В идеальном мире Марк Комптон вел бы себя как полный урод.

Я не прошу многого. Легкое злорадство. Оскорбительно поднятые брови. Насмешливая ухмылка и: «Так-так-так. Смотрите, кто объявился в сочельник без приглашения». И придираться я тоже не буду: при любом из раскладов я бы чувствовала себя в разы лучше.

Но нет. Марк открывает входную дверь, возвышаясь во весь свой внушительный среднезападный рост, и когда я поднимаю взгляд на его красивое лицо, то замечаю только искреннее удивление при виде меня на заснеженном крыльце его родителей.

Удивление, которое быстро превращается в тревогу.

Как будто он не злится на меня. Как будто даже не обижен на те ужасные вещи, что я сказала ему несколько месяцев назад, на мое бессвязное, жалкое извинение.

Но опять-таки, чтобы затаить обиду, ему бы пришлось тратить время на мысли обо мне, а он едва ли думает о том, что произошло между нами.

— Джейми? — его голос неуместно теплый в морозной темноте. Еще даже нет шести вечера, но солнце садится рано, и сейчас все равно что глухая ночь. — Какого черта ты делаешь на улице в такую погоду?

Хороший вопрос. И я — уравновешенная профи, которая не теряет самообладания под давлением, регулярно спасает людям жизни и иногда даже умудряется выдержать целое занятие пилатесом без слез, — отвечаю на него весьма красноречиво:

— Э, да.

Марк склоняет голову к плечу.

Хмурится, и в его взгляде на меня воцаряется что-то до ужаса похожее на жалость.

Он скептически повторяет:

— Да?

— Э, да. — Как я блестяще веду беседы. Возможно, мне за это дадут награду. — В смысле… Ага. Да. Это и правда я. Джейми.

— Очень рад, что это не твой злобный двойник решил меня обмануть. — Марк делает шаг назад и приказывает: — Заходи.

— Нет! — восклицаю я — слишком быстро, судя по морщинке, появляющейся у него на лбу. Исправляюсь, добавляя: — Спасибо, но нет. Я не могу остаться. Мне надо домой, пока вьюга не разошлась.

— Мы в Северном Иллинойсе в конце декабря. Вьюга уже разошлась.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, какой вид ему открывается из-за моего плеча: длинные полосы непроглядной темноты, а в промежутках — большие снежинки, яростно, как турбины, вихрящиеся под светом уличных фонарей. Саундтрек — потрескивание ветвей и непрекращающееся завывание ветра — не добавляет этой сцене шарма.

— Ты должна зайти, Джейми.

— Вообще-то, папа послал меня одолжить медную сковороду для жарки. Как только ты дашь ее мне, я пойду домой.

Я улыбаюсь, надеясь, что Марк проникнется и сдвинется с места. В конце концов, я всего лишь девушка. Брошенная в объятья жестокой стихии единственным родителем во имя коварной, но очень важной цели — ограбить дом лучшей подруги детства, чтобы добыть волшебную сковородку.

Я действительно заслуживаю сострадания.

Особенно учитывая, что упомянутая лучшая подруга детства даже не приехала сюда, чтобы проявить хотя бы каплю порядочности. Табита с мужем и родителями умотали на «целительный» круиз «все включено» куда-то на Карибы, чтобы хлебать чистую радость из кокосовых орехов. И, таким образом, единственным Комптоном на этих праздниках в городе будет Марк. Мелкий братец Табиты, который…

Ну, начнем с того, что он совсем не мелкий. Уже довольно давно. Он прилетел из Калифорнии пару дней назад, чтобы присмотреть за Сондхаймом, стареньким котом Комптонов, требующим постоянного ухода и не менее постоянно ненавидящим людей.

Я спросила Табиту, почему они просто не наняли сиделку, но ее единственным ответом было: «Зачем, если есть Марк?» Видимо, проводить Рождество наедине с семейным питомцем, который только и грезит о том, как бы выжрать своим двуногим рабам глаза, — совершенно нормальное занятие для технологического магната.

И вот мы здесь. Из всех восьми миллиардов людей на этом плавающем в космосе камне Марк — единственный, кто может устроить в моем мозгу короткое замыкание. И так уж вышло, что он — все, что стоит между мной и моей целью.

— Пожалуйста, скажи, что ты не шла две мили в разгар вьюги за медной кастрюлей.

— Не шла. Папин дом ближе, — думаю, примерно на треть мили, — и мне нужна медная сковородка.

— Боже.

Марк устало потирает переносицу и прислоняется к двери.

— Она, наверное, на кухне. Папа говорит, ему очень надо, чтобы запечь окорок. Так что если ты ее найдешь…

— Кто вообще покупает медные сковородки?

— Твоя мама. — Во мне вспыхивает искра раздражения. — Потому что они классные. Она хотела такую, и мы с Табитой скинулись на прошлое Рождество.

Если подумать, возможно, я зря об этом сказала. Мы с Табитой едва могли себе позволить такую покупку, а Марк, наверное, просто ставит галочку в уме — велеть дворецкому прикупить чертову дюжину сковородок, сделанных на заказ. Семь для своих родителей и шесть для моего папы, все с золотым покрытием и изумрудной инкрустацией. С выгравированными инициалами.

Это так странно. Марк — Марк-качок, влезавший в неприятности и выбиравшийся из них благодаря своему очарованию; Марк, скатившийся в оценках; Марк, вылетевший из колледжа, — стал отвратительно богат в двадцать три и выплатил ипотеку родителей после успешного выхода его компании на рынок. Теперь он владеет сетью, которая стоит миллионы. Миллиарды. Хреноллиарды. Или вроде того; пусть я неплохо разбираюсь в математике, но такие большие цифры никогда не задерживаются в моей голове.

В то же время мы с Табитой — добропорядочные, прилежные дочери-достигаторы — откладываем на не самую ослепительную кухонную утварь.

Я откашливаюсь.

— Короче, чем скорее ты принесешь мне сковородку, тем…

— Эй, там! Ты разве не дочка Малека?

Я поворачиваюсь к соседскому дому: из одного из верхних окон высовывается смутно знакомая мне старушка. Я не сразу ее вспоминаю, а, когда вспоминаю, проглатываю вздох.

— Э, здрасьте, миссис Но…

Минуточку. Миссис Нос — это ее настоящее имя или мы звали ее так, потому что она постоянно подкупала нас карамельками в обмен на сплетни о наших родителях?

— Нортон, — бормочет Марк, прочитав мои мысли.

— Здравствуйте, миссис Нортон. Да, я Джейми Малек.

— Ты все такая же, как в тот день, когда уехала в колледж. Сколько прошло, лет десять?

Я пытаюсь улыбнуться, но, видимо, моя большая скуловая мышца замерзла.

— Именно так. Вы тоже отлично выглядите, мэм.

Если честно, я почти ее не вижу. Метель быстро набирает обороты, и за три метра от крыльца все уже белым-бело.

— Ты ведь адвокат, да? Как твой папа?

— Джейми — терапевт, — с легким нетерпением поправляет ее Марк. — Оканчивает ординатуру в педиатрии.

— А, да. Уж тебе ли не знать. — Она переводит взгляд с меня на него и обратно, внезапно загораясь агрессивным любопытством. — Я и забыла, что вы оба уехали в Сан-Франциско. Наверняка все время видитесь, верно?

В животе у меня все сжимается. Сейчас самое время, чтобы мы с Марком обменялись многозначительными взглядами и расхохотались. Может, даже сказали: «О, миссис Нос, если бы вы только знали, что случилось в последний раз, когда мы были вместе. Надо бы вам рассказать. Вы будете думать об этом все праздники. Засыплете нас целым грузовиком карамелек».

Но я молчу. Я парализована. И Марк отвечает за нас обоих:

— Да, конечно. Мы практически живем вместе. А теперь прошу прощения, я вижу, как под носом у Джейми вырастает сосулька из соплей. С Рождеством вас и вашего мужа.

Минуту спустя я стою на кухне Комптонов, не имея ни малейшего представления о том, как я там оказалась. Видимо, меня туда затащил Марк, чья терпимость ко всякому вздору никогда не вырастала выше среднего боровичка. Сейчас он стоит передо мной и расстегивает мою парку, словно трехлетке, которой только еще предстоит знакомство с понятием молнии.

— Мне нужно…

— Вернуться, да.

Он стаскивает с меня лыжную шапочку и замирает, когда волна светлых вьющихся волос рассыпается по моим плечам.

Ординатура не дает мне продыху, так что мне не хватает времени даже на еду, не то что на походы в салон. Мои волосы впервые отросли ниже плеч, а не коротко подстрижены под каре. Видимо, Марк заметил: он берет конец прядки и трет между пальцами, пристально уставившись на нее, и это заставляет вспомнить, что он сказал мне, когда мы оба были еще очень юны.

«У тебя самые красивые волосы в мире. Как глупо, что ты их не отращиваешь».

Его внимание распаляет меня — серьезное достижение в такую погоду.

— Ты совсем замерзла, — бормочет Марк, отпуская локон. — Я разжег камин в гостиной. Иди, постой там…

— Но как же…

— …пока я ищу сковородку, — добавляет он, как будто я еще более предсказуема, чем сроки подачи налогов за квартал. — Поверить не могу, что твой папа послал тебя сюда в чертов буран.

— Я не против, — отвечаю я, пусть и слегка возражаю.

Ладно, сильно возражаю.

— Не нужно соглашаться с каждой его идиотской просьбой. Особенно если это опасно. — Полные губы Марка сжимаются в тонкую линию — а потом слегка изгибаются, и этот слабый намек на смешок настолько восхитителен, настолько в его духе, что мое сердце пропускает несколько ударов. — Чтоб тебя, Джейми, ты ведь даже не любишь окорок.

Я фыркаю. Ну конечно, он знает.

— Папа пробует новый рецепт.

— Ага. — Марк снимает шарф с моей шеи. — Даже если этот новый рецепт не пропекает двадцать пять сантиметров снега, который выпадет сегодня, он все равно не должен был посылать тебя сюда.

— Серьезно, двадцать пять сантиметров — это не так уж много.

Он поднимает темную бровь.

Через мгновение я понимаю почему и тут же багровею.

— Боже мой.

— Жестко, Джейми.

— Я не это имела в виду!

— Понятно.

— Нет, серьезно, я говорила… про снег, двадцать пять сантиметров снега…

У меня звонит телефон. Я, настолько благодарная за прерванный разговор, что могла бы основать культ поклонения сотовым сетям с широкой зоной покрытия, тотчас беру трубку.

— Привет, пап… Да, я добралась до Комптонов. Скоро пойду назад… Хорошо, да. Конечно. — Я поглядываю на Марка, чье выражение лица можно описать только как «недовольное». Нет, все еще не фанат отца. — Марк, папа хочет, чтобы я напомнила тебе о завтрашнем рождественском ужине, и… Да, папа. Обещаю, я постараюсь его привести. Нет, я не буду его похищать, если он откажется, я… Ладно, хорошо. Гарантирую: если я не смогу его убедить, я притащу его к нам силком.

Закатив глаза, я обрываю звонок и кладу телефон поверх одежды, которую Марк свалил в кучу на барной стойке. Одеться снова будет тем еще квестом, но должна признать: приятно, когда тело больше не покалывает от холода миллионом крошечных сосулек.

— Э-э… не хочешь завтра прийти на рождественский ужин? — спрашиваю я, заранее зная ответ.

— Нет.

— Ясно.

Марк выжидающе смотрит на меня.

— Что?

— Я жду обещанного похищения.

— А. Ну да. — Я оцениваю его рост. То, как компрессионная футболка облегает его большие бицепсы. Мускулистые бедра, скрытые джинсами. — Скажем, что я пыталась, но ты меня одолел.

— Но у тебя почти получилось?

— О да. Я взяла тебя в удушающий захват на несколько секунд.

— Но потом поскользнулась на банановой кожуре?

Я смеюсь. Лицо Марка светлеет, и от его широкой ухмылки воздух вокруг становится густым, и…

Он не отворачивается. Все пялится и пялится, как будто готов проглотить меня взглядом целиком. Он всегда был таким, когда чего-то хотел: ненасытным. Неимоверно. Жадным. И поэтому мне не стоит находиться здесь с ним. Из-за Марка мое сердце несется вскачь, тело бросает в жар, а мозг отключается, и это не то, что можно пережить без последствий. Оказываясь рядом с ним, я становлюсь ненасытной тоже, а еще безрассудной и…

Все равно уже поздно. У меня был шанс, и я его упустила.

— Мне нужно идти, — шепчу я, уставившись на выложенный плиткой пол. — Ты не мог бы…

И вздрагиваю от внезапного треска, за которым раздается скрежет металла. Я поворачиваюсь и ахаю, глядя в окно кухни: тяжелая ветка дуба, стоящего во дворе Комптонов, обломилась и упала прямо на патио.

Она сейчас лежит поверх их мебели, которая выглядит… сплющенной. Может, разломанной. На несколько частей.

Черт. Мне нужно скорее домой, пока вьюга не разбушевалась окончательно. Где же эта сковородка? Я смотрю на Марка большими глазами, но понимаю: он читает мои мысли. Потому что, похоже, точно знает, что я сейчас скажу, и опережает меня.

— Джейми, давай я кое-что проясню. — Он спокоен и очень, очень непреклонен. — Если ты считаешь, что я тебя не свяжу и не запру в спальне, прежде чем позволю выйти на улицу в такую погоду, то ты совсем меня не знаешь.

Проблема в том, что я знаю.

В смысле, знаю Марка.

Я знаю его очень хорошо, ведь мы познакомились в нашей городской больнице, где пахло сиропом от кашля и общественным бассейном, прямо в день, когда он родился. В моих самых ранних воспоминаниях он сияет точно звезда: папа усаживает меня в большое плюшевое кресло, а миссис Комптон вручает мне бесформенный сверток, предупреждая:

— Осторожней, Джейми. Придерживай головку — да, вот так.

Мне было два с половиной. Табита, которая была на полгода старше меня, только что отпраздновала свой день рождения с поливалкой.

Но Табиты там не было. Она сидела дома с дедушкой и бабушкой, из-за того, что ее мама назвала «рядом истерик кризиса трех лет», но сама Табита потом перефразировала в «сознательный протест против навязывания ненужной экспансии». Ей сообщили, что в доме скоро появится новый член семьи, и она не собиралась делиться ресурсами, которые ее юный разум воспринимал как конечные: игрушками, хлопьями и родительской любовью.

Вот так я и познакомилась с ее родственником раньше нее и точно могла сказать, что в плане конкуренции ей было нечего бояться. У красного существа, корчащегося у меня на руках, было помятое личико, сморщенный нос, бугристые щеки, уши в складочку, стариковские волосы, покрытые засохшими корками. Мне вспомнились сахарные печеньки, которые папа пек по праздникам, — в частности, те, которые выходили из печи не совсем ровными. «Неприглядными», как он говорил.

Описание подходило. Существу у меня на коленях не досталось ни одного грамма приглядности.

— Как ее зовут? — спросила я у миссис Комптон.

— Его, — поправил меня папа. — Это мальчик, милая.

И внезапно все встало на свои места.

— Так вот почему он такой уродливый.

Взрослые разразились смехом — очень злобным, как мне показалось, учитывая, что бедному ребенку и так приходилось мириться с тем, что он не девочка. Я старательно не слушала, пока миссис Комптон не спросила меня:

— Джейми, знаешь, как мы его назвали?

Я покачала головой.

— Марк. Марк Эван Комптон.

И возможно, младенец уже знал собственное имя, потому что именно в этот момент он открыл серые глаза и после нескольких неудачных попыток ухватился за мой указательный палец. «Привет», — казалось, говорил его пристальный взгляд.

И: «Не уходи».

И может, даже: «Ты мне нравишься».

Он был маленьким, но сильным. И во мне тотчас родилось ошеломительное чувство любви, стремление защищать «Все хорошо, — молча пообещала я Марку. — Я буду твоим другом. И заставлю Табиту стать твоим другом. И я буду тебя любить. Даже если ты уродливее всех, кого я знаю».

Это было сердечное, искреннее обещание. Которое я нарушила миллион раз за следующие несколько лет. Потому что, по трагическому стечению обстоятельств, Марк Эван Комптон оказался просто хуже всех.

Несколько лет, слишком доверяя Марку, я была его главной защитницей.

— Я уверена, он этого не хотел, — говорила я кипящей от негодования Табите каждое утро по дороге в школу. — В смысле, подменить твои витаминные мармеладки слабительным.

Застелить клетку хомяка твоей любимой футболкой.

Ткнуть тебе в глаз пластиковой вилкой.

Запереть тебя в шкафу для белья.

Убедить всех соседских детей звать тебя Тупитой.

Науськать собаку обезглавить твою любимую Барби.

Выблевать три порции макарон с сыром прямо тебе на колени.

Тайком подбросить тебе в постель насекомых.

Я оправдывала его, потому что со мной Марк никогда не был ужасен. Какую бы любовь я ни почувствовала к нему в день его рождения, она была взаимной. Папа и мистер Комптон были лучшими друзьями со школы, и наши семьи проводили много времени вместе. Мама бросила нас вскоре после моего рождения, и папа, учитывая его очень ответственную работу, был благодарен за всю заботу обо мне, которую могли предложить Комптоны. Мы с Табитой, конечно же, были неразлучны. Но и с Марком у меня тоже была особая связь.

— Жаль, ты не живешь с нами, — умильно говорил он мне, когда я выходила из комнаты Табиты после ночевки на выходных.

И:

— Ты мой самый любимый человек во всем мире.

И:

— Когда мы вырастем, я хочу, чтобы мы поженились.

Такого бы, конечно, не случилось. Я уже выбрала себе мужа — Алана Кроуфорда, парня постарше, живущего дальше по улице (или, если не выйдет, Лэнса Басса из группы NSYNC). В моих глазах Марк был маленьким мальчиком. Тем не менее я считала его очаровательным. Я учила его читать и завязывать шнурки. Взамен он кричал на мальчишек, толкавших меня на игровой площадке, и делал мне валентинки каждый год.

— Ты должна быть моей лучшей подругой, — напоминала мне Табита раз в неделю. — Я знала, что эта пузатая мелочь украдет половину всего. Просто не думала, что и тебя тоже.

Но я любила их обоих. И годами, даже когда отношения между Табитой и Марком стали включать подкладывание аллергенов друг другу в еду, острые канцелярские кнопки и постоянные угрозы взаимного уничтожения, я пыталась не принимать ничью сторону.

— Тебе не нужно между ними выбирать, милая, — говорил папа. — Это типичное соперничество между братом и сестрой. Они это перерастут. Просто пережди.

И я пережидала — до тех пор, пока нам не стукнуло по двенадцать, а Марку девять, и не случился инцидент с яйцом.

Марк до сих пор утверждает, что это было не нарочно. Что он не знал, что наша «слетевшая с катушек школа устроит такой бредовый факультатив и заставит учеников притворяться, будто яйцо — это ребенок, которого всю неделю нужно носить так, чтобы не разбить». Однако наша слетевшая с катушек школа не только устроила такой бредовый факультатив — она давала за него баллы. Целых тридцать процентов моей оценки по домоводству зависели от этого проклятого яйца.

И потому, когда я зашла на кухню Комптонов и увидела, как Марк его ест — поджаренное, на тосте, с помидорами, — я не помешала возмездию Табиты. Я молча наблюдала, как она за ним гоняется. Ничего не сказала, когда она повалила брата на пол — пусть он уже был выше нас обеих. Прислонилась к двери и скрестила руки на груди, когда она таскала его за волосы. А когда на их вопли пришел со двора, где работал, мистер Комптон, разнял своих детей, а потом повернулся ко мне и спросил: «Джейми, что случилось?» — я сказала правду.

— Это Марк начал, — сказала я.

Его посадили под домашний арест, хотя я не помню, на сколько. Но что я помню с поразительной четкостью — так это его взгляд, взгляд человека, которого предали, и ясное понимание, что это конец эпохи.

В следующем году вместо валентинок я получила позорные прозвища, непрерывные поддразнивания и новообретенное соперничество с младшим братом моей лучшей подруги.

Если посмотреть в прошлое, то Марк был не то чтобы трудным ребенком: он был энергичным мальчиком, которому не хватало мотивации. Он вечно скучал, был слишком умным и определенно слишком умело обращался с компьютером. Его отправляли заниматься всеми видами спорта, и он преуспел в каждом. Но его душа была беспокойной, и бесконечные розыгрыши и постоянные проделки помогали это беспокойство утолить.

«Типичный одаренный ребенок-выпендрежник», — сказала как-то одна из папиных подружек. Она была психологом и очень мне нравилась. На самом деле она, возможно, нравилась мне больше всех женщин, которых папа приводил домой. Какое-то время я надеялась, что она станет моей мачехой, но ни одни папины отношения не длились дольше пары лет — и это было проблемой, ведь я не могла заставить себя не привязываться к ним. Но, так или иначе, его партнерши всегда уходили, и пусть папа быстро оправлялся, я постоянно чувствовала себя одинокой, брошенной и, возможно, слегка виноватой. Может, это было из-за меня? Я была слишком надоедливой? Может, надо было не отсвечивать, когда они приходили? Может, поэтому мама бросила меня сразу после рождения?

Или, возможно, такова природа отношений. Преходящая. Хрупкая. Конечная. Не стоящая усилий.

Со временем я разработала собственные стратегии преодоления. Я могла контролировать только свое поведение; мне нужно было стать как можно более отзывчивой и успешной, и, если я справлюсь, возможно, люди подумают о том, чтобы задержаться рядом. А если нет… Я научила себя быть благодарной за то, что оставалось после них. Я была благодарна папиным подружкам за то, что те научили меня рыбачить, пользоваться тампонами, печь хлеб. И конечно, объяснили, что Марк Комптон был непонятым гением.

Я тоже это видела. Скорость, с которой он заканчивал домашку, если это означало, что можно выбраться из дома и потусить с друзьями. Книги, которые он читал, развалившись на диване в гостиной, — все не по возрасту. Хирургическую точность его подколов — как будто он ясно знал, что сказать, чтобы выбесить абсолютно всех.

Но в целом, как только Марк прекратил быть мальчишкой, которого я обожала, и стал чем-то средним между мелким гоблином и полноценным злодеем, мы с Табитой начали проводить больше времени у меня дома. И это, похоже, его вполне устраивало. На несколько лет он забыл мое имя и не называл меня иначе, чем Четырехглазая, Коротышка, Заучка, Сыротерка и прочими колкими остротами, отражавшими все мои черты, которые больше всего выделялись (и нервировали меня) в то время. В итоге он остановился на Туалетке — после убийственных двух часов, пока я ходила по нашей средней школе с туалетной бумагой, прилипшей к подошве. Это Марк подсказал мне от нее избавиться (Табита сидела дома больная, а других близких друзей у меня не было), но от прозвища избавиться было невозможно. И опять же, учитывая, что он постоянно обращался к Табите «ваше королевское дерьмичество», а Табита называла его «косячным дитем мамы с папой», все могло обернуться гораздо хуже.

Я тоже давала отпор. Называла его Марки, зная, что он терпеть этого не может. Несколько лет он тоже выглядел смешно — нескладный, высокий и чрезвычайно тощий, со слишком длинным телом и слишком острыми чертами лица. Но я все равно чувствовала потребность его защищать и в глубине души понимала, что постоянные перепалки были единственным способом его связи с нами. Когда мы подросли, когда Марк активнее занялся собственной жизнью, а дразнилки превратились в нечто более ленивое — то, что больше походило на игнорирование, — я почти стала по ним скучать.

А потом он перешел в старшие классы.

— Вот почему мой дрянной младший братец популярен, а мы с тобой — нет? — спросила меня Табита на физкультуре, в разгар парной растяжки.

— Ну, мы не то чтобы не популярны.

Она одарила меня своим лучшим взглядом «Вот ты сейчас, блин, серьезно?», но я не отступила.

— Таб, у нас все хорошо. У нас есть друзья. Парни. У нас есть мы, отличные оценки, факультативы и оркестр, Национальное общество почета. Мы пишем для школьной газеты, а вчера миссис Найлз сказала, что мы ее любимые ученицы…

Я поняла, насколько пронзительно и отчаянно начинает звучать мой голос, и резко заткнулась.

Мы проучились половину одиннадцатого класса. Из-за непостижимого колдовства вычислений школьного округа Марк отставал от нас всего на два. И что возмутительно, обратил всю школу в рабство.

— Вот почему за последние две недели три девчонки — одна из которых в двенадцатом — попросили у меня его номер? Почему половина футбольной команды тусит с ним в моем доме?

Я моргнула.

— Разве Марк не в девятом?

— Да!

— Хм-м. Тогда, возможно, не стоит делиться его контактами с совершеннолетней…

— Я не дам номер моего брата-неудачника ни совершеннолетней, ни кому-либо еще, но мне нужно понять, почему этот номер им нужен и почему у него огромная куча друзей, у которых нет важнее дел, чем приходить в семь утра и подвозить его до школы!

Я склонила голову к плечу и попыталась представить Марка Комптона. Конечно, он уже не был таким ребячливым, как год назад. И голос его не был таким визгливым, ломающимся. У него была кривая улыбка, полностью устраивающее его тело, и если бы я действительно постаралась применить систему Станиславского, я бы, возможно, поняла, что видели в нем девчонки.

— Ну, он становится симпатичным. Он хороший спортсмен. Харизматичный и, наверное, с ним весело…

— Я как-то своими глазами видела, как он целовал слизняка.

— О, я тоже. Но остальные-то девчонки не были свидетелями этого поворотного для нашего мнения момента. Мы знаем настоящего Марка, но кто еще?

Табита закатила глаза, пробормотала что-то о том, что человечество обречено, и вернулась к растяжке.

Но все изменилось. Марк больше не обращал на меня внимания в школьных коридорах — даже не издевался надо мной, — и в том году я обменялась с ним меньшим количеством слов, чем с механиком, который чинил мою машину в мастерской. Если бы ангел мести грянул с небес и отрубил мне три пальца, я бы все равно могла пересчитать наши взаимодействия по оставшимся на одной руке.

Первый раз был в школьной столовой, когда я похлопала себя по карманам и поняла, что забыла кошелек в раздевалке.

— Извините, — в ужасе сказала я поварихе, известной своим скверным характером. — Я сейчас за ним сбегаю и…

— Я сам, Туалетка, — раздался знакомый, но на удивление глубокий голос откуда-то позади меня. На моем подносе появилась пригоршня купюр, но, когда я обернулась, чтобы поблагодарить Марка, он, забыв обо мне, уже разговаривал с кем-то другим.

Второй был через несколько месяцев, когда он зашел на кухню Комптонов, пока я делала там домашку. Я слышала шаги, но не посмотрела, кто заходит в комнату — думала, что это Табита. Через пару минут, подняв глаза, я увидела, что Марк, застыв на месте, уставился на меня с ласковой улыбкой на губах.

Странно.

— Э… Табита болтает по телефону с Си-Джеем, — сообщила я.

— А. — Это вышло несколько хрипловато, и он откашлялся. И к моему удивлению не ушел. Вместо вместо этого сказал: — Найл Холкомб, значит?

— Что? О.

Мы с Найлом встречались последние два года в старших классах. Он был идеальным первым парнем — добрый, понимающий, достаточно занятый собственной жизнью, чтобы не требовать слишком много от человека, главным приоритетом которого всегда была учеба. А именно — от меня. Как и Марк, он играл в баскетбол. Если говорить откровенно, Марк фактически украл его место в команде.

— Да, — ответила я. Странно, что он узнал о наших отношениях, ведь мы с Найлом очень тщательно скрывались.

Марк сжал губы.

— Он хорошо к тебе относится?

— …Да?

— Ты отвечаешь или спрашиваешь?

— Да. Хорошо. — Я ошарашенно моргнула. — А что? Ты собираешься открыть его мрачную тайну? Он социопат? Держит в шкафчике семью фарфоровых кукол? Всегда носит с собой стяжки? У него грибок на ногах?

Марк фыркнул со смешком.

— Ах если бы. Но он действительно хороший парень.

— Тогда… почему «если бы»?

Он пожал плечами. И не объяснился.

— Кстати, что вы с Таб задумали?

— Я жду, пока она отвезет нас обеих на репетицию оркестра.

— А.

Он кивнул и прошел мимо, чтобы взять бутылку воды из холодильника. Он был невероятно высоким — я поверить не могла, что однажды он был таким крохотным, что умещался у меня на руках. Все то, что пару лет назад казалось несуразным, скрывающим его истинное лицо, превратилось в нечто тревожно привлекательное, особенно в сочетании с темными волосами и серыми глазами.

— Как там твой тромбон? — спросил Марк, прислоняясь к кухонной столешнице.

— Слабо.

— Почему?

— Потому что я не умею на нем играть.

— Да брось, Туалетка. Не будь так строга к себе.

— Нет, серьезно, Марки. Я играю на тубе.

Я заметила, как он с трудом сдерживает улыбку.

— Это разве не одно и то же?

— Не-а.

— Серьезно?

— Серьезно. — Я глубоко вздохнула. — Без паники, но именно поэтому у них разные названия.

— Не может этого быть. — Он покачал головой, уже даже не пытаясь скрыть веселье.

— Давай поспорим.

Марк поднял брови.

— На что будешь спорить?

— Если я права, — сказала я, — ты будешь этим летом стричь папин газон. — Я так это ненавидела. Обменяла бы эту работу по дому на миллион других.

— Справедливо. Но если я прав…

Марк заколебался. Полуулыбка, которая вечно царила на его губах, внезапно померкла. На какой-то момент мне показалось, что он почти нервничает. Но еще — что он противоестественно решителен.

— Да? — подтолкнула его я, затаив дыхание.

— Если я прав, тогда ты пойдешь на…

Я так и не узнала его ставку, потому что вошла Табита и помешала нам. Но, видимо, Марк провел независимое исследование и почитал про духовые инструменты, потому что, пусть я никогда не видела его у моего дома, в тот год мне ни разу не пришлось стричь газон.

Когда я перешла в двенадцатый класс, мы с Марком переживали большие и маленькие моменты.

Когда девочка, с которой он встречался, обозвала меня сукой за то, что я случайно в нее врезалась, он расстался с ней в течение десяти минут.

Когда я ночевала у Табиты и не могла снова заснуть после кошмара, Марк, который шел за стакан воды и обнаружил меня сгорбившейся на диване в гостиной, просидел рядом несколько часов и отвлекал от дурного сна, рассказывая предыстории всех неигровых персонажей в своей любимой видеоигре.

Когда мне позвонили и сказали, что у моей бабушки ухудшилось здоровье… я не помню, что мне говорил папа по телефону и как я объясняла ситуацию Комптонам. Тот день и последующие слились в одно размытое пятно, и единственным якорем среди моих воспоминаний был Марк, превысивший скорость, чтобы отвезти меня в больницу, — и его рука, протянутая через панель управления и не отпускавшая мою.

В общем, я не знаю, можно ли сказать, что мы с Марком были друзьями в подростковом возрасте. Но почему-то, когда он был мне действительно нужен, он всегда был рядом.

И до меня долго, очень долго не доходило, что это совсем не случайно.

Марк пришел к нам на выпускной бал в качестве кавалера Мэдди Роджерс, очень красивой, доброй, умной, популярной девушки, которая умудрилась выпуститься с лучшими оценками, но так и не поняла, что меня на самом деле зовут не Эми.

Мы с Табитой были так сосредоточены на будущем, что едва это заметили. Я собиралась в Беркли, Табита и Си-Джей — в Колорадо. Найла ждала стипендия в Беннингтоне, и никому из нас не были интересны отношения на расстоянии. Но все равно окончание школы казалось нам переломным моментом, и после многих лет, в течение которых мы были почти до отвращения хорошими, мы решили немного пожить для себя. Мы с Табитой соврали родителям, что будем ночевать друг у друга. Потом взяли деньги, с трудом заработанные на продаже замороженных йогуртов, скинулись с Найлом и Си-Джеем, забронировали два номера в отеле…

И нас поймали.

Тот момент, когда мы зашли в холл отеля и увидели, что нас ждут родители Табиты, может считаться одним из самых унизительных в истории человечества.

— Как вы узнали, где мы будем? — спросила Табита маму с заднего сиденья машины.

— Папа Джейми позвонил и попросил с ней поговорить. Вот так и рухнул ваш замок из вранья.

Я закрыла лицо руками, желая умереть на месте.

— «Замок»? — фыркнула Табита. — Хорошо если хижина. Мы всего лишь хотели хоть раз потусить с нашими парнями. Мы восемнадцать лет вели себя как ангелы! Буквально никогда не пытались тайком удрать…

— Возможно, поэтому у вас так плохо получилось, — заметил мистер Комптон. Справедливо.

— Но как вы узнали, какой отель мы забронировали? — медленно спросила я. В качестве еще одного маленького бунта я съела несколько конфет с коньяком у Си-Джея, и это вместе с событиями вечера сделало мой мозг слишком вялым, а окружающий мир — слишком насыщенным, как вода, в которой тяжело двигаться.

— Мы не знали. Но Марк сказал, что туда собираются ехать почти все выпускники, так что мы приняли это за рабочую гипотезу.

Табита ничего не ответила, но даже в заторможенном состоянии я поняла: надо ужасаться ее оцепенению. А когда ее родители отвезли нас к ним домой (пообещав, что «завтра утром, когда вы проснетесь, приедет папа Джейми, и на вас обеих как следует накричат»), она не колебалась. Марк уже спал. Но Табита, ведомая солодовым лимонадом и энзимами, расщепляющими алкоголь, которые ей еще предстояло выработать, ворвалась к нему в комнату и включила свет.

— Поверить не могу, что ты им, сука, сказал, — зашипела она на брата.

Я зашла за ней и закрыла за собой дверь: если Комптоны услышат их ссору, то нам попадет еще больше. Когда я повернулась, Марк сидел на краю кровати, полуобнаженный и сонный. Он провел рукой по волосам, зевнул — это длилось целых двадцать ленивых секунд, — но дурака валять не стал.

— Да брось, Таб, — сказал он.

— «Да брось»?! Сука, почему ты так стараешься испортить мне жизнь?

— Они узнали сами. Вы обе забили на комендантский час и не брали трубку. Они собирались звонить в полицию.

— И ты рассказал им про дурацкий отель!

— Я просто сказал, куда собирались остальные выпускники. Я понятия не имел, что вы задумали. Но если хотите начать жить своей жизнью, как нормальные люди, и сваливать тайком почаще, я буду рад научить вас, как не попадаться…

— Ты не мог позволить, чтобы у меня было хотя бы это, да?

— Таб… — Он закатил глаза. — Иди спать.

— Нет! Как бы ты себя почувствовал, если бы я тебя подставила? Что бы ты чувствовал, если бы я рассказала твои секреты?

Марк встал и распахнул руки.

— Я бы разрешил, но у меня их нет. Слушай, можно я лягу досыпать? Я не виноват, что в столь преклонном возрасте вы все еще девственницы…

Табита рванула вперед так быстро, что блеск ее платья напомнил мне падающую звезду. Она выдвинула ящик стола Марка, вытащила шкатулку и швырнула ее на коврик перед кроватью.

Шкатулка открылась, и оттуда высыпалось несколько десятков бумажек.

Нет. Фотографий. Много. На которых была…

Я моргнула.

Это что же?..

— Ты, скотина, — оскалилась Табита. — Весело тебе было рассказывать маме с папой о моих делах? Надеюсь, что да, ведь я до конца жизни буду рассказывать лучшей подруге, что ты, сука, по ней сохнешь. Особенно зная, что она считает тебя просто эгоистичным куском дерьма!

Я в недоумении посмотрела на Марка, ожидая, что он расхохочется и начнет все отрицать. Но не последовало ни быстрого возражения, ни подкола. Он стиснул челюсти, как будто скрипя зубами. Марк не сводил глаз с сестры, и я на мгновение испугалась, что ссора станет безобразной настолько, что я не смогу с ней справиться. Но потом он выдохнул:

— Свали к черту из моей комнаты, пока я не сказал маме с папой, что ты еще и пьяна.

— Скотина, — повторила Табита, вылетая за дверь во вспышке блесток.

Она оставила меня с ним, и я закусила щеку, а потом осторожно спросила:

— Это правда я? На фотографиях?

Марк сделал то, чего я не наблюдала уже около десяти лет, — покраснел.

— Боже, Джейми. — Он нервно провел ладонью по лицу. Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, за… целую вечность.

Я опустилась на колени. Бальное платье, которое я надела на выпускной и так и не сняла, разлилось вокруг меня озером синего тюля и жемчуга. Я тихонько подобрала одно фото.

— Я помню вот это. Это с…

— С конкурсного диктанта, который ты выиграла.

Марк тоже встал на колени. Мягко забрал фото у меня из рук. Удивительно бережно начал собирать фотографии обратно в шкатулку, как будто это был его клад. Его сокровище. На которое не должны смотреть простые смертные.

— Почему? — спросила я.

— Почему? — Марк замер, встречая мой взгляд. — Ты правда сейчас спросила меня почему? Ты что, тоже пьяна?

— Вообще-то, да. Кажется. Наверное.

В этот момент я совершенно точно была не здесь. Как будто это происходило с кем-то другим, а я просто смотрела запись.

— Насколько все серьезно? — спросила я отвлеченно, указывая на шкатулку.

Бровь Марка поползла вверх.

— А ты как думаешь?

«Очень», — выдал мой медленный мозг.

— Но не слишком льсти себе, — добавил Марк холодно. — Наверное, я просто застрял на странной стадии своего психосексуального развития. Я ее перерасту.

Ну да. Наверное.

— Я…

— Ты можешь убраться из моей комнаты? — Он встал. Осторожно положил шкатулку обратно в ящик. — Я спал, пока ко мне не вломились моя психованная сестра и ее психованная подруга.

— О. Да, я… прости.

Мне понадобилась пара попыток, чтобы подняться на ноги. И к двери я шла полностью полностью дезориентированная.

Остановилась, когда услышала:

— Джейми.

Я обернулась.

Уголки губ Марка дернулись.

— Раз уж секрет вышел наружу…

Он взял телефон с тумбочки и сделал одну-единственную фотографию.

Меня.

В выпускном платье.

— Я правда не хотел, чтобы вам с Таб прилетело, — пробормотал он. — Но эгоистично порадовался, что ты не провела ночь с Найлом.

— Я… Почему?

— Потому что когда я увидел тебя в этом платье сегодня вечером, то подумал… — Он выдохнул. Покачал головой. — Он тебя не заслуживает. Никто не заслуживает.

Никто.

— А как же ты?

— Я заслуживаю тебя меньше всех. Но хочу тебя больше всех. И я не сдамся. То, на что я готов пойти… Однажды я тебе покажу.

Долгую минуту я обескураженно стояла в дверях, пока Марк мягко не подтолкнул меня:

— Можешь идти.

И я ушла.

Кому: Marc.Compton@gmail.com

От кого: Jamie.Malek@gmail.com

Привет, Марк!

Столько времени прошло! Я не виделась с тобой весь твой десятый класс, потому что ты поехал по обмену в Сингапур, а я была слишком занята стажировкой, чтобы вернуться в Иллинойс на праздники. Табита держит меня в курсе, и я хотела поздравить тебя с поступлением в колледж. Бостон тебе понравится, я уверена.

Обнимаю, Джейми

От кого: Marc.Compton@gmail.com

Кому: Jamie.Malek@gmail.com

Спасибо, Туалетка. Надеюсь, у тебя все хорошо.

Послано с моего айфона

Когда я в следующий раз увидела Марка, мне был двадцать один год. Это было на зимних праздниках, два с половиной года спустя после нашей предыдущей встречи. И я была не готова.

Я знала, что он повзрослел. По крайней мере, он совсем вырос — и не только потому, что был взрослым по закону.

«Мы с Си-Джеем ездили к Марку в Бостон, и это было реально клево. Мы поговорили о некоторых дрянных штуках, которые он сделал, когда мы были моложе, и он извинился — сколько, миллион раз? — написала мне Табита прошлым летом. — Это меня беспокоит. Ну серьезно, кто я такая, если убрать из меня ненависть к младшему брату? Что будет новым ядром моей личности?»

И еще: «Почему он так хорошо успевает по всем предметам? Боже, возможно, это все-таки я белая ворона в семье».

И еще: «Я поругалась с Си-Джеем, и Марк предложил его избить. Никто никогда не делал для меня ничего более милого».

Когда папа, его тогдашняя подружка и я шли по подъездной дорожке Комптонов, припорошенной снегом, на их праздничный вечер, я готовилась увидеть нового и улучшенного Марка.

Но я не ожидала, что у меня остановится сердце и дрогнут колени.

Потому что он был все еще Марком. Тем мальчишкой, который пропевал национальный гимн отрыжкой и оставлял в раковине капли зубной пасты. Но еще он был творением последних нескольких лет своей жизни, в которые я его не видела. Это делало его одновременно и тем же, и другим, и…

— Привет, Туалетка, — сказал он, но в его голосе звучала только нежность. Потом я оказалась в его руках — мне пришлось встать на носочки, чтобы обнять его, — и я поверить не могла, какой он высокий и крепкий, как мою щеку царапала его щетина, какими теплыми и всеобъемлющими были его прикосновения.

— Ого, — промямлила я ему в плечо.

— Ого? — Его голос прозвучал у меня в ухе. Я почувствовала, как он прижимает меня к себе еще теснее.

— Просто… Кажется, я соскучилась?

Марк издал мягкий раскатистый смешок. Он вибрацией прошел через слои одежды, проникая прямо в грудь. Северный Иллинойс, конец декабря, а мне внезапно стало жарко.

— Почему ты так удивлена? — Марк отстранился. Он никогда не был нервным и закомплексованным, но его новая улыбка казалась такой солидной и уверенной, что я не могла отвести взгляд.

— Не знаю. — Я пожала плечами. Взяла себя в руки. — Не думала, что смогу скучать по тому, кто запрограммировал мой компьютер писать «мошонка» каждый раз, когда я набирала слово «он».

— Черт, какой хороший был макрос. Наверняка он еще где-то валяется. — Мы столкнулись взглядами, и в его глазах появилось нечто… жадное. — Я тоже скучал, Джейми.

— Да?

Марк заколебался, а когда снова открыл рот, возле меня уже хлопотала миссис Комптон, забирая мое пальто, и у меня не получилось снова оказаться рядом с Марком до ужина. Ужин был славным, но в воздухе царило очевидное напряжение — какой-то тянущийся разговор в семье Комптонов, о котором я не знала, и только ближе к концу вечера из крупиц сложилась ясная картинка.

— …не та причина, чтобы отчислиться, — говорил мистер Комптон, когда я прислушалась к беседе на его конце стола.

— Вообще-то, та, — спокойно возразил Марк. — Я всегда могу вернуться к учебе, если захочу. Но инвесторы-меценаты не будут ждать вечно.

— А ты не можешь заняться и тем и другим? — спросила Табита. — И учебой, и стартапом?

Марк покачал головой.

— Нет, если хочу дать компании лучшее.

— Но ты сказал, что уже разработал технологию.

— А для чего эта технология? — перебил папа.

— Система передачи файлов. Куда быстрее и сообразительнее, чем то, что сейчас есть на рынке.

Марк пустился в объяснения. Я видела, что все сидящие за столом едва ли поняли их по-настоящему, но сама посетила достаточно занятий по информатике в колледже, чтобы впечатлиться.

— Если это такая хорошая технология, — перебила его папина подружка, — ты не думал продать ее кому-то еще? Так ты сможешь окончить учебу, пока ее выводят на рынок.

Мистер Комптон оживился.

— Вот об этом мы ему и твердим все выходные. Видишь, она с нами согласна!

Марк вздохнул и встал.

— Сейчас вернусь.

Миссис Комптон нахмурилась.

— Куда ты?

— На сигаретку.

— Но ты же не куришь?

Он широко усмехнулся. И секунду я не могла дышать.

— Давайте притворимся, что курю, а не просто пытаюсь от вас удрать.

Я подождала несколько минут, прежде чем извиниться и сказать, что мне нужно в туалет. Я нашла Марка на заднем крыльце: он сидел, запрокинув голову к звездам. Воздух был студеным, и каждый его выдох превращался в белое облако, но он явно не переживал об этом. Я подумала, похож ли Бостон на Калифорнию — где небо никогда не было таким красивым, как здесь, дома.

— Тебе не холодно? — спросила я.

Марк бросил на меня быстрый взгляд, а потом вернулся к звездам.

— Если ты пришла меня отговаривать…

— Я пришла спросить, не принести ли тебе пальто.

Он снова посмотрел на меня. Короткая пауза — и его губы медленно расползлись в улыбке.

— Давай сюда, — сказал он, приглашая меня сесть рядом с ним на качелях на крыльце. Как только я оказалась настолько близко, чтобы ощутить его тепло, он развернул одеяло, укрыл нас обоих, и какое-то время мы сидели в уютной тишине.

— Так ты будешь это делать? — в итоге спросила я.

— Что именно?

— Бросать учебу.

Он глубоко выдохнул.

— Не знаю. Я хочу, но ни один человек во вселенной не думает, что это правильно, так что, наверное, я просто продам технологию и…

— Я думаю.

Марк с удивлением посмотрел на меня.

— Ты думаешь…

— Что тебе нужно бросать учебу.

— Неужели?

— Ага.

— Так-так-так.

— Почему ты такой довольный?

— Не могу удержаться. — От его улыбки у меня перехватило дыхание. — Маленькая Джейми Малек — благопристойная, дотошная, стремящаяся на медфак с первого класса — говорит, что я должен разрушить всю свою жизнь. Это впечатляет, знаешь ли.

Я закатила глаза.

— Я правда думаю, что тебе стоит слегка подкорректировать план. Возьми академ, не отчисляйся. Или установи для себя срок: если ты не сможешь вывести технологию на рынок в разумное время, то вернешься на учебу. Но… ты не должен сдаваться. Как по мне, это классная идея и классный продукт. И это твоя технология. Ты не должен ее продавать, если не хочешь.

И вот опять эта его усмешка, как из рекламы зубной пасты, — идеальная, счастливая и полная надежды. Мальчишеская.

— Да?

Я кивнула.

— Вообще-то, у меня есть отложенные деньги. В основном то, что оставила мне бабушка. Они просто лежат, собирая пыль и истачиваясь об инфляцию, так что…

— Джейми. Нет.

— Да.

— У меня есть спонсоры. Мне не нужно…

— Я знаю, что не нужно. Я прошу у тебя возможности инвестировать в собственный капитал. Лучше уж поддержать того, в кого я верю, кого знаю и кто мне дорог, чем…

— Мы почти не виделись последние несколько лет.

— Это правда, но я знаю тебя. Всегда знала. Ты ведь это понимаешь?

Он понимал. Я была в этом уверена. Практически ощущала это — судя по внезапному напряжению его тела.

— Оставь свои деньги, — тихо сказал он после долгой паузы. Его рука нашла под одеялом мое колено. Сомкнулась вокруг него, и по моему бедру до самого живота побежали горячие мурашки. — И позволь мне сводить тебя на свидание.

Мое тело безо всяких раздумий закричало: «Да!» Я закрыла глаза, проглотила это слово и заставила себя весело спросить:

— Это что? Общественные работы в доме престарелых?

— Ты на два года старше меня, Джейми.

— Двадцать один и девятнадцать — это две большие разницы.

— Да, конечно. Ты мне в матери годишься. И все равно дай мне сводить тебя на свидание.

— Марк. Ты живешь в Бостоне, — сказала я вместо «нет».

— Это ненадолго. А ты поступишь на медфак в Беркли…

— Меня еще не приняли.

— Брось, Джейми. Я знаю тебя так же, как ты меня. Ты поступишь на медфак в Беркли, а если я возьму академ, то, скорее всего, перееду на Западное побережье. В Область залива. Там все и происходит. И там живешь ты.

Он был все таким же упертым. Целеустремленным. Чистое, незамутненное упрямство.

От этого мне захотелось прижаться к нему. Попросить поцеловать. Поцеловать самой. Но…

— Вообще-то, у меня есть парень.

— Класс. Пусть идет в задницу.

— Марк.

— Нет, я серьезно. Как его зовут?

— Шейн.

— Пусть Шейн идет в задницу.

Я не смогла не засмеяться. И возненавидела себя за это.

— Слушай, Джейми, встречайся с нами обоими. Я переживу. А потом выберешь лучшего парня.

Я фыркнула.

— Похоже, ты совершенно уверен в том, что я выберу тебя.

— О, милая. Я и впрямь уверен. — Он наклонился ближе, и мое сердце едва не взорвалось. Я чувствовала его дыхание у себя на щеке. Его ладонь, ползущую по внутренней стороне моего бедра. Жар, лижущий мне позвоночник. — Я об этом позабочусь.

— Я… я не могу, Марк. — Мне пришлось физически вывернуться из его рук. Я сместилась к краю качелей, потому что пусть и не могла, но очень, очень этого хотела.

Долгая пауза. Глубокий, раздраженный вздох человека, который берет себя в руки. А потом Марк кивнул:

— Все равно это было бы неправильно. Это не по плану. Мне нужно его придерживаться.

Я непонимающе заморгала.

— Что за план?

— Дело в том, Джейми, что ты идеальная. Абсолютно фантастическая — всегда была. Я всегда восхищался тобой. И не думаю, что я уже дошел до нужной точки. Я хочу заслужить тебя.

— Я… не понимаю.

— Я все сделаю правильно. Создам компанию и успешно выведу технологию на рынок. — Его улыбка была полна решимости. — И как только я буду достоин, попрошу у тебя еще один шанс.

— Марк, я… Нет. Я не идеальна. Вовсе нет.

Я покачала головой, думая о глубокой депрессии, в которую провалилась в десятом классе, о том, как мне иногда бывало одиноко и тревожно, как я постоянно сомневалась, достаточно ли я хороша, чтобы стать врачом. О том, как я, проведя целую жизнь с ощущением, что меня бросили, поняла: мне почти невозможно поверить, что кто-то останется рядом. Даже с Табитой мы уже не были так близки, как раньше, и, несмотря на мои старания, наша связь слабела с каждым годом.

— Твое впечатление обо мне… Я не тот человек, на которого ты…

Я не сказала «запал». Но он понял.

И сказал:

— Все хорошо, Джейми. Я ведь тоже не тот человек, который почти всю жизнь был влюблен в тебя.

Сердце заколотилось о ребра. Я смотрела, как Марк встает. Укрывает мои колени своим краем одеяла. И добавляет тихим шепотом:

— И как бы то ни было, красивее тебя я вообще никого и ничего не видел.

Он нагнулся, чтобы оставить долгий поцелуй на моей раскрасневшейся щеке, и ушел обратно в дом.

Через четыре года Марк Эван Комптон появился на обложке Forbes.

А через пять лет все развалилось.

— Джейми, все в порядке?

Я обнимаю колени, сидя на краю дивана, как можно дальше от Марка, пытаясь игнорировать завывания вьюги, которая усилилась настолько, что мне страшно, — ветер ревет, налетая на деревья.

Я пытаюсь отвлечься, уставившись на горящую красивыми огоньками елку, украшенную в классическом стиле, который мама Марка любила еще с тех пор, как мы были детьми. Потом я замечаю вихри снега, яростно несущиеся мимо высоких окон, и мне приходится зажмуриться.

В чем-то я всегда оставалась нежным цветком. Боялась гроз. Темноты. Кошмаров. Громких звуков. Когда мы были младше, Марк меня из-за этого дразнил — но каким-то чудом оказывался рядом всякий раз, когда я начинала проявлять малейшие признаки беспокойства, и не отходил, пока я не заканчивала паниковать.

— Джейми.

Когда я открываю глаза, Марк уже рядом, на коленях рядом со мной, и его серый взгляд омрачен тревогой.

Если честно, он прав. Оказаться снаружи было бы опасно, и оставаться здесь — это лучший вариант. Даже если для меня быть здесь с ним — настоящее мучение с крохотной доли радости.

«Наверняка для него это настоящее мучение, — напоминает мне язвительный голосок. — Учитывая, как ты с ним обошлась в прошлый раз. Учитывая его реакцию на твое извинение — вернее, ее отсутствие».

— Я видела тебя по телику в прошлом месяце, — выпаливаю я. Ни с того ни с сего, но это вполне себе нейтральная тема для разговора.

— Да? — Марк улыбается, как будто чувствуя облегчение оттого, что я наконец-то с ним говорю. — В «Выходных данных»?

— Конечно.

— Проклятье.

— Нет, погоди… Кажется, в «Поймать хищника».

— Ой, да ладно.

— Ну хорошо. Это были твои показания перед Конгрессом. Особое слушание по поводу… Кремниевой долины?

— Не думал, что ты из тех людей, кто запоем смотрит передачи юридического комитета по C-SPAN[1].

— Прошу прощения? Я живу ради широкого освещения Конгресса США.

— Ну да. Как я мог забыть. — Марк смотрит на меня долгим ласковым взглядом.

Не понимаю.

— Честно? — продолжаю я, чтобы перебить паузу. — Я наткнулась на репортаж, пока искала мультики для одного из пациентов.

— А. Тогда все сходится. Ты и правда всегда работаешь.

Что-то звучит в его голосе — как будто он идет по тонкой линии между смехом вместе со мной и надо мной, подзуживая меня вспомнить наш прошлый разговор.

«Ты и правда слишком занята, Джейми? Или ты просто в гребаном ужасе?»

Вот вам и безопасные темы.

— Прикольно было? Давать показания?

— Объяснять, почему крипта — это плохо, девяностолетнему сенатору, который не представляет, как работает интернет… тут и впрямь есть свои нюансы.

Я хмыкаю.

— Наверняка. А как там… — Я неопределенно машу рукой. — Акции?

— Которые?

— Э… твои?

Марк выпрямляется, явно развеселившись. Его лицо напоминает мне фотографию с какого-то интервью или конвента, которую я видела в Сети несколько месяцев назад. Он выглядел так хорошо, что я подумала: это фотошоп.

Очевидно, я была неправа.

— Хочешь знать, какой была их рыночная стоимость при последнем закрытии биржи?

— Э, да. Конечно. Хотя я точно не знаю, как работают акции, так что хватит простого «хорошо» или «плохо».

— Хорошо. — Он сжимает губы, ему явно любопытно. — Ты так ничего и не обналичила, Джейми.

— А?

— Когда я только основал компанию, ты настояла на инвестициях. А потом так и не продала свои акции, хотя они могли многое тебе принести.

— Ну да. — Я ерзаю на диванной подушке. — Знаю. Я так и не собралась, но думала об этом.

— Правда?

Нет. Не думала — ни разу. Потому что, пусть даже я облажалась, пусть даже я не могу быть с Марком, мне нравится мысль о том, что нас что-то связывает. И если это акции его компании — так тому и быть.

— Ты не очень хорошо выглядишь, Джейми, — говорит Марк после долгой паузы, так тихо, что я едва его слышу за свистом ветра.

— Ты только что сказал, что я выгляжу плохо? Мы возвращаемся к дням Туалетки?

— Ты не выглядишь плохо, — поправляет он. — Не думаю, что ты на это способна. Но ты выглядишь уставшей как никогда раньше. У тебя все в порядке?

— Да. Да, Марк, просто… — Я беспечно пожимаю плечами, как будто это не имеет значения. — Просто иногда мне тяжело. Я думала, что будет проще, но чем дольше я занимаюсь ординатурой… Смены долгие, мои пациенты очень юные, и иногда они не… Иногда я мало могу для них сделать. А потом я прихожу домой измотанная, но не могу заснуть, потому что не могу думать ни о чем другом, и я не хочу оставаться наедине со своим взбудораженным мозгом, так что я иду в спортзал, а когда возвращаюсь, понимаю, что слишком устала, чтобы спать, и… — Я снова пожимаю плечами. Возможно, это перебор. — Ух. Можешь забыть обо всем, что я сейчас сказала? А то тебе наверняка покажется, что я полная неудачница.

— Не неудачница. Просто одинокая.

В его голосе нет ни насмешки, ни обвинений, но мне все равно кажется, что надо защищаться. Особенно после нашего последнего разговора.

— Но это не так. У меня есть соседка, с которой я лажу. И много друзей. И коллеги, которые…

— Не сомневаюсь. Но тебе все равно может быть одиноко.

Я упираюсь взглядом в колени, не желая признавать, насколько Марк прав, но он заставляет меня посмотреть на него, подняв пальцем мой подбородок.

— Ты всегда можешь мне позвонить, ты же знаешь? Даже если не хочешь… — Он делает глубокий вдох. Я так хочу к нему прикоснуться, что у меня разрывается сердце. — Я знаю, мы это уже проходили. Но даже если ты ничего не хочешь от меня в этом смысле… Я все равно твой друг, Джейми. Ты можешь мне звонить.

Правда, Марк? Я могу тебе звонить?

— Не уверена, что могу, — говорю я, расправляя плечи.

— Правда. — Он смешно морщит лоб. — Можешь. В любое время.

— Но у меня несколько иной опыт. — У меня в груди лопается пузырь обиды. — Не в любое время.

Марк наклоняется вперед.

— Опыт? О чем ты…

И разумеется, именно тогда рев бурана становится рекордно громким и отключается свет.

— Свет по всему району вырубило. Электрики чинят провода, — сообщает Марк, проверив онлайн-приложение, но я уже догадалась по папиному сообщению.

Папа: «Света нет! У тебя все в порядке?»

Я: «Ага, я в безопасности у Марка».

Папа: «Может, тебе лучше пока остаться там».

Я вздыхаю и заставляю себя не напечатать: «Боже, папа, ты правда так думаешь?»

Он всегда был любящим отцом. Я знаю, он старался изо всех сил, и взамен я пытаюсь не винить его в некоторой чудаковатости и эгоистичности — и простить те разы, когда он забывал забрать меня из школы или летнего лагеря, пока я не получила права.

— Все не так плохо, — говорю я Марку, пытаясь казаться невозмутимой. К сожалению, из-за плохой видимости мне хочется спрятаться под ближайшую кровать и раскачиваться до тех пор, пока я не усну. Это ведь стыдно, когда двадцатисемилетняя женщина боится темноты?

Наверное. Может быть. Если я как следует постараюсь, то смогу как-нибудь выкрутиться

— По крайней мере, у нас горит огонь, — добавляю я. — Дает тепло. И немного света.

— Мне нужно познакомить своих родителей с концепцией генераторов.

— Я удивлена, что ты не купил им один.

— Купил, — хмыкает Марк. — Но они так и не собрались его поставить.

Блин.

— Знаешь что? — Я включаю фонарик на телефоне. Чувствую, как подступает паника, и, наверное, сейчас мне лучше остаться одной. — Пойду проверю, как там Сондхайм, и тут же вернусь. Просто посмотрю, все ли в порядке.

— Сондхайм видит в темноте и ненавидит всех. Он отлично проводит время.

— Но все равно, просто проверить…

Я пытаюсь просочиться мимо Марка, но он ловит меня за запястье.

— Джейми.

— Я… Что?

— Ты же знаешь, что я не парень, которого ты встретила в «Тиндере»?

Я моргаю.

— У меня нет времени вести аккаунт в «Тиндере», и я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду…

— Я знаю, что у тебя сейчас будет паническая атака, — просто говорит он. Хотелось бы разглядеть его выражение лица, но он стоит спиной к огню, так что я вижу только темный силуэт в ореоле света.

А еще хотелось бы, чтобы он был неправ.

— Я не…

— Ты жуешь губу и до белых костяшек сжимаешь мамину думку «Живи, смейся, люби» последние три минуты.

Я смотрю на свою руку — и естественно, я сжимаю в ней думку. Я бросаю подушку обратно на диван, как будто она вся в пауках, и спрашиваю:

— А можно я просто пойду в твою комнату и?..

— Переживешь паническую атаку одна, потом выйдешь через пятнадцать минут и притворишься, что ничего не было? Дай подумать. — Он щурится, потом смотрит на меня. — Нет, Джейми.

Марк притягивает меня ближе, вжимая в себя, и я даже не пытаюсь скрыть облегчение, когда моя щека касается его груди, а его руки обхватывают меня. Он теплее всего, что я когда-либо ощущала, пахнет соснами и мылом — и постепенно мое сердце перестает бешено колотиться.

— Марк?

— М-м.

— Ты не можешь меня вот так обнимать, пока не включат свет.

— Почему? В Иллинойсе приняли какой-то закон против объятий, о котором я не знаю?

— Нет, но… тебе, наверное, есть чем заняться и без этого.

— Джейми. — Он говорит так, как будто это твердое «нет». Как будто ему и правда нечем заняться. Но я все равно отстраняюсь, и он позволяет, пусть даже с глубоким вздохом. — Посиди у огня. Мы можем… Не знаю. Сыграть в игру, чтобы убить время.

— Игру? Какую?

— Мы наверняка найдем что-нибудь, чтобы отвлечь тебя.

У меня вспыхивают щеки. Есть что-то слегка неприличное в том, как он сказал «что-нибудь». Допускающий несколько трактовок намек, самую чуточку грязный.

— У нас где-то на чердаке есть «Уно», — добавляет Марк задумчиво.

Я краснею еще больше, понимая, что это у меня грязные мысли, и только. «Он тебя разлюбил, Джейми. Ты продолбалась. Он больше не смотрит на тебя так».

— Не уверена, что сейчас идеальный момент копаться в старых коробках.

— Ага. — Он оглядывается так, как будто за последние несколько минут на кофейном столике могло материализоваться семейное издание настолки «Счастливый случай». А потом говорит: — Может, в «Правду или действие»?

— Боже мой. — Я булькаю от смеха. — Я годами не думала об этой игре. Со старших классов.

— Это ничего. Мы наверняка сможем наскрести правила у себя в памяти.

Правила — и это еще щедрый термин — довольно просты. Игроки по очереди задают вопросы. Отвечающий может выбирать: либо сказать правду, либо выпить шот. Довольно прямолинейно, но, когда мы были подростками, это была чума — в основном на вечеринках, на которых Марк был как рыба в воде и на которые меня никогда не приглашали.

— Знаешь, кажется, я вообще в нее никогда не играла.

— Ты была слишком невинна для этого в старших классах.

— Я не была «невинна», — рефлекторно спорю я. — Я была просто…

— Стеснительной, сдержанной и сосредоточенной. Старалась быть удобной. Боялась, что твой папа на тебя разозлится и бросит, если ты продолбаешься.

Марк смотрит на меня так, будто видит. Будто он видел меня все это время.

Это уже чересчур.

— Можно поиграть, — поспешно говорю я. — Если ты найдешь что-нибудь выпить.

Он находит — непочатую бутылку текилы у стенки кухонного шкафа. Он водружает ее на поднос и ставит тот на мягкий коврик у камина, со стопками у каждого края. Мы садимся друг напротив друга, с подносом посередине, и Марк наливает в стопки густую жидкость.

Мне уже не так тревожно. Здесь тепло. Уютно. Я чувствую себя в безопасности, в этаком коконе, пока снаружи ярится вьюга. А еще мне кажется, что мы занимаемся чем-то запретным, делая подобное в комнате, где Марк мог учиться ходить. Пусть это и было давно.

— Почему у меня такое чувство, будто в любую минуту могут зайти твои родители и посадить нас под домашний арест?

— Потому что, когда мы возвращаемся домой в гости, мы откатываемся к тому периоду, когда нам было восемнадцать?

— Тут ты прав. На той неделе я испытала странный порыв пролистать школьные альбомы. Что с нами не так?

— Это довольно распространенное заболевание. Вчера мне написала Мэдди — спросила, не хочу ли я с ней встретиться и влезть ночью в школу.

— О. И что… что ты ей сказал?

У него поднимается бровь.

— А как ты думаешь, Джейми? — Тени ложатся на его лицо так, что мне толком ничего не понять. Поразительно красивый, вот он какой. — Задавай первый вопрос.

— О. Э… Давай посмотрим.

Я поднимаю глаза, изучая отблески пламени на потолке. Есть миллион вещей, которые я хочу узнать о Марке, но только две с половиной из них не причинят мне боли. Иногда счастье в неведении.

— Почему ты не поехал в круиз с родителями и Табитой?

— Встреча акционеров. Три дня назад.

— А. — Я киваю. — Э… видимо, твоя очередь?

Марк не колеблется. Его вопрос как будто всегда был с ним, на кончике его языка, готовый вырваться наружу.

— Когда ты в последний раз занималась сексом?

Желудок ухает куда-то вниз. Самую длинную на свете минуту я не могу дышать.

— Надо было догадаться, — сердито гляжу на него я, — что ты начнешь с очень бесцеремонного вопроса.

Марк ухмыляется.

— Ну, я-то знал, что свой ты потратишь во имя поддержания мира. Ну так, последний раз. Когда?

Я опрокидываю шот исключительно назло ему. Дело в том, что Марк знает, что мы с Шейном расстались в том году, когда он сделал мне предложение, а я не смогла заставить себя сказать ему «да», потому что… потому что он — отличный парень, который заслужил отношения с той, кто будет без ума от него. В идеале еще и с той, которая не влюблена в кого-то другого.

Я не собираюсь признаваться, что у меня больше никого не было.

— Надо было тоже спросить, когда у тебя в последний раз был секс, — бормочу я, до сих пор ощущая жжение от текилы в горле. Я смотрю на сильные руки Марка, когда он наливает еще, и уже чувствую легкий туман в голове.

— Это твой вопрос?

— Нет, — рявкаю я. Мне неинтересно знать, как он развлекался после нашей последней встречи. Я бы хотела знать кое-что другое. — Папа много раз приглашал тебя провести с нами Рождество. А ты все время отказывался.

Марк спокойно смотрит на меня.

— Это не вопрос.

— Почему?

Он смотрит на свою все еще полную стопку. Я убеждена, что он выпьет, но его взгляд спокойно встречается с моим.

— Потому что я не был уверен, что хочу проводить у вас время на праздниках.

Мне как будто вонзают в живот лезвие. Приходится стиснуть кулаки, преодолевая почти физическую боль.

— «У вас» — это «со мной» или со всей моей семьей?..

— Без уточняющих вопросов. Моя очередь. — Его кривая улыбка становится жестокой. — Ты счастлива, Джейми?

— Я… Прямо сейчас?

— В целом.

— Что это за вопрос?

— Тот, который я хотел задать. — Он указывает на мою стопку. Доливает до краев. — Вот твоя порция, если ты не хочешь что-то признавать.

Я так и делаю. Выпиваю одним большим глотком, потом чрезмерно резко ставлю стопку на поднос.

— А ты счастлив, Марк? — спрашиваю я, немедленно отплачивая тем же: подначивая соврать мне или выпить.

Он даже не раздумывает.

— Нет, не счастлив, — просто говорит он. — Моя очередь. — Он снова наполняет мою стопку. И спрашивает: — А что сделает тебя счастливой?

— Я… Это слишком общо. Мир во всем мире. Щеночки. Волшебная палочка, которая уничтожает парниковые газы…

— Ты права, — уступает Марк. — Это был плохо сформулированный вопрос. Давай я перефразирую: я мог бы что-нибудь сделать прямо сейчас, чтобы сделать тебя счастливой?

Плюс в том, что моя паника давно исчезла. Но теперь ее заменяет гнев — направленный не на кого-нибудь, а на Марка. Кажется, я даже его ненавижу. Вообще-то, я в этом уверена, когда злобно беру стопку дрожащими пальцами, не обращая внимания на то, что на них плещется текила. Обычно у меня довольно высокая терпимость к алкоголю, но в последний раз я ела несколько часов назад, и…

Я еще не пьяна, но пьянящая волна жара и этанола накрывает меня. Пробивает мою защиту, сметает все фильтры. «На хрен», — думаю я. Как раз когда наступает мой ход.

— Ты злишься на меня? — спрашиваю я. Или текила во мне. — За то, что я сделала, когда мы виделись в последний раз?

Его лицо каменеет.

— Да, Джейми. Я просто в гребаной ярости.

Это случилось четыре месяца назад.

На мой прошлый день рождения.

После худшей недели в моей карьере.

Я не в первый раз теряла пациента, но это был самый неожиданный случай. Наверное, мне стоило это предвидеть, но я была так уверена, что все образуется. Но вышло иначе, и пусть мой куратор настаивал, что больше ничего нельзя было сделать, я сомневалась в этом и не могла так легко простить себя.

Это была тяжелая смена в ряду других тяжелых смен, когда я много сомневалась в своем жизненном выборе и думала, а могу ли я сохранить жизнь хоть кому-то более развитому, чем кактус Сан-Педро. Но когда я вышла из больницы, у входа меня ждал Марк, высокий, красивый и такой настоящий, что на секунду я подумала: «Все будет хорошо».

За последние пять лет мы виделись несколько раз. Естественно, дома, когда наши визиты совпадали, но еще и здесь, в Области залива. Мы не тусили каждую неделю или даже каждый месяц. Но он периодически писал мне, спрашивал, как дела, и водил на обед или ужин.

Это была интересная, тщательно организованная динамика. С нами всегда были другие люди — по большей части его друзья и коллеги, которые, казалось, уже знали, кто я и кем работаю, и, наверное, думали, что моя роль в жизни Марка была куда больше, чем на самом деле. Мы отлично проводили время вместе, смеялись пару часов, обменивались последними новостями, а потом Марк следил за тем, чтобы меня отвезли домой.

Мы ни разу не оставались одни. И он никогда не заговаривал о том, что сказал мне перед тем, как отчислиться. «Он изменил свое мнение обо мне, — думала я и напоминала себе, что слишком занята работой, чтобы разочаровываться. — Он высоко взлетел и встретил новых, более успешных, более интересных людей. И потом, мне все равно. Я с Шейном».

Но когда Марк пришел ко мне на день рождения, мы с Шейном уже не были вместе.

И он пришел один — только он и букет подсолнухов, моих любимых.

И я была настолько счастлива при виде его, что чувствовала себя нестабильнее, чем сверхновая.

— С днем рождения, Туалетка.

Я смешливо фыркнула, разом желая броситься к нему на шею и, в то же время, боясь перегнуть палку.

— Спасибо, Марки.

— Рад, что мы уже прошли обязательный обмен оскорблениями. Теперь я могу сосредоточиться на том, чтобы тебя накормить.

Я не спросила, почему он пришел, долго ли ждал, откуда знал, что я хочу есть. Я просто села к нему в машину и позволила отвезти себя в ресторанчик неподалеку, где подавали рамен, который я никогда не пробовала.

— Помнишь, как ты в последний раз сказал, что мне нужны новые хобби? — спросила я, когда мы подходили к забегаловке.

— Ага.

— В последние несколько месяцев у меня появился квест: найти идеальный рамен.

— Я знаю.

— О. Откуда?

— Я подписан на тебя в соцсетях.

— Правда? — Я озадаченно посмотрела на него. — А я на тебя?

— Нет. И это очень жестоко с твоей стороны.

Мы сели снаружи, Марк купил кучу еды; мягко напомнил обо всех позорных вещах, которые я сказала, сделала и надела за первые шестнадцать лет своей жизни, и поиздевался над тем, как ужасно я владею палочками: «Слава богу, ты не решила стать хирургом».

Он был расслаблен. И основателен. Уверен в себе. Марк был — уже какое-то время — мужчиной. Конечно, в нем оставались черты мальчика, которого я обожала (и презирала) годами, но я больше не могла представить, чтобы он ел моего яичного ребенка или размазывал арахисовую пасту по подушке своей сестры. И все же он знал меня. Все маленькие, хрупкие детали, кирпичики, которые сложились в то, кем я была.

— Твой отец вспомнил, что у тебя день рождения? — спросил Марк, как будто уже зная ответ, а я только пожала плечами. — Джейми. Ты должна говорить ему, когда он продалбывается. Иначе он никогда не научится.

— Это ничего. У него новая девушка, так что он очень занят. Надеюсь, в этот раз она задержится.

Марк сжал губы.

— Ты же знаешь, что заслуживаешь лучшего?

Я не была так уверена. Но время наедине с Марком разом и утешало, и будоражило, и я хотела сосредоточиться лишь на этом. Как только я наелась и солнце покатилось к закату, мы отправились на прогулку по побережью, и я спросила у Марка, как работа.

— Хорошо. — В его осанке что-то слегка поменялось. — Вообще, отлично.

Я уже это знала — все в мире это знали. Но все равно ухмыльнулась, гордая и счастливая.

— Ты знаешь… — Марк остановился и повернулся ко мне. — Когда-то — плюс-минус пять лет назад — я поставил себе планку.

— Планку?..

— Успеха.

— А. Типа… коэффициент валовой прибыли в шестьдесят пять процентов?

— Джейми, ты хоть знаешь, что такое коэффициент валовой прибыли?

— Не-а.

Он рассмеялся.

— Это ничего. Ты хороша в другом.

«Правда?» — мрачно подумала я, опустив взгляд на песок, укрывший мои ступни.

— Короче, я это сделал. У меня получилось. Я пробил потолок KPI. То, чего я хотел добиться для компании, для себя… я проставил все галочки.

— Это потрясающе.

— Так и есть. Не обязательно успех, но… за последние несколько лет я работал усерднее, чем считал для себя возможным. И все это время я думал о тебе.

Я заморгала, уверенная, что ослышалась.

— Ты же помнишь, что я сказал тебе в прошлый раз, когда мы остались наедине?

Мигающие звезды и горький ночной воздух. Его поцелуй в щеку. Усмешка с ямочками. Его бедро, тепло прижатое к моему.

«Как только я буду достоин, попрошу у тебя еще один шанс».

Но он говорил несерьезно. А если и серьезно, то эти чувства уже давным-давно истаяли. В конце концов, это была влюбленность. Или ее затяжные следы. Но у Марка теперь новая жизнь, компания, девушки. «Я нагрянула к нему без предупреждения, и там была девушка, Джейми! Просто улет! — написала мне Табита в том году. — И красивая, и умная. Меня вечно будут потрясать женщины, которых выбирает мой мелкий братец. Наверняка это деньги, да?»

Но теперь он смотрел на меня, и то, что он говорил…

— У тебя что, сезон затишья? — спросила я, выдавливая из себя смешок. Это было грубо, и я тут же об этом пожалела, даже когда продолжила: — Потому что если ты просто хочешь переспать, я, наверное…

Марк наклонился ко мне.

И немедленно меня заткнул.

Его поцелуй был внезапным, глубоким и жадным, от ничего до всего, и меньше чем за секунду я почувствовала головокружение, дрожь, острую наполненность. Его руки сомкнулись вокруг моей талии, прижали, и меня обдало волной кипящего жара. Я потянулась, чтобы уцепиться за что-нибудь, и нашла его плечи и затылок, и мои ногти проскребли по его коротким волосам. Когда из его горла вырвался глубокий гортанный стон, я подумала: «Мне конец».

Марк прижимал меня к своему теплому, крепкому телу. Вкус у него был такой же, как и запах, с ним я была как дома, и в тот момент я бы сделала для него все.

Но потом он остановился.

— Джейми.

Он слегка заколебался, а потом с трудом отстранился.

— Я тебя пипец обожаю. — И наклонился, прислоняя лоб к моему лбу. — Я влюбился в тебя в пятнадцать, и… если честно, почти ничего не изменилось. Просто… возвращайся домой со мной. Позволь мне о тебе заботиться. Позволь сделать тебя счастливой. Я вижу, что тебе одиноко, и… честно, мне тоже. И мне всегда будет одиноко, пока мы не будем вместе.

От его слов меня как будто окатило ведром ледяной воды. Я сделала шаг назад, потом еще один, когда его руки дернулись, как будто он бездумно потянулся меня вернуть.

— Ты… Нет, Марк. Ты с ума сошел?

Его грудь быстро вздымалась и опадала.

— Брось, Джейми. Это не может быть сюрпризом. Я влюблен в тебя уже целую вечность.

— Это щенячья любовь! Ты запал на меня, когда мы были подростками, но это было сто лет назад. Прошли годы, и…

— Прошли годы, и за это время я встретил много людей, и ни разу ни один не был тебе ровней. Ни один человек не нравился мне так, как нравишься ты.

С моих губ сорвался горький смешок.

— Это потому что я ушла, Марк. Сейчас ты даже не знаешь, в каком я раздрае. Я все время плачу. Я плакала вчера ночью, часами. Я… катастрофа. Врач, который плачет, когда ее пациенты болеют!

Его ухмылка вышла кривой.

— Ну, это все меняет. Я и не знал, что ты способна на базовое сочувствие к людям.

— Я серьезно. Я думала, ты уже об этом забыл. Последние несколько лет ты…

— Последние несколько лет я заставлял себя быть терпеливым. Я понимал, что никогда не смогу сдержать обещание, если мы с тобой останемся наедине, и поэтому я этого избегал. Но теперь — все. Я сделал то, чем могу гордиться. Я доказал себе, что могу быть надежным и доводить дела до конца. И теперь хочу доказать это и тебе тоже. Я могу тебя обеспечивать. Я могу дать тебе то, что тебе нужно. Я могу… — Он сжал челюсти. — Я не разлюбил тебя. И никогда не разлюблю.

— Ты… у тебя явно какое-то идеализированное представление обо мне, которое…

— Идеализированное? — Марк рассмеялся. Его ладони поднялись к моим щекам. — Джейми, если кто и в курсе о твоих недостатках, то это я. Ты хуже всех в мире выбираешь телесериалы. Когда ты злишься, ты молчишь, а не разговариваешь. Ты слишком много паришься, чтобы угодить людям вокруг, особенно твоему папе, который тупо этим пользуется. Ты становишься сонной и практически бесполезной после половины десятого вечера. У тебя есть странное убеждение, что тебе нельзя рассказывать людям о своих настоящих чувствах, ведь ты взвалишь на них тяжесть всего мира и они от тебя уйдут. Но это ничего. Я все это вижу. Я всегда видел — и люблю тебя из-за этих недостатков, а не вопреки. Потому что они делают тебя тобой. И я люблю то, какая ты есть, — то, какая ты заботливая, наблюдательная и участливая. Я люблю то, что ты никогда не высказываешь мнение, не собрав всю возможную информацию. Я люблю, что у тебя такой сухой юмор, что я никогда не могу понять, шутишь ли ты. Я люблю то, какая ты шикарная, когда смеешься, и то, что твой мозг никогда не перестает работать. Я люблю тебя.

Я была готова разрыдаться. Потому что — ладно, может, он и правда меня знал. Лучше прочих. Лучше кого угодно.

Но это все равно ничего не значило.

— Марк, я практически твоя старшая сестра.

— В том, что я сейчас чувствую и в принципе когда-либо чувствовал в твоем присутствии, нет абсолютно ничего братского. Я хотел жениться на тебе в шесть и хотел сделать с тобой очень, очень грубые вещи в восемнадцать.

— И все равно! Ты богатый и красивый — ты можешь найти кого-то гораздо лучше меня!

В его глазах царило недоверие.

— Ты бредишь. Нет никого лучше. А если бы и был, я бы не захотел. — Он коснулся моего подбородка, заставляя повернуться, как будто желая убедиться, что я сосредоточена на нем, и только на нем. — Ты думаешь, я не в раздрае? Ты думаешь, я не нахожусь в постоянном ужасе оттого, что подведу людей вокруг? Или что тебе будет мало меня? Ты думаешь, «богатый и красивый» что-то значит, когда я чувствую себя потерянным и одиноким все, мать его, время, когда я не с тобой? Брось, Джейми. Ты меня знаешь. Вот почему мы с тобой всегда так хорошо друг друга понимали: мы похожи. Ты была со мной в самые унылые и дрянные дни моей жизни и привлекала меня к ответственности, никогда не осуждая. Ты единственная, кто видел меня не просто таким, какой я на самом деле, но и таким, каким я мог стать, и… я хочу тебя. Я хочу с тобой всего. Я хочу уходить утром на работу, зная, что каждый вечер буду видеть тебя дома. Я хочу быть рядом, когда у тебя ужасный день в больнице, и быть тем, кто напомнит тебе, что ты фантастический врач. Я хочу представить тебя всем до единого людям, с которыми я знаком, как мою жену. Я хочу поехать с тобой в Иллинойс на праздники. Я хочу, чтобы мы с тобой были в одной команде, когда мы играем в настолки с родными, и… — Он крепко поцеловал меня в губы. — Я хочу подарить тебе весь мир, Джейми. Позволь мне. Просто позволь, пожалуйста.

— Нет. Нет, ты не хочешь. Марк, я… я в раздрае. Я слишком занята для отношений.

— Ты и правда слишком занята, Джейми? Или ты просто в гребаном ужасе?

— Ты не понимаешь. Я честно… Сейчас я даже не уверена, что могу быть в отношениях. Со мной, наверное, что-то не так, и…

Но Марк уже качал головой, и в этот момент до меня дошло: он не понимал. Он не понимал, насколько это невозможно. Он не понимал, что ему был нужен кто-то лучше, чем я.

Он собирался настаивать снова и снова, пока моя защита не рухнет и я эгоистично не приму все, что он предлагает. Я собиралась в него вцепиться, чтобы через два года, пять, десять лет он устал от меня и ушел.

Как и многие другие.

Так что я сделала глубокий вдох, на минутку закрыла глаза и холодно сказала то, что должна была сказать:

— Ты же сам как-то мне говорил: ты просто застрял на какой-то странной стадии развития.

— Ой, да брось. Мне было шестнадцать, и я злился на мою сестру за то, что она выдала мои тайны. На самом деле я никогда не думал…

— Но я думаю. Марк, ты незрелый, инфантильный, и я просто… Ты меня не привлекаешь. — Я спрятала дрожащие руки за спину. — Прости, но для меня ты всегда будешь бесячим мальчишкой, которого мне приходилось терпеть из-за лучшей подруги. — Мое сердце болело так сильно, словно по нему пришелся удар, но я заставила себя продолжать: — В романтическом плане я ничего от тебя не хочу. Ни сейчас, ни потом.

— Я просто в гребаной ярости, — говорит мне Марк.

В свете огня его взгляд — серебро, режущее, как клинок. Он напоминает мне о том, как окаменело его лицо четыре месяца назад, когда я сказала ему эту ужасную неправду, когда я оставила его на побережье

Но потом его лицо меняется. Его выражение становится тоскливым.

— Вот только я в ярости не по тем причинам, что ты думаешь.

— Да? — спрашиваю я. Бросаю короткий взгляд на бушующую вьюгу, но из-за текилы мне сложно сосредоточиться на чем-то, кроме Марка. — Я поступила с тобой как сука. То, что я сказала, было неоправданно жестоко. Причина наверняка в этом.

— Джейми… — Он вздыхает. Его гнев очень похож на печаль. — Тебя не настолько трудно читать, как ты думаешь. — Я понятия не имею, о чем он. Прежде чем я расшифровываю, он спрашивает: — Почему ты так уверена, что у нас ничего не выйдет?

— Это твой следующий вопрос?

— Конечно.

Я моргаю на пустую стопку.

— Тогда мне нужна добавка.

— Очень жаль. На сегодня тебе хватит. — Одним уверенным движением он отодвигает от меня бутылку. — И нахрен эту тупую игру. Скажи мне почему.

— Это ты хотел сыграть…

— Просто ответь на мой вопрос, Джейми. А я тебе скажу, что заставляет меня так злиться.

Мне не стоит. В смысле, не стоит выкладывать ему подноготную работы моего мозга. «Он может использовать ее, чтобы тебе навредить», — предупреждает меня голосок. Но разве это важно, когда я уже так наловчилась вредить себе?

— Ты не представляешь, как все запутано. На самом деле я, наверное, как мой папа. Со мной невозможно быть. Почему-то рано или поздно все, кто мне дорог, уходят. И я бы не смогла… Тебе бы стало скучно. Со мной неинтересно и не увлекательно. Ведь буквально через неделю после нашей ссоры ты встречался с моделью…

Марк фыркает.

И я внезапно иррационально злюсь.

— Ну, это правда. Твоя сестра отправила мне твою фотку с…

— Райан, верно?

Я опускаю взгляд.

— Мы с ней и правда много общаемся. Она классная. Потрясающий человек.

— Я рада, — бормочу я, а потом встаю, чтобы… запереться в ванной и избежать этого разговора. Это ошибка, потому что мне куда труднее держаться на ногах, чем я думала. Это дает Марку время подняться.

— Еще она очень умная. Я про Райан. Изучала в колледже программирование и немножечко гений кибербезопасности. И она забавная. — Он встает передо мной, так что я не могу отвернуться от него. — А знаешь, какая она еще?

Ревность жжет мне нёбо. Я скриплю зубами и качаю головой.

— Она не ты, Джейми. — Марк произносит слова медленно, как будто хочет, чтобы они просверлили мне череп. — Мы с ней работаем над учебным курсом по кодингу для девочек, вот и все. Она хочет использовать свою платформу, чтобы больше женщин интересовалось программированием. Хотя она действительно звала меня на свидание, чуть позже твоего дня рождения. И знаешь, что я ей сказал?

Я снова качаю головой.

— Я сказал ей, что с моей стороны было бы нечестно соглашаться, потому что наши с ней отношения нежизнеспособны. Я сказал ей, что у меня есть другая. Я столько ей о тебе рассказал, что она могла бы указать на тебя на опознании или купить подарок на Рождество, который бы тебе правда понравился. И когда она спросила, почему мы с тобой не вместе, я сказал, что ты меня отвергла. Но еще объяснил, что твои попытки меня оттолкнуть были настолько пипец неуклюжими, что их бы раскусил и младенец. «Она боится, — сказал я ей. — Она столько в жизни потеряла, что представить не может сценарий, в котором романтические отношения работают. Но она умная. И храбрая. И как только она поймет, что врет себе, она ко мне вернется». Я был так уверен, что ты вернешься, Джейми. Но ты так и не сделала этого. И Райан заметила. И снова пригласила меня на свидание, но она по-прежнему не была тобой. — Его голос становится громче. Или это мой мозг усиливает каждое слово. — И все это время я был в гребаной ярости. Хочешь знать почему?

Легкий кивок.

— Потому что я знал, насколько этот твой бред собачий вредит тебе, Джейми. Я знал, что ты соврала. Я знал, что ты хотела быть со мной так же, как хотел я. Для меня никогда и никого не будет, кроме тебя, и клянусь, я так тебя хочу, я хочу дать тебе так много, что не могу представить, кто способен сделать тебя счастливее, чем я. И меня сводит с ума то, что ты тоже это знаешь. Но ты слишком труслива, чтобы признаться в этом даже себе, и…

— Я призналась!

Пауза. Дыхание у Марка сбивается.

— Что?

— Я в этом призналась, — чуть не ору я ему в лицо. — Это ты мне так и не ответил.

Марк хмурится еще сильнее.

— Так и не ответил на что?

— Я тебе звонила, Марк. Я извинилась. На следующий день после дня рождения я оставила сообщение на голосовой почте.

Он отшатывается, как будто я только что ударила его в живот.

— Сообщение на голосовой почте.

— На твоем телефоне.

Он моргает.

— Да кто, блин, оставляет голосовые?

— Куча народу. Врачебные кабинеты. Я.

— Черт, Джейми. Я не слушал свои сообщения десятки лет.

— Что? — Моя очередь моргать. Но… это просто невозможно. — Разве у тебя нет очень важной работы, на которой тебе требуется знать очень важные вещи?

— Есть. И у меня есть очень важный номер, привязанный к этой очень важной работе. И это — что должно тебя шокировать — не тот же номер, который был у меня в шестнадцать, когда я зарабатывал семь долларов в час, доставляя пиццу от Джузеппе. Этим номером, кстати, пользуешься ты.

— О.

— Да. О.

Марк достает телефон из кармана и тыкается в него пару раз.

— Я… Это неважно, Марк. Я просто могу сказать, что я…

Меня перебивает металлический голос.

«У вас одно новое сообщение. Нажмите “один”, чтобы прослушать».

— Джейми. — Он шумно выдыхает. Я никогда не слышала и не видела, чтобы он был так расстроен. — Какого хрена?

— Ты… не слушай его. Прошли месяцы, и…

Его глаза не отрываются от моих, когда он нажимает «один». А я хочу умереть на месте.

«Марк, насчет вчерашнего. Я… я продолбалась. На самом деле я не считаю тебя незрелым. И неправда, что ты меня никогда не заинтересуешь. Заинтересуешь. В смысле, уже. Просто… Это будет оправданием, если я скажу, что у меня была дерьмовая неделя на работе? Мне было настолько за себя стыдно. А потом ты сказал про меня кучу всего хорошего, и я была уверена, что разочарую тебя, и запаниковала, и… Короче, я думаю, ты прав. Я правда боюсь. Постоянно. Закончить как мой папа. Что чем лучше люди меня узнают, тем сильнее они захотят уйти. Поэтому я провела с Шейном годы, ведь я знала, что смогу выдержать, если он меня бросит. Но ты… Ты мне нравишься. Очень-очень сильно. Всегда нравился. Между нами всегда все складывалось, и, если между нами что-то начнется, а в итоге ничего не выйдет, это меня уничтожит. Но я начинаю понимать, что, если я буду притворяться, что ничего к тебе не испытываю, это тоже меня уничтожит, так что… Если ты хочешь сходить на свидание или даже… даже потусить по-дружески, если это все, что ты можешь принять от меня после того, что я сказала, я этому буду очень…»

Мой голос на фоне все продолжает бессвязно лепетать — что-то про любовь, и страх и надежду. Но я перестаю слушать. Потому что телефон Марка летит на пол, а сам он прижимает меня к стене, его ладони обхватывают мое лицо, его язык оказывается у меня во рту, а его тело накрывает мое.

И вот тогда включается свет.

Понятно, что буран не утихнет до завтра, и я решаю провести ночь у Марка. Эти две вещи вообще-то совершенно не связаны — пусть даже я утверждаю совсем другое, когда звоню папе сообщить, что домой добраться не смогу.

— Главное, чтобы вы пришли завтра утром со сковородой, — говорит он нам, слегка озабоченный будущим печеного окорока.

Брови Марка взлетают вверх, и я обрываю звонок, прежде чем папа услышит что-то вроде «хватит так легкомысленно относиться к безопасности моей девушки».

Час назад я думала, что Марк меня разлюбил, а теперь он зовет меня своей девушкой. Эти отношения развились очень быстро, и мое сердце бьется так быстро, будто в моей грудной клетке запускают фейерверки.

— Марк, на случай если ты собираешься купить моему папе целый набор сковородок…

— Это исключено. — Он вжимает меня в себя, его подбородок задевает мою макушку. Комптоны никогда не были особо ласковой семьей, но Марк не может перестать ко мне прикасаться. — Нехватка медной сковородки у твоего отца привела тебя ко мне и исправила самое дрянное недоразумение всей моей жизни. Я сделаю все, чтобы этот человек до конца жизни как можно больше времени проводил без сковородок. — Я чувствую его улыбку. — И потом, окорок может стать моим новым любимым блюдом.

— Тебе стоит напомнить, что ты вегетарианец?

— Тише, — бормочет Марк и утаскивает меня наверх, в свою комнату, пока снаружи яростно свистит ветер.

Прошло десять лет с тех пор, как я была здесь, но в комнате мало что изменилось. Его пластинки и проигрыватель до сих пор стоят в «уголке хипстера», как называет это Табита, и школьные награды, слегка пыльные, по-прежнему красуются на книжной полке. Другое дело — и от этого у меня перехватывает дыхание, — что он утягивает меня на кровать.

Это впервые. И я должна смущаться или нервничать, но быть с ним вот так кажется естественнее всего на свете. Марк довольно крупный мужчина, и на кровати тесно, так что мне приходится почти лечь на него, но я не возражаю. Я вдыхаю его чистый, знакомый запах и жду — нет, надеюсь, молюсь, — чтобы пальцы, описывающие круги на моей пояснице, осмелели и скользнули под свитер, но долгое время Марк ничего больше не делает, только гладит меня по волосам.

— Что скажет твоя сестра? — спрашиваю я через минуту, пытаясь совладать с нетерпением.

— О чем?

— Об этом. О нас. Она будет в шоке?

— Таб? — Он фыркает. — Сомневаюсь. Она всегда знала, что у нас с тобой особые отношения. Это она рассказала тебе о моих чувствах, помнишь?

Я помню.

— А она еще там?

— Кто?

Я указываю на стол.

— Шкатулка. С фотографиями.

— Нет, — фыркает он.

— О. — Я слегка разочарована.

До тех пор, пока он не добавляет:

— Шкатулка переезжает со мной, Джейми. На каждый адрес.

— О. — Я сглатываю. — А ты… Тот снимок со мной в выпускном платье. Ты его…

— Распечатал? Нет. Но… — Посредством некоторых маневров он достает из кармана телефон и включает его. На фоне…

— Нет.

— Ага. — Его губы прижимаются к моему виску. — Я поставил ее туда, как только заснял. А потом… иногда менял на что-то другое, но через несколько месяцев всегда возвращался к ней. Поэтому я никогда не думал, что ты ушла, Джейми. Ты сказала так в свой день рождения, но это неправда. Для того, чтобы ты ушла, мне бы пришлось отпустить тебя. А я никогда этого не хотел.

Сердце бьется у меня в горле. Я прижимаюсь теснее.

— И это не щенячья любовь. Нет ничего невинного в том, как я тебя хочу. И как только текила покинет твой организм, я тебе покажу.

— Марк, я не пьяна.

Это правда. Пусть я и не смогу пройтись по канату, но… у меня вообще с равновесием проблемы. И никакого помутнения сознания.

— Тс-с.

— Нет, я серьезно. У меня очень ясная голова.

— Может, завтра мы сможем…

Я запускаю руку ему под футболку, касаясь теплой кожи растопыренными пальцами. А потом позволяю ей нырнуть под пояс его джинсов.

У Марка перехватывает дыхание.

— Джейми…

— Если ты не хочешь, — говорю я, прежде чем храбрость покинет меня, — это абсолютно нормально. Я могу подождать, или… мы можем поговорить об этом. Но если тебя останавливает только то, что ты считаешь, будто я не в состоянии сделать выбор, то ты должен знать, что я никогда не была более уверена, чем…

Видимо, это все заверения, которые ему нужны. Потому что Марк Комптон переворачивает нас и через секунду оказывается на мне, и его темные волосы падают на лоб, и он целует меня от всего сердца, и в губы, и в шею, и в скулы. Он произносит мое имя миллион раз миллионом разных способов, каждый из которых означает только одно. А потом он наконец запускает руку под мой свитер, и пусть снаружи бушует ветер, понятия холода и снега сейчас от меня настолько далеки, что я даже не помню, ощущала ли в принципе что-нибудь, кроме этого всепоглощающего жара.

Марк подается вперед и настойчиво разводит мои ноги бедром. Его пальцы расстегивают мой лифчик, а грубая ладонь проходится по моим соскам. Я выгибаюсь от удовольствия, готовая расплавиться под его прикосновениями, но краем глаза ловлю его старый учебник по матану, и…

— Это странно? — спрашиваю я.

Марк поднимает голову, раскрасневшийся, с блестящими глазами, почти задыхающийся.

— Джейми, поверь мне. Ничто — ничто — в моей жизни не казалось менее странным, чем взгляд на твою грудь.

— Нет, я про… постель? Делать это в твоей старой комнате? Мы не оскверняем твои чистые детские воспоминания?

Марк размышляет. Кивает. Потом деловито продолжает:

— Ты права. Пойдем в комнату Табиты.

— О. Э… я не уверена, что…

— Ты права, это безумие. У родителей кровать больше.

Я ахаю. А когда понимаю, что он шутит, то щиплю его за бок.

— Джейми, — говорит он мне со смехом, — тут творились немыслимые вещи, и практически все они были как-то связаны с тобой. «Осквернение», о котором ты говоришь, давно свершилось.

Я пытаюсь пнуть его по голени, но Марк прижимает меня к себе слишком сильно, и через минуту он снова дышит мне в шею, и моя челюсть расслабляется, когда он раздевает меня и целует везде, и грудь, и живот, и внутреннюю сторону бедра, а потом я прокусываю нижнюю губу, кажется, до крови, — когда его язык скользит по моему клитору, как раз там, где я хочу больше всего.

Я не могу сосредоточиться. Зарываюсь пальцами Марку в волосы, чтобы за что-то держаться, и растворяюсь в дымке удовольствия. Он заставляет меня кончить столько раз, что я теряю счет. А когда я говорю, что больше не могу этого вынести, он дает мне небольшую передышку, и ее хватает на приглушенный разговор о контрацепции и защите, в котором мы оба признаемся, как мало секса у нас было — как он нам был неинтересен — в последние несколько месяцев. Или, возможно, лет.

— Я уже почти привел компанию туда, куда надо, чтобы прийти к тебе, и… — Его губы скользят по моим. — Боже, Джейми. Я не мог думать ни о чем, кроме тебя.

Я сгораю от желания. Нетерпения. Теряю счет времени. Как только мы оба оказываемся без одежды, я хочу, чтобы Марк был как можно ближе ко мне, и я цепляюсь за его скользкую от пота кожу с немой просьбой поспешить, узаконить все это, пока мы снова не упустили наш шанс. Но это не так просто, как я надеялась.

Его пальцы сплетаются с моими по обе стороны от моей головы, и я хочу лишь одного: чтобы он оказался внутри меня. Но пусть даже я очень влажная, а он сильно возбужден, у нас ничего не получается.

— Брось, Джейми, — шепчет он мне в щеку после нескольких тупых, почти деревянных толчков. — Расслабься. Позволь этому случиться. Разве не ты сказала, что двадцать пять сантиметров — это не так много?

Я смеюсь. Он ухмыляется. Я чувствую, что вся свечусь от любви к нему, и каким-то чудом мы умудряемся совпасть.

— Черт, — приглушенно шепчет Марк мне в шею. — О черт. Джейми, я знал, что ты… но… Черт.

Мы беспорядочно тремся друг о друга. Сначала я чувствую жжение, но оно быстро перерастает в нечто настолько приятное, что у меня не находится слов, чтобы это описать. Мое постоянное беспокойство, мой страх, что меня бросят, тревожность, что меня недостаточно… Марк настолько заполняет меня, что во мне не остается места ни для чего больше. Широкая ладонь обнимает мое колено и поднимает его, чтобы раскрыть сильнее, и потом он толкается слишком глубоко, но я знаю, что смогу принять все, что он только захочет мне дать, и еще больше. Он теряет контроль, толчки становятся поверхностными, потом глубокими, потом хаотичными. Локти на матрасе, ладони обнимают мое лицо, и я чувствую закручивающееся в спираль удовольствие, от которого поджимаются пальцы ног, чувствую зарождающуюся дрожь в бедрах, наползающие слезы.

Нежные похвалы. Тихие слова. Он целует меня снова, глубоко, по-новому и знакомо. Дрожь, лижущая позвоночник, и хватка до синяков. Лучше всего, что я до этого чувствовала.

«Мы могли заниматься этим месяцами», — думаю я. Или даже говорю это вслух.

— Джейми. — Голос Марка хрипит. — Все хорошо. У нас на это будут десятки лет.

Мы кончаем вместе, и это все равно что падать с самого высокого здания в самое глубокое море. Потом я, ошеломленная, пытаюсь прийти в себя и думаю, будет ли секс с Марком таким всегда. А потом думаю, что, может быть, таков секс по любви. Полный жажды, отчаяния, смеха. И через долгие несколько минут, когда наши тела остывают и начинают прилипать друг к другу в бесчисленном количестве мест, когда мы лежим под надежной защитой стеганого одеяла и готовы уснуть, когда мой нос утыкается ему за ухо, он заговаривает со мной.

— Я уже сказал, что люблю тебя, — произносит Марк. — На твой день рождения, и… Думаю, это было слишком — и слишком рано. Я тебя знаю. Я знаю, почему ты боишься. Так что не буду это повторять. Я могу ждать и быть терпеливым. Но не ошибись, Джейми. В следующем году, когда мы полетим домой на праздники, мы сделаем это вместе. Мы придем к твоему папе одновременно. Будем спать в одной комнате — или здесь, или в твоей. И все узнают, что ты моя, а я твой. И прежде чем мы уснем, ты позволишь мне это сказать.

Мои всхлипы настолько тихие, что вряд ли бы он понял, что я плачу, если бы слезы не падали ему на плечо.

— Марк? — спрашиваю я, утыкаясь ему в шею.

— Да?

— В следующем году, прежде чем уснуть… — Я провожу пальцами по коротким волосам у него на затылке. — Я отвечу тебе тем же.

Напольные часы внизу бьют полночь.

— С Рождеством, — шепчу я.

Марк ничего не отвечает, но я щекой чувствую его улыбку.

Фермер вернулся.

Прямо сейчас он, тихо ругаясь, возится в примерочной моего магазина. Гляжу на грязные шнурки заляпанных рабочих ботинок, что выглядывают из-под занавески, и вздыхаю. После его ухода придется немедленно браться за швабру. Впрочем, грядущая уборка меня не особо волнует. Мне просто хочется, чтобы клиенту уже хоть что-нибудь подошло.

Вдруг фермер резко выпрямляется, и его макушка показывается над занавеской. Наши взгляды на миг встречаются в зеркале, обрамленном мигающей рождественской гирляндой, и меня окатывает волна смущения. Вот черт, он заметил, что я на него пялюсь. Опускаю глаза и продолжаю заштриховывать ворот на эскизе будущего платья-пиджака.

В бесконечном потоке рождественских песен, льющихся из старой стереосистемы, возникает пауза, а потом на смену Элвису приходит Last Christmas от Wham!. Насколько же это все кажется неуместным! Да на улице даже не холодно, не то что у нас, в Чикаго. Сегодня и правда уже двадцать второе декабря? Фонари украшены огромными колокольчиками, а вечером высоченная елка на главной площади вспыхнет разноцветными винтажными огнями. Наверное, Рождество в Техасе просто другое, не такое, к какому я привыкла.

Из примерочной доносится разочарованное ворчание, и я сникаю. Неужели из всей кучи поношенных джинсов, которые он меряет уже битых десять минут, ему так ничего и не подошло?

Мгновение спустя обветренная рука отдергивает занавеску, хмурый фермер выходит из примерочной, и я вспоминаю, почему ему в жизни не найти себе одежду в комиссионке. Парень буквально гигант. Два метра чистой мощи. Широкоплечий, крепкий. Грязный от работы на земле. Неприветливый на вид. Даже гризли убрался бы с его дороги.

А еще он краснеет, как помидор.

Фермер подходит к прилавку, неся одну-единственную пару джинсов — остальные аккуратной стопкой лежат в примерочной. Он громоподобно прокашливается, я вздрагиваю и роняю карандаш. И без того красное лицо мужчины становится пунцовым.

Карие глаза проникновенно смотрят на меня сверху вниз. Ну то есть мне действительно приходится запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Вдруг я ощущаю покалывание чуть ниже пупка, которое затем перерастает в волну жара, и она прокатывается по спине, отдаваясь в каждом нерве. Вообще в каждом. И что это сейчас было?

Чуть помешкав, фермер кладет джинсы на прилавок и подталкивает их ко мне.

— Они не подходят, но когда я попытался их снять, то нечаянно порвал. — Он опускает голову. — Я заплачу.

А, вот почему он так смутился.

— Это необязательно.

— Пожалуйста, скажите сколько.

Упомянутые джинсы — просто старая тряпка, потрепанная, выцветшая и залатанная.

— Пять долларов.

Фермер явно мне не верит и кладет на прилавок двадцатку.

— Остальное — компенсация за беспорядок, мэм. Прошу прощения.

Как и в прошлые три раза, когда он являлся за джинсами в комиссионку, где я работаю, прежде чем уйти, он на миг замирает и смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать.

Может, познакомиться. Может, попросить мой номер телефона.

С одной стороны, я и сама не против.

С другой, пусть лучше не просит, ведь мне придется ему отказать.

Пятимесячный младенец, спящий в крохотной подсобке, — гарантия того, что ни на какое свидание я не пойду. Спасибо, что мне вообще разрешили брать сына с собой на работу.

Спасибо, что владельцы — пожилая пара — позволяют мне выставлять на витрине свои перешитые вещи и не забирают вырученные за них деньги. Еще хозяева идут навстречу, если мне нужно отлучиться ради Сонни, например сводить его к педиатру или полечить простуду. Здесь не жалуют незваных гостей из крупных городов, так что да, мне повезло.

Надеяться на что-то большее было бы просто эгоистично.

Вдобавок в мужчинах я все равно не разбираюсь. Может, у этого фермера поганый характер или он маменькин сынок. А может, у него по дому удав свободно ползает. Или он держит на кухне манекен и обсуждает с ним урожай и надои. Откуда ж мне знать.

Короче говоря, номер я ему не дам.

Однако по какой-то необъяснимой причине, когда он опускает голову и уже поворачивается к выходу, у меня вырывается:

— Знаете, я могу сшить вам джинсы. На заказ.

Он резко тормозит и оглядывается на меня, прищурившись.

— А вас не затруднит?

— Вовсе нет. Мне нравится шить одежду. — Я рассеянно киваю на вешалку с моими товарами и тут же жалею о сказанном.

Прозвучало так, будто я хвастаюсь, а ведь просто хотелось ободрить беднягу.

— В смысле мне нравится шить новую одежду из старой.

— Откуда вы? — внезапно спрашивает он.

У него низкий и глубокий голос, таким только в церкви гимны петь.

— Что?

Фермер раздраженно встряхивает головой, явно сердясь на самого себя.

— Я знаком со всеми в этом городке, а вот вас не знаю. Вы просто однажды здесь появились, — кивает он на прилавок.

— Так почему бы для начала не спросить мое имя? — мягко поддразниваю его я.

«Осторожно, это уже почти флирт».

Похоже, флиртуют с ним нечасто: он смотрит на меня так, будто ушам не верит, а его мощная грудь вздымается и опадает чаще, чем прежде.

— И как вас зовут? Если вы не против представиться.

Либо он хороший актер, либо и правда совсем безобиден.

— Я Иви, — протягиваю я руку через прилавок. — Иви Кроув.

Он глядит на мою ладонь и обхватывает ее своей гигантской лапищей. Ну просто полярный медведь, берущий леденцовую палочку.

— Люк Уорд.

Прикосновение загрубевшей от работы ладони к моей нежной коже оказывается неожиданно приятным. Интересно, каково было бы, если б он сжал мои бедра, позволяя оседлать себя? Боже, я уже так долго одна, что порадовалась бы, даже если б этот мужчина почесал меня за ухом. Наверное, застучала бы ногой, как кокер-спаниель.

— Приятно официально с вами познакомиться, Люк.

— Иви, — повторяет он, будто смакуя мое имя, и задумчиво хмыкает. Люк до сих пор держит мою руку, но, кажется, даже этого не осознает. — Как и говорил, не хотел бы вас утруждать.

— Ничего сложного, клянусь. Но мне придется снять с вас мерки.

— О нет. — Он наконец разжимает ладонь и пятится к выходу, снова красный как пожарная машина. — Пожалуй, нет.

— Да там ничего особенного, я за минутку управлюсь.

— Давайте так: если придут джинсы размером побольше, вы просто отложите их для меня.

— Сомневаюсь, что это случится, Люк. Все-таки вы… — Я обвожу его жестом. — Весьма впечатляющий.

— А я всегда про вас так думал.

Его ошеломительное признание обрушивается на меня как пианино на тротуар, пусть и не с таким оглушительным звуком. Нет, не может быть, он не заигрывает со мной. Похоже, Люк вообще не собирался это говорить, и потому его слова особенно меня трогают. Они кажутся такими искренними. Мурашки пробегают под моим платьем-рубашкой, а глаза… увлажняются? В последнее время я особенно ценю хорошее отношение, пусть даже его фраза выходит за рамки простой вежливости.

Кажется… я ему нравлюсь. И таким вот образом он дал мне это понять.

— Спасибо, — с трудом произношу я, не представляя, что дальше делать или говорить.

Сын избавляет меня от сомнений: он начинает плакать в своем манежике, где до сих пор мирно спал.

Люк таращится на меня, словно спрашивая: «Это что, твой?»

Я утвердительно вздергиваю подбородок.

Его воодушевление гаснет, и он смывается из магазина буквально в считаные секунды.

— Видимо, матери-одиночки без собственного жилья не в его вкусе, — тихо говорю я сыну минуту спустя, пока расхаживаю перед кассой, убаюкивая его. — Ему же хуже, верно, малыш?

Не желаю признаваться даже самой себе, насколько меня задела реакция Люка.

Дура. Ты такая дура. Да ты же его имя узнала буквально десять минут назад.

И на свидания я не хочу. Не могу. Местных нянечек я не знаю, да и позволить себе их услуги не смогла бы.

И все же…

— Знаешь что, Сонни? К черту мерки. Я пошью ему лучшие джинсы в его жизни. Он от меня так легко не отделается.

Замираю, не донеся чашку кофе до рта.

Какого черта?

Это она. Иви Кроув.

Как эта женщина выяснила мой адрес? Хотя, господи, ну что за вопрос.

Чего уж сложного — узнать, где живет здоровенный, как небоскреб, фермер. Да ей любой из местных подскажет. Впрочем, какой бы способ она ни использовала, в результате Иви сейчас приближается к моему дому с ребенком в слинге и коричневой сумкой в руке. То еще зрелище, скажу я вам. Настроение у нее сегодня с утра явно не очень, однако ей хватает выдержки не срываться на курах, попадающихся ей под ноги. Более того, я даже через окно слышу, как Иви перед ними извиняется. Такое поведение находит отклик в моей душе.

Правда, я не уверен, как именно назвать это чувство.

Знаю только, что испытываю подобное лишь рядом с ней.

Замужняя женщина. Ну разумеется, только я мог ляпнуть замужней, что она впечатляющая. Удивительно, как еще ее супруг не заявился ко мне на порог с ружьем наперевес. Я бы даже не стал его винить. Будь Иви моей женой, сам бы обрушил гнев Господень на любого, кто бы посмел проявлять к ней интерес. Особенно вслух, вот как я.

Да что у нее там такое в этой сумке?

Впрочем, я почти не думаю об этом — уж слишком меня отвлекает копна темно-рыжих волос, пылающих в лучах утреннего солнца. У Иви чудесный упрямый носик и чисто ирландский заостренный подбородок. А еще широкий рот.

Теперь, когда я знаю, что она не свободна, мне бы не любоваться ее фигурой, однако… Боже, какие крепкие бедра.

Большинство мужчин и внимания бы не обратили, а вот такие здоровяки, как я, оценят.

Она бы прекрасно мне подошла.

У нее есть мужчина; и мне бы стыдиться, что сегодня утром я удовлетворял себя, лежа в постели и представляя, как наклоняю ее над прилавком, как она стонет, пока я беру ее сзади, одной рукой придерживая за бедро, а другую запустив ей в волосы.

Вчера в моих фантазиях мы занимались сексом в примерочной. Господи, да с первой нашей встречи я уже где это только не представлял — по всему городу!

Такую нездоровую одержимость нужно остановить, но, похоже, она только набирает обороты. Вот, например, сейчас Иви стучится в дверь, а у меня сердце подскакивает к горлу.

Как бы мне ни хотелось вновь увидеть вблизи ее карие глаза, я мешкаю — мне все еще неловко. Сначала я умудрился порвать джинсы, спасибо моему чересчур нестандартному телосложению, затем подкатил к замужней женщине.

Уж простите, что после такого не хочется высовываться.

— Я вижу, что вы стоите у окна.

— Проклятье, — бормочу я, отставляя кофе.

Вдох, выдох — и вот я иду к парадной двери. Открываю, а за ней стоит самая прекрасная женщина, чья нога когда-либо ступала в этот город — черт, да вообще на эту планету, — и с легким вызовом смотрит на меня. Коротенькие джинсовые шорты, футболка с Санта-Клаусом и красные ковбойские сапоги. На головке спящего малыша красуется рыженький хохолок, и меня вдруг охватывает приступ зависти к тому, кому повезло обрести такую семью. Может, под влиянием праздника накатило… но моя простая жизнь внезапно ощущается какой-то неполной. Так хочется завтра вечером отмечать Рождество не одному, а с кем-то. Впрочем, в глубине души я понимаю, что вовсе не в празднике дело. А в женщине, которая навевает мне неуместные мысли.

— Доброе утро, Иви.

— Доброе утро, Люк. — Она протягивает мне сумку. — Ваши джинсы.

Мне будто в грудь автобус врезается.

— Что?

— Примерьте, пожалуйста. Если надо будет подогнать, заберете их потом в магазине.

Я напрочь лишаюсь дара речи. Эта женщина не только сшила джинсы на мое огромное тело, но еще и лично доставила их с ребенком на руках.

Потрясающе. Трогательно. Неожиданно.

И совершенно неприемлемо.

— Я же сказал, не стоит беспокоиться, — пытаюсь я проворчать, но выходит лишь какой-то сип.

Ну еще бы. Она же буквально дух из меня вышибла. Я старший из пяти детей в нашей семье и привык вечно всем жертвовать на благо родственников. Увы, взаимностью мне не платили. И теперь мне ужасно неловко, будто я не заслужил такого подарка.

— Почему вы так зациклены на беспокойстве?

— Не люблю напрягать людей.

— Это я поняла.

— Я же ничего для вас не делал… — Я осекаюсь, чувствуя себя круглым дураком. — Простите, сейчас схожу за деньгами.

— Не надо. — Иви все еще на взводе. В чем дело? Муж с утра настроение испортил? А то я бы с удовольствием с ним разобрался… — Примерьте. Если подойдет — прекрасно, это и будет мне награда. Будем считать, что я досрочно поздравила вас с Рождеством.

На ум приходит неприятная мысль.

— Вы не хотите, чтобы я приходил в магазин. В этом дело? Потому их и сшили, — приподнимаю я сумку.

Ее карие глаза немного смягчаются.

— Что? Нет. — И она тут же вспыхивает вновь. — Просто хотела показать вам, на что способна. Ваши джинсы пошила мать-одиночка, ясно? И раз я умудрилась это провернуть между кормлениями, сном, работой и купаниями, то меня и правда можно назвать впечатляющей. Меня, а не мою грудь. Уяснили?

Мать-одиночка.

Она не замужем.

А я… законченный идиот.

Сделал неверное предположение, основываясь на собственном воспитании и представлении, что такое семья… а теперь меня грызло чувство вины. А вот что непонятно: с чего она решила, будто я о ней плохого мнения — или просто стал хуже думать, — раз она с ребенком, но не замужем.

— Не объясните, почему сердитесь на меня, чтобы мы сразу все прояснили?

— Вы отвернулись от меня, услышав плач Сонни. Я сама видела. И вроде бы мне должно быть все равно, мы едва знакомы. Наверное… — Она поправляет слинг, и мне хочется облегчить ее ношу. Взять ребенка на руки. Сделать хоть что-то. — Может, вы не специально, но за последние пять месяцев я слишком часто сталкивалась с подобной реакцией, вот и решила как-то ответить. Ради своего же блага.

— Я от вас не отворачивался, Иви. Когда услышал ребенка, подумал, что вы замужем. — А она свободна. Свободна! И какого черта мне теперь делать? — Просто уже сказал, что хотел, и собрался на выход. Так было бы правильно по отношению к женщине, состоящей в браке.

Похоже, мое признание несколько остужает ее пыл.

— А.

Я приподнимаю бровь.

Она отвечает тем же.

Я опускаю свою.

Проклятье. Да эта женщина меня только за это утро в морской узел скрутила. Я еще когда ее впервые увидел, уже подумал, что она слишком хороша для меня.

Вторая наша встреча лишь утвердила меня в этом мнении. Слишком крута. Молодая, сексуальная — и боже, сколько же в ней огня и силы духа! Талантливая. И любит своего малыша. Вот и сейчас придерживает его головку так, словно хочет защитить от всего мира. То есть она еще и заботливая.

Любой бы потерял голову и захотел остаться с такой девушкой. Навсегда.

Она на удивление органично смотрится у меня на пороге. Будто и должна была тут появиться рано или поздно. А вдруг и сама Иви испытывает что-то подобное? Да, конечно, я фермер, вечно в грязи, красиво ухаживать совсем не умею, а еще огромный, неуклюжий и склонен к неверным выводам. Но может, правду говорят — и на каждый горшок найдется своя крышка?

Понятия не имею. Но если не рискну, буду еще долго об этом жалеть.

— Заходите, я примерю джинсы. — Быстро прокручиваю фразу в голове и поспешно уточняю, чувствуя, как горит шея: — В смысле, в другой комнате, конечно.

Иви забавно наклоняется в сторону, будто выискивая у меня за спиной припрятанные в доме орудия пыток. Интересно, что она думает о моей огромной, но совершенно пустой елке, стоящей в углу гостиной? Я срубил ее и притащил домой только ради свежего хвойного аромата. Понятия не имею, по какому принципу накупить всякой блестящей дребедени, чтобы ее украсить.

— Там, откуда я родом, не советуют заходить в дома к малознакомым людям, но уж очень хочется присесть на минутку, — признается Иви. — Примерно на полпути сюда я осознала, что эти сапоги — скорее стильные, чем удобные.

У меня екает сердце.

— Ты натерла ноги?

Она пусть и неохотно, но кивает — а я уже мысленно перебираю домашнюю аптечку. Свои порезы и ссадины обрабатывать не привык, поэтому понятия не имею, что у меня там валяется. Наверное, ее вообще паутиной затянуло.

— Если тебе некомфортно заходить в дом, могу вынести сюда стул.

Она еще немного смягчается.

Зараза. Может, я все-таки худо-бедно умею общаться с женщинами?

Или я так влияю конкретно на эту? Хочется верить.

— Нет, — медленно произносит Иви. — Я зайду.

Проглотив вздох облегчения, я отступаю, стараясь не пялиться на прекрасную рыжулю, что входит в мой дом. Вспомнив о хороших манерах, выдвигаю ей стул из-за стола. У меня их всего два, и они чертовски тяжелые. Пришлось самому в сарае мастерить, а все из-за моих размеров. Иви никак не комментирует их габариты, но, кажется, ее слегка забавляет, что ноги не касаются пола.

Ребенок ворочается у нее в слинге. Она принимается покачиваться из стороны в сторону, баюкая малыша. Я же роюсь в кухонных шкафчиках, то и дело оглядываясь на гостью, и потому вижу, как Иви, морщась, распрямляет спину.

— Нелегко тебе, наверное, пришлось — тащить ребенка в такую даль.

Наконец я нахожу аптечку и ставлю ее на стол, чтобы проверить содержимое.

— Не хочешь пока положить малыша на мою кровать?

Иви немного колеблется.

— Разве что на минутку-другую.

Кивком указываю ей на коридор:

— Тебе в ту сторону.

Она тихо бормочет, что, видимо, ей инстинкт самосохранения отшибло, однако скидывает свои красные сапоги, встает и несет ребенка вглубь дома. Глядя ей вслед, я замечаю проступившие сквозь носки два пятнышка крови. Пожалуй, это многое говорит об Иви: в кровь расшибется, чтобы настоять на своем.

Мгновение спустя моя гостья возвращается, явно повеселев, и усаживается обратно. Ее взгляд буквально обжигает мне спину. Любопытно, о чем она сейчас думает? Поражается моим размерам? Или просто таращится, как все прочие?

— Ты сказала, что в твоем родном городе к незнакомцам заходить не принято. Откуда же ты?

— Из Чикаго.

Мгновенно представляю ее в пейзажах далекого города. Как она идет по запруженным людьми тротуарам под вой сирен и громкие автомобильные гудки. Не люблю такой гвалт.

— И как же тебя сюда занесло?

— Если расскажу — не поверишь.

— А ты попытайся.

Иви глубоко вздыхает.

— Когда мне было тринадцать, мы с мамой решили попутешествовать и остановились здесь перекусить. У дороги стоял знак, что здесь расположена самая большая в мире статуя муравья — та, на крыше хозяйственного магазина. — Она улыбается, и у меня чаще бьется сердце. — И вот мы сидели в закусочной, пили молочные коктейли, ели картошку фри и смотрели в окно на этого самого муравья. Кстати, мы окрестили его Энди, и мама сочинила целую историю, как я поцеловала Энди, а он превратился в прекрасного принца, сполз с крыши магазина и унес нас в закат на своей спине — пардон, грудной клетке. Знаю, глупая история, но… это был хороший день после целой череды плохих. — Подробностей она не рассказывает, но я и не прошу. Еще рано. — С самого переезда в город мама написывает мне, все спрашивает, позвал меня Энди замуж или еще нет. Я отправляю ей фотки, где то шлю ему воздушные поцелуи, то смотрю на него влюбленными глазами. Наверняка хозяева магазина уже думают, что у меня крыша поехала.

У меня вырывается смешок.

Завидую ли я статуе муравья? Боже, да.

Я беру тронутую ржавчиной голубую металлическую коробку, пересекаю кухню и опускаюсь на колени перед Иви. Она ахает и судорожно вцепляется в края сиденья.

Неужели так удивилась моему поступку? А как же еще мне лечить ее ногу?

В такой позе и с такого расстояния я вижу светлые мягкие волоски на ее бедрах, движение мышц под мягкой кожей. На правом колене угадывается шрам, похоже, застарелый, а вокруг него рассыпаны веснушки. Очень стараюсь не смотреть выше, но не выдерживаю — и теперь только и думаю, как обтягивает ее ноги джинсовая ткань и какой нежной кажется кожа на внутренней поверхности бедер.

Интересно, как это, когда такая женщина позволяет себя попробовать?

Зараза, да я бы просто оказался в раю.

— Прекрасный принц, — хрипло повторяю я, зубами вскрывая упаковку спиртовой салфетки. — И ты о нем мечтаешь?

— Нет. — Она даже не морщится и не шипит, когда я прочищаю ее ранку. Такая реакция многое говорит об Иви. — Мне важнее заработать на жизнь и позаботиться о сыне. Не нужен мне ни мужик, ни муравей.

Вот черт.

— Ну, с такими вещами не угадаешь. А вдруг ты кого-то встретишь, и он тебе понравится?

Иви не отвечает сразу. Просто сидит и наблюдает, как я наношу мазь с антибиотиком на пластыри и заклеиваю ими ее волдыри, разглаживая поверхность пальцами. При этом у нее почему-то мурашки бегут по коже. Неужели в доме холодно?

— Если мне кто-то приглянется, — говорит она таким хрипловатым голосом, что меня бросает в жар, — думаю, я предложу ему ни к чему не обязывающую сделку.

У меня внезапно пересыхает во рту.

— Это какую?

— Ну знаешь… — И тут она выдает три слова, которые мгновенно вызывают у меня смесь негодования и страсти: — Друзья с привилегиями.

Просто невероятно. Этот здоровяк стоит передо мной на коленях и обрабатывает мои натертые ноги.

Вблизи я улавливаю его аромат. Он пахнет… чем-то очень земным. Ветром, почвой, выдубленной кожей.

Он такой смуглый, будто солнце запекло слой самой плодородной земли прямо в его плоть. И вроде бы Люк ничего особенного не делает — ну подумаешь, заклеивает мне пятки пластырем, — однако выглядит страшно сосредоточенным. Эти поджатые губы, чуть нахмуренные брови и явно читающаяся на его лице забота пробуждают в моей душе нечто, в чем я даже самой себе не готова признаться.

Нет-нет.

Ни за что.

— Думаю, мне пора, — шепчу я.

— Я еще не померил джинсы.

— А, точно. — Я с трудом сглатываю, гоня неуместную фантазию, как его ладони скользят вверх по моим бедрам. — Ты не мог бы…

— Что именно? — рассеянно переспрашивает Люк, уставившись прямо на мои бедра. Он что, заметил мою на него реакцию?

Божечки, как же меня тянет к этому мужчине. И не только из-за его внешности — хотя как не впечатлиться парнем, который явно грузовик мог бы поднять, — но и благодаря его поведению. Сначала он просит прощения за то, что сделал обо мне поспешные выводы, затем создает для меня максимально комфортные и безопасные условия. А в итоге вообще стоит передо мной на коленях и держит мои израненные ноги.

Гордый мужчина, который готов этой самой гордостью поступиться. Это… нечто.

Нечто, способное завести нас куда дальше, чем простая интрижка.

Ой-ей. Ни за что.

— Ты не мог бы сейчас примерить джинсы?

Он распрямляется во весь свой роскошный рост и… как-то очень понимающе на меня смотрит? Уж лучше бы нет.

— Конечно, Иви.

Люк удаляется в ванную переодеться, а я тем временем устраиваю себе мысленную взбучку. Ну знаю ведь уже, какими непостоянными бывают мужчины! Непостоянными, безответственными и бесчувственными. Я приехала сюда с сыном, чтобы начать жизнь с чистого листа. Уже успела набросать примерные ее очертания и постепенно добавляю в картину красок. Если сейчас отвлечься на отношения, цвета перемешаются и получится грязь. Или вообще совершенно другой рисунок. Нет, мне такого не надо. Я к такому не готова.

Вот только когда Люк показывается из ванной в одних только джинсах и без рубашки, мои гормоны набрасывают новую картинку, где я нахожу няню и время от времени расслабляюсь с этим огромным застенчивым фермером. Ну правда, что тут плохого? Если все делать правильно и предохраняться, секс вообще полезен для здоровья!

— Иви… — начинает он, потирая шею. — Мне прежде ни разу не удавалось найти штаны по размеру. Ну так чтобы в самый раз. А эти будто на меня пошиты.

Звучащая в его голосе благодарность отвлекает меня от созерцания мускулистых бедер.

— Так ведь они и правда на тебя пошиты.

Он кивает, хочет что-то сказать, но осекается и замолкает. Люк настолько растроган моим рождественским подарком, что мне становится ужасно неловко за свое прежнее поведение. Пришла к бедняге и практически швырнула ему штаны в лицо. А теперь хочется ему еще десять пар пошить. Может, так и сделаю.

— Спасибо, — наконец говорит он. — Прошу, назови цену.

— Не в этот раз, — качаю я головой. — Это подарок.

И прямо как в тот раз, когда я предложила ему заплатить всего пять долларов за порванные джинсы, в глазах Люка появляется упрямый огонек. Впрочем, он не выглядит отталкивающе. Все-таки его настойчивость проистекает из желания отплатить добром за добро. Мне такая черта кажется… привлекательной. Слишком привлекательной.

— Боюсь, я не могу принять подарок, ничего не дав взамен, — говорит Люк. — Я буквально вырастил своих братьев и сестер, параллельно готовясь принять ферму от родителей. Я хорошо умею давать, а не брать.

Я встаю, пересекаю комнату и обхожу Люка по кругу, потягивая пояс штанов то здесь, то там, проверяя, насколько хорошо они сидят.

— И что, ты не можешь принять даже пару джинсов?

— Нет.

Теперь я стою прямо перед ним; чувствую тепло, исходящее от его крепкого тела, дыхание, что овевает мою макушку.

— Предупреждаю: если не возьмешь с меня деньги, я поблагодарю тебя иначе. Даже не представляешь как.

— Ой, боюсь-боюсь, — тяну я, запрокидывая голову и картинно ежась от страха.

Впрочем, мурашки и правда бегут по моей коже, когда я ловлю взгляд Люка: он смотрит на мои губы, как голодающий на шоколадный десерт.

— Думаю, я готова рискнуть, Люк Уорд.

Он тяжело сглатывает:

— Мне кажется, или ты хочешь, чтобы тебя поцеловали?

Я чуть прижимаюсь грудью к его торсу, и Люк издает хриплый стон.

— Попробуй и узнаешь.

— Проклятье, — восторженно выдыхает он, но не успевает отзвучать последний слог, как губы Люка накрывают мои.

Его напор едва не сшибает меня с ног. Да уж, нелегко бедняге пришлось. Я ощущаю его желание и завожусь в ответ, потому что тоже долго сдерживалась. От первого же поцелуя голова идет кругом. Впрочем, к чему себя обманывать — меня потянуло к Люку в тот же день, в который он переступил порог нашей комиссионки и не нашел ничего подходящего.

— Боже, какая ты красавица. Боже. — Пальцы его правой руки перебирают мои волосы, а затем лихорадочно скользят вниз по спине, и Люк притягивает меня ближе. Я чувствую, как его член упирается мне в бедро. — Мне нравится, как ты смотришься в моем доме, Иви.

Мое подсознание сигналит об опасности. Не такой, чтобы окончательно прервать этот восхитительный поцелуй, однако я считаю важным предупредить:

— Серьезные отношения меня не интересуют.

Люк сзади захватывает в кулак пояс моих джинсовых шортов и тянет вверх, вынуждая меня практически встать на цыпочки. Деним врезается мне между ног, и я невольно хнычу. Боже. Вот это да.

— А что же тебя интересует? — спрашивает Люк, глядя мне в глаза и продолжая тянуть.

Еще. Еще.

— Я тебе уже сказала, — выдыхаю я и, следуя безмолвным указаниям, обвиваю его пояс ногами.

Прижимаюсь сильнее, еще сильнее… С моих губ срывается тихий стон, а с его — ругательство.

— «Друзья с привилегиями» — чушь для сопляков, — заявляет Люк, припечатывая меня спиной к холодильнику и притираясь ко мне. Сперва легко, затем все настойчивее и настойчивее. — А я не мальчишка.

О да, вот уж точно. Не припомню, захватывало ли у меня хоть раз так дух от партнера? Так вот что значит «быть в горячке»? Когда крайне сложно сосредоточиться, заходится сердце, а все нервные окончания искрят?

— С-скажем так: давай время от времени встречаться по-взрослому… — Я давлюсь всхлипом, когда Люк трижды мощно толкается, и холодильник опасно дребезжит. — Или… ох… или как бы ты это назвал?

— Спать с моей женщиной, — хрипло отвечает он куда-то мне в шею. — Вот как бы я это назвал.

— Твоей женщиной я не буду. Я собственная.

— Встречное предложение, милая: если после того, как я от души с тобой покувыркаюсь, ты все еще не захочешь зваться моей женщиной, я разрешу тебе звать меня другом с привилегиями.

Хм… до смешного легко. Верно? Конечно, я не назовусь чьей-то там женщиной, мы же не в старом вестерне.

— По рукам.

— Слава богу, договорились. — Он прикусывает мочку моего уха, а сам толкается сильнее, жестче, и, божечки, похоже, я уже от одного этого могу кончить. Кончить просто оттого, что Люк трется об меня. — Только учти, Иви, придется непросто. Понимаешь, о чем я?

Да еще пять минут назад догадалась.

— Ты большой.

— Да. — Он утыкается лицом мне в шею и протяжно стонет. — Мало какие джинсы мне впору, и мало какая женщина меня выдержит.

Судя по тону, Люк основывается на собственном печальном опыте.

Что-то мне подсказывает, что у нас с ним так не будет. Проклятье, да я буквально теку всего лишь от нескольких поцелуев. Даже представить не могу, как заискрит между нами, когда мы окажемся голыми.

А я хочу оказаться с ним голой. И очень. Прямо сейчас.

— Я выдержу, — шепчу я, покусывая и целуя его подбородок. А сама тем временем шире развожу ноги, чтобы Люк мог прижаться еще плотнее. — Попробуй.

— Иви, — рычит он и вновь запечатывает мне рот поцелуем.

Мы лихорадочно избавляемся от одежды. С меня слетает футболка — и Люк, время от времени прерываясь на голодные поцелуи, с каким-то отчаянным животным стоном посасывает мои соски, пока те не твердеют. Никогда еще так не радовалась, что не стала надевать утром лифчик. Люк грубо обхватывает мои ягодицы, продолжая ласку. Его грудь тяжело вздымается, а расширившиеся зрачки перекрывают шоколадные радужки. Распаленный мужчина. И все это из-за меня.

— Да какой мужик тебя бы отпустил?

— Я… не знаю, я…

— Так что, готова принять меня целиком? Умница. — Он проводит зубами по моей шее и вдоль линии челюсти. — И насколько жестко тебя взять?

«Так жестко, как ты сам хочешь».

«Переверни мой мир навсегда».

Эти ответы — по сути капитуляция — уже готовы сорваться с моих губ, но я не успеваю. Где-то в спальне принимается плакать Сонни. Знакомый и такой родной крик пронзает меня точно кинжал.

Я совершенно забыла, что мой собственный сын спит на кровати этого мужчины. Забыла саму себя. Забыла о самом важном в своей жизни.

Это вот так Люк на меня влияет?

Если да, он опасен. Именно таких ситуаций я поклялась себе избегать.

Когда полностью растворяешься в ком-то, вместо того чтобы думать в первую очередь о себе.

И о сыне.

— Мне пора.

Люк отрывисто кивает и отпускает мои бедра. Я сползаю вниз. Он упирает руки в бока и отступает, пытаясь отдышаться.

— То, что здесь произошло, не пустой звук, Иви.

— Знаю, — с трудом отвечаю я, тоже жадно хватая ртом воздух. — Как-то не очень необязательно вышло, да?

— Ага. — У него на скуле дергается мышца. Похоже, Люк с трудом сдерживается, чтобы снова на меня не наброситься. Где-то в глубине души мне хочется, чтобы он сдался. — Тебе решать, что между нами происходит и как быстро этому развиваться, но я приложу все усилия, чтобы перевесить чашу весов в свою пользу. Иви, черт возьми, я хочу быть рядом. В любом качестве, в котором ты мне позволишь. — От его проникновенного взгляда у меня снова заходится сердце. — Однако предупрежу сразу, для ясности: я не отделяю тебя от твоего сына, понимаю, что вы идете только вместе. И меня это не пугает. — Он кивает на мои ноги. — Отвезу вас домой. Не прощу себе, если ты по моей вине прольешь еще хоть каплю крови.

У меня перехватывает горло, в глазах мутнеет — и я понимаю, что надо срочно убраться отсюда.

Прояснить мысли, определить приоритеты.

Вспомнить, что, если отвлечешься на мужчину, ничего, кроме разочарования, это не принесет.

Следующие пятнадцать минут проходят в гробовом молчании. Люк высаживает нас с Сонни у комиссионки, наблюдает, как я отпираю дверь, ведущую в небольшую квартирку на втором этаже, и даже не скрывает голод и решительность во взгляде, когда я оборачиваюсь напоследок. И несмотря на все, что я выучила о романтике, обязательствах и мужчинах, вынуждена признать… Люк способен отвлечь меня от приоритетов.

Но уж разочарованием он точно не станет.

Не сводя глаз с комиссионного магазина на первом этаже — и квартиры на втором, где обитает моя упрямая возлюбленная, — я обхожу кузов своего пикапа, поднимаю синий брезент и смотрю на велосипед, за которым ездил за пятьдесят миль отсюда. Конечно, можно было бы достать какой-то и прямо здесь, но ни один из местных подержанных не показался мне достойным Иви. Однако теперь, когда настал момент вручить ей чертов подарок, у меня нервы на пределе.

В канун Рождества наконец-то слегка похолодало. И пусть завтра лучи техасского солнца вновь прогреют воздух, вечерняя прохлада придает празднику особую атмосферу, как и синие гирлянды, которые плавно мигают на карнизе комиссионного магазина, и яблочно-коричный аромат, доносящийся из церкви в конце квартала.

Мой взгляд падает на окно второго этажа, и я замечаю Иви. Она стоит у плиты и что-то помешивает в кастрюле, держа ложку в одной руке, а Сонни — в другой. В груди словно щемит — как и всякий раз, когда я нахожусь с ней в одном помещении.

Верил ли я на самом деле, что найду подходящие джинсы в комиссионном магазине?

Нет.

Я просто хотел взглянуть на красивую женщину за прилавком.

Всегда дружелюбную, но при этом сдержанную.

Невозможно не впечатлиться особой, которая начала жизнь с нуля в маленьком городке из-за статуи муравья и добрых воспоминаний. Той, что не поленилась дойти пешком до моей фермы, лишь бы принести джинсы и отчитать меня. Той, чье тело, губы и кожа сводят меня с ума с тех самых пор, как она позволила мне поцеловать ее.

Нет, я совершенно точно ее завоюю. Только работенка мне предстоит чертовски деликатная. Иви не желает подпускать к себе мужчину из страха, что тот испортит ей жизнь, — а такое уже случалось, судя по всему, пусть я и не знаю подробностей. Значит, придется набраться терпения. Показать ей, что, если она разрешит мне стать частью их с Сонни жизни, будет только лучше.

А затем каждый день подтверждать правильность ее решения.

Господи, жду не дождусь.

Стиснув зубы, я вытаскиваю велосипед из кузова грузовика и ставлю его на тротуар так, чтобы он был виден из окна квартиры. Поправив большой красный бант, привязанный к рулю, я закрепляю велосипед на стойке с помощью цепи и замка, а затем какое-то время расхаживаю взад-вперед, набираясь смелости, чтобы подняться по лестнице к ее двери. Скорее всего, она не обрадуется моему внезапному появлению. Но если я хочу убедить Иви дать мне шанс, мне придется самому сделать пару шагов навстречу.

Наконец я замираю перед ее квартирой и стучусь. Телевизор внутри стихает, и слышны приближающиеся неуверенные шаги.

— Кто там?

При звуке ее голоса каждая мышца в моем теле напрягается, как тетива лука.

— Иви, это я.

Мне кажется, или она сглатывает?

— Люк.

После недолгой заминки раздается щелчок отпираемого замка. От нахлынувшего облегчения я даже прикрываю веки — и тут же распахиваю снова, чтобы увидеть ее, впервые за целые сутки. Боже, ожидание того стоило. Сонни сидит на правом бедре матери и играется с ее локонами. Не уверен, как правильно называется то, что на ней надето, но, думаю, технически это можно обозначить как сорочку. Платье, которое женщины надевают под платья, — полная бессмыслица, однако прямо сейчас я бесконечно рад его существованию, ведь оно короткое и почти ничего не скрывает.

Проклятье, да я практически целиком вижу бедра Иви.

Все изгибы ее тела.

Господи, дай сил сохранить рассудок.

— Сейчас… сейчас же канун Рождества. Что ты тут делаешь?

— Принес подарок.

С растущей неловкостью она оглядывает меня сверху донизу.

— И где же он?

— Внизу. — Я киваю вглубь ее квартиры. — Посмотри в окно. Я подожду здесь, если хочешь.

Иви рассеянно перекидывает волосы через плечо, подальше от загребущих ручек Сонни.

Она раздумывает. Взвешивает все за и против. Наверное, не стоило ставить ее в такое положение.

— Нет, заходи, — наконец решается она и отступает с дороги. Иви не может сдержать улыбку, видя, как мне приходится нагнуться, чтобы не стукнуться о притолоку. — Смотрю, так и носишь мои джинсы?

— Снимаю, только чтобы поспать. Или помыться, — спешно добавляю я, пока она не приняла меня за неряху. — Собрал уже кучу комплиментов, кстати говоря.

— Серьезно? И от кого же?

— В основном от кур.

Иви издает недоверчивый смешок. Звук будто прокатывается по всему моему телу — и задерживается где-то в области сердца. А еще он привлекает внимание Сонни. Малыш с любопытством поглядывает на мать, пока она, так и не спуская его с рук, подходит к окну и выглядывает вниз.

— Ох! Это же велосипед.

— Да, это велосипед.

— С… с детской люлькой на багажнике.

От души жалею, что не надел сегодня шляпу — так хоть бы было чем занять руки.

— Надеюсь, с его помощью ты сможешь почаще навещать меня на ферме, Иви.

Она не отвечает.

Я бы отдал всю сотню акров своей земли за возможность прочесть ее мысли.

— Спасибо, — наконец произносит она слегка дрожащим голосом. — Спасибо. — Иви оборачивается, прижимая головку сына к своей груди. — Ты очень внимательный, Люк.

Я неловко прочищаю горло. Что тут скажешь?

Со своей стороны я четко обозначил свои намерения. Теперь ход за ней.

— Вижу, я тебя прервал, ты готовила ужин, — говорю я, потирая шею, а сам пячусь обратно к входной двери и кладу ладонь на ручку. — Знаю, завтра Рождество, но, если ты не против, я бы хотел заглянуть…

— Оставайся сейчас, — выпаливает Иви, и ее щеки чудесно розовеют. — В смысле, не хочешь остаться на ужин? Раз уж ты здесь.

— Я не могу.

— Можешь. И останешься.

Единожды приняв решение, Иви уже от него не отступает. Это так на нее похоже. Мне нравится узнавать о ней больше — любые детали, большие или маленькие. Она вновь подходит ко мне, хватает меня за локоть и тащит к синему дивану перед приглушенным телевизором. На экране идет «Один дома». А у нее отличный вкус!

— Садись, располагайся. Я только… — Она оглядывается в сторону кухни. — Я как раз готовила горячие сэндвичи с сыром и томатный суп. Сойдет?

— Более чем.

— Хорошо. Отлично. — Она подозрительно быстро отворачивается. Я ее смутил?

— Иви.

— Что?

— Я могу уйти, все в порядке.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, Люк. Просто немного растерялась. Мне даже в голову не приходило купить велосипед. И люльку. — Она закусывает губы и облизывает их. — Не уверена, что мне стоит принимать такой подарок. Как я уже говорила…

— Серьезные отношения — не для тебя. Я помню. Считай это платой за джинсы. — Я выгибаю бровь. — Если б взяла деньги, не пришлось бы сейчас мучиться.

— Учту на будущее, — отвечает она, пряча улыбку.

Мы смотрим друг на друга добрых десять секунд — и я с радостью провел бы так всю жизнь, в центре внимания этой женщины.

— Если хочешь, я пригляжу за Сонни, пока ты готовишь. Не волнуйся, справлюсь. Я старший из пяти детей, между мной и младшим разница в тринадцать лет, так что опыта у меня хоть отбавляй.

Она хмыкает, покачивая сына.

— Не припомню, чтобы кто-то брал его на руки, кроме меня и медсестры в больнице.

Я киваю.

И жду вердикта.

— Если решишь присесть с ним на руках, он раскапризничается, — предупреждает Иви. — Ему надо, чтобы ты ходил.

— У меня сестра так же делала.

— А где она теперь?

— Осела в Канаде. В Калгари. Еще в школе стала встречаться с одним парнем, и этой осенью они женятся. — Я выразительно смотрю на Иви. — Хорошего портного не знаешь? Мне костюм на свадьбу понадобится.

У нее снова проскакивает эта очаровательная усмешка.

— Возможно.

Она делает шаг мне навстречу. Затем еще один. Поворачивает ребенка так, чтобы я мог его взять. Стараясь не выдавать своего облегчения, я встаю и забираю Сонни. Укладываю малыша себе на плечо и принимаюсь медленно, плавно прохаживаться под внимательным взглядом Иви.

Она даже представить не может, что я сейчас чувствую, — у меня такое ощущение, будто я сорвал джек-пот в лотерее.

Подобное проявление доверия далось ей нелегко, однако она все же мне открылась.

И теперь я хочу большего.

— А остальные родственники? — спрашивает Иви, босиком шлепая обратно к плите, где помешивает суп и складывает уже второй сэндвич. — Они где?

— Да кто где. Одна вот в Калгари, второй до сих пор живет с родителями неподалеку. Третий еще ходит в школу, а вот четвертая путешествует с театральной труппой. Она у нас самая эмоциональная. — Я подхожу ближе к кухне и невольно улыбаюсь, когда малыш принимается гулить, держась ручонками за ворот моей рубашки. — А у тебя братья-сестры есть?

— Нет, — качает она головой. — Но я всегда мечтала иметь сестренку.

— Можешь взять одну из моих — желательно нашу актрису.

Отсюда мне видна лишь часть ее улыбки.

— А ты унаследовал ферму именно потому, что старший?

— Вроде того. Но вряд ли остальные хоть когда-то мечтали со мной за нее поспорить. Думаю… — От следующих слов у меня перехватывает горло: — Думаю, я в какой-то мере перестарался, пытаясь привить им такую же любовь к земле, какую испытываю сам. Наверное, даже отвратил их от фермы — только осознал это слишком поздно, понимаешь? — Она смотрит мне в глаза, без жалости, без осуждения, лишь с безмолвным пониманием. — Я люблю фермерство. Это у меня в крови. Моим братьям и сестрам нравится другое, и это нормально.

Иви понемногу смягчается, напряжение отпускает ее плечи, движения у плиты становятся более уверенными.

— Я все жду, когда же ты спросишь, куда подевался отец Сонни. Обычно это первый вопрос, который задают люди.

— Ты сама скажешь, когда посчитаешь нужным.

Она кладет оба сэндвича на разогретую сковороду, и смазанные маслом ломтики шипят. Сам-то я себе обычно делаю штуки четыре, не меньше, но не собираюсь говорить об этом Иви. На сегодня и одного хватит — но слава богу, что есть еще суп.

Ничего, не помру.

— Мы встречались два года, потом я забеременела. Он семью заводить не собирался и ушел. Честно говоря, я тоже поначалу не хотела ребенка, но… — Она пожимает плечами. — Я ведь и сама незапланированная. Мама всегда звала меня своей маленькой отрадой. Наверное, я сразу как-то ощутила связь с малышом и просто… решила попытать счастья. Я была готова. — Она оглядывается через плечо и в этот момент кажется такой уязвимой. — Готова принести счастье в чью-то жизнь.

У меня перехватывает горло… я даже сглотнуть не могу. Этому ребенку очень повезло с мамой.

— Я бы сказал, ты себя недооцениваешь. — Я прикидываюсь, будто малыш что-то шепчет мне на ухо и сообщаю: — Сонни говорит, что бутылочки идеальной температуры. И ты настоящая мать года.

Она снова смеется. Мне так нравится ее смех. Хвала богу, я перестал неметь в присутствии Иви и снова могу шутить.

— Тебе сколько сэндвичей? — совершенно невозмутимо спрашивает она. — Три или четыре?

Нет, решено. Я женюсь на ней, чего бы это мне ни стоило.

Люк весь ужин держит моего сына.

Ест одной рукой, а другой баюкает сонного малыша на плече. Я даже начинаю задаваться вопросом, настоящий ли это мужчина, не мерещится ли мне? Вроде сижу за столом, рассказываю о своем детстве, как мы с мамой колесили по стране, потом вспоминаю какие-то забавные случаи из магазина — а сама до сих пор будто стою у окна и смотрю на велосипед с большим красным бантом и люлькой.

Никогда не получала такого прекрасного подарка.

Я даже не думала, что он мне настолько нужен. Теперь у меня есть свобода, возможность перемещаться с места на место. Сонни тоже будет наслаждаться свежим воздухом, солнцем и яркими воспоминаниями.

Велосипед даже с виду дорогой. Новехонький. Блестящий. С переключателями на руле. Мне не следовало бы его принимать, но…

Пожалуй, мне и правда хочется иметь возможность почаще видеться с Люком.

Просто ради секса, конечно, но все же. Это лучше, чем ходить пешком.

Тихий голосок в моей голове называет меня лгуньей — ну какой из Люка случайный любовник? — но я его игнорирую. Стойко. Я дала обещание себе и Сонни защищать нас от таких людей, как его отец. Как мой собственный отец. Меня нельзя купить за велосипед. Я не собираюсь сдаваться из-за одного хорошего поступка.

Так почему я так завелась, наблюдая, как Люк ест свой четвертый сэндвич?

Есть что-то в его крепкой фигуре, темном загаре, мускулах, в этих внимательных карих глазах. В той искренности, с которой он говорит о своей семье или о ферме. Или вообще о чем угодно. В его лапище моя суповая ложка похожа на кукольную. В нем просто что-то есть, и точка.

— Малыш спит, — тихо произносит Люк. — Хочешь уложить его?

Я киваю и встаю, с тревогой ощущая, что у меня подкашиваются ноги.

— Мы живем в одной комнате, — констатирую я очевидное, указывая на единственную спальню в квартире. — Когда он подрастет, мне придется что-то придумать.

Люк хмыкает.

— Уверен, ты придумаешь.

— Ну хоть кто-то из нас в это верит.

Я указываю на детскую кроватку в углу комнаты, и Люк проходит мимо меня, окидывая взглядом пространство и все, что в нем находится: недошитую блузку, пришпиленную к безголовому манекену рядом с комодом. Самоклеящиеся плиты нефритового оттенка на стенах. Покрывало с цветочным узором. Шелковый халат, висящий на крючке в шкафу. Пеленальный столик, на котором лежат подгузники, салфетки и чистые распашонки.

— Я стараюсь откладывать половину денег, которые зарабатываю на продаже своих вещей, на покупку дома. Поживем — увидим. Я бы хотела иметь двор. Место, где можно побегать.

— У меня этого добра предостаточно. В смысле места. — Он выпрямляется, уложив Сонни в кроватку, и смотрит на меня. — В любое время, когда захочешь, милая.

Слабость распространяется по ногам со скоростью лесного пожара. Я никогда ни для кого не была «милой».

И еще не знаю, нравится ли мне это.

— На что именно ты надеешься? — шепчу я, когда он подходит ближе. — Со мной?

— Я надеюсь на тебя. — Его большие руки скользят по моим бедрам и сжимают их. — Как бы это ни выглядело. Сколько бы времени это ни заняло.

О боже, теперь мое безумное сердце бьется совершенно по-новому. Словно громкие, почти болезненные раскаты грома.

— Знаешь поговорку: если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, то, скорее всего, так и есть?

— Да.

Приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Вот так я сейчас это и ощущаю.

Люк явно сбит с толку.

— Я… слишком хорош? Я?

— Ты купил мне велосипед, Люк. Ты прекрасно обходишься с моим сыном…

— А ты пошила мне джинсы по размеру. И извинилась перед моими курами, когда пришлось прогнать их с дороги.

Меньше всего я ожидала, что он поднимет меня на руки, но именно это и происходит. Люк в самом деле подхватывает меня, как тесто для пиццы, прижимает к своей крепкой груди и медленно возвращается в гостиную, закрыв дверь спальни бедром.

— Ты смелая, чувствительная — и со своими ранами на душе. Еще ты очень гордая. Талантливая. От тебя захватывает дух, Иви. Ты великолепна. Если кто-то здесь и слишком хорош, чтобы быть настоящим, то это ты.

Я ерзаю в его объятиях, не зная, что делать с этим потоком комплиментов. Или с тем, что от них у меня такое чувство, будто я вышла на солнце после лютого холода. Настроение свое я тоже не очень-то скрываю, поэтому следующую мою фразу ни один из нас не в силах принять всерьез:

— Может, ты говоришь все это только потому, что хочешь переспать со мной.

— Желание переспать с тобой не мешает мне говорить правду.

— Ого. Как там говорят? «Найди себе мужчину, который будет делать и то и другое»?

— Не нужно тебе никого искать. Я уже здесь.

Он ставит меня на ноги перед диваном, опускает руки и явно ждет моего разрешения.

— Знаешь, — говорю я, добавляя в голос соблазнительных ноток, — с каждой нашей новой встречей ты становишься все увереннее. — Чуть толкаю его, усаживая на диван. — Интересно почему?

— Понятия не имею, — признается Люк, тяжело дыша. — Может, дело в том, как ты на меня смотришь.

Я опускаюсь перед ним на колени, кладу руки ему на бедра и медленно, очень медленно веду ладонями выше, к паху. Чем ближе я, тем чаще он дышит, впиваясь пальцами в подушки дивана и приоткрывая рот.

— И как же я на тебя смотрю? — Моя рука находит его член, и я начинаю поглаживать его — вверх и вниз, вверх и вниз. Люк гортанно ругается, но старательно замирает, пока я расстегиваю на нем джинсы. — Как будто хочу этого? — Я наклоняюсь и целую его сквозь ткань белья, а затем стягиваю трусы и резко выдыхаю при виде члена — длинного, толстого, увитого венами. — Ох, божечки мои.

— Забавно, я как раз думал о том же, — стонет Люк, откидывая голову и вытягивая руки вдоль спинки дивана. — Не для минета, милая, я знаю. Просто возьми его в руки и полижи головку, если сможешь. Если ты не против.

Я понятия не имею, что впечатляет меня больше: то, как вежливо Люк просит сделать ему минет (или что-то вроде того), или кое-что иное.

— Не создан для минета?

Люк решительно качает головой, как бы подтверждая свою точку зрения. Точку зрения, с которой я вдруг решительно не согласна. Прижавшись губами к его члену, я отвечаю так, что мои губы задевают головку при каждом слове:

— Думаю, нам нужно опровергнуть эту теорию.

Люк стонет.

Я еще ничего не сделала, а он уже стонет, зарывшись пальцами в диванные подушки, напрягая и отпуская мышцы живота. Этому мужчине не доставляли того наслаждения, которого он определенно заслуживает, и я получу огромное удовольствие от того, что стану первой.

Стянув его белье до конца, я собираю волосы в хвост и ненадолго встречаюсь с Люком взглядом, без слов прося подхватить пряди. Он повинуется.

Его рука дрожит. Да он весь дрожит, как только я накрываю ртом головку, беру столько, сколько могу, и обильно смазываю член слюной, поглаживая его обеими руками и слегка поворачивая ладонь во время движения вверх.

— О боже. О боже, — повторяет Люк, когда я впускаю его особенно глубоко, а затем начинаю быстро и непрерывно двигать рукой. — О боже, пожалуйста.

— Думаю, ты очень даже создан для минета, — говорю я, а затем провожу зубами вверх и вниз по его напряженному члену и касаюсь языком головки. — Скажи это, Люк.

— Я создан для минета. — Его кулак крепче сжимает мои волосы, и мое тело отзывается радостью. — Создан для тебя, Иви.

Я провожу кончиком языка по щели, и по стволу, словно жидкие жемчужины, стекают белесые капли. Я ловлю их ладонью, размазывая по члену, чтобы он стал еще более скользким. В такт моим движениям дыхание Люка учащается и бедра дергаются. Его гигантское тело содрогается на диване.

— Иви, я больше не выдержу. Детка, пора заканчивать.

Я надуваю губы, и его взгляд становится остекленевшим.

— Последнее предупреждение, — рычит он.

Никогда не считала себя кокеткой, но теперь могу сказать, что определенно стану ею, если от моих заигрываний бедра у него будут вот так дрожать, губы — кривиться в болезненной гримасе, а руки цепляться за спинку дивана. Боже мой, Люк сейчас такой сексуальный. Он и раньше был сексуальным, но теперь его привлекательность возрастает раз в десять. Я так отвлекаюсь на любование им, что забываю о его предупреждении.

И внезапно, еще не добившись своего, оказываюсь навзничь опрокинутой на ковер. Люк стягивает с меня белье, раздвигает мои ноги и прижимается губами к моему лобку. Его громкий стон отдается во всем моем теле. Но, черт возьми, меня подкидывает совсем по другой причине, когда Люк двигается из стороны в сторону, вылизывая меня, и так ласкает мой клитор, словно это плод с древа жизни. Его мозолистые руки массируют и поглаживают мои колени, пока гостиную наполняют влажные звуки.

— Я хочу, чтобы ты оказался внутри меня.

— Ты еще не готова.

— Нет, готова.

Я пытаюсь сесть, наивно полагая, что смогу хотя бы сдвинуть с места этого гиганта, не говоря уже о том, чтобы перевернуть его, но тяжелая рука ложится мне на живот, не давая пошевелиться.

— Я хочу, чтобы ты кричала от удовольствия, а не от боли, милая.

Мы встречаемся взглядами, и, убедившись, что я больше не пытаюсь вывернуться, он убирает руку с живота и кладет ее мне между ног. Люк смотрит на меня, а сам несколько раз аккуратно толкается двумя пальцами, не погружая их глубоко. Затем он закусывает нижнюю губу и вводит пальцы уже полностью, продолжая растягивать меня, словно в попытке расслабить, подготовить.

— Как, черт возьми, я смогу перестать прикасаться к тебе хотя бы затем, чтобы надеть презерватив?

— Тебе он не нужен, — отзываюсь я, дрожа от возбуждения. — Я принимаю таблетки. И недавно была у врача…

Он смотрит на меня так, словно я только что открыла ему врата в рай.

— Я могу взять тебя без презерватива?

— Да. — Я вдруг кристально ясно понимаю: этот мужчина сведет меня с ума. — Пожалуйста.

— «Пожалуйста, возьми меня»?

— Да.

Люк низко, предвкушающе рычит, а затем отстраняется, чтобы встать на колени, стянуть через голову рубашку и бросить ее на пол. Его великолепные широкие плечи и мощный торс предстают передо мной во всей красе. Люк вновь накрывает меня всем телом, опираясь на левый локоть. Правой рукой он приставляет член, готовясь войти, и его дрожь желания передается и мне.

— Как называется это маленькое платье? — Люк наклоняется, ловит зубами бретельку и принимается крутить головой из стороны в сторону, пока ткань не начинает трещать. — Спусти бретельки и покажи мне грудь.

— Да, сэр, — всхлипываю я, не раздумывая, почти в бреду, совершенно околдованная этим мужчиной, хотя на самом деле его орудие вовсе не чары, а просто искренность.

Он полон желания — и желает именно меня. Если я наслаждаюсь каждым его действием, каждым словом, к чему останавливаться?

— Это комбинация, — неуверенно говорю я, стягивая бретельки вниз и обнажая грудь. — Комбинация.

Он смотрит на меня сверху вниз, сглатывая.

— Ты прекрасна и в ней, и без нее. Ты прекрасна в любом наряде.

— Спасибо, — шепчу я, подрагивая.

Запускаю пальцы в его волосы, царапая ногтями кожу головы, и теснее стискиваю его бедра своими, прижимаясь. И Люку это нравится, нравятся такой тесный контакт, мои прикосновения. Ему это нравится так же сильно, как и мне.

— Боже, Иви, мне стыдно за то, как сильно я хочу трахнуть что-то настолько прекрасное, но ты мне слишком нужна, — неровно выдыхает он мне в шею. Его правая рука движется, словно сама по себе, придавливает мое колено к полу, и он начинает входить в меня, восхитительно растягивая, вызывая медленно осознаваемое состояние наполненности. Такой наполненности, что я едва могу вынести эту смесь удовольствия и боли. — Я мечтал оказаться между этих ног с тех пор, как увидел тебя.

— Я тоже о тебе мечтала. Так сильно, — признаюсь я.

У меня наворачиваются слезы, а ведь он вошел в меня лишь наполовину. Инстинктивно хочется попросить Люка не торопиться, дать мне привыкнуть, но еще сильнее тянет почувствовать его целиком, ощутить самое невероятное удовольствие в моей жизни — и я доверяю этому желанию. Доверяю Люку. Доверяю тому, что чувствую между нами.

— Я хотела тебя.

— Правда?

Тяжело дыша, Люк притормаживает, поднимает голову и смотрит на меня остекленевшими от желания карими глазами. Искра уязвимости среди океана голода.

Невероятно, что этот впечатляющий мужчина нуждается в уверенности, но я готова ее ему дать. Притягивая Люка к себе для поцелуя, я нежно провожу ногтями по его спине и вонзаю их в ягодицы, сжимаясь так тесно, что он стискивает зубы и вздрагивает.

— Разве ты не знаешь, как сексуален? — Я наклоняюсь и прикусываю его мочку уха, приподнимаю бедра и сжимаю их. — Ничто не сравнится по вкусу с твоими поцелуями. — Мой голос понижается до шепота. — Разве что твой член.

— Твою мать, Иви.

— Дай мне все.

— О, черт, — выдыхает он, с резким стоном подаваясь бедрами вперед.

Я вскрикиваю, не разжимая губ, и мои ногти наверняка оставляют алые полосы на его спине… но через секунду я понимаю, что была права.

Удовольствие почти невыносимо, но оно восхитительно. Это полное слияние. Оно стирает все границы, о которых я даже не подозревала, и мне хочется больше.

Больше. Я тяну Люка за бедра, бормоча какую-то ерунду, которую, как я почему-то знаю, он поймет.

— Иви.

— Двигайся. Пожалуйста, двигайся.

— Все в порядке? Не слишком глубоко?

— Да. Да.

У меня на глазах удивление на его лице сменяется бесконечным желанием, облегчением, благодарностью, и он толкается глубже. Половицы под нами стонут, Люк просовывает руку мне под поясницу, чтобы удержать на месте, пока сам вбивается в меня с каким-то отчаянным исступлением. Он роскошен в своей мощи и совершенен в своей открытости, сила его жажды очевидна.

— Ну же, детка, прими мой член, — с трудом произносит он. — Заявилась тут в мой город и завела меня, наклонившись над прилавком, чтобы показать мне свои прекрасные формы. Я их увидел, детка. Теперь они мои.

— Они твои. Да.

Проклятье, ох, черт возьми, я так возбуждена, что это кажется почти неправильным. Я шире раздвигаю бедра, выгибаю спину, чтобы он видел, как моя грудь двигается в такт его толчкам. Люк на грани, но единственный способ снять напряжение — трахнуть меня на полу в гостиной, и эта бесстыдная правда сводит нас обоих с ума. Поэтому я шепчу в темноте глупости, которых никогда бы не сказала при свете дня. Сейчас они звучат потрясающе, но утром я буду от них краснеть. Я говорю ему какие-то грязные словечки, как мне приятно так глубоко принимать его член, что никогда в жизни я не испытывала ничего настолько потрясающего, что мне бесконечно хорошо, — и это все чистая правда. Настолько чистая, что мой оргазм подобен резкой пощечине, глотку свежего воздуха в вакууме. Он обрушивается на меня с удвоенной силой, сотрясая все мое тело и вырывая из моей груди бессвязные крики, пока Люк продолжает двигаться во мне, совершенно утратив контроль.

Вот и отлично.

— Не собирался брать тебя на полу, — хрипло признается он.

— Все в порядке, — всхлипываю я, все еще переживая волны оргазма. — Все хорошо.

— Может, это тебе за то, что ты такая чертовски сладкая, а? — Он входит глубоко и жестко, шлепает меня по заднице, раз, другой, что только усиливает мое наслаждение. — Я готов пахать как проклятый. Исходить семью потами ради секунд удовольствия. Ты принимаешь меня так чертовски глубоко, детка. Черт. До самых яиц. Умница.

Я кончаю.

Волна накатывает еще раз, и я мечусь под ним. Отголоски удовольствия постепенно рассеиваются, и на смену им приходят облегчение и удивление.

После оргазма я чувствую себя опустошенной, и в то же время меня накрывает эйфорией, перед глазами все плывет, но сердце и разум полны решимости помочь Люку тоже получить удовольствие. Я хочу этого. Мне это нужно. Я цепляюсь за Люка, наслаждаясь тем, как грубо он берет меня на мягком ковре, рыча, как зверь, мне в шею. Его пот смешивается с моим, а хриплое дыхание говорит мне, что уже почти пора. Почти пора почувствовать этот жар… и, когда все происходит, когда Люк достигает пика, я как можно крепче сжимаю его бедрами, целуя в губы, чтобы заглушить стоны. Внутри меня точно растекается жидкое пламя.

— В любое время, Люк, — шепчу я ему на ухо, по-прежнему держа в объятиях. — В любое время.

— Как насчет того, чтобы остаться со мной до конца моих чертовых дней, Иви? — спрашивает он, накрывая мои губы своими и грубо целуя меня одновременно с последними головокружительными толчками. — Как тебе такое?

Люк наваливается на меня всем телом и прижимает к полу на две-три секунды, пока пытается вдохнуть полной грудью, но быстро приходит в себя и переворачивается на спину, чтобы тут же сплести наши пальцы, словно боясь разорвать только что возникшую связь. Именно этот его жест заставляет меня осознать происходящее.

«Как насчет того, чтобы остаться со мной до конца моих чертовых дней, Иви?»

Я и не заметила, как стремительно все у нас произошло. Настолько, что это уже похоже на отношения. То, что я хотела воспринимать как обоюдное удовольствие, оказалось… чем-то большим. Слова Люка больше походили на клятву, на заявление прав, чем на что-либо, что полагается «друзьям с привилегиями».

Он уложил моего сына спать.

Я уже чувствую… какую-то связь с Люком. Это ощущение подкралось ко мне незаметно.

— Иви.

— Да?

Я перевожу взгляд и вижу, что он изучает меня, всматривается в мое лицо… и, когда его губы сжимаются в тонкую линию, я понимаю, что он прочел мои мысли. Это само по себе пугает.

Люк натягивает джинсы, затем переворачивается на бок и целует меня в плечо, возвращает на место бретельки моей комбинации и аккуратно расправляет подол. Он притягивает меня к себе и прижимается лбом к моему лбу, но не целует меня. Я слишком остро это замечаю, наверное, потому, что мне не хватает ощущения его губ, шероховатости его щетины.

— Иви… — Его дыхание прерывистое. — Я никогда не забуду того, что ты мне сейчас подарила.

— Люк…

— Похоже, мне придется подождать, пока ты сама придешь ко мне, — медленно произносит он, как будто только сейчас осознает это. Отдавая наше будущее мне на откуп. Что за мужчина. — Я скорее умру, чем напугаю тебя или потребую от тебя больше, чем ты готова дать. Но я четко обозначил свою позицию. Если ты хочешь быть моей, если хочешь, чтобы я стал твоим, ты знаешь, где меня найти.

Может быть, я совершил ошибку.

Сегодня Новый год, и уже прошла неделя, а от Иви, девушки, которая вырвала из меня душу прямо на полу своей гостиной, до сих пор нет вестей. Я не шутил, когда говорил, что никогда не забуду того, что почувствовал рядом с ней. Поэтому сейчас и сижу, пялясь в никуда, хотя должен заниматься фермой.

Нужно починить забор, вспахать поле, а я борюсь с диким страхом, от которого у меня сводит желудок, и мне трудно заставить себя собраться. Сдвинуться с места. Сделать что-то, а не сидеть здесь, на крыльце, в деревянном кресле, которое смастерил еще мой дедушка, и гадать, где бы я мог поступить по-другому.

Для начала мне не следовало уходить. В тот момент, когда Иви замкнулась в себе и запаниковала, это показалось мне единственным адекватным решением. Дать ей свободу. Но, возможно, тогда, заявив, что хочу быть с ней всегда и тут же уйдя, я показался ей ненадежным. Неуверенным в себе. Хотя когда дело касается Иви, о неуверенности и речи нет. Я точно знаю, чего хочу.

Я хочу ее.

Нет, она мне нужна.

Мне нужно просыпаться каждое утро, уткнувшись носом в ее рыжие волосы.

Мне нужно, чтобы эти умные глаза блестели, когда я говорю что-то смешное.

Мне нужно надрываться на работе, зная, что дома меня ждет она.

Но больше всего, пожалуй, мне нужно, чтобы Иви мне доверяла. Я не из тех, кто бросает дело на полпути. Если уж беру на себя обязательства, то выполняю их. И если Иви каким-то образом решит быть со мной, я буду верен ей и Сонни.

Черт, для меня будет честью дать этому ребенку место, где он будет бегать и расти. Быть счастливым малышом.

Я наклоняюсь вперед, упираюсь локтями в колени и складываю руки. Роняю голову, и из груди вырывается глубокий вздох. Я долго не выдержу, скоро сам пойду к Иви и попробую еще раз. Я слишком давил на нее, слишком торопил события, не так ли? Навязал ей ферму. Принялся расписывать, что моя земля и дом могут дать ей и Сонни.

Прямо как с родными.

Вдобавок ко всему я занимался с ней любовью как животное, но, черт возьми, за все свои тридцать три года я никогда не чувствовал ничего подобного.

Никогда не слышал более сладких звуков, чем ее всхлипывания. Никогда не чувствовал, чтобы мое сердце, мысли и желания так идеально совпадали с чужими, чтобы все внутри меня кричало: «Это твой дом».

Она твой дом.

Неужели я сейчас сказал себе то, что так мечтал услышать?

Похоже, да…

Я поднимаю голову, услышав незнакомый звук. Он похож на шум ветра, поэтому я автоматически смотрю через поле на турбину — вдруг она вышла из строя, — но нет. Турбина лениво вращается на ветру. Что же это за звук, черт возьми? Возможно, в доме какой-то предмет издает этот свист? Я встаю, решив пойти и проверить. И тут замечаю что-то на дороге, ведущей к дому.

Когда я понимаю, что вижу, мое сердце падает куда-то в пятки, а затем подскакивает прямо к горлу. Я откуда-то знаю, что этот образ будет со мной до последнего вздоха.

Иви на велосипеде катит к моему дому, а Сонни лежит сзади в люльке.

Я стою как вкопанный, хотя разум подсказывает мне, что нужно встретить ее на полпути. Или, по крайней мере, перед домом. «Не тупи, не пялься на нее, как зомби». Однако я не могу заставить себя пошевелиться, пока Иви не оказывается примерно в пятидесяти ярдах от крыльца. Она плавно останавливается, ее рыжие волосы развеваются на ветру, а Сонни пытается поймать их своими маленькими пальчиками.

Лишь мгновение спустя я обретаю дар речи, в основном потому, что Иви чертовски хороша в голубом сарафане с завязками на шее и улыбается мне.

— Я уже начал думать, что ты никогда не придешь, — выдавливаю я.

Она перестает улыбаться, и мы несколько секунд молча смотрим друг на друга. Тишину нарушают только дуновение ветра и агуканье Сонни. Клянусь, я чувствую, как годы, которые ждут нас впереди, выстраиваются друг за другом, создавая там, где раньше была лишь пустота, новую жизнь. Жизнь для нас обоих.

— Ну вот, я пришла, — наконец бормочет она. — А еще кое-что для тебя сделала.

— Правда?

Иви кивает и нервно теребит руль.

— Да, что-то накатило. В тот момент показалось хорошей мыслью, но… — У нее вырывается смешок. — Может, стоит повременить с этим подарком…

— Нет, прошу. Покажи мне его. Что бы там ни было.

Сглотнув, она лезет в плетеную корзину, которая висит у велосипеда спереди, и достает оттуда сложенный кусок ткани. Темно-синий. Я беру его, верчу в руках, но не могу понять, что это, пока не разворачиваю.

Слинг. Большой, как раз мне впору.

Глаза вдруг начинает щипать, быстрый и яростный стук сердца громом отдается в ушах. Это самый невероятный подарок, который она могла мне сделать, потому что он символизирует ее доверие. Доверие, которое, я уверен, было нелегко заслужить.

Не в силах вымолвить ни слова, я надеваю слинг, подхожу к люльке, отстегиваю Сонни и аккуратно укладываю его, убеждаюсь, что он надежно прижат к моей груди. Когда же наконец чувствую, что меня не захлестнет волна эмоций, я целую свою женщину, а ее сынишка ерзает между нами. Если добьюсь своего, это будет первый из десяти миллионов наших поцелуев.

— Вы оба можете приходить сюда так часто, как захотите, Иви, — говорю я, не отрываясь от ее губ. Мой голос звучит грубо, но сердце подсказывает мне, что не стоит сдерживаться, даже после всех сомнений в себе, с которыми я жил целую неделю. — Вы можете остаться здесь навсегда, если захотите.

Она смотрит мне в глаза.

— С каждым днем, проведенным вдали от тебя, слово «всегда» кажется все менее пугающим.

У меня в горле встает ком.

— Дай мне знать, когда совсем перестанешь бояться, Иви Кроув.

— Я так и сделаю, Люк Уорд.

По дороге домой мы держимся за руки. Я почти уверен, что еще нескоро ее отпущу.

Семь лет спустя

Мой муж и сын — силуэты на фоне золотого заката. Их голоса доносятся до меня на крыльцо сквозь вечернюю дымку.

Люк рассказывает Сонни про этапы сбора урожая, положив руку ему на макушку. Сын прислонился к бедру Люка, на нем такая же шляпа, как у отца. При виде них я всегда жалею, что не умею рисовать, чтобы запечатлеть их связь на холсте, но сегодня мне достаточно знать, что я вручную сшила одежду, которая сейчас на них.

Отталкиваясь от пола, я осторожно раскачиваю кресло-качалку, перебирая волосы дочери, которая дремлет, положив голову мне на колени. Джун скоро пойдет в подготовительный класс, и я буду скучать по тем золотым денькам, когда она бегала босиком по ферме. Зато у меня появится больше времени для магазина. Пять лет назад Люк купил мне комиссионку в качестве свадебного подарка, и теперь больше половины одежды, которую мы предлагаем, сшито из переработанных материалов по моим эскизам. Скоро весь зал будет заполнен оригинальными вещами под лейблом, вышитым на внутренней стороне воротника. А с открытием онлайн-магазина я надеюсь выйти на новый уровень.

Уже в который раз я удивляюсь тому, как решение, принятое из-за статуи муравья, привело меня сюда. В нужное время и место, к этому мужчине. Моему мужчине.

Словно услышав мои мысли, Люк оглядывается через плечо. Солнце не позволяет мне разглядеть его глаза, но я знаю, что они смягчаются. Знаю, какую безграничную любовь ощущает муж, видя меня здесь, с дочкой на коленях. Я знаю о Люке все, а он знает все обо мне. Мы любовники, партнеры и лучшие друзья.

Навсегда.

Забавно, как быстро это слово стало точкой опоры, как только я снова позволила себе кому-то довериться.

«И не зря же доверилась», — напевает мое сердце, пока Люк ведет Сонни обратно к дому. Любимый хлопает сына по плечу и отправляет вперед — без сомнения, чтобы тот помылся перед рождественским ужином, который сейчас готовится в духовке. Почувствовав возвращение своего любимого старшего брата, Джун вскидывается, зевает и уходит в дом вслед за ним, оставляя нас с мужем наедине.

Я поднимаюсь с качалки и встаю на верхней ступеньке, прислонившись бедром к перилам. Люк, покрытый пылью и потом, в одежде, которую я сшила своими руками, замирает у подножия лестницы и медленно снимает шляпу. Он смотрит на меня так, как смотрит в конце каждого дня, его взгляд медленно скользит по моим ногам, бедрам, животу и груди, а кадык дергается.

— Счастливого сочельника, — говорит Люк слегка хрипловатым голосом. — Это что, твое новое творение?

— Да. — Я поворачиваюсь кругом, притворяясь, что не слышу одобрительного возгласа, который он издает, видя мою задницу в обтягивающей джинсовой юбке. — Тебе нравится?

— Сколько еще до ужина? — спрашивает он вместо ответа.

Мой пульс начинает учащаться.

— Плюс-минус двадцать минут.

Люк в два шага преодолевает все четыре ступеньки и распахивает входную дверь.

— Сынок, присмотри за сестрой минут двадцать, а завтра утром под елкой тебя будет ждать дополнительный подарок.

— Хорошо, пап.

Люк берет меня за руку, и мне приходится бежать трусцой, чтобы не отставать от него, пока мы идем через выжженный солнцем загон к сараю. У меня все еще немного щиплет в глазах, когда Сонни называет Люка папой, хотя сын обращается к нему так с тех пор, как вообще научился говорить. Но я никогда не буду воспринимать это как должное. Ни на секунду.

Едва мы добираемся до нашего тайного места, Люк отбрасывает шляпу и оттесняет меня в тень за последним стойлом для лошадей, прижимаясь ко мне всем своим мощным телом. Его мозолистые пальцы уже хватают подол юбки и задирают ее до бедер, а губы захватывают мои.

Эти же натруженные руки сжимают ягодицы и грубо мнут их, отвешивая шлепки; наш поцелуй становится все более неистовым.

— Ты не представляешь, что со мной делаешь, — тяжело выдыхает Люк, пока я расстегиваю на нем джинсы. — Ты стоишь там и ждешь меня, вся залитая солнечным светом. Это единственный рождественский подарок, который мне нужен. В этом году или в любом другом. — Он качает головой. — Что дает тебе право быть такой красивой, Иви Уорд?

Запрокинув голову и глядя ему в глаза, я шепчу:

— Счастье. Ты.

Уже стягивая с меня белье, он ненадолго замирает.

— Если я сделал тебя хотя бы наполовину такой же счастливой, какой ты сделала меня, то, пожалуй, прожил жизнь не зря.

— У нас впереди еще десятилетия, — шепчу я, впуская его язык в свой рот.

— И я каждый день благодарю за это бога. — Люк стискивает мои ягодицы и притягивает меня к себе. Мы оба стонем, когда его обнаженное тело соприкасается с моим. — Я люблю тебя, Иви.

— Я тоже тебя люблю, Люк. — Нет, такое хочется повторять и повторять. — Я люблю тебя.

Он явно наслаждается моими словами, и кажется, что его тело черпает в них дополнительную силу.

— Ты мать, дизайнер, владелица бизнеса. Столько всего успеваешь. И так хорошо справляешься, милая. Возможно, я не говорю тебе об этом достаточно часто, но знай: я чертовски тобой горжусь.

Застигнутая врасплох, я неуверенно тяну:

— Люк…

— Но прямо сейчас? — Он подается вперед и входит в меня, отчего по моему телу пробегает дрожь, а из горла вырывается стон. — Прямо сейчас ты просто моя детка. — Люк входит в меня целиком, замирает, делает два неглубоких толчка, а затем грубо прижимает меня к стене сарая, рыча в ухо мое имя. Между нами вспыхивает поистине животная страсть. — Разве не так?

— Да, сэр, — выдыхаю я, сцепляя лодыжки у него за спиной.

Его пальцы впиваются в мои бедра, медленно спускаются вниз к коленям, а затем он подхватывает меня под ними, удерживая на весу, и принимается двигаться, жадно ловя губами мои вздохи.

— Держись крепче и докажи мне.

— 911. Где случилось происшествие?

— Джунипер-лейн, 215, Порт-Анджелес. Вызовите пожарных!

— Что произошло?

— Соседний дом дымится! Очень много дыма! Я… Черт, думаю, у соседей пожар!

Эверли Дэнжерфилд поперхнулась и закашлялась: под потолком кухни повисло густое облако едкого дыма. «Мягкое и сдобное имбирное печенье, — гласил рукописный рецепт. — Праздничная классика, простой и беспроигрышный вариант».

Беспроигрышный, чтоб его.

Если бы бабушка Дэнжерфилд сейчас видела Эверли, она бы покачала головой. Не провела в городе и сорока двух часов, а дом уже выглядит так, словно в нем взорвалась бомба. Какой-то сухой химикат, который добавляют в огнетушители, покрывал всю кухню, стена темнела от копоти, духовка напоминала обгоревший ящик. А в центре всего этого на цыпочках стояла Эверли, обливаясь потом и ругаясь, шатко балансируя на узкой, как жердочка, стойке между плитой и холодильником. Она лихорадочно размахивала кухонным полотенцем перед датчиком дыма.

Сквозь непрекращающийся писк послышался стук тяжелого кулака во входную дверь.

— Пожарная служба Порт-Анджелеса! — раздался крик. — Мы получили звонок, что по этому адресу, возможно, возгорание.

Эверли всхлипнула. Замечательно. На ней даже нет штанов.

— Открыто!

Последовал еще один удар, более громкий и настойчивый, — даже дверь затряслась.

— Пожарная служба! Есть кто-нибудь дома?

Твою мать. Серьезно? Она сдула с лица прядь розовых волос и повысила голос:

— Я сказала, откры… Ой-ей!

Ее сердце подпрыгнуло к горлу, ноги в носках заскользили по столешнице, она беспомощно замахала руками. Пол метнулся навстречу, и Эверли, напряженная от макушки до кончиков пальцев, приготовилась к удару. Сквозь шум крови в ушах послышались гулкие шаги. А через долю секунды сильные руки подхватили ее, предотвратив падение. Эверли запрокинула голову, чтобы взглянуть на — как она догадалась — пожарного, который избавил ее как минимум от нескольких синяков, и все слова мгновенно вылетели у нее из головы, когда их взгляды встретились.

Черт возьми. Вообще-то, Эверли была не из тех, кто теряет рассудок при виде смазливого лица, но если и следовало сделать исключение, то для этого парня, бережно прижимающего ее к своей широкой груди. Его черный шлем сполз, темные встрепанные волосы в беспорядке падали на лоб, придавая ему вид взъерошенного мальчишки и очаровательно контрастируя с твердой линией челюсти, бросающейся в глаза ямочкой на подбородке и носом с легкой горбинкой. Чернильно-черные ресницы обрамляли глаза такого голубого цвета, какой Эверли видела разве что на фотографии, сделанной где-то далеко-далеко, там, где вода кристально чистая и на пляжах лежит белоснежный песок, а не вынесенные морем щепки, водоросли и прочий мусор. Та фотография отлично смотрелась бы на открытке.

— Неплохо ловите, — прохрипела она, задыхаясь уже вовсе не из-за дыма, по-прежнему висящего в воздухе.

Эти глаза цвета морской волны осмотрели Эверли с головы до ног в носках, и — ну черт возьми! — ее щеки запылали. На белых теплых носках был изображен Эльф на полке[2], прильнувший к карамельной трости, как к шесту для стриптиза. Надпись гласила: «Хо-хо-хо! Папочка Клаус одобряет».

Пожарный усмехнулся, и на его щеках появились глубокие ямочки.

— Не могу поспорить.

Она втянула в себя воздух. Так близко. Даже сквозь вонь дыма, бьющую в нос, Эверли могла почувствовать его запах. Чистый, слегка отдающий мылом и, самую малость, теплым потом. Ей хотелось вдыхать его, вжавшись носом в шею этого мужчины.

Позади них кто-то прочистил горло, выдернув Эверли из ее сладостных грез. С каких это пор пот кажется ей привлекательным? К тому же пот совершенно незнакомого парня. Списав странное желание на временное помешательство, вызванное стрессом, Эверли вытянула шею, пытаясь заглянуть за широкое плечо. В дверном проеме бок о бок с высокой азиаткой с длинными темными волосами, заплетенными в аккуратную перекинутую через плечо косу, стоял рыжий коротко стриженный веснушчатый мужчина. По другую руку от азиатки Эверли увидела широкоплечую темнокожую женщину. Ее шлем, в отличие от шлемов коллег, был красным. В остальном все они были одеты одинаково, в стандартную форму: черная куртка, брюки-карго со светоотражающими полосами и тяжелые грубые ботинки. Надпись на шлемах сообщала: «PAFD 33».

Пожарный, все еще державший Эверли на руках, наконец поставил ее на ноги. Его ладонь на мгновение задержалась у нее на пояснице, словно он хотел убедиться, что Эверли не упадет. Он посмотрел на женщину в красном шлеме — капитана пожарной бригады, как предположила Эверли, — и его улыбка стала несколько сконфуженной.

— Похоже, пожар потушен, кэп.

Та бросила на него взгляд, полный легкого раздражения.

— Очевидно, да, Брэнтли.

Брэнтли. Это имя или фамилия? Прежде чем Эверли успела спросить, капитан обратилась к ней со спокойной улыбкой:

— Здравствуйте. Я капитан Киган. Вы в порядке? Вы не получили ожоги или какие-либо другие травмы? Мы можем вас осмотреть.

— Нет, я… Я в полном порядке. — Эверли замотала головой и подтянула край своей оверсайз футболки, чтобы она точно закрывала ягодицы. — Простите, что отняла у вас время.

Над головой по-прежнему противно пищал детектор дыма.

Тихонько напевая себе под нос, капитан Киган прошла на кухню и озадаченно нахмурилась, разглядывая последствия попыток Эверли обеспечить себя выпечкой.

— Вы не могли бы объяснить, что именно здесь произошло?

Эверли взглядом указала сперва на духовку, а затем на опустевший огнетушитель, валяющийся посреди кухни.

— Не считая очевидного?

— Хотя нам и не пришлось тушить огонь, я должна составить отчет о происшествии, — сказала капитан. — Любые подробности будут очень кстати.

Эверли потерла глаза и вздохнула. Чем раньше она с этим покончит, тем скорее сможет заняться уборкой, а затем рухнет в кровать и постарается стереть из памяти этот тяжелый, просто ужасный день.

— Я готовила. Печенье. Имбирное печенье.

Рыжий пожарный, у которого на спине на куртке было написано «МИЛЛЕР», сунулся в духовку и вытащил из нее обугленный противень, которому теперь место было только в помойке. Брэнтли присвистнул:

— Я видел немало кухонных происшествий, но на моей памяти это первый раз, когда кто-то умудрился настолько испортить печенье. В смысле, — он ткнул пальцем в перчатке в один из комков на противне. — Это похоже на горелые хоккейные шайбы.

Миллер хмыкнул:

— Кто бы говорил, стажер.

Тот наставил палец на Миллера.

— Один раз, Венди! Из-за меня один раз сработала пожарная сигнализация на станции, а вы, сволочи, до сих пор мне жизни не даете.

— Мальчики, — сказала женщина с косой — Чен, судя по надписи на куртке. Она покосилась на противень, затем обернулась к Эверли, и в ее темных глазах мелькнула искорка. — Вы смотрели шоу «Сладкие попытки»[3] от «Нетфликса»?

Лицо Эверли пылало. Она опустила голову, избегая любопытных взглядов всех четверых пожарных, внимание которых было приковано к ней, хотела она того или нет.

— Обычно на кухне я не настолько безнадежна, если что.

Миллер порылся в карманах и извлек странно выглядящий прибор. Разложив его, оперся рукой на холодильник, встал на цыпочки и прижал один конец инструмента к кнопке, отключающей детектор дыма. Через несколько секунд писк прекратился, и Эверли снова смогла слышать собственные мысли.

— К сожалению, я не могу указать крайнюю безнадежность в отчете о происшествии, — съехидничала капитан Киган. — У вас есть догадки, почему началось возгорание? Оно произошло спонтанно или?..

Эверли съежилась.

— Я почти уверена, что противень оказался слишком маленьким.

Ну правда, откуда ей было знать, что печенье так расползется?

— И что-то было неисправно в духовке.

Сначала все было хорошо, а через минуту Эверли почувствовала запах гари. Она бросилась на кухню и обнаружила тонкие струйки черного дыма, сочащиеся из дверцы и конфорок плиты. Эверли запаниковала, как идиотка, и сделала именно то, что делать запрещено, — открыла духовку.

А потом произошла череда злосчастных событий, и каждое было хуже предыдущего. Дверца слишком накалилась, к ней было не прикоснуться, а Эверли не могла найти ни одну прихватку. Мысль захлопнуть духовку пинком просто не пришла в ее усталую голову: это был первый раз, когда Эверли видела огонь, не считая костры, свечи и камины. К тому моменту, когда она нашла прихватки — бабушка Дэнжерфилд почему-то положила их в ящик для специй, — пламя уже лизало навесные шкафчики. Как и следовало ожидать, огнетушителя на кухне не оказалось, но Эверли смутно помнила, как наткнулась на него в бабушкином шкафу. В шкафу на втором этаже. Предохранительную чеку на нем заело — как иначе? — и к моменту, когда Эверли удалось ее выдернуть, пламя уже полностью охватило нижнюю часть шкафчиков, стремительно распространилось на стены и лизало кружевные оборки занавесок на окне над плитой. Честно говоря, ей повезло, что все не закончилось куда хуже.

— Если раньше духовка и была исправна, то теперь точно нет. — Брэнтли наклонился и, хмурясь, заглянул в нее. — Ну да, один элемент здесь сгорел. Спекся.

Миллер усмехнулся:

— Буквально.

Эверли закатила глаза:

— Нет, под неисправностью я имею в виду, что она случайно включила режим гриля.

— Хотите сказать, включила сама? — скептически спросил Брэнтли.

Она скрестила руки на груди:

— Угу.

— Хм… — Он медленно кивнул и задумчиво погладил подбородок. — Как будто у нее есть собственный разум.

Эверли сощурилась.

— Именно.

— Значит, дело совсем не в том, что вон тот рычажок, — он указал на плиту, — был включен на режим гриля, а не запекания?

Миллер безуспешно попытался замаскировать смешок под приступ кашля. Эверли бессильно перевела на него взгляд и с трудом сглотнула. Она чувствовала себя не в своей тарелке.

— Я не переключала режим.

Она наверняка переключила режим.

— Конечно нет. — Губы Брэнтли дрогнули, словно он пытался сдержать улыбку. — Уверен, ваша разумная духовка сама установила режим гриля, чтобы саботировать ваше намерение испечь печенье.

Вау.

— Сказал парень, у которого сработала пожарная тревога прямо на гребаной пожарной станции, — пробормотала она, и в уголках его глаз появились морщинки. — Если так сформулировать, звучит забавно.

Его улыбка превратилась в широченную ухмылку, от которой у Эверли внутри все перевернулось.

— Может, потому что это действительно забавно?

Она прочистила горло, пытаясь унять бабочек, кружащих в животе.

— Ну, спасибо, что приехали, — сказала она, направившись к входной двери. — Простите, что потратила ваше время, но, как видите, у меня все под контролем.

Настолько под контролем, насколько это возможно, учитывая обстоятельства. Еще нужно будет отдраить кухню и добыть новую плиту, отмыть и покрыть лаком дверцы шкафчиков — а то и вовсе заменить кухню. Время шло, и список дел, которые ей нужно сделать до того, как она сможет выставить дом на продажу, рос изо дня в день.

Чен и Миллер посмотрели на капитана, которая подбородком указала на дверь и неспешным шагом направилась на улицу.

— Еще одно. — Капитан Киган остановилась и вытащила из кармана небольшой желтый блокнот. — Я должна буду указать в отчете ваше имя.

— Я Эверли. Эверли Дэнжерфилд.

Капитан Киган записала ее имя крошечным карандашиком, очень похожим на те, которые выдают для игры в мини-гольф.

— Приятно познакомиться, мисс Дэнжерфилд. — Она убрала и карандаш, и блокнот. — Доброй ночи. Берегите себя.

— Спасибо. — Эверли придержала дверь. — И еще раз: простите за неудобства.

— Обычный рабочий день, мисс Дэнжерфилд. — Остановившись на нижней ступеньке крыльца, капитан обернулась, уголок ее губ приподнялся в легкой улыбке. — У моего зятя магазин бытовой техники. Называется «Олимпик», недалеко от Оак-стрит. У них сейчас «черная пятница», закончится в воскресенье. Скажите им, что вы от Ланы.

Эверли тяжело вздохнула и прислонилась к двери. Жизнь бабушки Дэнжерфилд была застрахована, но страховка покроет только расходы на похороны — ничего больше. Эверли, работая UX-дизайнером[4], неплохо зарабатывала, но стоимость жизни в Сиэтле за последние три года выросла в разы, и большая часть зарплаты уходила на жилье и еду. Конечно, кое-что оставалось и на черный день, но Эверли вовсе не планировала запускать руку в накопления, чтобы приобрести новую плиту. Скидка, какой бы скромной она ни оказалась, будет очень кстати.

— Спасибо!

Капитан Киган помахала ей и направилась к пожарной машине.

— Я иду, кэп! — Брэнтли задержался на пороге, и Эверли не могла не отметить, что он занял большую часть дверного проема. Крупные мужчины обычно не производили на Эверли такого впечатления, но он был таким высоким — хоть запрокидывай голову, если хочешь заглянуть в глаза. Особенно когда он стоял так близко. Шесть футов с четырьмя, а может даже с пятью, дюймами[5], и телосложение соответствующее: широкие плечи и мощные бедра, плотно охваченные экипировкой.

Эверли медленно перевела глаза на его лицо, и хорошо, что она держалась за дверь, потому что сразу почувствовала слабость в коленях.

С наглой усмешкой на губах (которым не пристало быть такими привлекательными) Брэнтли пристально рассматривал ее, явно пытаясь поймать ответный взгляд.

— Дэнжерфилд[6], да? Тебя можно было бы просто называть Проблемой.

Уморительно.

— А как мне называть тебя? — она подняла голову, чтобы встретиться с ним глазами. — Стажером?

— Не, я не стажер уже больше года. Миллеру просто нравится портить мне жизнь, потому что… Ну, потому что это Миллер, — сказал он, как будто это все объясняло.

Она вскинула бровь и обвела его взглядом, полным притворного раздражения.

— Кажется, он не единственный, кто может подпортить ближнему жизнь.

Брэнтли поморщился, явно приняв ее игру за чистую монету.

— Если я перегнул палку с шутками над печеньем…

— Не перегнул. — Ей пришлось подавить улыбку, когда она заметила облегчение, мелькнувшее у него на лице. Он выдохнул, и его плечи расслабились. — Пары шуток насчет моих кулинарных способностей явно недостаточно, чтобы меня задеть.

— Ты хотела сказать, «насчет отсутствия кулинарных способностей», — подколол он и хихикнул, когда она нахмурилась.

— Ты считаешь себя неотразимым, да?

В мгновение ока его улыбка стала лукавой.

— Есть вопрос важнее. Считаешь ли меня неотразимым ты?

Эверли прыснула со смеху, и ей не нужно было смотреться в зеркало, чтобы понять: она покраснела; горячий румянец расползся по ее лицу, как лесной пожар.

— Знаешь, начинаю думать, что это мне следует называть тебя Проблемой.

Он прикусил свою невозможную нижнюю губу, и на щеках вновь появились ямочки.

— Иногда проблемы — это весело.

Как будто этого намека было недостаточно, Брэнтли перевел оценивающий взгляд на ее губы, а затем снова посмотрел в глаза, словно бросил вызов. Этот взгляд кричал: «Твой ход!»

Ее сердце забилось чаще, искушение послать все к черту, забыть про предосторожности и броситься в омут с головой было почти всепоглощающим.

Иногда проблемы — это весело. Так может сказать только тот, кто никогда не обжигался. В отличие от нее, на горьком опыте узнавшей, почему не стоит играть с огнем.

Эверли с усилием сглотнула и отвела глаза, игнорируя слова Брэнтли.

— Знаешь, тебе… Тебе, наверное, надо идти тушить пожары и — не знаю — снимать котят с деревьев.

Он рассмеялся, и от его гортанного раскатистого смеха у нее по спине побежали мурашки. Тонкая футболка не могла скрыть затвердевшие соски. Эверли обхватила себя руками, молясь, чтобы он не заметил — а если и заметил, то просто подумал, что она замерзла. Она ведь стояла без штанов перед открытой дверью — и это в декабре.

— Не позволяй мне… кхм. Не позволяй мне отвлекать тебя от спасения жизней и всего такого.

Оттолкнувшись мускулистым плечом от дверного косяка, Брэнтли вошел в ее дом, словно был здесь хозяином, и остановился так близко, что она вновь могла почувствовать его запах. Так близко, что она ощутила жар его тела. Вопреки здравому смыслу, как мотылек, тянущийся к огню, Эверли хотела, чтобы он был еще ближе.

— Я не работаю по средам. Позволишь мне пригласить тебя куда-нибудь? — ухмыльнулся он. — Тогда сможешь отвлекать меня сколько угодно.

У Эверли так резко перехватило дыхание, что она привалилась к двери.

— Ты в курсе, что ты нахал?

Он провел большим пальцем по нижней губе, внимательно изучая Эверли, словно ловя каждый вдох, который ей не удалось сделать.

— Это не значит «нет».

Эверли посмотрела на скотч, который покоился на коробках, расставленных у дальней стены, и вздохнула. «Да» ее ответ тоже не значил.

Брэнтли проследил за ее взглядом:

— Ты только что въехала?

— Скорее, я съезжаю. Этот дом принадлежал моей бабушке. — Она дотронулась до медальона в форме сердца, висевшего на золотой цепочке, и сглотнула комок в горле. — В прошлом месяце ее не стало.

Он слегка нахмурился.

— Прими мои соболезнования.

Эверли неловко переступила с ноги на ногу. Сейчас принимать соболезнования ей было не легче, чем десять дней назад.

— Спасибо. — Она прокашлялась. — В любом случае сейчас я живу в Сиэтле. Сюда я приехала привести дела в порядок и подготовить дом. Хорошо бы выставить его на продажу к началу года.

Наверное, она могла бы управиться за одну-две недели, если бы поторопилась. Но Эверли хотела не просто разобраться с бумагами и ремонтом, а устроить бабушке достойные проводы, радостные и веселые, подобающие женщине, которая любила Рождество сильнее всех, кого знала Эверли.

Ее чердак был забит рождественскими украшениями, а аккуратные самодельные саше с перечной мятой лежали в нескольких ящиках комода, отведенных для хранения уродливых праздничных свитеров. Она обожала эгг-ног[7] и фильмы от «Холлмарк»[8], рождественские наборы производства «Департмент 56»[9] и щелкунчиков ручной росписи. Само собой подразумевалось, что каждый декабрь на ее каминной полке выстраивалась коллекция адвент-календарей[10] с баночками джема, изысканными шоколадными конфетами, маленькими бутылочками алкоголя и крошечными образцами косметики — их она дарила Эверли.

И на прощание Эверли собиралась воспроизвести все бабушкины веселые и торжественные традиции. Она хотела испечь печенье — или хотя бы попытаться, — развесить гирлянды и купить настоящую елку, под которую спрятала бы подарки, хотя их некому было бы искать. Она намеревалась подпевать всем рождественским песням и проехаться по городу, чтобы посмотреть, как украшены соседские дома, и — черт, если ее-таки посетит дух Рождества, даже сходить на полуночную мессу.

Брэнли медленно кивнул.

— Значит, следующие несколько недель ты проведешь здесь?

Она попыталась скрыть волнение. Невозможно было не догадаться, к чему он клонил.

— Слушай, Брэнтли, ты кажешься… — Эверли нахмурилась, услышав его фырканье. — Что смешного?

— Ничего, — он улыбнулся. — Просто Брэнтли — моя фамилия. Я Гриффин. Гриффин Брэнтли.

Она прикусила щеку и кивнула, заново рассматривая его теперь, когда знала, как его зовут.

— Ладно, Гриффин Брэнтли. Ты кажешься… забавным парнем. — И может быть, год или два назад ей бы этого хватило. Но это было раньше, а теперь все изменилось. — Но я здесь всего на несколько недель, и случайные связи не для меня.

Интрижки и мимолетные увлечения в последнее время все чаще оставляли ее опустошенной и не приносили радость.

Эверли… нет, не искала целенаправленно, но порой задумывалась о чем-то настоящем. Приносящем уверенность. Хотела возвращаться домой с нетерпением, строить с партнером жизнь и любить друг друга так крепко, как ее бабушка с дедушкой. И как ее родители тоже.

— Вау. — Он протянул это слово с ухмылкой, а в его голосе звучал смех. — Много о себе возомнила?

У Эверли отвисла челюсть.

— Прошу прощения?

— Довольно самоуверенно с твоей стороны считать, что я хочу переспать с тобой.

Она фыркнула. Ее щеки пылали.

— Так, для начала я не говорила, что ты хочешь со мной переспать, и… — Но он же хочет, разве нет? — И это ты позвал меня на свидание.

И флиртовал. Напропалую. Эверли точно это не померещилось.

— Верно, — он опустил подбородок. — Ты же не отсюда, да?

Он дождался ее кивка.

— Я думаю, будет не лишним обзавестись другом, который знает, где в городе лучшая выпивка, нет?

— Другом? — Она попыталась скрыть скепсис в голосе, но ей явно это не удалось.

Гриффин легко улыбнулся и пожал плечами.

— Друзей не бывает слишком много.

Конечно, она не могла с ним не согласиться, но…

— Эй, стажер! — крикнул Миллер. Одной ногой он был уже в кабине, а второй упирался в подножку пожарной машины. — Авария на 101-м, недалеко от Олд-Блайн-хайвей. По коням!

— Еще увидимся, Проблема! — Гриффин нахально улыбнулся через плечо и двинулся к машине. — Надеюсь, я при этом буду не на работе!

Гриффин Брэнтли не увидится с ней — ни на работе, ни где-либо еще. Если уж спрашивать ее мнение. Сегодняшний вечер был катастрофой не только из-за пожара. Как только праздники отгремят и дом будет выставлен на продажу, Эверли рванет обратно в Сиэтл. Порт-Анджелес и все, что Брэнтли мог предложить, разве что мелькнет в зеркале заднего вида. У нее были планы, и в них горячему пожарному место не отводилось.

Горячему пожарному, с которым, если удача будет на ее стороне, Эверли никогда больше не встретится.

— 911. Что случилось?

— Моей соседке нужна помощь! Она упала!

— Вы не могли бы назвать адрес, где это случилось?

— Джунипер-лейн, 215. Пожалуйста, пожалуйста, скорее!

— Уже направляю по адресу спасателей, мэм. Как вас зовут?

— Глория Мартин. Я живу через улицу, на Джунипер-лейн, 220. Боже, боже!

— Хорошо, Глория, успокойтесь, пожалуйста. Расскажите, что именно произошло с вашей соседкой? Где она была, когда упала?

— Она полезла на крышу, и… и лестница сломалась. Она соскользнула. Мой муж бросился за нашей лестницей, но та была недостаточно длинной. Ни одна из наших лестниц не подошла!

— Хорошо, мэм, я понял. Не прикасаясь к ней, можете сказать, насколько ваша соседка пострадала?

— Не прикасаясь? Я не могу коснуться ее! Бедняжка из последних сил висит на водостоке!

— Не отпускай!

Она стиснула зубы и изо всех сил вцепилась в водосточную трубу. Мышцы, о существовании которых она даже не подозревала, начинало сводить.

— Я и не собиралась, Боб!

Как будто ситуация сама по себе была недостаточно унизительной, вся улица — двадцать с лишним соседей — собралась посмотреть, как Эверли висит на стене дома покойной бабушки, словно обезумевший детеныш коалы.

«Не волнуйтесь! Повесить гирлянды проще простого! — так они говорили, самопровозглашенные эксперты из TikTok. — Не сомневайтесь в себе и не тратьте потом и кровью заработанные деньги на дорогостоящие бесполезные услуги по установке освещения. Следуйте этим простым советам — и вы украсите свой дом лучше всех в квартале!»

С перекинутой через плечо большой холщовой сумкой, полной светодиодных лампочек и крепежей для них, Эверли уверенно забралась на лестницу, которую нашла в сарае. Лестница оказалась немного шаткой, затянутой паутиной (когда Эверли вытаскивала ее, на заиндевевшую траву упало несколько засохших пауков), но в остальном, казалось бы, — полный порядок.

По крайней мере, так Эверли думала до тех пор, пока верхняя ступенька не проломилась под ее ногой: древесина сгнила. Удалось уцепиться за водосток — через миг лестница ударилась о землю и разломилась пополам. А Эверли осталась в десятках футов от земли, а под ней были только беспощадная забетонированная дорожка и несколько колючих кустов остролиста.

— Ты справишься, Эверли! — это прокричал милый, славный Фрэнк, седовласый джентльмен, живший со своей женой в доме напротив. На протяжении всего этого чертова шоу он выступал в роли ее персональной группы поддержки.

— Глория говорит, спасатели вот-вот приедут!

Вдалеке завыли сирены — самый прекрасный звук, какой Эверли доводилось слышать.

— Они уже здесь! — крикнула Глория. Хлопнула дверь, а за ней другая. — Она все еще висит! Скорее!

— Мисс Дэнжерфилд! — Знакомый голос. Капитан Киган. — Как у вас дела?

Эверли издала не то смешок, не то всхлип.

— Ну, как вам сказать. Держусь.

— Вы молодец. Брэнтли сейчас поднимется, и мы снимем вас в мгновение ока.

Обхватив руками и ногами водосточную трубу, Эверли бросила осторожный взгляд через плечо.

С похожей на ковш экскаватора корзины на верхушке пожарной лестницы ухмылялся Гриффин Брэнтли.

— Давно не виделись.

Миновало четыре дня с прошлого происшествия. Четыре!

— Недостаточно давно.

— Ауч! — Гриффин схватился за сердце и рассмеялся.

— Я не имела в виду… — возмутилась она. — Ты понял, о чем я. Это унизительно.

— Смотри оптимистичней. По крайней мере, на этот раз на тебе штаны.

— Сомнительное утешение, — вполголоса пробормотала Эверли.

Гриффин поднял страховочный пояс с прикрепленной к нему веревкой:

— Я надену это на тебя, идет?

Она взглянула на страховку и сглотнула.

— А это не перебор? Может, ты просто, не знаю, подхватишь меня?

И желательно — поскорее.

— Это просто предосторожность, — ответил он. — Предписание. Я не дам тебе упасть.

Эверли рвано выдохнула.

— Хорошо.

Быстро и умело он закрепил пояс у нее на талии.

— Знаешь, не обязательно влипать в неприятности, чтобы снова увидеться со мной. Можешь просто позвонить.

— Черт, ты меня подловил, — невозмутимо откликнулась Эверли, разве что голос слегка дрогнул. — Все это просто отчаянная попытка привлечь твое внимание!

— Само собой. — Его руки задержались на ее талии. — Готова спускаться?

Потребовалось несколько секунд, чтобы пальцы подчинились команде мозга. Но как только она ослабила хватку, водосточная труба содрогнулась и зловеще заскрипела. Эверли сдавленно всхлипнула.

— Эй, все в порядке, все хорошо, — Гриффин сжал ее талию. — Я держу тебя.

Она тряхнула головой и зажмурилась, из последних сил вцепившись в водосток.

— Эверли. Посмотри на меня.

Может быть, дело было в его тоне, а может, в том, что он назвал ее по имени, но она, без каких-либо вопросов, словно заколдованная его голосом, подчинилась.

Гриффин неотрывно смотрел на нее, и взгляд его голубых глаз был умоляющим: «Поверь мне».

С коротким резким выдохом Эверли отпустила руки, надеясь, что он ее не уронит. А всего через долю секунды, которую длился свободный полет, она уже обнаружила себя прижатой к его груди. И быстрее, чем ей бы того хотелось, оказалась вновь стоящей на своих двоих и глупо сожалеющей о том, что его руки больше ее не обнимают. Все еще сжимая его куртку, Эверли запрокинула голову и взглянула на него. Большая ошибка. Огромная. Если она сочла его красивым, когда он стоял на бабушкиной кухне, то теперь, в золотых и розовых закатных отблесках, он был сногсшибателен. Солнце, зависшее у самого горизонта, подсвечивало даже его кожу, окружая всю его фигуру почти неземным ореолом.

Он мягко улыбался одним уголком рта, и сердце Эверли, и так бьющееся слишком часто, заколотилось пуще прежнего: стук болезненно отзывался в ребрах.

— Я же сказал, что не дам тебе упасть.

— Сказал, — повторила Эверли с придыханием, почти шепотом.

Его большие руки покоились на ее бедрах, мозолистые пальцы касались полоски голой кожи между джинсами и свитером — край задрался, пока ее ловили. По коже побежали мурашки, и Эверли была совершенно уверена, что потемневшие глаза Гриффина, неровное дыхание, срывающееся с его губ, — все это ей не померещилось.

— Как там у вас дела, Брэнтли?

Эверли отпрянула: голос капитана Киган обрушился на нее холодным душем и вернул к реальности. На мгновение она забыла, где находится, забыла, что стоит на платформе пожарной автолестницы в тридцати футах от земли, а во дворе толпятся соседи, свидетели развернувшейся катастрофы.

Гриффин провел рукой по лицу и попытался усмехнуться — получился скорее вздох.

— Уже спускаемся, кэп! — Он нажал кнопку на панели управления, и, когда платформа начала снижаться, Фрэнк издал радостный возглас, который подхватили и остальные соседи. Последовал шквал аплодисментов.

Эверли застонала.

— Ты, наверное, считаешь меня ходячим бедствием.

Она так себя и ощущала.

— Скорее, думаю, что ты нереально притягиваешь неприятности. — Он по-волчьи ухмыльнулся, почти ощупывая взглядом ее тело. — Главная часть тут — «нереально притягиваешь».

Хотя была зима и лишь несколько градусов отделяли «прохладно» от «очень холодно», Эверли бросило в жар.

— Это не так. В смысле, я не притягиваю неприятности. К сожалению, ты стал свидетелем нетипичного для меня всплеска жуткой невезучести.

И можно было лишь молиться, чтобы этот нетипичный всплеск наконец прекратился.

Гриффин хмыкнул.

— Тут такое дело: то, что ты называешь невезучестью, я предпочитаю считать судьбой.

— Судьбой? — рассмеялась она. — Ты считаешь, моя судьба — регулярно давать соседям повод вызывать 911?

Он пожал плечами:

— Я хотел сказать, что, кажется, вселенная хочет, чтобы наши пути пересекались.

— Вау, — выдохнула Эверли. Этот парень так просто не сдастся, да? — Держу пари, эта фраза действует на всех девчонок.

— Можешь и на парнях попробовать, — его губы дрогнули. — Но это не просто слова. Я серьезно. Разве то, что мы встречаемся при таких обстоятельствах, кажется тебе просто случайностью?

— Как я и сказала: у меня полоса невезения.

Он уперся языком в щеку и прищурился, отблеск закатного солнца мелькнул в его голубых глазах.

— Запомни мои слова, Проблема. Я еще завоюю твое расположение. Вот увидишь.

Ей пришлось на мгновение поджать губы, чтобы сдержать улыбку.

— Флаг тебе в руки.

Стоило им вновь очутиться на земле, как к ним подскочила Чен, чтобы открыть ограждение платформы.

— Вы не будете против, если мы с Миллером вас осмотрим? Это отнимет всего несколько секунд.

— В этом нет необходимости, — ответила Эверли. — Я в порядке.

Все взгляды были обращены к ней, а соседи, по-прежнему толпившиеся во дворе, перешептывались. Больше всего ей хотелось сбежать в дом, спасая то, что осталось от чувства собственного достоинства.

— Тебе стоит осмотреть ее левую руку. Она всю нагрузку переносит на правую.

Эверли резко повернула голову и неверяще уставилась на Гриффина.

— Потому что я правша, — возразила она. — Конечно, я больше нагружаю правую!

Может, левая слегка и ныла, может, Эверли и слышала тихий, едва различимый хруст сразу же после вспышки боли в ладони, когда только-только соскользнула с лестницы и вцепилась в водосток. Но если принять пару таблеток ибупрофена, то через пару часов все пройдет.

— Не смеши меня, — сказал Гриффин, и Эверли с обреченным вздохом позволила отвести себя к машине и усадить на откидной задний борт. Она постаралась не дернуться под внимательным взглядом Гриффина, пока Миллер надевал на ее руку манжету тонометра.

И зашипела сквозь зубы, когда Чен принялась прощупывать особенно чувствительное место у основания указательного пальца. Черт, больно!

— Простите, — сказала Чен. — Сможете сжать руку в кулак?

Эверли смогла.

— Хорошо. Теперь сожмите мою руку. — Чен задумчиво нахмурилась: — Сила хватки снижена.

— Растяжение связки А2? — спросил Миллер.

— Думаю, да.

Эверли перевела взгляд с одного на другого.

— Это плохо?

— Ну, — Миллер глубоко вздохнул, снимая с ее руки манжету. — Это не очень хорошо.

— Класс, — пробормотала она. — Просто класс!

Именно то, чего ей не хватало. А2 — или какая там? — связка вывела ее руку из строя на бог знает сколько времени. Удары следовали один за другим: сперва плита, теперь это. А ведь еще предстояло прибрать весь второй этаж и придумать, как без лестницы — а теперь еще и с одной рукой — снять гирлянды с дома.

Чен, сидевшая на корточках перед Эверли, похлопала ее по колену и поднялась.

— Такую травму часто получают скалолазы. Эти связки — соединительная ткань, удерживающая сухожилия поближе к кости.

— Вы когда-нибудь были на рыбалке? — спросил Миллер. Если это нельзя было назвать вопиющей непоследовательностью, то Эверли вообще не представляла, что такое непоследовательность.

— Последние несколько лет — нет, но раньше я часто рыбачила с дедушкой. А что?

— Такие связки похожи на пропускные кольца на удочке. Знаете, как они прикрепляют леску к удилищу? Если приложить слишком большую силу, это приведет к разрыву связок, и тогда сухожилие «оторвется». — Он поднял указательный палец, иллюстрируя рассказ так, что Эверли начало подташнивать. Она предпочитала не думать о том, что скрывалось под кожей, и ей определенно не нравилась мысль о том, что внутри нее что-то может порваться.

— В результате у тебя ослабеет хватка, ты не сможешь согнуть палец…

— Я могу его согнуть, — поморщилась Эверли. — Просто при этом мне чертовски больно.

Гриффин потянулся к ее руке и обхватил ладонями:

— Возможно, дело просто в перенапряжении.

Эверли хмуро рассматривала длинные исчерченные шрамами пальцы, обхватившие ее собственные. Позволяя Гриффину держать ее за руку, она как будто поощряла его намерение — какое? Честно говоря, ответа на этот вопрос Эверли не знала. Завоевать ее, что бы это ни значило. Он мог до посинения твердить, что это судьба, что его фразы не были подкатом, но Эверли не сомневалась, что этот парень — гуру флирта и, вероятно, заигрывал со всеми, начиная с попавших в беду юных девиц и заканчивая старушками с выкрашенными в фиолетовый сединами.

Только в этот раз Эверли позволила ему эту маленькую вольность, и то лишь потому, что сложно было отрицать: ощущать его прикосновение было приятно. И потому что она не могла вспомнить, когда в последний раз кто-то… просто держал ее за руку. Вероятно, мысль очень печальная, но не новая.

Капитан Киган закончила беседовать с Фрэнком и его женой Глорией.

— Как у вас тут дела?

— Подлечим — и будет свободна как птичка, кэп, — сказала Чен. — Эверли, вам следует обратиться к врачу. Рентген не показывает сухожилия, однако иногда переломы могут сопровождаться повреждениями мягких тканей. Врачи проверят, в порядке ли кости, и, возможно, сделают вам МРТ, чтобы убедиться, что нет разрывов. Поскольку травма не угрожает жизни, ехать в отделение неотложной помощи не нужно. Но если вы хотите, чтобы мы подбросили вас до врача…

— Нет, все в порядке. Я вожу машину и сама доеду до больницы.

Глория прошествовала к ним через двор, ее муж — следом за ней.

— Мои уши, должно быть, меня обманывают. Не может быть, чтобы я услышала, что ты собираешься сесть за руль, Эверли?

Щеки Эверли заполыхали:

— Но все в порядке. Я вполне могу…

— Какой вздор! — Глория уперла руки в бока. — Мы с Фрэнком отвезем тебя, правда, Фрэнк?

Фрэнк выхватил ключи.

— Конечно, подвезем!

Эверли неохотно высвободила ладонь и встала.

— Спасибо, что… Ну, спасли меня. Еще раз.

Гриффин вновь продемонстрировал ямочки на щеках, и она могла поклясться, что у нее едва не подогнулись колени.

— Обращайся.

Эверли быстро поблагодарила Чен и Миллера и последовала за Фрэнком и Глорией через улицу к «Бьюик-Люцерну», припаркованному на их подъездной дорожке.

— Жаль, что тебя подвела лестница, — сказал Фрэнк, открывая дверцу. — Странно будет видеть в этом году ваш дом без рождественских гирлянд.

Прикрыв глаза от света заходящего солнца, Эверли обернулась и с тоской посмотрела на дом, украшенный лишь наполовину.

— Да, — пробормотала она.

Действительно.

* * *

— Я в порядке, — повторила Эверли в сотый раз с момента, когда вышла из здания больницы. — Нет никакой необходимости готовить для меня, Глория. Честное слово.

Медсестра сказала, что это всего лишь небольшое растяжение. Покой и холодный компресс — и через неделю, максимум две, Эверли будет как новенькая. При условии, что не станет снимать шину и напрягать руку.

— Просто мы за тебя волнуемся, — сказал Фрэнк, поворачивая на Джунипер-лейн. — Ты в доме совсем одна, и в такое время года…

— Знаете, — съехидничала она, — у себя в квартире я тоже одна в это время года. Разница не так уж и велика, правда?

— Еще хуже, — проворчал он. — Разве тебе не одиноко?

Эверли не сдержала недоверчивый смешок. Эти двое оказались даже хуже бабушки Дэнжерфилд — той еще наседки. Это было мило, но совершенно излишне.

— У меня есть друзья, Фрэнк.

— Настоящие друзья? — продолжил докапываться он. — Не те, с которыми видишься раз в месяц за кофе?

Должно быть, Эверли слишком затянула с ответом, потому что Глория громко цокнула языком.

— Эверли…

— Они… Мы часто заняты, — заметила Эверли. — У нас всех обычно очень много дел.

Все ее друзья были или в браке, или в длительных отношениях, у многих уже появились дети. Встречи были уже не спонтанными, как раньше: они тщательно планировались за недели, если не месяцы. Но Эверли все понимала. Так бывает. А что насчет нее? Спокойная жизнь, не на что жаловаться. Есть крыша над головой, любимая работа… Ее все устраивало. Только иногда, в подавленном, меланхоличном настроении, которое с неприятной закономерностью подкрадывалось к ней в праздники, день рождения и значимые даты, она мечтала о большем. И по мере того как страницы календаря сменяли одна другую — с каждым годом будто бы быстрее, — эта тоска по чему-то неопределенному все возрастала.

Эверли знала, что если и есть решение, то оно заключается в одном: решиться и что-то изменить в своей жизни. Но обычно ее действительно все устраивало. И оставаться в этом состоянии было просто. Безопасно. А вот перемены…

— Ты работаешь из дома. Ты можешь умереть у себя в квартире, и разве кто-то об этом узнает?

— Глория! — Фрэнк, сидевший за рулем, метнул в жену полный ужаса взгляд. Эверли была уверена, что у нее было такое же выражение лица.

— Какой бы жуткой ни была эта мысль, это правда. — Глория скрестила руки на груди. — Тело Эверли будет разлагаться в ее квартире бог знает сколько, прежде чем кому-нибудь придет в голову ее искать!

— Друзья проверят, все ли со мной в порядке. — Она в этом была уверена. Может, через пару дней, но в конце концов кто-нибудь придет. Она нахмурилась. Уверена на девяносто процентов.

Глория фыркнула.

— А если ты заболеешь, кто хотя бы принесет тебе суп?

Суп? Эверли пожала плечами.

— Да я просто закажу доставку до двери.

На это Фрэнк усмехнулся:

— То есть чтобы доехать до больницы, ты бы просто вызвала такси? Уверен, тебе нужен кто-то, кто отвезет тебя к врачу.

Эверли промолчала, и Фрэнк застонал:

— Я же пошутил, Эверли! Такси? Серьезно?

— Клянусь, — с нажимом сказала она, — я вполне способна позаботиться о…

Глория ахнула, и хорошо, что Эверли была пристегнута, потому что Фрэнк ударил по тормозам.

— Боже, женщина! — Он принялся отдуваться, костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели. — Ты не могла просто… Ох. Боже.

У Эверли перехватило дыхание.

Дом бабушки Дэнжерфилд, показавшийся в конце улицы, был украшен таким количеством гирлянд, что освещением мог бы посоперничать со взлетно-посадочной полосой. Кто-то подхватил работу, которую Эверли не закончила. Большие разноцветные лампочки, хранившиеся на чердаке, были развешены по всей крутой двускатной крыше, а похожая на сосульки гирлянда, которую Эверли прежде не видела, свисала с крыльца.

Ну точно пряничный домик.

— Это рождественское чудо, — пробормотала Глория, и Эверли пришлось рассмеяться, потому что в противном случае следовало бы расплакаться. И она действительно могла разреветься.

Это не было рождественским чудом. Эверли верила в него не больше, чем в судьбу или неслучайные случайности — как бы Гриффин Брэнтли это ни называл. Но она верила в доброту людей, и это… Это было чудеснее любой сказки.

— Большое спасибо, что подвезли меня. — Эверли распахнула дверцу машины и выскочила, прежде чем Фрэнк успел припарковаться. — Доброй ночи вам обоим!

Эверли помчалась по дорожке и, перепрыгивая через ступеньку, взбежала на крыльцо. Ее сердце бешено колотилось, когда она оказалась у входной двери. У входной двери, к которой прикрепили записку — прямо над ручкой, не пропустишь. Косым почерком было выведено:

Эверли,

держись подальше от неприятностей!

XX

Миллер заметил ее первым и с кривой улыбкой поприветствовал из-за открытых ворот пожарной части.

— Дэнжерфилд! — Он перебросил через плечо полотенце, которым вытирал бампер ярко-красной пожарной машины. — Что привело тебя к нам в это прекрасное утро?

Озираясь в надежде увидеть одного конкретного пожарного, Эверли приподняла руку с висящей на ней плетеной корзиной.

— Вообще, я принесла печенье. И эта порция не горелая. Честное слово.

Миллер взял корзину и, заглянув внутрь, вытащил овсяную печенюшку с изюмом, которую тотчас сунул в рот.

— Несколько угольков еще никому не повредило. — Крошки посыпались на его куртку и на пол. — Про нас же не просто так говорят, что мы привыкли к полной прожарке.

С набитым ртом слово «прожарка» прозвучало как «профавка», и Эверли пришлось сдерживать улыбку.

— Печенье? — Коренастый мужчина с кудрявыми светлыми волосами высунулся из-за пожарной машины. — Кто-то что-то сказал про печенье?

Миллер указал на Эверли большим пальцем.

— Дэнжерфилд принесла нам хлеб насущный.

Она помахала рукой.

— Привет. Я Эверли.

Мужчина расплылся в широкой улыбке:

— Значит, ты та самая знаменитая Проблема, о которой я столько слышал?

Знаменитая? Ну конечно. Кажется, он пропустил слово «печально»: печально знаменитая.

— Ха, — усмехнулся он, его взгляд скользнул поверх ее плеча. — Брэнтли болтает о тебе без умолку. Всю неделю только и слышим: Проблема то, Проблема се…

— Эй, ты разве не дежуришь сегодня на кухне, Бойд?

Пульс Эверли ускорился, и она невольно громко выдохнула. Оставалось надеяться, что Миллер достаточно усердно жевал печенье, чтобы этого не услышать.

Она подавила улыбку, глядя, как Гриффин трусцой сбегает с лестницы и стремительно приближается к ним широкими шагами. У его глаз появились морщинки, а уголки губ так и норовили приподняться.

— Только не говори, что ты решила устроить ЧП прямо тут, Проблема.

— Ха-ха, — она заправила прядь волос за ухо. — Не совсем.

Эверли указала на корзину, в которую вновь полез Миллер.

— Я принесла печенье. Если, конечно, Миллер согласится поделиться.

— Ну же. — Бойд подошел и потянулся к корзине, но Миллер шлепнул его по руке и принялся отступать. Бойд двинулся следом. Их смех эхом прокатился по пожарной части.

— Это овсяное печенье?

Когда она кивнула, Гриффин хмыкнул:

— И что ты теперь скажешь? Овсяное печенье — мое любимое. Похоже, что…

— Если ты сейчас упомянешь судьбу, то помоги мне бог… — засмеялась Эверли. — Именно это большинство и называет совпадением.

Он пожал плечами.

— Совпадение, судьба… Мне все равно, какое слово ты выберешь. — Уголок его рта приподнялся в ухмылке. — По-моему, жутко интересно, что я только что о тебе думал, и — о чудо! — ты появилась.

Только что думал, да?

— Не хотелось бы ломать твою теорию, но я собиралась прийти раньше. Просто только сегодня доставили новую плиту. Печенье — в знак благодарности.

— Ты же понимаешь, что реагировать на чрезвычайные ситуации — это наша работа? Ни к чему нас за это благодарить. Хотя, — он усмехнулся, — ты бы не поверила, если бы я заявил, что кто-то из нас готов отказаться от выпечки.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я, — сказала Эверли, прижав ладонь к груди: там, между ребер, каждый раз, когда она думала о том, что он сделал, расцветала болезненная нежность. — Гирлянды, Гриффин. Это не часть твоей работы.

— А, это, — он пожал плечами, словно речь шла о пустяке, хотя для Эверли его поступок значил очень многое. И Гриффин, кажется, даже не догадывался об этом. — Тебе нужна была лестница. У нас есть лестница. Это не стоит благодарности.

Как будто это была не его идея. Как будто Эверли пришла сказать спасибо не лично ему. Как будто она не испытывала искушения прижать его к пожарной машине и показать, насколько благодарна.

— Но я все равно признательна. Поэтому я здесь.

— Сказать, что я думаю? — Его передние зубы придавили нижнюю губу, отчего та покраснела и показалась особенно притягательной. Это отвлекало. — Я думаю, что ты пришла сегодня, потому что искала повод повидаться со мной.

Сердце Эверли замерло — а после забилось еще быстрее.

— Может, и так.

Может, она стала безрассудной идиоткой, но после зимы, казавшейся бесконечной, после леденящего одиночества — навеянного страхом — Гриффин был первым, кто заставил ее почувствовать себя живой и счастливой.

Он наклонил голову и с улыбкой посмотрел себе под ноги. Выглядел он в высшей степени довольным.

— Итак…

— М?

— Ты в городе на месяц.

— Верно.

— Может быть, ты не в курсе, но через пару недель Рождество.

— О нет! — Эверли театрально ахнула. — Я и понятия не имела!

Гриффин хмыкнул, и от этого звука по ее спине пробежала дрожь, а в груди растеклось тепло.

— Сюда приедет твоя семья?

Этого вопроса Эверли боялась больше всего, от него неизбежно возникало ощущение боли в горле.

— Эм, нет. Остались только я и мой старший брат, а он со своей женой живет на севере Нью-Йорка. У нее там большая семья.

Племянники, племянницы и столько кузенов и кузин, что Эверли сомневалась, может ли вообще кто-нибудь запомнить их всех по именам. Такие семьи показывают в кино и сериалах. Такую хотелось бы иметь Эверли. И все же оба раза, когда она принимала предложение брата прилететь и отпраздновать с ними, она чувствовала себя одиноко — среди почти чужих людей. Эверли было спокойнее отмечать одной, заказав китайскую еду и пересматривая «Один дома».

Семья брата была замечательной, но это была не ее семья.

Гриффин нахмурился:

— Ты отмечаешь Рождество одна?

Она пожала плечами. Фрэнк и Глория позвали ее на праздничный ужин. И ей настолько же хотелось согласиться на их предложение, насколько не хотелось вторгаться в чужой семейный круг.

— Ну уж нет, — Гриффин коротко и резко мотнул головой. — Категорически. Это исключено.

— Прошу прощения? — возмутилась Эверли.

— Ты меня слышала. — Он скрестил руки на груди и выставил подбородок. — Рождество — это единственное время в году, когда никто не должен оставаться один.

— Слушай, Синди Лу[11], — засмеялась она. — Это будет далеко не первое Рождество, которое я отмечаю в одиночестве.

В первый год учебы в колледже в Рождество она сидела одна в кампусе: боль от потери родителей была слишком свежа, чтобы допустить даже призрачную мысль о празднике. Потом, через несколько лет после выпускного, Эверли работала в компании, а не на фрилансе, и наутро после Рождества нужно было на работу, так что приехать в Порт-Анджелес она не могла. Как ни крути, это далеко не первое Рождество, которое она проведет одна, и, вероятно, не последнее.

Гриффин нахмурился еще сильнее, и у Эверли возникло странное желание разгладить морщинки между его бровями кончиками пальцев.

— Ты рассчитывала, что твои слова меня успокоят? Не сработало.

Она вообще ни на что не рассчитывала.

— У меня все в порядке. Честно.

Что не так с жителями этого города? Почему все о ней так беспокоятся? Ее это, конечно, трогало, просто такое отношение было внове.

— Вот что мы сделаем, — в его голосе появились резкие, властные нотки, и Эверли растерялась. — Ты слышала о «Праздничных доках»?

Она порылась в памяти и смутно вспомнила, что ей попадалась на глаза листовка, приклеенная у входа во вьетнамский ресторан недалеко от Фронт-стрит.

— Кажется, да. Это фестиваль, на котором выбирают лучше всего украшенную яхту?

— Ага. А капитан Киган живет на яхте. Каждый год она со своими дочками готовится к фестивалю, и мы, если нет смены в Рождество, приходим поболеть за нее. Многие местные рестораны ставят ларьки, а в булочной на Фронт-стрит бесплатно раздают какао.

Эверли улыбнулась.

— Звучит весело.

— Отлично. Потому что ты там будешь.

— Я?

— Ага.

Потребовался всего один выверенный шаг, и носки его тяжелых ботинок коснулись ее кедов. Гриффин поставил правую ногу на подножку кабины, и его колено соприкоснулось с бедром Эверли. Он положил левую руку ей на затылок, и она оказалась зажата между его большим мускулистым телом и боком пожарной машины. Эверли стиснула кулаки, борясь с искушением вцепиться в куртку Гриффина, притянуть его к себе и прижаться губами к его губам.

— В эту пятницу. В шесть. Я за тобой заеду.

Она прикрыла глаза.

— Гриффин…

— Можем не называть это свиданием, если тебе так спокойнее.

Как будто бы проблема заключалась в самом слове «свидание», а не в том, что с каждым разом, когда они оставались наедине, становилось все сложнее вспомнить, почему свидание — плохая идея.

— Дело не в том, что я не хочу. — Ей было важно, чтобы он понял: как бы банально это ни звучало, причина не в нем. А в ней — в ее прошлом, в том, что она вернется в Сиэтл, и в ее стремлениях. — Просто… Просто я думаю, что будет лучше, если мы не станем, — она сглотнула ком в горле, — не станем называть это свиданием.

Он хмыкнул.

— Правильно ли я тебя понимаю… — Его большой палец огладил ее скулу, и вопреки здравому смыслу Эверли распахнула глаза. Гриффин смотрел на нее сверху вниз так пристально, что ее каким-то непостижимым образом бросило разом и в жар, и в холод. — Ты хочешь, чтобы у нас было свидание, но не хочешь его так называть?

Эверли охватило смущение. В интерпретации Гриффина ее мысль звучала глупо.

— Правильно.

— Потому что тебя не интересуют случайные связи.

— Угу.

Складка, появившаяся между его бровями, свидетельствовала не столько о раздражении, сколько о задумчивости.

— А если я скажу, что меня случайные связи тоже не интересуют?

Она отвернулась.

— Гриффин…

Он крепко, но бережно поймал ее за подбородок, лишив возможности отвести взгляд, спрятаться. В его глазах словно вспыхнуло голубое пламя; ее дыхание участилось, пульс ускорился.

— Я серьезно, Эверли.

Если уж на то пошло, теперь стало только хуже.

— Я живу не в Порт-Анджелесе.

Его большой палец обвел контур ее губ, надавил на нижнюю. Все ее тело пробила сильная дрожь, и его глаза потемнели.

— А если бы жила?

Если бы она жила в Порт-Анджелесе, она бы еще в ту первую среду приняла предложение Гриффина выбраться куда-нибудь. Если бы она жила в Порт-Анджелесе, она бы уже затащила его в кладовку или, может, в спальню, и они бы там вряд ли разговаривали.

Но, как говорила бабушка Дэнжерфилд, если бы «если» и «но» стали конфетами и орехами, счастливое Рождество наступило бы у всех.

— Я не знаю.

Он убрал руку, и Эверли тотчас пожалела о том, что прикосновение исчезло.

— Значит, в шесть? — Его улыбка была горько-сладкой и нежной одновременно, и Эверли ощутила боль.

— Погоди, я правильно понимаю, что ты работаешь две суточные смены подряд, то есть двое суток, а потом у тебя четверо суток выходных?

Гриффин, приобняв Эверли за талию, вел ее по на удивление многолюдной набережной к пристани.

— Все верно.

— И при этом ты, очевидно, берешь дополнительные смены, чтобы твои коллеги могли провести побольше времени с семьей.

Кончики его ушей приобрели очаровательный розовый оттенок.

— Мне почти тридцать, я один, у меня нет детей, мои родители живут в двадцати минутах от меня, так что я могу повидаться с ними когда угодно. А мои племянники и племянницы? Храни их бог, но они в том возрасте, когда им нет дела до дяди Гриффина, если под елкой их ждут подарки от Санты. — Он непринужденно пожал плечами. — Будет попросту справедливо, если я махнусь сменами с Харрис, Нельсоном или Пересом, чтобы они могли побыть со своими семьями.

Справедливость, порядочность, доброта и радушие не были чем-то само собой разумеющимся, но Гриффин вел себя так, словно были. Как будто ему ничего не стоило пожертвовать выходным в Рождество, чтобы коллеги могли провести время с детьми. Как будто ему ничего не стоило развесить гирлянды для невезучей девушки, которая пытается почтить память своей бабушки.

— Скажи, ты как-то готовишься к тому, что тебя канонизируют, или надеешься, что это произойдет само собой?

Гриффин сильнее приобнял ее и, наклонившись, понизил голос почти до шепота. Его губы щекотали ее ухо.

— Если бы ты прочла хотя бы половину моих мыслей о тебе, «святость» была бы последним словом, которое пришло бы в голову.

Эверли охватил трепет, и она сжала бедра, стоило ей подумать о Гриффине, лежащем в постели или, может быть, на койке в пожарной части, фантазирующем о ней между вызовами, обхватив ладонью твердый член.

Она вздрогнула, и Гриффин усмехнулся.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Можно. — Да, в горле у нее пересохло.

— Посмотрим. — Он обвел взглядом огороженную веревками парковку, где продавалось все что угодно: от рождественских безделушек до выпечки. — Сидр, какао или эгг-ног?

— Сидр, пожалуйста. — Эверли через плечо глянула на причал. — Я хочу сходить к яхтам.

Гриффин кивнул:

— Встретимся внизу.

Темой фестиваля в этом году было Рождество в стране сладостей, и владельцы яхт превратили пристань в фантастическую страну чудес. Все было в розовой и серебристой мишуре, все светилось, лодки и парусники были увенчаны украшениями в виде леденцов, выглядящими вполне съедобно. Прилипчивые бабл-гам-поп-каверы[12] классических рождественских песен неслись из колонок на ближайшей понтонной лодке, а в нескольких ярдах от пристани на палубе небольшой яхты группа людей, собравшихся вокруг электрообогревателя, заулюлюкала, когда один из них извлек что-то напоминающее вычурную бутылку шампанского и начал наполнять красные одноразовые стаканчики.

— Мисс Дэнжерфилд!

Эверли обернулась и приветственно помахала, заметив капитана Киган, которая шла к пристани, держа за руки двух очаровательных маленьких девочек четырех-пяти лет.

— Капитан Киган! — Эверли заулыбалась. — А кто у нас тут?

— Это Ава, а это Шарлотт. — Обе девочки застенчиво помахали руками и спрятали лица, уткнувшись в капитана. — Мои дочери. И зовите меня Лана, пожалуйста.

— Только если ты будешь звать меня Эверли.

Кап… Лана кивнула и приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но вместо этого спросила:

— А Брэнтли здесь?

Эверли подбородком указала в сторону парковки.

— Покупает нам напитки.

— О! — В ее глазах появились искорки. — Ты же в курсе, что он мог говорить только о тебе?

Эверли покраснела.

— Он, ну, кажется, отличный парень.

— Вчера я застукала его изучающим расписание парома.

— Расписание парома? — нахмурилась Эверли.

— Ага. Из Кингстона в Эдмондс. — Лана выгнула бровь. — Того, на котором можно добраться сюда из Сиэтла.

У Эверли против воли вырвался короткий смешок.

— Ты шутишь.

Дорога от Сиэтла до Порт-Анджелеса занимала плюс-минус два с половиной часа. Слишком большое расстояние, чтобы видеться ежедневно, но можно, скажем, проводить значительную часть длиннющих выходных в Сиэтле и возвращаться сюда отдохнувшим и готовым выйти на смену. Не то чтобы кое-кому потребовалось бы совершать такие путешествия. Ведь у Эверли был ноутбук, и при стабильном интернете она могла работать где угодно. В том числе в таком уютном прибрежном городке, как Порт-Анджелес, который — с его очаровательными фестивалями, соседями, приглашающими друг друга в гости, и добрыми самаритянами, готовыми развесить гирлянды для притягивающей неприятности незнакомки, — смог пробраться в сердце Эверли всего за пару недель.

Не то чтобы она задавалась вопросом, что это значит для нее и ее дальнейшей жизни. Нет, Эверли вообще об этом не думала.

Лана покачала головой.

— Я вовсе не шутила о…

Воздух пронзил крик, и Эверли, ахнув, резко обернулась.

На яхте, которая всего несколько минут назад вызвала у нее восхищение, теперь царил хаос. Из обогревателя летели искры, огонь уже лизал основание мачты.

— Кэп! — Гриффин, нахмурившись, бежал к пристани, в обеих руках он держал стаканчики. — Что случилось?

— Похоже, из-за короткого замыкания началось возгорание, и огонь быстро распространяется.

К этому моменту пламя охватило весь капитанский мостик, пассажиры тщетно пытались потушить его, черпая воду стаканчиками. Ни на ком не было спасательного жилета.

— Бегите домой к отцу, — сказала Лана, подталкивая своих дочерей к причалу. — Пусть позвонит 911, скажет, что тут в порту на яхте из-за короткого замыкания начался пожар. Капитан Киган на месте происшествия, но не на дежурстве.

Девочки бросились со всех ног, и Лана принялась расстегивать молнию на дутой куртке.

Гриффин поставил напитки и, взявшись за ворот толстовки, стащил ее через голову.

Эверли с вытаращенными глазами смотрела, как он раздевается.

— Что ты делаешь?

— В пятидесятиградусной воде[13] холодовой шок наступает меньше чем за минуту. — Он скинул ботинки. — Вторая смена в лучшем случае прибудет сюда через пять минут. Если очень повезет. Это слишком долго.

Одетый лишь в майку и боксеры, Гриффин совершил великолепный прыжок ласточкой и скрылся в темной неспокойной воде. Сердце Эверли подскочило к горлу.

— С ним все будет в порядке. — Лана сбросила кроссовки и расстегнула пуговицу на джинсах. — Брэнтли отлично плавает. И я тоже.

В течение следующих минут Эверли до крови кусала ногти, наблюдая, как Гриффин и капитан Киган носятся от пристани к горящей яхте и обратно, помогая утопающим добраться до берега. И рук буквально не хватало. В который раз возвращаясь к причалу, они не заметили, как из воды высунулась кисть — и вновь скрылась через мгновение.

Эверли даже не задумалась.

Вода ужалила ее словно тысячей игл. В старших классах она плавала дистанцию 100 ярдов[14] брассом и 400 ярдов[15] свободным стилем, на каникулах подрабатывала спасателем в бассейне. Но это было десяток лет назад. Конечно, Эверли нельзя было назвать плохим пловцом, но она никогда не плавала в настолько холодной воде. И в отличие от Гриффина и капитана Киган, не разделась, нырнула в вязаном платье с капюшоном.

В полудюжине ярдов из воды показалось лицо девушки — та боролась с волнами, пытаясь не дать им захлестнуть ее с головой.

Адреналин выбросился в кровь. Эверли усерднее заработала ногами. Если бы только у нее был спасательный буй, надувной круг, хоть что-нибудь!

Глядя на Гриффина и Лану, можно было подумать, что все просто: тащишь жертв к берегу, придерживая их под мышками и плывя за счет ног.

— На помощь! На помощь! — На всякий случай набрав полные легкие воздуха, Эверли обхватила женщину и постаралась приподнять ее голову над водой. — Давайте, — пропыхтела она. — Все будет хорошо!

Она отталкивалась ногами быстро и сильно, сжав губы, чтобы вода, бьющаяся о подбородок, не попала в рот. Когда показался причал — всего в каких-то 10 ярдах[16], — незнакомка запаниковала и начала брыкаться. Тыльная сторона ее ладони уперлась Эверли в висок, пальцы запутались в волосах в поисках опоры, и Эверли с головой ушла под ледяную воду.

В груди жгло. Тридцать секунд. В среднем именно через это время в легких у утопающих скапливается углекислый газ, из-за чего они непроизвольно пытаются вдохнуть — и вода попадает в трахею. А в холодной воде это время еще короче.

Как раз в тот момент, когда Эверли показалось, что легкие вот-вот взорвутся, кто-то обхватил ее, вытаскивая на поверхность. Эверли с трудом выдохнула и жадно втянула воздух, смаргивая попавшую в глаза солоноватую воду.

Гриффин смотрел на нее — волосы прилипли ко лбу, капли воды повисли на его длинных ресницах.

— Держу, — сказал он.

— Футболка, треники, теплые носки. Душ прямо по коридору. — Гриффин с кривой усмешкой впихнул Эверли стопку одежды. — Пошли.

— Ты совершенно не обязан был меня спасать. — Она плотнее завернулась в изотермическое одеяло и побрела за ним, босая и мокрая. — Со мной все было бы в порядке. Правда.

— Ты почти утонула, Эверли. — Он глянул на нее через плечо. — Не смеши меня.

У него был красивый дом: треугольной формы, он скрывался в лесу недалеко от национального парка «Олимпик»[17]. Уединенный, но все же расположенный на целых двадцать минут ближе к городу, чем домик бабушки Дэнжерфилд. В интерьере преобладали оттенки зеленого — лиственно-зеленый и охотничий зеленый, папоротниковый и базиликовый, — а прямо за огромными окнами вставал лес. Жилище Гриффина слегка напоминало домик на дереве из детских грез.

Хотя Эверли любила большой город и все его удобства, именно в таком доме она мечтала жить. Поселиться в городке, не настолько крошечном, чтобы все знали все обо всех, но достаточно маленьком, чтобы создавалось ощущение сопричастности. В подобном месте можно было пустить корни, завести семью. Если ей когда-нибудь так повезет.

Гриффин остановился у последней двери слева.

— В душе есть все, что тебе может потребоваться. Полотенца чистые.

— Спасибо, — она прижала к себе стопку вещей, которую выдал Гриффин. Одежда была мягкой и пахла им — мылом и мятой. — Я быстро.

— Не торопись. — Он скользнул взглядом по ее губам, затем вновь посмотрел в глаза. — Я, ну, приготовлю пока для тебя гостевую комнату.

Он прикрыл дверь ванной, и Эверли ссутулилась, опершись о край раковины локтями и обхватив руками голову. Изотермическое одеяло соскользнуло на пол.

Черт.

Люди постоянно попадают в ситуации, угрожающие жизни. Она могла бы быть сейчас в больнице, а не здесь. И что тогда? Лежала бы в постели, успокаивая себя тем фактом, что безоговорочно преуспела в намерении защитить свои чувства?

К черту ее чувства, ее страхи, к черту это все. Эверли открыла дверь ванной, и…

Гриффин стоял прямо за порогом, упершись руками в дверную раму и опустив голову, и казался таким же подавленным. Он поднял глаза и встретился с Эверли взглядом.

— Прости, я как раз собирался…

— Это было свидание, — выпалила она.

Он нахмурился.

— Прости.

— Я так устала, — она потянулась к нему и вцепилась в его рубашку, — устала притворяться, что я этого не хочу.

— Эверли, — он стиснул зубы. — О чем ты говоришь?

Она засмеялась:

— Разве не очевидно?

Он тряхнул головой:

— Сейчас тебе стоит выразиться чертовски однозначно.

От его тона ее обдало жаром.

— Я говорю, что если ты сейчас не поцелуешь меня, то я…

Губы Гриффина вжались в ее собственные раньше, чем она успела поставить ультиматум.

В поцелуе не было ничего целомудренного и неспешного. Его язык оказался у нее во рту, прошелся по зубам, словно пробовал ее на вкус. Гриффин брал что хотел, и от этого у нее перехватывало дыхание.

Когда он, прикусив ее припухшую нижнюю губу, отстранился, Эверли задрожала и тихо застонала.

— Черт возьми, Эверли, — выдохнул он, схватив ее за плечи. — Ты хоть знаешь, как бесишь меня?

— Я? — Она засмеялась ему в губы. — Бешу тебя? Это не я расхаживаю в униформе, которая мне жутко мала! — И которая почти порнографически обтягивает его бицепсы.

Он усмехнулся и придвинулся ближе, вжался напряженным членом в ее бедро.

— Сейчас я не в униформе.

— Да. — Она прикусила его губу точно так же, как он сделал недавно, и заслужила стон. — Но одежды на тебе слишком много.

— Могу сказать то же самое о тебе, — хмыкнул Гриффин. Его рука скользнула по ее плечу и предплечью, замедлилась, чтобы огладить кожу на внутренней стороне локтя, и замерла, нащупав большим пальцем пульс на ее запястье. Гриффин придвинулся ближе, прочертил ладонью изгиб ее талии, а после дотянулся до подола ее промокшего платья, задирая его. Его пальцы скользнули под ткань и прошлись по внутренней стороне ее бедра. Шероховатые и теплые, они словно танцевали по коже. Его рука легла поверх ее нижнего белья, притираясь и надавливая.

— Уверен, ты уже и тут вся мокрая.

— М-м-м… — Ее лицо вспыхнуло, когда она кивнула.

— Черт, — он усмехнулся на выдохе. Его взгляд был обжигающим, но в нем проскальзывала и нежность. Гриффин посмотрел ей через плечо в ванную.

— Сказать честно? Никогда ни с кем не трахался в душе. И учитывая твой послужной список и тот факт, что я не хочу звонить 911…

Эверли обхватила его лицо ладонями и прижалась губами к губам, чтобы не улыбаться так глупо.

— Кровать, — пробормотала она ему в рот. — Кровать подойдет.

Его руки скользнули вниз, обхватили ягодицы, и он поднял ее, ощутимо впиваясь пальцами в кожу. Эверли обвила его ногами и тихо ахнула, когда он теснее вжался в нее пахом.

Гриффин, пошатываясь и не прекращая покусывать ее шею, направился на второй этаж. Его зубы коснулись особенно чувствительного места чуть ниже уха, и Эверли стиснула бедра; он отозвался стоном.

На середине лестницы Гриффин фыркнул и усадил ее на ступеньку.

— К черту.

Спустившись на пару шагов, он встал на колени и залез ей под платье, нащупал нижнее белье и стянул. Трусики были заброшены куда-то ей за плечо и тотчас позабыты, стоило его голове оказаться между ее разведенных ног, а ей — почувствовать прикосновение его языка.

— О боже. — Эверли дернулась и вцепилась в край лестницы, впилась пальцами в темную древесину. Кончик его языка сильно и быстро надавил на клитор, а после Гриффин обхватил его губами и начал посасывать. Все ее тело содрогнулось, живот напрягся. — Боже.

Казалось, по ее венам заструился огонь. Гриффин вновь огладил ее бедро, скользнул двумя пальцами глубже и, изогнув их, коснулся места, достать до которого ей самой всегда было сложно. Но его пальцы были длиннее и толще ее собственных, и он — черт возьми! — он прекрасно знал, как ими пользоваться. Удовольствие вспыхнуло у основания позвоночника и растеклось по телу…

— О! — вскрикнула она. Мышцы задрожали, и она кончила. Наслаждение ослепило ее, выбило воздух из легких.

Гриффин убрал руку, поднял на Эверли глаза и облизнул губы — покрасневшие, припухшие губы, мокрые от ее смазки.

— Хорошо?

Она тряхнула головой, промаргиваясь. Способность говорить к ней пока не вернулась.

— Угу.

Гриффин чертовски самоуверенно ухмыльнулся, и возбуждение накатило на нее с новой силой.

— Хорошо. Не то чтобы я против продолжать в том же духе, но… Черт, Проблема, ты такая вкусная.

Словно чтобы подтвердить это, он поднес пальцы ко рту и тщательно облизал.

Эверли заерзала. Кажется, в спину ей упиралась ступенька. Раньше она этого не замечала — к чести Гриффина, которому удалось отвлечь ее от неприятного ощущения.

— Может, продолжим уже в кровати?

Гриффин засмеялся, наклонив голову.

— Прости. Немного поспешил.

В списке того, за что ему стоило бы извиниться, поспешность стояла где-то в самом конце.

Прежде чем у Эверли хотя бы появилась мысль, что нужно встать, Гриффин подался к ней и подхватил на руки. Одной он придерживал ее спину, прижимая к себе так же, как в первую встречу, на кухне.

Пройдя в комнату, Гриффин поставил Эверли на ноги. Отступил на шаг, тяжело дыша.

— Итак…

Она прикусила щеку и стащила платье через голову, а потом бросила рядом с собой.

Гриффин уставился на нее с открытым ртом.

— Господи, — прошептал он, взялся за ворот толстовки и снял ее. При этом мышцы на руках напряглись. Он выглядел… Боже. Быть таким красивым — преступление.

Широкие плечи, такая же широкая и крепкая грудь, выраженная талия. Дорожка темных волос сбегала вниз от его пупка и уходила под пояс джинсов. Джинсов, которые Эверли хотела стащить с него уже давным-давно.

— Сними, — потребовала она. — Сними их.

Гриффин, не разрывая зрительного контакта, расстегнул пуговицу ширинки и вжикнул молнией. Большие пальцы нырнули под пояс, но вдруг он замер, его губы изогнулись в усмешке.

— Не терпится?

— Еще немного, и я начну без тебя.

Гриффин мотнул головой и стянул джинсы, а следом скинул и боксеры. Его крупный напряженный член истекал смазкой.

Эверли не осознавала, что облизывает губы, пока Гриффин не застонал, обхватывая ее бедра и притягивая ближе. Член, тяжелый и горячий, вжался в ее живот.

— Ты уверена?

Положив руки ему на плечи, она завладела его губами. Они были теплыми, а на вкус — как она сама, острыми и сладкими. Эверли провела языком по его нижней губе и отстранилась до того, как он успел углубить поцелуй.

— Да.

Гриффин протянул руку к верхнему ящику прикроватной тумбочки и достал презерватив. Прежде чем он успел разорвать упаковку, прежде чем Эверли осознала, что делает, она накрыла его пальцы ладонью.

Он, приподняв бровь, вопросительно посмотрел на нее.

Щеки обдало жаром, захотелось съежиться, но вместо этого Эверли лишь пожала плечами:

— У меня спираль, и я ни с кем не спала после того, как в последний раз сдавала анализы. Результаты в телефоне, можешь взглянуть, если хочешь. Так что если…

— Мы проходили медосмотр в прошлом месяце. — Гриффин сглотнул, и его кадык дернулся. — Я здоров. Могу показать анализы, если ты…

Она покачала головой.

— Я тебе верю.

Дрожащий выдох сорвался с губ Гриффина, веки затрепетали — его выдержка дала трещину. Он отшвырнул презерватив и бросился к Эверли, схватил за бедра, вдавливая пальцы в ее ягодицы.

— Хочешь, чтобы я как следует тебя оттрахал? Чтобы я кончил в тебя?

Эверли задрожала и тихонько всхлипнула.

— Гриффин.

Он усмехнулся, и этот звук пронизал все ее тело. Она почувствовала, как между бедрами разлился жар.

— Давай, Эверли. — Гриффин наклонился, и прошелся шершавой из-за щетины щекой по ее щеке, скользя губами по уху. — Ты этого хочешь? Хочу услышать, как ты это произносишь. Хочу услышать твои желания.

Все внутри сжалось от нетерпения, и Эверли вцепилась ногтями в его плечи. Возбуждение было так сильно, что кружилась голова, лицо горело еще сильнее, чем раньше.

Эверли еще никогда не занималась сексом без презерватива, но…

— Я хочу этого, — выдохнула она. — Хочу чувствовать тебя.

Он тихо застонал и повернул голову, коснулся губами ее щеки.

— Пожалуйста, встань на колени, детка.

Кровать Гриффина была мягкой, с темно-зеленым плюшевым покрывалом. Эверли устроилась поудобнее. Гриффин не запрещал ей смотреть, так что она, оглянувшись через плечо, наблюдала, как он опустился на постель рядом с ней и придвинулся ближе. Он накрыл ее всем своим телом, притягивая к себе — так, чтобы они могли целоваться дальше.

Он снова коснулся губами ее губ, прикусил нижнюю — и в этот же момент наполнил ее одним толчком. Эверли тихо застонала и уронила голову, разрывая поцелуй.

Он был слишком большим — или, возможно, дело было в позе, она понятия не имела. Но он словно заполнял каждый дюйм ее тела, задевая места, о существовании которых она даже не подозревала.

И когда Гриффин слегка подвинулся и оперся руками по обе стороны от нее, то каким-то образом сумел войти еще глубже. Его губы прижались к ее затылку.

— В тебе чертовски хорошо. Ты такая…

Он двинул бедрами назад, отстраняясь, пока в ней не осталась только набухшая головка члена. И тотчас толкнулся вновь.

— Черт, Эверли. Почему ты такая офигенная?

Она закрыла глаза и застонала. Его дыхание обжигало. Горячее были только его губы, прикасающиеся к шее, там, где вскоре появится характерная отметина, к которой Эверли не терпелось прижать пальцы.

— Пожалуйста, — задыхаясь, взмолилась она. Все было — черт, все было хорошо, но слишком медленно. Движения его члена заставляли ее дрожать от желания.

— Пожалуйста — что? — Его язык оставил влажную дорожку у нее на шее, зубы сомкнулись на мочке уха. — Скажи. Скажи, чего ты хочешь, и я это сделаю. Обещаю.

— Сильнее.

Она заскулила, когда он незамедлительно выполнил просьбу. Бедра со шлепками впечатывались в бедра.

— Так? — Его прерывистое дыхание у ее уха было влажным и горячим, и благодаря этому ощущению в сочетании с движениями члена, снова и снова задевающего что-то глубоко внутри, она чувствовала себя по-настоящему оттраханной — как никогда раньше.

— Да, — прохныкала она. — Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.

— И не собирался. — Это прозвучало как обещание.

Эверли зажмурилась, короткие отрывистые звуки срывались с ее губ. Хорошо, что до ближайших соседей были сотни ярдов, потому что, даже если бы она приложила усилие, она не смогла бы сдержать стоны.

— Я мечтал об этом, — прошептал он ей в шею. — Мечтал о том, как склонюсь между твоих бедер и буду вылизывать тебя до тех пор, пока ты не начнешь выкрикивать мое имя. Мечтал войти в тебя глубоко, как сейчас, и оттрахать так, чтобы ноги перестали тебя слушаться и ты… И ты осталась бы в моей постели. И не захотела ее покидать. — Он тихо фыркнул. — Черт, Эверли. Я мечтал о том, как трахну и кончу в тебя, представлял, как сперма будет стекать по твоим бедрам. Ты так чертовски меня заводишь. Боже, я сейчас…

Одной рукой он обхватил ее за талию и приподнял — теперь она сидела на его коленях, нанизанная на его член. Гриффин слегка сместился, бережно обхватил ее горло ладонью, потянулся к губам. Только когда она полностью потерялась в поцелуе, он начал раскачивать ее на себе, медленно, но все так же сильно, — и от этого ощущения стали еще ярче.

Ее ноги задрожали — не из-за напряженной позы, из-за того, как он наполнял ее своим членом, а ее мысли — своими обещаниями. Невероятно грязными обещаниями, которые, она надеялась, он сдержит.

— Ты кончаешь? — Его большой палец надавил на ее нижнюю губу. — Давай. Можешь кончить.

Черт. Ее живот напрягся, она ощутила себя натянутой струной, готовой лопнуть. Казалось, вот-вот разлетится на части.

— Гриффин.

Он не сдержал гортанного стона и впился в ее губы грубым поцелуем, заглушившим ее крик. Эверли изогнулась. Пальцы ног поджались почти до боли, простыни смялись, мышцы ритмично напрягались и расслаблялись.

Зарычав, Гриффин сжал ее бедра, снял со своего члена и насадил снова, быстро и жестко, — и наконец тихо застонал ей в плечо.

Тишину комнаты нарушало лишь их сбитое дыхание. Поморщившись от напряжения в бедрах, Эверли пошевелилась, и член Гриффина, уже обмякший, выскользнул из нее. Вслед за ним потекла струйка семени. Эверли вздрогнула и закусила губу. С прерывистым вздохом она повалилась на матрас.

— О боже.

Гриффин усмехнулся и потер подбородок.

— Это было… вау.

Эверли закрыла лицо руками.

— Да.

Матрас прогнулся, когда Гриффин устроился рядом с ней. Через мгновение его рука скользнула между ее ног, пальцы прикоснулись нежно и горячо. Гриффин надавил сильнее, погружая в нее пальцы в собственной сперме, — и Эверли, хотя и была вымотана, развела колени немного шире.

— Ну что? — Щеки Гриффина раскраснелись, голубые глаза сверкали, но в изгибе губ читалось волнение, когда он, выводя влажными пальцами неясные узоры на внутренней стороне ее бедра, спросил: — Ты действительно должна будешь уехать в конце месяца?

Эверли мягко улыбнулась. В ее животе порхали бабочки, в груди грохотало сердце.

— Знаешь, я тут подумала, что вполне могу задержаться…

На ручке моей входной двери, на петельке из ярко-красного шнурка, висит ослепительно белая снежинка.

Я устало останавливаюсь у своей квартиры на третьем этаже, расположенной в доме без лифта в Верхнем Ист-Сайде. Обливаюсь потом в пуховике и с шопером наперевес. В нем лежат вкусняшки, которые я накупила во время марш-броска в магазин, вызванного близящимся дедлайном. Взглянув на двери других трех квартир на этаже, я вижу, что больше ни на одной ручке ничего не висит.

Рассмотрев снежинку повнимательнее, я замечаю, что она напоминает школьную поделку — сперва бумага была сложена треугольником, а потом с боков вырезаны разные фигуры. Снежинка картонная, аккуратная, края ровные.

Дети есть только в квартире 4D. Сейчас середина декабря, и, наверное, их мать, миссис Ким, уже засыпана такими снежинками, потому и решила поделиться богатством. Я с улыбкой отношу подарок домой.

У меня есть рождественская елка, уж какая-никакая. Она маленькая и выглядит так, будто ее посадил Чарли Браун[18]. А еще на ней нет ни единого украшения, как и во всей квартире. Я вешаю снежинку на елку, на самое видное место, снимаю пуховик и выкладываю купленные лакомства: чипсы с солью и уксусом, шоколадные конфеты Hershey’s Kisses в красных и зеленых обертках, жареный кешью и такую большую банку меда, что даже у Винни Пуха потекли бы слюнки от зависти. Когда горят сроки, у меня пробуждаются своеобразные пристрастия, а запас снеков под рукой существенно снижает риск, что я закажу целый торт, как только уровень стресса взлетит до небес. А еще я поглощаю чай, как кислород, потому и купила огромное ведро меда.

Я открываю упаковку с конфетами, беру щедрую горсть и возвращаюсь за стол, где меня ждут оставшиеся кадры двадцать четвертого выпуска «Звездной Песни».

На следующий день на ручке моей двери висит бумажный журавль. Я замечаю его, когда выхожу проверить почту.

Он сложен из плотной упаковочной бумаги в красно-золотую полоску и помещается на ладони. Каждый сгиб тщательно проглажен, а голова журавля изящно наклонена. И снова — петелька из красного шнурка. Я забираю письма, а на обратном пути прихватываю журавлика.

Игрушка отправляется на елку рядом со снежинкой, и в комнате сразу становится веселее.

Нельзя сказать, что мой дом выглядит уныло. Стены белые, как и во всех съемных квартирах, а компактная мебель — кремовая с акцентами цвета овсянки. Просто я переехала три месяца назад, и большая часть моих вещей все еще хранится на складе, в том числе рождественские украшения. Мне удалось повесить в рамку альтернативный вариант обложки, который я нарисовала для десятого выпуска «Звездной Песни». На ней изображена сцена из флешбэка: супергероиня с розовыми волосами и кожей лавандового цвета летит над родным миром, ей только предстоит провалиться в портал и совершить аварийную посадку на Земле. А еще у меня есть одно комнатное растение. Подарок на новоселье от моей сестры Эйприл. Это фикус, а их, по ее словам, очень трудно загубить.

В остальном мой дом украшают почтовая макулатура, оставшаяся от прежних жильцов, пустые упаковки из-под закусок и грязные кружки.

Давайте без осуждения — у меня горят сроки. К тому же я живу одна, и мой бардак никому не помешает. А Звездная Песнь, способная преодолевать препятствия с помощью силы голоса в прямом и переносном смысле, увы, не может сама проиллюстрировать напутственную речь команде перед битвой. Подумывая, какие кадры нарисую крупным планом, я кидаю горсть кешью в мисочку, наливаю в огромную кружку воду из-под крана и возвращаюсь к работе.

На третий день на мою дверную ручку повязан очередной красный шнурок. На этот раз на нем висит круглая деревяшка, на которой нарисованы заснеженные ели на фоне темного неба.

Переворачиваю ее, чтобы посмотреть, не написано ли что-то на обороте, но там пусто. Я думала, что такие украшения оставляют всем жильцам, но создание подобной фигурки потребовало бы времени и навыков; сомнительно, что дети из квартиры 4D, которым нет и десяти лет, настолько изобретательны. Впрочем, в младших классах мои художественные способности всегда нахваливали, так может, кто-то из детей — одаренный художник, а может, не обошлось без помощи родителей.

Или же украшения вообще не от них. Я давненько не видела мистера и миссис Ким, а то спросила бы.

Да и какая разница? Мне некогда об этом беспокоиться. Дедлайн через два дня, и я успею закончить, только если буду работать с утра до ночи и прихвачу изрядное количество часов, отведенных на сон. Я доделываю сцену битвы — кульминацию усилий Звездной Песни по сплочению команды.

Я забираю деревянную игрушку домой, потому что оставлять ее на двери как-то грубо. А еще она красивая. Вешаю ее на елку к остальным и возвращаюсь за рабочий стол, где дюжина фигурок Funko Pop сверлит меня взглядом. Они в числе немногих вещей, которые я смогла распаковать, и единственные составляют мне компанию. Фигурки напоминают винтажные статуэтки «Драгоценные моменты», стоявшие у бабушки в гостиной, и эта мысль приносит и утешение, и легкое беспокойство. Затянув потуже фиксатор для кисти, я берусь рисовать одну сложную позу в движении за другой.

На четвертый день меня ждет белая вязаная звездочка на петельке из красного шнурка. Не стоило тратить время и выходить из дома, но закончилось овсяное молоко, а оно нужно мне к чаю.

Плечи расслабляются, когда я провожу пальцем по пряже. Я знаю, от кого подарок.

Миссис Грин из квартиры 2C в свое время была художником по костюмам. Она не только шьет, но еще и вяжет, вышивает — словом, хороша в рукоделии. Ее квартира напоминает музей, полный реквизита из фильмов и бродвейских постановок, над которыми она работала. Я люблю слушать истории, стоящие за каждым «экспонатом». А когда она уезжает навестить внуков, присматриваю за ее двумя кошками. И пускай миссис Грин — пожилая пуэрториканка, хитрой улыбкой и настойчивым желанием угостить меня домашней едой она напоминает мне бабушку, которая умерла прошлым летом, навсегда оставив после себя пустоту.

Строго говоря, срок сдачи комикса сегодня, но мне нужно доделать последнюю страницу — развязку, которая покажет Звездную Песнь в ее новом доме, на Земле, в окружении обретенной семьи. Я хочу, чтобы эта сцена вызывала сильные эмоции, и буду работать всю ночь до начала завтрашнего рабочего дня. А когда снова смогу думать о чем-то еще, соображу, как отблагодарить миссис Грин.

Я отправляю финальные страницы в восемь утра. В целом я горжусь результатом. Мне всегда удается передать уникальность персонажей и подстроиться под стилистику — в этом проекте я правда выложилась на полную.

Отправляю в групповой чат «Chismosas[19] в комиксах» гифку с Фродо и подписью «Кончено». Затем принимаю душ, мою грязные — как и всегда в день дедлайна — волосы, падаю на кровать и сплю следующие пять часов.

Когда просыпаюсь, телефон разрывается от сообщений «Поздравляю, Иви!» в той или иной формулировке.

Я заставляю себя встать с постели и завариваю чашку чая. В холодильнике почти пусто, а коль скоро крекеры в форме рыбок даже закуской не считаются, я делаю заказ в тайском ресторане за углом, где подают отличные бизнес-ланчи. Закутавшись в пуховик, надев шапку и шарф, я иду за едой. Так будет быстрее, чем ждать доставку, да и мне не помешает свежий воздух.

Как только я поворачиваю за угол к лестнице, на телефон приходит очередное сообщение с поздравлением. Я смотрю на экран… и врезаюсь в чью-то твердую грудь, скрытую толстовкой.

Одна большая рука подхватывает меня под локоть, вторая обнимает за талию, и вот я смотрю в глаза цвета насыщенного горячего шоколада.

Тео Уинтерс.

Мой сосед сверху.

И герой всех моих ночных фантазий.

Крепкая рука поддерживает меня за талию. Одного прикосновения достаточно, чтобы я остро осознала происходящее. Кожа под толстым пуховиком покрывается мурашками, меня прошибает пот. Из-за шока от столкновения и бешеного биения сердца мне не сразу удается совладать с голосом, и слова звучат слабо и натужно:

— Боже мой! Прошу прощения. Я не смотрела, куда иду.

Глубокий баритон Тео, напротив, непоколебим. Так мог бы звучать столетний дуб.

— Все хорошо, Иви?

— Эм… да. Благодаря тебе. — Не поймай он меня, я бы шлепнулась на задницу, отчего эта встреча вышла бы еще более неловкой.

Мы оказались так близко. Я, конечно, безумно рада, что приняла душ и почистила зубы, но лучше бы не поленилась причесаться, а не прятала волосы под розовой шапочкой. Пожалуй, подкрасить губы блеском тоже не помешало бы.

Зато Тео выглядит безупречно. Впрочем, он всегда так выглядит: темные волнистые волосы, точеные черты лица, чувственные губы. Случись мне нарисовать его, вышло бы нечто среднее между Малумой[20] и Джоном Сноу, романтичное и грубое. Ростом он под метр девяносто и довольно мускулистый. А когда улыбается, становятся видны его клыки, напоминающие вампирские. Я была помешана на вампирах в старшей школе, так что эта деталь не остается незамеченной и неоцененной.

Я бы нисколько не возражала, если бы он меня укусил.

Не по-вампирски. А интимно.

Официально заявляю: я втрескалась в мистера 4A. По уши.

Но тут я вспоминаю нашу последнюю встречу, и у меня сводит живот.

Она произошла на прошлой неделе, и я уже работала в режиме горящего дедлайна. В дверь моей квартиры постучали, а поскольку я ждала Бернарда, управляющего домом, то открыла, даже не посмотрев в глазок.

Тупая ошибка. На пороге стоял не Бернард, а Тео во всем своем мужественном великолепии. На нем были джинсы, грубые ботинки и оливковая рубашка без воротника, на фоне которой цвет его глаз напоминал растаявший молочный шоколад.

А я тем временем была в потрепанной футболке с Оскаром Ворчуном[21] на голое тело и мешковатых трениках. Собрала немытые волосы в небрежный пучок, который правильнее бы назвать колтуном, а челку уже давно не подстригала. Я не умылась, не причесалась, не почистила зубы и, само собой, только что умяла пачку чипсов с солью и уксусом.

Кажется, я даже тихо вскрикнула при виде Тео, или пискнула, или сделала что-то столь же нелепое. А потом выпалила:

— Я думала, это домоуправляющий!

Он оглядел меня, вскинув темные брови.

— А ты его ждешь?

Я безуспешно пыталась заправить отросшую челку за уши, будто это могло облагородить мой внешний вид.

— Ну да, в коридоре перегорела лампочка. У меня есть стремянка, но я все равно не дотягиваюсь. Бернард обещал, что заглянет сегодня и заменит.

Тео кивнул.

— Я могу заменить. Но вообще пришел осмотреть твою кухню. Похоже, у меня протекла труба, и я хотел убедиться, что ничего не пострадало. Не возражаешь, если я взгляну?

Я возражала и предпочла бы, чтобы он вернулся после того, как я воспользуюсь ополаскивателем для рта и — ну не знаю — сделаю полный макияж в Sephora с помощью пробников. Но вежливость, недосып и непреходящая влюбленность вынудили меня распахнуть дверь и сказать:

— Конечно. Заходи.

Когда он прошел мимо меня в квартиру, я чуть не захныкала. От него исходил запах свежести и леса, что-то вроде кедра и мяты, — смесь для ароматерапии, созданная, чтобы повысить мое либидо.

Поскольку Тео жил надо мной, в 4A, планировка наших двухкомнатных квартир была одинакова. Ванная и спальня — справа от узкого коридора, ведущего в кухню, которая выступала еще и как столовая, и как гостиная.

Тео подошел к раковине и закатал рукава, демонстрируя многочисленные татуировки. Затем открыл дверцы шкафчика, присел на корточки и заглянул внутрь, подсвечивая полки фонариком со связки ключей. Вопрос о его татуировках вертелся на языке, столь же навязчивый, как привкус картофельных чипсов, но тут я заметила, что в раковине полно грязной посуды и пустых контейнеров.

Я уже упоминала, что у меня горят сроки?

И о том, что с тех пор, как не стало бабушки, мне больше не для кого наводить порядок?

Я уже собралась извиниться за неряшливый вид квартиры — и свой, — как вдруг Тео выпрямился во весь рост, и я чуть язык не проглотила. Тео — большой парень, и хотя из-за его внушительного телосложения у меня пересыхало во рту в каждую нашу встречу — будь то в коридоре или на улице, — в моей крохотной кухне он выглядел огромным. Мне захотелось забраться на него, как на бобовый стебель.

— С виду все в порядке, — сказал он. — Которую лампочку нужно заменить?

— Ой… хм… вот эту, — я указала на потолочный светильник в коридоре.

— Понял. А где стремянка?

От его обаятельной ухмылки я засмущалась еще больше. Показала ему стремянку, припрятанную сбоку от холодильника. Он разложил ее в коридоре и поднялся. А когда потянулся открутить старый стеклянный плафон, мой взгляд остановился на полоске обнаженной кожи над поясом его джинсов и… Да скажу как есть: на его заднице. Я пялилась на его задницу. И ничего не могла с собой поделать.

Зад Тео заманчиво подчеркивали джинсы, а рельефные мышцы на пояснице указывали вниз, словно неоновые стрелки. Ну в самом деле, как я могла не смотреть?

Поясню для справки: я познакомилась с Тео в день своего переезда. Стояла жара под тридцать градусов, а грузчики задержались на два часа. Мама донимала меня все утро, будто это я виновата в их опоздании, да и духота нисколько не помогала сохранять спокойствие.

Я следила, как грузчики поднимают мой мягкий бежевый диван по узкой лестнице, и изо всех сил старалась не закричать: «Поворачивай!» — вторя Россу из сериала «Друзья». И тут словно ниоткуда появился Тео, как святой покровитель пятиэтажек без лифта. Он тотчас бросился помогать, почти не напрягаясь. Шутил с грузчиками и рассказывал о своем опыте подъема мебели по этим узким пролетам. Тогда-то я и узнала, что он живет прямо надо мной.

С того момента я воображала, как заявляюсь к нему на порог и прошу одолжить стакан сахара — ну вы меня поняли, — облачившись в крошечные шорты и прозрачный топ поверх кружевного лифчика. Неважно, что у меня нет кружевного лифчика, — ради этой фантазии я волшебным образом нашла его в глубине ящика с нижним бельем.

Но нет, на мне была футболка с Оскаром Ворчуном, которая так точно символизирует, как паршиво я выгляжу в каждую нашу встречу, что просто нет слов. Моя бабушка ежедневно делала укладку и красила губы помадой, невзирая на обстоятельства. «Ведь никогда не знаешь, кого встретишь». Догадываюсь, что она сказала бы, расскажи я ей о случившемся.

Вот видишь? ¡Te lo dije![22]

Я бы все отдала, лишь бы снова услышать от нее: «Я же говорила».

Но вернемся к более свежему воспоминанию.

— У тебя есть новая лампочка? — спросил Тео, и я поспешила отдать ему ту, что лежала на столе.

Тео ловко заменил старую лампу накаливания на светодиодную. Моим вниманием снова завладела его задница. Наконец он спустился со стремянки, сложил ее и убрал на место.

Я прокашлялась.

— Спасибо. Хм… что поменял лампочку.

— Не за что, — ответил он. — Я всегда рад помочь, Иви.

Затем Тео посмотрел на мою рождественскую елку и улыбнулся.

Елка пробудила другое неловкое воспоминание. Несколько дней назад я возвращалась домой с покупками, как вдруг почувствовала непреодолимое желание приобрести рождественскую елку у торговца на Лексингтон-авеню. Дерево было небольшое, но тащить его домой оказалось гораздо сложнее, чем я ожидала. Тем более я и так несла недельный запас продуктов. Тео увидел, как я волочу елку по лестнице, держа за ствол, и, совсем как в истории с диваном, бросился спасать положение. Я оглянуться не успела, а он уже закинул дерево на широкое плечо и подхватил все мои пакеты одной рукой.

Прошло несколько дней, а елка так и стояла без украшений. И пускай Тео не задавал вопросов и не осуждал, бессвязные оправдания будто сами сорвались с языка:

— У меня истекает срок сдачи комикса, над которым я работаю. Последний выпуск с этой сюжетной веткой — вроде как важный момент. Быть может, он станет основой для кроссовера, но это секрет, поэтому сделаю вид, что я ничего не говорила. Я сменила предыдущего художника, поскольку у него приключились какие-то семейные неурядицы, а издатель в курсе, что я умею рисовать быстро. — Зачем я все это рассказывала? Черт его знает! Но начав, я не могла остановиться, пока не вывалю все. — В общем, все мои рождественские украшения так и лежат в коробках, потому что они… — Я с трудом заставила себя замолчать. Довольно и того, что он всегда помогал мне поднимать сумки по лестнице. Незачем ему тащить еще и мой эмоциональный багаж. — Я не нашла времени, чтобы за ними сходить. Да и вообще сделать хоть что-то, например помыть посуду или постирать вещи, что очевидно. И мне кажется, глупо покупать новые украшения, раз они у меня уже есть. Где-то. Так что я еще не нарядила елку.

На этом я наконец-то закрыла рот.

Тео помолчал мгновение, а потом кивнул.

— Что ж, тогда не буду отвлекать от работы. Прости, что помешал.

— Не извиняйся! — Может, если бы я взмолилась, открылся бы портал и унес меня в дальние уголки космоса, как произошло со Звездной Песнью. — Спасибо, что проверил, нет ли протечек.

Тео одарил меня лукавой улыбкой.

— Да просто поступил как хороший сосед. — С этими словами он ушел, оставив меня с ароматом кедра и мяты.

Едва за ним захлопнулась дверь, я бросилась в ванную, включила свет и чуть не завизжала при виде своего отражения. Как я допустила, чтобы он увидел меня такой? Почему не попросила зайти позже?

Потому что в моем одурманенном влюбленностью и изголодавшемся по сексу мозгу случалось короткое замыкание, стоило мне столкнуться с этим шикарным мужчиной.

И вот теперь мы оказались лицом к лицу на лестничной площадке, но, к сожалению, дела у меня идут не намного лучше. Я хотя бы помылась, но больше себя похвалить не за что. Я отступаю на шаг в надежде, что он не заметил темные мешки под глазами, которые появились после нескольких недель бессонных ночей. Тео наконец-то отпускает меня.

К сожалению.

— Уходишь? — Он сует большие ладони в карманы толстовки. При случайном прикосновении я почувствовала их жар и теперь стараюсь не зацикливаться на том, каково было бы ощутить его на своей обнаженной коже.

Теплые руки в холодную ночь… Блаженство.

Я прокашливаюсь и пытаюсь придумать ответ.

— Угу. Надо забрать еду навынос.

Тео с любопытством вскидывает брови.

— Откуда?

— Из Yummy Thai, что за углом.

— О, у них отличный…

— Бизнес-ланч, — хором заканчиваем мы.

Тео расплывается в широкой улыбке под стать моей, и я ощущаю между нами какую-то добрососедскую близость.

— Ты пойдешь сегодня на вечеринку? — спрашивает он. — На пятом этаже?

На пятом только две квартиры, причем обе вдвое больше моей. Мистер Барнс живет в 5B. Если верить миссис Грин, он известный автор песен. По всей видимости, он устраивает ежегодную тематическую вечеринку по случаю Рождества и приглашает на нее всех жильцов. Предполагаю, что так он пытается умилостивить соседей, чтобы они не жаловались на шум, но, по словам миссис Грин, на его вечеринках всегда очень весело. Тема этого года — «Вечеринка для Санты».

— Собиралась пойти, — отвечаю я, а потом делаю шаг навстречу: — А ты придешь?

— Ни за что не пропущу. — Наверное, мне привиделась теплота в его глазах, тем более что через мгновение он отходит в сторону. — Пожалуй, не буду задерживать. Увидимся, Иви!

Я невнятно прощаюсь и бегу вниз по лестнице, подавляя стон. Да почему же я так ужасно выгляжу в каждую нашу встречу?

Хм-м, может, потому, что я в депрессии, скорблю, а единственный доступный мне способ с этим справиться — это погрузиться в работу? Так, к слову.

Я останавливаюсь на втором этаже возле квартиры 2C и стучу, но миссис Грин не отвечает. Наверное, делает прическу или маникюр перед сегодняшней вечеринкой. Ей семьдесят восемь лет, и она похожа на Нишель Николс, прославившуюся в «Звездном пути». Она всегда выглядит сногсшибательно. Любит яркие цвета и смелые наряды, а ее макияж и прическа безупречны.

Ну а я? Мне тридцать один, и меня можно в лучшем случае описать как «хорошенькую». Мой бывший парень однажды назвал меня «сексуальным бурундучком» и в самом деле считал это комплиментом. Каждый раз, когда я покупаю алкоголь, меня просят предъявить документы. А как только продавцы видят мой год рождения в удостоверении, ответом мне становится неверие на лицах.

Если принарядиться и позаботиться о макияже, я вполне могу стать и «симпатичной». Но сегодня мне этого мало. Я хочу чувствовать себя сексуальной красоткой. На десять из десяти.

Такой же уверенной и эффектной, как Звездная Песнь.

Пускай я не обладаю способностью летать, у меня есть тушь люксового бренда и красная помада за сорок долларов, а это почти настолько же круто.

В последние две встречи с Тео я выглядела хуже некуда. Эта вечеринка — мой шанс показать ему и самой себе, что я не просто неряшливая соседка-затворница в трениках, с грязными волосами, бесконечными дедлайнами и трагичным прошлым.

Пора стать главной героиней своей истории. Сегодня я сведу Тео с ума.

Когда я возвращаюсь, на двери меня не ждут украшения, а значит, миссис Грин, наверное, еще не пришла. Неважно. Мы увидимся на вечеринке — там ее и поблагодарю.

Я сижу за круглым обеденным столом на двоих и звоню Эйприл по видеосвязи, уплетая пад-тай с курицей.

— Мне нужен совет, — выпаливаю я, когда она подключается.

— Обожаю эти слова, — отвечает сестра, а потом кричит кому-то: — Не сломайте!

Похоже, мои племянники, как всегда, угодили в неприятности.

Эйприл сорок, и она мне как вторая мать. А еще лучшая подруга, но стала ею только лет десять назад. Она живет в Филадельфии с мужем и двумя сыновьями. По мнению мальчишек, очень круто, что их tía[23] рисует комиксы, о чем они рассказывают своим друзьям в начальной школе.

— Ты доделала оставшиеся страницы? — спрашивает Эйприл, закончив кричать на мальчиков.

— Все сдала еще рано утром. Уже получила подтверждение от редактора.

— Поздравляю! Значит, ты наконец-то можешь немного отдохнуть?

— Ближайшую пару недель. Потом мне пришлют сценарий другого проекта, на следующий год.

— Хм-м. — Эйприл работает трудотерапевтом и имеет четкое мнение о моем режиме труда и отдыха или, вернее, о его отсутствии.

— Впрочем, я звоню по другой причине, — спешу сообщить я, пока сестра не взялась читать нотации. — Речь о Тео.

Эйприл прищуривает темно-карие глаза, почти такие же, как мои. Сразу заметно, что мы сестры: у обеих немного смуглая кожа и высокие скулы, вот только у нее волосы вьются, а мои прямые. А еще у меня веснушки на носу, что тоже не добавляет мне серьезности.

— Что я всегда говорю? — спрашивает Эйприл. Ее тон в точности как у нашей матери.

Я закатываю глаза.

— Не плюй в колодец.

Сестра прекрасно знает о моей влюбленности в Тео и ясно дала понять: мне не стоит заводить страстный роман с соседом.

Но я очень, очень этого хочу.

— Тебе повезло найти эту квартиру, — продолжает она. — Лучше не рисковать. Вдруг с этим парнем все пойдет наперекосяк, а тебе жить здесь еще почти год.

Я жую, не спеша отвечать, и она спрашивает:

— Я так понимаю, он придет на сегодняшнюю вечеринку?

— Придет. — Я рассказываю ей о том, как мы столкнулись на лестнице.

Когда я заканчиваю, Эйприл качает головой.

— Милая, мне кажется, если бы ты ему нравилась, он бы уже дал это понять. И нет, то, что он помогает тебе донести вещи, не считается. — В ее голосе не слышно злости, но мы уже много раз это обсуждали. — Почему он до сих пор не пригласил тебя хотя бы на кофе?

— Я не пью кофе.

Эйприл фыркает.

— Не в этом суть. Ты уже решила, что наденешь сегодня?

Я с радостью хватаюсь за новую тему.

— Собиралась надеть шапку Санты и испечь печенье. В каждую нашу встречу я выгляжу такой неряхой, что мне хочется нарядиться.

Выражение лица Эйприл становится мягче.

— Иви, если ты не нравишься ему в своем худшем состоянии, значит, он не заслуживает тебя в лучшем.

— Знаю.

Я не говорила ей, что не стремлюсь к отношениям с Тео. Такая цель кажется недостижимой, и, если честно, мне хватило бы и страстных поцелуев в каком-нибудь темном уголке на вечеринке.

Хочу ли я большего? Еще как. Тео не только красив, но и умен, отзывчив и вежлив. Из наших недолгих бесед я знаю, что он работает программистом, уже семь лет живет в этом здании, а квартира находится у него в собственности. Миссис Грин души в нем не чает, и, по ее словам, он готов починить что угодно, когда управляющего Бернарда не дождешься.

Я хочу поближе узнать своего соседа сверху, который, видимо, умеет обращаться с инструментами не хуже, чем с компьютерами. Но в каждую нашу случайную встречу я чувствую себя полной неудачницей и начинаю молоть вздор или вовсе лепетать. Я хочу хоть раз почувствовать себя на высоте, пока общаюсь с Тео. Неужели я прошу слишком многого?

— Как квартира? — Эйприл вырывает меня из размышлений, затронув еще одну привычную тему наших бесед. — Уже забрала что-нибудь со склада?

— Пока нет. Но все нормально.

Я бросаю взгляд на маленькую рождественскую елку, которая смотрится уже не так печально, с тех пор как я повесила на нее снежинку, журавля, дощечку с зимним пейзажем и звездочку. Но я хочу сперва поблагодарить миссис Грин за украшения, а уже потом рассказывать о них Эйприл.

В груди становится тепло. Эта елка с несколькими игрушками ручной работы помогла мне почувствовать себя как дома.

Эйприл замолкает на мгновение, и я снова берусь за пад-тай.

— Я знаю, что вы с бабушкой сильно сблизились под конец, — тихо говорит она. — Мы все очень благодарны за то, как ты ей помогала. Это нормально, что тебе непросто освоиться.

Мне проще промолчать. Признаться, я стараюсь поменьше об этом думать.

Я переехала к бабушке три года назад. Ей тогда было восемьдесят пять, и она вполне справлялась самостоятельно, но все же нуждалась в помощи с выносом мусора и другими бытовыми мелочами. Арендная плата за квартиру в Бруклине вытягивала из меня все соки. Кроме того, я единственная в семье работала из дома — а значит, легко могла переехать.

Мы с бабушкой стали прекрасными соседками. Она готовила, я делала уборку, а по вечерам мы вместе смотрели сериалы. Я плохо владею испанским, поэтому бабушка объясняла мне все, что я не понимала, и в итоге мой словарный запас заметно расширился.

А потом у нее случился инсульт. Через месяц ее не стало.

— Tio паршиво поступил, продав дом, — продолжает Эйприл. — Мы все это знаем.

Лапша вдруг становится безвкусной, и я запиваю ее водой.

Бабушкина смерть для всех стала тяжелым ударом. Я помогала маме, тетям и дядям привести дом в порядок и надеялась пожить в нем хотя бы какое-то время. Ипотеку выплатили уже давным-давно.

Но бабушка оформила дом на дядю, а он продал его, не сказав никому. Не сказав мне.

— Жаль, что он даже не дал мне возможности его выкупить. — Я давно на это сетую, но Эйприл умеет посочувствовать, по крайней мере, в этом вопросе, а именно он беспокоит меня сильнее всего. — Не то чтобы я могла себе это позволить, но все же. И tio дал мне лишь три недели на то, чтобы съехать.

Вот почему все мои вещи хранятся на складе.

Эйприл понимающе хмыкает.

— Я знаю, что ты не хочешь жить с мамой и папой. Но могла бы переехать к нам. У нас предостаточно места, а квартиру наверняка сможешь сдать в субаренду.

Съехав из бабушкиного дома, я несколько недель провела у родителей, в Астории. Они не брали с меня денег за проживание. Однако я не могу подолгу общаться с матерью, так что это решение было временным.

После очередной ссоры воскресным утром — мама хотела, чтобы я пошла в церковь, а я не желала идти, — папа попросил старого друга об услуге и нашел мне эту квартиру. Полы в ней скрипят, как в доме с привидениями, а в кухне допотопное оборудование, но аренду не повышают каждый квартал и никто мне не мешает.

Жаль, что пока я не чувствую себя как дома.

— Большое спасибо за предложение, — благодарю я Эйприл. — Но я не готова уезжать из Нью-Йорка. — И как бы сильно я ни любила сестру, она доведет меня своими участливыми, но навязчивыми вопросами.

— Я просто хочу, чтобы ты знала: есть и другой вариант, хорошо?

— Спасибо. Ой, мне звонят по второй линии, — лгу я.

— Повеселись на вечеринке. Потом расскажешь мне все в подробностях. И принимай взвешенные решения!

Я борюсь с желанием закатить глаза. Она твердит это, сколько я себя помню.

— Хорошо. Пока, мамуля.

— Ай. Аргумент принят. Пока!

Я отключаюсь и убираю оставшуюся еду в холодильник. А потом наконец-то разбираюсь с горой посуды в раковине.

В такие моменты я сильнее всего скучаю по бабушке. Когда вокруг тихо, я остаюсь одна и мне в затылок не дышат дедлайны. Проще нагружать себя делами, чем погрязнуть в печали оттого, что встречу первое Рождество без нее.

Украшения, лежащие на складе? Это ее украшения. Я решила забрать их еще до того, как дядя втайне продал дом, поэтому никому не сказала, что они у меня.

Но видеть их где-то, кроме как на искусственной елке в бабушкиной гостиной, выше моих сил.

Поэтому я никогда не смогу выразить, как много для меня значит забота миссис Грин: она подумала обо мне и нашла время, чтобы сделать елочные игрушки своими руками.

Но все же нужно как-то ее отблагодарить.

Я размышляю об этом, пока домываю посуду и устраиваю ежедневное пятнадцатиминутное занятие йогой. Хочу сделать что-нибудь в ответ. Другое украшение? Нет, это как-то неоригинально. Рисунок? Можно.

И тут меня осеняет. До Рождества осталась неделя, а я еще ни разу ничего не испекла после переезда. И хотя повар из меня так себе, я обожаю выпечку за ее точность. Выполняешь все по шагам, а в итоге получаешь что-то вкусное и душевное. Узнаю, какой у миссис Грин любимый десерт, и приготовлю его.

Приняв решение и расслабившись, я переключаюсь на другое дело — подготовку к вечеринке в квартире 5В.

Я роюсь в комоде и крошечном шкафу, пребывая в эйфории оттого, что доделала работу в срок, а может, еще и от ощущения открывшихся перспектив. Вдохновением служит и сюжетная линия Звездной Песни. Мне мало просто хорошо выглядеть, я хочу проявить изобретательность и сделать нечто запоминающееся.

Пока я перебираю теплую одежду, меня посещает гениальная идея.

Если пожертвую белым шарфом и красным свитером…

Быстро найдя нужные изображения на компьютере, я достаю ножницы и клеевой пистолет.

Вскоре мой костюм готов. Я крашу ресницы тушью и наношу помаду винного цвета. Затем подстригаю челку и завиваю кончики волос щипцами. Закрепляю несколько прядей по бокам парой заколок, а остальные оставляю распущенными.

Закончив с прической и макияжем, я с трудом умещаю грудь в лифчик пуш-ап без бретелей и натягиваю такие узкие черные джинсы, что буду неизбежно чувствовать позывы в туалет каждый раз, как присяду. Но это несущественное неудобство, потому что в них моя задница выглядит превосходно.

А теперь гвоздь программы.

Я украсила полосками пушистого белого шарфа треугольный вырез и края рукавов красного свитера. Надеваю его через голову, стараясь не испортить прическу и макияж, и заправляю край в джинсы. Затянув на талии эластичный черный ремень, я поворачиваюсь, чтобы полюбоваться результатом в зеркале на двери спальни.

— Вот так-то! — говорю я отражению. Впервые за долгое время я чувствую себя не просто иллюстратором комиксов Иви К., милой и чудаковатой.

Я Ивелисс Круз, взрослая женщина, которая знает, чего хочет, и добивается своего.

На мне культовый красный рождественский костюм Мэрайи Кэри из клипа 1994 года на песню All I Want for Christmas Is You. Во всяком случае, он похож настолько, насколько возможно, — учитывая скромный гардероб.

Я выгляжу сексуально и в то же время немного глупо, что кажется вполне уместным для рождественской костюмированной вечеринки с соседями. Жаль, у меня нет красных штанов, чтобы завершить образ, но, может, это уже перебор. А в карманы джинсов я могу, хоть и с трудом, втиснуть телефон, ключи и помаду.

Я фотографируюсь и отправляю снимок Эйприл. Ответ приходит мгновенно.

Я с улыбкой обуваю черные ботильоны на низком каблуке и прихватываю узкий подарочный пакет с бутылкой вина, которую купила заранее. Заперев дверь, поднимаюсь на пятый этаж.

Квартира 5В открыта, оттуда доносится живая музыка. Кто-то играет композицию It’s Beginning to Look a Lot Like Christmas[24].

Я делаю глубокий вдох и переступаю порог.

И тут же замечаю Тео.

Я смотрю на Тео, и внутри все сжимается. Он стоит в другом конце комнаты и болтает с мистером Кимом из квартиры 4D — во всяком случае, мне кажется, что под искусственной бородой Санты скрывается именно мистер Ким.

Тео надел фланелевую рубашку в красно-черную клетку и закатал рукава до локтей, открывая татуировки на сильных предплечьях. На голове у него шапка Санты, и ее белая оторочка контрастирует с черными волосами. А на бедрах висит всамделишный строительный пояс, полный настоящих инструментов.

Тео такой сексуальный, что хочется кричать.

Но тут он оборачивается и — я точно улавливаю момент — замечает меня.

Не сказала бы, что он выглядит ошеломленным. Такая реакция подразумевает почти комичную степень удивления. Но он замирает, и его лицо становится непроницаемым, только глаза горят. У него отвисает челюсть. После долгого мгновения он моргает, будто приходя в себя.

Я представляю, как рисую его в таком состоянии, а затем пытаюсь придумать сценарий, в котором была бы уместна подобная эмоция.

Например, в момент, когда девушка в подростковой романтической комедии снимает очки, распускает волосы и, готовая к выпускному, сходит по лестнице во всем своем великолепии. В момент, когда старшеклассник, к которому она испытывает чувства, наконец-то видит в ней двадцатишестилетнюю актрису, которая и исполняет роль.

Именно такое выражение я нарисовала у Звездной Песни, когда она встретила любовь всей своей жизни.

Я не героиня фильма для подростков, не актриса и не супергерой, но все же сумела лишить дара речи парня, который мне нравится, и это наполняет меня безмерным чувством триумфа.

Мне давно не было так хорошо, а потому легко набраться смелости и подойти к Тео.

Но стоит сделать всего два шага, как меня подлавливает двойник Сэма Эллиота[25].

— Привет, — говорит он. — Я Нейт Барнс.

Мистер Барнс — поджарый пожилой мужчина с пышной седой шевелюрой, густыми седыми усами и добрыми глазами. На нем строгий, безупречно сидящий красный костюм. Я пожимаю Нейту руку и вручаю вино.

— Здравствуйте, мистер Барнс. Я Иви. Спасибо за приглашение.

— Не за что. Ты новенькая из квартиры 3А, верно?

— Она самая.

— Приятно познакомиться. Лоретта отзывалась о тебе с исключительной теплотой.

Я улыбаюсь. Лоретта — это миссис Грин.

— Я тоже очень хорошего о ней мнения.

— Я уже могу сказать, что ты не в пример лучше прежнего жильца, — продолжает мистер Барнс. — Ужасный был человек. Не пришел ни на одну мою вечеринку. Правда, жаль, что его постигла такая судьба.

— О нет. Он скончался? — Я придаю голосу подобающую степень ужаса и сочувствия, но больше всего хочу узнать, не умер ли он в моей квартире.

— Ничего подобного. Он переехал во Флориду. — Мистер Барнс содрогается. — Не могу даже представить худшей участи. И я говорю это как уроженец Джексонвилла. Итак, ты уже знакома с Тео?

Мистер Барнс машет рукой, и, не успеваю я опомниться, как Тео оказывается рядом со мной. Он так близко и такой красивый, что я едва дышу.

— Так-так-так, да это же сама королева Рождества. — От его глубокого голоса меня чуть не бросает в дрожь, даже когда он окидывает меня теплым взглядом.

— Ты знаешь, кем я нарядилась? — Этот вопрос беспокоил меня больше всего. Но, пожалуй, мой наряд вполне похож на костюм Санты, так что неважно, если никто не поймет отсылки.

— Эта песня — современная классика. — Тео наклоняется и говорит полушепотом: — Хорошо выглядишь, Иви. Очень хорошо.

В животе возникает искристое волнующее ощущение.

— Спасибо. Ты тоже. Санта-дровосек?

Он отвечает тихим смешком.

— Вроде того. Я хотел воплотить образ Санты в его мастерской. — Тео встряхивает пояс с инструментами, и я слышу звон бубенчиков.

— Забавно. — Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не отпустить шутку о его бубенчиках, и безмерно горжусь своей выдержкой. Только взгляните на меня — не болтаю не к месту! Я уже делаю успехи.

— Лампочка еще работает?

— Ага. Зажигается и гаснет, как и полагается.

Тео смеется, оправдывая мои надежды.

— А вообще как здесь живется? Не считая проблем с освещением.

— Мне нравится, — искренне отвечаю я. — Соседи очень дружелюбные. А в последнее время кое-кто дарит мне приятные мелочи, так что я пытаюсь придумать, как отблагодарить.

Тео вскидывает бровь и расплывается в улыбке, демонстрируя клыки, которые мне так нравятся.

— И как? Есть мыслишки?

— Подумываю что-нибудь испечь.

Кажется, его это удивляет.

— Любишь печь?

— Да, но редко этим занимаюсь.

— А. Дедлайны?

— Они, а еще недуг под названием «синдром крошечной кухни».

Тео кивает.

— Мне это знакомо. Слушай, я соорудил у себя дополнительный стол. Приходи печь у меня, если хочешь. Может, будет проще.

Это так похоже на мою фантазию с просьбой одолжить стакан сахара, что хочется себя ущипнуть.

— Ты не возражаешь, если я устрою на твоей кухне бардак? Потом, конечно же, все уберу.

— Я надеюсь попробовать результат. — Он улыбается и слегка пожимает плечами. — Все равно я люблю заниматься уборкой. Она дает мозгу время разобраться со всеми проблемами, которые накопились в течение дня. Знаешь, как порой находит озарение, пока моешь посуду или складываешь выстиранное белье?

— Люблю такие моменты. — А еще мне очень нравится, что он складывает свое белье.

— Я тоже. Нужно давать мозгу передышку, иначе он не сможет обрабатывать данные.

Я подталкиваю его локтем.

— Настоящий технарь.

— Не совсем. Руками я тоже люблю работать.

— О, не сомневаюсь. — Двусмысленный ответ срывается с языка, пока я не успеваю одуматься. Тео изумленно вскидывает брови и расплывается в ленивой улыбке. Я прокашливаюсь и спешу сменить тему: — Хм, а я сдала последнюю работу в срок.

— Поздравляю. Ты художница, да?

— Да, рисую комиксы.

Похоже, он впечатлен.

— То есть внутренние страницы? Сам сюжет?

Я киваю.

— Иногда еще и обложки.

— Ух ты. Очень креативная работа. И требует большого мастерства.

Я ухмыляюсь.

— А еще готовности сидеть большую часть дня, сгорбившись над планшетом, как гаргулья.

Его стон сменяется смешком.

— Прекрасно тебя понимаю. Я люблю свою работу, но начинаю дергаться, оттого что весь день торчу за столом. Я уж молчу о постоянной боли в спине и шее.

— Поэтому я начала заниматься йогой, — делюсь я. — Чтобы спина не отваливалась, пока часами просиживаю над комиксами.

— Я тоже. Ну, я занимаюсь не йогой, но и от нее не отказался бы. Если позволяет погода, бегаю вокруг водохранилища в Центральном парке, а еще пять раз в неделю занимаюсь в тренажерном зале на углу Восточной 74-й улицы и Третьей авеню.

— Это заметно, — бормочу я, поглядывая на его широкие плечи, и кашляю в кулак. — Хм, ты ведь программист?

Тео смотрит на меня с любопытством.

— Ага. Работаю внештатником в нескольких финансовых компаниях. Так что прекрасно понимаю, как давят дедлайны и как важно отгородиться от всего и полностью погрузиться в работу.

— Именно! — Меня необъяснимо возбуждает его понимание. — Семья беспокоится, что мои рабочие привычки вредят здоровью, но есть в этом что-то дарящее чувство глубокого удовлетворения, понимаешь?

Он кивает, не отводя глаз.

— Ничто не сравнится с предельной концентрацией, которая возникает, когда полностью погружаешься в проект.

Я не могу оторвать от него взгляда. Вам знаком тот редкий прекрасный момент, когда светская беседа принимает неожиданный оборот и вы становитесь ближе друг другу? Именно это и происходит сейчас между мной и Тео, и, кажется, это чувствую не только я.

— Порой возникает ощущение, словно ты побывал в другом мире, — тихо говорю я. — Будто проснулся от захватывающего сна. Я заканчиваю работу и думаю: «О, точно, это и есть настоящий мир. Дело не в том, что Звездная Песнь бросила попытки вернуться на свою планету и нашла новый дом на Земле». А потом я оглядываюсь и понимаю, что я одна в квартире и мне не с кем даже поговорить.

Боже мой. Я сболтнула лишнего. Но всмотревшись в его лицо, я не вижу осуждения, только понимание.

— Можешь смело подняться и поболтать со мной, — тихо говорит Тео. — У меня так каждый раз, когда часы оповещают, что пора сделать перерыв, а из собеседников рядом только кошка.

Его ответ настолько ужасающе прекрасен, что я могу лишь ухватиться за последнюю фразу:

— У тебя есть кошка? Как ее зовут?

Тео морщится.

— Динь. Ее зовут Динь.

— Как…

— Да, как фею Динь-Динь. — Тео потирает затылок в легком смущении. — Она зеленоглазая, ласковая, но ревнива и не любит, когда на нее не обращают внимания.

Меня смешит это описание.

— Похоже, она с характером.

Он закатывает глаза.

— Еще с каким. Если однажды услышишь грохот наверху — это все она.

Я поджимаю губы.

— Кстати говоря, ты на удивление тихий сосед.

— Правда? — На его лице отражается облегчение. — Рад слышать. Я никогда не хожу дома в обуви и постарался подлатать паркет, чтобы он не скрипел.

— Ты прекрасно справился. Мой издает столько звуков, будто пытается поговорить.

Тео улыбается.

— Как думаешь, что он пытается донести?

— Наверное: «Хватит наступать мне на лицо».

Тео смеется и смотрит на меня… с нежностью?

— У тебя отличное чувство юмора, Иви.

В груди щемит. Бабушка всегда хвалила мои шутки, хоть и не понимала половину отсылок к поп-культуре. Я пытаюсь разрядить обстановку.

— Уверен, что за этим не кроется любезный способ сказать «ты странная»? Потому что мне это уже говорили.

Он качает головой и задумчиво отвечает:

— В странностях нет ничего плохого.

Тут я замечаю, как седая шевелюра миссис Грин, убранная в элегантную прическу, исчезает в стороне кухни. И хотя мне отчаянно хочется узнать, к чему приведет этот разговор, я опасаюсь эмоций, к которым мы подобрались.

Сомнения берут верх, и я отступаю.

— Извини, я отойду на секунду, мне нужно кое-что спросить у миссис Грин.

В квартире становится людно, и приходится протискиваться сквозь толпу. Когда я добираюсь до кухни, миссис Грин уже след простыл, но мистер Барнс выкладывает закуски на сервировочную доску.

Вежливость и потребность побыть наедине со своими мыслями побуждают меня подойти.

— Я могу вам чем-то помочь, мистер Барнс?

— Зови меня Нейт, пожалуйста. От помощи не откажусь, если не возражаешь. Все тут, на столе. Когда будет готово, можно отнести на обеденный стол к остальным закускам. Спасибо, дорогая.

Доска просто огромная, и я не спеша аккуратно раскладываю на ней сыр, нарезанный квадратиками, и ломтики мяса. Я не ожидала, что мы с Тео так легко найдем общий язык, и желание рассказать ему больше — о себе, моей работе, семье, жизни — пугает даже сильнее, чем ненароком вырвавшиеся двусмысленные шутки. Я пришла не для того, чтобы изливать ему душу, а чтобы соблазнить. Так почему же я прячусь на кухне после одного скромного комплимента?

Я знаю почему. Потому что такой комплимент говорит о том, что Тео видит меня настоящую, а не образ, который я воплощаю этим вечером. Я на это не рассчитывала.

Несколько мгновений спустя я слышу, как кто-то входит в кухню. Оборачиваюсь, ожидая увидеть мистера Барнса — Нейта, — но это Тео.

— Сейчас приду, — спешу сказать я, чтобы он не подумал, будто я его избегаю. — Только закончу тут.

— Без проблем. — Он достает отвертку из пояса с инструментами. — Нейт попросил меня подтянуть петли на дверце верхнего шкафчика, раз уж я пришел во всеоружии. Я быстро.

Тео подходит ближе и открывает шкафчик рядом со мной. Наверное, стоит отойти, но, как всегда, от его близости мозг отказывается соображать, и я застываю на месте. От него пахнет прохладным лесным ветром, но от его тела исходит тепло. И хотя здесь отнюдь не холодно, мне хочется закутаться в него, как в пушистое одеяло, и проспать целую неделю.

Тео поправляет петли, а заодно проверяет остальные. Когда он закрывает шкафчик у меня над головой, мозг наконец-то снова выходит на связь и велит ногам убраться с дороги. Я уже готова отойти, но в то же мгновение Тео отступает в сторону, и мы в замешательстве теряем равновесие. Его бедра врезаются в мои.

Я упираюсь поясницей в стол и оказываюсь прижата к Тео. Он хватается за край столешницы рядом со мной, чтобы не упасть на меня.

Округляет глаза.

— Черт. Извини.

И в миг предельной ясности я понимаю, что пора сделать шаг.

Пока он не отпрянул, я сжимаю его предплечье и удерживаю на месте.

— Ничего страшного. — Дыхание немного сбивается от столкновения — от волнения, ведь мы встречаемся взглядами.

Грудь Тео вздымается, будто ему тоже трудно отдышаться. Он смотрит на мои губы, а затем — снова в глаза.

— Да?

Я с усилием сглатываю и киваю.

— Да.

И каким-то непостижимым образом мы оба понимаем, что я соглашаюсь не только на это.

Тео придвигается ближе, почти вплотную, а я веду ладонью чуть выше, к сгибу его локтя. Другой рукой он крепко сжимает столешницу, заключая меня в ловушку, но я нисколько не возражаю, ведь больше нигде не пожелала бы сейчас оказаться.

Он слегка наклоняется, не отводя пристального взгляда.

— Ты уверена, Иви?

Я размыкаю губы, приподняв подбородок.

— Я…

— Эй, Тео! Ты высокий, ты нам нужен! — зовет кто-то из гостиной.

Тео резко поднимает голову и оборачивается. На миг закрывает глаза и тихо выпаливает:

— Черт.

А потом он снова ловит мой взгляд с такой свирепой решимостью, что у меня бегут мурашки.

— Мы еще не закончили. — Его голос звучит резко и взвешенно, и мне остается лишь кивнуть.

Тео уходит, а я так и стою, привалившись к столу, с наполовину пустой доской для закусок.

На вечеринке весело, и мне приятно познакомиться с другими соседями и друзьями Нейта из музыкальной индустрии. Но мне больше никак не удается остаться с Тео наедине или перехватить миссис Грин, чтобы поблагодарить за украшения. Все мои мысли занимают слова Тео.

Мы еще не закончили.

Не знаю, что он имеет в виду, но безумно хочу это выяснить.

Я спешу на кухню за штопором, когда наши с Тео пути наконец-то пересекаются. Мы останавливаемся на пороге, и он одаривает меня той ленивой, загадочной улыбкой, которую посылал весь вечер, — той самой, от которой я вся горю. К лицу приливает жар, и я улыбаюсь в ответ. Но прежде чем мы успеваем пройти дальше, кто-то вдруг кричит:

— Целуйтесь! Вы стоите под омелой!

Озорная улыбка миссис Грин сияет, как и ее красное платье с пайетками.

Тео запрокидывает голову и хмуро смотрит на свисающую с притолоки веточку, усеянную маленькими листьями.

— Раньше ее тут точно не было.

Остальные соседи во главе с миссис Грин и мистером Барнсом, которые наверняка сговорились, подзадоривают нас. Вино сегодня лилось рекой, и все навеселе.

А я? Я нервничаю. Я хочу поцеловать Тео — черт, конечно, хочу, — но даже представить не могла, что это случится вот так.

Я просчитываю, к чему это приведет, когда Тео вдруг одаривает меня печальной улыбкой.

— Ты не обязана это делать.

При других обстоятельствах я бы и не стала. Но мы чуть не поцеловались на кухне, и Тео сказал: «Мы еще не закончили».

Поймаю его на слове.

— Я не против, — выпаливаю я и подхожу ближе.

Он всматривается в мое лицо и пожимает плечами.

— Ладно.

Тео наклоняется, целясь в мою щеку, вероятно, решив легонько чмокнуть и отстраниться.

Но я нарядилась как Мэрайя Кэри не для того, чтобы валять дурака. Если это мой единственный поцелуй с Тео Уинтерсом, то я сделаю его незабываемым.

За миг до того, как губы Тео коснулись бы моей щеки, я обхватываю его лицо и притягиваю к своим губам.

Я чувствую его потрясение, когда мы сливаемся в поцелуе, слышу, как он резко вдыхает через нос. А потом провожу языком по его губам. Он открывается мне, и дело сделано. Как только Тео обнимает меня за талию сильными руками и прижимает к себе, вокруг раздаются радостные возгласы и свист. Он наклоняет голову, меняя угол поцелуя и углубляя его. На вкус он как вино, перечная мята и сахарное печенье. Я хочу больше.

Тео разрывает поцелуй — слишком рано, пожалуй, — и смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Бегло оглядывает ликующих гостей. Его шею заливает румянец, и он берет меня за руку.

— Всем счастливого Рождества! — хрипло кричит он, уводя меня за собой сквозь толпу. По пути как-то подозрительно смотрит на мистера Барнса. — Нейт, спасибо за вечеринку.

Нейт посмеивается, и я замечаю, как стоящая рядом с ним миссис Грин широко улыбается. Она радостно машет мне на прощание.

Несколько человек толпятся в коридоре и на лестнице. Тео ведет меня мимо них на четвертый этаж, и мы останавливаемся перед его дверью.

— Не возражаешь? — Он тяжело выдыхает, будто поучаствовал в стометровке. — Ты не обязана заходить, но…

В голове проносится миллион мыслей. Я думаю о моих сестре и бабушке. О Звездной Песни и Оскаре Ворчуне. О диване, рождественской елке и новой лампочке.

Думаю о том, как Тео предложил мне воспользоваться его кухней, пригласил зайти и поболтать, и о том, что он понимает, каково жить и дышать своей работой.

Когда я отвечаю, мой голос звучит ясно и твердо:

— Да. Я хочу зайти.

Он сверкает широкой, обаятельной улыбкой.

— Отлично. Да. Я тоже. — А потом неуклюже пытается отпереть дверь.

Мы вваливаемся в квартиру, хватаясь друг за друга, в спешке скидываем обувь. Его пояс с инструментами падает на пол со стуком и звоном бубенцов. Когда я стою в одних носках перед Тео, который возвышается надо мной сантиметров на тридцать, выражение его лица становится серьезным, и он берет меня за плечи.

— Сколько ты выпила?

— Бокал вина. А ты?

— Полтора бокала. — В его голосе слышится облегчение. — Просто хотел убедиться…

Обняв его лицо ладонями, я перебиваю:

— Понимаю. И мне приятно, что ты додумался спросить. Но если сейчас же не отведешь меня в постель, я закричу.

— Понял. — Тео поднимает меня за бедра.

Я обхватываю ногами его талию и прижимаюсь к губам, пока он несет меня в спальню.

Мне ужасно хочется узнать, как выглядит его квартира, но еще будет время вдоволь все рассмотреть.

Мы падаем на кровать, и пока я перевожу дух, то успеваю мельком заметить темные стены и ряды полок. Тео протягивает надо мной руку и включает прикроватную лампу. Она наполняет комнату уютным светом, и я вижу, что стены темного серо-голубого цвета, а постельное белье — желто-оранжевое. Спальня выглядит мужественной, но современной. Обжитой, но аккуратной. Что еще примечательно? Здесь нет стола. Каково это — спать не в своем кабинете?

Но тут Тео припадает губами к моей шее, и я чувствую лишь движения его влажного языка и то, как нежно, возбуждающе он прикусывает мою кожу. С моих губ срывается визг, когда он переворачивается, и я вдруг оказываюсь верхом на его бедрах. В мягком свете прикроватной лампы глаза Тео кажутся одурманенными, потемневшими от страсти. Я никогда не видела ничего прекраснее.

— Сейчас самое время пошутить о том, что я сижу у Санты на коленях? — Не успеваю спохватиться, и слова срываются с языка, но Тео смеется.

— Я и забыл, что надел ее. — Он тянется снять шапку, но я останавливаю его, взяв за запястье.

— Оставь. Очень празднично.

Тео вскидывает бровь.

— А ты разозлишься, если я отпущу шутку о том, как у Санты сидят на лице?

— Только если скажешь это не всерьез. — При этой мысли у меня перехватывает дыхание, и в его взгляде снова появляется жажда.

— Всерьез, — мрачно отвечает он, притягивая меня для поцелуя. — Если Сантой буду я.

Весь наш разговор — сущая нелепица, и я бы рассмеялась, не будь так возбуждена. Но мы заняты поцелуями и попытками раздеть друг друга, и время болтовни и смеха давно прошло.

Я отбрасываю ремень в сторону, а Тео снимает с меня свитер. Белая оторочка трещит, и на его лице отражается испуг.

— Черт. Я ее оторвал…

— Ничего страшного, я приделала ее на термоклей. Свитер и должен был продержаться только этот вечер. — От собственных беспечных слов меня захлестывает тревога. У нас с Тео все тоже должно ограничиться одной ночью, но вдруг я захочу большего? Мое сердце разорвется в клочья, как и этот импровизированный наряд?

— Ты сама его сделала? — Он окидывает мою одежду взглядом, явно впечатленный. — Какая же ты изобретательная…

Тео целует меня так, будто на свете нет более привлекательной черты, чем творческая находчивость, и беспокойство исчезает без следа, едва наши языки сплетаются.

Нам обоим приходится постараться, чтобы стянуть с меня джинсы, а вместе с ними и белье. Я успеваю испытать лишь мимолетное смущение, после чего Тео утыкается носом в мое бедро.

— Мне не терпится попробовать тебя, — хрипло признается он, и меня охватывает желание.

— Давай, — хнычу я. — Боже, Тео, я мечтала об этом…

Я резко выдыхаю, когда он проводит пальцами между моих ног и заканчивает:

— Месяцами. — Тео нежно поглаживает меня, побуждая мое тело раскрыться перед ним. — Я тоже.

В груди расцветает надежда. А мозг не поспевает. Погодите секунду. Он сказал «месяцами»?

Но прежде чем я успеваю уточнить, он снова меняет позу. Мои колени оказываются по обеим сторонам от его головы. Мы неотрывно смотрим друг на друга, что должно бы смутить или немного напугать, но я чувствую, что все правильно. Правильно — улавливать его эмоции, пока он ласкает меня ртом. Правильно — удерживать его взгляд, пока я прижимаюсь бедрами к его лицу. А самое правильное — видеть довольный блеск в его глубоких карих глазах, когда меня захлестывает оргазм.

Наконец я отвожу взгляд и тяжело опускаюсь на матрас. Тео с хищной ухмылкой садится и быстро снимает с себя рубашку, джинсы и боксеры.

Он оставляет только шапку Санты.

Я лежу, обмякнув от блаженства, пока он роется в тумбочке в поисках презерватива.

Тео большой и мускулистый, а его руки и грудь покрывают татуировки. Мне хочется рассмотреть их поближе, но позже и при лучшем освещении. Он светлокожий, но, как мне кажется, из тех, кто загорает, а не обгорает на солнце. Поросль темных волос слегка проступает на его груди и спускается дорожкой к, пожалуй — нет, совершенно точно, — самому впечатляющему члену, какой я только видела вживую.

— Неужели ты настоящий? — тихо спрашиваю я отчасти саму себя, рассматривая очертания его задницы. Мне хочется нарисовать его именно таким — полностью обнаженным, в одной только шапке Санта-Клауса и с лицом, все еще влажным от моей…

— Ты о чем? — Тео укладывается на кровати рядом со мной и тянется мне за спину, чтобы расстегнуть лифчик, который почему-то все еще не снят.

— Просто ты… только взгляни на себя.

— Нет, ты на себя взгляни. — Он наклоняется к моей груди. — У меня от тебя дух захватывает, Иви.

— Ох черт. — Я больше ничего не могу сказать: он ласкает меня ртом, так умело, что, если честно, мне лучше помалкивать. Я тянусь к нему, легко поглаживаю его член, и Тео стонет, уткнувшись мне в грудь, — вибрация будто бы вторит стуку моего сердца.

Наконец, когда я снова возбуждаюсь, Тео отстраняется. У меня перехватывает дыхание, когда он надевает презерватив.

С ума сойти. Это правда происходит.

Встав на колени между моими бедрами, Тео медленно проводит по ним ладонями.

— Нормально? — спрашивает он. — Если мы сделаем это так?

— Потому что ты размером со снежного человека, а я — с Фею Драже?

Боже мой, да что со мной такое? Я зажмуриваюсь, но успеваю заметить изумленное выражение его лица. Тео хохочет так, что сотрясается кровать, а потом наклоняется и упирается лбом мне в живот — видимо, не может держаться прямо от смеха.

— Не так уж и смешно, — бормочу я, но прикусываю губу, чтобы не расплыться в улыбке.

Когда он снова поднимает голову, ему приходится вытереть слезы.

— Ты просто чудо, Иви Круз. Где ты была всю мою жизнь?

Тео говорит это с такой душераздирающей нежностью, что я теряюсь с ответом. Уж точно не стану вдаваться в подробности о том, что происходило больше трех месяцев назад, поэтому ограничиваюсь остротой:

— Этажом ниже?

— Я безумно рад, что ты переехала. — В отличие от меня, он говорит серьезно. А потом наклоняется, заслоняя свет широкими плечами, и вжимается в меня членом. — Рад до чертиков.

Я стискиваю его предплечье и со стоном выгибаю спину, когда он входит. У него большой член под стать ему самому, но я так сильно возбуждена, что не смогла бы ждать ни секунды, даже за миллион долларов.

Ладно, может, только секунду. Но не больше.

Потому что мне нужен он. Нужно это. Я месяцами представляла этот момент, а теперь предстоит испытать его на самом деле.

Тео несравнимо лучше моих фантазий.

Он двигает бедрами медленно и уверенно. Я постанываю, когда он выходит, и сжимаю его руки при каждом толчке. Ощущения очень сильные, невероятные, и, черт побери, как возможно, что он еще не вошел до конца?

Я резко вдыхаю, когда он снова подается вперед.

— Ты такой большой.

Тео морщится.

— Знаю. Прости.

— Я не жалуюсь!

Он смотрит на меня сверху вниз. Волосы падают ему на лицо, а его улыбка подобна яркой вспышке во мраке, и я невольно улыбаюсь в ответ. Я бы могла так легко влюбиться в этого мужчину. Мне плевать, что он мой сосед сверху и что мы знакомы всего пару месяцев. Он думает, что я просто чудо, а я считаю его неотразимым. Что еще нужно?

Когда мы наконец прижимаемся друг к другу бедрами, он издает прерывистый стон.

— Ты безумно хороша. Боже, Иви. Черт, я… Все нормально?

А почему ты спрашиваешь? Потому что засунул в мой рождественский носок свою огромную карамельную палочку? Но я держу эту мысль при себе. Видите? Прогресс! Вместо этого я хватаю его за ягодицы обеими руками и сжимаю.

— Нормально! Просто продолжай… Да, боже, вот так. Вот так.

Тео начинает двигать бедрами, сперва осторожно, но затем набирает темп, и вот я уже скольжу по матрасу от силы его толчков. Я отчаянно стараюсь сдерживаться, но удовольствие, какого я еще никогда не испытывала — по крайней мере, с другим человеком, — накрывает меня искрящимися волнами.

Вопреки поп-культурным стереотипам, он слишком высокий или я слишком низкорослая для миссионерской позы. Мне безумно хочется почувствовать, как он прижимается грудью к моей груди, но вид его напряженных рук и шеи сам по себе возбуждает.

Затем Тео садится, закидывает мои бедра поверх своих и, придерживая меня за талию одной рукой, притягивает к себе снова, снова и снова. Вторую ладонь он кладет мне на низ живота и, прижав большой палец к клитору, умело ласкает.

Все вместе дарит невероятные ощущения. Я сжимаю одеяло над головой, мечась, а с губ срываются резкие, сиплые крики.

— Вот так, красавица, — хрипло выдыхает он. — Бери все что хочешь. Ты хоть представляешь, какая ты удивительная? Какая безупречная, черт возьми?

Я что-то бормочу и качаю головой, потому что слова даются с трудом и я не могу… не могу…

— Я сейчас кончу, — резко выдыхаю я и, честно говоря, удивлена, что он меня понял. Но его лицо озаряется, словно чертова рождественская елка, и он поощряет:

— Давай, принцесса. У тебя получится. Кончи… Да-а-а. Умница.

Тео закрывает глаза, когда я сильнее сжимаюсь в оргазме. Волна удовольствия накрывает меня, стирая все мысли и терзая тело, словно буря. Все это время Тео продолжает двигаться, а через считаные мгновения крепко хватает меня за бедра, и ритм становится рваным и жестким.

В голове царит сумбур, но я стараюсь запомнить момент, когда Тео кончает. Как он выглядит: оскалившись и наклонив голову, волосы застилают глаза. Каково его чувствовать: он во мне до самого основания и впивается сильными пальцами в кожу. Каково его слышать: прерывистый стон, за которым следуют резкие вдохи и выдохи.

Мы долго лежим неподвижно, а потом он смахивает волосы с лица. Шапка Санта-Клауса упала, но я даже не знаю, в какой момент.

— Ты само совершенство, — шепчет Тео.

Но я слышу только голос сестры, которая твердит: «Не плюй в колодец».

Пока Тео в ванной, я надеваю белье и беру с пола его рубашку. Она все еще теплая и сохранила его запах. Сейчас от меня тоже пахнет Тео. Я окутываю себя этой мыслью, как мягкой фланелью.

Слова «ты само совершенство» не похожи на предвестие гневного «выметайся из моей квартиры», поэтому я выхожу из спальни, чтобы осмотреться.

В коридоре, как и над плитой, горят лампы. В гостиной темно, шторы задернуты и почти не пропускают желтый рассеянный свет с улицы.

Насколько я могу судить, интерьер выдержан в той же гамме, что и спальня, но здесь серый цвет разбавляют коричневый и белый. Стол из темного дерева, судя по виду, сделан на заказ. Не в пример моему рабочему месту, загроможденному грязными кружками и дурацкими фигурками, на столе у Тео аккуратно расставлено оборудование, в том числе два монитора, сплит-клавиатура, вертикальная компьютерная мышь, несколько колонок, микрофон и антикварный на вид будильник с колокольчиками наверху. Кресло эргономичное, дорогое. Я давно присматриваюсь к такому, но оно мне не по карману.

У мониторов я замечаю фотографию в рамке, но не беру ее в руки. Это кажется слишком бесцеремонным даже по моим меркам.

А еще у Тео полно комнатных растений. Не меньше двадцати. Они повсюду: свисают с потолка, стоят на подоконнике и даже на рабочем столе в белых горшочках. И они благополучно зеленеют. Если нужны еще доказательства его заботливости, то они прямо передо мной.

В кухне ни пятнышка, что заводит, но вместе с тем вызывает легкое отвращение. Вся утварь из нержавеющей стали, а черные шкафчики украшены фурнитурой из шлифованного металла. Они выглядят на порядок современнее старых дубовых в моей квартире. Фартук над мойкой выложен из темно-серой плитки под кирпич с белой затиркой, а у меня все наоборот.

А еще из стены выступает дополнительная столешница.

Держите меня.

Я представляю, как провожу здесь время с Тео. В его квартире гораздо уютнее, чем в моей. А что, если я приму предложение: стану готовить здесь и болтать с ним в перерывах между рабочими задачами? А если мы оба закажем бизнес-ланч в Yummy Thai и сядем прямо за этот обеденный столик, чтобы…

— Твою ж мать!

У меня чуть душа не уходит в пятки от внезапного движения на диване. В свете кухонной лампы на меня смотрит пара зеленых глаз, и я прижимаю руку к груди.

Это кошка Тео. Динь.

Как только сердце успокаивается, я подхожу к дивану медленными, осторожными шагами, чтобы не напугать ее. Она серая и прекрасно сливается с окружающей обстановкой. Интересно, что появилось раньше: кошка или цветовая гамма интерьера?

— Здравствуй, Динь. — Я протягиваю руку ладонью вверх. — Я Иви.

Кошка тщательно обнюхивает мои пальцы, наверное, уловив на них запах своего хозяина… соседа? Слуги? Раба? Затем соблаговоляет потереться мордочкой о мои ногти, и я воспринимаю это как приглашение почесать ее за ушками.

Она начинает мурлыкать, и я улыбаюсь.

— А как же мы?

Я вздрагиваю. Тео стоит в коридоре в одних носках и боксерах, с татуировками на виду. Он и впрямь ходит очень тихо. В руках он держит мой свитер, пропуская белую оторочку между пальцами и рассматривая место, где она оторвалась от ворота.

Я судорожно сглатываю и отвечаю вопросом на вопрос:

— Что мы?

— Ты сказала, что эта кофта должна выдержать только сегодняшний вечер. — Он поднимает взгляд, и тень ложится на его глаза. — А то, что между нами, получит продолжение после одной ночи?

Раз он спрашивает, это должно что-то значить, но я боюсь даже предположить, что именно.

Я пожимаю плечами и сохраняю беззаботный тон:

— Это тебе решать, приятель.

Тео вешает кофту на спинку стула и подходит ко мне. Обхватывает мое лицо ладонями, смотрит в глаза и тихо произносит:

— Послушай, мне уже говорили, что нужно чаще прямо выражать свои мысли. Я все еще над этим работаю, но поверь: ты даже не представляешь, как давно я хочу быть с тобой.

— Правда? — Я при всем желании не смогла бы отвести от него взгляд. Последние несколько месяцев я была так зациклена на себе, так уверена, что моя влюбленность не взаимна…

Тео отвечает с терпеливым выражением лица:

— С того дня, как ты сюда переехала. Ты помнишь?

— Как ты помогал грузчикам поднять мой диван по лестнице? Конечно, помню. Это выходило далеко за рамки соседского долга.

Он гладит меня по щеке большим пальцем.

— Не это. А что было потом. Когда я пытался пригласить тебя на свидание.

В моем голосе слышится потрясение:

— А ты пытался?

— Я начал говорить: «Если хочешь выпить кофе», но ты меня перебила.

Я хлопаю себя по лбу.

— И сказала: «Я пью чай». Черт! Я решила, ты имел в виду, не хочу ли я кофе прямо сейчас. Или хотел посоветовать кафе неподалеку. Я никак не думала, что ты хотел пригласить меня на свидание.

Я переосмысляю ту нашу встречу, а с ней и все последующие. Но Тео с улыбкой гладит меня по рукам, успокаивая.

— Иви, — тихо обращается он. — Ты хочешь пойти со мной на свидание?

Почему этот вопрос пугает меня сильнее всего, что произошло между нами этой ночью?

Может, потому что я правда этого хочу, но убедила саму себя, будто согласна на меньшее, ведь не имею ни малейшего шанса получить большее.

Но вдруг имею? Вдруг мы оба имеем?

— Да, — шепотом отвечаю я, а потом повторяю увереннее: — Да, Тео, я хочу пойти с тобой на свидание.

Он заключает меня в крепкие объятия и зарывается лицом в мои волосы.

— Слава богу.

Я сжимаю его плечи и смеюсь:

— Как с языка снял.

Но как только Тео слегка отстраняется, мой взгляд падает на кое-что позади него — на то, что я заметила бы раньше, не выйди Динь из своего укрытия.

В квартире царит порядок, только на квадратном обеденном столе разбросаны инструменты. Сначала я подумала, это принадлежности с пояса Тео, но теперь вижу, что нет: такие не нужны для обычного домашнего ремонта.

Например, полдюжины металлических лезвий странной формы с деревянными ручками, разложенных на развернутом кожаном листе. Или набор красок в крошечных стаканчиках и лежащая рядом пара чистых тонких кистей.

Я подхожу ближе, рассматривая неожиданную картину в тусклом свете. Еще здесь крючок для вязания и пара причудливых ножниц.

А прямо посередине лежит катушка с красным нейлоновым шнурком.

Я делаю резкий вдох.

— Так это был ты. — Я беру в руки катушку и поворачиваюсь лицом к Тео. — Это был ты!

Он озадаченно хмурит брови.

— Конечно я. Погоди… Ты не знала?

Сердце бешено стучит, и я с трудом соображаю.

— Откуда мне было знать? — Слова вырываются с мучительным стоном.

— На вечеринке ты сказала… — Он замолкает, и на его лице отражается понимание. — Ты сказала, что кое-кто дарит тебе приятные мелочи и ты что-нибудь испечешь в знак благодарности. — Тео посмеивается и проводит ладонью по лицу. — Я думал, ты хитришь и пытаешься узнать, какой у меня любимый десерт, — кстати, лимонные квадратики[26].

— Хитрю? — Я трясу перед ним катушкой. — И что же навело тебя на мысль, будто мне хватит на это выдержки?

Он изумленно спрашивает:

— Кто же это, по-твоему, делал?

— Миссис Грин! — Я плюхаюсь на стул.

Тео задумчиво прикусывает губу, а потом кивает.

— Ну да, понятно. Поэтому ты пыталась поговорить с ней на вечеринке?

— Да, но так и не смогла ее поймать. Кстати, может, обсудим соседей? Миссис Грин и мистер Барнс явно сговорились, чтобы заманить нас под омелу.

Теперь он выглядит смущенным и потирает затылок. От этого движения мышцы его груди и рук волнующе выделяются.

— Пожалуй, тут я виноват, — признается он. — Они оба знают, что я всерьез тобой увлекся.

Я скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку стула.

— Уверена, миссис Грин догадалась, что я тоже тобой увлеклась. Вот же коварная женщина!

Затем я снова смотрю на инструменты — неопровержимое доказательство его слов.

— Я одного не понимаю: зачем? — Я поворачиваюсь к нему. — Зачем все это устраивать ради меня? Почему не сказать прямо?

Тео выдвигает второй стул и садится рядом.

— Ты сказала, что твои украшения лежат на складе и тебе некогда их забрать. А еще мне было неловко из-за того, что накануне я отвлек тебя от работы. Я не хотел тебя беспокоить и стучать в дверь каждый раз, когда приносил новое украшение. А еще… вроде как думал, ты сама поймешь, что это сделал я, и надеялся, что сочтешь мой жест романтичным.

Я прижимаю ладони к щекам, к которым приливает жар.

— Я разволновалась не потому, что ты мне помешал, а из-за тебя. Ты заявился ко мне на порог такой красивый, умелый и дружелюбный, а я выглядела ужасно.

Тео хмурится.

— Неправда.

Я фыркаю.

— Правда. С грязными волосами, без лифчика, да еще и в раковине было полно посуды. Припоминаешь?

Он опускает голову и потирает висок, будто в смущении.

— Может, я и заметил, что на тебе не было лифчика, но, если честно, не заострил на этом внимания. Я подумал, что ты красивая, ведь ты всегда красивая, а еще был так рад тебя видеть, что не отвлекался на грязную посуду. Я же понимаю, что ты ешь, Иви.

Я хлопаю глазами, ухватившись за одну его фразу.

— Ты считаешь, что я всегда красивая?

— Да. — Тео выглядит растерянным, будто сказанное настолько очевидно, что он не понимает, зачем мы вообще это обсуждаем.

Мне хочется поспорить с ним, настоять, что в каждую нашу встречу я выглядела ужасно, как тролль, притаившийся под мостом, но…

Я вспоминаю слова «красавица» и «принцесса», а еще то, от которого у меня бегут мурашки, — «умница».

Быть может, я не имею права его переубеждать.

Но все же нужно, чтобы он кое-что прояснил.

— Значит, ты обезумел от страсти не из-за моего костюма Мэрайи Кэри?

Он едва не захлебывается от негодования.

— Что? Нет. Черт, не пойми неправильно, ты сегодня выглядела невероятно. Но нет, Иви, не думай, что я вдруг захотел переспать с тобой потому, что ты надела облегающий наряд.

— Тогда почему именно сегодня? — настаиваю я. — Ты даже не намекал… — Я поглядываю на стол, заваленный принадлежностями для рукоделия. — Ох. Пожалуй, намекал.

Тео со смехом усаживает меня к себе на колени. Так мне удобнее смотреть ему в глаза, а руки, обхватившие мою талию, дарят тепло. Это обычный жест, без сексуального подтекста, будто ему просто нравится меня обнимать.

— Что ж, во-первых, ты сказала, что закончила рабочий проект. Я знал, что ты была занята, и не хотел мешать. А во-вторых… — Он пожимает плечами. — Мы живем в одном здании. Я не хотел тебя смущать, если вдруг мои чувства не взаимны.

— А потом я поцеловала тебя у всех соседей на глазах.

Я вздрагиваю от воспоминания, но Тео улыбается во весь рот.

— Именно так.

Я смотрю на инструменты на столе рядом с нами.

— Для чего это?

— А. — Он ставит меня на ноги, встает сам и ведет в спальню. — У меня были большие планы на сегодняшнее украшение, но оказалось, что я немного разучился строгать. Первые две попытки провалились, а на последней еще не высохла краска, когда я уходил на вечеринку. Я не хотел, чтобы Динь его испортила, поэтому оставил в спальне.

Тео включает свет, берет что-то с комода и передает мне.

Это резной деревянный олень, который умещается на ладони.

На глаза наворачиваются слезы.

Тео пугается.

— Иви, ты…

Я качаю головой, призывая его помолчать, пока рассматриваю елочную игрушку. Мне не сразу удается собраться с мыслями.

— Я не украшала елку не только из-за дедлайна, — признаюсь я охрипшим голосом. Я рассказываю ему о бабушке и обо всем, что случилось до моего переезда в этот дом. Он усаживает меня на край кровати и внимательно слушает, положив теплую ладонь мне на колено для поддержки.

Все это время я не выпускаю из рук фигурку оленя, а под конец поднимаю ее повыше.

— У моей бабушки был такой олень. Не деревянный… кажется, он был из войлока, одна из моих любимых игрушек. Я увидела эту, и она напомнила мне о…

Я не могу продолжать, но, похоже, это и ни к чему. Тео опускает голову, а когда снова поднимает, кажется, что его глаза тоже на мокром месте.

— Я… — Он замолкает и прокашливается. — Прими мои соболезнования. Но спасибо, что поделилась. Я понятия не имел.

— В том и дело. — Я вытираю глаза. — Ты не знал настоящей причины, но все равно захотел помочь. Ты собственными руками создал для меня пять красивых игрушек, чтобы моя рождественская елка не стояла голой. Как ты можешь быть и сексуальным, и милым одновременно?

Тео посмеивается.

— Я еще не закончил.

— О чем ты?

— А ты не заметила? Я повесил на твою дверь снежинку за двенадцать дней до Рождества.

У меня отвисает челюсть.

— Ты сделаешь для меня двенадцать игрушек?

Тео кивает, и я заключаю его в крепкие объятия.

— Мне это тоже пошло на пользу, — признается он, уткнувшись в мои волосы. — Я снова занялся творчеством. Как и говорил, я люблю работать руками, да и ты, наверное, уже догадалась, что я сам смастерил кое-что из здешней мебели. В последнее время я постоянно сижу за компьютером и соскучился по этой своей стороне. Но это лишь приятное дополнение. Настоящий подарок — сделать что-то для тебя.

Я звучно чмокаю его в щеку.

— Я испеку тебе самые вкусные лимонные квадратики, какие ты только пробовал.

Он закатывает глаза.

— Ох, жду с нетерпением.

— Я и не думала, что выпечка тоже может вызвать у тебя такие стоны, — дразню я, и его взгляд темнеет.

— Все, что связано с тобой, вызывает у меня стон.

— Даже моя грязная посуда?

— Я же сказал, что люблю наводить порядок.

Теперь мой черед стонать.

— Кажется, никто и никогда не говорил мне ничего более сексуального.

Тео, посмеиваясь, тянет меня на кровать.

Час спустя мы лежим голые под одеялом. Тео обнимает меня за талию, положив голову на мои волосы, рассыпавшиеся по подушке. Я устраиваюсь на спине с деревянным олененком в руках и вожу кончиками пальцев по выемкам, оставшимся от инструментов. Каждую Тео высек собственными руками.

Ради меня.

— Как ты его назовешь? — спрашивает он.

Я улыбаюсь.

— Омела.

Я поднимаю оленя над нашими головами и тянусь поцеловать Тео.

Рождество

Неделю спустя мы сидим у меня на диване и смотрим на елку. На ней висят все двенадцать игрушек, которые сделал Тео. А кроме них — мои фигурки Funko Pop, закрепленные на петельках из красного нейлонового шнурка. Среди них Шторм, Локи и принцесса Лея. И конечно же, Звездная Песнь.

Украшения выглядят пестро и глупо — но это самый символичный подарок, какой я только получала.

Мы едим лимонные квадратики с тарелки на журнальном столике. Я испекла их уже в третий раз за прошедшую неделю. Беспокоюсь, что они разонравятся Тео, но он клянется, что этого никогда не случится.

А даже если случится, я испеку для него что-нибудь новенькое.

Мы ненадолго уединились в тишине и покое перед тем, как поедем в дом его матери в Нью-Джерси, где я познакомлюсь с ней, двумя сестрами Тео и их семьями. Вчера вечером я водила его на шумную рождественскую вечеринку тети в Куинсе, и он познакомился с моей родней. Тео, как всегда, был обаятелен и любезен и тотчас заслужил расположение моих родителей тем, что одним махом занес в дом все подарки и еду.

Я беспокоилась, что встреча с дядей выйдет неловкой, но он вручил мне и всем моим двоюродным братьям и сестрам по чеку с деньгами от продажи дома. Мне досталась сумма вдвое больше, чем у остальных. Как сказал дядя, в знак благодарности за то, что я хорошо заботилась о бабушке в последние годы ее жизни. Это стало большой неожиданностью, пусть и не загладило его вину. Однако присутствие Тео успокоило меня и напомнило, что нужно смотреть в будущее, а не в прошлое.

В конце вечера Эйприл отвела меня в сторону и прошептала:

— Я ошибалась! Он очень тебе подходит.

Любезно с ее стороны, но одобрение мне ни к чему. Я знала, что сделала правильный выбор.

— Когда ты снова приступаешь к работе? — спрашивает Тео теперь. Я проглатываю кисло-сладкий кусочек лимонного квадратика и запиваю его чаем.

— Следующий проект мне пришлют в начале января, — отвечаю я. — А потом… подумываю поднять расценки и брать меньше заказов.

Он расплывается в улыбке от уха до уха.

— Правда?

— Погоди. Ты-то чего так радуешься?

— Просто… — Тео качает головой и отводит взгляд. — Я не хотел ничего говорить, но… раз уж я такой же фрилансер-трудоголик, то переживаю, как бы ты не выгорела. Поэтому рад слышать, что ты планируешь сократить объем работы. Вот и все. Я поддержу любое твое решение, но ты дорога мне, Иви. Не просто дорога. Я влюбляюсь в тебя. И… Черт. На этом я, пожалуй, замолчу.

Тео засовывает в рот лимонный квадратик, но это не мешает мне привлечь его и поцеловать в губы. От его искреннего признания и мне становится легко открыть свои чувства.

— Я тоже в тебя влюбляюсь, — тихо говорю я, и Тео не отводит взгляда, пока дожевывает десерт.

— С Рождеством, красавица. — Он заправляет прядь волос мне за ухо.

Я улыбаюсь.

— С Рождеством, Санта.

Его глубокий, счастливый смех согревает меня до кончиков пальцев ног, и вот так внезапно я чувствую себя дома.