого случая не было, что заявления или жалобы о задержании Жукова не было, иначе остался бы след о таком деле и распоряжение господина ротмистра о направлении дела.
Прошло месяца два с лишним, и я приехал вновь в Ростов, не знал, что «мой приятель» искал меня в Харькове и что за мной следят в Ростове. В день моего приезда ко мне явилась полиция, произвели обыск, нашли немного «моего товара», меня арестовали и в тот же день доставили к судебному следователю. Я, значит, спокоен, угощаю полицейских табачком. Принесли мне из трактира закусить. Уверен, что буду отпущен. Следователь — человек немолодой, серьезный такой. Опросил меня, кто я и прочее.
— Вот, — говорит, — такой-то обвиняет вас в том, что продал вам ценные старинные вещи: двое часов, табакерку и другие предметы на сумму более 300 рублей, а вы, получив вещи, обманно уплатили ему резаной бумагой, то есть вы обвиняетесь в мошенничестве[285]. Что вы можете объяснить?
Отвечаю, что обвинитель лжет, утверждая, что я купил у него ценные вещи стоимостью в 10 000 рублей. Он должен доказать, что у него такие вещи были, что он привез их в Ростов и передал мне. А было в действительности так: и я рассказал следователю все как было и как я взял молодца «на испуг».
Следователь долго записывал мое показание, затем спрашивает:
— Откуда взялся жандарм для ареста?
Отвечаю:
— Был переодетый человек, фамилии его не знаю, житель он харьковский, адреса его не знаю.
Конечно, я не хотел подвести жандарма.
— Значит, вы, — говорит следователь, — сознаетесь в том деянии, которое я записал с ваших слов и прочел вам?
— Сознаюсь, — отвечаю.
— Подпишите ваше показание.
Подписал. А он еще пишет. Окончил и говорит:
— Так вот, Жуков, привлекаю вас по обвинению в мошенничестве и постановил взять вас под стражу до представления залога в размере 5000 рублей.
— Как так? — спрашиваю.
— Да так, Жуков, — отвечает.
— Ошибаетесь, господин следователь, за такие дела не судят, иначе я бы их не производил.
А следователь с такой усмешечкой:
— Не я ошибаюсь, Жуков, а вы. Было это так до 28 ноября 1904 года, а потом Сенат разъяснил, что такая деятельность, как ваша, есть мошенничество, а так как совершили вы по вашему чистосердечному сознанию обман после решения Сената, значит, будете судимы[286].
Вижу — не шутит. Я ему:
— Что ж, я должен был ежедневно читать решения Сената или как?
— Выходит, что должны знать, ибо решение Сената есть закон. Маху дали, Жуков, отпускаю вас, потому что сознались и потому что вы разделывали ваши делишки в расчете на ненаказуемость, но без залога отпустить не могу.
Стал я просить уменьшить залог.
— Ну хорошо, вносите 3000 рублей, а до вноса должны будете посидеть.
Предъявил он мне чемодан, и в нем только на 10 000 рублей пачек бумаги. Сообразил, гад, не показывать всю полученную бумагу. Хитер! Посидел я четыре дня, пока привезла моя подруга жизни 3000 рублей.
Так-то обернулось дело, а теперь получил обвинительный акт и прошу вас, облегчите мое положение. Верьте, Богом клянусь, никогда не обидел честного человека и не пошел бы на обман этих сволочей, ежели бы закон запрещал. Судим я до сего не был и впредь эти делишки оставлю.
Защиту я принял. Присяжные заседатели много смеялись, когда Жуков рассказывал свои проделки. Соблазнился, по его словам, выгодной покупочкой нахичеванец один:
— Купил немного, на 2500 рублей. Решили, что я доставлю ему чемодан домой. Поехали по трамваю, будто незнакомые. Я с чемоданом, армянин в приятном ожидании большого и верного заработка, а в прицепном вагоне околоточный надзиратель, мой друг. Да-с! Доехали до границы Ростова и Нахичевани. Армянин вышел из вагона, я за ним, а околоточный поодаль. Темновато, освещение слабое. Пошли. Я нагнал покупателя и говорю ему:
— Берите чемодан и ступайте себе потихоньку домой. Зачем и мне зря ноги бить?
— Хорошо, — говорит, — пройдемте еще немного. Направо церковь, а налево большая пустошь, ведущая в степь.
Взял он чемодан, двигается потихоньку. Нагоняет околоточный и кричит:
— Стой! — и засвистал.
Армянин оглянулся, увидел белые пуговицы, швырнул чемодан да проявил такую рысь, что я не думал, чтобы человек мог так бежать. Околоточный свистит, армянин скрылся в темноте, я подобрал чемодан, посмеялись с околоточным здорово!
Таких и других дел было много.
— Только теперь, господа судьи и господа присяжные, — закончил Жуков, — всему этому конец. Верьте, клянусь Богом, раз Сенат признал так, то я больше никогда на такое дело не пойду.
Нетрудно мне было путем допроса торгового казака Ж. установить, что Жуков у него не купил старинных вещей. Прижатый допросом, потерпевший путал показания, сбивчиво пытался уличить Жукова в присвоении ценных вещей, за которые всучил ему резаную бумагу. Присяжные оправдали Жукова.
Пришлось мне еще раз встретиться с Жуковым спустя несколько лет. Раздобрел, стал внешне солиден. Встретились в Пятигорске, куда он приезжал лечиться от ревматизма.
— Живу, слава создателю, хорошо. Скупаю старинные ценности, побывал и за границей, а прежние художества забыл. Спасибо вам за помощь, вспоминаю вашу речь. Дай Бог вам здоровья!
Евтихиев (кличка Причетник), Когбетлянц (кличка Фотограф) и бывший чиновник особых поручений при тамбовском губернаторе Доливо-Добровольский были преданы суду по обвинению в шулерстве. Дело слушалось в Екатеринодаре. Славный был город — оживленный, весь в садах, хорошо распланирован, мягкий климат, население зажиточное. Столица Кубани — Екатеринодар — вела обширную торговлю. В Екатеринодаре и в округе были большие маслобойни, заводы растительного масла. В округе нашли месторождения нефти, были большие земледельческие хозяйства, и город развивался.
Адвокатура была там молодая. Дел было много, почти все адвокаты жили обеспеченно, а некоторые были богаты.
Из Ростова в Екатеринодар ездили с большими удобствами. Шли отличные поезда. Уезжали из Ростова в 11 вечера и в 9 утра приезжали в Екатеринодар. Гостиницы на редкость в провинции прекрасные, парные извозчики, фаэтоны, и главные улицы хорошо замощены.
Мне часто приходилось бывать в Екатеринодаре. Меня приглашали туда на защиты по делам уголовным, а в производстве гражданского отдела суда у меня всегда имелись дела. Я охотно ездил в Екатеринодар. Много приятелей, компания веселая, часто устраивали обеды по случаю моего приезда… Жили там весело и приятно.
С письмом от присяжных поверенных Арондера и Сатуньяна ко мне явился Евтихиев.
— Пожалуйте, — пишут приятели, — на защиту, условия такие-то. Нас три защитника, а вы четвертый — качать по всему делу. Привезите аппетит — посидим два дня, проведем вечерок. Рады видеть вас и обнимаем. Защитники Арондер, Никифораки и Сатуньян.
По обвинительному акту подсудимые вместе приехали в большую станицу Лабинскую[287], пришли в местный клуб, где приняли участие в игре. Доливо играл в коммерческую игру[288]. Причетник и Фотограф играли в железку[289], делая вид, что незнакомы друг с другом. Доливо, окончив партию, подсаживался сзади играющих и, по словам свидетелей, делал знаки Евтихиеву и Когбетлянцу. Эти знаки, видимо, были условлены так: он гладил свою бровь, иногда чесал нос, крутил усы и другое, ставя, должно быть, этим в известность, какие карты у игроков, сзади которых он сидел и заглядывал в карты. Первые два вечера лабинцы сильно проигрались, и тогда закралось сомнение по поводу приезжих. Решили следить за игрой, для чего пригласили наблюдателей, членов клуба, не игравших. В игре обычно принимало участие и местное начальство, включая атамана отдела[290]. На третий вечер игравшие будто уличили Евтихиева (Причетника) «в накладке», когда он метал банк[291]. Поднялся скандал, во время которого Евтихиев, Когбетлянц и Доливо скрылись из клуба, поспешно расплатились в гостинице и поехали на вокзал. Поезда не было. Из клуба дали знать жандарму, который задержал игроков. При обыске в чемодане Евтихиева нашли карты. Часть вещей Доливо оказалась в чемодане Когбетлянца.
Допрошенные свидетели, большинство которых играли с привлеченными все три вечера, подтвердили, что игра велась Евтихиевым нечестно, что, будучи банкометом, он делал «накладки», «передержки»[292] и другие фокусы, а может быть, «подсыпал свои карты», что Доливо знаками указывал Евтихиеву, покупать или не покупать и какая карта у понтера. Когбетлянц «горячил игру» и тоже, видимо, помогал мошенничать[293]. Подсудимые показали. Евтихиев признал себя игроком, но честным, все показания свидетелей — ложные. Они проигрались и вместе с начальством напали на него, отобрали деньги, которые поделили между собой. Боясь насилия, он бежал из клуба и хотел уехать, но был задержан. С Когбетлянцем и Доливо познакомился в гостинице. Доливо вовсе не играл, а Когбетлянц вел маленькую игру. Приехал он, Евтихиев, в Лабинскую, где думал взять место учителя в духовном училище. Он причетник, почему его так называют. Играл в Лабинской неоднократно, был знаком со многими игроками. Забрали у него со стола 2350 рублей. Когбетлянц показал, что приехал в Лабинскую, где продавалась фотография, которую он хотел купить. Познакомился с Евтихиевым и Доливо в гостинице, пошли в клуб. Поиграть он любил, ведет небольшую игру. Никакого соглашения у него не было с Евтихиевым. Неожиданно игроки на него напали, кто-то его сильно ударил по голове, у него отняли 275 рублей, из коих только 75 рублей были выиграны, а остальные его собственные. Бежать надо было, потому что станичники могли его убить. Доливо показал:
— Я камер-юнкер, бывший чиновник особых поручений при губернаторе, приехал в Лабинскую по нефтяным делам. Говорили, что в округе открыта нефть, и я хотел сделать заявки. В гостинице познакомился с Евтихиевым и Когбетлянцем, пошли вместе в клуб. Играл только в коммерческие игры, смотрел, когда играли в железку, знаков не подавал. У меня взяли из кармана 120 рублей, мои собственные. Бежал от скандала. Часть моих вещей в суматохе попала в чемодан Когбетлянца.
Защиту я принял и накануне слушания дела приехал в Екатеринодар. Мои товарищи по защите — все игроки, хорошо знали Причетника как игрока, но не думали, чтобы он мошенничал. Несомненно, что Когбетлянец и Доливо разъезжают с ним и, когда нужно, «делают игру», «подогревают настроение» и только.
Утром пришли мы в суд. В большом коридоре, прилегающем к залу заседания, мы уселись и продолжали беседу о деле. Издали показалась нескладная фигура, нерешительно двигавшаяся, по-видимому, в незнакомом здании.
— Господа, — весело сказал Сутаньян, — а ведь Сероп вызван экспертом по делу! Он идет. Поддержите, разделаем его.
На мой вопрос «Кто эксперт?» мне пояснили:
— Наш приятель Сероп Хасабов, местный торговец, клубмен, завзятый игрок, уморительный субъект!
Подошел молодой армянин, широко заулыбался, увидев приятелей.
— А, и вы тут! Штука, может, пока перекинемся «любит — не любит»? — сильно акцентируя, сказал подошедший.
Сатуньян к нему:
— Ты шутишь, веселенький, а мы за тебя беспокоимся, Сероп, и очень!
Лицо Серопа удивленно вытянулось:
— А что такое будет?
— Ну как же? Суд признал тебя экспертом по шулерской игре. Знаешь, что такое «эксперт»? Скажем, испортилась машина — зовут механика, чтобы узнать причину. Провалился дом — зовут инженера. А тут шулерство, и зовут тебя. Да ведь это же подрыв твоей репутации! Ты большой торговец, первый магазин обуви, Москва тебя знает, кредиты везде имеешь, и вдруг — узнают все, что ты специалист по шулерству. Да ты прочел повестку?
Арондер и Никифораки сочувственно-грустно смотрели на Серопа и качали головами. Сероп растерялся и залопотал:
— Как это так? Кто это? Я ж не понымаю, это мне пакость кто сделал? Получил повестку — зовут в суд экспертом, какие-то цифры-мифры пропысаны, думал, что-нибудь там по торговле. Эксперт! Вот тебе и на!
— Что ж ты, Баран Иванович, — сказал Арондер, — не спросил? Две недели носишь повестку. Положим, и мы виноваты, мы же прочли, что ты вызываешься, а не обратили внимания.
— Видишь, — сказал Сероп, — тоже сволочи, а еще друзья! Что ж теперь делать? Я уйду и больше нычего.
— Нет, брат, уходить нельзя. Из-за тебя дело отложат и на тебя все убытки наложат, а может, и с околоточным тебя в суд доставят. Не годится бежать.
Совершенно растерявшийся Хасабов с азартом:
— Кто же меня угостил, а?
— Что теперь гадать? Узнаешь после. А ты должен так поступить, — пояснил Никифораки. — Выйдет суд, ты сейчас же подойди и заяви, что тебя позвали по ошибке, что ты знаешь, как играют честно, и совершенно не знаешь, как играют нечестно, почему просишь освободить тебя, ибо ни на один вопрос ответить не сможешь. Суд тебя освободит. Понял?
Сатуньян:
— Как же ты в суд пришел в таком веселеньком костюмчике? Ты что ж, никогда в суде не был? Ты видишь, как мы одеты? Суд тебе не клуб и не лавка, первый раз, что ли, сюда пришел?
Растерянный и совершенно сбитый с толку Сероп Хасабов рассердился:
— Да ну вас к черту! Что я тэбэ, на бал пришел? Ну, был в суде, вот так, как завсэгда.
— Так ты же был в гражданском отделении, вероятно, а этот суд — уголовный, торжественный. Позвони по телефону, чтобы тебе прислали черную пару. В нашей комнате переоденешься. Ты же видный купец и должен знать, как себя надо держать. Пойдем к телефону.
Поплелся Хасабов с Сатуньяном. Мы похохотали. Мои приятели предвкушали предстоящее собеседование Хасабова с судом. По их словам, состав суда и товарищ прокурора — заядлые клубмены, частые партнеры Хасабова и добрые знакомые. Сероп Хасабов — парень веселый, любит адвокатов и судейских, часто покучивают вместе и дурят с ним. Побеседовали по делу, которое все считали пустяковым. По поводу распределения защиты решили поговорить после судебного следствия. Появился переодевшийся Хасабов. Вскоре позвали нас в зал.
На скамье подсудимых сидели трое. Евтихиев — небольшого роста, бесцветное лицо, худощавый, держится заискивающе, говорит тихо. В жизни именуют такой тип исусиком. Когбетлянц — яркий армянин. Большая голова покрыта стогом волос, на правой щеке от глаза большой шрам, непокорные усы торчат в стороны, заплывшие черные глазки-изюминки беспокойно бегают. Совершенный Расплюев[294], мог бы играть без грима. Доливо — представительный мужчина, держится с достоинством, усы с подусками, хорошо причесан, лицо помятое, но сохранило признаки былой красоты, легкая проседь в волосах, костюм не первой свежести, но хорошо сидит. Напомнил он мне артиста Киселевского в роли Кречинского. По виду барин, бывший кавалерист. Кроме меня, защитники уже были знакомы с подсудимыми. Волновался, не сидел спокойно Когбетлянц, часто о чем-то спрашивал своего защитника. Я решил во время перерыва, когда немного выяснится ход дела, познакомиться с подсудимыми. С Евтихиевым я говорил по делу в Ростове.
Вошел суд. Находившийся в зале Хасабов, видимо, удивился внешнему торжественному виду знакомых, судей и товарища прокурора, которых он привык видеть в клубе запросто. По знаку Арондера Хасабов подошел к судейскому столу и объявил, что имеет заявление.
— Потрудитесь сесть, — сказал председательствующий, — в свое время скажете, что вам угодно.
Но Хасабов проявил настойчивость, почему председатель вновь велел ему сесть. Подошел судебный пристав к Хасабову и разъяснил ему, когда он сможет сделать заявление. Хасабов, проходя мимо защитников, сжал руку в кулак и что-то шепнул ругательное.
Опросили подсудимых и свидетелей, вызвали эксперта:
— Вы желали сделать заявление.
— Какой я эксперт? — сказал Хасабов. — Никакой не эксперт. Я не знаю шулерской игры и ни на какой вопрос не могу ничего сказать. Я знаю толко честно играть, иногда с друзьями, почему мне нужно уходить.
— Постойте, — объяснил ему председатель, — видно, вы не так поняли приглашение в суд. Вы указаны суду как один из старшин клуба, и вы приглашены только для того, чтобы разъяснить суду, господам присяжным заседателям, господину прокурору и защитникам, как играют именно честно, какие правила игры и некоторые клубные правила, дабы все мы узнали и поняли, что произошло в лабинском клубе. Если выяснится, что подсудимые играли нечестно, то вы на это укажете, а уж господа присяжные и суд сами выведут заключение из показаний свидетелей и подсудимых и объяснения сторон, был ли обман во время игры. Для нас всех важно ваше разъяснение, ибо большинство, вероятно, не знает, в чем заключается игра. Суд просит вас дать разъяснение и не имеет основания освободить вас по той причине, которую вы указали.
Тогда Хасабов не без юмора в голосе сказал:
— Ну, если судьи и прокурор и защитники не знают, как играют в девяточку[295], то я согласен рассказать, как старшина клуба.
Присяжные заседатели, в большинстве казаки, воззрились на необычных подсудимых. Удивил их, по-видимому, барин Доливо.
Опросили подсудимых. Евтихиев и Когбетлянц дали все требуемые сведения о личности и не признали себя виновными. Доливо уклончиво отвечал на вопросы.
Председатель:
— Вы заявляете, что пожалованы званием камер-юнкера. У вас имеются на это документы?
— Они у меня погибли во время пожара лет десять тому назад.
— В вашем паспорте указано, что вы дворянин, и, хотя он выдан более десяти лет тому назад, не сказано, что вы камер-юнкер.
— Не знаю, почему не было указано. Вероятно, я об этом не просил.
— Вы говорите, что состояли несколько лет тому назад чиновником особых поручений при губернаторе. У вас имеются какие-либо документы, подтверждающие это?
— Не имею, потерял, должно быть. Это не имело для меня значения.
Ввели свидетелей, цвет лабинского общества. По наружному виду и одеянию похожи на мелких торговых казаков или служащих в станичных учреждениях. Местный атаман отдела и заседатель в мундирах, а почтово-телеграфный чиновник в куртке (форма). Вся эта компания — члены местного клуба и сильно поигрывают. Первым давал показание атаман, и мы его взяли на допрос «с пристрастием». «Играющее начальство» ощетинилось на адвокатов и на вопрос, как объяснить, что он, начальник, зная, что азартные игры запрещены, не только не прекращает игру, но сам в ней участвует, ответило:
— А это уж мое дело и вас не касается.
Председатель внушительно остановил гордого помпадурчика и разъяснил ему, что так отвечать не полагается, но что свидетель вправе сказать, что на данный вопрос он не желает или не может ответить, если вопрос ведет к обвинению свидетеля в чем-либо. Защита просила занести в протокол, что атаман отдела принимал участие в азартной карточной игре в клубе. В дальнейшем он показал, что в клубе он слышал о том, что подсудимые — шулеры, почему решил назначить слежку, и наблюдавшие шепнули ему, что Евтихиев сделал «накладку». Тут он забрал у шулеров деньги, и каждый из играющих получил обратно свои деньги, накануне и в этот день проигранные.
— А вы себе сколько взяли?
— Не желаю отвечать.
Тут уж вступил вновь председатель и добился ответа. Атаман взял 435 рублей.
— Каким способом вы убедились, кто сколько проиграл и сколько кому следует?
— Мы верим друг другу, и у нас обмана не могло быть. Лишнего не брали.
— Вы делили деньги?
— Я и свидетель Воловик.
— Деньги вы отобрали насильно?
— Поднялась суматоха, кто-то ударил Евтихиева, притушил кто-то люстру, и света стало мало от боковых ламп. Ну, я собрал деньги со стола.
— А кто заставил подсудимых выложить деньги из карманов?
— Точно не знаю. Был крик, требовали выложить деньги, они выложили, должно быть, испугались, а потом бежали, и их задержали на вокзале.
Бывшие на столе карты он собрал, запечатали их в отдельный пакет и передали следователю.
Подсудимые дали объяснения, которые сводились к тому, что они играли каждый за себя, соглашения между ними не было, играли честно, а клубная компания ограбила их. Доливо солидно заявил:
— Слушаю и недоумеваю: твердят «играли нечестно», а в чем это выражалось — никто ни слова и доказать не могут. И свидетели подтверждают, что я не играл, а будто делал знаки.
Председатель:
— Господин эксперт, не имеете ли вопросов? Вы имеете право по закону наравне с судом и сторонами путем вопросов выяснять все то, что относится к данному делу и что вы находите нужным узнать в интересах дела.
Хасабов:
— Имею вопрос господину атаману отдела. Скажите, пожалуйста, мне, как вы говорите, что банкомет сделал накладку, что это такое за накладка и как ее делал банкомет?
Атаман:
— Как сделал, точно не знаю, не заметил, но думаю, что у банкомета в рукаве, что ли, лежали свои карты и он их незаметно выбрасывал, а может, иначе, не знаю.
Хасабов:
— Так что вы сами этого не видели, а кто-то вам сказал?
— Да.
Хасабов, обращаясь к свидетелю:
— Благодару вам!
Из показаний ряда свидетелей мы узнали, что Лабинская станица по количеству населения, по объему по торговым оборотам значительно больше губернских городов, как Калуга, Тамбов, Рязань и другие. В этом полугороде полное отсутствие каких-либо разумных развлечений, нет общественной жизни. Низы пьянствуют во время многочисленных праздников и по каждому поводу, а те, кто побогаче, пьянствуют в клубе и играют в карты запоем. Имеется отдельный зал специально для карточной азартной игры, именуемый «шибка», и там «режутся» зачастую до утра. Игра относительно большая. На вопрос одному свидетелю, сколько, например, ему приходилось ставить на карту, он ответил:
— Случалось и по 500 рублей.
Тогда один присяжный заседатель — грозный по виду казак в черкеске со всеми атрибутами — строго спросил:
— А ты своей жене говорил, что так мотаешь деньги?
Председатель объяснил присяжному заседателю, что он вправе предлагать вопросы, но в вежливой форме.
По словам свидетелей, во всех станицах (больших), где существуют клубы, играют. Грустная действительность! По поводу «нечестной игры» свидетели не дали каких-либо определенных показаний. Наш эксперт вошел во вкус исследователя и задавал толковые вопросы по поводу предполагаемых нечестных приемов обвиняемых, но ответы были крайне необстоятельные, и решительно нельзя было понять, в чем уличили компанию. Но зато совершенно бесспорно установили, что отобрали все деньги со стола «компании», заставили «выложить деньги из карманов» и раздали проигравшим согласно их заявлению. Каждое «Благодару вам» эксперта защита встречала широкими улыбками. Наконец, распечатали карты, сохранно собранные после игорного дебоша атаманом, и сторонам предложили осмотреть их. Посмотрели. Эксперт деловито подошел к столу, сложил карты по талиям, сосчитал четыре колоды и осмотрел все карты с обеих сторон и просил атамана сказать, точно ли он собрал все карты, не успел ли банкомет или другой кто-нибудь забрать часть карт. Атаман категорически заявил, что шулеров отперли от стола и они не могли тронуть карты. Не упали карты под стол, он осмотрел. Хасабов:
— Благодару вам.
Затем наш эксперт стал задавать свидетелям вопросы о знаках, будто подаваемых Доливо: где он сидел, когда он трогал свой нос или ус и когда почесывался? Но и на эти вопросы вяло отвечали. Одни ничего не замечали, другие говорили:
— Как будто давал знаки, но не заметили, в какой момент игры.
В перерыве Хасабов уже глумился над защитниками:
— Суд обманываете, будто играть не знаете, а судьи морочат присяжных, будто тоже не знают девяточки. Вот выведу вас на чистая вода, запоете тогда. Черти, напугали меня, что мне конфуз будет.
Арондер:
— Благодару вам!
Открыли заседание. Председатель:
— Господин эксперт, ваше заключение.
Хасабов тоном лектора:
— Когда в карты играют знакомые личности, то карты могут быть распечатаны раньше, как уже игранные. Когда же играют личности незнакомые, то приносят запечатанные карты с печатью клуба и на глазах у всех распечатывают. Здэс так и сдэлалы. Харашо! Значит, карты в порядке, а сейчас я разложил карты и никакой лишней или меченный нет. Значыт, правыльно. Харашо!
Увлекшись научным объяснением, эксперт доказал, что лишних карт не было, свидетели «чепуха говорят» — «накладка», а какой накладка, не знают.
— Можно передернуть, — пояснил он, — если знаешь крап[296].
И пошел объяснять, какие «фокус-покус» можно делать во время игры, но свидетели не видели, не заметили — значит, этого не было. Затем по поводу подглядывания Доливо в карты и сигнализации эксперт сказал:
— Нычево ны мог видеть, чепуха, потому каждый игрок держит карты совсем близко около грудях и медленно раздвигает их, почему кто сидит сзади, нычево не видно.
Председатель:
— Ну а если игрок раздвинет карты широко и поднимет их выше к глазам, то тогда сидящему сзади карты видны?
Хасабов:
— Ну какой же дурак так держит карты?
Товарищ прокурора:
— Свидетель Бабакин показал, что Доливо обязательно сигнализировал, потому что банкомет имел в ту игру шестерку, прикупил и получил девятку. Скажите, к шестерке покупают? Вот вы, например, покупаете?
Хасабов, хитро прищурив глаз:
— Вы непременно хотите знать, как я тяну! Не могу вам сказать, мой секрет узнаете.
Понимающие вопрос и ответ и знающие отношения с Хасабовым улыбаются весело.
Защитник Арондер (заядлый игрок):
— Господин эксперт, объясните, если возможно, в чем может быть секрет игры и можно ли наверняка выиграть?
Хасабов с большим юмором в тоне голоса:
— Как вы, вижу, совсем никогда не играли в девяточку или в железку, а может, даже не видали, как играют, то вам трудно понять всю эту «махынацью». Но скажу вам, в такой компании, как в Лабинске играли, мое такое мнение, что играли честно, и ежели, скажем, подсудимые даже приехали вместе, знакомые и играют «из одного кармана», то не для мошенства, а чтоб «держать игру», то есть, если нужно, увеличивать ставку, если идет банк и другие мелочь, и защищать, ежели будет придирка. Это бывает часто в таких местах. Так, по моей совести должен сказать, что свидетели не имеют доказательство, а так, «шалтай-балтай».
Заключение Хасабова окончательно решило судьбу дела. Наши речи и речи обвинителя совершенно расшатали обвинение. Защищали весело, с подъемом. Влетело атаману и остальным за самовольно отобранные деньги. Совещались присяжные несколько минут и вынесли всем подсудимым оправдание.
Весело мы поужинали. В честь Хасабова произносились уморительные по содержанию речи. Защита решила взыскать деньги, насильно взятые игроками со стола и из карманов подсудимых. В протокол суда была точно занесена полученная каждым сумма. Прошло несколько месяцев. Я узнал, что мировой судья удовлетворил первый иск о возврате отобранных денег и что остальные лица добровольно возвратили Евтихиеву и другим взятые деньги. Хасабова с тех пор именуют Экспертом.
Коммерческие суды существовали, насколько мне известно, в пяти городах: в Петербурге, Москве, Одессе, Керчи и Таганроге[297]. Учреждения ветхозаветные, сохранившие остатки наследства дореформенного суда[298] и воспринявшие кое-что от судебных уставов[299]. Председатель и один член суда избирались купечеством. По искам до 1500 рублей решения были окончательные, а для дел свыше апелляционной инстанцией был четвертый департамент Сената. Возможно было еще жаловаться на «неправосудие», но надежды на такого рода жалобы почти не было. Сторона, проигравшая дело, подвергалась штрафу, который шел в пользу суда и распределялся между председателем и членами, участвовавшими в решении дела. Львиную долю штрафа получал председатель, затем постоянный член суда и кой-что перепадало члену суда — купцу и секретарю. Жалованье служащие суда получали мизерное: регистратор — 13 рублей 50 копеек, экзекутор — 10 рублей 50 копеек, писец — 8 рублей 40 копеек и т. д. Но все жили, не нуждаясь, служили десятки лет, кормились «около дел». Большинство чиновников — местные обыватели, имели собственные домишки на окраинах города и кой-какое хозяйство.
Подсудность дел коммерческому суду была большая: все дела между купцами, все дела, вытекающие из торговли и имеющие «характер торговых сделок», вексельные дела, по выпискам из книг, дела о несостоятельности по торговле и дела, связанные с мореплаванием. Таганрогский окружной суд поэтому имел весьма ограниченную подсудность, так как население почти сплошь занималось торговлей. При коммерческом суде имелся особый институт адвокатов — присяжные стряпчие, и чтобы иметь право ведения дел, присяжные поверенные должны были получить звание присяжного стряпчего.
Рассмотрение дел было публичное, но стороны обязывались «подавать сказку» — письменное изложение всего сказанного в заседании суда. Суд руководился Уставом торговым, прихватывал X том, ссылался «на обычай», и в общем была каша «с усмотрением»[300]. Одному купцу по выписке из книг присуждали, а другому при таких же условиях отказывали в иске. Были присяжные стряпчие не юристы, перешедшие из дореформенного суда и бывшие чиновники других ведомств. Среди них были знатоки права, но были и другие «знатоки» — кляузы, волокиты, искусственных конкурсов и прочего. «Хороший конкурс» подкармливал канцелярию суда и секретаря-ловкача годами, ибо дела затягивались. В коммерческом суде можно было самое сложное дело провести с большой быстротой, а при желании обыденное дело затянуть на годы, чем безнаказанно пользовались некоторые стряпчие.
Неизменно избираемым председателем Таганрогского коммерческого суда был Орем Фердинанд Карлович, умный, незлой человек, отлично знал свой суд и всю его подоплеку, и сведущий судья. Он проявлял поразительное умение свести самое сложное дело к простому, жизненному решению, не прибегая к казуистике, без сложных юридических обоснований. Придраться не к чему, и коротенькие его решения редко отменялись. С закрытием коммерческого суда Орем не захотел оставить свой родной город, где у него был дом, родня, и удовлетворился должностью члена окружного суда, куда были переданы все дела коммерческого суда. И в окружном суде он не изменил своего способа решения дел, и эта его система часто ставила палату в тупик.
Членом коммерческого суда, также несменяемым, был Салатич, недалекий, тупой человек, шедший в поводу у Орема.
Орем знал меня, когда я был в гимназии, знал меня студентом, и в день подачи прошения о зачислении я стал присяжным стряпчим. Все в этом суде делалось, когда желали, немедленно. Я только начинал практику и шел ощупью, особенно в коммерческом суде, в котором вполне была применима поговорка «Закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло».
Вскоре после зачисления в стряпчие ко мне обратился местный купец, чтобы составить жалобу на решение коммерческого суда. Времени было мало, срок истекал в субботний день, и я только в пятницу изготовил жалобу. Думал послать жалобу по почте (поезд шел тогда полтора часа), но знакомый присяжный поверенный посоветовал поехать в Таганрог и подать лично, ибо, как он сказал, «у них не узнаешь, можете пропустить срок, лучше поезжайте». Поехал в субботу и в половине десятого утра уже стучался в суд. Именно стучался, ибо парадное было заперто, звонка не было, и я не знал, как быть. Улица тихая. В Таганроге все улицы были безлюдны утром, но, на мое счастье, водовоз въезжал во двор суда и сказал:
— А вы, барин, ежели нужно, идите через двор.
Двинулся через двор, прошел робко черным ходом и в коридоре встретил весьма неприглядную фигуру: облезлый старичок в ватной кофте, на ногах валенки, шея повязана большим цветным платком, очки сдвинуты на лоб. В коридоре было мало света, почему трудно было рассмотреть маленькое лицо с козлиной седой бородкой.
Подошел он ко мне и спросил:
— Что вам угодно?
— Я пришел в суд, чтобы подать жалобу.
— Так-так, но суд по субботам закрыт, по старому положению — «банный день», так и называется. По субботам все в баню ходят, омыть грешное тело, хе-хе-хе, — похихикал старичок.
Видя, что я растерялся, так как не знал, что ответить, старичок любезным тоном сказал:
— Я — регистратор суда и дежурный сегодня. Пойдемте в зал. Вот, видите, поясню, как надо поступить с жалобой. По закону вы, если день неприсутственный, можете положить жалобу под Зерцало[301], и срок подачи соблюден. Все бумаги, какие получу сегодня и завтра по почте или на руки от подателей, положу под Зерцало. В понедельник секретарь примет и пометит, а я внесу в регистратуру с указанием, что она, бумага, была внесена в суд такого-то числа. Вы не беспокойтесь! Мы еще не знакомы, но знаю вас, был, когда вы присягали, и ваше прошение с приложением отметил. Можете у меня получить удостоверение, что вы есть присяжный стряпчий.
Не без волнения потерять срок или самую жалобу я положил ее под Зерцало, где лежали какие-то пакеты на имя суда.
— Ну вот, — сказал чиновник, — сделали дело, и все в порядке.
— Должен я что-нибудь уплатить? — спросил я.
— В казначейство вы внесли что нужно, а если не полностью, то получите уведомление о доплате, а мне сколько пожалуете — спасибо скажу и наперед, когда что нужно будет, послужу.
Впервые мне пришлось видеть такого типа чиновника. Практиковал я всего несколько месяцев, в коммерческом суде был по делу впервые. Не знал, сколько ему дать, и всучил 5 рублей. Ясно было по его лицу, что я переборщил, ибо за такую услугу рублишко надо было дать. Пожал он мне руку, пригласил посидеть погреться, но мне хотелось зайти в окружной суд и там спросить у кого-либо из адвокатов, не дал ли я маху с Зерцалом. Откланялся.
— Да вы пожалуйте на парадное, я вас выпущу, — предложил мой новый приятель, чем я воспользовался.
В окружном суде у меня был приятель, секретарь Т. И. Тихонов, которому я рассказал, как подал жалобу. Хохотал он и приговаривал:
— Ну и заведение!
Пошли мы в комнату адвокатов, где от одного из них получили подтверждение в правильности содеянного и что регистратор Липявкин «умственный старик» — дока, служил в гражданской палате[302].
***
Среди присяжных стряпчих находился Алексей Яковлевич Дьяченко. Жил он в Ростове, был стряпчим в покойном уездном суде[303], считался знатоком кляузы, и купечество его боялось. Громадного роста, жирный, с редкой растительностью на лице, жирные, вывернутые наружу губы, большая голова, покрытая низко стриженной щетиной, заплывшие жиром глаза, белесоватые зрачки глаз, на большом пальце толстое кольцо, движения медленные, голос с хрипотой, говорит будто нехотя, как бы весьма равнодушен ко всему его окружающему. О нем ходило много рассказов, и неизвестно было, где действительность, а где легенды о судебных его проделках. Мне указали некоего Аванесова, которого будто суд признал по домогательству Дьяченко незаконным сыном и лишил наследства, хотя он был законным сыном (конечно, дело в дореформенном суде). Дьяченко знал историю каждого ценного владения в городе, а так как акты на владение в старину бывали весьма часто не в порядке, то Дьяченко создавал иски на этой почве, которые кормили его с избытком. Затянуть дело на год, создать несостоятельность и лишить несостоятельного наличного состояния, а кредиторов получения удовлетворения даже в ничтожной сумме считалось для Дьяченко обыденным исходом дела. К его услугам имелись свидетели, отыскивались сомнительные документы, нужные по ходу дела, и все это сходило ему с рук. Дела его были хороши, жил в собственном доме, посещал клуб, где играл с местными богачами в преферанс, вкусно ел, умеренно пил и, в общем, жил припеваючи.
Мой патрон, присяжный поверенный Самуильсон, рассказал мне выходку Дьяченко по делу с ним, Самуильсоном. По иску о нарушенном владении Самуильсон был истцом, а Дьяченко поверенным ответчика. Дело слушалось в Азове (городишко под Ростовом). Летом сообщение пароходом, зимой лошадьми. Был жаркий день, конец июня. Пароход пришел в Азов к десяти утра, а уходил в Ростов в час дня. Судья разбирал дела. Томительно было ожидание в душной камере. Самуильсон не был знаком с судьей. Во время перерыва Самуильсон предложил Дьяченко пойти вместе просить судью заслушать дело вне очереди. На это Дьяченко ответил:
— А ну его, человек он паскудный и глупый, все равно делать нечего, к пароходу не опоздаем.
В половине двенадцатого судья вызвал по делу Самуильсона. Подошли. Дьяченко судье:
— Разрешите посмотреть доверенность поверенного истца.
— Пожалуйста.
Дьяченко посмотрел доверенность и заявил судье:
— Странно, очень странно. Доверенность выдана присяжному поверенному Самуильсону, которого немного знаю по наружному виду. Я не уверен, что данное лицо именно господин Самуильсон, почему прошу вас, господин судья, обязать его представить какое-либо доказательство в тождестве, паспорт или другой соответствующий документ. Я же со своей стороны представлю паспорт в удостоверение личности.
Было это в начале [18]70-х годов. У судей было мало опыта, а выборный судья посада Азова, как оказалось, был недалекий человечек. Воззрился судья на Самуильсона:
— Ну, что вы скажете?
Возмущенный Самульсон, не имея при себе паспорта, сделал возражение о неосновательности такого рода придуманного заявления и прочее. Но судья предложил ему удостоверить личность хотя бы подтверждением кого-либо из заслуживающих доверия местных жителей и что до окончания заседания он будет ожидать. Самуильсон ушел из камеры искать знакомого. По его словам, на улице было жарко, ни души не встретил, пошел искать местное управление в надежде найти там кого-либо его знающего. Шел на авось вглубь посада. Набрел на площадь, кой-какие лавки были открыты, знакомых физиономий не встретил. Узнал, где управление, в котором застал секретаря, ибо после двенадцати расходятся члены присутствия. Секретарь на предложенный вопрос — знает ли он присяжного поверенного Самуильсона? — ответил, что слыхал, но лично не знаком. Самуильсон отрекомендовался, пояснил причину прихода и просил секретаря потрудиться пойти с ним в суд удостоверить его личность. Но секретарь вежливенько пояснил, что не может этого сделать, ибо в лицо Самуильсона не знает. Было полпервого, и Самуильсон, боясь потерять возможность выбраться из посада, в камеру не пошел и озлобленный уехал. По ходатайству Дьяченко дело было прекращено за неявкой истца. Возобновить это дело в мировых учреждениях нельзя было за истечением срока. Самуильсон жаловался, началась волокита, которая нужна была Дьяченко.
Все эти рассказы почему-то сильно меня озлобили против Дьяченко. Старые адвокаты (их было немного, человек шесть) посмеивались, слушая мои протесты против выходок Дьяченко и мое мнение о необходимости бороться «с этим злом, позорящим суд».
Вскоре я получил дело, в котором противником моим оказался Дьяченко. Обычно адвокаты выезжали в Таганрог рано утром, садились в один вагон и во время полуторачасового переезда коротали время разговорами. Я не заметил, что сзади нас (вагон без купе) сидел Дьяченко. Дело, по которому я ехал, было измышлением Дьяченко, волновало моего клиента, и волнение передалось мне. В разговоре я, между прочим, коснулся данного дела и руганул Дьяченко, оседлав моего любимого конька о борьбе «с кляузой». Все же я растерялся, когда вдруг к нам подошел Дьяченко. Своим спокойным голосом и с обычным равнодушием он обратился ко мне:
— Не имею удовольствия быть с вами знакомым. Слушал, как вы меня разделали за предъявленный мной иск, по которому выступаете поверенным ответчика. Позвольте спросить вас, сколько вы получили гонорара за это дело?
— Это не имеет отношения к моему отзыву о характере иска, — ответил я.
Дьяченко тем же тоном:
— Чтобы ответить вам на ваши нападки, мне это нужно знать. Ну, рублей 100 получили, конечно, да?
— Что ж дальше? — небрежно кинул я.
— Так, значит, получили сотняжку. Вот я вас спрашиваю, где же логика? Человек вы молодой, начинающий практику, в деньгах нуждаетесь, судя по квартире, в которой устроились, и вместо того, чтобы подойти ко мне и поблагодарить — спасибо, мол, Алексей Яковлевич, за то, что подмечаете и жульнические иски предъявляете, за ведение которых против вас я заработал 100 рублей, которые мне очень нужны. Вы же меня изругали за помощь, которую оказываю вам. Теперь представьте себе, что вам повезет и вы часто станете моим противником, и выйдет, что я ваш кормилец. Ну можно ли так себя вести? А еще в университете учились, и, говорят, человек вы неглупый.
Компания захохотала, выслушав поучения Дьяченко. Кисло улыбнулся и я. Дьяченко, не обращая на меня внимания, стал рассуждать о плохих приемах прежней адвокатуры.
— Видно, — сказал он, — в университете стремятся дать только общее образование и не заботятся о практической подготовке к деятельности адвоката, судьи и другому. Сегодняшний случай со мной, — продолжал Дьяченко, — показывает, как ваш молодой товарищ плохо разбирается в самых простых жизненных вопросах. Обратите внимание, господа: к нему обращается клиент и передает ему мое исковое прошение. Молодой адвокат обрадовался и, как видно, цапнул 100 рублей. Счастлив! А я бы поступил иначе. Усмотрел бы я: ищет Дьяченко, значит, дело заковыристое. Клиенту, по моему методу, следовало сказать: пожалуйте пока 7 рублей 50 копеек, а там по мере надобности увидим, сколько надо еще. Клиент в восторге и пойдет рассказывать: какой славный, бескорыстный молодой человек. А потом я бы клиента грел: пожалуйте 4 рубля 75 копеек, потом 11 рублей 20 копеек, и я бы из него, сукиного сына, годика за два рублей 300 незаметно вытянул. И ему приятно, и мне не без выгоды. Вот как надо практически относиться к делопроизводству, — закончил свою филиппику Дьяченко.
Таков был представитель ушедшей в историю дореформенной ябеды.
Но были частные поверенные и присяжные стряпчие, выдающиеся по уму, знаниям и безупречной порядочности, которые гнушались цинизмом и деловой нечистоплотностью Дьяченко. Не могу не вспомнить Герша Ароновича Красносельского, блестящего цивилиста и приятного человека. Старый холостяк, талмудист, окончил в молодости раввинское училище, был педагогом в существовавших казенных еврейских училищах. С введением судебных уставов Г. А. Красносельский получил права частного поверенного. Принимал он дела с большим выбором и осторожностью, изучал их и ставил блестяще. Его выступления в суде всегда вызывали интерес — его слушали. Суд относился к Гершу Ароновичу с большим уважением. Жил он замкнуто, окруженный книгами. Состоял он постоянным юрисконсультом Я. С. Полякова — известный деятель, основатель Азовско-Донского банка, Земельного банка и других[304]. Герш Аронович оказывал мне много внимания. Я часто его навещал, пользовался его советом по делам. Когда он состарился и стал хворать, то я заменял его по делам банков и по другим.
В Таганроге был еще блестящий частный поверенный Михаил Данилович Малченко, пользовавшийся любовью и уважением суда и клиентов. Остроумный, жизнерадостный, прекрасный оратор и сведущий юрист. Малченко занимал видное место в адвокатуре в наших местах. Макаров Михаил Иванович и Робук Евгений Иванович также были видными адвокатами и пользовались известностью и доверием в суде и в обществе.
Все указанные лица сошли в могилу до [18]95 года, и на смену им не пришли яркие представители частной адвокатуры. Частная адвокатура стала у нас хиреть. Закрылся коммерческий суд. Окружной суд прекратил доступ в адвокатуру частных поверенных. Наш край быстро и широко развивался. Молодая адвокатура хлынула в Ростов, Таганрог и другие города края, и вместо десятка адвокатов явились сотни.
Один из случаев находчивости М. Д. Малченко в суде. В городе Бердянске слушалось большое уголовное дело. Защищали знаменитый уже тогда Карабчевский, известные адвокаты Александров, Клопов и другие. Дело слушалось три дня, когда начались речи. Присяжных заседателей в те годы не отпускали на ночь домой — спали в суде. Утомились присяжные до речей, а речи окончательно их обессилили. Когда заговорили местные адвокаты, а было их трое, присяжные не скрывали скуки и томления. Последним должен был произнести защиту Малченко. Когда присяжные увидели поднимающегося «еще одного», то, не скрывая, стали движениями, посматриванием на часы выказывать нетерпение и отсутствие интереса к речи. Малченко, конечно, заметил отношение присяжных к его защите. Речь:
— Господа присяжные заседатели, господа судьи. Разрешите мне до защитительной речи рассказать одно маленькое событие, которое произвело на меня большое впечатление.
Послушать событие, рассказец несколько рассеяло скуку, и присяжные стали внимательнее. Малченко своим задушевным голосом и прекрасной манерой говорить сказал:
— В небольшом захолустном городке жил пожилой музыкант, скрипач. В городе, где музыка не стояла высоко, своего музыканта ценили, и сам он к своей игре относился серьезно. Но однажды, уже на склоне лет, старый скрипач попал в большой город, где услышал концерт заезжего знаменитого скрипача. Старик впервые услыхал такую игру. Он и не предполагал, что можно так искусно играть. Взволнованный, растерявшийся старик возвратился домой, взял свою скрипку и сказал:
— После услышанной игры вижу, что моя игра мало стоит. Сыграю в последний раз, больше играть не буду и разобью свою скрипку.
Я сегодня очутился в положении жалкого скрипача. Я услышал такой концерт, такого блестящего виртуоза, после которого я играть больше не стану. Я разобью мою скрипку. Играю в последний раз. Послушайте же бедного старого скрипача…
Присяжные были захвачены трогательно рассказанным. Утомление как рукой сняло. Оживились и с большим вниманием выслушали хорошую защитительную речь М. Д. Малченко.
В 1904 году ко мне обратился поверенный «Юнкер и Ко»[305] (фамилии не помню, если не ошибаюсь, Блох) с просьбой принять ведение дела в судебной палате и составить апелляционную жалобу по иску «Юнкера» к Аладжалову о 40 000 рублей. Таганрогский окружной суд в иске отказал. Дело было сложное, и мне пришлось серьезно и много поработать. Решение было вынесено судом в окончательной форме 31 января. Я составил жалобу, внес пошлину и приготовил все нужное для подачи.
27 февраля у меня была защита во Владикавказе, куда должен был выехать 25-го, почему я распорядился, чтобы мой сотрудник, Осинский, подал жалобу 26 февраля, так как в этот день он имел заседание в Таганроге, о чем я знал. По заведенному порядку Осинский был письменно об этом уведомлен, и так как он ежедневно бывал в моей канцелярии, то должен был взять жалобу. Об этом деле он был хорошо осведомлен, так как разработал для меня некоторые данные для жалобы.
27 февраля дело во Владикавказе было отложено. Мои приятели во Владикавказе очень просили остаться на день побыть с ними, но я почему-то нервился и рвался непременно уехать. Поезд уходил через два часа, и я спешно ушел из суда, позавтракал и уехал. Меня беспричинно что-то волновало и тянуло домой. 28-го в два часа дня приехал домой, где нашел все в благополучии. Пообедал, отдохнул и зашел в кабинет, где обычно на отдельном столе лежали срочные дела, полученные письма и прочее.
Секретарем у меня был Григорий Яковлевич Миндлин, весьма сведущий практик. К удивлению моему, я нашел жалобу «Юнкера» на столе, почему тотчас спросил Миндлина о причине неподачи. Он ответил:
— Срок 3 марта, а до тех пор Осинский два раза будет в Таганроге.
Я кой-кого принял по делам, и меня потянуло к жалобе. Осинский уже был в канцелярии, и я позвал его.
— Почему вы не подали жалобу? — спрашиваю я.
— Ну, чего спешить? Решение вынесено 31 января, значит, срок 3 марта, — ответил он.
Сильно взволновавшись, я неистово закричал:
— Как 3 марта? Срок сегодня истекает, в силу прямого закона, коим предусмотрено, что если решение вынесено в последний день месяца, то месячный срок истекает в последний день следующего месяца, независимо от количества в нем дней.
Не знали этого закона Осинский и Миндлин! Началось волнение и вопрос: что делать? Жалоба должна была 28-го быть в Таганроге, и чтобы почтовый штемпель был от 28-го. Почтовый поезд уходил тогда в восемь вечера, значит, надо ехать в Таганрог, быть на почте и сдать пакет, если примут в половине десятого вечера, когда прием закрыт. В это время ко мне пришел нотариус Миклашевский. Узнав о переживаемом нами волнении, он посоветовал послать краткую жалобу по телеграфу, чтобы соблюсти срок подачи, а затем подать дополнительное объяснение. Мои сотрудники обрадовались найденному «выходу из положения» и пришли порадовать меня, но я их опечалил указанием на решение Сената, в силу коего телеграфная жалоба незаконна[306]. Между тем Осинский умудрился отправить телеграмму в суд, о чем знал Миндлин, но мне не сказал.
Утомленный, огорченный, взволнованный пропуском срока по большому делу, собрался в Таганрог с Миндлиным. По дороге на вокзал надо было переехать небольшой мост через речку Темерник. Около моста стояли вагоны трамвая, экипажи, суетились люди. Оказалось, что речка Темерник вышла из берегов и залила дорогу на вокзал. Говорили, что вода на вокзальной площади так высока, что проехать нельзя и что почту перевезли на лодке.
Я впал в отчаяние. Извозчик, к счастью, попался энергичный и когда услышал от меня, что мне крайне нужно попасть на вокзал и что дам ему, если довезет, трешницу, поехал. Переехали мост и поехали по улице, залитой водой. Местами колеса уходили под воду, но экипаж не заливало. На площади около вокзала двигались две лодки. Кое-как доползли и по сделанным сходням прошли в вокзал. Неожиданный разлив речонки спутал движение поездов, и нужный поезд не отходил. Потянулись тягостные минуты, казавшиеся нескончаемыми. Дежурный на станции, к которому я обратился, объяснил, что ожидает сообщение из полустанка, можно ли пропустить поезд, почему неизвестно, когда поедет, и что, видимо, вода там залила рельсы. Мои нервы были донельзя напряжены, я не находил себе места. Опасения «пропустить срок» лишили меня способности что-либо предпринять. Мысли спутались. Я садился к буфетному столу, через минуту вскакивал, сверяя мои часы с вокзальными, пытался пить кофе, вино, но успокоение не приходило. Я страдал! Девять вечера! О, если бы пошел поезд и до полуночи мы попали бы в Таганрог. Полдесятого ночи — поезд не отходит. Сильная головная боль, каковую до того не испытывал, и упадок сил окончательно подорвали мой организм, и я впал в полуобморочное состояние. Миндлин несколько раз подходил ко мне. Он видел мое большое волнение и тоже страдал.
Сквозь охватившую меня дрему я услышал голос Миндлина:
— Звонок, сейчас пойдем, еще не все пропало, Бог даст, поспеем. Идемте, Лев Филиппович.
Я пришел в себя. Было одиннадцать ночи, когда поезд двинулся. Вначале ехали медленно, а проехав первый полустанок, поезд пошел своею обычною скоростью. На станции Синявка Миндлин вышел и вскоре возвратился:
— Давайте пакет. Я встретил нашего клиента, который имеет отношение к телеграфному округу. Я ему рассказал, зачем мы едем в Таганрог, и он предложил зайти в почтовый вагон и сдать там пакет, а я присмотрю, чтобы поставили сегодняшний штемпель, а так как поезд придет в Таганрог 28 февраля, значит, срок будет соблюден.
Дал пакет. Блеснула спасительная надежда, но вскоре наступило разочарование. В почтовом вагоне была печать на 1 марта ввиду позднего ухода поезда из Ростова. В 12.20 ночи приехали в Таганрог и решили ехать на почту с намерением добиться приема пакета с отметкой о сдаче 28 февраля. Ехать приходилось относительно далеко. Ночной извозчик настегивал клячу, но продвигались медленно. Доехали. Вошли во двор, где виден был свет из окна почтового здания. Постучали, и дежурный чиновник открыл. Рассказали ему нашу беду вследствие разлива речки, из-за чего опоздали, и просили принять пакет, поставив печать вступления 28 февраля. Чиновник было взял пакет нерешительно, но я, видимо, испортил его доброе намерение, сказав:
— Пожалуйста, сделайте, я вам дам 25 рублей.
Это сумма, равная месячному окладу маленького чина, испугала чиновника, и он категорически отказал:
— Не имею права, просите начальника.
Просьба успеха не имела. Было около двух часов ночи. Пошли в гостиницу, где я провел бессонную ночь.
Надо было решить, что делать. Два члена суда были мне близки, нас связывали многолетние добрые дружеские отношения, и я мысленно остановился на решении обратиться к одному из них и просить помочь.
Было восемь утра, когда мы вышли из гостиницы. Нетрудно представить себе мой измученный вид. Миндлин, энергичный, молодой, сказал, что пойдет в суд:
— Понюхаю там, а вы посидите в кафе.
Час ранний, пойти к члену суда на дом рано, и я пошел в кафе.
Полдевятого — Миндлина нет. Новое беспокойство. Без четверти девять — Миндлина нет, и я поехал в суд. В передней пусто. Швейцар суда удивился моему раннему приходу.
— Вы не видали моего секретаря, Григория Яковлевича? — спросил я.
— Были и куда-то спешно побежали.
Новое волнение. Пакет у него, и я мог только волноваться. Пошел на улицу, сказав швейцару, что скоро возвращусь и чтобы Миндлин меня подождал, когда вернется. Возвратился к кафе, полагая, что Миндлин туда зайдет. Зная Миндлина, я не сомневался, что он бесцельно не ушел из суда. В половине десятого я пошел в суд по главной улице. Недалеко от суда я увидел Миндлина, спешно идущего мне навстречу. Увидев меня, он радостно подбежал:
— Все улажено, помечено вчерашним числом, записано, и сдана жалоба для отправки члену-докладчику. Да, самое главное! — сказал Миндлин. — Ведь в суде была получена телеграмма-жалоба, которая послужила бы доказательством пропуска срока. Когда я пришел рано утром в суд, телеграмма лежала на столике около вешалки, и я ее забрал. Швейцар не успел передать ее в регистратуру. Слава богу, все в порядке, хорошо, что приехали.
На мой вопрос «Как вы это сделали?» Миндлин сказал:
— Регистратор, оказывается, по заведенному порядку не заканчивает текущий день, а оставляет записи до следующего дня, ибо очень часто является необходимость «соблюсти срок» кому-либо из прокурорского надзора, следователей и членов суда. С утра регистратор ожидает часов до одиннадцати, а потом уже делает записи поступлений текущего дня.
Регистратор, приятель Миндлина, взял конверт чужого дела предыдущего дня и приложил его к жалобе. Секретарь суда пометил 28-м, записали в регистратуру, где оказались еще несколько бумаг, которые вошли следующими нумерами.
— Вы, — сказал Миндлин, — в суд не ходите, у вас очень болезненный вид. Поспите, отдохните, а в два часа, если не проснетесь, приеду за вами.
Так я и сделал. Жалоба впоследствии была принята как в срок вступившая. Несколько дней после памятного 28 февраля чувствовал себя утомленным, нездоровым. Таковы бывали наши совершенно лишние, ненужные волнения, но редкий из нас не переживал их! Намылил голову Осинскому за телеграмму!
Я уже практиковал более двух лет, освоился во многом, имел практику. В те годы деловой успех приходил скоро. Адвокатов было мало, дел много. Я был боек, энергичен, работоспособен, интересовался делами, «вкладывал душу», и клиент оценил эти мои качества.
В числе моих клиентов был Михаил Васильевич Резанов, крупный купец по хлеботорговле. Вел он торговые дела на Кавказе, на Дону и в Воронежской губернии. Судебные дела конторы Резанова были несложные, но требовали «быстроты и натиска». По запродажному письму, по договору поставки не сдан хлеб — значит, контрагент «захватил задаточные деньги». Надо бежать в суд, добиться обозначения иска, поехать зачастую в глушь, наложить арест на имущество должника, а если возможно, то закончить дело миром. В ту пору такого рода дела я принимал охотно, и не только потому, что до известной степени они были выгодны, а еще из любви к разъездам по новым местам и к встречам с разными людьми и знакомству с жизнью. Отмахать 300–400 верст лошадьми по Ставропольской губернии, «сбегать в Воронеж», «заглянуть в дальние донские станицы» не составляло для меня труда.
На этот раз ко мне заехал Резанов:
— Вот ведь какое дело, Лев Филиппович, избаловался народ. Уж такой был верный человек Варлам Сеферов. Не встречали его? Да, не ожидал, чтобы он аферу выкидывал. Сейчас телеграмму получил, будто уж он «шубу вывернул» (иносказательно — прекратил платежи и скрыл имущество). Считался он со средствами, работаю с ним лет пять, доверял так! Векселя у меня платежные в Георгиевске (Кавказ) по предъявлению прописаны. Надо незамедлительно ехать, сумма немаленькая, 11 500 рублей. Прошу вас поехать и сделать, что надо. Мое такое мнение. Тихо приехать в Георгиевск, протестовать векселя, потом во Владикавказ, получить обеспечение иска и обратно в Георгиевск. Авось еще застанете имущество. Хозяйство у него большое и кредиты большие. Так прошу вас, побеспокойтесь. Сколько надо денег — пришлю сегодня. Ежели свободны, то можете ночью выехать, но уж не позже завтрашнего дня.
Собрался, поцеловал молоденькую жену и покатил.
Георгиевск в ту пору был торговым центром для Северного Кавказа. В Георгиевске было две большие ярмарки — весной и осенью. На эти ярмарки приезжали персидские купцы, совершались крупные сделки по мануфактуре. Москва закупала местные вина для переработки в лучшие сорта. Была большая конская торговля. Съезжались ремонтеры[307] и барышники из России. Словом, во время ярмарки городок кипел деловою жизнью. Всеконечно железная дорога проходила в четырех верстах от города, почему около станции образовался большой поселок, в котором проживал Сеферов.
Приехал в двенадцать утра и решил отправиться прежде всего к Сеферову в расчете, если он проделал все ему нужное и прекратил платежи, то протест и предъявление иска немедленно не дадут нужных результатов и я успею сделать нужное позже. А если слухи неосновательны, то могу защитить интересы Резанова, не причинив Сеферову больших неприятностей. Оставил чемодан на вокзале и пошел в указанный дом Сеферова. Владение благоустроенное, большой двор, на котором расположены амбары для ссыпки хлебов и другие торговые помещения. Уютный внешне дом с садом, где помещалась контора. Деловой день в таких местах начинается очень рано, почему к моему приходу контора была закрыта и пришлось пройти в жилой дом.
Меня встретила молоденькая дама чрезвычайной миловидности. Восточная красавица! Прелестные большие черные глаза сияли молодостью и задором. Пышные волосы обрамляли прекрасную головку замысловатой прической. Стройная фигура молодой женщины и вся она невольно вызывали восхищение. Я залюбовался, а она слегка покраснела, почувствовав мой восторг.
— Могу я видеть Варлама Петровича? — спросил я.
— Его нет дома, он в городе, сказал, будет к обеду, — слегка акцентируя, ответила красавица. — Я его жена. Зайдите, пожалуйста, если хотите подождать мужа.
Армяне, проживавшие на Кавказе, восприняли местные обычаи черкесов, горцев и других туземцев. Мужчины носили черкески. Уклад жизни был местный, туземный. Знали местный язык, были гостеприимны, младшие не садились в присутствии старших, женщины не принимали участия в разговорах мужчин и т. д.
Зашел в гостиную и занялся рассматриванием альбома с фотографиями. Милые альбомы!
Приехал Сеферов — рослый молодой человек, нарядно одетый. Кинжал и газыри отделаны золотом, хорошая черкеска, обувь… Молодец под стать хорошенькой жене.
Познакомились, прошли в кабинет. Узнав, кто я и по чьему поручению, Сеферов немного смутился, но сейчас же весело сказал:
— Неприятности после обеда. Вы мой гость, пообедаем, а дело не уйдет. Посидите, прошу вас, минутку, пойду распоряжусь.
Прошли в столовую. Стол был хорошо сервирован: водка, вина, закуска. Выпивали, ближе знакомились. Хозяева проявили изысканное восточное гостеприимство, и мы, хорошо нагрузившись, незаметно просидели около двух часов, пробуя разные вина и наливки.
Перешли в кабинет, где уютно расположились. Узнав, что я после обеда не сплю, Сеферов сказал:
— Деловой разговор — закуска плохая, но поговорить надо, а то выходит неловко, как будто я избегаю говорить по поводу резановского дела. Должен вам сказать, — начал Сеферов, — что я работаю самостоятельно пятнадцать лет, и я весь в деле. До женитьбы — а женат всего четыре года — я успел сколотить приличное состояние, пользуюсь большим доверием на месте и в крупных конторах в Ростове-на-Дону. Главное мое дело — продажа хлебов. Я составляю партии разных зерновых продуктов, которые сдаю по договорам и запродажным письмам лицам и обществам, с которыми нахожусь в торговых сношениях. Сделки совершаются обычно за несколько месяцев до сдачи, и в этом мой риск, так как большею частью цены на хлеба и прочее определяются в моих соглашениях. Например, я запродал Резанову в апреле сего года 1000 четвертей пшеницы по 10 рублей 40 копеек с обязательством сдать до 15 сентября. В задаток я получил 5000 рублей. Если я угадал «настроение рынка», то заработаю. В противном случае могу понести убыток. «Настроение рынка» зависит от урожая, качества хлеба, стоимости рабочих рук и некоторых случайных обстоятельств. Надо, как видите, хорошо быть осведомленным. Местные условия торговли я изучил основательно, имею все сведения о посевной площади и прочем и на этих основаниях совершаю сделки, пользуясь капиталом покупщиков и кредитами в банках и у продавцов. Фактически являюсь ответственным слугой Резановых, Дрейфуса и других. Они на мне наживаются много, а я пользуюсь крохами. Прошлый год был для меня неблагоприятен, и эта осень закончится для меня большими убытками, если я выполню все сделанные мной запродажи. Я потеряю все нажитое мной, а может быть, и вовсе разорюсь. Этого я не перенесу. Мое знакомство с вами, — продолжал Сеферов, — произошло только сегодня, но я вам верю и не сомневаюсь в том, что не воспользуетесь в интересах Резанова моею откровенностью. Хлеб сдать не могу, задаточные деньги должен возвратить, но хочу получить рассрочку, а может быть, и некоторую скидку.
Опускаю подробности рассказа Сеферова. Закончил он так:
— Если вы теперь протестуете вексель, то причините мне непоправимый, большой вред и Резанов не получит пользы. Я прошу вас помочь мне. Верьте, что говорю правду и не подведу вас.
Под влиянием выпитого, хотя не был пьян, повлиял ли на меня рассказ Сеферова, инстинктивно ли чувствовал, что, не протестуй векселей сейчас, они потеряют значение, но я спокойно вынул векселя из кармана и сказал:
— Раз я не могу предъявить к платежу и в суд немедленно векселя, то это все равно что верю вам «на слово», ибо ясно, что вы еще не успели закончить приведение своих дел в порядок. Нанести вам удар не могу, верю, что вы не злоупотребите моим доверием. Берите ваши векселя. — И я порвал все четыре векселя и отдал их Сеферову.
Он ахнул:
— Что вы сделали? Зачем?
Проделав нелепость, я тоже взволновался, но сохранил внешнее спокойствие и лишь сказал:
— Я вам верю, Сеферов.
Успокоились. Сеферов вышел из кабинета и возвратился вскоре с женой.
— Вот, дорогая, — сказал он, — Лев Филиппович оказал мне братскую услугу и доверие. Я ему обязан и при тебе даю честное слово, что не обижу его. Сегодня будем гулять, зови наших вечером. Проси Льва Филипповича остаться до завтра, если может, а то есть поезд в 12.40 ночи.
Но я решил уехать ночью.
Мы поехали посмотреть Георгиевск. Бойкий городок, много туземцев. Папахи, черкески, много лавок, ярмарочные ряды, пыль столбом, полное неблагоустройство улиц, но оживленно. Говорили о местной жизни. Сеферов много рассказывал о торговом значении города. Заехали в магазин ковров, большой склад разных ковров:
— Хочу вам сделать на память подарок.
Я решительно отказывался, но Сеферов сильно настаивал:
— Значит, вы мне не доверяете и обижаете меня. От подарка у нас не принято отказываться. Мы теперь кунаки будем на всю жизнь. Я вашу услугу не забуду никогда.
Пришлось сдаться, но выбрать отказался. Поговорил Сеферов с продавцом по-армянски, и мы ушли. Побродили еще по городу и поехали домой. Видно, он успел рассказать жене о моей проделке, потому что она особенно внимательно разглядывала меня и говорила со мной с ласковою предупредительностью. Пошел отдохнуть и заснул до вечера.
Собрались гости — народ малоинтересный. Женщины до ужина удалились в отдельную комнату. Вскоре сели за стол и начался кавказский кутеж с «таматой-распорядителем». Пришли сазандары[308], играли, пели. Пошла лезгинка, и дамы развеселились. В перерыве пили за мое здоровье. В двенадцать ночи распрощался с милой хозяйкой и новыми знакомцами. Сеферов проводил меня на вокзал. Тепло распрощались.
— Буду у вас недели через две, — сказал Сеферов, — не беспокойтесь!
В Ростове меня охватило беспокойство. Что скажу Резанову? Возможны всякие случайности в течение двух недель. А что будет, ежели Сеферов умрет, и еще, и еще — беспокойные мысли лезли в голову… А что, если Сеферов прикинулся простачком-добряком, а потом скажет:
— Уплатил, векселя обратно получил и уничтожил.
И мысли беспокойные лезли ночью в голову: как смею предполагать такую историю? Какое нелепое поведение! Точно пьяный гусар показал удаль. Рассказать кому-либо, посоветоваться стыдно! Но к Резанову надо было пойти и дать отчет по делу. Скрепя сердце пошел.
— Ну что, успешно съездили? Что сделали? Я уж беспокоился, давно ожидаю телеграмку, — сказал Резанов.
— Считаю, — ответил я, — что съездил небезуспешно и ваши сведения о положении дел Сеферова верные. Протестовать векселя и предъявить иск я нашел лишним и не в ваших интересах. Принятые мною меры обеспечивают большее получение удовлетворения, чем получат другие кредиторы Сеферова. Дней через десять получим результаты.
Поговорили по этому поводу. Резанов с уверенностью сказал:
— Имение, видно, он давно заложил и в банке, и по второй закладной, ясно. Разделит и остальное имущество и предложит четвертачок. Давно ожидаю это — полез он в большие запродажи, жирился в прошлом году, а в этом ему совсем горе. Только дурак он, понапрасну имя себе портит. Пришел бы, подобру рассказал, показал бы книги — нам не расчет разорять его, парень он работящий. Спасибо за успех, подождем.
Вышел из конторы как после бани. Получил «спасибо». Пуще всего боялся вопроса «Где векселя?». Судьба помиловала пока.
Потянулись дни и беспокойные ночи. Чем ближе к «двум неделям», тем больше волновался. За все время ни письма, ни телеграммы.
Прошли две недели, и я уже собирался предпринять что-либо. Ехать будто во Владикавказ и дать телеграмму Сеферову о желании повидаться. Лезли и другие проекты. Даже осунулся. Жена забеспокоилась: много работаешь, не нужно, еще захвораешь…
На шестнадцатый день — о счастье! — пришел Варлам Петрович. Поздоровались, поболтали, и я удивлялся моему спокойствию, точно ничего не случилось.
Сеферов озабоченно:
— Деньги вы заставили меня привезти полностью, и я привез. Но откровенно скажу вам, что неохота мне платить Резанову полностью. Не за что, и он должен мне сделать скидку, а вы помогаете мне по дружбе.
— Вы правы по-своему, Варлам Петрович, и я вам уже помог. Из беседы с Резановым я убедился, что он пойдет на сделку. Конечно, я не сказал ему, что ожидаю полную уплату, и вас прошу не говорить Резанову об уничтожении векселей, ибо попаду я в беду, а вы потеряете — он тогда не пойдет на сделку. Идите один в контору, крепко торгуйтесь, можете пожаловаться на меня, ибо я действительно виноват, хотя повторю, что ежели не принял судебных мер, то векселя, естественно, обесценились.
Так и решили. Варламов выложил наличными деньгами 6000 рублей и квитанцию железных дорог на отправление в Ростов на сумму до 5000 рублей:
— Деньги хочу отдать, а квитанцию оставлю себе, ежели сойдусь с Резановым.
— Но ведь вы сказали, что теперь цены на хлеба пали?
— Продали с комбинацией «сделать цену в ноябре». Очень кланяется жена и убедительно просит погостить как-нибудь у нас.
С неописуемой радостью спрятал в кассу ценность и почувствовал прилив бодрости и успокоения. Резанов сошелся на 5500 рублей и чтобы Сеферов удовлетворил «моего поверенного». Так закончилась моя нелепая выходка, которая могла погубить меня, если бы Сефоров оказался нечестным человеком. Добрые отношения с Сеферовым у нас сохранились надолго. Когда я приобрел в Кисловодске владение, Сеферов прислал мне на новоселье лошадь и корову. Лет через десять после описанного случая Сеферов стал хворать. Я его навестил раза два-три, когда бывал в тех местах. Сеферов умер. Его хорошенькая жена вышла замуж за офицера, и я потерял ее из виду.
В девяностых годах в Таганрогском окружном суде был товарищем прокурора Рейнгольд Владимирович Самсон фон Гиммельштиерна, образованный, приятный и веселый человек. С адвокатурой он был в лучших отношениях, и эти отношения он сохранил, когда в 1905 году был назначен председателем первого Ростовского окружного суда[309]. Мы часто общались в те годы. Товарищами прокурора были еще Владимир Яковлевич Ганнот и Николай Михайлович Турунов. Три-четыре адвоката (в их числе я) да два члена суда составляли крепко спаянный кружок. Впоследствии Ганнот был назначен председателем Екатеринодарского суда, но мы остались на «ты» и ездили друг к другу в гости. Никакие «политические приемы» Министерства юстиции, ни даже щегловитовщина[310] не разъединили нас.
Похоронили Самсона[311], Турунова, Прокоповича, Петрова, Орема[312]. Остальные состарились и докатились до беженства. Отвлекся!
Да, так в 1893 году, будучи в Таганроге в суде, я зашел к Самсону узнать, где пообедаем. Поговорили, а он ко мне:
— Имею большую к вам просьбу. На этих днях в Ростове слушалось глупейшее дело об изнасиловании. Молодой парень возвращался с поля на повозке, нагнал односельчанку, женщину лет сорока пяти, которая просила подвезти ее. Согласно ее показаниям, парень согласился, посадил, а затем накинулся на нее, повалил «и сделал со мной, что ему надо». Потерпевшая (вдова) заявила о насилии спустя шесть дней после происшествия. Я обвинял очень слабо. Защитник, молодой начинающий Чубаров, видимо, растерялся, и нельзя было понять, в силу каких данных подрывается обвинение. Присяжные, не предполагая, насколько сурово наказание, признали парня виновным, и суд с большим сокрушением приговорил подсудимого к ссылке и заключил под стражу. Несчастный парень был на свободе. Я не нахожу себе покоя, поджидая вас, чтобы вы заглянули в дело — нет ли кассационного повода? Если бы вы видели лицо обвиняемого, который все твердил: «Да она по согласию, вот вам крест…». Пришел парень из деревни, один, и теперь сидит в тюрьме… Похлопочите. В крайности надо подать прошение на высочайшее имя.
И мне жалко стало осужденного. Пошел в канцелярию, взял дело и стал внимательно пересматривать производство, очень небольшое и бедное содержанием. Но блеснула надежда: постановление о назначении присяжного поверенного М. П. Горева защитником, а Самсон сказал, что защищал Чубаров. Значит, подсудимый избрал Чубарова по соглашению или суд объявил подсудимому, что назначенный ему судом защитник Горев не явился, а вместо него явился помощник присяжного поверенного Чубаров. Изъявляет ли подсудимый свое согласие, чтобы его защитником был Чубаров? На мой взгляд, несоблюдение сего является кассационным поводом.
Не без волнения начал прочитывать протокол судебного заседания. К удовлетворению моему суд без всяких оговорок допустил Чубарова к защите. Повод для кассации найден, и повод основательный! Записав все мне нужное, пошел обрадовать Самсона, который сердечно благодарил за мою полную готовность составить жалобу и сделать все необходимое для подачи.
А в селе, где жил обвиненный, родные, обеспокоенные его отсутствием, отправили в Таганрог грамотного двоюродного брата «дознать, куда девался Тиша». Узнав, какое горе стряслось, поспешил ходок домой, где беспомощно всполошились. Как я после узнал, мать осужденного была мамкой у «господ» и выкормила «барчука», сына помещика, и «свово». Барчук вырос, стал офицером, не забывал свою мамку и «молочного брата», а когда нужно было — помогал им. С «молочным братом» барчук рос, играли вместе, покуда пошел в ученье, а летом вместе удили рыбу, на охоту ходили и дружили. Барчук в ту пору служил в Петербурге, куда ему написали о происшедшем и просили «помощи».
Возвратился я в Ростов и тотчас занялся составлением жалобы. Она была несложна:
— Мне, — жаловался обвиненный, — в силу закона … был назначен защитником присяжный поверенный Горев. Суд при назначении защитника, несомненно, руководствовался серьезностью обвинения. О назначении защитника мне было объявлено. В судебное заседание явился защитник, и я был уверен, что он — А. П. Горев. Но затем оказалось, что меня защищал неизвестный мне господин Чубаров, о чем ни суд, ни он сам мне не объявили. Я не жалуюсь на господина защитника, он добросовестно по-своему выполнил добровольно принятую на себя задачу, но если бы я был поставлен в известность об отсутствии господина Горева, то я бы имел право и основание ходатайствовать о назначении мне защитником другого присяжного поверенного и дела слушание отложить.
Развив положение подсудимого, обеспеченного судом защитником и прочее, просил Сенат кассировать состоявшийся приговор.
Попутно произошел следующий казус. О деле я рассказал Гореву и попенял ему за передачу серьезной защиты юному помощнику, чуть ли второй раз выступающему в суде. Горев взбеленился и нашел мои действия «предательством», так как подвожу его, и что «в интересах товарищества по сословию» я не вправе подать жалобу и вмешиваться «не в свое дело», подводя его под дисциплинарную ответственность. Я настоял, чтобы вечером того же дня собрались присяжные поверенные и помощники нашего города для рассмотрения моих действий. Собрались. Горев получил хорошую отповедь от присяжных поверенных, которые нашли, что в происшедшем нарушении виновен суд, что Горев рассуждает бессердечно, эгоистично и что если можно помочь беспомощному тяжко обвиненному, то это должно сделать — «это наша сословная обязанность».
На другой день поехал в тюрьму и передал жалобу по назначению. Обвиненный подписал жалобу и письмом уведомил родных, что «за него заступился хароший господин». «Молочный брат», получив письмо из деревни, пошел к адвокату, который ему задал ряд вопросов, на которые нужно ответить, чтобы возможно было решить, что надо предпринять. А пока шла переписка и пока родные осужденного «дознавали», где и у кого можно узнать, что ответить на вопросы, прошло месяца полтора. В тюрьме, куда они обратились по чьему-то совету, им указали, что я помогаю обвиненному, и ко мне пришли мать и двоюродный брат. Прочитав письмо из Петербурга и поставленные адвокатом вопросы, я успокоил мать, высказав надежду, что Сенат отменит приговор и что сына будут вторично судить, а в Петербург надо послать прилагаемый ответ, который я дал.
Наступил великий пост, и на шестой неделе осужденного выпустили, так как Сенат отменил приговор. Парень к светлому празднику возвратился домой. Помню хорошо радость его семьи, о которой мне рассказали.
Прошло лето. В первую осеннюю сессию слушалось вторично дело, и подсудимый явился уже ко мне, «чтобы, значит, закончили дело, как вы наш благодетель и сколько положите — сплотим». Дело я, конечно, принял, объяснил, что «сплотить» не надо ничего. От такого клиента можно получить рублей 15, а «с продажей коровы» всего 40 рублей.
В заседании по делу на предложенные мной вопросы вдова проговорилась и дала следующий ответ:
— Давно муж помер?
— Да лет, кажись, больше десяти.
— Остались дети?
— Ни.
— Так и вдовствуете?
— Да, так и живу.
— Управляетесь хозяйством сами?
— Да, у мене мужицкаго хозяйства нема.
— Чем же питаетесь? Какую работу делаете?
— Торгую так, чем попало, и в моей хате собираются.
— Значит, у вас в хате парни и девки на гулянку ходят, «посидки» у вас бывают?
— Да, видно, что так.
— Вы помните, когда Тихон вас изнасильничал? Когда это было?
— Не упомню.
— Ну, скажем, было это в среду 14 марта — так записал следователь. А когда вы заявили жалобу? В тот же день, сейчас как приехали в село?
— Ни.
— Почему же вы не пожаловались на такую большую обиду сейчас же?
— Да так, не жалилась.
— Рассказали вы кому-нибудь?
— Сказала.
— Кому?
— Да знакомой моей женчине, куме моей.
— Когда вы ей рассказали?
— Да должно что в воскресенье, потому она ко мне завсегда из церкви заходит, а на неделе я ее редко вижу.
— Она старше вас?
— Не знаю.
— Ну, рассказали вы ей, а она что?
— Посмеялись, значит, а она говорит: «Смотри, от такого, значит, бугая еще заберемнишь». Ну, я спужалась и говорю: «Как же так? Что ж делать? Осрамлюсь на все село». А она говорит: «А ты объявись, пожалуйся старосте али уряднику. Значит, ты не виновата, как тебя насильничали».
— Что же было дальше?
— Да пошла до урядника и сказала, а потом звали до следователя и сюда.
— Что же вы, забеременели?
— Ни, не було.
— Скажите, если бы кума не напугала вас беременностью, а вы не побоялись стыда рожать без мужа, то пожаловались бы вы?
— Да я не знаю, что сказать.
— Не понимаете вопроса. Ну тогда скажите, если бы теперь, когда время прошло и вы не беременны, то пожаловались бы?
— Мож и нет.
— Вы знали, что Тихона крепко накажут, когда пожаловались?
— Ни, казали, что ему отсидка от мирового буде.
— Когда он вас повалил на повозку, вы отбивались?
— Ну да.
— А он крепко вас схватил за руки и за ноги?
— Да.
— Что ж, были у вас на теле синяки?
— Не были.
— А следователь освидетельствовал вас?
— Ни.
— Юбку или кофту не порвал на вас Тихон?
— Ни.
Здоровая полногрудая баба произвела на присяжных своими ответами нехорошее впечатление. Улыбались! Товарищ прокурора произнес небольшую речь, призывая верить обиженной женщине и защитить ее честь. Я имел благодарный материал для защиты: маленькое насилие, кокетливое сопротивление, откровенность с кумой, подленький совет кумы для ограждения от последствий приятного греха, хороший рабочий парень, маленький отдаленный намек о полученном вдовой удовольствии, а ежели был грех, то искуплен страданием от первого обвинения и тюрьмой. О наказании в те годы закон не разрешал говорить, почему приходилось всяческими обходами ставить присяжных в известность о тяжести наказания[313]. Присяжные, видимо, решили дело в зале заседания, ибо минуты через три вынесли оправдательный приговор. Самсон, узнав от меня об оправдании Литовченко, весьма был обрадован.
Месяца через два-три перед Рождеством ко мне пришел нарядный офицер, отрекомендовался Ефремовым, молочным братом Литовченко. Заехал благодарить меня и уплатить гонорар. Объяснил ему, что мне ничего не следует.
— Ну как же так? Вы спасли беспомощного темного человека от гибели…
Побеседовали и дружески расстались. Вскоре получил от Ефремова любезное письмо с просьбой принять на память «небольшой подарок»: роскошный бювар и редкой работы разрезной нож — слоновая кость, голова птицы чеканного серебра с рубиновыми глазами. Самсон, увидев нож, задумчиво сказал:
— По совести, сей нож должен был бы украшать мой стол.
Скромность всегда страдает!
Г. Я. Золотухин в течение тридцати пяти лет жил в Ростове, где вел доходное торгово-промышленное дело и чрезвычайно кутливый образ жизни, возглавлял группу человек десять, которые в свободное от занятий время веселились. Большой богач Вальяно, Каялов, Волков и еще несколько человек в [18]80-х годах представляли собой молодежь, а с годами «полупочтенных обывателей» и не прекращали «веселиться» в свободное от занятий время.
История Золотухина такова. В Харькове издавна существовала «Мастерская жестяных дел мастера Я. Золотухина». С открытием Курско-Харьково-Азовской железной дороги (дорога Полякова в то время) мастерская Золотухина стала работать для дороги фонари. У Золотухина было четыре сына. Григорий был третьим. Старшие братья работали в мастерской, а Григорий учился в городском училище. По окончании он поступил на службу писцом в один из отделов железной дороги. Живой, расторопный, веселый, Гришка Золотухин выровнялся и стал красивым, видным молодым человеком. Имея знакомства на железной дороге, он поступил в кондуктора на пассажирских поездах. Молодцевато на ходу поезда выскакивал первым на станциях и последним на ходу отправляющегося поезда садился. Бравый, нарядный кондуктор, располагающая внешность и по природе умный, Золотухин завоевал знакомства с пассажирами. Поезда двигались в те годы медленно, остановки частые, а зимой во время заносов простаивали по многу дней. Заносы были доходной статьей для некоторых служащих дороги. В одну из поездок с перебоями Золотухин познакомился с одним из пассажиров, много разговаривал, и пассажир удивился, почему Золотухин несет маловыгодную службу, что он при своем умении общаться с людьми, располагать к себе и природном уме мог бы лучше устроить свою жизнь. Пассажир оказался инженером, членом торгового дома Эрлангер в Москве. Он пригласил Золотухина приехать в Москву, где он сможет устроиться у Эрлангера, так как люди там нужны. Торговый дом Эрлангер занимался бурением колодцев и устройством мельниц, в которых тогда сильно развивавшийся край — Кавказ и Дон — нуждался.
Золотухин хорошо устроился материально и развивался умственно. Никто не мог бы узнать в этом представительном изящном молодом барине, хорошо владевшем русским языком, предприимчивом в делах, весельчаке в обществе, любителе широко кутнуть сына еврея-жестянщика, бывшего кондуктора железной дороги.
В 1883 году, когда я окончательно поселился в Ростове и занялся адвокатурой, Г. Я. Золотухин жил в собственном небольшом доме на главной улице города. В нижнем этаже помещалась контора и склад мельничных принадлежностей, а в верхнем жил Золотухин с женой и единственным сыном, мальчиком лет пяти.
I
В 1885 году я был приглашен юрисконсультом Вальяно и вошел в круг его деловых знакомых и друзей, в числе которых был Золотухин, особенно любимый. Как я указал выше, кружок Вальяно жил весело, и вообще в богатом Ростове всем жилось хорошо в те годы. Город развивался, называли его «русский Чикаго», приток средств был большой, люди богатели. Я не был клубменом, в карты не играл, но захаживал в клубы, особенно летом, чтобы поужинать и повидать знакомых. Ужины всегда были роскошные, заведовали этой отраслью Золотухин и Д. Н. Петрококино — гурманы. Ужинали всегда человек десять-пятнадцать. Хорошо ели, еще лучше пили, тут же велись деловые разговоры и процветали анекдоты. Балагурил много Золотухин, его шутки вызывали много смеха, его любили.
Как-то Золотухин заехал ко мне.
— Пожалуйста, — говорит, — защищайте меня. Торговых дел у меня немного и редки, а вот личные дела случаются, не выхожу из них. Страдаю, дорогой, от зависти и недоброжелательства людей. Моим поверенным был присяжный поверенный Недзвецкий, но мы повздорили, и он меня обидел, чего простить не могу. В этой истории был замешан Вальяно, и мы с Недзвецким расстались. А так как вы теперь наш друг и покровитель, то не угодно ли обсудить, что мне делать? Бываю я в Екатеринодаре по делам, куда мне, еврею, въезд воспрещен[314]. Никто меня там не спрашивал паспорта, и могло ли закрасться в отеле сомнение, что я не барин, не отставной, по крайней мере, капитан гвардии и православнейший? Жилец я интересный, ибо около меня тратятся деньги. Бываю в Екатеринодаре частенько. Польстился остановиться в новом отеле по приглашению клиента, а там попросили меня заполнить листок опросный. Завтракали, когда мне дали листок. Пишу ответы на вопросы. Вот в графе «Религия» я написал «велосипедист» по созвучию «баптист-евангелист», «меннонит» и другое (велосипеды в те годы не были в употреблении в Екатеринодаре[315]). К моему удивлению, начальство заключило, что я скрыл свое еврейство, незаконно въехал в столицу Кубани, да еще поглумился над полицией. Производится дознание, и по требованию атамана Кубанского войска дело прислано сюда. Полицмейстер задерживает дознание и советует как-нибудь добиться прекращения дела во избежание могущих последовать неприятностей. А главное, — добавил Золотухин, — не знаю, что ответить по поводу «велосипедиста».
Все это он излагал с юмором. Объяснил Золотухину, что уголовного дела нет, а в порядке административном может последовать возмездие. По поводу «велосипедиста» надо сказать: был навеселе, не думал, что опросный листок посылается в полицию, так как впервые мне пришлось видеть таковой, а полагал, что сведением интересуется гостиница.
Спустя несколько дней опять явился Золотухин:
— А знаете, дорогой мой, идиоты взыграли, и я прошу вас поехать в Екатеринодар «притушить глупую историю», ибо не рискую лично ехать. Так как помпадур[316] может арестовать. Мне пишут из Екатеринодара, чтобы я поручил поверенному похлопотать.
Объяснил Золотухину, что вряд ли возможно мне ходатайство, ибо производства с участием адвоката нет и что в данном случае может, пожалуй, помочь местный влиятельный адвокат путем частного ходатайства. Золотухин настоятельно просил меня поехать и сделать возможное. Поехал. В Екатеринодаре вступил в сословие присяжных поверенных бывший председатель Екатеринодарского суда Владимир Иванович Конатов, действительный статский советник. К нему я обратился с просьбой дать совет, как помочь. Похохотал Конатов и сказал:
— Всеконечно надо помочь первому велосипедисту в Екатеринодаре. Погостите у меня денек, буду рад. С детьми моими познакомитесь. Да вы переселяйтесь ко мне, у меня «адвокатский заезжий двор».
Действительно, дом оказался интересным. Расположен в большом саду, громадный зал, среди которого бассейн с фонтаном, много растений, хорошая мебель, рядом столовая, в которой свободно может расположиться до тридцати человек. Масса комнат, большая канцелярия и три комнаты для гостей. Конатов был богат, имел очень большую практику, умный, сведущий юрист, гостеприимный, любитель кутнуть, вдовец. Жил широко, его любили и уважали. После этого знакомства я вошел в семью Конатова, бывал частым гостем, а с образованием Новочеркасской палаты мы заседали в совете присяжных поверенных как члены совета[317].
Возвращаюсь к делу Золотухина. Конатов оказался большим другом атамана. Он заехал к нему, и атаман решил, чтобы Золотухин пожертвовал для бедных детей интерната 100 рублей, которые я тогда же внес. Золотухин был весьма рад исходу дела.
Лет через пять в Екатеринодаре была красивая выставка, на которой фирма Эрлангера выставила мельничные принадлежности в красивом павильоне. Все это должен был оборудовать Золотухин, и я получил для него разрешение на временное пребывание в Екатеринодаре. Атаман расспрашивал Золотухина о мельницах, именуя его «велосипедистом». Когда Золотухин познакомился с Конатовым, то закатил завтрак и привел ярмарочный цыганский хор в отдельный кабинет гостиницы. Сошлись они прочно и наезжали друг к другу «помотаться».
II
Вскоре Золотухин опять явился ко мне.
— Не везет мне, дорогой мой, — как будто с грустью сказал он. — Зовет следователь, вот и приглашение.
Посмотрел я повестку и сообщаю, что он обвиняется в оскорблении чиновника при исполнении обязанностей службы[318].
— Ну, где же справедливость? — вопросил Золотухин. — Да я в жизни собаки не обидел, и вдруг — целого чиновника… Недоумеваю, в чем дело!
Разъяснил, в чем будет заключаться допрос и прочее. Затем он мне сообщил, что помощник пристава обвиняет его в нанесении обиды словами и в грубом вмешательстве в его распоряжение, когда он из маскарада удалял скандалившего акцизного чиновника[319]. По словам Золотухина, следователь задал два вопроса, почему, надо полагать, дело чепуха. А месяца через четыре пришел с обвинительным актом. По словам свидетеля городового, Золотухин сказал помощнику пристава:
— Держи морду, я тебя буду бить.
Размахивал руками и не позволил вывести из зала скандалиста.
Пошел защищать. Установил, что Золотухин, увидев, как резко толкал помощник пристава какого-то чиновника, предложил помощнику пристава не совершать насилия, сказав:
— Времена Держиморды[320] прошли, бить нельзя.
А городовой и помощник пристава решили, что Золотухин сказал:
— Держи морду, я тебя буду бить.
Золотухин, как член клуба, вправе был не допускать, чтобы гостя клуба насильно вытаскивали на лестницу, для чего не было серьезного повода, ибо подвыпивший чиновник добродушно протанцевал немного один. Протокол полицейские составили в отсутствие Золотухина и записали по своему усмотрению нужное для обвинения, а господин следователь не счел нужным допросить свидетелей, которых указал Золотухин. Суд оправдал.
III
В указанной компании изредка появлялся агент Русского общества пароходства[321] Илья Михайлович Симков, грузноватый господин, в компанию не вносивший и «лепты оживления». Золотухин заметил, что Симков занят своею наружностью и считает себя обаятельным, почему стал звать его Адонисом Михайловичем, вызвал его на откровенность по части «сокрушения сердец дамам» и забавлялся.
Как-то Симков пришел не в духе.
— Что с тобой, Адонис? — спросил Золотухин.
— Похварываю, брат. Доктор велит принимать какое-то месиво и гулять побольше.
— А ты плюнь, Адонис, не верь. Выпей холодной водочки со шкалик, закуси хорошо, потом поедем к Чарахчианцу (шантан), примешь порцию «бабца» и будешь здоров и неотразимо красив, как всегда.
После этого Золотухин объявил компании, что лечение Адониса принимает на себя и прежде всего пошлет его гулять. Золотухин написал Симкову горячее объяснение в любви от неизвестной армянской дамы, которая просила его верить в чистую любовь и пригласила познакомиться, для чего просит к собору в Нахичевани вечером такого-то дня, а если муж в этот день не уйдет из дому, то в субботу после всенощной обязательно встретить и подвезти. Гулял Симков долго около собора на большой площади и прилегающей улице первый день и в субботу, почему опоздал к обычному ужину. Неудавшаяся встреча с прелестной незнакомкой нагнала маленькое недовольство. Золотухин оседлал своего любимого конька — вышучивать. Начались вопросы:
— Адонис, а ты посвежел. Слушаешься доктора? Гуляешь, воздух глотаешь? Где был? — и так далее.
Компания веселилась за счет Симкова, а он не замечал, пил и ел, молчал, думая «о влюбленной даме». В тот же вечер компания поехала в шантан, где у них был кабинет-ложа. К ним присоединились местный окружной генерал, полицмейстер и товарищ прокурора Турунов. Выпивали. Дебютировала приехавшая «этуаль»[322] Гильда Брок, по афише несравненная красавица. Оказалось, действительно красивая, изящная, подвижная певичка. Компания решила пригласить ее отужинать, откомандировав заведующего шантаном. Приготовили для нее цветы и чинно встретили. Певичка хорошо владела немецким языком и слабо французским. Вальяно, Турунов владели французским, а Золотухин немецким, почему беседа кое-как склеилась. Певичка, как мне передали, оживилась, найдя в дальнем, чуждом ей городе такое хорошее общество. Золотухин принялся «накачивать» ее напитками, заговорил о будущем времяпрепровождении и что компания желает, чтобы она была довольна пребыванием в Ростове. Золотухин предложил ей принять «маленький талисман», который заставит ее непременно с ним встретиться. Она согласилась. Тогда Золотухин вынул из бумажника сторублевый билет и, к удивлению певицы, тщательно разрезал сторублевку пополам. Одну половину он дал певице, а вторую спрятал.
— Теперь, — сказал он, — нас потянет друг к другу. Когда вы захотите получить вторую половину, то позовете меня.
Эта выходка еще более развеселила общество. Молчал, кисло улыбаясь, Симков, не понимавший, о чем говорят, так как не владел языками. Певица обратила внимание на выхоленное лицо Симкова и спросила Золотухина, почему этот господин так грустен, не умерла ли у него бабушка? Золотухин перевел Симкову так:
— Адонис, она просит передать тебе, что давно не встречала такого милого лица и что она сожалеет, что ты уделяешь ей мало внимания, так как видно, что ты скучаешь по своей возлюбленной.
Симков ответил, что он вообще никогда не видел такой красавицы и что в ее присутствии забудешь свою возлюбленную. Золотухин переводил:
— А наш друг говорит, что уже встречался с вами, но вы его забыли.
К общему удовольствию перевод собеседования принял игривый характер. Певица насторожилась. Симков, не подозревая подвоха, просил передать, что согласился бы отдать десять лет жизни за один ее поцелуй. Золотухин перевел:
— А он утверждает, что ужинал с вами в Москве в «Эрмитаже»[323], а потом у вас вышло недоразумение в нумерах «Эрмитажа».
Певица крикнула:
— Он лжет! — плеснула в лицо Симкова стакан красного вина, перегнулась через стол и размахнулась, чтобы ударить.
Ошеломленный Симков схватил ее за руку и отбросил от себя. Певица упала, схватившись за стол, часть посуды разбилась, певица неистово истерически закричала о помощи и впала в истерически-пьяное состояние. Всполошилась в зале публика. Из кабинета ушли генерал, полицейский и товарищ прокурора. Так как во время крика певица хваталась за горло, Вальяно и Золотухин оборвали воротник ее платья и почему-то облили женщину холодной водой. Подбежавшие любопытные, увидев оборванную, облитую, кричащую певицу, сочли, что пьяная компания избивает женщину. Поднялся скандал, но находчивый дежурный пристав разъяснил, в чем дело, и публика решила, что «шансонетка» излишне хлебнула и «закатилась». Успокоили певицу, увели за кулисы, а компания уныло все же досидела до закрытия, причем Симков все недоумевал:
— Да с чего она, стерва, на меня взъелась?
Золотухин разъяснил:
— Эх ты, Адонис, влюбил в себя невинную девочку, напоил ее, она тебя заревновала.
Разъехались. Дня через два после сего в местной газете явилась заметка «Как наша золотая молодежь веселится». Фамилии не были указаны, событие переврано: был-де афинский вечер[324] с избиением «белых рабынь», протестовавших против грубого обращения; заварилась каша.
Вскоре я был приглашен на завтрак к Вальяно, где были все участники печального вечера, кроме Симкова. Рассказали мне вышеизложенное и поставили вопрос, как обойти необходимость составить полицейский протокол.
— О чем? — спросил я.
— Да за нарушение тишины в публичном месте, по крайней мере.
Я высказал мнение, что если женщина впала в истерику, если ей было больно и она кричала, то это неумышленно и за болезненное состояние не наказывают. Остальные присутствовавшие тоже не совершили проступка, ибо неуместная шутка в своей компании не проступок и сама по себе не нарушила публичной тишины. Товарищ прокурора сказал:
— Да, пожалуй, вы правы. Привлекать некого и не в чем.
По моему совету пристав составил протокол, из коего следовало, что певица впала в истерику.
Прошло несколько дней. Ко мне явились Симков и Золотухин. Не без юмора Золотухин держал повестку мирового судьи прижатой к груди. Симков хмуро подал свою.
— Вот, — сказал Симков, — деловые серьезные люди, ворочающие миллионами, а черт знает чем заняты вечерами, чем развлекаются. Прямо стыдно. Зовут меня как скандалиста к мировому. Могу еще и службы лишиться, а главное, не знаю, за что. Меня оскорбила девка, и меня же к мировому тянут.
— Не скули, Адонис. Видите, и меня за компанию тянут.
— Ты что-то неверно наболтал по-немецки, иначе не произошла бы история, — сказал Симков. — Так будьте любезны, Лев Филиппович, защитите меня, а если в печать попадет дело, то придется отписываться правлению.
Посмотрел повестку Золотухина и увидел, что его вызывают свидетелем. Объяснил пришедшим, что прочту дело, составил для Симкова доверенность на мое имя, так как он не желал фигурировать на суде. Симков не знал, что Золотухин вызывался свидетелем. Жаловалась Гильда Брок на публичное обесчещение ее Симковым, оскорбление действием и насилием. Поверенный ее, частный поверенный Тихомиров, нагромоздил нелепое прошение-жалобу: обвиняет Симкова в «публичном клеветническом оскорблении чести женщины», оскорблении действием (толкнул) и насилием (схватил за руку).
Разъяснил Золотухину, что он ни при чем и вызывается как свидетель.
— Черт знает, — сказал он, — не понимают люди шутки, а эта дурища обрадовалась приятному обществу и надругалась.
В назначенный день явились к мировому. Были приняты меры, чтобы отчет не попал в местную газету. Я заявил условное ходатайство о допросе Вальяно и Каялова в зависимости от хода судебного следствия. Я не признал Симкова в чем-либо виновным, пояснил, что он не владеет немецким языком, почему не мог беседовать с обвинительницей и оскорбить ее, что она в прошении ссылается на господина Золотухина, который ей переводил то, что говорил Симков. Показание Золотухина поставило судью в тупик, ибо Золотухин дословно передал все, что Симков просил сказать Гильде Брок в ответ на ее шутливо-любезное обращение.
Судья:
— За что же жалобщица оскорбила господина Симкова и подняла скандал?
Золотухин:
— Быть может, господин судья, я плохо перевел и по недостаточному знанию языка ввернул какое-нибудь щекотливое словцо от себя. Был веселый ужин, и я мог сболтнуть что-либо, показавшееся обидным.
— Выходит, — сказал судья, — что потерпевшим является господин Симков и надо признать его на редкость доброе отношение к взбалмошной женщине.
По моему ходатайству были допрошены еще два свидетеля, подтвердившие показание Золотухина. Судья в определение об оправдании Симкова включил сочувствие «пострадавшему Симкову по очевидной вине неприсяжного переводчика». Золотухин получил свидание с Гильдой Брок, пригласил ее получить вторую половину сотенной бумажки. Говорили, что он уплатил ей за моральные убытки. Симков долго избегал общества Золотухина. Помирились!
IV
Летом, как я сказал выше, когда семьи разъезжались на дачи и в курорты, клуб являлся единственным местом, где можно было посидеть в хорошо содержащемся саду, послушать прекрасный симфонический оркестр, встретить большое общество и вкусно кормиться. «Соломенные вдовцы» после делового дня собирались в клуб, где засиживались допоздна во время тяжко-душных вечеров, которыми отличался Ростов.
Около компании Вальяно — Золотухина в такие дни собирались многие, чтобы вкусно поужинать, а затем по заведенному обычаю поехать пить кофе, ликер и стаканчик шипучего к Чарахчианцу (шантан). Изредка из шантана ездили за город в армянский монастырь, в прилегающем парке которого был ресторан.
Как-то в компанию попал А. А. Сканави, один из представителей крупной экспертной конторы «Братья Сканави», человек семейный, державшийся «гордым аристократом», немолодой. Золотухин поиграл в винт до ужина со Сканави и подшепнул Вальяно:
— Затянем аристократа поужинать?
Вальяно, по его словам, не любил Сканави, называл его «индюком», почему возразил:
— На чёрта он тебе нужен?
— Да надо посмотреть, какой он, когда выпьет. Зови его.
Пригласили.
Сканави снисходительно согласился. Золотухин и Ко стали «накачивать» Сканави, который поддался и развеселился. Закончили ужин и предложили Сканави ехать в шантан. Сканави слабо упирался. Золотухин по обыкновению шутил, восторгался, как молодецки Сканави пьет и что он никогда не предполагал, чтобы гордый, недоступный на вид Сканави был приятнейшим собеседником и собутыльником.
— Едемте в шантан! Увидите высший свет, изящнейших дам и без хлопот и душевных волнений имеете возможность приехать холостым и уехать женатым.
Я в этот вечер ужинал со всеми, но шантана никогда не посещал. Не потому, чтобы я был таким пуританином, а мне претило это «будто искусство»[325]. Мне было не по себе там, я скучал. Пить не умел, по словам Золотухина, «натура не принимает». Засиживаться до утра не мог, ибо всегда был занят и должен был иметь свежую голову. Обычно, не прощаясь, незаметно уходил. И в этот вечер ушел. А закончился вечер так.
Несколько певичек всегда заходили в ложу-кабинет Вальяно, среди которых была миловидная Дунечка, готовившаяся перейти в оперетту. Дунечка понравилась Сканави. Он стал с нею любезничать. Дунечка кокетничала с незнакомым господином, внушавшим своим барским видом «интерес». Золотухин по обыкновению «веселился»: пил за здоровье «нареченных», просил Дунечку не забывать его, когда она станет княгиней… Веселились. Часа в два ночи решили на часик поехать в армянский монастырь, отдохнуть от городского зноя. Пригласили барышень. Поехали несколько экипажей парных и одиночки. Сканави поехал с Дунечкой. По словам Дунечки, все экипажи обогнали их и, когда выехали в степь, Сканави стал приставать к ней, обнимать. Она отбивалась и нечайно ударила его локтем в нос и сшибла шляпу. Сканави остановил экипаж и пошел искать шляпу, которую не нашел, а из носа пошла кровь. Подойдя к экипажу, Сканави скверно выругался, пьяно обозлился и крикнул:
— Сходи, сволочь, к чертовой матери, а не то набью тебе морду.
Вышколенный лихач сидел монументом на козлах:
— В эти и иные дела не суемся.
Дунечка испугалась, соскочила. Сканави уехал, оставив ее одну в степи. Взволнованная, испуганная, побрела в город. У железнодорожного переезда напали собаки. Дунечка подняла крик, на который вышла из сторожевой будки сторожиха, оказалось, добрая женщина, пожалела Дунечку, проводила до города и посадила на извозчика. Когда Сканави подъехал к саду один и объявил, что он «эту стерву согнал», когда на лице Сканави увидели размазанную кровь, а голову без шляпы, то Золотухин объявил, что произошел «драматический этюд» и что надо ехать искать «убиенную отроковицу Евдокию Шантановну». Обращаясь к Сканави, Золотухин сказал:
— А знаете, князь, вы напрасно погорячились. За молодую принцессу может заступиться рыцарь из хора Чарахчианца и учинить вам пренеприятный инцидент.
Сканави, по словам компании, расстроился, быстро протрезвел, к нему приставали с шуточками, ему стало не по себе, и он один уехал домой.
Как я узнал, на следующий день «компания» специально поехала в шантан для расследования вчерашнего происшествия с Дунечкой. Нашли ее грустненькой. Жаловалась на «этого сволоча», испортила туфли, чулки, шляпку и платье, да еще плакала, да еще голова болит, и закончила укором:
— Как вы могли такого познакомить, да еще расхваливать? А он вот какой. Ну пусть еще сюда придет, так уж я ему покажу, хоть пусть службы лишусь!
Посоветовавшись, решили: Вальяно платит за платье, Золотухин за туфли, остальные за все прочее. Золотухин настаивал, что она со страху штанишки испортила. Дунечка развеселилась: получила стоимость вещей с излишком, и вещи еще годны. Успокоилась. Но компания решила «обработать Сканави», возмущенная бесчеловечным обращением с беззащитной девушкой.
Дня через два я был по делу в конторе Вальяно. Движение там всегда было большое, работа шла напряженно, ибо грузка пароходов, поступление хлебов, постоянные телеграммы и прочее вызывали спешность. Очередь ожидающих Вальяно по делам в этот день была большая, но я проходил в кабинет другой дверью. Поговорили по делу. Вальяно направил меня в иностранный отдел, где получу нужные сведения, а когда я уходил, то он весьма деловито сказал:
— Да, если Сканави будет у вас, то скажите ему, что против него не возьмете дела. Больше ничего.
Удивило меня, как человек, серьезно занятый, не забывает вздорных историй.
Действительно, Сканави был у меня в тот же день. Видимо, взволнованный и сконфуженный, Сканави спросил, принял ли я против него «это неприятнейшее дело». Я ему сказал, что не знаю, о каком деле он говорит. Если об истории с певичкой, то я такого дела против него не возьму. Но пояснил ему, что адвокатов много и кто-либо другой предъявит обвинение, почему лучше всего постараться замять эту историю, а сделать это может только Вальяно. Он и Золотухин уговорят девушку не делать скандала, «дадите ей денег, и думаю, что это единственный исход». Горячо благодарил меня и решил ехать «к ним», как это ни неприятно. Осунулся, бедный, за эти дни. Мировой, шантанная девица, пьяное похождение, строгая супруга, семья, общественное положение — прямо гибель! Видимо, Золотухин и Ко хорошо пуганули Сканави.
В клубе Золотухин с особым восторгом, захлебываясь, рассказал мне, как обрабатывают Сканави и что я окончательно его добил каким-то советом:
— Угощает он нас утром и вечером, а мы будто ведем переговоры с Дунечкой о мире, а она, стервенок, закусила удила и одно твердит: «Пусть, сукин сын, посидит под арестом, да еще в газете прочитаю!»
Сканави потерял от волнения пуд жира — не надо ехать в Мариенбад. Будет, аристократ, знать, как обижать беззащитную девушку! А Дунечка забыла о происшедшем, выбрыкивала на сцене и не знала, что творится за ее спиной от ее имени.
На шестой-седьмой день пришли к заключению мира. Она требовала 5000 рублей, но ее сбили, и она согласилась получить 1200 рублей, из коих 200 рублей отдаст своему адвокату. Сканави отдал Золотухину деньги, и по просьбе последнего я составил расписку на имя Сканави, которую Дунечка должна собственноручно написать. Расписку передали мне.
Спустя несколько дней ко мне явилась миловидная особа, оказавшаяся Дунечкой, пришедшая благодарить меня по указанию Золотухина. Пояснил ей, что в действительности ничего для нее не сделал. Но девица коварно улыбалась и сказала, что Григорий Яковлевич сказал ей «все» и что она пришлет мне подарок своей работы. Приятное времяпрепровождение со Сканави все забыли.
Прошло месяца два-три, когда Золотухин пришел ко мне с письмом от поверенного Сканави, Г., который приглашает явиться для переговоров о деле, которое ему поручено.
— Недоумеваю, в чем дело, — сказал Золотухин. — Разрешите ответить, чтобы господин Г. обратился к вам как моему поверенному.
Я, конечно, дал согласие, и моя встреча с Г. состоялась. Типик Г. был неважный — напоминал собачонку, которая без лая рвет штаны. Малосведуший, малословесный, недоброжелательный, жадный до денег, невзрачной наружности. Г. отталкивал от себя, Г. не любили товарищи.
Позвонил ему, получил от него официальное письмо, и встретились.
— Мой доверенный, господин Сканави, поручил мне начать дело против господина Золотухина по обвинению в шантаже и в вымогательстве денег более 300 рублей. Господин Золотухин, узнав, что господин Сканави будто оскорбил певичку из шантана, угрожал процессом, который мог оскандалить господина Сканави, сказал, что девушка обратится к вам. Сканави был у вас, но вы, оказалось, дела не взяли, ибо к вам и не обратились.
Жевал Г. о моем благородном отказе принять дело, но все же советовал лучше как-нибудь закончить. Оказалось, что Золотухин получил 1200 рублей в свою пользу и, кроме того, господин Сканави израсходовал до 1000 рублей.
— И мы требуем, — закончил Г., — чтобы господин Золотухин возвратил 2000 рублей, уплатил мне гонорар и чтобы он непременно извинился перед Сканави в присутствии всех тех лиц, которые участвовали в ужинах, устроенных Золотухиным за счет господина Сканави.
Выслушав это нелепое и гнусное обвинение, я сказал, что передам Золотухину.
— Но, — добавил Г., — буду ожидать ответ три дня, а потом подам жалобу прокурору.
Вызвал Золотухина и передал ему все сказанное Г. Мне приходилось видеть обозлившихся людей, но Золотухин испугал меня. Поднявшись во весь свой большой рост, сжав кулаки, он хрипло сказал:
— Какое счастье, что Г. не лично мне сказал все это. Я способен был бы убить. Меня обвинять в шантаже! Я присвоил 1200 рублей! — И он злобно-дико расхохотался.
Я его успокоил насколько было возможно и спросил, как это обвинение могло создаться.
— Недоумеваю, — ответил он. — Но думаю, что кто-либо неумело высмеял историю про Сканави, а он, подлец, додумал вместе с Г.
— Ну что ж, — сказал я, — ведь записка Дунечки хранится у меня. Сканави не пришел за нею. Покажем записку, и делу конец.
— Нет, — решительно ответил Золотухин. — Пусть подает жалобу, я ему «кровь пущу». Он получит свое как следует. Дунечка служит в оперетте в Харькове, остальное сделается, а за жалобу я его привлеку. Ничего не отвечайте. Пусть подает. Я теперь взволнован. Разрешите заехать позже, а пока напишу Дунечке.
Г. я ничего не сказал, а когда он меня спросил через три дня ответ, то сослался на Золотухина, которому я передал угрозу Сканави.
— Что ж, самому мне спросить господина Золотухина или вы получите ответ?
— Но ведь молчание в данном деле есть ответ. Вы дали срок три дня и не получили ответа. Значит, вы вправе действовать. Но обдумайте.
— Хорошо, — промямлил Г. — Я снимаю с себя нравственную ответственность за дальнейшее.
Через несколько дней пришел Золотухин и дал мне прочесть заказное письмо Дунечки. «Возмущена до пупа» и:
— Вот что, дорогой, милый Григорий Яковлевич, я знакома с большим здешним адвокатом и рассказала ему всю историю и прочла ваше письмо. А он сказал: таких негодяев, как Сканави, надо наказывать. Он велел послать моей маме сделать доверенность, и она подаст за меня жалобу, за мою обиду, как я в несовершенных летах. А вы пришлете фамилии свидетелей — той женщины и лихача. Мой адвокат все сделает, а я, что нужно, напишу вам. А Сканави за клевету на вас сядет в тюрьму, сказал адвокат.
Вкратце получилось следующее. От имени матери Дунечки поступила жалоба на Сканави мировому судье, в которой сказано, что Сканави, хотя уплатил несовершеннолетней ее дочери 1200 рублей за убытки, но этим вина его в бесчеловечном оскорблении не погашается, почему жалобщица, описывая в сгущенных красках кутеж Сканави в шантане, приглашение на невинную прогулку за город, гнусное нападение и расправу за сопротивление, просит осудить «кутящего безобразника». Свидетели: сторожиха, лихач, Золотухин и другие. Золотухин подал прошение прокурору о выдаче ему копии прошения Сканави, каким он обвиняет его, Золотухина, в шантаже и прочем. Прокурор ответил, что дело передано судебному следователю. Золотухин обратился к следователю, который постановил выдать копию после допроса жалобщика. Следователь по обыкновению не торопил производство, а в это время мировой судья назначил дело и слушание и послал Сканави повестку. Сканави передал повестку Г., который, прочитав жалобу, ахнул, списал ее и понес сюрприз Сканави, объяснив ему, в какое положение он попал. Говорили, что Сканави впал в обморочное состояние, а придя в себя, обвинял Г. в неумелом освещении дела. Явились оба ко мне. Растерянный Сканави и грустный Г. Опускаю подробности беседы. Я был возмущен жалобой Сканави. Неслыханная наглость — обвинить Золотухина в присвоении 1200 рублей путем шантажа. Высказав Сканави, что его ожидает в лучшем случае за жалобу, ибо Золотухин не оставит дела, я напомнил о жалобе матери Дунечки. Сканави все твердил:
— Я не переживу, я не виноват, меня уверили, виноват и наш адвокат Г., который считал вину Золотухина доказанной. Что делать? Что делать? Помогите!
Г. решил, что надо подать прошение о прекращении дела против Золотухина, но я его огорчил сообщением о просьбе Золотухина получить копию жалобы и состоявшемся постановлении следователя.
Побежал Сканави к Вальяно, к Кундури, и начались действительные просьбы, чтобы Золотухин «плюнул» на дурака. Опять пошли ужины с совещаниями. Закончили: Сканави внес 5500 рублей, из коих 2000 рублей послали матери Дунечки, 200 рублей поверенному матери в Ростове, а 3300 рублей Золотухин раздал от своего имени в разные благотворительные учреждения.
Так веселились в Ростове в [18]90-х годах. Дунечка прислала мне вышитую сорочку шелками — Золотухин ее уверил, что летом ношу рубаху навыпуск и поддевку. Гонорар я получил изрядный «за разговорцы», и Сканави прислал ящик вина из Марселя.
Чтобы закончить цикл дел Золотухина, я остановлюсь еще на трех делах. В теперешней жизни не встретить такую компанию. Какое нужно было иметь настроение, чтобы наряду с большой деловой жизнью заниматься всяческими пустяками и часто создавать себе и другим неприятности! Золотухина нельзя считать «пакостником по натуре». В общем он был деликатен и даже несколько конфузлив. Каялов говорил:
— У Гришки (Золотухина) селезенка играет, много внутренней игры, нужен выход.
V
Жил в Ростове Кариг Андреевич Титров, попросту все его звали Карпушей. Неприглядный по внешности чудак с ужимочками, всегда куда-то спешит, запущенный какой-то, говорил обо всем особым своим выработанным стилем. Непонятно было, как этот человечек мог вести дела, быть представителем крупных заводов, котельного и трубопрокатного, образовать торговый дом «К. Титров» и сколотить приличное состояние. Вальяно и Золотухин, любившие чудаков, приблизили Карпушу (он был родственником Каялова) и потешались. Карпуша был холост, и трудно было представить, какая армянская девица польстится на Карпушу. Но к немалому удивлению знакомых и родных, дочь небогатого армянина (весьма приличная семья), недурная собой, была объявлена невестой. Карпуша внешне «почистился» и в ожидании свадьбы был особенно озабочен. Нетрудно себе представить, что по этому поводу выделывал Золотухин. Карпуша улыбался, показывая черные зубы, и томно закрывал воспаленные веки. Справили мальчишник, состоялась свадьба, и Карпуша временно исчез из клуба. Наступило лето. В июле вся компания появилась в Кисловодске, где кутили, хорошо ели кавказские блюда и развлекались курортной жизнью.
Должен указать, что управляющим Владикавказской дорогой в то время был действительный статский советник инженер Иван Дмитриевич Иноземцев, большой барин, кандидат в Экспедицию путей сообщения[326]. Лето он проводил в Кисловодске, на собственной даче.
«Компания» обедала в больших кабинетах в курзале. Собралось человек десять.
Неожиданно вошел Карпуша. Стало шумно. Золотухин забалагурил по поводу брачного положения Карпуши, но последний вяло поддерживал разговор.
— Что с тобой, Карпуша? — спросил кто-то.
— Да вот такая неприятность — жена стала нездоровая, надо срочно ехать в Ростов. Поехал на вокзал записать купе, а начальник станции объявил, что у него нет купе и только может будет через четыре-пять дней. Прямо заехал сюда спросить, нет ли среди вас кого-нибудь, кто поможет. Я боялся дать взятку, а кассир говорит, что купе записывает только начальник станции.
Золотухин:
— Хорошо, что заехал. Я тебе сейчас все устрою.
Подмигнув Вальяно, Золотухин подошел к столу, где стоял телефон, снял трубку, но нажал незаметно рычажок и стал говорить «впустую».
Золотухин:
— Пожалуйста, барышня, квартиру управляющего дорогой Ивана Дмитриевича Иноземцева. Благодарю вас.
Золотухин:
— С кем говорю?
— …………
Золотухин:
— Очень рад. Позвольте представиться: Титров Кариг Андреевич… Не Петров, а Титров, глава торгового дома К. Титров, представитель котельного и трубопрокатного заводов.
— …………
Золотухин:
— Да вот к вам, ваше превосходительство, маленькая просьба. Изволите ли видеть, жена занедужила и надо вести в Ростов, а начальник станции не дает купе. Будьте милостивы, прикажите дать мне купе на сегодня или на завтра.
— …………
Золотухин:
— Знаю, что это дело начальника станции, но я именно обращаюсь к вам как управляющему…
— …………
Золотухин:
— Почему же нельзя с вами говорить по этому поводу? Извините, ведь не мы для вас, а вы для нас.
— …………
Золотухин:
— То есть как — не желаете разговаривать? Вы должны…
— …………
Золотухин (повышая голос):
— Что такое? Я — болван? Ах ты, сукин сын, сволочь проклятая, … мать! Сам болван!
Стукнул трубкой об рычажок и, будто сильно взволнованный:
— Вот хам! Смеет так разговаривать со мной, воображает, что я испугаюсь! Статский генерал — важное кушанье! Будет знать, как надо обращаться с публикой, сукин сын!
Компания застыла. Вальяно улыбался, еще кой-кто сообразил шутку Золотухина, но Каялов, родственник Титрова, внушительно сказал:
— Да ведь ты ругался от имени Карпуши, и на голову его может обрушиться неприятность.
Взволновался Карпуша:
— Как так? Ты смел так ругаться, а я буду отвечать?
Золотухин (грустно):
— Ах, черт возьми, история вышла постыдная, погорячился я, забыл, что говорил не от своего имени.
Каялов:
— Знаешь, Григорий, твои шутки становятся невозможными. Подумай, что ты сделал с Карпушей.
Золотухин к товарищу прокурора Турунову:
— Николай Михайлович, поезжайте к жандармскому полковнику и просите его не задерживать Титрова. Будьте добры, помогите.
Турунов, сдерживая смех:
— Ну как же я могу обратиться с такой просьбой, когда я по положению моему обязан поддерживать обвинение. Ведь дело нешуточное — так изругать высокопоставленное лицо!
Карпуша в исступлении к Золотухину:
— Ну, погоди ты у меня, узнаешь, я тебе покажу!
Золотухин:
— Ну чего ты, Карпуша, волнуешься? Поезжай к Иноземцеву и объясни ему, как все было, а я отказываться не буду, и делу конец. Но не езжай один, ты волнуешься и плохо расскажешь. Проси Ваню (Каялов) с тобой поехать. Он умеет говорить.
Каялову и Карпуше этот исход показался хорошим, и они решили немедленно ехать, чтобы предупредить заявление Иноземцева полковнику. Ушли. Компания разразилась гомерическим хохотом, представляя себе Карпушу и Каялова, объясняющихся с изумленным Иноземцевым. Фигуру Карпуши я описал. Каялов роста выше среднего, плечистый, сильно косит правым глазом, почему держит голову набок. Говорит медленно, цедит слова внушительно, в руках, выходя на улицу, держит увесистую палку с золотым набалдашником.
Иноземцев занимал собственную большую дачу, расположенную в саду. Когда Каялов и Карпуша подъехали к дому и вошли в сад, то увидели Иноземцева, сидящего на террасе, читающего газету. Оба стремительно вошли на террасу. Каялов присел при входе, а Карпуша, размахивая руками, подошел к Иноземцеву. По словам инженера Рихтера, у Иноземцева произошло следующее. Обычно дверь, ведущая на террасу, заперта, а вход в дом с другой стороны. В этот день Иноземцев гулял в саду, возвратился и не запер двери.
— Ваше превосходительство, — громко сказал Карпуша (Иноземцев вздрогнул от неожиданности). — Верьте моему честному, благородному слову — это шутки Золотухина! Я не ругался, разве я скандалист?
Иноземцев:
— Что такое? Кто вы? Кого ругали? Ничего не понимаю. Зачем? Что нужно?
В это время поднялся Каялов и боком, с палкой в руке, стал подходить, сказав:
— Позвольте…
Иноземцев, перепугавшись при виде этих странных посетителей, бестолковых выкрикиваний одного и крадущегося к нему боком с увесистой палкой другого, не сомневаясь, что оба сумасшедшие, бежавшие из больницы, быстро встал и кинулся в ближайшую комнату, заперев ее на ключ. Не зная, что делать, и объяснив уход Иноземцева нежеланием разговаривать с ними, Карпуша окончательно пал духом.
— Вот, — сказал он, — что подлец может натворить!
Вошел на террасу инженер Рихтер, которому Иноземцев успел передать происшедшее и просил его предпринять что нужно для удаления «несомненно больных людей». Вслед пришел служащий в доме казак.
Рихтер:
— Иван Дмитриевич нездоров и не может вас принять. Он просил меня выслушать вас.
Карпуша:
— Понимаете, мне нужно купе для больной жены, с которой сегодня хочу уехать в Ростов, а начальник станции не дает купе, говорит, ожидайте три-четыре дня. Тогда я отправился…
Рихтер (успокоительно):
— Не волнуйтесь, это пустяки. Я вам немедленно устрою купе. Для наших нужд по управлению дорогой всегда задерживают два купе, и я вам дам сейчас записку к начальнику, и он вам даст купе.
Карпуша:
— Как я вам благодарен…
И он начал сбивчиво рассказывать о том, что он не ругал Иноземцева, что это Золотухин и прочее.
Рихтер:
— Он не поверит, не стоит волноваться, поезжайте на станцию, обеспечьте себе купе, а история не уйдет, все будет расследовано и улажено.
Взяв под руку Карпушу, он повел его через сад к выходу, сзади двигался Каялов, замыкал шествие дюжий казак. Карпуша лопотал:
— Разве я посмею…
А Рихтер нежно успокаивал, пока не усадил в экипаж. Иноземцев, «спасшийся от неминуемой гибели», наблюдал из окна, как ловко Рихтер успокоил и отправил больных.
Возвратившись в дом, Рихтер по телефону сказал начальнику станции, что выдал разрешение на купе, но если не приедут занять купе дама с сестрой и мужем, то одному господину Титрову не давать купе под каким-либо предлогом, так как он производит впечатление больного, которому нельзя одному ехать.
Вечером после спектакля «компания» ужинала в курзале. Каялова не было, он дулся на Золотухина. Рихтер немного знал Золотухина, а с Вальяно был знаком, почему подошел поделиться впечатлениями дня с «нашествием» на дачу Иноземцева. Хорошо похохотали, особенно по поводу Каялова. Рихтеру рассказали всю историю. Он хохотал до упаду и пошел к столу Иноземцева, откуда вскоре раздался хохот. Надо было знать Каялова, чтобы оценить его фигуру, «подкрадывающуюся ударить Иноземцева».
Между тем Карпуша, уехав в Ростов, затаил злобу и, будучи уверен, что Иноземцев не простит обиды, обратился к помощнику присяжного поверенного А. за советом. Тот пришел к заключению, что необходимо немедленно возбудить дело против Золотухина, выставив свидетелями господина Иноземцева и других. Этим путем будет парализовано преследование Титрова. Удачный план был приведен в исполнение, и вскоре после возвращения из Кисловодска Золотухин получил повестку к мировому судье, которую привез ко мне.
— Никогда не предполагал, — сказал Золотухин, — что получится такая прекрасная история. Умираю от любопытства, прошу вас, поедем к мировому, прочтем, в чем дело.
Поехали. В жалобе изложено все событие, а обвинение формулировано: Золотухин с целью оскорбить честь и доброе имя жалобщика и зло его осмеять, выдавая себя за Титрова, дабы навлечь на него жалобу со стороны господина Иноземцева, и т. д.
— Хотя, — пишет поверенный, — место действия вне Ростова, но так как все лица, причастные к делу, проживают всегда в Ростове, просим признать производство подсудным ростовским мировым учреждениям.
Золотухин был в восторге и предвосхищении, как все разыграется. Свидетелями вызывались господа Иноземцев, Рихтер, Вальяно, Кундури, Турунов и Волков. В день разбора дела Золотухин сообщил по телефону, что желает присутствовать. Камера была полна, ибо «компания» вся пришла. Хмурый Каялов сидел несколько поодаль с Титровым. Мировой судья объявил слушание дела и огласил заявление господина Иноземцева о невозможности явиться вследствие неотложных занятий. Мы согласились слушать дело без него, а если окажется необходимым его показание, то вызвать его в другое заседание.
Мировой судья А. А. Корсун, видимо, сурово отнесся к проступку Золотухина, почему прочел жалобу с чувством, покачивая головой укоризненно.
— Не желаете ли примириться? — спросил судья.
— Никоим образом, — объявил Карпуша.
— Пригласить свидетеля Рихтера.
Рихтер, серьезный инженер, обстоятельно стал рассказывать о появлении незнакомых людей на террасе, об испуге Иноземцева, о его бегстве с террасы, о предположении, что пришедшие — больные, особенно господин с палкой испугал господина Иноземцева. «Компания» воззрилась на Каялова. Пошли по камере смешки, а когда Рихтер установил, что никто не звонил к Иноземцеву и что была шутка, то развеселился мировой и шумно проявила восторг посторонняя публика в камере.
Вызвали Вальяно, который показал:
— Мы полюбили К. А. Титрова, зовем его дружески Карпушей и всегда с ним шутим. И этот раз Г. Я. Золотухин очень наглядно не соединил телефона, импровизировал разговор с управляющим Владикавказской дорогой, будто разругался, и не поняли этого только господа Каялов и Титров.
Опускаю подробности, вызвавшие еще больше смеха. Сконфуженный Каялов ушел из камеры. Мировой судья к поверенному Титрова:
— Считаете нужным допросить остальных свидетелей?
Поверенный:
— Нет. Считаю дело разъясненным и прошу таковое прекратить за отсутствием состава проступка, но шутка все же вышла злая.
К этому заявлению я присоединился. Мировой судья объявил о прекращении дела. Стали расходиться. Вальяно к Титрову:
— Ну, Карпуша, спасибо, что прекратил дело, не стоит ссориться. Гриша тебя любит.
Титров хмуро:
— Из-за этого Гриша может без головы остаться.
Подошел Золотухин:
— Вот, Карпуша, как ты изменился после женитьбы, какой стал злой, хотел меня упечь в арестантские роты, погубить… А за что? Я тебе сказал, что помогу тебе и достану купе. Скажи, достал?
Титров:
— Не совсем ты, но, пожалуй, достал.
Золотухин:
— Ты же не спросил, как это сделано. А я сделал как понимаю, и за это ты хотел меня погубить и мою семью.
Титров:
— Что ты есть за человек? Ей-богу, не понимаю.
Золотухин:
— Знаешь, Карпуша, пойдем закусим пред обедом и выпьем за здоровье твоей жены и за Иноземцева.
Уговорили Титрова. Поехали в клуб, где весело посидели часок. Карпуша оттаял. Вечером, как мне передали, разделывали Каялова.
— Ваня, — убеждал Золотухин, — подари мне твою палку, она тебе не идет. Видишь, что подумал господин Иноземцев? Мужчина ты красивый, а палка портит «ансамбль».
VI
В доме Каялова на главной улице города московская фирма Мандель «готового платья» открыла магазин, хорошо снабженный товарами. Каялов как-то зашел в магазин узнать, все ли в порядке сдано фирме. Заведующий магазином, между прочим, стал показывать Каялову образцы готового платья и обратил его внимание на изящный покрой и дешевизну.
— Посмотрите брюки, и прошу вас одеть их, очень прошу, чтобы вы убедились, как у нас шьют. Ну, для нашей рекламы оденьте.
Уговорил, и Каялов облачился.
— Действительно, хороши и красивые, даже подходят вполне к синему пиджаку.
— А цена, обратите внимание, всего 7 рублей.
— Не может быть!
— Прочтите, будьте любезны, на этикетке.
— Действительно, 7 рублей.
— Доставьте удовольствие, Иван Яковлевич, возьмите брюки.
— Так и пойти?
— Всеконечно. Совсем фигура у вас другая стала. Брюки — это пьедестал для бюста, и от них весь вид фигуры.
— Хорошо, спасибо за внимание, пойду удивлять знакомых и рекламировать магазин, — весело попрощался Каялов.
Утром в клубе обычно собирались к часу дня. Явился Каялов в изящных брюках.
— Гриша, нравятся тебе штаны?
Золотухин осмотрел:
— Хороши, фасонисты. Поздравляю с новосельем, перебрался в новые штаны.
— А знаешь, что купил готовые?
— Не может быть! Никогда не подумать. А цена?
— Никогда не угадаешь.
— Рублей пятнадцать?
— Читай, — сказал Каялов и вынул из кармана этикетку.
Золотухин науськал друзей и знакомых справляться у Каялова по поводу штанов, и к нему приставали. Вначале все шло прекраснодушно. Некоторые ловко заводили разговоры:
— В тебе, Ваня, какая-то перемена.
— А что?
— Не пойму, в чем дело. Какой-то ты нарядный.
Иные просто подходили:
— Иван Яковлевич, покажите штаны, говорят, хороши и дешевы.
Каялов охотно рассказывал историю покупки и поражал слушателей ценой брюк. Приставали утром, надоели, а вечером озлобили, и Каялов стал отругиваться. А публике понравилась «история со штанами», хохотали и приставали. Особенно смешно, когда не подозревавший, в чем дело, спрашивал, какие штаны в магазине Манделя, а Каялов свирепо ругался с приятелями и грубо отвечал знакомым. В десять вечера Каялов пошел в бильярдную сыграть партию. Ему уже казалось, что все клубмены издеваются над ним, заняты его дешевыми штанами и что это проделка Золотухина. Началась партия на бильярде. Каялов недурно играл. Огромная бильярдная, вмещавшая пять бильярдов, привлекала публику. Пришел и Борис Моисеевич Лившиц, пожилой человек, большой клубмен, считался аристократом как брат Поляковой (известный в России деятель). Борис Моисеевич стал около бильярда, на котором играл Каялов. Удар потребовал от Каялова особый прием: игрок ложится на бильярд и одной рукой ударяет кием в шар. Каялов изогнулся, задрал ногу вверх и стал нацеливаться, но «скиксовал». Еще лежа на бильярде, он повернул голову, увидел Бориса Моисеевича, пристально смотрящего на штаны его, Каялова, и ехидно улыбающегося — так ему показалось. Каялов слез с бильярда, подошел к Лившицу и своим медлительным голосом со злобой сказал:
— Что, штаны нравятся, да? Куплены у Манделя, стоят 7 рублей! На, ешь их, — сунул ногу по направлению к Лившицу, повернулся и добавил: — Старая еврейская жопа.
Это было сказано, так сказать, «про себя», но Лившиц и другие услыхали. Огорошенный Лившиц, не поняв, в чем дело и почему на него накинулся так грубо Каялов, ушел из бильярдной. Каялову многие из присутствовавших высказали неудовольствие по поводу обиды почтенного Лившица. Узнал Золотухин и пришел узнать подробности. Каялов, увидев «зачинщика истории со штанами», сказал:
— Вот, из-за этого франта можно перестреляться, ему шутки, а другим слезы.
— Ну что ты, Ваня! — ласково ответил Золотухин. — Ты желал рекламировать штаны Манделя, и я тебе дружески помог. Но чтоб ты попрекнул пожилого человека «старостью» — не ожидал.
— Во всем ты виноват, — буркнул Каялов.
Ему неприятно было, что обидел Бориса Моисеевича, который даже не знал истории со штанами.
— Иди ты извинись. Я не хотел его обидеть.
К Лившицу кой-кто подошел. Советовали ему заявить дирекции, другие советовали подать на нахала мировому, посадить его на недельку под арест.
Наутро у меня уже был Золотухин:
— Являюсь, дорогой и достоуважаемый, ответственным редактором по делу «о штанах и старой еврейской жопе». Ежели Лившиц ахнется к мировому, то боюсь, что Ване влетит, а ведь по-вашему «психическое воздействие и подстрекательство[327]» совершил я. Спасайте, дорогой! Надо поговорить с Борисом Моисеевичем. Мы извинимся, если разрешит.
Пояснил, что Лившиц, более вероятно, обратится ко мне, а я постараюсь уладить эту неприятность. Если Борис Моисеевич не обратится ко мне, то зайду к нему — мы добрые знакомые.
Я не ошибся — Лившиц был у меня. Он с волнением переживал обиду, «так как вся его жизнь всегда была окружена уважением и вниманием со стороны знакомых и друзей».
— Хочу подать мировому, — закончил Борис Моисеевич.
Указал ему, насколько «жалоба» причинит ему не удовлетворение, а неприятности. Хорошо наказать обидчика немедленно, когда «сердце горит». Но судья назначит дело недели через две, и начнется «волокита» с вызовом новых свидетелей, а там съезд, Сенат, и в лучшем случае месяцев через десять состоится окончательный приговор. Затем, спорный вопрос, как судья посмотрит на дело:
— Ведь Каялов главную обиду произнес «про себя», не обращая к вам обидные слова, и если вы услышали, так как в зале неожиданно стало тише, то произошло это помимо воли Каялова… Словом, считаю, что вряд ли вам к лицу пойти к мировому, а не найти другой исход. Но если все же решите судиться, то, конечно, помогу вам, хотя лично обвинять не буду.
Поговорили обстоятельно, разъяснил, что довел Каялова до ругательства Золотухин своими шутками.
— Обратитесь к дирекции клуба или к суду чести, а лучше всего, если Каялов искренне повинится и неприятность будет забыта. Знаю, что Каялов сожалеет о происшедшем.
— В дирекцию не пойду. Каялов — директор, и там же все его друзья.
— Хорошо, пусть извинится в вашем присутствии.
Сообщил Золотухину, и решили вечером сойтись к ужину в клубе.
Борис Моисеевич ужинал с кем-то. Золотухин, Каялов и я с бокалами вина подошли к нему. Золотухин едва не испортил торжественность извинения:
— Здравствуйте, многоуважаемый Борис Моисеевич. Мы привели к вам «молодую армянскую жопу»… — начал Золотухин.
Борис Моисеевич нахмурился, но я не дал остановиться на этом «торжественном» вступлении и свел к извинению, которое Каялов произнес с чувством. Мир был заключен.
VII
Думбадзия — так именовалась Ялта во время владычества ставленника Николая II, генерала Думбадзе, начальника Ялты, нелепого, вздорного, невежественного дурака-азиата[328]. Все, что проделывал Думбадзе, вызывало «милостивую улыбку царя»[329]. Сенат по какому-то поводу потребовал от Думбадзе объяснение[330], а он ответил:
— Подчинен только моему Государю и ему обязан отвечать.
Царь улыбался.
Проезжая по окраине Ялты мимо деревянного домика, Думбадзе увидел у ворот юношу в папахе и косоворотке. Остановив паренька, Думбадзе громко спросил:
— Почему так одет? Ты революционер?
Юноша рассмеялся и вошел в дверь. Когда Думбадзе отъехал, в него кто-то запустил камнем, не причинив ему вреда. Думбадзе вызвал пожарную команду, велел выдворить людей, живших в крамольном доме, а дом сжечь[331]. И сожгли! Царь улыбался и заплатил убытки.
Особенно ополчился Думбадзе на евреев, «исконных врагов Царя». Въезд в Ялту евреям был совершенно закрыт[332]. На пристани хватали людей, лицом похожих на евреев, и не пускали высаживаться. Высылали врачей, адвокатов и других евреев, имевших право жительства в Ялте[333]. Жаловались, Сенат отменял распоряжения азиата, а он не подчинялся. Евреи не ездили в Ялту. Думбадзе гордился этим и дурил на радость царю.
Как-то летом во время обеда в клубе мы обсуждали, кто куда едет на лето. Золотухин сказал, что в июне он занят установкой мельницы, что Кисловодск ему надоел и он, когда освободится, поедет в Ялту.
— Разве Думбадзе умер? — спросил кто-то.
Поговорили по поводу невозможности еврею попасть в Ялту, а один из нас добавил:
— По наружному виду сойдешь на берег, а представишь паспорт — будешь выслан.
Золотухин ответил:
— Ерунда, преувеличивают. Как это мне не дадут возможность прожить недели две? Чепуха, поеду.
Завязался спор по этому поводу, и предложили пари. Золотухин принял пари. Стали, шутя, вырабатывать условия и закончили ставкой, не помню, 1600 или 1800 рублей. Кассиром и решителем был выбран я. Компания внесла мне 1800 рублей. Золотухин дал чек на эту сумму. Условия были таковы. Если Золотухин проживет легально не менее трех недель в Ялте, представит «явленный паспорт» и счет гостиницы, то получает заклад. Иначе его заклад разверстывается между компанией.
Золотухин:
— Умники, ребята! 1800 рублей имею — хватит и на взятку хорошую, и проживу на ваш счет.
— Смотри, мудрец, и увидишь, как мы угостимся на твой счет, — отвечали приятели.
Золотухин уехал в начале августа в Ялту, куда велел своей конторе писать ему. «Компанейцы» неоднократно спрашивали в конторе, где пребывает Григорий Яковлевич, а контора неизменно отвечала:
— Ялта, гостиница «Россия».
Я получил телеграмму от Золотухина:
— Пью и ем за здоровье и за счет моих друзей. Не хотят ли увеличить ставку? Ответ уплочен.
Рассказ возвратившегося Золотухина: участники пари получили приглашение от Золотухина на ужин, который состоится в десять вечера в клубе. Указано меню и вина. В десять вечера уселись. Золотухин церемонно развлекался:
— Вручаю «несомненные документы»: паспорт с отмеченной явкой в Ялте — день приезда и день отъезда. Прожил двадцать восемь дней. Несколько счетов гостиницы «Россия», полученные телеграммы из Ростова (по делам). Копия предписания Думбадзе о разрешении Г. Я. Золотухину проживать в Ялте в течение осени… Фотографическая группа — в числе снявшихся (человек десять) Думбадзе и Золотухин.
— Итак, дорогие мои друзья, пожалуйте деньги и благодарю вас за доставленное мне удовольствие.
Я отдал деньги, согласно общему решению.
— Вот как все произошло. Приехал в Ялту. По моему носу и ушам не признали семита, и я благополучно прибыл в отель «Россия». Переодевшись, спустился в зал, где заказал себе хороший завтрак и полагающееся вино. Метрдотель учел «хороший на чай» и лебезил. Пошел в нумер, заперся и заснул, как полноправный гражданин. Часа в четыре спустился в зал почаевать. Подошел шикарный швейцар и в самых изысканных выражениях просил документ для отметки. Дал ему документ, в котором четко прописано: вероисповедание иудейское. Вскоре с моим паспортом в руке, с конфузливой улыбкой на лице подошел молодой господин и сбивчиво, глотая слова, разъяснил, что я не могу остаться у них в отеле, что я не имел права въехать в Ялту и что им грозит большой штраф, если немедленно не сообщат полиции. Он весьма сожалеет, но исхода нет, ибо генерал Думбадзе «страшно за этим следит».
— Что ж, дайте мой паспорт, поеду лично. Не скажу, что вы меня впустили, зная, кто я, а по «наружному виду».
— Пристав принимает от семи до восьми вечера, — сказал управляющий.
Пошел посмотреть Ялту, а к восьми отправился в участок. Паршивая и унизительная история, но во мне беспокойный бес сидит… Пристав оказался молодым офицером, наружность приятная, изысканно одет — щеголь. Принял любезно. Вот глянешь, думаю, сукин сын, в паспорт — отвернешь морду.
— Чем могу служить?
— Пренеприятная со мной история. Я представитель фирмы Эрлангер и получил командировку осмотреть Крым на предмет устройства мукомольной мельницы. А память у меня плохая, забыл, что я «немножко еврей», и попер сюда. Имею право жительства в России и ношу царский подарок блаженной памяти Александра III — показал часы с орлом, именные.
Золотухин, будучи кондуктором, вел царский поезд и пред деревянным мостом сигнализировал машинисту остановить поезд. Поднялась суматоха. Выскочил инженер, сопровождавший поезд, накинулся на Золотухина. Но машинист и Золотухин потребовали перевезти поезд частями ввиду его тяжести. Их действия признали правильными и наградили.
— И вдруг — «позвольте вам выйти вон».
— Да-с, — процедил пристав. — Генерал не разрешит. Высылал и высокопоставленных евреев, жаловались, а генерал не обращал внимания.
Вижу, не отпускает меня. Болтаю. Залепил ему анекдотец — смеется. Чувствую, что пришелся ему по душе. В участке тишина, как на кладбище. Ушел единственный писец.
— Значит, мне уезжать завтра? А как же переночевать?
— Ну, пустяки, — отвечает пристав. — Я скажу в гостиницу.
— А знаете, — говорю, — раз мне надо уезжать торжественно, «с проводами», то без обеда выйдет нехорошо. Пойдемте куснем, в «России» повар хороший, да и я по этой части кой-что смыслю.
Слабо отнекивался, и решили, что я иду в гостиницу, а он подойдет, так как обязан что-то исполнить по полиции. Надежды еще не терял, но кабы не пари, всеконечно плюнул бы и перекочевал куда-либо.
В гостинице я заказал обед, обо всем распорядился, занял маленькое отделеньице около зала. Поджидаю. Вошел управляющий — извиняется и тоскливо спрашивает:
— А как же будет?
Спокойно говорю:
— Пристав зайдет, не беспокойтесь, пообедаю с ним, а завтра, вероятно, уеду, если генерал не попросит меня остаться.
Ушел, немного повеселел.
Приехал пристав. Стал я готовить икру к водочке, как мы привыкли. Графинчик во льду, бутылки в ведре, все как следует. Налили по первой с пиконом[334], а потом пошло по писаному. Обед был хорошо приготовлен, настроение стало подниматься. Евгений Николаевич (пристав) оказался добрым парнягой, смешливым слушателем и приятным собутыльником. Всеконечно перешли скоро на «ты». Часто он повторял:
— Непременно расскажу генералу. Ей-богу, и не подозревал, что есть на свете такие евреи, как вы: или он старается важничать, надутый, или жалкий, пришибленный!
— Мало ты евреев видел, Женя, — сказал ему. — Всех колен Израилевых двенадцать, а я из тринадцатого, негласного. Нас много, не попадались тебе. Наше колено — развеселое.
В десять вечера решили поехать за город, прокатиться. Дал новому другу сигару:
— Кури, Женя, если ты любитель, то такую сигарку похвалишь.
Пьян он не был, но «в градусе». Ночь была прекрасная, окрестности хороши. Заехали в «духан» прохладиться. Вдруг мой Женя запротестовал по поводу моего выезда. А я его горячу:
— Что ж делать, генерала не вразумить!
— Нет, Гриша, не торопись, я ведь тоже что-нибудь стою, посмотрим! А в гостинице не беспокойся, я сказал там.
Поваландались до часу ночи, отвез друга домой, и условились встретиться утром, после доклада генералу. Поспал невинным сном новорожденной танцовщицы, попил кофеек и почитал худосочную местную газетку. В половине одиннадцатого явился Женя, чистенький, молодцеватый, дружественный:
— Собирайтесь к генералу, захватите свои документы, желает вас видеть.
Покатили.
Генерал с неважной азиатской мордой встретил напыщенно-начальнически, но не выдержал тона:
— Так вы из тринадцатого колена Израилева? Ха-ха-ха!
Отшучиваюсь.
— А вы уже обследовали татарочек? Все ли у них так, как у ваших баб?
Словом, мой Женя доложил, видно, обо мне обстоятельно. Вижу — клюнуло. Я впал в свой обычный тон. Генерал ржет. Пришлось рассказать историю об остановке царского поезда, посмотрел «именные часы».
— Ну что ж, поживете у нас. Но в Ялте нельзя строить мельницу. Подальше, в селениях можно. Евгений Николаевич, сделай надпись на паспорте.
Написал. Генерал подмахнул и сам приложил печать. Поблагодарил за любезность и говорю:
— Ваше превосходительство, имею еще серьезную просьбу.
— Что такое?
— Никак невозможно, чтобы я не имел чести накормить вас раз-другой. Это у меня в крови, иначе могу загрустить.
Поплел ему ахинею. Хохочет:
— Спасибо, поем с вами. Сегодня четверг. В субботу в три часа дня.
Вышли. Пристав:
— А ты думал, что я сдамся и не добьюсь! Нет, брат, я ведь не полицейская крыса, сюда попал временно. Мне обещано место полицмейстера в Петербурге, и я здесь для приобретения стажа. Увидимся, значит, сегодня, а в субботу обедаем вместе.
В гостинице я передал паспорт с небывалой отметкой самого Думбадзе. Прибежал управляющий спросить, на какое время остаюсь. Ему, очевидно, хотелось узнать, как это еврею громовержец разрешил остаться в раю, но я был равнодушен, как будто ничего иного быть не могло.
— Да, кстати, — сказал я. — В субботу у меня обедает генерал. Так очень прошу вас, чтобы по сему поводу не было суеты, не надо подчеркивать, ибо это пустяки. Примем вежливо начальника города, насчет обеда распоряжусь завтра, хочу хвастнуть вашей кухней.
— Итак, друзья мои, спасибо, что устроили меня хорошо в Ялте. Отдохнул, с хорошими людьми встречался, но жаль, что пари вышло небольшое и пришлось из собственного кармана доложить.
— Ну а как же ты обедал с Думбадзе за наш счет? — спросил кто-то из присутствующих.
— Обедали хорошо. В пятницу позвал повара и метрдотеля. Заказал соленое и «наш форшмак». Остальное меню составили. Дал рецепт самого торжественного крюшона и поразил заказом искусственной льдины, куда влить крюшон. Рассказал подробно, как это надо сделать, чтобы льдина не стаяла быстро. Мои слушатели охали в восторге. Повара и лакеи очень любят, когда господа умеют заказать и умеют пожрать. Обед прошел на славу. Генерал держал себя мило, был в восторге от угощения. Я был рад, что выполнил навязанную себе неприятность ехать в Ялту. Отдохнул, рассеялся, теперь заведем свою повседневную жизнь.
Проходили годы, начала стареть «добрая компания» и похварывать. Некоторые обзавелись семьями. Но все же от времени до времени увеселялись. Захворал сильно Золотухин, поправился и в корне изменил образ жизни, но было поздно, организм был надорван, и, протянув еще года два, Золотухин скоропостижно скончался в 1912 году[335]. Хороший он был человек, отзывчивый, честный в делах, любил людей, чем располагал к себе. С годами у меня с ним установились дружеские отношения.
«Люблю подурить, — говорил он. — Начинаю весело, а кончается неприятностями, которые по-своему тоже люблю».
В течение всей моей долголетней практики мне не пришлось пережить более тяжкие волнения, чем по этому делу. И не потому я так остро переживал, что был молод, «не обстрелян», но случай был тяжелый и мне не приходилось в дальнейшей практике столкнуться с таким потрясающим для адвоката событием.
В конце второго года моей практики я был вполне подготовлен к защитам по делам уголовным. В одном из моих воспоминаний я указал, что заменял в сессиях трех-четырех адвокатов в так называемых «казенных защитах». Я вел записи проведенных уголовных дел в течение двух лет, и таковых было около двухсот. Я писал много жалоб и других бумаг по делам, тщательно изучал дела, следил за практикой Сената, и не только клиенты, но и местная адвокатура считали меня опытным в защитах. Меня интересовала человеческая жизнь во всех ее проявлениях, я жалел людей, впавших в преступление, и отдавал защите свою душу. Я увлекал присяжных заседателей моими добрыми порывами, моим стремлением помочь, облегчить участь подсудимого, и они шли навстречу моим домогательствам. Я всегда говорил правду, не скрывал от судей неприглядных сторон дела, а объяснял их так, как понимал, и они видели во мне не защитника, добивающегося оправдывать содеянное подсудимым во что бы то ни стало, прибегая ко всяким рискованным соображениям и уверткам, а, как называл меня товарищ председателя Мейер, тринадцатого присяжного заседателя.
По данному делу я был приглашен защитником. Трое привлеченных сидели в тюрьме. Сущность дела такова.
Извозчик-лихач Федосей Синеоков, обычно выезжавший на биржу вечером, не возвратился домой 18 декабря 1884 года. Исчез и выезд. В январе рубили на Дону лед для набивки ледников, и тело Синеокова выплыло. Он был убит, по заключению врача, ударом тяжелого орудия по голове сзади, и ранение было смертельное. Дознание, начавшееся вслед за исчезновением Синеокова, установило: покойный был холост, имел сожительницу, но жили они на разных квартирах. Покойный хорошо зарабатывал, имел всегда щегольский выезд, считался человеком зажиточным. Найдены были книжки сберегательной кассы и Государственного банка, по которым Синеоков делал вклады. На убитом оказался жилет, на нательной стороне которого был пришит замшевый большой карман, в котором покойный хранил бумажник с деньгами, по показанию сожительницы. Бумажника не оказалось. Допрошенная сожительница, вдова, бездетная, показала, что зналась с покойным около двух лет. Он настоятельно просил обвенчаться, на что она дала согласие, но при условии, что он оставит «лихачество», дело ей противное:
— Мотается человек по ночам, возит пьяных людей и скверных девок, днем спит, когда люди работают, и часто сам где-то напивается в компании. Мне это было не по душе.
Он решил нанять работника, прикупить еще два-три выезда, «дневных», поселиться в ее доме, выстроить конюшню и зажить по-хорошему. Все это решили сделать летом и тогда же обвенчаться. Больше ничего не знает.
Судебный следователь направил розыск и опрос людей, с которыми покойный встречался. Были указаны два человека — лошадники-барышники, с которыми Синеоков куда-то ездил за два дня до исчезновения и выпивал с ними в трактире. Опускаю неинтересные подробности допросов, из коих выяснилось, что Синеоков ездил с ними смотреть пять извозчичьих упряжек, которые продавались за 2500 рублей, и что он решил купить их. Больше они его не видели. В показаниях допрашиваемых следователь нашел противоречия и недомолвки, почему произвел обыск в квартире заподозренных. У них нашли деньги: у одного 475 рублей, у другого 300 рублей. На полушубке одного оказалось большое пятно, тщательно, видимо, замытое. Заподозренный показал, что при осмотре лошадей на базаре он испачкался кровью от «секшейся» кожи лошади. Мелкие косвенные улики в связи со сбивчивыми указаниями о происхождении найденных денег дали основание привлечь двоих по обвинению в убийстве с целью ограбления, и они были заключены в тюрьму.
Месяца через два после убийства Синеокова бывший его работник был на конном базаре в Ростове, где опознал санки убитого, на которых ехал пожилой незнакомый человек. На санях не было полсти[336] и подушки для сиденья. Санки приметные, хотя бывшего сзади нумера нет. Рабочий подошел к сидевшему в санях и спросил, откуда у него сани. Незнакомец ответил, что сани купил дней десять тому назад в Нахичевани на конном базаре.
— А ведь сани те самые, на которых убили моего хозяина, лихача Синеокова, — сказал рабочий и тут же подозвал городового, который отправил обоих в участок.
Купил сани Андрей Волков, занимающийся извозным промыслом. Живет в Нахичевани, у него четыре выезда, шесть лошадей и собственный домик. Прибыл следователь в участок и после краткого допроса постановил привлечь Волкова к делу и заключению под стражу. В санях оказались пятна крови. По обыску у Волкова ничего подозрительного не нашли. Отзывы опрошенных людей о Волкове были хорошие: зажиточный человек, раньше был извозчиком, а лет пять сам не работает на бирже, а держит выезды, человек с достатком. Задержанные (не помню их фамилий) знакомы с Волковым как барышники. Они предложили ему незадолго до убийства лихача продать два-три выезда, но он отказал. Волков показал, что Синеокова не знал, сани купил на конном базаре у неизвестного человека. Такие продажи бывают очень часто. К весне продают, к зиме покупают извозчики санки, и ему в голову не пришло, что сани добыты путем убийства. На санях был обнаружен городской нумер, закрашенный, но при тщательном осмотре виден: «№ 1й». Все занимающиеся извозом знают, что в Ростове и в Нахичевани всего три лихача, что все они выбирают нумера в Ростове и что им всегда дают первые нумера. За два дня до убийства Синеоков взял из банка 1500 рублей, и у него всегда собирались деньги из выручки, но куда он израсходовал столь большую сумму, неизвестно, а при нем ничего не нашли.
Были в деле еще мелкие косвенные обстоятельства, которые следователь выдвинул в улики.
По обвинительному акту первые привлеченные преданы суду по обвинению в убийстве с целью ограбления, а Волкову предъявлено обвинение в покупке саней убитого со знанием, каким способом сани добыты, то есть в пособничестве, укрывании преступления[337].
В начале этого воспоминания я похвалился приобретенным опытом в защитах, а на деле оказалось, что я недостаточно знал процесс и получил жестокий урок, который заставил меня учиться и учиться.
Наступил день суда. В число присяжных заседателей вошли Я. О. Штример (фармацевт), И. К. Захарчик (юрист по образованию, служащий на железной дороге), затем несколько городских обывателей и два учащихся. Присяжные, видимо, скоро убедились, что улик нет и что обвинение в тяжком преступлении требует большей доказанности. Один из присяжных задал вопрос суду:
— Вот говорят, что Синеокова убили с целью ограбить деньги. А чем доказано, что деньги, взятые им из банка, он не израсходовал? Дал задаток, покупал лошадей, уплатил долг и прочее.
Слушание затянулось. Относительно Волкова остался лишь факт покупки саней без полсти и подушки на сиденье — самое ценное в санях лихача. Речь прокурора не укрепила обвинения. Он очень волновался, говорил долго о главных подсудимых, почему-то считая, что оправдание их поведет к оправданию Волкова. Защищая Волкова, я сделал весьма существенное упущение, а именно не указал, почему он предан суду присяжных, не указал разницу в составе преступлений — покупка вещи, добытой преступлением, кража и данные обвинения. Не предусмотрел содержания вопроса, который будет задан мне присяжными, и что можно в нем отвергнуть вследствие недоказанности обвинения[338]. И главное, ни во время судебного следствия, ни в речи я не подготовил основания для постановки дополнительного вопроса по поводу деяния Волкова. Связав судьбу Волкова с деянием, которое вменяется главным подсудимым, я не додумался до простого вывода: виновность главных подсудимых отвергнута, а ведь Волков мог купить сани убитого со знанием способа их приобретения. А я в речи считался только с недоказанностью знания Волкова о способе приобретения проданных саней и о покупке добросовестной. Когда суд огласил вопросы, поставленные господами присяжными, я проявил слабое знание этого важного отдела судопроизводства.
После получасового совещания присяжные заседатели вынесли вердикт: главные подсудимые оправданы. На вопрос о Волкове ответ:
— Да, виновен.
Я замер и едва держался на ногах. Суд ушел совещаться. Товарищ прокурора определил наказание: каторжные работы на четыре года. Присяжные заседатели, услыхав каторгу и видя мое полуобморочное состояние, подбежали ко мне, и старшина, господин Штример, взволнованно громко спросил:
— Как? Что? Каторга?
Я ответил:
— Да. Вы даже не нашли возможным дать снисхождение.
— Мы обмануты! — завопили присяжные. — Господин Захарчик, вы нам сказали, что будет арест на две-три недели и что «надо поучить» все-таки «неразборчивых покупателей краденого».
Захарчик, опустив голову, плакал и причитал:
— Я виновен, ошибся, погубил человека, я не знал, я думал…
Кто-то из присяжных потребовал пристава и просил вызвать суд. Суд вышел. Взволнованно старшина стал объяснять происшедшее, но председательствовавший член суда (один из особенно бездарных) резонно пояснил, что тайна совещания не может быть разглашаема и что присяжным было разъяснено, что они могут отвергнуть слова «без знания…», и тогда Волков был бы осужден по мировому уставу[339]. Старшина резко заявил:
— Мы не поняли вас. Вы что-то сказали вскользь.
— Прошу не пререкаться со мной, — оборвал председатель.
И суд ушел.
Затем был объявлен приговор: четыре года каторжных работ с лишением всех прав состояния. Волков с покорным спокойствием выслушал приговор. Я едва сдерживал рыдания. В мозгу стучало: ты виновен, ты погубил человека… Взволнованные присяжные решили — не оставлять дела, завтра обсудить, что делать, посоветоваться с кем-либо из старых адвокатов, для чего избрали господ Штримера и злополучного юриста Захарчика. Прощаясь с Волковым, я рассказал ему, что происходит и что впереди Сенат и прошение на Высочайшее Имя, если Сенат не уважит жалобы. Волков понял, видимо, мои страдания и скорбно сказал:
— Господь послал мне испытание, на то Его святая воля. Спасибо за вашу помощь, помогайте дальше.
— Есть у вас семья? — спросил я.
— Никого у меня нет здесь. Есть братья, да я с ними годов двадцать в ссоре, обидели они меня. Видно, придется им написать, а сейчас у меня служит хороший, верный человек, он за всем присмотрит и что нужно сделает. Он здесь, вот стоит, крестится. Скажите ему, он придет к вам, если нужно, деньги на расходы даст.
С тяжелым чувством ушел домой. Оказалось, что это происшествие — мое первое в жизни горе, и я остро его переносил. После бессонной ночи я отправился к моему другу Г. А. Фронштейну, старому юристу, моему наставнику и советчику. Рассказал о случившемся. Утешал меня. Я доказывал, что, не имея полного большого опыта, нельзя брать ответственные дела, а Г[ерман] А[кимович] резонно возражал, что данное дело чрезвычайно несложное и что несчастная случайность — участие Захарчика и несовершенство закона, запрещающего говорить присяжным о наказании, грозящем подсудимому[340], — создали данное несчастье. Что делать в дальнейшем? Герман Акимович, как цивилист, не мог мне посоветовать, кроме необходимости подать кассационную жалобу. Но он решительно считал, что мне не следует пойти в суд на совещание с присяжными заседателями, ибо это ставит суд в неудобное положение.
Потянулись тяжелые для меня дни. Поехал в суд, чтобы сделать замечание на протоколе, и узнал, что присяжные заседатели подали мотивированное прошение по делу, в котором были указаны обстоятельства, поведшие к ошибочному приговору, и в числе этих обстоятельств указано на недостаточное разъяснение председательствовавшего. Прошение было оставлено «без рассмотрения» по совершенно законным основаниям[341]. Не могу не упомянуть, что в суде полагали, что я «подбил присяжных» и что прошение составил я. Но поверенный, к которому обратились присяжные заседатели, не скрыл своих действий, и председательствовавший, сильно на меня ополчившийся, извинился предо мной.
Я продолжал тосковать и весь отдался делу Волкова. Присяжные заседатели, узнав о судьбе их прошения, прислали в заказном письме копию прошения с подписями и письмо на мое имя, полное сочувствия, причем указывали, что мои защиты всегда убедительны, проникнуты «любовью к человеку» и что они надеются на дальнейший успех в деле Волкова, невинно так сильно пострадавшего.
Для составления кассационной жалобы я обратился к присяжному поверенному Н. В. Грекову из Новочеркасска, который не нашел повода, но решил, что жаловаться надо, дабы, обращаясь к высочайшей милости, можно было указать, что в судебном порядке все исчерпано. Сенат, по мнению Грекова, не сможет и не должен поощрять вторжение присяжных заседателей в судопроизводственную часть дела. Они — судьи факта, иначе должно создаться совершенно новое положение присяжного заседателя в процессе. Н. В. Греков (с открытием Новочеркасской судебной палаты неизменный председатель Совета присяжных поверенных) составил искусную жалобу, отзывчиво отнесся к судьбе Волкова, утешал меня и предложил обратиться в Петербург к присяжному поверенному Миронову с просьбой выступить в Сенате.
Повез жалобу в тюрьму для подписи. Когда я увидел Волкова, то ужаснулся. Не предполагал, что в несколько дней человек может так измениться — ко мне вышел дряхлый старик. Вновь я пережил тяжкий час беседы.
Жалоба пошла в Сенат. На мое письмо Миронов ответил, что в Сенате выступит, но надежды на отмену приговора мало. Но случай исключительный, ибо до сего ему не встречался «такой поход присяжных заседателей».
А тем временем я стал готовить прошение на высочайшее имя. Машинок пишущих тогда не было, и надо было писать все четко, красиво, на что имелись каллиграфы — большие мастера. Составив вчерне прошение, повез его к Н. В. Грекову. Он мне дал нужные указания, сделал исправления и, между прочим, сказал:
— Боюсь, что такого рода дела обречены на неудачу. Их не докладывают царю каждое в отдельности, а собирают, скажем, дел двадцать пять. Министр юстиции выписывает их «скопом», пишется резолюция: «Не находя…». И лишь на исключительные дела или по особому ходатайству влиятельных лиц составляется особый доклад, иногда даже с личными объяснениями царю начальника канцелярии его величества. А дело Волкова для них «рядовое».
Приняв к сведению все мне сказанное, я начал готовить прошение на высочайшее имя и все приложения. Работа по тем временам большая. Надо было писать на так называемой «царской бумаге» — плотная, лучший сорт. Писал каллиграф. Заголовок прошения и обращение по установленной форме, язык рабий: «К стопам Вашего Императорского Величества повергаю мое верноподданническое прошение…».
Прошло томительное время ожидания слушания дела в Сенате. Я часто навещал Волкова, много беседовали. Мужик был толковый, расспрашивал о жизни на каторге. Рассказал, что знал. Сильно его утешило мое сообщение о том, что человека хорошего поведения и его возраста могут, не ожидая истечения четырехлетнего срока, перевести на положение ссыльнопоселенца, и тогда можно приобрести дом, заняться чем-либо, и «лишение всех прав» как бы не выполняется. Русский простой человек поразителен в своей смиренной примиряемости с неизбежным, как бы действительность ни была тяжела. Свидания были для меня грустной обязанностью, но бросить старика не мог.
Месяца через два получил извещение присяжного поверенного Миронова об оставлении жалобы без последствий. Сообщил печальное известие Волкову и сказал ему о моем предположении ехать в Петербург для дальнейшего ходатайства и в чем таковое будет заключаться. Он очень благодарил, настаивал, чтобы я взял вознаграждение, но я отказался, так как решил взять только на расходы. Расцеловались и попрощались. Надо было торопиться, так как случайно могла образоваться «партия», которую отправляют обычно в Харьковскую каторжную тюрьму до ссылки на Сахалин.
Петербург я хорошо знал, у меня были там товарищи по университету, и для моей задачи — найти, через кого подать прошение, — мне казалось наилучше обратиться к Яше Сахару, как все его называли. Редко общительный человек, всеобщий куманек, Сахар — петербуржец, сын богатых родителей, по окончании университета записался в сословие, но практикой занимался мало. Отличался он курьезной страстью — собиранием фотографий известных артистов, и с годами у него сложились редкие альбомы. Например, известная артистка М. Г. Савина была у него в карточках с девятилетнего возраста, когда впервые выступила в пьесе, где нужен ребенок. Затем период служения в оперетте и в сотнях ролей, когда стала знаменитостью. Альбомы он заказывал специальные, на переплете тисненою надписью «М. Г. Савина». Такие же альбомы для многих других. Масса автографов на фотографиях. Вся театральная Россия в ее лучших представителях имелась у Сахара в фотографиях. Приехала Сара Бернар, Сальвини и другие — и Яша уже бегает в беспокойстве, собирает фотографии, выписывает из Парижа, из Италии и не успокоится, пока не составится надлежащая коллекция, систематически подобранная. Он напоминал современных «марочников». Альбомы его были занимательны, имелся к ним указатель[342].
Знакомые у него были во всех кругах Петербурга. Написал Яше, что еду по делу и застану ли его в городе, так как мне нужна его помощь. Должен добавить, что дружбы между нами не было, но я незадолго до несчастного дела Волкова сделал Сахару интересный подарок. В провинциальных театрах в течение ряда лет подвизался драматический артист Пузинский, неизменно исполнявший роли комических старух. На это амплуа его приглашали. Других ролей он не играл. Исключительного таланта у Пузинского не было. Хорош на роли старух, причем имел весьма хороший и разнообразный гардероб. В жизни — обычная бритая физиономия актера, а на сцене, особенно в пьесах Островского, — замоскворецкая купчиха, свахи и прочие. Бабий голос, бабий говор, походка, манеры — не видно имитации, сама натура. Мне случайно попал в руки альбом с Пузинским в десяти-двенадцати ролях его репертуара, а на первом листе фотография Пузинского-мужчины. Этот альбом я послал в подарок Я. Сахару, не зная, имеет ли такой альбом интерес для коллекции. Успех превзошел мои ожидания — восторг и благодарность Сахара были велики.
В ответ на мое письмо получил телеграмму, в которой Сахар обещает полное во всем содействие и настоятельно просит остановиться у него, иначе обидится.
Покатил в Петербург. В те годы поездка долгая, с двумя пересадками, утомительная. Сахар принял меня с большим радушием в богатом доме родителей. Рассказал ему о моих переживаниях и просил узнать, через кого надо действовать, если не пойти официальным путем через Канцелярию прошений[343].
— Это узнать нетрудно, — сказал Сахар. — Это не секрет, найду знакомых с этим вопросом, побегаю сегодня, а вечером, как полагается провинциалу, пойдем в какой-нибудь театр. Значит, встретимся в пять вечера.
Пошел навестить брата[344], которого также просил узнать нужное для моего дела. Побегал по знакомым местам. Сахар вечером сообщил, что завтра он будет иметь необходимые сведения из достовернейшего источника. Вечером был в театре, Мариинском, и с любопытством поглядывал «на верхи», откуда еще недавно слушал оперу.
К обеду следующего дня Сахар категорически заявил:
— Надо обратиться к светлейшей княгине Ливен. Царь бывает у нее не менее трех-четырех раз в году, а она имеет доступ во дворец всегда. К ней попасть трудно вообще, а побудить ее помочь в делах можно только в действительно несчастных случаях. Она стара, ханжит, говорят, что она тайная католичка или последовательница секты пашковцев[345]. Ей надо написать просьбу о приеме с указанием дела, на которую тот или иной ответ непременно получится. Если она согласится помочь, то успех можно считать обеспеченным. В гражданских спорных делах никогда не окажет помощи. Более влиятельного такого рода лица нет. Действовать через министра юстиции[346] ненадежно, хотя мне указали тоже даму, через которую можно обратиться к нему и с мнением которой он считается.
Обсудив, решили писать светлейшей Ливен. Составил письмо. Помню хорошо содержание. Вначале писал, что если светлейшая княгиня подумает, что я, адвокат, действую за гонорар, то пусть не беспокоится читать мое длинное послание. Писал, что не только невинно страдающий Волков, верующий, кроткий человек, но и я ожидаю облегчения, ибо мучаюсь думами о моей вине в происшедшем. Словом, я вылил в письме всю скорбь дела, не касаясь подробностей. Прочел Сахару и брату. Одобрили. Опять каллиграфия, письмо изготовили, и я лично понес на Сергиевскую, в дом, где жила светлейшая княгиня. Я писал, что приехал из дальнего города, оставил дела и долго жить в Петербурге не могу. Помню, что письмо сдал важному швейцару в четверг 23 ноября в десять утра. Надежды на успех несколько успокоили мое тягостное настроение — настроение кающегося преступника. Хотелось возможно скорее разделаться с делом, не дававшим мне спокойно заниматься другими делами.
В пятницу в девять утра мне вручили письмо в конверте с вензелями. Четким почерком было написано: «Светлейшая княгиня примет вас сегодня, 24 ноября, в пятницу ровно в два часа дня». Подпись неразборчива.
Снарядился, облекся в черный сюртук, полуофициальный костюм того времени, и без пяти минут два меня провели в небольшую приемную комнату, где меня встретила средних лет дама, пригласившая сесть.
— Я заведую делами светлейшей княгини. Читала ваше письмо. К княгине обращайтесь «ваша светлость». Если она протянет вам руку, то поцелуйте. Когда она вам предложит изложить дело, то приведите все, даже мелкие подробности, не стесняйтесь времени, ибо дело идет о спасении человека. Ваше письмо дышит искренностью, и ее светлость верит вам. Прошение возьмите с собой. Не благодарите, что бы ни сказала вам ее светлость.
Посидели несколько минут. Вошел торжественный лакей и четко доложил:
— Ее светлость ожидает!
Дама и я пошли за лакеем, прошли большой зал, который не успел рассмотреть, и вошли в кабинет. Напротив дверей висела большая икона, вернее сказать, картина «Христос-пастух со стадом овец». Мне она показалась поразительно красиво исполненной, ничего подобного я до того не видел, и я на момент задержался. После этой паузы, которая была замечена и, как оказалось, истолкована как моя молитва, я увидел в большом кресле старушку небольшого роста, которой поклонился. Она протянула мне сухонькую руку, и я, помня ритуал, приложился.
— Садитесь, — тихо сказала ее светлость. — Вы находитесь в родстве с австрийскими Волькенштейнами[347]?
— Нет, ваша светлость, моя семья не имеет графского титула.
(Счастье, что не сказал: наш герб — мелкий жид с большими пейсами.)
— Расскажите мне дело вашего несчастного, — сказала ее светлость и полуприкрыла глаза.
Начал степенно, вошел в роль и в хорошем душевном тоне вел рассказ, в котором излил трагедию Волкова. Вскользь упомянул о моих переживаниях. Старушка много раз вскидывала на меня глаза. Я встретил сочувственный взгляд дамы, сидевшей поодаль. Мой рассказ занял долгое время. Когда я упомянул, как молитвенно-скорбно Волков переносит «ниспосланное ему испытание», старушка медленно перекрестилась. Умолк. Старушка подозвала даму и что-то ей шепнула. Дама вышла и сейчас же возвратилась. Ее светлость обратилась ко мне:
— Правильно сказал Волков, что ему ниспослано Господом испытание. На то Его святая воля! А мы, люди, призваны помочь, облегчить, ежели душа наша требует этого. Вот ведь и вы печетесь о Волкове «по душе». Надо помочь, надо помочь, какой случай!
Вновь перекрестилась.
Лакей внес большой поднос с сервированным чаем, придвинул чайный столик, на котором разместил принесенное. Дама налила чай. Ее светлость пригласила меня откушать.
— В прошении на имя его императорского величества вы так же подробно все изложили, но я добавлю все услышанное от вас, и мой друг, Лидия Карловна, хорошо примечает все слышанное. Дайте прошение, я посмотрю.
Подал все содержимое в пакете.
— А эти присяжные, кто они? — спросила ее светлость.
Пояснил.
— Так вы посвятили себя помогать ближнему? — спросила ее светлость.
Я разъяснил, как велико значение и деятельность адвоката в защите интересов человека.
Ее светлость:
— А я часто слышу неодобрительные отзывы об адвокатах и даже об их нехороших делах.
— Осуждению, — сказал я, — подвергаются недостойные, но такие люди не могут опорочить великой деятельности защитников. Недостойные люди проникают всюду.
Обменялись еще некоторыми мыслями.
— Ну, езжайте с Богом домой. Спасибо, что доставляете мне возможность заступиться за хорошего человека и христианина. Да благословит вас Бог.
Облобызал руку.
Ее светлость:
— Лидия Карловна расскажет вам, как все будет делаться в дальнейшем. Оставьте свой адрес.
Я вышел в приемную. Просидел, оказалось, у старушки час и три четверти.
Скоро пришла Лидия Карловна.
— Слава богу, — сказала она. — Бог даст, все будет хорошо. Вы получите телеграфное уведомление. К вам большая просьба-требование. Не говорите об участии в деле ее светлости, ибо ее начнут забрасывать просьбами и ее деятельность прекратится, так как ее светлость не может заменить канцелярию его императорского величества, для таких ходатайств существующую. Мы были весьма удивлены — кто мог указать вам ее светлость и ее значение при дворе? Ее светлость очень заинтересовал ваш доклад. Будьте здоровы. Моя фамилия Верле.
Крепко пожав ей руку и поблагодарив за внимание, вышел на улицу. Я почувствовал, что выполнил взятую на себя обязанность, и мне стало на душе легко. Захотелось скорей домой и со скукой подумал о долгом путешествии.
Попрощался с братом. Я. Сахар просил еще погулять в Петербурге. Тепло с ним расстался, благодарил за оказанное гостеприимство и помощь, обещал высылать ему интересные фотографии артистов. В тот же день вечером укатил восвояси. В Ростове посетил Волкова, рассказал ему о всем сделанном и обнадежил.
18 декабря 1884 года получил телеграмму: «Волков помилован», — писала Верле.
Было пять вечера, но я поехал в тюрьму. Начальник разрешил мне свидание, и Волков узнал о своем счастье. Он не проявил шумной радости, но все лицо осветилось широкой улыбкой:
— Господь услышал мои молитвы.
Изложил ему ход дальнейшего и когда можно ожидать освобождение.
Получил затем милое письмо от Лидии Карловны. Его императорское величество прочел со вниманием все дело, изволил высказать удивление, почему суд «допустил» такое решение, тут же «начертал» собственноручно всемилостивейшее помилование и вернул в Канцелярию на дальнейшее распоряжение. Она поздравляет с успехом, радуется исходу и шлет мне лучшие пожелания. О старушке ни слова. Ответил ей теплым письмом и просил передать мое глубокое уважение ее светлости. Больше я их не встречал.
Вскоре пришел ко мне Волков, одетый по-праздничному.
— Молюсь о вас, — сказал он мне, — каждодневно. Много обо мне хлопотали, много трудов положили, и век мне не отблагодарить вас.
Пришлось взять вознаграждение, совершенно невозможно было возразить — так настойчиво-страстно настаивал Волков. Пережитое изменило его мировоззрение на жизнь. Он стал считаться со своим одиночеством и томиться своею деятельностью.
— Ну еще наживу, — сказал он, — тысячу рублей, а на что они? С собой на тот свет не возьмешь.
Он решил ехать в деревню к своим родным, чтобы посмотреть, «какие они там, должно, повыросли племянники». Попрощались. Больше его не видел.
Пережитый случай заставил тщательнее готовиться к делам, учиться и учиться. Особенно изучил положение «о постановке вопросов присяжных заседателей».
Яша Сахар превратился лет через десять в почтенного нотариуса Якова Фадеевича Сахар. Захаживал в его большую контору на Невском, когда бывал в Петербурге.
Присяжных заседателей я оповестил об исходе дела Волкова. Захарчик при встречах кисло улыбался. Вместо «Светлейшей» теперь орудуют Крупская и матросская любовница Коллонтай[348].
14 сентября 1930 года
Неизбежна в мире только смерть. Все остальное зависит от нас, и за все остальное мы несем ответственность. Нет большего несчастья, чем обладать сердцем, которое не хочет стареть.
St Lunaire
16 сентября 1930 года
Сегодня мне исполнилось 73 года. Еще прошел один год. Изнашивание моего организма как будто пошло быстрее. Появляются новые болячки, которые навещают меня главным образом по ночам, когда не спится или они не дают спать. В общем, это не мешает жить и радоваться солнцу, но надоедает заниматься собой, чувствовать, что меняешься не так, как хотелось бы, и тяготит сознание, что скоро станешь дряхлым, беспомощным, безобразным и нудным стариком. Каждый день сулит новое огорчение и все новые дни «зовут и к гробу приближают»[349]. А пока не перестаю радоваться жизни и любить природу. Все так же часто гуляю, слушаю прибои морских волн и стараюсь думать о приятном.
Текущие мировые события бесконечно захватывают. Борьба на всех жизненных фронтах повсюду, а в России происходит новая революция — попытка восстания против крестьянства, освобожденного в 1917 году[350]. Как пройдет этот «опыт»?
В жизни моей семьи не прекращаются нелепо-уродливые, больные явления, и нет сил и возможностей, которые изменили бы к лучшему искалеченную жизнь. Плывем без руля и без ветрил и все чаще попадаем в тяжкие и унизительные условия жизни. В такие периоды чувствую себя оскорбленным, разбитым, уничтоженным. Лезут думы о бесцельности существования, гнетут бездеятельность и полное бессилие помочь, изменить.
Мои воспоминания о людях, с которыми встречался во время моей адвокатской деятельности, занимают меня, ибо я всегда страстно интересовался жизнью и людьми. Буду продолжать мои записи.
Семья Фельдман и Фридберг
В Харькове проживала богатая семья Фельдман, которую, в отличие от других Фельдманов, именовали «кишечники». Фельдманы были крупными промышленниками по торговле и экспорту кишок в сыром и обработанном виде для выработки колбас. Это было большое дело. Фельдманы заключали условия с городскими управлениями на предоставление им права принимать кишки от убитых животных. Агенты Фельдманов работали в разных городах России.
Когда в Харькове стало жить беспокойно, во время Гражданской войны, семья Фельдман переселилась в Ростов, а в Харькове служащие продолжали вести налаженное дело. Сообщение между городами не прерывалось до конца 1920 года.
Я был приглашен юрисконсультом фирмы и познакомился со всеми ее членами. Во главе фирмы стояла Эсфирь Самойловна Фельдман. Муж ее скончался лет десять тому назад, и Эсфирь Самойловна, оставшись с пятью детьми, сама повела большое дело со знанием и уменьем. С годами подросли старшие сыновья, которые помогали матери. Ко времени переселения в Ростов в деле работал старший сын, Юлий, молодой человек лет тридцати, серьезный, прижимистый, берегущий копейку, гордость Эсфири Самойловны. Он ушел из университета со второго курса — этого требовали дела. Второй сын, как его звали, Лева, — разбитной парень, тип шибая[351]. Он представительствовал в деле, умел завести знакомство, угостить, «дать взятку». Окончил коммерческое училище. Он огорчал мамашу. Любитель лошадей, он завел беговую конюшню и сам участвовал как любитель-наездник — дело совсем не еврейское. Но хуже этого была его семейная жизнь. Юлий — образцовый семьянин, жена и двое детей. Лева — оставил жену с ребенком и сошелся, как с грустью говорила Эсфирь Самойловна, «с какая-то шансонетка». Третий сын, Саул, работал в Москве от фирмы. Четвертый сын, Григорий, был, видимо, в бегах, «протестуя против войны», и проживал в Харбине. Пятый — подросток, учился в коммерческом училище. Сама Эсфирь Самойловна — образец любящей матери и деловитой женщины. Хотя сыновья повели дела шире и Эсфирь Самойловна не могла угнаться за требованиями новых условий торговой жизни, но, к чести сыновей, они чтили мать, она не переставала возглавлять дела, знала обо всем и в серьезных случаях выступала как авторитетная хозяйка. Недвижимые имения, капиталы и все дела числились на ее имя и велись от ее имени.
Я как-то пришел в контору, где застал Эсфирь Самойловну и с нею мальчика-подростка.
— А вот, — сказала Эсфирь Самойловна, — мой «мызынек» Шурка (самый младший, так сказать, последний и любимый сынок).
Эсфирь Самойловна была очень представительна, лицо сохранило следы былой красоты. Лицо выразительное, приветливое, красивая густоволосая голова, хорошо причесанная. Одевалась Эсфирь Самойловна не по-модному, но тщательно. Внешний вид — богатой московской купчихи из Замоскворечья. По лицу нельзя было признать Эсфирь Самойловну еврейкой, но говорила по-русски адски плохо.
— Ну, знаете, — продолжала Эсфирь Самойловна, — с этим Шуркой чистый смих[352], ей-богу. Дает он телеграмму, что приезжает и чтобы Петр Акимович ему встречал. Ви уже знаете Петр Акимович? Наш старший приказчик, служит, может, больше тридцати лет. Ну, так едит на вокзал. Выходит из вагон Шурка и говорит: «Получайте по эта квитанция корзины». — «Что у тебе за такой багаж?» — говорит ему Петр Акимович. «Я везу мило». — «Что значит везешь мило?» Так что вы думаете Шурка говорит? «Я слихал, что в Ростове кризис на тувалетная мила, то хочу оправдать мой расход и что-нибудь заработать». И что ви думаете? Петр Акимович с ним ходили, продали мило и заработали 210 рублей. Уже три дни смиемся на этаго мильный фабрикант.
Лицо ее сияло любовью и счастьем… А двенадцатилетний Шурка равнодушно рассматривал какой-то прейскурант.
В конце 1919 года братья Фельдман сообщили мне, что у них затевается серьезное дело, и просили быть в городе, а если мне необходимо будет куда-нибудь ехать, то поставить их в известность. Через несколько дней Фельдманы были у меня и объявили, что купили недвижимое имение в Нахичевани на берегу Дона, около железнодорожного товарного пути. Имение ценное, ибо имеет родниковую проточную воду и каменные постройки. Приобретают они имение для сооружения кожевенного завода, так как решили заняться кожевенным делом, ибо кишечное дело дает им возможность скупать кожи. Имение оценено в 1 200 000 рублей (падение рубля было уже большое). Имеется еще покупатель, почему надо обеспечить сделку, а главное, добиться скорого утверждения купчей, иначе другой покупатель может «перебить покупку» и дать продавцу значительно большую сумму. Между тем их не интересует неустойка, ибо им нужно имение, а деньги обесцениваются ежедневно.
Началась спешная работа у нотариуса, и мне удалось утвердить акт у старшего нотариуса в течение двух дней. Фельдманы были чрезвычайно довольны окончанием дела. В Харьковском нотариате, по их словам, раньше двух недель утвердить акт немыслимо. И посмеивались над конкурентом, которого они обошли и который также приобретал имение для устройства кожевенного завода.
— Этот человек нам нужен, — сказали Фельдманы, — и мы с ним надеемся составить товарищество, а впоследствии образуем акционерное общество.
Сговорились Фельдманы с желанным компаньоном, оказавшимся также новым для Ростова дельцом, Фридбергом, слывшим очень богатым человеком. Говорили, что в молодости Фридберг был служкой в синагоге, затем «выбился в люди» и разбогател.
— Принципиально мы сошлись на словах, и Фридберг должен быть у вас, — сказали Фельдманы, — и надо выработать договор.
Побеседовали, выяснили главные условия предполагаемого соглашения.
Господин Фридберг пришел ко мне на следующий день. Небольшого роста, весь белесоватый, похож на альбиноса. Юркий, нервный, не сидит на месте, вскакивает, гуляет по комнате и на ходу разговаривает, трогает лежащие на столе вещи, разворачивает книги, не заглядывает в них и машинально закрывает. Словом, «весь в работе». Одет изысканно, все пригнано хорошо, и вся небольшая фигурка дышала самодовольством. Говорил по-русски плохо. Наши южане-евреи владели языком недурно, не акцентировали сильно, и средний торговый класс говорил как местное мещанство, почему новые поселенцы нас в этом отношении удивляли.
— Будем знакомы, — сказал Фридберг. — Мои друзья хорошо вас знают, и я рад, что имею с вами дело. Фельдманы уже сказали вам о нашем соглашении. Да, парни ловкие и они мине обработали с имением, но, может, наше компанейство выйдет хорошее.
Сообщил Фридбергу, что вырабатываю условие и что разработка пойдет успешнее, если я встречусь с его поверенным и мы вместе займемся.
— На что мини поверенный? Вы же «наш поверенный»! Сделайте, как надо, а потом поговорим. Договор временный, мы скоро образуем Общество, если сойдемся и дело наладится. Я еще не знаком с мадам Фельдман. Мы встретимся у вас с ней. Молодые Фельдманы хотят, чтобы мамаша послушала договор вместе со мной, и если нужно что-нибудь изменить, то с вами выяснила. Когда проект будет готов, прошу вас устроить свидание с «мамашей».
Дня через два сошлись у меня. Первая пришла Эсфирь Самойловна. В ожидании Фридберга она высказала некоторые опасения по поводу предстоящего соглашения:
— Я не привыкла иметь «компиньонов». Мое собственное дело, веду как хочу, как знаю. И вдруг — чужой человек, чужая воля. Но дети хотят, считают полезным в деле богатого Фридберга, и я иду в новое незнакомое дело и беспокоюсь.
Вошел быстро Фридберг.
— Ну, видите, какой я кавалер, ай, ай, ай! Заставил даму ожидать — «прямо шкандал», и вы мне извиняйте, — затрещал Фридберг.
Стесненная, серьезная Эсфирь Самойловна, не знающая шуток в деловых разговорах, ответила:
— Здесь я не дама и вы не кавалер, а мы здесь купцы. Я радая с вами познакомиться и, с Божьей помощью, в добрый час, станем хорошими компиньонами. Нам поднять это новое дело «чижело», и мои дети считают, что вы очень хорошо понимаете кожевенное дело. У нас, слава богу, свое дело большое — прошлый отчетный год наш оборот был почти пять миллионов. Я давно осталась «удовой» с маленькими детьми и сама должна была повести дела. Мой покойный муж считал лучше всего обеспечение — это дома. И у нас в Харькове девять домов. Наработалась я много, пока мои сыны подросли. Резка скота зимой начинается в семь утра, а летом в шесть, и я должна быть на бойне — нужен хозяйский глаз. Темно, далеко, и я еду. Возвращаюсь домой в десять утра, отдыхаю и — в город, в контору, надо побыть в домах, там ремонт, там пристройка…
Эсфирь Самойловна, видимо, хотела показать Фридбергу и свою деловитость, и состояние, чтобы он почувствовал, с кем идет в компанию.
— Да, — продолжала Эсфирь Самойловна, — стало мне тяжело одной работать с такими большими оборотами, и я взяла моего старшего сына, Юлия, из университета — он учился «на присяжный поверенный». А второй мой сын, Лева, окончил коммерческое. Вы же с ними уже знакомы?
Фридберг тоже, как оказалось, хотел показать Эсфири Самойловне, кто он такой, и ловко воспользовался изложением Эсфири Самойловны.
— Да, — сказал он, — я ваши дети уже знаю. Веселый малый ваш сын, который занимается «с лошадки» (Фридберг зашевелил быстро двумя пальцами руки, как бы подражая бегу лошадки). Это прямо замечательно. Мой сын говори: «Папаша, поедем на бег». Так я говорю: «Что тебе, не все равно, какая лошадка скорей бегает?» А он говорит: «Нет, мы там увидим все богатое обчество, весь город». Поехали. Смотрим! Вдруг выезжает молодой кучер в поддевке, ей-богу! Сын говорит: «Папаша, это молодой Фельдман, на афишке написано». Ну, я уже смотрю, так он ехал — прямо наездник! И взял там приз. Это я уже не понимаю. Видел его красавицу жену в ложе.
Эсфирь Самойловна поджала губы. Ударил, шельма, по больному месту!
— Да, мадам, вы счастливая. И дело в Харькове, и дома там, и оборот небольшой, а главное — одно дело. А у меня? Банкирская контора в Киеве, Бердичеве, Одессе и Херсоне. Заготовочные сапожные в Киеве, Одессе, Варшаве и в Таганроге. Четырнадцать домов в разных городах. В прошлый год имел казенную поставку сапог на 6 000 000. Мои банкирские конторы сделали оборот до пятнадцати миллионов, коженное дело в одном Таганроге сделало до 3 000 000 рублей… А вы себе кишечки из коровки потихоньку тянете!
Старуха скисла. А Фридберг, видно, хотел «осадить» Эсфирь Самойловну окончательно:
— Мой старший сын, Евсей, заведует моими банками. Он окончил «Андельс Академи» в Лейпциге[353], служил в немецком банке, потом три года практиковался в Англии. А мой второй сын окончил Технологический институт в России, служил на заводах в Германии и в Англии. Он теперь большой специалист по кожевенному делу, построил два завода и теперь служит на Азовском заводе, где получает 24 000 рублей жалованья в год с квартирой, экипажем и прочее[354].
Умная Эсфирь Самойловна поняла, что Фридберга не удивишь и что с ним надо держаться проще, а то заклюет.
— Что вы нам скажете? — обратилась ко мне Эсфирь Самойловна.
— Проект договора я составил, приготовил копии для вас, чтобы вы могли дома обсудить изложенное, а потом заключим, — ответил я. — Но мне нужны некоторые сведения, почему прочтем договор.
Я начал читать. Эсфирь Самойловна слушала с большим вниманием. Фридберг развлекался, разглядывая мой кабинет, и как будто не интересовался содержанием читаемого.
— Мы, нижеподписавшиеся (такие-то) заключаем настоящим договор Товарищества под фирмой… Как назовете? — спросил я.
Эсфирь Самойловна деловито сказала:
— Думаю, что назовем «Э. Фельдман и Ко».
Фридберг:
— Значит, я уже не Фридберг, а Ко. Выходит, будто я умер. Как же это будет? Я должен передать мои контракты с казной, мои заготовочные мастерские и все, касающееся кожевенного дела, Товариществу, а сам Фридберг исчез. А все эти большие дела доверены мне, договоры и все там такое на мне, а меня похоронили. Как будто неловко, мадам, выходит? Кроме того, ваше кишечное дело тоже имеет фирму «Э. Фельдман». Ну, так как вы думаете?
Эсфирь Самойловна:
— Ну, если вы так думаете, то скажите, как назвать новое дело.
— Назовем «Э. Фельдман — И. Фридберг — Сыновья». Я вежливый кавалер, первое место даме. Ваши два сына и мои два сына входят в дело, и надо, чтобы люди знали, что наши сыновья участники в деле.
Эсфирь Самойловна вздохнула и согласилась.
— Основной капитал, — продолжаю читать и спрашиваю моих клиентов, — в какой сумме его определяют?
Эсфирь Самойловна:
— Мой Юлий говорил, что основной капитал две миллионы, а прибыли и убытки пополам. То я считаю, как вы к нам приходите, в наше имение, то вы вносите 1 250 000, а мы 750 000.
Фридберг:
— Против этого ничего не имею, но, мадам, наш договор — не секрет. Договор надо будет представлять в банки, в интендантство[355] и еще, и еще в другие места, то будет ли для вашей фамилии удобно, что вы не можете тоже дать столько денег, как ваш компиньон? Могут подумать, что у вас денег не хватило на основной капитал, а прибыль себе выговорили половину. Подумайте, мне все равно!
Эсфирь Самойловна, сердито поджав губы, процедила:
— Ну, пускай уж пополам, если это так выходит.
Продолжил читать: о составе правления и прочее.
— Кого, — спрашиваю, — избираете директором-распорядителем заводов?
Эсфирь Самойловна:
— Я считаю, что самый подходящий — мой Лева. Он это понимает хорошо.
Фридберг:
— Это ваш сын, что «с лошадки» (опять двумя пальцами пошевелил)? Даже очень хорошо. Человек молодой, и если нужно будет сесть в тюрьму, то ему, например, легче, чем мне.
— То есть как в тюрьма? — встрепенулась Эсфирь Самойловна. — При чем тюрьма?
Фридберг:
— Это я к слову, и может случаться.
Ко мне:
— Объясните, пожалуйста, это для мадам.
Я приблизительно сказал:
— Распорядитель на заводе отвечает за происходящее, несчастные случаи и вообще является ответственным лицом за нарушение в чем-либо установленных законов. Директор-распорядитель обычно инженер, специалист, с которым фабричная инспекция имеет сношения по делам завода. Вряд ли ваш сын имеет нужные знания и опыт.
— Вот, мадам, видите, что вашему сыну это дело не подходит. Если захотите, он будет членом правления и приучится к заводскому делу. А директор-распорядитель будет мой сын, инженер и специалист, и ему за эту службу надо будет дать особое жалованье, или же мы пригласим другого специалиста, без которого завод не может работать.
Эсфирь Самойловна:
— Если ваш сын, тоже наш компиньон, будет на заводе, то за что же ему жалованье еще?
Фридберг:
— Видите, мадам, я буду в своей банкирской конторе. Вы будете смотреть, чтобы из бычков вынимали кишечки. Наш капитал будет, Бог даст, давать проценты и хороший заработок, а кто работает на заводе и там очень нужен, тот получает особое жалованье. А то выходит, что мы ничего не будем делать, а инженер построит завод, будет вырабатывать кожи, а мы будем получать доходы, пить сладкий чай и кушать печенье.
— А как же мои сыны? — обиженно спросила Эсфирь Самойловна.
Фридберг:
— Если они будут работать для завода, то они тоже получат жалованье кроме доходов с капитала и оборотов, но, конечно, меньше, чем голова завода, главный инженер-распорядитель.
Не нравилось все это Эсфири Самойловне, и не разбиралась она в новых для нее деловых условиях с чужим, несимпатичным ей человеком, едко возражающим ей по каждому серьезному поводу. А Фридберг, на вид веселенький, как будто все шутит, хотя создается большое предприятие, требующее большой капитал, много знаний и энергии. Он разгуливал по кабинету, разглядывал вещи, смотрел на книги в шкафу и походя ущемлял словами Эсфирь Самойловну. Он, видимо, решил сломить ее «деловитую гордость», показать ей, что завод он создает и его сын, и что следовать придется Фельдманам авторитету Фридбергов, и что без последних Фельдманы останутся «кишечниками» или в лучшем случае мелкими заводчиками.
Эсфирь Самойловна:
— Вот вы все говорите, как пойдет работа! Ну а что же я буду делать? Я не привыкла вести дело чужой головой, «извините мне», я не могу отказаться от хозяйства, и я хочу, чтобы мои сыны были хозяевами на заводе.
Фридберг:
— Золотые слова, мадам. Вот об этом должен подумать наш адвокат, и я думаю, он уже об этом написал. Не беспокойтесь, мадам. Только была бы охота у всех нас работать, а работа будет большая, но если вы будете бояться, что я или мои сыновья можем принести делу вред, обидеть в чем-либо ваше хозяйское понимание, то не идите в дело. Будет правление, в которое мы все войдем, и верьте, мадам, что вы займете в деле почетное положение. Но мы все должны всегда помнить, что мы в компании и что мы будем решать дела с общего доброго согласия. Нужно верить друг другу. Вот ей-богу, вижу вас в первый раз, а я вам верю и знаю, что вы захотите, чтобы мы имели большое и богатое дело, а для этого нужно хорошо поставить завод, а главное, иметь деньги, «много деньги», большие кредиты и быть купцами, а «самолюбствие» и это постоянно думать «я хозяин и чтобы мне не наступали, извините, на мозоль», а может «компиньон мине будто не совсем уважает», то это, я считаю, пустяки. Например, я вам скажу: вы имеете хорошее имя в Харькове, ваш сын Юлий очень солидный господин, то он будет распоряжаться «с наши капиталы», он будет иметь дела с банками и тому подобное, и я ему верю, и мы будем вместе думать, как достать и потом платить миллионы. Вашего второго сына я мало знаю, но, говорят, что он хоть и молодой, но с мозгами, и ему будет большое дело, например покупка сырья, материалов, и еще, и еще. А если он хочет купить машины для завода или построить наш завод, то это уже будет скверно, потому что он ничего в этом деле не понимает.
Эсфирь Самойловна:
— Это, что вы говорите, мне нравится, и я имею одну просьбу. Я вам сказала, что у меня четыре сына и что три уже в делах наших, то я хочу, чтобы мой третий сын, Саул, тоже вошел как компиньон в дело завода, потому он может обижаться — начинается большой завод, и почему старшие братья будут хозяева, а он нет?
Фридберг:
— Ну, мне, слава богу, стало легче, потому я хочу вас просить принять еще моих двух сыновей, чтобы все мои четыре сына были в деле. Хорошие у меня молодые люди и эти два, но учились мало и работают в моих конторах.
Эсфирь Самойловна:
— Ну что же, уже останемся со старшими, когда вы не хотите мне уважить ни одна моя просьба.
Помолчали. Эсфирь Самойловна покраснела от волнения и объявила:
— Мине дальше читать не нужно. Я не знала, что все так пойдет. Пусть уж мои сыновья сделают, как они найдут пользу, а я уже буду в сторона и, как говорит господин Фридберг, буду пить кофе и закусывать с кренделем.
— Это ви тоже, мадам, правильно сказали. Ви думаете, что мине все это дело нужно? Ей-богу, нет! Сынам нужно, они, молодые, хотят летать. Лучше теперь иметь беспокойство, чем потом. Не будем спешить, дело не горит. Подумаем еще и еще. Как говорится, «семь разов отмеривай, а в раз потом режь». Ей-богу, хочу, чтобы все пошло лучше и чтоб создавать большое дело!
Откланялся и ушел.
Эсфирь Самойловна:
— Не люблю таких людей, все у него штучки и штучки. А дети в один голос: без Фридбергов не поднимем дело! Что он ушел так — что, отказывается?
Пояснил ей, что Фридберг заинтересован в деле, основательно разбирается в договоре, который, несомненно, состоится, и что понимаю ее положение, когда впервые приходится вступать в компанию.
На другой день сошлись Фельдманы и Фридберг. Эсфирь Самойловна не пришла. Наговорились о договоре. Выяснили и установили все условия, подписали проект. Был 1919 год на исходе. Большевики забирали власть. Гражданская война давала большие надежды на освобождение от большевиков. С большой энергией, не жалея трат и сил, Фельдманы и Фридберги строили завод. Наскоро приспособили существующие постройки для начала работ. Мне приходилось часто общаться с новым товариществом. Никто из этих практичных людей, так же как и мы грешные, не понимал происходящего в России и не предполагал, что надвигается безысходное горе на страну. Вагоны привозили кожи, закупали кору, кислоту и еще, и еще что-то необходимое для работы. Лихорадочно работали в 1920 году, а 18 декабря Ростов опустел, бежало зажиточное торговое население, оставляя на произвол большевиков свои богатства. Бежали все в Екатеринодар. Фельдманы и многие другие поехали гужом[356]. «Лошадки Левы» пригодились. Запрягли рысаков в сани и целым поездом, шесть-восемь саней, нагруженным добром, уехали из Ростова. Один из братьев, Саул, остался в Ростове. Он наблюдал за имуществом. В 1920 году и он бежал.
За границей слышал, что Фельдманы вывезли большие средства и одно время «создавали дела» в Константинополе. Не встречал их и ничего не знал о Фридберге. Завод забрали большевики, но до моего бегства не работали. Когда возвратимся домой (почему не помечтать?), мои доверители закончат постройку завода, я буду юрисконсультом на хорошем окладе. Они ценили мой труд, были довольны моими советами, и устанавливались добрые отношения. Энергичные люди. Думаю, и на чужбине не затерялись.
Ольга Петровна Целинова
В нашей местности выпадали на редкость отвратительные дни в ноябре месяце. Резкий холодный ветер, дождь со снегом. Дождь какой-то колючий, норовит, подлец, не только ударить по глазам, но и за воротник попасть. Уныло на улице. Вулканическая мостовая блестит выбоинами. Камни омыты, скрипят вывески и водосточные трубы на домах, качаются мокрые, черные, безлиственные деревья. Улицы пусты. Изредка перебежит дорогу закутанный в теплое одеяние обыватель, потарахтит извозчик, а ветер воет и метет. Но наши дома были приспособлены для борьбы с непогодой. Строились фундаментально: стены — точно крепость, окна двойные, на зиму замазывались в местах затворов, меж двойных рам клалась плотная вата, которая для красоты посыпалась шерстинками синими или красными, и в каждом окне на кирпиче стоял большой стакан с серной кислотой для удаления сырости. Входные двери с улицы всегда были двойные, часто обивались войлоком, который сверху покрывался клеенкой, прикрепленной к дверям металлическими гвоздями со шляпками. А в комнатах стояли белоснежные кафельные печи. Не угрюмый, серый, безжизненный радиатор, в котором булькает теплая вода, отапливал дом, а честная кафельная печь распространяла ласковую, мягкую, заботливую теплоту. Нагрузят печь нашим грушевским антрацитом[357], а она, милая, точно живая — дышит, урчит, а уголь ярко горит бело-голубоватым огнем и весело потрескивает. Хорошо, когда в такой день не надо уходить из уютно обставленного кабинета. Со всеми находящимися в нем вещами, книгами, картинами, гравюрами и даже мелкими вещами на письменном столе хозяин сживался, привязывался к ним. Каждый такой предмет был связан воспоминаньем, дорог как память, имел свою историю.
В такой именно день я порадовался, что не нужно выйти из дому. Засел в кабинете. Было раннее утро — в провинции начинался день раненько. Клиентов на приеме не было — кого понесет в такую непогодь к адвокату? Занялся чтением газеты, надумал кой-что сделать по делам. Было тихо, тепло, на душе спокойно… Мало мы ценили бывшую нашу красивую жизнь.
— А к вам пришли, — сообщил служащий.
— Зовите сюда, не хочется пойти в приемную.
Вошел молодой нахичеванец — тип яркий и определенный по наружному виду. Молодые нахичеванские мещане в те годы носили картузы «своего фасона» и черные короткие двубортные сюртуки. Желтоватый цвет лица, красивые глаза без всякого выражения, черные волосы и нос с горбинкой — классический тип армянина. Конфузливо переминаясь с ноги на ногу, перебирая картуз в руках, вошедший стоял.
— Садитесь. Что скажете?
Сильно акцентируя, посетитель с грустью поведал:
— Моя мамаша такая балная, такая балная, не ист, не пьет, не спит, всо плачит и плачит… Очень просит, чтобы вы к нам поихали. Пакорно прошу и вот, за визит, — закончил он, положив на стол 50 рублей.
Совершенно уверенный, что молодой человек ошибся адресом и вместо врача попал ко мне, я сказал ему об этом.
— Нэт, господин Воканштейн, именно вам нада, я харашо ваш дом знаю.
— Значит, вашей матушке нужен совет адвоката. Зачем же мне ехать в Нахичевань, где вы, вероятно, живете, когда там живут адвокаты господа Чалхушьян, Берберьян, Чубарьян и другие и, конечно, дадут хороший совет?
Мой посетитель огорчился:
— Мамаша говорит: Хачатур, поезжай, праси господина Воканштейна с тобой приехать, плакай, очень праси, заплати, что нада. Если это мала (пальцем в 50 рублей), еще палажу. Прашу вас, мамаша такая балная.
— Ваша мамаша моя клиентка?
— Нэ знаю.
— А как фамилия вашей матушки?
— Целинова, Ольга Петровна.
— Я не знаю вашей мамаши, и меня очень стесняет поехать к ней — не принято ехать к клиенту незнакомому и по неизвестному делу.
— Мою мамашу ви знаете, мою мамашу все знают.
Улыбнувшись, я спросил:
— Да кто же ваша мамаша, что ее все знают?
— Моя мамаша, — воодушевившись, сказал Хачатур, — нахичеванская гадалка. Моя бабушка и прабабушка тоже были «замэчатылныа гадалки» и все были Ольги Петровны. Вот кто!
— Да, вы правы, Хачатур, вашу мамашу все знают. И ваша мамаша нуждается именно во мне и не может по болезни приехать?
— Ну да, ну да, я же сказал. Очен, очен прашу.
— Погода паскудная. Как же мы поедем?
— Мой экипаж на резинке[358] с верхом, с фартуком[359], — весело сказал Хачатур. — Конь у меня «палурысак», харашо проедем.
Подошел я к окну и увидел стоящий на улице хороший выезд. Решил ехать к местной знаменитости.
— Подождите меня минутку, Хачатур. Пойду распоряжусь кой о чем, и поедем.
Хачатур весело кланялся. Он, видимо, был весьма доволен, что так удачно выполнил поручение «балной мамаши».
Покатили. «Полурысачок» четко отбивал рысь по булыжникам, пролетку «на резинке» швыряло по ухабам, верх пролетки и фартук хорошо защищали от дождя и ветра. Хачатур занимал меня рассказами о лошадях, до которых он был большой охотник. Единственный сын Ольги Петровны, оказалось, имеет хутор, где хозяйничает и выращивает покупаемых жеребят хорошей породы.
Докатили скоро. На одной из тихих улиц Нахичевани, где живут в особнячках с палисадниками скромные нахичеванцы, находился домик Ольги Петровны. Нас, видно, ожидали. Парадное было открыто. Маленькая передняя, а за ней зал. Типичная обстановка зажиточного мещанства: мягкая мебель, стоячее большое зеркало, искусственные пальмы в бочонках, на одной из стен висит ковер. Вид — разъяренный тигр с оскаленной пастью собирается разорвать охотника, шикарно одетого. У охотника через плечо ягдташ для дичи, и он из двустволки стреляет тигру в пасть. На стенах «Зреющие нивы», «Демон шепчет Тамаре», «Не плачь, дитя…»[360], остальные вещи в таком же стиле.
Должен сказать, что Ольга Петровна, ее покойные мать и бабка считались местными знаменитостями. Когда говорят о гадалках вообще, то в представлении нашем является хитренькая бабенка, к которой бегает погадать кухарка, когда в кухне пропала серебряная ложка. И загадает гадалка на даму «бубней», разведет разговорцы и объявит:
— Беспременно, милая, ищите ложку у мужчины под шантрета[361], и примета ему — родимое пятно на правой ноге повыше колена. Ён узял вашу ложку, а никто другой.
Такая пообещает приворожить возлюбленного и прочее.
Нет, предки Ольги Петровны и она сама обслуживали зажиточное мещанство и купечество. Целиновы также врачевали, и легенды приписывали им чудеса исцеления, когда доктора не могли помочь. Кроме того, Ольга Петровна имела способность найти места подземных вод для колодцев и безошибочно указывала, где надо копать. Ольгу Петровну посещали и дамы общества. Были и мужчины — любители погадать. Мой хороший знакомый, Борис Васильевич Иоф, человек неглупый, ходил к Ольге Петровне погадать. Он всем убедительно доказывал, что Ольга Петровна — женщина большого ума и знаменито гадает. Говорили, что у нее лечились не только темные люди, но и «аристократы» вплоть до атамана Войска Донского. Лечила травами, настойками, декахтами и другим. Вот с кем мне предстояло познакомиться и кому оказать юридическую помощь.
— Пожалуйте к мамаше, — пригласил вошедший Хачатур.
Прошли в соседнюю комнату. Небольшая комната оклеена темными обоями с золотыми цветами. Большое окно в цветных стеклах давало своеобразную окраску комнате. Красивый стол красного дерева овальной формы стоял среди комнаты. На нем большая лампа с абажуром, ящик черного дерева с инкрустациями, два ящичка поменьше, белый и красный, и деревянная небольшая миска хорошей работы. У стола стояли три-четыре небольших мягких кресла и одно большое кресло с резной спинкой — все обиты темно-красным плюшем. На дверях и на окне тяжелые драпировки. Стены были украшены двумя большими фотографиями старух, одетых в местные армянские костюмы.
У одной из стен стояла длинная кушетка, на которой лежала очень крупная женщина лет пятидесяти. Желто-темный цвет лица, большие жгучие глаза, большой нос и рот, густые черные с проседью волосы на голове, тщательно зачесанные, и вся фигура, одетая в темно-желтое с черными большими цветами платье, производила некоторое впечатление, а на любителей погадать и полечиться впечатление, должно быть, большое, неотразимое. Выражение лица было грустное, но, глядя на эту женщину, нельзя было сказать, что лежит больная. Это была Ольга Петровна.
Ясным сильным голосом она благодарила меня за приезд, просила сесть. Затем несколько строго:
— Хачатур, выйди, и чтобы мне не мешали.
Ольга Петровна недурно говорила по-русски. Видно было, что умеет общаться с людьми, манера говорить покровительственная, поучает и пытливо смотрела на меня. Начав с той известности, которою заслуженно пользовались ее мать и бабка, с той массы добра, которую они сделали людям, она перешла к рассказу о своей безупречной деятельности.
— Люди, — сказала она, — часто благодарят меня, молятся на меня… А теперь я несчастная, больная… Я не переживу, лучше смерть…
В это время из-за драпировки просунулось обеспокоенное лицо Хачатура, который со вздохом сказал:
— Ой, мамаша!
— Хачатур, выйди, — сказала Ольга Петровна.
Я не перебивал излияний Ольги Петровны и внимательно слушал эту своеобразную владычицу умов любителей «погадать». Баба неглупая, как говорят, «посередь господ выгавкалась», и несомненно, что гадание, лечение и открывание колодцев она совершает не только из корысти, с целью обмануть, нажиться, а имеет какие-то духовные свойства и влечения, и кое-что из всего делаемого ею находит себе подтверждение в научных исследованиях о «провидцах» и о «гадалках». Когда она рассказывала об открытии колодцев, то закончила так:
— Да, иду с молитвой, в руках моих палочка, с которой ходили моя бабка и моя мать. И начинает в руке моей палочка дрожать в каком-нибудь месте. Я прислушиваюсь и получаю Господнее благословение. Здесь! Тогда останавливаюсь, а палочка дрожит в руке. И на этом месте люди находят нужную им воду. Так и в гадании. Говорю то, на что Господь Бог меня благословляет и наставляет. А если гадающие или лечащиеся у меня обманывают меня, скрывают от меня правду, то они себя обманывают, и я не повинна за последствия. Тысячелетия народ лечился у знахарей народными средствами. Медицина основалась на народных средствах. Богом избранные люди знали, как и чем лечить болезнь. И по сей час есть «заговаривающие кровь», и в моем роду лечение страданий людских я по наследству получила от бабки и матери моей, — закончила Целинова.
Все это Ольга Петровна, видимо, тысячи раз говорила в течение своей практики, и речь ее лилась без запинки, вдохновенно, с интонацией. Говорила много и долго.
— А вижу, — закончила она, — что вы не верите в то, что я говорю.
Ответил, что сказанное ею для меня ново, что я об этом не думал, почему выводов не делаю, и не все ли ей равно, верю ли ей или не верю. Помолчали, и я предложил ей сказать, для чего она пригласила меня.
— Хачатур, — позвала она, и фигура его вылезла из-за драпировки. — Скажи Николаю Ивановичу принести бумаги — он знает.
Вошел Николай Иванович, грузный мужчина средних лет, лицо полное, безбородое, одутловато-белое, какое-то заспанное. Весь он точно обложен ватой. Движения ленивые. Молча подал сложенный лист бумаги, который Ольга Петровна передала мне. К немалому моему удивлению, это была жалоба мировому. Приглашение к «тяжкобольной» и рассказ о деятельности славного рода «гадалок», закончившиеся чьей-то жалобой мировому, задели меня, и я, не читая бумаги, спросил Ольгу Петровну:
— Не понимаю, собственно, для чего вы меня пригласили, сказавшись серьезно больной? Вы могли передать бумагу вашему сыну, и мне не нужно было ехать сюда, чтобы ее прочесть.
Ольга Петровна всполошилась:
— Поверьте, что я больна. От большого волнения у меня отнялась правая нога, не могу ходить. Мой сын не знает, в чем мое горе, и я не хочу, чтобы он знал об этом. Прошу вас, прочтите и защитите меня, потому что я не виновата ни в чем.
Прочел. Жалоба подана азовской мещанкой Анной Гуньковой, живущей в Азове, на гадалку и лекарку Ольгу Целинову. Содержание жалобы таково: «Муж мой, — пишет Гунькова, — получил расстройство в мозгах и ослабление в мыслях».
Это кудреватое вступление — несомненно, творчество азовского подпольного адвоката Соломона Барштака, жившего в Азове в собственном домишке, находившемся против камеры судьи. На домике красовалась вывеска: «С. Барштак. Писатель прошений с 8 часов утра до 8 часов вечера по всем делам». О Барштаке рассказывали много курьезных историй. Говорили, что когда приходила к нему клиентка для написания прошения, то он вынимал из ящика простое перо, а из особого футляра нарядную ручку с золоченым пером.
— Каким писать тебе? — вопрошал Барштак.
Баба в недоумении. Барштак поясняет:
— Напишу простым пером — обидчику твоему штраф будет, а если золотым пером, то получит он арест. За первое прошение уплатишь 20 копеек, а за золотое 35 копеек.
— Пиши, батюшка, золотым, пущай посидит, — решает клиентка.
Обвиняет Гунькова Целинову в мошенничестве, заключавшемся в следующем. Заболевшего мужа она поместила для излечения в частную психиатрическую лечебницу врача Покровского в Ростове. Спустя три с половиной месяца врач объявил, что болезнь Гунькова неизлечима и держать его в лечебнице больше нельзя. Советовал взять мужа домой, нанять для ухода за больным сестру милосердия или, еще лучше, опытного больничного служителя, так как временами больной может впасть в раздражение и стать опасным. А если средства не позволяют учредить уход дома, то отправить больного в дом умалишенных. Взяла Гунькова больного мужа домой, устроила ему хороший уход, был муж тих и кое-что понимал. Прослышала Гунькова, что в Ростове с купцом Васильковым «произошел такой же случай» и что его вылечила бабка-знахарка. Поехала Гунькова в Ростов, разыскала семью Василькова, где узнала, что, действительно, сам Васильков «получил расстройство в мозгах», что его лечила Целинова и что теперь, хоть он несовершенный во всех способностях, но ходит в лавку, где смотрит, что делается, ходит в церковь, стал тихий. Гунькова лично видела Василькова, который подал ей руку, пил чай, улыбался и сам ушел из столовой. Гунькова решила искать помощи у Целиновой, была у нее и рассказала о болезни мужа. Целинова объяснила, что надо осмотреть больного и чтобы его привезли к ней. Привезла Гунькова больного в Нахичевань к Целиновой, которая «смотрела мужу долго в глаза, хотела взять его за руку, но он не дал, смотрела, как он ходит, и объявила: “Лечить можно. Обещать, что будет совсем здоров, не могу, а будет как Васильков, которого вы видели, а может, и получше”».
Определила Целинова за лечение 250 рублей, а ежели больной поправится вполне, то еще 500 рублей. Гунькова согласилась. Целинова велела привезти больного в день новолуния вечером в ее квартиру. Гунькова все требуемое выполнила и привезла больного к Целиновой. Больной, увидев Целинову, взволновался, но, посидев в другой комнате, успокоился. Затем жалобщица с мужем должна была поехать за экипажем Целиновой, в котором поехали кроме Целиновой старенький священник и еще человек, оказавшийся служащим Целиновой, Николаем Полтавцевым. Выехали из города и остановились у ограды кладбища. Все вышли и отошли подальше от экипажей. Кладбище оказалось старым, на котором уже не хоронят. В том месте, где остановились, ограды не было — развалилась, и видны были могилы и кресты. Целинова взяла мужа за руку, он слабо сопротивлялся. Поставила его лицом к новому месяцу и сказала священнику:
— Помолитесь, батюшка.
А Николаю сказала:
— Приготовь.
Николай вынул из кармана своего сюртука беленького голубя, которому ловко оторвал головку и подал ее Целиновой, а сам взял больного за обе руки. Священник громче читал какую-то молитву, а Целинова подошла к мужу и окровавленной головкой голубя помазала больному лоб «знаком креста» и хотела сделать знак на правой руке. В это время больной сильным ударом ноги опрокинул державшего его Николая, оттолкнул Целинову и со страшным нечеловеческим криком побежал по степи по направлению к Ростову. Жалобщица погналась за больным на извозчике, но нагнать не могла. Въехали в Ростов со стороны Большого проспекта, спрашивали встречавшихся, не видели ли бежавшего человека. Стоявший на углу Пушкинской улицы извозчик видел бежавшего человека с окровавленным лицом по улице, но куда убежал, нельзя знать. Заявила жалобщица в полицейский участок. Промучившись ночь, Гунькова решила ехать в Азов, чтобы оттуда отправить служащих у нее на поиски. Приехав на пристань, она, к удивлению своему, нашла мужа связанным и около него знакомого азовца. Оказалось, что больной вечером пробрался во двор пристани и залез меж лежавших бочек, а когда утром его заметили грузчики и велели ему выйти, то он сильно кричал, схватил дрючок[362], пытался ударить. Его обезоружили, связали и дали знать в участок. В это время стали собираться пассажиры на Азов, и один из них узнал Гунькова.
С трудом доставили взбесившегося Гунькова домой. Болезнь сильно осложнилась. Вместо тихо помешанного Гуньков стал буйным, и его пришлось отправить в Новочеркасское богоугодное заведение, где Гунькова признали безнадежно буйным больным. Считая, что Целинова «обмошенничала» ее при содействии попа (оказавшегося за штатом из-за пьянства) и Николая Полтавцева, просит признать их виновными. Указаны свидетели.
Я объяснил Целиновой, что не могу принять защиту, так как считаю невозможным выступить по такого рода делу. Мошенничества нет, по моему мнению, но тайное врачевание при изложенных условиях накладывает на дело нехороший отпечаток[363] и в ее интересах лучше, если нахичеванский адвокат, которого судья знает, будет защищать. Я также обратил ее внимание, что мой отказ отнюдь не зависит, как она может подумать, от суммы гонорара. Посоветовал ей пригласить адвоката Чалхушьяна. Целинова, видимо, огорчилась и обиделась, но спросила не без ехидства:
— А почему вы думаете, что господин Чалхушьян согласится меня защищать?
Откланялся. Хачатур хотел меня отвезти, но я уговорил его остаться и воспользовался его экипажем.
Одним из моих видных клиентов был Андрей Лукич Мордовцев, глава фирмы «Братья Мордовцевы». Нас связывали двадцатилетние добрые отношения. Крупный негоциант, строгий старик, нелюдимый, мало уважавший местных коммерсантов, Мордовцев жил замкнуто. Детей не было. Племянников воспитывал в Англии. Брат Мордовцева, известный писатель Мордовцев, к делам фирмы не имел касательства, но братья были дружны, и писатель ежегодно гостил у Андрея Лукича. Участники в фирме, Николай и Иван Мордовцевы, умерли. Мордовцев состоял по избранию председателем Сиротского суда[364], где я с ним познакомился, будучи молодым начинающим адвокатом. Андрей Лукич, после нескольких встреч с ним, пригласил меня побывать у него в конторе. Я стал его поверенным. Мне пришлось принять участие в выделе одного строптивого племянника, улаживать дела другого племянника, выдавшего безденежных векселей на большую сумму сожительнице и ее родне. Эти дела дали мне сравнительно большое вознаграждение. Андрей Лукич был ко мне внимателен. По его настоянию я приобрел участок земли для дома. Он дал мне 10 000 рублей для постройки дома, сказав:
— Уплатите этот долг ведением моих дел.
Словом, я был связан с Андреем Лукичом не только деловыми, выгодными мне отношениями, но и дружбой, насколько таковая могла быть между стариком-коммерсантом и молодым юристом. С годами Мордовцев ушел от деловой жизни, передав дела племяннику, Луке Николаевичу Мордовцеву, и, как говаривал, «ликвидируюсь». Мне приходилось часто бывать у него на дому по делам. Племянник называл этот дом «мертвым». На звонок спустя продолжительное время открывалась тяжелая входная дверь. Прислуга со свечой в руке освещала лестницу. Громадный зал почти без мебели был обставлен редкими пальмами — воздух в зале был парниковый. Раза два в год в этом зале принимали священников, приходивших с поздравлениями, — жена Мордовцева была богомольна. Андрей Лукич недолюбливал попов и «разные их церемониалы». Большой, плохо освещенный кабинет, неуютно обставленный, наводил тоску. Кроме меня и старика Арефьева, служившего лет шестьдесят пять у Мордовцевых, посторонние в этот кабинет не входили. Андрей Лукич много читал, а постоянные процессы по искам племянников, процессы, тянувшиеся долгие годы, отнимали у Андрея Лукича много времени, так как он любил копаться медленно в бумагах, имел «свои копии» и желал все знать, что происходит по делу.
— Не для того, — говорил Андрей Лукич, — мы, братья, смолоду на парусниках возили в былые годы зерно в Англию, рисковали жизнью, добывали золото, чтобы выросшие недостойные члены семьи Мордовцевых прогуливали его. Мы обеспечили себя от этого.
Был иск одного из племянников о требовании отчета, оцененный в громадную сумму (благо дело велось «по праву бедности[365]»). Старика этот иск расстроил. Помню, когда Андрей Лукич привел меня в нежилую комнату, вроде стальной, несгораемой: каменный пол, железная дверь… Архив торгового дома. На одном из сундуков была надпись «Иван Мордовцев». Племянники думали, что в сундуках хранятся громадные ценности. Так ли это, не знаю, но этот сундук был полон бумаг. Внешне как будто был порядок. Папки, конверты, книги — всюду надписи.
— Вот, — сказал Андрей Лукич, — здесь найдете все доказательства, совершенно освобождающие меня отвечать. Как видите, бумаги в порядке.
— А имеется ли опись содержания папок, конвертов и прочего в каком-либо установленном порядке? — спросил я.
— Нет, — ответил Андрей Лукич.
— Значит, придется пересмотреть весь сундук бумаг. Как видите, это не «порядок», — заметил я.
— Да, — задумчиво сказал Андрей Лукич. — Вы правы. Надо будет этим непременно заняться.
Попутно надо сказать, что племянники-истцы всегда получали большие суммы на свое содержание, но некоторым мерещились миллионы их отцов, которые Андрей Лукич скупо прячет от них.
Была еще одна преинтересная комната в доме — «лечебница и санаторий для птиц». Супруги Мордовцевы широко помогали болящей птице. Инстинкт птиц, в силу которого они пролетают тысячи верст из России и других мест в теплые края на зиму и возвращаются весной обратно, отыскивая свои старые гнезда и насиженные места, бесконечно интересен… Поэтому нельзя удивляться, что птицы узнали место, где их могут лечить, прокормить и не причинить вреда. Окно раскрывалось, и пациенты влетали. Я видел голубей с перебитым крылом или ножкой. Пораненные места были перевязаны. Были птицы, потерявшие оперение. Им втирали мазь. Выздоравливающие улетали. Известно, что голуби заманивают в свою голубятню чужих голубей. Несомненно, что птицы, побывавшие у Мордовцевых, указывали больным, куда лететь, иначе нельзя объяснить увеличение числа пациентов.
В тот день, когда я был у Целиновой утром, вечером из квартиры Мордовцева спросил Арефьев, буду ли я дома, так как Андрею Лукичу нужно меня видеть. Будет у меня ровно в семь. Я был очень удивлен предстоящим визитом Андрея Лукича, который вечером не выходил из дома. Недоумевал, почему я не приглашен быть у него по обыкновению. Старик был у меня только один раз, когда я перебрался в собственный дом. Пришел он тогда посмотреть, как я устроился. Осмотрел дом своими строгими стальными глазами, поздравил с новосельем и поднес мне кожаный кисет, в котором были 500 золотых пятирублевых.
— Вам, — сказал он, — на новоселье, на подарок. Не знаю, что вам поднести, а хочу, чтобы у вас было что-нибудь на память, сами купите.
С тех пор прошло несколько лет.
В семь пришел Андрей Лукич.
— Не звал вас, Лев Филиппович к себе, потому что дело не мое, а чужое, — начал Андрей Лукич. — Сегодня вы посетили Ольгу Петровну Целинову, которая просила вас защитить ее, но вы ей в этом отказали.
Нетрудно себе представить, до чего я был изумлен этим вступлением. Мордовцев и Целинова. Мордовцев и гадалка!
— Должен вам сказать, — продолжал Мордовцев, — что мой покойный брат совещался, лечился и гадал у бабки и у матери Целиновой. Когда я должен был сделать первый вояж в Англию, то брат повел меня к матери Ольги Петровны, чтобы она мне погадала. Был я тогда юным человеком, и гадание меня поразило. Гадалка настоятельно указывала на гибель судна, на котором собираюсь плыть, и что крушение произойдет на десятый день после ухода судна из таганрогского рейда. На вопрос брата, обречено ли то судно вообще на гибель или нужно отсрочить уход, она ответила: «Продай, для тебя оно несчастье». Брат судно продал, я пошел на другом. Первое судно вскоре потерпело крушение и погибло! С тех пор и я уверовал в гадание и всегда лечусь у Целиновых. Более двадцати пяти лет общаюсь я с Ольгой Петровной. Удивляются, что я никогда не хвораю и никто из врачей меня не лечил. Хвораю редко, но зато часто пользуюсь снадобьями Ольги Петровны.
Странно мне было слышать от энглизированного умного старика, что он более пятидесяти лет лечится у знахарки и часто руководится гаданием.
— Так вот, Лев Филиппович, пришел просить вас защитить Целинову, ибо в мыслях не допускаю, чтобы она была способна кого-либо обмануть. Окажете мне большую услугу. Прошу вас также сказать, почему вы отказали ей в защите? Ваш отказ несказанно огорчил Ольгу Петровну, потому что она в вас уверовала.
— Отказал я в защите, Андрей Лукич, по следующим соображениям. Тайное врачевание является проступком, наказуемым в уголовном порядке. В данном случае врачевание было обставлено приемами подозрительными. Новолуние, кладбище, пьяный поп, оторванная головка голубя и мазание кровью больного отнюдь нельзя считать «народным лечением» — лечением настоем травы, декахтом и прочее. Закрадывается основательное подозрение, что Целинова проделала эти манипуляции с целью получить значительный куш, ибо Целинова не сможет привести какое-либо основание, которое убедило бы судью в том, что психически больного человека можно излечить таким способом. Мы, адвокаты, призваны помогать людям, впавшим в преступление, добиться, если возможно, оправдания или облегчения участи подсудимого, но бывают дела, которые неприемлемы для защитника. На мой взгляд, данное дело не располагает к защите, и только нужда в гонораре или особая корысть может побудить адвоката пойти в суд. Я принадлежу к числу избранных местных адвокатов и обязан беречь достоинство сословия присяжных поверенных. Предлагаемые мне дела строго обсуждаются мной, и если дело, попросту говоря, кажется мне нечистым, не дает оснований для «честной защиты», то я не приму его. Целинова не впала случайно в преступление, не совершила его под влиянием необходимости, увлечения или нужды, а эти проступки — ее ремесло. Мое выступление будет объяснено получением «изрядного куша». Адвокатов на месте много, и я не лишаю Целинову возможности защищаться.
Вот приблизительно что я сказал Мордовцеву. По мере того как я говорил, заметил, как больно было слушать меня Андрею Лукичу, и мне стало его жаль. Он вправе был считать, что я без оговорок приму защиту, ведь он действительно был ко мне очень расположен и оказывал много внимания в течение ряда лет. Вот почему скрепя сердце я сказал:
— Ваша рекомендация Целиновой имеет для меня большое значение, и я желаю исполнить вашу просьбу, посему защиту принимаю и возможное сделаю. Считаю нужным, — добавил я, — обратить ваше внимание, что местный судья, знакомый без сомнения с деятельностью Целиновой, быть может, относится к последней с предубеждением, и тогда может последовать обвинение. Надо полагать, что дело не минует съезда мировых судей, а может, и Сената. Настаиваю, чтобы Целинова предложила в суде возврат потерпевшей 275 рублей, считая 25 рублей, израсходованных на проезд из Азова, и эти деньги должно принести в суд.
Объяснил также, что мне необходимо побеседовать с Целиновой и другими обвиняемыми, почему прошу их быть у меня завтра утром. Если Целинова больна, то нужно взять свидетельство о болезни у городового врача, и дело будет отложено.
Мордовцев внимательно все сказанное мной выслушал и сказал, что передаст Целиновой. Просил меня не брать от нее вознаграждения, так как он принимает расходы на свой счет и благодарит меня за исполнение его просьбы, вполне понимая, что дело мне неприятно.
— Ведь вышло-то как, — сказал с улыбкой Мордовцев, — Целинова совещалась со знакомым частным поверенным, который пояснил ей, что дело ответственное, почему советовал обратиться к вам. Служащий Целиновой знаком с письмоводителем мирового судьи, и тот опять-таки указал на вас, прибавив: «Пусть твоя хозяйка раскошелится и пригласит Волькенштейна». Целинова скрыла от меня, что обращалась к вам, а просила у меня совета. Я ответил, что поговорю с моим поверенным, если она хочет. Тут-то я узнал о вашем отказе, а она заключила, что судьба шлет ей вас и от вас зависит ее спасение…
Распрощались.
На следующий день вся троица прибыла. Пригласил в кабинет Целинову. Объяснил ей, как произойдет суд, спросил, что она объяснит суду и прочее.
— А что, Ольга Петровна, если суд спросит, что это за лечение умалишенного? Что вы ответите?
— Ну что ж, скажу, что Гунькова скрыла от меня, что доктор три с половиной месяца лечил ее мужа в лечебнице, и ежели бы я это знала, то не взялась бы лечить. Значит, она меня обманула, а не я ее. А объяснить, почему я так поступила, не могу. Действую по внутреннему голосу.
— Но, — спросил я, — при чем тут новолуние и прочее?
На это Целинова проникновенно ответила:
— Новолуние — новый нарождающийся свет. Заброшенное кладбище — покинутая смерть. Белый молодой голубок — знак чистой здоровой жизни. Отрывание головки голубя — жертва за больного. Знак на лбу невинной кровью — искупление. Не поймете меня, дорогой, да и объяснить не могу, и рассказать нельзя — ничего не выйдет. А судья если спросит, скажу как всегда: «Господь Бог наставляет меня, как помочь страждущему». Деньги Гуньковой принесу.
Отпустил ее.
Вошли Николай Иванович, о котором я упомянул выше, и попик, на вид тщедушный, маленький, облезлый, слезящиеся бесцветные глазки, обгрызенная косичка, испитое сморщенное лицо, весь какой-то потертый.
— За что меня судить будут, — сказал священник дребезжащим тенорком, — недоумеваю. Молюсь о болящих, читаю по покойникам, тем и живу. Ольга Петровна — моя благодетельница, она прощает мои слабости, дает мне угол, при ней кормлюсь. Лишен прихода «за слабость», не ропщу, искупаю грехи мои. Кто жалуется на меня, не знаю. Не грешен пред ней, ни в чем ее не завлекал, одна напраслина! О болящих и великий пастырь Иоанн Кронштадтский молится, и мне не возбранено. Молюсь, где люди требуют. Так и скажу судье.
Николай Иванович служит на хуторе Целиновой. Он пчеловод и огородник.
— Бываю в городе, обслуживаю Ольгу Петровну, когда надо. Никого не обманывал, корысти не имею и не знаю, за что меня судить будут. Служу у Целиновой более тридцати лет. Лечит Ольга Петровна многих людей, а иногда и таких людей, что рукой не достанешь, и все благодарны. А тут вон что вышло из-за обмана этой самой Гуньковой. Потому скрыла, подлая, что мужа ее уже залечили.
Наступил день суда. Противно было ехать на эту защиту. Никогда не испытывал такой неловкости. Пред судьей, милым Александром Васильевичем Скубой, придется предстать в такой защите. Утешался, что нет состава преступления, мошенничества, а о незаконном врачевании не скажу, конечно, ни слова.
Судья А. В. Скуба встретил меня радушно. Он уже знал, что защищаю Целинову, и стал подшучивать:
— Взаимные услуги, значит. Она вас травкой, а вы ее красноречием. Живу здесь лет двадцать, но не сподобился видеть ее, а слышал много. Уверен, что и моя благоверная, дама умная и, как знаете, с хорошим образованием, тоже бегает тайно к гадалке. Гипноз! Придется вам подождать, отпущу арестованных.
В камере были только судящиеся и свидетели. Дело не получило огласки. Мне легче стало.
Объявил судья о разборе дела Целиновой и других по обвинению в мошенничестве. Целинова казалась особенно большой в камере — небольшой комнате с низким потолком. В нарядном платье, в хорошей шубе и красивом кружеве на голове, Целинова имела чрезвычайно внушительный вид. Попик такой же, каким видел его, стал истово креститься. Сонный Николай Иванович внешне был весьма равнодушен и спокоен, точно не его будут судить. Потерпевшая Гунькова — бесцветная нестарая женщина. Свидетели — извозчик и азовец, опознавший больного на пристани.
Судья опросил обвиняемых, не признавших себя виновными. Я заявил о желании Целиновой возвратить 275 рублей, которые готовы немедленно внести Гуньковой.
Судья:
— Гунькова, вы слышали заявление Целиновой? Желаете получить 275 рублей?
Гунькова:
— Эти деньги проклятущие, пущай у гадалки на гроб останутся.
Судья:
— Вы тут не на базаре, а в суде, и я предлагаю вам говорить спокойно и не ругаться. Расскажите, как было дело.
Гунькова:
— Она мне совсем мужа спортила и обманула. Деньги взяла обманно, а я поверила, что она вылечит, и она обещалась, что мой муж будет такой, как Васильков, а теперь он совсем пропал. А эти ей помогали и тоже мошенники. Поп пьяный, ему запрещена служба, а он за водку шепчет свою там какую-то молитву, чтобы надурить голову. А тот драл голову голубю да держал мужа, чтобы он не сбежал, а он вырвался, спужался крепко и совсем разума лишился.
Судья:
— Вы же сами нашли Целинову, вы убедились, что она вылечила кого-то, вы ее просили полечить мужа. Значит, вы верили, как и другие верят, Целиновой.
Гунькова:
— Ну да, верила, а она обманула.
Судья:
— Вы лечили мужа у доктора, верили, что вылечит, заплатили, и он не помог. А потом вы лечили мужа у знахарки, заплатили, и она не помогла. В чем же здесь обман? Если вы верите знахарю, то вина ваша.
Гунькова:
— Так она сказала, что излечит, если не совсем, то все ж лучше будет.
Судья:
— Целинова говорит, что вы скрыли от нее, что лечили мужа у доктора в лечебнице, и если бы она об этом знала, то вовсе не взялась бы лечить.
Гунькова:
— Она не спрашивала об этом, а я, может, забыла сказать.
Судья:
— Чем вы можете доказать, что Целинова давала вам обещание?
Гунькова:
— Я могу присягнуть, что она обещалась.
Свидетели рассказали то, что было изложено в жалобе.
Целинова спокойно и с достоинством показала:
— Лечу людей и не скрываю, делаю по-божески, никогда никого не обманывала, помогаю людям. Гунькова плакала у меня, жаловалась на судьбу свою и просила помочь мужу. Она видела человека, которому я помогла. Теперь я узнала, что доктор сказал ей о том, что муж ее болен навсегда. Она это скрыла от меня, почему произошло не по моей вине ее горе. Я ее не обманывала.
Попик повторил свои рацеи о молитве, каялся в грехах своих пред Богом, а пред людьми ни в чем не повинен.
— Пред людьми, — сказал он, — я чист, обманов не знаю!
Николай Иванович хмуро объяснил:
— Что мне велят, то делаю, а почему и как, не мое рассуждение.
В защитной речи я указал на отсутствие состава преступления, подтвердив мои утверждения многими решениями Сената и житейскими соображениями. Слегка коснулся знахарства и лечения народными средствами, существующими всюду, во всех странах, где живут люди. Сослался на сознание Гуньковой, что врач-специалист нашел болезнь ее мужа неизлечимой и предупредил о возможном осложнении. Сказал несколько слов о грешном пред Богом пастыре и о пчеловоде. Еще поговорили о том же Гунькова и обвиняемые. Судья оправдал всех по обвинению в мошенничестве, но признал Целинову виновной в незаконном врачевании и подверг ее штрафу в размере 25 рублей. Гунькова прислала жалобу по миновании срока с большим опозданием, ходатайствовала о восстановлении срока через поверенного, составившего жалобу в съезде (отзыв), но не было основания для восстановления срока — кто-то проносил отзыв несколько дней в кармане, забыв сдать пакет на почту.
Так закончилось мое первое знакомство с Ольгой Петровной. А. Л. Мордовцев был весьма удовлетворен исходом дела.
— Видите! — сказал он. — Я был уверен, что Ольга Петровна не может кого-нибудь обмануть. Она, как и всякий, может ошибиться.
Вторая встреча с Целиновой
Прошло после описанного дела более двух лет, когда Целинова опять пришла ко мне на прием. Мой сотрудник Колосов, увидев импозантную фигуру Целиновой, зашел в кабинет и сообщил:
— На приеме у нас жена фараона Рамзеса 419-го. Вооружены ли вы, дорогой патрон? Ибо пришедшая женщина роковая.
Вошла Целинова, картинно поклонилась, села и своим проникновенным голосом, поздравствовавшись, сказала:
— Знаю, что не любите меня, не верите мне и не одобряете, а я все же пришла за советом, а может, не откажете в помощи. Прошу вас, прочтите мои бумаги, которые получила из суда.
Оказалось, любопытное дело. Около Бердянска жили землевладельцы-тавричане[366]. Имений было десять или двенадцать, люди зажиточные. Один из тавричан, будучи в Нахичевани по делу, проходил по одной из улиц и обратил внимание на группу людей, стоявших на незастроенном участке земли и следивших за женщиной, которая медленно двигалась по участку с полузакрытыми глазами, держа в руке черную палочку, которою как-то особенно прикасалась к земле. Заинтересованный зрелищем, тавричанин спросил одного из стоявших людей, что тут происходит, и ему объяснили, что знахарка ищет воду для колодца, причем сказали ему о безошибочных указаниях, где надо рыть, и ошибки у нее не бывает, хотя случается иногда, что открытая вода нехорошего качества для питья. Если воды нет, то знахарка говорит не копать напрасно. Тавричанин записал название улицы и нумер участка. Спустя месяца три тот же тавричанин вновь был в Нахичевани и пошел узнать, найдена ли вода на замеченном участке. Оказалось, что вода найдена на точно указанном месте и колодец действует. Тавричанин сообщил об узнанном чуде своим соседям, и они решили пригласить знахарку в их имения, чтобы на участках найти воду. Целинова согласилась поехать и обусловила вознаграждение: за поездку и труд определенную сумму, а если вода будет найдена, то еще по 200 рублей с колодца. Условие было принято. Целинова прожила у тавричан шесть дней, указала, где рыть в десяти местах. Источники точно были найдены. Целинову пригласили приехать для получения следуемых денег. Ее хорошо принимали и наградили подарками помимо 2000 рублей обусловленных.
Осматривая земли тавричан, Целинова обратила внимание на курганы, находящиеся в тех местах. В разговоре по поводу курганов Целинова сказала, что в таких курганах в древности люди закапывали клады, хоронили своих вождей и в могилы клали драгоценности. Тавричане подтвердили эти слухи и сказали Целиновой, что прежние владельцы имения будто делали попытки искать клады, для чего производили раскопки, но ничего не нашли. Тогда Целинова сказала:
— Господь вразумил меня находить для людей воду. Уповаю, что не ошибусь, где искать клад.
Тавричане, уверовав в таинственные возможности Целиновой совершить и такое открытие, послали к ней ходока, чтобы сговориться и выработать условия. Целинова объявила, что ей придется провести на указанных участках по две недели два раза, всего месяц, и что с нею должны приехать еще два человека. Желает она получить 5000 рублей наличными, а если клад будет найден, то еще 15 000 рублей и три процента со стоимости клада. В обеспечение сделки тавричане должны выдать ей на 15 000 рублей векселей сроком по предъявлении.
Тавричане в числе десяти человек согласились на условия Целиновой. Кто-то составил им крайне сумбурную расписку с изложением условий сделки, которую Целинова подписала, получив 5000 рублей и на 15 000 рублей векселей сроком по предъявлении.
Приехала Целинова к тавричанам с двумя служащими своими, которые сопровождали ее во время обхода и исследования участков. По словам Целиновой, она выезжала на участки ежедневно на рассвете и ходила по много часов. Целинова отметила три участка для раскопок, забила колья и уехала. Было это в сентябре. Тавричане вскоре приступили к раскопкам, работали усиленно одновременно в трех местах, указанных Целиновой. Ранние холода в том году тормозили работы, а в ноябре наступили морозы, и работы пришлось прекратить до весны.
У Целиновой был советчик по делам, нахичеванский частный ходатай (фамилию забыл, армянин, уволенный по суду клерк нотариуса), так сказать, постоянный юрисконсульт — человек башковитый. От времени до времени этот поверенный негласно наезжал в имения тавричан и узнавал, что делается «у немцев, которые чего-то там ищут, копаются, должно, что клад ищут». Осведомителями являлись рабочие, с которыми ходатай подружил.
Наступила весна, и начались раскопки. «Ходатай» узнал в конце июня, что немцы удалили рабочих (посторонних) и работают часто сами, только в одном участке, так как в других докопались ниже грунта и ничего не нашли. Числа 10–15 июля «ходатай» узнал, что немцы что-то нашли и в мешках перевезли в усадьбу, лежащую ближе к участку.
Во время работ Целинова раза два писала одному из тавричан, спрашивала, как идут работы, но ответа не получила. Когда «ходатай» узнал о перевозке найденного, то составил Целиновой третье письмо, послав его заказным. В письме не было указания на находку «чего-то», а только спрашивали, как идут работы, выражалось беспокойство об отсутствии результатов и прочее. Ответа не поступило. «Ходатай» завел знакомство с мужичком, служащим в экономии, куда свезли мешки, заинтересовал мужичка, и тот якобы по секрету сообщил, «что немцы нашли золото, большой клад, уложили в четырех мешках, страсть тяжелых», внесли золото в дом, ночью работали, очищали золото. Он подсматривал через ставень, в котором порядочная щель. Смотрел с ним еще рабочий из хутора.
Не получив ответа на письмо, Целинова сделала тавричанам заявление через нотариуса, требуя «дать отчет о ходе работ, так как она является участницей в прибылях», ни слова не упомянув, о каких работах идет речь. Спустя недели две после получения заявления тавричане через нотариуса ответили:
— По вашему указанию мы произвели раскопки, затратив на оные более 5000 рублей. В двух местах ничего не нашли, а в третьем найдено четыре глиняных горшка с бронзовой или медной монетой в количестве 2350 штук. Монеты осмотрены в Петербурге учеными людьми, которые дали заключение, что монеты старинные, но особой ценности не имеют, так как таких монет найдено много. Все монеты оценены до 3000 рублей. А так как вы взялись открыть клад ценный, ибо получили вперед 20 000 рублей деньгами и векселями, а в будущем еще проценты, то требуем возврата нам 5000 рублей и на 15 000 рублей наших векселей. Найденные же монеты не покроют расходов, затраченных на раскопки.
Целинова ответила, что взялась открыть клад и таковой найден, причем за ценность его не ручалась. Но ей достоверно известно о находке золотых монет и золота, которые они, тавричане, скрыли от нее, не отвечая на письма. Ей также известно, что были удалены землекопы пред изъятием клада, известно, как велись дальнейшие работы, как перевезли клад в дом и как очищали по ночам золотые монеты и вещи. А потому она требует отчет о сумме добытых и скрытых ценностей и уплатить следуемое ей по расчету. В противном случае она обратится к суду.
Получив приведенный ответ, тавричане предъявили иск в сумме 20 000 рублей о возврате 5000 рублей и векселей.
Познакомившись с производством, я пришел к заключению, что оспаривать можно полученные 5000 рублей, которые даны за труд по открытию клада. Эти 5000 можно рассматривать «как риск предприятия тавричан», так как клад, хотя и малоценный, по указанию Целиновой найден. Оказавшееся якобы золото, о котором будто говорили свидетели, вряд ли в действительности было, ибо определить через щель в ставне наличность в чистке золота, а не почищенную бронзу не только рабочий-крестьянин, но и ювелир не может. Ясно, что ходатай наводными вопросами дал мысль о золоте, а крестьяне, узнав о кладе и о таинственном его перевозе в дом, склонны были «признать золото». Правда, поведение тавричан, не отвечавших на письма и не известивших ее о находке, несколько подозрительно, но по смыслу расписки, заменяющей договор, тавричане и не обязаны были известить ее.
Опять возник для меня вопрос — принять ли дело? Отказать было бесцельно, ибо Мордовцев, допустимо, мог вмешаться и упросить меня защитить интересы Целиновой. Пояснив ей положение дела, я предложил посоветоваться с кем-либо из авторитетных поверенных, ибо не надеюсь добиться решения в ее пользу 15 000 рублей, если даже свидетели подтвердят, что видели «найденное золото».
— Не хотите, значит, меня защищать, а немцы меня обидели и скрыли от меня клад.
Памятуя вмешательство Мордовцева в дела Целиновой, я все же решил настоять, чтобы она передала ведение дела поверенному, который найдет возможным возражать против иска о возврате векселей. Оказалось, что Целинова имеет два адреса поверенных города Новочеркасска и одного в Таганроге, которые рекомендованы ей «друзьями». Я подтвердил, что указанные лица заслуживают полного доверия. Ушла и через несколько дней вновь ко мне явилась с категорической просьбой принять дело и сделать, «что найдете нужным, и я на все согласна».
Слушание было назначено недели через две. Перечитывая газеты, я наткнулся на заметку о «раскопке курганов около Бердянска и найденных монетах, не представляющих особого интереса, но найденная утварь и другие вещи являются археологической находкой». Какие вещи найдены, не указано. Это сообщение несколько изменило сущность дела в суде, хотя источник газетной заметки неизвестен. Я выработал возражение против иска и предъявил встречный иск о даче отчета, сославшись, между прочим, и на газетную заметку.
Началось хлопотливое производство с допросом свидетелей и экспертов. Свидетели, указанные Целиновой, дали неопределенные и маловероятные показания «о найденном золоте», но было установлено, что вывезли из раскопок четыре мешка. Между тем найденные, по словам истцов, монеты свободно укладывались в двух мешках, по заключению эксперта. Значит, в остальных двух мешках были еще вещи. Истцы доказывали, что были еще какие-то кастрюли и прочие мелочи, которые лежат в Петербурге у археолога, которого допросили. Он указал, что именно привезли к нему в два приема и что ценность всего небольшая. Дело, таким образом, все более запутывалось, ибо нельзя было установить в точности, какие ценности найдены. Видимо, немцы полагали, что утварь весьма ценная и деньги древние, редкие, почему окружили находку тайной, не считаясь с Целиновой, которая все же являлась, на основании расписки истцов, участницей в находке, и ее нельзя было устранить, скрыв от нее самую находку, исследование найденных вещей и прочее. Ясно было, что истцы своими действиями дали полное основание предполагать, что они могли скрыть найденные жемчуга и другие ценности, не требующие исследования ученых.
Суд установил, что Целинова выполнила принятое на себя обязательство, дающее ей право на обусловленное вознаграждение. Клад найден, истцы не вправе были скрыть результаты раскопок и не обставить находку точными доказательствами найденного. Между тем истцы на письма не отвечали, скрыли от Целиновой находку, самостоятельно занялись исследованием, чем взяли на себя всю ответственность пред участницей в деле Целиновой. По этим основаниям и по убедительным другим основаниям, изложенным в решении, суд постановил: в первоначальном иске отказать, а требование Целиновой о даче отчета удовлетворить.
Решение все же не могло считаться бесспорным. До истечения срока на подачу истцами жалобы ко мне явилась Целинова за советом: не следует ли ей окончить дело миром, который ей предлагают от имени немцев «знакомые люди». Я, конечно, посоветовал окончить миром, ибо был убежден, что истцы ничего не утаили. Так как требование возврата 5000 рублей при изложенных условиях явилось совершенно неосновательным, то, по моему мнению, следует закончить тысяч за пять или шесть и возвратить векселя.
Дело закончили миром на 7500 рублей. Всю мировую проделала сама Целинова со своим дельцом.
И наконец третья, последняя встреча с Целиновой
В Ростове-на-Дону в течение многих лет жил Евстафий Герасимович Кундури. Злые шутники именовали его Кульдури. Уроженец Таганрога, грек, в молодости редкой красоты, Кундури рано вступил в жизнь, начав службу в Азовском банке[367], в бухгалтерии. Большинство молодых греков в Таганроге получали поверхностное образование, мало учились и рано вступали в деловую жизнь. Но зато все они, за редким исключением, приобретали внешний лоск, хорошо одевались, умели носить платье, владели французским языком, плохо знали русский язык, ибо считали себя иностранцами, и еще хуже греческий, так как родились в Таганроге. Греческая колония в Таганроге была большая[368].
Кундури был переведен в ростовское отделение банка. Благодаря красивой внешности и умению танцевать на балах Кундури вошел в зажиточные круги местного общества, где держал себя прилично-мило, и его полюбили как «славного малого». Когда я, будучи студентом, впервые увидел Кундури, дирижирующего мазуркой, лихо несущегося в первой паре на балу в местном клубе, и спросил моего знакомого, ядовитого З. А. Фронштейна, кто сей красавец, то получил вразумительный ответ:
— Да, красив и делает карьеру не мозгами, а ногами.
Когда я поселился в Ростове, то познакомился с Кундури, который оказался приятным человеком, хорошим компаньоном для ужина, умело им заказанного, незлобливым, отзывчивым на доброе начинание, ума не бойкого.
Вскоре Кундури сошелся, а затем женился на драматической артистке Марии Петровне Сувориной, женщине образованной, умной, интересной, из хорошей семьи. Кундури попал в добрую опеку. Жена его оставила сцену, Кундури ушел из банка, и Мария Петровна, имея в Ростове хорошие знакомства, сделала Кундури «комиссионером» по хлебной торговле под покровительством Луки Николаевича Мордовцева, стоявшего во главе торгового дома «Братья Мордовцевы». В те годы это занятие было выгодное и нетрудное. Мария Петровна завела солидные деловые знакомства, и ее дом посещали многие. Интересная хозяйка, гостеприимный хозяин, открытый дом, непринужденность и приятное времяпрепровождение создали большой круг знакомых, и дела Кундури процветали. Но спустя несколько лет Мария Петровна скончалась, к большому горю Кундури и многих друзей покойной.
В Ростове-на-Дону жил также именитый табачный фабрикант Яков Семенович Кушнарев, человек богатый и недурной. Жена его, женщина больная, с годами стала пить запоем. Ее в обществе не знали, она никогда не показывалась. Две девочки Кушнаревых воспитывались гувернанткой, Елизаветой Ивановной Антонелли, неглупой молодой женщиной приятной наружности. Жена Кушнарева умерла, и вскоре Кушнарев женился на Елизавете Ивановне. Говорили, что Елизавета Ивановна давно «обошла» Кушнарева, сошлась с ним при жизни больной жены и довела типичного русского купца, человека в летах, до женитьбы на иностранке неизвестного рода.
Елизавета Ивановна завела знакомства, и двери богатого особняка Кушнарева раскрылись. Проходили годы, девочки (две) Кушнарева выросли крайне некрасивыми и неинтересными девицами. Елизавета Ивановна облюбовала двух молодых греков, которые женились на девицах Кушнаревых, получили хорошее приданое, положение в местном обществе и некрасивых, малоумных жен. Младшая дочь с мужем поселилась в Екатеринодаре, а старшая с мужем по фамилии Скордиа остались жить в богатом доме Кушнарева. Молодой Скордиа вошел в семью и занялся делами табачной фабрики. В семье его полюбили. Родилась у супругов Скордиа девочка, к которой очень привязался Кушнарев, и особенно полюбила девочку Елизавета Ивановна, которая занялась уходом за девочкой, а с годами стала ее воспитательницей, подчинив девочку своему влиянию.
Так прошло лет девять-десять. Неожиданно от неизвестной причины, почти не болея, умер Скордиа. Осталась неинтересная молодая вдова с хорошим приданым.
Кундури в это время был уже в летах, под пятьдесят. Дела его комиссионные прекратились. Имея небольшие средства, он вошел пайщиком в типографское дело, где устроился в правлении. Он сохранил остатки былой красоты, был принят в общество и понемногу переходил на положение старика. Елизавета (так подчеркнуто стали именовать Елизавету Антонелли) заварила новую семейную историю и сосватала вдову Скордиа за Кундури. Кушнарев не был доволен этой затеей: пожилой зять, явно идущий в дом из-за богатства… Но дочь и Елизавета настояли, и брак был заключен. Опять женщина создала для Кундури совершенно сказочную перемену жизни. Кундури переселился в роскошный дом Кушнарева, занялся фабрикой и зажил богатым барином, оставаясь все тем же милым Евстафием Герасимовичем. У супругов Кундури родились дети — два мальчика и девочка, но сердце Кушнарева и Елизаветы всецело было отдано первой внучке, Кате Скордиа.
Говорили, что Елизавета была недовольна Евстафием Герасимовичем, который забыл, что своим счастьем обязан ей, Елизавете.
Проходили годы. Кундури много работал на фабрике, а свободное время проводил в клубе в компании добрых друзей. Умер Я. С. Кушнарев, оставив большое состояние. По духовному завещанию Елизавета была богато обеспечена, и ей же завещано в пожизненное владение занимаемое ею помещение в доме, где вся семья жила в двух этажах. Львиная доля состояния была завещана Кате Скордиа. Получила изрядное состояние семья Кундури, но, видимо, завещатель мало считался с детьми Кундури. Поговаривали в городе, что вскоре начались неприязненные отношения между семьей Кундури и Елизаветой, на сторону которой стала юная девица Скордиа, не любившая своего отчима Кундури. Но внешне все шло как будто по-семейному. Елизавета с Катей подолгу живали в Петербурге и за границей. Кундури заведовал фабрикой, богател, растил детей, боролся с надвигающейся старостью и не прекращал обычного веселого времяпровождения с обильной едой и возлиянием.
Кундури серьезно заболел. Лечили лучшие врачи, выписали знаменитого профессора. Говорили, что положение больного внушает опасения.
Ко мне приехал племянник Кундури и просил от имени больного непременно посетить его по неотложному делу. Я не был поверенным Кушнарева и Кундури. Мысленно решил, что Кундури хочет чем-либо обеспечить своих нуждающихся родных, для чего приглашает меня, чтобы посоветоваться как со старым приятелем. Пошел, приготовившись к невеселому визиту. Кундури, оказалось, сильно осунулся, но говорил бодро и не походил на умирающего. Мы остались одни, и он мне рассказал следующее:
— Давно чувствовал недомогание, не придавал значения, а затем тяжко захворал какой-то внутреннею болезнью, не поддававшейся лечению. Я умирал. По настоянию моей племянницы я согласился пригласить нахичеванскую гадалку и лекарку Ольгу Петровну Целинову. Не верил я этим чудодеям, но страдания и уговаривания близких склонили меня, и я согласился. Явилась Ольга Петровна, осмотрела меня и сказала:
— Вас отравляет долгое время женщина, которая в этом доме уже отравила двух людей — мужчину и женщину. Кто она, скажу после, а пока не пейте ничего из здешней воды, не ешьте приготовленного без присмотра ваших близких. Я приготовлю лекарства, для чего мне нужна бутылка лучшего рома.
Приготовила снадобье, я выпил большую рюмку и впал в беспамятство. Придя в себя, почувствовал жестокие страдания и считал, что пришел мой конец. Истекал кровью, меня рвало, страшно слабило… Но гадалка успокаивала, не препятствовала звать лечивших меня врачей, но в моих интересах просила не говорить о ее лечении и не показывать ее лекарства. Когда часа через два приехали врачи, то нашли меня сильно ослабевшим, но вздутость живота несколько опала. Мне были прописаны какие-то капли и продолжать принимать те же лекарства. На мой вопрос, можно ли выпить немного вина или коньяку, врачи категорически запретили:
— Боже упаси какой бы то ни было алкоголь принять.
Короче говоря, я уверовал в лечение Ольги Петровны, хлопал настойку на роме, лекарства врачей бросал в горшок, мне лучше, врачи довольны «своим лечением», опасность миновала, и я иду на выздоровление. Мой новый профессор меняет настойки, и считаю, что гадалка меня спасла от неминуемой гибели. Пригласил же я вас по следующему поводу. Ольга Петровна путем гадания заключила, что Елизавета Ивановна медленно меня отравляла тем же способом, каким отравила Скордиа и жену Кушнарева. Ольга Петровна готова дать показание следователю, она не боится обвинения в клевете. Мне, — добавил он, — вовсе не интересно преследовать Елизавету Ивановну, черт с ней. Но я хочу удалить ее из дома с ее подлыми приживалками, которых здесь две, экономка и горничная. Они меня отравляли во время отсутствия Елизаветы Ивановны. Дайте мне совет, как освободить дом от Елизаветы Ивановны, так как ясно, что если она останется здесь, то я погибну.
Во время разговора вошли жена Кундури и Ольга Петровна, которая, увидев меня, несколько смутилась.
— А вот, — сказал Кундури, — моя спасительница, прошу вас познакомиться.
Я решил скрыть мое знакомство, ибо не хотел сказать Кундури, перенесшего тяжкую болезнь, что считаю Целинову не только гадалкой, но и авантюристкой. Врачи говорили, что болезнь Кундури вызвана многолетней жратвой и крайней невоздержанностью. Лечивший Кундури мой друг доктор Моргулис называл болезнь последствием «самоотравления» от выпивок и крайне вредной непомерной еды острых и изысканных блюд. Целинова, видимо, узнала о диагнозе врачей, услыхала слово «отравление» и скомбинировала «умышленное отравление» Кундури. Для меня было ясно, что Целинова знакома с кем-либо из домашних Кундури, быть может, с кем-либо из многочисленной прислуги в доме, и от них узнала о дурных отношениях семьи Кундури с Елизаветой Ивановной и девицей Скордиа. Высказать все это Кундури я не мог — он перенес тяжкую болезнь и далеко еще не поправился. «Лечение» не осталось секретом. Врачи узнали вскоре, что Целинова дала Кундури сильное слабительное, и только могучий организм и здоровое сердце Кундури могли выдержать «лошадиную порцию». Целинова удачно рискнула!
Елизавета Ивановна — баба неважная, но, конечно, не могло быть речи о том, что она отравила покойную жену Кушнарева и Скордиа. Более пятнадцати лет Елизавета Ивановна жила в доме Кушнарева при жизни жены его и отдалась воспитанию девочек. Нелепо и возмутительно было обвинение Елизаветы Ивановны в медленном отравлении Кундури.
Я решительно не знал, как быть. Ясно мне было, что недалекий умственно Кундури «уверовал» в Целинову, почему необходимо было как-нибудь убедить Елизавету Ивановну оставить дом, который ей не нужен, во избежание могущего разразиться небывалого скандала. Я предложил дать мне для ознакомления духовное завещание и чтобы Кундури, его домашние и особенно Целинова прекратили распространять слухи об отравлении.
— Вам, — сказал я, — нужен покой, и вы должны считаться с тем, что прокурор и следователь не могут основать какое-либо обвинение на основании гадания и диагноза гадалки-знахарки. Если хотите, чтобы я помог вам чем-либо, то дайте мне время разобраться в содержании духовного завещания.
Распрощались.
Духовное завещание, на мой взгляд, давало основание к некоторому спору по вопросу о праве пожизненного пользования Елизаветы Ивановны всем первым этажом дома. В соответствующем пункте духовного завещания сказано:
— Ей же (Елизавете Ивановне) предоставляю право пожизненного пользования помещением, которым она пользовалась всегда при моей жизни.
Покойный имел свой кабинет с отдельной приемной, у него также была отдельная спальня. Если зал, гостиная и столовая были общие, то возникал вопрос — не вправе ли собственница дома, жена Кундури, также пользоваться этими комнатами совместно с Елизаветой Ивановной. Была еще комната личного лакея Кушнарева. Личных своих комнат Кушнарев не завещал. Слепить кое-как неприятный иск к Елизавете Ивановне стало, таким образом, возможным, но я не хотел вмешаться в эту историю в суде и решил ограничиться письменным заключением.
Случай помог. Барышня Скордиа приехала в Ростов, узнала о «подозрениях» Кундури, причем ей передали (очевидно, прислуга), что я уже поехал к прокурору и что выроют из могилы ее отца для освидетельствования. Барышня написала за границу Елизавете Ивановне, которая приехала в Москву. Пригласили присяжного поверенного А. З. Городисского, который съездил в Москву, предварительно побывав у меня и узнав от меня о положении дела.
Был я у Кундури, прочел ему мое заключение и посоветовал ничего не делать до возвращения Городисского из Москвы. Согласился. Присяжный поверенный Городисский получил полную доверенность от Елизаветы Ивановны. Начались большие разговоры, которые закончились соглашением: Елизавета Ивановна оставляет квартиру в доме и за это получает небольшую квартиру в другом доме. Вопрос об уголовном преследовании пал.
Кундури выздоровел и поехал за границу на отдых и укрепление. Светило науки разъяснил Кундури причину его болезни и что знахарка могла отправить его на тот свет, но Кундури твердо верил в искусство Целиновой.
Больше не встречал ее.
Прокофий Иванович Меснянкин
Я уже упомянул, что имел большое удовольствие познакомиться с Ф. Н. Плевако и совместно с ним выступать по некоторым делам. Дело Максименко[369], дело Мочалина, дело администрации Переселенкова[370], раздел наследников Мамаджановых[371]. В последних двух делах я участвовал по приглашению Федора Никифоровича.
Весной 1902 года я получил телеграмму:
— Убедительно прошу вас заменить меня по делу Меснянкина. Решительно не могу приехать. Телеграфировал Меснянкину. Привет. Плевако.
На следующий день ко мне приехал молодой человек представительной наружности, хорошо одетый, приятный на вид, отрекомендовался Иваном Прокофьевичем Меснянкиным, добавив с улыбкой:
— Сын тяжкого преступника П. И. Меснянкина. Задумали мы беспокоить Федора Никифоровича, но известил, что приехать никак не может и рекомендует вас. Наша семья вас знает, вы часто бываете в Ставрополе, но дело отца подло затеяно, и мы думали, что крупное имя Плевако образумит образовавшуюся против отца компанию, хотя должен вам сказать, что лично я считал, что не испугает нашего помпадура и Плевако. Очень прошу вас принять защиту, а дело вы узнаете из этого производства.
Я знал, что Прокофий Меснянкин — один из богатейших людей Ставропольской губернии, владелец больших имений, крупнейшего овцеводства, дома в Ставрополе и Армавире. Бывший крестьянин, Меснянкин нажил состояние благодаря недюжинному уму и большой энергии. Сыновья и дочери получили образование. Старик уже был на покое, орудовали делами сыновья, возглавляемые Иваном Прокофьевичем (старший сын). А дело, по которому ко мне обратились, было совершенно нелепое, смехотворное, отдавало дореформенным судом и могло возникнуть только у земских начальников, тогда уже властвовавших в Ставропольской губернии[372]. Сущность дела такова.
В одной из экономий Меснянкина уволенный рабочий остался недоволен расчетом, так как, по его мнению, 13 рублей 75 копеек ему неправильно зачли, почему он предъявил иск к управляющему имением, требуя 13 рублей 75 копеек. Земский начальник нашел, что ответчиком должен быть не управляющий, а владелец имения Меснянкин, которому послал повестку. В заседание явился частный поверенный от имени Меснянкина. Этот поверенный много лет ведет дела Меснянкина. Сам Меснянкин, конечно, представления не имел об этом ничтожном деле и не знал об иске. Контора получила повестку и отдала адвокату, о чем просил управляющий имением. Рабочий сам явился к земскому. В первом заседании земский нашел, что дело не гражданское, а уголовное, и формулировал обвинение как обман в расчете платежа, почему слушание отложил для вызова в качестве подсудимого Прокофия Меснянкина. Разъяснили старику, что он обязан явиться лично. Явился. Рабочий просил присудить ему 13 рублей 75 копеек с управляющего такого-то, ибо этого человека (Меснянкина) не знает, с ним не рядился, от него и раньше денег не получал, а всегда считался с другим, с управляющим. Допрошенный управляющий показал, что Меснянкин лет десять не бывал в этой экономии, что все расчеты ведет он и каждые шесть месяцев дает отчет главной конторе, что истец взял товар из лавки при экономии и ставит произвольные цены — те цены, которые были в прошлом году, и что расписок у неграмотных рабочих не берут, ибо надо посылать их свидетельствовать подписи в волость. Меснянкин заявил, что до вчерашнего дня и не подозревал, что существует такое дело, и касательства к нему не имеет, не обманывал при расчете, ибо не считался с ним, да и вообще обмана не могло быть, а может быть только недоразумение. Защитник, вполне толковый, как видно из объяснений, занесенных в протокол, доказывал, что Меснянкин не может быть обвиняемым, если даже управляющий намеревался злоупотребить, тем более что в данном деле имеется спор гражданский о стоимости взятого товара. Но земский признал виновником Меснянкина, отвечающего за действия своего управляющего, отверг проверку спора о цене на товар, нашел, что имеет право преследовать Меснянкина в уголовном порядке, так как он, земский, убедился в обмане, «хотя и незаконченном». А потому приговорил Меснянкина к тюремному заключению на месяц. На этот приговор защитник принес прекрасно мотивированный обстоятельный отзыв в съезд земских начальников в селении Медвежье Ставропольской губернии.
Прочитав все производство, я невольно улыбнулся и сказал:
— По такому делу вы нашли нужным пригласить Федора Никифоровича? Считаю, что этот нелепый приговор будет отменен на основании поданной жалобы и совершенно беспокоиться не о чем.
— Да, — сказал Иван Прокофьевич, — Федор Никифорович то же самое сказал, а когда я его познакомил с положением дела, то он призадумался и нашел, что все же не допускает такого насилия и такого невежества даже «в медвежьих углах» со стороны земских начальников.
И поведал мне Иван Прокофьевич опасения семьи.
— Ставропольский губернатор Никифораки в неладах с нашим стариком. Началась история по какому-то общественному благотворительному делу. Наш старик — человек гордый и справедливый, не уступил губернатору, наговорил ему кислых слов, и разошлись. Ставрополь — город небольшой, интересы местные небольшие, сплетни в большом ходу, и по поводу неладов с губернатором заговорили. Губернатору передали, будто мой отец после приговора земского начальника сказал:
— Сосунки губернаторские (земские начальники) прислуживаются. Пережил я таких губернаторов штук девять, переживу, Бог даст, и этого.
Не думаю, чтобы мой отец откровенничал с кем-либо в таком духе, но по городу пошла молва о сказанном, и земских начальников стали звать «сосунками». Боюсь, — закончил он, — что в съезде земских начальников создастся для отца неблагоприятный приговор, а потом вместо Сената попадем в губернское присутствие, где председательствует губернатор. Таково наше положение. Отец ко всей этой истории относится как будто безразлично, а мы, я и братья, бесконечно волнуемся!
Я предложил принять меры, чтобы дело было отложено, и тогда можно будет обеспечить приезд Плевако. Но Иван Прокофьевич сообщил, что отец обязан подпиской о невыезде, и если он скажется больным, то его освидетельствуют, могут арестовать и доставить в село Медвежье — так основательно полагает их постоянный поверенный. «Значит, — решил я, — надо ехать».
Но все же я спросил, почему не приглашают местного присяжного поверенного, который, быть может, воздействует на земского начальника.
— Прежде чем ехать к вам, мы спросили присяжных поверенных Островского и Маслова, но оба они рекомендовали обратиться к вам и следовать совету Плевако.
Уговорились. Дело слушалось через четыре или пять дней. Задача предстояла неприятная, хотя все же не предполагал, чтобы последовало обвинение при явном отсутствии малейшего признака преступления и совершенной неосновательности привлечения Меснянкина. Курьезно было само постановление земского начальника: рабочий не обвиняет в обмане, не отрицает получения и покупки в лавке необходимых вещей в течение шести месяцев, но спорит против требуемой управляющим цены за этот товар, находя таковую высокой, неправильной. Земский начальник нашел «обман в расчете платежа», учиненный в интересах Меснянкина. Не угодно ли бороться против явного абсурда у земских начальников, если губернатор действительно желает унизить старика Меснянкина?
Поехал я в Ставрополь, откуда до села Медвежье езда лошадьми часа два. Встретил меня Иван Прокофьевич, настоял, чтобы остановился «в большом доме», где живет старик и где найду вполне удобную обстановку. Дом оказался старинный. Всюду большие иконы, а в зале, видимо, редко посещаемой, целый иконостас. Старик Прокофий Иванович — типичный крестьянин весьма представительной и приятной наружности, человек за шестьдесят лет, седая окладистая борода и большие серые умные глаза, одет по старинке, говорит и держится с достоинством, как подобает богатею. Познакомились.
— Ну вот, навалились на меня земские, и не пойму, чего хотят и за что сажают в тюрьму. Выходит, что ежели у нас человек пятьсот рабочих и только с двенадцатью приказчики засудятся, то мне из тюрьмы годами не выходить, ежели не приказать уплачивать каждому, сколько потребует. Думка у меня была, как нас освободить от «господ», что свободны и обеспечены судом правым, а пришлось дожить до поворота к прежнему. Ну да милостив Бог, авось свинья не съест. Покорно прошу сделать все необходимое. Еще увязался в это дело знаменитый жулик Кулябко[373], приходил к нашему доверенному, предлагал уплатить ему 5000 рублей, и он, как поверенный этого самого рабочего, все обладит и меня освободит. Никифорака[374] (губернатор) может радоваться — в его губернии и Кулябки заговорили как прежние приказные.
Сказано все было спокойно.
Был у меня частный поверенный (фамилию забыл), который вел дело у земского и принес отзыв в съезд. По его словам, впутавшийся в дело Кулябко-Корецкий — большой проходимец и негодяй. Он недавно появился в Ставрополе, занялся подпольно адвокатурой, создает вымышленные обвинения, и ему удается терроризировать некоторых обывателей. Он разыскал рабочего и вошел с ним в соглашение, суля ему много денег, которые получит с Меснянкина. По словам поверенного, земский начальник, обвинивший Меснянкина, — бывший чиновник особых поручений при губернаторе, и Никифораки, несомненно, влезет в дело.
Мерой пресечения земский начальник избрал подписку о невыезде, но я предложил взять с собой на всякий случай пару тысяч рублей, чтобы в селении не остаться без денег, если съезд осудит и потребует залог. Не без волнения поехали, хотя внешне старик держался спокойно и даже подшучивал над сыном, который нервничал.
Хорошее было утро! Весна. Окрестности Ставрополя красивы, дорога накатанная, экипаж прекрасный, лошади мчали широкой рысью. Докатили и отправились в съезд. Слух о приезде на защиту Плевако привлек в съезд местный чиновный люд, и нам сказали, что губернатор будет в съезде. Разочаровались!
Я рассмотрел подлинное дело и убедился, что земский начальник малограмотен и без юридического образования. Постоянный поверенный Меснянкина приехал с нами. Он сообщил, что губернатор будет в Медвежьем проездом в Ставрополь и с земскими начальниками назначен завтрак.
Открыли заседание. Не было порядка, к которому мы привыкли в съезде мировых судей. Земские начальники не руководились указаниями Сената, выработанными в течение многих лет, и в первом же рассмотренном деле я усмотрел грубое нарушение Устава уголовного судопроизводства.
В половине двенадцатого объявили о слушании дела Меснянкина. В зал вошел поверенный рабочего Кулябко-Корецкий, держась за плечо девицы. Оказалось, что он плохо видит, почему ходит с поводырем-девицей, которая читает ему, когда нужно. Говорили, что он достаточно хорошо видит и прикидывается слеповатым.
Кулябко явился как собственник права на иск 13 рублей 75 копеек, который он приобрел покупкой, надлежаще удостоверенной, почему считает себя стороной в деле с правом поддерживать обвинение. Я привел ряд доводов, в силу которых нельзя приобретать покупкой право обвинять кого-либо в преступном деянии, что в данном деле истец, рабочий, не предъявлял обвинения, а искал лишь 13 рублей 75 копеек, причем у земского начальника заявил, что с Меснянкина не ищет и ни в чем его не обвиняет, почему, во избежание создавшегося положения, готов уплатить приобретателю претензии 13 рублей 75 копеек. Кулябко гнусавым тенорком с претензией на красноречие дал нелепое объяснение, доказывая, что желает получить 13 рублей 75 копеек, когда Меснянкин будет осужден, и что он является правомочным гражданским истцом. Земские начальники пошли совещаться, сидели долго и объявили: признать Кулябко-Корецкого законным приобретателем иска, посему имеющим право участвовать в деле.
Допросили свидетелей, давших исчерпывающие объяснения, подтверждающие отсутствие уголовного проступка. Я представил счета на сахар и на подсолнечное масло, доказывающие, что цены на эти продукты повысились шесть месяцев назад до увольнения истца. Земские хмуро молчали. Товарищ прокурора заявил: в деле совершенно отсутствуют какие-либо улики против Меснянкина и вообще нет состава какого-либо преступления, почему считает, что дело подлежит прекращению, а приговор земских начальников должен быть отменен. Кулябко выкрикивал ругательства по адресу кровопийц, угнетающих и грабящих рабочих, был груб, пошл, нелеп. Фамилии Меснянкина не упомянул и закончил тем, что верные приказчики «таскают в кассу хозяина всякими неправдами, а хозяин помалкивает и подсчитывает копеечки — таков Меснянкин, и вы, многоуважаемые земские начальники, вашим приговором покажете ему, что у крестьян и рабочих есть теперь настоящая защита в лице земского начальника».
Когда я давал объяснение, дверь в совещательную комнату открылась, и я видел севшего в кресло человека в мундире — это был губернатор Никифораки.
Говорить мне пришлось долго. Привел все доводы против самого возбуждения дела и существа оного. Ссылался на ряд решений Сената, хотя и не обязательных для земских начальников, но все же имеющих для судьи, хоть и не подчиненного Сенату, значение как заключительное мнение высшего в государстве толкователя законов. Словом, сделал по моим силам возможное. Лично Меснянкину и его переживаниям в этом деле я также уделил внимание и говорил как бы пред присяжными заседателями. О Кулябко я не упомянул ни словом, точно его не было на суде.
Ушли совещаться. Сидели долго. Был ли в совещательной губернатор, неизвестно. Объявили приговор, коим оставлен в силе приговор земских начальников, и добавили, что мерой пресечения назначают денежный залог в 5000 рублей, до представления какового заключают Меснянкина под стражу. Это возмутительное постановление, совершенно произвольное по сумме, явно было сделано в расчете, что Меснянкин переночует под арестом, пока доставят деньги. Старика Меснянкина отправили под конвоем в арестный дом, так как денег оказалось всего 3500 рублей. Иван Прокофьевич поехал к кому-то из торговцев в Медвежьем достать деньги.
Я остался дежурить в съезде, пока возвратится Иван Прокофьевич. Вышел председательствовавший. Я подошел к нему и спросил, куда вносить деньги, которые сейчас привезут, так как нельзя оставлять старика ночевать в арестном доме.
Председательствовавший ответил:
— У нас здесь людей не мучают. В крайнем случае переночует, а если деньги достанут здесь, то можете прийти ко мне в «местное собрание», где земские начальники принимают сегодня господина губернатора.
Вскоре приехал Иван Прокофьевич, привез деньги. Я написал прошение и пошел в собрание. Недолго ожидал. Вышел тот же земский начальник, принял прошение, деньги, выдал расписку и сказал:
— Ну конечно, подадите кассацию в губернское присутствие, хотя повода как будто нет. Его превосходительство очень хвалил вашу речь.
Я спросил, когда будет изготовлен приговор, так как жалобу подам, хотя не сомневаюсь в исходе, но мне нужно провести это дело и в губернское присутствие, дабы выбраться дальше, где, надеюсь, не только будут хвалить мою речь, но [и] вникнут в сущность этого небывалого до сего дела. Тогда земский начальник, нахохлившись, ответил:
— Что вы этим хотите сказать?
— Я ответил, господин земский начальник, на ваше замечание, что нет повода для кассации. Прошу вас, сделайте распоряжение об освобождении Меснянкина. С вами пойдет смотритель арестного дома, который находится здесь, и освободит Меснянкина.
Я был сильно взволнован прошедшим гнусным производством и впервые за время моей деятельности был груб с судьей, которого не считал судьей. У нас на Дону осталось выборное производство судей, и население избегло опеки земских начальников[375].
Возвратились в Ставрополь. Я просил присутствовать при обсуждении дальнейших действий постоянного поверенного Меснянкина, и мы выработали следующий план. Я составлю и подам кассационную жалобу, а когда узнаем, что слушание дела назначено, то Меснянкин должен немедленно выехать в Петербург и оттуда прислать в Ставрополь прошение на имя прокурора о желании отбыть наказание в Петербурге, где в настоящее время проживает, и указать адрес. Так надо было поступить, ибо прошение на высочайшее имя не приостанавливает приведение приговора в исполнение, а выбытие из Ставрополя поведет к потере 5000 рублей залога и к розыску скрывшегося. Я же составлю прошение на имя государя и прошение на имя министра внутренних дел[376], коему подчинены земские начальники, и буду просить о приостановлении исполнения приговора впредь до рассмотрения прошения государем императором. Решили, что я приеду поддержать кассационную жалобу и поеду в Петербург, где добьюсь приема у всесильного тогда Плеве.
Месяца через два слушалось дело в губернском присутствии. Поехал. Председательствовал губернатор. Мою жалобу корявым языком доложил один из заседавших, я дал краткое объяснение, ушли совещаться и минут через пять объявили: оставить без последствия! Я заранее заготовил прошение о выдаче мне копии решения. Секретарь мне объяснил, что они пишут краткое определение, а мотивированного решения обычно никто не просит, почему предложил мне обратиться непосредственно к губернатору, чтобы он положил резолюцию, и тогда докладчик составит решение.
Выждал губернатора, которому заявил мое ходатайство.
— А на что вам решение присутствия?
— Подаю прошение министру внутренних дел и прошение на высочайшее имя.
Не понравилось мое заявление его превосходительству, но все же он нашел нужным сказать:
— Ведь пока ваши прошения будут рассмотрены, Меснянкин отсидит положенное.
— Может быть, — ответил я, — но меня это не касается, ибо Меснянкин пригласил меня поехать в Петербург, а чтобы не задержаться, я пока ограничусь получением засвидетельствованной копии кассационной жалобы и резолюции присутствия. Думаю, — добавил я, — что мотивированное решение все же придется присутствию составить, ибо все производство, вероятно, будет потребовано в министерство.
Откланялся. Губернатор еле кивнул головой.
Вскоре покатили в Петербург с Иваном Прокофьевичем. Встретили старика с женой.
Она — грустно:
— На старости-то лет вот приходится по гостиницам жить да по столовкам кормиться.
А старик весело:
— Зато увидим свет и себя покажем, по театрам пойдем и прочее.
Отправился я в канцелярию министра узнать, когда принимает и как добиться аудиенции. Чиновник объяснил, что приемы бывают по четвергам, но в предстоящий четверг приема не будет по случаю бракосочетания великой княжны, не помню какой[377]. Я взвыл, ибо ожидать десять дней для меня было безмерно тяжело. Решил подать прошение Плеве, что мы приезжие издалека, почему почтительно просим, если возможно, принять нас в другой день. Мой брат[378] и приятели-юристы нашли мое ходатайство о внеочередном приеме высшим проявлением «провинциализма». Остроумный Зарудный Сергей Митрофанович глубокомысленно заметил:
— Привыкли, дорогой, общаться с полицмейстером запросто, а министр внутренних дел, по-вашему, тоже полицмейстер, только старше немного. И почему вы решили, что вообще подлежите приему? Прошеньице и по почте можно прислать! Беспокоить министра нечего!
Они шутили, а я обеспокоился — а вдруг не примет и действительно объявит: подайте письменно, о чем хлопочете. Скандал!
Прошение подал в понедельник, а во вторник вечером получил телеграфное извещение о назначении Меснянкину и мне приема в среду в 11 утра.
Покатили на Каменноостровский[379]. Прошение и все документы на имя министра и отдельно ходатайство на высочайшее имя подобрали, приоделись парадно. Меснянкин утром отслужил молебен об успехе. Полицейских около дома министра больше, чем у дворца его величества. Два раза показывали телеграмму о приеме. Ждали недолго, и нас ввели в большой кабинет, где за столом сидел всесильный Плеве. Меснянкин пошел вперед твердым шагом, остановился недалеко от стола и бухнул на колени. Плеве вскочил с кресла и громко сказал:
— Что вы, что вы, встаньте!
Меснянкин:
— Как ты — полномочный правитель, поставленный Царем-Батюшкой, то тебе и честь такая!
Встал и еще раз низко поклонился.
Я растерялся, мысленно послал к чертям Меснянкина и не знал, что делать. Плеве пригласил сесть. Я представился и назвал Меснянкина.
— В чем ваше дело?
Я вкратце указал, кто такой Меснянкин, его общественное и имущественное положение, и рассказал, что произошло.
Плеве:
— Вы все это изложили на письме?
— Да!
— В чем же ваше ходатайство?
— Прежде всего приостановите, ваше превосходительство, исполнение приговора, а затем, если Положение о земских начальниках дозволяет, то назначьте новое производство в порядке надзора[380]. Если такого порядка нет, то прошу повергнуть прошение на высочайшее имя через посредство вашего превосходительства.
Плеве:
— Губернатор у вас Никифораки?
— Да.
— Вы говорите, что он присутствовал в съезде при разборе дела. Чем же вы объясняете это его странное отношение к действительно редкому делу?
Тут Меснянкин подтянулся и высказал все накипевшее у него за это время озлобление. Оказалось, что старик не выдавал своих переживаний детям, представлялся, что ему безразлично все происшедшее, а в действительности страдал бесконечно. Я не узнал его, не предполагал, что он так хорошо разбирается в злосчастном деле и способен сильно, красочно говорить. Плеве слушал с большим вниманием и ни разу не остановил старика, когда он в резких выражениях говорил о Никифораки.
— Вот кого ты нам поставил управлять населением, вот у кого мы должны искать защиту в делах наших! — закончил Меснянкин.
— Да, — сказал Плеве, — если все так, то выходит, что нехорошо там у вас. Разберем, проверим. Телеграмма будет дана, не беспокойтесь, езжайте домой. Прошение ваше передам на заключение юрисконсульту Министерства внутренних дел Плющику-Плющевскому. К нему обратитесь, и от него узнаете решение.
Распрощались. Когда уходили, Плеве сказал:
— А все-таки сознайтесь, почему губернатор осерчал на вас?
Меснянкин:
— Обидно, значит, ему, что ходит по его земле мужик, а он не может его высечь. Вот и показал, что может мужика проучить, когда захочет. Ведь до него были тоже люди слабые из губернаторов, но ничего подобного не было.
Плеве слегка улыбался.
Поручил брату моему присмотреть за делом и побывать у Плющика-Плющевского.
Я поехал домой. Из Ставрополя уведомили, что министерство потребовало подлинное производство и отдан был приказ приостановить исполнение приговора. Впечатление в Ставрополе большое. Поговаривают чуть ли не об отставке губернатора. Началась волокита. Месяцев через шесть Никифораки расхворался (действительно) и ушел в отставку, а дело где-то застряло, и о нем забыли. Мы не напоминали. Лет через пять Меснянкин умер.
***
Совершенно неожиданное столкновение с Н. П. Карабчевским явилось последствием дела Меснянкина.
Когда по распоряжению Плеве было приостановлено исполнение приговора и все производство потребовано в министерство, как я выше сказал, земские и губернатор всполошились. Проходимец Кулябко, видимо, вздумал повлиять «на сферы» и послал гнусную статейку в «Новое время» по поводу дела Меснянкина. Как выяснилось, «Новое время» не поместило статьи, и Кулябко передал ее в «Петербургский листок» (известная улично-базарная газетка). В статейке было, между прочим, сказано, что Плевако, ознакомившись с делом, посовестился принять защиту и таковую принял «сомнительное светило» помощник присяжного поверенного Волькенштейн, который распинался, подогретый большим гонораром, и нашел, «что Меснянкину надо в ноги кланяться за то, что около него кормятся тысячи рабочих людей, а не сажать его на скамью подсудимых». Под статьей подписался: дворянин Кулябко-Корецкий. Газету кто-то мне прислал — должно быть, сам Кулябко. Я возмутился этою придуманною наглостью, послал газетку в Ставрополь моему приятелю и просил, если не затруднит его, поговорить по этому поводу с председательствовавшим по делу Меснянкина и нельзя ли получить опровержение на основании протокола судебного заседания. Сообщил я и Ф. Н. Плевако о статейке. Вскоре я получил выписку из протокола судебного заседания (не понимаю, как это соорудилось), в которой категорически опровергалось содержание статьи, и по моему адресу, и по поводу защиты дан наилучший отзыв. Плевако, конечно, был возмущен и написал мне ответ, полный ласки, и хороший отзыв обо мне как о защитнике. Копии я послал Плющику-Плющевскому, юрисконсульту министерства, с описанием личности Кулябко. В это время в «Новом времени» появилось письмо Карабчевского, в котором он заявляет, что защищавший Меснянкина помощник присяжного поверенного Волькенштейн не состоит в числе его, Карабчевского, помощников. Думаю, что это письмо было помещено не без влияния Федора Волькенштейна, который в статейке Кулябко усмотрел конфуз для себя, ибо не [было] указано имя этого помощника. Письмо Карабчевского меня возмутило, и я ему написал резкую отповедь. Писал, как равный равному, и наговорил ему много кислых слов. Думал, что он обратится в Совет[381], но он промолчал.
Прошло лет десять. В Ростове слушалось дело братьев Георгокопуло. Одного из подсудимых защищал Позен, пригласивший Карабчевского. Я защищал второго брата. Накануне защиты Карабчевский приехал в Ростов, был у меня, оставил карточку. В тот же день я завез в гостиницу мою карточку. Встретились на защите, познакомились. Я уже несколько лет был членом Совета. Мы знали, что дело будет отложено, почему накануне дня слушания не говорили о защите. Карабчевский не упомянул о бывшем столкновении со мной, промолчал и я. Также промолчали и в последующих встречах. Мне пришлось с ним обедать, много беседовали, но о столкновении не вспомнили. Казалось, что он забыл. Ругательное письмо послал заказным, и он его получил.
Как это было давно! Карабчевский умер в нищете в Риме, а я еще протираю штаны в Париже.
Федор Николаевич Солодов
В среде адвокатов часто говорили о крупных гонорарах, получаемых без затраты труда. Иные получали какие-то шалые вознаграждения за пустячные услуги, которые кажутся клиенту весьма существенными и важными. По этому поводу, надо полагать, создались легенды.
Как-то после защиты я возвращался из Екатеринодара. Клиент был оправдан. Мои приятели, местные адвокаты, весело пообедали со мной, и я довольный возвращался домой. В поезде оказался присяжный поверенный Луцкий — бедовый малый, тип адвоката-коммерсанта, на все руки мастер. Зашел он ко мне в купе:
— А вы весело обедали, Лев Филиппович! В общем зале слышны были смех, пение. Лакей доложил: господа присяжные поверенные потчевают обедом приезжего адвоката. Небось рубликов 500 получили, но зато… популярность! А я сегодня был с клиентом на торгах, он купил недвижимое имение. Богатый мужик, боялся один ехать в суд, и я получил 5000 рублей. Тихо, неизвестно, за что так много. Он, вероятно, думал, что без моего участия имение не досталось бы ему.
— А знаете, Луцкий, — ответил я, — практикую много лет и до сего ни единого разу не получил зря гонорара. Мне всегда приходится затратить в дела труд и нервы. Как-то по пустякам и не обращаются ко мне. Если бы ваш мужик предложил бы мне поехать с ним из Ростова в Екатеринодар на торг, то я разъяснил бы ему, в чем дело, просил бы кого-либо в Екатеринодаре руководить им, указать, что нужно сделать, и велел бы ему уплатить руководителю рублей 200–300, не более.
Луцкий весело рассмеялся:
— Слава богу, что мой мужичок не ваш клиент, погиб бы хороший гонорар!
Перед сном я все же подумал: Луцкий не врет, получил 5000 рублей, а вот у меня действительно не было шалого гонорара до сего. Видно, на меня сие благо не распространяется.
Возвратился утром в Ростов. На особом столике в моем кабинете мои сотрудники клали очередные дела, указывали письменно, что я должен совершить по делам в течение дня и прошел ли день в моем отсутствии без каких-либо осложнений.
Нашел я заметку: «Ф. Н. Солодов очень просил поговорить с ним по телефону».
Солодов был одним из виднейших граждан города. Богатый крупный промышленник, владелец большой мукомольной мельницы, приятный, умный человек, чрезвычайно располагающий к себе обходительностью и вниманием к людям. Глядя на Федора Николаевича, беседуя с ним, нельзя было предположить, что лет сорок тому назад он служил мальчиком в мучном лабазе и бегал с чайником за кипятком к чаю, подметал лавку и получал от старших щелчки по лбу, если не выполнял поручений. Когда я приехал из университета и стал адвокатом, Федор Николаевич был богат и славен. Его уважали и любили. Красивый человек с прекрасными манерами, барин по внешности. Я не был его поверенным, но встречался с ним в городской управе — он всегда избирался гласным. Проходили годы, я стал заметным адвокатом, при моем участии был учрежден купеческий банк[382], где я состоял юрисконсультом, а Федор Николаевич был председателем совета банка, и мы встречались. Юрисконсультом конторы Федора Николаевича состоял мой друг, присяжный поверенный А. П. Петров, один из лучших и уважаемых местных адвокатов, чистокровный цивилист.
Позвонил я Солодову, и он убедительно просил быть у него по делу. Извинился, что не идет ко мне ввиду того, что жена его должна присутствовать при беседе, но нездорова и не выходит из дому. Было десять утра, и я сказал, что к одиннадцати буду у него, так как утром свободен.
Меня интриговало приглашение, ибо недоумевал, зачем я нужен, когда Петров много лет состоит поверенным. Позвонил Петрову, чтобы узнать, в чем дело, но его не оказалось в городе.
К одиннадцати я был у Солодова в его богатом особняке. Он встретил меня со свойственной ему любезностью, но я обратил внимание, что у него утомленный вид и что он, видимо, чувствует себя нехорошо. Прошли в кабинет, куда вскоре зашла супруга, с которой я не был знаком. Поблагодарив за посещение, Солодов сказал, что у них большая семейная неприятность и прибегает к моей помощи, так как Петров, видимо, не в силах что-либо сделать, и он уехал в Сухум на несколько дней. Сущность дела такова.
— Вы, — сказал он, — быть может, знаете, что у нас единственная дочь, девушка девятнадцати лет. Но в действительности она приемыш, которую мы выдавали за родную дочь. Произошло это при следующих обстоятельствах. Мы были бездетны. Жена моя около двадцати лет тому назад расхворалась, и врач посоветовал ей пожить в тиши. Если есть охота, то поехать в Швейцарию, а если затруднительно, то поехать куда-либо в России, но переменить обстановку и не жить в городе. В Тамбовской губернии у наших родных было прекрасное имение, и я туда отвез жену. Она уютно там устроилась, стала поправляться, я наезжал. Прошло несколько месяцев. Имение находилось недалеко от селения, куда жена и наши друзья часто хаживали в церковь во время праздников. Познакомились с семьей священника и с земским врачом, которые посещали наших. Врач как-то рассказал о тяжелых родах женщины, что его вызвали к родильнице ночью и ему пришлось в ужасающей обстановке помочь родильнице, которая разрешилась здоровым ребенком, но сама она вряд ли останется жива. Наши дамы пожелали помочь. Родильницу перевезли в земскую больницу, позаботились о ребенке. Больная, прохворав месяц, начала поправляться, а девочка стала очаровательна, и моя жена не отходила от нее. Оказалось, что родильница — девушка и ребенок незаконнорожденный. Тут-то наши дамы решили взять ребенка, если мать согласится, а чтобы соблазнить ее, предложили ей пару сот рублей — небывалое в тех местах приданое. Девица с большой охотой согласилась расстаться с «грехом» да еще стать богачихой. Привезли ребеночка в Ростов. Господь благословил дочкой.
Копаться в нашей жизни, — сказал Солодов, — некому было. Родила жена дочку в деревне, отчего и уезжала — так решили служащие у меня в домах и знакомые. Проходили годы, привязались мы к дочке всей душой, и девочка росла на редкость прелестной. Когда наступил возраст учиться, появились гувернантки. По настоянию доброй знакомой, начальницы женской гимназии (Солодов был почетным попечителем гимназии), девочка поступила в гимназию.
Да, — сказал Солодов, — виновен я в каком-то нелепом невежестве и не понимаю, как я мог в течение ряда лет не подумать об оформлении отношений нашей девочки к моей семье. Когда мы уезжали из деревни с девочкой, сельский писарь передал мне метрику, на которую я и не взглянул, а вложил в конверт и спрятал в кассу. Мы ездили раза два за границу, и мой служащий получал нужные документы. В гимназии метрики не требовали — записали мою дочку без всякого с моей стороны ходатайства. Окончила гимназию дочь, получила аттестат. Милая провинция!
В этом году, — продолжал Солодов, — мы лето проводили на Кавказских водах, где дочь познакомилась с интересным молодым человеком[383]. Аристократ, богатая семья, военный, окончивший Академию Генерального штаба, офицер привилегированного полка. Его мать — вдова, бывшая фрейлина двора, тоже была на Кавказе, гостила у какой-то высокопоставленной [особы], видела нашу дочь, которая ей понравилась. Молодые якобы сближались, хотя, по мнению матери молодого человека, несколько сложно было жениться ее сыну на дочери хотя и коммерции советника, но все же купца[384]. Мать думала: попрыгают на Кавказе, на курорте — и забудется. А оказалось, что молодые люди серьезно полюбили друг друга, и вскоре дочь получила из Петербурга письмо с предложением руки. Мать П[ашутина] дала согласие на брак. Дочь ответила согласием после нашего благословения, и свадьба назначена в Ростове через шесть недель[385]. Все мы были счастливы. Партия во всех отношениях блестящая, и молодые люди искренне и горячо полюбили друг друга. Стали готовиться к свадьбе, и тогда впервые возник вопрос о документах дочери. Священник, отец Михаил, наш большой друг, просил дать ему метрику для совершения оглашения предстоящего брака. Когда из конверта извлекли метрику, то, к ужасу нашему, узнали настоящую запись о рождении и крещении: незаконная дочь крестьянки девицы Прасковьи Данильченко, в крещении Мария.
Рассказали тогда отцу Михаилу правду, и возник страшный вопрос: что делать? Нас охватило, — взволнованно сказал Солодов, — небывалое горе, неожиданно свалившееся. Мы обезумели… Что и как сказать нашей дорогой девочке и как наладить брак? Жена слегла от горя. По совету отца Михаила обратились к нашему поверенному и доброму другу А. П. Петрову. Он нас утешил, объяснил, что сделает все необходимое через окружной суд в течение нескольких дней, но необходимо, чтобы мать нашей девочки подписала прошение в суд, которое Петров тут же составил. Послали в деревню, где жила мать, ловкого человека, моего служащего, наказали не жалеть денег, повезли подарки, и прошение без труда было подписано и привезено. Мы успокоились совершенно. Через несколько дней в контору приехал господин Петров и передал мне определение суда, в котором, к моему огорчению, я вновь прочел, что «незаконная (и все прочее, выписанное из метрики) с согласия матери ребенка и ввиду бездетности супругов Солодовых и их ходатайства…». Петров сконфуженно объяснил, что суд иначе решить не мог и что теперь надо поехать в Екатеринославскую духовную консисторию[386] и на основании определения суда получить консисторскую метрику, в которой не впишут происхождение нашей дочери. Поехал Петров в Екатеринослав, где ничего не сделал, так как девочка родилась в Тамбовской губернии и в Тамбовской консистории можно получить метрику. Но Петров, видимо, не уверен, что получит «неопороченную метрику», которую можно будет показать и вписать ее в послужной список офицера-конногвардейца П[ашутина]. Сейчас Петров уехал по неотложному серьезному железнодорожному делу в Сухум на четыре-пять дней, возвратится и поедет в Тамбов. Вот что мы переживаем, Лев Филиппович, и прибегаем к вашему совету. Наш свояк, господин Трифонов, особенно настаивал, чтобы спросить вас. Мы очень чтим А. П. Петрова и его знания, но Трифонов говорит: «Петров — цивильный адвокат, а в твоем деле, может быть, нужен криминальный адвокат, а Лев Филиппович на все стороны мастер, его и зови», — закончил с грустной улыбкой Солодов, а жена его с какой-то безнадежной скорбью на лице понуро сидела, прижимая платок к виску.
— Беспокоит нас, что Петров говорил и о поездке в Петербург, — добавил Солодов.
Я попросил дать мне определение суда, сказал, что подумаю и сегодня же вечером дам ответ. В действительности меня смутило создавшееся положение, и я недоумевал, почему Петров растерялся, так как при его большом опыте и знаниях нельзя допустить, чтобы не нашелся исход. Вот почему я не решился обнадежить супругов Солодовых.
В моих воспоминаниях я указал, что более пятнадцати лет состоял юрисконсультом Ростовской городской управы, почему имел много знаний по городским делам. Знал я и о том, что в управе имеется специальный «стол»[387] для заведывания семейными списками коренных купцов и что в эти книги записываются «производства и награждения». Этот «стол» я некогда привел в порядок по образцу Московской управы, и туда посадили милого молодого столоначальника налогового отдела Леонтьева заведывать «купецким столом, потомственных почетных граждан и даже коммерческих советников» за дополнительное небольшое жалованье. Когда ко мне обратился Солодов, я уже не служил в управе.
Было около двенадцати утра, когда я вышел от Солодова и прямо отправился в управу, с которой отношений не порвал. Новый голова в серьезных делах приглашал меня на консультации, и я остался в управе «старым сотрудником». Нашел Леонтьева, сказал ему, что побеспокою его по делу Ф. Н. Солодова (магическое имя). Пришли к «купецкому столу», и я сказал Леонтьеву по секрету, что дочка Солодова не родная им, а судом удочерена, почему надо записать ее в посемейный список. Раскрыли книгу и нашли записи Ф. Н. Солодова — производство его в потомственные граждане и в коммерции советники[388]. (В порядке, значит, у Леонтьева записи, похвалил!) Записали год рождения, имя, а в графе «по какому документу» внесли: по определению Таганрогского окружного суда от … за нумером…. Мы записали все требуемое.
— А теперь, — сказал я, — выпишите удостоверение для представления причту церкви на предмет выхода в замужество.
«Выписки из книг» выдавались на красиво отпечатанной бумаге с виньеткой. Четко выписал Леонтьев: «……… дочери коммерции советника, Марии Федоровне Солодовой[389], рожденной в … году … месяца … числа, крещенной (тогда-то) для представления…». Поставили печать, нумер, подписал делопроизводитель, и я понес для ускорения на подпись голове[390], который порадовался, узнав, за кого выходит замуж барышня Солодова. Леонтьев получил 25 рублей вместо обычного рублика — ведь не часто Солодовы получают выписки. Подлинное определение суда я взял, чтобы сделать копию, которую обещал Леонтьеву передать для приложения к производству.
Было около часа дня, когда я вышел из управы. Половина дела сделана. Похоронено навсегда «происхождение», которое действительно могло причинить много горя старикам Солодовым и особенно приемной дочери. Не откладывая, решил пойти к отцу Михаилу, настоятелю Казанской церкви, о котором я упомянул выше. В церковном доме дьячок сказал мне, что отец Михаил нездоров, в церкви не был, но не лежит — легкое недомогание, и я найду его дома. Отец Михаил встретил меня весьма радушно. Мы были старые знакомые.
— Простите, что беспокою вас. Вы нездоровы, и час неурочный.
— Рад вас видеть, — ответил отец Михаил, — и быть полезным, если нужно.
— Ф. Н. Солодов просил меня оформить документы его дочери ввиду предстоящего брака, и он сказал мне, что вы принимали участие, когда возникло временное недоразумение, почему считаю нужным познакомить вас с полученным документом.
Отец Михаил, прочитав «выписку», искренне обрадовался и даже перекрестился.
— Слава создателю! — сказал он. — Как я рад за дорогую мне любимую семью. Всеконечно документ вполне законный и для заключения брака достаточный.
— Так вот, отец Михаил, поздравьте Федора Николаевича первый и напишите ему, а я иду передать документ и передам письмо.
— Чудесно, дорогой, придумали, и тем более что по нездоровью не выхожу из дому.
Написал отец Михаил теплое поздравление и закончил:
— Возможно в ближайшее воскресенье сделать в церкви первое оглашение о предстоящем браке[391].
Распрощались.
Довольный столь благополучно и легко разрешенным недоумением, пошел домой обедать. В шесть вечера пошел к Солодову. Помню, как пытливо он смотрел мне в глаза, хотел по моему лицу узнать, с какою вестью я пришел. Передал ему письмо отца Михаила, а когда он стал его читать, положил на стол «Удостоверение». По мере чтения Федор Николаевич оживлялся, весело заулыбался и несколько раз громко сказал:
— Как! Что такое? Господи!
Прочел удостоверение, быстро с документами ушел в кабинет, на ходу сказав:
— Бегу к жене, простите, подождите. Какое счастье!
Через несколько минут супруги Солодовы, радостно улыбающиеся, возвратились в кабинет. Она от счастья всплакнула. Благодарили, ахали, как все просто и скоро сделалось. А Федор Николаевич сказал:
— Мне не стыдно, что я не знал, как это надо сделать, и за мое невежество мы рассчитались большими мучениями в течение этих дней. Но меня поражает, почему господин Петров не знал, что это все можно здесь проделать и так легко.
Я объяснил, что Петров, несомненно, то же самое сделал бы, но более сложным путем, и что я случайно знаком с этим вопросом как бывший юрисконсульт городской управы.
— Мы вас не отпустим, вы должны закусить с нами, — сказал Федор Николаевич. — Выпьем бокальчик шампанского, чувствую себя точно выздоровевший после смертельной болезни. Сейчас позвоню Трифонову, чтобы пришел с женой. Он надоумил меня обратиться к вам. Мы — свояки, наши жены — родные сестры.
Разговор по телефону:
— Ваня, приезжай сейчас с Катей[392], такую тебе радость расскажу… Не скажу, приезжайте.
Приехали гости, познакомились с «радостью», прочли.
— Ну что ж, — сказал Трифонов, — совет дал я тебе, к кому обратиться, с тебя могарыч!
Перешли в столовую, закусывали, выпивали, пришла невеста, поздравили ее.
Солодов к ней:
— Ну, Маничка[393], в воскресенье первое оглашение, не поздно, откажись!
Маничка, очень миленькая девушка, зарделась и объявила, что поздно отказываться, так как приданое готово. Весело посидели, и я стал собираться домой. Солодов попросил подождать минутку, возвратился и пригласил в кабинет. Я понял, что возникает вопрос о гонораре. Мысленно решил, если спросит сколько — отказаться от гонорара, ибо взять пустяки не стоит, а определить приличную сумму не за что. Но Солодов подал мне конверт и … «позвольте вас обнять». Конверт тощенький. Распрощались. Вышел на улицу и сейчас же вынул конверт — любопытство охватило. В конверте оказался чек, как я рассмотрел у тусклого провинциального фонаря, на 1000 рублей. Гонорар за прогулку в управу и к священнику приличный, хотя не соответствовал большой радости семьи Федора Николаевича.
Дома взял чек, чтобы переложить в бумажник, и охнул: 10 000 рублей! По тем временам деньги немалые. Получил и я шалый гонорар!
Дня через три Петров по телефону:
— Спасибо, дорогой, что уладили здесь крайне для меня неприятную историю, но в точности не знаю, как вы устроили.
Рассказал.
Петров:
— А ведь признаюсь, что совсем упустил эту простую возможность. Не знал, что такого рода удостоверения достаточны для вступления в брак. А я думал получить консисторское свидетельство, в котором не было бы помещено «происхождение». Ну, еще раз большое спасибо! Надеюсь, Солодов уплатил вам приличный гонорар?
— Пожаловаться на гонорар не могу.
— До скорого!
Анна Ивановна Туроверова
В 1886 году в Ростове-на-Дону заведовал третьим участком судебный следователь Коссобудский, нелюдимый, казавшийся суровым поляк[394]. Я как-то рискнул пойти к Коссобудскому для выяснения вопроса об освобождении заключенного из-под стражи. Коссобудский сам открыл входную дверь и, увидев меня, не пустил войти в переднюю, сурово спросил:
— Что вам нужно?
Ответил, что по делу Лещинского. Коссобудский крикливо:
— Вам должно быть известно, что никаких деловых разговоров со следователем вы не вправе вести как адвокат, — и хлопнул дверью, даже не сказав до свидания.
Я был удивлен, когда спустя месяца три после описанного приема увидел в моем кабинете Коссобудского:
— А я к вам с просьбой по делу дамы, преданной суду и находящейся в тюрьме.
Очень мне хотелось спросить его: а следователь может вести деловые разговоры с адвокатом? Но я, конечно, этого не сделал.
— Так вот, — продолжал Коссобудский, — обвинение тяжелое и грязное. От преданной суду отвернулись ее муж, родные, знакомые. Она совершенно покинута и одинока. Ее жаль, втянута в дело по легкомыслию и по стремлению иметь наряды, блистать в обществе, и я прошу вас принять защиту. Она обвиняется в сбыте фальшивых кредитных билетов со знанием подделывателей и переводителей[395]. Компания, в которой Туроверова очутилась, подлая, и надо удивляться, как молоденькая женщина из хорошей среды, воспитанная, жена офицера, жившая в патриархальном Новочеркасске, попала в шайку бандитов. Платить за защиту она не может, и я вас прошу помочь ей.
Ясно было, что пан Коссобудский, производивший следствие, засадивший в тюрьму хорошенькую барыньку, увлекся ею, долг свой судейский выполнил честно, а теперь желает помочь и хлопочет о защите.
— Охотно сделаю возможное, — ответил я, — но должен познакомиться с делом и тогда решу, могу ли принять защиту.
Коссобудский воззрился на меня и скрипучим голосом спросил:
— А ежели Туроверова имела бы средства заплатить за защиту, то ведь вы бы приняли защиту?
— Видимо, господин Коссобудский, вы совершенно не разбираетесь, насколько велики обязанности защитника и как мало он находится в зависимости от гонорара, — ответил я. — По-вашему выходит, что принять защиту без вознаграждения можно не рассуждая и даже не знакомясь с делом, а если предлагают вознаграждение, то из корысти защитник принимает всякое дело. Мало же вы знакомы с деятельностью сословия присяжных поверенных. Или, может быть, вы такого мнения о моей деятельности?
Пан сконфузился, раскашлялся:
— Да нет, вы меня не поняли, или я плохо выразился. Мне не приходилось до сего обращаться по делам к господам защитникам. Я не хотел вас обидеть. Ведь я же пришел просить вас помочь одинокой беззащитной женщине…
— Она беззащитной не останется. Она вправе просить о назначении ей защитника, — сказал я. — Если же она желает, чтобы я ее защищал, то пусть напишет мне, тогда буду у нее, познакомлюсь с делом и от защиты не откажусь, потому что у нее нет средств для уплаты вознаграждения. Пойти же по вашему приглашению считаю неудобным. В интересах Туроверовой вы находите, что я окажу ей помощь, о чем скажите ей, и она должна меня пригласить, хорошо зная, кого она приглашает, иначе могут возникнуть недоразумения.
Коссобудский был несколько смущен. Он понял, что все его поведение в данном деле, манера разговаривать и отношение к защитникам были по меньшей мере бестактны. Таковы в большинстве были следователи того времени.
— Хорошо, — сказал он, — я сделаю по вашему указанию и еще раз прошу вас принять защиту, ибо уверен, что вы справитесь с этим неприятным делом и Туроверову оправдают. А на меня не сердитесь.
Распрощались.
Вскоре я получил письмо Туроверовой и отправился в тюрьму на свидание. Туроверова оказалась весьма миловидной женщиной двадцати шести лет. От волнения не могла дать нужное мне объяснение, пришлось ее успокаивать. Всплакнула и причитала, как простая русская баба:
— Пропала я, совсем пропала, хоть бы смерть пришла…
Успокоил ее немного и прочел обвинительный акт.
В Ростове-на-Дону трое «бывалых людей» занялись подделкой кредитных билетов, организовали мастерскую в собственном доме одного из участников. В компании был хороший гравер. Когда получились первые оттиски трехрублевых, то они оказались настолько хорошо сделаны, что сбыт их пошел легко. Тогда предприятие расширили и стали печатать десяти- и пятирублевые, подготовляя печатание сторублевых. Вскоре в банках обнаружили фальшивые кредитки в пачках, как обычно складываются, по 100 рублей пачка. Спускались фальшивки осторожно. Так, пачка трехрублевых на 100 рублей, среди тридцати трех бумажек не более десяти фальшивых. Довели до сведения сыскной части полиции, но несколько месяцев сбытчики не были обнаружены, а так как кассиры стали внимательно осматривать трехрублевки, то вскоре задержали двух-трех человек, сдававших деньги в банк, но эти лица были вне подозрения. Они были приказчиками оптовых магазинов, кассиры которых отправляли выручку в банк на текущий счет фирм через этих лиц. Вскоре фальшивые кредитки были обнаружены в Новочеркасске. С жалобой обратились казаки разных станиц и особенно калмыки[396]. Полицмейстер Новочеркасска[397] лично занялся розыском. Город Новочеркасск невелик, и слежка там была нетрудна. В базарные дни, когда привоз из станиц большой, полицейские в штатском платье следили. Одна покупательница, по наружному виду прислуга, купила птицы на 15 рублей, дала две десятирублевки и получила 5 рублей сдачи. Сыщик обратил внимание на большую покупку и выследил, куда ушла покупательница с птицами. Помогал ей перенести покупку нанятый ею на базаре человек. Сыщик возвратился на базар к продавцу птицы, рассмотрел бумажки, данные за пятнадцатирублевую покупку, не обнаружил подделки, но пошел с продавцом в казначейство, где кассир нашел обе десятирублевки поддельными. Успокоив продавца, что его деньги не пропадут, и чтобы он не поднял шума, не искал покупательницы, сыщик пошел с продавцом к полицмейстеру, который отдал казаку 20 рублей и приказал никому ничего не говорить. Женщина, купившая птицу, жила в доме хорунжего Туроверова, который в это время был на службе в Польше. Полицмейстер назначил слежку за домом Туроверова и установил, что кроме жены Туроверова и двух ее пожилых родственниц в доме живет одна прислуга Туроверовой. Так как такое количество птицы могла купить по местным условиям только торговка птицей, то полицмейстер, заинтересовавшийся необыденным для тихого Новочеркасска делом, окружил живущих в доме Туроверова тщательным наблюдением, особенно по вечерам, для чего один из сыщиков поселился недалеко от дома Туроверова. Замечено было, что в дом часто ходит молодой человек, оказавшийся по дознанию служащим в местной парикмахерской Андреем Шаповаловым. Два раза он входил в дом вечером с объемистым пакетом, а выходил без оного. Госпожа Туроверова в течение двух недель ездила пять-шесть раз в Ростов, но проследить, к кому и зачем ездила, не удалось.
Вскоре в Новочеркасск было сообщено, что в станице Константиновой[398] появились поддельные десятирублевки. Они были обнаружены у казака-барышника, получившего 310 рублей за проданных лошадей. Фальшивых оказалось 140 рублей. Купил лошадей ростовский извозчик. Его разыскали, но при обыске у него обнаружили 95 рублей хорошего достоинства, а по поводу 310 рублей он дал указания, что собирал их в течение полутора лет, зарабатывая извозом на четырех выездах более 30 рублей чистыми в месяц на каждую лошадь. Собираемые деньги он обменивал на бумажки при покупках в лавках и на базаре.
Однажды вечером сыщик дал знать полицмейстеру, что парикмахер вновь вошел в дом Туроверова с пакетом, и тогда полицмейстер решил задержать парикмахера при выходе из дома и доставить в полицейское правление для допроса по поводу его посещений дома Туроверова и приносимых пакетов, которые он оставляет в доме. Задержанный дал сбивчивые объяснения, растерялся, сказал, что ходит в дом как парикмахер причесывать госпожу Туроверову и что пакетов не носил. При обыске у него нашли в бумажнике 150 рублей, которые были признаны фальшивыми, а в квартире было обнаружено около 600 рублей трехрублевыми, которые также оказались фальшивыми, и письмо на его имя, в котором сказано: «Передай барыне посылочку, за которой, может быть, заедет Вася. Не гони. Твой Николай».
В ту же ночь полиция пришла в дом Туроверова. Хорунжий Туроверов служил в Западном крае и наезжал изредка в Новочеркасск. Увидав полицию, Туроверова взволновалась и стала умолять не губить ее. При обыске у нее нашли пакет с фальшивыми кредитками, а в ее записной книжке были записаны цифровые расчеты на небольшие суммы и несколько записей шифрами.
Записи шифрами оказались фамилии и адреса главарей шайки и пособников. Туроверова была арестована, а затем были разысканы остальные деятели и найдена фабрика, находившаяся в Нахичевани в скромном домике, где официально помещалась слесарная мастерская. Граверная работа и краски [были] признаны хорошего качества, и только бумага могла обмануть малосведущего человека.
Задержаны были девять человек. У Туроверовой хранились деньги. Ей доверяли, сбытчики обращались к ней «за товаром». Она вела записи и получала за работу проценты. И сама она изредка сбывала немного денег в магазинах в Ростове, покупая для себя разные вещи. Соблазнил ее на это дело парикмахер, знакомство с которым началось как с клиенткой, которую он причесывал. Парикмахер Андрей поселился в Новочеркасске в то время, когда он состоял уже в шайке фальшивомонетчиков, в расчете, что в тихом Новочеркасске легче укрыться, иметь склад денег. Легкомысленная, мало знающая жизнь Туроверова вначале «шутила», а затем ее опутали, и она покатилась… Возилась она с шайкой около пяти месяцев, получала пустые суммы, сулили ей в будущем богатство.
Защиту принял. Жаль мне было этой глупенькой провинциалочки. Никто из родных не хотел помочь ей. Муж, приличный скромный казак-офицер, написал ей в тюрьму о причиненных ему страданиях, о разбитой жизни, но изменить что-либо не может, ибо женщина из шайки мошенников, попавшая в тюрьму, «не может быть женой честного человека».
Потянулись недели ожидания дня слушания дела. Я был раза два-три в тюрьме. Во время одного из свиданий Туроверова спросила, какое наказание грозит за совершенное преступление на случай обвинения. Я не мог скрыть и сказал: каторга. Туроверова впала в обморочное состояние, и пришлось вызывать врача для оказания помощи.
Дело было назначено к слушанию, и я начал лихорадочно готовиться и волноваться. Очень уж молод я был тогда, еще не обстрелян — и такая ответственная защита. Странно, что в большом Ростове не было защитника по делам уголовным старше меня, с бо́льшим опытом и знаниями. Пригласить из другого города поверенного не было средств.
На скамью подсудимых сели девять человек. Туроверова была девятой. Тяжелое было зрелище: четверо подсудимых с большим уголовным стажем, трое мелких жуликов, ничтожный человечек-парикмахер и окончившая Донской институт[399] дочь казака, статского советника, чиновника, жена офицера, миловидная, изящная молодая женщина. Много свидетелей, эксперты, пять защитников.
Потянулось дело. Некоторые подсудимые совершенно отрицали свое участие в деле, другие оговаривали друг друга, иные не считали себя участниками в шайке, сознались только в покушении на сбыт без знаний подделывателей и переводителей. И лишь Туроверова ответила на вопрос о виновности:
— Да, виновата, — и грустно-прегрустно заплакала.
На предложение председателя рассказать, в чем она признает себя виновной, Туроверова показала о своем знакомстве с парикмахером. Она не оговаривала его всецело, не обвиняла его одного в соблазне, а казнилась, признав свое глубокое легкомыслие, вследствие которого выпытывала у Андрея, как можно получить много денег, когда он об этом намекнул. Мало знала еще двоих, а остальных видит впервые. Потянулось дело. Бились защитники, поддерживая показания своих подзащитных, а я и Туроверова остались в тени. Мало задавал я вопросов свидетелям, а Туроверова на редкие вопросы председателя и прокурора давала правдивые краткие ответы. Присяжные заседатели, как я заметил, как-то конфузливо относились к Туроверовой. Им точно неловко было судить молоденькую хорошенькую барыню. Суд разрешил огласить письмо мужа Туроверовой, о котором я упомянул выше. Туроверова разрыдалась. Присяжные опустили головы. Установили, что отец и мать Туроверовой скончались года за два до возникновения дела. Словом, жалость к Туроверовой нарастала, а покорная правдивость ее показаний имела большое значение для присяжных.
На третий день в двенадцать утра закончили судебное следствие, а в четыре часа дня начались речи. Обвинитель привел основательные доводы, разбивавшие попытки моих товарищей доказать, что некоторые обвиняемые совершенно не причастны к делу, а другие покушались на сбыт денег без знания подделывателей. Характеристика подсудимых была для них печальная. Не пощадил обвинитель и Туроверову:
— Когда Туроверова, — сказал он, — сбывала фальшивки, обирала доверчивых людей, то улыбалась, а когда попалась, то пытается разжалобить вас слезой. Не верьте, господа присяжные заседатели, ее слезам. Это даже не раскаяние. Она попалась с поличным, отрицать вину не было возможности, сорвалось преступное дельце, обещавшее золото, и остается только плакать, авось поможет.
Мне пришлось говорить последним. Суд решил закончить дело, несмотря на поздний час. Защищал с большим волнением. Признав совершенное Туроверовой, я шаг за шагом проследил, как втянули ее в дело и как легкомысленно, совершенно потеряв волю над собой, она пошла за компанией и окунулась в чуждую ей среду, участвуя в совершении тяжкого преступления. Говорил, конечно, как Туроверова уже покарана, как разбита ее жизнь. Словом, приходилось «выплакивать оправдание».
Последнее слово Туроверовой было очень трогательно. Между прочим, она сказала:
— Быть может, я еще мало пострадала, тогда покарайте меня.
Томительно было ожидание решения присяжных заседателей. В два часа ночи присяжные заседатели объявили вердикт. Все мужчины осуждены без снисхождения. Туроверова оправдана. Суд удалился для совещания. Туроверову поздравляли мои товарищи по защите, подошел и Коссобудский ко мне, поблагодарил. К Туроверовой не подошел.
На следующий день ко мне пришла Туроверова. Опять поплакала, благодарила и советовалась, что делать ей и как начать жить, вправе ли она возвратиться в дом мужа, которого она горячо любила, и еще многие вопросы просила меня ей разъяснить, так как сама разобраться не может. Оставить ее нельзя было, ибо действительно ей не к кому было обратиться. Родственницы, жившие при ней, ушли, и она даже не знала, что делается в доме и где муж в настоящее время. Она умоляла меня поехать с нею в Новочеркасск. Капитал ее составлял около ста рублей, хранившихся с небольшими ценными вещами в тюрьме и выданных ей при освобождении.
Поехал с нею в Новочеркасск. В ее доме оказалась бывшая прислуга, которая по вызову не явилась в суд по боязни. Мужа не было. Он присылал прислуге все время (одиннадцать месяцев) жалованье и на содержание. За домом следил также родственник мужа. Туроверова несколько успокоилась. Я решил написать мужу, что выполнил. Изложил ему подробности дела, все пережитое его женой, сослался на ее отношение к нему. Получилась вторая защита пред строгим единоличным судьей. По моему совету Туроверова также послала мужу теплое, полное любви письмо и умоляла о прощении.
Через несколько дней приехала Туроверова, сияющая, счастливая. Муж телеграфировал: «Отдохни, успокойся, надо восстановить жизнь. Ходатайствую об отпуске, приеду». Я получил от Туроверова письмо, полное благодарности. Оказалось, что его родственник следил за ходом дела, был на суде и подробно обо всем сообщал в течение всего времени. Недели через три ко мне приехали супруги Туроверовы. Теплая благодарность. Меня уговорили получить гонорар. Они решили оставить пока Новочеркасск и уехать на место его службы.
— А время исцелит, забудется горе, — сказал он, — возвратимся домой.
Пообедал с ними дружно. Больше не встречал их. Надо полагать, в Новочеркасск не возвратились.
Израиль Шендеров
Шендеров считался местным богачом. До введения казенной винной монополии у него были водочные склады и кабаки в Ростове и в округе[400]. Когда «монополия казны» изъяла эту отрасль из частного оборота, Шендеров широко занялся ссудами по закладным и по векселям. Ростовщиком нельзя было его считать, ибо он взимал невысокие проценты, но был очень требователен при выдаче ссуд, обставляя их большими гарантиями и неустойками на случай неплатежа в срок. Человек он был угрюмый, мало говорил, скупой до неистовства, нелюдимый, и его в городе не любили. Высокого роста, сутулый, рыжеватый, скуластый, большой рот всегда сжатый, обезьянья челюсть, лысая большая голова, глаза закрыты светло-дымчатыми очками, ходил медленно, точно крадучись, — такова была фигура ростовского богача Израиля Шендерова. Семья у него была небольшая: забитая бессловесная жена, дочь и сын[401]. С родными своими общался редко, и они его не любили. Говорили, что он очень любит сына. В то время мальчик подрастал.
Для своих банковых операций Шендеров не имел служащих, а сам все нужное делал. Для хождения же по делам судебным приспособил бывшего писца нотариуса. Молодой еврей стал «присяжным поверенным Шендерова», как его прозвали. Спорных дел не было, а производить взыскание по векселям и по закладным — занятие несложное. Шендеров и в этом отношении устроился весьма дешево и удобно, а главное, не имел дел с «этими аристократами», как он называл присяжных поверенных.
Как-то я был в суде (наш суд был в Таганроге) в «несудебный день». Народу было мало. Я знакомился с уголовным делом. В комнату, где я занимался, вошел взволнованный поверенный Шендерова (забыл его фамилию) и обратился ко мне с просьбой «по очень серьезному делу». Я не был с ним знаком.
— Что вам угодно?
— Очень прошу вас, помогите мне, — сказал он. — В суде производится дело по разверстке денег между кредиторами Переселенкова. Я тоже представил прошение на большую сумму. Сегодня истекают сроки, а мне сказали в канцелярии, что я неправильно сделал и что мое прошение останется без удовлетворения. Дела в суде нет. Оно у члена суда Орема, и я вас прошу, помогите мне.
— Но ведь вы, насколько знаю, ведете дела Шендерова, — сказал я. — Значит, это дело не ваше, а Шендерова, и вы предлагаете мне принять это дело к производству? Имеете ли вы по доверенности право передоверия и какая сумма иска?
— А может быть, не нужна вам доверенность и вы мне только скажете, что надо сделать? — уклончиво ответил «поверенный».
— Этим я не могу заняться, а могу принять дело по доверенности.
— Как же это сделать? Дела же нет в суде?
— Я пойду к члену суда Орему, возьму дело, и мы рассмотрим, когда буду иметь доверенность, — ответил я.
«Поверенный» увял, вздохнул и сказал:
— Цена моей претензии около двенадцати тысяч рублей. Доверенность могу сделать, надо спешить, потому что уже двенадцать часов. А сколько вы возьмете вознаграждение?
— Пятьсот рублей!
У «поверенного» перекосило рот и от перепуга галстух сам развязался.
— Как пятьсот рублей! Вы шутите?
— Я с вами не шучу. Господин Шендеров может уплатить требуемое. Мне придется потратить день.
— А если срок уже пропущен и уже поздно? — спросил поверенный.
— В этом случае ограничусь за просмотр дела ста рублями. Внесите мне пятьсот рублей, и я в таком смысле дам вам расписку.
— Но у меня нет с собой таких денег. У меня всего рублей сто пятьдесят, и я не знаю, захочет ли мой доверитель нести такой большой расход.
— Эти ваши соображения меня не касаются. Но чтобы облегчить вам уплату, ограничусь получением ста пятидесяти рублей наличными и вашей личной распиской на триста пятьдесят рублей.
Он пытался торговаться, но я оборвал разговор. Потоптался, бедняга, и согласился.
Послал его к нотариусу совершить на мое имя специальную доверенность только по указанному делу, велел ее доставить мне в квартиру члена суда Орема, где буду читать дело.
С Ф. К. Оремом меня связывали давнишние отношения. Он состоял председателем коммерческого суда до прекращения деятельности этих судов. Будучи гимназистом, я посещал дом Орема как товарищ его брата, а когда стал адвокатом, то стал добрым знакомым Фердинанда Карловича.
Пошел к Фердинанду Карловичу, рассказал ему, в чем дело. Он еще не рассматривал производства. Я остался у Фердинанда Карловича обедать и расположился знакомиться с объемистым томом. Запыхавшись, прибежал «поверенный» с доверенностью на мое имя. Увидев злосчастное для него дело в кабинете члена суда и меня «около дела», он с благоговейным трепетом спросил:
— Ну что, как? Есть надежда?
Сказал ему, что еще не разобрался в массе бумаг и определений суда (по делу состоялись несколько заседаний), что мне придется остаться до вечернего поезда, что все необходимое сделаю и что встретимся на вокзале.
Прочитав заявления Шендерова, нашел, что сумма требования исчислена неправильно, во вред Шендерову, что не внесены сборы согласно постановлению суда и, в сущности, сроки пропущены, но не было заседания, в котором это обстоятельство было бы установлено. Все необходимое я сделал, подал дополнительное заявление с исчислением. Орем пометил подачу. Благодаря моим действиям около 4000 рублей были Шендерову спасены. Вечером встретил на вокзале служащего Шендерова, объяснил ему, в чем дело, и сказал, что мне придется быть в заседании суда, когда будет слушаться дело, и еще раз до этого рассмотреть проект расчета, который составит член суда. Расстались.
На следующий день ко мне пришел Шендеров, с которым я не был знаком.
— Скажите мне, пожалуйста, что у меня приключилось с делом Переселенкова.
Объяснил ему происшедшее.
— За что же вы требуете пятьсот рублей? — грубовато спросил Шендеров.
Ответил, что не требую, получаю по условию.
— Но какой же это был труд? За «прочесть дело» — пятьсот рублей?
Хотелось выгнать его, но, памятуя необходимость быть сдержанным, терпеливо пояснил, что потерял день, не был на вечернем приеме у себя и должен еще раз быть по этому делу в суде; что если бы я или другой поверенный не сделали всего необходимого, то претензия его, Шендерова, была бы устранена и он потерял бы 4000 рублей. Он, благодаря исправленному мной расчету, получит на 4000 рублей больше.
— Ну хорошо, — сказал Шендеров, — благодарю вас, но вы уступите и получите всего двести рублей. Ей-богу, это довольно.
Объяснил ему, что он совершенно не думает, о чем говорит, что торговаться мы не можем, и просил прекратить бесцельный разговор.
Шендеров встал, как бы собираясь уходить:
— А что, — сказал он, — если не заплачу? Мой служащий не имеет права за меня обязываться, такой доверенности я ему не дал.
— От вас ничего не требую. От вашего имени ваш служащий не дал мне обязательства, а выдал расписку о платеже лично от себя, почему он и заплатит. Но имейте в виду, что за мои действия и без расписки суд присудит с вас требуемую сумму, — добавил я. — А затем до свидания, так как я занят.
— Я вовсе не пришел с вами ссориться, — сказал Шендеров, — и не знаю, почему вы обиделись и почему не имею права просить вас взять меньше.
— Считаю наш разговор законченным, — сказал я.
К удивлению моему, Шендеров вытащил объемистый бумажник, отсчитал 350 рублей, взял расписку с моею надписью, не простился и ушел.
«Поверенный» при встрече весело мне кланялся. Прошло несколько месяцев, и Шендеров с «поверенным» почтили меня посещением. Хорошо помню, что был вечер пятницы.
Шендеров:
— Я купил дом наследников Дробянина. Вашему доверителю причитается по закладной пятнадцать тысяч рублей. Так как мне нужна купчая[402] возможно скорее, то я внес пятнадцать тысяч рублей нотариусу Бабицкому для выдачи вам. Вас прошу написать сейчас прошение о снятии запрещения, а я вам дам квитанцию нотариуса. Ваш доверитель сказал, что все нужное сделаете вы и чтобы вам отдать деньги, а вы дадите мне прошение о снятии запрещения.
Ответил, что этого не могу сделать, так как квитанция нотариуса — не деньги.
— Как, что такое? — вопросил Шендеров.
— Вы вольны доверять нотариусу пятнадцать тысяч рублей, а я не вправе. За долги нотариуса государство не отвечает[403]. Нотариус имеет в суде залог три тысячи рублей и только этой суммой отвечает за долги по службе. Если нотариус скоропостижно сегодня ночью умрет и в кассе денег не окажется, то будете иметь дело с наследниками. Расписку, значит, не приму. Завтра я в Новочеркасске, в понедельник в Таганроге, почему во вторник сделаю необходимое. Но вы имеете возможность обойтись без моего личного участия. Внесите все следуемое моему доверителю по расчету в депозит суда, и старший нотариус купчую утвердит.
Шендеров несколько вышел из своего угрюмо-равнодушного настроения и спросил:
— Как же это? Мы всю жизнь доверяем нотариусам и, слава богу, не теряли.
— Я вам пояснил. Вы доверяете, а я не доверяю. Многие вносят нотариусу платежи для третьих лиц, и это незаконно. Суд с этим не считается, ибо закон знает только «взнос денег в депозит суда».
— А ты, — обратился Шендеров к своему поверенному, — этого не знал. Бабицкий — старик, может умереть, на мое счастье, сегодня. Значит, надо бежать сейчас за деньгами. Не везет мне с вами, господин Волькенштейн. Будьте здоровы.
В суде потом рассказывали. Шендеров, несмотря на вечерний час, пошел к нотариусу, которого не оказалось дома. Супруга нотариуса сказала, что он в клубе. Шендеров пошел в клуб, а нотариуса там не оказалось. Помчался опять к нотариусу. Супруга удивлена, что мужа в клубе нет, и направила Шендерова к провизору Лапицкому, и если его и там не окажется, то просит Шендерова сказать ей. У Лапицкого не оказалось нотариуса, о чем Шендеров сообщил супруге. Тревожную ночь, надо полагать, провел Шендеров и в контору нотариуса явился первым клиентом. Сердито встретил его нотариус, который, не зная о похождении Шендерова, солгал супруге, что засиделся в клубе, и получил от супруги «клуб».
— Почему вы меня разыскивали ночью и беспокоили мою жену? Случилось что-либо у вас экстренное?
Утомленный Шендеров ответил:
— Господин Волькенштейн не принял вашей квитанции, и я хотел получить обратно мои деньги.
— Что ж, вы боялись, что я сбегу?
— Этого я не боялся, но могло же случиться несчастье, все под Богом ходим.
— Я не просил вас оказывать мне доверие, и если бы я скоропостижно скончался, моя жена уплатила бы вам внесенные деньги.
Во вторник я был приглашен в контору нотариуса для расчета. Шендеров криво мне улыбнулся:
— А вы были правы! Это же черт знает что такое — люди несут деньги нотариусам и не знают, что рискуют. Хорошие порядки!
Опять долго не встречал Шендерова и без удовольствия увидел сутулую неприветливую фигуру в кабинете.
— А я к вам и уже знаю, что буду иметь неприятности, — сказал Шендеров.
— Вы бы пошли к другому адвокату, если вам «не везет» со мной.
— Нет, значит, моя судьба такая. Извините, чтобы не было недоразумений, сколько должен уплатить вам за визит?
— Таксы нет, зависит от того, что должен буду для вас сделать и насколько серьезна консультация.
— Я имею, — сказал Шендеров, — вторую закладную на большое имение, которое заложено по первой закладной в Харьковском земельном банке[404]. Мне сказали, что залогодатель не уплатил банку процентов и что имение продается с торгов. Так что я должен делать с моей второй закладной?
Я не мог не улыбнуться:
— А знаете, господин Шендеров, можно думать, что я назначен нарушать ваш покой и «пугать» вас. Должен огорчить вас: если торги уже состоялись, то вы потеряли ваши права по закладной на имение, ибо в силу устава — а это закон — банк совершенно не считается с другими закладными на имение. Торг может состояться, имение может быть продано за долг банку, и остальные закладные останутся без удовлетворения. Этим иногда пользуются, и заинтересованные лица следят за торгами.
Шендеров побледнел и дрожащим голосом спросил:
— Я же из окружного суда получал извещение в таких случаях и предложение — не желаю ли оставить имение за собой.
— Да, таков закон, в интересах залогодержателей, для торгов в суде, а для земельных банков, как я вам пояснил, существует другой закон[405]. Держатели второй закладной или последующих обязаны в своих интересах явиться в банк на торги, и если не явятся торгующие, которые дадут надбавку сверх первой закладной банка, то могут оставить имение за собой — купить его и согласиться с банком об условиях погашения первой закладной.
— А как же я могу знать, когда будут торги и вообще продается ли имение? — спросил Шендеров упавшим голосом.
— Это предусмотрено. Вы могли подать заявление банку об уведомлении вас о торгах, представив для этого установленный сбор. Вы могли выписывать издающиеся банком сведения о торгах на имения или же справляться от времени до времени у местного агента земельного банка, который получает объявление о продажах.
— Боже мой, почему же нотариус мне не сказал об этом? Быть может, мой капитал уже погиб?
— Знает ли нотариус этот порядок — не знаю, но ведь и вы его не спрашивали. Совершая сделку, должно знать узаконения, предусматривающие таковую, или спрашивать сведущее лицо.
— Быть может, надо ехать немедленно в Харьков?
— Нет, идите к агенту, узнаете у него. Если торги назначены, то вы должны ехать в Харьков, взять с собой определенную сумму денег.
— Я приду к вам сказать, что случится и что узнаю.
В тот же день он возвратился ко мне и сообщил, что торги состоятся через неделю. Разъяснил ему положение дела и посоветовал ехать в Харьков накануне торгов. Шендеров спросил, не следует ли пригласить меня поехать с ним, так как он опасается, как бы не попасть в беду. Но я нашел ненужным ехать и порекомендовал ему поверенного в Харькове. Вторая закладная Шендерова была в сумме 35 000 рублей. Возвратившись из Харькова, Шендеров сообщил, что имение было снято с торгов, так как недоимки были погашены в день торга, и что, несомненно, залогодатель полагал, что Шендеров пропустит торги и вторая закладная погибнет. Шендерова просветили в Харькове по данному вопросу, и он обеспечил себя на будущее.
Но судьба Шендерова не оставляла его в покое, и он вновь очутился у меня по действительно трагическому случаю.
Года два не встречал Шендерова. Явился он ко мне в своем обычном виде, даже платье как будто не менял.
— А у меня большая неприятность. Всю жизнь оберегал себя, никогда не совершал чего-либо незаконного и попал в беду по своей вине. Экономил, обходился без настоящего поверенного… Прочтите, — подал он мне бумагу, оказавшуюся обвинительным актом.
Шендеров был предан суду с участием присяжных заседателей по обвинению в двойном требовании. Он дал местному обывателю 5000 рублей по закладной на срок три года и, в обеспечение исправного платежа, получил от залогодателя на 5000 рублей векселей. Имение в течение трех лет значительно обесценилось вследствие новых соседских построек, и закладная не была в срок погашена. Тогда служащий Шендерова, его поверенный, предъявил иск по закладной и единовременно предъявил иск по векселям. Ответчик заявил обвинение в двойном требовании, и дело возникло у судебного следователя. Шендеров не имел письменного доказательства о праве искать и по векселям на случай неплатежа по закладной. Двойное требование было установлено, так как Шендеров на допросе показал, что по векселям он не давал денег, а получил их в обеспечение долга по закладной. Следователь и прокурорский надзор нашли, что взыскание по векселям и наложение ареста на товары потерпевшего в лавке являются двойным требованием одного и того же долга по закладной.
На мой вопрос, почему он не обратился к поверенному, когда был привлечен к следователю, и допустил до предания суду по такому несомненному недоразумению, допущенному полуграмотным доверенным, Шендеров с грустью поведал:
— Когда, — сказал он, — я получил повестку следователя, то не придал особого значения. Мой двоюродный брат — житейски опытный человек, и я ему рассказал о вызове и допросе меня следователем и что я должен был внести пять тысяч рублей залога, иначе был бы арестован. Брат мне сказал: «Конечно, тебе надо обратиться к господину Волькенштейну, но он пойдет прямым путем и сделает все, что можно, а тебе не надо пережить такой позор и надо повернуть дело по-иному». Брат посоветовал обратиться к одному адвокату. Я пошел и рассказал, в чем дело. Этот адвокат нашел, что судить надо не меня, а моего поверенного, который не имел права распорядиться так векселями, почему он надеется добиться освобождения меня от преследования. Сговорились. Уплатил ему «хорошую половину» вперед. Он составлял разные бумаги, я подписывал, и вышло еще хуже, как мне сказал следователь на втором допросе: «Ваши жалобы оставлены без последствий, потому что, обвиняя вашего поверенного, вы признали незаконность его действий. Между тем вы передали векселя нотариусу для протеста, вы сами получили их с протестами и передали вашему адвокату для предъявления иска». И я понял, что если бы не жаловался и не писал бы о моем поверенном, что он виноват, то следователь, быть может, сам прекратил бы дело, считая его спором гражданским. Теперь поздно, и я должен перенести такой позор на старости лет.
И все же мне жалко стало этого мученика — рубль скаредничал, скаредничает, вся жизнь ушла и уходит для наживы, которою не пользуется. Потребности его минимальные, семья обеспечена, а он с каким-то сладострастием накапливает как можно больше денег. Сидел Шендеров с опущенной головой, я не нарушал его дум.
— Что же вы мне скажете, господин Волькенштейн?
— Не считаю ваше дело серьезным и надеюсь на благополучный исход. Важно, чтобы состав присяжных был городской, и добиться этого возможно будет. Прочту все производство, вызовем свидетелей, об этом поговорим. Не предавайтесь отчаянию; ничего позорного вы не сделали, никого материально не обидели, нечестного ничего не сделали, стали жертвой невежественного подпольного ходатая. Присяжные заседатели поймут сущность дела.
Шендеров немного оживился. Он, видимо, полагал услышать от меня иное заключение.
— Не любят меня здешние люди, не знаю, за что. Завидуют моим деньгам, что ли… Евреи будут радоваться моему несчастью, это я знаю твердо. Ну, Бог с ними.
Обусловил вознаграждение — Шендеров не возражал.
Через четыре месяца дело слушалось. Состав присяжных был благоприятным, могущие разобраться в деловых отношениях Шендерова с жалобщиком. Шендеров, несмотря на свое благосостояние, совершенно не привлекал общественного внимания, не имел положения в обществе, знали его в чрезвычайно ограниченном кругу, почему суд не заинтересовал кого-либо и не было заметки в местной газете.
На скамье подсудимых сидел угрюмый старик Шендеров, который обвинялся в желании получить вдвойне следуемые ему деньги. Судебное следствие пошло спокойно, деловито. Характерно было показание потерпевшего, который на мой вопрос, почему обесценилось его имение настолько, что он решил не платить по закладной, объяснил:
— Я выстроил дом в небольшом переулке, выходившем с одной стороны на Пушкинскую улицу, а с другой на Сенную. Положение этой улочки было хорошее. И вдруг со стороны Пушкинской некий Артамонов закрыл проезд, забрав землю от начала переулочка до моего дома. Я предъявил иск, судились более двух лет. Суды признали право Артамонова. Мы лишились главного выезда, почему мое имение обесценилось. Я не заплатил по закладной Шендерову пять тысяч рублей, а он стал взыскивать с меня по закладной и по векселям, которые я ему дал в обеспечение закладной. Мой доверенный заявил жалобу прокурору.
— Что ж, — спросил я, — уплатили вы что-нибудь?
— Нет. Дом обесценился, за него дают тысячи три.
— Вы живете в доме?
— Да.
— Ничего не платите?
— Не плачу.
— И по закладной не платите?
— Не плачу.
— Для чего вы дали векселя Шендерову?
— Обеспечил ими долг по закладной.
— Почему же вы возбудили уголовное дело?
— Да как же, когда он предъявил иск по закладной и по векселям?
— Но ведь вы говорите, что дом теперь оценивается в 3000 рублей. Значит, Шендеров вправе искать с вас еще 2000 рублей и проценты?
— Нет, не вправе, пока не будет известно, за сколько дом продан, а он не дождался и подал на меня по векселям.
— Но ведь он только подал и получил право на арест вашего имущества?
— Да, но он арестовал мое имущество.
Опускаю изложение остальных вопросов и ответы потерпевшего. Присяжные заседатели недоумевали, почему Шендеров, не получив по закладной денег, не получая проценты, когда имение обесценено, посажен на скамью подсудимых.
Поверенный Шендерова, развязный молодой человек, показал, что ему передано было взыскание по закладной, а когда он узнал, что имение обесценено и что ответчик намерен передать фиктивно свою торговлю, то, охраняя интересы Шендерова, предъявил векселя, данные в обеспечение, ко взысканию, чтобы наложить арест на лавку.
— А вы об этом говорили Шендерову?
— Не помню, я не считал это важным.
— Ваши действия оказались незаконными, и Шендеров предан суду. Почему же вы так поступили?
— Я полагал, что имею право.
— Вы — юрист?
— Я — «практический юрист».
— Где вы напрактиковались?
— Служил писцом у нотариуса.
— Когда жалобщик не уплатил процентов по закладной, какие документы вам передал Шендеров?
— Он мне передал закладную, а потом мне стало известно, что должник собирается фиктивно передать свою торговлю, и я нашел необходимым протестовать векселя, что Шендеров сделал, и я предъявил иск, чтобы помешать передаче лавки.
— В каком же положении дело о взыскании по закладной?
— Лежит без движения, потому что боюсь, чтобы опять не вышла неприятность.
Председатель:
— Жаль, что вы раньше не испугались. По какому праву вы ведете судебные дела?
— Я числюсь приказчиком Шендерова и выбираю приказчичье свидетельство[406], почему имею право ведения дел.
Председатель секретарю:
— Занесите эту часть показания свидетеля в протокол.
«Поверенный» увял.
Приступили к речам. Товарищ прокурора был сдержан, сослался на закон о двойном требовании, на ответственность Шендерова за действия его служащего и что незнанием закона защищаться не может. У меня был благодарный материал для защиты, который [я] использовал. В последнем слове Шендеров заявил, что доверял опыту своего поверенного, лично не вникал в его действия и за это достаточно пострадал, попав на скамью подсудимых. Председатель в коротеньком напутствии, между прочим, сказал:
— Нельзя не согласиться с соображением защитника о том, что существуют любители лечиться у знахарей, так же точно имеются любители вести свои судебные дела при посредстве «практических юристов». Знахари залечивают иногда насмерть, а практические юристы сажают доверителей на скамью подсудимых.
Совещались присяжные заседатели несколько минут и вынесли оправдательный вердикт.
Еще более сжал губы Шендеров, еще более согнулся и медленно ушел из суда. На улице Шендеров меня поджидал, поблагодарил и спросил, когда он может быть у меня. Распрощались.
Шендеров посетил меня, просил рекомендовать ему скромного юриста для ведения несложных дел. Я ему рекомендовал моего сотрудника.
Живого Шендерова больше не встречал, но, когда он умер, мне пришлось принять участие в последнем его земном «недоразумении».
Должен несколько удалиться от рассказа и коснуться бывшего положения еврейской общины в России. Ни государство, ни городские управления ни в чем не помогали материально еврейской общине, которая должна была сама изыскивать средства для содержания своих просветительных, благотворительных, богоугодных и других учреждений. Правительство установило так называемый «коробочный сбор» в пользу еврейских общин[407], но этот сбор был далеко недостаточен на покрытие расходов общины, особенно в больших городах с еврейским населением. Еврейская община состояла из прихожан синагог. Для примера возьму Ростов, в котором были две синагоги: большая хоральная и ремесленная[408]. Каждый из этих приходов имел свои специальные учреждения, но были и общие, как больница, училища, детские приюты и приюты для стариков, кладбище и другие. Для содержания этих общих учреждений расходовали «коробочный сбор» (сбор от резки скота, птицы и прочее) и главным образом добровольные пожертвования членов еврейской общины. Эти пожертвования, в сущности, являлись обязательными взносами на каждый год по заранее установленной подписке. Евреи, которые не состояли прихожанами синагоги, также считали себя членами общины и вносили свою лепту в кассу общины. Исключения были весьма редки. Были доходы из синагог — сбор за места. По разъяснению Сената, приобретенное право на место в синагоге считалось правом в недвижимом имении, почему право на место переходило по наследству, могло быть отчуждаемо и прочее. Купить место было нелегко, почему многие не состояли членами прихода.
Когда я стал практиковать в Ростове, то почел своею обязанностью заявить еврейской общине о желании платить в год 60 рублей. Затем с годами увеличивал мои платежи и довел их до 600 рублей в год. Еврейская община хорошо была осведомлена о приблизительной платежеспособности каждого и всемерно старалась собрать возможно больше средств, чтобы содержать многие учреждения. К чести еврейского общества, например, в Ростове была прекрасно оборудованная больница, считавшаяся настолько образцовой, что и христианское население стремилось лечиться в ней[409], родильный приют имени Гоца, детская больница имени Каменки, ремесленное училище, детский приют, начальные школы и многое другое. Все эти учреждения содержались на общественные средства, собираемые добровольными пожертвованиями и взносами.
Было в еврейской общине еще одно учреждение — «похоронное братство», имевшее большое значение в жизни общины. Смерть у евреев вызывает, кроме горя семьи, еще исключительную беспомощность окружающих. У христиан смерть не вызывает ужаса, как у евреев. Объясняется это религиозными верованиями[410]. У христиан найдутся близкие, которые обрядят покойного, обмоют, оденут и в гроб уложат, и если нужно, то близкие и на кладбище снесут. У евреев от смерти бегут. Никто не знает, как и что надо сделать, и лишь «хевре кадойше» (похоронное братство) призвано соблюсти ритуал и сделать нужное. Обычно выползают какие-то особенные евреи, которых мы не видим в повседневной жизни, и они являются хозяевами положения. Вы зависите от них, и «похоронное братство» ставит условия, которым приходится подчиняться. Но и это учреждение входит в ведение общины, которая избирает для сего особого старосту. По существующему у евреев обычаю похороны не задерживаются, хоронят без промедления. Надо полагать, что боязнь надругания, коим некогда подвергались и покойники-евреи, укоренила обычай торопливости.
Умер Израиль Шендеров, дали знать старосте «похоронного братства», которое решило взять за похороны 30 000 рублей. Сын, молодой человек, и жена покойного, удрученные смертью отца и мужа, поручили родным вести переговоры. Родные — те самые, которых Шендеров при жизни своей не очень-то жаловал, — возмутились, считая требование непомерным. Евреи на все лады обсуждали создавшееся положение. Большинство находили, что с Шендерова нельзя взять меньше. Создалось печальное положение: умер богач, тело его лежит неубранным, идет торг… Братья Шендерова[411] потребовали от старосты, чтобы «выбрать людей» для обсуждения цены за похороны, но Шая Рабинович, староста, спокойно сказал:
— На что тебе «люди»? Меня же выбрали «люди», и я уже совещался с людьми.
Тогда Шендеровы предложили старосте пойти ко мне, так как Шендеров мне доверял «серьезные дела». Сговорились со мной по телефону. Пришли староста Шая Рабинович, его помощник (кажется, Элькин), брат и двоюродный брат Шендерова.
Шендеров-брат возмущенно:
— Они требуют тридцать тысяч рублей. Это ж грабеж в белый день! Мы же не можем этого допускать, мы должны защищать интерес наследников — они же неопытные.
Шая Рабинович хладнокровно:
— Чего ты так волнуешься? Тебя же покойник пускал к себе редко, а когда ты разорился на керосине, то он тебе не помог рублем, а дал совет поступить на службу, если ты не способен «быть хозяином». Община имеет к покойному много претензий. Он был миллионер, а в общину давал сто двадцать рублей в год. Когда собирали на постройку больницы, то ему дали подписной лист, где люди победнее его записали три тысячи рублей и две тысячи рублей. Что же сказал покойник? «У меня сумасшедших денег нет», — и мы вымучили у него пятьсот рублей. Когда мы решили привести кладбище в порядок, то покойник отказался что-нибудь дать. Может быть, тебе еще что-нибудь рассказать?
Шендеров:
— Это к делу не идет. Таких денег не дадим. Возьмите десять тысяч рублей, а не то мы увезем тело из Ростова.
Рабинович:
— Ты же таки чудак, и мне смешно тебя слушать. Везите. Мы тогда набавим еще несколько тысяч, и та община тоже заработает. Не беспокойся, таких умников, как ты, общины еврейские давно знают. Ты, я вижу, мстишь покойному и хочешь его оскандалить. Ты лучше пожалуйся атаману[412] — так покойного повезет на дрогах полиция на кладбище, и мы его похороним около забора, и наследники получат к миллиону еще немного денег. Стыдись! Ты уже настроил сына покойного? Спасибо тебе не скажут, когда поймут твое попечение.
Шендеров:
— Что вы скажете, Лев Филиппович?
— Обыкновенно зажиточные люди в своих завещаниях, — сказал я, — оставляют на добрые дела какие-либо суммы денег. Многие желают увековечить свое имя добрым делом. Меня удивляет, что вы не нашли возможным дать добрый совет сыну покойного о необходимости защитить память отца. Слушая ваши резкие суждения «о грабеже», можно думать, что господин Рабинович или кто-либо другой ищут свою выгоду, а вы защищаете бедных сирот. Удивляюсь сдержанности господина Рабиновича и вашему намерению оскорбить покойного. В самой скромной семье стремятся прилично отдать последний долг покойному. Наследники Шендерова получат несколько десятков тысяч рублей годового дохода, а вы учите этих наследников торговаться у тела покойного и поднимаете неприличную историю. Думаю, что вам следует устраниться от опеки над взрослыми наследниками, если не находите возможным удовлетворить скромное требование общины. Сын покойного, быть может, не скажет вам спасибо за ваши странные заботы. Если произойдет скандал с похоронами, то виновником будете вы. Мое мнение, господин Рабинович, если немедленно не удовлетворят требования общины и будут продолжать торг — увеличить сумму и просить старосту синагоги[413] пойти к семье покойного и сообщить им, какое положение родные покойного создали «торгом».
Братья увяли.
— Когда дело идет о деньгах, то всегда можно торговаться, — сказал один из них.
— Ну, — сказал Рабинович, — уже скоро три часа. Вы услышали слово Льва Филипповича. Решайте, или я прекращаю с вами разговоры.
— Мы, — сказал Шендеров, — сейчас пойдем к наследнику и просим вас пойти с нами.
Рабинович согласился. Деньги дали, и Шендерова похоронили.
Не могу не упомянуть об отношении ко мне, когда умерла моя мать[414]. Пришел господин Рабинович, высказал соболезнование:
— Мы думали похоронить вашу мать рядом с местом, где похоронена жена Иосифа Филипповича (мой брат).
Я одобрил.
— Так вы больше не беспокойтесь о похоронах, все сделаем по-хорошему.
Через несколько дней я обратился к Шае Рабиновичу с просьбой учинить расчет. Заехал ко мне.
— Мы решили, — сказал он, — предоставить вам самому дать сколько находите нужным.
Я знал, что с присяжного поверенного Фронштейна взяли за похороны матери 2000 рублей, почему предложил эту сумму. Шая Рабинович категорически протестовал, нашел, что это много и «братство» обидится.
— Мы постоянно обращаемся к вам по делам общины, вы даете достаточно на все сборы, и мы не можем взять такую сумму.
Покончили на 1000 рублей.
Главным старостой общины вскоре был избран Абрам Моисеевич Гордон, мой клиент, и мне часто приходилось соприкасаться с делами еврейского общества вплоть до смутного времени. Сожалею, что не придется быть похороненным в Ростове, где покоится мой любимый брат, моя мать и много друзей. «Хевре кадойше» похоронило бы меня пышно!
Михаил Мисожников
В Ростове проживал пекарь Рахмиель Вионц, отличный пекарь. Его булки с маком, пеклеванный хлеб[415], медовый пряник и сласти на праздник «Пурим» славились и за пределами Ростова. Веселый человек был Вионц. Любил людей, любил шутки, тянулся к общественной деятельности, и к нему относились хорошо. Он сделался моим приятелем, жил недалеко от меня, встречались часто на улице и всегда находили, о чем поговорить. По-русски Вионц говорил адски, но не стеснялся и почему-то часто в разговоре употреблял выражение «концым-концом». У него было [немало] тяжелых переживаний, но он не унывал. Меня он встречал криком восторга:
— Дай Бог вам здоровья, Лев Филиппович! Иду себе и концым-концом встречаю вас. Сегодня у меня выпечка прамо на редкость. Так я говорю жене: надо понести до Льва Филипповича праник и калач с маком. Кушайте на здоровьечко.
Когда в его среде случалось судебное дело или нужен был совет, то он приводил ко мне людей, шумно меня приветствовал, начинал рассказывать, зачем пришел, и говорил смущенному еврею:
— Расскажи усе как отцу родному, и тебе будет помочь. Уж вы ему помогайте, Лев Филиппович, дай вам Бог здоровья.
Пришел ко мне Вионц со старушкой и мальчиком лет пятнадцати:
— Лев Филиппович, вы знали маклера Мисожникова? Ну, в лицо его знали. Умер, дай ему Бог на том свете… Это его единственный сын, а это бабка[416]. Так вот, история, и надо им помогать. Остался домик на Богатом (часть города), тыщи две стоит, так сосед судится, говорит, что Мисожников забрал его землю[417]. Они мои знакомые. Так мы пошли до Шаи Рабиновича, а он говорит, надо просить Льва Филипповича, что делать. Мальчик учится в техническое, а старуха ничего не понимает.
Утвердил я мальчика в правах наследства, Вионца назначил опекуном. Нашли судебное дело, которое мой помощник провел в суде и в палате. Решение состоялось в пользу наследника Мисожникова. Вионц торжествовал. Помощник получил судебные издержки и «праник». Забыл я об этом деле, забыл и фамилию Мисожникова. Прошло лет пятнадцать. Поехал я на защиту в Армавир, куда выезжал Екатеринодарский окружной суд. Председательствовал Зеленый Илья Семенович, бывший член Таганрогского суда, мой добрый знакомый. Встретились дружно, решили вместе пообедать. Слушавшееся дело было большое, дня на два. Защищали со мной трое местных поверенных. В составе суда был почетный мировой судья, фамилии его не расслышал. В два часа дня был объявлен перерыв, я зашел в судейскую комнату, где ко мне подошел почетный судья, сообщил, что судьи обедают у него и он просит меня запросто к обеду. Хозяин ушел раньше «распорядиться», а мы пошли все вместе. Зеленый назвал фамилию почетного судьи — Мисожников, местный делец, владелец чугунолитейного завода и большой любитель лошадей, содержит беговую конюшню, гостеприимный человек, хорошо угостит.
Дом Мисожникова — просторный особняк, прилично обставленный. Познакомились с супругой, вкусно поели, хорошо выпили. Зеленый «это дело» знал обстоятельно. Посидели приятно и решили зайти в гостиницу, где мы остановились, немного отдохнуть. Мисожников пошел проводить.
— А вы меня не узнали, — обратился он ко мне. — Прошло много лет. Вы мне когда-то помогли, когда я остался сиротой. Моим опекуном был Вионц.
Я вспомнил.
— Да, — продолжал Мисожников. — Когда мне исполнилось девятнадцать лет, я продал домик, расстался с милым смешным Вионцем. Попечителем моим был ныне покойный купец Сумцов. Через него продал домишко и в Ростов не возвращался. Служил на заводе в Екатеринодаре, крестился, женился. Моя жена из зажиточной семьи. Создал небольшой завод в Армавире, веду хлебное дело, состою председателем местного биржевого комитета, нажил средства, край богатый, дел много.
Порадовался успехам земляка и бывшего скромного клиента.
— Странно, что Вионц не говорил мне о ваших жизненных успехах.
— Он меня вычеркнул из своей памяти, — сказал Мисожников. — Ведь я крестился, и старый Вионц, вероятно, был глубоко потрясен этим «страшным событием», — улыбнулся Мисожников. — Я ему хотел поднести ценный подарок, но он категорически отказался, выругался, плюнул и сказал: «Я тебя больше не знаю, и ты меня забудь, счастья не найдешь». В Ростове бываю редко. Родных у меня никого не осталось и нет старых знакомых.
Бывал я в Армавире три-четыре раза в году, но с Мисожниковым не встречался.
В ноябре 1914 года ко мне пришла жена Мисожникова. Я ее не узнал — до того она осунулась и постарела. Нетрудно было догадаться, что она пришла ко мне не с обыкновенным судебным делом. Оказалось, что Мисожников сидит во Владикавказской тюрьме более восьми месяцев. Он, ее брат Кузнецов и служащий Колобов обвиняются в поджоге арендуемого крахмального завода с целью избавиться от убыточной аренды, в поджоге товаров с целью получения повышенных страховых убытков и в поджоге жилого помещения с целью уничтожить торговые книги и другие документы. Завод находился в округе Владикавказского суда, где не было суда присяжных заседателей. Председателем суда был некий Петровский, ставленник Щегловитова, малосведущий, ничтожный, выслуживающийся чиновник. Знал я его по недолгой его службе товарищем председателя в Ростовском суде, где он был до смешного слаб, председательствуя в делах с присяжными заседателями.
Чтобы иметь представление об этом господине, опишу его первое появление в заседании суда. Мы собрались в большом числе, чтобы увидеть вновь назначенного председательствующего. Вошел в зал заседания невзрачный человечек с ничтожным лицом. Как большинство людей маленького роста, он старался тянуться вверх. По наружному виду таких мелких фигурой людей именуют «шкаликом», «сусликом», «недоноском». Визгливо объявил заседание открытым и окинул [взглядом] скамью, на которой сидели присяжные поверенные и их помощники.
— Господин судебный пристав, — обратился дебютант, — сидящие присяжные поверенные явились по сегодняшнему делу?
— Нет, это места для господ присяжных поверенных.
Петровский:
— В суде нет мест для почетных гостей, и господа адвокаты могут занять места в публике, если им угодно. Потрудитесь очистить скамью.
Как член совета присяжных поверенных, я счел долгом вежливо объяснить, что со времени учреждения Ростовского суда, как и в других судах, отведены места для адвокатов, которые мы занимали.
Петровский:
— Прошу со мной не пререкаться и подчиниться моему распоряжению.
Мы не привыкли к такому обращению, почему шумно встали, кто-то громко сказал:
— Ну и тип!
Кто-то засмеялся, и все ушли из зала. Председатель суда был прекраснейший человек, Р. В. Самсон фон Гиммельштиерна. Пошел я к нему, рассказал. Рейнгольд Владимирович нахмурился:
— Этот господинчик, — сказал он, — по особому назначению, с ним будет возня.
Места наши отстояли, а Петровскому мы создали тяжелое существование. Мы протоколировали каждое его упущение, а их было много. Мы устанавливали его незнания процесса, подсиживали его, не прощали ему малейшего промаха, и все это проделывали деликатно, со ссылками на закон.
Петровский не унимался, и разгорелся скандал с влиятельным присяжным поверенным Севастьяновым, негласным председателем «Союза русского народа»[418]. Севастьянов мало практиковал, но обязанности свои защит по назначению точно исполнял. В день «казенной защиты» Севастьянов вел дело в гражданском отделении суда, почему немного замешкался и вошел в зал, когда судебный пристав докладывал, кто из вызываемых лиц по делу явился. Кроме Севастьянова защищали еще двое присяжных поверенных. Как только Севастьянов появился в зале и пробрался на место, Петровский спросил:
— Вы кто?
— Защитник такого-то, — спокойно ответил Севастьянов.
— Почему вы опоздали?
Севастьянов:
— Я не обязан отвечать на такой вопрос, который не имеет отношения к данному делу.
— Вы нарушаете порядок заседания, — крикнул Петровский.
— Нарушения порядка не произвожу, ибо тихо двигаюсь на свое место.
— Прошу не пререкаться со мной, иначе вынужден буду удалить вас из зала заседания.
— Что такое? — повысил голос гордый Севастьянов. — Меня удалить из зала?..
Петровский визгливо:
— Суд предлагает вам удалиться.
Севастьянов:
— Прошу занести в протокол, что председательствующий, не совещаясь с составом суда, без всякого повода удаляет меня, и занести также в точности весь мой разговор с председательствующим.
Севастьянов ушел. Дело пришлось отложить за отсутствием защитника, которого участвующие в деле защитники заменить не могли. Подсудимые пошумели. Севастьянов сейчас же подал мне заявление для передачи в совет о происшедшем и также заявление председателю суда. В совещательной комнате члены суда, как оказалось, не скрыли своего недовольства выходкой Петровского.
Недолго оставался у нас Петровский. Его назначили председателем Владикавказского суда, где, как мне передавали, он не злобствовал, угождая полоумному старшему председателю палаты Лагоде.
Познакомившись с делом Мисожникова, я убедился, что против него не было ни единой улики. Он очень редко бывал на заводе, которым всецело управлял Кузнецов, который, по словам некоторых свидетелей, говорил:
— Это не завод, а несчастье — хоть бы сгорел.
Один туземец показал:
— Сидел я на скамейке в саду во Владикавказе. Рядом сидели незнакомые мне люди, и один сказал: «Наш завод — разорение, его надо сжечь». А потом я узнал, что этот человек — Кузнецов.
Таких показаний было много. Приказчик Колобов, пьяный, вез со станции бидон с керосином. Свидетель спросил его:
— Что везешь?
Колобов ответил:
— Керосин, будем жечь завод.
Слабо установлено было, что завод давал убыток, и совершенно голословно утверждалось, что дела Мисожникова были очень запущены, из чего сделан вывод о попытке сжечь завод и получить страховой капитал. Но это слабое следствие представляло опасность для Мисожникова, ибо дело вершил Петровский. На Кавказе члены суда, за редчайшими исключениями, были всецело подчинены председателю и его авторитету. Я боялся принять защиту Мисожникова, но защитники Кузнецова и Колобова, а также местный защитник Мисожникова, Овчаренко, настоятельно рекомендовали меня. Сам Мисожников прислал очень трогательное письмо с просьбой помочь ему. Пришлось согласиться. Думал, на случай обвинения для подачи жалобы в палату и защиты там можно будет пригласить кого-либо из известных столичных адвокатов. Защиту принял в апреле 1915 года, а в июне того же года уже слушалось дело.
Приехав во Владикавказ, я узнал от товарищей по защите, что будто Петровский относится ко мне с уважением и доволен, что в этом трудном деле я приму участие.
Жара была во Владикавказе адова. Свидетелей нагнали массу, несколько экспертов, собственник завода, большой сукин сын Паршин, ростовский купец, пригласил двух поверенных, и страховое общество, в котором Паршин застраховал завод, прислало поверенного из Харькова.
До открытия заседания зашел поздравствоваться с Петровским. Принял любезно, познакомился с членами суда. Нетрудно себе представить, как хорошо чувствовал себя ничтожный Петровский в роли председателя далекого суда от Тифлиса, суда без присяжных заседателей и адвокатов без совета. Он — Петровский — глава и вершитель всего соприкасающегося с судом. Он — любимец Лагоды, который, будучи старшим председателем палаты, повел такую политику, что наместник Кавказа[419] написал царю: «Пусть уберут Лагоду или примите мою отставку». Щегловитов вынужден был отозвать Лагоду и назначить его в Сенат. Но так как Лагода оказался совершенно непригодным для судебных департаментов, то его назначили в Департамент герольдии[420].
При Петровском состояли два члена суда, на вид заношенные пожилые люди, доживающие до пенсии. Как ни теснил Щегловитов суды, но в Центральной России они еще были стойки и сохраняли добрую традицию «старого суда» [18]60-х годов. На окраинах уже действовали Лагоды и Петровские.
Открыли заседание. Я заявил отвод против участия в деле страхового общества в качестве потерпевшего и гражданского истца. Ссылаясь на надлежащие узаконения и решения Сената, просил устранить поверенного. Застигнутый врасплох, присяжный поверенный растерялся и слабо защищался. Вопрос был ясен: потерпевшим являлся Паршин, владелец имения. Суд удалился для совещания и объявил об удалении из дела страхового общества и его поверенного. Жалко мне было сконфуженного присяжного поверенного …[421], но иначе поступить не мог. Затем я просил суд установить, имеет ли частный поверенный Богородский, поверенный Паршина, свидетельство на право ведения гражданских дел во Владикавказском суде, и если такового не имеет, то устранить его от участия в деле согласно надлежащим статьям и решениям Сената. Богородский заявил, что данное дело — уголовное, почему ему не нужно свидетельство суда, но в решении Сената именно предусмотрен аналогичный случай, почему суд удалил Богородского.
Петровскому очень нравились такие судебные казусы, он их смаковал по-своему. С паршивенькой своей улыбочкой он спросил:
— Имеете еще заявления?
— Да, имею. Я прошу настоящее дело направить к прекращению ввиду допущенных судебным следователем нарушений во время предварительного следствия, уничтожающих все производство.
Указав, что Паршин, не будучи сам допрошен в качестве потерпевшего по делу, получил от следователя широкое право расследования преступного события, для чего присутствовал при допросе свидетелей, задавал им вопросы, сносился со следователем письменными отношениями, получал от следователя неоднократно письменные разрешения для получения справок в банках о делах Мисожникова, причем иные справки имели характер «выемок», а другие представляли «торговую тайну» Мисожникова, которая могла быть надлежащим образом проверена и установлена лично следователем, а не Паршиным. Я установил, что Паршин в частном письме, подшитом к делу, уведомлял следователя, «что нашел двух важных свидетелей, которых доставит в камеру и которые покажут… (приведены их показания)». Словом, я изложил небывалую картину производства предварительного следствия, руководимого потерпевшим и его поверенным. Лишь через два месяца был впервые допрошен Паршин, а Мисожников заключен под стражу на другой день после пожара на основании заявления Паршина. Я указал страницы, на которые ссылался, и цитировал некоторые курьезные части писем, в которых были теплые пожелания успехов, поклоны поверенного, а в одном письме было сказано: «…о ваших почтенных трудах узнает министерство и порадуется, что имеет такого просвещенного деятеля в глухом месте России».
Воздух накалялся. Петровский дергался и, видимо, не знал, что делать. Запретить не решался. Члены суда сидели, как будто не слушая происходящего, и лишь товарищ прокурора слушал с большим вниманием и записывал делаемые мной ссылки на Устав уголовного судопроизводства[422]. Окончил заявление.
— Ваше заключение, господин товарищ прокурора? — сказал Петровский.
— Прошу дать мне время для ознакомления и проверки указаний господина защитника.
К этому присоединился поверенный Паршина. Суд объявил перерыв на час.
Согласно с заключением прокурора, суд постановил: оставить заявление мое без удовлетворения ввиду того, что в деле, помимо указанных нарушений, имеются достаточные данные для предания привлеченных лиц к суду.
Началось судебное следствие, которое, в сущности, явилось новым предварительным следствием. В течение двух дней Петровский допрашивал подсудимых и только их. У него, видно, составился план установить прежде всего, что Мисожников находился накануне банкротства и что пожар и получение страховых убытков могли его спасти. Пришлось бороться и доказывать противное, так как Петровский совершенно не разбирался в торговом обороте промышленника и купца и не мог понять, почему, имея состояние в 100 000 рублей, можно пользоваться кредитами в 200 000 рублей и более. Приходилось биться, доказывая, что такое «торговый вексель», «специальный счет» и прочие примитивные положения в торговом обороте. Когда же после многих объяснений Петровский с ехидной улыбочкой сказал:
— Значит, если у меня в кошельке сто рублей, а я наделал долгов на триста рублей и, в расчете выкрутиться, буду вертеться, как говорится, «на фу-фу», то, по вашему мнению, дела мои блестящи и я богат.
Мне пришлось ходатайствовать о допущении по всем возбужденным Петровским вопросам о положении торговых дел Мисожникова заключения сведущих людей. Петровский согласился, и были вызваны управляющие Государственным, Азовским и Взаимного кредита банками[423], которые, рассмотрев баланс прошлого года, текущую отчетность и прочее, пришли к единогласному заключению, что Мисожников вел свои дела в полном порядке, что задолженность его, в сравнении с положением дел, нормальная и небольшая, причем вполне обеспечена его наличным состоянием и покупательскими векселями. За прошлый год он получил чистого дохода 23 850 рублей. Что же касается положения крахмального завода, то судить нельзя, ибо еще нет отчетного года, дело новое, в периоде организации, и все зависит от качества продукта, себестоимости и сбыта. Насколько завод благоустроен, они судить не могут. Во всяком случае, этот завод, если бы даже понес убыток, то никоим образом он не повел бы к разорению Мисожникова, что они заключают из расходов на аренду завода, содержание служебного персонала и прочего.
Петровский как будто вполне удовлетворился приведенным заключением и ничего иного не ожидал.
— Суд, — сказал он, — считает данный вопрос совершенно разъясненным и исчерпанным.
Затем начались нелепые обсуждения и допрос о страховании завода и товаров. Здание и оборудование были застрахованы Паршиным как собственником, но расходы по страхованию нес Мисожников. Завод был застрахован в 55 000 рублей. Мисожников, как сведущий человек, усмотрел, что в 15 000 рублей застрахованы части завода, не могущие сгореть, как фундамент, водопровод и канализация (спуск отработанных вод в речку), почему с согласия Паршина он уменьшил страхование на 10 000 рублей. Петровский вцепился в это обстоятельство, и затем страхование товаров «в оборот» на 75 000 рублей окончательно его «заело», и начался допрос-пытка.
— Значит, товара у вас было — вы сами признаете — на шестнадцать тысяч пятьсот рублей, а застраховали в семьдесят пять тысяч рублей.
Мы объясняли, доказывали, и я опять прибег к заключению сведущих людей, агентов страховых обществ во Владикавказе, которые вдолбили Петровскому, что значит страхование товаров в оборот и как считаются в этом случае после пожара убытки. Тут обнаружилось скверное обстоятельство для Кузнецова. Он получил до пожара за товар 3750 рублей, которые не заприходовал и показал на эту сумму товар сгоревшим.
Когда я вспоминаю, как Петровский вел дело Мисожникова, то вижу, что у большевиков процессы проходят в таких же условиях.
На третий день начался допрос свидетелей. По заведенному обычаю, туземцы заявили:
— Переводчик нада, нэ понимай русски.
Все они хорошо понимали по-русски и свободно объяснялись, но всегда считали лучше не говорить по-русски. В случае недоразумений скажет:
— Я этого не говорил, меня не понял переводчик.
Затем свидетель выигрывает время для ответа. По большей части такие «свидетели» идут в суд «помогать приятелю» или «топить врага». Присяге, данной через председателя, они не придают значения. Лгут, измышляют, хитрят, и местный суд это учитывает. При судах имеются «присяжные переводчики», которые числятся на службе, носят мундир и в процессе зачастую «играют роль» — ведут показания свидетелей в угодном им духе. Были случаи подкупа переводчиков. Мзду они вообще получают часто и, как говорят, «выправил показание».
Иногда происходят анекдотические истории. Спросят свидетеля, где он был в то время, когда началась ссора между N и Z. Переводчик вопрошает. Свидетель отвечает двумя словами:
— Анерхе коскане.
Переводчик, обычно сильно акцентируя:
— Он гаварит, что вышел из дому своему, но было еще очень рано, и он хадил потыхонько. Он гаварит, что подходил к дому Абабукир, услышал, будто громко гаварат. Он гаварит… — и если его не остановить, то суд услышит защиту или обвинение, хорошо разработанную.
Петровский во время перерыва подошел к нам, адвокатам, и по поводу переводчиков сказал:
— Вот это зло неискоренимое: лгут свидетели, сочиняют переводчики — замучаешься с этими подлецами.
Два дня допрашивали «азиатов». Лейтмотив показаний: Кузнецов говорил, что надо сжечь завод. Одни видели, как начался пожар. О Мисожникове ни слова. Его никто не знал, и дел с ним не имели. Оказалось, между прочим, что когда Паршин лично вел дело, то однажды ночью начался пожар, который потушили скоро. Это событие заняло много времени для расспросов.
Петровский защитникам Кузнецова и Колобова:
— Вы хотите доказать, что и Паршин пытался поджечь завод. Какое же это имеет значение для данного дела?
Тогда я даю объяснение:
— Защита не обвиняет Паршина, а устанавливает возможности «самозагорания в сушилке крахмала», о чем будет впереди речь.
Петровский с усмешечкой:
— Что же, приготовлены ученые химики, которые дадут заключение, что и без поливки керосином произошел пожар? Любопытно послушать.
Были показания уличающие. Так, Колобов любезничал с девчатами, работавшими в сушилке. Они (две) иногда оставались ночевать на заводе, и в день пожара Колобов сказал:
— Не ночуйте вы на паршивом заводе! Еще сгорите.
Странно было, что, когда начался пожар, часов в одиннадцать ночи, Кузнецов и Колобов не спали, были одеты. Но вместе с тем и главный свидетель по делу, ставленник Паршина на заводе, заведовавший выделкой крахмала, тоже не спал. Он не только тотчас вышел из помещения при заводе, где жил, но [и] вынес чемодан со своими вещами. Он показал, что всегда был готов к пожару, ибо поведение Кузнецова, его пьяные речи, осуждение порядков на заводе и частые мечты о возможности пожара были явно подозрительны.
Утром в день пожара Мисожников был у своего друга, живущего верстах в десяти от завода, но на завод не заезжал, а Кузнецов тоже приехал к Мисожникову, говорил с ним и проводил до встречного поезда. Это событие было непонятно. Мисожников объяснил, что он должен был посетить своего друга, поговорить по делу о свиноводстве при заводе, и вызвал туда Кузнецова, чтобы не терял времени заездом на завод. Допрошенный друг (забыл фамилию) дал неопределенное показание, плохо помнил, о чем говорили, и совершенно забыл, приезжал ли Кузнецов.
Подозрительна была покупка керосина, когда таковой еще имелся, но Кузнецов объяснил, что необходимо было чинить ржавые части машин и это собирались делать на следующий день. Но никто этого не подтвердил.
Паршин с Кузнецовым сильно враждовали, как выяснилось, из-за воспитанницы Паршина, с которой он сожительствовал, хотя был лет на сорок старше ее. Она служила конторщицей на заводе, но Паршин хотел увезти ее в Ростов. Молодцеватый Кузнецов, ухарь и балагур, отбил девицу у Паршина, и на почве ревности возникли большие ссоры и ненависть. Кузнецов выпивал и однажды пригрозил Паршину, сказав:
— Чего шляешься здесь? Клашу (Клавдия) не получишь. Видишь? — показал он левый кулак. — Смажу — месяца на три сляжешь, а угощу правым — прямым поездом поедешь к прародителям.
Зловещий свидетель (забыл его фамилию) — бывший служащий Паршина, оставшийся на службе у Мисожникова. По его словам, он не сомневался в том, что завод обречен на гибель, и горел завод два раза, и начинался [пожар] в том же месте. Завод душил Паршина, а потом Мисожникова. Этому свидетелю защита уделила много внимания, и временами являлось убеждение, что если был злой умысел, то поджигателем являлся этот «страшный человек с пустыми глазами», одинокий, всем чужой, ни с кем не общавшийся, всех презирающий, и особенно Паршина. Прижатый допросами, он сказал:
— Мне невыгодно было, чтобы завод сгорел. Я получал жалованье, почему я следил за безопасностью. Я отстоял первый пожар, да и второй, благодаря мне, не уничтожил завод. Но ведь и Кузнецов, и Колобов служили? Оба пьяные, развратные, быть может, хотели угодить своему хозяину, а под шумок поворовать, — ответил свидетель.
Экспертиза не дала категорического заключения о причине пожара. Весь завод — костер. Сушилка в самом заводе ничем не огорожена как бы надо: цементом, кирпичной кладкой или железобетоном. Тут же кладовая, где хранятся керосин, бензин, мешки, коробки для крахмала. Брошенная папироска-спичка могли зажечь помещение. Керосином пахло, так как пол местами, где стояли бидоны, пропитывался керосином. Самовозгорание в этой сушилке исключается. От жара во время пожара бидоны с керосином накалились и дали запах.
Кузнецов временами давал сбивчивые объяснения, и несомненно выяснилось, что отчетность была у него в беспорядке. Колобов в тюрьме ослабел, хворал, неохотно и уклончиво отвечал на вопросы. Для суда присяжных явились бы полные основания «для сомнения в виновности кого-либо в поджоге», но для Петровского все было ясно и убедительно: Кузнецов по соглашению с Мисожниковым решили уничтожить убыточное дело, Кузнецов втянул пьяного Колобова, и подожгли завод.
На седьмой день суд вынес всем обвинительный приговор и осудил на каторгу на четыре года.
Мои товарищи по защите сильно надеялись на оправдание всех и особенно Мисожникова. Защищали мы стойко, не считаясь с тем, слушают ли нас судьи. Моя речь продолжалась более двух часов. Один из членов суда, знакомый защитника Андреевского (местный адвокат), сказал:
— Палата отменит приговор, а мы иначе не могли решить.
Я чувствовал себя совершенно разбитым сидением в течение шести дней в пакостной атмосфере, страдал, думая о несчастном Мисожникове, о его семье… Впереди палата с Лагодой, и остается надежда на Сенат.
Мисожников был стоек, не пал духом, сердечно благодарил меня за понесенные волнения и за защиту. Мы решили непременно пригласить кого-либо из известных для палаты, а я заготовил проект жалобы. Жена Мисожникова поехала в Петербург, где у нее были родные, и вскоре уведомила меня, что пригласила на защиту Бобрищева-Пушкина. Я его не знал. По моему мнению нужен был не он, но меня не спросили. Послал Бобрищеву проект жалобы и все производство. Написал, что не страдаю авторским самолюбием, почему предоставляю ему составить иную жалобу, если найдет нужным. Получил ответ, что жалоба совершенна и ничего прибавить или изменить не должно, что заблаговременно приедет во Владикавказ к слушанию дела, где мы обсудим все нужное. Я ответил, что жалобу подам, но вряд ли выступлю в палате, так как считаю совершенно достаточным одного защитника. Бобрищев ответил, что принял защиту при условии, если я останусь в деле, ибо на себя не желает взять ответственность за исход, и что осилить весь громоздкий материал он один не сможет. Получил я от Мисожникова слезное письмо не покидать его, приехала ко мне его жена, плакала и умоляла не оставлять их. Пришлось согласиться.
Выездная сессия судебной палаты приехала во Владикавказ. Приехал Бобрищев в Ростов. Громоздкий, близорукий, немолодой, равнодушный, с делом малознакомый и даже приблизительно не напоминает своими суждениями и толкованием дела наших корифеев. Почему его пригласили Мисожниковы? Почему с ним считались в Петербурге? Я недоумевал. Но, думал я, зажжется в заседании суда. Поехали вместе.
Председательствовал председатель департамента палаты Богородский, однофамилец частного поверенного. Я с ним был знаком и выступал под его председательством в Баку по делу Авилова и в Тифлисе по делу Конышева. Встретил меня любезно.
Палата, несмотря на жалобу, не вызвала никого из свидетелей. Бобрищев возбудил ходатайство о вызове некоторых свидетелей для передопроса, с чем палата согласилась и отсрочила заседание на две недели, в течение которых проведут сессию в Петровске. Бобрищев на это время уехал в Тифлис, я домой.
Вновь съехались. Дело пошло деловито-скоро. Передопросили трех-четырех свидетелей, и начались прения. Я предложил Бобрищеву выступить первым. Он оказался посредственным защитником, не внес в защиту ни единой оригинальной мысли, не использовал громадного материала, и местные защитники недоуменно переглядывались — зачем-де нужен был этот дядя, когда все это мы говорили, да еще с подъемом. После речи Бобрищева был сделан перерыв до утра следующего дня. Прошел и следующий день с нашими речами. Вечером палата вынесла обвинительный приговор всем обвиняемым с тем же наказанием. Боже, как было холодно-сурово. Я безмерно страдал, но всячески успокаивал Мисожникова надеждами на Сенат и прошением на высочайшее имя. А он спокойно твердил:
— На каторгу я не пойду.
Сидел он в исключительных условиях: военная тюрьма. Большая, огороженная площадь, в середине одноэтажное здание, просторное, светлое, кругом дома, деревья, охрана слабая, доступ не затруднен, весь день дом открыт, питание допускалось из ресторана. Бежать оттуда было легко.
Уехал Бобрищев, послал ему проект кассации. Он многое добавил, получилась вполне основательная жалоба, и мы окрылились надеждой. Бобрищев писал мне, что дело передано для доклада солидному сенатору. Затем он сообщил, что дело возвращено в Сенат и передано для доклада малоизвестному «щегловитовцу» — новый тип сенатора. В Сенат я не поехал. Месяца через два Сенат оставил жалобу без последствий вопреки заключению обер-прокурора.
Была у меня жена Мисожникова. Торговое дело мужа расстроилось, решили в интересах семьи объявить Мисожникова несостоятельным должником. Комбинация была неплохая и давала возможность семье существовать довольно продолжительное время. Решили мы писать на высочайшее имя, чем я занялся. Получилось объемистое сочинение. Как суд, так и палата, установив улики против Кузнецова и Колобова, нашли, что заинтересован был в совершении преступления только Мисожников, который создал себе «alibi» и прочее. Жена Мисожникова поехала с прошением в Петербург хлопотать.
Из Владикавказа я получил сообщение, что Кузнецов помер в тюрьме от брюшного тифа и что Колобов переведен в больницу, так как слепнет.
Прошло немного времени, когда я получил из Петербурга телеграмму: «Восстановлен во всех правах телеграфируйте мужу послано повеление в палату благодарю за все». Подписи не было.
Через две недели приехал ко мне Мисожников с женой. Нечего говорить о том, как мы тепло встретились. Оказалось, что Мисожникова спас Распутин, к которому жена Мисожникова нашла протекцию. Поведала она происшедшее так. К Распутину ее привела дама, в доме которой он бывал. Увидев Мисожникову, он пристально посмотрел ей в глаза и сказал:
— Много страдаешь, вижу, что страдаешь, дела твоего не знаю, оставь бумаги, будет у меня человек один, прочтет мне все и разъяснит, ему за труды уплатишь немного, а там Господь укажет, как поступить. Дети у тебя малые — они помогут. Молись. Позову тебя, не сомневайся.
— Я, — говорит она, — была как во сне, плохо его помню, дрожала, лихорадка, а слова его хорошо слушала. Когда он ушел из комнаты и я осталась с дамой, которая меня привела, то мне стало дурно, пришлось положить на диване, пока пришла в себя. Спустя четыре дня он меня вызвал, и я опять впала в большое беспокойство. Пришла. Сидел он в столовой с молодым господином, около которого лежало наше дело. Распутин сказал:
— Не суд был над твоим мужем, а разбой, и не понять, за что загубили людей. Этот Паршивин (Паршин) подкупил их, что ли, или уж люди там паскудные? Твой муж и другие освободятся, не сомневайся. Сегодня вечером улажу все, приходи завтра поутру.
Он показал мне наше прошение, на котором было написано: «Понапрасну людей загубили, неповинные страждут. Григорий».
Утром в девять я опять была у Распутина.
— Молись, — сказал он, — крепко за царя нашего. Он твоего мужа и других помиловал.
Я упала на колени и поцеловала руку Распутина. Все свое горе выплакала. Он приговаривал:
— Поплачь, поплачь, полегчает.
Молодой господин, которого я раньше видела, был опять у Распутина. Когда Распутин вышел из комнаты, я спросила, сколько я должна уплатить ему за доклад, за его труд. Он спросил:
— А каковы ваши средства?
Я объяснила.
— Три тысячи рублей сможете дать?
Я тут же ему их передала. Вошел опять Распутин.
— Ну, ступай в царскую канцелярию с ним, — указал на молодого человека. — Там тебе, может, какую бумажонку дадут, я этого не знаю.
Я набралась храбрости и сказала:
— Хочу, отец, от вашего имени доброе дело сделать, а не знаю, что и как.
А он улыбнулся и говорит:
— Бери скорей мужа из тюрьмы, а как дела поправятся ваши, то приезжай, и мы тогда подумаем.
Я просила у него благословения, и он меня перекрестил. Я ему опять поцеловала руку, а он сказал:
— Ну, Бог тебя храни, прощай, молодуха!
Высочайшие повеления надо было выполнить в точности — Мисожникова надо было «восстановить во всех правах состояния». Истолковали, что должно прекратить несостоятельность, и началась деловая канитель. Страховое общество уплатило убытки. Паршин, считая Мисожникова поконченным, образовал товарищество для эксплуатации злосчастного завода, несмотря на договор Мисожникова. Началась история и по этому делу.
Дела Мисожникова восстанавливались. Истекал 1916 год, убили Распутина. Пришел 1917 год. Погнали с мест многих щегловитовцев, слетел и Петровский. Явился он в Ростов проездом в Харьков, где ему обещано место юрисконсульта на каком-то заводе. Петровский просил меня выяснить, будет ли он пропущен советом присяжных поверенных в сословие, так как ему хотелось бы приехать в Харьков в сем звании. Я ему разъяснил, что его попытка здесь вряд ли увенчается успехом, так как хорошо знают, как неуважительно он относился к адвокатуре и к совету. Больше его не видел.
Наступили тяжелые годы, потерял из виду Мисожникова и всех лиц, соприкасавшихся с пережитой драмой. Армавир, Владикавказ, Петровский… Как давно все это было. А Крыленко ведет процесс по традиции невежества самого Петровского. И все же Петровский по сравнению «с нынешними» был судьей, искал правду, защищал право…
Мисожников однажды сказал мне:
— А ведь Кузнецов поджег завод, погубил себя и меня. Убежден в этом. Окончательно подтолкнула его к этому растрата денег заводских. Пил, играл в карты, с девчонкой возился и решил, что пожаром все прикроется[424].
Тюфекчиев Антон Осипович
В семидесятых годах еще хорошо знали в Ростове-на-Дону цирюльника старика Осипа Тюфекчиева, жившего в своем доме, на котором вместо вывески висел медный таз, а в окне стояла большая банка с пиявками. Старик стриг, брил, ставил банки, пиявки, резал мозоли и по указанию врача делал клистир, ибо во времена оны не знали еще кружек с резиновыми трубками. Тюфекчиев умел вырвать зуб и подать иногда врачебную помощь в несложных заболеваниях. Из Тюфекчиевых выработались куаферы[425] и специалисты-фельдшера, дантисты и другие.
У Тюфекчиева было два сына, которым он давал образование. Старший, Антон, учился в реальном училище, готовился в коммерсанты, а младший, Иван, учился в гимназии[426].
Антон Тюфекчиев по окончании реального училища по личной инициативе отправился в местное торговое дело сельскохозяйственными машинами «Гулье — Бланшарда[427]». Вакансии для служащего не было, но Тюфекчиев заявил, что желает пройти всю служебную школу и удовлетворится работой «конторского мальчика». Иностранцам эта предприимчивость юного человека понравилась, и его приняли в контору и склад на работу, какая окажется. Тюфекчиев весь отдался работе. Являлся первым, прибирал, ходил на почту, прислуживал в складе, исполнял поручения старших, присматривался, изучал машинное дело и на досуге изучал языки. Сильный физически, сильный волей, настойчивый и, несмотря на молодые годы, весьма практичный, Тюфекчиев вскоре занял приличное положение в иностранной фирме, а когда ему минуло двадцать пять лет, то его уже прочили в заместители управляющего. Юг России в те годы еще мало пользовался сельскохозяйственными машинами. Большие помещичьи хозяйства уже начали обзаводиться молотилками, сенокосилками, веялками и прочим, но крестьянство еще не могло осилить дорогостоящие машины, боялось их. Специалистов-слесарей, которые могли бы работать на машинах, было немного, и распространение машин в Войске Донском, [на] Северном Кавказе, в Ставропольской и Воронежской и других близких местах шло слабо. Тюфекчиев явился новатором в этом большом деле, которое изучил основательно. Он понял, какой тип машины нужен мужику, каковы должны быть условия снабжения-продажи машин, и стал хлопотать в этом направлении. Но англичане и французы совершенно не шли навстречу докладам Тюфекчиева.
— Нами, — говорили они, — выработаны типы машин десятилетиями. Да, они дороги, но хороши, и менять ничего не можем.
Настойчивый Тюфекчиев не сдался, не подчинился большому авторитету англичан, которые главным образом снабжали Россию сельскохозяйственными машинами, и пошел проводить свои идеи в Германии, где вступил на службу в фирму Генриха Ланца в Мангейме. Хорошо изучив немецкий язык, Тюфекчиев полюбился владельцу завода и главному директору-инженеру. Предприимчивые немцы выработали менее сложную недорогую молотилку для «русских дикарей», и Тюфекчиев был назначен представителем фирмы. Дела пошли хорошо. Тюфекчиев вложил всю свою энергию и железную волю в дела фирмы. Весь его жизненный мир ограничился складом и сбытом машин. Город Ростов в [18]80-х годах был невелик «деловым обществом», и в двух клубах можно было встретить почти всех. Тюфекчиев не состоял членом клуба, его не видели в театре, он не имел знакомых, с которыми встречался вне дома. Ровно в семь с половиной утра можно было встретить Тюфекчиева, идущего в склад, в два часа он ходил обедать и вечером — домой. Внешне сильный, крепко сколоченный, по виду иностранец, в башмаках и платье, которым, казалось, не будет сноса, Тюфекчиев гордо шел в контору-склад, вне которого жизни у него не было. Тюфекчиев богател, был очень расчетлив, ежегодно ездил в Мангейм с отчетами и новыми проектами.
Проходили годы. Тюфекчиева, уроженца Ростова, перестали считать горожанином. Жил он замкнуто, городские интересы его не касались, он шел к какой-то намеченной цели, и Ростов был одним из этапов. Для себя он приобрел небольшой дом в старой части города, где одиноко жил этот молодой американской складки делец. Говорили, что он очень требователен к служащим, даже суров, но оплачивает труд хорошо. На собственном примере он показывал, как служить всем своим существом фирме Ланц. Тюфекчиева не любили. Россия таких дельцов не знала. Его глаз проникал всюду. Экономию он нагнал большую. Много деревянных частей машин он стал делать на месте в целях уменьшения таможенных и провозных расходов и лично вел ремонтную мастерскую. Дела фирмы Ланц сильно расширились и процветали. Тюфекчиев задался целью сосредоточить у себя весь сбыт машин в России и чтобы главная фирма была под его началом в Ростове, а отделения в других городах были подчинены ему. Устроилось и это положение, что значительно увеличивало труд Тюфекчиева и его доходы.
Юрисконсультом Тюфекчиева состоял присяжный поверенный Авак Сергеевич Дерижанов, скромнейший из скромных адвокатов. Его любовно именовали Дериштанов. Товарищи, любители позубоскалить, озабоченно спрашивали:
— Авак, почему худеешь? Неужели правда, что ты спорную молотилку на себе вез сорок шесть верст и что Тюфекчиев заверил тебя, что немецкие адвокаты фирмы также исполняют такие обязанности?
Авак улыбался, а иногда его прорывало, и он, акцентируя от волнения, говорил:
— Не человек Тюфекчиев, а какая-то чертова машина, и что ты для него ни сделай — найдет, что можно сделать лучше, скорее, дешевле. Нашего брата ставит ни во что, дерзит. Как-то он сказал мне по поводу своего брата Ивана, присяжного поверенного в Одессе: «Вот мой Иван и ему подобные — какому дьяволу нужны такие адвокаты? Из них вышли бы хорошие, полезные сапожники, слесаря и рабочие, а вас расплодили в пять раз больше, чем надо, и государство расходует на вас непроизводительно народные деньги».
Если не ошибаюсь, в 1902–1903 году я получил приглашение от фирмы Ланц быть для консультации, о чем по телефону говорил мне и Дерижанов, сказав, что дело срочное. Сговорились, когда встретимся, и в тот же день пошел. Тюфекчиев встретил весьма любезно. Знакомы мы не были, но как ростовцы знали друг друга. А дело заключалось в следующем.
В лучшей части главной улицы Ростова находилось большое владение, застроенное плохими магазинчиками и другими постройками. Это место облюбовал Тюфекчиев для покупки для фирмы. Место расценивалось в большой сумме, и постройка на нем тоже требовала больших затрат. На этом месте можно было возвести главный склад фирмы и все прочее, причем останется место для эксплуатации. Фирма решила не обзаводиться дорогостоящим имением, почему Тюфекчиев решил купить лично имение и, по соглашению с фирмой, выстроить для ее нужд все необходимое. Владелец имения умер, продавали наследники. Наша беседа заключалась в следующем. Это имение опасаются купить, так как оно будто находится в долгосрочной аренде у Райгородского, который сдает помещения субарендаторам и сам имеет склад печных кафель. Наследники утверждают, что Райгородский имел договор аренды, который истек лет пять тому назад, и отец их сдавал имение Райгородскому без договора последние годы. Всех наследников пять человек, все живут вне Ростова, им нужно разделаться с имением, и Тюфекчиев решил его купить, и купчая будет совершена на днях.
— Так вот, — сказал Тюфекчиев, — прошу вас не отказать дать мне указания, что должно делать в дальнейшем и как избавиться от Райгородского и десятка арендаторов.
— Вы покупаете, — пояснил я, — родовое имение, почему надо считаться с правом других нисходящих лиц из этого рода выкупить у вас имение в течение одного года со дня утверждения купчей крепости, для чего выкупающий обязан внести всю сумму, израсходованную вами на покупку и улучшение имения. Это надо иметь в виду, так как данное имение несомненно повысится в цене.
Все это я ему подробно объяснил.
— Мне об этом не сказал нотариус, не сказал Авак Сергеевич. Как же поступить?
Дал совет, чтобы материально не потерять на случай выкупа:
— Затем, после утверждения купчей следует через нотариуса вызвать Райгородского для установления его права на аренду и прочее. Если он явится и представит договор аренды, то для спора, вероятно, не будет основания. Если же он не явится, значит, права его во всяком случае сомнительны и придется предъявить иск о выселении.
Тюфекчиев:
— Мне сказали, что Райгородский сможет затянуть искусственно решение года на два, если даже не имеет права аренды.
— Это предположение совершенно необоснованно. Конечно, затянуть производство иногда возможно, но ведь и противная сторона не дремлет и найдет «противоядие», почему о таком сроке говорить не приходится.
Затем я пояснил, что вряд ли Райгородскому удастся выполнить намерение надолго затянуть дело, ибо это имение можно освободить не только по суду, а при содействии санитарного надзора. В центре города, в лучшей и населенной части находится «гнойник»: нет канализации, нет клозетов, примитивные «отхожие места», недопустимо устроенные разные мастерские, деревянные постройки и прочее. Все это подлежит сносу, особенно если домовладелец не возражает. Словом, сейчас говорить не о чем и определенного плана действий составить нельзя.
— Во всяком случае, все лето пропало, — сказал Тюфекчиев, — так как в суде наступают каникулы и пока купчая утвердится — тоже, говорят, нужно время. Да, живут в России «с прохладцей».
— Нахожу и эти ваши сведения неверными. Если вы совершите купчую дня через два, то она будет утверждена тоже в два дня после представления ее вашим нотариусом. Если нужно, то я в этом помогу. Затем потеряете два дня на вызов Райгородского к нотариусу, и если он не явится, то дня через три-четыре можно предъявить предстоящий несложный иск и в первых числах июня будет назначено заседание по делу. Суд не закрывается летом, и дела, не терпящие отлагательства, не откладываются.
— Теперь ясно все интересующее меня, и я прошу вас принять мое дело и определить ваше вознаграждение.
— В настоящий момент, — сказал я, — нет еще «дела», неизвестно, что придется делать, почему говорить о принятии дела и о гонораре преждевременно. Если обойдется без процесса, то получу за консультацию. Но почему Авак Сергеевич не поведет дела о выселении, если понадобится? — спросил я.
Авак Сергеевич (торопливо):
— Нет, нет, это ответственная история, и я решительно отказываюсь и прошу вас вести это дело.
Раскланялись.
Дня через три Дерижанов сообщил, что купчая совершена, что наследники согласились сделать нужное на случай намерения выкупа имения, хотя такового не предвидится, и вряд ли кто знает это узаконение, и что старшему нотариусу вчера отосланы бумаги. Я тотчас поехал в Таганрог к старшему нотариусу, и купчая была утверждена, как я предполагал. Немедля было составлено заявление на имя Райгородского с приглашением «на завтра» явиться к нотариусу для установления прав на аренду и для решения связанных с этим вопросов. Райгородский не явился и ответа не прислал, из чего я заключил, что Райгородский прав не имеет, но надеется повладеть выгодной арендой как можно дольше. Райгородский — тип среднего дельца-еврея, специализировался на аренде домов с правом их эксплуатации, а основное его дело — торговля печными кафелями и плитками.
Я получил доверенность в середине мая, предъявил несложный иск, и первое заседание было назначено на 7–10 июня. В это время видел Тюфекчиева один раз. Нужные справки мне давал Дерижанов.
Поехали в первое заседание в Таганрог. Суда в Ростове еще не было, хотя Новочеркасская судебная палата уже была открыта[428]. Немало был удивлен, когда поверенными Райгородского выступили видные адвокаты — Штейермарк (ныне товарищ обер-прокурора польского Сената) и Зеелер. Штейермарк просил о привлечении к данному делу в качестве третьих лиц всех пятерых наследников — две замужние дочери и три сына наследодателя. Ясно было, что создается «волокита», и серьезная, ибо наследники никакого отношения к данному делу не могут иметь, и если они нарушили в чем-либо права Райгородского, то он вправе независимо искать с них. Я возражал, настаивал на отказе, приводил всяческие доводы, но суд удовлетворил ходатайство и дал двухмесячный срок для приготовления копий и совершения других формальностей по привлечению лиц, живущих вне округа Таганрогского суда. Удачно заварили кашу мои коллеги. Наследники живут в Мариуполе, Харькове, Москве и Кутаисе. Начнется невнесение на повестки и прочее, неправильные адреса, вызов через публикацию, шесть-семь месяцев, словом, задумана была «большая пакость» в пользу Райгородского, рассчитанная года на полтора[429]. Для меня было ясно, что в этом вся цель спора. А пока Райгородский платить не будет аренды, продолжая хозяйничать. Придумано ловко и забронировано как будто законнейшими основаниями. Да, при удаче производство затянется основательно и надолго. Дерижанов отчасти был доволен, что его предсказание сбывается и Райгородского нескоро выселят, но его «чистая и недалекая душа» возмущалась действием наших товарищей, видных местных адвокатов.
— Понимаете, — сказал он мне, — Штейермарк спрашивает: «Авак, на каком курсе Юрочка Волькенштейн?» Я говорю: «Он еще гимназист». — «Ну вот и хорошо, — сказал Штейермарк, — Юрочка будет адвокатом и закончит дело Тюфекчиева».
Хохотали слушавшие и, видимо, не отдавали себе отчета о такого рода действиях присяжных поверенных. «Пустяки, — думали они, — эка важность! Душитель Тюфекчиев, богач, обставляющий немцев и мужиков, нескоро получит купленного имения, а Райгородский наживет копеечку, “и мы не в убытке”». А все это было нехорошо, а когда теперь перебираю в памяти, то и совсем нехорошо!
В три часа дня уехал из Таганрога и в тот же день сказал Тюфекчиеву, что буду в конторе.
Дерижанов сказал Тюфекчиеву о состоявшемся решении. Я уже сказал, что Тюфекчиев был сух в разговоре, старался не сказать лишнего слова, и чувствовалось, что ему точно некогда, куда-то торопится, и что он все нужное уразумел. Не знаю почему, но я в беседе с ним совершенно не считался с его обычным настроением, а разъяснял ему подробно и часто добавлял:
— Для вас эти вопросы новые, с этими положениями вы незнакомы, а надо, чтобы вы все это знали, ибо в этом случае вы заинтересованы и не можете оставаться как бы «темным человеком».
— Меня, — ответил Тюфекчиев, — интересует дело, но, передав ведение его вам, желаю знать результаты, но не углубляться в юридические вопросы, в которых ничего не понимаю. Что надо теперь делать?
— Мне нужны два человека, которые немедленно поехали бы к наследникам и привезли пять доверенностей, которые я дам. Этим приемом убьем все сроки, на которые рассчитывает противник, и через пятнадцать-двадцать дней, а то и несколько раньше дело будет слушаться вновь, и тогда можно будет раскрыть перед судом «расчет Райгородского» — «поводить за собой суд».
Тюфекчиев сказал, что в моем распоряжении завтра будут нужные люди, из коих один поедет в Мариуполь, Харьков и Москву, а другой в Кутаис к наследникам. Я просил не говорить о подготавливаемом Дерижанову, которого считал милым, кристальной чистоты человеком, но крайне добродушным простаком. Он может сказать поверенным Райгородского, что мы готовим сюрприз, у него выпытают, в чем дело, а в интересах наших, чтобы они ничего не знали до момента, когда станем пред судом и мой товарищ представит доверенность и даст нужные объяснения. Дело они повели ненадлежаще, и мы должны хитрить.
Заготовил письма, проекты доверенностей, изложил, в чем дело, подтвердил, что они не понесут каких-либо расходов на поверенного и судебных расходов. Дал нужные указания посланцам, и они покатили. Меня несколько беспокоило отношение наследников к Тюфекчиеву. Расстались ли дружелюбно? Захотят ли помочь?
Дня через два были получены телеграммы из Мариуполя — «получил», затем из Харькова и из Москвы тоже, а через восемь дней возвратились оба посланника с доверенностями, причем московские наследницы прислали большую отповедь Райгородскому за многие его проделки по аренде и что они были бессильны, так как болевший отец избегал хлопотать, а последний год тяжко хворал.
Я поехал в Таганрог и просил назначить дело к слушанию. Председатель, рассмотрев тощее дело, обратил мое внимание, что только начался срок для выполнения постановления о привлечении третьих лиц и что он не понимает, о чем пока можно хлопотать до явки третьих лиц. Я сказал ему, что имею данные, которые убедят суд в том, что Райгородский пытается в своих интересах затянуть надолго производство, и что это несомненно вскроется в заседании, а Тюфекчиеву важно не потерять строительный сезон. Дело было назначено через двенадцать дней. Штейермарк поехал на отдых в Польшу и за границу, и Зеелер один явился в суд, добиваясь узнать от Дерижанова, «в чем дело». Доверенности были на имя моего сотрудника, присяжного поверенного Колосова. Явились. Зеелер ко мне:
— По какому поводу заседание?
— Услышите, — ответил я.
Объявили слушание. Член суда доложил о положении дела, добавив, что по просьбе истца назначено заседание. Встал Колосов, предъявил доверенность и объяснил довольно ехидно, в чем подоплека дела и зачем вызывают его доверителей, закончив:
— Весьма любопытно будет послушать, зачем обеспокоены мои доверители.
Зеелер сильно взволновался от неожиданного наступления. Страшно было смотреть, как напружилась его громадная шея, кровь прилила к голове, и он беспомощно заявил:
— Прошу отсрочить заседание для ознакомления с представленными документами.
Председатель улыбнулся:
— Чтобы рассмотреть доверенность, достаточно нескольких минут, и суд дает вам полчаса.
Вышли.
Зеелер ко мне:
— Что это такое? Ведь это «подсиживание»! Я даже не захватил имеющихся у меня документов.
— Нет, Владимир Феофилович, это должный ответ на стремление незаконно затянуть дело. Что же, вы полагали, что я так и поддамся хитроумному сплетению Якова Семеновича (Штейермарка)? Будьте осторожны в дальнейшем и особенно по поводу свидетелей. Может выйти неприятность, так как Райгородский попытается «повести игру на свидетелях», которых он сочинит.
Вошли в зал. Председатель:
— Что скажете?
Зеелер:
— Прошу выдать мне свидетельство на право получения из Ростовской городской управы удостоверения в том, что последние два года налоги на имение поступали от Райгородского.
Я заявил, что признаю это обстоятельство, почему не представляется необходимости в отсрочке заседания.
Зеелер:
— Тогда прошу допросить свидетелей, которых укажу в подтверждение того, что Райгородский последние два года ремонтировал имение из своих средств.
Я:
— Признаю и это обстоятельство. Извлекая доходы из имения, Райгородский нес расходы.
Колосов (он был большой юморист):
— Свидетели Райгородского, несомненно, живут в Пензе, Самарканде и Усть-Сысольске, обойдемся без них. Какое это имеет отношение к делу о выселении?
Зеелер (совершенно растерявшись):
— Я не знал, по какому поводу назначено заседание, и не захватил с собой документов.
Председатель к Зеелеру:
— Суд интересуется вопросом: имеется ли в вашем распоряжении договор аренды?
Зеелер:
— Письменного договора нет, но недвижимое имение в городе можно арендовать по словесному договору, но об этом я пока с доверителем не говорил, ибо частный вопрос, разрешенный судом, еще не приведен в исполнение.
Председатель:
— Как видите, приведен. Больше ничего не имеете заявить?
Молчание.
Председатель к нам (ко мне и Колосову):
— Что вы желаете добавить?
Мы добавили, разделав намерение Райгородского. Товарищей не задевали, точно не они разработали «идею».
Председатель к Зеелеру:
— В имении имеется квартира бывшего собственника или все имение арендовалось Райгородским? И не можете ли объяснить, почему Райгородский не счел нужным прийти к нотариусу по приглашению Тюфекчиева для выяснения отношения к имению, предъявить договор или объяснить, на чем он основывает свои права, указать расчеты и прочее, и почему даже не ответил? Если бы он явился, то, вероятно, и спора не было бы.
Зеелер:
— Все имение арендовано Райгородским. Почему Райгородский не пожелал ответить Тюфекчиеву, не знаю.
Суд удалился для совещания и скоро объявил решение: выселить из …[430] Райгородского со всеми людьми, там живущими, допустив решение к предварительному исполнению. Побитый Зеелер считал себя обиженным. Он не пожелал подумать о своих действиях, заслуживающих осуждения. Меня всегда возмущали всяческие приемы, практиковавшиеся дореформенным судом. Эти «пережитки бывшей кляузы» не должны были иметь места в деятельности присяжной адвокатуры. Вот почему в данном деле я не только защищал интересы Тюфекчиева, но удовлетворял и мое желание дать урок коллегам. В небольшом ростовском муравейнике говорили, что Райгородский вошел в соглашение со своими адвокатами о платеже им 200 рублей за каждый месяц проживания в имении свыше трех месяцев. Могло и это быть.
Дерижанов, бывший в суде, прижимал руки к груди и вдохновенно говорил:
— Ну, это же замечательно, как вы это сделали. Я даже совсем ничего не знал.
Но я считал необходимым немедленно мобилизоваться на дальнейшее, ибо Зеелер, несомненно, принесет частную жалобу в палату на допущение предварительного исполнения. Поэтому, как только вступит жалоба, я получу уведомление, подам письменное возражение и прослежу, когда жалоба вступит в палату. Жалоба была подана, решение суда было изложено весьма обстоятельно. Я составил возражение против жалобы, но не подал ее в суд, а подал в палату в день вступления туда дела. Палата повесток сторонам не посылает.
Председателем гражданского департамента палаты был популярный Иван Васильевич Денисенко. Прекрасный судья и человек. Тот самый Денисенко, который составил духовное завещание Л. Н. Толстому, друг Льва Николаевича. Говорили, что, уйдя из Ясной Поляны, Лев Николаевич пробрался в Новочеркасск к Денисенко. Денисенко был в родстве с Толстым[431].
Я имел свободный доступ к Денисенко, мы были давнишние знакомые, когда Иван Васильевич был председателем Воронежского суда.
Частные жалобы обычно слушались возможно незамедлительно. Как только я получил извещение от моего корреспондента, что жалоба вступила, тотчас поехал в Новочеркасск, пошел к Денисенко и просил о назначении слушания, так как жалоба не представляет ничего серьезного для докладчика. Денисенко сказал, что может назначить слушание в ближайший вторник, если член палаты Добровольский согласится доложить. Пошел к Добровольскому. Бывший присяжный поверенный, прокурор суда и ныне член палаты, Добровольский имел большой судебный опыт. Рассказал ему, в чем моя просьба, и, конечно, воздержался от освещения сути спора. Добровольский зашел со мной в канцелярию, прочел жалобу, подписанную лично Райгородским, и сказал:
— Не жалоба, а плач Иеремии. Доложу.
Было это в конце недели, а во вторник жалоба слушалась. Пошел к Тюфекчиеву, передал ему исполнительный лист на выселение, но предложил не передавать судебному приставу ввиду поступившей жалобы в палату. Надо подождать во избежание могущих последовать больших осложнений, если палата отменит предварительное исполнение. Я не сказал Тюфекчиеву, когда дело будет слушаться в палате.
К характеристике Тюфекчиева. Когда Дерижанов в восторге прибежал сообщить ему о решении суда, то Тюфекчиев спокойно сказал:
— Это правильно, такой должен быть суд.
Во вторник покатил в Новочеркасск. Дел в палате было мало, лето сказывалось. Вместо двух заседаний в неделю одно, адвокатов мало. Зеелера не было. Видимо, проморгал, не ожидал, что я ускоренным темпом двину дело из суда и назначу слушание в палате.
Частные жалобы слушались обычно первыми. В десять часов палата вышла, и председатель объявил:
— Дело Тюфекчиева и Райгородского.
Добровольский кратко доложил несложное дело и сущность жалобы, подчеркнув лишь, что Райгородский жалуется на нарушенное его право, но ничем не доказал этого своего права на аренду имения, а, наоборот, ясно выявил, что арендных прав не имеет.
Палата оставила жалобу без последствий. Я по телефону сообщил Тюфекчиеву, что может передать исполнительный лист Дерижанову для дальнейшего выполнения. Короткое «благодарю» был ответ Тюфекчиева.
В три часа дня уходил поезд в Ростов, и я закусывал на вокзале, когда подошел Райгородский. Мы знали друг друга.
Райгородский:
— Скажите, Лев Филиппович, за что ви мине режите без нажа, что я вам сдилал?
— Не понимаю вас, — ответил я. — Веду дело против вас, а оно оказалось неосновательным не по моей вине, а вы затеяли плохую историю. Выходит, что вы сами себя режете.
— Но это же суд! — завопил Райгородский. — У меня два адвоката, а что выходит? Я же пропал. Тюфекчиев — это зверь, он из мине кишки вытянет! Куда я динусь с кафлей? Идет сезон! Почему мне мои адвокаты не сказали? Это же прамо разор. Он мне говорит: «Езжайте в палату. Председатель добрый человек, попросите назначить скорее дело. (Зеелер, видимо полагал, что я буду торопиться с выселением, и мне на руку, если в палате дело полежит.) И если вы увидите, что председатель слушает вас, то расскажите ему, как вы и много семейных арендаторов ваших пострадаете». Я так и сделал. Прихожу сегодня в двенадцать утра в палату, ожидаю, и он мине принимает. Я его прошу скорей назначить дело, а он «мне смеется» и говорит: «Ваша эта просьба совсем уважена, в канцелярии узнайте». Ну, и я узнал! Что делать, что делать?
— А вы пойдите к Тюфекчиеву, и он вам сдаст помещение, так как в этом году строиться не будет.
— Но мои убытки! Какие убытки, боже мой!
Так все и закончилось. Все арендаторы вошли в соглашение с Тюфекчиевым, включая Райгородского, на срок на один год. Тюфекчиев пришел ко мне для учинения расчета. Недоразумения не было, уплатил, и мы расстались.
Так закончилось в нашем муравейнике пустое, в сущности, дело, не занявшее внимание многих обывателей.
Долго не встречал Тюфекчиева в небольшом Ростове. Изредка Дерижанов напоминал о «каменном идоле», как он почему-то называл Тюфекчиева, и жаловался на перегруженность работой и на требовательность «идола».
Как-то по телефону Тюфекчиев спросил, «застанет ли меня дома». Сговорились. Пришел он, по наружному виду все такой же.
— Мне, Лев Филиппович, нужно побеседовать с вами по личному делу, и я очень прошу вас позавтракать у меня. Кстати, теперь масленица, покормимся блинами.
Неожиданное приглашение пришлось принять, ибо не нашел для отказа повода. Деловой завтрак у холостого человека.
Назавтра пошел. Небольшой дом, неуютно обставленная маленькая гостиная, большой деловой кабинет. На столе много бумаг, папок. Видимо, хозяин не любит так называемой обстановки. Пошли в столовую. Полутемная комната, приспособленная, чтобы в ней кормиться[432]. Тишина в доме, тоскливая тишина, и казалось, что кроме Тюфекчиева и прислуги никого в доме нет. Но вошла молодая, некрасивая женщина, с которой хозяин меня познакомил, сказав ее имя, отчество и фамилию — не то Луиза Федоровна, или Карловна, фамилии не помню. Сели завтракать. Блины были хороши, приправа к ним обильная, вино совсем хорошее. Разговор не клеился, дама сказала несколько слов по поводу хозяйства. Поели и перешли в кабинет, куда нам дали кофе и ликер. Дама исчезла, и я ее в тот день больше не видел.
— Мое дело таково, — сказал Тюфекчиев. — Женщина, которую вы видели, — мать моей дочки. Жениться не собираюсь, но хочу, чтобы дочь стала моей законною.
Разъяснил, что брак узаконяет детей, а без брака мать должна дать письменное разрешение на усыновление детей.
— А без ее разрешения не могу обойтись? Ведь дитя мое?
— Нет, дитя не ваше по закону, оно записано на имя матери, и закон знает в таких случаях только мать. Иначе вы не добьетесь усыновления. В обоих случаях дело весьма несложное, производится в окружном суде и разрешается в короткое время.
— Да, — сказал Тюфекчиев, — люди осложнили жизнь многими узаконениями, зачастую излишними.
— В данном случае, — ответил я, — закон облегчил положение внебрачных детей и их родителей, дав возможность с большой легкостью усыновить или узаконить и этим обеспечить будущее детей.
— Но я не желаю создавать семью с ее обычными заботами. Мне дорога моя свобода, и я желаю строить свою жизнь вне тех стеснений, которые создает семья, — сказал Тюфекчиев.
— В таком случае вы уже проделали все нужное, лишающее вас «теоретической свадьбы». Наша беседа это подтверждает. У вас есть жена, хотя именуемая «незаконной». У вас есть дитя, о котором вы уже заботитесь, а когда оно подрастет, то заботы осложнятся. И с женой законной люди расходятся, если жизнь не налаживается, а удалять из своего дома женщину, которую ласкал, мать девочки, которую вы называете своей, также тяжело. К венцу вас поведет ваше дитя, для которого вы оба уже папа и мама. Фамилия будет Тюфекчиев. Но я решительно не даю, так сказать, совета, как вы должны поступить. Это уже наш частный разговор, и вы, конечно, по своему умозаключению решите этот важный вопрос.
— А если я получу ее разрешение таким образом, что она не догадается, ну, не узнает, что ли, об усыновлении, то как может сложиться создавшееся положение?
— Простите, но это явно незаконное действие не может быть предметом совещания с присяжным поверенным, — ответил я. — Считаю нужным высказать мое мнение, что обманутая мать может не простить, если обман обнаружится, и в этом случае могут создаться большие огорчения и тяжелые последствия для вас. Считаясь с вашим настроением и мировоззрением, вам лучше всего не трогать пока вопроса о детях, а предоставить времени, которое покажет, как надо поступить. Подумайте, ведь нет надобности спешить.
Расстались дружно, насколько Тюфекчиев способен проявить внимание к человеку, с которым совещается по интимнейшему вопросу.
После этой встречи я вскоре получил предложение Тюфекчиева принять юрисконсульство в делах фирмы Г. Ланца, так как Дерижанов отказался от ведения дел. Спросил Дерижанова, который подтвердил, что ему трудно продолжать там работу, ибо дел много и они стали осложняться и ответственны, почему он отказался. Отказ вызван и тем, что Тюфекчиев отказал увеличить жалованье и оплачивать содержание письмоводителю.
Тюфекчиев принял мои условия. Дел оказалось много, ибо по условиям всех договоров на продажу машин подсудность дел установлена в ростовских судебных учреждениях. Мы завели большой порядок. Специальные книги велись нами в конторе, куда записывалось движение каждого дела, все понесенные расходы, переписка и прочее. Таким образом, Тюфекчиев имел все нужные сведения в конторе и сам, когда нужно, знал о положении данного дела. Специально занимавшийся этим мой сотрудник заходил в контору, делал нужные записи. К общей книге имелся алфавитный указатель. Словом, даже требовательный Тюфекчиев, встречавшийся с моим сотрудником, высказывал свое удовлетворение:
— Теперь нам легка и отчетность пред Мангеймом, ибо мы посылаем записи ваши на немецком языке.
Встречал Тюфекчиева очень редко, когда нужны были устные заключения, совещания по делам.
Прошло много времени. Мы привыкли к Тюфекчиеву. Деловых недоразумений не было. На купленном месте Тюфекчиев возвел хорошие постройки, и роскошный склад машин, и контору для фирмы Ланц. Тюфекчиев был весь в работе. О семейных своих делах не заговаривал.
Наступил, если не ошибаюсь, 1911 год, в начале которого ко мне тревожно пришел бухгалтер Тюфекчиева, сообщил о тяжкой болезни Тюфекчиева и о его просьбе немедленно посетить его. Тотчас пошел. В доме все та же тишина, пахло йодоформом. Встретила меня сестра милосердия, спросила фамилию и провела в знакомый мне кабинет, где лежал Тюфекчиев с перевязанной головой, перевязкой на одном глазу и на одной руке. Видно было, что он не болен, а поранен. Говорил довольно бодро, просил сестру оставить нас, пока он позовет. Я спросил, что с ним приключилось.
— Расскажу вам. Меня облила серной кислотой жена. Я ведь женился на Луизе Федоровне, но надо вам знать всю мою историю. В юности многие мечтают завоевать жизнь сообразно своим влечениям. Мои мечты, которые я осуществлял, — стать крупным промышленником, выстроить заводы, дать людям новоизобретенные машины, создать работу для многих тысяч людей, заработать миллионы и т. д. К этой цели я шел, отдавшись весь делу, для чего пришлось отказаться от многого личного. Шел ли я по верному пути — не могу судить, но капитал и знания мои увеличиваются, и я начинаю подумывать о создании около наших мест машиностроительного завода. Угольные шахты (Грушевка) здесь, вода — Дон, руда близка, капиталов кругом, лежащих без употребления, много, пути сообщения водные и железнодорожные достаточные. Все условия успеха для осуществления задуманного дела налицо. И я работал, стал маньяком, весь отдался делу, устраняя все личное, что могло мне мешать, и отказываясь от многих жизненных удобств. Знаю, что меня осуждали, считали, что цель моей жизни только нажива и что превращаюсь в Плюшкина. Меня не понимали, а я мечтал, каким вниманием меня окружат, когда осуществлю мои заветные мечты, какие создам учреждения…
Чтобы ничего мне не мешало, я решил не обзаводиться семьей. И мне противны были девицы общества, в котором живу: девицы, которые превращаются в дам, ничего не делающих, убивающих время скверной музыкой, скверным театром, убогими балами, вечерами и другими провинциальными развлечениями. Я мечтал о какой-то другой женщине, которую найду, когда буду славен и богат, а пока вычеркнул естественное стремление человека — иметь семью. Брал в дом «экономок», привязанности не было, награждал их деньгами, уходила одна, находилась другая.
Против моего дома проживала незнакомая мне семья, в которой были маленькие дети, за которыми ухаживала, как видно было из моих окон, молодая немка. Обычно встаю рано, и мне видно было, как эта молодая особа работала. Было лето. Рано утром она штопала и стирала детское белье, затем в садике готовила для детей завтрак, умывала детей, а когда я шел обедать, то часто мог наблюдать возвращающихся детей с занявшей мое внимание бонной — они проводили утро в ограде Никольской церкви. Словом, незнакомая и малоинтересная женщина заняла мое внимание, и я решил предложить ей поселиться у меня, чем нести тяжелый, плохо оплачиваемый труд ухаживанья за детьми. Заключить знакомство было нетрудно, и вскоре Луиза Федоровна поселилась у меня на должность экономки. Сошлись. Она тихо работала, делала нужное по дому. Первое время ее, видимо, радовала возможность быть более свободной, не быть подчиненной барыне[433] и не возиться с маленькими детьми. Я мало с нею считался, предоставил полную свободу. Прошло несколько месяцев. Меня несколько взволновало, когда она мне объявила, что беременна, и я не знал, как быть. Я спросил, как она думает поступить. Она твердо ответила:
— Рожу, и если это вам неприятно, то дайте мне средства устроиться, и я уеду домой в Митаву[434].
Мы всегда говорили по-немецки, и это также содействовало сближению. Ответил, что время терпит. Я уже тогда не мог ее отпустить. Ее независимый характер уже в то время обратил мое внимание. Она занимала совершенно отдельные две комнатки, и я даже не знал, когда она родила. Утром ко мне пришла немка-акушерка и сказала:
— Ночью Луиза Федоровна родила девочку, она здорова. Прошу вас дать на нужные расходы.
Я растерялся. Стать отцом совершенно не входило в мои намерения. У меня явилось брезгливое чувство к новорожденному и к матери. Никогда не видал новорожденных и рожениц. Мне показалось, что в моих комнатах пахнет чем-то нехорошим. Дал на расходы и просил акушерку меня более не беспокоить. Недели через три я впервые увидел Луизу Федоровну. Мне показалось, что она похорошела. Она мне сказала:
— Обедать с вами не буду, не могу оставить ребенка.
Меня это даже обрадовало. Время было зимнее, и я решил весной дать ей денег и отправить, но не скажу, чтобы я был спокоен. Как-то она зашла ко мне и сказала, что в комнатах, ею занимаемых, мало света, солнце совсем не проникает, что вредно для ребенка, и она просит выбить окно на улицу. Я ничего не ответил. Когда немного потеплело, она вновь повторила эту просьбу, и я опять промолчал. Обычно я входил в дом через парадное, но однажды, видя ворота раскрытыми, я пошел через двор, где встретил рабочего с инструментами. На мой вопрос, что он здесь делает, он ответил:
— Окно выбили в переулок и раму вставили.
Я вскипел, позвал Луизу Федоровну и крикливо спросил, как она посмела распоряжаться в моем доме, на что она злобно ответила:
— Пес и тот обнюхает своего детеныша, а вы хотите заморить вашего ребенка, я этого не допущу, — швырнула ключи по дому, хлопнула дверью так, что все зазвенело, и ушла к себе.
Я совершенно растерялся: со мной никогда никто так не разговаривал, а главное, я почувствовал полную беспомощность. Я не мог крикнуть: вон из моего дома! Я даже испугался при мысли — не уйдет ли она сама? О ребенке не думал, я его не видел, не знал.
Потянулись скверные дни. Я потерял мой покой. Наступила весна, но я был далек от объяснения с Луизой Федоровной. Я ее не видел, но хозяйство она вела. Однажды, возвращаясь домой, я увидел служащую у меня девушку с детской повозочкой. Прислуга, увидев меня, испугалась и хотела быстро свернуть в переулок, но я ее остановил. Из коляски на меня смотрела миленькая девочка с большими глазками. Увидела мою палку с набалдашником «Собачья голова». Девочка улыбнулась и потянулась ручками. На мой вопрос, где Луиза Федоровна, девушка ответила:
— Они нездоровы, голова у них болит.
Я постоял около ребенка, хотелось потрогать, поиграть с девочкой, приласкать, но не посмел. Пошел к Луизе Федоровне узнать, чем она больна. Мой приход вспугнул ее, она ожидала, вероятно, что я пришел переговорить о ее отъезде. Но поговорить, сказать толком что-либо не смог, а ограничился осмотром нового окна и спросил, уплатила ли она за работу.
Меня стало тянуть к ребенку, и тогда-то созрел план усыновления, если вы не забыли нашего разговора, так как я не знал о необходимости согласия матери. Я боролся сам с собой, с выяснившимся для меня чувством к Луизе Федоровне. Я уговорил себя, что нелепо влечение к полуграмотной, неинтересной, безличной женщине, совершенно мне ненужной, но во мне засел какой-то дьявол-мучитель, толкавший все мои помыслы только к Луизе Федоровне, и я чувствовал, что теряю себя и покалечу жизнь, но совладать с собой не мог.
Затем девочка расхворалась, и Луиза Федоровна сильно взволновалась, прибежала ко мне утром с просьбой позвать хорошего врача немедленно, так как у девочки жар и она плохо глотает. Позвал врача и первый раз не пошел по обыкновению в контору. Ребенок поправился, и я опять сошелся с Луизой Федоровной, и через год второй ребенок, мальчик, и я женился.
Как только моя жена почувствовала себя законной, она проявила свой характер и показала свое настоящее лицо. Грубая, невоспитанная, резкая, малосмыслящая и малознающая, она стала предъявлять «требования барыни». К детям взяла бонну, настояла, чтобы я приобрел дачу, завел экипаж, тратила, покупала всякую ерунду, и у нас начались бурные сцены. В озлоблении она бросалась на меня с кулаками, била посуду, хваталась за нож… А я, потеряв волю и присущую мне энергию, молча переносил, смирился и примирился. Детей люблю, но они запуганы постоянными скандалами мамаши и плохо растут.
Третьего дня моя фурия вошла ко мне в кабинет и вызывающе сказала:
— Не хочу больше получать от тебя подачки, постоянно торговаться, записывать каждую копейку и экономить гроши. Дай мне каждый месяц две тысячи рублей, а если не хватит, то додашь.
— Таких денег, — ответил я, — мы не можем проживать и не должны, почему прекратим ненужный разговор.
Тогда она выхватила из кармана объемистый флакон с широким отверстием, кинулась ко мне. Запахло серной кислотой. К счастью, я схватил ее за руку, но получил ожог глаза, части лица, головы и очень сильно руки. Глазной врач надеется спасти глаз, врач-хирург нашел поранения не угрожающими жизни, но знаки и шрамы ожогов останутся.
Беспокою вас, потому что о происшествии узнали в полицейском участке и сюда приходил околоточный допросить меня, но я не принял его, ссылаясь на болезнь. Очень прошу вас дать мне совет, как избегнуть огласки и суда, которого решительно не хочу. Затем — не знаю, что делать и как быть. Я очень одинок. Мой брат живет в Одессе, у меня не только нет друга, друзей, но даже нет знакомых, с которыми мог бы поговорить, посоветоваться в столь трудную минуту. Как мне дальше жить? Ведь она здесь, в доме, и в любую минуту может ворваться ко мне, чтобы закончить задуманное ею мщение…. И я позволяю себе просить вас принять во мне участие, пока я оправлюсь и стану на ноги.
Несимпатичный был человек Тюфекчиев, но все же мне его стало жалко, и отвернуться от него в такую минуту не счел возможным. Высказал ему несколько слов сожаления, подбодрил и сказал, что не оставлю его и сделаю возможное для улажения происшедшего. Рекомендовал принять околоточного, сказать, что злого умысла, преступления не было, «а поранил себя по собственной неосторожности».
— С женой вашей немедленно поговорю. По моему мнению, ей бы следовало временно уехать из Ростова, и когда вы поправитесь и происшедшее уладится, тогда вы сами вырешите, как жить в дальнейшем. Знает ли она меня? — спросил я.
— Хорошо знает. Акушерка-немка, ее приятельница и, надо полагать, советчица, говорила много о вас. Вы ее защищали, она сидела в тюрьме по делу о вытравлении плода — она была оправдана.
Оставил больного и решил повидать немедленно Луизу Федоровну. Оказалось, что прислуга подкарауливала меня и, как только я вышел из кабинета, просила от имени Луизы Федоровны не отказать поговорить с нею. Это устраивало лучше мое намерение. Пошел к ней. Увидев меня, она начала плакать. Мне казалось, что плачет от озлобления, не чувствовалось грусти. Я молчал. Успокоившись, она сказала сердитым голосом:
— Вы хотите посадить меня в тюрьму, но я докажу, что не виновата. Он виноват.
— Да, по закону вас могут предварительно арестовать. Вы покушались на жизнь мужа и нанесли ему тяжкие увечья. Он действительно виноват в том, что женился на вас, дал вам имя, семью, средства к жизни.
Я высказал ей много неприятного. Она слушала. Вдруг, видно, злоба ее охватила, она закричала:
— Он меня мучает, каждую копейку надо вырывать у него. Он богач — это все знают, а я не имею лишнего платья, не могу устроить моих детей, как я хочу.
— А что, если бы вы его убили или изувечили навсегда, а он бы вам ничего не оставил из своего состояния, и вы бы опять должны были служить за десять-пятнадцать рублей в месяц и нести тяжкий труд бонны?
— Как так? — ехидно спросила она. — Вы не знаете, значит, что он женился на мне.
— Рекомендую вам спросить любого адвоката, как Тюфекчиев может распорядиться своим состоянием на случай смерти и будете ли иметь, если он не пожелает, дом, дачу, выезд и все нужное.
— Как же это так?
Я ей объяснил, и на нее произвела сильное впечатление возможность остаться с грошами.
— Слыхали, — закончил я, — что доктор Ткачев оставил по духовному завещанию свое миллионное состояние городу Ростову, а сыну единственному по 50 рублей в месяц пожизненно[435]?
Она вся съежилась, присмирела и твердила:
— Я не хотела его убивать, а хотела напугать.
— Так вот, Луиза Федоровна, если надеетесь изменить к лучшему отношение к мужу, если надеетесь выпросить у него прощение и зажить доброй женой и матерью, беречь мужа, помогать ему, не думать о том, чтобы подражать глупым женщинам, тратящим жизнь на пустяки, то мой совет вам — уезжайте на время из Ростова. Когда узнаете, что Антон Осипович выздоровел, спишитесь с ним, и если вы искренне отнесетесь к нему с любовью, то уверен, что наладите жизнь. Сейчас не решайте, а подумайте и завтра мне скажете. Дети должны остаться дома, обеспечьте им хороший уход. Если же вы откажетесь выполнить мое предложение, то вы понимаете, что придется принять меры, чтобы оградить Антона Осиповича от нового насилия. Если имеете с кем — посоветуйтесь.
Я тотчас возвратился к Тюфекчиеву, передал ему разговор с женой и спросил, имеет ли он духовное завещание. Оказалось, что завещания нет. Пояснил ему, что вообще необходимо иметь завещание, что можно его менять и что на его жену больше всего произвело впечатление, что «после вашей смерти она может остаться нищей».
— Поэтому на всякий случай нужно иметь завещание, какое я укажу, чтобы она знала свои права и что только добрым, ласковым отношением к вам она может стать женой-другом, причем изменятся и материальные отношения.
Все сказанное ему очень пришлось по душе. Мы решили вечером составить завещание, утром пригласить свидетелей для подписи. Так и сделали. Брата своего он назначил душеприказчиком. Распорядился так, что жена получает пожизненно проценты с капитала, дающего 300 рублей в год, дети по 600 рублей в год, предусмотрено замужество дочери и все остальное, вызываемое законом и жизнью. Духовное завещание передано мне для хранения. Тюфекчиев значительно успокоился.
— Я считал, — сказал он, — непреложной истиной, что «человек — кузнец своего счастья» и что неизбежна только смерть, а все остальное зависит от самого себя. На деле же оказывается, что любая шалая баба укладывает на обе лопатки «кузнеца». Боже, как я гордился сам собой, как твердо и уверенно строил свою жизнь, как мне казалось, что все хилое, неустойчивое, дряблое в жизненных проявлениях далеко от меня — сильного, энергичного, знающего, «чего хочу» и «куда иду». А теперь лежу пораненный, слезливый, униженный глупой бабой, недавно выносившей чужие ночные горшки, и в этом заключалось ее занятие. Горше всего, что сейчас не знаю, свободен ли в будущем от этого наваждения или обречен на всю жизнь быть зависимым от этой бабы.
Пошел к Луизе Федоровне вечером. Сидела спокойно, осунулась, видимо, устала.
— Как себя чувствуете? Что надумали? — спросил ее.
— Да, все обдумала, что вы мне сказали. Не скрываю, что была с моей знакомой у адвоката, который мне еще хуже сказал, чем вы. Делайте со мной, что хотите, я на все согласна. Поеду в Митаву к родным и сделаю, как вы сказали, если Антон Осипович меня простит. Пусть разрешит с ним попрощаться. Детей оставлю, через месяц возвращусь, и тогда решим: или разводиться, или помиримся. Сколько он мне даст на проезд?
Спросил, сколько ей нужно. Вырешили, и я пошел объявить результат переговоров.
Через два дня она уехала, просила разрешить писать мне, если нужно будет. Через месяц Тюфекчиев поправился и стал выходить. Глаз не пострадал, но следы ожогов остались на руке, лице и голове. Недели через две после отъезда Луиза Федоровна написала Тюфекчиеву, спрашивала, как его здоровье. Мы решили задержать ее в Митаве месяца два, что и выполнили. Возвратилась она в Ростов и, по словам Тюфекчиева, вела себя сдержанно. Он не напоминал о происшедшем, и она точно забыла. Был он у меня. Благодарил за оказанную поддержку.
Как супруги жили — подробно не знаю, но семья увеличилась приплодом.
В 1912 году Тюфекчиев расстался с фирмой Ланц. Старик Ланц умер. По этой ли причине или, как говорили в конторе, Тюфекчиев был очень дорогостоящим служащим, но он ушел. Заменил его присланный немец Штадер. Наступила война. Немцы частью успели выехать, частью были сосланы. Дело Ланц попало в опеку, которая почему-то организовалась в Москве. Дела тянулись, я отчитывался опеке во главе с председателем, присяжным поверенным Перским. В 1917 году, к концу, сношения с Москвой прекратились, а в 1918 году забрали остатки машин «новые хозяева», и я перестал нести высокое звание юрисконсульта фирмы «Генрих Ланц».
Не могу не упомянуть о следующем курьезе. Объявление войны захватило меня в Наугейме, где я ежегодно лечился. Застрял со мной председатель нашего суда Самсон фон Гиммельштиерна. Немецкие банки прекратили выдачу нам денег по аккредитивам, и мы стали опасаться нужды. Об отъезде в Россию и думать было нечего. На беспокойство Самсона я ответил полным успокоением. Поблизости в Мангейме живет мой крупный клиент Ланц, напишу туда и получу деньги в избытке. Ежегодно получал от Ланца не менее 3000 рублей. Написал о том, что застрял, о переживаемом беспокойстве, к которому еще прибавляется нужда в деньгах, почему просил прислать мне тысячи две или три марок в счет годового получения. Долго не было ответа, а затем сухое письмо: «Сожалеем, что не можем быть вам полезными, но, когда восстановятся почтовые сношения с Россией, мы по этому поводу спишемся с Ростовом».
Когда я выбрался из Германии и приехал в Ростов, то показал письмо конторы Штадеру, который сильно возмутился, говорил, что самого Ланца, вероятно, не было и глупая контора так ответила.
Тюфекчиева больше не встречал и что с ним стало, не знаю. Одно время он занялся распространением тракторов. Дожил ли он до теперешнего большевицкого тракторобесия?
Задонский монастырь. Иван Васильевич Денисенко
Описывая дело Тюфекчиева в палате, я вспомнил прекрасного судью и человека, Ивана Васильевича Денисенко, председателя гражданского департамента палаты, друга и родственника Л. Н. Толстого. Вспомнил обстоятельства, при которых я познакомился с Денисенко, когда он состоял председателем Воронежского окружного суда.
Адвокатская судьба забросила меня в Задонск, где находился монастырь, в котором тогда покоились «нетленные мощи Тихона Задонского», чрезвычайно чтимого верующими. К Тихону на поклонение ходили многие тысячи верующих со всей России.
Попал в Задонск по следующему поводу. Состоял я юрисконсультом трамвая в Ростове. Несмотря на ничтожное движение трамвая, случаев увечья было много. Не умели пешеходы соблюдать самую необходимую и требуемую осторожность при переходе улиц, пассажиры вскакивали и выскакивали на ходу трамвая, извозчики не считались с трамваем. Надо еще прибавить пьяных, плохое освещение и другие причины. Но были и злоупотребления. Расшибется где-либо человек, и на основании показания ложных свидетелей ищут убытки с трамвая, доказывая, что кондуктор не подождал, пока потерпевший садился, и дал сигнал для отправления, вследствие чего человек упал. Судебных дел было много. Приходилось бороться, ибо много злостного и ложного часто вносили истцы. Убытки искусственно увеличивались, ибо свидетель показывал заработки потерпевшего выше действительного. Дошло до того, что мы вынуждены были завести специального служащего, который тотчас после происшествия устанавливал необходимые данные. Этого служащего называли «трамвайным сыщиком».
К трамваю предъявил иск старший околоточный надзиратель Казарский в 25 000 рублей за полученное по вине трамвая увечье, лишающее его трудоспособности. Иск предъявил помощник присяжного поверенного Ф., специалист по созиданию увечных дел, которого давно следовало изгнать из сословия, а его только оставляли в «помощниках». По этому делу мы насторожились, ибо о происшедшем случае не было полицейского протокола и ни кондуктор, ни вагоновожатый ничего не знали, а сумма иска была велика.
В исковом прошении было сказано: после спектакля, когда публика устремилась в вагоны, первые два ушли переполненными, в третий садились спокойно. Когда Казарский поставил ногу на подножку вагона, последний быстро двинулся с места без звонка и без сигнала кондуктора, почему Казарский сорвался, упал на мостовую, и ему колесом раздавило ступню. На улице было пустынно, и лишь один прохожий подошел, помог Казарскому встать, позвал извозчика и отвез домой. Свидетель оказался приезжим, из посада близ Задонска, и его истец просил допросить как очевидца происшествия. Этим начиналось дело, которое вообще было полно странностями. Лечили странно, рапорт о болезни был подан через пятнадцать дней после случая, и прочее. Дирекция трамвая просила, чтобы я лично поехал для допроса, так как цена иска велика. Время было летнее. Я был «легок на подъем», а побывать «у Тихона» было интересно. Наш сыщик решил поехать со мной, чтобы выяснить, как он выразился, «чем пахнет сие дело и кто этот достоверный свидетель». Он уехал на Дон раньше меня.
Доехал я до Воронежа, а оттуда лошадьми по шоссе верст шестьдесят до Задонска. Взял хорошую тройку и покатил. Ямщик оказался словоохотливым неглупым мужиком, занимал меня разговорами, главным образом рассказывал о монастыре, о его богатстве. У монастыря много земли, хороший лес, река, богатая рыбой. Великая княгиня подарила монастырю большой завод, где вырабатывают конфекты, у монахов большое молочное хозяйство, а главное, даровой труд. Приходящие мужики часто остаются поработать «для Бога» на несколько месяцев. Мужиков только кормят.
— Да, — говорил ямщик, — может, среди монахов и есть богоугодные люди, а нам не видать. Знаем много пьющих, а в слободе много монастырских баб — жены, значит. Безобразия много там, а помощи от них никакой. Сгорело, почитай, полселения года три тому назад, недалеко от монастыря. Пошли собирать на помощь погорельцам, а настоятель выслал 25 рублей. Просили дать леса и хоть 1000 рублей. Так куда тебе, накричал: «Не мое добро, а божеское, и раздавать его не могу». А вот еще случай. Месяца два тому назад монастырь ставил новую каменную ограду. Из нашего селения — будем проезжать — люди нанялись работать. Распоряжался монашек. Большая стена завалилась, и четырех человек убило. Монастырь выдал по 5 рублей на похороны, а семейства с детьми без кормильцев остались, по миру пойдут.
Стало вечереть, Задонск близок.
— Остановитесь в монастырской гостинице? — спросил ямщик. — Там чисто. Или имеете куда заехать?
Я думал, что «монастырская» — название местной гостиницы, почему выразил согласие. Ямщик был мной нанят с возвратом в Воронеж на следующий день после обеда. Было темно, когда мы въехали под арку и к нам вышел грузный монах, «отец-гостинник» с приветствием:
— Добро пожаловать, милости просим.
Не особенно хорошо себя почувствовал, когда очутился в очень широком коридоре и меня ввели в комнату, освещенную лампадой у окон. Монах принес свечу, стало немного светлее. На стенах лики, мрачно, тихо. Что делать, если спросят паспорт, узнают, что еврей забрался?.. Черт знает в какое нелепое положение попал. Решил не давать паспорта, отбрехнуться. В комнате стояла громадная деревянная кровать сомнительной чистоты, умывальника не было — табуретка с тазом. Хотелось пить, еда со мной была из дому. Не знал, можно ли позвать слугу и как это сделать — звонка не было. Но монах пришел и очень любезно предложил мне чаю и поесть. Был он словоохотлив, привык, видно, встречаться с приезжими.
— Могу попотчевать вас «ушицей», рыбка у нас знаменитая. День сегодня скоромный, можно кой-чего молочного.
Сговорились. Я набрался храбрости, вспомнил разговор с ямщиком и предложил:
— Не закусите ли со мной, батюшка?
— Спасибо, можно, посидим. Только монастырский устав воспрещает, значит, насчет винца.
— Не беспокойтесь, — сказал я, — у меня с собой имеются «сливки от бешеного козла»[436].
Монах зычно расхохотался:
— Хорошо назвали. Ну, побегу распорядиться, сейчас пришлю водицы умыться.
Стало у меня на душе веселее. Развязал чемодан. Выложил бутылку портвейна, икру, печенье, сахар, чай, конфекты, поставил свой подсвечник с хорошей свечой, разложил вещи из несессера, и стало уютнее в суровой монастырской комнате.
Служка принес воду и самовар. В моем несессере было много принадлежностей для путешествия, вплоть до винных стопок. Пришел монах, принес еду. Из кармана широкой рясы извлек водку, и мы сели покормиться. Монах был большого роста упитанный мужик лет за сорок. Он пришел в восторг от моего несессера, перебирал вещи и приговаривал:
— По заграницам хорошие вещи делают.
Выпили, закусывали, разговорились.
— Я, — сказал он, — заведую гостиницей монастырской, в ней пятнадцать комнат. Простонародье сюда не помещаем, да и невозможно — их тысячи к нам ходят весной и летом. Определенной платы за проживание не взимается, а живущий по своим средствам платит и расписывается в книге. Зажиться у нас нельзя, знаем, кто приехал, имеем навык.
О себе он говорил, что монах он плохой, малообученный. Пришел сюда в молодые годы, понравилось здесь, много работал, остался, больше двадцать пяти лет здесь, а лет пятнадцать заведует по хозяйству. Привык, другой жизни не знает, от крестьянства отстал, нигде не был, кроме Задонска. Я ему стал рассказывать о жизни за границей и о католических монастырях. Все ему было ново, ахал, восторгался и хорошо пил. К портвейну отнесся с большим уважением, нашел, что такое вино «редкостное, в наших местах такого нет».
Чтобы не остаться одному в мрачной комнате в чуждой мне обстановке, я рад был мужичку в рясе и его незатейливому разговору. Ничего он не знал, даже о монастыре, и на вопросы мои большей частью отвечал:
— Не знаю этого, наша обязанность смотреть за делом, к которому приставлен. Мы простецы, неученые. Есть у нас понимающие, которые все знают и всегда с книгами.
Так мы просидели за полночь.
— Жалко расставаться, — сказал мой новый приятель, — а поспать надо. Будить вас к заутрене?
Просил не будить. К ранней обедне встану.
Разошлись. Заснуть не мог. Дверь в комнате без затвора, мешал свет от лампадки. Не привык спать при освещении. Ворочался. К утру заснул. Проснулся от сильного гула. Едва пришел в себя, вспомнил, где я. В комнате было светло, легкая занавеска мало защищала. Кинулся к окну, откуда несся гул, и открыл окно. Грандиозное зрелище! Очень большая площадь была полна тысячами людей, двигавшихся по направлению к вдали стоящему собору на возвышенном месте. Народ шел в собор, где стояла рака с мощами Тихона Задонского. Толпа двигалась медленно, несли больных, шли калеки, в толпе преобладали женщины. От говора, молитв вслух и причитаний стоял гул. Монахи наводили порядок движения, особенно при подъеме по ступеням широкой большой лестницы, ведущей ко входу в храм. Молитвенно настроенная толпа, возбужденные лица, в толпе многие истово крестились, иные протягивали руки по направлению к собору, слышалось нестройное пение. Все это производило большое впечатление. Утро было прекрасное, солнце освещало шествие.
Наскоро одевшись, я вышел и смешался с толпой. С правой стороны к собору шла толпа. От собора с другой стороны выходили из собора. Двинулся медленно и я. В толпе было немного городских обывателей, судя по платью. Большинство крестьянок и крестьян. Тяжелое впечатление производили калеки, которых было немало. Тяжкобольных несли. Я видел трех или четырех.
Добрели до подъема лестницы. Монахи покрикивали:
— Не задерживай, держись правой, двигайся.
Вошел в собор. Он обширен, богатый иконостас, много больших икон, малых не счесть, тысячи зажженных свечей, масса лампад, и вдали на возвышении стоял большой ящик-гриб, «рака»[437]. Крышка поднята, блестит золотом. В ящике — видно — лежит что-то, накрытое тяжелым покрывалом, вышитым золотыми и серебряными орнаментами. У изголовья и в ногах мощей стояли два монаха и около монахи, говорившие:
— Подходи, поклонись, проходи, не задерживай, приложись.
Больные и калеки оставались дольше у раки, около некоторых были священники. Целовали покрывало, раку, одну больную накрыли концом покрывала. Раздавались выкрики больных. Я поспешил выбраться. Было восемь утра, захотелось чаю. Проталкиваясь в толпе, увидел моего монаха, который шел ко мне.
— А я вас высматриваю. Как почивали? Сподобились приложиться? Помолились? Вот и хорошо, — сказал он. — Пойдем чайку попьем и закусим.
Что мы и выполнили добросовестно, и я пошел в местное правление, где в девять с половиной был назначен допрос свидетеля.
В правлении познакомился с членом суда, живущим в Задонске. Пришел священник, и вызвали свидетеля. После присяги опрошен был свидетель об имени и прочем, и ему предложено было рассказать, что он знает по делу. Свидетель твердо заявил:
— По этому делу ничего не знаю, не видел упавшего, не помогал ему и недоумеваю, почему я указан свидетелем. Казарского знаю, в Ростове бываю очень редко и не помню точно, когда был в последний раз.
Расписался, и разошлись. Странно все это мне показалось.
Возвращаясь в монастырь, встретил улыбающегося «трамвайного сыщика», которому сказал, что он опоздал и что свидетель отказался полным неведением.
— Выходит, что я не напрасно прокатился, и дело сделал, и Богу помолюсь, — сказал наш Конан Дойль.
— Что же вы сделали?
— А вот послушайте. Приехал сюда и сейчас отправился в местное правление узнать что-нибудь о свидетеле, ежели он местный житель. Подошел к письмоводителю, сказал, что завтра допрос свидетеля Теплова назначен в правлении, предложил папиросу для сближения и спросил, где мне найти Теплова, на что письмоводитель ответил:
— Не знаю его лично, я здесь недавно. Теплов живет в посаде, на его имя здесь письмо пришло.
А я говорю:
— Дайте письмо, я в посад подъеду.
Чуялось мне, что письмо интересное. Парняга письмо мне передал, и я его прочитал. Да-с! Славное письмецо. Адвокат Ф. дает полное наставление Теплову, что ему показать на допросе, и поучает, как надо ответить на некоторые вопросы. Спрятал письмо на постоялом дворе, где остановился, а сам катнул в посад, где сейчас же нашел Теплова, имеющего там торговлю на манер «Мюр и Мерилиз»[438]. Морда плутоватая. Познакомились. Говорю ему:
— А я насчет завтрашнего допроса вас, потому что жалко мне вас, ибо лезете в историю, которая может закончиться арестантскими ротами за ложное показание под присягой. Знаю достоверно, что в Ростове вы не были, Казарского с мостовой не поднимали и ничего, что собираетесь показывать, не видели.
Свидетель сдрейфил, но фасон держит и спрашивает:
— А вы кто такой?
— Служащий по сыскной части в трамвае.
Это уже ему показалось страшным:
— Да ведь неизвестно, что я покажу, а ссылаться на меня всякий может.
— Но ведь вы получили письмо, в котором указано, какое показание вы дадите. Значит, вы согласились?
— Я, — говорит, — письма не получил. Скажу вам откровенно, что они опасались писать мне сюда, а как часто делается, на правление в Задонске. Мы там получаем, наша почта неисправная. Собирался сегодня съездить туда.
— Не трудитесь, ваше письмо перехвачено и пока не передано прокурору.
Тут коммерсант осел:
— Что же мне делать?
— Показать, что ничего не знаете и не понимаете, почему на вас сослался Казарский.
Познакомились, угостил он меня хорошо. Парень, видно, жуликоватый. Казарский его далекий родственник. В Ростове он был, но после полученного Казарским где-то ушиба. Познакомился с адвокатом Ф. Он хотел было вовсе не ехать на допрос, но я настоял, и он поехал. Потому я и не пришел в правление, чтобы он не видел меня с вами. А теперь я с Ф. могу спустить шкуру, — закончил наш «сыщик».
История с письмом мне не понравилась.
— Как же, — говорю, — вы присвоили чужое письмо и теперь еще собираетесь шантажировать Ф.?
Посмотрел он на меня недоуменно:
— Как так, Лев Филиппович? Наталкиваюсь на преступление и должен попустить? Письмо это преступное, и каждый гражданин обязан, если оно к нему попадет, предотвратить преступление. А господин Ф. пускай потанцует.
— Ну этого вы не сделаете. Человек вы приличный, за деньги письма не отдадите. Ф. не может быть привлечен, ибо преступление не совершилось. Его уговаривание дать ложное показание не имело успеха. Плюньте, не стоит пачкаться, я вам выхлопочу вознаграждение в трамвае, когда дело закончится.
Сыщик заулыбался:
— Насчет Ф. сболтнул так себе, личность он грязная, напорется на настоящее дело. В Задонске останусь до завтра, хочу побыть спокойно в монастыре.
Распрощались.
Чтобы не возвращаться к этому делу, результат получился такой. Приехав в Ростов, встретил в суде Ф. и сказал ему о показании свидетеля и что письмо его, Ф., очутилось у служащего трамвая. Ф. очень растерялся и спросил:
— Какое письмо?
Я ему сказал, что письма не видел. Ф. дело прекратил навсегда. Что стало с письмом, не знаю, не спрашивал, не хотел копаться в грязи. «Спустил ли шкуру с Ф.» служащий трамвая, не знаю, но возможно, что они сошлись.
Обращаюсь к рассказу.
Пообедал. Монах несколько раз заходил ко мне, угощал и уговаривал погостить в монастыре и познакомиться с отцом-библиотекарем — «умнеющим человеком». Но и это меня не соблазнило. Принес монах книгу, в которой расписываются посетители и записывают сумму, данную за содержание. Нашел записи ростовских жителей из богатого купечества. Расписался и я, уплатил по расчету, какой имел бы в гостинице. Тепло распрощался с монахом, обещал приехать пожить, оставил ему недопитый портвейн и икру.
Поехали. Мой ямщик любопытствовал узнать, что я видел, а я ему сказал о возможности и необходимости помочь семьям убитых на монастырской работе и чтобы он заехал в селение и указал мне волостного писаря[439]. Ямщик недоверчиво на меня покосился, а я обещал дать ему лишний рубль за потерю времени.
— Да я не об этом, — сказал он, — а так что не понимаю.
— Поймешь, когда монастырь уплатит бабам и детям.
Вскоре свернули с шоссе и покатили в селение (забыл название). Писаря застал дома, жил при правлении. Объяснил писарю, в чем дело, сказал, кто я, и просил позвать баб. Писарь оказался толковым человеком, готовым помочь вдовам и детям, но когда я сделал расчет, что вдовы и девочки получат до выхода в замужество содержание, а мальчики до совершеннолетия из расчета 10–15 рублей в месяц, то он усумнился, что такая большая сумма будет присуждена, да еще с монастыря. Позвал баб. Пришли горемычные. Писарь сказал им, в чем дело, подбодрил их ямщик, я дал им, четырем вдовам, 55 рублей — они в ноги.
— Когда же мы сплатим?
— Когда получите деньги.
Одна вдова с четырьмя детьми, по словам писаря, должна пойти по миру побираться. Другим мало лучше. Оставил распоряжение, какие мне нужны документы, дал деньги на совершение доверенностей, взял адрес ближайшего мирового судьи, обещал писарю выдать вознаграждение за помощь, в чем надобность окажется, и просил получить для меня полицейский протокол о событии. По приезде в Ростов послал каждой бабе подробное письмо, в чем будет заключаться предстоящее дело, в какой сумме предъявлю иск и что вознаграждения себе не выговариваю, а если придется пригласить поверенного в Воронеже, то расходы будут удержаны из судебных издержек. Просил указать мне свидетелей.
Вскоре получил нужные документы, составил иски и послал в Воронежский окружной суд от имени Петрова, которому сделал передоверие, ибо я в то время был еще «хроническим помощником». Иск был хорошо обоснован, так как показания свидетелей, записанные в протокол полиции, совершенно разъясняли дело. Монастырь вел постройку без надлежащего технического надзора, почему отвечает пред семьями убитых. Сооружение делалось без разрешения и без плана. В Воронеже просил помочь присяжного поверенного Розенберга, описав ему, почему я попал в поверенные баб.
Монастырь, получив четыре исковых прошения и ознакомившись с сущностью требований, счел, конечно, дела ерундой и не послал поверенного. Состоялось постановление суда о допросе свидетелей, и тогда монастырь командировал уполномоченного — монаха. Свидетели удостоверили, что архитектора или техника не было, распоряжался монах, который дал тонкие доски и другой плохой лес для укрепления. Рабочие беспокоились, выдержит ли скрепа, монах успокаивал, стена завалилась, шесть человек успели отскочить, четверо погибли. Установили заработок погибших в течение года и прочее.
В это время администрация монастыря обратилась к присяжному поверенному, который разъяснил, что суд удовлетворит иски полностью, как совершенно доказанные и основанные на ясном законе. Отец-казначей, как мне передали, был у председателя суда, который ничего, конечно, сказать не мог, кроме лишь: суд разберет. Вызвали баб к настоятелю монастыря — они не пошли.
Из всех сих действий монастырь усмотрел поругание, крамолу и «это жиды (Розенберг и я) сочинили» дело.
За три дня до заседания я получил телеграмму от Розенберга: «Убедительно прошу приехать, выступить по делу не могу, передоверия не имею». Пришлось поехать в Воронеж, поездка неблизкая, но бросить дело, конечно, нельзя было. В Воронеже узнал о поднятом вокруг дела шуме, почему тихий Розенберг не пожелал фигурировать, сказав:
— Откровенно говорю — боюсь скандала, нападения хулигана.
Затем председатель суда получил запрос о делах из министерства и, узнав, что я буду в Воронеже, просил зайти к нему. Нашел молодого юриста, согласившегося выступить в заседании, и отправился к председателю суда, Ивану Васильевичу Денисенко, пользовавшемуся большим уважением в судебных кругах, в адвокатуре и в обществе. Большой знаток процесса, хороший оратор, просвещенный, передовой по взглядам, внимательный к людям — таков Денисенко. Отец его был весьма популярным врачом в Таганроге. Иван Васильевич родился в Таганроге, окончил там гимназию. Он был старше меня на двенадцать лет, почему я его не знал, но с сестрой и братом его был знаком.
Принял меня Денисенко шумно-весело:
— Так вот каков угнетатель обители, вносящий «соблазн» в народ. Господи, столь молод и столь испорчен!
Познакомились. Внешне Денисенко был красив, типичный интеллигент-шестидесятник — слегка седеющая шевелюра с локоном на лбу «как у Тургенева», борода, пенсне, хорошо одет, приятный голос, мягкие манеры.
— А почему, — спросил он, — мне знакома ваша фамилия?
— По Таганрогу, — ответил я.
— Как так?
Объяснил, что я воспитанник Таганрогской гимназии и знаком с его семьей. Иван Васильевич обрадовался, стал расспрашивать о своих товарищах, живущих в Таганроге. Нашлось много общих знакомых.
Перешли к злосчастным делам. Денисенко из ящика стола вынул бумагу — это было предложение сообщить министерству содержание исковых дел, предъявленных к монастырю, и как возникли эти дела. Прочитав, Иван Васильевич сказал:
— Хороши наши заправилы, чем занимаются. Ну, я еще понимаю запрос о сущности дел, но спрашивать меня, «как возникли эти дела», нелепо и даже оскорбительно. Что ж, я должен произвести негласное дознание, и непонятно даже, о чем? Убиты рабочие обвалившеюся стеной, предъявлен совершенно основательный иск к представителю казенного православия, и министерство вмешивается так неумно и неосновательно.
— Разрешите мне, Иван Васильевич, подать вам письменный отзыв, который отошлите в министерство с копией искового прошения.
Иван Васильевич одобрил мою мысль, и я обещал назавтра утром вручить ему отзыв. Засел в уютном нумере «Дворянской гостиницы» и накипевшее возмущение излил. Между прочим, писал: если бы врач, проезжая селение, узнал, что может оказать помощь тяжко болящим, и если бы этот врач был человеколюбивым, то, конечно, сделал бы возможное. Сословие присяжных поверенных воспитывает нас в необходимости помочь угнетенному и нуждающемуся в помощи защитника. Защита вдов и сирот знает мораль всего человечества и особенно религии. Когда я узнал о происшедшем в селении, о нужде, в которую впали четыре семейства с малыми детьми, когда выяснилось, что эти семьи не знают своего права получить обеспечение, то счел своим обязательным долгом помочь. А что я действовал совершенно бескорыстно, подтверждает мое официальное письмо в волостное правление, в коем заявляю, что за мои хлопоты не возьму вознаграждения. Когда я увидел осиротелых женщин, уже впавших в нужду, то дал им 55 рублей и оставил нужные расходы на совершение доверенностей и на почтовые. Я не счел возможным обратиться к монастырю с предложением обеспечить семьи убитых, так как настоятель монастыря знал о происшедшем несчастье, выдал женам погибших по 5 рублей и в течение нескольких месяцев монастырь не поинтересовался узнать, как живут осиротевшие семьи.
Насыпал еще много от полноты душевной. Был тогда молод, задорен и считал себя вправе изложить правдиво мои чувства, вложенные в действия против монастыря.
Пришел утром в суд к милому Ивану Васильевичу и подал мое донесение, которое он тотчас стал читать. Я следил за выражением его лица. Он часто улыбался. Окончил.
— Хорошо, — сказал он, — я отошлю подлинный ваш ответ. Вы указали писаря, ямщика и женщин. Министерство, надеюсь, удовлетворится, а прокурор Святейшего синода, который, надо полагать, по донесению монастыря обратился в министерство, вряд ли одобрит отношение настоятеля к потерпевшим. Кстати, член-докладчик нашел, что вы имели основание предъявить требования в большей сумме.
Разошелся с Иваном Васильевичем в добрых отношениях. В 1903 году я узнал, что Денисенко впал в немилость в министерстве. Председательствуя по делу, в котором жандармский ротмистр являлся свидетелем и ссылался на «агентурные сведения», указать которые по долгу службы не может, Денисенко по этому поводу сказал присяжным заседателям:
— Суд совести не знает ничего тайного в разбираемом деле. Все должно быть гласно, проверено, обсуждаемо. И если свидетель, давая показания, ссылается на тайну как на источник своих сведений да еще облекает «таинственность» в непроницаемость «по долгу службы», то такое показание надо выбросить, с ним не считаться, ибо вы не можете проверить его достоверность.
Ротмистр сообщил по начальству. Денисенко числился в либералах, но ввиду его популярности, безупречной службы и солидных знаний решили «обезвредить его». Дали И. В. Денисенко чин тайного советника и назначили в гражданский департамент Новочеркасской судебной палаты председателем. Типичнейшего судью-криминалиста на старости лет посадили в гражданское отделение. Старшим председателем, первым по открытию Новочеркасской палаты, был Крашенинников. В то время он еще не успел нашуметь. Он достиг печальной известности как судья в Петербурге в той же должности. Был он моложе годами Денисенко и назначен старшим, будучи председателем Орловского окружного суда. Затем был старшим председателем известный судебный деятель Хлодовский, которого считали жестоким судьей в делах политических. Когда же назначили Преснякова, то Денисенко не скрывал своего возмущения. Пресняков состоял председателем Минского окружного суда, и Щегловитов нашел возможным представить его на утверждение в старшие председатели судебной палаты[440] за следующее дело.
Три охотника-поляка травили лисицу, которая вскочила в часовню, стоявшую в степи. Часовня (православная) была без присмотра, брошена, двери плохо закрывались, в часовне не было икон и других предметов культа, окна выбиты, крыша проломлена. Лисица забилась под пол, и выгнать ее оттуда было невозможно. Бешено рвались собаки, вскочившие в часовню, но лисица нашла безопасное место. Охотники пошли в ближайшее поместье крупного помещика-поляка просить лом и топор, чтобы поднять пол в часовне и достать лисицу. Помещик (забыл фамилию) распорядился дать инструмент и вместе с управляющим, также поляком, пошел смотреть, как выгонят лисицу. Взломали пол в часовне, лисица выскочила, и ее пристрелили.
Отношение русской власти к полякам в бывшем Западном крае известно[441]. Эту историю с лисицей обратили в дело о кощунственном оскорблении святыни, так как в часовне имелось «освященное место бывшего престола», считающееся навсегда «священным», а потому неприкосновенным. Все участники, не только охотники, но и давшие лом и топор и присутствовавшие при взломе пола престарелый аристократ-помещик и его управляющий, были привлечены к уголовной ответственности за кощунство — преступление, караемое каторгой, почему привлеченные были заключены в тюрьму[442].
Судебный следователь не нашел состава преступления и направил дело на прекращение. В мотивах было сказано, что умысла оскорбить святыню не было, что наружный и внутренний вид часовни ясно показывали, что это брошенное, стоящее без надзора сооружение с выбитыми стеклами окон, протекающей крышей и не запирающейся дверью не может быть святыней, а ввиду отсутствия икон и крестов поляки не могли знать, что это здание — бывшая часовня, а не караулка или что-либо другое. С этим заключением согласился и прокурорский надзор, и оно вступило в окружной суд. Пресняков посмотрел на дело иначе. Как радетель православия, он нашел заключение следователя неправильным. Когда же один из членов суда пытался доказать правильность заключения, то Пресняков предложил ему остаться при мнении. Большинством голосов окружной суд отменил постановление следователя, а затем состоялось иное постановление. Все лица были привлечены и, после выполнения всех требований Устава уголовного судопроизводства, преданы суду. Дело было назначено к слушанию в глухом местечке Минской губернии. Пресняков лично поехал председательствовать. Присяжные заседатели, сплошь мужики под водительством Преснякова, вынесли всем подсудимым обвинительный приговор без снисхождения, и всех подсудимых приговорили к ссылке в каторгу. Дело нашумело, заговорили о нем в газетах. Приглашенные лучшие адвокаты принесли кассационную жалобу, но Сенат оставил ее без последствий.
Не знаю, выжил ли старик-помещик и какая судьба его постигла. Говорили о подаче на высочайшее имя, но последовало ли помилование — не знаю. В воздаяние за великую услугу православию и государственности Щегловитов провел Преснякова, совершенно ничтожного судью, на высокий пост старшего председателя.
Внешний вид Преснякова был отвратителен. Небольшого роста с очень широким туловищем. Большая голова совершенно голая, дынеобразная, суживающаяся кверху. Глаза без ресниц, воспаленные, прикрыты светло-дымчатыми очками. Цвет лица красновато-желтый, болезненный. Мундир тесно стягивал уродливое туловище на тонких растопыренных коротких ногах. Казалось, что если расстегнуть мундир, то все содержимое осядет и выльется жижица, наполняющая тело. Таков без преувеличения был Пресняков. Голос слабый, говорит с пришептыванием, сильно картавит. На щеках слабая растительность.
— Видали красавца? — сказал Денисенко. — Первый визит он нанес архиерею, отслужил молебен, затем представился атаману, а потом удостоил нас. До его прихода в палату пришел курьер и поставил в кабинете маленькую иконку, освященную воду и просфору.
Грустно покачивая головой, Денисенко добавил:
— Начинается гнилостное заражение и в нашем ведомстве. Все делаемое Пресняковым пустяки, конечно, если бы он был сведущим судьей, имел бы необходимые знания, чтобы вести судебный округ, имел бы авторитет в ведомстве. Но хорошо его знающие бывшие сослуживцы говорят о нем как о полном ничтожестве и плохом человеке.
Вот кто волею Щегловитова призван был возглавить округ Новочеркасской палаты, а не Денисенко, благородный, знающий, умница и приятный человек. Сидел Денисенко в гражданском отделе, приучался на старости лет к новому, сложному, требующему много знаний делу. Председательствовал. Члены палаты при нем были знающие цивилисты, и судебное производство не страдало. Обычно палата до заседания обсуждала более серьезные дела. Отношение Денисенко к адвокатуре было наилучшее. Некоторые из нас, в числе их и я, часто с ним общались.
Пресняков воевал по делам политическим, награждая подсудимых каторгой и ссылкой, причем костюм подсудимого, который он носил до и во время совершения преступления, имел значение у Преснякова при определении наказания. Он всегда добивался знать костюм подсудимого, почему спрашивал:
— Подсудимый, как вы были одеты тогда-то?
Ответ:
— Косоворотка.
— А пояс какой был на вас? А головной убор?
Некоторые адвокаты вышучивали его очень тонко. Так, в одном «политическом процессе» имелась печатная прокламация, выдержки которой приводились в обвинительном акте, и эта прокламация была хорошо знакома участникам процесса. Один из защитников просил палату огласить эту прокламацию, что, по закону о прочтении документов, обязательно. Пресняков неохотно подчинился и читал. В прокламации было сказано: «Подлое, подкупное царское правительство…». Прочел Пресняков, а защитник к нему:
— Я не расслышал, какое правительство?
Пресняков осерчал и громким голосом сердито:
— Подлое, подкупное.
Заулыбались подсудимые, кое-кто из сословных представителей, а Пресняков продолжал читать.
Все его приговоры были жестоко-суровы. Члены палаты были им подобраны «бессловесные».
Проходили годы. Началась война[443], но мы еще жили полною жизнью. Денисенко стал хворать. Посетил его. В разговоре случайно узнал, что ему через месяц исполняется семьдесят лет и сорок восемь лет служения в юстиции. Я пригласил нескольких адвокатов и возбудил вопрос о чествовании Денисенко. Отозвались все душевно. Зеелер и я были избраны устроить праздник. Мы решили приобрести первое издание Судебных уставов[444] — том большого формата, переплет серебряный, доска, застежки-закон художественной работы Сазикова. На доске соответствующая надпись: «И. В. Денисенко от присяжных адвокатов Новочеркасского округа». Первый лист — адрес в трогательных выражениях с многочисленными нашими подписями. Виньетка на адресе исполнена хорошим художником. Решили также поздравить его дома, открытого праздника не делать ввиду войны и болезни Ивана Васильевича. Спросили, можно ли его навестить, не повредит ли ему посещение? Получили разрешение, и шесть адвокатов пошли. Иван Васильевич рад был нас видеть, не подозревал цели прихода. Посидели, и я произнес маленькое вступительное слово, развернул чудесно исполненное подношение и прочел адрес. Старик был глубоко тронут вниманием адвокатуры и сказал:
— Вся моя деятельность прошла в дружбе с вами, ценил вашу деятельность, понимая ее необходимость и силу в процессе.
Мы боялись, что ему повредит волнение, и просили не говорить много, а отложить нашу беседу, когда он выздоровеет. В палате, конечно, узнали о скромном чествовании. Друзья Ивана Васильевича были довольны. Вряд ли Пресняков был доволен. Иван Васильевич поправился и устроил у себя вечер, на котором присутствовали члены палаты и несколько присяжных поверенных. Провели прекрасный вечер. По настоянию Ивана Васильевича мне пришлось рассказать мое путешествие в Задонск, о поклонении Тихону и о его внушении мне взыскать с монастыря в пользу вдов и сирот презренные рублики. Иван Васильевич добавил о запросе министерства, которое умолкло после полученного нашего ответа.
В 1916 году И. В. Денисенко скончался. Не стало хорошего человека.
Перебирая в памяти это время, надо порадоваться, что Иван Васильевич вовремя ушел и ему не пришлось пережить ужасы революции с выселением, ограблением, уничтожением, а может быть, и насильственной смертью в тюрьме. Первое время палачи хватали без разбора.
В 1922 году чекисты вскрыли при народе мощи Тихона, чтобы доказать их тленность[445]. Ограбили собор. Теперь гоняют крестьян и рабочих на поклонение мумии величайшего изувера Ленина[446]. Дзержинский еще не канонирован[447].
Хорошо прожили, а может быть, и сейчас держатся бабы и их семьи, в пользу которых я взыскал большие для них деньги.
По телеграмме Керенского присяжный поверенный Казмичов сместил с должности Преснякова[448]. Жалкое впечатление производил недавний громовержец. Встретил его в Ростове, жаловался на несправедливость.
В «Последних новостях» в июле сего года печатались воспоминания А. Л. Толстой — дочери Л. Н. Толстого, в которых она вспоминает И. В. Денисенко[449].
В 1887 году окончился мой стаж помощника присяжного поверенного[450] и я возбудил ходатайство в Харьковском совете присяжных поверенных о зачислении в присяжные поверенные. Прошло месяца два, и я не получил уведомления о положении моего ходатайства. Будучи в палате, зашел в канцелярию совета справиться, заслушана ли моя просьба. Секретарь ответил:
— Не заслушана, — и посоветовал повидаться с председателем совета, которым в то время был Падеревский. С ним я не был знаком.
Сообщение секретаря меня обеспокоило, и я сделал вывод, что кто-либо из запрошенных присяжных поверенных дал неблагоприятный отзыв о моей деятельности, ибо все мои документы, отчетность проведенных дел и отзывы патрона были в порядке.
Падеревского нашел в его кабинете, сказал, кто я, и спросил о причине задержания моего зачисления. Он как-то замялся, неопределенно отвечал, почему я более настойчиво просил сказать, в чем дело, и если обо мне имеется определенный неблагоприятный отзыв, то прошу расследовать, ибо моя деятельность безупречна.
На это Падеревский, кстати сказать, конфузливый, вялый по виду человек, сказал:
— Ну что ж, ведь вы можете переменить профессию.
Этот нелепый, совершенно не вытекавший ответ из нашего разговора сильно взволновал меня, и я грубо наговорил растерявшемуся Падеревскому отповедь. Между прочим, я позволил себе сказать, что имею такое же право состоять в сословии, как и он, ибо по знаниям и по деятельности стою не ниже его, затем неприлично хлопнул дверью, зашел в канцелярию, небрежно написал в совет заявление об исключении меня из списка помощников.
Мое душевное состояние в то время нетрудно понять: пять лет большой практики, завоеванное прочное положение среди товарищей и в обществе, и вдруг председатель совета рекомендует мне менять профессию, уйти из адвокатуры неизвестно почему — «по неформальным основаниям». Свидетельство на ведение дел в окружных судах Таганрога и Новочеркасска и в судебной палате у меня имелось, почему был выход — остаться частным поверенным.
Бросив прошение секретарю, я просил возвратить мне мой диплом и выдать удостоверение в том, что пять лет числился помощником. Сказал, что через час зайду и он успеет заготовить нужное. Пошел в канцелярию палаты за справками по делам. Во мне все плакало, и печаль еще увеличивалась, потому что я был вне дома, в чужом городе.
Через час пошел в канцелярию совета. Секретарь попросил меня посидеть и пошел в кабинет председателя. Оттуда вышел присяжный поверенный (фрак и значок), подошел ко мне, сказал, что он член совета Шидловский, и спросил, почему я подал прошение об отчислении. Взволнованно рассказал ему происшедшее.
— Но вы не поняли Ричарда Ивановича (Падеревского). Ему больно было огорчить вас. Вы почему-то настаивали на плохом о вас отзыве, требовали расследования, и Ричард Иванович, может быть, неумело намекнул вам на безнадежность вашего ходатайства и что вы имеете возможность, как способный человек, переменить профессию. А вы наговорили грубостей, были крайне несдержанны и подали сгоряча прошение об отчислении. Зайдите в кабинет, побеседуйте спокойно с Ричардом Ивановичем, извинитесь, порвите прошение, ибо надо подождать — вы не один.
Совершенно сбитый с толку, ничего не понимая, пошел за Шидловским. В кабинете сидели Падеревский и Клопов, член совета. Падеревский ко мне:
— Вы вели себя со мной крайне грубо. Член совета Шидловский объяснил вам, в чем дело. Мне очень тяжело, ибо я связан конфиденциальным уведомлением министерства, но надеюсь, что вы не от меня узнали о том, что министерство предписывает не зачислять евреев в сословие и что скоро будет объявлено надлежащее официальное постановление[451]. Вот почему я уклончиво говорил с вами.
Я извинился за то, что погорячился, и Падеревский возвратил мне прошение. Миновала вскоре опасность воспрещения после пятилетнего стажа оставаться помощником, о чем поднимались разговоры. Еврейская молодежь — юристы стали креститься для получения прав, и министерство, видимо, это поощряло.
Потянулись годы помощничества. Моя практика много расширялась, клиентура не считалась с моим званием, и я нравственно и материально был вполне удовлетворен. У меня фактически занимались помощники, приписанные к присяжным поверенным: Фурсенко, Колосов, Черняк и Осинский проходили свой стаж под моим руководством. Местные присяжные поверенные Ростова и Таганрога оказывали мне неизменное внимание, приглашая на все собрания и совещания, чем подчеркивали, что считают меня полноправным членом сословия. Среди судейских у меня были большие друзья, с которыми общался вне суда. Многие из судейских начинали свою карьеру, когда я вступил в адвокатуру, и добрые дружеские отношения создавались работой в суде и общением вне оного. Хлодовский, ставший старшим председателем палаты, остался моим добрым знакомым, каким был в бытности товарищем прокурора. Со многими я был на «ты». Когда из Харькова приехал впервые новый старший председатель палаты Де-Росси, то председатель суда Мордухай-Болтовский настоял, чтобы совместно с присяжными поверенными был представлен и я. Некоторые члены суда, приезжая в Ростов для проверочных действий по делам, останавливались у меня. Все это вспоминаю с радостью, ибо эти отношения вознаграждали меня за нахождение в «хронических помощниках», и я не чувствовал своего полуправного положения. Когда председателем совета был Егоровский (Харьков), то я много раз исполнял поручения совета в Ростове.
В 1902 году ростово-таганрогская адвокатура решила чествовать меня по случаю двадцатилетия пребывания в помощниках. Во главе стал Зеелер, и завертелась подготовка к оригинальному юбилею. Так как окружного суда в Ростове еще не было, то крамольный юбилей решено было осуществить при съезде мировых судей с разрешения председателя съезда А. В. Скубы. В съезде собрались вся наличная адвокатура с присяжными из Таганрога и Новочеркасска. Присутствовали все мировые судьи, приехали три члена суда, как они говорили, «инкогнито». Поднесли мне теплый адрес в красивой папке, говорили речи, а потом состоялся большой обед, который прошел оживленно. Мой друг и помощник Фурсенко начал свою речь так:
— Досточтимые джентльмены, благодарю вас за теплое, дружеское внимание, которое оказываете моему помощнику (засмеялись). Я не оговорился. Лев Филиппович много мне помогает на тернистом пути адвоката — значит, он мой помощник, а я его.
Обедали весело, много дурили. Юбилей отметили в петербургской газете, если не ошибаюсь, «Речь». Крамольный юбилей не вызвал неприятностей для участвовавших.
В течение моего помощничества были попытки провести меня в сословие, особенно хлопотал И. С. Зеленый, товарищ председателя Екатеринодарского суда, но безуспешно.
В 1903 году образовывалась Новочеркасская судебная палата, и открыли окружной суд в Ростове[452]. В Новочеркасском суде председателем состоял А. Н. Кривцов, бывший член Таганрогского суда, впоследствии сенатор и председатель Верховного суда[453]. Алексей Николаевич был моим давним добрым знакомым. Министр юстиции Муравьев приехал в Ростов с Кривцовым, Крашенинниковым, председателем новой палаты, и Набоковым, прокурором палаты.
Рано утром в этот день меня позвал к телефону Кривцов и со свойственной ему манерой говорить решительно и безапелляционно сказал:
— Будьте дома утром, будьте надлежаще одеты, быть может, мне удастся представить вас министру, будем в Ростове в одиннадцать утра.
Ясно было, что Кривцов решил использовать в моих интересах пребывание министра.
Приготовился. В пол-одиннадцатого Кривцов вызвал меня в городскую управу, где встретил меня и велел ожидать. Я стал похаживать в ожидании предстать пред всесильным тогда Муравьевым. Вышел из кабинета Кривцов и позвал меня. В кабинете городского головы сидело несколько человек. Муравьева нетрудно было узнать: в мундире с жгутами на месте погон. Он встал и подошел к окну. Я представился. Улыбаясь, он сказал:
— В каждом судебном округе имеется свой «знаменитый старик», большею частью цивилисты, а вы криминалист, мне сказали.
Скромно ответил, что в провинции приходится вести дела, не специализируясь.
— Ваша фамилия мне была знакома до беседы с Алексеем Николаевичем. Ведь у нас заседала негласная комиссия, в которой участвовали несколько крупных адвокатов. Был и Плевако. Занималась комиссия злосчастным вопросом о евреях-помощниках. Некоторые члены комиссии настаивали, чтобы вопрос о нескольких помощниках-евреях был выделен и разрешен особо. Стали обсуждать этот вопрос, называли имена, в числе коих Плевако указал на вас. Мне передавали, что у вас много друзей в магистратуре[454] и прокуратуре. Это хороший показатель. Были все данные, чтобы мы с адвокатурой образовали одну судейскую семью, но что-то или кто-то мешает.
Поговорили немного на эту тему.
— Хорошо, — сказал Муравьев, — я попрошу палату представить вас на утверждение по исполнению советом присяжных поверенных необходимых формальностей. Вы не знакомы? — показал рукой на присутствующих.
Я подошел к Крашенинникову и Набокову и представился, а затем откланялся.
Мои друзья присяжные поверенные подали коллективное прошение в совет о зачислении меня в сословие, а затем и я подал прошение[455]. Совет быстро проделал все требуемое и представил в палату, которая запросила отзывы обо мне Таганрогского и Новочеркасского судов и прокуроров этих судов.
Должен несколько прервать мой рассказ и описать последние[456] пережитые минуты до получения долгожданного звания.
Муженко был моим товарищем по гимназии. Он тоже был ростовец, сын начальника почтово-телеграфной конторы в Ростове. В те годы в Ростове не было гимназии, и мы учились в Таганроге.
Муженко был хилый на вид мальчик с нездоровым цветом лица. Всегда чистенький, хорошо одетый, тихий, редко отрывался от учебника, подзубривал во время перемен и никогда не принимал участия в обычных шалостях наших. В большом порядке у него были книги и тетради. Учился, не проявляя каких-либо способностей, но всегда получал удовлетворительные отметки за добросовестное исполнение обязанностей, за старание учиться, за большое внимание и наилучшее поведение. Таким он был всегда. Прозвали его «барчучок», и кличка осталась за ним до окончания гимназии. Ни с кем он не дружил, вне гимназии редко с кем встречался, ибо в свободные дни уезжал в Ростов. Он относился к товарищам прилично, а к нему относились как-то безразлично, ибо он не состоял в каком-либо кружке, которые в высших классах гимназии всегда существовали.
По окончанию гимназии о Муженко забыли. Отца его уже не было в Ростове, почему и мы не встречали нашего товарища «барчучка». Мои ближайшие товарищи и я поступили на юридический факультет в Петербургский университет. Медики — Чехов, Савельев, Зембулатов и другие — поступили в Московский университет. Мы знали, кто пошел в Военно-медицинскую академию и в другие университеты, но Муженко мы забыли, потому что он проходил юридический факультет в Харькове, куда никто из таганрогских гимназистов не поступил.
Спустя лет двенадцать-четырнадцать после начала моей практики к нам был назначен товарищем прокурора Муженко. Встретились без особой радости. Он оказался таким же чистеньким, аккуратно прилизанным, с тем же землистым цветом лица, та же манера говорить, и только вместо гимназического ранца носил портфель, немного возмужал, отрастил реденькую бородку, но всегда был занят, как в гимназии. Он овдовел, жил с дочерью и сестрой, пожилой девицей. Его можно было встретить только в суде. Говорил он мне, что всегда обременен работой, не успевает выполнить нужное и удивляется Турунову (товарищ прокурора), который всюду бывает.
Выступал Муженко часто. Говорил плавно, долго и нудно по каждому делу. Ни единой отвлеченной мысли, полное отсутствие малейшего подъема — точно никакое дело его не захватывало. Безмерно мучил себя и свидетелей расспросами, чем наводил тоску на присяжных и угнетал суд. Случалось, после бесцветного долгого допроса свидетеля защита одним-двумя вопросами убивала выводы Муженко, а он спокойненько начинал сначала вести канитель и часто содействовал оправданию подсудимого. Оправдательные приговоры всегда его поражали, а их было много. Помню, я слушал защиту моего помощника, который выступал впервые. Судили человека, забравшегося на чердак и укравшего сушившееся там белье, причем он обломал крошечный замочек, которым чердак был заперт. Белье полностью нашли, подсудимый просидел восемь месяцев до суда и на вопросы отвечал:
— Дюже был голодный и полез.
Его оправдали. Присяжные заседатели согласились с доводами защиты, что подсудимый — жалкий, тупой, проголодавшийся человек и что он отсидел восемь месяцев. Утверждение же прокурора, что предварительное сидение не наказание за содеянное зло, можно приравнять к несчастному карасю, которому одинаково тяжко быть зажаренным на масле или в сметане. Муженко подошел ко мне и своим дребезжащим голосом сказал:
— Ваш помощник идет по плохому пути, ибо считает безнаказанно допустимым ломать замки и воровать.
И, не выждав моего ответа, бесшумно ушел.
Раздражал он председательствующего Евстигнея Никифоровича Хмельницкого. У них бывали столкновения, и Муженко сообщал прокурору о некоторых действиях председательствующего, подрывающих авторитет обвинителя.
Приведу два курьеза, происшедшие в заседаниях суда.
Крестьянин судился за нанесение тяжкой раны соседке во время ссоры. Удар нанесен вилами. Подсудимый утверждал, что он оборонялся и ударил, когда соседка пошла на него с вилами. Женщина выздоровела. Место нахождения раны было спорное, и можно было заключить, что удар нанесен не сзади, хотя потерпевшая утверждала, что удар ей нанесен сзади, что она убегала от нападавшего. Имелось заключение врача, и в суд вызывался эксперт, но Муженко по обыкновению пошел по раз избранному пути и вцепился в свидетельницу, точно нет способа бесспорно установить место поранения. Подробненько расспросив, как возникла ссора и прочее, Муженко насел:
— Куда он вас ударил?
— По заду.
— А вы точно укажите, куда ударил?
— Да по заду.
— Ну покажите куда?
(Несомненно, ожидал, что она покажет рукой.)
Баба робко стала поворачиваться к суду, поднимая юбки, чтобы оголить зад. Хорошо увидел бы суд, а Муженко сидел в стороне.
Хмельницкий ласково:
— Покажите, матушка, прокурору. Он просит, к нему повернитесь.
Публика и присяжные громко захохотали. Суд объявил перерыв. В совещательной Муженко уткнулся в свои записи — совсем как пред уроком в учебники.
После второго курьеза Муженко долгое время не выступал, а оставался «камерным товарищем прокурора». Произошло следующее. Парень деревенский обвинялся в убийстве односельчанина. Муженко обвинял — я защищал. Вкратце сущность дела такова.
Под праздник парни и девчата собрались на гулянку (посидки) в хате солдатки, где обычно собирались. Парни повздорили, задрались, и больше других приставал покойный. По словам следователя, он был задира. Он ударил подсудимого, и между ними началась драка. Их разняли. Вечеринка опять наладилась, но подсудимый спустя некоторое время ушел. Компания гуляла поздно, многие захмелели, и все разошлись. Утром нашли «задиру» мертвым на улице, голова его была разбита дрючком. Следователь удовлетворился событием ссоры между парнями и вывел заключение, что подсудимый ушел с вечеринки, подкараулил покойного и нанес ему тяжкое увечье, от которого последовала смерть. Косвенных улик было мало, прямых — никаких.
Муженко составил тягучий и бездарный обвинительный акт, вызвал человек четырнадцать парней, бывших на вечеринке, и потянул скучный допрос, не выяснявший больше, чем несколько строк, выше мной написанных, о сущности обвинения. Муженко «утопал» в этом, по его мнению, «громком деле». Ввели свидетелей, которые чоботами[457] подняли такой стук, точно вогнали табун жеребят, и начался допрос свидетелей. Муженко вцепился в первого свидетеля, приставал, задавал на разные лады одни и те же вопросы о вечеринке, о ссоре и проч. Парень смущался в непривычной обстановке, временами вовсе умолкал, потел, многих вопросов не понимал, утомился, а Муженко настойчиво:
— Что вы делали на вечеринке?
— Музыку гралы.
— А еще что делали?
— Еще балакалы.
— Ну что еще делали?
— В карты гралы.
Приставал и приставал. Парень выдавливал ответы.
— А еще что делали?
Парень набрал воздуху и крякнул:
— Ще горилку пили и дивок лапали.
Хохот в публике и среди присяжных. Хмельницкий позванивал, приговаривая:
— Прошу публику вести себя тише, здесь не театр.
Прошли все свидетели обвинения, и каждому задавались одни и те же вопросы. Боже, как было тягостно. Скучно! Отдыхали — и снова то же самое.
Наконец, остался один свидетель, вызванный защитой. Свидетели, вызванные подсудимым или защитой, по мнению Муженко, всегда были клятвопреступники, лжецы, подкуплены, подговорены, и с ними надо «воевать», уличать их ложные показания, поймать путем ловкого обстоятельного допроса. В слушавшемся деле обвинение уже было значительно подорвано, почему Муженко налег на свидетеля, вызванного защитой. Свидетель приблизительно показал: он — давний знакомый и кум отца подсудимого. Они лет пятнадцать жили в селении Новобатайск, а затем расселились в новых хуторах. Ежегодно они едут в Новобатайск на престольный праздник[458], и в тот же день там большой базар. Свидетель всегда приезжает в дом отца подсудимого накануне «престола», ночует, а на рассвете едут вместе в Новобатайск. И в этот раз он приехал засветло и удостоверяет, что подсудимый возвратился рано домой. Мать спросила его, чего пришел так рано, а он сказал, что поссорился с товарищами и ушел. При свидетеле подсудимый лег спать, и спали они втроем в одной комнате. На рассвете отец разбудил сына, чтобы помог запрягать, и вместе пили чай.
Все это было рассказано с подробностями, складно, языком неглупого хохла, человека, пожившего среди людей и знающего себе цену. Муженко взыграл и взял на подозрение приезд в день преступления в дом подсудимого и об этом мучил свидетеля вопросами, зачастую обидными. Свидетель давал обстоятельные ответы, совершенно правдивые. Несколько раз свидетель недоуменно посматривал на Муженко и неоднократно говорил:
— Та я ж вам казав уже.
Затем начался допрос по поводу часа возвращения домой подсудимого.
— Почему вы знаете, что было рано, когда подсудимый возвратился?
— Було рано, мы ще спаты не полягалы.
Муженко разгулялся:
— А который был час?
— Часов не знаем.
Началось приставание:
— В каком часу это было?
А мужик свое:
— Ще спаты не полягалы — значит, було рано.
— Да как же вы знаете, когда ложиться спать?
Мужику надоело, видно, приставание и недоверие, и он сказал:
— У нас примета есть.
Вцепился:
— Какая примета? В чем, скажите, может, хорошая, — и прочее, и прочее.
Мужик ответил:
— Да така примета: як бздыться, то и спыться, а як хочется сраты, то треба вставаты.
Нетрудно себе представить, какой поднялся хохот. Звонок председателя, угроза вывести не влияла. Хохотали присяжные заседатели. Пришлось объявлять перерыв. Я зашел в совещательную (нам разрешалось). Муженко углубился в чтение своих заметок. Хмельницкий ходил по комнате.
— Какой богатый язык, сколько народной мудрости и наблюдательности! — сказал он и смачно повторил «примету».
Муженко, как я выше сказал, несколько месяцев состоял «камерным товарищем прокурора», а потом опять зажурчал в заседаниях, ибо не было обвинителей, была пора оскудения во многих судах.
Таков был Муженко, пребывавший товарищем прокурора в Ростове-на-Дону лет пятнадцать.
Возвращаюсь к рассказу о прохождении в присяжные поверенные в особом порядке.
В глубине души я был весьма доволен, что буду принят в сословие, хотя меня несколько оскорблял[459] «исключительный порядок производства», но в те годы еврею оставалось креститься или уходить из адвокатуры. Евреи научились приспособляться и примиряться.
Прошло более месяца. Я не имел сведений о положении моего дела и не знал, пошло ли представление к министру. В палате у меня не было знакомых. Беспокоить Кривцова не хотел. Председатель нашего суда порадовался за меня, получив запрос, и не задержал ответа.
В суде моими делами заведовал служащий в канцелярии. Он вел списки, давал сведения и прочее. Этот чиновник сообщил мне, что обо мне ведется какая-то переписка в прокурорском надзоре, что прокурор в отпуску по случаю болезни — его оперируют в Харькове. Муженко исполняет должность, и он требовал из архива какие-то дела:
— Если нужно, постараюсь узнать, в чем дело.
Мне стало неприятно: Муженко дает обо мне отзыв, отвечает на личный запрос прокурору… и что-то ищет в делах, которые я вел.
Должен сказать, что я очень охранял мою деятельность и мое имя. Я не вел конкурсных дел, увечных против железных дорог и пароходств. Одно время многие адвокаты занялись взысканием переборов с железных дорог[460], приобретая в собственность на имя подставных лиц квитанции, но и от этого я был далек. Моя деятельность была на виду, никогда не вызывала нарекания, почему как только я прошел в присяжные поверенные, то в первом общем собрании был избран в члены совета и всегда избирался до смутного времени.
Еще прошли недели две. Был я в суде и узнаю, что прокурор возвратился. Зашел к нему проведать и узнать, дан ли ответ на запрос обо мне. Увидев меня, прокурор взволновался и громко спросил:
— Вы знаете, что сотворил Муженко в мое отсутствие?
— Догадываюсь, какую-нибудь глупую гадость.
— Не знаю, как мне поступить. Хотел писать Набокову, но сегодня получил приглашение к нему на совещание. Вызваны все прокуроры округа, и я с ним поговорю. Боюсь, не опоздаю ли, прошло столько времени.
Поговорили на эту тему, и я сказал, что поеду в Новочеркасск. Эта неожиданная неприятность оскорбила меня, но оставить «на волю божью» все же не хотел и покатил к Кривцову, которому передал мою беседу с прокурором. Кривцов со свойственной ему горячностью решил ехать со мной в палату немедленно. Прибыли. Я остался в коридоре (старое здание бывшей полиции). Кривцов пошел к Набокову, вскоре вышел, а я один прошел в кабинет. Набоков принял меня, как мне показалось, холодновато.
— Хорошо, что вы приехали. Палата задержала представление о вас, решив выслушать ваше объяснение. Подождите в приемной, пойду поговорить со старшим председателем, как мы поступим.
Затем курьер передал мне приглашение старшего председателя пройти к нему. В кабинете застал обоих, просили сесть. Крашенинников:
— Палата получила наилучшие отзывы о вас председателей Таганрогского и Новочеркасского судов и прокурора Новочеркасского суда, но от прокурора Таганрогского суда получила чрезвычайно неприятный для вас отзыв. Вначале он относится к вам с большой похвалой, а заканчивает сообщением о характере вашей деятельности прямо преступном. Я потребовал из суда дела, на которые указывает прокурор. Он прислал, но они очень громоздки, и у меня еще нет досуга заняться ими. Не скрою от вас, что вам вменяется в вину (он взял бумагу прокурора и прочитал) «содействие евреям Осипу и Матвею Елицерам, преданным суду по обвинению в захвате и присвоении недвижимого имения путем подлога, оправдаться, для чего Волькенштейн явился по своей инициативе, без вызова суда и дал показание против потерпевшего в деле, бывшего своего клиента. Елицеры были оправданы». Затем вы содействовали еврею Лещинскому, обвинявшемуся в поджоге своего имущества с корыстной целью, уклониться от суда и следствия.
Выслушав эту подлую и нелепую чепуху, я улыбнулся, сказав, что это не писал прокурор суда. Крашенинников поднес к близоруким глазам бумагу и подтвердил, что не рассмотрел мелко написанные «и. д.[461]» и что подписал Муженко. Тогда Набоков сказал:
— Странно, что на конфиденциальный запрос лично прокурору, запрос, не требующий срочного ответа, не касающийся судебного дела, отвечает заместитель на несколько дней. В чем же, собственно, дело? Какие это были действия, не вяжущиеся с мнениями о вашей деятельности ваших товарищей по профессии, но и с блестящими отзывами судов и отдельных судебных деятелей?
— Разрешите мне, — сказал я, — вкратце изложить, в чем дело. Более двадцати лет тому назад были преданы суду Елицеры, которых я не знал. Накануне слушания этого дела один из защитников, присяжный поверенный Недзвецкий, был в съезде мировых судей и говорил с бывшими там коллегами об этом деле. Кто-то из присутствующих адвокатов очень неодобрительно отнесся к личности потерпевшего в деле Ивасенко, на что я, шутя, отозвался: «Прошу вас в моем присутствии деликатнее относиться к моему доверителю». Недзвецкий поинтересовался узнать, по какому делу я был поверенным Ивасенко. Я указал, что утверждал его в правах наследства к имуществу матери и к недвижимому имению в Ростове. В результате нашего разговора Недзвецкий просил меня дать ему копии производства, если они сохранились, зашел ко мне и прочел. В тот же день, как оказалось, защитники подали суду прошение (выездная сессия) о вызове меня в качестве свидетеля и указали, конечно, подробно, в подтверждение каких обстоятельств. Рано утром я получил записку от обоих защитников, что суд признал мои показания существенными, но что я не могу быть вызван повесткой вследствие позднего времени, почему предоставляет защите право самим доставить меня в суд. Они очень просят меня быть в суде, иначе придется хлопотать об отсрочке заседания. Был я тогда очень молод, почему считал своею обязанностью не создавать осложнений в деле и пошел в суд. Я показал, какие действия совершил от имени Ивасенко в суде, Ивасенко подтвердил правильность моего показания. Имело ли мое показание существенное значение для защиты, не знаю, так как речей не слушал, прения были ночью. Все сказанное видно будет из протокола судебного заседания.
Второе деяние, вменяемое мне в вину, дело Лещинского, который обвинялся в поджоге. Я его защищал. Накануне первого заседания суда ко мне пришла жена Лещинского с сообщением, что муж заболел (ущемление грыжи), явиться в суд не сможет, о чем она утром получит удостоверение врача-хирурга, ординатора городской больницы Царукова. Посоветовал пригласить полицейского чиновника, в присутствии которого врач составит свидетельство, которое она при прошении представит в суд, где я буду. Так и сделали. Товарищ прокурора Смирнов (не Петр Федорович) заявил, что он получил точное сведение, что Лещинский сегодня утром шел по направлению к дому своего защитника, почему просит освидетельствовать немедленно Лещинского в присутствии городового врача, и если он здоров, то доставить его в суд приводом. Суд оставил это ходатайство без удовлетворения, дело слушанием отложил, назначив его к слушанию на следующую сессию. Через три недели дело слушалось, и Лещинский был оправдан. Обращаю внимание, что по вопросу о болезни Лещинского я не дал объяснения.
— Чем вы объясняете, — обратился ко мне Крашенинников, — такую формулировку Муженко ваших, видимо, совершенно законных действий?
— Отнюдь не думаю, что умышленное желание повредить мне руководило Муженко. Он мой товарищ по гимназии, наблюдаю его последние годы и считаю, что, по его мировоззрению, он считает, что выполнил свою обязанность. — И я охарактеризовал Муженко.
Слушали, пожимали плечами.
— Удивляюсь, — сказал Набоков, — откуда Муженко почерпнул сведения по делу Елицер?
Я объяснил:
— Думаю, что Муженко в бытность секретарем харьковского прокурора суда[462] мог случайно узнать о деле. Ивасенко подал на меня жалобу в совет присяжных поверенных, обвиняя меня в том, что, будучи его поверенным, я дал показания против него. Совет оставил жалобу без последствий, признав, что я решительно ни в чем не уличал Ивасенко, а лишь показал о судебном действии — утверждение в правах наследства. Попутно совет высказал взгляд, что такого рода показания не могут считаться разглашением профессиональной тайны. Муженко, надо полагать, узнал об этом деле, заинтересовался фамилией бывшего товарища и, как очень аккуратный, записал в свой дневник «на память».
Откланялся.
Узнал потом, что палата запросила вновь прокурора, от которого был получен надлежащий ответ, и все дело отправлено министру. С Муженко встретился в суде. Он, конечно, узнал от прокурора, какое впечатление произвело сообщение о моей деятельности. Подошел:
— Вы, Лев Филиппович, надеюсь, не обижаетесь на меня, я не мог скрыть, я выполнял мою обязанность…
Ответил, что и я выполню мою обязанность, чтобы оградить мое имя, и, может быть, подам на него жалобу за опорочение меня в официальной бумаге к начальству (дело Елицер) и за ложный донос по делу Лещинского, если не получу удовлетворения в другом порядке.
Муженко, спокойненько, тихим голоском:
— У вас нет основания, моя переписка — конфиденциальная.
Вскоре Муженко получил перевод на ту же должность в Усть-Медведицкий суд, захолустный, вдали от железных дорог, в степях Донской области. Муженко уехал в Харьков к своему бывшему начальству и получил там назначение. Уехал он из Ростова ни с кем не прощаясь, даже не сказав об отъезде. Все прошло в бумажном порядке. Я его больше не встречал.
Министр утвердил представление. Я получил повестку суда явиться для привода к присяге. Был судебный день. Было много товарищей, приехали близкие друзья. По создавшемуся у нас обычаю в таких случаях после привода к присяге нового присяжного поверенного в адвокатской комнате выпивали стаканчик шампанского. В перерыве забегали члены суда выпить и куснуть. Пили хорошо, пришлось исключить из доклада остатки дел, когда милый Софроний Иванович, докладывая дело, не мог произнести слова «загорелись подшипники», а, поправляясь, говорил «попишкины» и «попишники». Повеселел и другой член суда. Председательствовавший предложил адвокатам исключить дела из доклада. Перекочевали мы в отель, где кутнули изрядно. Получил подарки — значки присяжного поверенного, несколько штук. Дальнейшая моя деятельность давала мне много радостей.
Так, в муках приходилось пробиваться в сословие в то время, когда христианин проделывал механически стаж и входил в сословие. Таково было положение юристов-евреев в так называемой царской России. Враги евреев кричали: евреи весьма способный народ, куда их ни впусти, задавят коренное население. Невольно выработанную евреями «самооборону», чтобы существовать, нашу необходимость «приспособиться» враги считали «способностями».
Считаю, что русские евреи — народ малоспособный, и это нетрудно доказать многими примерами во всех областях знаний и искусств. Мы присоединились к просветительному движению в [18]60-х годах. Возьмем показной пример — адвокатуру. Евреи свободно вошли в нее. Явились вскоре имена: Спасович, Муромцев, Плевако, Потехин, Карабчевский, Андреевский, Хартулари и еще, и еще, не перечесть. Евреи дали одного хорошего компилятора, Пассовера, не оставившего ни единой печатной строчки. Во всех больших городах христиане проявляли больше творческой способности. Конечно, мне скажут: а Куперник, а Блюменфельд? Но ведь это уже, так сказать, второй сорт, как Урусов, Шереметевский, Миронов, Стойкин, Казаринов и еще, и еще, не счесть. Да, мы имели практику, но это уже иная способность. Евреи проникли в большом количестве в печать, а кого дали? Очень посредственных рядовых газетных деятелей и ни единого писателя. В расцвет Горького, Чехова, Андреева и еще, и еще — ни одного еврея-беллетриста, ни единого писателя для сцены. Нелепый анекдотист Юшкевич и Минский.
Евреи будто музыкальный народ, но в России они дали нескольких исполнителей чужих сочинений. Свободное творчество! Перечислите имена от Глинки, Мусоргского, Чайковского, Аренского, Стравинского, Глазунова и еще, и еще. Еврей не написал даже вальса. Приезжий немецкий еврей Рубинштейн Антон написал слабого «Демона», малоизвестного «Фераморса»[463]. В расцвет оперных певцов и певиц можем назвать некрупные имена двух-трех певцов, как Давыдов, Медведев и обчелся, а в это время взошел Шаляпин, Яковлев, Собинов и еще. А певиц сколько? Две-три малоизвестные еврейки. Художества, рисование, видимо, совсем не еврейское дело. Грустный Левитан, представитель грустной еврейской жизни, дал несколько пейзажей, нагоняющих «романтическую грусть», и больше никого. Антокольский давно развенчан.
Купцы тоже неважные. Ссылаются обычно на черту оседлости, ибо вне черты оседлости евреи не могли проникнуть. Но и в черте евреи ничего серьезного не создали. Масса торговала готовым платьем, да «монополии» — водочные склады и мелкая торговля. Укажут Бродского — это уже второй сорт после Харитоненко, Бобринского и других. Меня всегда удивляли ростовские евреи. Ростов — бывшая черта оседлости[464], был маленький городишко, но географически хорошо лежал. Пришли люди и завязали дела. Из мужиков вышли крупные фабриканты: Асмолов, Кушнарев, Панченко, Чурилин, Максимов… Прямо не перечесть. Единовременно пришли евреи: Рыссы, Шендеров, Коган — водка и водка. Не заводы, а склады и кабаки. Армяне оказались пред купцами-евреями гениями. Среди массы миллионеров ни единого богача-еврея. Мелкие торговцы, менявшие вывески. Когда начало развиваться мельничное дело, то появились Солодов, Посохов, Парамонов и… обанкротившиеся Рыссы[465].
О врачах — говорить нечего. Евреям не давали клиник, но и вольнопрактикующие врачи-христиане всюду превосходили евреев.
А теперь евреям дали свободу в «бывшей России». Выползли Гохбаум, Коган и другие «ученые». Антисемитизм в Совдепии большой, и новое обвинение — «всюду пролезают». Во время переживания тяжких невзгод люди находят утешение, когда придумывают виновников и мстят им. Евреи для сего подходящий материал.
Кабинет адвокатов в Таганрогском суде
Для адвокатов были отведены две комнаты, где мы собирались, где находились в ожидании заседаний суда, где могли заняться изучением дел, написать нужное. Последние пятнадцать лет до смуты таганрогские адвокаты учредили консультацию для нуждающихся обывателей и принимали просителей в одной из этих комнат. Комнаты были удобно расположены: близко от зала заседания, от буфета, от главного входа. Мы никому не мешали, как бы громко ни разговаривали, ни шумели, и нам никто не мешал. Обстановка — наша собственная. Была библиотечка. Но у нас часто была борьба за эти комнаты, приходилось их отстаивать. Вновь назначенные прокурор, товарищ председателя, старший нотариус и, за мою память, председатель, осматривая здание суда, зарились на наши уютные комнаты и стремились отнять, дать нам одну где-либо в конце здания, «на задворках». На что адвокатам такие комнаты? Но мы отбивались, находили защиту среди старых судей и продолжали занимать комнаты. В этих комнатах мы поздравляли вновь принятых присяжных поверенных и, по обычаю, принятый угощал присутствующих «по средствам» — кто дешевеньким винцом, а кто шампанским.
Не помню, в каком это было году и кто угощал, но помню, что угощение было богатое и народу было много. Пили хорошо и весело. Присяжный поверенный Иван Федорович Кулешов, казак, мужчина бравый, объявил:
— А знаете, Плеваки, сегодня надо выпить за благоденствие его императорского величества государя императора и государыни императрицы по случаю двадцатипятилетия их бракосочетания (Александр III)[466]. Читайте телеграмму о сем радостном событии. Узаконим нашу попойку, и ежели кто-либо посмеет попрекнуть нарушением порядка в суде, то мы заткнем ему горло: «Радуемся счастью возлюбленного монарха!»
Выпивали, немного захмелели, пили за здоровье царя[467].
— А что, ребята, — предложил кто-то, — не послать ли поздравительную телеграмму государыне? Именно ей пошлем, как рыцари и кавалеры. Выйдет страшно шикарно! Тысячи телеграмм от высокопоставленных, от иностранных королей и прочее, и прочее, и… от присяжных поверенных, заседающих в Таганрогском окружном суде.
Мысль чрезвычайно понравилась, ибо настроение уже было надлежаще приподнято. Послать, непременно послать, качай, валяй, здорово!
— Избрать для составления телеграммы редакционную комиссию!
Избрали Кулешова, Браславского, Петрова и меня, которых уполномочить подписать телеграмму от имени всех. Пущай, сукины дети, думают, что нас здесь человек триста, а не пятнадцать!
Удалились, составили телеграмму большого размера, подписали, отослали и забыли.
Собрались в следующее заседание (заседания бывали по понедельникам и четвергам). Кулешов начал собирать с нас расход на телеграмму. Вспомнили.
— Прочтите, что написали.
Копии нет. Стали на память излагать. Кто-то всполошился:
— А ведь, кажется, наглупили под пьяную руку. Государыню поздравили точно знакомую Анну Ивановну какую-нибудь. Смотрите, как бы не вышла неприятная история.
Маленькое беспокойство! Компания стала раздувать его. Кто-то указал, что могут иметь неприятности подписавшие телеграмму…
— Ну, — рассуждал Браславский, — не сошлют за это, но глупо и наивно вышло — провинциальные адвокаты расписались по-дурацки, и поставят нам на вид неприличие поведения.
Не скрою, что мне была неприятна эта история. Утешился, что вряд ли при дворе обратят внимание на одну из тысяч поздравительных телеграмм, тем более в Ялте, где царская семья праздновала, а может быть, телеграф не передаст вовсе. Пытался восстановить в памяти содержание телеграммы, и всеконечно полезла мысль, что еврею не следовало подписывать, ибо истолкуют недоброжелательно…
Прошло недели две — слава создателю, нет последствий. Забыли.
Спустя более месяца Кулешова, Браславского, Петрова и меня председатель пригласил в свой кабинет. Браславский сказал:
— Начинается…
И предложил не говорить, при какой обстановке созрела «блестящая мысль» поздравить, а мы исполнили, мол, желание большинства выразить чувства.
Председатель Мордухай-Болтовский обратился к нам с упреком:
— Ну как же это, господа, шлете телеграмму официально, указываете, что поздравляют присяжные поверенные при Таганрогском окружном суде, а суд и его председатель молчат, не присоединились. Выходит как-то неловко. От князя Оболенского, начальника канцелярии ее величества[468], получено на мое имя письмо следующего содержания. — И он торжественно прочел «благодарность ее императорского величества за теплое поздравление и за пожелания…».
Мы заулыбались, рассказали, как сие произошло, посмеялся Мордухай. Рассказали компании. Ура!
Но адвокаты — народ практичный, и один из наших товарищей предложил сделать следующее:
— Получим торжественное послание, заверенное председателем при официальном его уведомлении, отпечатаем «дорогую сердцу нашему» благодарность золотыми буквами, вделаем в стену, сверху портрет ее императорского величества, наименуем комнату консультаций «Мариинской»[469], и мы получим возможность каждого чина, который покусится на наши комнаты, послать к чертовой бабушке, ибо срывать «реликвии» никто не посмеет.
Намеченное проделали. Председатель в письме на наше имя сказал: «Разрешаю укрепить на стене в отведенных в ваше постоянно пользование комнатах».
Попытки забраться в наши комнаты повторялись, но «охранные грамоты» спасали нас от экспроприации. Оградить суд от большевиков в России не удалось — смели и адвокатуру!
Жили не скучно.
Медаль
Наследники крупнейшего промышленника в Ростове Петра Романовича Максимова[470] решили обессмертить его имя учреждением Дома трудолюбия, каковыми очень интересовалась государыня, жена Николая II, Александра Федоровна[471]. Была образована комиссия под председательством городского головы Ивана Степановича Леванидова, которая должна была осуществить доброе дело, на которое наследники определили 250 000 рублей (нынешние более 3 000 000 франков). По просьбе Леванидова я составил устав и послал на утверждение, совершил по доверенности купчую крепость на имя Дома трудолюбия и составил договор с подрядчиками. Когда спустя года полтора дом был сооружен и оборудован, Леванидов возбудил вопрос о моем гонораре, то я отказался, мотивируя тем, что вся комиссия работала бесплатно для общественного дела, почему мой небольшой труд будет «лептой».
Открыли деятельность дома, говорили речи и, как всегда, ели и пили.
Прошло несколько месяцев. Было лето. Жил с семьей в Кисловодске. Приехал ко мне местный пристав, мой добрый знакомый. Я косил на пригорке. Пристав торжественно:
— Честь имею поздравить вас с высочайшею милостью и пожалуйте пятьдесят два рубля семьдесят пять копеек.
Полагая, что взыскивается какой-нибудь новый налог, я в тон ответил:
— Извините, ваше высокородие, не знал, почему не спустил для дорогого гостя пса.
— Ей-богу, не шучу, вам прислана из Ростовского полицейского управления медаль со взысканием пятидесяти двух рублей семидесяти пяти копеек. — И подал мне синий плотной бумаги конвертик с орлом и надписью, а в пакетике большая золотая медаль на Владимирской ленте[472], указ на имя, в коем сказано: «В воздаяние…».
Я сконфузился. В таких орнаментах расхаживают на платформе железнодорожные, жандармские вахмистры и в праздничные дни украшают свои шеи купцы, получившие такие регалии за оштукатуренную на свой счет тюрьму или за устройство в богоугодном заведении прачечной и клозета. Я знал, что кандидат университета, имеющий право на чин девятого класса[473], не может быть награждаем медалью, и ясно, что мое еврейство помешало мне получить Станислава[474], который мне так же нужен, как собаке пятая нога. Делать было нечего. Уплатил, получил медаль и тут же, повязав шею широченной лентой, продолжил косить. Возвратилась семья из парка. Поглядели на медаль, подумали, что шучу.
Приехал в Ростов, о медали забыл. Встретил Леванидова, который, видимо, удивился, что я не благодарил его за представление к награде, и сам заговорил:
— Получили медаль? Как это, вас почтили сразу через пять медалей, дали высшую?
Объяснил ему, в чем дело.
— Ну, простите меня, не знал этого.
Немало был удивлен, когда месяца через два в местной газете была помещена заметка о наградах, полученных за создание Дома трудолюбия. Адвокатам только и нужно было такое событие. Посылались уморительные поздравления, шуточное заискивание, просьбы «не забывать», и возбудили вопрос, кто кого должен чествовать фестивалем — я их или они меня. Решили, что если явлюсь в заседание гражданского отделения суда в медали, так сказать, официально, то компания устроит обед. В первое же заседание я явился с медалью на шее. Фурор и эффект! Физиономии у всех умышленно серьезно-почтительные, обращены ко мне. Суд вошел. Медалище с яркой лентой на фрачном деянии увидел суд. Председатель действительно серьезно спросил:
— Вы недавно награждены? Считаю своим долгом, — продолжил он, — поздравить вас с высочайшей милостью. Особенно приятно, должно быть отмечено, что вы занимаетесь общественною деятельностью.
Мое положение вышло глупое, ибо, к вящей потехе адвокатов, я не мог после приветствия председателя снять медаль и разгуливал в ней до окончания заседания. Пообедали хорошо. Шуточные речи сыпались. Больше не носил медали. Во время разгрома моего дома в 1905 году[475] ее похитили с другими вещами.
Адвокаты умели шутить и веселиться меж делами.
Миллионное дело
Московский присяжный поверенный Коновицер принял дело по иску миллиона рублей с Максимовых, известных ростовских промышленников-богачей, предъявив иск в Таганрогском окружном суде. Не помню фамилии истца (московской строительной фирмы). Получив объемистый пакет с документами (большая переписка) и приличный аванс в счет гонорара, Коновицер поехал в магазины купить закуску к обеду, жене любимые конфекты и на том же извозчике поехал весьма довольный домой. В Москве такой иск по сумме — тоже событие, не частое для адвоката.
Выгрузился с пакетами, сообщил жене о принятом деле, поднес конфекты, хорошо пообедал, отдохнул и пошел в кабинет, чтобы положить документы по принятому делу в кассу. О, ужас! В портфеле пакета нет, не оказалось его и среди свертков с закусками.
Нетрудно представить себе создавшееся состояние Коновицера… Искать, бежать искать в магазины, где мог оставить на стойке! Не нашел… Значит, пакет остался в экипаже извозчика или еще ужаснее, если выскользнул на мостовую. Ценностей в пакете не было, интереса не представлял для нашедшего, но восстановить письма Максимовых и другие данные, подтверждающие исковые требования, немыслимо. Несчастье неописуемое! Поехал бедняга Коновицер узнать, как можно найти извозчика, нумера которого не знает: поручил искать полиции, старосте извозчиков, сыщику, раздав вознаграждение и обещав приличную сумму за находку. Несчастный адвокат[476] с горя слег. Положение поистине трагическое.
Прошло два дня. Звонок по телефону доверителя Коновицера. Упавшим голосом Коновицер поздраствовался и хотел поведать о постигшем несчастии. Но доверитель спокойно сказал:
— Вы забыли наш пакет в пролетке извозчика — нам его доставили, приезжайте за ним.
Слава создателю!
Это вступление в миллионное дело рассказал мне Коновицер. Иск был предъявлен в Таганрогском окружном суде. Максимовы обратились к таганрогскому присяжному поверенному Браславскому, и первое заседание было назначено на шестой неделе поста.
После перенесенного волнения от потери пакета Коновицер решил отдохнуть недельки две в Ницце. Жена его уехала одна прямо из Москвы, а Коновицер с заездом в Таганрог, имея хороший поезд прямого сообщения: Таганрог — до границы.
Председателем нашего суда в то время был Феофан Иванович Попов, которого любовно именовали Фофочкой. Старый холостяк, толковый юрист, хороший работник, Феофан Иванович пользовался уважением суда и большим расположением адвокатов, к которым относился отменно внимательно и доброжелательно. Он скучал в Таганроге и в свободные дни уезжал в Ростов. Мы познакомились. Он любил повинтить[477], посетить театр, а после театра «закатиться» в шантан и проделать все это «чинно, тихо, благородно». Познакомил я его с моими молодыми друзьями Колосовым и Черняком. Оба клубмены, любители поиграть в карты и прочее. Полюбил их Феофан Иванович, подружили и проделывали всю программу раза два в месяц. Бывал и я с ними, водил в театр, иногда бывал в шантане. В карты не научился играть и плохой был выпивоха, но компанию поддерживал.
В один из судебных дней я пришел рано в суд. Феофан Иванович заслушал два моих дела (несложных), пришло еще три дела по частным вопросам, и шестым по списку слушалось миллионное дело Максимовых. Ни истца, ни ответчика, к удивлению нашему, не было. Член-докладчик скоренько доложил исковое прошение и поданное возражение ответной стороны. Когда суд уже вставал, чтобы пойти совещаться, в зал вошел Браславский. Ему сказали:
— Ваше дело слушается.
Близорукий Браславский стал приближаться к суду. Член-докладчик обратился к Браславскому:
— Вы просите в иске отказать?
Браславский что-то пробормотал, и суд ушел. Минут через десять объявил решение: в иске отказать и прочее.
Браславский подошел ко мне и сказал:
— Лев Филиппович, прошу вас удостоверить, что я опоздал и что суд без моего ходатайства заслушал дело. Говорю об этом, так как поверенный истца в Таганроге. Не знаю, почему он не явился, и не понимаю, почему заслушали дело без сторон…
Должен пояснить, что в повестке о вызове в суд напечатан час явки. В некоторых провинциальных судах вызов на девять утра, девять с половиной, иногда на десять. Суд обязан открыть заседание в назначенный час, но обычно начинает позже, особенно осенью и зимой. Адвокаты приспосабливаются. Если заняты в другом месте, то секретарь перекладывает дело на конец заседания. Случается, что обе стороны просят заслушать раньше или позже. Суд считается с этим. Но чтобы по такому большому делу оба адвоката опоздали — случай небывалый.
Потом выяснилось, что накануне заседания Коновицер был в суде и обратился к председателю с таким заявлением:
— Завтра слушается мое дело. Я слышал, что в вашем суде иногда заседания затягиваются до ночи, а я должен в семь вечера уехать, почему прошу заслушать мое дело раньше.
Феофан Иванович сухо сказал Коновицеру:
— С такой просьбой могли обратиться к секретарю, — и углубился в чтение дел.
Коновицер обиделся на председателя и, посетив Браславского, назвал Феофана Ивановича бурбоном. Утомленный дорогой, Коновицер заспался и был почему-то уверен, что суд раньше одиннадцати не откроет заседания, а на список дел не обратил внимания и с Браславским не уговорился. Я не был знаком с Коновицером.
Выйдя из зала в кулуар, я увидел входившего нарядного присяжного поверенного, который подошел к Браславскому. Узнав, что дело заслушано, Коновицер зашатался, его поддержал Браславский и повел в наши комнаты, куда и я зашел. Взволнованный Коновицер повышенным голосом осуждал суд, решил телеграфно жаловаться министру на председателя, который знал, что он будет в суде. Браславский, увидев меня, сказал:
— Наш член совета засвидетельствует вам, как все произошло.
Коновицер умолк. Я рассказал, что суд открыл заседание в полдесятого (повестка на девять), что дело Коновицера было шестым и заслушано в очередь и что были заслушаны еще два дела после дела Коновицера, а теперь полдвенадцатого.
— И вы, — обратился я к Коновицеру, — не имеете основания жаловаться. К несчастью, Браславский пришел, когда доклад был окончен, растерялся и не заявил ходатайства приостановить слушание дела, хотя вряд ли суд уважил бы такое ходатайство. Суд мог предоставить Браславскому дать объяснение, если бы он об этом заявил.
Коновицер совершенно растерялся и повторял:
— Что делать? Что делать?
Кто-то из присутствующих предложил мне пойти к судьям и убедить их возобновить слушание дела. Браславский сказал, что с его стороны не встретится препятствия. На мой вопрос, как это можно сделать, советчики настаивали, «что суд разорвет резолюцию, это пустяки, ибо стороны об этом просят». Пошел в совещательную. Судьи уже знали о происходящем. Я передал просьбу, но Феофан Иванович резонно заметил, что уничтожить объявленную резолюцию невозможно. Пойдет огласка, и могут получиться крайне неприятные последствия для состава суда. «Гастролер»[478] просил пораньше отпустить его. Дело совершенно неосновательное, и если у него имеются новые документы, то палата рассмотрит. Разговор я объявил собравшимся. Заседание для большинства адвокатов закончилось, мы решили пойти обедать и пригласили Коновицера, чтобы он не оставался один. Пошли.
Был у нас присяжный поверенный Гельфгот, мастер на всякие «фортеля и обходы закона». Он подал Коновицеру следующую мысль:
— Решение суда — ерунда, и дело сводится к большой судебной пошлине на апелляцию. Сказать об этом доверителю, естественно, немыслимо. Я вам достану для доверителя «свидетельство о бедности» от мирового судьи, и вы без пошлины подадите жалобу.
На чье-то замечание, как можно устанавливать бедность истца, взыскивающего миллион, Гельфгот не смущаясь ответил:
— Поэтому истец и впал в бедность, что Максимовы не отдают следуемого с них миллиона рублей.
Потерявшийся Коновицер ухватился за эту мысль и решил ехать с нами в Ростов, где составит жалобу в палату, получит свидетельство, а в суде мы повлияем, чтобы признать «право бедности». Стало веселее, явилась возможность ослабить неприятность, Коновицер не потеряет нескольких тысяч рублей.
В Ростове развлекали Коновицера, пока получится свидетельство. Гельфгот хлопотал у знакомого мирового судьи получить явно незаконное свидетельство. Коновицер вместо Ниццы болтался в Ростове, бывал много у меня. Оказался он человеком толковым, имел в Москве хорошее положение, а «это дело какое-то проклятое», — сказал он.
Я стал расспрашивать его, насколько основателен иск к Максимовым, ибо, зная Максимовых, их дела, не допускаю, чтобы они уклонились от платежа долга, и не понимаю, почему могла образоваться миллионная претензия. Коновицер рассказал основание иска, из чего было ясно, что за сделанные работы в городе Грозном на нефтяных промыслах с Максимовых действительно следует около 200 000 рублей, которые Максимовы готовы были уплатить, но при условии, чтобы московская фирма согласилась на прекращение договора.
— А может быть, Максимовы пойдут на мировую, и не могу ли быть вам полезным? — предложил я.
Коновицер принял это предложение, и я посетил главу дома, с которым был в добрых отношениях. У них был свой постоянный юрисконсульт, присяжный поверенный …[479], который не занимался частной практикой, ибо сидел в конторе Максимовых как служащий. По серьезным делам приходилось и мне давать заключения.
— Прежде всего, — сказал Максимов, — должен вам сказать, что дело в Грозном — затея моего тестя, почему ведет дело его поверенный Браславский. Знаю о происшедшем в суде, но это не меняет сути дела. Предлагаю поверенному совместно с вами, если примете мою просьбу, и Браславским выяснить окончательно сумму, действительно следуемую, и мы можем пойти на мировую.
Известил Браславского, который приехал, и засели за работу. Коновицер предъявил нам документы, которые он собирался представить в злосчастном заседании. Подсчитали, обсудили и пришли к выводу, что фирма вправе получить (точно не помню) около 300 000 рублей. Максимовы ввиду понесенных судебных расходов предложили 275 000 рублей. Коновицер телеграфировал, начался торг, и стороны сошлись.
Успокоился Коновицер, горячо благодарил меня за оказанное ему гостеприимство и за заботу о деле, поднес моей жене роскошный короб конфект. Тепло распрощались, и он покатил в Ниццу с большим опозданием. Скорый поезд уходил из Ростова в шесть вечера. Около десяти вечера получил из Таганрога большую благодарственную телеграмму от Коновицера.
Утром меня вызвал по телефону из Таганрога адвокат Золотарев и с хохотом рассказал о злоключениях Коновицера. Пишу об этом и думаю, что можно предположить вымысел, шутку, а ведь это было. Коновицер, укатив из Ростова, счел своею обязанностью письменно закрепить мне свою благодарность, составил большую телеграмму в поезде и в Таганроге пошел сдать телеграмму и запастись на ночь зельтерской водой. Проделав нужное, он после второго звонка выбежал не на ту платформу, поезд ушел, и он остался в туфлях и в дорожной шапочке в Таганроге. Вызвал Золотарева, дали телеграмму вслед поезду возвратить вещи из купе в Таганрог. В пальто начальника станции и галошах на туфли Коновицера водворили в гостиницу, где он пробыл сутки и отбыл наконец в Ниццу.
После этой истории встречался с Коновицером, бывая в Москве, и много смеялись, вспоминая «ростово-таганрогскую эпопею». Он хорошо жил, имел солидную практику и уверял, что никогда ничего подобного с ним не бывало, так как отличается большой аккуратностью во всем.
В этой истории я принял участие, желая помочь товарищу, а в результате мне пришлось получить приличное вознаграждение за обследование дела и участие в расчетах сторон.
Адвокатская молитва: «Господи, помути народ, накорми своих воевод»[480].
Александр Михайлович Поляк
В Таганроге проживал Поляк Александр Михайлович, домовладелец, имевший склад аптекарских товаров, человек с хорошими средствами, провизор по образованию. Говорили, что скупенек, почему стремится из экономии обходиться без чужой помощи в своих делах. Он получал заграничные товары и не обращался к специалисту-экспедитору для «очистки пошлины», а сам ходил в таможню и делал нужное.
В одно из посещений таможни Поляк повздорил с таможенным чиновником по поводу исчисления пошлины, вспылил и сказал:
— С таким дураком разговаривать не хочу, поищу поумнее.
Обиженный принес жалобу за оскорбление при исполнении обязанностей службы, и Поляк был предан суду окружного суда (без присяжных заседателей). Поляка вызывал судебный следователь для допроса, он получил обвинительный акт, но к защитнику не обращался. Сам выработал план защиты — взаимность обид — и успокоился. Рассказал он о предстоящем деле своему другу, который советовал пригласить защитника, не пожалеть уплатить небольшое вознаграждение и не подвергаться случайностям в суде. Поляк внял совету и пригласил известного в Таганроге защитника Н. К. Попова, своего хорошего знакомого по клубу. По словам Поляка, Попов счел дело чепухой, определил гонорар в 100 рублей, но согласился получить только 50 рублей.
Должен пояснить, что статья об оскорблении чиновника карает тюремным заключением до трех месяцев, но виновный может быть подвергнут штрафу, если он совершил проступок по невежеству или в пьяном виде.
Дело слушалось. По мнению Поляка, Попов совершенно был бесполезен и он сам привел бы те же доводы. Суд определил штраф в 75 рублей, признав, очевидно, Поляка невежей или пьяницей. Снизошел! Чиновник был тоже груб. Тут история, так сказать, раздваивается. По словам Попова, Поляк просил подать отзыв в палату. Поляк утверждал, что Попов будто был несколько сконфужен и сам предложил принести жалобу, сказав:
— Во всяком случае, палата если не оправдает, то уменьшит штраф, который заплатите года через два.
Попов составил отзыв, Поляк подписал, и Попов подал. Когда товарищ прокурора узнал, что Поляк принес жалобу, то счел своею обязанностью подать протест, доказывая, что суд не имел основания признать провизора, первой гильдии купца невежественным или пьяницей, почему просит применить наказание по шестой части и подвергнуть Поляка тюремному заключению. Ясно, что был сделан промах, ибо надо было подать отзыв в расчете, что товарищ прокурора не подаст протеста. В таких случаях пользуются правом, согласно Уставу уголовного судопроизводства, подать жалобу по уголовному делу в день срока по почте[481], для чего иногда сдают на почту в другом, дальнем городе, чтобы обмануть бдительность прокурора или жалобщика, который пропустит срок.
По делу Поляка товарищ прокурора, говорят, сказал:
— Я бы не подал протеста, если бы Поляк удовлетворился приговором, ибо в палате могли обратить внимание «на небрежность с моей стороны».
Когда Попов узнал о протесте прокурора, то всполошился и рекомендовал Поляку пригласить в Харьков защитника, так как протест основательный. Объяснение закончилось обменом «кислыми словами».
Произошло это в 1883 или 1884 году, когда я был юным помощником. Поляк по чьей-то рекомендации обратился ко мне. Познакомившись с делом, я невольно высказал удивление, как можно было не примириться с 75 рублями штрафа. На предложение Поляка поехать в Харьков ответил отказом, мотивировав отсутствием авторитета в палате, причем нет смысла тратить деньги на проезд и потерять три дня, за которые я должен получить вознаграждение. Поэтому лучше всего самому поехать в Харьков и обратиться к солидному адвокату. Назвал ему Стойкина и Клопова, других не знал.
— Вот что наделал мне господин Попов, — сказал, прощаясь, Поляк.
Дальнейшие события, как стало известно, разыгрались для Поляка печально.
Стойкин, мужчинище важный, прежде всего строго сказал:
— Какого дьявола поперли в палату из-за семидесяти пяти рублей? Из принципа, что чиновников надо ругать? Вы вызвали товарища прокурора жаловаться. Пожалуйте за выход 200 рублей и уповайте на Бога.
Уплатил, со скрежетом зубовным занес расход в книжечку и пожелал Попову 200 болячек.
Палата отменила приговор суда и ахнула Поляка на полтора месяца в тюрьму. Стойкин нашел слабоватый кассационный повод и принес кассацию в Сенат, предварив Поляка, что повод есть, но хорошо было бы поддержать в Сенате жалобу, почему рекомендует обратиться к кому-либо в Петербург, ибо «отсюда» не стоит ехать.
Попер Поляк в Питер — не сесть же в тюрьму! Ведь это происходило в начале [18]80-х годов, когда тюрьма была позор и страшилище. Теперь мы привыкли.
В Петербурге Поляк обратился к Миронову. Опять выслушал порицание за жалобу и — пожалуйте 300 рублей за выход. Дал и, надо полагать, плакал.
Сенат отменил приговор палаты и передал дело на рассмотрение палаты в другом составе. Увы, пришлось в Харькове опять пойти к Стойкину, который сказался больным, и Поляк пошел к Клопову. По словам Поляка, Клопов, познакомившись со злоключениями Поляка, просто плюнул и нехорошо выругался, предупредив, что ничего хорошего не ожидает, ибо палата исправит допущенное нарушение.
— Быть может, вы алкоголик и можете доказать, что действовали в таможне в период запоя?
— Нет, — вздохнул Поляк, — не пью.
— Пожалуйте сто пятьдесят рублей, так как вы изрядно порасходовали, — сказал Клопов.
Уплатил.
Палата постановила: тюрьма на полтора месяца. Поводов для жалобы нет, и приговор вошел в законную силу.
Отбывать тюремное заключение в Таганроге было немыслимо. Полицейский чиновник указал Поляку на возможность отбыть наказание в другом городе, но не знал, как это можно осуществить, почему Поляк вновь явился ко мне, рассказал со всеми подробностями все происшествие и просил дать совет, как отбыть наказание в другом городе. Я ему объяснил, что это очень легко осуществить, но опасно избрать Ростов, ибо могут перевести в Таганрог, а лучше всего поехать в Харьков и оттуда подать прошение прокурору о своем жительстве и желании отбыть там наказание. Но чтобы прокурор не задержал распоряжение, я предложил Поляку присмотреть, когда прошение поступит от него. Поляка было жаль. Он даже осунулся. Я пробовал уговорить его отбыть наказание в Таганроге, но он нашел это совершенно невозможным.
— Помилуйте! Я состою членом попечительства тюрьмы. А моя семья? А газета? А враги? А притворные друзья с соболезнованием? Сейчас никто ничего не знает. Скажу, что еду сделать себе операцию, и отсижу. Хорошо меня угостил Попов, до смерти не забуду.
Помог ему перевести отбытие наказания в Харьков. Отсидел Поляк. Бывал в Таганроге, встречал его редко. Происшедшая история никого не интересовала. Знали об этом Попов и я.
Проходили годы, много лет. Мне пришлось слышать, что Поляк избегает всячески судебных дел, и если у него случаются деловые споры, то он обращается к третейскому суду[482], к решению уважаемого местного общественного деятеля, готов уплатить сколько требуют, но «не иметь дел с судами и адвокатами». Его знакомые считали отношение Поляка к суду и адвокатам чудачеством. Непонятная «адвокатофобия». Молодые адвокаты-клубмены, знакомые Поляка, слушали его разглагольствования на тему о ненужности адвокатуры, о вреде, который она приносит судящимся, и что спокойно можно прожить и проводить свои дела лично. Словом, болтал, его рана не залечилась. Из-за 75 рублей потерял много денег и сидел в тюрьме. Если Попов и я иногда слышали о выпадах Поляка, то улыбались.
Прошло с тех пор лет двадцать пять. Я был в Таганроге в суде, когда ко мне обратился посланный Поляком служащий, объяснивший мне, что он звонил ко мне в Ростов. Застанет ли меня господин Поляк, который имеет ко мне спешное и серьезное дело? Узнав, что я в Таганроге, он просит встретиться, чтобы поговорить по неотложному делу. Ответил, что буду в суде, где можно побеседовать.
Поляк вскоре пришел к члену ненавистного ему сословия и в презираемое учреждение. Я подумал, что Фемида[483] мстит за поругание своих жрецов. Поляк был видимо взволнован.
— Думал, — сказал он, — прожить без неприятностей в судах, но, очевидно, от судьбы не уйдешь. Злой рок преследует меня. Покупатель из Бердянска, судя по его действиям, шантажист, ибо он требовал пять тысяч рублей, чтобы не поднимать дела, возбудил у мирового судьи в Бердянске против меня обвинение за обман в качестве товара. Считая дело вздорным, поехал к мировому, дал исчерпывающие объяснения, а судья признал меня виновным и осудил на три месяца в тюрьму. Прошу вас принять защиту, срок жалобы истекает через семь дней.
Предложил ему оставить бумаги и через два дня приехать ко мне. Посмотрев машинально на приговор и увидев день разбора, я спросил, почему он сказал, что срок подачи через семь дней, а не завтра? Поляк побледнел, но все же нашел возможным сказать мне:
— Вы ошибаетесь, приговор выдал мне судья…
Не дав ему окончить, я довольно неприязненно сказал ему:
— Охота вам говорить о том, чего не знаете. Вы могли попасть в тюрьму за пропуск срока жалобы, ибо течение срока начинается со дня разбора дела и объявления приговора. Почему вы не прочли надлежащее узаконение, если решили «заниматься самолечением»? Надо завтра сдать на почту жалобу, почему вы должны утром быть в Ростове у меня. А сейчас расскажите вкратце ваши возражения против обвинения.
Поляк передал мне пакет, в котором имелось письменное подробное объяснение по поводу вознаграждения и дальнейшего ведения дела.
— Поговорим завтра, когда будете у меня.
Поляк совершенно растерялся.
— Ведь это ужасно, что я мог натворить?
— Но вы уже натворили достаточно и создали ненужную возню, видимо, затяжную.
Рассмотрел несложное дело, нашел, что оно не подсудно Бердянскому суду, почему просил о прекращении дела и на всякий случай представил соображения по существу. Приехал Поляк, пакет был готов от его имени. Предложил ему отправить и возвратиться ко мне. Дал ему незапечатанный пакет, так как он непременно пожелает узнать содержание жалобы. Он криво улыбнулся. Объяснил ему, когда он возвратился, положение дела, и решили, что я поеду в Бердянск.
Дело слушалось ранней осенью, и я получил большое удовольствие, поехав с моим приятелем А. И. Боковым на автомобиле. Поездка была изумительная.
Противником моим был присяжный поверенный Можаровский, весьма скромный местный адвокат. Он возражал, доказывая, что дело подсудно Бердянску, причем проводил какую-то непонятную «теорию о длительности преступления». Я не знал, что можно возразить, и лишь сказал:
— Поддерживаю доводы, изложенные в жалобе.
Товарищ прокурора заявил о прекращении производства ввиду неподсудности, и съезд дело прекратил. Можаровский нашел решение съезда неправильным и сказал, что «вопрос очень интересный, почему перенесет дело в Сенат».
Весело пообедали, взяли в автомобиль Поляка и поехали. Поляк не знал, считать ли дело в Бердянске законченным или ему «опять придется ехать в Петербург». Успокоил его.
— А почему, — спросил он, — вы не возражали Можаровскому? Меня даже обеспокоило это.
— Узнаете позже. Мне очень хотелось, чтобы съезд нашел дело подсудным, почему не возражал.
Поляка разбирало любопытство, но я его охладил:
— Три часа тому назад вы были осуждены в тюрьму на три месяца. Сейчас дело прекращено производством, и ваш противник, если пожелает, должен начать новое дело в Таганроге. Вы, таким образом, имеете возможность опять проявить недоверие к адвокатуре и доказывать ее ненужность и прочее.
Поляк сконфузился:
— Мало ли что говорится, когда обозлишься.
— Но вы ведь не только говорили, а блестяще провели сами дело в Бердянске. Вы чувствуете, что пропустили бы срок на подачу жалобы и сели бы в тюрьму по явно нелепому делу, если бы случайно вовремя не обратились за советом?
— Нет, — сказал Поляк, — больше не полезу в суд.
Недурно разыгралось дело. Можаровский принес жалобу в Сенат, который оставил жалобу без последствий. Спустя месяца два после решения Сената Поляк получил повестку о явке к мировому в Таганрог по бердянскому делу. Поляк волновался, пытался подготовить меня, сообщая подробности, на что я отвечал:
— Рано, рано, успеем подготовиться, впереди много времени.
В заседание явился Можаровский. Я просил прекратить дело производством навсегда за пропуском давностного срока для жалобы. Мировой судья дело прекратил. Можаровский, подав жалобу в Сенат, потерял срок. Не подсчитал или полагал, что производство в Бердянске и в Сенате приостанавливает течение давности.
Поляк был в восторге:
— Это я понимаю, так надо вести дело. Боже мой, как хорошо окончилось!
— Пустое было дело ваше с самого начала, и если бы вы не дурили, то не пережили бы тревоги и не израсходовали лишних денег. Судья не понял вас, а ваши объяснения, представленные прейскуранты и прочее только запутали дело.
Можаровский не жаловался, не на что было. С Поляком подружил, часто получал от него аптекарские подарки: одеколоны и мыла лучших сортов. Где он мучается, жив ли? Он старше[484] меня немного!
Воспоминания о некоторых ростовцах
Ростовский общественно-деловой круг был богат людьми, создавшими собственное большое благосостояние и всемерно содействовавшими расцвету города. Еще в начале [18]60-х годов Ростов был небольшим городком со слаборазвитой торговлей, без государственных и частных банков, но его географическое положение в связи с угольным районом и большими хлебородными степями, близость моря Азовского, водные пути Дона, проведение Владикавказской, Воронежской и других железнодорожных путей, дорога в Москву и Харьков создали из Ростова в короткое время большой торговый центр, привлекший многих энергичных людей, которые создали крупные предприятия, обогатившие Ростов, и сами богатели. В [18]70-х годах видное место занимали Максимов, Кошкин, Асмолов, Чурилин, Мордовцев, Солодов, Панченко, Леванидов, И. Ф. Волькенштейн и многие менее крупные деятели. Все они были из народа, начали свою жизнь в деревне, мелкими служащими в городе и выбились благодаря природному уму, предприимчивости, энергии и стремлению «постичь интересующее их дело».
Василий Иванович Асмолов в молодости служил рабочим на табачной плантации. Пришел в Ростов, где служил уже приказчиком, а затем создал одну из самых больших фабрик табачных в России, нажил много миллионов[485]. Максимов создал наибольшие лесные склады. О Солодове и Мордовцеве я уже писал в других моих воспоминаниях. Панченко создал первую на юге России писчебумажную фабрику. Чурилин — первый пивной завод[486]. Словом, не было области в торгово-промышленной жизни, в которой ростовцы не создали бы крупных дел. Все без исключения наши крупные деятели были люди без образования, с детства, в молодости обучались сами, так сказать, обтесались. Беседуя с Петром Романовичем Максимовым, основателем фирмы, нельзя было подумать, что в молодые годы он гнал плоты бревен и досок из Камы, Печоры по Волге на Дон. Внешне все они были баре, представительны, красивы, точно природа, награждая человека энергией и умом, не забывала отличить его внешне.
Особенно интересен был Леванидов Иван Степанович. Его привез из деревни одиннадцатилетним мальчиком дядя-крестьянин, рабочий на заводе чугунолитейном, где устроил его при конторе. Мальчик грамотный, исполнительный, тихий полюбился управлению. Ванюша рос в грамотном, хорошем обществе, в шестнадцать лет уже был конторщиком и выравнивался в дельного конториста. С годами Леванидов стал старшим бухгалтером и вел корреспонденцию. Он много читал и тщательно умственно совершенствовался. Когда освободили крестьян и начались реформы, кто-то подал мысль Леванидову стать нотариусом, для чего нужно было сдать экзамен при окружном суде и располагать залогом в две или три тысячи рублей. Леванидов занялся изучением нотариального устава с большим прилежанием и свойственной ему обстоятельностью. В 1866 году открылся Таганрогский окружной суд[487], Леванидов блестяще выдержал экзамен и стал первым ростовским нотариусом. Работа конторы Леванидова была необычайна по размеру и доходности. На кипучий Ростов полагалось всего два нотариуса (с годами их стало восемь), и Леванидов пользовался исключительною репутациею дельного, честного и знающего нотариуса. Он стал вхож в лучшие дома города, женился на сестре жены Максимова, миловидной азовской мещаночке Пилипенко, богател, весь был погружен в работу и оставался тем же спокойным, тихим, серьезным человеком.
Когда я стал практиковать в 1882 году[488], Леванидов был еще нотариусом. В 1884 году он передал контору и стал заниматься промышленными делами. Между прочим, он первый выстроил хорошо оборудованный кирпичный завод. Ростов сильно строился, и кирпич Леванидова считался первоклассным. Леванидов часто приглашал меня к себе на совещания по всевозможным возникавшим вопросам. Когда заболела жена Максимова и решили вызвать в Ростов Иоанна Кронштадтского, то телеграмма ему составлялась при моем участии — так он верил моему опыту. После смерти городского головы А. М. Байкова, крупного общественного деятеля, дума упросила И. С. Леванидова баллотироваться, и он был избран головой, но искренне считал, что после Байкова трудно будет вести городское дело, и утешался возможностью осуществить ряд проектов, намеченных покойным. Два раза он был избираем головой. Затем посвятил себя всецело купеческому банку, основанному моим братом, Иосифом Филипповичем, в компании с Леванидовым и другими[489].
Характерно для И. С. Леванидова. В местной газете появилась заметка: прихожане Ростовского собора[490] послали депутацию к И. С. Леванидову просить его баллотироваться в старосты собора. Иван Степанович благодарил за оказанную ему честь, но выставлять свою кандидатуру отказался. В одно из моих посещений Ивана Степановича возник разговор по поводу его отказа от баллотировки, причем Иван Степанович сказал, что по установленному положению староста церкви никому не дает отчета о приходах и расходах церковных сумм, не ведет публичной отчетности и какой-либо официальной записи. Он расходует сколько необходимо на церковь, на содержание хора и прочее. В небольших малодоходных приходах старосте зачастую приходится нести расходы из своих личных средств.
— Доходы и расходы собора большие, и я не понимаю, — сказал Иван Степанович, — как можно принять эту службу. Когда старостой был …[491], то один злоязычник сказал: «Строим … колокольню, а у него на заводе двухэтажный дом народился — по ошибке не туда везли материалы». Порядок о безотчетности недопустим, почему я отказался.
Асмолов Василий Иванович создал колоссальную табачную фабрику. Умница, приветливый, энергичный человек. Я его знавал, когда был студентом. Когда я начал практику, Василий Иванович умер и свое громадное состояние завещал брату своему, Владимиру Ивановичу Асмолову, ибо детей у него не было. Жена, урожденная Шушпанова, имела свое состояние и много получила в пожизненное владение. Владимир Иванович получил домашнее образование, был неглуп, рос при брате-богаче барчуком и слыл чудаковатым молодым человеком. Став миллионером, самостоятельным, он повел свой обычный скромный образ жизни, увлекался, как всегда, театром и всячески старался еще более развивать громадное табачное дело. В гласные думы не пошел, с местным именитым купечеством не общался и к большой обиде местных купеческих мамаш женился на дочери присяжного поверенного Сергея Лаврентьевича Барыкова, на очаровательной Соничке Барыковой. Барыков — бывший товарищ прокурора Петербургского суда. Жена его поэтесса (печаталась). Родственники — именитое дворянство, бароны Штейнгель и другие. Барыковы жили очень скромно. Барыков частной практики не имел, служил юрисконсультом Владикавказской дороги, получал скромное жалованье. Асмолов очутился в хорошей, просвещенной, веселой среде, а Соничка из скромной квартирки переселилась во дворец. Асмолов выстроил театр[492], подарил городу дом для публичной библиотеки и музея. О театре и о жизни Асмоловых, ставших моими друзьями, расскажу особо.
Панченко Иван Семенович[493]. В молодости служил приказчиком в скобяной торговле Кошкина. Расторопный, сметливый, представительной наружности, Панченко занял в деле прочное положение, женился на дочери Кошкина, стал заниматься собственными делами, приобрел угольный рудник, затем получил бумажное производство, открыл фабричку для выработки оберточной бумаги. Фабричка ширилась, стала вырабатывать другие сорта бумаги и заняла солидное положение на рынке. Был он, как и все тузы ростовские, кроме Асмолова, очень религиозен, но это не мешало ему поручить техническую часть завода инженеру-еврею Лохвицкому, а я в течение многих лет состоял юрисконсультом. Когда старший сын, Семен, по окончании технического образования начал работать на заводе и позволил себе грубую выходку против Лохвицкого «как жида», которому он не намерен подчиниться, то Иван Семенович призвал его и категорически заявил:
— Если не извинишься или еще раз позволишь себе такую выходку, «сгоню со двора». Ты подумай, что оскорбил человека, который отдал нам не только свои знания, но несет временами тягчайший труд, забывает себя для нашего дела.
И Сеня смирился. Прекрасными людьми выросли еще три сына Панченко. Один инженер путей сообщения, второй, Иван, инженер Рижского политехникума, а третий окончил высшую коммерческую школу. Все заняли хорошее положение. Отличались они хорошим воспитанием и располагали к себе приветливостью, серьезностью и деловитостью. Все они были большого роста, красивые барчуки. Мне пришлось утвердить их в правах наследства после смерти старика и матери. Умер в молодые годы старший сын Семен, женившийся на дочери богача Парамонова. В начале смутного времени умер третий Панченко, Леонид.
Богачи Парамоновы — чужие Ростову. Они поселились в Ростове в конце [18]90-х годов[494], когда Ростов был большим торговым центром и население вдвое больше увеличилось. Сын Парамонова, Николай, просвещенный и энергичный делец.
Из более молодых деятелей в Ростове заняли прочное положение братья Дутиковы, железняки, имевшие большую торговлю и склады в Ростове, Армавире и Новороссийске[495]. Михаил Матвеевич очень был любим в городе, и его избрали купеческим старостой, хотя были кандидаты более старые. С ним я был в дружеских отношениях, бывали друг у друга.
Среди крупных богачей, которые, как я бегло указал, все обладали выдающимися личными качествами и должны были преуспевать в жизни, был лишь один, Гавриил Шушпанов, который вместил в себя всю мещанскую пошлость и хамство. Полуграмотный, глупый, но «с хитрецой», шутливый, заносчивый, грубый, Шушпанов казался еще хуже среди Максимова, Солодова, Леванидова и других. У него было значительное состояние, которое ему нажил покойный Асмолов, взявший Шушпанова в компаньоны, когда Асмолов женился на сестре Шушпанова. Шушпанов болтался на фабрике с молодых лет, а когда Василий Иванович Асмолов умер, то Владимир Иванович с ним разошелся. Шушпанов ушел с фабрики, получив около трех миллионов рублей, кроме которых имел личные средства, недвижимые имения и сестру, вдову Асмолову, бездетную с большим состоянием. Непонятно было, почему его избирали в гласные думы, почему он со всеми на «ты» и почему вообще его привлекали к делам. Леванидов как-то сказал:
— Привыкли мы к нему, росли вместе, не придаем значения его болтовне, а пользу для общества кой-какую извлекаем. Дал он мне на постройку коммерческого училища двадцать пять тысяч рублей, помог выстроить гимназию и еще давал. Делает он это из желания получить награды, но это обычное явление в нашей среде.
С Шушпановым впервые встретился у Байкова за деловым обедом. Обсуждался вопрос об устройстве в Ростове телефона. Шушпанов, как мне показалось, даже обиделся, что в числе шести приглашенных у «самого» Байкова находился молодой адвокатишка, который «разговаривает». Когда он ушел, то со мной не простился.
Меня он раздражал, но и занимал. Приходилось часто сталкиваться с ним, ибо жили в одном кругу. Я был поверенным городской думы, а с годами поверенным многих общих знакомых.
Как-то Шушпанов попал в присяжные заседатели. Не уклонился, пришел. К великой его обиде его ни единого разу не избрали старшиной, а избирали каких-то, по его мнению, людишек, которых он «всех мог купить». Чаще всех избирался старшиной учитель городского училища, что, как мне передали, особенно бесило Шушпанова. Слушалось тяжелое дело. Некая Марокко, сожительница железнодорожного служащего, переносила от своего сожителя всяческие оскорбления, унижения, издевательства. Однажды, возвратившись со службы, он вспылил по какому-то поводу и замахнулся палкой, чтобы ударить Марокко, которая в это время замазывала окна на зиму и ставила меж рам стаканы с серной кислотой. Марокко закричала:
— Не смей меня бить, мучитель.
Палка опустилась на голову, а Марокко облила сожителя кислотой. Один глаз вытек у него, лицо немного пострадало. Возбуждено было тяжкое обвинение против Марокко.
Я ее защищал. Сожитель не только простил, но они продолжали совместную жизнь, почему в заседании суда создалась исключительная обстановка: сознание подсудимой, ни единого свидетеля, пострадавший, несколько раз повторивший «Во многом виноват я!», и тихо плачущая подсудимая. Маленькая трагедия в людской жизни и большая в жизни маленькой «незаконной семьи». Все присутствовавшие в суде притихли, всем было тяжело, всем хотелось скорее развязаться с тяжелым делом. Товарищ прокурора исполнил свой долг указанием на недопустимость такой самозащиты пред угрозой получить удар палкой. Я выдвинул больной вопрос: как быть суду, если потерпевший торжественно объявляет о своей вине, и можно ли обвинительным приговором разорвать жизнь людей, связанных совместной жизнью в прошлом и несчастьем в настоящем, людей, стремящихся взаимным всепрощением и тихою жизнью забыть пережитый страшный момент? Был я молод, темпераментен, искренен, и речь, как мне сказали, имела успех у присяжных и у судей.
Когда присяжные заседатели пришли в свою комнату, то все, за исключением Шушпанова, были сосредоточены, и лишь он один «бубнил» (так в просторечье определяют непонятный, малоосмысленный говор). Старшиной был тот же учитель городского училища, и он приступил к обсуждению дела. Один из присяжных высказал предположение, что подсудимая и потерпевший, вероятно, поженятся, и заявил, что нечего томить и томиться, а надо вынести скорее оправдательный вердикт. Присоединились и другие. Тут Шушпанов своим неясным говором что-то сердито выкрикивал, и только слышно было:
— Стерва, да ее, стерву…
Другие присяжные стали возражать:
— Позвольте, вы не ругайтесь, а спокойно выскажите ваш взгляд, докажите, переубедите.
Старшина призвал к порядку и предложил приступить к обсуждению. Шушпанов молчал. Когда начался счет голосов и десять присяжных высказались за оправдание, Шушпанов сорвался с места, схватил пальто, шапку, не попрощался, хлопнул дверью и через зал заседания ушел. Старшина позвал судебного пристава, просил передать об уходе Шушпанова, не голосовавшего. Вышел суд, старшина сообщил о голом факте, суд заменил ушедшего запасным присяжным и оштрафовал Шушпанова. В местной газете была заметка об уходе из совещательной комнаты присяжного Шушпанова, не желавшего подать свой голос. В городе, конечно, узнали и потешались над самодуром.
Проходили годы. Патриции старились. Шушпанов стал еще несноснее, ибо к медалям получил ордена и богател. Мой брат, Иосиф Филиппович, и Леванидов решили учредить местный купеческий банк с основным капиталом в один миллион рублей. Мне было поручено составить устав, в котором учредителями являлись: Леванидов, Максимов, Солодов, Мордовцев, Чурилин, Шушпанов, Аладжалов, Мелконов и мой брат, которые покрыли требуемый капитал[496]. Я бывал в собраниях при обсуждении организационных вопросов и вел протоколы, давая нужные разъяснения. Приходилось сталкиваться с Шушпановым, который по обыкновению юродствовал, приставал, мешал. Чурилин часто спокойно говорил:
— Придержи, Гаврила, язык немного, говорят о деле.
Между прочей болтовней он как-то хихикнул:
— Здесь сидит мой враг, дружок Владимира (Асмолова). Не любит он меня.
Я сделал вид, что не понимаю, о чем он говорит, а другие не обратили внимания, о чем «бубнит» Гаврила.
Банк открыли, пошли дела, я был приглашен юрисконсультом. Часто первое время посещал банк, где собирались «хозяева» в уютном зале совета банка попить чаек и побеседовать. Как-то я пришел, было человек пять и Шушпанов. Он был в духе. Увидев меня, взвизгнул:
— Вот и наш брехунец! Счастливый ты человек. Не нужен тебе оборотный капитал, работаешь языком.
Я был не в духе и спросил:
— Почему вы, Гавриил Ильич, говорите мне «ты»? Не помню, чтобы мы с вами пили брудершафт.
— Так что ж, давай выпьем чайком, — забубнил Шушпанов.
Ответил, что на «ты» сходятся люди одного возраста, любящие и уважающие друг друга:
— А мы с вами совершенно чужие во всех отношениях, и вы старше меня лет на двадцать, почему такая близость с вами вообще невозможна.
В разговор вступил Солодов, боясь, видимо, чтобы не возникла неприятность, и я замолчал. Шушпанов по обыкновению перевел разговор на неуважение современной молодежи к пожилым и заслуживающим уважения людям, и «делают это себе во вред». Болтал, кричал и доболтался, что в нем люди нуждаются и не надо плевать в колодезь.
— Ну, насчет того, что люди в тебе нуждаются, — сказал Солодов, — ошибаешься. Ты можешь нуждаться во многих, а в тебе разве бедный торговец углем, в расчете, что дашь ему уголь в кредит, но ведь не дашь, не любишь пустяками заниматься.
Так поболтали. Шушпанов, видимо, на меня обиделся и как-то сказал моему брату:
— А братишка твой брыкливый.
Зимой в местной газете появилась заметка под заголовком «Быстрая езда». Мировой судья 1-го уч[астка] осудил Гавриила Шушпанова за быструю езду. Лощадь налетела на переходившую дорогу женщину. Шушпанов осужден к аресту на две недели, а кучер на неделю. Признаться, я был доволен, что мировой ахнул «недосягаемого Гаврила». В банке, куда я зашел, посмеивался Леванидов по поводу «ареста». Шушпанова не было. Вечером ко мне пришел Петров, юрисконсульт Шушпанова, с просьбой принять защиту, так как он не может и не желает возиться с уголовным делом, да еще у самодура Корсуна (мировой судья). Я сказал Петрову, что если Шушпанову нужна моя помощь, то пусть сам придет, как это делают обычно имеющие к нам дела. Петров согласился с моими доводами. Оказалось, что Шушпанов, получив повестку судьи, порвал ее и в суд не явился.
На следующий день утром пришел ко мне Шушпанов со своим управляющим.
— Слыхал, как меня катанул мировой? Да разве это порядок, черт его дери! — И пошел ерундить.
Дал ему выболтаться.
— Ну, что теперь надо делать?
— По моему мнению, следует узнать в больнице, насколько женщина пострадала, и если она бедная, то помочь. Если она не пострадала, то взять в больнице справку и доставить мне. Затем, давно ли у вас служит кучер? Имеет ли аттестат о прежней службе? Аттестат тоже доставьте мне. Подпишете доверенность, которую дам вам, и засвидетельствуйте у нотариуса. А теперь расскажите, как было дело.
— Ничего не знаю, — ответил Шушпанов. — Я не ехал. Он знает, управляющий мой.
Оказалось, что супруга Шушпанова с дочками[497] уезжали в Москву и на вокзале спохватились, что дома забыта сумка, где лежали паспорта и прочее. Управляющий послал провожавшего лакея за сумкой, так как до отхода поезда было достаточно времени. Как наехали на женщину — знает кучер. Уходя, Шушпанов спросил:
— А как насчет «пети-мети» (на местном жаргоне деньги)?
— Сочтемся, — ответил я.
Ушел довольный и моему брату сказал:
— Хорошо живет твой адвокат, а расспрашивает как доктор.
Отправился к Алексею Александровичу Корсуну. Фигура заметная и курьезная. Избирали его неизменно. Чудил часто. [498]Корсун воспитывался в Таганрогской гимназии. Он был моложе меня. Ему нельзя не уделить несколько слов.
В восьмом классе он влюбился в барышню по фамилии Фока. Вследствие застенчивости и нелюдимости познакомиться с барышней не мог, но послал ей стихи:
Блестит, гремит М. Н. Фока.
У ног ее А. А. К.
Гимназеры[499] разгадали по инициалам автора и зло его засмеяли. Для размера стихов они читали «У ног ее А. А. Кака».
Чтобы иметь представление о чудаке-судье, расскажу следующую историю. У Корсуна была собачка, которую он обожал. Она тихо лежала у его ног, но, когда Корсун объявлял приговор и говорил: «Прошу встать. По указу его императорского…», собачка тоже вставала на задние лапки к удовольствию публики. Председатель съезда, узнав об этом, нашел сие неудобным, и Корсун ходил в камеру без собачки. Эта собачка по недосмотру выскочила на улицу и домой не возвратилась. Искали, где только возможно было. Корсун был в отчаянии. На третий день в камеру Корсуна шел Гилель Давидович Гутерман, помощник присяжного поверенного, которого именовали «носитель идеи страждущего Израиля». Гилель знал об исчезнувшей собачке. Проходя по базарной площади, Гилель увидел собачоночку Корсуна, дрожащую, с поджатым хвостиком. Он ее подозвал, и она, почуя ангела-спасителя, доверчиво вручила ему свою судьбу. Гилель обтер платочком грязные лапки, положил на свою теплую грудь под пальто и торжественно[500] понес Корсуну «неожиданную радость». Прошел в канцелярию, куда вызвали Корсуна. Гилель расстегнул пальто, Корсун обомлел, схватил собачку и помчался отнести ее домой, накормить и обогреть. Возвратился Корсун, долго жал руку Гилелю, который в десятый раз умиленно рассказывал, как она скулила, прямо плакала, как доверчиво подошла, почуяв друга, и прочее, и прочее.
Затем слушалось дело Гилеля, которое он считал бесспорным. Корсун, как потом выяснилось, задумался: а что, если Гутерман и другие подумают, что из-за собачки удовлетворен иск, да еще прибавят: видите, и Корсун не без слабостей, на чужой счет благодарит за находку собачки. Недоумевающему Гилелю Корсун в иске отказал. А в перерыве вновь благодарил за находку, прибавив:
— Никогда не забуду вашей услуги.
На что Гилель задумчиво ответил:
— Лучше, дорогой Алексей Александрович, забудьте, если я рискую проигрывать у вас верные дела.
Корсун слезливо:
— В съезде поправите.
Уверен, что Корсун по таким же мотивам осудил Шушпанова, чтобы не подумали, что миллионер может в суд не явиться без указания законной причины, может ничего не сказать в свою защиту, а судья оправдал при наличности вины.
Пошел я к Корсуну с отзывом, в котором указал, что Шушпанову не была вручена повестка, а оставлена в конторе, что он поручил управление лошадью лучшему кучеру с аттестатами, что лично не ехал во время печального случая и распоряжений о скорой езде не делал. От больницы представлена справка, что женщина при падении отделалась сильным испугом, пролежала два дня и вышла здоровой. Баба получила 25 рублей и претензий не имеет. Корсун Шушпанова оправдал. Съезд оштрафовал кучера. С тех пор Шушпанов стал меня именовать «мой защитник». А Солодов спросил его:
— Ну, Гаврила, ты зануждался во Льве Филипповиче, а он до конца дней своих в тебе нуждаться не будет.
На что Шушпанов захохотал:
— Ан врешь, ему уголь нужен был — я ему вагончик послал.
Шушпанов и все остальные общественные деятели, богачи, к счастью своему, не дожили до смуты, не были при жизни ограблены, унижены.
Не могу не вспомнить еще некоторых.
Кушнарев Яков Семенович, крупный табачный фабрикант, в молодости служил мелким служащим на табачной плантации на Кавказе, где уже занимались разведением табачных листьев. Кушнарев был внешне представителен, держал себя с достоинством, особым умом не отличался, дело свое знал. В Ростов приехал какой-то министр. Купечество его чествовало и устроило прогулку по Дону к гирлам (выход в море). После обеда на пароходе расположились за чайным столом. Министр восхищался расцветом Ростова, но удивлялся, почему нет классической гимназии.
— Неужели, — спросил он, — средства не позволяют или другие причины тормозят?
На что Кушнарев с достоинством ответил:
— По нашим средствам, ваше высокопревосходительство, не только гимназию, но даже прогимназию[501] можно открыть.
Министр слегка улыбнулся. Солодов потом разъяснил:
— Яша думал, если «распросукин сын» выше сукина сына, то прогимназия выше гимназии.
Достоинство Кушнарева было немного ущемлено этим казусом, ставшим известным в местном обществе.
Дракин Дмитрий Иванович[502], крупный лесопромышленник, владелец хорошего конского завода и кирпичного завода. Жил он в прекрасном своем доме с женой, детей не было. Познакомился с ним, когда он был присяжным заседателем, а вскоре ко мне пришел заведующий складом, поручил небольшое дело, и отношения мои с Дракиным упрочились на много лет. Он не числился среди купеческой знати и мало интересовался медалями, почетом. Его больше интересовало вырастить хорошую лошадь, получить лучший приплод. Отличился и он «казусом», над которым сам смеялся. Его избрали директором большого клуба. Летом всегда приглашался хороший симфонический оркестр для сада. Смета рассматривалась в общем собрании членов клуба. Докладчиком дирекции был вновь избранный Дракин. Между прочим, он сказал:
— Из Москвы прислана смета на двадцать тысяч рублей, которую, по моему мнению, не следует принять. Не угодно ли? Предполагается шесть первых скрипок и девять вторых. За такие деньги можно иметь все пятнадцать первых скрипок.
Грянул хохот — он удивился. Узнал, что скрипок второго сорта не бывает. Сам хохотал, приговаривая:
— Зачем, дьяволы, меня впутали в музыку! Разве я знаю какой-такой фагот?
Когда я строился в Кисловодске, то пришел к Дракину просить открыть мне кредит на лес тысяч до трех. Он, посмеиваясь, ответил:
— Пожалуйста, берите сколько надо. Какой там кредит? Сочтемся, ведь ваш забор леса все равно что кружка воды из водоема.
Вспоминая ростовцев, не могу обойти молчанием зловещую фигуру доктора медицины, действительного статского советника Георгия Ивановича Ткачева. В Ростове и в Нахичевани его все знали, и казалось, что Ткачев поселился в Ростове много десятков лет тому назад, ибо от пожилых людей приходилось слышать:
— Я еще был маленьким, а Ткачев был таким же, как и сейчас, и ездил в этой самой колымаге по городу.
Ткачев был роста выше среднего, очень худ, лицо, обтянутое желтой кожей, без всякой растительности, глаза без бровей и ресниц, прикрытые дымчатыми очками. Лицо казалось неживым. Огромный нос, тонкие синеватые губы, плотно закрытый рот и большой, высоко взбитый парик производили тяжелое впечатление. Одевался он старомодно. Фигура была затянута в черный длинный двубортный сюртук, шея сверх мягкого воротника сорочки была повязана широким черным галстуком. Зиму и лето носил фетровую шляпу и шинель николаевского образца, длинную с пелериной[503]. Ткачева никто никогда не видел идущим по улице пешком. Его выезд все знали, привыкли к нему, но кто видел выезд впервые, удивленно останавливался: большой рыдван с поднятым всегда верхом, сиденье застегивалось кожаным фартуком, тяжелые колеса и большое дышло. Колымагу везли легкой рысцой две разномастные старые лошади — одна костистая, большая, пего-бурая, другая поменьше, грязно-серая. Одрами управлял худенький старичок в затасканном халате серого солдатского сукна, подпоясанный бывшим некогда кучерским поясом. Старичок шевелил заношенными вожжами, колымага стучала по булыжной с выбоинами мостовой, в экипаже видна была голова Ткачева. Его высоко чтили как врача, приглашали на консультации и в серьезных случаях к больным. В нескольких домах особо избранных давних пациентов он был постоянным врачом. Подъедет к дому и шмыгнет в подъезд быстро, не глядя на встречающихся людей. Жил он в неуютном, снаружи запущенном флигельке, в глухом переулке. Жил одиноко, на дому пациентов не принимал. Единственный сын воспитывался в Петербурге, в Училище правоведения, и изредка приезжал в Ростов. Никто его не посещал, а когда, случалось, он хворал, то лежал на продавленном диване в первой комнате в доме, заваленном книгами и разной рухлядью. Кормился он чаще всего походя, между делом. Заедет к болеющему в хорошо знакомый дом и кой-что куснет. Любил он провизора Штримера, к которому часто заезжал в аптеку. Других аптек не признавал. Голос Ткачева всегда был недружелюбен, язык его не знал ласковых слов. Он обладал значительным состоянием, которое полностью завещал городу. «Сыну, — писал он, — я дал образование, и он сам должен устроить свою жизнь»[504].
Для характеристики этого человека приведу ходивший о нем рассказ. В [18]50-х годах медицина еще не знала операций глазных катарактов, и люди, болевшие этой болезнью, оставались слепыми. Затем искусные врачи умели вдавливать катаракты вверх глаза, и часто зрение возвращалось. Ткачев умел это делать. Зажиточный приезжий пациент, слепой, к нему обратился. Ткачев выговорил себе большой гонорар, если последует удача. Операция удалась, больной прозрел, стал уклоняться от уплаты большого вознаграждения, торговался. Ткачев будто согласился, сказав, что надо закончить лечение. В одно из посещений больного Ткачев велел ему стать на стул и спрыгнуть. Больной исполнил, катаракты сошли на прежнее место, и больной ослеп навсегда. Если это придумано, то показывает, каким жестоким считали Ткачева.
Когда Байков впервые был избран головой в [18]60-х годах, то между ним и Ткачевым были хорошие отношения, и никто не знает причины, почему между ними возникла затем вражда. Байков никогда об этом не говорил. Ткачев всею своею жестокостью стал преследовать Байкова, особенно когда он в [18]70-х годах вновь был избран городским головой[505]. О том, что рост Ростова совпал с деятельностью А. М. Байкова, я писал. Все большие начинания сделаны им. Он имел большую партию гласных в думе и единственного жесткого врага Ткачева, не останавливавшегося перед самыми низкими приемами, чтобы свалить ненавистного Байкова. Вся жизнь Ткачева в последние десять лет уходила на мертвую схватку с Байковым. Разъезжая днем по больным, он забегал в городскую управу, где у него были соглядатаи, чтобы поймать, уличить в чем-либо Байкова, который, как говорил Ткачев, «проделывает разные приемы» только для того, чтобы обворовать город. В губернское правление, к прокурору и в Министерство внутренних дел подавались от имени разных лиц доносы на Байкова, всегда необоснованные, и не было сомнения, что это делал Ткачев при посредстве городских подонков. Байков как-то сказал мне:
— Ткачев — ходячее зло, маньяк, вампир, вся жизнь которого ушла на причинение избранной жертве зла. Он заел свою жену, создал из сына человеконенавистника, он сладострастно лечит, чтобы видеть человеческие страдания, и он твердо знает, что один только я по достоинству его оцениваю. Особенно его злит, что на все его козни молчу, и он чувствует мое презрение. Ему хотелось бы, чтобы я возбудил преследование против кого-либо из доносчиков. Он знает, что в таком процессе можно всячески грязнить жалобщика, защищаясь.
Ткачева неизменно избирали в гласные, хотя ткачевцев, разделявших вражду к Байкову, видимо, не было.
Летом 1884 года Байков спешно прислал за мной, и в записке было сказано:
— Обедать будете у меня.
Байкова застал возбужденным. Он получил негласное извещение из Екатеринослава, что губернское присутствие вследствие донесения мещанина Кораблева и на основании документов об устройстве в Ростове набережной постановило в совещательном порядке: устранить временно А. М. Байкова от занимаемой должности, возбудить производство дознания, и что на завтра назначено заседание, которое официально подтвердит постановление, прошедшее в частном совещательном порядке. Байков познакомил меня с делом, и ясно было, что два постановления комиссии, одобренные думой, год тому назад отосланные в губернское присутствие, выкрадены или пропали. Равно не попала в присутствие шестимесячная отчетность о полукопеечном сборе. Опускаю подробности. По убеждению Байкова это была махинация Ткачева, который, видно, знает уже о состоявшемся постановлении и сегодня был в управе, полагая, что частное совещание присутствия сообщено по телеграфу.
— Возмутительно, — добавил Байков, — что дурак губернатор и два советника не сочли нужным потребовать от меня объяснение. Меня, конечно, им не удастся слопать, дознание провалится, но пока скандал, и я буду устранен от занятий. Надеюсь, что вы мне поможете и сегодня вечером поедете в Екатеринослав с важными документами и моею доверенностью. С вокзала пойдете к советнику губернского присутствия. Он вас будет ожидать и укажет, что необходимо в дальнейшем. Если документы, которые посылаю, не были в рассмотрении губернского правления, то вся затея Ткачева лопнет.
Остался обедать у Байкова, познакомился с несложным делом. Тепло распрощались, тщательно спрятал на себе документы и вечером поехал. Утром приоделся в вагоне, оставил на вокзале вещи и покатил по адресу. Меня принял типичный чиновник (фамилию забыл). Когда я его познакомил с сущностью дела и показал ряд документов, он заботливо сказал:
— Неужели губернское правление просмотрело эти документы? Я не был на заседаниях по делу Андрея Матвеевича, так как только вчера возвратился из командировки и тотчас телеграфировал Андрею Матвеевичу.
Побеседовали, познакомились, и я убедился, что этого члена присутствия умышленно спровадили из Екатеринослава, но не успели закончить поход на Байкова.
Губернатором был князь Долгорукий[506]. Когда его перевели на другую службу, то местный еврей сострил:
— Руки уехали, долги остались.
Долгорукий считал Байкова виновником представления докладной записки о присоединении Ростова, Таганрога и других [городов] к области Войска Донского, чем значительно умалялось значение Екатеринослава. Убрав влиятельного Байкова, можно было надеяться провалить вопрос «о присоединении». Случай представился.
Член присутствия указал мне, что я должен предпринять, дабы присутствовать в заседании, дать нужные объяснения и представить, если надобность укажет, документы. Байкова обвиняли в самовольном и неправильном расходовании сумм полукопеечного городского сбора с вывозимого хлеба и в других упущениях с корыстною целью при расходовании этих сумм.
Пошел в губернское правление, где сделал необходимые заявления и в двенадцать утра предстал пред присутствием. Я спросил, находятся ли при деле документы, посланные в прошлом году, и указал на квитанцию почтовой конторы, имеющуюся при мне. Бумаг не оказалось, а в книге вступления бумаг (регистратура) имелась запись. Скандал! Взволновались! Решили отложить заседание на завтра и во что бы то ни стало найти присланные из комитета отчетности и прочее. В частной беседе я доложил губернатору и членам, что происходит умышленное или ошибочное обвинение вследствие исчезновения важных документов. Показал документы и закончил беседу предположением, что кто-то замыслил подвести его превосходительство и членов присутствия. Волнение присутствие не скрывало. Был дан приказ искать, найти, иначе под суд всех работающих в канцелярии. Телеграфировал иносказательно Байкову по условленному адресу о создавшемся положении. Бумаги в большом конверте найдены в деле «о набережной города Азова». Сделано ли это умышленно или по неосторожности, меня не интересовало. Присутствие постановило: «Признать донесение мещанина Кораблева неосновательным и оставить таковое без последствия». Телеграфировал Байкову и возвратился в Ростов.
Байков рассказал в управе и некоторым гласным о доносе Кораблева, но все догадались, что это проделка Ткачева. Дня через два, когда Ткачев выкатился в своей колымаге, то прохожие увидели сзади на экипаже приклеенный плакат следующего содержания: «Граждане, счастлив сообщить, что наш дорогой Андрей Матвеевич остается головой и что подлый на него донос отвергнут. Ткачев». Кто подшутил так остроумно, неизвестно. Колымага катилась по городу еле-еле, Ткачев под верхом экипажа не видел любопытства обывателей, не слышал хохота. Так он объездил пациентов, и лишь в аптеке Штримера обратили внимание, что проходившие останавливаются у экипажа и что-то читают.
Байков рассказал о доносе в управе и многим своим друзьям. Узнали в городе. Кораблев оказался владельцем небольшого постоялого двора. Все знали истинного доносчика. Байков решил не возбуждать дело, ибо вина Ткачева вряд ли обнаружится. Узнали, конечно, о моей поездке в Екатеринослав, преувеличили, как полагается, мои действия и сочли, что я «провел» блестяще защиту интересов Байкова. Но я приобрел врага в лице Ткачева, который вообще ненавидел ставленников Байкова, которых было много. Байков подшучивал:
— Берегитесь, не простит!
Прошло несколько месяцев, о доносе забыли. Ткачев продолжал свою политику.
В управе мною было образовано отдельное маленькое учреждение, «стол претензий», так как дел стало много, особенно мелких, о взыскании недоимок с арендаторов на базарах и прочее. Заниматься взысканиями я не мог и не хотел, почему с разрешения управы, вернее, городского головы порядок производства взысканий, удаления неисправных арендаторов и другие исполнительные производства были установлены мною так: судебные действия производил я, а для исполнительных действий приспособил служащего в столе претензий молодого человека, Смоленского, которому я передавал исполнительные листы. В вознаграждение за этот неприятный труд я предоставил в его пользу три четверти взыскиваемых судебных издержек, а одна четверть поступала в пользу письмоводителя «стола претензий». Таким образом, я не пользовался этими «издержками», которые, по условию моей службы, поступали в мою пользу.
Создалось у меня много дел об удалении лиц, захвативших городскую землю, и о сносе принадлежащих им построек. Эти захваты земли были вызваны острою нуждою в жилищах. Население увеличивалось, особенно рабочее, а квартир не было. Города Ростов и Нахичевань ничего не предпринимали для устранения жилищной нужды. Рабочие семьи селились в пещерах на каменоломнях, в сложенных из земли подобиях домиков-землянок. Но нашлись люди посмелее и прибегли к захватам земли на окраине Ростова, которую назвали Нахаловкой. Выстраивался где-нибудь деревянный домик и ночью перевозился и устанавливался на Нахаловке, на которой создались довольно большие улицы. Городская управа решила получить решение мирового судьи о сносе этих домиков и удалении из участков захватчиков, но приводить в исполнение решения в исключительных случаях и выработать общее положение об отводе нуждающимся в жилищах участков земли, переименовав Нахаловку в Новое Поселение.
Как-то я пришел в канцелярию стола претензий для занятий. Служащий мне сказал, что вчера заходил Ткачев и требовал для просмотра несколько исковых дел. Ткачеву было объяснено, что к шкафу с делами никто не имеет доступа и ключ у меня. Тогда Ткачев оставил список нужных ему дел, за которыми зайдет сегодня после десяти утра. Я, конечно, не обратил внимания на это требование и велел ответить, что не могу дать дел постороннему лицу. Я не хотел встречаться с Ткачевым, почему в десять часов начал собираться уходить, как он вошел, шмыгнул мимо меня, не поздраствовался с чиновником и спросил:
— Дела приготовили?
Чиновник ответил, что не получил их. Тогда Ткачев резко повышенным голосом спросил:
— Почему?
Тогда я спокойно сказал:
— Я не дал дел.
Ткачев взвизгнул:
— С вами не разговариваю!
— В таком случае, — сказал я, — потрудитесь немедленно выйти отсюда, так как вы ведете себя грубо и мешаете заниматься.
— Что такое? — прошипел Ткачев.
Право, он был страшен. Вампир — вспомнил определение Байкова.
— Это вам так не пройдет, — сказал Ткачев и быстро вышел.
Через несколько минут зашел член управы Станислав Журавлев (был второй член управы Петр Журавлев[507]) и взволнованно спросил:
— Что вы сказали Ткачеву? Что произошло[508]?
— Предложил Ткачеву выйти из комнаты, так как он был груб и неприлично себя держал.
— Боже мой, что вы сделали!
— Чего беспокоитесь, Станислав Васильевич? Ведь в каторгу сошлют меня.
Журавлев озабоченно:
— Дайте мне, пожалуйста, нужные дела Ткачеву.
— Не дам без вашего письменного требования, что дела нужны управе, и без расписки о получении дел. А вам не рекомендую дать дела Ткачеву на дом — пусть смотрит в управе.
Журавлев написал требуемое и понес дела. Ткачев рассмотрел их, сделал какие-то заметки и, как мне передали, сказал:
— Собирает денежки не в кассу города, а в свой карман. Этот нарывчик вскрою, давно пора.
К кому это относилось? Пять дел было о недоимках и три о земельных участках. В России каждый кого-нибудь боялся, все воспитывались, росли в страхе. Боялись Шушпановых, Ткачевых — неизвестно почему. «С богатым не судись, с сильным не борись». «За битого двух небитых дают». Рабская психология русского человека. Слышали: адвокат Волькенштейн «вытолкал» Ткачева из кабинета. Боже мой, неужели? Что-то будет?
На следующий день Байков был в управе. Зашел к нему.
— Охота вам связываться с мерзавцем? Начнет трепать ваше имя, — сказал Байков.
— А знаете, Андрей Матвеевич, хочу привлечь Ткачева за клевету. Он собирается «вскрыть нарывчик», как он выразился, а я ему покажу, что он наглец и зловредная гадина.
— Смотрите, Ткачев опасный враг, как всякий бесчестный человек. Плюньте, не стоит с ним биться.
— Я его не боюсь, — ответил. — До сих пор он безнаказанно клеветал на кого хотел, необходимо обезвредить эту гадину. Я начну, за мной пойдут другие. Увидят, что нестрашен Удав Иванович, как его именовали.
Посоветовался с моим приятелем Петровым, и он согласился с моими доводами о необходимости заткнуть глотку Ткачеву, который, несомненно, будет всюду позорить меня.
— Мы, — сказал Петров, — начинаем жизнь и должны оберегать свое имя, если злой лгун пользуется своим положением. Но вам предстоит бороться с человеком, видимо, не гнушающимся всяческими приемами.
Я подал жалобу, в которой глухо указал причину клеветнических измышлений Ткачева. Просил вызвать свидетелей, в числе коих были: Смоленский и помощник пристава Оранский, заведующий «санитарными пунктами города», который раньше исполнял на таких же условиях взыскания. Мировой судья Корсун, получив жалобу, сказал:
— Злостный старик Ткачев, его надо бояться.
До дня слушания дела, которое нашумело в некоторой части населения, Оранский передал мне, что подпольный адвокат Прилукин «орудует» с Ткачевым. Говорят, добывает свидетелей, нужных Ткачеву. Это известие меня удивило и несколько огорчило. Прилукин не был подпольным адвокатом и выступал изредка защитником по делам уголовным. Прилукин — мелкий бакалейный торговец, писал стихи и даже издал сборник под названием «Цветы и песни Дона»[509]. Стихи курьезные! Страстью Прилукина были также уголовные дела. Он узнавал, когда слушались интересные дела, и являлся неизменным слушателем. Он давно был моим знакомым, именовал себя «моим обожателем», всегда подходил ко мне, поднес мне свои стихи с трогательной надписью «От автора». И этот восторженный Прилукин создает против меня лживые какие-то обвинения, подыскивает лжесвидетелей! Я не верил. Мысленно вырешил: если явятся лжесвидетели, то подниму дело против них и буду обвинять Ткачева в подстрекательстве[510].
Мировой судья Корсун придал делу особое значение и назначил к слушанию в семь часов вечера «на свободе»[511]. Отправился с Петровым. Войти в камеру с улицы было невозможно, пошли на черный ход. В канцелярии пусто. Заглянул в зал. За столиком для судящихся высилась фигура Ткачева, имевшая в обстановке плохо освещенной камеры особенно зловещий вид. Публика обычная в камерах судей — сплошь мещане, базарные торговцы, ни одного знакомого лица.
Корсун открыл заседание.
— Не желают ли стороны помириться? — спросил судья.
Ткачев отрывисто:
— Я не ссорился.
Корсун внушительно:
— Закон обязывает меня примирять в возможных случаях, почему предлагаю вам ясно ответить.
Ответили я и Ткачев отказом. Мировой прочел жалобу.
— Господин Ткачев, признаете ли себя виновным в оклеветании господина Волькенштейна?
Ткачев, сидя, начал говорить что-то… Мировой, перебивая Ткачева, громко сказал:
— Господин Ткачев, судья действует именем его императорского величества, почему с судьей разговаривают стоя. Прошу встать.
Ткачев как-то передернул свою шинель и полувстал.
— Что вам угодно? — спросил Корсун.
Ткачев:
— Прошу допросить вначале моих свидетелей, и я надеюсь, что обвинитель откажется от своей жалобы, ибо выяснится, что я не виноват в клевете.
Я не возражал и просил допросить моих свидетелей Оранского, Смоленского и члена управы Лукьянова.
Хорошо помню фамилию первого свидетеля, Ивахненко, который показал:
— Арендую городскую лавочку, задолжал в прошлом году городу сто восемьдесят пять рублей и не мог платить. Господин Волькенштейн предъявил ко мне иск. В суд я не явился, потому что должен. Присудили. Пришли судебный пристав и господин Смоленский взыскивать. Я просил не разорять меня и не продавать моего имущества. Господин Смоленский сказал, что не имеет права и надо переговорить с господином Волькенштейном. Пошел к нему. Любезный, ласковый, он расспросил, что надо, рассрочил мне платеж, дал записку к Смоленскому, которому уплатил издержки городу около двух рублей пятидесяти копеек, Смоленскому пять рублей и приставу один рубль пятьдесят копеек. Выплатил долг в течение шести месяцев. Зачем меня вызвали свидетелем, не знаю. Ежели по моему делу с управой, господин Ткачев оклеветал господина Волькенштейна, то он должен за это отвечать, потому господин Волькенштейн не только мне, но многим помогает и всегда говорит: городская управа не желает обижать или притеснять арендаторов.
Недоумение на лице Корсуна. Немало удивлен я. Ткачев застыл.
Я представил бесспорные письменные доказательства, что издержки за ведение дела два года тому назад получил в свою пользу Оранский, а в последние годы Смоленский, и оба они часть денег уделяют письмоводителю стола претензий.
Следующий свидетель (фамилии не помню) показал:
— Городская управа требовала, чтобы я освободил землю, захваченную мною на Нахаловке, и чтобы я снес постройки. Судья решил в пользу города. Жаловался в съезд, и он так же решил. Явился ко мне судебный пристав с господином Смоленским и вручили повестку. Взвыла жена, и я расстроился, но Смоленский меня успокоил, что зимой ломать не будут и что в городской управе могу расспросить, что дальше будет. В управе меня направили к городскому адвокату, которому рассказал о моем горе. Они здесь сидят. Ну, спасибо ему, разъяснил, что у нас будут мостовые и освещение, а платить будем посаженную плату, и об этом уведомят. Так все и вышло.
Корсун к Ткачеву:
— Если остальные ваши свидетели будут восхвалять любезность и доброту городского поверенного Л. Ф. Волькенштейна, то не угодно ли разъяснить, для чего это необходимо по делу по обвинению вас в клевете?
Ткачев усиленно дышал. В камере была трудно переносимая духота. Он напоминал большую хищную птицу, которая задыхается.
— Я прошу допросить свидетелей, это мое право.
Вызвали Онищенко.
— О клевете, — сказал он, — ничего не знаю. Меня защищал господин Волькенштейн в окружном суде по тяжелому для меня делу, и я был оправдан.
Корсун:
— Что ж, господин Волькенштейн хорошо к вам отнесся, не обижал, хорошее вознаграждение получил от вас?
В камере смешки. Онищенко:
— Век за него молиться буду. Верите, господин судья, не думал встретить такого человека. А вознаградил я его по моим средствам. Сказал ему: «Могу оплатить столько-то», — а он без возражений согласился.
Корсун:
— Повезло вам, господин Онищенко, а я слыхал, что господин Волькенштейн — дорогой защитник.
Смех в камере. Простодушный Онищенко начинает горячо меня защищать, полагая, что для дела это полезно. В камере стало весело.
Ткачев отказался от допроса свидетеля и заявил:
— Господина Волькенштейна я не знаю и не приписывал ему совершения действий, изложенных в жалобе. То, что я говорил в управе, относилось не к нему.
Корсун:
— Почему вы, господин Ткачев, не позаботились раньше разубедить и успокоить господина Волькенштейна? Почему вы привели свидетелей, которые, по-видимому, должны были подтвердить основательность вашего суждения в городской управе, намекавшего на несоблюдение интересов города, а преследование своих личных интересов в ущерб городских? Но пришли честные люди и подтвердили все хорошее в деятельности молодого адвоката господина Волькенштейна, в чем мы не сомневались, так как его деятельность на виду.
Корсун вошел «в раж» и деликатно разделывал Ткачева, который, еще более сжав губы, сверлил глазами судью, осмелившегося читать нравоучение ему, Ткачеву!
— Так что же? — обратился Корсун в упор к Ткачеву. — Вы, как я понял, торжественно заявляете перед судом, что ваш разговор не имел в виду оскорбить достоинство господина Волькенштейна и вовсе его не касается и он не имел основания обидеться?
Ткачев:
— Я уже сказал, а теперь еще убедился в том, что у него много доброжелателей, — подчеркнул Ткачев.
Корсун ко мне:
— Что вы скажете?
Петров, сидевший рядом со мной, написал:
— Черт с ним, не стоит добиваться осуждения, он получил хороший урок, ущемлен достаточно.
Я разделял этот взгляд. Дал небольшое объяснение и указал, что люди обязаны с величайшей осторожностью относиться к достоинству, чести лица, говоря о его деятельности. Подергал Ткачева и закончил:
— Не имея основания не верить пожилому человеку, отрицающему пред судьей и большим собранием горожан о какой бы то ни было своей вине предо мной и его утверждение, что он был плохо понят. Считаю своею обязанностью прекратить возбужденное мною дело.
Корсун:
— С вашей стороны ничего иного не ожидал и весьма рад. Настоящее дело прекращаем навсегда. Объявляю заседание закрытым.
Стали расходиться. Кто-то громко крикнул:
— Ткачев, кланяется тебе Байков!
Вытянувшись, ни на кого не глядя, Ткачев пробирался к выходу. Сидя в канцелярии с Корсуном, мы услышали шум. Открыли окно, увидели Ткачева, влезающего в свой экипаж, и услышали свист и улюлюканье некоторых из толпы. Распрощались с судьей. Петров и я решили пройтись пешком, чтобы освежиться после душной камеры и поделиться впечатлениями, ибо совершенно непонятно было, для чего Ткачев привел свидетелей. Загадка выяснилась.
— Добрый вечер, — окликнул кто-то, нагоняя нас.
Оказалось, Прилукин.
— Ну, господа почтенные, видали когда-либо одураченного негодяя? Хорош Ткачев! Это я его обработал. Зовет меня к себе Ткачев через одного неважного человечка. Пришел. Ткачев говорит: «Вы, говорят, хорошо ведете уголовные дела. Прочтите против меня кляузу и не можете ли мне помочь?» Разговорились. Тонко эдак намекает, что нужны свидетели, дает мне список дел, которые вел Лев Филиппович. Подсказываю, что если один-два человека подтвердят, что давали взяточку, и жалоба полетит к черту, а молодцу посрамление, если не больше. Старый сукин сын пришел в восторг. Я как будто стал смелее говорить, обещал оборудовать нужное. Он спросил: «А сколько будет стоить ваш труд?» Я будто обиделся. Помилуйте, говорю, Георгий Иванович, за честь считаю послужить вам, о деньгах поговорим после. Взял список. Поговорил с тремя-четырьмя имевшими дела с городом и от себя добавил приятеля моего Онищенко. Говорю, надо постоять за Льва Филипповича. Онищенко, конечно, с радостью. Утешил Ткачева, будет помнить. А вы небось удивились, когда узнали, кого вызывает Ткачев. Я был в камере, слышал происходившее и видел, как тонул Ткачев. Теперь он скоро от меня не отмоется, я его еще порадую, — многозначительно закончил Прилукин.
Посмеялись вдоволь, слушая подробности переговоров с Прилукиным. На следующий день рассказал Байкову происшедшее. В городе много было толков об этой истории. Байков сказал:
— Стареет Ткачев, идет «на убыль», этот урок — тяжелый для него удар, удар по крайнему его самолюбию, и я бесконечно рад, что получил он удар от моего друга. Признаюсь, я несколько опасался за вас. Отлично, что вы пренебрегли наказанием Ткачева — этим вы его еще более унизили.
Член управы Лукьянов, неглупый человек, отпускал шутки всегда по-малороссийски. О Ткачеве он говорил:
— Не чоловiк, а паскудна модель на чоловiка.
Говорили, будто Прилукин в компании со свидетелями содрал с Ткачева приличную сумму, которую он дал под страхом сообщения прокурору о стремлении купить свидетелей.
Через четыре года умер за границей А. М. Байков, 68 лет от роду. Через шесть лет умер Ткачев в глубокой старости[512].
А. М. Байков имел большое значение на первые шаги моей адвокатской деятельности, как я указал в моих воспоминаниях. Его доверие ко мне и признание моего авторитета, несомненно, создали начало моей серьезной практики. Общение с этим образованным человеком, сведущим во многих областях знаний, было не только приятным, но и многополезным. Если в начале нашего знакомства и деловых сношений сказывалась большая разница в летах и положении, то с годами мы стали добрыми друзьями. «Мой молодой друг», «мой дорогой друг» называл меня и обращался ко мне Андрей Матвеевич. Мы были преданы друг другу. На первых порах он очень заботился о моем благосостоянии.
Андрей Матвеевич рано овдовел[513]. У него была единственная дочь, жена писателя Гнедича, и двое внучат, дети супругов Гнедич. Когда Байкову было лет 40, он сошелся с очень красивой восемнадцатилетней девушкой Настенькой Хламовой, служившей в Ессентуках при источнике, — подавала воду для питья лечащимся. Байков был контрагентом Кавказских Минеральных Вод[514]. Настенька, дочь бедного канцелярского служителя в Пятигорске, была не только красива, но обладала природным умом и способностями. Байков занялся ее образованием, и спустя недолгое время вместо Настеньки-источницы явилась Анастасия Ивановна Хламова, владевшая прилично французским языком, интересовавшаяся чтением и увлекавшаяся музыкой (играла на фортепиано). Она возмужала, была представительна, интересна и помогала Байкову в ведении хозяйства в Ессентуках и в Пятигорске. Хозяйкой она оказалась очень требовательной и крайне строгой, почему ее не любили. В Ростове она жила в зимние месяцы. Держала она себя гордо, и нам казалось, что она не любит шутя называвшихся воспитанников Байкова — секретаря Луковского, врача Линдберга, архитектора Дорошенко и меня, частых гостей Андрея Матвеевича. Во время «деловых обедов» редко поддерживала общий разговор, односложно отвечала на попытки с нею заговорить. Байков хворал болезнью печени, не выходил часто из дому, и мне приходилось посещать его и подолгу оставаться, но Хламова не меняла своего обращения со мной. Пришлось мне с нею ближе познакомиться, когда Андрей Матвеевич вырешал со мною, как ее обеспечить на случай своей смерти, не прибегая к духовному завещанию. Барыня оказалась гордой, независимой и деловитой. Если не ошибаюсь, в 1888 или [188]9 году Байков срочно вызвал меня к себе. Застал его нездоровым, в халате, осунувшимся стариком, каким никогда его не видал. Пожаловавшись на нездоровье, Андрей Матвеевич сказал, что просит помочь ему и обращается ко мне как к другу, так как из всех его окружающих я ближе к нему, пойму его и сделаю для него, по силе возможности, необходимое. Он рассказал мне о своих отношениях с Хламовой, о совместной их жизни почти двадцать пять лет и прочее. Оказалось, что Хламова тихо ушла от Байкова, уехала в Пятигорск, где собирается выйти замуж за человека моложе ее лет на пятнадцать, «служащего в местной полиции, околоточного надзирателя», — с грустной улыбкой сказал Андрей Матвеевич.
— Влюбилась в молодца гордая Анастасия Ивановна, а говорят о нем нехорошо, и, несомненно, льстится на ее деньги, кажущиеся для него богатством. По ее мнению, он умен, учился, начал службу с низов, чтобы пройти настоящую школу и в недалеком будущем займет положение… Любит ее, несмотря на разницу в летах… А мне, — сказал Андрей Матвеевич, — ее жаль. Она погибнет, и я остаюсь одиноким, болеющим стариком. Прошу вас о большом одолжении: поезжайте к ней, поговорите с нею, она знает, как я вас ценю, и относится к вам с большим доверием, она неоднократно говорила мне. Она, быть может, послушает вашего совета. Я успокоюсь, когда выполню пред нею свои обязанности. Вы вправе спросить, почему я не женился на Анастасии Ивановне. Причин несколько, но главная — моя дочь, которую не только люблю, но и уважаю. Знаю, что для нее это был бы тяжкий удар. Анастасия Ивановна фактически управляет моими делами на Кавказских Водах. В ее управлении большая Ессентукская гостиница и другое. Хорошо понимаю, — добавил Андрей Матвеевич, — что поручение вам неприятное, но наша дружба обязывает вас не оставлять меня в такую минуту.
Отказать не мог, хотя мне было тяжело вести переговоры с Хламовой, вторгаться в ее жизнь, почему предложил Андрею Матвеевичу иной план. Хламова ушла, и если решение ее окончательное, то я приеду вырешить вопросы, связанные со сдачей хозяйства в Ессентуках и типографии в Пятигорске и другие. На этой почве наша беседа с Анастасией Ивановной может перейти в интимный разговор. Я развил мою точку зрения, и Андрей Матвеевич одобрил, считая это лучшим исходом. Мое положение, таким образом, значительно облегчилось. Я составил нужную мне доверенность и решил уехать первым отходящим поездом.
Скучная поездка зимой в Пятигорск. В купе я был один, отдохнул от повседневной деловой суеты, почитал и обдумал, что и как сделаю в Пятигорске. Приехал утром и отправился к местному начальнику полиции[515], с которым был знаком и даже пришлось обедать у него после защиты близкого ему человека. Принял любезно-шумно, обязал непременно у него обедать, спросил, по какому делу приехал. Сказал, что по делу Байкова.
— А кстати, — оживился начальник, — байковскую даму обрабатывает — кто бы вы думали? — мой околоточный, сволочушка порядочный.
И я узнал, что собой представляет «предмет любви» Анастасии Ивановны. Пошел к Хламовой. Она жила в хорошей небольшой квартире при типографии Байкова. Встретила меня гордо-холодно. Между нами произошел разговор, который передаю вкратце.
Без всякого вступления я деловито объявил:
— Андрей Матвеевич поручил мне оформить сдачу вами всего хозяйства, которое передам указанному лицу.
Она совершенно, видимо, не ожидала этого. По ее женской логике, она должна была остаться полновластной хозяйкой и только «переменить спальню».
— Как так? — взволновалась она.
Сухо и беспощадно изложил, что ее положение в делах Байкова закончено, общих интересов больше нет, за двадцатипятилетнюю деятельность и совместную жизнь она получила приличное обеспечение и т. д. Я был очень удивлен, видя подавленность Анастасии Ивановны. Она растерялась, говорила сбивчиво, проявила беспомощность, а я бил по самолюбию, говорил об ожидающем ее счастье с молодым мужем, которого она устроит, создаст ему карьеру. Обычно летом Анастасия Ивановна общалась с большим интересным обществом лечившихся в Ессентуках, живших в казенной гостинице, которою она управляла. Она к этому привыкла. Ей, красивой, бойкой, хозяйственной, оказывали много внимания. И вдруг — жена околоточного, и все прошлое насмарку.
Разговорились откровенно, но ни единым словом не упомянул об околоточном. Просидели мы долго. Пришел околоточный (забыл его фамилию). На вид щеголь, недурен собой, рослый, державшийся вызывающе — «начальство». Анастасия Ивановна сказала ему:
— Вот, приехал поверенный Байкова принимать от меня имущество.
Околоточный, играя цепочкой от часов, фатовато обратился ко мне:
— Здесь Кавказ, а не Ростов, где Байков всесильный. Вы не имеете права «до году отбирать», и мы не допустим.
Втянул его в разговор. Оказался он типичным провинциальным околоточным скверного пошиба, полуграмотным, говорил скверным языком, бахвалил[ся], не понимал, с кем говорит, словом — «предмет вожделений для горничной».
— Хорошо, — закончил я как бы небрежно, — что вы мне многое объяснили. Сегодня обедаю у Николая Ивановича, расспрошу его.
Ударил я в цель. Молодец растерялся, а я продолжал:
— Кажется, я вас видел, когда был в Пятигорске на защите кассира Управления вод? — спросил я.
— Вспомнил вас, а то смотрю — лицо знакомое, — почтительно ответил околоточный.
А я полон мщения за обиду Байкова, насел на молодца:
— Как же это вы рассказываете о каких-то «кавказских законах», о годовом сроке и прочее, ведь вам могут поверить неграмотные люди, для которых вы хоть маленькое, но все же начальство и знакомы с законами.
Парень растерялся:
— Мне это человек один знающий рассказал.
Перенеситесь лет за сорок тому назад в захолустный городок Пятигорск и представьте себе местного околоточного. Ему уже не сиделось, апломб пропал, сослался «на дело», собрался уходить, попросив меня «на пару слов». Оставив «принятую вежливость», вышел. Парень просил меня не жаловаться начальнику на него, так как он «ничего вредного в мыслях не имел». Обещал. Возвратившись в комнату, застал Анастасию Ивановну в повышенном нервном состоянии.
— Если возможно, прошу вас сказать мне, о чем он говорил с вами.
Я повторил сказанное им и видел, как ее передернуло. Для меня ясно было ее нервное состояние. Впервые вышла с молодцом «на люди». Тайные встречи урывками с человеком, который нравится внешне, дали ей совершенно превратное представление о молодце. Впервые она его увидела в обществе и, естественно, огорчилась. Оба они из одной среды, но Анастасия Ивановна воспиталась, развилась. Хламова принимала Воронцова-Дашкова, царя Кавказа[516], московского генерал-губернатора[517] и многих высокопоставленных лиц и впервые услышала …[518] своего возлюбленного. А я безжалостно лил на рану уксус.
В полтретьего дня поднялся уходить обедать. Анастасия Ивановна еще более взволновалась.
— Лев Филиппович, — сказала она, — ведь мы не закончили нашей беседы? Неужели вы уходите и считаете, что не о чем больше говорить, а нужно выбросить меня из насиженного, мною созданного гнезда?
— Мы еще увидимся, но вы должны совершенно не иметь в помыслах возможности благополучно устроиться здесь с мужем, чтобы он распоряжался хозяйством Андрея Матвеевича и чтобы вы сохранили свое положение хозяйки.
— Кого же вы посадите заведовать типографией?
— Лицо, знающее это дело.
— Но мы должны обо всем переговорить, — с надрывом выкрикнула Анастасия Ивановна.
— Для этого я приехал. Буду у вас после обеда, если вашего жениха не будет. С ним мне не о чем говорить.
Анастасия Ивановна как-то съежилась… Обещал быть часов в шесть вечера.
Обедал весело. О моем деле, конечно, ни слова. За обедом был местный мировой судья и воинский начальник[519]. Обсуждали местные события и …[520] о будущем благоустройстве Минеральных Вод. Отдохнул и в шесть пошел к Хламовой. В сущности, я еще ничего не сделал, а день проходил.
Встретила меня любезно. Видимо, успокоилась.
— Ну, что вы скажете? Как решили? — спросила она.
— Чтобы не возвращаться больше к вопросам, касающимся будущей вашей личной жизни, закончу так, как, по моему мнению, сказал бы вам Андрей Матвеевич: «Я сделал ошибку, когда не считался с тем, что ты значительно моложе меня, когда полюбил тебя, почему боюсь, что и ты будешь несчастна и останешься одинокой. Поднимешь ли этого простого человека до себя или опустишься до него — неизвестно. Дай Бог тебе счастья!»
— Вот что, Лев Филиппович, — сказала Хламова. — Я решила лично объясниться с Андреем Матвеевичем, завтра безотлагательно выеду, почему прошу вас ничего против меня не принимать. Останусь до завтра, так как надо распорядиться здесь. Один вопрос — знаете ли, как относится начальство к … (назвала имя-отчество)?
— Более чем отрицательно, — ответил я.
Посидел, пил чай, решил сегодня же выехать обратно ночным поездом. Беседовали о многом постороннем, как будто у нее не было больших переживаний. И показалась она мне обычной Анастасией Ивановной, которую знал до сего. Тепло распрощались.
— Кланяйтесь Андрею Матвеевичу. Он нездоров, успокойте его, сообщите о моем приезде.
Телеграфировал Андрею Матвеевичу: «Кажется, благополучно. Выезжаю сегодня, она завтра».
Байкова нашел в постели — расхворался. Ухаживала сиделка больницы. Доктор сказал, что у Андрея Матвеевича припадок печени, опасности нет. Рассказал подробно проделанное, все разговоры и высказал предположение, что Анастасия Ивановна возвращается домой. Андрей Матвеевич был доволен, слушал и улыбался, говорил мало. Я просил его не говорить Анастасии Ивановне всего, что ему рассказал: пусть она сама расскажет. Прошло дня три. Ежедневно справлялся о здоровье. В последний раз подошла Хламова, сказала, что припадок прошел, Андрей Матвеевич поправляется и просит меня к обеду. Андрея Матвеевича застал в хорошем состоянии. Хламова встретила меня дружелюбно. Обедали еще человека четыре-пять, почему разговор был общий. Видимо, отношения Анастасии Ивановны и Андрея Матвеевича кое-как вновь наладились. Я не расспрашивал, и мне не говорили.
Байков прожил еще два с половиной года и скончался за границей. Его смерть меня огорчила. Хламова уехала из Ростова, и я потерял ее из вида. Спустя несколько лет в ростовской газете прочел заметку: в Пятигорске покончила самоубийством А. И. Хламова, заведовавшая делами А. М. Байкова на Кавказе в течение многих лет. Что побудило Хламову покончить с собой, не узнал, не у кого было спросить.
После смерти Байкова я решил оставить городскую службу, но И. С. Леванидов, избранный городским головой, уговорил меня остаться, и я еще прослужил восемь лет.
Вскоре после смерти Байкова умер Ткачев.
Как это было давно. Сколько было тяжких переживаний: погромы, война, гибель, эмиграция. Но было и много хорошего в моей относительно долгой жизни.
St Lunaire
9 сентября 1931 года
Гейне сказал:
«Кто думает о смерти, тот уже наполовину умер»[521].
Искони люди проклинают мир, ибо жизнь создана для страданий!
Но велико изумление: жизнь — враг людей, и они ее обожают[522].
Ты знаешь, что изрек,
Прощаясь с жизнью, мудрец Мельхиседек?
Рабом родился человек,
Рабом в могилу ляжет.
И смерть ему едва ли скажет,
Зачем он шел долиной скорбной слез:
Страдал, терпел, рыдал, исчез![523]
St Lunaire
16 сентября 1931 года
Сегодня мне исполнилось 74 года. Мои дорогие Софья Ефремовна, Женявочка, Митюшек и Анночка устроили мне большой праздник с подношениями, угощением и прекрасной прогулкой[524]. Трогательно нежны со мной детки, особенно Анночка, что радует меня. Начал учить Анночку русской грамоте. На подарке она написала: «Для дедушка». В письме: «Дорогой дедушка, поздравляю тебя с днем рождения. Цалую теба крепка. Анна».
Поскорбил, почему не вижу моих дорогих Андрюшу, Мариночку и Алечку[525]. Живем в пяти часах езды друг от друга и не видимся годами вследствие отсутствия нужных денег на проезд.
Минул еще год, в течение которого я проделал все полагающееся в моем возрасте и в положении злосчастного беженца. Перенес мучительно тяжелую болячку — подагру, о которой до того знал понаслышке, считал ее болезнью наследственно-аристократической, приобретаемой от обильных возлияний благородных напитков. Откуда сие мне в 73 года, плебею, проведшему жизнь в сухом режиме и скромном питании «аки мних»[526]? Софья Ефремовна, мои дочки Оляша[527] и Женявочка окружили меня хорошим уходом и большим вниманием, чем облегчали мои страдания. В таких случаях меня всегда удивляет моя дорогая жена. Кажется, трудно встретить более беспомощное, чувствительное и слабое существо, чем она. Но когда со мной или с нашими детьми происходит что-либо неладное, наша мама преображается, проявляет тихое, чисто женское мужество, дающее ей силы покорно и терпеливо переносить для нас страдания и боль, а в особенно острые минуты в жизни нашей семьи она поступает решительнее, чем сильные и храбрые мужчины: погром 1905, война, бегство и еще… Поправлялся долго и медленно, слабо передвигался и печаловался, что обращусь в беспомощного старичка, ковыляющего при помощи палки с резиновым наконечником. Хочется додержаться до неизбежного конца, возможно меньше обременяя мою дорогую семью.
В июле поехали в милый Люнер, где глотнул морского воздуха, поджарился на солнышке и… жив курилка! По-прежнему попрыгиваю, любуюсь морем, далью, заходом солнца, живописными окрестностями, а во время бури — сердитым морем. Наслаждаюсь красотой мира божьего, дающего радость жизни, и стараюсь примириться с невозможностью одолеть тяжести жизни. Тайны увядания и смерти совершенно не занимают моих мыслей, и я живу не только воспоминаниями, но и мечтой о маленьком земном счастье — о покое, который не дается мне…
16 сентября прошлого, 1930 года записал в моей тетради: «В жизни моей семьи не прекращаются нелепо-уродливые, больные явления, и нет сил и возможностей, которые изменили бы к лучшему искалеченную жизнь. Плывем без руля и без ветрил и все чаще попадаем в тяжкие и унизительные условия жизни. В такие периоды чувствую себя оскорбленным, разбитым, уничтоженным. Лезут думы о бесцельности существования, гнетут бездеятельность и полное бессилие помочь, изменить…». Что произошло и что гнетет?
Причины, побудившие меня и Софью Ефремовну бежать из России, изложены в моем «воспоминании» (тетрадь первая, страницы 124–205)[529]. Но мы не могли бы уехать, если бы не следующие обстоятельства. В январе 1919 года мы возвратились из Кисловодска в Ростов, где узнали подробности замужества Женички с Высоцким, семью которого и его самого не знал. Связаться письмом с Женичкой не могли. Вскоре к нам приехала из Одессы Оляша, которая не могла возвратиться к Толе в Петербург[530], подумывала уехать за границу, если большевики окончательно укрепятся в Петербурге. Наш Юра женился на дочери Диамантиди[531], с которым меня связывало давнишнее знакомство. Я был доволен, что жена Юры из хорошего, знакомого мне дома. У нас жили: Алеша с женой, Федя, Аля с детьми, Юра с женой[532]. Мы приютили Е. Н. Дживелегову с дочерью и от времени до времени давали приют нашим друзьям, приезжавшим в Ростов, где квартирный кризис был в то время большой.
Восстанавливалась моя практика после двухлетнего отсутствия. Гонорары исчислялись в астрономических суммах. Деловые люди ошалели от притока дел и капиталов. Злостная спекуляция охватила деловых людей, которые теряли понятие о честной торговле. Главнокомандующий Добровольческой армией[533] жил в Таганроге, а в Ростове обосновались все управления делами армии и сосредоточились поставки на армию. Жизнь кипела, верили в скорую гибель большевиков.
— Пошалили, голубчики, — говорили шутники, — и довольно, пора обратно в подполье.
В Ростове жили весело!
В марте 1919 года меня посетили «управляющие делами Ильи Давидовича Высоцкого», господа Гринберг и Либерман. Они приехали из Константинополя по делам в Новороссийск и Ростов. Либерман сосредоточенно молчал, был солиден, как подобает представителю крупного купца. Гринберг много говорил о делах, «считал на миллионы» и спросил, не могу ли я быть полезным в деле покупки домов в Ростове и Новороссийске, так как «у Ильи Давидовича переисбыт денег, и следует поместить излишки в недвижимые имения в торговых центрах». О моем зяте, Илье Давидовиче, Гринберг говорил с большим уважением и любовью… Как-то он сказал:
— Илья Давидович привык работать, хотя настолько обеспечен, что мог бы жить с своей красавицей женой и сынком в покое и богатстве без дел.
Рад был знать, что Женичка живет в любви и большом довольстве, что муж ее крупный делец, и только грустил, что лишены возможности переписываться с ними.
В ноябре того же года к нам пробралась наша Оляша. Она рассказала о жизни Женички в Одессе, о семье Высоцких, очень богатых людей, весьма известных в Москве «чайных торговцев», и что Женичка счастлива. В том же ноябре к нам пришел приятный гость, приехавший из Рима, где в то время жила Женичка с семьей, отрекомендовался С. С. Сериковым и привез Софье Ефремовне чемодан с подарками нашей дорогой дочки. Приняли гостя радушно, уговорили поселиться у нас, так как в Ростове гостиницы были переполнены. Сериков оказался приятным человеком, много рассказывал нам о жизни наших в Риме и также упоминал о большой деятельности Ильи Давидовича, так как семья Высоцких вывезла из России большое состояние и у них в Лондоне всегда было большое торговое дело.
Большевицкая опасность нас не пугала, хотя Добровольческая армия при ближайшем знакомстве не внушала доверия. Мы тупо верили, что большевики должны погибнуть. Встретили мы весело 1920 год. В нашем доме собралось большое общество, и все надеялись, что в наступающем году жизнь России войдет в нормальное состояние и засияет свободой, творчеством и порядком.
С. С. Сериков стал собираться в отъезд за границу. Наша Ольга тоже решила ехать в Италию к Женичке и там «переждать», пока наступит возможность возвратиться к мужу в Петербург. Она уговаривала Софью Ефремовну и меня уехать с ней. Сериков убедительно доказывал, что Россия погибнет, что большевики одолеют Добровольческую армию и зажиточным классам следует удирать. Я возражал нашей Ольге и Серикову, доказывал неосновательность их опасений, ссылался на невозможность без достаточных средств ехать за границу, чтобы жить на счет зятя, с которым даже не знаком, бросить дом, много имущества, деятельность и стать без ясно видимой причины нуждающимся стариком на иждивении зятя. Помню, что сослался на слова Виктора Гюго: «Революцию должно пережить там, где она вас застает».
Уехала наша Оля к большому нашему огорчению. Первая половина [19]20-го года проходила благополучно. Добровольцы били большевиков и продвигались к Москве. Юра[534] решил вступить в Добровольческую армию. Отговорить его, конечно, не пытался, хотя душевно страдал. Тяжки были проводы. Юра не думал, что его немедленно отправят на фронт. Он меня этим утешал, но ехать пришлось.
Жизнь бурлила. Мне было поручено составить и утвердить устав Русско-греческого банка, который спешно открылся, и я вошел в банк председателем совета. Работы было много, банк соответствовал духу времени и развил большую деятельность. Юра наезжал из фронта, получил Георгиевский крест, но, видимо, в армии не нашел удовлетворения. Действительность оказалась печальной: не было армии, а двигались плохо вооруженные люди, утомленные войной и мало понимавшие, для чего несут тягости Гражданской войны… В декабре [19]20-го года ясно стало, что добровольческое дело гибнет. Отступали и катились обратно в Ростов, Новороссийск, Царицын… 15–20 декабря началось бегство из Ростова в Новороссийск. Ростовцы бросали на произвол судьбы предприятия, дома, имущества и уходили, твердо веря, что скоро возвратятся. Мне некуда было податься с громадной семьей, и я решил остаться. Возвратился больной Юра (начало тифа). Остаться ему в Ростове было немыслимо, и он с женой уехал в Новороссийск. Становилось хуже и хуже. Бежали заправилы банков и увезли остатки ценностей. Мы остались без денег с банковыми книжками.
Я описал печальные дни, когда вошли большевицкие банды, и все пережитое моей семьей и мной до выселения нас из дома чекистами по приказу председателя Чеки Бурова (I тетрадь, стр. 124–205).
В марте получили первое письмо от Женички. Нетрудно себе представить, как мы были счастливы. Оляша, Женичка и Юра уже были в Лондоне. Женичка стала матерью, прислала фотографии мужа и сыночка и настаивала, чтобы мы ехали к ним с Алей и ее семьей. Письма стали получаться часто и звали нас настойчиво. Узнали мы, что жена Юры умерла по дороге в Новороссийск от тифа[535]. Заразилась она, видимо, еще в Ростове, больная уехала с Юрой и погибла цветущая, жизнерадостная молоденькая женщина. Юра перенес тиф и был вывезен в Константинополь. В I тетради (стр. 124–125)[536] подробно описана жизнь наша до выезда и уход за границу.
«Не беспокойся, папочка, — писала Женичка, — если ты дашь Ильюше[537] несколько советов по делам в течение года, то оправдаешь ваши расходы. Ильюша не любит писать, но зовет вас и рад будет, когда вы устроитесь с нами…»
10 сентября 1921 года мы приехали в Лондон. Встретили нас Женичка и ее муж, Илья Давидович Высоцкий, трогательно тепло. Внешность Высоцкого — часто встречающаяся, ничего примечательного не представляла: без конца бритый, малопредставительный, показался мне конфузливым, мало и неважно владел русским языком. Поехали в Брайтон, где жили на даче. Детки Женички очаровательны. Рыжий мальчуган Митя — сильный, подвижный, выхоленный, и крошечная Анночка с чудными глазками. Женичка красива и элегантна. Был час завтрака. Подавал лакей в безукоризненном фраке и белье, готовила повариха, при ней помощница. За детьми смотрели громоздкая представительная англичанка мадам Фай и при ней помощница Дорис. На даче была горничная, вторая, а старшая горничная и мальчик «при доме», как мне объяснила Женичка, остались в доме, в Лондоне. Собственный автомобиль и шикарный шофер.
После перенесенных бедствий в Совдепии я был потрясен штатом прислуги. Прислуга сияла белыми платьями, фартуками, наколками, и мужчины-лакеи тоже были тщательно обшиты. Значит, Высоцкие богаты, заключил я, если в Англии, на чужбине, где жизнь очень дорога, могут вести такой образ жизни.
Мы отдыхали, ели вкусные вещи, ежедневно к данному чаю кухарка выпекала торты и другие сладости. Частые гости наезжали из Лондона, гостили на даче сестры Ильи Давидовича, жена старшего брата и ее дети[538].
Илья Давидович, видимо, был много занятым, почему приезжал на дачу только в субботу. Молчаливый, сдержанный, сосредоточенный, он мне казался человеком «новой деловой складки». Втянуть его в разговор я не мог. Человек он был не моего круга, общих интересов, кроме семейных, у нас не было. Посетили Брайтон Чаманский, которого знал по службе в Азовском банке[539], и молодой адвокат Гальперн, бывший помощником Шефтеля. Меня удивило, что Чаманский состоит во главе двух банков, а Гальперн — член правления. Чаманский был хороший банковый техник, но чтобы он мог стоять во главе банка в Англии и Франции — не предполагал. Гальперна я не знал, в адвокатуре он был совершенно незаметен. Гальперн пыжился, искусственно цедил фразы в разговоре, тянул свою фигурку вверх, чтобы казаться выше ростом, «задавал тон» в кругу Высоцких, которые, видимо, считали его преемником Пассовера и носителем неисчерпаемых знаний, вывезенных из России. Гальперн милостиво отнесся ко мне, даже пригласил посетить его. Глядя на Чаманского и Гальперна, убедился, что за границей, как и в России во время революции, «из говна конфекты делают».
Недели через две после нашего приезда Илья Давидович предложил мне поехать в Лондон, посмотреть великий город и, кстати, купить для себя кой-что необходимое. Поехали. Городская квартира Женички оказалась скромною, и меня удивила неуютность обстановки. Гостиная почти без мебели, стены голые, вид комнаты нежилой. Маленький кабинетик, не имеющий делового вида, скромно обставленная столовая самою необходимою мебелью, в верхнем этаже спальни. Поехали в Сити. Увидел узенькие улицы, старые дома, всюду конторы, банки и еще конторы. Суетились люди, шли господины в цилиндрах и визитках, которые оказались банковыми служащими (так они обязаны одеваться).
— Зайдем к Антону Диамантиди, — предложил Илья Давидович. — Здесь его контора.
Вошли в подворотню, попали в полутемный дворик, свернули в какой-то каменный карман, несколько ступенек вверх, столько же вниз, освещено днем. В конторе, где создаются миллионы, меня любезно встретил Диамантиди, познакомил с представительными джентльменами Эбергардом и Торнтоном. Все надлежаще выбриты, задумчиво серьезны, разговор отрывисто-краткий, деловой.
Илья Давидович:
— Погрузились?
Диамантиди:
— Кончаем через 28 минут.
Илья Давидович:
— Сколько?
— 3250 тонн.
Я млел от уважения к этим явно видным крупным дельцам.
— Вот, Лев Филиппович, — сказал любезно Илья Давидович, — не хотите ли прокатиться в Италию, когда в следующий рейс пойдет наш пароход?
Значит, у них есть пароход! Боже мой, банки, текстиль, «Англо-Азиатик»[540], рейсы… А я, провинциальнейший русский адвокат, беспокоился, чем буду жить, чем займусь… Ясно, что приткнусь к какому-нибудь делу, ибо и терпентин[541] на что-нибудь нужен!
Пошли все завтракать в ресторан под большим домом. Колоссальный подвал залит электричеством, несколько сот человек наскоро питались. Наша компания не торопилась. Эбергард и Торнтон основательно пили, Илья Давидович пил мало, был как всегда серьезен, изредка обменивался с Антоном Диамантиди деловыми фразами. Когда уходили, Эбергард отвинтил набалдашник своей палки и, к моему удивлению, лакей налил в палку (она же бутылка) виски. Какие оригиналы в Англии.
После завтрака мы поехали в «наш банк», где Илья Давидович состоял членом правления. В большом кабинете в большом кресле восседал крошечный Витольд Чаманский — воробей на колокольне собора. Гальперн озабоченно-деловито заходил в кабинет, не задерживался долго — ответственной работы, видно, много. Из банка поехали в текстиль. Там нас принял представительный тихий господин, по виду «лукавый царедворец». Илья Давидович дал какие-то указания, заглянул в какую-то торговую книгу, и мы покатили в контору «Англо-Азиатик». Во всех этих учреждениях Илья Давидович состоял в правлении. Мне стало ясно, почему он дома молчит, почему ищет отдыха в кино и почему читает страшеннейшие и запутаннейшие детективные романы. Наработавшись в Сити, набегавшись с раннего утра до вечера, утомленный головоломными ответственными делами — необходимо отдыхать и отдыхать до следующего утра.
В конце сентября переехали в Лондон, где ближе присмотрелся к жизни Женички и ее семьи. Я плохо спал ночью, засыпал под утро, почему не видел Илью Давидовича. Женичка уезжала часто по своим делам. Детки жили растительной жизнью. Прислуга топталась в небольшом доме, Софья Ефремовна и я много гуляли, осматривали Лондон.
Знакомствами наши похвалиться не могли. Приходили бывшие русские помощники присяжных поверенных Историк и Кругляк. Физиономии аховые, особенно Историка. Оба они, видно, протестовали против войны России с Германией и ушли обходными путями в Англию. Кругляк обслуживал в Лондоне сухопутных пиратов, грабивших Россию, братьев Шалит[542], Эттингона и других. Историк обрабатывал палестинских евреев. Ребята преуспевали. Илья Давидович пренебрежительно относился к этим знакомым, дерзил им, часто говорил:
— Ничего вы не понимаете!
Они улыбались снисходительно, хорошо ели и пили. Бывал известный в России темный делец Мало с бедовой женой. Познакомились с неким Кара, по виду человек неважный, морда подозрительная, отрекомендовали его «биржевик», но вернее «биржевой заяц»[543]. Захаживал доктор Гавронский, родственник Ильи Давидовича. Женичка со вздохом сказала:
— Хороший доктор и человек хороший, но гибнет вследствие страсти к картам.
С особым почетом принимали некоего Хаскеля (вернее, Хацкель) с женой. Банкир, богач, влиятельный человек, по словам Ильи Давидовича.
Потянулись однообразные дни на чужбине. Отсутствие занятий, к которым привык в течение многих лет, полная бездеятельность, незнание языка и явная невозможность чем-либо заняться побудили меня, посоветовавшись с Софьей Ефремовной, поговорить с Ильей Давидовичем, что вскоре выполнил. Оставляю подробности разговора. Илья Давидович спросил:
— Что же вы думаете делать?
Ответил, что решил ехать в Берлин, где в то время проживала большая русская колония и много адвокатов. Присмотрюсь к местной жизни и, надеюсь, найду занятие.
Илья Давидович:
— Вы в беседе с Чаманским указывали на крайнюю необходимость изменить деловую политику вновь открытых банков беженцами-капиталистами, ибо занятие «шанжем»[544] и биржей поведут к гибели вложенных капиталов. Вы говорили о необходимости создать товарные операции и указали, какие именно соответствуют текущему времени и состоянию рынка. Я согласен с вами и не прочь, если хотите, заняться, субсидировать ваши начинания. Поселитесь в Данциге, там ведется большой товарооборот. Посылайте мне сюда товары для комиссионной продажи, в деньгах нужды не будет. Разработайте план дела, пригласите хорошего сотрудника на месте, и заведем большое дело.
Этот разговор меня окрылил. Купцом я не был, но банковые товарные операции знал и был уверен, что с некоторыми товарами, цены которых не подвержены большим падениям, можно будет создать комиссионное дело, если найду хорошего компаньона.
Встретили новый год с тою же незатейливою компаниею. Манерничала жена Кругляка, типичная провинциальная «дрянькокет». Было невесело и незанимательно. Пожили мы еще недолго в Лондоне и в конце января поехали в Берлин, где надеялся найти знакомых и подумать о возможности оборудовать выше намеченное дело. Распрощались нежно с Женичкой и детками. Думали, что летом непременно свидимся. Илья Давидович вручил мне перевод на 100 фунтов, что в то время представляло приличную сумму в Германии, и еще раз повторил насчет дела.
В Берлине устроились в пансион. Скоро встретил моего бывшего секретаря Миндлина, ставшего видным купцом в России, и крупного промышленника, моего хорошего знакомого Унанова[545]. Обрадовался встрече и посвятил Миндлина в «мое начинание». Окрылился и он, зажегся и предложил Унанову купить партию чая Высоцкого на хороших условиях. Унанов покупает 10 000 фунтов чая в упаковке с фирмой, вносит авансом 40 процентов стоимости, уплачивает провоз и пошлину. Чай поступает на мое имя, и Унанов выкупает чай в течение трех месяцев партиями не менее 2000 фунтов. Сейчас [же] написал Илье Давидовичу доклад, указал на выгодность сделки и отсутствие риска, просил срочно ответить, приемлема ли эта сделка. Унанов просил запросить о возможности отправить в Лондон из Риги яйца и мед.
Прошло дней десять — ответа нет. Шлю второе письмо — молчание. По просьбе Унанова телеграфирую — не отвечает. Пишу Женичке, что беспокоюсь, благополучно ли у них и почему не отвечает дорогой Ильюша. Ответила Женичка:
— Ильюша такой оригинал и рассеянный! Он может не прочесть письма, засунуть его в карман и забыть. Он тебя очень полюбил и уверен, что найдет дело. Не торопись, папочка, поживи, отдохни после всего перенесенного в России.
А я подумал, что Илье Давидовичу не понравилось предложение и, как человек занятый большими делами, [он] не счел нужным заниматься пустяками. Женичка писала нам часто, посылала «объятия Ильюши», о делах ни слова, замолчал и я. Стал тихо жить, встретил знакомых и коллег. Жизнь в Берлине была в то время поразительно дешева, и на 5 фунтов в месяц мы отлично устроились.
В марте 1922 года в Берлин приехал Илья Давидович по делам. Радушно встретились. С ним был муж его старшей сестры Фельдзер, которого все звали ласково Манушей[546].
Как-то утром ко мне неожиданно заехал Илья Давидович и спешно просил поехать с ним по делу. По дороге он мне рассказал «о чрезвычайно выгодном деле», в котором хочет устроить меня. Табачное предприятие, имеющее двенадцать лавок в разных частях города и собственный табачный склад. В дело войдет также Фельдзер, которого будет представительствовать очень опытный делец Максим Либерман, и что в правление войду я и Либерман, который приедет из Италии. Внести надо 200 фунтов, которые он мне даст, доходы обеспечены, и мне не нужно искать ничего другого. Спешили, суетились, были в складе, познакомились с ведущим дело Соколовым и еще с кем-то (забыл фамилию). Я подписал соглашение, Илья Давидович дал деньги. Не видел я книг, не видел магазинов, не видел устава общества или другого соглашения. Это, очевидно, знали Фельдзер и Илья Давидович.
В тот же день Илья Давидович уехал, и я стал купцом. Ходил в контору при складе и знакомился с делами. Все мои попытки «войти в управление делом» были пустыми. Порядка не было и быть не могло, так как дело велось главным образом Соколовым единолично. За его спиной стояли несколько еврейских дельцов. Не было и намека на образование правления общества. Приобретение отдельных табачных лавок не было достаточно оформлено. Табаку было много, цены повышались. Я стал настаивать, чтобы лица, входящие в дело, собрались для обсуждения, как вести торговлю в дальнейшем, покупать ли новые табаки, усиленно ли выпускать товары из склада или придержаться. Я получил уклончивые ответы, и меня успокаивали приездом Либермана, который «поведет» все как надо. Я писал Илье Давидовичу, но он, сильно занятый серьезными делами, не отвечал.
Вскоре у меня произошло большое столкновение с моей компанией. Как-то вечером перед запором склада подвезли на двух грузовиках большую партию папирос. Накладной на товар не было, в складе был я и служащий, почему я запретил выгрузку, пока не узнаю, откуда товар, а главное, имеются ли бандероли. Служащий забегал, стал вызывать кого-то по телефону. Привезшие табак угрожали выбросить его на тротуар. Я запер склад и ключ положил в карман в ожидании кого-то, вызванного по телефону.
Вскоре подъехал (фамилию его забыл) молодой еврей-делец, тоже компаньон по делу, и нахально закричал:
— Если немедленно не откроете склада и товар не будет сложен, я вас вытолкаю в шею и ключ вырву из вашего кармана.
Я сдержался и спокойно ответил:
— Если вы позволите себе сказать мне еще какую-либо дерзость и угрожать мне, то немедленно заявлю полиции о привезенном подозрительном товаре без накладной и что мне, члену правления, об этом товаре ничего неизвестно.
Эффект получился неожиданный: я попал в цель. Жулик съежился, замотался служащий, сказав:
— Вы этого не сделаете.
Тут уже я возвысил голос:
— Темные делишки обделываете, быть может, краденый товар или контрабанда, а я и мой капитал в ответе. Я вас вскрою.
В это время прибежал Соколов[547].
Пишущий это небольшое воспоминание о незабвенном А. П. Чехове — товарищ его по гимназии[548]. Я не был с ним интимно дружен. В низших классах мальчики обращают мало внимания друг на друга, а в высших, в 7-м и 8-м, возникают обычно отдельные кружки[549]. Чехов был в кружке, прозванном «земские врачи»[550]. Ближайшими его друзьями были: Савельев, Зембулатов, Кукушкин, Зиберов и Краса[551]. Все они по окончании гимназии поступили на медицинский факультет.
А. П. [Чехов] решительно ничем не выделялся в нашей гимназической среде. Учился он с средним успехом, казался скромным, сосредоточенным, застенчивым, не любил шумных игр. Некоторые из нас усиленно занимались гимнастикой, другие увлекались игрой в лапту, требовавшей силу и ловкость при гонке мяча и перебеге с места на место. Такого рода упражнения А. П. не привлекали. Зато в тихом кругу товарищей он любил побеседовать и давал изредка картинки, полные юмора. А. П. хорошо знал церковную службу, Священное Писание и многие поучения отцов церкви[552] и в этих своих знаниях черпал материалы для рассказов[553].
Помню его передачу[554] о том, как старенький батюшка, неважный оратор, исполняя предписание владыки, произнес в церкви проповедь «о падении добрых нравов в населении». А. П. был прекрасный имитатор, и мы от души хохотали, слушая дребезжащий старческий тенорок батюшки, своеобразные обороты речи и оригинальные выводы.
Известно, что Чехов не был в детстве счастлив. По словам И. Л. Щеглова, А. П. не раз говаривал в тесном кругу родных и знакомых: «В детстве у меня не было детства. Я получил строго религиозное образование и воспитание с церковным пением, чтением Апостола и кафизмов в церкви[555], с исправным посещением служб и пр. Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным: когда, бывало, я и два мои брата среди церкви пели трио “Да исправится” или “Архангельский глас”[556] — на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям. Мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжанами»[557].
Ничто не указывало, что среди нас растет выдающийся писатель в недалеком будущем. Даже классные сочинения А. П. не были выше уровня средних ученических работ. Во время одной из встреч с А. П., когда он уже был прославленным писателем, он мне сказал:
— Недавно, перебирая бумаги в сундуке, я нашел сочинение, писанное мной в шестом классе гимназии… Без преувеличения скажу, что и сейчас не написал бы на эту тему чего-либо лучшего. А Мальцев (наш учитель словесности) поставил мне обычную мою тройку. Между тем некоторые наши товарищи получили за это сочинение пятерки и четверки. Думаю, что Мальцев эти сочинения лучше понимал; они были ему ближе по духу. Впрочем, — добавил А. П. со своей милой улыбкой, — Мальцев не лишен был остроумия. Ведь он на чьем-то сочинении написал: «Ваше сочинение приводит меня в недоумение. Следует обратить внимание на знаки препинания».
Тяжело А. П. жилось в последние годы учения в гимназии. Он очень нуждался материально и добывал средства к жизни ничтожно оплачиваемыми уроками. Семья его в это время переехала из Таганрога[558].
Нашим товарищем был также А. Вишневский — впоследствии один из талантливых артистов Московского Художественного театра, и до сего дня его украшающий[559]. Я был в Москве и с А. П. пошли в Художественный театр. В антракте мы зашли в уборную Вишневского. Обрадовались встрече и после спектакля посидели в «Большой Московской»[560]. Стали вспоминать Таганрог, нашу молодость, как нам жилось. Вишневский, между прочим, сказал:
— А жизнь не затерла нас: Антон Павлович прославленный, любимый писатель. Вы пользующийся известностью на юге России адвокат. Я один из деятелей лучшего русского театра.
— И не маленький, — добавил Чехов, оглядывая своим задумчивым, милым взглядом крупную фигуру Вишневского. — Так, так, — продолжал А. П., — а я удивляюсь, как наша улица не сделала нас жуликами, грабителями!.. Ведь росли-то мы без умелого присмотра. Можно сказать, сами себя выращивали.
Разбрелись мы по университетам. Несколько нас, таганрожцев, воспитывалось в Петербургском университете. Только один из нас получал средства из дому, а остальные перебивались уроками, изданием лекций[561] и проч. Когда мы узнали, что А. П. занялся литературным трудом и печатается в юмористических журналах, то я думал, что мысль писать подал Чехову наш товарищ П. Сергеенко (известный впоследствии толстовец). Сергеенко не окончил гимназии и рано стал писать остроумные стихи в «Стрекозе» под псевдонимом Эмиль Пуп[562]. Помню, что в разговоре о том, чем прокормимся в университете, А. П. указал на Сергеенко, который «пустячками» выбивает не менее ста рубл[ей] в месяц, что тогда казалось нам большим состоянием.
— Авось, — сказал А. П., — и мы выдавим из себя литературный талант!
К первым своим трудам А. П. относился безразлично. Печатают, платят и слава богу! Он не верил в свой талант, мечтал быть врачом и, чтобы прожить, добывал заработок писанием коротеньких рассказов в юмористических журналах. Старший брат А. П., Александр, печатался в мелкой московской прессе, затем, по рекомендации А. П., попал в «Петербур[гскую] газету», в «Новое время» и «Осколки»[563].
В 1893 году А. П. писал брату своему: «Я газетчик, потому что много пишу, но это временно… Оным не умру. Коли буду писать, то непременно издалека, из щелочки… Не завидуй, братец, мне! Писанье, кроме дерганья, ничего не дает мне. 100 рублей, которые получаю в месяц, уходят на утробу, и нет сил переменить свой серенький, неприличный сюртук на что-либо менее ветхое. В семью ухлопывается больше 50 р[ублей]»[564].
Ему рано пришлось поддерживать свою нуждавшуюся семью, которую преданно любил[565].
В другом месте А. П. пишет: «Путь пишущего от начала до конца усыпан терниями, гвоздями и крапивой, и потому здравомыслящий человек всячески должен отстранять себя от писательства. Если же неумолимый рок, несмотря на все предостережения, толкнет кого-нибудь на путь авторства, то, для смягчения своей участи, такой несчастный должен руководствоваться следующими правилами…»[566].
А. П. с свойственным ему никогда не покидающим юмором излагает эти правила и заканчивает: «Получивши гонорар, делай с ним, что хочешь: купи себе пароход, осуши болото, снимись в фотографии, закажи Финляндскому[567] колокол, увеличь жене турнюр[568] в три раза… одним словом, что хочешь. Редакция, давая гонорар, дает и полную свободу действий»[569].
Сам не замечая, юный студент медицинского факультета А. П. все более проявлял свой большой талант. Его писания увлекли не только рядового читателя, но и знатоков литературы и выдающихся писателей того времени. Уже в 1883 году маститый Григорович восторженно и радостно говорил о Чехове: «Талант, настоящий талант, очень еще молодой, а уже чувствую, что литератор».
Письмо Григоровича к Чехову известно[570].
По настоянию своих литературных друзей А. П. издал первый сборник своих рассказов «Пестрые рассказы», в который вошли небольшие рассказы, помещавшиеся в «Стрекозе» и в других юмористических изданиях, и фельетоны «Нового времени»[571].
«Пестрые рассказы» имели исключительный успех. Читатели почувствовали не только что-то большое, но и милое, дорогое им. О Чехове заговорили толстые журналы. В журнале «Русское богатство» критик Оболенский указал, что чеховское творчество просто и жизненно: «Что это за рассказы, — пишет Оболенский, — сколько в них жизни, сколько наблюдательности, сколько юмора и слез, и любви к человеку! Куда он ни смотрит, везде для него является источник творчества»[572].
А. П. производил на людей, знакомившихся с ним, чарующее впечатление. Вот как описывает В. Г. Короленко свое первое знакомство с А. П.: «Предо мною был молодой и еще более моложавый на вид человек с продолговатым, правильным и чистым лицом, не утратившим еще характерных юношеских очертаний… Простота всех движений, приемов и речи была господствующей чертой во всей его фигуре, как и в его писаниях. Вообще в это первое свидание Чехов произвел на меня впечатление человека глубоко жизнерадостного. Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья, которыми переполнены его рассказы. И вместе угадывалось что-то более глубокое, чему предстоит еще развернуться и развернуться в хорошую сторону. Общее впечатление было цельное и обаятельное… Мне Чехов казался молодым дубком, пускающим ростки в разные стороны, еще коряво порой и бесформенно, но в котором уже угадывается крепость и цельная красота будущего могучего роста»[573].
Талант Чехова признавали все единогласно, но к тому, на что он направит неопределившуюся большую силу, относились с некоторым сомнением…
Сам А. П. в юную свою пору говорил так о своих писаниях:
— Я писал, как птица поет. Сяду и пишу. Не думаю как и о чем. Само писалось. Я, как молодой теленок или жеребенок, выпущенный на зеленый и светлый простор, прыгал, скакал, брыкался, махал хвостом, мотал смешно головой, смеялся сам и смешил окружающих. Было самому весело и со стороны, должно быть, выходило смешно[574].
Чехова читала широкая публика, и популярность его все более и более росла. Успех свой он принимал как-то грустно, скептически, не без печальной насмешки втайне и над самим собой, и над честь создающим.
По воспоминаниям А. В. Амфитеатрова, он встретил А. П. в дружеском доме в Москве после шумного успеха в Петербурге пьесы А. П. — «Иванов»[575].
— Что вы поделывали в Петербурге? — спросил А. В. Амфитеатров.
— Учился говорить генеральским басом[576].
В 1887 г. Чехов дал свою пьесу «Иванов» театру Корша в Москве[577]. Это первая большая пьеса, написанная А. П. Успех был небывалый[578]. Вот как А. П. описывает спектакль брату своему Александру П. Чехову: «Все, наконец, улеглось, рассеялось, и я по-прежнему сижу за своим столом и со спокойным духом сочиняю рассказы. Ты не можешь представить, что было! Театралы говорят, что никогда не видели в театре такого брожения, такого всеобщего аплодисменто-шиканья и не приходилось слышать столько споров, какие слышали они на моей пьесе…»[579]
Подписывает А. П. письмо с свойственным ему юмором: «Твой Шиллер Шекспирович Гете»[580].
На другой день после спектакля появилась в «Московском листке» рецензия Петра Кичеева, который обзывает пьесу нагло-циничной, безнравственной дребеденью[581].
Спустя два года «Иванов» был поставлен в Петербурге, в Александринском театре. Роли были распределены между лучшими силами труппы. Публика принимала артистов и автора восторженно. Пьеса имела заслуженный и большой успех[582].
Но не только Кичеев из «Московского листка» зло, резко и грубо критиковал писания Чехова, но и некоторые другие критики того времени, среди которых был известный критик Скабичевский, обрушились на Чехова.
Скабичевский писал по поводу сборника А. П. «Пестрые рассказы»: «Вот и г. Чехов — как жалко, что при первом же своем появлении на литературном поприще он сразу записался в цех газетных клоунов. Надо, впрочем, отдать ему справедливость: в качестве клоуна он держит себя очень скромно и умно… Но все это еще более усугубляет чувство жалости тем, что, увешавшись побрякушками шута, он тратит свой талант на пустяки…»[583]
Жестокая критика Скабичевского произвела на Чехова настолько тягостное и болезненное впечатление, что он в течение всей своей жизни не мог забыть о ней.
О русской критике вообще и в частности Чехов всегда отзывался с горечью и негодованием, она много испортила ему крови и несомненно влияла на его здоровье.
В одном из писем к А. С. Суворину он пишет: «Я не журналист; у меня физическое отвращение к брани, направленной к кому бы то ни было; говорю физическое, потому что после чтения Протопопова, “Жителя[584]”, Буренина и проч. судей человечества у меня всегда остается во рту вкус ржавчины, и день мой бывает испорчен. Мне просто больно… Ведь это не критика, не мировоззрение, а ненависть, животная, ненасытная злоба. Зачем Скабичевский ругается? Зачем этот тон, точно судят они не о художниках и писателях, а об арестантах? Я не могу и не хочу»[585].
Нетрудно себе представить содержание критических статей пресловутого Буренина, о котором кто-то сложил четверостишие:
По улице идет собака,
За ней Буренин тих и мил.
Смотри, городовой, однако,
Чтоб он ее не укусил[586].
По поводу критики А. Н. Плещеев, глубоко полюбивший А. П., пишет ему в 1888 году: «Правда, что критики о вас не было ни одной солидной… Но сколько мне случалось слышать от разных лиц — то вас обвиняют в том, что в ваших произведениях не видно ваших симпатий и антипатий. Иные, впрочем, приписывают это желанию быть объективным, немереной сдержанности… другие индифферентизму, безучастию. Но все, и хвалители, и порицатели, признают в вас выдающуюся силу, мастера в пейзаже и тонкого психолога»[587].
В одном из писем А. П. пишет А. Н. Плещееву: «Я боюсь тех, кто между строк ищет тенденции и кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не постепеновец[588], не монах, не индифферентист[589]. Хотел бы быть свободным художником и — только и жалею, что Бог не дал силы, чтобы быть им. Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах, и мне одинаково противны как секретари консисторий[590], так и …[591] Мое святое святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались. Вот программа, которой я держался бы, если бы был большим художником»[592].
К самому себе, в самооценке, А. П. всегда относился с скептицизмом и с строгой критикой. Чувство духовного аристократизма или, вернее сказать, тончайшего благородства делало ему противным не только недостойные нападки критики, но и всякое выдвигание его имени на первый план.
Проходили годы. Талант А. П. все более креп. Чехов стал одним из излюбленных русских писателей.
В 1888 г. Академия присудила А. П. за его сборник рассказов «В сумерках» Пушкинскую премию[593]. По этому поводу он пишет Е. М. Линтваревой: «Это, должно быть, за то, что я раков ловил. Премия, телеграммы, поздравления, приятели, актеры, актрисы, пьесы — все это выбило меня из колеи… Все пропало! Прощай лето, прощайте раки, остроносые челноки, прощай моя лень, прощай голубенький костюмчик… Если когда-нибудь страстная любовь выбивалась из прошлого и настоящего, то то же самое почти я чувствую теперь. Ах, нехорошо все это, доктор, нехорошо!»[594]
Как известно, А. П. был избран Академией в почетные академики[595].
А. С. Суворин писал: «Фантазия его (А. П.) была прямо поразительна, если собрать все те мотивы и подробности быта, которые разбросаны в его произведениях… Все живое, волнующееся, все яркое, веселое, поэтическое он любил и в природе, и в жизни»[596].
Великий Толстой так охарактеризовал творчество Чехова: «Чехов — это Пушкин в прозе. Вот как в стихах Пушкина каждый может найти что-нибудь такое, что пережил и сам, так и в рассказах Чехова, хоть в каком-нибудь из них читатель непременно увидит себя и найдет свои мысли… Я выбрал все понравившиеся мне рассказы и перечитываю их всегда с огромным удовольствием…»[597]
Но не только его рассказы чаровали и не перестают чаровать и в настоящее время. Его пьесы вызывали большое внимание публики. И тем не менее много тяжелого переносил А. П., пока он добился успеха и признания драматурга.
Нельзя без сердечной боли вспомнить, что произошло в 1896 году на первом представлении «Чайки» в Петербурге, в Александринском театре[598].
А. П. Чехов во время репетиций приходил в театр с И. Н. Потапенко, принимал живое, деятельное участие в репетициях. Он беседовал с артистами; делал указания, объяснял и все время твердил:
— Главное, голубчики, не надо театральности. Просто все надо… Совсем просто… Они все простые, заурядные люди…[599]
Чехов был в это время угрюм, на его лице, по словам брата А. П., было ясно написано, что провал пьесы неминуем.
— Не знаю, что мне делать, — сказал А. П. брату, —ролей не знают, меня не слушают и не понимают… Из пьесы ничего не выходит[600].
По словам Е. П. Карпова, бывшего тогда режиссером Императорского театра, на постановку «Чайки» пошло всего 9 дней[601]. А спустя два года на подготовку постановки той же «Чайки» Московский Художественный театр затратил полгода[602].
По словам А. С. Суворина, Ив. Щеглова и других, Чехов беспокоился о пьесе и хотел, чтобы она не шла[603]. Но пьеса пошла в юбилейный бенефис артистки Левкеевой. И в театре разыгрался небывалый скандал. «Такого головокружительного падения пьесы мы не запомним», — писали газеты[604]. Это было какое-то издевательство над автором и артистами, какое-то неистовое злорадство некоторой части публики, словно зрительный зал переполнен был в добрую половину злейшими врагами А. П. Чехова… Особенно злорадствовали строгие ценители и судьи из «пишущей братии»… Тут сводились личные счеты… В статьях «Театрала» впоследствии писали: «Странно все это, если вспомнить, что г. Чехов — один из любимейших современных писателей. Что за неуважение к авторской личности, что за неблагодарность! Злорадство некоторых критиков доходило прямо до цинизма. Они не только осмеивали и поносили новое произведение А. П. Чехова, но восторгались поведением скандалившей публики и усматривали в таком поведении голос истинных ценителей и глубокое понимание интеллигентных зрителей!»[605]
Нетрудно себе представить, как страдал А. П. от незаслуженных обид. Он бежал из Петербурга:
— Не мог же я плюнуть на это представление, — сказал А. П. А. С. Суворину. — Если я проживу еще 700 лет, то и тогда не отдам на театр ни одной пьесы. Будет. В этой области мне неудача[606].
«Пьеса прошла в Петербурге пять раз при полных сборах и при неослабном успехе», по словам режиссера Е. Карпова, но все-таки была снята с репертуара[607]. А. П. Чехов понемногу успокоился, продолжал много писать, хотя здоровье его все больше расстраивалось[608].
Крым, где поселился А. П., не улучшал его здоровье. По поводу приобретения А. П. участка земли в Ялте у меня была обширная переписка с ним[609]. В Ростове-на-Дону управляющим отделением Государственного банка состоял И. Ф. Чернявский[610], который владел большим земельным участком под Ялтой. А. П. просил меня узнать, согласится ли г. Чернявский вырезать небольшое место для постройки дома, и выяснить условия продажи, стоимость и пр[очее]. Нечего говорить, что И. Ф. Чернявский с большой готовностью шел навстречу сделке. За мои хлопоты и усердную переписку я получил от А. П. его рассказы «Каштанка» и мой особенно любимый рассказ «Унтер Пришибеев» с автографами, полными юмора. В октябре 1904 года, во время еврейского погрома в Ростове[611], сгорел мой дом со всем находившимся в нем имуществом. Сгорели и дорогие для меня чеховские строчки.
В это время народился и быстро занял выдающееся положение в театральном мире Московский Художественный театр. Выдающийся артист-художник К. С. Станиславский и блестящий режиссер В. И. Немирович-Данченко стали во главе этого театра. Они поняли и почувствовали глубокую лирику чеховских пьес, по достоинству оценили всю их прелесть и стали просить А. П. дать им для постановки «Чайку». Настояли и уговорили. Волновался А. П., помня происшедшее в Петербурге. Волновался новый театр — удастся ли ему осилить все трудности постановки этой сложной пьесы. А главная забота была о А. П. Чехове, который в это время серьезно заболел и новый неуспех «Чайки» мог гибельно отозваться на его здоровье[612].
После долгой работы постановку пьесы осилили, и она прошла в первый раз при исключительном успехе. Трогательно изложил К. С. Станиславский все пережитое всеми артистами, участвовавшими в этом спектакле: «Но вдруг, после долгой паузы, в публике поднялся рев, треск, бешеные аплодисменты. Наконец мы почувствовали успех и, неимоверно взволнованные, стали обнимать друг друга, как обнимаются в пасхальную ночь…»[613].
Московский Художественный театр явился лучшим истолкователем пьес Чехова и отдал им свои силы и любовь. Художественный театр стал Чеховском театром[614].
Пьесы Чехова ставились во всех театрах России, и всюду «Дядя Ваня», «Три сестры», «Чайка» вызывали восторг публики.
Последняя новая пьеса, поставленная Художественным театром, была «Вишневый сад». Литераторы и друзья Чехова решили чествовать А. П. Чехова 17 января 1904 года. Совпали: день рождения и 25-летие литературной деятельности.
А. П. не любил показных торжеств и даже отказывался приехать в театр, но его уговорили. Для него это действительно было мучительством, и он согласился, сказав:
— Надо, чтобы в России чествовали зрителя.
Бывшие в тот вечер в театре никогда его не забудут. Превосходная, бесконечно трогательная пьеса была поставлена и разыграна с необыкновенной любовью. Сам Чехов производил впечатление тяжко-больного, уже обреченного, вид его ясно говорил о близкой катастрофе. Скромно и строго глядело его бледное лицо. Прием был оказан ему блестящий, вся Россия приняла участие в чествовании дорогого и любимого всеми поэта. Венки, масса подарков, адреса, речи и приветствия, которые А. П. слушал очень внимательно, и лицо его освещалось его мягкой, лучистой улыбкой.
«Юбилей, — по словам К. С. Станиславского, — вышел торжественным, но он оставил тяжелое впечатление. От него отдавало похоронами. Было тоскливо на душе»[615].
С наступлением весны 1904 года здоровье А. П. ухудшилось. 3 июня А. П. с женой, талантливой артисткой Художественного театра О. Л. Книппер, выехали из Москвы в Баденвейлер[616], курорт для легочных больных. Прощаясь с Н. Телешовым, А. П. протянул ему слабую, восковую руку: «Прощайте, — сказал он, — еду умирать»[617].
2/15 июля его не стало.
В своем воспоминании о А. П. Чехове Вл. Ив. Немирович-Данченко, руководитель Московского Художественного театра, пишет: «Большая склонность к общительности, при большой замкнутости, умение отмечать в людях смешные проявления, их наивность, мелочность или пошлость, а вместе… трогательное, благородное, что можно найти во всякой человеческой душе, интерес ко всему, что от жизни и от искренности, и вместе с тем все обострявшаяся в нем нетерпимость к насилию и надутой бездарности; какая-то стеснительность, если кто-нибудь слишком ярко выражает ему свое поклонение; искание простой радости бытия среди простых, живых людей — таким оставался в памяти Чехов»[618].
В 1889 году после большого успеха пьесы «Иванов» А. П. много и тепло чествовали друзья и поклонники[619]. И. Л. Щеглов, возвращаясь с А. П. после банкета, устроенного в его честь, обратил внимание на «странную задумчивость» А. П., и на попрек — «О чем думать после таких оваций!» — Чехов нахмурился и сказал:
— Я все думаю о том… что будет через семь лет?
И с тем же хмурым видом настойчиво повторил:
— Что-то будет через семь лет?[620]
А. П. не верил в свой большой талант, и ему казалось, что через несколько лет — почему-то именно через семь лет — творчество его иссякнет и его забудут. Он ошибся. Его творчество ширилось и сияло, несмотря на тяжелую болезнь, еще много лет, и его не перестают читать и в настоящее время.
На днях мы с удовольствием прочли в «Последних новостях» трогательное сообщение: «Французская пресса возбудила большой интерес к одноактному драматургическому отрывку Чехова “На большой дороге”. Французская критика нашла этот чеховский отрывок на редкость талантливым. Она увидала в нем “необыкновенное богатство драматурга”, насыщенность действием и передвижениями, восхитилась силой “роковой любви”, которая одного героя доводит до полного падения, а другого толкает к покушению на убийство из чувства мести за женскую неверность. Французских ценителей особенно восхищает, что автор сумел все это сконцентрировать в одном акте своей пьесы. Еженедельная французская газета “Кандид” восторженно говорит о Чехове и утверждает, что постановка “На большой дороге” — лучшее, что было в театральном сезоне за истекший год[621]. Публика, в достаточной степени избранная, восторженно принимала пьесу и исполнение. Игра артистов была простая, естественная, до удивления русская[622]. После спектакля публика расходилась взволнованная, почти потрясенная».
В уборной артистки г-жи Ривен — представители французских intellectuels[623], среди них известный поэт, старик с седой бородой, с большими умными и живыми глазами. Он тоже по-настоящему взволнован. Говорит уже не из любезности, а по искреннему убеждению:
— Пьеса замечательная… Вы, русские, недооцениваете ее… Конечно, это маленькая вещь. Я не сравниваю ее с другими у Чехова. На спектакле «Трех сестер»[624] я плакал: настоящими слезами. Чехов — русский гений. И вообще эта поразительная сила в юности вашего народа[625]. Русские — это молодость человечества.
«Что будет через семь лет?» — с грустью спрашивал А. П. Чехов в 1889 году.
Вот что ответил французский литератор и как отнеслась французская публика к писаниям А. П. Чехова спустя 45 лет.
[Здесь и далее в письмах типографский текст в левом верхнем углу листа:]
Лев Филиппович Волкенштейн[626]
Ростов-на-Дону
1896 г. Октября 17[627] дня
Многоуважаемый Антон Павлович!
Спасибо за память и внимание. Буду очень рад встретиться с Вами, когда попадете в наши края, и прошу Вас дать весточку[628].
Пишу на адрес редакции, не зная Вашего московского адреса[629].
Преданный
Лев Волкенштейн
Чернявский [с] величайшим удовольствием исполнит Ваши условия[.][630] Справ[ь]тес[ь] точно[,] какой участок[,] так как част[ь участков] запроданы[631][.] [Если] желаете[,] совершу купчую [в] Ростове[.] Поверенный Чернявского [в] Ялте Имчиенецкий[632][.] Все необходимое сделаю[.][633]
Сердечно желаю здоровия[.] Волкенштейн[634]
[На обороте типографского бланка:]
Телеграмма
Ялта Антону Чехову
Дача Иванова
Речная пл[ощадь][635]
Ответ [в] воскресенье[.]
Волкенштейн
[На обороте типографского бланка:]
Телеграмма
Ялта Антону
Чехову
Бушев[636]
Вероятно[, Вы уже] извещены[.] Решено совершит[ь] документы [в] Ялте[.] Вносите одну тысячу [рублей,] совершите закладную на один год[.] Чернявский согласен [на] год без процентов[. Если] не можете [за] год уплатит[ь, Чернявский] отсрочит[.] Имеете [дело с] очен[ь] приличным человеком[.] Письмами [напишу] подробно[.]
Вальенштейн[637]
[На обороте типографского бланка:]
Телеграмма
Ялта Антону Чехову
Лев Филиппович
Волкенштейн
Ростов-на-Дону
1898 г. Октября 30[638] дня
Дорогой Антон Павлович!
Очень печально, что Ваше здоровье расстроилось и приходится выезжать из Москвы. Мы, близкие соседи Крыма, хорошо знаем, как там легко поправляются хворающие. Лучшим примером может служить И. Ф. Чернявский, уехавший из Петербурга[639] в Крым в печальном состоянии, а ныне вполне оправившийся. Чернявский забыл о бацылах.
Совершить купчую решили в Ялте, так как документы там находятся и старший нотариус ближе[640]. И. Ф. Чернявский согласен на все Ваши условия и, сердечно сочувствуя Вам, всячески готов облегчить Вам покупку земли. Цена 4000 р. Внесите, сколько можете[641]. Если закладная на один год, то без %. По моему мнению, совершим закладную на один год. На случай затруднения в уплате, Чернявский, несомненно, отсрочит платеж без всяких затруднений. Совершайте свои документы спокойно, не заботясь о долге Чернявскому, с которым у Вас не будет недоразумений. И. Ф. Чернявский — очень приличный, просвещенный и богатый человек, хорошо знаком с Вами и рад оказать услугу.
Сердечно желаю Вам здоровья и возможности работать.
Расчеты в будущем сможете произвести через мое посредство.
Искренне преданный,
Лев Волкенштейн
Очень сожалею[.] Лишен возможности видеть Вас[.] Приезжайте [в] Кисловодск[,] погода дивная[.] Жму руку[.]
Волкенштейн
[На обороте типографского бланка:]
Телеграмма
Таг[ан]рог Антону
Павловичу Чехову
Лев Филиппович Волкенштейн
Ростов-на-Дону
1902 г. Нояб[ря] 4[642] дня
Многоуважаемый
Антон Павлович!
Обращаюсь к Вам с просьбой от имени больной юной особы. Некая Долгопольская окончила музыкальные курсы по классу пения, но лишена возможности работать вследствие болезни легких. Врачи посылают ее в Крым, но Долгопольская — еврейка, и ей нельзя по закону там лечиться. Она узнала о моем знакомстве с Вами, и у меня не хватило духа отказать больной исполнить просьбу писать Вам и просить, если возможно, помочь ей поселиться в Ялте. Быть может, Ваше слово повлияет, и больной разрешат месяц-другой дышать в Ялте. Просительница может представить свидетельство врачей.
Рад случаю пожелать Вам всего хорошего.
Преданный
Лев Волкенштейн
Подготовка текста писем к печати А. И. Марковой и Н. А. Пашкеевой, примечания Н. А. Пашкеевой.
Библия почитает родословные как великую ценность. Я, Пьер, унаследовал от отца моего, Алексея, мемуары Льва Филипповича Волькенштейна, а отец мой унаследовал их от своего отца, Георгия Львовича Волькенштейна. Моя семья, семья Волькенштейн, — это семья ашкеназских евреев родом из Галиции. В начале XIX века они жили в Бердичеве, ныне входящем в состав Украины. Во второй половине XIX века представители этой ветви рода Волькенштейн поселились в разных местах Российской империи, в частности в Таганроге и Кишиневе. После революции 1917 года потомки Льва Волькенштейна обосновались во Франции. Некоторые части своих воспоминаний он написал в приморском курортном Сен-Люнэре (фр. Saint-Lunaire) — излюбленном месте белой эмиграции, соседствующем с Сен-Бриаком (фр. Saint-Briac-sur-Mer), который стал прибежищем Романовых. Мы унаследовали от Льва Филипповича Волькенштейна не только четыре рукописные тетради его воспоминаний. Мы также унаследовали любовь к России и русской культуре. Меня всегда интересовала причина этой привязанности, которая сохранилась и у других потомков Льва, например у Сержа Лурье, представителя той ветви нашей семьи, которая обосновалась в Англии, внука Евгении, одной из дочерей Льва, и сына ее дочери Анны, родившейся в браке Евгении с Ильей Высоцким, владельцем чайного бизнеса. О, родословные…
Я процитирую первую страницу воспоминаний Льва: «Пытаюсь обучить внука Дмитрия грамоте русской, но окружающая его жизнь убивает мои старания. А жаль. Он не познает красот русского языка. Он не прочтет Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова и многих других. Бессилен я изменить обучение внучат в русском духе, бессилен привить им любовь к России. Мой внук Андрей провел в России первые семь лет своей жизни, отлично владел языком, а в течение четырехлетнего проживания в Англии совершенно забыл русский говор. Причиняет мне это скорбь, а изменить ничего не могу. Проклятое бессилие!»
Проклятие собственного бессилия по отношению к последующим поколениям выражает страх утраты родовых связей через утрату языка и носит, таким образом, библейский характер. Однако оно не сбылось. Его праправнук, Поль, изучал архитектуру в Москве и свободно владеет французским и русским языками. Мы восстановили связь с потомками Михаила, одного из братьев Льва, — Владимиром Алениковым и Федором Шутовым в Москве. С ними мы обмениваемся воспоминаниями и старыми фотографиями. В Тель-Авиве мы встретились с передавшей мне несколько фотографий Евой Шарф, вдовой некогда маленького Андрея, внука Льва, сына его дочери Алисы и адвоката Владимира Шарфа. Быстро откликалась на мои неоднократные вопросы о семье недавно овдовевшая супруга моего кузена Сержа в Лондоне Юлия Лурье.
Почему любовь к России сохраняется из поколения в поколение? Это распространенное явление в еврейской диаспоре. Россия как родина, в которой происходила эмансипация представителей Хаскалы из Восточной Европы, покидавших гетто и штетлы в XIX веке, и русский как язык этой эмансипации стали объектом привязанности их потомков. Такое представление о России как о родине затмевает желание вернуться в мифический Израиль… «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука!» А русский язык стирает «презираемый» идиш. Лев пишет, что плохо понимал свою мать, а она плохо говорила по-русски. Его стремление ассимилироваться очевидно. Впрочем, он также упоминает о невидимой нити, которая по-прежнему связывала его с иудаизмом.
Эмансипация не происходит по воле империи, а завоевывается в упорной борьбе. Выбор Львом и Михаилом Волькенштейнами профессии адвоката символичен: в борьбе за эмансипацию первостепенную роль играет право.
Показателен такой эпизод. Единокровный брат Льва, Аким Филиппович, был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами, который давал право на наследственное дворянство. Однако в 1892 году Аким получил отказ в этом праве под предлогом отсутствия доказательств российского подданства, а фактически, возможно, из-за его еврейского происхождения. Михаил Филиппович Волькенштейн продолжил борьбу за утверждение этого права своего единокровного брата, и по решению Сената оно было признано. 24 октября 1896 года Департамент герольдии внес Акима Филипповича в третью часть Дворянской родословной книги, предназначенную для гражданских и военных государственных служащих. 15 октября 1897 года был выдан документ, подтверждающий, что его дети Федор и Ольга признаны потомственными дворянами с правом внесения в третью часть Дворянского родословного реестра по решению Сената от 18 сентября 1897 года.
Четыре рукописные тетради мемуаров Льва Филипповича являются частью культурного наследия России, и этой идеей движима их публикация. Они свидетельствуют о процессах эмансипации, культуре Серебряного века и крупных исторических потрясениях: революции и беженстве. Наша семья, представляющая еврейскую интеллигенцию, дала миру адвокатов, ученых, врачей, писателей и художников. Их потомки живут в России, континентальной Европе, Великобритании, Северной Америке и Израиле, но они не забыли свои корни. Они ценят красоту русского языка. Они читают Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова… Они хранят любовь к мифической России — утраченному раю, которого никогда не существовало.
Пьер Волькенштейн, Париж, февраль 2025 года
Перевод с французского Натальи Пашкеевой
А. П. Чехов. Воспоминания
Печатается по: Волькенштейн Л. Ф. А. П. Чехов. Воспоминания // Иллюстрированная Россия. 1934. № 28 (478). С. 1–6.
Письма и телеграммы Л. Ф. Волькенштейна А. П. Чехову
Письма и телеграммы печатаются по: НИОР РГБ. Ф. 331. Папка 39. № 17. Письма печатаются по автографам, телеграммы — по тексту на телеграфных бланках.
Аванесов — законнорожденный сын ПС Таганрогского КС А. Я. Дьяченко, признанный по ходатайству отца незаконнорожденным и лишенный наследства
Авилов — подзащитный Л. Ф. Волкенштейна
Аджемов Артемий Сергеевич (? — после 1921) — житель Ростова и Нахичевани н/Д, домовладелец; брат М. С. Аджемова
Аджемов Моисей Сергеевич (1878–1953) — московский ПП. Депутат II, III и IV Государственных дум; комиссар Временного правительства в Министерстве юстиции; гласный Ростовской городской думы (июль 1917). В эмиграции во Франции, затем в США
Аладжалов Григорий Мануилович — купец 2-й гильдии в Нахичевани н/Д; соучредитель Товарищества «Г. М. Аладжалов и С. А. Балабанов» (1886), занимавшегося табачным производством; член правления Ростовского н/Д купеческого банка
Алафузов Эмпомидон Николаевич (1835–1916) — таганрогский купец и маклер; гласный Таганрогской городской думы; член городской управы; член совета Азовско-Донского коммерческого банка, Комитета торговли и мануфактур Таганрога и правления Таганрогского общества взаимного страхования имущества от огня
Александр I (1777–1825) — император Всероссийский (с 1801)
Александр II (1818–1881) — император Всероссийский (с 1856)
Александр III (1845–1894) — император Всероссийский (с 1881)
Александра Ивановна — см.: Максименко А. Е.
Александра Федоровна (Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса, урожд. принцесса Гессенская; 1872–1918) — императрица Всероссийская (1894–1918)
Александров — был в числе тех, кого осенью 1918 г. большевики задержали в Кисловодске с целью изъятия ценностей
Александров Петр Акимович (1836–1893) — прокурор Псковского ОС (c 1867); товарищ прокурора, затем прокурор Петербургской СП (1871–1873); товарищ обер-прокурора кассационного департамента Сената (1874–1876); ПП округа Петербургской СП (с 1877)
Альбовы, семья — жители Ростова н/Д
Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1938) — прозаик, публицист, литературный и театральный критик
Англиченков Иван Павлович — помощник приставов Управления полицмейстера разных участков Ростова и Нахичевани н/Д (кон. 1880-х — нач. 1890-х)
Андреев (Александр Григорьевич?) — член РСДРП(б), около 1910 г. арестован, приговорен к каторжным работам. После отречения Николая II в марте 1917 г. освобожден по амнистии Временного правительства
Андреев Леонид Николаевич (1871–1919) — писатель
Андреевский — владикавказский ПП (ок. 1913)
Андреевский Сергей Аркадьевич (1848–1918) — петербургский ПП (специализировался по уголовным делам), литературный критик, поэт
Андрей Владимирович (1879–1956), великий князь — сенатор (1911), генерал-майор Свиты (1915). Четвертый сын великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны. С 1920 г. в эмиграции
Андриоли — пятигорский ПП (1890-е — нач. 1900-х)
Антокольский Марк Матвеевич (Мордух Матысович; 1843–1902) — скульптор. Академик Академии художеств (1871); член-корреспондент Парижской академии изящных искусств; почетный член аналогичных Венской, Берлинской и Лондонской академий
Антонелли Елизавета Ивановна — гувернантка дочерей Я. С. Кушнарева. См.: Кушнарева Е. И.
Антонов Андрей Игнатьевич — житель Кисловодска
Аренский Антон Степанович (1861–1906) — композитор, пианист, дирижер; профессор Московской консерватории
Арефьев — слуга ростовского купца А. Л. Мордовцева
Арондер Василий Яковлевич (Арандар, Арондар) — помощник ПП округа Новочеркасской СП (1905–1909); ПП в Армавире (1910), затем в Екатеринодаре. Комиссар юстиции в составе гражданского комитета при городской думе Екатеринодара (март 1917)
Артамонов — житель Ростова н/Д
Асмолов Василий Владимирович (1885–1962) — журналист, почетный мировой судья. Сын Вл. И. Асмолова. Редактор газеты «Утро Юга». Участвовал в организации пропаганды в поддержку Добровольческой армии при штабе генерала П. Н. Врангеля. В эмиграции в Югославии, затем в Париже
Асмолов Василий Иванович (1828–1881) — ростовский купец, табачный производитель. Поселился в Ростове н/Д (1850-е), занялся хлебной торговлей, открыл табачную фабрику (1857)
Асмолов Владимир Иванович (ок. 1860 — после 1917) — управляющий табачной фабрики «В. И. Асмолов и Ко», возглавил фирму после смерти своего брата Василия Асмолова. Гласный Ростовской городской думы. На его средства в Ростове н/Д был построен театр (1883). После 1917 г. в эмиграции во Франции
Асмолова Анна Ильинична (урожд. Шушпанова) — жена Вас. И. Асмолова
Асмолова Софья Сергеевна (урожд. Барыкова; ок. 1864 — после 1917) — жена Вл. И. Асмолова. После 1917 г. в эмиграции во Франции
Атарбеков Георгий Александрович (Атарбекян Геворк; 1892–1925) — член РСДРП(б) (1908); председатель Северо-Кавказской краевой ЧК (1918); сотрудник политотдела Реввоенсовета Каспийско-Кавказского фронта Красной армии (1919); начальник Особого отдела 9-й Кубанской армии на Кавказском фронте; уполномоченный ВЧК в Кубано-Черноморской обл.; председатель военно-революционного комитета северных районов Армении (1921); народный комиссар почт и телеграфов Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики, затем заместитель народного комиссара Рабоче-крестьянской инспекции этой республики
Ашман Михаил Александрович (Залманов; 1883 — после 1920) — ростовский адвокат. Перешел в православие (1903). Помощник ПП Новочеркасской СП Н. Н. Васильева (1909); ПП округа Новочеркасской СП (с 1914); ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Бабакин — свидетель по делу о шулерстве, которое слушалось в Екатеринодарском ОС
Бабицкий Фаддей Егорович (Георгиевич) — младший нотариус в Ростове н/Д (1880-е и 1890-е); действительный член Ростовского общества спасения на водах
Байков Андрей Матвеевич (1831–1889) — купец 2-й гильдии, городской голова Ростова н/Д (1862–1865, 1866–1869, 1884–1889). Выпускник Училища правоведения (1850). Служил в Министерстве юстиции. Участник Крымской войны (1853–1856). Служил в Главном управлении наместника Кавказа (1871). Арендатор источников на Кавказских Минеральных Водах, владелец гостиницы в Ессентуках
Байкова Прасковья Яковлевна (урожд. Колодкина) — дочь генерал-майора, жена А. М. Байкова
Баранов Николай Михайлович (1837–1901) — военный губернатор Нижегородской губернии (1882–1897); генерал-лейтенант (1893), сенатор (1897–1901)
Барштак Соломон — житель Азова
Барыков Сергей Лаврентьевич (1833 — ?) — адвокат, товарищ прокурора Петербургского ОС; юрисконсульт Владикавказской железной дороги
Барыкова Анна Павловна (урожд. Каменская; в первом браке Карлинская; 1839–1893) — поэтесса, переводчица; жена С. Л. Барыкова (с 1862)
Баташев Александр Михайлович (? — 1889) — ростовский купец; почетный мировой судья; председатель съезда мировых судей (1880-е); многолетний гласный Ростовской городской думы; городской голова Ростова н/Д (1873–1874)
Батюшков Константин Николаевич (1787–1855) — поэт
Башинский Николай Лукич — помощник ПП в Ростове н/Д (сер. 1880-х)
Бебетин Василий — ейский заводчик и торговец скотом
Бебетина (? — ок. 1885) — жена В. Бебетина
Безчинский Владимир Соломонович (1873–1938) — уроженец Таганрога, купец. Торговал керосином и лесом, владел антрацитовым рудником. Расстрелян (февраль 1938)
Бейлины, семья — жители Ростова н/Д
Белобородов Александр Георгиевич (1891–1938) — член РСДРП(б) (1907); член Уральского ОК РСДРП(б) (1917); председатель заседания, принявшего решение о расстреле царской семьи (июль 1918); председатель исполнительного комитета Уральского ОС, Вятского военно-революционного комитета и исполнительного комитета Вятского губернского совета (1919); член оргбюро ЦК РКП(б) (1919); уполномоченный Совета труда и обороны РСФСР по подавлению Вешенского восстания на Дону (апрель 1919); нарком внутренних дел РСФСР (1923). Исключен из ВКП(б) и уволен из Народного комиссариата внутренних дел СССР (1927) как сторонник Л. Д. Троцкого, выслан в Архангельск, но возвращен после заявления о разрыве с троцкизмом (1930). Арестован (1936), расстрелян (1938). Посмертно реабилитирован (1958) и восстановлен в КПСС (1962)
Белов — владелец гостиницы в Ростове н/Д
Берберьян Моисей Иванович (Берберов Минас;? — 1918) — адвокат в Нахичевани н/Д; ПС Таганрогского КС
Бернар Сара (урожд. Генриетта Розин; 1844–1923) — французская актриса
Блейхман — жительница Кишинева (нач. 1880-х)
Блох — ПП банкирского дома «Юнкер и Ко»
Блюменфельд Герман Фадеевич (1861–1920) — правовед; ПП округа Одесской СП (1887–1917); сенатор (май — ноябрь 1917)
Боас Исмар Исидор (1858–1938) — немецкий врач; владелец гастроэнтерологической клиники в Берлине (с 1886)
Бобринский Алексей Алексеевич (1800–1868), граф — предприниматель, сахарозаводчик
Бобрищев — см.: Бобрищев-Пушкин В. М.
Бобрищев-Пушкин Владимир Михайлович (1852–1932) — петербургский адвокат
Богородский Николай Трофимович — частный поверенный округа Новочеркасской СП. С разрешения министра юстиции получил право ходатайствовать по чужим делам в округе Новочеркасской СП (1907)
Богородский Сергей Александрович — товарищ председателя Кутаисского ОС (1892–1894); член Тифлисской СП (1895–1896); товарищ прокурора Тифлисской СП (1897–1899); председатель Кутаисского ОС (1900–1904), Петроковского ОС (1905–1906), департаментов Тифлисской СП (1907–1914); сенатор (1915)
Боков А. И. — знакомый Л. Ф. Волкенштейна; возможно, речь идет об Алексее Ивановиче Бокове (1851–1919), помещике, генерал-майоре, помощнике предводителя дворянства, почетном мировом судье Таганрогского судебно-мирового округа
Болдырев — владелец ювелирного магазина в Новочеркасске
Болдырев Николай Александрович — житель Новочеркасска, арендатор зимовника
Борис Владимирович (1877–1943), великий князь — генерал-майор, атаман. В эмиграции во Франции
Браславский Виктор Федорович — таганрогский адвокат. ПП округа Одесской СП (с 1880)
Бродский Израиль Моисеевич (Маркович; 1824–1888) — сахарозаводчик, купец 1-й гильдии, основатель свеклосахарного треста «Александровское товарищество сахарных заводов» (1873)
Брок Гильда — иностранная певица
Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) — генерал-адъютант (1915), верховный главнокомандующий Русской императорской армии (22 мая — 19 июля 1917), с 1920 г. в Красной армии, главный инспектор кавалерии (1923–1924)
Буденный Семен Михайлович (1883–1973) — унтер-офицер Русской императорской армии; во время Гражданской войны перешел на сторону Красной армии. Возглавлял Первую конную армию. В дальнейшем маршал СССР (1935), заместитель народного комиссара обороны СССР; член ЦК КПСС (1939–1952)
Булле Фриц Христианович (1883–1938) — член РСДРП(б) с 1906 г., латыш, рабочий, отбывал каторгу. Весной 1918 г. был направлен в Кисловодск для экспроприации ценностей; председатель Совнаркома Терской советской республики (1918). В 1921 г. начальник Агентурного отделения Иностранного отдела ВЧК. В дальнейшем берлинский уполномоченный и член правления Всероссийского текстильного синдиката; зам. председателя правления общества «Химимпорт» (1930); зам. торгпреда СССР в Персии (с 1930) и Чехословакии (с 1933). Репрессирован в 1937 г.
Буракова Евдокия — свидетельница по делу Максименко, проживавшая в доме Дубровиных
Буренин Виктор Петрович (1841–1926) — театральный и литературный критик, публицист, поэт-сатирик
Буров Геннадий Никитович — брат М. Н. Бурова
Буров Иван Никитович (1895–1938) — член РКП(б). Брат М. Н. Бурова. Директор винного комбината «Абрау-Дюрсо» в Новороссийске (1930-е). Арестован по обвинению в шпионаже в пользу Германии (февраль 1938). Расстрелян по приговору особой тройки при Управлении Народного комиссариата внутренних дел СССР по Краснодарскому краю. Реабилитирован (1956)
Буров Михаил Никитович (1889–1955) — из зажиточной крестьянской семьи; учился в сельской приходской школе, работал подмастерьем на фабрике, маляром на Богородско-Глуховской мануфактуре. Член РСДРП(б) (1907), был выслан в Иркутскую губернию за распространение революционной литературы. После революции председатель Совета солдатских депутатов в Орле, Орловского совета народных комиссаров, Орловского губернского комитета РСДРП(б), Волынской губернской ЧК, Донской областной ЧК (январь — 24 июня 1921), Среднеазиатского экономического совета по объединению Туркестанской, Бухарской и Хорезмской республик. Позднее заместитель председателя Комитета по химизации народного хозяйства при Совете народных комиссаров СССР (1928–1931). Персональный пенсионер республиканского значения
Бушев Николай Николаевич (1857 — ?) — дворянин, офицер, владелец дачи в Ялте, где останавливался А. П. Чехов
Быховская — знакомая Л. Ф. Волкенштейна
Бышевский Иосиф Иосифович — адвокат в Нахичевани н/Д; помощник ПП округа Новочеркасской СП (с 1910); специалист по уголовным делам
Вальяно Михаил Спиридонович (Валлианос) — ростовский купец 1-й гильдии; председатель Ростовского н/Д биржевого комитета (1904); гласный городской думы Нахичевани н/Д
Варфоломеев — сын А. П. Варфоломеева
Варфоломеев Андрей Павлович — торговый казак из Ростова н/Д, торговал скотом и хлебом
Васильков — ростовский купец
Вейс Генрих (ок. 1855 — 1924) — купец 2-й гильдии (1893); владелец обувных мастерских и фабрик
Вейсбрем Карл Вильгельмович (Васильевич; 1865–1937) — ростовский купец 1-й гильдии. После 1917 г. в эмиграции в Париже
Вельский — в 1921 г. сенатор в Польше
Венгеров Хаим — житель Ростова н/Д, торговец железом и ломом на базаре
Верле Лидия Карловна — заведующая делами светлейшей княгини Н. Ф. Ливен
Вертзон, семья
Вертзон Берта — студентка Венской консерватории (нач. 1880-х)
Вионц Рахмиель — владелец хлебопекарни в Ростове н/Д (1880-е)
Вишневский Александр Леонидович (наст. фамилия Вишневецкий; 1861–1943) — соученик Л. Ф. Волкенштейна в Таганрогской гимназии; артист Московского художественного театра (с 1898)
Вознесенский — член РСДРП(б). Ок. 1910 г. приговорен к каторге. В марте 1917 г. освобожден по амнистии Временного правительства
Война Дмитрий Петрович (1831–1894) — прокурор Таганрогского градоначальства (1852–1856); председатель, затем товарищ председателя Таганрогского КС (1865–1894); почетный мировой судья Таганрогского судебно-мирового округа (1890-е)
Волкенштейн Августа Александровна (Ароновна) — дочь купца и кишиневского общественного деятеля Арона Рабиновича (1819 — ?) и его жены Хасли (1820 — ?); жена врача А. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна. Включена Департаментом герольдии Сената в списки потомственных дворян вследствие присвоения потомственного дворянства ее супругу за заслуги в качестве военного врача (1897)
Волкенштейн Аким Филиппович (Хаим Фаликович; 1843–1920) — врач, потомственный дворянин (1896); старший брат Л. Ф. Волкенштейна. Родился в Бердичеве. Окончил курс медицинских наук в Университете Св. Владимира в Киеве со степенью лекаря (1869). Младший врач 53-го пехотного Волынского полка, 54-го пехотного Минского полка, подвижного дивизионного лазарета 14-й пехотной дивизии при 56-м Житомирском полку. Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). Контужен, частично парализован. Награжден орденами Св. Анны 3-й степени с мечами, Св. Станислава 2-й и 3-й степеней с мечами, Св. Владимира 4-й степени с мечами за участие в бою на Шипке и серебряной медалью. Прикомандирован к Кишиневскому военному лазарету, затем к Кишиневскому военному госпиталю (1879). Получил Высочайшее благоволение за труды по прекращению эпидемии тифа в войсках (1880). Служил в 4-м Туркестанском линейном батальоне. Уволен в отставку по болезни (1884). Жил в Кишиневе, имел медицинскую практику
Волкенштейн Александр Иосифович (1875 — ?) — сын купца 1-й гильдии И. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна
Волкенштейн Алексей Михайлович (1886–1943) — петербургский адвокат; сын М. Ф. Волкенштейна, младшего брата Л. Ф. Волкенштейна, и его первой супруги Варвары Абрамовны Рабинович. Учился в Гейдельберге и Мюнхене (1906–1908). Окончил юридич. фак-т Петербургского ун-та (1910). Во время Первой мировой войны участник боевых действий в чине ефрейтора. Сотрудник следственной группы при комендантской команде Таврического дворца (1917). Делопроизводитель в отделе контрразведки Министерства юстиции, затем в отделе контрразведки Петроградского военного округа. Работал в разных учреждениях в Ленинграде (1920-е). Арестован (1929). Осужден Особым совещанием ОГПУ по ст. 58–13. В ссылке в Новосибирске, затем в Ярославской обл. Помощник главного диспетчера Волгостроя Народного комиссариата внутренних дел СССР. Арестован по обвинению в контрреволюционной агитации и контрреволюционной деятельности (май 1938), приговорен к 8 годам исправительно-трудовых лагерей. Реабилитирован (1989)
Волкенштейн Алексей Юрьевич (Алексис Георгиевич; 1932–2002) — сын Ю. Л. Волкенштейна и его второй супруги Леи Зальгаллер. Родился в Париже, банкир, заместитель председателя французского банка «Credit Lyonnais»
Волкенштейн Алиса Львовна (1890 — ?) — дочь Льва и Софьи Волкенштейн; в браке с В. С. Шарфом; приняла православие. В эмиграции во Франции. После Второй мировой войны вместе с сыном Андреем и его супругой Евой жила в Израиле, в Тель-Авиве
Волкенштейн Анна Михайловна (урожд. Цейтлин; 1891–1920) — родом из Киева; жена А. М. Волкенштейна, племянника Л. Ф. Волкенштейна. Выпускница Петербургской консерватории, ученица композитора А. К. Глазунова. Умерла от тифа
Волкенштейн Говшие Фалик Хаимович (ок. 1815 — 1862) — родом из Бердичева; отец Л. Ф. Волкенштейна. По переписи населения Бердичева 1858 г. купец 3-й гильдии. Работал на сахарном заводе. В первом браке с Эйтой, дочерью Берко. В этом браке родились Иосиф, Монаша (Эммануил) и Хаим (Аким). Во втором браке с Леей (Елизаветой) Блауштайн. В этом браке родились Ицко Лейб (Лев) и Моисей (Михаил)
Волкенштейн Ева Иосифовна (1870 — ?) — родом из Ростова н/Д; дочь купца 1-й гильдии И. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна
Волкенштейн Евгения Львовна (1896–1950) — дочь Льва и Софьи Волкенштейн. Приняла православие для вступления в брак с Ю. В. Асмоловым. В 1920 г. покинула Россию со вторым супругом И. Д. Высоцким. В эмиграции в Англии, затем во Франции. В третьем браке замужем за Владимиром Диамантиди. Вместе с сестрой Ольгой и Борисом Лурье, мужем своей дочери Анны, погибла в автомобильной аварии в Лондоне
Волкенштейн Елизавета Иосифовна (1876 — ?) — родом из Ростова н/Д; дочь купца 1-й гильдии И. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна. Замужем за художником М. В. Добужинским (с 1899)
Волкенштейн Иосиф Филиппович (Фаликович; ок. 1836 — 1905) — ростовский купец 1-й гильдии, общественный деятель; старший брат Л. Ф. Волкенштейна. Упомянут в переписи населения Бердичева 1858 г. Поселился в Ростове н/Д в 1863 г. Комиссионер по хлебным операциям, владелец транспортной конторы. Многолетний гласный городской думы Ростова н/Д. Староста еврейской общины. Гласный Ростовского уездного земского собрания. Корабельный маклер Ростовской биржи. Агент транспортной конторы «Русский Ллойд» (1889). Датский вице-консул в Ростове н/Д (1889). Член Комитета Донских гирл, Комитета торговли и мануфактур, Биржевого общества Ростова н/Д, правления Ростовского купеческого банка. Попечитель еврейской богадельни им. Елицера
Волкенштейн Исаак Иосифович (1869–1871) — житель Ростова н/Д; сын И. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна
Волкенштейн Клара Иосифовна (1867 — ?) — дочь купца 1-й гильдии И. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна. Замужем за М. Ф. Волкенштейном, единокровным братом своего отца (1893)
Волкенштейн Лея Мошкова (Елизавета Моисеевна; урожд. Блауштайн; ок. 1817 — 1901) — родом из еврейской купеческой семьи из города Малин (Украина, Житомирская обл.); вторая жена Г. Ф. Волкенштейна; мать Л. Ф. и М. Ф. Волкенштейнов. Жила в Харькове, зарабатывала на жизнь тяжелым трудом (1880-е)
Волкенштейн Наталья Алексеевна (в браке Шутова; 1914–1999) — дочь А. М. Волкенштейна, племянника Л. Ф. Волкенштейна
Волкенштейн Матильда Иосифовна (1879 — ?) — родом из Ростова н/Д; дочь купца 1-й гильдии И. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна
Волкенштейн Михаил Филиппович (Моисей Фаликович; 1859 или 1861 — 1934) — петербургский адвокат; младший брат Л. Ф. Волкенштейна. Окончил юридич. фак-т Петербургского ун-та. Помощник ПП округа Петербургского СП (1884); юрисконсульт Северного пароходного общества; директор Общества подъездных и железнодорожных путей в России; юрисконсульт журнала «Русское богатство». Ходатайствовал об освобождении В. И. Ульянова (Ленина) из-под стражи на время следствия по обвинению в создании Союза борьбы за освобождение рабочего класса (1896). В эмиграции в Таллине (Эстония). Начал слепнуть и застрелился
Волкенштейн Ольга (урожд. Диамантиди;? — 1920) — первая жена Ю. Л. Волкенштейна, сына Л. Ф. Волкенштейна
Волкенштейн Ольга Акимовна (1875–1942) — журналистка, публицист, переводчица; дочь А. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна. Выпускница Кишиневской гимназии для девочек и Киевского музыкального училища. Поселилась в Петербурге (1898). Машинистка, помощница делопроизводителя юридического отдела Юго-Восточных подъездных путей Общества подъездных и железнодорожных путей в России. Член Петербургского литературного общества и Всероссийской лиги равноправия женщин. Участница конгресса Международного женского суфражистского альянса в Копенгагене (1907). Одна из организаторов I Всероссийского женского съезда. Сотрудница газет «Речь», «Утро России», «Киевская мысль», «Школа и жизнь» и др., журналов «Современник», «Солнце России». Умерла во время блокады Ленинграда
Волкенштейн Ольга Львовна (1887–1950) — дочь Льва и Софьи Волкенштейн; в браке с А. С. Шапиро. Ок. 1920 г. покинула Россию с сестрой Евгенией и ее мужем И. Д. Высоцким. Вместе с Евгенией погибла в автомобильной аварии в Лондоне
Волкенштейн Розалия Соломоновна (ок. 1840 — 1901) — жена И. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна
Волкенштейн Софья Ефремовна (Фроимовна; урожд. Лион; 1863–1940) — жена Л. Ф. Волкенштейна, родом из Кишинева. Вероятно, дочь учителя Кишиневского еврейского училища, купца и стряпчего КС Фроима Михелевича Лиона (1825 — ?) и его супруги Геллы Янкелевны Эйхенбаум (1834 — ?). Училась в Венской консерватории (нач. 1880-х), в Ростове н/Д давала частные уроки музыки
Волкенштейн Федор Акимович (1876–1937) — сын А. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна. Окончил Кишиневскую 2-ю гимназию с золотой медалью. Студент юридич. фак-та Московского ун-та (1894), затем Петербургского ун-та (1896). Участник демонстрации в память М. Ф. Ветровой, арестованной по делу о подпольной Лахтинской типографии и совершившей самосожжение в Петропавловской крепости (март 1897). Внесен Департаментом герольдии Сената в списки потомственных дворян (1897) вследствие включения в потомственные дворяне его отца А. Ф. Волкенштейна. Окончил юридич. фак-т Петербургского ун-та с дипломом 1-й степени (1899). Адвокат округа Петербургской СП (1906). Член Петербургского литературного общества, сотрудник газеты «Биржевые ведомости». Жил в Краснодаре (нач. 1920-х)
Волкенштейн Филипп Иосифович (1868 — ?) — сын И. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна. Главный агент и инспектор Второго Российского страхового общества (1915)
Волкенштейн Шарлотта Иосифовна (1872 — ?) — дочь И. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна
Волкенштейн Эмилия Иосифовна (1871 — ?) — дочь И. Ф. Волкенштейна, старшего брата Л. Ф. Волкенштейна
Волкенштейн Эммануил Филиппович (Монаша Фаликович; ок. 1839 — ?) — старший брат Л. Ф. Волкенштейна. Занимался торговлей в Кишиневе
Волкенштейн Юрий Львович (Георгий; 1892–1963) — ростовский адвокат; сын Льва и Софьи Волкенштейн. Окончил юридич. фак-т Харьковского ун-та с дипломом 1-й степени (1915). Принял православие (1915). Помощник адвоката, своего отца. Участник Гражданской войны (1918–1922) на стороне Добровольческой армии. В эмиграции во Франции. Имел частную адвокатскую практику. Член Союза бывших деятелей русского судебного ведомства. Участник благотворительного вечера в пользу членов Союза (1929). Писал стихи
Волкенштейн Янкель Лейб Хаимович (ок. 1824 — ?) — родом из Бердичева; брат Г. Ф. Волкенштейна, отца Л. Ф. Волкенштейна. Упомянут в переписи Бердичева 1858 г. Служил в государственном учреждении. Поставщик Русской императорской армии. Жил в Кишиневе
Волкенштейны, графы — австрийский графский род
Волков — житель Ростова н/Д (1880-е)
Волков Андрей — извозчик и домовладелец в Нахичевани н/Д
Волкович Александр Израилев (ок. 1841 — 1899) — врач. Поселился в Ростове н/Д (1872). Уездный санитарный врач, затем городской врач. Имел частную практику
Воловик — свидетель на слушании дела в Екатеринодарском ОК
Воробьев — подсудимый на процессе над Новочеркасской ЧК (1921)
Воронцов — cм.: Воронцов-Дашков
Воронцов-Дашков — представитель графского рода Воронцовых-Дашковых. Возможно, речь идет об Илларионе Илларионовиче Воронцове-Дашкове (1877–1932), адъютанте великого князя Михаила Александровича (1878–1918), участнике Первой мировой войны, который осенью 1918 г. находился в Кисловодске, участвуя в организации вооруженного выступления терских казаков против советской власти в Терской области, а позднее жил в эмиграции во Франции
Воронцов-Дашков Илларион Иванович (1837–1916), граф — министр императорского двора и уделов (1881–1897), член Государственного совета (1897), наместник на Кавказе, главнокомандующий войсками Кавказского военного округа и войсковой наказной атаман Терского и Кубанского казачьих войск (1905–1916)
Востряков — представитель купеческого рода Востряковых и Хлудовых, устроителей больницы в Кисловодске (1890-е), владельцев дачи, ресторана и летней кофейни
Врангель Петр Николаевич (1878–1928) — военачальник, главнокомандующий Вооруженных сил Юга России (1920). В эмиграции в Югославии, затем в Бельгии
Врубель Михаил Александрович (1856–1910) — русский и немецкий художник
Высоцкая А. И. — см.: Родченко А. И.
Высоцкая Е. Л. — см.: Волкенштейн Е. Л.
Высоцкие, семья
Высоцкий Дмитрий Ильич (1919–1992) — сын И. Д. Высоцкого и Е. Л. Волкенштейн. Родился в Риме, вместе с родителями переехал в Париж (1923). Учился в лицеях Жансон де Сайи (Janson de Sailly; 1930–1935) и Пастер (Pasteur; 1935–1936). Инспектор и брокер в компании-посреднике при заключении сделок White Weld Co и в страховой компании «Lloyds of London». Мобилизован (июнь 1940). После Компьенского перемирия 22 июня 1940 г. направлен в трудовой военизированный лагерь в городе Буске-д’Орб (Bousquet-d’Orb). Демобилизован (февраль 1941). Брокер в страховой компании La Nationale в Бордо. Арестован без предъявления обвинения (июнь 1941). По доносу взят на учет нацистской оккупационной администрацией как еврей. Перебрался в Германию (октябрь 1941), работал грузчиком в Вуппертале. Вступил в брак с немкой (март 1943), принял немецкое гражданство. Мобилизован вермахтом (февраль 1944). Прошел курсы радио (сентябрь 1944), находился на лечении в военном госпитале (октябрь — декабрь 1944), дезертировал (январь 1945). Арестован британскими военными. Переводчик в лагере военнопленных, затем во французской разведке при 8-м армейском корпусе войск Великобритании. Демобилизован (декабрь 1945). Поселился в Бордо. Арестован по подозрению в государственной измене. Освобожден под залог. Коммерческий директор в фирме по продаже автомобилей на юго-западе Франции. По договоренности с Министерством внутренних дел Франции согласился на работу в Баден-Бадене с условием снятия обвинения в государственной измене. Арестован итальянской полицией при попытке попасть в Баден-Баден по итальянской визе. Освобожден после нескольких месяцев в концентрационном лагере. После развода с первой женой в браке с француженкой (1948)
Высоцкий Илья Давидович (Эли; 1880–1940) — предприниматель, представитель династии, владевшей известной чайной фирмой в России «В. Высоцкий и Ко», основанной купцом 1-й гильдии В. Я. Высоцким (1824–1904). Ок. 1920 г. покинул Россию. Занимался чайной торговлей, банковским делом и морскими перевозками в Лондоне. Скончался в парижском госпитале Сент-Антуан
Высоцкий Федор Давидович — старший брат И. Д. Высоцкого
Вяльцева Анастасия Дмитриевна (1871–1913) — артистка оперетты
Гавронский Борис Осипович (Бер Ошерович; 1866–1932) — врач по образованию, один из управляющих чайной фирмы «В. Высоцкий и Ко». В эмиграции в Лондоне, затем во Франции. Управляющий лондонской фирмы Anglo-Asiatic Company, Ltd., которая владела частью акций чайной торговли семьи Высоцких (нач. 1920-е). Коллекционер восточного искусства
Гальперн Иосиф Фролевич (Израилевич) — окончил юридический факультет Донского университета с правом получения степени кандидата (1918); помощник ПП А. Я. Огуза округа Новочеркасской СП в Ростове н/Д (с 1919)
Ганнот Владимир Яковлевич (1861 — ?) — кандидат права (1886), следователь Харьковской СП по уголовным делам (1886–1889), товарищ прокурора Таганрогского ОС, затем прокурор Таганрогского ОС, Екатеринославского ОС и Острогожского ОС в Воронежской губернии (1889–1908), председатель Вятского, Ставропольского и Екатеринодарского ОС (1908–1915)
Ге Александр Юльевич (наст. фамилия Голберг; 1879–1919) — революционер-анархист. С 1902 г. жил в Петербурге. Член Петербургского Совета рабочих депутатов (1905). Арестован за социалистическую пропаганду. Освобожден по состоянию здоровья. Бежал в Швейцарию. Заочно приговорен к каторге. Сотрудник анархистских печатных изданий «Рабочий мир» (Цюрих), «Рабочее знамя» (Лозанна, Женева). Вернулся в Россию (декабрь 1917). Критик Брестского мира, политики революционного террора и политики большевиков по укреплению единоличной власти РСДРП(б). Глава ЧК в Кисловодске (май — июнь 1918) и ЧК Северо-Кавказской советской республики (июль 1918). Глава чрезвычайного штаба обороны Пятигорского округа
Ге Ксения Михайловна (Голберг; урожд. Сердюкова; в первом браке Карташевская; 1892–1919) — дворянского происхождения, дочь кишиневского воинского начальника. Окончила Виленскую гимназию (1910). Во втором браке замужем за А. Ю. Ге. Член РСДРП(б). Старший следователь Кисловодской ЧК. Народный комиссар здравоохранения Кисловодска. Руководила женским отрядом по борьбе с контрреволюцией
Гейне Генрих (Христиан Иоганн Генрих; 1797–1856) — немецкий поэт, публицист, критик
Гельфгот Павел Григорьевич (ок. 1861 — ?) — ростовский адвокат
Георгокопуло, братья — жители Ростова н/Д
Гессен Иосиф Владимирович (1865–1943) — государственный и политический деятель, юрист и публицист
Гетлинг Николай Александрович — ростовский адвокат, специалист по гражданским делам
Гиллерсон Арнольд Исидорович (1864 — после 1920) — помощник ПП округа Московской СП; исключен из помощников из-за протеста против антисемитизма в среде ПП; ПП округа Петербургской СП (с 1898). Заключен на год в крепость за речь, побуждающую к ниспровержению государственного строя (ноябрь 1909). В 1921 г. жил в Ростове н/Д
Глазунов Александр Константинович (1865–1936) — композитор, дирижер. Директор Петербургской консерватории (1905–1928), народный артист РСФСР (1922). С 1928 г. в эмиграции в Париже
Глинка Михаил Иванович (1804–1857) — композитор
Гнедич Ольга Андреевна (урожд. Байкова; в первом браке Кармина; 1853–1920) — уроженка Таганрога, актриса Александринского театра (1890-е). Жена П. П. Гнедича, дочь А. М. Байкова
Гнедич Петр Петрович (1855–1925) — писатель, историк искусства
Гоголь Николай Васильевич (1809–1852) — писатель
Гольденвейзер Яков Соломонович (1862–1931) — киевский адвокат; ПП округа Киевской СП (с 1904); преподаватель Киевского юридич. ин-та (1917–1920)
Гольденштейн — студент-медик (нач. 1880-х)
Гордон Абрам Моисеевич (ок. 1847 — ?) — ростовский купец 1-й гильдии; владелец писчебумажной фабрики и типографии; соучредитель Ростовского еврейского культурного общества (1918)
Горев Михаил Павлович (ок. 1862 — ?) — московский и ростовский адвокат. Поселился в Ростове н/Д (1889). ПП округа Харьковской СП (с 1891); юрисконсульт городского управления Ростова н/Д (нач. 1900-х); член Совета ПП Харьковской, затем Новочеркасской СП; ПП Московской СП (с 1910). Жил в Ростове н/Д (1914–1915), затем в Москве
Городисский Авраам Захарович (Абрам Захарьевич) — ростовский адвокат; ПС Таганрогского КС; ПП округа Новочеркасской СП (в списке 1905); ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Горький Максим (наст. имя Алексей Максимович Пешков; 1868–1936) — писатель
Гохбаум (?)
Гоц (урожд. Хейфиц) — жительница Ростова н/Д, жена Я. Р. Гоца
Гоц Песя — жительница Ростова н/Д, жена Р. Гоца
Гоц Радион (Рувим) — владелец токарной мастерской на Садовой улице в Ростове н/Д (1870-е и 1880-е)
Гоц Яков Радионович (Ионаш Рувимович) — ростовский купец. Старший сын Р. Гоца. Занимался производством бильярдов, владел доходным домом
Градовский Григорий Константинович (1842–1915) — журналист, писатель, публицист, общественный деятель
Гребеникова М. — свидетельница по делу Максименко, проживавшая у них по многу месяцев в году
Греков Николай Васильевич (ок. 1845 — ?) — новочеркасский адвокат. Служил в Московском ОС. Судебный следователь Черкасского округа; участковый мировой судья Донецкого округа; ПП Харьковской СП (с 1874); член и многолетний председатель Совета ПП при Новочеркасской СП
Григорович Дмитрий Васильевич (1822–1899) — писатель
Гринберг — управляющий делами владельца чайной торговли И. Д. Высоцкого
Гринберг Григорий Климович (Герш) — житель Таганрога, торговец лошадьми. Унтер-офицер, участник Русско-турецкой войны (1877–1878). Супруг М. П. Гринберг
Гринберг Мария Павловна — владелица публичного дома в Таганроге, известная как графиня Потоцкая (1880-е)
Гросман — житель Таганрога, родственник М. П. Гринберг
Гуньков — житель Азова, муж А. Гуньковой
Гунькова Анна — жительница Азова
Гутерман Гилель Давидович (Илья; 1861 — после 1919) — ростовский адвокат; помощник ростовских ПП Г. А. Фронштейна и Л. Я. Леве (с 1888); ПС Таганрогского КС. Из-за иудейского вероисповедания долго оставался помощником. ПП округа Новочеркасской СП (с 1905)
Гюго Виктор Мари (Hugo; 1802–1885) — французский писатель
Давыдов Евгений Федорович (? — 1933) — лесопромышленник; учредитель Урало-Сибирского акционерного общества по добыче и обработке благородных металлов, владелец золотоплатиновых приисков в Пермской губернии. В эмиграции во Франции
Давыдов Израиль Моисеевич (наст. фамилия Левенсон; 1872–1944) — оперный и камерный певец-тенор, солист Мариинского театра (1900–1914). Участник «Русских сезонов» С. П. Дягилева в Париже. Заслуженный артист РСФСР (1924)
Данильченко Прасковья — крестьянка Тамбовской губернии
Данцигер — ростовская домовладелица
Деникин Антон Иванович (1872–1947) — генерал-лейтенант, один из организаторов Добровольческой армии в годы Гражданской войны (1918–1922). Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России. Эмигрировал
Денисенко — сестра И. В. Денисенко
Денисенко Василий Зиновьевич (1818–1883) — городской врач Таганрога; председатель Таганрогского общества врачей. Отец И. В. Денисенко
Денисенко Владимир Васильевич — казначей Таганрогской таможни. Брат И. В. Денисенко
Денисенко Елена Сергеевна — жена И. В. Денисенко, дочь графини Марии Толстой, сестры Л. Н. Толстого
Денисенко Иван Васильевич (1851–1916) — кандидат на судебные должности при прокуроре Таганрогского ОС (1875); судебный следователь при Симферопольском ОС (1877) и в Бердянском уездном округе Таганрогского ОС (1879); товарищ прокурора Калишского ОС (1880), Варшавского ОС (1884); член Симферопольского ОС (1889) и Петербургской СП (1891); председатель Воронежского ОС (1893) и департамента Новочеркасской СП (1904)
Державин Гавриил Романович (1743–1816) — поэт
Дерижанов Авак Сергеевич (Держанов, Дережанов) — нахичеванский адвокат (1890-е); ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Де Росси Евгений Федорович (полное имя Евгений-Фридрих-Эдуард; 1840–1903) — член уголовного департамента Харьковской СП (1862–1867); товарищ прокурора и прокурор Харьковского ОС (1867–1873); товарищ прокурора Петербургской СП (1873–1876) и обер-прокурора уголовного кассационного департамента Сената (1876–1885); старший председатель Харьковской СП (1885–1895); сенатор (1896)
Дживелегова — дочь Е. Н. Дживелеговой
Дживелегова Екатерина Нарсесовна (урожд. Нарсесова) — переводчица; жена историка А. К. Дживелегова (1875–1952)
Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926) — революционер; с 1917 г. член ЦК РСДРП(б) — РКП(б) — ВКП(б); председатель ВЧК (1917–1922), ОГПУ (1923–1926), одновременно нарком внутренних дел (1919–1923)
Диамантиди — отец Ольги Волкенштейн, первой супруги Ю. Л. Волкенштейна
Диамантиди Антон — владелец пароходного общества в Лондоне (нач. 1920-х)
Добровольский Людвиг Иосифович (Осипович; 1857 — ?) — товарищ прокуроров Бакинского ОС (1891) и Тифлисского ОС (1895); член Тифлисского ОС (1899); товарищ председателя Екатеринодарского ОС (1902); заведующий 1-м гражданским отделением Екатеринодарского ОС (1902); товарищ председателя Тифлисского ОС (1903); член Новочеркасской СП (1906); ревизор делопроизводства Съезда мировых судей и 2-го и 8-го мировых участков Ростовского н/Д округа (1913); товарищ обер-прокурора гражданского кассационного департамента Сената (1915)
Дойл Артур Конан (Doyle; 1859–1930) — английский писатель
Долгопольская — выпускница музыкальных курсов по классу пения
Долгорукий — см.: Долгоруков В. М.
Долгоруков Василий Михайлович (1840–1910), князь — камер-юнкер (1866), радомский губернатор (1880), екатеринославский губернатор (1883), витебский губернатор (1884). В отставке с 1895 г.
Долгоруков Владимир Андреевич (1810–1891), князь — московский генерал-губернатор (1865–1891)
Доливо-Добровольский — фигурант дела о шулерстве в станице Лабинской
Дорошенко Николай Александрович (1857–1898) — младший (1885), затем старший городовой архитектор Ростова н/Д (с 1887)
Достоевский Федор Михайлович (1821–1881) — писатель
Дракин Константин Дмитриевич (1834–1914) — ростовский купец 1-й гильдии, лесопромышленник, владел кирпичным и конским заводами и доходным домом. Многолетний гласный городской думы и член многих финансовых и общественных организаций Ростова н/Д
Дракина Клеопатра Васильевна (урожд. Овсюкова; 1833–1915) — меценатка, жена К. Д. Дракина
Дрейфус Леопольд Луи (1833–1915) — французский предприниматель, дипломат. Владелец фирмы по торговле зерном «Louis Dreyfus», основанной в 1851 г. в Базеле. Фирма имела в России более ста представительств
Дробянин — житель Ростова н/Д, домовладелец
Дубровина Варвара Матвеевна — вдова купца 1-й гильдии Егора Дубровина, основателя пароходной фирмы «Торговый дом Бр. Федоровых-Дубровиных и Ко»
Думбадзе Иван Антонович (1851–1916) — генерал-майор (1907); главноначальствующий, затем градоначальник Ялты (1906–1916)
Дутиковы, братья — ростовские купцы Михаил (1855 — ?) и Федор (1862 — ?) Дутиковы, учредители фирмы «Бр. Дутиковы» (1886; «М. и Ф. Дутиковы» с 1888) по торговле с/х машинами и орудиями. Гласные городской думы Ростова н/Д, старосты Ростовского н/Д купеческого общества, члены многих общественных организаций и попечители образовательных учреждений
Дыбенко Павел (1889–1938) — матрос на Балтийском флоте, корабельный электрик, большевик; второй муж Александры Коллонтай
Дьяков Александр Александрович (1845–1895) — прозаик, фельетонист, журналист
Дьяченко Алексей Яковлевич — частный поверенный при Съезде мировых судей Ростовского округа, ПС в Таганрогском КС
Евтихиев — фигурант дела о шулерстве в станице Лабинской
Егоров Николай Андрианович (1858 — ?) — предводитель дворянства области Войска Донского (1907–1912); член Симферопольского ОС (1910–1912); почетный мировой судья Таганрогского округа (1912–1916); гласный городской думы Таганрога; член советов образовательных и благотворительных учреждений
Егоровский Владимир Петрович (? — 1908) — помощник ПП округа Харьковской СП (ок. 1876); получил право ходатайствовать в суде по чужим делам (1879); ПП округа Харьковской СП (с 1882); член, затем председатель Совета ПП округа Харьковской СП (1890)
Елизавета Петровна (1709–1761) — императрица Всероссийская с 1741 г.
Елицер Исаак Иосифович (Осипович) — совместно с братом М. И. Елицером владел мукомольным производством, оптовым складом вина и спирта; член Биржевого общества Ростова н/Д (1890-е)
Елицер Матвей Иосифович (Осипович) — брат И. И. Елицера; присяжный заседатель Таганрогского ОС; гласный Ростовской городской думы; староста Ростовской хоральной синагоги (1895–1898)
Епифанович Софроний Иванович — судебный следователь Хоперского 1-го участка Усть-Медведицкого ОС (сер. 1870-х — 1890); член Таганрогского ОС (1891–1917)
Ефремов — молодой аристократ, офицер
Женичка, Женя, Женявочка — см.: Волкенштейн Е. Л.
Жуков — владелец кондитерской фабрики в Харькове (втор. пол. XIX в.)
Жуков Василий Григорьевич (ок. 1800 — 1882) — купец 1-й гильдии, табачный фабрикант
Жуков Павел — мошенник, подзащитный Л. Ф. Волкенштейна
Журавлев Григорий Афанасьевич — член городской управы Ростова н/Д (1880-е)
Журавлев Станислав Васильевич (? — 1887) — член городской управы Ростова н/Д (1880-е), гласный Ростовской городской думы (1883–1887)
Завьялов — паспортист в полицейском управлении Таганрога
Зарудный Сергей Митрофанович (1865–1940) — правовед, товарищ обер-прокурора уголовного кассационного департамента Сената (с 1904), сенатор (1915)
Захарчик И. К. — служащий Владикавказской железной дороги
Зеелер Владимир Феофилович (1874–1954) — помощник ПП Харьковской СП Г. М. Котельникова в Ростове н/Д (1897) и Г. Х. Чалхушьяна в Нахичевани н/Д (1898); ПП Харьковской СП (с 1903); гласный Ростовской городской думы; председатель Ростово-Нахичеванского н/Д общества изящных искусств; комиссар Временного правительства и городской голова Ростова н/Д (1917); председатель Донского краевого комитета; министр внутренних дел Южнорусского правительства при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России А. И. Деникине. В эмиграции во Франции
Зеленый Илья Семенович (Зеленой; 1851 — ?) — член Херсонского ОС и член Таганрогского ОС; товарищ председателя Екатеринодарского ОС (1891–1895) и Изюмского ОС (1896)
Зембулатов Василий Иванович (1858–1908) — врач на Московско-Курской железной дороге
Зиберов — соученик Л. Ф. Волкенштейна в Таганрогской гимназии
Зиберов Лев — помощник ПП в Ростове н/Д (сер. 1880-х)
Зильберман — подзащитный Л. Ф. Волкенштейна
Зильберман Маня — жена Зильбермана
Золотарев Александр Сергеевич (1869–1912) — помощник ПП округа Харьковской СП (с 1892); ПП Новочеркасской СП (с 1905); частный поверенный при Съезде мировых судей Таганрогского округа; гласный городской думы Таганрога (1909)
Золотухин Григорий Яковлевич (1861–1910) — представитель московской фирмы «Эрлангер» на Кавказе и на Дону; член Ростовского биржевого общества; владелец строительной конторы, мельничного производства и торговли в собственном доме на Большой Садовой
Золотухин Яков А. — жестяных дел мастер. Владел водопроводной слесарной и механической мастерской в Ростове н/Д, изготовлял фонари для Курско-Харьково-Азовской ж/д. Отец Г. Я. Золотухина
Иванов И. И. — доктор, владелец дачи в Ялте, где останавливался А. П. Чехов
Ивасенко — житель Ростова н/Д
Ивахненко — арендатор торговой лавки на городском базаре Ростова н/Д
Ильюша — см.: Высоцкий И. Д.
Имшенецкий — поверенный И. Ф. Чернявского
Иноземцев Иван Дмитриевич (1843–1913) — инженер, управляющий Владикавказской железной дороги (1878–1908)
Иоанн Кронштадтский (в миру Сергиев Иоанн Ильич; 1829–1908/1909) — проповедник, протоиерей Андреевского собора в Кронштадте. Духовный писатель, устроитель монастырей и благотворительных учреждений
Иоф Борис Васильевич (Бейнуш Вульфов; ок. 1857 — ?) — ростовский купец 2-й гильдии (1891), торговал антрацитом и солью
Историк — помощник ПП, впоследствии жил в Англии
Казаринов Михаил Григорьевич (1866–1945) — помощник ПП (с 1889), затем ПП (с 1894) Петербургского СП; ПС Петербургского КС (1906–1916); юрисконсульт Русского для внешней торговли банка и Общества взаимного кредита Петроградского уездного земства (1915–1916). В эмиграции во Франции
Казарский — старший околоточный надзиратель в Ростове н/Д
Казмичов Павел Петрович (1872 — ?) — казак станиц Каменской и Луганской, новочеркасский адвокат; помощник ПП округа Харьковской СП (с 1895); частный поверенный при Съезде мировых судей Донецкого округа; ПП округа Харьковской СП (с 1902)
Калинкин — кисловодский купец
Каменка Борис Абрамович (1855–1942) — ростовский купец 1-й гильдии; банкир
Кандейкин Матвей Данилович — судебный следователь по важнейшим делам при Новочеркасском ОС; член Таганрогского ОС (с 1905)
Каплан Фанни Ефимовна (наст. имя Фейга Хаимовна Ройтблат; Ройдман; 1890–1918) — революционерка-анархистка. 30 августа 1918 г. стреляла в В. И. Ленина; расстреляна без суда 3 сентября 1918 г.
Кара — биржевой маклер
Карабчевский Николай Платонович (1851–1925) — петербургский адвокат
Карпов Евтихий Павлович (1857–1926) — писатель, драматург. Главный режиссер Александринского театра (с 1896); заслуженный режиссер РСФСР (1921)
Касаткин Сергей Александрович — член уголовного отделения и товарищ председателя Таганрогского ОС (1900-е)
Каялов Иван Яковлевич — владелец агентурно-комиссионной конторы в Ростове н/Д; управляющий Ростовского н/Д клуба (1890-е или нач. 1900-х)
Керенский Александр Федорович (1881–1970) — член партии эсеров; министр юстиции, военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства в 1917 г.
Киселевский Иван Платонович (1839–1898) — актер. Выступал в провинциальных и столичных театрах
Кичеев Петр Иванович (1845–1902) — публицист и поэт
Клопов Иван Алексеевич (Илексевич; 1834–1907) — харьковский адвокат; член Совета ПП округа Харьковской СП (с 1870-х)
Клунников Николай Иосифович (1858–1917) — казак из Новочеркасской станицы. Адъютант наказного атамана области Войска Донского Н. И. Святополка-Мирского (1887–1894); исполняющий должность члена Комитета казачьих войск при Главном управлении казачьих войск (1895–1897); окружной начальник Таганрогского округа области Войска Донского (1899–1912); генерал-майор (1909); в отставке (1912)
Книппер (Чехова) Ольга Леонардовна (1868–1959) — актриса, народная артистка СССР, жена А. П. Чехова
Кобылянский Андрей Николаевич — чиновник
Ковалев Василий Иванович — ростовский купец
Коган — житель Ростова н/Д, член РСДРП(б)
Коган — житель Ростова н/Д, владелец складов и кабаков
Коган Петр Семенович (1872–1932) — историк литературы и литературный критик; профессор МГУ (1921–1930), президент Академии художественных наук (1921–1925)
Когбетлянц — фигурант дела о шулерстве в станице Лабинской
Коллонтай Александра Михайловна (1872–1952) — революционерка; член РСДРП(б). Народный комиссар государственного призрения (1918); заведующая женотделом ЦК РКП(б) (1920); секретарь Международного женского секретариата при Коминтерне (1921–1922); полномочный и торговый представитель СССР в Норвегии (1923–1925), Мексике (1926), вновь в Норвегии (1927–1930); посланник, затем посол СССР в Швеции (1930–1945)
Колобов — приказчик крахмального завода в станице Александровской Терской обл.
Колосов — кисловодский купец
Колосов — инженер
Колосов Евгений Алексеевич (1872 — после 1919) — помощник ПП Петербургской СП (с 1897), затем помощник ПП округа Харьковской СП П. Е. Рейнбота и В. К. Севастьянова в Ростове н/Д; ПП округа Новочеркасской СП (с 1905); ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Колчак Александр Васильевич (1874–1920) — адмирал; во время Гражданской войны военный и морской министр Уфимской директории, Верховный правитель России, Верховный главнокомандующий Русской армии. Выдан командованием Чехословацкого корпуса большевикам, расстрелян в Иркутске
Конатов Владимир Иванович (1843 — ?) — товарищ прокурора Тифлисской СП (1868); председатель Екатеринодарского ОС (1870); занялся адвокатурой (с 1874); член Совета ПП Новочеркасской СП (с 1905)
Коновицер Евдокия Исааковна (Реве-Хавва; урожд. Эфрос; 1861–1943) — жена Е. З. Коновицера. В эмиграции во Франции. Депортирована в концентрационный лагерь Треблинка (1943), где умерла
Коновицер Ефим Зиновьевич (1864–1916) — помощник ПП М. М. Вульфа из Симферополя и ПП А. Г. Харитонова из Москвы (1888); ПС Московского КС (1889); ПП округа Московской СП (с 1904). Издатель газеты «Курьер»
Коновницын Алексей Иванович (1855–1919), граф — один из видных деятелей Союза русского народа; учредитель монархических газет «Русская речь» и «За Царя и Родину». Приговорен ЧК к расстрелу по обвинению в антисемитизме и участии в монархическом движении (1918)
Конышев — подзащитный Л. Ф. Волкенштейна
Кораблев — житель Ростова н/Д, владелец постоялого двора
Короленко Владимир Галактионович (1853–1921) — писатель, журналист
Корсун Алексей Александрович (Корсунов) — в 1890–1917 гг. занимал должности мирового судьи разных участков Ростовского н/Д округа и всего округа, а также был председателем Съезда мировых судей Ростовского округа
Корш Федор Адамович (1852–1923) — антерпренер, драматург, переводчик, художественный руководитель Русского драматического театра (Театр Корша)
Коссобудский Густав Северинович — судебный следователь в Ростове н/Д при Таганрогском ОС (1888–1890) и по важным делам при Орловском ОС (1891–1896); член гражданского отделения Таганрогского ОС (1897–1909)
Котельников Григорий Матвеевич — ПП из Ростова н/Д (1880-е)
Кошкин Иван Семенович (1855 — ?) — торговый казак; купец 1-й гильдии в Нахичевани н/Д. Сын С. Н. Кошкина. Владел антрацитными рудниками, угольными складами, скобяным делом и пароходами. Гласный Ростовской городской думы
Кошкин Семен Николаевич (? — 1882) — торговый казак; ростовский н/Д купец. Владел угольным рудником, вел оптовую торговлю железом
Кравец — член РСДРП(б); председатель ЧК Кисловодска в конце 1918 г.
Красильников Егор Минаевич (1847–1908) — купец 1-й гильдии в Нахичевани н/Д. Владел салотопным и кирпичным заводами, водочным складом и магазином хлеба и зерна, торговал шерстью, скотом, лошадьми, рыбой
Красносельский Герш Аронович — частный поверенный
Красса Марк Федорович (Красс, Крассо; 1860–1913) — городской врач в Анапе, затем врач в Ростовской н/Д тюрьме
Крашенинников Сергей Николаевич (1857–1918) — заместитель председателя Рижского ОС (1889–1892); член Киевской СП (1892–1896); председатель Орловского ОС (1896–1900); старший председатель Петербургской СП (1900–1904) и Новочеркасской СП (1904–1906); председатель Одесской СП (1906–1908). Сенатор (1908–1915), член Государственного совета (1915–1917). Расстрелян большевиками в Пятигорске
Крашенинникова Мария Петровна (урожд. Халютина) — жена С. Н. Крашенинникова
Кривцов Алексей Николаевич (1852–1929) — судебный следователь Каширского уезда Тульской губернии, затем член Московского ОС (1880-е — нач. 1890-х); член Таганрогского ОС (1894–1898); товарищ председателя Харьковского ОС (1899–1902); председатель Новочеркасского ОС (1903–1906); старший председатель Казанской СП (1907–1910); сенатор (1908)
Кругляк — помощник ПП
Кругляк — жена Кругляка
Крупская Надежда Константиновна (1869–1939) — жена В. И. Ленина; председатель Главполитпросвета при Наркомпросе (с 1920); зам. наркома просвещения (с 1929)
Крыленко Николай Васильевич (1885–1938) — председатель Верховного революционного трибунала Всероссийского центрального исполнительного комитета РСФСР (1918); член коллегии обвинителей Верховного трибунала; помощник прокурора, затем прокурор РСФСР; народный комиссар юстиции РСФСР (1931), затем СССР (1936)
Кузнецов — управляющий крахмального завода в станице Александровской Терской обл. (1910-е)
Кукушкин — соученик Л. Ф. Волкенштейна в Таганрогской гимназии
Кулешов Иван Федорович (ок. 1849 — ?) — таганрогский адвокат; помощник ПП Е. И. Криндача (Крындача) округа Харьковской СП (с 1874); ПП округа Харьковской СП (с 1877); ПС Таганрогского КС; ПП округа Таганрогского ОС (с 1890), округа Московской СП (с 1902) и округа Новочеркасской СП (с 1905)
Куликов Павел Петрович — товарищ председателя Псковского ОС (1870-е); член Харьковской СП (1880–1885); товарищ председателя Харьковского ОС (1886–1894); председатель Сумского ОС (1895–1904)
Кулябко-Корецкий Николай Иванович (1855–1924) — публицист. Называл себя адвокатом-криминалистом. Лишен права заниматься адвокатурой (1882). Неоднократно арестовывался. В эмиграции в Швейцарии, затем Болгарии. Сотрудник редакций газет в Ставрополе, Гомеле, Киеве, Петербурге (1910–1915)
Кундури Варвара Яковлевна (урожд. Кушнарева; в первом браке Скордиа;? — 1937) — дочь ростовского табачного фабриканта Я. С. Кушнарева. Замужем за Е. Н. Скордиа, затем за Е. Г. Кундури. Умерла в Афинах
Кундури Евстафий Герасимович (1852 — после 1917) — ростовский купец 1-й гильдии родом из Таганрога. Помощник управляющего ростовского отделения Азовско-Донского коммерческого банка (1877). Торговал зерном, владел типолитографией. После смерти тестя, Я. С. Кушнарева, возглавил фирму (1903). Португальский вице-консул в Ростове н/Д. Председатель Ростовского н/Д комитета торговли и мануфактур
Куперник Лев Абрамович (1845–1905) — ПП округов Московской, затем Одесской и Киевской СП. Специалист по уголовным делам
Купреянов Леонид Васильевич — ПП из Ростова н/Д (1880-е)
Кушнарев Яков Семенович (1830–1903) — ростовский купец 1-й гильдии, владел табачной фабрикой и домами в Ростове н/Д и Екатеринодаре. Избирался гласным Ростовской городской думы (в 1865), гласным уездного земского собрания Ростова н/Д (в 1878), членом городской управы Ростова н/Д (в 1881), председателем (в 1895) Ростовского комитета торговли и мануфактур
Кушнарева — первая жена Я. С. Кушнарева
Кушнарева Елизавета Ивановна — вторая жена Я. С. Кушнарева
Лагода Николай Николаевич (1845 — после 1917) — товарищ прокурора Смоленского ОС и член Витебского ОС (1870-е и 1880-е); председатель палаты уголовного и гражданского суда Управления государственными имуществами Оренбургской губернии (1890–1894); член Одесской СП (1895–1903); председатель Уфимского ОС (1905–1909) и Екатеринодарского ОС (1910); старший председатель Тифлисской СП (1911–1913); младший делопроизводитель 3-го уголовного отделения 1-го департамента Министерства юстиции (1906–1914); сенатор (1914–1916)
Лазарев Николай Иванович (1856–1924) — полицмейстер Таганрога (1891–1893), Ростова и Нахичевани н/Д (1893–1901); окружной атаман 1-го Донского округа (1901–1913). В эмиграции в Югославии (с 1920)
Лазаревский Борис Александрович (1871–1936) — русский и украинский писатель, прозаик, публицист
Ланц Генрих (1838–1905) — немецкий промышленник, глава фирмы «Heinrich Lanz AG», торговавшей с/х техникой
Лапицкий Валенс Телесфорович — ростовский провизор
Левандовская Лидия Иеремиевна (урожд. Кубанейшвили) — училась в Смольном институте благородных девиц; жена М. К. Левандовского
Левандовский Михаил Карлович (1890–1938) — офицер Русской императорской армии. Во время Гражданской войны принял сторону советской власти. Комиссар по военным делам Терской советской республики; командующий разных групп войск и дивизий в составе Красной армии на Северном Кавказе и др. местах. Впоследствии начальник Главного управления Красной армии (1928); командующий войсками Сибирского (1929) и Закавказского военных округов (1935) и Приморской группы войск особой Краснознаменной Дальневосточной армии (1937). Расстрелян по обвинению в участии в троцкистском и военно-фашистском заговоре
Леванидов Иван Степанович (1840–1906) — ростовский нотариус (1869–1889); купец 2-й гильдии; владелец кирпичного завода. Избирался гласным городской думы Ростова н/Д (в 1871) и Ростовского уездного земства (в 1873); городской голова Ростова н/Д (1889–1892); член Ростовского комитета торговли и мануфактур
Леванидова Татьяна Семеновна (урожд. Пилипенко) — жена И. С. Леванидова
Леве Леон Яковлевич (ок. 1850 — после 1919) — новочеркасский и ростовский адвокат; помощник ПП округа Харьковской СП (с 1874); получил право ходатайствовать по чужим делам (1878); ПП округа Харьковской СП (с 1880); поселился в Ростове н/Д (1881); ПС Таганрогского КС; ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Левитан Исаак Ильич (1860–1900) — живописец
Левкеева Елизавета Матвеевна (1829–1881) — драматическая актриса
Ледницкий Александр Робертович (1866–1934) — адвокат, соучредитель партии кадетов. Владел адвокатской конторой в Москве (с 1889); ПП и член Совета ПП округа Московской СП. Депутат I Государственной думы (1906); председатель совета Соединенного банка в Москве (1910–1917). После 1917 г. жил в Варшаве
Ленин Владимир Ильич (наст. фамилия Ульянов; 1870–1924) — чл. ЦК РСДРП (с 1903), РСДРП(б) (с 1912), РКП(б) (с 1918) и Политбюро ЦК (с 1919); председатель Совета народных комиссаров (с 1917)
Ленц Оскар (наст. имя Лещинский Оскар (Захар) Моисеевич; 1892–1919) — революционер, поэт. Член РСДРП(б) (1911). С октября 1917 г. комендант Зимнего дворца, затем уполномоченный Совета народных комиссаров РСФСР по организации армии на Северном Кавказе. Командирован в Кисловодск для сбора денег. Член областного комитета РКП(б) Дагестана. Расстрелян отрядом Добровольческой армии (май 1919)
Леонтьев — управляющий конторой пароходной фирмы «Торговый дом Бр. Федоровых-Дубровиных и Ко» в Ростове н/Д (1880-е)
Леонтьев Василий Константинович — член городской управы Ростова н/Д (1880-е и 1890-е)
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841) — поэт, прозаик, драматург, художник
Лесков Николай Семенович (1831–1895) — писатель
Лешкевич Виктор Иеронимович (ок. 1876 — ?) — врач из Ростова н/Д; старший врач Владикавказской железной дороги
Лещинская — жена М. Лещинского
Лещинский Моисей — ростовский купец. Отец О. Ленца (Лещинского)
Либерман Максим — управляющий делами И. Д. Высоцкого
Ливен Наталья Федоровна (урожд. Пален; 1842–1920), княгиня — фрейлина, меценатка. Деятельница движения евангельского христианства в России. Жена обер-церемониймейстера князя П. И. Ливена (1821–1881)
Лившиц Борис Моисеевич — ростовский купец, торговец антрацитом, представитель Донского земельного банка с правлением в Таганроге (1880-е)
Линберг Федор Эдмундович — врач Ростовского н/Д градоначальства (1880-е и 1890-е)
Линдберг — см.: Линберг Ф. Э.
Линтварева Елена Михайловна — врач, подруга А. П. Чехова
Лион Анна Ефремовна (Фроимовна) — старшая сестра С. Е. Волкенштейн. Вероятно, речь идет о Хане (1860 — ?), дочери Ф. М. Лиона, которая есть в списке его детей в ревизской сказке 1861 г. Кишинева
Лион М. Е. — брат С. Е. Волкенштейн, психиатр
Лион С. — см.: Волкенштейн С. Е.
Лион С. Е. — брат С. Е. Волкенштейн, юрист, деятель революционного движения
Лион Фроим (Ефрем) Михелевич (1825 — ?) — учитель Кишиневского еврейского училища, купец, стряпчий коммерческого суда, отец С. Е. Волкенштейн
Липявкин — регистратор в Таганрогском КС
Литовцевская Дунька — жительница Ростова н/Д
Литовченко Тихон — житель Ростова н/Д
Логинов Сергей Илларионович (Логгинов) — судебный следователь 1-го участка Таганрога (1880-е и 1890-е); член Таганрогского ОС (1908–1910)
Лохвицкий Бениамин-Моисей Матусов (1869 — ?) — инженер-механик. Окончил Рижское политехническое училище, поселился в Ростове н/Д (1891), служил на Владикавказской железной дороге и на писчебумажной фабрике И. С. Панченко
Луковский Никодим Иеронимович — секретарь и член городской управы Ростова н/Д (1880-е и 1890-е)
Лукомский Александр Сергеевич (1868–1939) — генерал-лейтенант (1914); начальник штаба Добровольческой армии (декабрь 1917); заместитель председателя Особого совещания при А. И. Деникине (1918); начальник Военного управления (военный министр) (1918–1919); председатель Особого совещания (1919); глава правительства при Вооруженных силах Юга России (1920); представитель Русской армии при Антанте. В эмиграции в Югославии, США, Франции
Лукьянов Иосиф Антонович — член городской управы и гласный городской думы Ростова н/Д (1880-е и 1890-е)
Лурье Елена Давидовна (урожд. Высоцкая; 1894–1920) — сестра И. Д. Высоцкого, жена чаеторговца Б. С. Лурье
Луцкий Иосиф Григорьевич (Исаак Гершевич; 1877 — после 1919) — помощник ПП округа Харьковской СП Г. А. Фронштейна и Г. Х. Чалхушьяна. Принял протестантизм (1902), затем православие (1910). Помощник ПП округа Харьковской СП Я. С. Штейермарка; ПП округа Новочеркасской СП (с 1915)
Люксембург Роза (наст. имя Розалия Люксенбург; 1871–1919) — теоретик марксизма, публицистка; соучредительница Коммунистической партии Германии (1918). Убита во время восстания берлинских рабочих
Ляхов Владимир Платонович (1869–1920) — генерал-лейтенант (1916), во время Гражданской войны командир 3-го армейского корпуса Добровольческой армии во 2-м Кубанском походе на Северном Кавказе, в Терской обл., и командующий войсками Терско-Дагестанского края
Майер — служащий конторы фирмы Зингер
Макаров Михаил Иванович — ростовский частный поверенный; юрисконсульт городской управы Ростова н/Д (до 1884); ПС Таганрогского КС (1890-е)
Максименко Александра Егоровна (урожд. Дубровина; ок. 1868 — ?) — дочь ростовского купца 1-й гильдии Е. Дубровина, жена Н. Ф. Максименко
Максименко Елизавета Федоровна — сестра Н. Ф. Максименко
Максименко Николай Федорович (? — 1888) — приказчик пароходной фирмы «Торговый дом Бр. Федоровых-Дубровиных и Ко» в Ростове н/Д
Максимов Петр Романович (1834–1895) — ростовский купец 1-й гильдии. Совместно с братом, В. Р. Максимовым, унаследовал лесоперерабатывающую фирму отца, Р. А. Максимова; добывал нефть, торговал пенькой, производил металлические изделия. Владелец бумажной фабрики. Избирался гласным Ростовской городской думы (в 1863), товарищем директора Городского общественного банка, почетным мировым судьей Ростовского округа (в 1869) и городским головой Ростова (1871–1873)
Максимова Мария Семеновна (урожд. Пилипенко) — жена П. Р. Максимова
Максимовы —наследники В. Р. Максимова
Мало — знакомый И. Д. Высоцкого
Малченко Михаил Данилович — таганрогский частный поверенный (1890-е)
Мальцев — учитель словесности в Таганрогской гимназии (1870-е)
Мамаджановы — наследники купца 1-й гильдии Каспара Давыдовича Мамаджанова
Мандель — адвокат, представитель петербургского страхового общества «Саламандра». Возможно, Мандель Вениамин Семенович (ок. 1861 — 1931) — петербургский адвокат, специалист по страховым делам. Осенью 1919 г. жил в Финляндии. Похоронен в Берлине на еврейском кладбище Вейссензее
Мария Павловна (полное имя Мария Александрина Элизабета Элеонора, урожд. Мекленбург-Шверинская; 1854–1920), великая княгиня — жена великого князя Владимира Александровича, президент Академии художеств (1909–1917). После отречения Николая II от престола в марте 1917 г. уехала в Кисловодск, затем покинула Россию, жила на вилле в Контрексвиле (Франция)
Мария Федоровна (полное имя Мария София Фредерикке, урожд. Дагмар; 1847–1928) — императрица Всероссийская (1881–1894), жена Александра III
Маркс Карл Генрих (1818–1883) — немецкий экономист, публицист
Марокко — жительница Ростова н/Д
Маслов Евгений Григорьевич — ставропольский адвокат
Масловский — студент юридич. фак-та Петербургского ун-та (нач. 1880-х)
Матвеев Дмитрий Семенович — старший нотариус Симферопольского ОС
Медведев — обвиняемый в мошенничестве
Медведев Михаил Ефимович (наст. имя Бернштейн Меер Хаимович; 1852–1925) — оперный певец, солист московского Большого театра, Мариинского театра и Новой оперы А. А. Церетели в Петербурге. Гастролировал в США и Канаде (1898–1900)
Меерович — судебный следователь ЧК в Ростове н/Д (1921)
Меерович Исай Яковлевич (1854–1935) — главный врач городской больницы Екатеринодара (с 1883)
Мейер Яков Яковлевич — присяжный заседатель и товарищ председателя Таганрогского ОС (нач. 1880-х); член Варшавской СП (с 1885)
Меликов Петр Леванович (Меликишвили; 1862–1934), князь — адъютант, штаб-офицер для особых поручений при наказном атамане области Войска Донского (1892); штаб-офицер (1905), затем генерал для особых поручений при варшавском генерал-губернаторе (1909); генерал-майор (1909). В эмиграции во Франции
Мелконов — купец. Вероятно, имеется в виду Гавриил Артемьевич Мелконов-Езеков (ок. 1840 — 1897), нахичеванский купец 1-й гильдии
Меснянкин Иван Прокофьевич — купец 1-й гильдии Ставропольской губернии, совладелец фирмы «Торговый дом Прокофий Меснянкин с сыновьями» и торгового центра «Пассаж» в Ставрополе (1910)
Меснянкин Прокофий Иванович (? — ок. 1907) — купец 1-й гильдии Ставропольской губернии. Основатель фирмы «Торговый дом Прокофий Меснянкин с сыновьями»
Миклашевский Сергей Михайлович — нотариус Ростова н/Д; служил при Таганрогском ОС (1900–1909), затем при Ростовском ОС (1910–1913)
Минаев Дмитрий Дмитриевич (1835–1889) — русский поэт-сатирик, переводчик, журналист, критик
Миндлин Григорий Яковлевич — секретарь Л. Ф. Волкенштейна (1900-е); в эмиграции в Берлине, занимался торговлей (нач. 1920-х)
Минский Николай Максимович (наст. фамилия Виленкин; ок. 1856 — 1937) — поэт
Миронов Петр Гаврилович (1853–1905) — петербургский адвокат, специалист по военно-судебным делам; ПП округа Петербургской СП (с 1882)
Мисожников Иосиф — ростовский маклер, отец М. И. Мисожникова
Мисожников Михаил Иосифович (Михель) — промышленник Кубанской обл. Окончил техническое училище. Служил на заводе в Екатеринодаре. Занялся хлебной торговлей. Перешел в православие. Учредитель акционерного общества чугунолитейного и машиностроительного завода «Михаил Мисожников» в Армавире (1909). Владел участками с нефтяными месторождениями в Ширвинской, Нефтяной, Апшеронской, Кабардинской и Кубанской обл., паровой маслобойней, беговой конюшней и особняком в Армавире. Акционер гвоздильно-канатного завода. Председатель Армавирского биржевого комитета. Почетный судья Екатеринодарского ОС. В 1916 г. акционерное общество «Михаил Мисожников» было контрагентом Главного управления кораблестроения Морского министерства Российской империи на поставку чугунных снарядов
Мисожникова Евдокия Дмитриевна — жена М. И. Мисожникова
Мисожникова Фейга (? — ок. 1892) — бабка М. И. Мисожникова
Михаил, отец (Прокопович) — настоятель Казанской церкви, действительный член Окружного попечительства детских приютов в Ростове н/Д (1880-е и 1890-е); гласный Ростовской городской думы (1888–1891)
Михин Василий Павлович — казак из Нахичевани н/Д, частный поверенный при Съезде мировых судей Ростовского н/Д судебно-мирового округа (1890-е и нач. 1900-х)
Можаровский Мирон Владимирович (Меер-Иосиф Вульфович) — бердянский адвокат. Помощник ПП округа Харьковской СП С. В. Буракова из Бердянска и И. Э. Юрьева из Мариуполя (с 1893); ПС Таганрогского ОС (с 1895); ПП округа Харьковской СП (с 1898), затем Новочеркасской СП (с 1905)
Моргулис Иосиф Яковлевич (1856 — ?) — врач, специалист по болезням нервной системы. В Ростове н/Д с 1878 г. Служил врачом при Бельгийском обществе, владевшем ростовским трамваем
Мордовцев Андрей Лукич (ок. 1827 — ок. 1909) — ростовский купец. Сооснователь фирмы по торговле зерном «Братья Мордовцевы». Гласный Ростовской городской думы (с 1883); член городской управы, заступающий место городского головы (с 1888)
Мордовцев Даниил Лукич (1830–1905) — писатель, историк
Мордовцев Иван Лукич — ростовский купец. Сооснователь фирмы по торговле зерном «Братья Мордовцевы»
Мордовцев Лука Николаевич — ростовский купец, сын Н. Л. Мордовцева. Занимался торговлей зерном. Гласный Ростовской городской думы (1883–1887)
Мордовцев Николай Лукич — ростовский купец. Сооснователь фирмы по торговле зерном «Братья Мордовцевы»
Мордовцева Евдокия Григорьевна (урожд. Дмитриева) — жительница Ростова н/Д, меценатка; жена А. Л. Мордовцева
Мордухай-Болтовский Василий Петрович (1839–1915) — товарищ председателя Смоленского ОС (1870–1883); председатель Таганрогского ОС, затем Полтавского ОС (1883–1909); сенатор (1909)
Мочалин — житель Ростова н/Д
Муженко Николай Григорьевич — судебный следователь Бердянска (1888–1890); товарищ прокурора Таганрогского ОС (1891–1902); прокурор Усть-Медведицкого ОС (1903) и Таганрогского ОС (1904–1905); товарищ прокурора Харьковской СП (1907–1915)
Муравьев Николай Валерианович (1850–1908) — обер-прокурор уголовного кассационного департамента Сената (1891); статс-секретарь (1892); министр юстиции и генерал-прокурор (1894–1905); член Государственного совета (1894–1905)
Муромцев Сергей Андреевич (1850–1910) — правовед; ординарный профессор Московского университета (1878–1884); ПП округа Московской СП (1884). Член (1887) и товарищ председателя (1890–1905) Совета ПП Московской СП. Один из основателей и член ЦК партии кадетов. Депутат от Москвы и председатель I Государственной думы (1906)
Мусоргский Модест Петрович (1839–1881) — композитор
Мясоедов Григорий Григорьевич (1834–1911) — живописец-жанрист
Набоков Дмитрий Николаевич (1824–1904) — министр юстиции (1878–1885)
Набоков Сергей Дмитриевич (1866–1940) — товарищ прокурора Новгородского ОС; прокурор Новочеркасской и Варшавской СП; прокурор по надзору за Московским ОС; курляндский губернатор (1910); курский губернатор (1915)
Нагорский — житель Кисловодска, гласный городской думы (1917–1919). Возможно, речь идет об Александре Трофимовиче Нагорском
Назаров Ф. Д. — русский офицер из донских казаков
Недзвецкий Владимир Каликстович (? — 1891) — ПС Таганрогского КС (1890-е)
Некрасов Николай Алексеевич (1821–1877) — поэт
Немирович-Данченко Владимир Иванович (1858–1943) — театральный режиссер, драматург, писатель и педагог, один из основателей Московского Художественного театра
Никифораки Николай Егорович (1838–1904) — генерал-губернатор Ставропольской губернии (1887–1904); генерал-лейтенант (1896)
Никифораки Сергей Егорович (1879 — ?) — екатеринодарский адвокат, включен в число ПП в 1908 г.
Николай I (1796–1855) — император Всероссийский (1825–1855)
Николай II (1868–1918) — император Всероссийский (1894–1917)
Нобель Эммануил Людвигович (1859–1932) — инженер, глава товарищества нефтяного производства «Братья Нобель». Покинул Россию (1918) и поселился в Швеции
Новицкий Василий Васильевич (1863–1911) — губернатор Таврической губернии
Ножкин — возможно, имеется в виду комиссар Краснодарского коммунистического полка с такой фамилией
Ножкина — жена Ножкина, юрист
Нотович Осип Константинович (1849–1914) — журналист, издатель, редактор
Нутерпипер (?) — житель Шклова
Оболенский, князь — возможно, имеется в виду флигель-адъютант (1890), генерал-майор Свиты (1904) князь Николай Дмитриевич Оболенский (1860–1912)
Оболенский Леонид Егорович (1845–1906) — писатель, поэт, критик, издатель
Ованесьянц Петр Еремеевич (Тер-Ованесьянц, Ованесян, Аванесян; Петрос; 1884 — после 1937) — помощник Петербургского ПП П. Н. Переверзева; ПП округа Петербургской СП (с 1915); городской голова Кисловодска (1917–1918); гласный Кисловодской городской думы; ПП округа Новочеркасской СП (с октября 1919); арестован по обвинению в пропаганде и агитации с призывами к свержению, подрыву или ослаблению советской власти (январь 1937)
Овчаренко — владикавказский адвокат (1910-е)
Окман Борис — житель Орла, домовладелец
Онищенко — житель Ростова н/Д
Оом Федор Адольфович (1845–1906) — заведующий канцелярией императрицы Марии Федоровны
Оранский Николай Александрович — помощник приставов по санитарной части при управлении полицмейстера Ростова и Нахичевани н/Д (1880-е и 1890-е)
Орем Иван Карлович — нотариус при Таганрогском ОС (1890-е и нач. 1900-х); младший брат Ф. К. Орема
Орем Фердинанд Карлович (1839 — ?) — судебный следователь Таганрогского ОС по Ростовскому уезду (1860-е); председатель Таганрогского КС (1870–1898); член Таганрогского ОС (1899–1907); почетный мировой судья Таганрогского округа
Осинский Петр Петрович (ок. 1878 — ?) — помощник ПП округа Харьковской СП А. З. Городисского (1903); ПП округа Новочеркасской СП (с 1908); ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Островский Александр Николаевич (1823–1886) — драматург
Островский Самуил Даниилович (1877 — ?) — ставропольский адвокат; помощник ПП округа Харьковской СП Е. Г. Маслова (1903); получил право ходатайствовать по чужим делам при Новочеркасской СП (1908); ПП округа Новочеркасской СП (с 1909)
Остроградский Всеволод Матвеевич (1843–1932) — генерал от кавалерии (1906)
Падеревский Ричард Иванович — помощник ПП округа Харьковской СП (1875); получил право ходатайствовать по чужим делам (1876); ПП Харьковской СП (с 1882); председатель Совета ПП Харьковской СП (1882–1884, 1888–1898)
Палкин Павел Константинович (1820–1886) — владелец ресторана
Панченко Иван Иванович (1869 — ?) — инженер, выпускник Рижского политехникума. Сын И. С. Панченко. Руководил производством на писчебумажной фабрике отца. Во время Первой мировой войны глава отдела сырья Ростовского областного военно-промышленного комитета
Панченко Иван Степанович (1837–1904) — купец 2-й гильдии Ростова н/Д (с 1872). Разрабатывал антрацитовые рудники в Грушевско-Власовском районе, владел писчебумажной фабрикой. Гласный городской думы Ростова н/Д. Председатель Ростовского биржевого комитета
Панченко Капитолина Семеновна (урожд. Кошкина; 1844 — ?) — жена И. С. Панченко
Панченко Леонид Иванович (1874 — ?) — сын И. С. Панченко; член правлений разных общественных организаций. Во время Первой мировой войны занимался поставками для нужд фронта
Панченко Любовь Елпидифоровна (урожд. Парамонова) — жена Семена И. Панченко
Панченко Семен Иванович (1865 — ?) — инженер-технолог; сын И. С. Панченко. Унаследовал писчебумажную фабрику после смерти отца. Почетный мировой судья Съезда мировых судей Ростовского судебно-мирового округа (1905)
Панченко Стефан Иванович (1873 — ?) — сын И. С. Панченко
Парамонов Елпидифор Тимофеевич (1840–1909) — ростовский купец 1-й гильдии, торговал лесом, мануфактурой, зерном и хлебом, владел пароходством, мельницей и антрацитовыми рудниками. Биржевой старшина (1897); председатель Ростовского биржевого комитета (1901–1903, 1905–1909)
Парамонов Николай Елпидифорович (1876–1951) — ростовский купец, вместе с братом П. Е. Парамоновым наследник дела отца Е. Т. Парамонова. Финансировал вечерние школы, общественные столовые и аптеки для рабочих. Учредил издательство «Донская речь» (печатало книги социалистического и демократического содержания, 1905–1907). Во время Первой мировой войны председатель Ростовского областного военно-промышленного комитета. Соучредитель Угольного синдиката и Юго-Восточного промышленного банка (1918). Эмигрировал
Парамонов Петр Елпидифорович (1870–1940) — брат Н. Е. Парамонова, сын Е. Т. Парамонова. С 1920 г. в эмиграции
Паршин — ростовский купец
Пассовер Александр Яковлевич (1841–1910) — кандидат на судебные должности при Московской СП (1866); товарищ прокурора Владимирского ОС (1868); ПП округа Одесской СП (с 1871), затем округа Петербургской СП (с 1874)
Патканьян Цатур — житель Кисловодска (1918)
Пахотинский Виктор Францевич — полицмейстер Пятигорска, начальник Пятигорского городского полицейского управления (втор. пол. 1880-х)
Пашков Василий Александрович (1831–1902) — проповедник, глава общины евангельских христиан
Пашутин Иван Алексеевич (ок. 1864 — 1924) — доктор медицины (1895); ординатор хирургического отделения Сибирского Николаевского военного госпиталя; основатель зубоврачебной школы в Петербурге; автор работ о связи между невралгией, психиатрией и зубными болезнями; преподаватель одонтологии в Военно-медицинской академии (1922–1924)
Переселенков — фигурант судебного дела в Таганрогском ОС (1890-е). Вероятно, речь идет о владельце ростовского магазина тканей и разных суконных товаров Дмитрии А. Переселенкове
Перский — московский адвокат; глава опеки над капиталами немецкой фирмы «Генрих Ланц» в Москве (1914)
Петерсон Николай Леонидович (1866–1920) — директор канцелярии (с 1905), затем член Совета наместника на Кавказе и помощник наместника на Кавказе по гражданской части; гофмейстер (1913); сенатор (1915); управляющий делами главноначальствующего Терско-Астраханского края (1918–1919)
Петлюра Симон Васильевич (1879–1926) — лидер украинского национального движения; министр по военным делам Украинской народной республики (1917); атаман (1918), глава войск Директории Украинской народной республики (1919); эмигрировал (1921)
Петров Аполлон Петрович (1861 — ?) — помощник ПП округа Петербургской СП М. Ф. Чистякова (1884); переехал в Ростов н/Д (1887); помощник ПП округа Харьковской СП В. К. Недзвецкого; ПП округа Харьковской СП (с 1889); ПС Таганрогского КС
Петровский — помощник областного врачебного инспектора Войска Донского
Петровский Юлиан Александрович (1863 — ?) — судебный следователь Ейского участка при Екатеринодарском ОС (1894); товарищ прокурора Екатеринодарского ОС (1895–1900); член Екатеринодарского ОС (1901–1910); товарищ председателя Ростовского ОС (1912); председатель Владикавказского ОС (1913–1916)
Петрококино Д. Н. — ростовский купец
Плевако Федор Никифорович (1842–1908) — ПП округа Московской СП (с 1870); депутат III Государственной думы (1907–1912)
Плеве Вячеслав Константинович (1846–1904) — директор Департамента полиции Министерства внутренних дел (1881–1884), сенатор (1884), товарищ министра внутренних дел (1885–1894), государственный секретарь (1894–1902), министр внутренних дел и шеф жандармов (1902–1904). Убит эсером Е. С. Созоновым
Плещеев Алексей Николаевич (1825–1893) — писатель, поэт, переводчик
Плющик-Плющевский Яков Алексеевич (1845–1916) — юрист, драматург, театральный и музыкальный критик. Юрисконсульт Министерства внутренних дел (с 1886); чиновник особых поручений при министре внутренних дел
Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) — правовед; сенатор (1868); член Государственного совета (1872); обер-прокурор Святейшего синода (1880–1905)
Погорельский Аким Яковлевич — ПП при Киевском ОС (с 1896); кузен Л. Ф. Волкенштейна
Позен Иосиф Александрович — ростовский адвокат; помощник ПП округа Новочеркасской СП (с 1907); ПП округа Новочеркасской СП (с 1913)
Покровский Виктор Леонидович (1889–1922) — офицер; командир добровольческого отряда на Кубани, командующий войсками Кубанского края, затем Кубанской армией. Генерал-майор (март 1918). Генерал-лейтенант (1919). В эмиграции в Болгарии
Покровский Петр Иванович — ростовский врач, специалист по нервным и душевным болезням
Полтавцев Николай Иванович — нахичеванский пчеловод
Поляк Александр Михайлович — ростовский купец 1-й гильдии
Поляков Платон Алексеевич (1832–1903) — генерал-майор (1886), генерал-лейтенант (1894); начальник Ростовского окружного полицейского управления (1890-е)
Поляков Яков Соломонович (1829–1909) — купец; сооснователь Азовско-Донского коммерческого банка (1871) и Донского земельного банка (1872)
Полякова Амалия Моисеевна (урожд. Лившиц) — вторая жена Я. С. Полякова; сестра Б. М. Лившица
Попандопуло — дама, лечившаяся в Ессентуках
Поплавский — председатель Совета ПП округа Варшавской СП (1921)
Попов Николай Ефимович — полицмейстер Новочеркасска (1886–1892)
Попов Николай Константинович — ПС Таганрогского КС (1870); ПП округа Одесской СП (1875–1897); ПП округа Харьковской СП (1898); ПП округа Новочеркасской СП (в списке 1905)
Попов Феофан Иванович — член Новочеркасской СП (1905–1906); председатель Таганрогского ОС (1909–1911)
Попова Евгения Антоновна — жена Н. К. Попова
Португалов Платон Гершевич (Григорьевич; ок. 1854 — ?) — врач, домовладелец; поселился в Ростове н/Д (1870). Ординатор Ростовской городской больницы
Посохов Петр Федорович — ростовский купец; гласный городской думы
Потапенко Игнатий Николаевич (1856–1929) — прозаик и драматург
Потехин Павел Антипович (1839–1916) — ПП округа Петербургской СП (с 1867); гласный Петербургской городской думы (1881–1916); председатель Совета ПП округа Петербургской СП (1901–1904)
Пресняков Владимир Герасимович (1854 — ?) — уездный член Елецкого ОС (1891–1895); прокурор Луцкого ОС (1896), Каменец-Подольского ОС (1897), Петроковского ОС (1899); товарищ прокурора Варшавской СП (1902); председатель Херсонского ОС (1906), Минского ОС (1907); старший председатель Новочеркасской СП (1912). В отставке с марта 1917 г.
Прилукин Степан Иванович (1851 — ?) — ростовский бакалейный торговец, выступал адвокатом по уголовным делам
Прокопович Александр Константинович — товарищ прокурора Таганрогского ОС (1888–1893); член Таганрогского ОС (1894–1902)
Протопопов Михаил Алексеевич (1858–1915) — литературный критик, публицист-народник
Пузинский Константин Зеферинович (1836–1915) — актер в провинциальных театральных труппах
Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) — поэт
Рабинович — свидетель на слушании дела Я. Р. Гоца
Рабинович Шая Лейбов (Шмая; 1852–1912) — староста Ростовского еврейского погребального братства (1890-е) и солдатской синагоги Ростова н/Д (1900–1909)
Радин Евгений Николаевич (1881 — после 1920) — помощник ПП округа Новочеркасской СП В. Ф. Зеелера (1907–1912); получил право вести дела при Ростовском ОС (1910); ПП округа Новочеркасской СП (с 1916); ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Райгородский Ной Леонтьевич (Лейбов; ок. 1860 — ?) — житель Ростова н/Д (с 1876), торговал печным кафелем и плитками, имел склад строительных материалов, занимался арендой домов с правом их эксплуатации
Раппопорт Захар Львович (? — 1915) — помощник ПП в Петербурге (нач. 1880-х); ПП округа Петербургской СП и ПС Петербургского КС
Рaспутин Григорий Ефимович (с 1906 Новых; 1869–1916) — крестьянин из Тобольской губернии, получил известность как «старец» и целитель в аристократических кругах Петербурга, имел влияние на царскую семью
Рaтьков-Рожнов — представитель династии крупных землевладельцев и предпринимателей Ратьковых-Рожновых
Резанов Михаил Васильевич (ок. 1840 — 1906) — ростовский 1-й гильдии купец, хлеботорговец, владелец нескольких имений; гласный городской думы Ростова н/Д (1883–1887). Объявлен Таганрогским ОС несостоятельным должником (1898)
Резановы
Резников Аристарх Данилович (1870 — ?) — служащий пароходной фирмы «Торговый дом Бр. Федоровых-Дубровиных и Ко» в Ростове н/Д
Резников Даниил — мещанин из Ростова н/Д, частный поверенный в мировых учреждениях; отец А. Д. Резникова
Ривен Мари-Анж (Rivain Marie-Ange) — французская актриса в парижском театре «Малая сцена» (La Petite Scene) (1930-е)
Римский-Корсаков Николай Андреевич (1844–1908) — композитор
Рихтер — коллега И. Д. Иноземцева
Рихтер — в 1921 г. приехал в Ростов н/Д из Москвы для сбора продуктов
Робук Евгений Осипович (Иванович) — ростовский частный поверенный; секретарь Съезда мировых судей в Ростове н/Д; ПС Таганрогского КС; гласный Ростовской городской думы (1880-е и 1900-е)
Родченко Анна Ильинична (урожд. Высоцкая; в первом браке Лурье; 1921–2014) — родилась в Лондоне, дочь Е. Л. Волкенштейн и И. Д. Высоцкого. Переехала в Париж с родителями (1923). Училась в лицее в Нейи-сюр-Сен (Neuilly-sur-Seine). Арестована во время оккупации Парижа нацистской Германией. В заключении в лагере для интернированных в городе Виттель (Vittel) (до сентября 1944). Переехала в Лондон. В браке с Б. С. Лурье (с 1945). После его гибели в автомобильной аварии в 1950 г. — в браке с Александром Родченко (1956)
Розенберг Самуил Соломонович (Шмуль Файвель) — воронежский ПП; помощник ПП округа Харьковской СП (1876); ПП округа Харьковской СП (с 1878)
Рубинштейн Антон Григорьевич (1829–1894) — пианист, композитор, дирижер
Рындзюн Илья Гилелевич (1848–1925) — ростовский врач; имел частную медицинскую практику; основал гидропатическую водолечебницу; автор книг по водолечению и светолечению
Рындзюн Матильда (ок. 1867 — после 1919) — жена И. Г. Рындзюна
Рыссы, братья — ростовская купеческая семья еврейского происхождения
Рязанов — полковник; участник Гражданской войны (1918–1922) на стороне Добровольческой армии. Возможно, речь идет о полковнике Александре Семеновиче Рязанове, начальнике военной агитации Вооруженных сил Юга России, эмигрировавшем в Югославию (1920)
Савельев Дмитрий Тимофеевич (1857–1909) — соученик Л. Ф. Волкенштейна в Таганрогской гимназии (1870-е); окончил медицинский фак-т Московского ун-та (1884); земский врач в деревне Ольгенфельд (ныне поселок Южный), в станице Тифлисской (ныне Тбилисская) Кубанской обл., в Ростовском и Таганрогском округах; умер от сыпного тифа
Савина Марья Гавриловна (урожд. Подраменцова; 1854–1915) — актриса Александринского театра с 1874 г.
Садомцев Дмитрий Васильевич (ок. 1838 — после 1913) — почетный мировой судья Борисоглебского уезда и борисоглебский уездный предводитель дворянства (1885–1891); председатель съезда мировых судей Ростова н/Д (1891); гласный Ростовской городской думы (1891–1903)
Сазиков Игнатий Павлович (1796–1868) — золотых и серебряных дел мастер; глава мастерской по производству предметов роскоши из драгоценных и цветных металлов, основанной его отцом П. Ф. Сазиковым в 1793 г. в Москве
Салатич Леонид Александрович — старший член Таганрогского КС (1880-е); гласный городской думы Таганрога, заместитель председателя городской думы Таганрога (1896); почетный мировой судья Таганрогского судебно-мирового округа (нач. 1900-х)
Самсон фон Гиммельштиерна Рейнгольд Владимирович — товарищ прокурора Таганрогского ОС по Мариупольскому участку (1880-е); товарищ прокурора Таганрогского ОС (1890-е); прокурор Екатеринодарского ОС (1899–1900); товарищ прокурора Тифлисской СП (1902–1904); председатель Екатеринодарского ОС (1905–1909); председатель Ростовского ОС (с 1910)
Самуильсон Александр Владимирович — ростовский адвокат; ПП округа Харьковской СП; ПС Таганрогского КС; гласный городской думы Ростова н/Д (1880-е и 1890-е)
Сатуньян Николай Федорович (Сатунян) — екатеринодарский адвокат; помощник ПП округа Новочеркасской СП Г. А. Бахчисарайцева; ПП округа Новочеркасской СП (с 1912)
Сахар Яков Фадеевич (1858–1911) — петербургский нотариус
Свенок — ПП при Ростовском ОС (1921)
Святополк-Мирская Клеопатра Михайловна (Капитолина; урожд. Хныкова; 1845–1910) — жена Н. И. Святополк-Мирского
Святополк-Мирский Николай Иванович (1833–1898), князь — флигель-адъютант (1860). Войсковой наказной атаман области Войска Донского (1881–1898); член Государственного совета (1898)
Святополк-Мирский Петр Дмитриевич (1857–1914), князь — командир Отдельного Корпуса жандармов и товарищ министра внутренних дел (1900–1902), виленский, ковенский и гродненский генерал-губернатор (1902–1904), министр внутренних дел (1904–1905)
Севастьянов Владимир Константинович (ок. 1865 — между 1915 и 1919) — ростовский адвокат; помощник ПП округа Харьковской СП В. К. Недзвецкого и И. А. Абрамова (1891); ПС Таганрогского КС; ПП округа Новочеркасской СП (в списке 1905)
Семенов Николай Николаевич (1881 — ок. 1922) — инженер; гласный городской думы Кисловодска; помощник Управления Кавказских Минеральных Вод по вольному найму (1908). После февраля 1917 г. глава гражданского исполнительного комитета Кисловодска
Сенковский Карл Францевич — помощник ПП в Ростове н/Д (сер. 1880-х)
Сергеенко Петр Алексеевич (1854–1930) — писатель, драматург, биограф Л. Н. Толстого; соученик Л. Ф. Волкенштейна в Таганрогской гимназии
Сериков С. С. — гость Л. Ф. Волкенштейна в 1919 г.
Сеферов Варлам Назарович (Вардан Сеферян;? — 1916) — предприниматель и меценат из Кавказского края. Владел земельными угодьями в Пятигорске и Георгиевске, торговал зерном, основал фирму по торговле мануфактурой (1874). Гласный городской думы и член городской управы Пятигорска (1890-е)
Сеферова Сусанна Ивановна (урожд. Тарасова или Торосян;? — 1922) — жена В. Н. Сеферова
Сигал — бывший студент ветеринарного института, назначенный обвинителем на показательном процессе
Сигрист Виктор Фердинандович (1856–1915) — доктор медицины. Приват-доцент Военно-медицинской академии, врач в курортные сезоны на Кавказских Минеральных Водах (1885–1892)
Симков Илья Михайлович — агент Русского Общества пароходства и торговли в Ростове н/Д
Симонович Моисей Борисович (Шаевич-Берович; 1886 — ?) — помощник ПП округа Новочеркасской СП А. Л. Черникова. Принял православие (1912). После возбуждения против него дисциплинарного дела Совет ПП Новочеркасской СП не принял его в число ПП (1916). Помощник ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Синеоков Федосей (? — 1884) — ростовский извозчик
Сифнео, братья — имеются в виду купец 1-й гильдии В. И. Сифнео и его брат Д. И. Сифнео, основатели торговой фирмы «Sifneo Freres», занимавшейся хлебным экспортом
Скабичевский Александр Михайлович (1838–1911) — литературный критик, историк литературы
Сканави Александр Александрович (1845 — ?) — ростовский купец 1-й гильдии, владел совместно с братом Н. А. Сканави экспертной конторой «Братья Сканави» и двумя пароходами. Биржевой старшина (1892); гласный Ростовской городской думы (1890-е)
Сканави Александра Ивановна (1855 — ?) — дочь таганрогского купца И. Э. Скараманги; жена ростовского купца А. А. Сканави
Склауни Иван Дмитриевич — помощник приставов Ростова и Нахичевани н/Д (1890-е)
Скордиа Евстратий Николаевич (? — 1898) — директор табачной фабрики купца Я. С. Кушнарева в Ростове н/Д; муж его дочери Варвары
Скордиа Екатерина Евстратьевна — владелица доходного дома на Большой Садовой улице в Ростове н/Д; дочь Е. Н. Скордиа
Скуба Александр Васильевич — судебный следователь в Нахичевани н/Д (1860-е); гласный городской думы, почетный мировой судья, член Съезда мировых судей Ростовского судебно-мирового округа (1880-е и 1890-е)
Смирнов Павел Петрович — судебный следователь 2-го Донского округа Усть-Медведицкого ОС (1908); товарищ прокурора Асхабадского ОС Ташкентской СП (1909), Уфимского ОС (1910–1911) и Ростовского ОС (с 1912)
Смирнов Петр Федорович — судебный следователь Тамбовского ОС (1900–1904); товарищ прокурора Ставропольского ОС (1905), Таганрогского ОС (1906–1908); прокурор Ставропольского ОС (1909), Ростовского ОС (1911–1914) и Екатеринодарского ОС (с 1915)
Смоленский Владимир Юльевич — заведующий столом претензий в Ростовской н/Д городской управе, помощник городского секретаря Н. И. Луковского (1880-е и 1890-е)
Собинов Леонид Витальевич (1872–1934) — ПП и оперный певец; народный артист РСФСР
Соколов — соучредитель с И. Д. Высоцким табачного предприятия в Берлине
Соколовские — в 1918 г. проживали в Кисловодске
Сокольский — инженер (?)
Соловьев — заместитель председателя Донской ЧК в Ростове н/Д (1920)
Солодов Федор Николаевич (1838 — ?) — ростовский купец 1-й гильдии. Владелец мукомольной мельницы, склада для хранения зерна и каменного дома. Гласный Ростовской городской думы и член городской управы (1875–1905); городской голова Ростова н/Д с 1879; товарищ председателя, затем председатель Ростовского биржевого комитета (1885–1903); глава Комитета Донских гирл (1889–1905); председатель совета Ростовского купеческого банка
Солодова Апполинария Федоровна (в браке Пашутина;? — 1942) — жена И. А. Пашутина. Умерла во время блокады Ленинграда
Солодова Екатерина Николаевна (урожд. Иванова; ок. 1849 — 1915) — жена Ф. Н. Солодова, после его смерти председательница «Товарищества Ростовской на Дону паровой вальцовой мельницы Ф. Н. Солодова»
Софроний Иванович — см.: Епифанович С. И.
Спасович Владимир Данилович (1829–1906) — правовед, адвокат, общественный деятель, критик и историк польской литературы; ПП округа Петербургской СП (с 1866)
Станиславский Константин Сергеевич (1863–1938) — театральный режиссер, актер, теоретик театра
Стойкин Иоасаф Андреевич — помощник ПП округа Харьковской СП (с 1875); получил право ходатайствовать по чужим делам (1876); ПП округа Харьковской СП (с 1878)
Столяров — начальник охраны ЧК в Ростове н/Д (1920)
Стравинский Игорь Федорович (1882–1971) — композитор
Суворин Алексей Сергеевич (1834–1912) — издатель, журналист
Суворина Мария Петровна — ростовская актриса, первая жена купца Е. Г. Кундури
Сумцов — ростовский купец
Тархов Николай Иванович — товарищ прокурора Таганрогского ОС, затем член уголовного отделения Таганрогского ОС; гласный городской думы Ростова н/Д (1880-е)
Телешов Николай Дмитриевич (1867–1957) — писатель, поэт, организатор известного кружка московских писателей «Среда»
Теплов — житель Задонска, торговец
Титров Кариг Андреевич (Карп;? — после 1913) — ростовский купец; владелец торгово-промышленной конторы, технического бюро, складов и завода по производству железных изделий
Тихомиров — ростовский частный поверенный
Тихон Задонский (в миру Соколов Тимофей Савельевич; 1724–1783) — епископ Воронежский и Елецкий; жил в Задонском мужском монастыре (с 1769)
Тихонов Тихон Иванович — секретарь Таганрогского ОС (1880-е)
Ткачев Георгий Георгиевич — помощник ПП округа Харьковской СП (1895); член городской управы Ростова н/Д (1890-е); чиновник Министерства юстиции. Во время Гражданской войны (1918–1922) воевал на стороне Добровольческой армии. Товарищ прокурора Екатеринославского ОС; член Донской областной судебно-следственной комиссии; начальник Саратовского уголовно-розыскного управления (с августа 1919)
Ткачев Георгий Иванович (Егор; ок. 1819 — 1897) — ростовский врач, доктор медицины; служил в военных госпиталях; сдал экзамен на акушера при Военно-медицинской академии (1850); слушал лекции по медицине в Париже и Вене; многолетний гласный городской думы Ростова н/Д
Толстая Александра Львовна (1884–1979) — дочь Л. Н. Толстого, его секретарь и автор воспоминаний об отце. Отказалась от советского гражданства (1931) и поселилась в США
Толстой Лев Николаевич (1828–1910), граф — писатель
Торнтон — лондонский предприниматель, компаньон И. Д. Высоцкого
Тринклер Николай Петрович (1859–1925) — харьковский врач, хирург; владелец частной больницы. Экстраординарный (1905), затем ординарный профессор (1910) кафедры хирургической патологии и терапии Харьковского университета
Трифонов Иван Трефильевич — ростовский купец 2-й гильдии; гласный Ростовской городской думы и член Ростовского биржевого общества (1880-е и 1890-е)
Трифонова Марфа Николаевна (урожд. Иванова) — жена И. Т. Трифонова (в тексте воспоминаний ошибочно названа Екатериной)
Тугаринов — гласный городской думы Кисловодска (1917)
Тургенев Иван Сергеевич (1818–1883) — писатель
Туроверов — хорунжий, служил в Польше. Супруг А. И. Туроверовой
Туроверова Анна Ивановна — жительница Новочеркасска, дочь казака
Турунов Николай Михайлович (ок. 1852 — ?) — секретарь 2-го и 1-го уголовных отделов Харьковского ОС (1877–1883); товарищ прокурора Новочеркасского ОС (1884–1889) и Таганрогского ОС (1890–1903); председатель Ревельского уездного суда (1905)
Тучанская Фрида (урожд. Колегорская) — жена Тучанского
Тучанский — временно проживал у Волкенштейнов в Ростове н/Д в 1920 г.
Тюфекчиев Антон Осипович — сын О. Тюфекчиева. Служил в ростовском отделении английской фирмы по торговле сельскохозяйственной техникой «Гулье — Бланшард», затем в ростовском отделении немецкой фирмы «Генрих Ланц»
Тюфекчиев Иван Осипович — сын О. Тюфекчиева; помощник секретаря канцелярии уголовного отделения Таганрогского ОС (1890-е); затем ПП в Одессе
Тюфекчиев Осип — ростовский цирюльник
Тюфекчиева — дочь А. О. Тюфекчиева
Тюфекчиева Луиза Федоровна (Карловна) — жена А. О. Тюфекчиева
Унанов — предприниматель
Урусов Александр Иванович (1843–1900) — адвокат, литературный и театральный критик. Кандидат на судебные должности в Московский ОС (1866); помощник ПП при Московской СП Я. И. Любимцева; ПП при Московской СП (с 1871)
Фай — гувернантка детей Е. Л. Волкенштейн и И. Д. Высоцкого в Лондоне (1921)
Файдыш Константин Никитович — ростовский купец, домовладелец; торговал железом, скобяными и пеньковыми товарами
Федоров Егор Федорович — владелец пароходной фирмы «Торговый дом Бр. Федоровых-Дубровиных и Ко»
Фельдзер Ида Давидовна (Фельдцер; урожд. Высоцкая; ок. 1890 — ок. 1976) — сестра И. Д. Высоцкого; жена Э. Л. Фельдзера. После 1917 г. в эмиграции в Лондоне, затем в Брюсселе
Фельдзер Эммануил Леонтьевич (Фельдцер; 1886–1963) — банкир
Фельдман Александр — сын Э. С. Фельдман
Фельдман Григорий (Гирш) — сын Э. С. Фельдман
Фельдман Лев (Лейб) — сын Э. С. Фельдман
Фельдман Саул — сын Э. С. Фельдман
Фельдман Эсфирь Самойловна — жительница Харькова; после смерти мужа возглавила семейную фирму
Фельдман Юлий — сын Э. С. Фельдман
Фигатнер Юрий Петрович (Яков Исаакович; 1889–1937) — революционер. Секретарь Московского комитета РСДРП(б). Приговорен к каторге (1909). Освобожден по амнистии Временного правительства (1917). Председатель совета и секретарь комитета РСДРП(б) в Кисловодске (май 1917). Член Кавказского краевого комитета РСДРП(б) (ноябрь 1917). Нарком внутренних дел Терской советской республики (1918). Занимал разные посты в государственных и партийных органах. Арестован, обвинен в террористической деятельности, расстрелян (1937), реабилитирован (1955)
Финляндский Павел Николаевич — владелец Колокольного завода
Фока М. Н. — таганрогская девушка
Фрейберг Георг Кристиан Арнольд (Арнольд Иванович; 1821–1893) — купец 2-й гильдии, основатель в Петербурге фабрики по производству бильярдов
Фридберг Евсей — старший сын И. Фридберга
Фридберг И. — банкир и владелец сапожных мастерских в разных городах
Фронштейн Герман Акимович (ок. 1854 — 1908) — адвокат, в Ростове н/Д с 1875 г.; помощник ПП; получил право ходатайствовать по чужим делам в Ростовском мировом судебном округе (1879); ПС Таганрогского КС; ПП округа Харьковской СП. Совместно с супругой владел библиотекой
Фронштейн Зиновий Акимович — ростовский купец; владелец металлообрабатывающего завода (1870-е); избирался гласным Ростовской городской думы
Фронштейн Мария А. — жена Г. А. Фронштейна
Фурман Рахмил — торговец лошадьми
Фурсенко — помощник Л. Ф. Волкенштейна в адвокатской деятельности в Ростове н/Д
Халамейзер (?)
Халибов Герасим Александрович (Халибян) — вольнопрактикующий врач в Нахичевани н/Д. Гласный городской думы Нахичевани н/Д, помощник городского головы и опекун по городскому хозяйству (1870-е и 1880-е); почетный мировой судья Ростовского судебно-мирового округа (втор. пол. 1880-х)
Хандрин Антон Захарьевич (1863 — после 1917) — секретарь уголовного отделения Таганрогского ОС (1887); в отставке по собственному прошению (1891); гласный Таганрогской городской думы (1893–1913); председатель думы (с 1905); городской голова Таганрога (1909–1911, 1918); ПП округа Новочеркасской СП (с 1914)
Харитоненко Иван Герасимович (1820–1891) — сахарозаводчик
Хартулари Константин Федорович (1841–1908) — правовед, ПП округа Петербургской СП
Хасабов Сероп — владелец обувного магазина в Екатеринодаре
Хаскель (Хацкель) — банкир в Лондоне (нач. 1920-х)
Хейфиц Соломон — житель Ростова н/Д, заведующий фирмой Я. Р. Гоца
Хик Янкель — вор
Хламова Анастасия Ивановна — дочь канцелярского служащего из Пятигорска, сотрудница, затем управляющая гостиницы в Ессентуках и типографии в Пятигорске (1880-е). Любовница А. М. Байкова
Хлодовский Ефим Николаевич — товарищ прокурора, затем прокурор Таганрогского ОС (1880-е — 1891); товарищ прокурора Тифлисской СП (1892–1902) и Московской СП (1903); председатель Сувалкского ОС (1904–1905); прокурор Киевской СП (1906–1907); старший председатель Новочеркасской СП (1908–1911) и Одесской СП (1912–1916)
Хмельницкий Евстигней Никифорович (1843 — ?) — товарищ прокурора Таганрогского ОС (1870); член уголовного отделения Таганрогского ОС (1872); гласный Ростовской городской думы (1875–1901); городской голова Ростова н/Д (1892–1901, 1905–1909, 1914–1917). Почетный мировой судья. Председатель и непременный член Съезда судей Ростовского судебно-мирового округа
Холева Александра Викентьевна — владелица ростовской типографии семьи Холева в июне 1888 г.
Холева Василий Рисич (Ризович) — ростовский купец; владелец типографии в Таганроге; редактор газеты «Ростовский-на-Дону листок объявлений» (изд. с 1875). Дядя Н. И. Холевы
Холева Иосиф Рисич (Ризович) — купец 1-й гильдии, жил в Керчи (1870-е). Редактор газеты «Керчь-Еникальский полицейский листок»; владелец типографии в Ростове н/Д. Отец Н. И. Холевы
Холева Николай Иосифович (1858–1899) — помощник ПП округа Петербургской СП (1881); ПП округа Петербургской СП (с 1886); ПС Таганрогского КС; издавал газету «Ростовский на Дону листок» (1883–1892)
Художников — рабочий металлургического завода, сотрудник ЧК в Ростове н/Д (нач. 1920)
Царуков Иезекииль Михайлович (1861 — ?) — врач, хирург, ординатор Ростовской «Николаевской» городской больницы
Цейтлин — см.: Волкенштейн А. М.
Целинов Хачатур — житель Нахичевани н/Д; владел хутором; сын О. П. Целиновой
Целинова Ольга Петровна — жительница Нахичевани н/Д, гадалка и врачевательница
Чайковский Петр Ильич (1840–1893) — композитор
Чалхушьян Григорий Христофорович (Григор Хачатурович; 1861–1939) — адвокат, общественный деятель, член партии кадетов. Помощник ПП Г. М. Котельникова при Харьковской СП (сер. 1880-х); ПС Таганрогского КС; ПП округа Харьковской СП; ПП Новочеркасской СП (с 1904). Гласный Нахичеванской городской думы. Основатель и член правления городских благотворительных, образовательных и финансовых учреждений. Член Нахичевано-Ростовского армянского комитета помощи и защиты армян во время геноцида армян в Османской империи (1914–1916). Автор «Истории города Ростова-на-Дону» (1893) и «Красной книги» (1919) о геноциде армян в Турции. После расстрела сыновей (1938) умер от разрыва сердца
Чаманская — знакомая Л. Ф. Волкенштейна; возможно, родственница В. А. Чаманского
Чаманский Витольд Адольфович (? — 1932) — директор Азовско-Донского коммерческого банка; во время Гражданской войны эмигрировал во Францию; заведовал финансовой частью во французской автомобильной компании «Ситроен»
Чарахчианц Карапет Васильевич — ресторатор из Ростова н/Д, родом из Александрополя (ныне Гюмри); владелец общественного сада «Палермо» с рестораном и бильярдами, летнего театра и оркестра (1893), кондитерской «Ампир» и кафе-театра «Марс» с рестораном и продажей вина, шоколада и конфет
Чепович — сотрудник ЧК в Ростове н/Д (нач. 1920)
Черников Абрам Лазаревич (Афанасий) — помощник ПП округа Харьковской СП (1887); ПС Таганрогского КС; ПП округа Новочеркасской СП (с 1905); ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Чернявский Иван Федорович — управляющий Ростовской конторой Государственного банка (1895–1896, 1905–1913); гласный Ростовской городской думы; почетный мировой судья Ростовского округа; председатель правления «Русского общества колониальной торговли»; сотрудник Ростовской краевой Рабоче-крестьянской инспекции (нач. 1920-х)
Черняк Николай Дмитриевич (1873 — после 1919) — помощник ПП округа Харьковской СП А. З. Городисского; ПП округа Новочеркасской СП (с 1907); ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Чехов Александр Павлович (1855–1913) — старший брат А. П. Чехова, журналист и беллетрист
Чехов Антон Павлович (1860–1904) — писатель
Чехов Иван Павлович (1861–1922) — младший брат А. П. Чехова, педагог
Чехов Михаил Павлович (1865–1963) — младший брат А. П. Чехова, юрист
Чехов Николай Павлович (1858–1889) — старший брат А. П. Чехова, художник-карикатурист
Чехов Павел Егорович (1825–1898) — отец А. П. Чехова
Чехова Евгения Яковлевна (1835–1919) — мать А. П. Чехова
Чехова Мария Павловна (1863–1957) — сестра А. П. Чехова
Чубаров Кеворк Иоаннесович (Георгий Иванович; ок. 1865 — после 1919) — помощник ПП округа Харьковской СП Г. М. Котельникова (1891) и М. П. Горева (1898); ПС Таганрогского КС; ПП округа Новочеркасской СП (в списке 1905); ПП при Ростовском ОС (в списке 1919). Гласный Нахичеванской городской думы (1904–1914) и секретарь городской управы (1909, 1912)
Чубарьян Григорий Амбарцумович (Григор; 1888 — ?) — адвокат в Нахичевани н/Д; помощник ПП округа Новочеркасской СП Г. Х. Чалхушьяна (с 1914)
Чурилин Николай Иванович (? — 1912) — ростовский купец; управляющий чугунолитейного завода; владелец пивоваренного завода, макаронной фабрики и мукомольной мельницы; разработчик антрацитовых рудников. Гласный городской думы и член управы Ростова н/Д
Шагинвян — обвинитель на показательном процессе Новочеркасской ЧК
Шалит, братья — Липман Соломонович и Марк Соломонович, жители Лондона, вели торговлю с СССР (нач. 1920-х)
Шаляпин Федор Иванович (1873–1938) — оперный и камерный певец
Шапиро Анатолий Семенович (Анания Шимонов; 1877 — ?) — адвокат, муж дочери Л. Ф. Волкенштейна Ольги с 1909 г. В эмиграции в Париже открыл бюро юридических консультаций
Шапиро О. Л. — см.: Волкенштейн О. Л.
Шаповалов Андрей — новочеркасский парикмахер
Шарф А. Л. — см.: Волкенштейн А. Л.
Шарф Андрей Владимирович (Эндрю; ок. 1915 — 1990) — внук Л. Ф. Волкенштейна, сын А. Л. Волкенштейн и В. С. Шарфа. Родился в Ростове н/Д. Ок. 1920 г. вместе с родителями покинул Россию. Жил во Франции. После Второй мировой войны с матерью и супругой Евой жил в Тель-Авиве. Профессор византийской истории в Университете им. Бар-Илана в г. Рамат-Ган (Израиль)
Шарф Владимир Семенович (ок. 1882 — после 1919) — ростовский адвокат. Сын С. Б. Шарфа. Принял православие для вступления в брак с армянкой. Во втором браке женат на дочери Л. Ф. Волкенштейна Алисе. ПП при Ростовском ОС (в списке 1919). Ок. 1920 г. вместе с супругой и детьми покинул Россию. В эмиграции во Франции
Шарф Марина Владимировна (в монашестве Фекла; 1918–2011) — преподавательница английского языка; специалистка по шифрованию данных; монахиня. Родилась в Кисловодске; внучка Л. Ф. Волкенштейна, дочь А. Л. Волкенштейн и В. С. Шарфа. Ок. 1920 г. вместе с родителями покинула Россию. Окончила лондонскую городскую школу для девочек и Кембриджский университет с дипломом по русской и английской литературе. Во время Второй мировой войны работала в правительственной школе кодов и шифров (главное шифровальное подразделение Великобритании) в Блетчли-парке. После войны преподавала английский язык в школе Кеттеринга для девочек. Приняла постриг. Проживала в православном сестричестве, образованном ок. 1965 г. в деревне Филгрейв в Бакингемшире при поддержке англиканской общины аббатства Св. Марии в Вест-Мэллинге в Кенте и под омофором Константинопольского патриархата. Соосновательница монастыря близ Уитби
Шарф Семен Борисович (ок. 1848 — после 1919) — провизор из Ростова н/Д; купец 2-й гильдии; домовладелец. Окончил Харьковский университет, поселился в Ростове н/Д (1869). Продавал аптекарские товары, парфюмерию, деревянное и лампадное масла (1890-е)
Шендеров Израиль Осипович (ок. 1847 — 1895) — ростовский купец 2-й гильдии, домовладелец. Поселился в Ростове (1860-е), владел водочными складами и кабаками, занимался ссудами по закладным и по векселям с процентами, торговал углем и лесом
Шендеров Семен Осипович — брат купца И. О. Шендерова
Шендеров Соломон Израилевич (1877 — после 1917) — ростовский купец 2-й гильдии; сын И. О. Шендерова. Владелец доходного дома
Шендерова Анета Израилевна (ок. 1880 — ?) — дочь И. О. Шендерова
Шендерова Мария (ок. 1852 — ?) — жена И. О. Шендерова
Шендерова Роза Израилевна (ок. 1876 — ?) — дочь И. О. Шендерова
Шендерова Эсфирь Израилевна (ок. 1883 — ?) — дочь И. О. Шендерова
Шереметев — представитель графского рода Шереметевых, возможно, речь идет о Дмитрии Александровиче Шереметеве (1885–1963) или его брате Георгии Александровиче Шереметеве (1887–1971), которые со своими семьями и сестрами жили в 1918 г. в Кисловодске
Шереметевский Сергей Александрович (1852 — ?) — помощник ПП округа Московской СП И. Х. Волкова (1874); ПС Московского КС; ПП округа Московской СП (с 1879)
Шефтель Михаил Исаакович (Моисей; 1852–1922) — ПП округа Петербургской СП (с 1887); член I Государственной думы от Екатеринославской губернии. В эмиграции во Франции
Шидловский Владислав Домникович — товарищ прокурора Харьковской СП (1890-е)
Шидловский Иван Григорьевич — харьковский адвокат; помощник ПП округа Харьковской СП (с 1876); ПП Харьковской СП (с 1882); жил в Изюме (с 1882); член совета ПП округа Харьковской СП (с 1887)
Шик Исаий Израилевич (1881 — ?) — помощник ПП округа Одесской СП (с 1907), затем Московской СП С. А. Багивинского (1911). Принял протестантство (1911). Помощник ПП округа Новочеркасской СП П. И. Оболонского (1911); ПП округа Новочеркасской СП (с 1912); ПП при Ростовском ОС (в списке 1919)
Шкуро Андрей Григорьевич (1886–1947) — кубанский казак. Во время Гражданской войны командир казачьего отряда, затем дивизии, действовавших на Северном Кавказе и в Донбассе. Командующий войсками Западного фронта Добровольческой армии. Эмигрировал. Во время Второй мировой войны начальник Резерва казачьих войск при Главном штабе войск СС. По результатам Ялтинской конференции 1945 г. выдан СССР и казнен в Москве
Шмуйлов — один из свидетелей на слушании дела Я. Р. Гоца
Штадер — немец, представитель фирмы «Heinrich Lanz» в Ростове н/Д (1910-е)
Штарк — купец в Нахичевани н/Д
Штейермарк Яков Семенович — ростовский адвокат; ПП округа Новочеркасской СП (в списке 1905)
Штейнгель, бароны — немецкий дворянский род
Штранге Александр Эдуардович — товарищ председателя Стародубского ОС (1870-е); товарищ прокурора Таганрогского ОС (нач. 1880-х); член уголовного отделения и товарищ председателя Таганрогского ОС (сер. 1880-х — 1908)
Штраус Иоганн Батист (1825–1899) — австрийский композитор, скрипач, дирижер
Штример Яков Осипович (ок. 1846 — ?) — провизор; поселился в Ростове н/Д (1875); арендатор городской аптеки, член санитарного комитета Ростова н/Д (1890-е)
Шушпанов Гавриил Ильич (ок. 1839 — 1901) — ростовский купец 2-й гильдии; многолетний гласный городской думы Ростова н/Д. Компаньон В. И. Асмолова в табачной фирме «В. И. Асмолов и Ко»
Шушпанова Екатерина Гавриловна — жительница Ростова н/Д; дочь Г. И. Шушпанова
Шушпанова Мария Гавриловна (1875 — ?) — жительница Ростова н/Д; дочь Г. И. Шушпанова
Шушпанова Пелагея Гавриловна (1874 — ?) — жительница Ростова н/Д; дочь Г. И. Шушпанова
Шушпанова Сусанна Васильевна (урожд. Овсюкова) — жительница Ростова н/Д; меценатка; жена Г. И. Шушпанова
Щеглов Иван Леонтьевич (Леонтьев) (1856–1911) — писатель и драматург
Щегловитов Иван Григорьевич (1861–1918) — товарищ министра юстиции (1906), министр юстиции (1906–1915); член Государственного совета (1907); сенатор (1911); председатель Государственного совета (январь 1917). Публично казнен в Москве в рамках политики «красного террора» 5 сентября 1918 г.
Эбергард — лондонский предприниматель, совладелец транспортно-судоходной компании
Эберхардт (Эбергардт) Изабель (1877–1904) — французская исследовательница и писательница
Эйхенбаум Гелла Янкелевна (1834 — ?) — мать С. Е. Волкенштейн
Эйхенгольц — киевский фельдшер
Эйхенгольц Мариам (Мария) — жена Эйхенгольца
Элькин — помощник старосты еврейской общины в Ростове н/Д (1890-е)
Эрлангер Антон Максимилианович (1839–1910) — предприниматель, глава «Товарищества для устроительства мукомольных мельниц Антон Эрлангер и Ко» (1887)
Эсс — подзащитный Л. Ф. Волкенштейна
Эттингтон — лондонский предприниматель; занимался торговлей с Советской Россией (нач. 1920-х)
Юнакова Лидия Федоровна (урожд. Давыдова) — жена генерал-лейтенанта (1916) Н. Л. Юнакова (1871–1931). В 1930-е жила в Ленинграде. Выслана в Саратов на 5 лет (1935)
Юшкевич Семен Соломонович (1868–1927) — писатель
Яковлев Леонид Георгиевич (1858–1919) — певец петербургского Мариинского театра (1887–1906)
Ясная Роза Евельева — жена Е. А. Ясного; с марта 1917 г. вместе с супругом жила в Кисловодске
Ясный Ехиель Абрамович (Михаил; ок. 1863 — после 1918) — петербургский купец 1-й гильдии (с 1913). В марте 1917 г. перебрался в Кисловодск
См.:
См.:
Подсчитано на основе списка присяжных поверенных и их помощников в округе Санкт-Петербургской судебной палаты:
См.: Отчет Совета присяжных поверенных округа Московской судебной палаты за 1888–1889 год. М., 1890. С. I, II. Округ Московской судебной палаты включал тогда 15 окружных судов: Московский, Владимирский, Калужский, Нижегородский, Рязанский, Тверской, Кашинский, Ржевский, Тульский, Ярославский, Рыбинский, Смоленский, Костромской, Вологодский и Елецкий.
См.: Отчет Совета присяжных поверенных округа Харьковской судебной палаты за 1886–1887 г. с 15 апреля 1886 года по 15 апреля 1887 года. Харьков, 1887. С. 19, 20. Округ Харьковской судебной палаты включал тогда 11 окружных судов: Харьковский, Изюмский, Курский, Орловский, Таганрогский, Воронежский, Острожский, Полтавский, Лубенский, Новочеркасский и Усть-Медведицкий.
Подробнее о развитии торговли и промышленности Новороссийского края и связанных с экономическими вопросами проблемах ассимиляторской политики и введения бюрократического аппарата и системы управления по образцу внутренних губерний Российской империи на территории края см.:
См.:
См.:
См.:
Ревизская сказка Киевской губернии уездного города Бердичева о состоящих мужского и женского пола купцах от 31 мая 1858 г. // Государственный архив Киевской области (ГАКО). Ф. 280. Оп. 2. Д. 1193. Л. 47–48.
Научная литература о «еврейском вопросе» в Российской империи обширна. См. подробнее, например:
См.: Высочайше утвержденное положение Комитета об устройстве евреев, объявленное Сенату министром юстиции, «О правилах для обучения детей евреев» от 4 мая 1859 г. // Сборник законов и положений, касающихся евреев, от Уложения Царя Алексея Михайловича до настоящего времени, от 1649 — 1873 г. Извлечение из Полных Собраний Законов Российской империи / Сост. В. О. Леванда. СПб., 1874. С. 916–917. Обучение в государственных еврейских училищах дозволялось при отсутствии общих учебных заведений.
См.: Высочайше утвержденное Положение о евреях от 13 апреля 1835 г. и Высочайше утвержденное мнение Государственного совета от 27 ноября 1861 г. // Сборник законов и положений, касающихся евреев. СПб., 1874. С. 359–376, 972–973. Положение 1835 г. позволяло поступать на гражданскую службу только евреям с научной степенью доктора, только если их «отличные способности» будут подтверждены министром просвещения и, наконец, только с «высочайшего разрешения».
См.:
См.:
Записки графа Е. Ф. Комаровского. СПб., 1914. С. 214. Имеется в виду Речь Посполитая.
См.:
Подробнее о вопросах регламентирования польского, литовского, украинского, белорусского и русского языков в губерниях Западного края в контексте эволюции языковой политики империи Романовых на этих территориях во второй половине XIX в. и с учетом внешнеполитических событий и разных мотиваций чиновников и деятелей церкви, образования и культуры см., например:
См.: Высочайше утвержденное положение Комитета об устройстве евреев от 26 апреля 1862 г. // Сборник законов и положений, касающихся евреев. С. 980–981.
См.: Высочайше утвержденное Положение о льготах, преимуществах и денежных ссудах, предоставляемых при покупке казенных и частных имений в Западных губерниях, от 5 марта 1864 г. // Сборник законов и положений, касающихся евреев. С. 1013–1014.
См.: Государственный архив Ростовской области (ГАРО). Ф. 151. Оп. 2. Д. 14. Л. 2. Список присяжных поверенных и помощников присяжных поверенных Ростовского окружного суда. 12 декабря 1914 г.
ГАКО. Ф. 280. Оп. 2. Д. 1193. Л. 47.
См., например, аттестат об окончании Петербургского университета в 1883 г.; рукописное представление А. В. Самуильсона в Совет присяжных поверенных Харьковской судебной палаты о зачислении Волькенштейна помощником от 27 октября 1883 г.; резолюцию Совета по этому вопросу от 11 мая 1884 г. (ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216). См. также: Отчет Совета присяжных поверенных округа Харьковской судебной палаты за 1886–1887 г. с 15 апреля 1886 года по 15 апреля 1887 года. Харьков: Тип. Адольфа Дарре, 1887. С. 44 (список помощников присяжных поверенных в Ростове-на-Дону).
См. примеры в: ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216.
См.:
Выборы гласных по второму разряду избирателей // Донская пчела. 1883. № 70. 18 сент.; Алфавитный список гласных ростовской думы состава 1883–1887 г. // Донская пчела. 1884. № 6. 26 янв.
См.:
См.:
См.: ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216.
ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216. Резолюция Совета присяжных поверенных округа Харьковской судебной палаты о зачислении Л. Ф. Волькенштейна помощником А. П. Петрова. 1 декабря 1893 г.
ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 236. Коллективное заявление двадцати присяжных поверенных в Совет присяжных поверенных округа Новочеркасской судебной палаты с просьбой зачислить их коллег иудейского вероисповедания, помощников Л. Ф. Волькенштейна, И. Д. Гутермана и А. Л. Черникова, в сословие присяжных поверенных.
См.:
В партии народной свободы.
См., например, сборник «Россия и евреи: сборник первый», изданный Общественным объединением русских евреев за границей» (Берлин: Основа, 1924; переиздание: Paris: YMCA-Press, 1978), со статьями И. М. Бикермана, Г. А. Ландау, И. О. Левина, Д. О. Линского, В. С. Манделя и Д. С. Пасманика о проблемах национального самосознания русских евреев, о «консервативных и разрушительных элементах в еврействе», о восприятии евреями в России революционных идей и о роли евреев в революции.
Имеются в виду дочь Л. Ф. Волькенштейна Алиса, ее муж Владимир Семенович Шарф и их дети Андрей и Марина, а также дочь Евгения, ее второй муж Илья (Эли) Давидович Высоцкий и их дети Анна и Дмитрий. У дочери Волькенштейна Ольги и ее мужа Анатолия Шапиро не было детей.
Дата 21 июня 1882 г. ошибочна. Аттестат об окончании юридического факультета Петербургского университета Волькенштейн получил 20 июля 1883 г. (см.: ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216).
Статус университетского студента получали люди, которые прошли предварительный экзамен для поступления в университет, подтвердив таким образом наличие уровня знаний, достаточного, чтобы слушать профессорские лекции.
В аттестате Л. Ф. Волькенштейна об окончании юридического факультета Петербургского университета указано, что 31 мая 1883 г. он был утвержден в звании действительного студента (ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216). Это звание по Положению о производстве в ученые степени 1819 г. получали люди, окончившие полный курс наук по своему факультету в одном из университетов Российской империи. Действительный студент имел право через год предоставить письменное сочинение и сдать экзамен на степень кандидата. Степень кандидата позволяла остаться при университете для подготовки к высшим степеням магистра, адъюнкта и доктора (§ 120 устава Московского университета 1804 г.). При поступлении на государственную службу степень кандидата давала право на чин 10‑го класса.
Лея Мошкова (Елизавета Моисеевна) Волькенштейн.
Михаил Филиппович (Моисей Фаликович) Волькенштейн.
Упомянуты отец Л. Ф. Волькенштейна Говшие Фалик Хаимович Волькенштейн и сыновья отца от первого брака Иосиф, Аким (Хаим) и Эммануил (Монаша).
Речь идет о Русско-турецкой войне 1877–1878 гг.
Имеется в виду Августа Александровна (Ароновна) Волькенштейн.
Потомственные почетные граждане — сословная группа городского населения Российской империи. Почетное гражданство было учреждено манифестом Николая I от 10 апреля 1832 г. Оно давалось за заслуги в торговле и промышленности, могло быть лично-пожизненным и потомственным. К первому причисляли по ходатайству просителя решением Правительствующего Сената или в особых случаях императорским указом. Потомственное приобреталось по факту рождения. Почетные граждане освобождались от подушной подати, рекрутской повинности и телесных наказаний; они имели право участвовать в выборах и избираться на высокие городские общественные должности. Женщины могли получить почетное гражданство, но не имели права передавать его в браке ни мужу, ни детям. Почетное гражданство могло быть лично даровано иностранным ученым, художникам, крупным торговцам и хозяевам крупных мануфактур и фабрик. В отношении евреев было установлено дополнительное ограничение. Еврей мог получить почетное гражданство только по особому указу императора в тех губерниях, где евреи имели право на проживание, и в тех случаях, если за человеком признавалось наличие особых заслуг или отличий в науках, художественном творчестве, торговле и мануфактурной промышленности.
Институт мировых судей был введен судебной реформой 1864 г. Мировые суды были судебными органами местного значения. Они были представлены единоличной властью мирового судьи, которому были подсудны незначительные уголовные и гражданские дела, а также дела, не имевшие судебного свойства стоимостью иска до 500 руб. (например, утверждение наследства или засвидетельствование явочных актов). Мировые судьи избирались всеми сословиями на уездных земских собраниях из числа местных жителей, получивших образование в высших или средних учебных заведениях и владевших значительными земельными угодьями или недвижимым имуществом. Утверждал в этом звании Правительствующий Сенат. Мировые судьи подчинялись судебной палате наравне с председателями и членами окружных судов и могли привлекаться к судебной ответственности за свои решения. Уезд с входившими в его состав городами составлял мировой округ, который делился на мировые участки с участковым мировым судьей в каждом. Также было введено звание почетных мировых судей. Они не получали жалованья, могли не проживать в округе и исполняли обязанности в случаях болезни или отсутствия участкового мирового судьи и когда стороны сами обращались к ним.
Положение о губернских и уездных земских учреждениях было принято 1 января 1864 г. для привлечения местного населения губерний и уездов к участию в решении хозяйственных и экономических вопросов и к гражданскому и воинскому управлению. В уездные земские собрания гласные, то есть представители населения, имевшие «глас» (право голоса), избирались от трех курий: от уездных землевладельцев (прямые выборы), от городских избирателей, то есть купцов, владельцев промышленных и торговых предприятий с определенным годовым доходом и владельцев городской недвижимости определенной стоимости (прямые выборы), и, наконец, от сельских обществ. Избирателями могли быть мужчины не моложе 25 лет, которые имели подданство Российской империи, не находились под судом и не имели судимости. Женщины, владевшие землей и недвижимостью, и мужчины, которые находились за пределами территории, где проходили выборы, или не достигли еще совершеннолетия (21 год), могли быть представлены на выборах доверителями. Размеры собственности, которой человек должен был владеть для того, чтобы иметь право участвовать в выборах, определялись в каждом уезде отдельно (не менее 15 тыс. руб. стоимости недвижимого имущества). Губернские земские гласные избирались на уездных земских собраниях из расчета один губернский гласный от шести уездных земских гласных. Избранные гласные исполняли свои обязанности три года и не получали вознаграждения за исполнение своих общественных обязанностей.
Институт гласных в городах был создан согласно Грамоте на права и выгоды городам Российской империи от 21 апреля 1785 г. Гласных в городскую думу избирали раз в три года плательщики налогов: городские обыватели, то есть мещане каждой части города, каждая гильдия, каждый цех, иногородние и иностранные жители (один гласный от каждого «народа»), именитые граждане и жители посада каждой части города. Вознаграждения гласные не получали.
16 января 1877 г. «Ведомости Ростовской-на-Дону городской управы» опубликовали сообщение об императорском повелении признать Иосифа Волькенштейна датским вице-консулом в Ростове-на-Дону. Сенат 17 сентября 1819 г. разрешил допускать к исполнению обязанностей консулов лиц, уполномоченных к этому самими иностранными консулами.
В 1844 г. еврейские кагалы, регулировавшие внутренние религиозные и хозяйственные отношения в еврейских общинах и их отношения к государственной власти, были ликвидированы, а евреи подчинены общему управлению в городах и уездах (Сборник законов и положений, касающихся евреев, от Уложения Царя Алексея Михайловича до настоящего времени, от 1649–1873 г. Извлечение из Полных Собраний Законов Российской империи / Сост. В. О. Леванда. СПб., 1874. С. 590). Функции кагалов передали городским управам и ратушам. Еврейские общины сохранились в виде хозяйственно-податных единиц. Они занимались содержанием синагог, школ, благотворительных учреждений и больниц для евреев, проживавших в одном пункте в черте еврейской оседлости. С разрешения губернского начальства евреи избирали духовное правление в составе раввина для объяснения религиозного закона, старосту для представления общины перед властями и казначея для ведения финансовых дел. В ведении правления находились административные и финансовые дела синагог, школ, больниц, отправление религиозных культов и благотворительность. Члены духовных правлений утверждались губернским правлением и были обязаны отчитываться перед городским общественным управлением.
Азовско-Донской коммерческий банк был учрежден в 1871 г. в Таганроге. Уставной капитал составил 3 млн руб. В 1890‑е гг. банк имел филиалы в двадцати восьми населенных пунктах. Он кредитовал внутреннюю и внешнюю торговлю, особенно хлебную комиссионную. В 1914 г. это был пятый банк Российской империи по размеру активов (531 млн руб.).
Ростовский-на-Дону купеческий банк учредили 22 августа 1892 г. П. Р. Максимов, Г. И. Шушпанов, Ф. Н. Солодов, И. С. Леванидов и И. Ф. Волькенштейн. Уставной капитал составил 500 тыс. руб.
Российское морское и речное страховое общество было учреждено 26 августа 1844 г. Правление его находилось в Санкт-Петербурге. Общество страховало оборудование, суда и товары предприятий и частных лиц российского и иностранного подданства от происшествий: разбоя, природных катаклизмов, пожаров, военных действий, ошибок судовой команды. В 1852 г. у общества появилось отделение сухопутных перевозок, и оно было переименовано в Российское общество морского, речного, сухопутного страхования и транспортирования кладей. В мае 1893 г., объединившись с Обществом товарных складов и транспортирования товаров, оно стало именоваться Российским обществом морского, речного, сухопутного страхования и транспортирования кладей и товарных складов, с выдачею ссуд. Упразднено в 1918 г.
Розалия Соломоновна Волькенштейн.
У Иосифа и Розалии Волькенштейн родились дети Клара, Филипп, Исаак, Ева, Эмилия, Шарлотта, Александр, Елизавета, Матильда.
Вероятно, речь идет о семье учителя Кишиневского еврейского училища, купца и стряпчего коммерческого суда Фроима (Ефрема) Михелевича Лиона (1825 — ?) и его супруги Геллы Янкелевны Эйхенбаум (1834 — ?). См.: Ревизская сказка 29 декабря 1861 г. Бессарабской области г. Кишинева: список членов семьи купца Ф. М. Лиона (Национальное архивное агентство Республики Молдова. Ф. 134. Оп. 2. Д. 558. Л. 552); микрофильмированная коллекция Moldova poll tax census (revision lists) and census lists (Молдова, перепись подушного налога (ревизские сказки) и переписи населения). 1796–1917 (Генеалогическое общество штата Юта (Солт-Лейк-Сити, США)). О Ф. М. Лионе и его сыновьях психиатре М. Е. Лионе и юристе и деятеле революционного движения в России С. Е. Лионе см. также:
Аркашка, или Аркадий, Счастливцев — персонаж пьесы А. Н. Островского «Лес» (1870), у которого простейшая одежда и узелок на палке с «украденной библиотекой», включавшей «пьес тридцать».
1 января 1874 г. для «более совершенного пополнения войск» и поскольку «дело защиты отечества» было провозглашено «общим делом народа», императорским манифестом была введена воинская повинность для всех подданных мужского пола, достигших 21-летнего возраста, без различия званий, сословий и вероисповеданий, за исключением лишенных всех прав состояния. Университетские студенты могли получить отсрочку до 27 лет и отбыть воинскую повинность на правах вольноопределяющихся, то есть добровольно поступив на службу, а не по жребию. Окончившие университет проходили действительную службу в течение 6 месяцев с зачислением затем в запас армии на 14 лет и 6 месяцев.
В России унтер-офицерами назывались начальствующие нижние чины.
Ограничения на производство евреев в военные чины и на их службу в ряде войск были постепенно введены при Николае I. Царский указ от 12 июня 1832 г. предписывал производство солдат-евреев в унтер-офицеры только за отличия в военных сражениях (Сборник законов и положений, касающихся евреев… СПб., 1874. С. 315). С 1850 г. на это было необходимо специальное согласие царя. Если еврей принимал христианство, ограничения снимались.
Либеральные реформы Александра II дали некоторые послабления. Устав о воинской повинности от 1 января 1874 г. не накладывал особых ограничений и сокращал срок службы евреев, получивших образование. Но при Александре III ограничения вернулись. Секретные циркуляры военного министра П. С. Ванновского (1881–1898) ввели запрет на назначение евреев-новобранцев в артиллерию крепостей, во флот, в пограничную и карантинную службу, в резервные и местные батальоны и команды, а с 1887 г. евреев-вольноопределяющихся перестали допускать к экзамену на офицерский чин (
Коммерческая мужская гимназия была открыта в Таганроге в 1806 г. В 1868 г. она одной из первых была преобразована в классическую с преподаванием двух древних языков. Выпускников классических гимназий принимали на любой факультет университета без экзаменов.
В университет Волькенштейн поступил в августе 1879 г. (см. аттестат об окончании университета в ГАРО: Ф. 41. Оп. 3. Д. 216). Срок обучения в гимназии составлял 8 лет, то есть в гимназии он учился в 1870‑е гг. Статистика, которую предоставлял директор гимназии этого периода, Э. Р. Рейтлингер, показывает, насколько смешанным в этот период был состав учащихся гимназии в плане сословной и этно-религиозной принадлежности (
Бытует легенда о случае проявления антисемитизма в повседневной ученической жизни. В 7‑м классе гимназии ученики не написали в срок домашнее сочинение и хотели просить преподавателя дать им еще время. По одной версии (
Осознание себя как «русского гражданина» и «русского еврея» у Волькенштейна, несомненно, сформировалось благодаря полученному образованию. К 1880 г. право евреев учиться в любых учебных заведениях Российской империи было закреплено на законодательном уровне. Включение еврейской молодежи в образовательный процесс в общеимперских учебных заведениях подталкивало ее к изучению русского языка. Так центральная власть империи реализовывала задачу «просвещения» еврейского населения и включения отдельных его групп в сословную и институциональную структуры империи посредством русификации через образование для формирования лояльных и «полезных» граждан (
Имеется в виду Янкель Лейб Хаимович Волькенштейн.
Имеется в виду Аким Филиппович (Хаим Фаликович) Волькенштейн.
В архиве Департамента герольдии Сената сохранились дела о получении потомственного дворянства старшим братом Льва Волькенштейна Акимом Волькенштейном (РГИА. Ф. 1343. Оп. 18. Д. 3613; Оп. 35. Д. 4704). В сентябре 1892 г. присяжный поверенный Михаил Волькенштейн, младший брат Льва Волькенштейна, подал в Сенат прошение о возведении в потомственное дворянство Акима Волькенштейна, надворного советника, служившего младшим военным врачом в 1875–1884 гг. Мотивом были награды Акима Волькенштейна, а именно орден Св. Владимира 4‑й степени с мечами и серебряной медалью за отличие в бою на Шипке 28 декабря 1877 г. в ходе Русско-турецкой войны, а также ордена Св. Анны 3‑й степени с мечами и Св. Станислава 2‑й и 3‑й степеней. При первом прошении в деле недосчитались необходимой для присвоения дворянства справки, подтверждавшей русское подданство Акима Волькенштейна. Потомственное дворянство он получил (вместе с супругой и детьми) лишь в октябре 1896 г.
Иосиф Филиппович (Фаликович) Волькенштейн.
Болезни и телесные недостатки, освобождавшие от службы, определялись совместно Министерством внутренних дел и Морским министерством с участием Медицинского совета.
Окружные суды были созданы судебной реформой 1864 г. Мировые судебные учреждения рассматривали дела, которые считались незначительными. Более серьезные гражданские и уголовные дела рассматривались в окружных судах. Эти коллегиальные учреждения первой судебной инстанции состояли из председателя и членов. Окружной суд учреждался на несколько уездов. Членами окружного суда могли быть лица, отслужившие в судебной сфере не менее трех лет в звании не ниже секретаря окружного суда, а также присяжные поверенные, состоявшие в этом звании не менее десяти лет и получившие аттестаты советов присяжных поверенных и свидетельства судебных мест о безукоризненном исполнении своих обязанностей.
Окружной суд в Таганроге был открыт в апреле 1869 г., а в Ростове-на-Дону в июне 1909 г. В ведение последнего передали изъятые из ведения Таганрогского окружного суда города Ростов-на-Дону и Нахичевань-на-Дону и Ростовский округ области Войска Донского, а также Ейский отдел Кубанской области, изъятый из ведения Екатеринодарского окружного суда.
Дата ошибочна. Волькенштейн пытался устроиться в Таганрогский окружной суд после окончания университета, следовательно, речь идет об августе 1883 г. Аттестат об окончании университета он получил в июле 1883 г. (см. примеч. 2).
Институт кандидатов на судебные должности был создан судебной реформой 1864 г. для подготовки судейских кадров. Кандидаты работали некоторое время в судебном ведомстве в качестве секретарей, чтобы получить опыт перед назначением на должность судьи. Изначально порядок определения человека на службу в статусе кандидата, его служебные обязанности и материальное вознаграждение не были прописаны. В Учреждении судебных установлений 1864 г. (гл. 3, разд. 9) указывалось, что окончившие курс юридических наук в высших учебных заведениях и лица, имевшие аттестаты о прохождении экзамена по этим наукам, могли быть кандидатами на должности по судебному ведомству. В этом звании их утверждал министр юстиции. Далее они распределялись по окружным судам и судебным палатам или прикреплялись к лицам прокурорского надзора. Официально кандидаты были на государственной службе, но штатного жалованья не получали. В случае успеха по службе предполагалось, что кандидат будет переведен на штатную должность.
В положении «О устройстве евреев» от 9 декабря 1804 г. (Сборник законов и положений, касающихся евреев… СПб., 1874. С. 53) право евреев поступать на государственную службу вообще не рассматривалось, что можно было бы трактовать как его наличие. Устав рекрутской повинности и военной службы евреев 1827 г. ввел ограничение, а именно что на государственную службу могли поступать евреи, отслужившие полный срок в низших чинах, после выхода в отставку с хорошей характеристикой поведения (Там же. С. 199). Остальные для поступления на государственную службу должны были принять христианскую веру. Положение о евреях 1835 г. дало право поступать на государственную службу евреям, получившим ученую степень доктора наук в высших учебных заведениях Российской империи (Там же. С. 375). Правда, изданное в 1844 г. высочайшее повеление фактически запретило прием иудеев на государственную службу, хотя законодательно это не было зафиксировано. При Александре II список категорий евреев, которые могли быть приняты на государственную службу, был расширен. Лица, получившие степени доктора наук, магистра или кандидата по любой специальности в высшем учебном заведении Российской империи, могли поступать на службу во все ведомства на всей территории империи, вне зависимости от черты оседлости.
Вступление на престол Александра III ознаменовалось рассылкой целого ряда циркуляров по разным министерствам с указанием избегать приема евреев-иудеев на государственную службу вплоть до подготовки соответствующих законов. Особенностью принятия новых актов, ограничивавших права евреев, было то, что они проводились через Комитет министров, как временные меры, или даже через особые совещания и просто всеподданнейшими докладами царю, то есть в обход официальной процедуры принятия законов через Государственный cовет.
3 мая 1882 г. были введены в действие Временные правила для евреев. Им было запрещено селиться в деревнях и селах, приобретать недвижимость, арендовать землю, торговать по воскресеньям и в христианские праздники. Ограничения распространились и на профессиональную деятельность. Одновременно стали устанавливаться квоты на число учащихся евреев. Изданные в июле 1887 г. циркуляры ввели нормы по Российской империи: в губерниях черты оседлости 10 %, в остальных частях империи 5 %, в Москве и Петербурге 3 %. Новое Положение о губернских и уездных земских учреждениях 1890 г. и Городское уложение 1892 г. лишили евреев права участвовать в органах земского самоуправления и в выборах в органы городского самоуправления в губерниях черты оседлости и за ее пределами. В 1891 г. вступление на пост генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича ознаменовалось ограничениями и запретами в отношении евреев по Москве и Московской губернии.
По Учреждению судебных установлений 1864 г. (ст. 11) нотариусы являлись должностными лицами при судебных местах в столичных, губернских и уездных городах и, при необходимости, в уездах. Они занимались легализацией актов и скреплением сделок (ст. 420), то есть были исполнительным органом судебной власти. В 1866 г. было принято Положение о нотариальной части. По Положению, нотариусы находились на государственной службе (8‑й класс), но были ограниченными в правах чиновниками. Они не получили права ни на производство в чины, ни на государственное жалованье, ни на пенсию от государства (ст. 17 Положения). Они имели право взимать плату за услуги. За профессиональные проступки нотариусу грозила уголовная и имущественная ответственность.
Право евреев быть нотариусами и маклерами было утверждено Александром II в мае 1863 г. (Сборник законов и положений, касающихся евреев… СПб., 1874. С. 1006). Однако христиане имели некоторые привилегии. Евреи имели право быть нотариусами и маклерами в местах их постоянного места жительства при обязательном наличии в том месте одного маклера и одного нотариуса из христиан. Если христианина, способного исполнять обязанности маклера или нотариуса, не было, евреи могли занимать эти должности, но для этого нужно было получить специальное разрешение губернского начальства. Новый запрет на допуск евреев к экзамену на нотариуса был установлен предписанием министра юстиции 6 июня 1887 г. (История московского нотариата. М., 2013. С. 38).
Волькенштейн стал помощником присяжного поверенного А. В. Самуильсона в Ростове-на-Дону в сентябре 1883 г. (ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216. Л. 7–13). Решение об этом совет присяжных поверенных Харьковской судебной палаты, к округу которой на тот момент относился Ростов, окончательно утвердил 11 мая 1884 г., то есть через год после окончания Волькенштейном университета.
Помощники присяжных поверенных были кратко упомянуты в ст. 354 Учреждения судебных установлений 1864 г. Эта статья определяла круг лиц, которые могли быть присяжными поверенными. Для вступления в сословие присяжных поверенных требовалось наличие диплома университета или другого высшего учебного заведения по юридическим наукам, а также минимум пять лет службы по судебному ведомству на должностях, обеспечивающих практический опыт в области судебного производства. Желающий попасть в сословие присяжных поверенных мог отслужить пять лет кандидатом на должности по судебному ведомству или в течение этого же срока заниматься судебной практикой под руководством присяжного поверенного в качестве его помощника. Первоначально помощники не имели права самостоятельно принимать ходатайства по делам. Право ходатайствовать по делам наравне с присяжными поверенными им было предоставлено 25 мая 1874 г. Высочайше утвержденными правилами о тех, кто имел право выступать поверенными по судебным делам. Это право подтверждалось соответствующим свидетельством.
По Учреждению судебных установлений 1864 г. (ст. 367, п. 4, 5; ст. 390, 392, 393) присяжный поверенный мог быть назначен для ведения дела советом присяжных поверенных, к которому он был причислен, или же председателем судебного места. Он не мог отказаться от такого назначения, не предоставив мотивированной причины, которая была бы признана достаточной для отказа советом присяжных поверенных или председателем судебного места. В противном случае совет присяжных поверенных, к которому был приписан адвокат, возбуждал дисциплинарное дело против него.
29 сентября 1883 г. в газете «Донская пчела» появилось объявление о том, что помощник присяжного поверенного Л. Ф. Волькенштейн поселился в Ростове-на-Дону в доме Файдыша на улице Старо-Почтовая и принимает на себя ведение гражданских и уголовных дел в мировых и общих судебных учреждениях.
Речь идет о четырех уставных документах, которые были утверждены императорским указом 20 ноября 1864 г. в рамках судебной реформы. Учреждение судебных установлений касалось устройства судов в целом. Устав уголовного судопроизводства определял уголовно-процессуальный закон. Гражданский процессуальный закон определялся Уставом гражданского судопроизводства. Наконец, Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, касался уголовного закона в случаях, подведомственных мировым судьям. Положения судебных уставов объяснялись и уточнялись в пояснительных записках и подзаконных актах.
Должность частного поверенного возникла из‑за нехватки присяжных поверенных, то есть защитников, дававших присягу на представление интересов человека в соответствии с законом. Чтобы получить звание присяжного поверенного, нужно было соответствовать общим критериям (дееспособность, отсутствие заболеваний, возраст выше 25 лет и российское подданство), а также соответствовать образовательному цензу. По судебной реформе 1864 г. присяжные поверенные были единственными, кому для вступления в их профессиональное сословие требовалось высшее юридическое образование (ст. 354 и 355 Учреждения судебных установлений). Для судей, председателей судов, их заместителей, судебных следователей и прокуроров высшее юридическое образование не требовалось. Необходим был прежде всего служебный опыт.
В Положении о введении в действие судебных уставов от 19 октября 1865 г. была допущена возможность частично отказаться от образовательных ограничений. Разрешалось принимать в число поверенных лиц без высшего юридического образования со стажем работы в судебном ведомстве. Такие решения принимались специальной комиссией и утверждались министром юстиции. Законодательно эту практику закрепили в Правилах о лицах, имеющих право быть поверенными по судебным делам, от 25 мая 1874 г. Чтобы получить право вести дела в статусе частного поверенного, человек подавал прошение в соответствующий суд. Суд или судебная палата экзаменовали кандидата и должны были подтвердить, что кандидат соответствует высоким морально-нравственным критериям профессии адвоката. Свидетельства на право ведения дел частным поверенным выдавали за плату сроком на один год мировые съезды, окружные суды или судебные палаты. Списки частных поверенных утверждались министром юстиции и публиковались в местных губернских ведомостях. В случае проступков они подвергались дисциплинарным взысканиям, вплоть до бессрочного запрета на ведение деятельности в статусе частного поверенного. Вознаграждение частный поверенный получал на тех же условиях, что и присяжный поверенный.
До судебной реформы 1864 г., когда была создана присяжная адвокатура, профессиональных адвокатов в смысле защитников права человека в Российской империи не было. Существовали присяжные стряпчие, которые были помощниками прокуроров. Они выступали прежде всего защитниками казенных (государственных) интересов. Были также ходатаи по частным делам.
Закон от 14 мая 1832 г. об учреждении коммерческих судов дал присяжным стряпчим право участвовать в судебных заседаниях по коммерческим делам. Для этого они подавали в коммерческие суды свои аттестаты и послужные списки. На основании этих списков суд принимал решение о включении кандидата в списки поверенных при коммерческом суде. Их возможности были ограничены самими же коммерческими судами, которые могли исключить такого поверенного из списка. После судебной реформы 1864 г. институт присяжных стряпчих сохранился. Они имели право находиться только при коммерческих судах. При этом в стряпчие могли также записываться помощники присяжных поверенных, то есть люди с высшим юридическим образованием. Сам Волькенштейн, находясь официально в течение более двадцати лет в статусе помощника по причине иудейского вероисповедания, одновременно числился стряпчим Таганрогского коммерческого суда. Зачисленные в сословие присяжных поверенных адвокаты могли сохранить статус стряпчего при коммерческом суде.
В городах с развитой торговлей существовали специальные коммерческие суды. Первый открылся в Одессе в 1808 г. Он действовал на основе специально разработанного для него устава. Этот устав стал основой для создания других судов, в том числе Таганрогского коммерческого суда, который открылся в 1812 г. 14 мая 1832 г. вступили в действие Учреждение коммерческих судов и Устав судопроизводства коммерческих судов, который представлял собой специальный процессуальный торговый кодекс. На его основе были открыты суды в Петербурге и Москве (1833) с предписанием привести в соответствие с этим уставом уже существовавшие суды и создавать по нему новые. К юрисдикции коммерческих судов относились торговые тяжбы, например иски по торговым оборотам, векселям, договорным обязательствам, дела о торговой несостоятельности, жалобы на деятелей торговли, вопросы страховки торговых грузов и др.
Устав судопроизводства коммерческих судов выделял три вида судебных слушаний: обычные с рассмотрением дел в устном порядке, особые с рассмотрением дел в письменном порядке и экстренные по делам, требовавшим быстрого рассмотрения. По сравнению с окружными судами, устное судопроизводство в коммерческих судах проходило в сокращенном виде. Например, стороны не обменивались состязательными бумагами. Также в коммерческих судах действовали свои правила доказательства. Например, эти суды просто могли убирать из документов доказательства, которые содержали внутренние противоречия, помарки или неточности. Допрос свидетелей и осмотр на месте происшествия осуществлял только один из членов суда, а не весь состав суда. Письменный порядок рассмотрения дела применялся только по ходатайству истца или ответчика по уважительным причинам. Смысл письменного порядка заключался в том, что стороны подавали председателю и секретарю суда во время судебного процесса документы по сути дела. Само присутствие истца и ответчика считалось необязательным. Секретарь составлял записку о сути иска и возражений, затем стороны должны были предоставить свои замечания в течение двух дней, после чего суд выносил окончательное решение.
В Отчете Совета присяжных поверенных округа Харьковской судебной палаты за 1886–1887 гг. (Харьков, 1887) указывалось, что в Ростове-на-Дону на тот момент проживало шесть присяжных поверенных — Г. М. Котельников, Л. В. Купреянов, Л. Я. Леве, В. К. Недзвецкий, А. В. Самуильсон и Г. А. Фронштейн, и уже пять помощников — Н. Л. Башинский, Л. Ф. Волькенштейн, Л. Зиберов, А. П. Петров и К. Ф. Сенковский. Сохранившийся в Ростовском областном архиве список присяжных поверенных при Ростовском-на-Дону окружном суде от декабря 1914 г. (ГАРО. Ф. 151. Оп. 2. Д. 14) включал имена пятидесяти трех присяжных поверенных, проживавших в Ростове, пятерых из Нахичевани и четырех из Ейска. Помощников в Ростове числилось сто восемнадцать, в Нахичевани двенадцать, четверо проживали в Ейске и один в Азове.
Имеется в виду Мария А. Фронштейн.
Библиотека супругов Фронштейн действовала в 1870‑х и в первой половине 1880‑х гг. В 1884 г. в ней было более двух тысяч книг на русском языке и более 700 книг на французском и немецком языках (см.: Каталог Библиотеки для чтения М. А. Фронштейн в Ростове на Дону. Ростов-на-Дону, 1884). В том же году ее приобрела городская дума Ростова-на-Дону и сделала основой открытой в 1886 г. городской публичной библиотеки.
В 1820 г. городской архитектор Трофим Шаржинский построил на торговой площади гостиные ряды. В 1840‑е гг. эту площадь именовали старобазарной, в отличие от нового базара, на котором торговали непродовольственными товарами.
Имеются в виду мировой судья и съезд мировых судей.
Если скупка и продажа краденого были постоянным источником дохода у человека, то есть становились ремеслом, дело подпадало под гражданский процессуальный закон. Ст. 180 Устава гражданского судопроизводства 1864 г. предписывала за покупку или принятие в заклад заведомо краденого или полученного путем обмана имущества арест до трех месяцев или денежное взыскание до 300 руб. Если указанные проступки «совершались в виде ремесла» и если совершивший не был дворянином, священником, монахом или почетным гражданином, то наказание определялось судом исходя из существующей практики (ст. 181).
Речь идет об А. В. Самуильсоне.
В окружных судах почти все дела рассматривались с участием присяжных заседателей, потому что эти суды рассматривали дела, за которые предполагались наказания по Уложению о наказаниях уголовных и исправительных, а именно религиозные или преступления против веры (богохульство, склонение православного в другую веру), государственные (государственная измена, бунт, покушение на императора), преступления против порядка управления (неповиновение начальству), должностные (взятки, опоздание на работу), преступления против собственности, начиная с казенного имущества (разбой, грабеж), против общественного благоустройства и благочиния (нарушения уставов карантинных, врачебных, строительного, торговых, обязательств продовольственного обеспечения, общественного порядка, постановлений о печати и воспитании, безопасности путей сообщений, а также правил и практик, связанных с санитарными условиями и распространением ядовитых веществ), наконец, преступления против личности (убийство, самоубийство, ранение, оскорбление чести).
Присяжные заседатели избирались из российских подданных всех сословий, достигших возраста 25 лет и проживших не менее двух лет в уезде. Исключение составляли лица, состоявшие под следствием или судом, уволенные от службы или исключенные из сословия, объявленные несостоятельными должниками, состоявшие под опекой за расточительство, душевнобольные и имевшие недуги глухоты, слепоты, немоты, а также не владевшие русским языком. Для избрания составлялись общие и очередные списки. Общие списки по каждому уезду составляли комиссии, в которые входили лица, ежегодно назначавшиеся для этой цели уездными земскими собраниями. В столицах списками занимались в объединенных заседаниях городских дум и местных уездных земских собраний. В списки присяжных заседателей не могли попасть священнослужители и монахи, военные на службе, гражданские чиновники при войсках и по военно-судебной части в военном и морском ведомствах, учителя народных школ и лица, находившиеся в услужении у частных лиц. Общие списки проверялись губернаторами. В очередные списки вносили лиц, которые должны были в течение следующего года быть призваны для участия в судебных заседаниях. Также составлялся особый список запасных заседателей. Человек имел право быть присяжным заседателем только один раз в год и мог отказаться от этой обязанности в следующем году. Списки дел, подлежавших рассмотрению с участием присяжных заседателей, публиковались в местных губернских ведомостях за две недели до заседаний (ст. 588 Устава уголовного судопроизводства).
В ноябре 1892 г. А. В. Самуильсон сообщил в Совет присяжных поверенных Харьковской судебной палаты об отказе считать Волькенштейна своим помощником. В качестве причины он привел два случая, которые в его изложении свидетельствовали о недобросовестном исполнении Волькенштейном обязанностей поверенного Ростовской городской управы, коим Волькенштейн являлся с 1884 г. Речь шла об исках, предъявленных городской управой в 1892 г., во-первых, к И. М. Файну, директору общества, ведавшего ростовским трамваем (суть иска не раскрывалась), а во-вторых, к двум торговцам хлебом, обвиненным в мошенничестве из‑за медной монеты, приклеенной к тарелке весов. Волькенштейн выступил защитником Файна и торговцев. В обоих случаях существовал конфликт интересов. Самуильсон к тому же был гласным городской думы и членом городской управы. Он настаивал на том, что Волькенштейн, будучи поверенным управы, действовал против интересов городского управления. По запросу Совета присяжных поверенных городская управа выдала копии решений по этим делам, в которых кратко сообщалось, что в отношении Файна адвокаты А. П. Петров, Г. А. Фронштейн и Л. Ф. Волькенштейн посчитали требования городского управления не соответствовавшими контракту, а в отношении торговцев адвокат Л. Ф. Волькенштейн доказал суду отсутствие состава преступления. Дружественно настроенные коллеги Волькенштейна направили в Совет присяжных поверенных заявление о том, что не знали случаев отступления Волькенштейна от принципов, связанных с деятельностью присяжных поверенных и их помощников. А. П. Петров, который участвовал в экспертизе по контракту с трамваем, записал Волькенштейна своим помощником. См.: ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216.
Дата ошибочна. Как упоминалось в примеч. 2, аттестат об окончании университета Волькенштейн получил летом 1883 г. По-видимому, его первое выступление в Таганрогском окружном суде происходило в октябре 1883 г. Речь идет о выездной сессии суда в Ростове-на-Дону. Судебные слушания могли происходить в местах постоянного пребывания окружных судов, а также в местах временного проведения судебных заседаний (ст. 571, 572, 587 Устава уголовного судопроизводства 1864 г.).
Профессор Киевского университета Л. С. Белогриц-Котляревский писал, что кража с оружием считается «квалифицированной кражей», то есть совершенной в обстоятельствах, усугублявших вину, поскольку оружие доказывало «объективную опасность» вора. Даже если изначально вор не планировал пускать его в ход, наличие оружия увеличивало риски, например побуждало жертву отказаться от сопротивления, а в случае его применения могло нанести увечье или стоить жизни. Но он указывал, что если удается доказать, что наличие оружия не означало намерение его применить, то кража перестает быть «квалифицированной», что предполагало смягчение приговора. Для этого нужно было доказать, например, что оружие оказалось у подсудимого без его ведома или было взято им исключительно для совершения взлома (см.:
Имеется в виду С. Е. Лион, будущая супруга Льва Волькенштейна.
В ст. 29 и 44 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1885 г. использовались термины «проституция», «проститутка», «публичные женщины», «промышляющие развратом других» и «снискивающие пропитание собственным непотребством». Под этим понималось предоставление сексуальных услуг в виде промысла, то есть с согласия и за установленное вознаграждение в «домах терпимости», «тайных притонах» или на «секретных квартирах». Проституция была уголовно наказуемой, потому что считалась «преступлением против общественной нравственности» (гл. 4 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.), а также главным источником распространения сифилиса. Уже указ Екатерины II от 1765 г. предписывал наказывать «вдов и девок» за беспорядочное поведение ссылкой на поселение. Устав благочиния 1782 г. ввел наказание за «разврат в виде промысла» в виде заключения на полгода в смирительный дом в том числе тех, кто предоставлял для этого свой дом. По Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г., «соблазнительное и развратное поведение» в публичном месте и «непотребство» как ремесло влекли за собой наказание как женщин, так и мужчин в виде штрафа, ареста на несколько недель или заключения в смирительный дом на полгода или год в зависимости от тяжести вины (ст. 1281, 1282, 1284). Вместе с тем во второй половине 1840‑х гг. под влиянием министров внутренних дел и юстиции постепенно произошел отказ от квалификации проституции как преступления в тех случаях, когда женщины состояли на врачебно-полицейском учете и не обвинялись в других преступлениях (
В то время в Ростове-на-Дону издавалась газета «Донская пчела» (1876–1893). Позднее стали выходить «Донская речь» (1887–1905), «Ростовский-на-Дону листок» (1886–1892), «Донское поле» (1889–1891), «Приазовский край» (1891–1917), «Южный телеграф» (1896–1917) и др.
Министерство императорского двора и уделов было учреждено в 1826 г. и объединило управление делами императорского двора и императорской семьи. В его ведении находилось то, что считалось личным имуществом императорской семьи: удельные крестьяне, проживавшие на удельных землях, доходы с которых шли на содержание императорской семьи, а также дворцовые крестьяне, то есть феодально-зависимые, принадлежавшие лично царю и членам семьи (до отмены крепостного права); удельные и дворцовые земли и расположенные на них заводы, фабрики и рудники; строительство и содержание императорских дворцов, парков и дворцовых городов (Царское Село, Петергоф, Гатчина, Павловск, Ораниенбаум); устройство торжеств с участием императорской семьи, придворной охоты; содержание императорских театров и цензура исполнявшихся в них произведений и т. д. Министерство императорского двора и уделов управляло некоторыми учреждениями культуры, в частности Эрмитажем, Санкт-Петербургским театральным училищем, Императорской публичной библиотекой (ныне Российская национальная библиотека), Археологической комиссией и др.
А. М. Байков был городским головой Ростова-на-Дону в 1862–1865, 1866–1869 и 1884–1889 гг. Перед третьим сроком 19 января 1884 г. в № 4 газеты «Донская пчела» была опубликована передовая статья о «единомыслии» «громадного и лучшего большинства нашего городского общества» относительно кандидатуры Байкова на должность городского головы. Автор признавал, что в обществе могли быть разные мнения по поводу его кандидатуры, но подчеркивал, что разногласий не было, за исключением «незначительной группы людей», заботившихся о сугубо личных интересах. В статье также опровергались слухи о том, что Байков находится под судом. 23 января проходили выборы городского головы членами городской думы. 26 января в № 6 «Донской пчелы» сообщалось, что Байков избран большинством голосов (51 за, 11 против).
В 1870 г. была проведена городская реформа, задуманная с целью сделать городское управление более автономным от административной власти и расширить сословное представительство. По новому городовому положению в городе создавались два выборных органа: городская дума и управа. Городская дума включала городского голову и гласных, которые избирались на четыре года. Избиратели делились на три курии по объему собственности и размеру уплачиваемых налогов. Каждая курия избирала гласных в равном количестве. Правда, количество избирателей по куриям было неравным и могло отличаться на несколько сотен человек. В результате лица с небольшим доходом или размером собственности имели меньшее представительство. Правом избирать городских гласных пользовались жители города — мужчины любого состояния в возрасте от 25 лет, подданные Российской империи, в том случае, если у них не было судимостей и нареканий по службе, а также при условии, что они имели в собственности недвижимое имущество, облагавшееся денежным сбором в пользу города, или содержали торговое или промышленное заведение по купеческому свидетельству, или проживали в городе в течение двух лет, регулярно выплачивая городской сбор со своих доходов от торговой, промысловой и промышленной деятельности.
Городские думы определяли размеры содержания должностных лиц, городских налогов и сборов, ведали городским устройством, содержанием мостовых и тротуаров, городским имуществом и застройками, давали разрешение на займы от имени города и др. Городские управы ведали текущими делами городского хозяйства, исполняли постановления городских дум, собирали сведения, составляли проекты городских смет и контролировали городские сборы. Председательствовал в управе городской голова, а число ее членов определялось городской думой. Члены управ присутствовали на заседаниях городских дум, но право голоса имели только в том случае, если они являлись гласными дум. Отчеты управ рассматривались городскими думами.
Тем не менее городское самоуправление оставалось под контролем административной власти. Выборный городской голова утверждался губернатором или министром внутренних дел. Они могли наложить вето на решение думы. Работу городского самоуправления курировало губернское по городским делам присутствие.
Вероятно, речь идет об Обществе взаимного кредита приказчиков в Харькове. Общества взаимного кредита представляли собой вид частного кредитного учреждения. Членами обществ взаимного кредита могли быть частные лица или организации. Они выступали совладельцами и заемщиками. Такой вид банка давал дешевый, часто краткосрочный кредит. Каждый пайщик мог получить кредит, который в десять раз превосходил его взнос в общий капитал.
Кухмистерская — то же, что столовая.
Газета «Донская пчела» сообщала, что в апреле 1884 г. М. И. Макаров подал прошение об увольнении с должности поверенного Ростовской городской управы, требуя также выплатить ему причитающееся жалованье по 900 рублей в год за три последних года, так как городская управа не реагировала на его неоднократные заявления или о прибавке жалованья, или же об увольнении. Управа согласилась с предложением нового городского головы А. М. Байкова уволить Макарова и нанять нового постоянного поверенного для дел небольшой важности с жалованьем 600 рублей в год, а крупные дела передавать другим поверенным по соглашению (Донская пчела. 1884. № 26. 15 апр. С. 2).
Городовыми положениями в Российской империи назывались законы, регулировавшие городское самоуправление. Первое городовое положение у Ростова-на-Дону появилось в 1801 г., когда император Александр I постановил восстановить «городовое положение и грамоту, данную городам». Имелась в виду Жалованная грамота городам Екатерины II 1785 г., по которой города получили некоторые права на самостоятельность в организации внутренней жизни, и, хотя выборы городского управления имели сословный характер, они все же стали инструментом муниципального самоуправления. Городовое положение 1801 г. усилило роль выборов при формировании городских дум.
16 июня 1870 г. в рамках новой городской реформы Александр II подписал новое городовое положение, которое и предлагалось читать Льву Волькенштейну. По нему городским хозяйством и устройством города (застройками, улицами, санитарными вопросами и проч.) занималось городское общественное управление. В его состав помимо городских думы и управы входило городское избирательное собрание, которое формировалось для организации выборов думы.
Правительствующий Сенат был создан по указу Петра I от 22 февраля 1711 г. как высший орган государственной власти и законодательства, но подотчетный царской власти. Статус Сената в системе государственных органов периодически менялся в зависимости от политической конъюнктуры. В целом Сенат имел исполнительные, судебные и надзорные функции над центральными и местными учреждениями, право комментировать высочайшие указы и право контролировать центральные органы административной власти (коллегии в XVIII в., замененные в 1802 г. на министерства).
Два кассационных департамента Сената, уголовный и гражданский, были созданы по судебной реформе 1864 г. в качестве «верховного кассационного суда». Они принимали жалобы на решения новых судебных органов, которые являлись апелляционными инстанциями: судебных палат, съездов мировых судей и окружных судов (с 1889 г. они были апелляционной инстанцией по решениям уездных членов окружного суда). Кассационные департаменты Сената должны были отменять ошибочные решения нижестоящих судов и отсылать свои указания судам, которые должны были пересмотреть дело. Однако Сенат мог вынести и окончательный вердикт в том случае, если дело, ранее рассмотренное им и возвращенное в соответствующий суд для повторного разбора и пересмотра решения, вновь влекло за собой кассационную жалобу. Имели место и случаи, когда деятельность Сената после реформы 1864 г. носила характер нормотворчества и прецедентного права, то есть его решения принимали характер закона, обязательного к исполнению судами в вынесении решений по схожим делам (
Имеются в виду Мария Павловна Гринберг и Григорий (Гирш) Климович Гринберг.
В этой фразе зачеркнуто «Потоцкой» и подписано «Вербацкой». Далее Волькенштейн всегда пишет «Потоцкая». Негласное название публичного дома могло быть связано с образом Софии Глявоне (1760–1822). Ее считали дочерью бедного торговца из Константинополя, которую собственная мать отдала в куртизанки польскому послу в Турции К. Боскамп-Лясопольскому. Затем София вышла замуж за сына коменданта Каменец-Подольской крепости, майора Юзефа Витте, встречавшего свиту посла в местечке Жванец. Во время путешествий Софии по Европе, по слухам, ее всегда ждал восторженный прием в аристократических салонах. О ее красоте, успехе при европейских королевских дворах и, конечно, о ее многочисленных любовных связях ходили легенды. Ее называли «ангелом и сатаной во плоти» и писали о ней статьи, а деятели эпохи упоминали ее в своих мемуарах (см., например: Судьба красавицы (Софья Глявоне-Витте-Потоцкая) // Киевская старина. 1887. № 1. С. 99–138; Записки Льва Николаевича Энгельгардта: 1766–1836. М., 1868. С. 85–86; Записки графа Е. Ф. Комаровского. СПб., 1914. С. 102–103). После смерти супруга она вышла замуж за польского магната графа С. Щ. Потоцкого. В течение последующих немногих остававшихся ему лет жизни ей вновь приписывали многочисленные любовные связи. После его смерти в 1805 г. дом в созданном по желанию графини парке Софиевка (ныне национальный парк Украины в городе Умань) слыл местом любовных утех, азартных игр и попоек.
В Шклове (ныне в составе Могилевской области Беларуси) жили богатые евреи-купцы, ученые-талмудисты, известные раввины и проповедники.
Скотопромышленник, которого, по утверждению его супруги, ограбили в публичном доме Марии Гринберг, где он был частым гостем. Лев Волькенштейн не уверен в фамилии, называет его то Кабетиным, то Бебетиным. Фамилия Бебетин в рукописи воспоминаний появляется чаще, поэтому она сохранена в публикации.
Ст. 556 и 557 Устава уголовного судопроизводства 1864 г. предусматривали, что после вручения подсудимым копий обвинительного акта, жалобы частного обвинителя и списка лиц для вызова на слушание дела они должны были в течение семи дней сообщить суду, кого они избрали своими защитниками и кого хотели бы видеть в числе свидетелей помимо уже указанных в списке лиц. Истцы также в течение семи дней имели право дополнять списки свидетелей (ст. 560).
Зачеркнуто уточнение, что особняк располагался в торговой части города и был «зажиточно отделан».
Зачеркнуто «подлую».
Имеется в виду Н. А. Егоров. См.: Памятная книжка Области Войска Донского на 1888 год. Часть 2. Новочеркасск: Типография А. А. Карасева, 1888. С. 80. Сотник Николай Андриянович Егоров указан в списке почетных мировых судей Съезда мировых судей Таганрогского судебно-мирового округа.
Ст. 96 Устава уголовного судопроизводства 1864 г. предусматривала, что муж или жена потерпевшего лица, его родственники по прямой линии, родные братья и сестры, а также родственники по боковым линиям и свояки не допускаются к свидетельству под присягой.
В марте 1840 г. Сенат утвердил Положение о детских приютах под покровительством их императорских величеств. Градоначальник Таганрога, барон О. В. Г. фон Пфейлицер-Франк, организовал сбор денег для устройства приюта в городе. В 1851 г. при поддержке императрицы Александры Федоровны было создано попечительство для устройства детского приюта в Таганроге, и приют был открыт. В нем содержались дети от 4 до 7 лет. Их учили грамоте и ремеслам, готовя из них швей, портных, прислуг.
«Пансионами без древних языков» называли публичные дома. Определение было намеком на то, что там обучают другим «наукам».
Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. русские войска после длительной осады и ряда штурмов 10 декабря 1877 г. овладели турецкой крепостью Плевна.
Устав уголовного судопроизводства 1864 г. (ст. 33, п. 4) определял, что кража, мошенничество, присвоение и растрата чужого имущества могут наказываться заключением в тюрьму на срок до одного года. Наказание зависело от того, как суд квалифицировал деяние. Ст. 177 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, определяла статус имущества исходя из того, было ли имущество просто вверено человеку для сохранения или перевоза в какое-либо другое место или же оно было вверено для определенного употребления. За присвоение и растрату чужого имущества на сумму свыше 300 руб. (случай Гринберг) ст. 1681 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. предусматривала такую же ответственность, как за мошенничество на сумму свыше 300 руб., а именно: в первый раз лишение всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и работы в исправительных арестантских отделениях от одного до полутора лет; во второй и третий раз — те же работы от полутора до двух с половиной лет и от двух с половиной до трех лет соответственно. Если было установлено, что растрата была совершена по легкомыслию, и если виновные добровольно возмещали убытки потерпевшим, то наказанием был арест на срок не более трех месяцев. Однако если было установлено, что имущество не присвоено, а похищено, то в зависимости от характера преступления и обстоятельств, в соответствии со ст. 1626 Уложения, преступление могло быть признано разбоем, грабежом, кражей или мошенничеством. Степень наказания зависела от разных отягчающих обстоятельств кражи. Помимо лишения прав и состояний, преступника могли направить в исправительные арестантские отделения или приговорить к ссылке в Сибирь на разные сроки.
Ст. 854–855 Устава уголовного судопроизводства 1864 г. предусматривали, что приговоры, вынесенные окружным судом с участием присяжных заседателей, считаются окончательными, но они могли быть отменены в кассационном порядке Сенатом по жалобам участвовавших в деле лиц и по протестам и представлениям лиц прокурорского надзора. Например, в случае, описываемом Волькенштейном, можно было заявить в кассационной жалобе, что имело место нарушение прямого смысла закона и неправильное толкование его при определении преступления и рода наказания, что, в соответствии со ст. 104 Устава уголовного судопроизводства 1864 г., было поводом к отмене (кассации) приговора.
В рукописи фамилия Гросман несколько раз исправлена на Перельман и вновь изменена на Гросман.
Первоначально было написано «двадцать пять».
Имеется в виду опера А. С. Даргомыжского «Русалка» (впервые поставлена в 1856 г.) или опера Н. А. Римского-Корсакова «Майская ночь» по одноименной повести Н. В. Гоголя (премьера в 1880 г.).
Речь идет об одном из лучших петербургских ресторанов, которым тогда владел П. К. Палкин.
Зачеркнуто: «Я стал известным в округе адвокатом».
Участие адвоката в такого рода делах могло легко поставить под угрозу его профессиональную репутацию ввиду особенностей производства этих дел. Так, при ведении бракоразводных дел адвокат мог оказаться в ситуации необходимости участвовать в переговорах об условиях развода между супругами задолго до судебного разбирательства. Сообщая о возможных уступках со стороны одного из супругов второй стороне и, возможно, убеждая согласиться на них, адвокат мог нарушить правила профессиональной этики, например злоупотребить доверием со стороны своего прямого поручителя, сообщив конфиденциальную информацию второй стороне. В таких случаях могла возникнуть ситуация, как будто бы он защищал интересы обеих сторон, что противоречило его задаче. Если причиной развода становилась супружеская измена, то это нужно было доказать, для чего требовалось найти свидетелей. Сам процесс поиска свидетелей мог повести адвоката даже по независящим от него обстоятельствам по пути нарушения профессиональной этики. Адвокатская практика знала много случаев лжесвидетельства в этих ситуациях или же наущения «свидетелей» со стороны кого-либо, заинтересованного в бракоразводном процессе.
Конкурсные дела касались процедуры банкротства несостоятельных должников. Если человек объявлял о своей финансовой несостоятельности или кто-то из его кредиторов заявлял о несоблюдении им финансовых обязательств, то его имущество могло быть отдано «в конкурс». Для этого было необходимо наличие нескольких кредиторов и соответствующего заявления с их стороны в окружной суд, который публиковал информацию о несостоятельности. Кредиторы, вызванные такой публикацией, составляли «конкурс», то есть собрание кредиторов, из которых выбирались так называемые кураторы или попечители, утверждавшиеся судом. Они разбирали дело о банкротстве. Имущество банкрота (за исключением имущества жены и детей) составляло конкурсную массу, за счет которой выплачивались долги. Представлявший интересы должника адвокат мог оказаться обвиненным в содействии должнику в сокрытии имущества или в совершении незаконных сделок. Суд мог назначить самого адвоката одним из кураторов конкурса. В результате могло последовать недопустимое совмещение им функций, например, если адвокат в то же время представлял интересы кого-либо из кредиторов. За защиту интересов конкурсного собрания (кредиторов) адвокату также могли пообещать вознаграждение из самого конкурсного имущества, что по условиям Торгового устава (ст. 1909) и Учреждения судебных установлений 1864 г. (ст. 400) было запрещено, потому что в таком случае адвокат становился приобретателем иска своих доверителей. См.: Правила адвокатской профессии в России. Опыт систематизации постановлений Советов присяжных поверенных по вопросам профессиональной этики. Составил член Совета присяжных поверенных округа Московской судебной палаты А. Н. Марков. М.: Статут, 2003. (Переиздание книги 1913 г.)
Речь идет о совете присяжных поверенных округа Новочеркасской судебной палаты. Учреждение судебных установлений 1864 г. предписывало создание советов присяжных поверенных при каждой судебной палате для контроля за всеми присяжными адвокатами, проживавшими на территории судебной палаты. Советы принимали решения о включении новых членов в состав присяжных поверенных и об исключении из него, о предании уголовному суду, следили за соблюдением присяжными поверенными законов и правил профессии, рассматривали жалобы на присяжных поверенных и спорные вопросы в отношениях с клиентами (например, о стоимости услуг), назначали адвокатов для безвозмездной защиты людей, не имевших возможности оплатить услуги защиты, а также налагали взыскания за провинности.
Вероятно, дата ошибочна. В университет Лев Волькенштейн поступил в августе 1879 г. (см. аттестат об окончании университета: ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216). Третий курс университета он окончил летом 1882 г.
Студенты высших учебных заведений нередко записывали лекции, а потом, чтобы заработать, издавали их небольшим тиражом литографским способом и продавали другим студентам.
Ныне чешский город Марианске-Лазне.
«Кюба» — один из самых известных и дорогих петербургских ресторанов в конце XIX в.
Имеется в виду Русско-турецкая война 1877–1878 гг.
Речь идет об обороне от турецких войск в августе — декабре 1877 г. Шипкинского перевала в Болгарии.
Sperrgeld (
Имеются в виду дочери и сын Льва и Софьи Волькенштейн (О. Л. Шапиро, Е. Л. Диамантиди, А. Л. Шарф и Ю. Л. Волькенштейн).
Имеется в виду сын дочери Л. Ф. Волькенштейна Алисы и ее мужа Владимира Шарфа Андрей.
Имеется в виду Марина, дочь дочери Л. Ф. Волькенштейна Алисы.
Имеется в виду Дмитрий, сын дочери Л. Ф. Волькенштейна Евгении и ее мужа Ильи Высоцкого.
Имеется в виду Анна, дочь дочери Л. Ф. Волькенштейна Евгении и ее мужа Ильи Высоцкого (А. И. Родченко).
От
Немецкая фирма Генриха Ланца (Heinrich Lanz) в Мангейме была крупным производителем сельскохозяйственной техники. В начале XX в. она имела представительства во многих европейских городах, в том числе в Москве, Одессе и Ростове-на-Дону.
С 1886 г. концессией на проведение трамвая (или конно-железной дороги, как называли трамвай в то время) владело Бельгийское акционерное общество Ростовских-на-Дону конно-железных дорог. Движение по Большой Садовой улице было открыто в августе 1887 г., электрический трамвай стал ходить в конце 1890‑х гг.
В архиве Ростовской области среди документов Бельгийского анонимного акционерного общества Ростовского-на-Дону трамвая (ГАРО. Ф. 193) сохранилось много материалов по «увечным делам». В одном из них, начатом по иску крестьянина Антона Гордиенко в сентябре 1905 г., интересы которого представлял адвокат А. И. Раппопорт, есть помета, что подлинные документы были отосланы юрисконсульту электрического трамвая в Ростове и Нахичевани-на-Дону Л. Ф. Волькенштейну (ГАРО. Ф. 193. Оп. 1. Д. 53). Сохранившиеся дела содержат сведения о разнообразных ситуациях, возникавших на трамвайных путях (ГАРО. Ф. 193. Оп. 1. Д. 1). Люди, иногда находясь в нетрезвом состоянии, калечились, когда случайно цеплялись за трамвайную подножку, вскакивали в уходящий трамвайный вагон или выпрыгивали из вагона на ходу, ударяясь при этом о железные столбы, расставленные по ходу трамвая, и падая под колеса.
Устав Русского общества вывозной торговли был утвержден Николаем II 8 марта 1896 г. Правление общества находилось в Таганроге, а главная контора в Ростове-на-Дону. Общество принимало на комиссию зерновые продукты, исполняло поручения по покупке товаров и выдавало ссуды под принятые на комиссию товары. Основной капитал составил 1 млн руб. В 1901 г. правление было переведено из Таганрога в Ростов-на-Дону. Общество имело собственный флот и играло важную роль на рынке хлебного экспорта на территории Приазовья.
Купец И. С. Панченко, поселившийся в Ростове-на-Дону в 1862 г., открыл писчебумажную фабрику в 1879 г. Одновременно с 1870 г. он занимался разработкой антрацитовых рудников в Грушевско-Власовском районе. В 1899 г., еще при его жизни, было учреждено Товарищество И. С. Панченко для управления фабрикой и эксплуатации рудников. См.: Юбилейное историческое и художественное издание в память 300-летия царствования державного Дома Романовых / Изд. М. С. Гугеля. М.: Тип. В. М. Саблина, 1913. Часть «Финансы, торговля и промышленности» (нумерация страниц отсутствует).
Завод был основан в 1869 г. и имел плавильный, прокатный, литейный, костыльный и огнеупорный цеха.
Погром 1905 г. в Ростове-на-Дону произошел 18–20 октября. 17 октября 1905 г. Николай II подписал манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», в котором провозглашались гражданские свободы, в том числе право на создание союзов и партий, а также создание законосовещательного представительного органа, Государственной думы. Последовавшие за этим события в Ростове-на-Дону были описаны в прессе, например в газете «Приазовский край», где 22 октября появилась большая заметка с лаконичным названием «Погром».
18 октября в Ростове по поводу манифеста Николая II начались шествия и демонстрации разных групп населения с разной символикой: с пением гимна и национальными флагами с одной стороны и с красными флагами, народными песнями и «Марсельезой» с другой. Начались столкновения. Некоторые участники шествий были вооружены. Были привлечены казаки для разгона демонстраций. Кто-то слышал, что в толпе черносотенцев кричали: «Бей жидов, смерть жидам!» И в течение следующих двух дней главным объектом начавшихся беспорядков и насилия стали евреи. Среди монархически настроенных жителей города ходили слухи, что евреи насмехались над царем и глумились над государственными символами. Среди евреев ходили слухи, что полиция специально спаивала водкой рабочих и натравливала на евреев. Начались убийства, грабежи, сожжение еврейских магазинов, кабачков, лавок, синагог и домов. 19 октября к вечеру толпа подожгла новую ремесленную синагогу в Казанском переулке, а затем разграбила и подожгла дом Льва Волькенштейна и соседний дом Максимова.
Курзал (курортный зал) — на курортах помещение клубного типа, предназначенное для концертов, лекций и выставок. В Кисловодске курзал открылся в 1896 г.
Концессия на сооружение и эксплуатацию железной дороги от Ростова-на-Дону до Владикавказа и шоссе от станции Минеральные Воды на Железноводск, Пятигорск и Кисловодск была выдана в 1872 г. инженеру барону Р. В. Штейнгелю. В число акционеров Общества Ростово-Владикавказской железной дороги вошли представители крупного капитала, члены царской семьи, представители государственной бюрократии и крупного дворянства. Летом 1875 г. было открыто движение по линии Ростов — Владикавказ. Железную дорогу постепенно довели до Азова, Ставрополя, Дербента, Баку, Новороссийска и других городов Кавказа. Общество Ростово-Владикавказской железной дороги строило элеваторы и зернохранилища; с 1895 г. оно качало грозненскую нефть, что приносило большие доходы.
Положение о губернских и земских учреждениях 1864 г., принятое в период реформ Александра II, не ограничивало право евреев на участие в местных органах самоуправления, но Городовое положение 1870 г. ввело некоторое ограничение: евреи могли избираться как гласные в городские думы, но число гласных-нехристиан не должно было превышать одну треть от общего числа гласных. Также евреи не могли избираться на должность городского головы. Принятое же при Александре III в 1892 г. новое Городовое положение вовсе запретило евреям участвовать в городских органах самоуправления. В городах черты оседлости местное по городским делам присутствие могло назначить евреев гласными, но в числе не более 10 %.
20 марта 1917 г. Временное правительство приняло постановление «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений». Среди прочих ограничений в отношении разных национальностей на территории Российской империи постановление отменило 140 законов, ограничивавших права еврейского населения империи.
После отречения Николая II от престола в марте 1917 г. на Северный Кавказ в течение 1917 г. из Москвы и Петрограда прибыло много представителей аристократии, купцов, банкиров и промышленников в надежде переждать беспорядки, грабежи, аресты и убийства, которые происходили в столицах. В мемуарах, написанных на основе дневников, прима-балерина императорских театров Матильда Кшесинская описывает жизнь Кисловодска в период с июля 1917 по сентябрь 1918 г. и в течение нескольких месяцев в 1919 г. (
Положение Совета министров об учреждении акционерного коммерческого Русско-Азиатского банка было утверждено Николаем II в июне 1910 г. Банк был образован путем присоединения Северного банка, который был дочерним предприятием французского банка Société Générale, к Русско-Китайскому банку. Он был создан в 1896 г. для развития экономических связей с Китаем, в частности посредством строительства Китайско-Восточной железной дороги, и для усиления политического влияния Российской империи в Восточной Азии.
Описываемые события происходили в ноябре — декабре 1917 г. В Кисловодск Эммануил Нобель переехал в августе 1917 г. после короткого пребывания в Ессентуках (
Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности была образована декретом СНК от 20 декабря 1917 г. На местах существовали губернские, уездные, транспортные, фронтовые и армейские ЧК. Сначала ВЧК имела право вести только предварительное следствие по делам о контрреволюции и саботаже, результаты его сообщались следственным комиссиям и рабочим и крестьянским революционным трибуналам. Их начали создавать по декрету «О суде» № 1 от 22 ноября (5 декабря) 1917 г., принятому совместно Всероссийским центральным исполнительным комитетом (ВЦИК) и Советом народных комиссаров (СНК). Декрет упразднил ранее существовавшие судебные институты (за исключением мировых судей; они временно продолжали действовать в виде местных народных судов). Губернские и городские Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов избирали членов ревтрибуналов (шесть и один председатель) и создавали следственные комиссии. Комиссии вели предварительное следствие по делам, подотчетным ревтрибуналам. ВЧК была подотчетна СНК, а ревтрибуналы — Наркомату юстиции. В мае 1918 г. был также создан Революционный трибунал при ВЦИК для дел особой важности. Четкое разделение функций между этими органами революционной судебной системы отсутствовало. На местах это приводило к конфликтам.
II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов отменил смертную казнь 26 октября 1917 г., но расстрелы производились во внесудебном порядке, а в феврале 1918 г. декрет СНК официально дал ВЧК право внесудебного решения дел с применением высшей меры — расстрела. ВЧК также могла конфисковывать имущество, выселять из жилища, лишать продовольственных карточек и обнародовать списки врагов народа. Отряды ВЧК и части особого назначения (ЧОН) сформировали отдельные вооруженные силы. В мае 1918 г. другой декрет СНК дал ревтрибуналам право рассматривать дела о шпионаже, погромах, взяточничестве, подлогах с документами и хулиганстве. Ревтрибуналы действовали в столицах, губернских городах и промышленных центрах. При них создавались коллегии обвинителей (не менее трех человек), которые выносили решения о подсудности дел и полноте произведенного следствия. В июне 1918 г. постановлением Наркомата юстиции с ревтрибуналов сняли ограничения в выборе мер ведения следствия. Их приговоры не могли быть обжалованы. 13 июня 1918 г. был отменен мораторий на смертную казнь, и ревтрибуналы также получили право выносить приговоры о расстреле. Обвиняемые и защитники формально имели право изучить следственное производство и высказать замечания. Но неограниченные полномочия революционных судебных органов и отсутствие юридической квалификации у их сотрудников превращали их в инструмент произвола, насилия, сведения личных счетов и внесудебных казней.
Города Кисловодск, Ессентуки, Железноводск и Минеральные Воды с прилегающими станицами относились к Пятигорскому отделу Терского казачьего войска. В марте 1918 г. II Съезд народов Терека (Терский областной народный съезд) в Пятигорске провозгласил создание Терской советской республики. В апреле 1918 г. в Пятигорске была создана ЧК. Она располагалась в доме Карапетянца, 31, на углу Ермолаевского проспекта и Ессентукской улицы. Затем в Пятигорске был учрежден ревтрибунал, а ЧК преобразовали в следственную комиссию при ревтрибунале. Дополнительно в Пятигорске самоорганизовалась отдельная комиссия по борьбе со спекуляцией. В июле 1918 г. следственную комиссию вывели из состава ревтрибунала и вновь преобразовали в ЧК. В сентябре 1918 г., когда Кубано-Черноморская, Терская, Донская советские республики и Ставропольская губерния объединились в Северо-Кавказскую ССР, была создана Северо-Кавказская краевая ЧК. В октябре 1918 г. из‑за конфликта между комиссарами-большевиками Северо-Кавказской республики и местным красноармейским руководством члены ЧК были расстреляны. Новую ЧК сформировали в ноябре, но уже в декабре 1918 г. под давлением действовавших против советской власти отрядов терского казачества часть сотрудников учреждений Терской советской республики и Северо-Кавказских краевых учреждений, в том числе Северо-Кавказской краевой ЧК, ушли в Астраханскую губернию и в Царицын. Оставшиеся на территории Северного Кавказа сотрудники ЧК Терской республики стали действовать самостоятельно, что повлекло за собой всплеск насилия под знаменем борьбы с контрреволюцией, спекуляцией и уголовными элементами.
ВЧК упразднили в февраля 1922 г. Вместо нее было создано Главное политическое управление (ГПУ) при Наркомате внутренних дел РСФСР, преобразованное в ноябре 1923 г. в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при СНК СССР. Ревтрибуналы упразднили «Положением о судоустройстве РСФСР», принятым ВЦИК в октябре 1922 г.
Настоящее имя Ге — Александр Юльевич Голберг.
Присяжный поверенный М. Ф. Волькенштейн представлял интересы Шаляпина.
Г. А. Атарбеков был председателем Северо-Кавказской краевой ЧК в Пятигорске.
Покушение Фанни Каплан на В. И. Ленина произошло 30 августа 1918 г. Уже в день покушения было опубликовано воззвание Всероссийского центрального исполнительного комитета «Всем, всем, всем», подписанное Я. М. Свердловым, в котором говорилось об объявлении массового террора всем «врагам революции». Каплан была расстреляна без суда 3 сентября 1918 г.
Речь идет о событиях конца 1918 г.
Совет рабочих и солдатских депутатов был первым органом советской власти в Кисловодске. Он был образован весной 1918 г.
Отряды А. Г. Шкуро называли «волками» или «волчьей сотней», потому что на их знаменах изображались оскаленные морды, к седлам привязывались волчьи головы и хвосты, а сами казаки носили серые папахи из волчьего меха. Сопоставив воспоминания Волькенштейна с описанием тех же событий Шкуро (
А. Г. Шкуро в мае 1918 г. сформировал отряд в Баталпашинском казачьем отделе (административная единица в составе Кубанской области), который совершал набеги на станицы, контролировавшиеся органами советской власти. В июне 1918 г. значительно пополнившийся конными казаками отряд Шкуро захватил станицу Суворовскую, где находился склад оружия. Он также провел успешные бои под станицей Баталпашинской, атаковал Кисловодск и в июле 1918 г. занял Ставрополь, который, впрочем, красноармейцы отбили в августе 1918 г. По приказу командующего Добровольческой армией А. И. Деникина Шкуро отправился на Кубань для формирования Кубанской партизанской отдельной бригады. В сентябре 1918 г. отряд Шкуро вел бои с красноармейцами за Ессентуки и Кисловодск. В Кисловодск «волки» Шкуро, по его воспоминаниям, вошли 15 сентября, но оставили город 27 сентября. Видимо, это первое вступление Шкуро в Кисловодск имеет в виду в данном отрывке воспоминаний Волькенштейн, потому что далее он вспоминает события, связанные со вторым вступлением Шкуро в Кисловодск в декабре 1918 г.
Имеются в виду супруга Софья Ефремовна, дочь Алиса, ее супруг Владимир Семенович Шарф и их дети Андрей и Марина.
Черносотенцы — собирательное название членов националистических политических и общественных организаций, партий и союзов («Русское собрание», «Союз русского народа», «Русский народный союз им. Михаила Архангела» и др.), которые считали, что православие и самодержавие — основа подлинно русских форм нравственного, общественного и политического развития. Название «черная сотня» было отсылкой к нижегородскому земскому ополчению периода Смутного времени под руководством Кузьмы Минина в XVII в. «Черными» тогда назывались земельные наделы крестьян и городского населения, которые облагались государственными налогами (в отличие от «белых» феодальных и церковных земель).
На самом деле речь идет, как и ранее, о событиях 1918 г.
Присланный из Москвы весной 1918 г. на Северный Кавказ большевик Оскар Ленц (Лещинский) появился в Кисловодске осенью 1918 г. для «сбора контрибуции с буржуазии» (см.:
В личном деле П. Е. Ованесьянца в архиве Новочеркасской судебной палаты (ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 697) сохранилось его заявление, поданное в октябре 1919 г. в Совет присяжных поверенных округа Новочеркасской судебной палаты с просьбой зачислить его в адвокатуру округа. В заявлении он писал, что революция 1917 г. застала его на Кавказе, куда он приехал из Петрограда осенью 1915 г. по причине болезни, и что с сентября 1918 г. Ованесьянц скрывался от большевиков «в горах и аулах». Вернувшись в Кисловодск в то время, когда город контролировался Добровольческой армией, он нашел свой дом разоренным. В деле сохранилась брошюра Петра Ованесьянца «Российская республика: научно-популярные беседы о программе минимум с приложением официального закона о выборах в Учредительное Собрание» (Кисловодск, 1917), в которой говорилось о большом значении и «волшебности русской мартовской революции» (Николай II отрекся от престола 2 (15) марта 1917 г.). По свидетельству городского юрисконсульта Кисловодска А. Я. Покровского, сохранившемуся в деле, он был знаком с П. Е. Ованесьянцем в бытность его в 1917–1918 гг. городским головой и считал его «безупречным общественным деятелем». Возможно, к большевикам Петр Ованесьянц примкнул уже после описываемых событий.
После захвата власти большевиками 25 октября (7 ноября) 1917 г. часто в печатной и устной речи употреблялось выражение «бывшие люди». Юридически категория «бывших» не была закреплена, не было и единства в использовании этого понятия. Трактовка его зависела от многих факторов: политической конъюнктуры, компетенции человека, экономического благосостояния, а также от личных мотивов (см.:
Петр (Петрос) Еремеевич Ованесьянц (Тер-Ованесьянц, Ованесян, Аванесян).
Декрет «О национализации банков» был принят ВЦИК 14 (27) декабря 1917 г. Он упразднил частное управление банками и ввел государственную монополию на банковское дело. Все частные банки объединялись с Государственным банком. Далее, декрет СНК от 26 января (8 февраля) 1918 г. определил порядок перехода капиталов частных банков в Госбанк, а именно: все частные активы конфисковывались, банковские акции аннулировались, сделки и акты по ним запрещались, а выплата дивидендов по ним прекращалась.
В марте 1918 г. II Съезд народов Терека (Терский областной народный съезд) в Пятигорске провозгласил образование Терской советской республики. Высшим органом власти был объявлен Терский народный совет. Он должен был включать представителей кабардинского, балкарского, чеченского и ингушского народов, а также терского казачества. В феврале 1919 г. территория республики была захвачена войсками Добровольческой армии, а в марте 1920 г. тут была вновь установлена советская власть и образована Горская автономная советская социалистическая республика.
Речь идет о событиях конца 1918 г. и начала 1919 г. В ноябре — декабре 1918 г. отряды, которыми командовал А. Шкуро, произведенный в генерал-майоры командующим Добровольческой армией А. И. Деникиным, вели бои с красноармейцами на Северном Кавказе в районах станиц Баталпашинской, Бекешевской и Бургустанской. В мемуарах Шкуро писал об этих событиях (см.:
Имеется в виду граф Илларион Илларионович Воронцов-Дашков, который с осени 1918 г. по январь 1919 г. находился в Кисловодске, участвуя в организации вооруженного выступления терских казаков против советской власти в Терской области.
Жена Ге (Голберга) — Ксения Михайловна, урожденная Сердюкова. Шкуро датировал арест Ге и его жены 20 января 1919 г., когда Волжский полк Добровольческой армии захватил колонну красноармейских обозов из Кисловодска. В плен попало «много комиссаров и среди них известный жестокостью комиссар Ге, вместе со своей кровожадной супругой» (см.:
Представители греческой семьи Сифнео, родом с Лесбоса, вели торгово-предпринимательскую деятельность на юге Российской империи с середины XIX в. В 1850 г. братья Панайотис, Федор и Заннос Сифнео основали в Таганроге фирму по импорту средиземноморских продуктов и экспорту зерна. В 1870‑е гг. у нее было представительство в Константинополе. В конце 1890‑х гг. торговую деятельность продолжили их сыновья Иван, Дмитрий и Василий. Они экспортировали зерно на европейский рынок через французский портовый город Марсель. Фирма «Торговый дом бр. Сифнео» стала известна под французской маркой «Sifneo Frères». Возможно, говоря о Ф. Сифнео, Волькенштейн имеет в виду французское название фирмы.
В 1913 г. по официальной статистике население Ростова-на-Дону составляло 204 875 человек (Статистический сборник по г. Ростову-на-Дону. Ч. 1. № 1–6. Янв. — июнь 1914. Ростов н/Д., 1915. С. 32).
Имеются в виду Алексей Михайлович Волькенштейн, его супруга Анна Михайловна и дочь Наталья.
Имеется в виду Георгиевский крест.
Главнокомандующий ВСЮР А. И. Деникин находился в Царицыне (ныне Волгоград). 20 июня (3 июля) 1919 г. он дал директиву об общем наступлении армий ВСЮР на Москву. В августе успешные наступательные операции были проведены на юго-западном направлении, в районе Полтавы, но на восточном направлении (Саратов) наступление не удалось. Тем не менее в сентябре 1919 г., после неудач Рабоче-крестьянской красной армии в августе, началось общее наступление ВСЮР. Однако к декабрю 1919 г. положение армий ВСЮР ухудшилось по всей линии фронта, Добровольческая армия стала отступать.
Свою супругу Софью Ефремовну Волькенштейн называет мамой, потому что воспоминания он писал прежде всего для детей и внуков.
Имя Нюся относится к супруге Алексея Волькенштейна Анне Михайловне; видимо, тут описка Л. Ф. Волькенштейна, далее он пишет о жене Алексея, которая умерла от тифа, называя ее Нюсей.
Первым супругом Евгении был представитель семьи табачных промышленников Асмоловых из Ростова-на-Дону. Об этом в своей автобиографии пишет Андрей Шарф, сын дочери Л. Ф. Волькенштейна Алисы и ее супруга Владимира Шарфа (
Речь идет о событиях с декабря 1919 г. по февраль 1920 г. В начале января 1920 г. части РККА вели наступательную операцию против ВСЮР. Оборонял Ростов-на-Дону со стороны ВСЮР Добровольческий корпус под командованием генерала А. П. Кутепова. Ударную силу РККА составляла 1‑я конная армия С. М. Буденного. 26 декабря 1919 г. ею был взят Новочеркасск, столица донских казаков, 28 декабря — Ростов-на-Дону. В первой половине февраля 1920 г. бои за Ростов еще продолжались, но Добровольческая армия уступала (
В марте 1918 г. Временный революционный комитет, который находился в Ростове-на-Дону и представлял советскую власть, объявил о создании Донской советской республики (ДСР). 28 марта исполнительный комитет Совета рабочих, крестьянских и казачьих депутатов ДСР решил образовать областной отдел по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией. Помимо этого, Ростово-Нахичеванский городской Совет рабочих депутатов по своей инициативе организовал городскую ЧК. Эти органы перестали действовать, когда летом 1918 г. почти вся территория ДСР постепенно оказалась под контролем Донской казачьей армии генерала П. Н. Краснова.
Новая Донская ЧК была сформирована в конце февраля 1920 г., когда над Ростовом был установлен контроль отрядов РККА. Во главе новой Донской ЧК стал рабочий Путиловского завода В. И. Савинов, член РСДРП(б), а также секретарь и член коллегии ВЧК в Москве (см.:
Вероятно, речь идет о встрече 1920 г. Тут Лев Волькенштейн говорит о появлении в Ростове-на-Дону перешедшего на сторону РККА офицера Русской армии М. К. Левандовского, который участвовал зимой 1920 г. в боях за Ростов-на-Дону. В начале 1921 г. Левандовский участвовал в военных действиях по установлению советского режима на территории Грузии и Дагестана.
Имеется в виду Лидия Иеремиевна Левандовская.
О еврейских погромах во время Гражданской войны (1918–1922) см.:
В рядах Добровольческой армии были распространены антисемитские настроения. Это выражалось в том числе в отказе со стороны некоторых офицеров принимать в ряды армии евреев, а также в травле тех, кто все же оказался в ее рядах. Антисемитские настроения подпитывались тем, что среди комиссаров-большевиков было много евреев. Некоторые пропагандистские материалы Белого движения откровенно призывали «побить жидов». Вновь стали востребованы переизданные в 1918 г. сначала в Москве, а затем в Новочеркасске «Протоколы сионских мудрецов», некогда сфабрикованные антисемитами, распространявшими теорию о стремлении евреев установить мировое господство и разрушить христианский мир. Местная военная администрация и руководители Добровольческой армии, в частности А. И. Деникин и сменивший его П. Н. Врангель, принимали меры для обуздания погромных настроений. Врангель не останавливался даже перед публичными казнями, разжалованиями и преданием суду погромщиков, в том числе офицеров. Не допускать погромы и антисемитскую пропаганду было прагматическим решением. Еврейские погромы перерастали в массовые грабежи и убийства населения вне зависимости от вероисповедания и этнической принадлежности. Это отрицательно сказывалось на образе Добровольческой армии.
Возможно, ошибка. Соловьев осенью 1920 г. был заместителем председателя Донской ЧК (
Имеются в виду дочери Льва и Софьи Волькенштейн Ольга и Евгения.
Имеются в виду племянник Л. Ф. Волькенштейна Алексей Михайлович Волькенштейн и его жена Анна Михайловна.
Правильно: невестка.
Рабоче-крестьянская инспекция была создана как орган контроля со стороны рабочих и крестьян для того, чтобы ограничивать партийную бюрократию. Этот орган был подотчетен Наркомату рабоче-крестьянской инспекции (1920–1934). Сотрудники Рабоче-крестьянской инспекции имели право контролировать финансовые ревизии, увольнение должностных лиц, оценку деятельности административного аппарата, вынесение дисциплинарных взысканий и т. д.
Дроздовцы — участники добровольческого отряда, а затем 3‑й пехотной дивизии, сформированной в первой половине 1918 г. генералом М. Г. Дроздовским. Отряд совершил 1200-верстный поход из Ясс с фронта Первой мировой войны в Новочеркасск для соединения с Добровольческой армией под руководством генерала М. В. Алексеева. Дроздовская дивизия считалась хорошо организованной и дисциплинированной и входила в число привилегированных дивизий в составе Добровольческой армии. Офицеры и нижние чины Дроздовской дивизии носили малиновые фуражки с белым околышем и малиновые с белой опушкой погоны с желтой литерой «Д».
Десантный отряд Ф. Д. Назарова был организован по плану генерала П. Н. Врангеля для борьбы против советской власти на Дону, в Донецкой губернии, которая существовала в 1919–1925 гг. как административно-территориальная единица Украинской ССР. Основные боевые действия назаровцы вели в июне — июле 1920 г. Отряд был разбит силами РККА. Офицерский состав в основном был расстрелян. Ф. Д. Назаров смог бежать в Крым.
Л. Ф. Волькенштейн имеет в виду провизора Семена Шарфа, отца Владимира Шарфа, замужем за которым была его дочь Алиса.
Волжско-Камский коммерческий банк был создан в 1870 г. как акционерное общество с уставным капиталом в 6 млн руб. Правление банка располагалось в Петербурге. Банк в основном кредитовал внутреннюю торговлю, к концу XIX в. он также занялся выпуском облигационных займов железных дорог, а в начале XX в. патронировал предприятия нефтяной и транспортной промышленности.
Компания по производству швейных машин Singer Manufacturing Company владела заводами и фабриками, а также имела разветвленную дилерскую сеть в разных странах. В Российской империи завод АО «Зингер и Ко» находился в Подольске, главная контора в Петербурге, и были также отделения в ряде других городов.
Еще в конце апреля 1917 г. в Москве юристы учредили Всероссийский союз юристов. Создатели Союза определяли его цели не как классовые или профессиональные, а как общегосударственные. Идея заключалась в том, чтобы объединить практиков и теоретиков юридической сферы для распространения идеи уважения к праву и для развития и укоренения правового сознания в жизни граждан и государственных учреждений. Союз собирался открывать отделения в городах России.
В Ростовском областном архиве сохранились документы о процессе самоорганизации сотрудников судебного ведомства и адвокатов округа Новочеркасской судебной палаты в связи с инициативой создания Всероссийского союза юристов (ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 51). 20 декабря 1917 г. Совет присяжных поверенных округа Новочеркасской судебной палаты провел общее собрание по вопросу о вхождении представителей присяжной адвокатуры в образуемый Союз судебных деятелей округа Новочеркасской судебной палаты. По проекту целями Союза было обеспечение самостоятельности суда и его независимости от административных и других учреждений, разработка законодательства и защита профессиональных интересов членов Союза. В Союз могли входить судьи, деятели прокуратуры, присяжные поверенные и их помощники и другие должностные лица судебного ведомства. В состав Совета присяжных поверенных округа Новочеркасской судебной палаты тогда входили П. П. Казмичов (председатель), И. Ф. Русецкий (товарищ председателя) и члены А. И. Петровский, Я. С. Штейермарк, П. И. Оболонский и Л. Ф. Волькенштейн (см.:
По Уставу гражданского судопроизводства 1864 г. (ст. 248) полномочия присяжного поверенного представлять интересы кого-либо в суде в гражданских делах должна была подтверждать доверенность. Она могла быть засвидетельствована в установленном порядке, «писана на простой бумаге» с подписью доверителя, засвидетельствованной полицией, нотариусом или мировым судьей, или же просто словесно объявлена доверителем и поверенным с записью в журнал суда. В Учреждении судебных установлений 1864 г. (ст. 390) уточнялось, что присяжный поверенный мог представлять интересы по гражданскому иску по запросу одной из тяжущихся сторон, или по назначению совета присяжных поверенных, или по назначению председателя суда.
Имеются в виду бывшие военные лейб-гвардии Атаманского полка. Полк был создан в 1775 г. Считался образцовым среди казаков и традиционно пополнялся донскими казаками с Хопра и Верхнего Дона.
Одновременно с судебной реформой 1864 г. в Российской империи была проведена военная реформа. Военное и военно-морское судопроизводство было выведено за пределы компетенции гражданской судебной системы. Устав военно-уголовный (1839) был заменен новыми Уставом военно-судебным (1867) и Воинским уставом о наказаниях (1868). Были созданы специальные инстанции, независимые от административных органов: нижняя инстанция — полковые суды (экипажные для флота), затем военно-окружные суды (военно-морские для флота) и Главный военный суд (Главный военно-морской суд для флота), а также военная прокуратура и военные следователи. По закону от 9 августа 1878 г. военные суды получили право рассматривать дела о государственных преступлениях, связанных с вооруженным сопротивлением. При Александре III в первой половине 1880‑х гг. была выработана новая редакция Устава военно-судебного. В ней роль военного начальства в военных судах выросла, а права подсудимых были ограничены. Защита подсудимых предусматривалась только в военно-окружном суде. При этом защитники назначались из числа кандидатов на военно-судебные должности, а это были офицеры, которые окончили курс военно-юридических наук и имели опыт командования несколько лет. Подсудимый имел право выбрать себе адвоката только в случае преступлений, подпадавших под общий уголовный закон.
Революционный военный совет республики был создан постановлением ВЦИК от 2 сентября 1918 г. как высший орган управления и политического руководства Вооруженными Силами РСФСР. ЦК РКП(б) предлагал кандидатуры членов Реввоенсовета, а СНК их утверждал. Председателем был народный комиссар по военным и морским делам. На местах для военно-политического руководства отрядов РККА создавались также реввоенсоветы.
«Спецами» в 1920‑е гг. называли представителей так называемой буржуазной, то есть дореволюционной, интеллигенции. Со стороны большевистской власти, как отмечают исследователи (
Интервенция — военное вмешательство в Гражданскую войну в России армий двух блоков Первой мировой войны: Антанты (Великобритания, Франция и др.) и Центральных держав (Германская империя, Австро-Венгрия и др.). Интервенции подверглись разные регионы бывшей Российской империи в период с 1918 г. по 1922 г.
Город Славута (на западе Украины) считался природно-климатическим курортом, из‑за обилия хвойных лесов полезным для лечения грудных болезней.
Гешефтмахер — здесь: ловкий делец.
Область Войска Донского всегда находилась вне черты еврейской оседлости. Это значит, что она не входила в состав законодательно определенных территорий Российской империи, за пределами которых евреи не могли проживать или вести свои дела. Границы черты оседлости формировались постепенно. Начало было положено тремя разделами Речи Посполитой (1772, 1793, 1795), в результате которых Российская империя присоединила земли с большим по численности еврейским населением. Постепенно в черту оседлости вошла значительная часть современных Беларуси, Литвы, Молдавии, Польши и Украины. В «Положении о евреях» Николая I от 13 апреля 1835 г. (см.: Сборник законов и положений, касающихся евреев, от Уложения Царя Алексея Михайловича до настоящего времени, от 1649–1873 г. Извлечение из Полных Собраний Законов Российской империи / Сост. В. О. Леванда. СПб., 1874. С. 360) был дан полный список территорий, на которых евреям «дозволяется постоянное жительство» (в некоторых с частичным исключением): губернии Виленская, Витебская, Волынская, Гродненская, Екатеринославская, Киевская, Курляндская и Лифляндская, Минская, Могилевская, Подольская, Полтавская, Херсонская, Черниговская, а также области Бессарабская и Белостокская.
Реформы периода правления Александра II были отмечены либеральной тенденцией. Это коснулось и прав евреев, в том числе права жительства. Так, в 1859 г. евреям — купцам 1‑й гильдии разрешили жить за пределами черты оседлости с семьями и ограниченным числом слуг. В 1861 г. право повсеместного жительства получили евреи с учеными степенями кандидата, магистра, доктора в области медицины и хирургии и по другим университетским факультетам. В 1865 г. это право получили евреи механики, винокуры, пивовары и «вообще мастера и ремесленники», а в 1867 г. — отставные и бессрочно-отпускные солдаты периода правления Николая I (см.: Сборник законов и положений, касающихся евреев… СПб., 1874. С. 911, 972, 1032, 1084) и, наконец, в 1879 г. все евреи с высшим образованием, а также помощники аптекарей, зубные врачи, фельдшеры, повитухи и те, кто только изучал аптекарское, фельдшерское и повивальное дело.
Проблема жительства на территории донских казаков выходила за рамки «еврейского вопроса». В середине XIX в. эта территория была формально закрыта для поселения и других категорий «иногородних», то есть не казаков и не крепостных крестьян, которые принадлежали помещикам из казаков. Запрет на постоянное проживание евреев и владение недвижимостью в области Войска Донского был установлен 22 мая 1880 г. Он обосновывался соображениями «развития и охраны экономической деятельности в казачьих войсках», то есть мотивом было сокращение конкуренции, а именно нежелание, чтобы деятельность евреев-концессионеров уменьшала доходы торговых казаков. Поэтому закон 1880 г. не распространялся на евреев, которые находились на государственной службе или окончили университет, но касался купцов, даже 1‑й гильдии, хотя, как было сказано выше, в 1859 г. евреям — купцам 1‑й гильдии разрешили жить за пределами черты оседлости.
Ростов-на-Дону входил в зону черты оседлости евреев до 1888 г. По закону от 19 мая 1887 г. с 1 января 1888 г. Ростовский уезд и город Таганрог перешли из состава Екатеринославской губернии в состав области Войска Донского. Соответственно, на них распространились ограничения области Войска Донского в отношении евреев, в частности запрет на проживание. Официально евреи, которые жили в Ростове до 19 мая 1887 г., сохранили право жительства в городе. Был список евреев, проживавших в Ростове и Нахичевани-на-Дону. Печатный экземпляр (находившийся у полицмейстера и имевший рукописные дополнения по август 1897 г.) сохранился в Донской государственной публичной библиотеке (см.: https://vivaldi.dspl.ru/bx0000094/details). Судя по надписи на первой странице этого экземпляра, в августе 1898 г. он принадлежал Александру Волькенштейну, сыну Иосифа Волькенштейна, брата Льва Волькенштейна. В списке указывались возраст, образование, члены семьи и дата поселения в Ростове.
Черта оседлости была отменена после отречения Николая II от престола постановлением Временного правительства «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений», которое было принято 20 марта 1917 г.
До 1723 г. управление у донских казаков принадлежало собиравшемуся на площади (майдане) войсковому кругу, на котором все казаки имели право голоса. Войсковой круг избирал войскового атамана и двух помощников, войсковых есаулов. С 1723 г. атаманы назначались центральной властью Российского государства через царский указ. Положение об управлении Войском Донским 1835 г. утвердило звание войскового атамана за наследником престола. Он получал права военного губернатора, то есть соединял в своем лице гражданскую и военную власть. Наказному атаману (который назначался царским указом) поручалось управление Войском на месте. В 1866 г. атаману Войска Донского вновь было присвоено звание войскового наказного атамана. Он возглавлял военное и гражданское управление в области Войска Донского и имел права губернатора и обязанности генерал-губернатора.
Представителей сословий включали в состав судебных палат, уголовного кассационного департамента и особого присутствия Сената для слушаний по некоторым делам. В отличие от присяжных заседателей, представлявших все слои общества, сословные, которые заменяли присяжных, представляли высшие сословия.
По Уставу уголовного судопроизводства 1864 г. (ст. 1032, 1051 и 1052) сословные представители участвовали только в делах по государственным преступлениям. Сословные представители судили преступления об оскорблении должностным лицом начальника, о восстаниях и о посягательствах против власти, когда они сопровождались поджогом, убийством и нанесением увечий. Законом от 7 июля 1889 г. в ведение суда с сословными представителями передали дела о преступлениях по государственной и общественной службе, о преступных деяниях служащих в общественных или частных кредитных учреждениях, корабельщиков или штурманов, о нарушениях правил эксплуатации железных дорог и о многобрачии. Объяснялось это «чрезмерной снисходительностью» присяжных, в частности к преступлениям против порядка управления и против должностных лиц, а также тем, что присяжные якобы не могли правильно судить о преступлениях по должности.
В судебные палаты сословные представители привлекались, когда наказание за преступление предполагало лишение всех прав состояния или всех особых прав и преимуществ. Дела о государственных преступлениях в судебной палате рассматривались в усиленном составе: старший председатель, четыре члена уголовного департамента и четыре сословных представителя, а именно губернский предводитель дворянства губернии, где слушалось дело, один из уездных предводителей дворянства, один из городских голов округа местного окружного суда и один из волостных старшин местного уезда. Предпочтение отдавалось тем, кто был избран на должность не в первый раз. Остальные дела, подведомственные судебной палате с участием сословных представителей, рассматривались в составе старшего председателя или председателя уголовного департамента, трех членов этого департамента и трех сословных представителей (те же, за исключением уездного предводителя дворянства).
Особое присутствие Сената рассматривало с сословными представителями дела о государственных преступлениях, а уголовный кассационный департамент — о преступлениях по должности чинов первых четырех классов по Табели о рангах. К их составу присоединялись четыре сословных представителя: один губернский и один уездный предводитель дворянства, один городской голова губернского города и один волостной старшина Санкт-Петербургской губернии. Назначались они царем по докладу министра юстиции.
Сословные представители участвовали в решении вопросов о виновности и в определении наказания. Приговоры считались окончательными, но могли быть обжалованы в кассационном порядке.
Сторонники принципов бессословности, гласности и состязательности критиковали суды с сословными представителями и опровергали критику присяжных заседателей (см.:
Петлюровцы — члены войсковых подразделений Украинской народной республики в 1919–1920 гг., когда председателем директории УНР и главным атаманом ее войска и флота был С. В. Петлюра.
Процитировано стихотворение Семена Надсона «Облака (По лазури неба тучки золотые)» (1880).
Речь идет о юмористической трилогии французского писателя Альфонса Доде «Необычайные приключения Тартарена из Тараскона» (1872), «Тартарен в Альпах. Новые похождения тарасконовского героя» (1885) и «Порт Тараскон. Последние приключения знаменитого Тартарена» (1890), герой которой — буржуа из Прованса, хвастун и доверчивый простофиля.
Бальный парный танец французского происхождения кадриль был очень популярен в России в XIX в. Его исполнение представляло собой сменяющие друг друга в строгой последовательности фигуры, которые выполнялись по схемам.
Дроги — длинная повозка без кузова, передняя и задняя части которой соединены продольными брусьями.
Речь идет об обуви производства башмачных мастерских Генриха Вейса. Первую мастерскую и обувной магазин он открыл в 1880 г. в Петербурге на Невском проспекте. К 1900 г. в мастерских работало около 450 человек. Производство было ручным, а сшивались ботинки на швейных машинах, там же на них наносилась вышивка. На Парижской всемирной выставке 1900 г. фирма Вейса, являвшаяся поставщиком их императорских величеств государынь императриц, получила самую высокую награду «Grand Prix». См.: Россия на всемирной выставке в Париже в 1900 г. СПб.: Типография Министерства путей сообщения, 1900. Ч. 2. С. 73.
Дата и место начала работы над второй тетрадью рукописи воспоминаний. Город Сен-Люнэр (Saint-Lunaire) находится на северо-западе Франции на берегу пролива Ла-Манш в регионе Бретань.
Церковный староста — прихожанин, который ведает хозяйством церковной общины.
Под запродажей понимался договор о заключении в будущем договора купли-продажи.
Имеется в виду Волжско-Камский коммерческий банк.
Дело было отложено из‑за встречного иска.
Церемония очистительной присяги — акт правосудия, основанный на вере, что Бог сам определит и накажет виновных. Термин «очистительная присяга» еще присутствовал в Своде законов уголовных (ст. 1208–1212) издания Свода законов Российской империи 1842 г. Приведение подсудимого к очистительной присяге подразумевало, что решение по его делу передается воле Божьей. Это решение могло быть принято судом в тех случаях, когда другие доказательные средства не давали результата. Подсудимого нельзя было принуждать к очистительной присяге. Если подсудимый принимал очистительную присягу, то он освобождался от подозрения, и наоборот.
В судебных уставах 1864 г. термин «очистительная присяга» уже не упоминался. Однако саму идею очистительной присяги уставы сохранили. В частности, если дело разбиралось мировым судьей, за рядом исключений тяжущиеся имели право просить мирового судью разрешить дело на основании принимаемой одним из них присяги (ст. 115–118 Устава гражданского делопроизводства 1864 г.). Чтобы отменить ее действие, необходимо было соблюсти юридические и церковные формальности.
Далее зачеркнуто «необычное».
Далее зачеркнуто «по-божески».
Акт принятия присяги был символично отмечен «святостью». Скрепленная фактом обращения к «Божьему суду» присяга считалась нерушимой. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. (5‑е изд., доп., 1886) предусматривало суровые наказания за лжеприсягу (ст. 236–240): лишение всех прав состояния и ссылку либо в Сибирь на поселение (если лжеприсяга была дана осознанно), либо на каторгу от 8 до 10 лет (если лжеприсяга была дана по уголовному делу и повлекла за собой неправильное уголовное наказание), либо на житье в Сибирь или в исправительные арестантские отделения (если была дана в замешательстве, в трудных обстоятельствах или из‑за непонимания святости присяги). Если человек соглашался на присягу, а затем отказывался ее дать, наказанием был арест на срок от трех недель до трех месяцев. Дача ложного свидетельского показания при следствии и в суде под присягой рассматривалась как форма лжеприсяги и также наказывалась лишением всех прав состояния и ссылкой в Сибирь на поселение или каторжными работами на разные сроки (ст. 942, 236–240) в зависимости от условий лжесвидетельства: было ли оно совершено обдуманно или без умысла и по замешательству, в трудных обстоятельствах или от непонимания святости присяги.
Земельные банки занимались долгосрочным кредитом. Они предоставляли денежные ссуды на длительный срок, ориентируясь на крупные затраты землевладельцев, которые были необходимы для развития хозяйства, но не окупались быстро. Здесь, по-видимому, имеется в виду Харьковский земельный банк, созданный в 1871 г. Банк был открыт с капиталом 1 млн руб. Заявленной целью создания этого банка было предоставление кредита землевладельцам и домовладельцам под залог недвижимого имущества в пяти губерниях: Харьковской, Курской, Воронежской, Екатеринославской и Полтавской (список губерний впоследствии расширился).
Казаки были военным сословием и несли обязательную военную службу. В 1834 г. было учреждено Донское торговое общество (
Далее зачеркнуто «запрещенной».
Зачеркнуто «по совету сына».
Имеется в виду Задонский Рождество-Богородицкий монастырь в городе Задонске Воронежской губернии, в котором хранились мощи Тихона Задонского.
Смысл «отдачи на поруки» заключался в том, чтобы помешать обвиняемому уклониться от следствия и суда. По Уставу уголовного судопроизводства 1864 г. (ст. 40, 416, 417 и 422) эта мера применялась в случаях, когда обвиняемому грозило заключение в тюрьму, смирительный дом или крепость без ограничения прав и преимуществ. «Взять обвиняемого на поруки» означало принять на себя денежную ответственность в случае уклонения его от следствия. Для того чтобы этот акт не был пустой формальностью, Устав уголовного судопроизводства 1864 г. предписывал при отдаче на поруки составить постановление, в котором определялась сумма денежной ответственности поручителя.
Зачеркнуто «Ковалев насторожился».
Зачеркнуто «думают».
Новороссийская губерния, созданная в 1764 г., в 1802 г. была разделена на три: Николаевскую, Таврическую и Екатеринославскую. Последняя включала шесть уездов: Новороссийский (или Екатеринославский), Новомосковский, Павлоградский, Бахмутский, Мариупольский и Ростовский.
Ростовский уезд и город Таганрог перешли из состава Екатеринославской губернии в состав области Войска Донского по закону от 19 мая 1887 г. с 1 января 1888 г.
Кафешантан (
Ст. 65 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. различала выговор с внесением в послужной список и выговор без внесения в послужной список. Оба типа выговоров входили в число наказаний и взысканий за преступления и проступки по службе.
Шевро — мягкая и тонкая кожа, выделанная из козьих шкур.
Как сообщала газета «Приазовский край» в статье от 28 января 1894 г., Волькенштейн был в числе адвокатов Красильникова и его четырех служащих, обвинявшихся в истязании Егора Христофоровича Кириметчиева, бывшего приказчика Е. М. Красильникова. В статье подробно излагалась суть обвинения и приводились выдержки из допроса участников событий и некоторых свидетелей. По версии обвинения, Красильников и его служащие привязали к столбу и жестоко избили Кириметчиева, поскольку Красильников решил рассчитать Кириметчиева раньше оговоренного срока и не желал выплатить ему жалованье за весь срок работы, о котором они изначально договаривались, а Кириметчиев требовал расчет, исходя из изначально оговоренного срока работы. В ходе допроса потерпевшего и свидетелей, однако, сам Кириметчиев — «человек с большой физической силой», стоявший перед судом с опущенной вниз головой, как отмечалось в статье, — давал нерешительные ответы. Он говорил, что ничего не помнит, а также что он пришел за деньгами в пьяном виде, вследствие чего произошла драка. Между прочим, он указал, что после дачи показаний в ходе предварительного следствия он примирился с Красильниковым, получив от него 3000 рублей. Два свидетеля, показавшие на предварительном допросе у следователя, что видели избиение Кириметчиева, также отказались от своих слов, заявив, что дали показания по просьбе потерпевшего. Еще один свидетель, также заявлявший на предварительном следствии о факте избиения, сказался ничего не помнящим. В ответ на уточняющий вопрос прокурора о том, не просили ли его «забыть» о виденном, он откровенно заявил, что разные знакомые купца Красильникова просили его об этом. По новой версии свидетелей, пьяный Кириметчиев не мог успокоиться, «стал ругать Красильникова матерной бранью и буйствовать, причем схватил Красильникова за мошонку и так сдавил, что Красильников лишился чувств». Служащий купца вывел его, ударив, но только потому, что Кириметчиев сам ударил его. Врачи-эксперты говорили, что через месяц после происшествия на теле Кириметчиева не нашли следов насилия. На вопрос о виновности Красильникова и его служащих присяжные ответили отрицательно.
Наказной атаман области Войска Донского, Н. И. Святополк-Мирский, приходился дядей П. Д. Святополк-Мирскому, который был министром внутренних дел в 1904–1905 гг.
Западный край включал девять губерний Российской империи: Виленскую, Ковенскую, Гродненскую, Минскую, Могилевскую, Витебскую, Киевскую, Волынскую и Подольскую. Они были присоединены в результате трех разделов Речи Посполитой (1772, 1793, 1795) и Тильзитского мира (1807).
Почетное звание коммерции советника давалось купцам. Оно было установлено в 1800 г. и приравнивалось к гражданскому чину 8‑го класса по Табели о рангах. С 1824 г. это звание получали купцы, находившиеся в 1‑й гильдии 12 лет подряд. В 1832 г. купцы в звании коммерции советника получили право на потомственное почетное гражданство. С 1854 г. их сыновья могли поступать на государственную службу.
Сословия Российской империи делились на привилегированные и податные. Они имели разные права на владение собственностью, на поступление на государственную службу и на получение чинов, на участие в государственном управлении и на самоуправление, на виды отбывания наказания по суду, на ведение торгово-промышленной деятельности и на получение образования. Диплом об окончании высшего учебного заведения давал право на переход в высшее сословие. Для представителя податного сословия смена сословного положения (или попытка его сменить, поступив в университет) требовала разрешения общества, к которому он был приписан. Разрешение удостоверялось увольнительным свидетельством от общества. Дети купцов 1‑й гильдии имели право на прием в учебные заведения, в том числе университеты, без увольнения от общества. Казачество представляло собой особую военную сословную группу. Сословные права и обязанности казаков определялись принципом корпоративного владения войсковыми землями и свободой от повинностей при обязательном несении военной службы.
По Временным правилам об устройстве полиции в городах и уездах Российской империи от 25 декабря 1862 г. исправник руководил сельской и городской полицией уезда. Область Войска Донского делилась на округа, которые управлялись окружными управлениями под руководством окружных атаманов (Свод законов Российской империи: Изд. 1915 г. Т. 2: Учреждение гражданского управления казаков. Пг., 1915. С. 29–35). Окружной атаман назначался войсковым наказным атаманом из числа военных в звании от войскового старшины до генерал-майора. Он должен был контролировать подготовку казаков к военной службе и работу станичных атаманов, которые выполняли административно-полицейские функции в казачьих станицах в составе округа. Также существовали окружные полицейские управления. Их возглавляли окружные начальники, которых опять же назначал и увольнял войсковой наказной атаман. Полицейские чиновники низших уровней назначались войсковым наказным атаманом по представлению окружных атаманов и окружных начальников.
Гражданское управление области Войска Донского находилось в ведении Военного министерства. Ряд городов, которые входили в состав области, в частности Ростов-на-Дону, Нахичевань-на-Дону и Таганрог, состояли в ведении Министерства внутренних дел, и, соответственно, порядок городского общественного управления в них определялся Городовым положением.
Казаки, которые прошли действительную службу в строевом разряде в течение четырех лет, следующие восемь лет находились «на льготе», то есть фактически не служили, а участвовали в периодических военных сборах. После этого они на пять лет переводились в запас. В военное время «льготные» казаки подлежали мобилизации.
Газета «Казачий вестник» издавалась в Новочеркасске, а затем в Москве в 1882–1887 гг.
В 1743 г. Генеральная войсковая канцелярия Малороссии и Лифляндская губернская канцелярия предъявили ходатайство о разрешении временного въезда купцам-евреям, где указывалась колоссальная выгода для государственной казны от развития торговли. Императрица Елизавета ответила: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли».
Имеется в виду Клеопатра Михайловна Святополк-Мирская.
Речь идет о шампанском французской фирмы «Торговый дом Луи Редерер» (
В газете А. С. Суворина «Новое время» в 1880–1890‑х гг. нередко печатались тексты антисемитского характера.
Далее пропуск в тексте рукописи.
По указу Николая I о введении воинской повинности для евреев от 26 августа 1827 г. евреи в рекруты зачислялись с 12 лет (Сборник законов и положений, касающихся евреев… / Сост. В. О. Леванда. СПб., 1874. С. 192). До 18 лет дети-рекруты из евреев направлялись в батальоны кантонистов. Оттуда некоторых зачисляли в ученики к ремесленникам, но большинство попадало в школы кантонистов. Годы пребывания в кантонистах не засчитывались в срок военной службы (25 лет). В коронационном манифесте Александра II и в именном указе от 26 августа 1856 г. был объявлен запрет на зачисление малолетних еврейских детей в кантонисты (Там же. С. 867). Понятие «николаевские солдаты» применялось к людям, которые прошли школы кантонистов, отслужили затем 25 лет и вышли в отставку. При Александре II евреи, бывшие «николаевскими солдатами», получили право на постоянное проживание по месту прохождения службы, включая территории за пределами черты оседлости.
Шамес — человек, ответственный за административные и хозяйственные вопросы синагоги.
Сокращение в рукописи.
Далее пропуск в рукописи.
Имеется в виду нижегородский военный губернатор (1882–1897), генерал-лейтенант Н. М. Баранов.
Поличное — вещественное доказательство, изобличающее кого-либо в преступлении.
Применение мирового устава означало, что дело переводится в категорию меньшей значимости как в отношении проступка, так и наказания. Самыми крупными делами, которые попадали к мировым судьям, были кражи. Наказания, к которым мог приговорить мировой судья, включали выговоры, штрафы на сумму не свыше 300 руб., арест на срок до трех месяцев и заключение в тюрьму на срок до года.
Имеется в виду Тифлисская судебная палата.
Высочайшим повелением от 3 июня 1837 г. с 1 января 1838 г. ряд губерний были обязаны приступить к изданию губернских ведомостей в официальных губернских типографиях. Газета состояла из двух частей: официальной для публикации распоряжений, приказов, заявлений местной власти и фамилий чиновников губернского правления, а также неофициальной, в которой публиковались статьи по местной истории, этнографии, географии, о состоянии рынка, ценах, погоде, учебных заведениях и др.
В арестантские роты в губернских городах направлялись бродяги и преступники, приговоренные к ссылке за маловажные преступления или к заключению в рабочие дома. Арестанты из этих рот привлекались к разным работам по благоустройству города, строительству и т. д.
Мещане — податное городское сословие. Мещане городского поселения образовывали мещанское общество, которое было органом общественного управления. По Городовому положению 1870 г. мещанские общества сохранили право на участие в городском самоуправлении, однако их избирательные права были ограничены высоким имущественным цензом. Мещанские общества регулировали взаимоотношения членов общества между собой, а также с представителями государственной власти. Они решали вопросы увольнения их членов от общества для перехода в другие сословия и принятия в мещанство представителей других сословий, а также вопросы сбора налогов и взносов для нужд мещанского общества, оплаты долгов несостоятельных членов общества, взятия на поруки сирот, людей с ограниченными возможностями и неблагополучных семей.
По Уставу уголовного судопроизводства 1864 г. по истечении срока давности судебное преследование по уголовному делу не могло быть возбуждено, а начатое преследование должно было быть прекращено (ст. 16). Если преступное деяние «покрывалось давностью», суд должен был вынести решение об освобождении подсудимого от наказания (ст. 771). По Уставу гражданского судопроизводства 1864 г. гражданский иск об удовлетворении за вред или убыток мог быть предъявлен только до истечения срока давности (ст. 5). Правда, если стороны не поднимали вопрос о «покрытии давности», то мировой судья не возбуждал вопроса об истечении срока давности по своей инициативе (ст. 132). Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1885 г. (15‑е изд., доп., 1904) выделял два вида давности по уголовным делам: безгласность происшествия и безгласность преступника (ст. 21, п. 2). Наличие одного из видов давности признавалось достаточным для прекращения уголовного дела. Этот Устав не был категоричен в отношении исчисления сроков давности. Суду предлагалось руководствоваться серьезностью преступления и продолжительностью последствий. Срок давности зависел от степени серьезности преступления. На маловажные проступки, которые влекли за собой арест, денежное взыскание, выговор или замечание, устанавливалась шестимесячная давность. На кражи, мошенничество и присвоение чужого имущества устанавливался срок давности в два года.
По Уставу уголовного судопроизводства 1864 г., если один и тот же подсудимый участвовал в преступных деяниях, совершенных разными лицами и подсудных разным судам, каждый суд рассматривал отдельно подсудное ему деяние, после чего наказание подсудимому определялось по правилам о совокупности преступлений тем судом, который рассматривал серьезнейшее из преступлений (ст. 211). Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1885 г. (15‑е изд., доп., 1904) также предписывал в случае совокупности преступных деяний приговаривать виновного к наказанию, которое признавалось наиболее строгим для виновного (ст. 16).
Декокт (
Александровск-Грушевский — название города Шахты до 1921 г.
Страховое общество «Саламандра» было учреждено в Петербурге 26 января 1846 г. Изначально общество страховало имущество от пожаров, поэтому его символом было избрано мифическое существо саламандра, которая, как считалось, не боялась огня и могла потушить его. Постепенно список страховых случаев был расширен. Общество было преобразовано в товарищество и предлагало услуги страхования жизни, капиталов и транспорта от происшествий и от несчастных случаев. Товарищество «Саламандра» страховало даже пересылаемые по почте ценности и имущество от краж и взломов. Оно было ликвидировано в 1918 г.
Далее пропуск в тексте рукописи.
Суд состоялся не в 1897 г., а в 1890 г. Дело заключалось в следующем. В конце октября 1888 г. в Ростове-на-Дону скончался приказчик конторы пароходства Дубровиных Николай Максименко. Он болел брюшным тифом, но, по мнению лечащего врача, шел на поправку. Однако 18 октября у Максименко началась сильная рвота. Перед этим он выпил чай, предложенный супругой Александрой. На рассвете следующего дня он скончался. После вскрытия была проведена химическая экспертиза. В отчете было указано присутствие во внутренних органах умершего мышьяка. Предварительное следствие закончилось 31 декабря 1888 г. В марте 1889 г. по настоянию супруги умершего была проведена повторная химическая экспертиза. В отчете по ней также указывалось наличие мышьяка. Однако ни в первом, ни во втором отчете процедура проведения экспертиз не была достаточно подробно задокументирована. Например, не было указано, какие реагенты применялись для проведения химической экспертизы и в каких конкретно органах был найден мышьяк. Некоторые судебно-медицинские эксперты считали, что смерть наступила от паралича сердца в процессе выздоровления от тифа из‑за резкой перемены в режиме питания и нарушения постельного режима. Ряд приглашенных экспертов допускали, что яд попал в организм до смерти, другие полагали, что мышьяк мог попасть в организм уже после смерти, например когда проводилось вскрытие. Следователи в качестве потенциально заинтересованных в смерти Максименко назвали его супругу и сотрудника конторы Дубровиных Аристарха Резникова. Ряд свидетелей предполагали, что они были любовниками. Оба они себя виновными в отравлении не признали.
Дело слушалось в Таганрогском окружном суде на выездной сессии в Ростове-на-Дону 15–20 февраля 1890 г. Адвокаты Н. И. Холева и Ф. Н. Плевако защищали А. Максименко, а Л. Волькенштейн — А. Резникова. Показания были крайне противоречивы, а достоверные улики отсутствовали. Плевако в своей защитной речи не стал отрицать возможность насильственной смерти. Речь Холевы представляет собой детальный и логичный разбор свидетельских показаний, результатов вскрытия и химической экспертизы со ссылками на труды по медицине и химии. Однако адвокат не смог изложить свои доводы достаточно убедительно и кратко в устном выступлении в суде.
Присяжные заседатели на вопрос о том, имело ли место преступление, дали положительный ответ, но на вопрос о виновности в его совершении жены Максименко и Резникова ответили отрицательно. Оба были оправданы. Правительствующий Сенат получил кассационную жалобу от прокурора и передал дело для нового рассмотрения в Харьковский окружной суд, который, однако, подтвердил ранее вынесенное решение.
Ход судебных слушаний в Ростове-на-Дону и заседания по кассационной жалобе в Сенате подробно освещала газета «Новое время» (1890. № 5017, 5018, 5029, 5030, 5032–5035, 5089, 5090, 5095. 1890. 16, 17, 28 февр., 1, 3–6 марта, 1, 2, 7 мая).
Волькенштейн имеет в виду совет присяжных поверенных округа Петербургской судебной палаты, к которой Н. И. Холева был приписан. На советы присяжных поверенных возлагалась обязанность блюсти корпоративную репутацию адвокатуры и следить за профессиональной этикой.
В 1889 г. предметом разбирательства в Таганрогском окружном суде было еще одно дело о печати и распространении речи присяжного поверенного Н. И. Холевы, произнесенной на заседании в Харьковской судебной палате в защиту купца Кузнецова по делу о беспорядках в Ростове, суть которых не уточняется в сохранившемся деле (РГИА. Ф. 1363. Оп. 8. Д. 290). Правда, причиной возбуждения дела была не реклама самому себе со стороны Николая Холевы, а нарушение Устава о цензуре. О возбуждении дела ходатайствовало Главное управление по делам печати при Министерстве внутренних дел из‑за того, что речь стала достоянием общественности без разрешения цензуры. Брошюра с речью была напечатана в июне 1888 г. в ростовской типографии семьи Холева, формально принадлежавшей на тот момент Александре Викентьевне Холеве. Брошюру успели разослать в редакции газет для широкой популяризации. Уголовное дело за несоблюдение правил цензуры было сначала возбуждено против заведующего типографией Н. П. Караяни. Позднее по ходатайству, поданному прокурором Таганрогского окружного суда на заседании по обвинению Караяни в июне 1889 г., присяжный поверенный Холева был привлечен в качестве обвиняемого по тому же обвинению за нарушение Устава о цензуре и печати. Правда, впоследствии Сенат отменил приговор по кассационной жалобе, составленной самим Холевой. Поводом для кассации и причиной отмены приговора стало истечение срока давности. Возбуждение судебного преследования по нарушению постановления о печати было возможно в течение года с момента нарушения. С момента же публикации речи и до возбуждения дела против Холевы уже прошло полтора года. Караяни был оправдан судом, однако приговором Харьковской судебной палаты от 22 марта 1891 г. за печать своей речи Холеве был вынесен выговор в присутствии суда и назначен денежный штраф в размере 50 руб. или заключение в тюрьму на десять дней в случае неуплаты штрафа.
Типографией в Ростове-на-Дону, открытой в 1860 г., владел Иосиф Рисич Холева, отец Н. И. Холевы. Дядя Н. И. Холевы, Василий Рисич Холева, владел типографией в Таганроге.
Речь идет о В. М. Дубровиной и Е. Ф. Федорове-Дубровине. См. сообщение о переходе фирмы «Торговый дом Бр. Федоровых-Дубровиных и Ко» в полную собственность Е. Ф. Федорова-Дубровина (Приазовский край. 1891. 19 сент. С. 1).
На суде выступали свидетельницами М. Гребеникова, сорок лет знавшая Дубровиных и проживавшая у них по многу месяцев в году, и четырнадцатилетняя Евдокия Буракова, также жившая в доме Дубровиных (Новое время. 1890. № 5030. 1 марта. С. 4).
В деле Максименко гражданской истицей выступала мать умершего Николая Максименко (Новое время. 1890. № 5032. 3 марта. С. 3). Гражданский истец в уголовном суде — тот, кто предъявлял гражданский иск о вреде и убытках, понесенных в результате уголовного преступления. Гражданский иск не касался уголовной ответственности подсудимого и не подлежал рассмотрению присяжными заседателями. Он рассматривался уже после вынесения ими постановления по уголовному иску (ст. 742 и 743 Устава уголовного судопроизводства 1864 г.). По гражданскому иску суд принимал решение только после вынесения решения по уголовному делу. Непризнание деяния преступным или оправдание подсудимого по уголовному делу не отменяло гражданский иск (ст. 31). Если же подсудимый был признан виновным в совершении уголовного преступления, то гражданский иск о возмещении вреда и убытков не мог быть оспорен. Степень ответственности подсудимого за уголовное деяние могла влиять на степень его ответственности по гражданскому иску.
«Жизнь за царя» (1836) — опера М. И. Глинки.
По-видимому, имеется в виду уездный город Харьковской губернии Ахтырка.
Усыновить можно было своего незаконнорожденного ребенка в случае, если усыновитель не состоял в браке с матерью или отцом своего ребенка. Единый порядок узаконения и усыновления детей через окружные суды был введен 12 марта 1891 г. В случае усыновления достаточно было подать просьбу об усыновлении и свидетельство о согласии родителей ребенка, если таковые были (Устав гражданского судопроизводства с законодательными мотивами, разъяснениями Правительствующего Сената и комментариями русских юристов, извлеченными из научных и практических трудов по гражданскому праву и судопроизводству (от 1 февраля 1912 года) / Сост. И. М. Тютрюмов. Изд. 3‑е, испр. и значительно доп. СПб., 1912. С. 1657).
По словам Марка Крассы, при вскрытии он обрабатывал перчатки и ополаскивал органы умершего раствором сулемы из страха заразиться тифом. При этом химическая экспертиза сулемы в теле не выявила. Холева в своей речи обращал внимание на то, что в аптеке мышьяк и сулема стояли на одной полке рядом и были идентичными по цвету жидкостями, намекая, что произошла ошибка и Марк Красса мог использовать при работе мышьяк. Также, ссылаясь на многочисленные медицинские исследования, он подробно разбирал симптомы отравления мышьяком. Из них у умершего Максименко была только сильная рвота, что в свою очередь могло быть симптомом тифа. Вместе с Марком Крассой вскрытие производили два других врача. Все трое заявляли, что состояние внутренних органов не позволяло говорить об отравлении мышьяком.
Имеются в виду доктора В. И. Лешкевич и И. Я. Моргулис и помощник областного врачебного инспектора Петровский. Петровский на предварительном следствии был не свидетелем, а давал показания как эксперт, но окружной суд по своей инициативе вызвал его как свидетеля, чем нарушил Устав уголовного судопроизводства. Это стало одним из оснований для кассационной жалобы, поданной в Сенат прокурором Е. Н. Хлодовским. См.: Новое время, 1890. № 5029. 28 февр. С. 4; № 5089. 1 мая. С. 4.
По словам корреспондента газеты «Новое время», освещавшего судебный процесс, сестра Николая Максименко Елизавета, гостившая у брата, утверждала, что Резников и Александра Максименко постоянно «шушукались» и целовались в день похорон (Новое время. № 5017. 1890. 16 февр. С. 4).
См.:
См.: Речь присяжного поверенного Н. И. Холевы в защиту потомственной почетной гражданки Александры Максименко, обвинявшейся в отравлении своего мужа. СПб., 1890.
В № 5023 от 22 февраля 1890 г. газета «Новое время» опубликовала полученную из Ростова-на-Дону телеграмму с кратким отчетом о завершении судебного процесса 21 февраля выступлениями прокурора Е. Н. Хлодовского и адвокатов Ф. Н. Плевако (газета отметила его первым), Н. И. Холевы и Л. Ф. Волькенштейна. Прокурор в течение четырех часов доказывал виновность А. Максименко и А. Резникова. Плевако говорил три часа, Холева — шесть, а Волькенштейн — более часа. Присяжные заседатели признали доказанным факт отравления, но отвергли виновность подсудимых. В № 5032 от 3 марта, № 5033 от 4 марта и № 5034 от 5 марта 1890 г. газета сообщала подробности судебных прений. Холева, как отмечалось, действительно прерывал свое долгое выступление. В первой его части он много говорил о причине смерти и о химической экспертизе, однако ему не удалось убедить присяжных заседателей в том, что аптекарь допустил ошибку и продал доктору М. Ф. Крассе вместо сулемы мышьяк. Гораздо больше внимания газета уделила речи Плевако. Отмечалось, что Плевако не оспаривал насильственный характер смерти Н. Максименко, но подчеркивал, что в свидетельских показаниях было много домыслов и неосторожных высказываний, которые могли быть сделаны под влиянием эмоций и разных слухов. Плевако призвал присяжных заседателей основываться на беспристрастных и не вызывающих сомнения показаниях, не делать обобщений и не позволять субъективным высказываниям свидетелей о дурной нравственности подсудимых влиять на их решение. В отношении речи Волькенштейна было только кратко отмечено, что он находил своего подзащитного Резникова не причастным к делу.
Об этом деле см. также: Речь Федора Никифоровича Плевако по делу Максименко, сказанная в Окружном суде, в Ростове-на-Дону, в феврале месяце 1890 года. М., 1890; Дело об отравлении потомственного почетного гражданина Максименко. СПб., 1891;
Шутливое название бледно-розового цвета.
Имеются в виду губернское казначейство и губернское отделение Государственного банка.
Ст. 173 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1885 г. предписывала, что в случаях, когда цена похищенного имущества в результате мошенничества не превышала 300 руб., виновный подвергался заключению в тюрьму на срок до трех месяцев.
По ст. 1665 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. мошенничеством считалось всякое похищение чужих денег и иного движимого имущества посредством обмана. Ключевым условием было именно наличие обмана, прибегая к которому подсудимый похищал чужую вещь или деньги, причиняя таким образом убыток другому человеку. Например, простой отказ от оплаты какой-либо услуги уже после ее совершения не попадал в категорию мошенничества. Также попытка обманом удержать полученную ранее вещь расценивалась не как мошенничество, а как присвоение чужого имущества. Уголовно наказуемым обман считался в тех случаях, когда подсудимый каким-либо образом готовился к тому, чтобы обмануть потерпевшего, например вводил его в заблуждение относительно сути сделки, причем потерпевший никак не мог догадаться, что его обманывают. При этом в названном Уложении указывалось, что выманивание денег под предлогом доставить в ответ фальшивые кредитные билеты не является наказуемым обманом, потому что сбыт фальшивых денег являлся противозаконным деянием, а закон не мог карать за неисполнение обещания совершить преступление.
23 апреля 1893 г. в действие вступило Высочайше утвержденное мнение Государственного совета «О наказуемости обманов при совершении или исполнении воспрещенных законом сделок». Отныне сбыт предметов или денег, оборот которых по уголовному закону был запрещен или которые были добыты посредством преступления, подлежал наказанию в виде заключения в тюрьму на срок от двух до четырех месяцев в том случае, если виновный успел получить желаемое им вознаграждение. Если же обнаруживалось, что виновный занимался такими делами в виде промысла, на регулярной основе, то он мог попасть в тюрьму на срок от восьми до шестнадцати месяцев.
Станица Лабинская входила в состав Кубанской области, которая была образована как самостоятельная административная единица Российской империи в 1860 г.
Карточные игры в Российской империи делились на азартные и коммерческие. Азартными считались игры, успех в которых зависел не от умения игроков выстраивать комбинации для выигрыша, а от случайного расклада карт и умения контролировать свои эмоции. Коммерческие игры в отличие от азартных требовали знания правил, хорошей памяти и сообразительности. К коммерческим играм относились преферанс, гусарский преферанс, вист, бостон, покер, пикет и «три семерки».
Запрет на азартные игры официально существовал до начала XX в. По Уставу благочиния 1782 г. запрет на игру в карты определялся исходя из цели игры: игра для получения денег была запрещена, но разрешалась в том случае, если служила забавой и приятным времяпровождением с друзьями. Это ставило под вопрос саму категорию азартных игр, потому что речь шла в большей степени о намерениях игроков и в меньшей — о правилах игры. Правда, формулировка о запрете азартных игр и о допустимости только коммерческих игр все же присутствовала в уставах карточных клубов. Ст. 990 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. подтверждала, что азартные игры запрещены по закону. Если человек устраивал в своем доме или другом месте азартные игры, его вина заключалась не в том, что он сам мог выиграть, участвуя в такой игре, а в том, что, вовлекая других в азартную игру, прельщал их надеждой легкого обогащения, подвергая возможному проигрышу и даже разорению.
Речь идет о разновидности азартной карточной игры баккара. Во Франции ее называли «железной дорогой» (
Царским указом в 1860 г. была изменена организация так называемых Черноморского и Кавказского Линейного казачьих войск. Их переименовали в Кубанское и Терское казачьи войска. Соответственно были образованы Кубанская и Терская области. Они граничили на северо-востоке со Ставропольской губернией и с Землей, а с 1870 г. с областью Войска Донского. В 1869 г. административное учреждение Кубанской и Терской областей было изменено. Вместо военных округов были образованы гражданские уезды. Однако в правление Александра III организация их территории вновь была изменена. В 1886 г. в Терской области вместо гражданских уездов были образованы военные отделы. Сама область перешла в ведение военного министра. Аналогичным образом в Кубанской области гражданские уезды были заменены на военные отделы. В 1888 г. было подписано новое «Учреждение управления Кубанской и Терской областей и Черноморским округом». Управление территориями всего Северо-Кавказского региона вверялось войсковому атаману Кавказских казачьих войск, который был командующим войсками Кавказского военного округа. Кубанской и Терской областями управляли атаманы Кубанского и Терского казачьих войск, которые в военном отношении получали права начальников дивизий, а в гражданском — права генерал-губернаторов. Все эти атаманы были наказными, то есть они не выбирались казаками, а назначались центральной государственной властью.
В 1888 г. Кубанская область была разделена на семь отделов: Баталпашинский, Ейский, Екатеринодарский, Кавказский, Лабинский, Майкопский и Темрюкский. В это же время Терская область была разделена на три отдела: Кизлярский, Пятигорский и Сунженский, а также четыре округа: Владикавказский, Грозненский, Нальчикский и Хасавюртский. В дальнейшем количество отделов и округов менялось. Во главе отделов Кубанской и Терской областей стояли атаманы отделов. Они также не выбирались казаками, а назначались приказом по войску. В ведении атамана отдела находилось общественное управление в поселениях на территории вверенного ему отдела.
В азартных играх игроки делились на банкомета, который держал банк, и понтеров. «Накладка» — быстрое и незаметное восстановление колоды после ее сдвигания игроком.
Передержка — подмена, подтасовка карт.
Обман и мошенничество во время игры в карты наказывались очень строго. Тех, кто использовал поддельные карты, передергивал и подменивал карты, а также давал игрокам «упоительные напитки или зелья» (ст. 1670 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г.), могли лишить всех особенных, лично и по состоянию полученных прав и преимуществ, а также сослать в Сибирь или на поселение в одну из отдаленных губерний, заключить в тюрьму на срок от трех до восьми месяцев или же отправить в арестантские отделения на срок от одного года до полутора лет.
Разорившийся помещик Иван Антонович Расплюев — персонаж пьес А. В. Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского» (1854) и «Смерть Тарелкина» (1869). В «Свадьбе Кречинского» он является приятелем другого персонажа, картежника и кутилы Михаила Васильевича Кречинского, который совершает подлог.
В игре в девяточку использовались колоды из тридцати шести или из пятидесяти трех карт. Колода сдавалась игрокам по кругу по одной карте. После раздачи игроки должны были избавиться от полученных карт, по очереди выкладывая их в соответствии с правилами старшинства карт.
Крапленые карты с особой разметкой, например с нанесенными незаметно пятнами.
Коммерческих судов было больше пяти. Они были созданы в Одессе (1808), Таганроге (1812), Феодосии (1819, переведен в Керчь), Архангельске (1821), Измаиле (1824, переведен в Кишинев), Санкт-Петербурге (1833), Москве (1833), Новочеркасске (1834), Тифлисе (1853) и Варшаве (1876).
До судебной реформы 1864 г. судебные органы в Российской империи действовали на основании Учреждений для управления губерний Всероссийской империи. Этот документ был подписан Екатериной II 7 (18) ноября 1775 г. и заложил основу административно-судебной системы. В нем была сделана попытка отделить судебную власть от административной. Судебная система была разделена на губернскую и уездную. К системе губернских судебных органов относились Палата уголовных дел, Палата гражданского суда, совестный суд, верхний земский суд, губернский магистрат и верхняя расправа. К уездным судебным органам относились уездный суд, нижний земский суд, нижняя расправа.
Судебная система, созданная Учреждениями 1775 г., существовала до 1864 г. с некоторыми изменениями. Так, с 1782 г. в городах начали открывать управы благочиния. Они вели следствия по уголовным делам и делам о кражах на суммы выше 20 руб. При Павле I были упразднены дворянский верхний земский суд, купеческий губернский магистрат и крестьянская верхняя расправа. Губернские уголовные и гражданские палаты стали судом второй инстанции для оставшихся сословных судов. С 1808 г. стали создавать коммерческие суды для ведения вексельных дел, дел о торговой несостоятельности и др.
После судебной реформы 1864 г. коммерческие суды должны были руководствоваться при рассмотрении дел не только Уставом торгового судопроизводства, но и Уставом гражданского судопроизводства, соблюдая его правила сбора и оценки доказательств. Одновременно развернулась целая полемика о реорганизации и вообще необходимости коммерческих судов, которые в основном действовали на основе норм обычного права. Комиссия, изучавшая этот вопрос под председательством статс-секретаря В. П. Буткова, сочла, что надобности в коммерческих судах нет, но некоторые юристы и деятели торговли настаивали, что эти учреждения все же нужны. Не менее половины судейского корпуса этих судов составляли представители авторитетного купечества. При разборе дел они руководствовались торговыми обычаями и своим практическим опытом, которым не обладали адвокаты, не работавшие в торговой области. Судопроизводство в коммерческих судах проходило гораздо быстрее, ведь от скорости зависели торговые сделки. Поэтому новая комиссия, созданная в 1871 г. под председательством сенатора Э. В. Фриша, решила, что коммерческие суды все же полезны.
Вопрос об упразднении коммерческих судов периодически поднимался и в дальнейшем. Они были упразднены советским декретом «О суде» № 1 от 22 ноября (5 декабря) 1917 г.
Торговый устав — закон, регламентировавший нормы торгового права в России. В первых двух изданиях Свода законов Российской империи (1836 г. и 1842 г.) законы о торговле вошли в состав «Учреждений и уставов торговых». В третьем издании Свода законов 1857 г. Торговый устав входил в состав тома XI Свода. Том X включал гражданские законы.
Зерцало — трехгранная призма с орлом наверху и с тремя указами Петра I (от 17 апреля 1722 г., 21 и 22 января 1724 г.) на гранях; в Российской империи была обязательной принадлежностью каждого присутственного места.
То есть в гражданском департаменте судебной палаты.
Уездные суды были созданы губернской реформой 1775 г. Екатерины II. Это были суды низшей инстанции. После судебной реформы 1864 г. уездные суды постепенно упразднялись.
Устав Донского земельного банка был утвержден в сентябре 1872 г. Правление находилось в Таганроге. Я. С. Поляков был не только его учредителем, но и фактическим хозяином. Он возглавлял правление вплоть до 1903 г., когда в результате его банкротства акции Донского земельного банка перешли к Азовско-Донскому коммерческому банку.
Банкирский дом «И. В. Юнкер и Ко» с главной конторой в Москве был открыт в 1869 г. В 1912 г. фирма была преобразована в акционерный коммерческий банк с тем же названием.
В дополненном издании Устава гражданского судопроизводства в описании порядка подачи апелляционной жалобы подчеркивалось, что апелляционные жалобы можно посылать по почте, но не по телеграфу (Устав гражданского судопроизводства… СПб., 1912. С. 1045. Ст. 744, п. 2 и 3).
Ремонтер — офицер, занимавшийся приобретением лошадей для воинских частей; барышник — здесь: торговец лошадьми.
Сазандар — музыкант на Кавказе, участник ансамбля народных инструментов.
Окружной суд в Ростове-на-Дону был учрежден 7 июня 1909 г. Р. В. Самсон фон Гиммельштиерна в 1905–1909 гг. был председателем Екатеринодарского окружного суда. С 1910 г. председатель Ростовского окружного суда.
Термин «щегловитовщина» происходит от фамилии И. Г. Щегловитова, который занимал должность министра юстиции Российской империи в период с 1906 г. по 1915 г. Это слово использовалось современниками для обозначения негативных черт в судебной системе Российской империи, таких как правовой произвол чиновников, манипуляции судом в политических целях, использование информаторов охранного отделения и агентов полиции в качестве свидетелей, предвзятое назначение на судебные должности и увольнения по политическим убеждениям, провокаторство, сфабрикованные политические дела и пытки при дознаниях. Щегловитов оказывал покровительство черносотенным организациям, игнорируя их действия по разжиганию национальной и этнической ненависти, в том числе к евреям. С приходом Щегловитова на пост министра юстиции частой практикой стали увольнения с судебных и прокурорских должностей лиц, в идеях и действиях которых можно было усмотреть «либеральность», а также игнорирование преступлений высших должностных лиц и продвижение по службе тех, кто не столько отличался профессиональными качествами, сколько громко заявлял о своей «благонадежности», то есть приверженности царскому политическому строю (см.:
Имеется в виду Р. В. Самсон фон Гиммельштиерна.
Имеется в виду Ф. К. Орем.
По Уставу уголовного судопроизводства 1864 г., если дело слушалось в суде с участием присяжных заседателей, они имели право признать, что подсудимый заслуживает снисхождения. В таком случае суд должен был уменьшить наказание или ходатайствовать о помиловании (ст. 828). Поэтому в ходе прений сторон прокурор (обвиняющая сторона) и адвокаты (защита) не имели права прямо говорить о возможном наказании. В Уставе подчеркивалось, что прокурор мог в обвинительной речи высказаться о наказании в тех случаях, когда дело рассматривалось без участия присяжных заседателей (ст. 738). Но в присутствии присяжных заседателей он должен был изложить лишь обстоятельства обвинения и дать свое заключение о степени вины подсудимого (ст. 737). Равным образом защитник подсудимого в присутствии присяжных заседателей должен был в ходе прений высказываться только о законах, которые касались свойства преступления или давали подсудимому право на снисхождение, не затрагивая характера возможного наказания (ст. 746).
Екатеринодар являлся административным центром Кубанской области. Ограничения на проживание евреев в Кубанской и одновременно Терской областях были введены в июне 1892 г. Евреям, которые были приписаны к городским и сельским обществам этих областей, запрещалось жить вне мест их приписки. Евреям, которые не были приписаны к местным обществам, было запрещено проживать в Кубанской и Терской областях. Исключением были евреи, которые получили высшее образование, имели ученые степени доктора медицины или кандидата по другим факультетам Российских университетов, а также находились на государственной службе и имели в собственности недвижимость в этих областях.
В 1890‑е гг. велосипеды были мало распространены. Езда на велосипедах в городе была регламентирована. Например, в Ростове-на-Дону допускалась езда только на низких двухколесных велосипедах, признанных безопасными городской управой, при условии получения специального именного разрешения от городской управы, выдававшегося на год при условии прохождения экзамена по управлению велосипедом в присутствии полицмейстера. В Ростове уже существовали Ростовско-Нахичеванское-на-Дону общество велосипедистов-любителей и главное представительство Общества велосипедистов-туристов для области Войска Донского. Члены этих обществ освобождались от экзамена и необходимости получать разрешение. Каждый велосипед должен был иметь номерной знак, который выдавался управой и прикреплялся сзади седла, а также звонок и фонарик для темного времени суток. См.: Весь Ростов н/Д. на 1897 год: адрес-календарь, торгово-промышленная справочная книга / Изд. А. И. Тер-Абрамиан. Ростов-на-Дону: Типо-литография И. А. Тер-Абрамиан, 1897. С. 73–74.
Вероятно, «помпадуром» назван начальник Кубанской области и наказной атаман Кубанского казачьего войска. В 1884–1891 гг. эту должность исполнял генерал-майор, затем генерал-лейтенант свиты его величества Георгий Алексеевич Леонов. В 1892–1904 гг. — генерал-майор, затем генерал-лейтенант Яков Дмитриевич Малама.
Новочеркасская судебная палаты открылась 5 сентября 1904 г. В том же году был создан Совет присяжных поверенных при Новочеркасской судебной палате. Впервые имя Л. Волькенштейна в списке членов Совета присяжных поверенных при Новочеркасской судебной палате появляется в Памятной книжке области Войска Донского за 1909 г. (с. 240).
Оскорбления должностных лиц, а именно полицейских, служащих судебных и правительственных мест, волостного и сельского управления, полевых и лесных сторожей во время «отправления ими должности», считались относительно маловажными преступлениями или проступками, которые находились в ведении мировых судей. Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1885 г. предписывал в случае словесной обиды арест на срок до одного месяца или денежное взыскание до 100 руб., а в случае обиды действием арест до трех месяцев (ст. 31). Позднее были сделаны некоторые исключения. Так, случаи, когда оскорбление было нанесено полицейским частному лицу во время несения службы, были выведены из сферы действия общего мирового устава. Они рассматривались как проступки по службе, и взыскание определялось начальством (см.: Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1885 г., 15‑е изд., доп., 1904, ст. 130, п. 109).
Акциз — косвенный налог на предметы потребления внутреннего производства и внутренней торговли. В отличие от прямого налога, косвенный налагался не на конкретное лицо, а на потребителей, то есть акциз взимался не за право владения или перехода имущества (продажа), а с потребления какого-либо продукта, производимого и продаваемого частными лицами, а не государством. В число продуктов, попадавших под акцизное обложение, входили алкогольные напитки, свеклосахарное производство, табак, масло для освещения, производившееся из нефти, и спички. В губерниях Российской империи существовали акцизные управления, которые выявляли нарушения законов о государственной монополии и акцизе. Они подчинялись Главному управлению по акцизным сборам при Департаменте окладных сборов Министерства финансов.
В комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» (1836) одно из действующих лиц — полицейский Держиморда. Это стало именем нарицательным для обозначения грубого, неумного и жестокого полицейского.
Русское общество пароходства и торговли (РОПиТ) было основано в 1856 г. как частная компания при содействии Министерства финансов для развития торговли и почтового сообщения на Черном море. Главное бюро находилось в Одессе.
Этуаль (
«Эрмитаж» — популярный московский ресторан, закрытый в 1917 г.
Афинский вечер — пиршество, на котором мужчины и женщины предаются разврату.
Кафешантаны появились в Ростове-на-Дону в конце XIX в. и стали объектом порицания со стороны части горожан. Репертуар музыкальных спектаклей кафешантанов критиковали за несерьезность, наряды артисток с оголенными плечами казались очень откровенными, а рекламные афиши с образами танцовщицы, высоко поднятой ногой сбивавшей цилиндр мужчины, — слишком фривольными. Авторы критических заметок в прессе отзывались об этих увеселительных заведениях насмешливо и пренебрежительно, обвиняя в подрыве общественной морали.
Учреждение с таким названием существовало только в 1809–1820 гг. Здесь имеется в виду какое-то подразделение Министерства путей сообщения, возможно, Департамент железных дорог. И. Д. Иноземцев до пенсии служил управляющим Владикавказской железной дороги.
В дополненном издании Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями (15‑е изд., доп.), были подробно описаны (ст. 130, 131) разные нюансы случаев оскорбления чести, то есть нанесения обиды человеку письменно или на словах, в публичном или многолюдном месте и при отсутствии повода к оскорблению. В целом оскорбить значило употребить «бранные и поносительные слова» или «дерзко и язвительно насмехаться» с тем, чтобы обесчестить, опозорить или унизить человека. Такая формулировка давала возможность широкой интерпретации того, что и каким тоном было сказано. Поэтому Устав был дополнен множеством уточнений, чтобы помочь определить, оскорбительно ли слово или фраза, что является оскорблением в общении мужчины и женщины, учителя и ученика, родственников и проч. Рассматривались обиды непосредственно-личные, заочные или обращенные сразу к нескольким лицам. Давались и примеры. Так, отмечалось, что некоторые слова, не будучи сами по себе оскорбительными, могли стать таковыми в словосочетаниях. Например, фраза «вы хуже всякой мещанки», по мнению суда, была сказана для умаления чести из‑за соседства слов «всякая» и «мещанка». Виновные в оскорблении подлежали наказанию в тех случаях, когда обида наносилась умышленно или намеренно. Решение об этом принимал мировой судья. Человек, подговоривший кого-либо нанести третьему лицу обиду, мог быть признан виновным в подстрекательстве к непосредственной личной обиде. Привлечение подстрекателя к ответственности не требовало обязательного привлечения к ответственности того, кто выступил непосредственным обидчиком (п. 67 и 68 ст. 130).
Именуя генерал-майора И. А. Думбадзе «азиатом», Волькенштейн подразумевает его грузинское происхождение. Термин «азиаты» присутствовал в русскоязычном общественном дискурсе конца XIX в. для обозначения жителей Кавказа. Он выражал высокомерное отношение к определяемому таким образом человеку или народу, намекая на недостаток его цивилизованности, его «дикость».
26 октября 1906 г. из‑за массовых революционных выступлений против царского самодержавия Ялта, вблизи которой в имении Ливадия располагалась южная резиденция российских императоров, была объявлена на положении чрезвычайной охраны. В. В. Новицкий, губернатор Таврической губернии, в состав которой входил Ялтинский уезд, передоверил часть прав главноначальствующего И. А. Думбадзе (
На «незакономерные действия» И. А. Думбадзе поступали жалобы. Основываясь на них, в марте 1908 г. на имя министра внутренних дел поступил запрос от 39 членов III Государственной думы с тем, чтобы были приняты меры для прекращения незаконных действий Думбадзе (РГИА. Ф. 1278. Оп. 2. Д. 2485). Запрос составили депутаты от партии «Союз 17 октября». Среди жалоб на Думбадзе, которые приводили в пример депутаты, было множество рассказов о том, как он самолично «чинил суд» в гражданских делах по вопросам взысканий по векселям, правам собственности и даже в семейных историях, вторгаясь в сугубо личные вопросы частной жизни. Депутаты высказывали претензии к самоуправному стилю правосудия, чинимого генерал-майором в Ялте с разной степенью жестокости и без оглядки на закон. Запрос депутатов остался без ответа вплоть до окончания их полномочий в июне 1912 г.
Судя по некоторым документам из архивов Государственной думы и Совета министров (РГИА. Ф. 1278. Оп. 2. Д. 2485; Ф. 1276. Оп. 3. Д. 964), решения И. А. Думбадзе принимал быстро и единолично, касалось ли это закрытия неугодной газеты, сожжения дома, высылки из города, заключения в тюрьму или штрафа, наложенного на домохозяина, в доме которого нашли бомбу. Большую известность получила история разорения и сожжения двух дач после покушения на Думбадзе 26 февраля 1907 г. Человек, бросивший из дома одной из дач бомбу, застрелился. Однако по приказу Думбадзе дом, из которого бросили бомбу, а также соседняя дача, которая не имела отношения к событиям, были сожжены. Жильцы дачи подали иск на сумму около 70 000 руб. Рассматривая дело, Департамент полиции Министерства внутренних дел попытался оправдать действия Думбадзе. Чиновники ссылались на «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» от 14 августа 1881 г. и приводили выдержки из «Правил о местностях, объявляемых состоящими на военном положении» 1892 г. Несмотря на то что в Ялте на тот момент военных действий не было, Департамент подчеркивал, что каждый военный начальник имел право «уничтожить строения и истребить все то, что, по военным соображениям, могло затруднить движение и действия наших войск или благоприятствовать неприятелю». Департамент все же заметил, что пострадавшие по «нерадению» и «неосмотрительности» имели право требовать возмещения в суде. Доводить дело до суда сочли нежелательным, чтобы не поколебать авторитет власти и не создавать нежелательный прецедент. И иск удовлетворили.
Ялта была местом отдыха царской семьи. Указом Александра III от 10 мая 1893 г. она была исключена из черты еврейской оседлости. Там могли проживать только евреи, имевшие право повсеместного жительства, то есть получившие высшее образование, служащие государственных учреждений и работники медицинской сферы.
Судя по другим жалобам (РГИА. Ф. 1278. Оп. 2. Д. 2485; Ф. 821. Оп. 133. Д. 181), причиной для административной высылки бывало не только иудейское вероисповедание. У Думбадзе была склонность прибегать к высылке как методу наказания, не разобравшись в сути дела. С октября 1906 г. по март 1908 г. из Ялты выслали по меньшей мере 500 человек разного статуса и по разным причинам. Например, 72-летний тайный советник Н. В. Пясецкий подвергся высылке потому, что отказался выписывать газету националистической и монархической направленности «Вече» и не пожелал стать членом крайне правой монархической организации Союз русского народа. Под угрозой высылки турецкого подданного Османа Юсуфа Оглу обязали выплатить около 2000 руб. другому турецкому подданному в качестве возвращения долга. Правда, сам Оглу к долгу отношения не имел. Деньги в долг брала его кухарка. Жительница Житомира Волынской губернии А. В. Слоницкая, супруга присяжного поверенного, прибыла в Ялту для лечения дочери и в тот же день получила предписание выехать из города. По ее словам, чиновник неверно записал год выдачи ее паспорта, а ее заподозрили в использовании подложных документов. Наконец, в феврале 1910 г. вся община евангельских христиан Алупки в составе 22 человек подверглась административной высылке без объяснения причин. Община попыталась апеллировать к праву на свободу вероисповедания, прописанному в указе от 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости», но безуспешно.
Пикон — горький напиток, содержащий 39 % алкоголя, который пьют в качестве аперитива. Его готовят на основе апельсинов, которые сушат и смешивают с дистиллированным спиртовым раствором, а потом добавляют сахар, сироп и карамель.
По метрическим сведениям, сохранившимся в архиве еврейской общины Ростова-на-Дону, Золотухин умер не в 1912 г., а в 1910 г.
Полсть — здесь: покрывало для ног в санях.
В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. (5‑е изд., доп., 1886) степень вины и наказания определялась видом соучастия (ст. 11). В преступлениях, совершенных без предварительного соглашения, различали главных виновных и участников. В преступлениях по предварительному соглашению — зачинщиков, сообщников, подговорщиков и пособников. Выделяли также лиц, не участвовавших в преступлении, но «прикосновенных к делу»: попустителей, укрывателей и недоносителей. Пособником в преступлении по предварительному соглашению считался тот, кто не принимал прямого участия, но из корыстных и иных побуждений помогал преступлению советами, указаниями, устранением препятствий или предоставлением убежища для сокрытия преступников или преступления (ст. 13). Укрывателем считался тот, кто не принимал участия в задумке и совершении преступления, но после участвовал в сокрытии следов: помогал скрыться исполнителям, продал, купил вещи, полученные преступным путем, или просто пользовался ими (ст. 14). При этом укрывателем суд мог счесть даже того, кто не знал о преступлении на момент его совершения, но, узнав о нем позже, принял все-таки на хранение или приобрел в собственность вещь, которая была похищена в ходе преступления.
В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. (5‑е изд., доп., 1886) предусматривались вопросы, которые присяжные заседатели могли предложить участникам слушания дела. От их вопроса могла зависеть статья, которую суд применит. Например, в случае с соучастием в преступлении присяжные должны были предложить вопрос, было ли соучастие в преступлении по предварительному соглашению или без него (ст. 11, п. 4). Если подобный вопрос ими не предлагался, то суд должен был действовать в пользу обвиняемого. В таком случае применялась ст. 12 об ответственности за преступления без предварительного соглашения, а не ст. 13 об ответственности за преступления, совершенные по предварительному соглашению. Отсутствие предварительного соглашение могло облегчить наказание для тех, кого признали не главными виновными, а просто участниками, в зависимости от степени их содействия преступлению.
Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. (5‑е изд., доп., 1886), по которому избрали меру наказания Волкову, касалось тяжких преступлений, в том числе случаев, когда обвиняемый знал, что купленное и продаваемое им имущество было приобретено через насилие. Возможными наказаниями за это было лишение всех прав состояния, смертная казнь, каторжные работы или ссылка на поселение на разные сроки. Если же не было доказано, что обвиняемый знал о способе приобретения имущества, то дело переходило в категорию мелкого уголовного правонарушения. Оно передавалось мировому судье, который мог применить ст. 180 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1885 г., когда за покупку имущества, полученного преступным путем, виновный подвергался аресту на срок не свыше трех месяцев или денежному взысканию не свыше 300 руб.
По Уставу уголовного судопроизводства 1864 г. при рассмотрении дел с участием присяжных заседателей председатель суда должен был предварительно разъяснить им обстоятельства дела, законы и общие юридические основания, касавшиеся определения свойства преступления или проступка и силы доказательств. Он также должен был объяснить присяжным заседателям, что они имеют право признать подсудимого заслуживающим снисхождения (ст. 801–804). Эти разъяснения также имели целью предостеречь присяжных заседателей от излишней склонности к обвинению или оправданию подсудимого. Если, отвечая на вопросы суда о вине подсудимого, присяжные признавали его заслуживающим снисхождения, суд имел право уменьшить наказание на одну или две степени (ст. 828). Для более значительного облегчения участи суд должен был обратиться с ходатайством к царю.
По Уставу уголовного судопроизводства 1864 г. приговоры окружного суда, вынесенные с участием присяжных заседателей, а также все приговоры судебных палат считались окончательными (ст. 854). В случае окончательного приговора право апелляции и протеста имели подсудимый, частный обвинитель, прокурор, гражданские истцы, которые имели право требовать возмещения за причиненные преступлением вред и убытки, и те, с кого это возмещение могли взыскать (ст. 906, 856–860). Присяжные заседатели этим правом не обладали. Жалобы и протесты на окончательные приговоры допускались в тех случаях, когда был нарушен прямой смысл закона, или закон был неверно истолкован при определении преступления и рода наказания, или имело место сильное нарушение обрядов и форм судебного процесса, которое сказалось на характере приговора (ст. 912). Если присяжные заявляли о том, что подсудимый заслуживает снисхождения, а суд наказание не смягчил, это могло быть поводом к подаче жалобы и возможной отмене приговора суда (ст. 915). Но для этого, отвечая на вопросы суда, присяжные должны были четко заявить о необходимости снисхождения.
Коллекция фотографий артистов с их автографами и рисунками художников, собранная Я. Ф. Сахаром, хранится в РГАЛИ (Ф. 2696).
Имеется в виду Канцелярия прошений на Высочайшее имя приносимых при Императорской Главной квартире — высшее государственное учреждение по рассмотрению прошений разного рода, выходивших за рамки существовавших законов, находившееся в ведении императора.
Имеется в виду М. Ф. Волькенштейн.
Секта пашковцев получила название по фамилии В. А. Пашкова, который стал религиозным человеком под влиянием английского проповедника Г. Редстока в 1873–1874 гг. Пашков сам стал проповедовать Евангелие и устраивал в своем доме молитвенные собрания одновременно для петербургской аристократии и крестьян. Под его влиянием образовалась община евангельских христиан, которая придерживалась протестантских принципов оправдания только верой и права каждого христианина самостоятельно толковать Священное Писание, а также отвергала церковную иерархию и необходимость церковных таинств и икон.
Этот пост занимал тогда Д. Н. Набоков.
Речь идет об австрийском графском роде Волькенштейнов, предки которого были родом из Тироля. Род берет начало с приобретения тирольским дворянином Рудольфом Филандером в конце XIII в. замка Волькенштейн. В конце XIX в. в Австрии существовало две ветви этого рода: Волькенштейны-Тростбурги и Волькенштейны-Роденегги. Иоанн-Георг-Либерат, граф Волькенштейн в 1708 г. поступил на российскую военную службу и получил российское подданство. Род был внесен в родословные дворянские книги Курской и Харьковской губерний. Граф Антон Волькенштейн-Тростбург (1832–1913) был австрийским послом в России.
Вторым мужем Александры Коллонтай был Павел Дыбенко (1889–1938), который в 1912 г. был матросом на Балтийском флоте. Затем учился в Кронштадтском учебном отряде на острове Котлин и в минной школе и служил корабельным электриком в Гельсингфорсе (Хельсинки) на броненосце «Император Павел I», где присоединился к подпольной группе большевиков. В феврале и марте 1917 г. участвовал в вооруженном восстании в Петрограде. Был членом Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих, председателем Центрального комитета Балтийского флота, первым народным комиссаром по морским делам РСФСР.
Цитата из стихотворения Г. Р. Державина «На смерть князя Мещерского» 1779 г.
Имеется в виду политика советского руководства по насильственному объединению единоличных крестьянских хозяйств в коллективные колхозы и совхозы, которая получила название коллективизации. Решение о начале коллективизации было принято на XV съезде ВКП(б) в 1927 г.
Шибай — мелкий торговец-перекупщик.
Имеется в виду «смех». Здесь и далее («ви» — «вы», «ему» — «его», «мило» — «мыло» и т. д.) в высказываниях Фельдман Л. Ф. Волькенштейн передает манеру говорить по-русски, свойственную евреям, плохо владеющим русским языком.
В конце XIX в. в немецкоязычных регионах Европы по инициативе торговых палат и при поддержке частного бизнеса начали открывать коммерческие академии или училища (
Вероятно, речь идет о Товариществе Азовского кожевенного производства. Оно было учреждено в 1895 г. в Таганроге и занималось закупкой кож и производством изделий из них.
Имеется в виду Главное интендантское управление Военного министерства. В его ведении находились вопросы вещевого, провиантского и фуражного обеспечения войск.
То есть гужевым транспортом, используя лошадей.
Имеется в виду антрацит, добываемый на Грушевском антрацитовом месторождении около Грушевского горного поселения (с 1881 г. город Александровск-Грушевский, с 1920 г. город Шахты).
То есть с резиновыми шинами.
Фартук — здесь: кожаное или холщовое покрывало в экипаже, закрывающее нижнюю часть тела седока для предохранения от пыли, грязи.
Речь идет о литографиях с картины «Зреющие нивы» Г. Г. Мясоедова (1892) и двух иллюстрациях к поэме М. Ю. Лермонтова «Демон» М. А. Врубеля из серии «Люби меня!» (1890–1891).
Шантрет — то же, что шатен.
Дрючок — толстая палка, жердь.
Кладбище как место совершения действия и участие священника, выведенного за штат из‑за пьянства, могли повлечь за собой обвинение в преступлении против веры и нарушении постановлений, ее охранявших. По степени серьезности эти преступления стояли на первом месте. Они рассматривались во втором разделе Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. (5‑е изд., доп., 1886). Первый раздел касался общих положений, терминов и определений. После преступлений против веры следующими по значимости были преступления против политического строя, указанные в третьем разделе Уложения. В число преступлений против веры входили разные формы оскорбления святыни, нарушения церковного благочиния, святотатство, а также поругание могил и погребенных (ст. 210–235). Это могло быть, например, «оказание неуважения к святыне Господней» непристойными словами или действиями, поругание таинств, намеренное выказывание неуважения к христианской вере, в том числе в виде повреждения крестов и могил, похищение предметов богослужения из церкви и др. Наказание, в зависимости от контекста, могло включать лишение всех прав состояния и ссылку на каторгу на срок от десяти до двенадцати лет.
Сиротские суды были органами опеки над вдовами и малолетними сиротами недворянского происхождения. В их состав входили городской голова (председатель), городской староста и члены городского управления. Они назначали опекунов, следили за управлением наследства и воспитанием сирот. В случае отсутствия имущества у малолетнего сироты, в зависимости от его происхождения, сиротские суды решали вопрос о его помещении в училище, общественное сиротское заведение, определяли его в подмастерье для обучения ремеслу. Вдовам сиротские суды оказывали поддержку в управлении имением или помогали найти жилье и работу при отсутствии имущества.
Учреждение судебных установлений 1864 г. вменяло в обязанности советам присяжных поверенных назначать поверенных по очереди для безвозмездного хождения по делам лиц, пользовавшихся на суде правом бедности (п. 4 ст. 367), то есть малоимущих и потому не имевших возможности оплатить юридические услуги. Министерство юстиции каждые три года устанавливало особую таксу, которая включалась в число судебных издержек для взыскания с обвиненного по делу. Эти деньги могли идти в том числе на оплату услуг адвокатов, назначенных советом для защиты интересов малоимущих (ст. 397).
Таврией в XIX и начале ХХ в. называли Крым и прилегающие к нему Таврическую и Херсонскую губернии, а их жителей именовали тавричанами.
Речь идет об Азовско-Донском коммерческом банке.
Греческие поселения в районе современного Таганрога и в целом на Дону и в Приазовье возникли в VII в. до н. э. В районе современного Таганрога в VII в. до н. э. находилась греческая колония Кремны. См.:
См. с. 192–207 настоящего издания.
Вероятно, речь идет о владельце ростовского магазина тканей и разных суконных товаров (одежды, аксессуаров, одеял) Дмитрии А. Переселенкове.
Речь идет о потомках купца 1‑й гильдии армянского происхождения, землевладельца Каспара Давыдовича Мамаджанова, который был городским головой Пятигорска (1860) и Кизляра (1870), владел кирпичными и спиртовыми заводами и виноградниками.
Александр III утвердил «Положение о земских участковых начальниках» 12 июля 1889 г. Положение укрепляло власть дворян над крестьянами в сельской местности, открывая широкий простор для произвола. Оно упраздняло институт участковых мировых судей, которые избирались всесословными земствами и выполняли исключительно судебные функции. Их заменяли земские начальники, которых назначал министр внутренних дел по спискам, предоставленным губернаторами после консультаций с местными предводителями дворянства. Предпочтение отдавалось помещикам, предводителям дворянства и потомственным дворянам. Земские начальники имели судебную и административную власть над крестьянами. Они имели право арестовывать крестьян на небольшой срок и налагать на них небольшой штраф без суда. Они также контролировали общественную организацию жизни крестьян во вверенных им земских участках. Каждый участок включал несколько десятков деревень.
Жалобы на решения уездных начальников подавались в уездный съезд. В его состав входили сами же уездные начальники и почетные мировые судьи, если таковые сохранялись в округе. По некоторым вопросам (поземельное устройство, постройки и поля для выгона скота) жалобы подавались в губернское присутствие. Решениями Сената земские начальники не были обязаны руководствоваться. Таким образом, обжалование решений земских начальников зависело от местных чиновников и дворян.
Институт земских начальников вводился в губерниях Российской империи постепенно. В Ставропольской губернии он был введен в 1894 г.
Имеется в виду Н. И. Кулябко-Корецкий.
Имеется в виду Н. Е. Никифораки.
Газета «Южный телеграф» 19 января 1903 г. опубликовала заметку «Наши деятели и дельцы» о купце Иосифе Волькенштейне и его брате Льве Волькенштейне, помощнике присяжного поверенного. Сообщая о том, что Л. Ф. Волькенштейн считается прекрасным оратором, говорящим «чувствительно и трогательно», автор писал, что он «оборвался по делу Меснянкина с работником последнего Субботой» и что миллионера Меснянкина, обсчитавшего Субботу, сразу же в суде «взяли и отправили куда следует для отсидки».
Речь идет о В. К. Плеве.
В. К. Плеве занимал пост министра внутренних дел с апреля 1902 по июль 1904 г. По-видимому, речь идет о бракосочетании 29 августа 1902 г. великой княжны Елены Владимировны, дочери великого князя Владимира Александровича, и Николая, принца Греческого и Датского, из рода Глюксбургов.
Имеется в виду М. Ф. Волькенштейн.
Министерство внутренних дел и одновременно резиденция министра внутренних дел В. К. Плеве располагались на Набережной реки Фонтанки в д. 57. Канцелярия министра находилась на улице Пантелеймоновской, 9 (ныне ул. Пестеля).
В «Положении о земских начальниках» 1889 г. было указано, что надзор за земскими начальниками осуществляют губернаторы и губернские присутствия (ст. 66). В ведении министра внутренних дел находились административные вопросы. По представлению губернатора он утверждал земских начальников в должности, утверждал решение об увеличении или сокращении числа земских участков. Ст. 129 Положения указывала, что министр внутренних дел может ходатайствовать в Сенате об отмене постановления или распоряжения губернского присутствия, убедившись в его неправильности.
Имеется в виду совет присяжных поверенных, который рассматривал конфликтные ситуации между адвокатами.
Имеется в виду Ростовский-на-Дону купеческий банк.
Речь идет об И. А. Пашутине.
Почетное звание «коммерции советник» давалось купцам, которые беспрерывно состояли в 1‑й гильдии в течение 12 лет. Оно приравнивалось к VIII классу статской службы. Купец, имевший звание коммерции советника, получал потомственное почетное гражданство.
Дочь Ф. Н. Солодова Аполлинария вышла замуж за доктора медицины И. А. Пашутина, на тот момент врача лейб-гвардии 1‑й Артиллерийской бригады, 26 мая 1895 г. Венчание проходило в Казанской церкви Ростова-на-Дону. См.:
Ростов-на-Дону находился в ведении Екатеринославской духовной консистории. Это был орган епархиального управления и духовного суда Русской православной церкви. Он подчинялся епархиальному архиерею и был подотчетен Святейшему синоду.
Подразделение учреждения, занимавшееся вверенными ему вопросами управления и ведущее соответствующую документацию.
Ф. Н. Солодов был возведен в потомственное почетное гражданство в 1898 г. и получил звание коммерции советника в 1900 г. См.:
Ошибка. Речь идет о дочери Солодовых Аполлинарии.
Речь идет о Е. Н. Хмельницком.
В Российской империи официально признавалась только церковная форма заключения брака для вероисповеданий, признанных государством. Оглашение предшествовало бракосочетанию. О предстоящем браке троекратно объявляли в церкви для того, чтобы выявить обстоятельства, вследствие которых брак мог бы считаться недействительным, например информация о родстве, о состоянии в браке одного из брачующихся, о принуждении к вступлению в брак. Считалось, что сила оглашения действует два месяца. Если в течение двух месяцев брак не был заключен, оглашение повторяли.
Речь идет об И. Т. Трифонове и М. Н. Трифоновой.
Имеется в виду А. Ф. Пашутина.
Г. С. Коссобудский не упомянут в адрес-календарях со списками должностных лиц по всем управлениям Российской империи за 1886 и 1887 гг. В 1888–1890 гг. он указан как судебный следователь 1‑го участка Ростова-на-Дону.
В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. подделка кредитных бумаг, билетов государственного казначейства и монет, произведенных из любого металла (золото, серебро, платина и медь), считалась преступлением против имущества и доходов казны, а именно нарушением монетного устава. Человек, который участвовал в обращении поддельных денежных знаков, осознавая их фальшивую сущность и зная тех, кто их подделал, считался сообщником (ст. 567). Впрочем, незнание подделывателей при осведомленности о фальшивом характере денег не облегчало участь. Человек проходил по делу как укрыватель подделки. В обоих случаях это влекло за собой лишение всех прав состояния и ссылку на каторжные работы на разное количество лет.
Калмыки, монгольский народ ойратской группы, переселились на Дон во второй половине XVII в. из Торгутского и Джунгарского ханств (ныне территории Китая, Монголии, Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана и России), покинув свои земли из‑за междоусобиц. Некоторые из них приняли участие в Русско-турецкой войне 1686–1700 гг. на стороне Русского государства и получили русское подданство. Постепенно они окончательно осели на Дону. В 1806 г. был образован Калмыцкий округ и создано калмыцкое войско в составе Донского казачьего войска. В 1862 г. в Калмыцком округе ввели станичное управление, подчиненное Войску Донскому. См.:
В 1886–1892 гг. полицмейстером Новочеркасска был есаул Николай Ефимович Попов.
Ныне город Константиновск в Ростовской области.
Имеется в виду Мариинский Донской институт благородных девиц, открытый в 1853 г. в Новочеркасске.
«Казенная продажа питей», или государственная винная монополия, означала исключительное право государства на производство и сбыт спиртных напитков. С 1827 г. существовала откупная система; откупщики имели право на производство и продажу «питей» в отдельных районах Российской империи. В 1894 г. была восстановлена государственная винная монополия в ряде губерний. В мае 1895 г. это решение было оформлено законодательно как Высочайше утвержденное мнение Государственного совета. В мае 1897 г. был принят закон о постепенном распространении государственной винной монополии в последующие годы на всю территорию Российской империи, включая область Войска Донского (с 1 июля 1900 г.).
Неточно. В семью И. Шендерова входили жена Мария, сын Соломон и дочери Роза, Анета и Эсфирь.
Имеется в виду акт приобретения в собственность имущества посредством покупки. Такие акты назывались также «крепостью». Так в Соборном уложении 1649 г. именовались письменные договоры и обязательства по передаче права собственности (собственно купчая крепость), а также аренде имущества, торговым договоренностям, наем на определенные виды работ или факты зависимости одних людей от других (крепостные крестьяне). После введения нотариального положения 1866 г. название «крепостной акт» сохранилось. Теперь акт о передачи права собственности (купчая крепость) составлялся у нотариуса и записывался в его книгу.
Нотариусы официально находились на государственной службе, но были ограниченными в правах чиновниками.
Харьковский земельный банк был учрежден в 1871 г.
Устав гражданского судопроизводства 1864 г. предписывал информировать частное лицо, которому было заложено имение, о публичной продаже этого имения и о результатах торга (ст. 1185 и 1186). Однако имущество, заложенное в государственных кредитных учреждениях и частных банках, в случае просрочек по платежам продавалось в порядке, предусмотренном в уставах этих учреждений (ст. 1137). В таких случаях залогодержатель должен был сам узнать про порядок проведения торгов и следить за их ходом.
Вероятно, приказчик И. О. Шендерова имел официальное свидетельство на производство торгового промысла. В таких случаях отношения между главой торгового предприятия и служащими могли выстраиваться в рамках «весьма устарелых взглядов», а именно как отношения домохозяина и домочадцев. Служащий мог занимать ответственную должность приказчика, то есть управляющего и поверенного в делах главы предприятия, не имея при этом официального свидетельства на право производства торгового промысла (
В декабре 1844 г. было принято Высочайше утвержденное положение о коробочном сборе с евреев (Сборник законов и положений, касающихся евреев, от Уложения Царя Алексея Михайловича до настоящего времени, от 1649–1873 г. / Сост. В. О. Леванда. СПб., 1874. С. 577). Он шел на общественные потребности еврейских общин: уплата общественных долгов, расходы на учреждение и содержание еврейских училищ, выплата пособий евреям, поступающим в земледельцы, создание и поддержание учреждений общественного призрения и благотворительности.
По сведениям, сохранившимся в Ростовской еврейской общине, первый еврейский молитвенный дом в Ростове-на-Дону был открыт не позже 1849 г., а первая синагога — не позже 1855 г. В 1868 г. на месте старой синагоги построили двухэтажное кирпичное здание Главной хоральной синагоги (ул. Воронцовская, ныне Баумана). Ремесленное еврейское молитвенное общество возникло в Ростове-на-Дону в 1891 г. В 1901 г. для него построили двухэтажное кирпичное здание (угол ул. Почтовой, ныне Станиславского, и Казанского пер., ныне Газетный), которое именовали Синагогой для ремесленников. Кроме того, в Ростове-на-Дону существовала Солдатская синагога, которая вела свою историю от образованного солдатами-евреями в 1862 г. Солдатского еврейского молитвенного общества.
В 1880 г. еврейская община Ростова-на-Дону предложила городской думе использовать имевшийся в ее распоряжении капитал (около 25 тыс. руб.) на строительство еврейской больницы на 30 коек и назвать ее Александровской в честь императора Александра II в знак признания значимости его реформ, в частности в отношении расширения прав евреев. Министерство внутренних дел дало разрешение. Управлял еврейской больницей попечительный совет с представителями от города.
16 февраля 1884 г. газета «Донская пчела» сообщала, что в 1883 г. еврейская больница существовала во многом за счет пожертвований от городского общественного банка, общества взаимного кредита, прихожан главной синагоги и синагоги при больнице, еврейской театральной труппы. 1000 руб. были получены по смете от городской управы. В 1883 г. за помощью в больницу обратился 321 человек, но были и те, кому в помощи было отказано из‑за недостатка средств.
Зачеркнуто «мировоззрениями».
В списке жителей Ростова-на-Дону за 1913 г. были указаны Евель Осипович и Семен Осипович Шендеровы, которые, вероятно, были братьями Израиля Шендерова. См.: Весь Ростов и Нахичевань н/Д. 1913 г. / Изд. Ф. С. Элькина и П. М. Кулькеса. Харьков, 1913. Стлб. 423.
Речь идет о войсковом наказном атамане области Войска Донского князе Н. И. Святополк-Мирском.
И. О. Шендеров умер в 1895 г. В 1895–1898 гг. старостой главной Ростовской синагоги был И. Е. Елицер.
Имеется в виду Л. М. Волькенштейн.
Пеклеванный хлеб — хлеб, сделанный из мелко помолотой и просеянной муки.
Имеются в виду Михаил (Михель), сын маклера Иосифа Мисожникова, и его бабка Фейга Мисожникова.
Михель (Михаил) Мисожников был утвержден в правах наследства в 1892 г. после смерти его бабки Фейги Мисожниковой. Имущество представляло собой место под лавку на Новобазарной площади, полученное Фейгой Мисожниковой в 1860‑е гг. Место было поглощено Старобазарной площадью. Ростовская городская дума уполномочила управу выкупить у Михеля Мисожникова участок на сумму «не свыше 2500 руб.» (
Союз русского народа — черносотенная организация (1905–1917), которая пропагандировала монархизм, православие и русский национализм, выступала против парламентаризма и характеризовалась враждебностью к нерусским национальностям, особенно полякам и евреям, которые якобы виновны в социальных и политических проблемах в стране. Она имела местные отделения в разных городах Российской империи.
В 1913 г. В. К. Севастьянов был председателем Ростовского отделения Союза 17 октября («Октябристы»), который представлял собой умеренное крыло правого лагеря и придерживался положений Манифеста Николая II от 17 октября 1905 г., предоставившего политические права и свободы и учредившего Государственную думу. Место председателя Ростовского отделения Союза русского народа в 1913 г. было вакантно (см.: Весь Ростов и Нахичевань н/Д. 1913 г. / Изд. Ф. С. Элькина и П. М. Кулькеса. Харьков, 1913. Стлб. 430).
Имеется в виду граф И. И. Воронцов-Дашков, наместник Кавказа в 1905–1915 гг.
Департамент герольдии Правительствующего Сената вел списки и хранил родословные дворянских родов, изготавливал дворянские грамоты, копии с гербов и гербовники, выдавал свидетельства о принадлежности к дворянам, рассматривал вопросы о праве на княжеское, графское, баронское и дворянское достоинства и о праве на почетное гражданство (с 1832 г.).
В тексте оставлен пропуск для фамилии адвоката страхового общества.
В комментариях к ст. 2–5 Устава уголовного судопроизводства 1864 г. подчеркивалось, что следственный процесс должен выявить истину независимо от воли и желания частных лиц, вследствие чего «начатие и дальнейшее направление дела не может быть предоставлено исключительно обиженному или потерпевшему от преступления».
Речь идет о Государственном банке, Азовско-Донском коммерческом банке и Обществе взаимного кредита.
В архиве Канцелярии императрицы Александры Федоровны сохранилось ходатайство Евдокии Мисожниковой о помиловании Михаила Мисожникова (РГИА. Ф. 525. Оп. 2. Д. 215). Некоторые детали в этом ходатайстве расходятся с рассказом Льва Волькенштейна. Он пишет, что принял защиту М. Мисожникова в апреле 1915 г., а дело слушалось в июне того же года. Из архивного дела следует, что речь шла о крахмальном заводе в станице Александровской Сунженского отдела Терской области. Одним из его арендаторов был М. Мисожников. Поджог был совершен 14 апреля 1911 г. Мисожников был осужден за подстрекательство к поджогу приговором Тифлисской судебной палаты в октябре 1913 г. на каторжные работы на 10 лет с потерей всех прав состояния и поселением в Сибири навсегда по окончании каторжных работ. В июне 1914 г. уголовный кассационный департамент Сената оставил решение судебной палаты в силе. 10 ноября 1914 г. высочайшим повелением приговор был заменен одним годом тюремного заключения с момента вынесения решения Сенатом с последующим восстановлением Мисожникова во всех правах. Он был освобожден из-под стражи в июне 1915 г. В ходатайстве Евдокии Мисожниковой было сказано, что поджог совершили «другие лица», среди которых назван еще один арендатор завода по фамилии Горюн, в отличие от Мисожникова оправданный судом. Завод официально был записан на Евдокию Паршину, супругу купца Паршина. Говорится в деле и о вражде из‑за молодой конторщицы на заводе между купцом Паршиным и Кузнецовым.
Вероятно, у Осипа Тюфекчиева был еще один сын: Петр Осипович Тюфекчиев. В 1897 г. он имел парикмахерскую, а также предлагал услуги прививки от оспы. См.: Весь Ростов н/Д. на 1897 год. Адрес-календарь, торгово-промышленная справочная книга / Изд. А. И. Тер-Абрамиан. Ростов-на-Дону: Типо-литография И. А. Тер-Абрамиан, 1897. Стлб. 183.
Французская фирма Гулье — Бланшард (Houllier-Blanchard) была основана в первой половине XIX в. В 1890‑е гг. она имела отделения в Российской империи, в частности в Одессе и Ростове-на-Дону. В Российской империи ее представлял Пьер Этьен Эммануэль Эйссен из Одессы, поэтому фирма именовалась «Торговым домом Гулье — Бланшард Эммануэль Эйссен Преемник». Она занималась продажей паровых машин, двигателей, станков для обработки дерева и металлов, земледельческих машин и другой техники.
Новочеркасская судебная палата открылась в 1904 г., а Ростовский окружной суд — в 1909 г.
По Уставу гражданского судопроизводства 1864 г. (ст. 657), если одна из сторон ходатайствовала о привлечении к делу третьих лиц, председатель суда назначал срок явки, учитывая место их жительства. Дата нового слушания откладывалась. Если место жительства этих лиц не было указано, то они вызывались в суд через публикацию в газетах (ст. 293). Сообщение о вызове в суд публиковалось три раза в газете «Сенатские объявления», которая была приложением к «Сенатским ведомостям», а также в издаваемых в России одной французской и одной немецкой газетах на случай, если человек проживал за границей (ст. 295). При вызове в суд нескольких лиц с местом жительства в разных местах суд должен был назначить для их явки самый продолжительный из сроков, которые по закону можно было назначить в конкретно рассматривавшемся случае (ст. 303).
В рукописи оставлен пропуск для названия арендованного имения.
Супруга И. В. Денисенко, Елена Сергеевна, была дочерью графини Марии Толстой, сестры Л. Н. Толстого.
Зачеркнуто «обедать».
Зачеркнуто «не иметь хозяйки».
Ныне город Елгава в Латвии.
В заметке, опубликованной в газете «Приазовский край» 18 января 1897 г., говорилось, что Г. И. Ткачев завещал городскому управлению Ростова-на-Дону все принадлежащие ему дома с условием, что доход от них, примерно 25 тыс. руб. в год, будет направлен на содержание городских училищ. Харьковский университет получил 75 тыс. руб. для стипендий. Своему сыну Г. Г. Ткачеву доктор оставил весь капитал в процентных бумагах и наличные деньги, а также угольную шахту и все движимое имущество. По поводу завещания доктора Ткачева ходило много слухов. В день его похорон, 19 января 1897 г., и на следующий день, 20 января, в «Приазовском крае» писали о его высоком медицинском авторитете, отмечая также, что он «слыл за большого оригинала» из‑за «разных странностей». Он жил скромно, был скуп, редко менял одежду и обстановку дома, а величина его состояния возбуждала публику, тем более что незадолго до смерти он менял содержание завещания чуть ли не каждую неделю.
Так иносказательно именовали крепкие спиртные напитки.
Ра́ка — ковчег с мощами святого.
Торговый дом «Мюр и Мерилиз» был создан в Петербурге в 1857 г. шотландцами А. Мерилизом и Э. Мюром, которые занимались оптовой продажей галантереи. В Москве позднее было создано отделение этого торгового дома в здании на улице Петровка, в котором сейчас располагается Центральный универсальный магазин.
По положению от 19 февраля 1861 г. волостные писари обязывались вести волостные книги и «письмоводство», где записывались решения волостного правления, схода и суда. Хотя они не имели права принимать управленческие решения, но на деле играли важную роль в волостном управлении.
В сохранившемся в архиве Министерства юстиции личном деле о службе В. Г. Преснякова (РГИА. Ф. 1405. Оп. 545. Д. 10769) имеются положительные отзывы о нем его начальства, которое отмечало, что на каждом новом месте службы Пресняков быстро входил в курс дела и выносил «верные решения» на судебных слушаниях. Однако после отставки к характеристике Преснякова было сделано дополнение на основе мнений жителей округа Новочеркасской судебной палаты, которые считали его «оплотом щегловитовской черной реакции, угнетавшей всякий живой проблеск общественной и политической мысли».
В конце XIX в. правительство усиленно осуществляло русификацию Западного края. С этой целью в 1880–1890‑е гг. в регионе производилось ограничение польского землевладения, а также уменьшение доли поляков в государственных учреждениях, для чего нередко поляков увольняли, а служащим православного исповедания с 1886 г. предоставлялась надбавка к жалованию в размере 50 %. Усиливались ограничения и в использовании польского языка в обучении и в официальном делопроизводстве. С 1892 г. обязательным языком преподавания Закона Божьего в начальных католических школах стал русский язык, а в варшавских гимназиях учащимся запрещалось говорить на родном языке даже на переменах. Власти вмешивались и в деятельность католического духовенства. Так, ксендзам запрещалось отговаривать католиков от вступления в брак с православными, посещать народные школы, отправляться в другие приходы без разрешения полиции. Если эти запреты нарушались, виновные подвергались судебному преследованию. См.:
Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. (5‑е изд., доп., 1886) различало кощунство и богохульство. Кощунство каралось арестом на срок от трех недель до трех месяцев. За богохульство человека лишали всех прав состояния и подвергали ссылке на поселение в Сибирь (ст. 181 и 182). Учитывая строгость наказания, в данном случае речь шла, скорее всего, именно об обвинении в богохульстве. Под кощунством понимались насмешки, выражающие неуважение к церковным правилам и обрядам, православным или других христианских религий. Насмешки могли быть озвучены на широкой публике или в немноголюдных местах, в том числе в частном доме, главное, что при свидетелях и с намерением поколебать веру. Под богохульством понималось поношение святых, надругательство над объектами культа, порицание христианской веры, Церкви, распространение в печатных или письменных сочинениях богохульств или ругательства, произнесенные над Библией или во время совершения церковных обрядов.
Имеется в виду Первая мировая война 1914–1918 гг.
См.: Судебные уставы 20 ноября 1864 года. Б. м., [1864]. 455 с. разд. паг. 26 см.
Мощи Тихона Задонского были вскрыты в январе 1919 г. Вскрытие и ликвидация мощей происходили в рамках политики по дискредитации Русской православной церкви, борьбы с религиозными предрассудками и экспроприации церковного имущества в пользу советской власти после принятия декрета от 23 января 1918 г. «Об отделении церкви от государства и школы от церкви».
Речь идет о Мавзолее на Красной площади.
То есть не канонизирован.
П. П. Казмичов в марте 1917 г. был председателем совета присяжных поверенных округа Новочеркасской судебной палаты (
Воспоминания А. Л. Толстой были опубликованы в парижской газете «Последние новости» в июне — августе 1931 г. (№ 3727, 3731, 3737, 3741, 3750, 3754, 3762, 3765, 3771, 3775, 3787). Значительная их часть содержала характеристику потока посетителей Ясной Поляны разного социального положения, политических взглядов и профессий, знаменитых и неизвестных, революционеров и монархистов, верующих и атеистов. Она также писала о распространении революционных настроений среди крестьян, поездках в столицы, встречах с редактором и издателем Л. Н. Толстого В. Г. Чертковым, соседстве биографа писателя, П. И. Бирюкова, жившего в избе в Ясной Поляне в период работы над биографией, и пр.
Пять лет с момента начала адвокатской практики Л. Ф. Волькенштейна в статусе помощника истекали в 1889 г.
Судебная реформа 1864 г. не установила ограничений на работу евреев в судебной системе и в адвокатуре. Ограничения на прием евреев в сословие присяжных поверенных стали разрабатываться в 1880‑е гг. в русле политики контрреформ Александра III. В 1889 г. в ответ на доклад министра юстиции Н. А. Манасеина последовало повеление о том, чтобы впредь до издания специального закона лица нехристианского вероисповедания зачислялись в адвокатуру только с разрешения министра юстиции. Это предписание находило поддержку у некоторых адвокатов-христиан. В Москве комитет помощников присяжных поверенных подал заявление в совет присяжных поверенных с указанием на «сильный прилив лиц еврейского племени в адвокатуру» (
В начале 1890‑х гг. специальное совещание при Министерстве юстиции рассматривало вопрос о допуске нехристиан в адвокатуру. Закон о процентной норме на прием евреев в адвокатуру принят не был, но негласно ограничения действовали. При этом в помощники присяжных поверенных евреев продолжали свободно зачислять. Запрет вступал в действие, когда помощник, сохранивший иудейское вероисповедание, ходатайствовал о своем официальном зачислении в сословие присяжных поверенных, то есть на государственную службу.
См. примеч. 388.
Верховный уголовный суд в Российской империи был чрезвычайным судебным органом. Ему были подсудны государственные преступления и преступления по должности высших должностных лиц: членов Государственного совета, министров и главнокомандующих ряда частей. Верховный суд был временным органом, который учреждался по особому царскому указу. В состав его входил председатель и председатели департаментов Государственного совета, а также первоприсутствующие в кассационных департаментах Правительствующего Сената. После реформы 1864 г. Верховный суд созывался в 1866 г. и в 1879 г. по поводу покушений на Александра II Дмитрия Каракозова в первом случае и Александра Соловьева во втором.
А. Н. Кривцов в 1911 г. получил должность первоприсутствующего в Особом присутствии Сената по делам о государственных преступлениях.
Имеется в виду судебное ведомство.
В личном деле Льва Волькенштейна о зачислении в сословие присяжных поверенных в феврале 1905 г. (ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 236) сохранились его личное краткое прошение, а также коллективное прошение, которое подписали двадцать адвокатов в защиту своих коллег Л. Ф. Волькенштейна, И. Д. Гутермана и А. Л. Черникова. Авторы коллективного прошения писали о «неестественном положении» своих коллег, которые занимались адвокатурой в течение уже двадцати лет, прошли «длинный, тяжелый, многотрудный стаж помощника», пользовались широкой популярностью и «несомненно много и много лет тому назад» достойны были получить столь заслуженное ими звание присяжных поверенных, но препятствием тому служила «их национальность: они иудейского вероисповедания». Волькенштейн писал в прошении, что был зачислен в помощники 11 сентября 1883 г., а последние годы был причислен помощником к М. А. Рабиновичу, свидетельство которого тоже было приложено к делу. Рабинович указывал, что знал Волькенштейна с младших классов Таганрогской гимназии, вместе они окончили университет и никаких сомнений в профессиональных и «нравственных свойствах» Волькенштейна у него нет.
Зачеркнуто «крайне тяжелые».
Чо́боты — сапоги с каблуком, высоким голенищем и загнутым носком.
Престольный праздник — праздник в память события священной или церковной истории, а также святого, во имя которого освящен храм или придельный престол храма.
Зачеркнуто «обижал».
Постоянные изменения, дополнения и разъяснения действующих тарифов на перевозку грузов по железным дорогам порождали недостаточное знакомство с тарифами и их применением многих железнодорожных агентов, занимающихся приемом и отправкой грузов. Они использовали при подсчетах некоторое округление тарифных ставок, что после проверки их контролем часто приводило к переборам. Владельцам грузов было предоставлено право получать обратно переборы, но для этого нужно было быть хорошо знакомым с железнодорожной тарификацией и нередко было сопряжено с большой волокитой.
Исполняющий должность.
Неточно. Речь идет о времени, когда Н. Г. Муженко был товарищем прокурора Таганрогского окружного суда.
Упомянуты оперы А. Г. Рубинштейна «Демон» (1872; премьера в 1875 г. в Мариинском театре) и «Фераморс» (1862; премьера в 1863 г. в Дрезденском придворном театре).
По закону от 19 мая 1887 г. Ростов-на-Дону был присоединен к области Войска Донского, где евреи не имели права проживать.
В 1890‑е гг. в Ростове-на-Дону проживали три брата Рысс: домовладелец и купец 1‑й гильдии, торговавший лесом, Хацкель Иделев Рысс (ок. 1838 — 1908); домовладелец и купец 2‑й гильдии Бейнуш Иделев Рысс (ок. 1842 — ?), который торговал спиртом и винами, владел паровой мукомольной мельницей и наладил производство жестяных товаров и ваксы; а также Бер Иделев (Борис Ильич) Рысс (ок. 1848 — ?), который окончил отделение натуральной философии Мюнхенского университета и мукомольный факультет политехникума в Хемнице (Германия) и, прожив несколько лет в Мюнхене, Лейпциге и Швейцарии, поселился в Ростове н/Д в 1883 г., где стал домовладельцем, купцом 2‑й гильдии и торговал лесом. Акционерное мукомольное дело «Бр. Х. и Б. Рыссы» в конце 1890‑х и начале 1900‑х гг. было доходным делом, но в 1915 г. обанкротилось.
Двадцатипятилетие бракосочетания Александра III и Марии Федоровны отмечалось осенью 1891 г.
Подписано и зачеркнуто «и царицы».
В 1891 г. пост заведующего канцелярией императрицы Марии Федоровны занимал Федор Адольфович Оом (1826–1898).
В честь императрицы Марии Федоровны.
Семейное дело купцов Максимовых было начато в 1819 г. Романом Андреевичем Максимовым. Он занимался заготовкой и продажей леса. После его смерти фирма перешла его сыновьям Петру и Владимиру, которые занялись нефтью, рудниками, производством металлических и гвоздильных изделий и торговлей пенькой. У старшего брата Петра не было детей. После смерти братьев все унаследовали дети его брата: Владимир, Иван, Мария, Михаил и Петр. Они образовали фирму «Н-ки В. Р. Максимова». Фирме принадлежали проволочно-канатные и гвоздильные заводы, лесопильные заводы и склады в Ростове-на-Дону, Царицыне (Волгоград), Пермской и Уфимской губ., а также нефтяные промыслы в Грозном. См.: Юбилейное историческое и художественное издание в память 300-летия царствования державного Дома Романовых / Изд. М. С. Гугеля. М.: Тип. В. М. Саблина, 1913. Часть «Финансы, торговля и промышленности» (нумерация страниц отсутствует).
Дома трудолюбия были формой благотворительности, которая предполагала предоставление жилья и оплачиваемой работы бездомным, нуждающимся или освобожденным из мест заключения по отбытии наказания. Люди, проживавшие в таких домах, имели право добровольно участвовать в работе. Устав Дома трудолюбия, построенного в Ростове-на-Дону на средства купца 1‑й гильдии П. Р. Максимова, был утвержден 30 марта 1896 г. Он находился в ведении Комитета попечительства о домах трудолюбия и работных домах под покровительством императрицы Александры Федоровны. В Доме трудолюбия были мастерские, общежитие, бани, прачечные и библиотека.
Имеется в виду лента с красной полосой, по сторонам которой были две черные полосы, к ордену Св. Владимира 4‑й степени и к медалям Российской империи, носившимся на колодке с Владимирской лентой.
Гражданский чин IX класса по Табели о рангах — это чин титулярного советника. Он давал право на личное дворянство и право потомкам на потомственное почетное гражданство. С 1809 г. этот чин присваивался всем тем, кто получил высшее образование, но не имел ученой степени или не сдал экзамен на чин VIII класса.
Орден Святого Станислава — самый младший в иерархии орденов Российской империи.
Дом был разгромлен во время еврейского погрома в Ростове-на-Дону в октябре 1905 г.
Подписано над зачеркнутым «бедняга».
То есть играть в коммерческую карточную игру, которая называется «винт».
Имеется в виду Е. З. Коновицер.
В рукописи оставлено место для фамилии.
Аллюзия на русскую пословицу «Помути, Бог, народ, накорми воевод», в которой иносказательно говорится о взятке. См.:
Ст. 867 Устава уголовных наказаний 1864 г. уточняла, что срок подачи апелляционного отзыва или протеста не считается пропущенным, если до истечения его отзыв был отправлен по почте.
Институт третейского судебного разбирательства предполагал пресечение тяжб в самом начале путем обращения к посредникам. Стороны сами выбирали посредников, в том числе общего посредника, который фактически председательствовал в третейском суде. Посредничество было добровольным. Третейский суд разбирал только гражданские иски за исключением дел о личных правах состояния, дел об имуществе государственных учреждений, городских, земских и сельских обществ, дел о материальном и финансовом состоянии лиц под опекой или ограниченных в правах относительно недвижимости, наконец, дел об имущественной компенсации несчастных случаев рабочих и служащих на производстве. В основном же третейские суды разбирали торговые споры на основе словесного состязательного процесса. Участники могли приглашать свидетелей. Суть жалобы и объяснения записывались в специальном журнале, на их основании выносилось решение.
Фемида — в греческой мифологии богиня правосудия.
Зачеркнуто «моложе».
Асмоловская табачная фабрика была основана в 1857 г. и быстро завоевала московский рынок. Она производила хороший табак по более низким ценам и поэтому успешно конкурировала с иностранными табачными производителями. Постепенно были налажены продажи в Одессе, где продавались турецкие и молдавские табаки. Фабрикой руководило товарищество «В. И. Асмолов и Ко». В 1871 г. фирма стала именоваться «Торговый дом В. И. Асмолова и Ко». Она получила медали на Венской (1873), Филадельфийской (1876) и Парижской выставках (1878). После смерти основателя фирмы Василия Асмолова в 1881 г. фирму возглавил его брат Владимир. В конце 1890‑х гг. делами фирмы ведало правление из трех директоров.
Прослужив управляющим чугунолитейного завода Фронштейн в Ростове-на-Дону, Н. И. Чурилин в 1873 г. открыл пивоваренный завод, а затем макаронную фабрику и мукомольную мельницу и начал разрабатывать два крупных антрацитовых рудника в Грушевско-Власовском котловане. После его смерти в 1912 г. дело перешло к его сыновьям Михаилу и Александру, которые учредили фирму «Н-ки Н. И. Чурилина». См.: Юбилейное историческое и художественное издание в память 300-летия царствования державного Дома Романовых / Изд. М. С. Гугеля. М.: [Тип. В. М. Саблина], 1913. Часть «Финансы, торговля и промышленности» (нумерация страниц отсутствует).
Таганрогский окружной суд был открыт в 1869 г.
Адвокатскую практику Волькенштейн начал осенью 1883 г.
Имеется в виду Ростовский-на-Дону купеческий банк.
Имеется в виду собор Рождества Пресвятой Богородицы, строительство которого было завершено в 1860 г.
Здесь и далее в этой строке оставлено место для фамилии.
В 1882 г. В. И. Асмолов получил разрешение городской думы на строительство концертного зала. Театр открылся в октябре 1883 г. Он находился на Таганрогском проспекте (ныне Буденновский) между Б. Садовой и Кузнецкой (Пушкинской). Это был первый театр в Ростове-на-Дону. Лев Волькенштейн и предприниматель И. М. Файн выкупили у Асмолова театр. В цитировавшейся выше заметке «Наши деятели и дельцы» (Южный телеграф. 1903. 19 янв.) автор писал об интересе Л. Ф. Волькенштейна к театру, отмечая, что этот «популярный адвокат, большой поклонник Мельпомены и новый меценат драматического искусства» мечтал создать «новый театр» и потому купил старый асмоловский театр. Правда, замечал автор заметки, «кончил тем, что сдал театр на старых основаниях Крылову за очень, впрочем, хорошую цену».
Речь идет об Иване Степановиче Панченко.
Купец Е. Т. Парамонов из Донской области занимался торговлей лесом и мануфактурными товарами (с 1825 г.), а затем основал пароходство и занялся зерновой и хлебной торговлей (с 1850 г.). В 1892 г. он перенес свое дело в Ростов-на-Дону, где открыл мельницу, а затем в 1895 г. приобрел антрацитовые рудники в Грушевско-Пласовском районе. После его смерти в 1909 г. его сыновья Петр и Николай продолжили дело отца, учредив «Т-во Е. Т. Парамонова С-вья». См.: Юбилейное историческое и художественное издание в память 300-летия царствования державного Дома Романовых.
Уроженцы Ростова-на-Дону братья Михаил и Федор Дутиковы унаследовали торговую фирму, основанную в 1855 г. их отцом М. Т. Дутиковым. В 1886 г. они открыли торговую фирму «Бр. Дутиковы», переименованную затем в «М. и Ф. Дутиковы». Фирма имела отделение в городе Георгиевске, Терской области, торговала железными и скобяными товарами и сухими и масляными красками, а также имела склады с/х техники при большинстве крупных станций Юго-Восточной ж/д, собственный завод по изготовлению плугов и фабрику по производству красок. См.: Там же.
По уставу Ростовского-на-Дону купеческого банка, учрежденного в августе 1892 г., учредителями были купцы 1‑й гильдии П. Р. Максимов и Ф. Н. Солодов, купец 2‑й гильдии И. С. Леванидов и почетные граждане Г. И. Шушпанов и И. Ф. Волькенштейн.
Имеются в виду С. В. Шушпанова и дочери Пелагея, Мария и Екатерина.
Зачеркнуто «Таганрогского округа дворянин».
То есть гимназисты.
Зачеркнуто «радостно».
Прогимназия — учебное заведение с программой младших классов гимназии.
Речь идет о К. Д. Дракине.
Николаевская шинель — длинное пальто с широким воротником до талии в виде пелерины. Она была сшита из плотной ткани и хорошо защищала от дождя и снега. Названа она была в честь Николая I.
О завещании Г. И. Ткачева см. примеч. 395.
Г. И. Ткачев, многолетний гласный Ростовской городской думы, враждовал с А. М. Байковым и стремился сместить его с поста городского головы. Ткачева подозревали в авторстве многих доносов на Байкова. Борьба достигла высшего накала в 1887 г., когда после скоропостижной смерти члена управы С. В. Журавлева в городской кассе были обнаружены расписки, якобы незаконно выданные им на общую сумму в 6000 руб. (Журналы Ростовской на-Дону городской думы… 1888. С. 339–350). В расписках не были указаны ни получатели, ни цели выдачи средств. На части их значилась фамилия Журавлева полностью, на некоторых других просто стояла буква «Ж». Байков утверждал, что при последней проверке финансовых документов управы незадолго до кончины Журавлева указанных расписок среди документов не было. Ткачев направил в губернское правление в Екатеринославе, в административном подчинении которого тогда находился Ростов-на-Дону, сообщение о злоупотреблениях, якобы имевших место в Ростовской управе при А. М. Байкове. Однако следствие установило, что нарушений не было.
Имеется в виду Василий Михайлович Долгоруков.
Вторым членом городской управы Ростова-на-Дону в середине 1880‑х гг. был Г. А. Журавлев. См.: Новое распределение занятий между членами городской управы в 1885 г. // Донская пчела. 1885. 21 марта. С. 3. В этой статье говорилось, что член управы Станислав Васильевич Журавлев ведал делопроизводством и бухгалтерией, а член управы Григорий Афанасьевич Журавлев ведал устройством базарной торговли, наплавного моста (разновидность понтонного моста на плавучих опорах без обособленных понтонов), извозного промысла и состоянием родника на урочище Богатом в Ростове-на-Дону, а также налоговыми сборами.
Зачеркнуто: «вы сделали?».
Книги с таким названием у С. И. Прилукина нет. Он автор следующих книг: «Сборник сатирических на местные злобы дня и лирических стихотворений и куплетов» (Ростов-на-Дону, 1900), «Стихотворения лирические, сатирические, романсы и куплеты для исполнения на театральных сценах и семейных вечерах» (Ростов-на-Дону, 1908), «Рекорд: куплеты и рассказы для каскадных певиц, куплетисток, куплетистов и рассказчиков» (Ейск, 1914).
Обвинять в подстрекательстве к ложному свидетельству и, таким образом, нарушению клятвы, данной под присягой, в правдивости показаний.
То есть после прослушивания остальных дел, намеченных на день.
А. М. Байков умер в 1889 г., а Г. И. Ткачев — в 1897‑м. Таким образом, описываемое судебное заседание можно приблизительно датировать 1885 или 1886 г.
Супруга Андрея Байкова Прасковья Яковлевна пережила его.
А. М. Байков в 1871–1883 гг. был арендатором Кавказских Минеральных Вод.
В 1886–1888 гг. начальником городского полицейского управления Пятигорска был полицмейстер В. Ф. Пахотинский.
Волькенштейн имеет в виду графа И. И. Воронцова-Дашкова. Правда, наместником Кавказа он был в 1905–1916 гг., то есть позднее описываемых событий, которые происходили, видимо, в 1887 г.
Речь идет о князе Владимире Андреевиче Долгорукове.
Фраза написана на последней строке страницы тетради. Между «услышала» и «своего возлюбленного» есть слово, которое сложно прочесть, так как последняя строка частично обрезана. Возможно, это слово «теперешнего».
Терская область (в которую входил Пятигорск) состояла из отделов, которые делились на административно-полицейские участки. Во главе участков стояли начальники, выполнявшие функции приставов и земских начальников (кроме судебных функций).
Далее оторван край листа.
Процитирован сборник Генриха Гейне «Лютеция» (1854). Фраза, приведенная Л. Ф. Волькенштейном, содержится в статье № XXXI от 13 февраля 1841 г. См.:
Цитируется книга французской исследовательницы и писательницы Изабель Эберхардт (1877–1904) «В горячей тени ислама» (Dans l’ombre chaude de l’Islam. Paris, 1906); рус. перевод:
Неточно приведено стихотворение К. Н. Батюшкова, условно датируемое 1821 г.
Имеются в виду супруга Льва Волькенштейна Софья и дочь Евгения с детьми Дмитрием и Анной (С. Е. Волькенштейн, Е. Л. Диамантиди, Д. И. Высоцкий и А. И. Родченко).
Имеются в виду дочь Льва и Софьи Волькенштейн Алиса с детьми Андреем и Мариной (А. Л. Шарф, А. В. Шарф и М. В. Шарф).
как монах (
Имеется в виду дочь Льва Волькенштейна Ольга (О. Л. Шапиро).
О своих делах (
См. с. 88–131 настоящего издания.
Имеются в виду дочь Л. Ф. Волькенштейна Ольга и ее муж Анатолий Шапиро.
Речь идет об одном из представителей крупной купеческой семьи греческого происхождения.
Имеются в виду племянники Л. Ф. Волькенштейна Алексей Михайлович Волькенштейн с супругой Анной Михайловной и Федор Акимович Волькенштейн, дочь Алиса с детьми Андреем и Мариной от брака с Владимиром Шарфом, сын Юрий (Георгий) с первой супругой Ольгой.
Речь идет об А. И. Деникине.
Имеется в виду Ю. Л. Волькенштейн.
Имеется в виду первая супруга Юрия Волькенштейна Ольга (урожд. Диамантиди). В 1928 г. уже в эмиграции в Париже он женился на Лее Зальгаллер, у них родился сын Алексей (Алексис).
См. с. 88–89 настоящего издания.
Имеется в виду второй муж Евгении, дочери Л. Ф. Волькенштейна, И. Д. Высоцкий.
Имеются в виду сестры Елена, в браке Лурье, и Ида, в браке Фельдзер (Фельдцер), и старший брат Федор Высоцкий.
Речь идет об Азовско-Донском коммерческом банке.
Фирма Anglo-Asiatic Company Ltd. владела частью акций чайной торговли семьи Высоцких.
Терпентин — смолистая густая масса, выделяющаяся из разрезов на хвойных деревьях и дающая при перегонке скипидар и канифоль.
Вероятно, речь идет о петербургских купцах 1‑й гильдии, лесопромышленниках Липмане Соломоновиче (ок. 1880 — 1939) и Марке Соломоновиче (? — 1935) Шалитах. После 1917 г. они учредили лесопромышленное дело в Лондоне и занимались торговлей.
«Биржевой заяц» — неприсяжный, то есть неофициальный маклер или посредник между покупателем и продавцом.
Обмен — от
Речь идет об одном из представителей торгового рода ирано-армянского происхождения Унановых.
Имеется в виду Э. Л. Фельдзер.
На этом месте рукопись обрывается.
А. П. Чехов и Л. Ф. Волькенштейн учились в Таганрогской классической гимназии в 1870‑е гг.
Срок обучения в классической гимназии составлял 8 лет.
В 1864 г. была проведена земская реформа и созданы земские учреждения (земства), которые для медицинской помощи населению приглашали врачей. В ведении земского врача находился отдельный территориальный участок (округ).
Имеется в виду М. Ф. Красса.
Отцы Церкви — титул, который с конца IV в. используется в христианских конфессиях для обозначения церковных деятелей и писателей прошлого, в чьих идеях и трудах христианские церкви усматривают основы ортодоксального учения, церковного устройства и святости жизни.
Отец А. П. Чехова, П. Е. Чехов, купец 3‑й, затем 2‑й гильдии, родом из крепостных крестьян, придавал большое значение православным богослужениям. В семье регулярно устраивались домашние службы и сеансы церковного пения, а по выходным все посещали субботнюю всенощную и воскресную обедню в церкви.
То есть воспроизведение, подражание.
Чтение Апостола — часть православного богослужения во время литургии, когда вслух читается отрывок из Деяний святых апостолов или апостольских посланий. Чтение кафизм — часть богослужения, когда читаются разделы Псалтири, которая разделена на 20 кафизм.
«Да исправится молитва моя…» — это строки из 140‑го псалма Давида, которые обычно исполняются на вечерне. «Архангельский глас» — это хоровое богослужебное песнопение, исполняемое на вечерне в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы для прославления Пресвятой Девы.
Л. Ф. Волькенштейн приводит с небольшими изменениями текст из письма А. П. Чехова И. Л. Щеглову (Леонтьеву) от 9 марта 1892 г.:
Отец А. П. Чехова, П. Е. Чехов, занимался сначала перегоном скота, а затем торговлей. В середине 1870‑х гг. он разорился. В 1876 г. он уехал в Москву; за ним последовала жена с другими детьми.
А. Л. Вишневский получил звания заслуженного артиста РСФСР (1925), заслуженного деятеля искусств РСФСР и Героя Труда (1933).
Имеется в виду Большая Московская гостиница, располагавшаяся на углу Воскресенской площади в начале Тверской улицы в Москве. В начале XIX в. там находился трактир. В 1876 г. купец С. С. Карзинкин выкупил трактир, построил новое здание и открыл гостиницу, которая управлялась Товариществом Большой Московской гостиницы. При гостинице был ресторан.
Имеется в виду издание литографированных записей курсов лекций профессоров, чем часто занимались студенты для подработки.
«Стрекоза» (Петербург; 1875–1908, 1915–1918) — еженедельный литературно-художественный журнал сатиры и юмора с карикатурами. П. А. Сергеенко печатал в нем стихи во второй половине 1870‑х гг. Он написал первую рецензию на первый сборник рассказов А. П. Чехова «Сказки Мельпомены» (1884) и выступал посредником при продаже А. П. Чеховым своих произведений издателю А. Ф. Марксу.
В «Петербургской газете» было напечатано более сорока рассказов А. П. Чехова; в юмористическом еженедельнике «Осколки» в 1882–1887 гг. — более 270; в газете «Новое время» в 1886–1891 гг. — 36 рассказов.
Л. Ф. Волькенштейн приводит почти дословно текст из письма Антона Чехова старшему брату Александру от 13 мая 1883 г.:
В 1886 г. А. П. Чехов снял двухэтажный дом в Москве, на Садовой-Кудринской улице, где поселились родители, братья и сестра, которых он финансово поддерживал.
Цитата из «Правил для начинающих авторов» А. П. Чехова, опубликованных в журнале «Будильник» (1885. № 12).
Имеется в виду Колокольный завод, которым с 1892 г. владел П. Н. Финляндский.
Турнюр (
Цитата из «Правил для начинающих авторов».
Речь идет о письме Д. В. Григоровича А. П. Чехову от 25 марта 1886 г.: «…у Вас
Первый сборник рассказов Чехова, изданный под псевдонимом А. Чехонте, назывался «Сказки Мельпомены» (М., 1884). В сборнике «Пестрые рассказы» (Петербург, 1886) произведений, напечатанных в «Новом времени», не было. Рассказ «Пассажир 1‑го класса», опубликованный в 1886 г. в «Новом времени», был включен лишь во второе издание «Пестрых рассказов» (Петербург, 1891).
В обзоре литературы «Обо всем» в № 12 «Русского богатства» за 1886 г. Л. Е. Оболенский критиковал прозу В. Г. Короленко за выдуманный характер сюжетов, противопоставляя ему Чехова, который не сочинял свои сюжеты, а брал их из жизни, продолжая, как писал Оболенский, традиции Гоголя, Гончарова и Толстого. Л. Ф. Волькенштейн воспроизводит точную цитату из текста Оболенского (с. 167).
Приведены выдержки из воспоминаний В. Г. Короленко о Чехове. См.:
Почти дословно (с некоторыми сокращениями и изменениями) воспроизведен фрагмент из воспоминаний священника-расстриги Григория Петрова. По его словам, так Чехов ответил на его вопрос о том, почему стал все меньше писать. Диалог, по утверждению Петрова, состоялся на ялтинской даче писателя в последние годы его жизни. См.:
Премьера пьесы «Иванов» на сцене Александринского театра состоялась 31 января 1889 г. Постановка была очень положительно оценена зрителями и критиками.
См.:
Театр был создан в 1882 г.
Премьера «Иванова» в Театре Корша в Москве состоялась 19 ноября 1887 г.
Высказывание является компиляцией из двух писем Чехова к брату Александру. Первая половина, до восклицательного знака, воспроизводит начало письма от 24 ноября 1887 г. Вторая половина — предпоследний параграф из письма от 20 ноября 1887 г. См.:
Так подписано письмо от 24 ноября 1887 г. См.:
См.:
В октябре 1888 г., готовя пьесу к постановке в Александринском театре в Петербурге, Чехов значительно переработал ее, превратив комедию в драму.
См.: [
Житель — псевдоним А. А. Дьякова.
Волькенштейн цитирует письмо Чехова А. С. Суворину от 24 февраля 1893 г.:
Неточно приведена эпиграмма 1888 г. Д. Д. Минаева, которая была впервые опубликована в:
Приведена цитата из письма А. Н. Плещеева к Чехову от 14 апреля 1888 г.: Слово. Сб. 2. К десятилетию смерти А. П. Чехова / Под ред. М. П. Чеховой. М.: Книгоиздательство писателей в Москве, 1914. С. 243–246.
В 1860–1870‑х гг. понятие «постепеновцы» использовалось для обозначения, иногда ироничного, людей, полагавшихся на правительственные реформы как источник постепенных положительных изменений политической системы и государственного устройства Российской империи.
Имеется в виду политический индифферентизм.
Духовная консистория — орган епархиального управления в Русской православной церкви в период с 1721 г. по 1917 г.
Далее опущены фамилии публицистов О. К. Нотовича и Г. К. Градовского, а также два предложения.
Волькенштейн контаминирует цитаты из письма Чехова Плещееву от 4 октября 1888 г. См.:
Пушкинская премия по литературе была учреждена в 1881 г. Премия могла быть полной (1000 руб.) или делилась на две половинные (по 500 руб.). 19 октября 1888 г. Академия наук присудила А. П. Чехову половинную премию за сборник рассказов «В сумерках» (1887).
Л. Ф. Волькенштейн монтирует цитаты из письма А. П. Чехова врачу Е. М. Линтваревой от 9 октября 1888 г. (за исключением слова «выбивалась» — в оригинале «выбивала Вас»):
29 апреля 1899 г. в честь столетия со дня рождения А. С. Пушкина при Втором отделении Академии наук был учрежден разряд «изящной словесности», в который входили почетные академики из числа деятелей литературы и науки. На первых выборах 8 января 1900 г. в почетные академики были избраны Л. Н. Толстой, А. П. Чехов, В. Г. Короленко, А. М. Жемчужников и великий князь Константин Константинович (писал стихи под псевдонимом К. Р.). В 1902 г. Чехов и Короленко отказались от этого звания в знак протеста против распоряжения Николая II аннулировать избрание А. М. Горького в почетные академики.
Волькенштейн неточно воспроизводит две цитаты из воспоминаний А. С. Суворина об А. П. Чехове:
Этот отзыв Волькенштейн приводит с неточностями по воспоминаниям Б. А. Лазаревского:
Премьера пьесы «Чайка» состоялась в Александринском театре в Петербурге 17 октября 1896 г. Зрители восприняли постановку неблагожелательно. Многочисленные критики писали о провале пьесы. И. Н. Потапенко подробно описал историю постановки «Чайки» в Александринском театре, см.:
Цитируются воспоминания Е. П. Карпова:
Приводимые далее слова были сказаны не брату, а сестре, Марии Павловне Чеховой. См.:
См.:
К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко основали Московский Художественный театр в 1898 г. Одним из первых спектаклей, поставленных в нем, была «Чайка». Немирович-Данченко убедил Чехова, который долгое время не соглашался, помня о неуспехе «Чайки» в Александринском театре. Премьера состоялась 17 декабря 1898 г. и имела большой успех. См.:
После премьеры «Чайки» в Александринском театре 17 октября 1896 г. А. С. Суворин писал в дневнике, что накануне, после генеральной репетиции, Чехов сильно беспокоился, считая постановку и игру актеров посредственными, и хотел, чтобы пьеса не шла. См.: Дневник Алексея Сергеевича Суворина / Текстол. расшифровка Н. А. Роскиной; подгот. текста Д. Рейфилда и О. Е. Макаровой. London: Garnett press; М.: Независимая газета, 1999. С. 256. И. Н. Потапенко вспоминал, что мысль снять «Чайку» с репертуара пришла Чехову за несколько дней до премьеры после посещения одной из репетиций: часть актеров отсутствовала, другие не знали ролей:
Ср. отзыв в одной из газетных рецензий: «Такого головокружительного провала, такого ошеломляющего фиаско, вероятно, за все время службы бедной бенефициантки [Е. И. Левкеевой] не испытывала ни одна пьеса» (Новости и Биржевая газета. 1896. № 288. 18 окт.; цит. по: [Примечания] // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Сочинения. М.: Наука, 1978. Т. 13. С. 371–372).
Вот как описывалась обстановка в зале Александринского театра на премьере «Чайки» в № 288 «Петербургского листка» от 18 октября 1896 г.: «<…> “Чайка” погибла. Ее убило единогласное шиканье всей публики. Точно миллионы пчел, ос, шмелей наполнили воздух зрительного зала. Так сильно, ядовито было шиканье. Публика во время антрактов зевала, злилась на автора, на артистов, на потраченное время и… бенефисные цены». Далее автор заметки в форме диалога абстрактных зрителей критиковал пьесу за скучный сюжет («от такой скучной пьесы не только заснешь, а умрешь совсем») и за отсутствие изобретательности в декорациях, замечая, что такие световые эффекты, как игра лунного освещения на поверхности озера, «в провинции уже не новость».
Дневник Алексея Сергеевича Суворина. С. 256.
Премьера «Чайки» в Александринском театре состоялась в октябре 1896 г., а в марте 1897 г. Чехова поместили в московскую клинику профессора А. А. Остроумова из‑за легочного кровотечения и подозрения на туберкулез.
Покупку имения Кучук-Кой на окраине Ялты А. П. Чехов предпринял после смерти отца в октябре 1898 г., с надеждой на то, что ялтинский климат благотворно повлияет на его здоровье, и с идеей перевезти туда мать и сестру, которым было тяжело содержать имение в Мелихове.
Должность управляющего конторой Государственного банка в Ростове-на-Дону И. Ф. Чернявский занимал в 1895–1896 и 1905–1913 гг. В 1897–1904 гг. он служил в Ростовском отделении Волжско-Камского коммерческого банка.
Погром в Ростове-на-Дону, во время которого был разорен дом Л. Ф. Волькенштейна, произошел 18–20 октября 1905 г.
Чехов находился в Ялте из‑за обострения туберкулеза и не видел премьеру «Чайки» в Московском Художественном театре в декабре 1898 г.
После успеха «Чайки» в Московском Художественном театре изображение чайки стало его символом и было помещено на занавесе театра.
Городок Баденвайлер в Южной Германии считается курортом из‑за мягкого, близкого к средиземноморскому климата и наличия термальных источников.
Процитированы воспоминания Н. Д. Телешова. См.:
Цитата, см.:
Имеется в виду успех премьеры пьесы «Иванов» в Александринском театре в январе 1889 г.
См.:
Во французской еженедельной газете «Candide: Grand Hebdomadaire Parisien et Littéraire» (1934. № 534. 7 июня) была опубликована заметка литературного критика и писателя Люсьена Дюбеша о постановке «драматического этюда» А. П. Чехова «На большой дороге» (1884) в театре «Малая сцена» (
Слово выделено Л. Ф. Волькенштейном.
интеллектуалов (
Впервые пьеса «Три сестры» была поставлена во Франции в парижском театре Théâtre des Arts 26 февраля 1929 г. Это была постановка актера Георгия Питоева (фр. имя Жорж Питоефф) армянского происхождения, родом из Тифлиса. Перевод был сделан Питоевым, его супругой актрисой Людмилой Питоевой (урожд. Смановой), тоже из Тифлиса, и французским поэтом, эссеистом и переводчиком Пьером Жаном Жувом. Питоевы сами играли в пьесе (роли барона Тузенбаха и Ирины).
С небольшими изменениями процитирована следующая статья:
На раннем этапе своей жизни Л. Ф. Волькенштейн писал свою фамилию без мягкого знака.
Последняя цифра года «6» и «Октября 17» вписаны от руки в печатный текст.
Во второй половине августа 1896 г. А. П. Чехов посетил Феодосию, Таганрог, Ростов, Нахичевань-на-Дону и Кисловодск. В дневнике он записал: «Из Таганрога выехал 24‑го авг[уста]. В Ростове ужинал с товарищем по гимназии Львом Волкенштейном, адвокатом, уже имеющим собственный дом и дачу в Кисловодске» (
В 1892 г. Чеховы приобрели в собственность подмосковную усадьбу Мелихово. Приезжая в Москву, писатель останавливался в гостиницах. Волькенштейн имеет в виду редакцию журнала «Русская мысль». Чехов в 1896 г. просил направлять письма туда для передачи ему, см., например, письмо А. П. Чехова А. А. Тихонову (Луговому) от 10 августа 1896 г.:
В телеграмме в ряде мест вместо «и» ошибочно стоит «й». Многие буквы пропущены. При публикации здесь и в других телеграммах ошибки исправлены, а пропуски восстановлены в квадратных скобках.
Имеется в виду, что уже заключены предварительные условия о продаже участка.
В телеграмме опечатка, имеется в виду Имшенецкий.
Речь идет об условиях покупки А. П. Чеховым участка земли в Ялте, который принадлежал И. Ф. Чернявскому.
Телеграмма была принята в Москве 17 мая 1898 г.
Дача доктора И. И. Иванова в Ялте, где несколько раз останавливался А. П. Чехов, находилась по адресу: Пушкинский бульвар, 15.
В Ялте А. П. Чехов несколько раз останавливался на даче «Стратеиз» Н. Н. Бушева по адресу: Пушкинский бульвар, 31.
Опечатка, нужно: Волкенштейн.
Последняя цифра года «8» и «Октября 30» вписаны от руки в печатный текст.
В 1890–1894 гг. И. Ф. Чернявский был инспектором Государственного банка в Петербурге.
Ялта находилась в ведении Симферопольского окружного суда, при котором состоял старший нотариус. В 1896–1898 гг. исполняющим должность старшего нотариуса был статский советник Дмитрий Семенович Матвеев.
В записной книжке А. П. Чехов привел расчеты, связанные с первым этапом приобретения земельного участка и постройкой дома в Ялте: 40 руб. агенту по продаже земельных участков в Крыму Окуневу, 340 руб. нотариусу, 100 руб. архитектору и автору проекта дома Л. Н. Шаповалову, 1000 руб. И. Ф. Чернявскому, 2 руб. 80 коп. за оформление доверенности на имя Л. Ф. Волкенштейна и 2 руб. самому Волкенштейну на чай. См.:
Последняя цифра года «2» и «Ноября 4» вписаны от руки в печатный текст.
В указатель не внесены литературные и мифологические персонажи, лица, названные в тексте только по имени или имени и отчеству, а также лица, упомянутые только в комментариях. Сделаны следующие сокращения: КС — коммерческий суд; Нахичевань н/Д — Нахичевань-на-Дону; ОК — окружной комитет; ОС — окружной суд; ПП — присяжный поверенный; ПС — присяжный стряпчий; Ростов н/Д — Ростов-на-Дону; СП — судебная палата.
Хотя Л. Ф. Волькенштейн в воспоминаниях пишет фамилию семьи с мягким знаком, в указателе она дана без него, поскольку в документах XIX в. и начала XX в. писалась так. См., например, ревизскую сказку купцов Бердичева Киевской губернии от 31 мая 1858 г. (Государственный архив Киевской области. Ф. 280. Оп. 2. Д. 1193. Л. 47–48), ревизскую сказку бердичевских 3‑й гильдии купеческих сыновей, ходатайствующих о причислении в ростовские на Дону 2‑й гильдии купцы, от 18 июня 1863 г. (Государственный архив Ростовской области. Ф. 376. Оп. 1. Д. 417. Л. 14–14 об., 19), дела о потомственном дворянстве Акима, старшего брата Л. Ф. Волькенштейна (РГИА. Ф. 1343. Оп. 18. Д. 3613; Оп. 35. Д. 4704). То же и в печатных источниках, см., например: Ведомости Ростовской на Дону городской управы. 1877. № 3. С. 1.