Во всей Москве, смело можно выразиться: во всей России, нашелся один «избиратель», который сумел заглянуть в корень вещей, отбросив все постороннее, внешнее, мишурное. «Перестаньте лукавить и быть наивными — говорит он своим бюллетенем — не обманывайте народа, ведь вы боретесь за власть». В самом деле чего хотят и добиваются борющиеся партии?

Начнем справа. Монархисты желают, чтобы в России царила абсолютная монархия, другими словами, самый беспощадный и грубый произвол; чтобы за чертой городов, в виде украшений, вырисовывались отвратительные и в то-же самое время необходимые принадлежности печальной русской действительности — виселицы; чтобы военно-полевые суды, составленные из членов доблестной русской армии, изливали злобу Ирода на несовершеннолетних, малолетних и младенцев; чтобы все тюрьмы, крепости и вонючие казематы были переполнены доброжелателями и борцами за счастье русского народа; чтобы русские дворяне — помещики, великие князья, министры и другие паразиты чиновничьего режима грабили страну, отнимая, в роде Гурко-Лидваля, последний кусок черствого хлеба изо рта погибающего от цинги и голода крестьянина; чтобы сами они, монархисты, члены союза истинно-русских людей под сенью единодержавия, православия и патриотизма, могли совершать свои грязненькие, житейские делишки и, пользуясь тьмою масс и ночи, устраивать повсеместные погромы интеллигенции. «Рабские цепи для всего молодого, живого, свежего, беспросветная тьма и невежество» — вот, что является девизом «истинно-русских людей». Монархисты — это черная туча саранчи, истребляющая на своем пути самые примитивные признаки жизни, монарх — это дьявол, вдохновляющий их своим сатанинским дыханием на все злое, порочное..!

Вот краткое изображение того царства ада, к осуществлению которого стремится самая крайняя правая партия, носящая на себе клеймо черносотенцев. Их политическим credo является абсолютная монархия. За эту власть они борются.

Но время, то доброе время, когда Россия была сжата оковами рабства, невежества и оцепенения, — прошло.

В Москве, сердце России, они, черные вороны неблагополучия, с треском проваливаются на вторых выборах в Государственную Думу и их погромные прокламации с ожесточением и хохотом разрываются населением на клочья, развеиваются по воздуху и растаптываются ногами.

Левее стоящие от монархистов партии также борются за власть. Одни хотят ограничить монарха, другие сделать его подставным болваном, третьи — уничтожить его.

Союзу 17-го октября, того октября, от манифеста которого не осталось ни одной строчки, ни одного слова, ни единого клочка бумаги, важно ограничить монарха. «Довольно средостения — говорят они — долой бюрократию. Мы, общественные деятели и крупные буржуа, должны встать у власти, непосредственно сноситься с монархом и управлять страной. Тогда, куда как, будет меньше злоупотреблений и расхищений, тогда, куда как, легче вздохнет народ. Но народ — невежествен и темен, он подобен ребенку, которого нужно вести на помочах, его следует держать в ежовых рукавицах. Иначе низменные страсти черни могут снести те прекрасные имения и дома, те фабрики и заводы, которыми мы в настоящее время владеем. А потому пусть остается у власти монарх, но не абсолютный, а ограниченный, пусть военно-полевые суды расстреливают и вешают мятежников, пусть всюду царят: военное положение, чрезвычайная и усиленная охраны, пока не угаснет дух революции, а там, когда страна успокоится, монарх и мы будем управлять ею. Капитал соединится с властью, и Россия будет не Россия, а золотое дно». И забыли неблагодарные октябристы, что манифест свой они получили от той самой «черни», которая забастовками обрекла себя на голодную смерть, которая своею кровью и трупами усеяла путь к освобождению всего русского народа от злого волшебника.

Забыли они и о том, что кроме революции за политическую свободу еще бывает революция на социальной почве, и тяжело же будет их разочарование, когда этот невежественный народ, пробудившись от векового сна, восстанет и восстанет не против монарха, так как такового уже не будет существовать, а против них, и все их роскошные виллы, дома, фабрики и заводы отнимет у них и возьмет себе в собственность. Да, тяжело тогда будет их разочарование.

Пойдем еще левее. Перед нами конституционно-демократическая партия.

Это партия — также партия борьбы за политическую власть, партия интеллигенции.

Здесь собрались почти все лучшие люди, здоровые и обогащенные знаниями умы.

Они также стремятся к власти. Они желают парламентарной конституции.

«Пусть монарх остается монархом — они это не говорят, но так думают. — Мы оденем монарха в мантии, бриллианты и жемчуги; чем больше мы изукрасим его, тем сильнее он будет походить на куклу, как король английский, мы же будем управлять страной. Парламент будет наш, министры — наши». Итак, опять борьба за власть. Только тут уже не ограничение власти монарха, а скорее отстранение монарха от власти. И в этом пошли Аллах им успех! Гораздо легче подчиняться ученому, просвещенному человеку, чем ползать на коленях перед невежественным и грубым солдатом.

И Москва, да и большая часть русского населения, поняла это. В Государственную Думу пойдут люди чистого сердца и здорового ума. Там им и место. Пусть разгонят их, через несколько месяцев они снова соберутся и завершат метаморфозу царя-солдата в царя-куклу (по существу, конечно, разница не велика).

Но вот на сцену выплывают социалистические партии: социал-демократы и социалисты-революционеры. И здесь ничто иное, как борьба из за власти. «Долой монарха, долой конституцию, да здравствует демократическая республика!» провозглашают они. Другими словами они хотят отобрать власть, даже всякий намек на власть у монарха, сбросить с пьедестала этого векового идола и на его место поставить самодержавный народ. Только избранники от всего народа могут управлять страной. Правда, социал-демократы уже теперь выставляют кандидатуру своих членов в Государственную Думу и, думается нам, они, как германские их коллеги, впоследствии войдут в русский парламент и будут принимать деятельное участие в органической работе Государственной Думы, «которую раньше они отрицали и бойкотировали», несмотря на то, что русская конституция еще менее парламентарна, чем германская.

Но такое отступление от намеченной ими цели, такой компромисс является лишь необходимым следствием неподготовленности масс, конечною же целью их желаний является борьба за власть, за диктатуру народную.

Итак, мы видим, что в конечном счете все партии стремятся к захвату власти для себя. И законным средством этой борьбы являются выборы во второй русский парламент.

И удивительнее всего то, что люди бессознательно действуют, не отдавая себе ясного отчета в том, что собственно они делают. Такое состояние человека философ Минто называет «заблуждением под влиянием удовольствия, получаемого от деятельности».

Люди организуются в партии, устраивают предвыборные собрания, словесные турниры, рукоплещут, освистывают, возводят клевету или чрезмерно восхваляют, составляют прокламации, пишут бюллетени, бросают их в урны, подсчитывают голоса. Словом суетни и дел, как у обезьяны с чурбаном.

Ошеломленные своею деятельностью, они не ведают, что творят. И, между тем, все они — Макбеты в погоне за престолом. Все они — преступники.

Ведь что такое власть, правительство, государство, к захвату которых они стремятся? Государство это — вампир, высасывающий последнюю кровь народную; правительство — болезненный волдырь, выросший на здоровом организме человечества. Для существования государства, для содержания правительства истребляется масса народных средств и совершенно непродуктивно. Сколько необходимо затратить труда и денег на содержание всей своры чиновников при монархе, всей так называемой бюрократической машины, всего «миролюбивого воинства»! И какова цель сохранения всего этого хлама? Чиновники и бюрократия необходимы для того, чтобы грабить народ, сдирать с него вторую шкуру; войска нужны для истребления человечества. Ведь что, например, наше, да и всякое другое, правительство может совершить, кроме злоупотреблений?

Правители прежде всего имеют в виду самих себя и только самих себя. О народе заботятся они лишь постольку, поскольку им это выгодно. Попробуйте защищать свои интересы против правительства . Каково-бы это правительство ни было, оно сейчас-же постарается расправиться с вами по-своему: или посадит вас в каземат, или повесит вас, если вы сами не догадаетесь покинуть свое милое «отечество». Словом, вынимая из вас в виде налогов последнюю копейку, правительство вас-же в лучшем случае едва лишь терпит и является для вас, мирных жителей, таким-же спасительным средством, как булыжник для утопающего. Итак, пусть правительство живет для себя, а я — для себя.

Но правительство, государство этим не довольствуются. Государство говорит: я буду жить для себя, а ты живи для меня... И этим подчеркивается излишняя роскошь существования государства, правительства.

Впервые правительство было призвано для того, чтобы защищать народ от внешних врагов и привести в порядок страну. А между тем, мы видим, что оно само разоряет страну и среди граждан наводит такое спокойствие и порядок, какие разве только можно уподобить столпотворению вавилонскому. Стоит-ли приводить примеры? Все, что делается у нас, хотя-бы в России, является, кажется, ярким доказательством справедливости сказанного.

Государство ограничивает территорию, ограничивает и личность человека.

Оно стирает с лица земли человека — космополита и ставит на его место «гражданина». И в то-же самое время оно отшлифовывает индивидуальности.

Я уже не — я, не человек, а гражданин. Я — член «великой семьи», государства, у меня — свой владыка,  — правительство.

Я уже не могу подчиняться своим желаниям, мыслям: мои желания, мои мысли — желания и мысли моего владыки, правительства. И так далее... Словом личность, моя индивидуальность превращается усилием моего правительства в то нечто кислое, бесформенное, напоминающее тряпичку, которою вытирали пыль, во что превратилась душа Ивана Ивановича после оперирования над ним горьковского черта.

Люди думают, что без правительства не будет и свет стоять. В роде того, как русский обыватель шагу не может сделать без городового, этого блюстителя общественной тишины и спокойствия. И между тем мы видели беспримерный порядок стотысячной толпы при похоронах Баумана. Тогда русские фараоны, городовые, как в воду канули. Охранники-же явились только для того, чтобы расстрелять мирно возвращающихся с кладбища обывателей. Тогда как одна только Ходынка дала пять тысяч трупов. А правительственная авантюра в Манджурии отняла от матерей, жен и детей несколько сот тысяч кормильцев, от земли — полмиллиона сильных рук, от народа — цвет молодежи...

Если власть — зло, если ты должен пойти, когда представитель власти тебе скажет: «иди и убей своего брата», то не прав-ли был избиратель Басманного участка, положив свой бюллетень...

«Грызитесь сколько хотите из-за власти. Я знаю, что власть — зло, и потому я отрицаю и презираю ее. Я родился свободным, и никто не может стоять надо мною. Я сам себе — владыка».

Мы — анархисты-индивидуалисты — также боремся за власть, но за власть над самим собою. Мы не желаем устанавливать власти над другими.

Только бедные духом люди нуждаются в том, чтобы ими управляли другие. Только они за недостаточно развитой индивидуальностью чувствуют потребность во внешних формах, подавляющих их личность. И вот люди мельчают в постоянных житейских дрязгах у семейного очага; скованные государством они гибнуть в политических интригах и в борьбе за власть над своими братьями; они неистовствуют за свою веру в Бога...

Все это, ненужное внешнее, сотворенное не природою, а выдуманное самими людьми, только ожесточает их, делает их несчастными, слабыми, безличными.

Не в борьбе за власть, а в борьбе против всех этих предрассудков, против всего внешнего, мишурного, против всего, что подавляет личность, — видит задачу своего существования, свое призвание анархический индивидуализм.

Широким полетом своих идеалов он смахнет с людей затхлость, униженность и властолюбие и на место несчастного, разбитого и загнанного человека поставит свободного, самобытного, сильного и гордого индивида.

Милостивые государыни и милостивые государи! По всей вероятности, честь, которой вы меня удостоили, предложив прочесть об «отношении государства к личности», объясняется главным образом тем, что обстоятельства до некоторой степени навязали мне роль защитника современного анархизма, — теории, которая все больше приобретает значение базиса политической и общественной жизни. От имени этой теории я и буду обсуждать затронутый вопрос, близко соприкасающийся почти со всеми практическими вопросами, интересующими наше поколение. Будущее тарифа, налогов, финансов, собственности, женщины, брака, семьи, избирательного права, народного образования, изобретений, литературы, искусства, личных привычек, особенностей характера, нравственности, религии, — все это определяется выводом, к какому человечество придет по кардинальному вопросу: обязан ли и в какой мере обязан индивид повиновением государству.

Приступая к этому вопросу, анархизм считает необходимым прежде всего дать точные определения терминам. Популярное представление о политической терминологии не соответствует строгой точности, необходимой в научных изысканиях. Конечно, отказаться от популярного языка значит рисковать быть непонятым массой, упорно не желающей знать новых определений; но с другой стороны пользование популярной терминологией создает еще большую опасность — быть непонятым компетентными лицами, которые вправе будут заподозрить неясность мысли там, где в действительности будет лишь неточность выражения. Возьмем для примера термин «государство». Это слово у всех на устах. Но многие ли из тех, кто им пользуется, сознают, что оно обозначает? А в среде этих немногих какое разнообразие мнений! Мы обозначаем словом «государство» учреждения, воплощающие в себе самый крайний абсолютизм, и учреждения, смягчающие его большей или меньшей дозой либерализма. Мы прилагаем это слово и к учреждениям, которые только нападают, и к таким агрессивным учреждениям, которые до некоторой степени также покровительствуют и защищают. Но в чем сущность государства, в нападении или в защите, повидимому, мало кто знает или желает знать. Некоторые защитники государства очевидно считают нападение его главной сущностью, хотя они и скрывают ее от себя и других словом «управление», которое они хотели бы, в меру возможности, распространить решительно на все. Другие, напротив, считают главной его сущностью защиту и желают ограничить его функции полицейскими обязанностями. Третьи, наконец, думают, что оно существует и для нападения, и для защиты, скомбинированных соответственно потребностям момента или капризу тех, кто в данное время им управляет. Сталкиваясь со столь различными взглядами, анархисты, призванные в мир для упразднения нападения и всех зол, из него вытекающих, приходят к выводу, что их поймут лишь в том случае, если они придадут определенный и общепризнанный смысл терминам, которыми приходится пользоваться, особенно словам «государство» и «правительство». Отыскивая элементы, общие всем учреждениям, к которым прилагается название государства, они нашли следующее: во-первых, нападение; во-вторых, присвоение исключительной власти над данной территорией и в ее пределах, обыкновенно осуществляемой с двоякой целью — наиболее полного угнетения подданных и расширения границ. Что этот второй элемент присущ всем государствам, я думаю, никто не станет отрицать — мне по крайней мере неизвестны случаи, чтобы какое-либо государство когда-либо терпело в своих пределах соперничающее государство; очевидно, такое государство, которое-бы это терпело, само перестало-бы быть государством, да и другими не признавалось — бы за таковое. Осуществление власти над одной и той-же территорией двумя государствами есть противоречие. Но может быть не все согласятся, что первый элемент, нападение, был и есть присущ всем государствам. Тем не менее я не буду пытаться подкреплять мнение Спенсера, все больше находящего себе сторонников, — именно, что государство родилось из нападения и со дня рождения своего было агрессивным учреждением. Защита появилась впоследствии, под влиянием необходимости; и принятие государством на себя этой функции, несомненно предпринятой с целью усиления государства, в действительности и по существу было началом его разрушения. Возрастающее значение этой функции лишь свидетельствует о назревающем стремлении к упразднению государства. Поэтому анархисты утверждают, что не защита является существенным признаком государства, а нападение, посягательство. Но что такое нападение? Это просто другое название управления. Нападение, захват, управление — все это однозначащие термины. Сущность управления заключается в контроле, в руководстве, или в покушении на контроль. Тот, кто пытается контролировать другого, есть правитель, нападающий, захватчик. Природа такого нападения отнюдь не изменяется, будет-ли оно произведено одним человеком на другого в стиле обыкновенного преступления, или-же одним человеком на всех других людей, по способу абсолютной монархии, или всеми людьми на одного, по способу современной демократии. С другой стороны тот, кто сопротивляется покушениям другого руководить им, не есть ни нападающий, ни захватчик, ни правитель, а есть защитник, страж, покровитель. Внутренний характер такого сопротивления остается неизменным, будет-ли оно оказано одним человеком другому человеку, на подобие самозащиты от преступника; или-же одним человеком всем другим людям, когда он отказывается повиноваться деспотизму закона; или-же всеми людьми одному человеку, когда народ восстает против деспота, либо члены общины добровольно соединяются, чтобы отразить преступника. Это различие между нападением и сопротивлением, между правлением и защитой представляет первостепенную важность. Без него не может быть построена правильная философия политики. На этом различии и других вышесказанных соображениях анархисты и строят необходимые определения. Вот, например, анархистическое определение правления: подчинение не нападающего индивида внешней воле. А вот анархистическое определение государства: воплощение принципа нападения в одной личности или банде людей, дерзающих действовать в качестве представителей или господ всего народа, живущего на данной территории. Что касается слова «индивид» или «личность», то оно, я думаю, не представляет затруднений. Оставляя в стороне тонкости, в которые ударились некоторые метафизики, этим словом можно смело пользоваться без риска быть непонятым. Получат-ли эти термины общее признание или нет, не так уж важно. Я думаю, они в достаточной мере научны и способствуют ясному изложению мыслей. Дав им надлежащее объяснение, анархисты вправе пользоваться ими для развития своих идей.

Итак, возвратимся к вопросу: какие отношения должны существовать между индивидом и государством? Обыкновенно он разрешается при помощи какой-нибудь этической теории, оперирующей понятием нравственного долга. Но анархисты не питают доверия к такому методу. Они совершенно не признают идеи нравственного долга, прирожденных прав и обязанностей. Все обязанности они считают не моральными, а социальными, да и то признают их обязательность лишь в том случае, если они приняты на себя человеком вполне добровольно и сознательно. Если человек входит в соглашение с несколькими людьми, то они вправе соединенными силами заставить его выполнить условленное; но помимо таких соглашений ни один человек, насколько анархистам известно, не заключал еще договоров с богом, или какой-бы то ни было другой силой. Анархисты не только утилитаристы, но и эгоисты в наиболее полном и крайнем значении этого слова. Единственной мерой прирожденного права, по их мнению, является только сила. Всякий человек, называется-ли он Биллем Сайксом или Александром Романовым, и всякая группа людей, будут-ли это китайские головорезы или конгресс Соединенных Штатов, — имеют право, если в их руках сила, убивать или принуждать других людей, или подчинить весь мир своим целям. Право общества на порабощение индивида и право индивида на порабощение общества неравны между собою только потому, что их силы неодинаковы. Так как это положение противоречит всякой системе религии и морали, то, я, конечно, не ожидаю встретить немедленного одобрения слушателей; равным образом я не имею времени заняться тщательным, или хотя бы суммарным исследованием основ этики. Кто желает ближе познакомиться со взглядами анархизма на этот предмет, может прочесть глубокий труд Штирнера «Единственный и его достояние».

Итак, анархисты вопрос права считают исключительно вопросом силы. К счастью, здесь дело идет не о праве; рассматриваемая нами проблема — вопрос целесообразности, знания, науки — науки общежития, науки об обществе. История человечества в главных чертах представляла собой длительный процесс постепенного раскрытия того обстоятельства, что индивид выигрывает в обществе ровно постольку, поскольку оно свободно, и того закона, что необходимым условием долговечной и гармонической общественной организации является величайшая индивидуальная свобода, в равной мере принадлежащая всем. В каждом поколении человек все с большим сознанием и убежденностью говорил себе: «Мой сосед не враг мне, а друг, и я ему буду другом, если мы оба признаем этот факт. Мы помогаем друг другу в устройстве лучшей, более полной и счастливой жизни; ценность этих взаимных услуг удесятерилась-бы, если-бы мы перестали притеснять, ограничивать и угнетать друг друга. Почему бы нам не условиться предоставить каждому жить на свой лад, но так, чтобы никто из нас не переступал границ чужой индивидуальности?» Путем таких рассуждений человечество приближается к истинному общественному договору, который отнюдь не был началом общества, как полагал Руссо, но только лишь явится результатом долгого социального опыта, плодом его безумий и бедствий. Очевидно, такой договор, такой социальный закон в своем наиболее полном развитии исключает всякое нападение, всякое нарушение равенства свободы, всякий захват. Рассматривая этот договор параллельно с анархистическим определением государства, как воплощения захватного начала, мы видим, что государство враждебно обществу; а так как общество является существенным элементом индивидуальной жизни и развития, то очевидно, что отношение государства к личности и личности к государству должно носить характер вражды, которая прекратится лишь с исчезновением государства.

Но анархистов могут спросить: «А как-же быть с теми лицами, которые несомненно будут нарушать социальный закон, нападая на своих соседей?» На это анархисты отвечают, что упразднение государства не мешает существованию оборонительного союза, построенного не на принуждении, а на добровольном соглашении, который и будет держать насильников в границах всеми необходимыми мерами. «Но ведь это то, что мы имеем сейчас»; могут мне возразить, «вам важно, значит, переменить название»? Нет, это не то. Можно-ли с чистой совестью утверждать, что государство, даже в той форме, в какой оно существует в Америке, есть чисто оборонительное учреждение? Нет, скажет всякий, кроме тех, кто видит в государстве лишь самое осязательное его проявление — городового на перекрестке. Действительно, стоит лишь присмотреться к государству поближе, чтобы убедиться в ошибочности упомянутого утверждения. Самый первый акт государства, принудительное обложение и взимание податей, уже является нападением, нарушением равенства свободы, и отравляет собою все последующие его акты; даже те акты, которые были бы чисто оборонительными, если-бы оплачивались из казначейства, пополняемого добровольными приношениями. Можно-ли, например, оправдать по закону равной свободы конфискацию у человека денег в уплату за покровительство, которого он не искал и не желает? И если это самоуправство, то как назвать такую конфискацию, когда жертве ее дается вместо хлеба камень, и вместо защиты притеснение? Заставлять человека платить за нарушение его-же свободы поистине значит прибавлять оскорбление к насилию. Но именно это и делает государство. Прочтите «Архивы конгрессов», проследите протоколы законодательных собраний; просмотрите сборники статутов; подвергните каждый акт критерию закона равной свободы, — и вы увидите, что добрые девять десятых существующего законодательства направлены не к укреплению основного социального закона, но либо к руководительству личными вкусами индивида, либо, что еще хуже, к созданию и поддержке торговых, промышленных, финансовых и владельческих монополий, лишающих труженика значительной части вознаграждения, которое он получал-бы на совершенно свободном рынке. «Быть управляемым, говорит Прудон, значит быть выслеживаемым, находиться под наблюдением, надзором, руководством, под гнетом закона, подвергаться поучениям, вышколиванию, проповедям, вмешательству, одобрению, порицанию, приказам лиц, не имеющих на это полномочий, не обладающих ни надлежащими знаниями, ни добродетелью. Быть управляемым значит терпеть, чтобы каждое ваше действие, движение, сделка отмечалась, заносилась в реестр, учитывалась, оценивалась, измерялась, исчислялась, облагалась, разрешалась, отклонялась, получала соизволение, подвергалась исправлению, переделке и т. д. Быть управляемым значит под предлогом общей пользы и интересов общества, быть вынужденным платить дань, терпеть вымогательства, эксплуатацию, монополии, надувательства, грабеж; а при малейшем сопротивлении, при первой попытке жаловаться подвергнуться притеснениям, штрафу, унижению, издевательствам, преследованию; вас поволокут, побьют, обезоружат, свяжут, бросят в тюрьму, расстреляют, предадут суду, осудят, сошлют, замучат, продадут, обманут и в довершение всего насмеются, надругаются, опозорят». Я думаю, мне нет надобности поименовать вам существующие законы, в точности соответствующие и подтверждающие почти каждый пункт длинного обвинительного акта Прудона. Кто станет теперь утверждать, что существующий политический строй носит чисто оборонительный характер, а не является агрессивным государством, которое анархисты желают упразднить!

Возникает другое соображение, имеющее прямое касательство к агрессивному индивиду, которого так боятся противники анархизма. Не описанное-ли нами выше обращение главным образом и повинно в существовании таких индивидов. Не помню, где я прочел однажды такую надпись, сочиненную для некоторого благотворительного учреждения:

Такая надпись, мне кажется, вполне приличествовала-бы нашим тюрьмам. Они наполнены преступниками, которых создало наше добродетельное государство своими несправедливыми законами, жестокими монополиями и ужасными социальными условиями, из них вытекающими. Мы издаем много законов, фабрикующих преступников, и затем несколько таких, которые их наказывают. Можно-ли надеяться, что новые социальные условия, которые должны последовать за упразднением всякого вмешательства в производство и распределение богатства, в конце концов настолько изменят привычки и склонности людей, что наши тюрьмы и участки, городовые и солдаты — словом, весь механизм и снаряжение защиты станет совершенно излишним? Анархисты, по крайней мере, твердо в этом уверены. Эта вера отдает утопией, но в сущности она покоится на строго экономических данных. Я не располагаю временем, чтобы изложить вам взгляд анархистов на зависимость ростовщичества, а следовательно и нищеты от монопольных привилегий, особенно же банковой привилегии; и показать, каким образом интеллигентное меньшинство, воспитанное в духе анархизма и решившееся осуществлять то право игнорирования государства, которое так блестяще отстаивает Спенсер в своей «Социальной статике», могло бы, плюнув на все национальные и государственные банковые запрещения, учредить взаимный банк для конкуренции с существующими монополиями. Это был-бы первый и самый важный шаг к упразднению ростовщичества и государства, и, как он ни прост, последствия его были-бы неисчислимы.

Я должен извиниться за краткость высказанных мною соображений, из которых каждое могло бы быть развито в целый трактат. Но если мне удалось дать вам представление о взглядах анархистов на отношение государства к индивиду, то я могу считать свою задачу исполненной. Но мне желательно было-бы глубже запечатлеть в ваших умах идею истинного общественного договора, и потому я позволю себе сделать еще одну выдержку из Прудона, которому я обязан большей частью того, что мне известно по затронутому вопросу. Сопоставляя власть со свободным договором, он говорит в своей «Общей идее революции в девятнадцатом веке»:

«О дистанции, разделяющей эти два режима, мы можем судить по различию в их стилях.

«Одним из самых торжественных моментов в развитии начала власти является обнародование десяти заповедей. Голос ангела повелевает народу, распростертому во прахе, у подножия Синая:

«Ты должен поклоняться Предвечному и только Предвечному.

«Ты должен клясться только Его именем.

«Ты должен соблюдать Его праздники и платить Ему десятину.

«Чти отца своего и мать свою.

«Не убий.

«Не укради.

«Не прелюбы сотвори.

«Не послушествуй свидетельства ложна.

«Не будь завистлив и не клевещи.

«Ибо Предвечный так повелевает, а Предвечный создал тебя тем, что ты есть. Один Предвечный царствует, только Он мудр, только Он достоин; Предвечный карает и награждает. По своей воле Он может тебя сделать несчастным или счастливым.

«Все законодательства усвоили этот стиль; все они, обращаясь к человеку, употребляют верховную формулу. Еврейский язык повелевает в будущем времени, латинский в повелительном, греческий в неопределенном наклонении. У современных народов дело обстоит не иначе. Трибуна парламента — это Синай, столь же непогрешимый и грозный, как и Моисеев; каков-бы ни был закон, из чьих-бы уст он ни исходил, он священен, раз он провозглашен той пророческой трубой, которою у нас является большинство.

«Ты не должен собираться.

«Ты не должен печатать.

«Ты не должен читать.

«Ты должен почитать твоих представителей и чиновников, которых случайность выборов или благоусмотрение государства дали тебе.

«Ты должен повиноваться законам, которые им в своей мудрости угодно будет издать.

«Плати налоги неукоснительно.

«И возлюби правительство, твоего Господа Бога, всем сердцем твоим и всем умом твоим, ибо правительство лучше тебя знает кто ты таков, чего ты стоишь, что для тебя благо; ибо оно имеет возможность наказывать тех, кто не повинуется его приказам, равно как и награждать до четвертого поколения тех, кто ему угождает.

«С революцией дело обстоит совершенно иначе.

«Изыскание первых и конечных причин устраняется как из экономики, так и из естественных наук.

«В философии идея Прогресса сменяет идею Абсолюта.

«Революция сменяет откровение.

«Разум с помощью опыта раскрывает человеку законы природы и общества; затем он говорит ему:

«Эти законы — законы самой необходимости. Человек их не создал; человек их не навязывает тебе. Они были открыты постепенно, и я существую лишь затем, чтобы свидетельствовать о их существовании.

«Если ты их будешь соблюдать, ты будешь справедлив и добр.

«Если ты их нарушишь, ты будешь несправедлив и порочен.

«Других оснований я не могу тебе указать.

«Среди твоих товарищей некоторые уже признали, что при справедливости всем и каждому лучше, чем при несправедливости; и они уговорились между собой взаимно соблюдать и почитать правила сделки, диктуемой им природою вещей, и которая одна только и может обеспечить им благополучие, мир и безопасность в самой полной мере.

«Желаешь-ли ты примкнуть к их соглашению, составить часть их общества?

«Обещаешь-ли ты уважать честь, свободу и имущество твоих братьев?

«Обещаешь-ли ты никогда не присваивать ни насилием, ни обманом, ни ростовщичеством, ни путем спекуляции продукта или собственности ближнего?

«Обещаешь-ли ты никогда не лгать и не обманывать, ни в суде, ни в делах, ни в других сношениях с людьми?

„Ты волен принять эти условия или отказаться.

„Если ты откажешься, ты станешь частью общества дикарей. Лишенный общения с человечеством, ты станешь предметом подозрения. Никто тебя не защитит. При малейшем оскорблении первый попавшийся сможет поднять на тебя свою руку и будет обвинен самое большее что в жестокости, без нужды учиненной над животным.

„Напротив, если ты примкнешь к договору, ты станешь частью общества свободных людей. Все твои братья войдут с тобой в соглашение, обещают тебе верность, дружбу, помощь, услугу, взаимность. В случае правонарушения с той или другой стороны, учиненного по небрежности, под влиянием страсти или злобы, вы отвечаете друг перед другом, как за вред, так и за бесчестие, или риск, причиненный вашим поступком; эта ответственность может доходить, смотря по тяжести проступка или его частоте, вплоть до изгнания и смертной казни.

„Закон ясен, санкция еще яснее. Три статьи, сливающиеся в одну — вот и весь общественный договор. Вместо того, чтобы клясться богу и его князю, гражданин ручается своей совестью перед своими братьями и перед человечеством. Между этими двумя клятвами такая же разница, как между рабством и свободой, верой и наукой, судами и справедливостью, ростовщичеством и трудом, управлением и домоводством, небытием и бытием, богом и человеком.“

По всей вероятности никакая агитация ни по числу своих сторонников, ни по степени своего влияния никогда не достигала такой силы, как современный социализм; в то же время ни одно учение не было так ложно истолковываемо, как социализм, не только своими противниками и индифферентной массой, но и дружелюбно настроенными людьми и даже огромным большинством его сторонников. Это неприятное и крайне опасное положение вещей обусловливается отчасти тем, что человеческие отношения, которые это движение (если столь хаотическое явление можно назвать движением) стремится преобразовать, обнимают не какой-либо отдельный класс или несколько классов, но буквально все человечество; отчасти-же тем, что по своей природе эти отношения бесконечно сложнее и разнообразнее тех, с которыми приходилось иметь дело социальным реформаторам; и, наконец, тем, что великие созидательные силы общества, средства просвещения и сообщения находятся почти в исключительном распоряжении тех, чьи непосредственные денежные интересы противоречат основному требованию социализма — именно, чтобы труд владел тем, что ему принадлежит.

Пожалуй, единственными людьми, хотя-бы приблизительно понимающими смысл, основоположения и цели социализма, являются главные вожди крайних флангов социалистических сил, и, может быть, даже кое-кто из денежных королей. В последнее время каждый проповедник, профессор и газетный ловец пятаков считает своим долгом судить и рядить о социализме, чем возбуждает насмешки и жалость лиц, компетентных в этой области. Что лица, занимающие выдающееся положение в средних социалистических дивизионах, не вполне представляют себе, чего они хотят, с очевидностью явствует из занимаемой ими позиции. Если-бы они это хорошо себе представляли, если-бы они мыслили логически, были, как говорят французы, последовательными людьми — то давно-бы уже увидели необходимость примкнуть к одному из крайних флангов.

Поистине замечательно, что оба крыла огромной армии, интересующей нас в данное время, объединенные общим требованием, чтобы труд получил то, что ему причитается, в основных началах социального действия и приемах достижения желаемой цели, более диаметрально расходятся друг с другом, чем с общим врагом своим, господствующим общественным строем. Они исходят из двух начал, проследить историю которых равносильно тому, чтобы проследить историю мира с момента появления в нем человека; все же промежуточные партии, в том числе и защищающие существующий строй, основаны на компромиссе этих двух начал. Значит ясно, что всякая разумная и глубокая оппозиция существующему порядку должна исходить из того или иного крайнего лагеря; всякое другое движение, далекое от революционного протеста, может стремиться лишь к поверхностным изменениям, и потому неспособно сосредоточить на себе столько внимания и интереса, сколько его уделяется современному социализму.

Эти два начала суть Власть и Свобода, а школы социалистической мысли, вполне и безусловно представляющие то и другое направление, носят название государственного социализма и анархизма. Кто знает, чего эти школы хотят, и как они предполагают добиться своей цели, тот и понимает, что такое социалистическое движение. Как нет дома, по пословице, на полдороге между Римом и Разумом, так нет его и на полпути между государственным социализмом и анархизмом. Из центра социалистических сил постоянно исходят два течения, концентрирующия их на левом и на правом фланге; и если-бы социализм победил, то весьма возможно, что после разделения флангов, после того, как существующий порядок будет раздавлен, между двумя лагерями возникла-бы последняя и еще более ожесточенная борьба. В этом случае все сторонники восьмичасового рабочего дня, все трэд-юнионисты, все Рыцари Труда, все сторонники национализации земли, словом, все члены тысяча и одного различных батальонов, составляющих великую армию Труда, оставили-бы свои старые посты, построились-бы в два отряда друг против друга, — и началась-бы великая битва. В этой статье я намерен объяснить, что означала-бы в этом случае полная победа государственных социалистов, и что означала-бы победа анархистов.

Но прежде я должен показать, что между ними общего, почему и те и другие являются социалистами.

Экономические основы современного социализма представляют собой логический вывод из принципа, излаженного Адамом Смитом в первых главах «Богатства народов» — именно, что труд есть истинное мерило ценности. Но Адам Смит, формулировав этот принцип в отчетливой и сжатой форме, тотчас же забросил дальнейшее исследование его, вознамерившись показать, что измеряет ценность в действительности, и как в настоящее время распределяется богатство. С этого времени почти все политико-экономы по его примеру ограничивали свою задачу описанием общества в его нынешнем состоянии, его современных промышленных и торговых стадий. Социализм же, напротив, ставит своей задачей описание общества таким, каким оно должно быть, а также изыскание средств, при помощи которых его можно сделать таким, каким ему следует быть. Через полстолетия слишком, после обнародования Смитом своего положения, социализм подхватил его в том месте, где Смит его оставил и, проследив его до конечных логических выводов, сделал основой новой экономической философии.

Повидимому это было сделано независимо друг от друга тремя различными людьми, трех различных национальностей, на трех различных языках: американцем Джозайа Уорреном; французом Пьером Прудоном; немецким евреем Карлом Марксом. Что Уоррен и Прудон пришли к своим выводам самостоятельно и независимо друг от друга, не представляется сомнения; но возможно, что Маркс своими экономическими идеями в значительной мере был обязан Прудону. Как бы то ни было, Марксово изложение этих идей в такой степени проникнуто его личным творчеством, что он с полным правом может претендовать на оригинальность в этой области. То обстоятельство, что этот интересный триумвират творил почти одновременно, повидимому, указывает, что социализм уже носился в воздухе, и что время и условия, благоприятные появлению этой новой школы философской мысли, уже назрели. Поскольку дело идет о хронологическом первенстве, оно, повидимому, принадлежит Уоррену, американцу, — обстоятельство, которое не мешало-бы заметить американским предвыборным ораторам, ополчающимся на социализм, как на предмет иностранного привоза. В жилах этого Уоррена текла притом кровь чистейшего революционера — он потомок Уоррена, павшего у Бэнкер Билля.

Из Смитова положения, что труд является истинной мерой ценности — или, как выразился Уоррен, что стоимость есть истинное мерило цены — эти три господина сделали следующие выводы: что естественной платой труда является его продукт; что эта заработная плата, или продукт, является единственным справедливым источником дохода (не считая, конечно, дарения, наследования и т. п.); что все, получающие доход из другого источника, прямо или косвенно вычитают его из естественной и справедливой платы труда; что этот процесс вычитания обыкновенно принимает одну из трех форм — процента, ренты и прибыли; что эти три вещи составляют троицу ростовщичества и попросту являются тремя различными способами взимания дани в пользу капитала; что так как капитал является просто накопленным трудом, уже получившим сполна свою плату, то он должен быть даровым, по принципу, что труд есть единственная основа ценности; что человек, ссужающий капитал, имеет право лишь на безущербное получение его обратно, и только; что единственная причина того, что банкир, владелец запасов, землевладелец, фабрикант и купец имеют возможность вымогать у труда лихву, заключается в том, что за их спиной стоит юридическая привилегия или монополия; и что единственный способ обеспечить труду пользование полным продуктом, или естественной заработной платой, это — уничтожить монополию.

Не следует думать, будто Уоррен, Прудон или Маркс выражались буквально такими словами, или думали сказать буквально то, что изложено выше; но я довольно точно изложил главную сущность их идей в тех пределах, до которых они шли вместе. Чтобы меня не обвинили в неправильном изложении их положений и договоров, я считаю долгом заранее оговориться, что излагаю их с широкой точки зрения, и что в целях живого, яркого и отчетливого сравнения их между собою я взял на себя смелость располагать и даже излагать их мысли на свой лад; но убежден, вместе с тем, что не исказил их ни в чем существенном.

Именно в этом пункте — по вопросу о необходимости уничтожить монополию — пути их разошлись. Дорога разветвилась. Они увидели, что должны свернуть или направо, или налево — пойти или стезею власти, или стезею свободы. Маркс пошел одной дорогой; Уоррен и Прудон — другой. Так родились государственный социализм и анархизм.

Займемся сперва государственным социализмом, который можно назвать учением, что все человеческие дела должны вестись правительством, независимо от личного желания человека.

Основатель его, Маркс, пришел к выводу, что уничтожить классовые монополии можно только путем сосредоточения и закрепления всех промышленных и торговых интересов, всех производственных и распределительных сил в руках государства, как одной огромной монополии. Правительство должно стать банкиром, фабрикантом, землевладельцем, транспортером и купцом, и во всех этих областях не должно терпеть конкуренции. Земля, инструменты, все орудия производства, должны быть изъяты из владения частных лиц и сделаться собственностью коллективного целого. Индивиду или частному лицу должны принадлежать продукты, подлежащие потреблению, а не средства производства их. Человек может быть собственником своей одежды и пищи, но не швейной машины, которая шьет ему рубаху, и не лопаты, которою он копает свой картофель.

Продукт и капитал суть две вещи, существенно различные между собою; первый принадлежит индивидам, второй — обществу. Общество должно захватить принадлежащий ему капитал, если можно, силой голосования, а если нельзя, то революционным путем. Однажды завладевши им, оно должно управлять им по принципу большинства, через посредство своего органа, государства; утилизировать его для целей производства и распределения, устанавливать все цены сообразно количеству потраченного труда и давать всему народу работу в своих мастерских, фермах, лавках и т. д. Нация должна превратиться в исполинский бюрократический механизм, а каждый индивид в государственного чиновника. Все должно делаться по принципу стоимости, так как у людей не будет побуждений стремиться к барышу. Так как индивидам не дозволяется иметь капитал, то никто не может нанимать другого, или даже сам наниматься. Каждый будет рабочим, и только государство работодателем. Кто не пожелает работать на государство, должен будет умереть с голоду, или, что вероятней, сесть в тюрьму. Всякая свобода торговли должна будет исчезнуть. Конкуренция исчезнет бесследно. Вся промышленная и торговая деятельность должна будет сосредоточиться в одной широкой, огромной, всеобъемлющей монополии. Средством от монополии будет монополия.

Такова экономическая программа государственного социализма по Карлу Марксу. Я не могу здесь излагать истории ее развития. В Америке ее сторонники носят название социалистической рабочей партии, считающей себя последовательницей Маркса; националистов, следующих за Карлом Марксом, процеженным чрез Эдуарда Беллами; и христианских социалистов, следующих Карлу Марксу, профильтрованному через Христа.

К чему приведет дальнейшее развитие этого начала власти, если его приложить к экономической сфере, нетрудно угадать. Оно приведет к абсолютному контролю большинства над поведением индивида. Право такого контроля уже признается государственными социалистами, хотя они утверждают, что в действительности индивиду будет предоставлено гораздо больше свободы, чем какой он пользуется в настоящее время. Но она ему будет лишь предоставляться; он не сможет претендовать на нее, как на нечто неотъемлемое. Общество не будет построено на гарантии равного пользования самой широкой свободой, какая только возможна. Свобода будет лишь терпима и в любую минуту сможет быть отнята. Конституционные гарантии будут бессильны. В стране государственного социализма будет лишь один конституционный параграф: «Право большинства непререкаемо».

Утверждение государственных социалистов, что это право не будет осуществляться в случаях, касающихся самых интимных и частных сторон индивидуальной жизни, отнюдь не подтверждается историей правительств. Власть всегда стремилась усугубиться, расширить свою сферу, перешагнуть границы, отведенные ей; и там, где привычка сопротивляться такому искушению не встречает поощрения, а индивид не приучен ревниво охранять свои права, индивидуальность мало-по-малу исчезает, и правительство или государство становится всемогущим фактором жизни. Контроль, конечно, сопровождает ответственность. Поэтому при системе государственного социализма, считающей общество ответственным за здоровье, обеспеченность и здравомыслие индивида, общество в лице своего большинства, конечно, все больше будет стремиться регламентировать гигиенические и другие условия жизни, будет разрушать, а в конце концов и совсем убьет личную независимость, а вместе с нею и всякое чувство индивидуальной ответственности.

Что-бы государственные социалисты ни утверждали и ни опровергали, их система должна будет в конце концов выродиться в государственную религию, которую все обязаны поддерживать своими средствами и у алтаря которой все должны будут преклонить колени; в государственную школу медицины, у представителей которой все больные обязаны будут лечиться; в государственную систему гигиены, предписывающую, что каждый должен есть, пить, носить и делать, а чего не должен; государственный кодекс нравственности, который не будет довольствоваться наказанием преступлений, но будет запрещать все, что большинство признает пороком; государственную систему народного просвещения, которая упразднит все частные школы, академии и гимназии; государственную детскую, в которой все дети должны будут воспитываться сообща, за счет государства; и наконец, государственную семью, в которой мужчине и женщине нельзя будет иметь детей, если государство запретит им это, и никто не сможет отказаться иметь детей, если государство потребует этого. Так власть дойдет до кульминационной своей точки, и Монополия достигнет наивысшего могущества.

Таков идеал последовательных социалистов-государственников, и цель, лежащая в конце пути, начертанного Карлом Марксом. Теперь последуем за Уорреном и Прудоном, пошедшими по иному пути — пути Свободы.

Он ведет нас к анархизму, который можно охарактеризовать, как учение, что все дела людей должны вестись отдельными личностями или добровольными союзами, и что государство должно быть упразднено.

Когда Уоррен и Прудон в поисках справедливости для труда натолкнулись на препятствие в лице классовых монополий, они увидели, что эти монополии опираются на власть; из этого они сделали вывод, что необходимо отнюдь не усилить эту власть и этим придать монополии универсальный характер, а наоборот, совершенно искоренить власть и дать полное развитие противоположному началу, свободе, сделав универсальной конкуренцию, прямую противоположность монополии. В конкуренции они видели могучее средство низвести цены до трудовой стоимости производства. В этом они соглашались с политико-экономами. Естественно, явился вопрос, почему все цены не падают до трудовой стоимости; куда отнести доходы, получаемые из иного источника, чем труд; словом, почему существует ростовщик, получатель процентов, ренты и прибыли. Объяснение было найдено в нынешней односторонности конкуренции. Оказалось, что капитал так обставил законодательство, что неограниченная конкуренция предоставлена человеку в сфере предложения производительного труда, вследствие чего заработная плата держится на уровне недоедания, близкого к голодной смерти; что большая свобода конкуренции предоставлена ему в сфере распределения, или торгового, посреднического труда, благодаря чему не цены товаров, а коммерческая прибыль с них держится на уровне, приблизительно соответствующем справедливому вознаграждению за торговый труд; но почти никакой конкуренции не дается ходу в сфере предложения капитала, от которого находятся в зависимости как производительный, так и распределительный труд, благодаря чему размер денежного процента, квартирной платы и земельной ренты держатся на невыносимой для народа высоте.

Сделав это открытие, Уоррен и Прудон обвинили политико-экономов в том, что они боятся собственной доктрины. Манчестерцы были обвинены в непоследовательности. Они признавали свободу конкуренции с рабочим в целях уменьшения его заработной платы, но не признавали свободы конкуренции с капиталистом в видах уменьшения взимаемого им процента. Laissez faire считалось очень хорошим соусом к гусаку, но совсем негодной приправой к гусыне. Но как поправить эту несостоятельность, как приготовить гусыню под тем же соусом, как предоставить капитал в распоряжение дельцов и рабочих за плату или совсем беспроцентно — вот в чем был вопрос.

Маркс, как мы видели, решил его тем, что объявил капитал вещью, отличною от продукта; он утверждал, что капитал принадлежит обществу, должен быть захвачен обществом и употреблен на цели общего блага. Прудон же смеялся над этим различием между капиталом и продуктом. Он утверждал, что капитал и продукт отнюдь не представляют собой двух различных видов богатства, но просто являются переменными условиями или функциями того же богатства; что всякое богатство испытывает беспрестанное превращение из капитала в продукт и из продукта снова в капитал, и этот процесс тянется бесконечно; что капитал и продукт чисто социальные термины; что продукт для одного человека, то для другого сейчас же становится капиталом, и наоборот; что если-бы в мире существовала только одна личность, то все богатство было-бы для нее одновременно капиталом и продуктом; что плод труда А есть его продукт, который, будучи продан В, становится капиталом В (если В не является непроизводительным потребителем, в каковом случае капитал просто будет расходуемым богатством, независимо от точки зрения социальной экономии); что паровая машина в такой-же мере является продуктом, как и пальто, а пальто такой-же капитал, как и паровая машина; и что одни и те-же законы справедливости управляют владением как тем, так и другим.

По этим и другим соображениям Прудон и Уоррен не сочли возможным одобрить такую меру, как захват капитала обществом. Однако, противясь социализации права собственности на капитал, они стремились социализировать ее последствия, сделав пользование капиталом благодетельным для всех, между тем как обыкновенна он служит средством обогащения немногих за счет разорения большинства. Они увидели, что этого можно достигнуть подчинением капитала естественному закону конкуренции, что понизит цену пользования им до уровня стоимости — т. е. расходов, необходимых для распоряжения и перемещения капитала. Тогда они развернули знамя Абсолютной Свободы торговли, свободы внутренней торговли, как и внешней; они сделали логический вывод из учения манчестерцев, возвели laissez faire в универсальное правило. Под этим знаменем они начали борьбу с монополиями, будет-ли то всеобъемлющая монополия государственных социалистов или различные классовые монополии, ныне господствующие.

Из этих последних они выделили четыре монополии, представляющие первостепенную важность: монетную монополию, земельную монополию, тарифную монополию и патентную монополию.

Первою по своей зловредности является по их мнению монетная монополия, заключающаяся в привилегии, даруемой правительством некоторым лицам, или лицам, владеющим некоторыми видами имущества, на право выпуска обменных знаков, — привилегия, в Америке в настоящее время подкрепляемая национальным налогом в 10 проц., взимающимся со всех других лиц, которые желали-бы выпускать монету, и государственными законами, объявившими преступлением выпуск кредитных билетов. Утверждают, что обладатели этой привилегии устанавливают высоту процента, наемной цены домов и помещений и цену товаров — первое прямо, второе и третье косвенно. Ибо, говорят Прудон и Уоррен, если-бы банковое дело было доступно всем, то к этой специальности примыкало-бы все большее число лиц, пока сильная конкуренция не понизила-бы наемную плату за деньги до трудовой стоимости, которая, как показывает статистика, составляет меньше трех четвертей процента. В этом случае тысячи людей, которые теперь не занимаются делом из-за неимоверно высокого процента, который приходится платить за первоначальный капитал, не встретили-бы затруднений к займу. Если у них будет имущество, которого они не желают превратить в деньги путем продажи, то банк возьмет его в обеспечение ссуды в размерах рыночной цены с учетом менее чем в один процент. Если у них нет имущества, но они трудолюбивы, честны и способны, то они найдут достаточное число надежных поручителей и получат ссуду под вексель, притом на самых льготных условиях. Так ростовщичество будет убито одним ударом. Банки в сущности уже не будут ссужать капитала, но будут вести дела капиталами своих клиентов; дела-же эти будут заключаться в обмене известного и живого кредита банков на неизвестный и мертвый, но такой-же хороший кредит клиентов и во взимание за это менее одного процента не в виде лихвы за пользование капиталом, но в виде платы за труд по ведению банкового дела. Такая легкость добывания капитала сообщит делам неслыханный подъем и, следовательно, вызовет беспримерный спрос на труд — спрос, который всегда будет превышать предложение, между тем как в настоящее время мы наблюдаем на рынке совершенно обратную картину. Тогда исполнятся слова Ричарда Кобдена о том, что когда два рабочих приходится на одного хозяина, то заработная плата падает, когда-же два предпринимателя приходятся на одного рабочего, то заработная плата поднимается. Труд сможет диктовать свои условия, он обеспечит себе естественную заработную плату, полный продукт. Тот же удар, который убьет процентщика, толкнет вверх заработную плату. Но это не все. Прибыль также упадет. Ибо купцы, вместо того чтобы покупать высокой ценою в кредит, будут занимать деньги в банках за ничтожный процент, менее одного, и покупать по дешевой цене за наличные, значит, спустят цены и для своих покупателей. А затем падет и квартирная плата. Ибо никто, имея возможность занять капитал из одного процента и построить на него дом, не станет добровольно платить хозяину квартирной платы, превышающей один процент. Таковы горизонты, представившиеся Прудону и Уоррену в результате простой отмены монетной монополии.

Второе место по важности занимает земельная монополия, дурные плоды которой особенно заметны в чисто земледельческих странах, как Ирландия. Эта монополия заключается в укреплении правительством земельных владений, не основанных на личном захвате или обработке. Уоррену и Прудону ясно было, что как только отдельные лица лишатся поддержки ближних во всем, что не является личным завладением или обработкой земли, то земельная рента исчезнет, и лихоимство лишится еще одного из своих устоев. Их современные последователи склонны видоизменить это утверждение в том духе, что очень малая часть ренты, основанная не на монополии, а на превосходстве почвы или местоположения, будет еще существовать некоторое время, а может быть и всегда, хотя в условиях свободы она непрерывно будет стремиться к минимуму. Но неодинаковость почв в качественном отношении, дающая начало экономической ренте за землю, точно так же, как и неравенство человеческих дарований, дающее начало экономической ренте таланта, не представляет серьезной угрозы даже в глазах самых непримиримых врагов лихоимства; в природе их нет того зародыша, из которого вырастают другие, более важные неравенства, скорей их можно уподобить умирающей ветке, которая рано или поздно сгнивает и отваливается

Третья, тарифная монополия, заключается в поощрении производства в неблагоприятных условиях и по высоким ценам путем обложения тех, кто покровительствует производству по низким ценам и при благоприятных условиях. Зло, проистекающее от этой монополии, вернее будет назвать малоимством, чем лихоимством, ибо она заставляет труд платить не за пользование капиталом, а скорее за непользование им. Упразднение этой монополии повлекло-бы за собой сильное понижение цен на все обложенные предметы, а образовавшиеся таким образом у потребителей-рабочих сбережения дали-бы им возможность сделать еще шаг к обеспечению себе естественной заработной платы, полного продукта. Прудон допускал, однако, что упразднение этой монополии до уничтожения монетной монополии было-бы жестокой и гибельной мерой; во-первых потому, что недостаток денег — результат монетной монополии —  усилился-бы вследствие отлива денег за границу, что повлекло-бы за собой превышение ввоза над вывозом, а во-вторых потому, что часть рабочих, ныне занятая в покровительствуемых отраслях промышленности, очутилась-бы на краю голодной гибели, не найдя немедленного применения своим силам. Свобода монетного дела внутри страны, которая повлечет за собою обилие денег и работы, является по Прудону предварительным условием свободного обмена товарами с за границей.

Четвертая, патентная монополия, заключается в ограждении авторов и изобретателей от конкуренции на долгий срок, дающий им возможность вымогать у народа вознаграждение, неизмеримо превышающее трудовую ценность их услуг; другими словами, она заключается в предоставлении некоторым людям на целый ряд лет права собственности на законы и явления природы и власти взимать с прочих людей дань за пользование этим естественным богатством, которое должно быть доступно всем. Упразднение этой монополии внушит тем, кто пользуется ею, спасительный страх конкуренции, который заставит их довольствоваться вознаграждением за свои услуги, не превышающим вознаграждения других тружеников; но это-же и обеспечит их вознаграждение, ибо они с самого-же начала будут выпускать на рынок свой труд и продукты по таким низким ценам, что их специальность не в большей мере будет соблазнять конкурентов, чем всякая иная.

Логическое развитие экономической программы, заключающейся в уничтожении этих монополий и замене их самой свободной конкуренцией, привело ее авторов к тому заключению, что их идеи построены на едином основном начале — начале свободы личности, ее права суверенитета, т. е. верховной власти над собою, своими продуктами и своими делами, и нежелания подчиняться велениям внешней власти. Как мысль об отнятии капитала у частных лиц и передаче его правительству привела Маркса на путь, в конце которого неизбежно придется признать в государстве все, а в личности — ничто, так и идея изъятия капитала из покровительствуемых правительством монополий и предоставления его на льготных условиях отдельным индивидам привело Уоррена и Прудона на путь, в конце которого личность будет всем, а правительство ничем. Если индивид имеет право управлять собою, то всякое внешнее правительство есть тирания. Следовательно, необходимо упразднить государство. Таков был логический вывод, к которому естественно пришли Уоррен и Прудон, и он стал краеугольным камнем их политической философии. Это — то учение, которое Прудон назвал анархизмом, слово, по-гречески означающее не отсутствие порядка, как многие думают, а отсутствие правления. Анархисты полагают, что «лучшее правительство это то, которое меньше всего управляет», а правительство, которое меньше всего управляет, вовсе не есть правительство. Правительству, опирающемуся на принудительное обложение граждан, они отказывают даже в простой полицейской функции охраны личности и собственности. Такую охрану, поскольку она необходима, они считают возможным организовать путем добровольного соединения и сотрудничества для целей защиты, которая может быть продаваема, как всякий другой товар, теми, кто предлагает его наилучшего качества по самой дешевой цене. На их взгляд заставлять человека оплачивать или получать защиту от нападения, которой он не просил и не желает, также есть нападение. Они утверждают, далее, что после того, как бедность, а с нею и порок, исчезнут по осуществлении их экономической программы, защита станет ненужным товаром. Принудительное обложение для них является жизненным нервом всех монополий, а пассивное, но организованное сопротивление сборщику налогов, думают они, в свое время сыграет роль одного из самых действительных средств к осуществлению их целей.

Их позиция в этом вопросе характеризует собою и их отношение ко всем другим вопросам политического или экономического свойства. В религии они атеисты, поскольку дело касается их собственных убеждений, ибо в божественном авторитете и религиозной санкции морали они видят главный предлог, выдвигаемый привилегированными классами для осуществления человеческой власти. «Если бог существует», сказал Прудон, «то он враг человека». И в противоположность знаменитой фразе Вольтера: «Если-бы бога не существовало, то необходимо было-бы его выдумать», великий русский анархист Михаил Бакунин выставил свое положение: «Если-бы бог существовал, то его необходимо было-бы упразднить». И все же, считая духовную иерархию враждебной анархии и не признавая бога, анархисты твердо стоят за свободу верить в него. Они горячо ополчаются на всякое ограничение религиозной свободы.

Защищая право каждой личности быть своим пастырем или избирать себе такового они в то же время провозглашают право индивида быть своим собственным врачом или свободно избирать себе такового. Ни монополии теологии, ни монополии медицины. Конкуренция во всем и всегда; духовный совет или медицинский совет одинаково должны держаться лишь силою своего достоинства. Этот принцип свободы должен быть проведен не только в медицине, но и в гигиене. Личность в праве решать не только, что ей делать, чтобы иметь кусок хлеба, но и что делать, чтобы быть здоровой. Никакая внешняя власть не может указывать человеку, что ему можно есть, пить, носить и делать, а чего нельзя.

Равным образом анархистическая философия не дает и морального кодекса, который можно было-бы навязать индивиду. «Знай свое» — вот единственный моральный кодекс анархиста. Вмешательство в чужие дела есть преступление, и притом единственное, которому и можно сопротивляться надлежащими мерами. Сообразно с сим анархисты считают преступными самые попытки искоренения порока посредством произвола. Они убеждены, что свобода и сопряженное с нею общее благоденствие являются самым надежным лекарством от всех пороков. Но они признают за пьяницей, игроком, проституткой и кутилой право продолжать свой образ жизни, пока они добровольно не откажутся от него.

Что касается выращивания и воспитания детей, то анархисты не станут учреждать ни коммунистической детской в духе социалистов государственников, ни покровительствовать школьной системе, господствующей в настоящее время. Нянька и учитель, точно так же, как врач и священник, должны избираться по доброй воле родителя, а услуги их должны оплачиваться теми, кто о детях заботится. Родительские права не должны отниматься у человека, точно так же, как его родительская ответственность не должна быть возлагаема на других.

Анархисты не колеблются приложить свои принципы и к такой деликатной области, как отношения между полами. Они признают и защищают право всякого мужчины и женщины любить друг друга столько времени, сколько они хотят или могут. Для анархистов и законный брак и законный развод одинаково являются нелепостью. Они надеются, что настанет время, когда каждый индивид, будет-ли то мужчина или женщина, будет жить собственным иждивением, будет обладать собственным домом — отдельным-ли зданием, иди квартирой в одном здании с другими; когда любовные отношения между этими независимыми личностями будут так-же разнообразны, как разнообразны индивидуальные влечения и склонности; и когда дети, рождающиеся от таких отношений, будут принадлежать исключительно матерям, пока не вырастут настолько, чтобы принадлежать самим себе.

Таковы главные черты общественного идеала анархии. Но мнения анархистов сильно расходятся по вопросу о наилучшем способе достижения его. Время не позволяет мне обстоятельней коснуться этой темы. Я просто обращу ваше внимание на то, что этот идеал совершенно расходится с идеалом коммунистов, называющих себя анархистами, и в то же время защищающих режим архизма, власти, столь-же деспотичной, как государство социалистов. Этот идеал так-же трудно приблизить насильственной экспроприацией, рекомендуемой Иоганном Мостом и князем Кропоткиным, как и отдалить судебными приговорами, пославшими этих писателей в тюрьму; это идеал, торжеству которого чикагские мученики в гораздо большей мере послужили своей славной смертью на эшафоте за общее дело, чем неудачной защитой при жизни, во имя анархизма, силы, как революционного агента, и власти, как охранителя нового общественного строя. Анархизм видит в свободе одновременно и цель, и средство, и враждебен всему, что ей противоречит.

Я не стал-бы резюмировать этого и так слишком суммарного очерка социализма с точки зрения анархизма, если бы эта задача не была уже выполнена до меня блестящим французским журналистом и историком, Эрнестом Лезинем, в виде ряда антитезисов; я позволю себе привести их в надежде усугубить впечатление, которое мне хотелось-бы произвести настоящей статьей.

«Есть два социализма.

«Один коммунистический, другой солидаритарный.

«Один диктаторский, другой либертарный.

«Один метафизический, другой позитивный.

«Один догматический, другой научный.

«Один эмоциональный, другой основан на рефлексии.

«Один разрушительный, другой созидательный.

«Оба стремятся к величайшему благополучию для всех, какое только возможно.

«Один стремится установить счастие для всех, другой — дать каждому возможность быть счастливым на собственный лад.

«Первый видит в государстве общество sui generis, особой природы, продукт некоторого божественного права, стоящий вне и над всяким другим обществом; оно наделено особыми правами и может требовать особого повиновения. Второй считает государство такой-же ассоциацией, как и всякая другая, притом управляющейся по общему правилу хуже всяких других.

«Первый провозглашает верховенство государства, второй не признает никаких суверенитетов.

«Один желает, чтобы все монополии находились в руках государства; другой желает упразднения всяких монополий.

«Один желает, чтобы класс управляемых стал правящим классом; другой желает исчезновения всяких классовых делений.

«Оба заявляют, что существующий порядок вещей не может продолжаться.

«Первый считает революцию необходимым фактором эволюции; второй учит, что только репрессия превращает эволюцию в революцию.

«Первый верит в переворот.

«Второй знает, что социальный прогресс обусловливается свободным проявлением индивидуальных сил.

«Оба признают, что мы вступаем в новую фазу истории.

«Один желает, чтобы были одни только пролетарии.

«Другой желает, чтобы вовсе не было пролетариев.

«Первый желает отнять все у всех.

«Второй желает оставить каждому то, что ему принадлежит.

«Один желает экспроприировать всех.

«Другой желает, чтобы все были собственниками.

«Первый говорит: Делай то, чего желает правительство.

«Второй говорит: Делай то, чего сам желаешь.

«Первый грозит деспотизмом.

«Второй обещает свободу.

«Первый делает гражданина подданным государства.

«Второй делает государство слугою гражданина.

«Один объявляет, что рождение нового мира будет сопряжено с мучениями.

«Другой заявляет, что истинный прогресс никому не причинит страданий.

«Первый верит в социальную войну.

«Второй верит только в мирную работу.

«Один стремится повелевать, регулировать, законодательствовать.

«Другой желает свести до минимума необходимость повелевать, регулировать, законодательствовать.

«За первым последовала-бы самая жестокая реакция.

«Второй откроет прогрессу безграничные горизонты.

«Первый потерпит неудачу; второй добьется успеха.

«И тот и другой желают равенства.

«Один для этого считает нужным пригнуть головы, поднятые слишком высоко.

«Другой — поднять головы, склонившиеся слишком низко.

«Один видит равенство в общем подчинении игу.

«Другой хочет обеспечить его полной свободой.

«Один нетерпим, другой толерантен.

«Один запугивает, другой ободряет.

«Один желает поучать всех и каждого.

«Другой желает дать каждому возможность учиться самостоятельно.

«Первый желает всем оказывать поддержку.

«Второй желает дать каждому возможность самостоятельно поддерживать себя.

«Один говорит:

«Земля государству.

«Руда государству.

«Орудие государству.

«Продукт государству.

«Другой говорит:

«Земля земледельцу.

«Руда рудокопу.

«Орудие трудящемуся.

«Продукт производителю.

«Есть только два социализма.

«Один находится в стадии детства; другой — в стадии зрелого мужества.

«Один принадлежит прошлому; другой — будущему.

«Один уступит место другому.

«Каждый должен выбрать тот или другой социализм, или сознаться, что он вовсе не социалист».

Одним из главных видов пропаганды всякого учения и анархического индивидуализма в частности является широкое распространение среди населения литературы по данному вопросу. Всякое учение, если желателен его успех, прежде всего должно быть распропагандировано, как словом устным, так и посредством печати. История свидетельствует о том, что необходима революция в умах, прежде чем можно рассчитывать на успех настоящей революции. И ясно, чем больше людей будут думать так, а не иначе, тем скорее произойдет то, чего они добиваются.

И можно смело сказать, что там, где по данному вопросу существует обширная литература, там, где много ораторов являются поборниками данного учения, там и учение это широко применено в обществе.

И наоборот, где нет писателей и ораторов, там нет и места для мало-мальски серьезного даже увлечения каким-либо учением.

Христианство получило свое широкое распространение благодаря евангелию и неустанной проповеди. Для успеха христианского учения на апостолов должен был снизойти по преданию «дух святой», внушивший им сверхъестественный дар слова.

Таким образом и для анархического индивидуализма, этого учения о конечном счастьи свободного человека, для его успеха необходима проповедь, проповедь словом и письмом.

В западной Европе пропаганда анархического индивидуализма развита весьма слабо.

В сороковых годах прошлого столетия в Германии появилась книга М. Штирнера, «Единственный и его достояние», всколыхнула небольшой круг современников и, затем, пропала с книжного рынка на полстолетия, когда достойный последователь Штирнера, Джон Генри Макэй, раскопал ее и вновь издал на удивление пристыженной публики. Сам Макэй с особенной тщательностью написал биографию М. Штирнера, изложив также его учение. Затем были изданы чудные очерки из жизни конца XIX столетия Макэя под заглавием «Анархисты».

Эти очерки представляют из себя полное изложение взглядов анархиста-индивидуалиста в беллетристической форме. Талант Макэя позволил ему в ярких образах представить весьма глубокое, жизненное и в то же самое время необыкновенно — неподатливое для его изображения и изложения индивидуалистическое учение. Тем не менее Макэй справился с поставленной себе задачей более чем удачно, можно сказать, даже блестяще. И мы уверены, что эта книга будет иметь постоянный и бессмертный успех...

Затем Макэй свои взгляды изложил также в прекрасных, как по своему содержанию, так и по форме, стихах.

В сущности, Макэем заканчивается перечисление литературных сил по анархическому индивидуализму на Западе, если не считать Ницше и Ибсена, индивидуалистов, но не анархистов.

Насколько бедно распространение индивидуалистической литературы на Западе, это видно из того, что когда издательству «Индивид» понадобилась книга анархиста Тэкера и оно сделало запрос телеграммами и письмами в лучшие книжные склады Лондона, этого рассадника анархизма, Парижа, Берлина, родины Штирнера, то отовсюду был один тожественный ответ: «во всем городе нет ни одной книги, выписываем из Нью-Иорка». Ученый Ценкер в своей книге «Анархизм» жалуется, что во всей западной Европе он не мог найти ни одной книги Тэкера, хотя учение последнего очень интересно, что он, Ценкер, писал письмо самому Тэкеру, но не получил от него никакого ответа. Московскому издательству «Индивид» повезло больше, чем западно-европейскому ученому.

Он получил не только ответ на свое письмо от самого Тэкера, но и две книги из Нью-Иорка: через лондонскую фирму и через одну русскую фирму.

Таким образом, мы видим, что тот факт, что в Западной Европе интересуются, но не имеют книги Тэкера, просто зависит от халатности и нерадения к делу. И напрасно Макай называет Тэкера своим другом, раз он не заботится о распространении через посредство его книг тех идеалов, поборником которых является сам он лично.

Ведь был-же Макэй в состоянии издать и пропагандировать книгу Штирнера, менее современную и, потому, менее доступную пониманию читателя.

Тэкер, по крайней мере, поступает более осмотрительно, переводя и заботясь о распространении книг своего друга, Макэя.

По ту сторону океана, в Америке, дело обстоит несколько иначе. Благодаря Вениамину Тэкеру там имеются не только издательства индивидуалистического направления, но и газета «Liberty», на страницах которой Тэкер и другие сотрудники этой газеты проповедуют и отстаивают индивидуалистические идеалы.

Что-же касается ораторов, если в Америке таким является сам Тэкер, то в Западной Европе нет ни одного человека, который-бы горячим словом мог содействовать распространению в обществе взглядов анархического индивидуализма.

Как ни странно на первый взгляд для «варварской страны», у нас в России за последнее время анархизм вообще и индивидуалистический в частности приобрел в интеллигентных кругах русского общества большие симпатии.

Летом и осенью 1906 года на книжном рынке главным образом фигурировала именно эта литература.

Достаточно было озаглавить книгу словом «анархизм», чтобы она нарасхват была разобрана...

И что удивительнее всего, это то, что прежде всего, в июне 1906 года, одновременно появились оригинальные брошюры русских авторов: «Общественные идеалы современного человечества» (Либерализм, социализм, анархизм) А. Борового и «Анархический индивидуализм» О. Виконта (псевдоним). Вторая брошюра в виду резких нападок автора на бога, государство и абсолютного монарха была тотчас изъята администрацией и Судебной Палатою из обращения, но тем не менее получила сильное распространение особенно в Петербурге.

Затем книжный рынок был переполнен переводной индивидуалистической литературой. «Единственный и его достояние» М. Штирнера издали три издательства, и мы знаем еще издательства три, собирающиеся выпустить эту книгу в свет.

В один и тот-же день сразу в двух изданиях появились «Анархисты» Макэя. И важнее всего тот факт, что за издание анархической литературы принялись крупные, чисто коммерческие фирмы, что безусловно свидетельствует о сильном спросе этой литературы в публике.

Единственно чисто-индивидуалистическим издательством в России является издательство «Индивид»... Им выпущены пока упомянутая брошюра Виконта «Единственный и его достояние». М. Штирнера, как в выпусках, так, и цельной книгой, сборник «Индивидуалист» с портретами М. Штирнера и В. Тэкера, с оригинальными статьями и стихотворениями; «Социализм, коммунизм и методы» В. Тэкера (к стыду Западной Европы) и настоящий сборник. Все издания «Индивида», кроме книги М. Штирнера усиленно, конфискуются в Москве, но за то имеют громадное распространение в другой столице и, главным образом, в провинции.

И можно смело сказать, что в настоящее время нет города в России, где-бы в витринах магазинов не красовалась индивидуалистическая литература. Произведения и личности анархических писателей стали предметом всеобщего интереса и обсуждения.

Еще недавно на страницах газеты «Русское Слово» появился фельетон священника Петрова под заглавием «Единственный», где автор трактует о жизни и учении великого философа М. Штирнера, при том с такой точки зрения, что невольно приходилось задумываться: не анархист-ли писал эти строки?

Но кроме литературы в России имеется в лице г. А. Борового красноречивый оратор —  защитник индивидуалистических идеалов. Ему принадлежало весною 1906 года первое слово по этому вопросу. И надо было видеть то впечатление, какое оставлял талантливый оратор, после своих лекций, чтобы понять насколько близко уму и сердцу русского человека индивидуалистическое мировоззрение.

Остается выпустить хотя одну индивидуалистическую газету и тогда можно будет смело сказать, что Россия не только догнала, но во много раз в этом отношении опередила самые цивилизованные государства.

Успех индивидуалистической литературы в России имеет своей причиной не только энергию и неустанную работу ее распространителей, но также и то отвращение ко всему условному и затхлому, ту глубину и жизненность, которые являются необходимыми элементами учения анархического индивидуализма. Каждый человек, прежде всего — человек, индивид, а уже потом он является членом той или другой выдуманной людьми, засасывающей и стирающей его личность, индивидуальность, организации: государства, какого-либо союза, семьи и пр..

И вот, когда он читает проповедь чистого индивидуализма, он видит всю лживость современного общественного строя, видит насколько в этом строе, особенно-же при абсолютно-монархическом режиме, грубо попирается его личность, и дух его восстает, возмущается.

И в самом деле: быть совершенно свободным от грязных и цепких когтей власть имущих, от невежества и суеверия, другими словами от веры бога, от семейных и других уз, накладываемых всякой организацией, словом стать свободным индивидом, — разве это не истинное счастье, не конечная цель, к которой стремится все человечество?

Осуществление этих идеалов ставит себе задачей анархический индивидуализм.

Без них, как без солнца, не возможны не только счастье, но даже жизнь человека.

9 Летом 1886 г., вскоре после Чикагской бомбы, автор получил от редактора North American Review предложение написать для него статью об анархизме. В ответ на это ему была отправлена настоящая статья. Через несколько дней автор получил письмо от редактора, в котором тот сообщал о приеме статьи для напечатания и отзывался о ней как о самом талантливом произведении, когда-либо попадавшем в портфель редакции Review. В ближайшем номере Review на второй странице обложки красовалось извещение, что такая-то статья (следовало заглавие и имя автора) в скором времени будет напечатана в журнале. Но проходил месяц за месяцем, а статья все не появлялась. На многократные просьбы объяснить в чем дело ответа не было. Наконец, по истечении чуть не целого года, автор написал редактору, что он прислал статью для напечатания, а не для того, чтобы она валялась в ящике, и просит немедленно выяснить дело. В ответ он получил свою рукопись и чек на семьдесят пять долларов. Тогда он сделал некоторые изменения в своей статье, и прочел ее несколько раз на публичных лекциях, а 10 марта 1888 г. она была напечатана в Liberty.