Сати

Я повернула ключ в замке, едва держась на ногах после десятичасовых лекций в универе. В квартире стояла непривычная тишина — ни запаха ужина, ни приглушённого звука клацающих клавиш ноутбука, к которому Валид всегда пристраивался после работы.

Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнула её, уже представляя, как сброшу туфли, упаду рядом с мужем и расскажу, какой безумный день выдался на учебе.

Но картина, которую я увидела, врезалась в сознание осколками льда.

Мой муж и незнакомая девушка. Наша кровать.

Я даже не сразу поняла, что за девушка стонет под моим мужем. Валид, в свою очередь, жестко драл черноволосую.

— В-Валид, помедленнее… — стонала она. — Не так жестко!

В этот момент я узнала, что мой муж, оказывается, любит пожестче и что он трахает Динку.

Время будто растянулось, превратилось в вязкую субстанцию, сквозь которую я не могла пробиться. Я стояла, вцепившись в дверную ручку, а мир вокруг рассыпался на фрагменты: сбитые простыни, прядь тёмных волос Дины, прилипшая к её щеке, рука Валида, резко скользящая по её бедру.

Они заметили меня не сразу.

Когда Валид наконец поднял глаза, в них не было ни тени смущения, ни проблеска вины. Он медленно поднялся с кровати, будто я застала его за самым обыденным занятием — за чтением айпада или просмотром прогноза погоды. Его движения были размеренными, почти нарочито неторопливыми.

Дина вскрикнула, попыталась прикрыться скомканным одеялом, её лицо залилось краской. Но Валид даже не обернулся на неё. Он просто стоял, откинул влажную чёлку со лба, натянул трусы и посмотрел на меня так, словно я была не женой, а случайной свидетельницей, чьё присутствие лишь слегка раздражало.

— Сати, — произнёс он ровным, почти безразличным тоном. — Не ожидал, что ты так рано.

Эти слова прорвали ледяную корку, сковавшую меня. Внутри что-то треснуло, рассыпалось на тысячи острых осколков.

— Ты… — мой голос звучал глухо, будто доносился издалека. — Ты даже не пытаешься…

— Что я должен пытаться? — он перебил меня, и в его голосе прозвучала та самая грубая нотка, которую я раньше слышала лишь в спорах с деловыми партнёрами. — Всё и так понятно.

Я хотела сказать что-то ещё — крикнуть, заплакать, ударить его, — но слова застряли в горле. В этот момент я поняла: это не случайность, не ошибка, не минутная слабость. Это было решение. Его решение.

И самое страшное — он даже не считал нужным это скрывать.

Сати

Я так и застыла в дверях — будто кто-то невидимый вбил гвоздь в мои подошвы, пригвоздив к полу. Мир раскололся на «до» и «после», и в этом новом, изуродованном мире Дина торопливо натягивала кружевное бельё, а Валид… Валид даже не спешил.

Он двигался с ленивой неторопливостью человека, который знает: ему ничего не будет. Джинсы скользнули по бёдрам, белая футболка прилипла к ещё влажному от пота телу. Каждый его жест был как удар ножом — неторопливый, расчётливый, болезненный.

Дина натянула короткое белое платье, схватила сумочку и метнулась к выходу. В узком коридоре ей пришлось протиснуться мимо меня. Я невольно дёрнулась плечом к стене, чувствуя, как от неё — да и от всей комнаты — несёт этим приторным, унизительным запахом похоти и возбуждения.

Отвратительно!.. Какая же мерзость!

Тошнота подкатила к горлу, густая и горькая, как дёготь. Я сжала зубы, пытаясь удержать себя в руках.

Хлопок двери — и Дина исчезла. Словно её и не было. Словно всё это не происходило на самом деле.

Я закрыла глаза, шумно втянула воздух через нос. Вдох — задержать — выдох. Ещё раз. Ещё. Но запах не уходил. Он въелся в ноздри, в кожу, в одежду…

Шаги Валида — спокойные, размеренные — приблизились. Он прошёл мимо, даже не взглянув на меня, схватил с полки ключи от машины.

— Пойдём, — бросил он, подталкивая меня в сторону прихожей.

Ноги стали ватными, непослушными. Каждый шаг давался с таким трудом, будто я шла по зыбучему песку, увязая всё глубже.

— Куда?.. — голос прозвучал жалко, тоненько, совсем не так, как я хотела.

— По пути поговорим, — отрезал он, распахивая входную дверь.

Холодный воздух лестничной клетки ударил в лицо, но не смог прогнать душный комок, застрявший в груди. Я машинально нащупала туфли, натянула их, не понимая, куда и зачем иду.

Валид шагал впереди, не оборачиваясь. Я едва успевала за ним, цепляясь за перила, чтобы не упасть. Слёзы жгли глаза, но я упорно моргала, не позволяя им пролиться. Не здесь. Не перед ним.

На улице ветер рванул мои волосы, будто пытаясь вырвать их из заколки. Валид направился к машине, по-прежнему не глядя на меня. Я остановилась на секунду, вдохнула глубже, пытаясь унять дрожь в руках.

— Валид, — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить, — ты даже не скажешь мне ничего?

Он замер у открытой двери автомобиля, повернулся. В его глазах не было ни тени раскаяния — только холодное, почти равнодушное выражение человека, который уже всё решил.

— Сати, — произнёс он ровным, безэмоциональным тоном, — мы поговорим в машине. Здесь не место.

Я хотела закричать, потребовать объяснений прямо сейчас, но слова застряли в горле. Вместо этого я медленно подошла к машине, опустилась на пассажирское сиденье. Холод обивки пробрал до костей, но это было ничто по сравнению с тем ледяным ужасом, что сковывал моё сердце.

Валид завёл двигатель. Машина тронулась с места, унося меня прочь от дома, который ещё минуту назад был моим убежищем, а теперь стал местом, где умерла моя вера в любовь.

Я смотрела на профиль Валида — ровный, будто выточенный из камня. Его взгляд был прикован к дороге, руки спокойно лежали на руле, и в этой холодной собранности не было ни капли того тепла, за которое я когда-то так отчаянно цеплялась.

Внутри меня будто выключили звук. Ни крика, ни слёз — только глухая, пульсирующая пустота, в которой эхом отдавались вопросы, которые я должна была задать.

— Валид, — мой голос прозвучал ровно, почти бесстрастно, — скажи мне правду. Почему ты так поступил?

Он не сразу ответил. Лишь на мгновение скосил на меня глаза, будто оценивал, стоит ли вообще тратить слова.

— У нас с Диной… давно всё, — произнёс он буднично, словно сообщал о смене погоды. — Я не хотел, чтобы ты узнала так. Но раз уж так вышло…

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была слабой, почти незаметной — куда слабее той, что разрывала грудь.

— Как ты мог… с ней? — прошептала я, и голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Она ведь твоя племянница. Семья!

— Неродная племянница, — отрезал он, даже не повернув головы. — Она мне даже не родственница. Это ничего не значит.

«Ничего не значит». Эти слова ударили, как пощёчина. Я прикрыла глаза, пытаясь собраться, но мысли разбегались, как капли дождя по стеклу.

Год. Всего год мы были вместе. Год, в котором я любила его до беспамятства, цеплялась за редкие моменты близости, оправдывала бесконечные задержки на работе, верила, что за усталостью и молчанием скрывается просто тяжесть его обязанностей. А он… он всё это время жил двойной жизнью.

Я глубоко вдохнула, с трудом сдерживая слёзы. Губы дрожали, но я заставила себя говорить спокойно.

— Когда ты начал мне изменять? — спросила я. — Хотя бы день ты был мне верен?

Он помолчал. Всего секунду. Но эта секунда растянулась в вечность.

— Ни одного дня, — ответил он холодно.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Я почувствовала, как что-то внутри меня окончательно ломается. Ни одного дня. Значит, с самого начала. С того момента, как сделали никах, я сказала «да», как надела кольцо, как поверила, что мы — семья.

Я отвернулась к окну. И в этот момент поняла… он никогда не был моим.

___________

Рада представить вам свою новинку. На старте мне очень важна ваша поддержка! Буду рада вашим сердечкам и комментариям!

Сати

Слёзы пришли внезапно — не тихо, не сдержанно, а волной, которую уже невозможно было остановить. Сначала одна капля упала на ладонь, потом вторая, а следом — поток, горячий и жгучий, размывающий очертания мира за окном. Я не всхлипывала, не рыдала в голос — просто сидела, а слёзы катились сами, безостановочно, словно где-то внутри прорвало плотину.

Валид покосился на меня, и в его взгляде мелькнуло не сочувствие, а раздражение.

— Только не начинай истерику, — бросил он, крепче сжимая руль. — Это не поможет.

Я попыталась вытереть лицо, но слёзы текли снова и снова. Голос дрожал, но я заставила себя говорить:

— Истерику? Ты называешь это истерикой?

— Ты узнала правду, — холодно ответил он. — Чего теперь плакать?

Я резко повернулась к нему, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи:

— Ты каждый вечер приходил домой, мы ужинали, разговаривали… Ты держал меня за руку, обещал будущее! И всё это время… всё это время ты был с ней?

Он пожал плечами, будто обсуждал погоду:

— Я не врал. Просто не говорил всего.

— Это и есть ложь! — мой голос сорвался на полушепот. — Ты лгал каждый день, когда смотрел мне в глаза. Каждый раз, когда целовал, когда ложился со мной в одну постель! Каждый раз, когда говорил, что любишь!

Валид резко ударил по тормозам, остановив машину у обочины. Повернулся ко мне, и в его глазах наконец промелькнуло что-то — не раскаяние, нет, скорее досада, будто я испортила ему вечер.

— Хватит, Сати. Ты сама всё усложняешь. Ты можешь успокоиться, черт возьми?..

— Успокоиться?! — я почти рассмеялась, но смех вышел горьким, надрывным. — Как можно спокойно говорить о том, что мой муж год изменял мне со своей племянницей? Как ты можешь сидеть и говорить «хватит», будто я просто капризничаю?

Он выдохнул, провёл рукой по лицу:

— Что ты хочешь от меня услышать? Извинений? Хорошо. Прости. Но это ничего уже не изменит.

— Прости? — я покачала головой, чувствуя, как слёзы снова застилают глаза. — Ты думаешь, этого достаточно? После всего?

— А что ты хочешь? Чтобы я вернулся к тебе, как будто ничего не было? — его голос стал резче. — Мы оба знаем, что это невозможно.

Я замолчала, глядя в окно. Город продолжал жить своей жизнью — машины ехали, люди шли по тротуарам, кто-то смеялся, кто-то спешил домой. А моя жизнь только что разбилась на осколки, и я не знала, как собрать их обратно.

— Тогда зачем? — тихо спросила я. — Зачем ты вообще женился на мне?

Валид долго не отвечал. Потом пожал плечами:

— Ты красивая. Я просто хотел тебя себя.

Эти слова ранили сильнее, чем любые признания в измене. Просто красивая. Для него я была товаром в красивой обертке.

Я вытерла слёзы, выпрямилась, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается.

— Останови машину. Я хочу выйти.

Он покосился на меня.

— Да твою мать…

— Останови машину, — повторила я твёрдо. — Сейчас.

— Да выйдешь ты, выйдешь. Потерпи немного. Почти приехали.

Я посмотрела в окно — знакомые до боли узорчатые металлические ворота, подъездная дорожка, клумба с поблёкшими осенними цветами. Дом моих родителей.

Не понимала. Я ничего не понимала.

Шмыгнула носом, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и повернулась к Валиду. Он сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой. На губах играла какая-то странная ухмылка — будто он только что совершил нечто невероятно хитроумное и теперь наслаждался плодами своей победы.

— Что это значит? — голос звучал глухо, будто издалека.

Он медленно повернул голову ко мне. В глазах — торжество, холодное, отчётливое. Как будто он годами ждал этого момента.

— Это значит, что я возвращаю тебя к твоим родителям, малыш, — произнёс он с издевательской нежностью. — Ты мне больше не нужна.

Слова ударили, как хлыст. Я невольно сжалась, будто пытаясь укрыться от них

Валид

Я смотрел, как она бредёт к воротам — медленно, будто каждый шаг даётся ей через силу. Шарф болтается, вот-вот свалится, лицо белое, как полотно. Ни слёз, ни криков — будто внутри всё вымерло. И от этого было куда хуже, чем от любых истерик.

— Чёрт… — вырвалось у меня. Рука сама потянулась к кнопке стеклоподъёмника, опустил окно, достал сигарету. Пальцы чуть дрожали, когда чиркал зажигалкой. Первый же вдох дыма не принёс облегчения, только ещё больше скрутил внутренности.

Должен был чувствовать гребанную победу. Должен был радоваться, что наконец-то разорвал этот замкнутый круг. Год лжи, год двойных игр — и вот он, финал. Я сделал то, что должен был сделать. Так почему же внутри всё горит, будто кишки на раскалённую сковороду выложили?

Сати даже не обернулась. Ни разу. Просто шла, сгорбившись, будто несла на плечах весь мир. И с каждым её шагом во мне что-то рвалось, кровоточило, несмотря на все мои «я должен», «я прав», «так надо».

— Малыш… Да чтоб тебя… — процедил сквозь зубы, затягиваясь глубже. Дым обжёг лёгкие, но боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.

Жена дошла до двери. Остановилась. Медленно подняла руку, нажала на звонок. Дверь открылась и Сати исчезла внутри.

Тишина. Только стук собственного сердца в ушах.

Резко выкинул окурок в темноту, захлопнул окно. Руки сами повернули ключ в замке зажигания. Двигатель взревел, шины взвизгнули по асфальту — и я рванул прочь, будто пытался убежать не только от этого дома, но и от самого себя.

В зеркале заднего вида мелькнули огни родительского дома. Я вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как адреналин смешивается с чем-то горьким, липким — с тем, от чего уже не убежать.

Я гнал по ночному городу, сжимая руль так, что пальцы побелели. В голове — калейдоскоп образов, слов, воспоминаний. Блять, ну почему всё так паршиво-то?

Никогда не мечтал о женитьбе. Никогда. Для меня всегда был важен только бизнес — наследие отца, которое я обязан был удержать. После его смерти на меня накинулись, как стервятники: кредиторы, партнёры-предатели, юристы с папками исков. Каждый норовил отщипнуть кусок, пока я пытался удержать компанию на плаву.

Тогда-то и всплыл этот дурацкий вопрос: наследники. Род. «Семья — основа бизнеса», — твердили советники, акционеры, старые волки из совета директоров. Мол, без наследника компания — мишень. Слабое звено. Нужно жениться, родить сына, закрепить позиции. Деньги лились рекой, но без «правильной» семьи они могли уплыть сквозь пальцы.

А потом была свадьба друга. Я пошёл, потому что так надо — поддерживать связи, улыбаться, кивать. Среди всей этой мишуры и фальшивых улыбок я едва заметил её — Сати. Обыкновенная смазливая девчонка, подумал тогда. Ничего особенного.

Через два месяца — свадьба сестры. И снова она. На этот раз я присмотрелся. Она спорила с кем-то о политике, о правах женщин, о чём-то ещё — голос звонкий, глаза горят. Я невольно остановился, прислушался. Её аргументы били точно в цель, она не боялась говорить то, что думает, не юлила, не пыталась угодить.

И тогда я заметил: в ней есть огонь. Настоящий, живой. Не тот искусственный блеск, которым щеголяли светские львицы на приёмах. А что-то настоящее, горячее, неукротимое.

А у меня крыша нахуй слетает от неукротимых женщин. А когда я узнал, кто ее отец… Окончательно убедился, что нужна мне именно она.

Я подошёл, вступил в спор — просто чтобы проверить, выдержит ли она напор. И она выдержала. Более того — ответила, парировала, заставила меня задуматься. Её глаза сверкали, а непослушные волнистые волосы то и дело падали на лицо, и ей приходилось откидывать их резким движением головы.

В тот момент я почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Не похоть — хотя куда без нее… Но прежде всего — интерес. Живой, настоящий. Мне захотелось узнать её. Понять, что скрывается за этим огнём.

Потом были свидания, осторожные шаги, разговоры до рассвета. Мы поженились. Сати стала моей. Она принадлежала только мне, как и планировал.

Родить мне Сати не смогла. Хотя мы пытались. Часто, жарко и долго. Брал я свою девочку аккуратно, нежно, не так как трахают прожженных шлюх. С Сати по-другому было нельзя, иначе сломаю то хрупкое, что было в ней. Сам не знаю, зачем я ее берег, если изначально знал, что брошу ее через год.

Хотя… Если бы она мне родила, может быть и оставил бы под своим крылом. Поселил бы в какой-нибудь загородный дом, приставил служанок и навещал по ночам. Рожала бы мне детей, пока я строил бизнес и развлекался с другими женщинами.

На одной женщине я останавливаться не собирался.

И вот теперь я сижу в машине, несусь сквозь ночь, а в голове только её бледное лицо, её пустые глаза, её безмолвный уход.

— Чёрт… — я ударил кулаком по рулю. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Я хотел победы. Я хотел доказать себе, что могу всё контролировать. Но вместо этого я чувствую только, как внутри кровоточит рана, которую уже не зашить.

Сати

Я переступила порог родного дома — и ноги тут же подкосились. Еле добралась до софы в прихожей, рухнула на неё, будто из меня выдернули все кости.

Шарф свисал с шеи, мешал, душил — я медленно, будто в вязком сне, сняла его, сложила аккуратным квадратиком на колени. Руки дрожали. Пальцы были ледяными, хотя в машине Валида было тепло.

Смотрела в одну точку — на старинный фарфоровый кувшин на полке, который мама так бережно хранила. Красный цветок на боку кувшина расплывался перед глазами, превращался в пятно. Я моргала, пыталась сфокусироваться, но мир вокруг оставался размытым, чужим.

Это правда? Всё это правда?

Как войти в гостиную? Как посмотреть в глаза маме, которая сейчас, наверное, готовит ужин, напевая что-то себе под нос? Как объяснить папе, который всегда смотрел на меня с гордостью, что его дочь оказалась настолько неважной, что её можно просто вернуть, как ненужную вещь?

Внутри всё горело и одновременно замерзало. Боль растекалась по венам — не острая, а тягучая, глухая, такая, от которой нет спасения. Она не в сердце, не в груди — она везде. В каждой клеточке тела. В каждом вдохе.

Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была слабой, почти незаметной — куда слабее той, что разрывала меня изнутри.

Хотелось закричать, забиться в истерике, разбить что-нибудь. Но я сидела, неподвижная, как статуя, и чувствовала, как каждая секунда тянется бесконечно.

Дверь в гостиную приоткрылась.

— Сати? — голос мамы прозвучал мягко, заботливо. — О, милая, ты чего тут сидишь?

Я подняла глаза.

— Сати, дочка, мы видели машину Валида за окном. Что ж вы не предупредили, что приедете, я бы что-нибудь приготовила… — мама улыбалась, но уже в следующее мгновение улыбка сползла с её лица. — А где он?..

Она замерла, вглядываясь в моё лицо. Я попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле, а вместо них вырвался сдавленный всхлип.

— Доченька… — мама бросилась ко мне, опустилась на колени рядом с софой, обхватила мои ледяные руки своими тёплыми. — Что случилось?

Я хотела ответить, честно хотела, но слёзы душили, застилали глаза, вырывались рыданиями, от которых тряслось всё тело. Я лишь мотала головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Тише, тише, — мама торопливо расстегнула пуговицы моего пальто, сняла его, накинула на плечи плед. — Давай-ка в гостиную, там теплее.

Она помогла мне встать — ноги всё ещё подкашивались — и медленно повела в гостиную. Каждое движение отдавалось тупой болью в груди, будто я шла сквозь вязкую тьму.

Мама усадила меня на диван, накрыла вторым пледом, потом резко встала и крикнула в сторону кабинета:

— Рашид! Рашиииид! Иди сюда, быстро!

Отец появился в дверях через несколько секунд — в очках, с раскрытой книгой в руках. Он сразу понял: что-то не так. Бросил книгу на столик, подошёл ко мне, присел рядом.

— Сати? Что случилось?

Я попыталась ответить, но снова разрыдалась. Голос утонул в рыданиях, слова рассыпались на осколки.

— Не мучай её, — мама тронула отца за рукав. — Дай ей успокоиться. Рашид, принеси воды, а я сбегаю на кухню за успокоительным.

Они оба метнулись к дверям и исчезли из комнаты.

Я сидела на диване, не чувствовала собственное тело и думала о том, как все начиналось.

Валид… Даже сейчас, несмотря на боль, я не могла отрицать: он был воплощением мужской красоты. Не глянцевой, пустой, а настоящей — сильной, животной, завораживающей. Его лицо будто высечено из камня: чёткие скулы, прямой нос, тёмные глаза, в которых всегда таилась усмешка. А тело… Боже, его тело. Каждое прикосновение к этим мышцам, к горячей коже, покрытой кельтской татуировкой, будило во мне что-то дикое, необузданное.

Татуировка… Она начиналась у правого бока, вилась по рёбрам, поднималась к плечу и заканчивалась у шеи. Я любила проводить по ней пальцами, изучать каждый завиток, каждый узор. В те моменты мне казалось, что я владею чем-то невероятно ценным, что этот мужчина — мой, только мой.

Он был богат, не просто обеспечен — его состояние вызывало уважение в наших кругах. Но дело не только в деньгах, а в том, что после смерти его родителей, конкуренты пытались потопить их семейный бизнес. Валиду тогда едва исполнилось восемнадцать, но он смог не только удержать на плаву предприятие отца, но и расширить до целого холдинга.

Валид умел держаться: уверенная походка, спокойный взгляд, голос, от которого мурашки по коже. Он был тем, о ком шепчутся на приёмах, кого хотят видеть в союзниках, кому завидуют.

Мой отец, Рашид, балкарец до кончиков пальцев женился на русской, но тем не менее воспитал меня в традициях нашего народа. Я знала: из отчего дома я могу уйти только к мужу. И когда этим мужем стал Валид…

Я вспомнила, как впервые заговорила с ним — на свадьбе его младшей сестры Диляры. Он подошёл ко мне сам, без церемоний, без показной вежливости.

А через неделю он пришёл свататься к отцу.

Я тогда не могла поверить своему счастью. Ходила по дому, прикасалась к вещам, как будто проверяла, не сон ли это. «Я выхожу замуж за Валида Байсаева», — шептала себе, и внутри всё пело. Самый завидный жених нашего круга. Мой.

Помню день, когда мы назначили дату свадьбы. Я стояла перед зеркалом в платье, которое выбрала сама, и не узнавала себя. Счастливая. Гордая. Любимая.

А теперь… Теперь я сижу в родительском доме, сжимая кружку с чаем, и понимаю: всё это было иллюзией. Татуировка, тело, деньги, статус — всё это принадлежало не мне. Я была просто декорацией.

Сати

Каждая клеточка моего тела кричала от боли. Не физической — той можно было бы дать имя, найти лекарство, перетерпеть. Эта боль была другой: она разъедала изнутри, как кислота, превращая всё, что я знала о себе, о любви, о будущем — в пепел.

Руки дрожали так, что кружка с чаем едва не выскользнула. Мама осторожно взяла её у меня, поставила на столик. Её глаза — полные ужаса и беспомощности — говорили больше, чем слова. Она не понимала. Не могла понять, как такое вообще возможно.

— Сати, — голос отца прорвал тишину, резкий, как удар хлыста. — Что он сделал?

Я подняла глаза. В его взгляде — сталь. Он никогда не видел меня такой. Я всегда была сильной, собранной, улыбалась, даже когда внутри всё горело. А сейчас… сейчас я разваливалась на куски, и каждый осколок кровоточил.

— Рашид! — мама нахмурилась и посмотрела на отца с упреком. — Почему сразу Валид?! Ты не можешь обвинять его!

Папа откинул назад полы своего пиджака. Он даже дома носил деловые костюмы.

— Потому что я чувствую, что за слезами нашей дочери стоит ее муж, Вика! Посмотри на нее! Я никогда не видел ее такой!

Мама сжала пальцами кулон на шее и с тревогой заглянула в мое лицо.

Все ждали от меня правды, но я с трудом могла совладать со своими эмоциями. Мне даже его имя было трудно произносить.

— Валид… — слова застревали в горле, будто я пыталась проглотить осколки стекла. — Он изменил мне.

Мама вздрогнула, рука метнулась к груди.

— Боже мой! — она ахнула, не веря своим ушам.

Папа замер, словно статуя. Его лицо было каменным.

— Но с кем? — прошептала мама, словно боялась услышать ответ.

— С Диной. С его племянницей.

Тишина. Тяжёлая, давящая, будто стены комнаты начали сжиматься вокруг меня.

— Дина… — мама нахмурилась, будто пытаясь осмыслить, а потом поморщилась как от кислого лимона. — Но она же его племянница! Эта мерзавка была на вашей свадьбе! Какая мерзость!

— Некровная… Ты знаешь, что она из детского дома… Ее удочерил его дядя.

Отец резко встал. Стул с грохотом опрокинулся назад. Его лицо потемнело, скулы напряглись, а глаза… в них вспыхнуло то самое пламя, которое я помнила с детства — пламя человека, для которого честь не просто слово.

— Да какая разница с кем?! — его голос прогремел так, что я невольно сжалась. — Как он посмел?! Посмел опорочить честь моей дочери?!

Он шагнул к окну, сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Да кто он такой, чтобы так поступать?! Кто дал ему право?!

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была слабой, почти незаметной — куда слабее той, что разрывала грудь.

— Он привез меня сюда и сказал, что я ему больше не нужна. Как вещь. Как… как возвращают невест после брачной ночи, если вдруг обнаруживают, что она «порченная». Он дажа не дал мне время собрать вещи и забрать Грушечку…

Я сидела, уткнувшись взглядом в узор ковра, и вдруг — словно удар под дых — вспомнила.

Груша.

Моя маленькая мультипу, моя вечно виляющая хвостом, вечно ждущая меня у двери… Она осталась в нашей квартире.

В груди что-то сжалось до боли. Я представила её — маленькую, растерянную, с круглыми от недоумения глазами — сидящую у входной двери. Ждёт. Прислушивается к каждому шороху. Ждёт, когда я вернусь.

А я не вернусь.

И Валид… Он даже не вспомнит о ней. Он никогда её не любил — она его раздражала: то лаяла не вовремя, то путалась под ногами, то оставляла следы от мокрых лап на чистом полу.

Отец резко ударил кулаком по столу. Звук раздался, как выстрел.

— Не нужна?! — взревел отец. От гнева у него на шее стала бешено пульсировать яремная вена. — Как он посмел сказать такое моей дочери?! Перед Аллахом, перед людьми, перед самим собой он обещал оберегать тебя, защищать, быть опорой! А теперь — «не нужна»?!

Его глаза горели таким гневом, что мне стало не по себе. Я привыкла видеть отца сдержанным, мудрым, способным найти решение любой проблемы. Но сейчас… сейчас он был похож на разбушевавшуюся стихию — неукротимую, беспощадную.

— Рашид, — мама мягко коснулась его плеча. Её голос звучал тихо и успокаивающе. — Не надо так, успокойся.

— Успокоиться?! — отец рявкнул на маму. — Как я могу быть спокойным, когда мою дочь мешает с грязью какой-то шакал!

— Но он ведь так любил, тебя, доченька! — прошептала мама, прижимая пальцы к губам, ее взгляд был растерянный, словно она до сих пор не верит в то, что Валид мог так со мной поступить. — Со стороны казалось, что он в тебе души не чает. Помнишь, как он приходил к отцу, умолял дать согласие? Говорил, что без тебя жизни не представляет, что ты — его судьба. Он так настаивал на браке…

Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах. Я сама все еще не могла поверить в реальность происходящего. Однако перед глазами продолжала стоять омерзительная картина измены Валида.

Он не был плохим мужем. До этого дня он ни разу не оскорбил меня, не ударил, не унизил. Он выполнял всё, что обещал отцу. Золото, цветы, четырехкомнатная квартира в центре города с подземным паркингом… У меня было всё.

Да, он пропадал на работе, но ведь он не пил, не гулял, не тратил деньги на глупости. Он работал. Много, до изнеможения. Говорил, что хочет обеспечить нам будущее. Что мы сможем путешествовать, вырастить детей в достатке…

И любовь. Она тоже была. Я видела по его глазам. Ну как глаза могут врать?..

— Нет, Вика! — разъяренный голос отца ворвался в сознание. — Это не любовь! Знаешь что такое настоящие чувства? Это как мы с тобой, когда с начала и до конца. Двадцать пят лет рука об руку! А любовь этого пса… Фальш! Ты знаешь, что это значит, Сати? — отец повернулся ко мне, и в его взгляде было столько боли, столько ярости, что мне стало страшно. — Это значит, что он не уважал тебя. Никак. Ни как женщину, ни как жену, ни как человека.

Я кивнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Они не приносили облегчения — только усиливали ощущение, что я тону в океане горя, и дна не видно.

— Я не знаю, что делать, папа, — прошептала я, и голос дрогнул, рассыпался на осколки.

— Зато я знаю, дочка! Есть только один способ решить этот вопрос… Я убью его!

Слова ударили, как пощёчина. Я вскинула голову — отец говорил не метафорически. В его глазах горела такая решимость, что у меня перехватило дыхание.

Хоть мы и живём далеко от Кавказа, отец остался верен тому, чему его учили с детства. Для него честь — не абстрактное понятие.

Я знала, о чём он думает. Мысли его читались в жёсткой складке между бровей, в том, как он сжимал и разжимал кулаки, будто уже представлял, как вцепляется в горло обидчику.

Папа говорил про настоящую кровную месть Валиду.

— Рашид! — мама резко встала, шагнула к нему, схватила за рукав. — Ты сошел с ума! Остановись! О, боже, что ты такое говоришь!

Она пыталась заглянуть ему в глаза, но он даже не смотрел на неё — взгляд был устремлён куда-то вдаль, будто он уже видел, как свершится его замысел.

— Это мой долг! — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Он опозорил мою дочь, растоптал её честь. Я не могу просто закрыть глаза! Клянусь Аллахом этот шакал пожалеет!

И тогда я медленно положила руку на живот. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — но в этом движении была вся моя боль, вся надежда, всё, что осталось.

— Тогда ты оставишь внука без отца, — прошептала я.

Валид

Я ввалился домой — и сразу в уши ударил этот противный, визгливый лай. Чёртова собака Сати. Маленькая пушистая заноза, которая вечно путается под ногами.

— Груша, отвали! — рявкнул я, отпихивая её ногой.

Она заскулила, но не унялась — крутилась рядом, тявкала, будто знала, что я только что вернул ее хозяйку родителям.

Какая же идиотская кличка у этой псины. Конечно, это Сати придумала. Ей, видите ли, «понравилось». Она вообще любила всё этакое — милое, дурашливое, сентиментальное. Цветы по утрам, записки в кармане, долгие разговоры ни о чём…

Я оглядел гостиную. Её вещи. Везде её вещи. Шарфик на спинке кресла. Книга на столике. Духи на полке — тонкий, навязчивый аромат, который теперь будто душил.

Надо вызвать людей, чтобы упаковали все и отвезли ей. Или пусть родители заберут. мне похуй, лишь бы поскорее избавиться от всего этого.

Псина перестала скулить и теперь яростно гавкала, а через секунду вцепилась мне в штаны клыками.

— Да твою мать! Гребаное животное!

Я дергал ногой, пытался отпихнуть неугомонного зверя и в конечном итоге услышал, как трещит ткань. Блять, это рвались мои брюки. Дорогие, между прочим. Но сейчас это было не главное. Главное — эта маленькая бешеная тварь, которая смотрела на меня так, словно я враг.

— Чееерт… — я ударил её ладонью по боку, не сильно, но достаточно, чтобы она вздрогнула и разжала челюсти.

У нас с Грушей всегда была взаимная ненависть. Связующим звеном была Сати, и в ее присутствии наши отношения ограничивались нейтральным игнорированием.

Груша отскочила, прижала уши, но не убежала. Стояла, ощетинившись, и рычала — непрерывно, глухо, как сторожевой пёс, защищающий свой дом. Я шагнул к ней, схватил за шкирку, поднял в воздух. Она дёрнулась, попыталась укусить, но я уже тащил её к кухне.

— Да чтоб тебя! Бешеная псина! — понес ее через длинный коридор.

Швырнул её в кухню, захлопнул дверь. Она тут же заскреблась, заскулила, но я не обернулся.

Подошёл к двери, приоткрыл. Груша сидела у мисок — пустых. Ни воды, ни корма. Конечно. Сати всегда следила за этим, а я… я даже не подумал.

Чертыхнулся, вернулся, налил ей воды, насыпал корма. Она не притронулась. Смотрела на меня, а в маленьких глазах-бусинках было физически ощутимое презрение.

— Ешь, — бросил я. — Мне не нужно, чтобы ты сдохла.

Она не двинулась. Я закрыл дверь и направился сначала в спальню, чтобы сменить порванные брюки. В глаза бросилась расправленная кровать, в которой пару часов назад, после смачного слюнявого минета, я жахал Динку.

Все так как должно быть.

С этими мыслями я достал телефон. Экран вспыхнул десятком пропущенных от Дины. Ни одного — от Сати.

Конечно.

Что она могла мне сказать? Что я подлец? Что предал? Так я и сам это знаю. Только вот… почему-то не жалею.

Набрал Саве. Он ответил почти сразу:

— Ну где ты пропадаешь?! Мы тебя уже полчаса ждём!

Голос бодрый, весёлый — как всегда, когда он в компании, когда вокруг шум, смех, бокалы звенят.

— Задержался, — бросил я, проводя рукой по лицу. — Сейчас буду.

— Ты в порядке? — в голосе друга мелькнуло что-то вроде беспокойства.

— В полном, — отрезал я. — Через двадцать минут.

Бросил трубку, убрал телефон в карман.

Я стоял в прихожей, застёгивая ремень на брюках, когда нос уловил этот мерзкий, въедливый запах. Сначала подумал — где-то протечка, канализация, ещё какая-нибудь бытовая дрянь. Но запах шёл явно отсюда, из угла, где стояли мои ботинки.

Наклонился, принюхался — и тут же отпрянул. Чёрт побери!

Эта маленькая пушистая тварь насрала прямо в мой ботинок. Да когда только успела!

— Да ты издеваешься?! — рявкнул я, поднимая ботинок и разглядывая содержимое с отвращением.

Внутри всё вскипело. Злость, раздражение, какая-то почти детская обида — будто мир сговорился, чтобы унизить меня именно сегодня.

Я поставил ботинок на пол и достал другую обувь.

Ну все, хватит. Псину нужно возвращать хозяйке.

Валид

Я вхожу в бар и сразу чувствую атмосферу предвкушения и лёгкого азарта — ребята явно ждали меня. Сава и Амир встречают меня возгласами:

— Ну ты и тормоз, Валид! — орет Сава, оборачиваясь в пол оборота на стуле. — Мы тут уже полчаса тебя ждём, как пацаны у подъезда.

Они тут же плещут мне виски в стакан, и я сажусь за круглый стол. На столе — бутылки виски, стаканы, закуска. Чуть поодаль стоит официант, словно статуя, ожидая приказов.

Я с этими двумя держу связь еще с тех времен, когда мы втроём носились по школьным коридорам, потом дрались за девчонок в универе, а после — зализывали раны в ближайшей забегаловке. Сейчас всё иначе: у Савы — этот бар, у Амира — охранный бизнес и ЧОП, у меня — бизнес-логистика.

— Чё такой хмурый? — Амир прищуривается. — Че произошло?

Я медлю. В голове крутятся разные бредовые мысли. Стоит ли просвещать друзей в свои личные проблемы… или нахер все?

Вздыхаю и хватаюсь за стакан, как за спасательную шлюпку.

— У нас с Сати все… расход.

Амир откашливается, смотрит на меня так, будто я сказал, что завтра солнце не взойдёт.

— Как так? — спрашивает тихо. — Вы же…

Но Сава его перебивает. Хмыкает, бьёт ладонью по столу:

— Да потому что Сати узнала, что ты Динку дерешь, верно?

Оба моих друга были в курсе, что я иногда поттрахиваю другую. Сам не рассказывал, тут гордится нечем, спалили однажды, когда Дина в моей тачке сидела. Ехали мы после ресторана на мою съемную хату продолжать вечер, тормознули на светофоре, а там в соседском мерсе Амир за рулем, рядом Сава затягивается сигаретой.

Тогда мои друзья знатно охуели, когда увидели на месте Сати Динку, потому что буквально месяц назад они бухали на моей свадьбе и желали нам с женой семейного счастья.

Оба выжидающе смотрят на меня. Я киваю без слов.

В баре повисает тишина — такая, что слышно, как где-то в углу тикают часы. Сава медленно наливает мне виски, Амир крутит стакан в руках, будто ищет, что сказать.

— Слушай, — начинает Амир осторожно, — может, объяснишь, как до такого дошло?

Я делаю глоток. Виски обжигает, но не помогает.

— Да нечего тут объяснять, — повторяю с усмешкой. — Потрахивал Дину все время брака, в конечном итоге жена все узнала… Все логично.

Вроде сам все спланировал, а чувство паршивое, будто в дерьме измазался.

Сава хмыкает:

— Ну, братан, ты мастер усложнять. Я тебя сразу говорил, нахер тебе сдалась эта женитьба… Нет ничего лучше, чем каждую ночь новая баба! Вот это я понимаю — жизнь!

Амир усмехнулся, покачал головой:

— Да уж, Сава, ты у нас великий знаток женской души, — ответил он с лёгкой иронией.

— Ну а что? — Сава пожал плечами. — С бабой связаться — это ж только нервы трепать себе. А так — свобода, никаких обязательств!

— Да пошел ты нахер, — Амир покачал головой, и Сава захохотал. — А если серьезно? Что делать собираешься?

Я откинулся на спинку стула, покрутил в пальцах стакан. Ничего я делать не собирался. Ничего глобального и катастрофического с уходом Сати в моей жизни не произошло. Продолжу жить как раньше, год брака не такой уж большой период и глобальных изменений в мою жизнь он не принес.

— Жить как раньше, — усмехнулся я. — Только без ебли мозгов и дополнительных трат. Даже париться с заявлением на развод не буду, Сати так обижена, что все сделает сама.

Амир дергает бровью, на его губах — легкая ухмылка.

— Так просто?

— Проще некуда, братан, — я выпрямился и потянулся к бутылке виски. Плеснул всем новую порцию. — Она мне не нужна.

Чокаемся, опустошаем очередную стопку алкоголя. Закончив обсуждение моего развода, Сава раскидывает карты, причитая, как сильно любит покер.

Я наблюдаю за ним краем глаза и невольно погружаюсь в размышления. Сава — заядлый бабник. Он не пропускал ни одной юбки, вечно хвастался своими «победами» и откровенно насмехался над теми, кто решал остепениться. Когда я объявил, что собираюсь жениться, да ещё и на скромной девушке из уважаемой семьи, он негодовал так, будто я лично его оскорбил.

Амир же был тёмной лошадкой. Молчаливый, спокойный и серьёзный, он редко раскрывал свои мысли. У него, кажется, было несколько отношений, но жениться он так и не спешил. Никто не знал, что творится у него в голове…

Мы раскладываем карты, и атмосфера постепенно накаляется. Но тут Сава вдруг прерывает игру, хитро играет бровями и указывает на дверь:

— Глянь-ка, Валид, разлучница пожаловала!

Я резко оборачиваюсь и замираю. У входа в бар стоит Динка в компании своих подруг. Её смех разносится по залу, а взгляд скользит по присутствующим, будто ища кого-то.

Наши взгляды встречаются и ее улыбка становится шире.

— Бл*… Все понятно, — ноет Сава. — Сегодня играем без Валида.

Валид

Мы буквально вваливаемся в туалетную комнату. Я ощущаю, как жар охватывает всё тело. Дина, вцепившись острыми красными ноготками в мою рубашку, чуть не разрывает ее на мне.

— Не ожидала тебя здесь увидеть, — соблазнительно шепчет на ухо.

Из меня вырывается гортанный смех.

— Врешь. Ты специально сюда с подругами пришла.

Дина одета как настоящая блядь. Короткое золотистое провокационное платье, длинные каблуки, а черные густые волосы рассыпаются по оголенным плечам.

Дина не скрывает, что я попал точно в цель, лишь похотливо улыбается, а в глазах загорается азартный огонек.

— Я знала, что ты любишь это место, — облизывает губы. — По-другому тебя не поймаешь, Валид. После той сцены с твоей женой, ты на мои звонки перестал отвечать. Кстати, как она?

Мне почему-то мерзко обсуждать Сати с такой как Дина. Как будто я свою девочку пачкаю чем-то грязным. Поэтому коротко отвечаю:

— Ушла.

Дина хмыкает, понимая, что с ней я не собираюсь обсуждать свою жену. Разворачивается ко мне спиной и стягивает с себя трусы, не сгибая ног. Признаю, зрелищно.

— Ты вчера позвонил мне так неожиданно… Мы ведь не планировали встречаться, между прочим, мне пришлось отменить встречу с подругой!

— Заткнись уже на сегодня, ладно? — рычу я, пытаясь заглушить голос совести. — На колени.

Дина послушно опускается голыми коленям на блестящую плитку, выгибается в спине. Ее руки тянутся к моему паху и она ловко справляется с ремнём и ширинкой.

Я смотрю на неё сверху вниз, чувствую, как внутри борются противоречивые чувства. С одной стороны — черная похоть, с другой — паскудное нелогичное чувство.

Дина усмехается, словно она все про меня знает. Вытаскивает мой член из трусов и обхватывает его рукой.

— Так ты специально подстроил всё так, чтобы Сати узнала о нашей связи?

Сердце замирает. Вопрос вонзается в душу острой иглой.

— Заткнись, блять, — отвечаю резко, стараясь вернуть контроль над ситуацией. — Соси.

Дина будто не замечает моего раздражения. Её глаза горят азартом, она снова улыбается — хитро, чуть насмешливо:

— Как скажешь…

Её руки скользят по моим бёдрам, а я пытаюсь сосредоточиться на ощущениях, вытеснить из головы мысли о Сати. Но где-то на краю сознания всё равно крутится ее образ.

Дина обхватывает головку губами, я закрываю глаза, стараюсь погрузиться в момент, забыть обо всём, кроме Дины и того, что происходит здесь и сейчас. Но… них*я не получается. Стоит закрыть глаза, лицо Сати перед глазами.

Сука!..

— Хватит, — цежу сквозь зубы.

— Но я даже не начала, — скулит Дина, но я уже натягиваю трусы и застегиваю ремень. Она тут же вскакивает на ноги и подбирает с пола свои трусы. — Валид, что происходит?

— На сегодня свободна.

— Но ты же позвонишь? — взвизгивает.

Я ничего не отвечаю и покидаю комнату.

Валид

Я просыпаюсь от настойчивого звона в дверь и глухих ударов по дереву. Голова трещит так, будто в ней устроили барабанный концерт. Груша, как назло, подбегает ко мне и лает прямо в лицо.

Медленно принимаю сидячее положение и отпихиваю ногой собаку, но адское создание не унимается.

— Затнись, чертова псина!

С трудом поднимаюсь с дивана, чувствуя, как каждый шаг отдаётся пульсирующей болью в висках. Это все отголоски прошлой бурной ночи с друзьями. Не помню сколько точно было времени, но домой я приехал под утро.

В углу комнаты замечаю скомканный шарф Сати — вчера он висел на спинке кресла. Видимо, Груша стащила его и спала на нём всю ночь. Псина так скучает по хозяйке…

Сати

Я хожу по комнате кругами, не в силах остановиться. Обнимаю себя за плечи, будто пытаюсь удержать внутри ту бурю, что рвётся наружу. Пальцы невольно находят кулон из белого золота — один из многих подарков Валида на махр. Только остальные украшения я носила по праздникам или на светские вечера, на которых Валид обязан был присутствовать со своей супругой, и которые я так сильно ненавидела, но из-за любви к своему мужчине посещала.

Сейчас, оглядываясь назад, я отчетливо понимаю, что ломала себя и свои принципы, лишь бы угодить своему мужу. А он оказался жестоким предателем…

Но этот кулон стал для меня особенным и я практически никогда его не снимала. Сейчас же прикосновение к металлу обжигает. Я резко отдёргиваю руку, но не снимаю кулон. Не могу. Привычка сильнее меня.

— Сати, успокойся, присядь, — голос мамы звучит мягко, но настойчиво. Она сидит на диване, смотрит на меня с тревогой.

— Не могу, мам, — шепчу я, снова начиная ходить. — Я переживаю за отца. Он поехал к Валиду… Что, если он совершит глупость? Что, если возьмёт на себя грех? Валид не стоит этого, мама! Ты не должна была отпускать отца!..

Мама вздыхает, поднимается и подходит ко мне. Её руки мягко берут мои, она тянет меня к дивану.

— Как будто его что-то остановит… Если он решил отомстить Валиду, он это сделает, ты знаешь. А теперь присядь, доченька. Давай поговорим.

Я неохотно сажусь, всё ещё сжимая кулаки. Мама обнимает меня, накрывает пледом, как будто пытается защитить от всего мира.

— Ты должна успокоиться, — говорит она тихо, гладя меня по волосам. — Сейчас ты должна думать о ребёнке. Знаю, это сложно, но эти переживания не принесут ему пользы.

Её слова заставляют меня замереть. Рука сама тянется к животу — ещё плоскому, но уже хранящему в себе новую жизнь. Две недели назад я узнала, что беременна. Одиннадцать недель.

В памяти вспыхивают картинки: сначала я не говорила мужу о беременности по той причине, что накануне у него был важный проект и Валид помимо того, что работал по двенадцать часов, еще приходил домой и сидел за ноутбуком до утра… А потом я хотела, чтобы все было идеально: планировала сделать ему сюрприз: я бы заказала торт с розовым кремом, как мы бы откусили по кусочку и узнали пол ребёнка — всё как в тех глупых видео из интернета, которые я пересматривала тайком.

Но теперь всё это кажется насмешкой. Теперь я понимаю, что отсутствие времени Валида на меня и наш брак были лишь отговоркой. На Дину он спокойно находил время…

— Мам, я такая идиотка…

Голос ломается. Я закрываю лицо руками.

— Этот ребёнок оказался ненужным ему, мам. Как и я сама.

О, Аллах, как же мне больно, из меня словно живьем все внутренности вырвали. Всю прошлую ночь я плакала навзрыд и умоляла Аллаха забрать мою боль. Лишь бы он меня услышал…

Мама крепче обнимает меня, ее подбородок дрожит от подступающих слез, но голос звучит твердо:

— Это неважно, дорогая. Мы справимся без него. У тебя есть я и папа, мы всегда будем рядом.

— Я боюсь, — мой голос ломается, а в горле встает тугой ком, не дающий нормально сглотнуть. — Боюсь, что не справлюсь. Мам, мне никогда в жизни не было так страшно, как сейчас!

Я снова опускаю руку на живот. Там, внутри, бьётся маленькое сердце. Сердце, которое нуждается во мне. Сердце, ради которого я должна стать сильнее.

— Все будет хорошо, доченька, — мама еле сдерживает слезы. — Мы справимся.

Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь. В голове — хаос из мыслей, чувств, страхов.

Внезапно, как будто сквозь вату я слышу, как открывается входная дверь. Звук резкий, будто удар. Мы с мамой вскакиваем с дивана, прислушиваемся. Тяжёлые шаги. Я точно знаю — это отец.

Сердце бьётся так, что, кажется, готово выпрыгнуть из груди. Я смотрю на проём, не в силах пошевелиться. Мама рядом сжимает пальцы, её лицо — бледное, напряжённое.

Папа входит в гостиную. Мрачнее тучи. Его плечи опущены, но в глазах — не ярость, а что-то другое. Усталость и боль.

Я срываюсь с места, бегу к нему. Слезы уже текут по щекам, но я не замечаю их. Хватаю отца за пиджак, сжимаю ткань так, что пальцы белеют.

— Ты… ты убил его? — шепчу, едва слыша свой голос.

Он смотрит на меня. Медленно, почти устало качает головой:

— Нет.

Мы с мамой одновременно выдыхаем, как будто можно снова дышать.

Я вцепляюсь в пиджак отца сильнее, будто боюсь, что он исчезнет.

— Пожалуйста, — говорю надрывно, — забудь про кровную месть. Забудь про то, что произошло между мной и Валидом. Я… я хочу только одного — забыть его навсегда.

Отец молчит. Потом поднимает руку, гладит меня по волосам, приглаживая непослушные кудри. Его пальцы дрожат, как будто он боится прикоснуться ко мне.

— Моя милая девочка… — говорит тихо и улыбается сквозь усталость. В глазах — отчаяние и это пробирает меня до глубины души. — У тебя слишком доброе сердце для этого мира. Ты заслуживаешь счастья. А он… он не стоил ни одной твоей волосинки.

Я прижимаюсь к нему, прячу лицо в складках его пиджака. Запах отца — знакомый, родной — вдруг накрывает волной тепла. Я чувствую, как слёзы снова текут.

— Прости меня, Сати, — говорит папа.

Я поднимаю голову и сквозь мутную пелену слез смотрю на его расплывчатое лицо.

— Ты о чем, пап?

— Прости меня, родная, — его голос надрывается. Папа берет мою лицо в свои теплые ладони. Большой палец нежно поглаживает кожу моей щеки. — Это все из-за меня.

— Что ты такое говоришь, Рашид? — к нам подходит мама. — И что вообще произошло между тобой и Валидом?

Папа молчит. Он отходит от меня и буквально падает на диван.

Я смотрю на отца, и сердце сжимается. Его плечи опущены, голова склонена — он выглядит таким… сломленным. Таким не похожим на того сильного, уверенного в себе человека, которого я знала всю жизнь. Мы с мамой садимся рядом, не сводя с него глаз.

Он долго молчит, словно собираясь с силами. Потом начинает говорить — тихо, отрывисто, будто каждое слово — камень, который приходится поднимать из глубины души.

— Валид… он мстил мне. Всё это время. Его мать… она любила меня. По-настоящему любила. А я… я не оценил этого. Не ответил взаимностью.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. В ушах — шум, будто море бьётся о скалы.

— Когда она умерла, — продолжает отец, — я даже не знал, что это из-за меня. Что она… что она не смогла жить дальше. Валид узнал об этом. И решил отомстить.

Мама прикрывает рот рукой, глаза широко раскрыты от шока. Я сижу неподвижно, будто окаменев.

— Он женился на тебе, Сати, — отец поднимает на меня взгляд, полный боли, — не из любви. Из мести. Чтобы я почувствовал то же, что чувствовала его мать. Чтобы потерял самое дорогое.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Слышу собственное дыхание — рваное, прерывистое.

руки сами тянутся к шее и сжимают в руках тот самый кулон из белого золота. Металл холодный, словно лёд, и этот холод пробирает до костей.

Он никогда меня не любил.

Эта мысль бьёт снова и снова, как молот по наковальне, дробя мою душу на мелкие осколки. Каждое воспоминание, каждая фраза, каждый нежный взгляд — всё было ложью. Всё — часть его плана.

Внутри — пустота. Такая огромная, что кажется, будто меня выпотрошили, оставив только оболочку. Я пытаюсь дышать, но воздух застревает в горле. Пытаюсь заплакать — слёзы не идут. Только холод. Только тишина.

Внезапно раздается оглушительный стук в дверь, я вздрагиваю. Мы с родителями переглядываемся.

И до моих доходит разъяренный голос мужа:

— Сати! Я вернулся за тобой!..

Сати

Папа собирался прогнать его или, цитирую, “задушить ублюдка”, но я уговорила его успокоиться и дать нам поговорить. В конце концов, это будет наш первый разговор после его грязного предательства.

Я открываю дверь и вижу его. Валид стоит на пороге — такой же высокий, уверенный, будто ничего не случилось. Лицо суровое, с жесткой линией губ и колючим взглядом темных глаз. В руках он держит Грушу. При виде меня собака начинает вилять хвостом, радостно лаять, тянется ко мне.

— Грушенька, — шепчу, едва двигая губами.

Сердце пропускает удар. Я выхватываю её, прижимаю к груди, целую в мягкую мордочку. Груша лижет мне щёку, радостно приветствуя. Опустив ее на пол, я наблюдаю как она убегает вглубь дома. Я рада, что она со мной. У меня болело сердце за нее.

Мое внимание переключается на незваного гостя на нашем пороге.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но внутри всё дрожит.

Валид делает шаг ко мне, хватает за руку:

— Пора домой.

Я резко отдёргиваю руку.

— Что ты творишь? — голос дрожит, но я не позволяю себе отступить. — Ты сам отказался от меня. Назвал ненужной. Вернул сюда, как использованную вещь.

Мы сталкиваемся взглядами, черта с два я спасую перед ним. Его лицо искажается. Он на грани срыва — вижу это по тому, как дёргается уголок рта, как сжимаются кулаки.

— Не еби мне мозги, Сати! — рычит он. — Всё поменялось, как только я узнал о беременности. Сейчас ты сядешь в мою тачку, мы вернемся домой и ты снова станешь моей послушной женой, поняла? У меня нет времени на твои детские истерики.

Он смеряет меня жестким взглядом, пока я стараюсь не разрыдаться перед ним. Каждое его слова — словно удар поддых.

Ну зачем ты пришел? Снова сделать мне больно? Поздравляю, у тебя это получилось.

— Мы еще обсудим то, что ты скрыла свою беременность и я рисковал никогда не узнать о своем наследнике. Ты повела себя в очередной раз как инфантилка, в чем я, собственно, не удивлен.

Внутри меня что-то рвётся. Боль, обида, гнев — всё сливается в один клубок, который душит, не даёт дышать.

— Если тебе не нужна была я, — говорю тихо, но каждое слово — как лезвие, — то и мой ребёнок тебе не нужен. Пошел вон, Байсаев! И навсегда забудь дорогу в дом моих родителей и в мою жизнь!

Он срывается за одно мгновение. Он резко хватает меня, прижимает к себе. Я чувствую, как тяжело он дышит, как его тело горит, будто в лихорадке. Его грудь касается моей, и от этого прикосновения всё внутри сжимается.

— Ребёнок в твоём животе — мой, — шепчет он, и в его голосе — сталь. — Мне плевать на твои чувства. На то, чего ты хочешь. Он будет расти под моей крышей. Даже если придётся увезти тебя силой, и запереть в доме.

Я замираю. Его слова бьют больнее любых кулаков. Потому что в них — правда. Он не любит меня. Но он хочет моего ребёнка. Хочет забрать его, как трофей.

В глазах темнеет. Дыхание перехватывает. Я пытаюсь вырваться, но он держит крепко. Слишком крепко.

— Ты не можешь… — шепчу я. — Ты не имеешь права…

— Имею, — перебивает он. — Он мой. И ты — моя.

Я смотрю в его глаза и вижу там не любовь. Не раскаяние. Только одержимость. Только желание владеть.

И от этого осознания боль становится невыносимой. Она рвёт изнутри, заставляет сердце биться в агонии.

— Я не вещь, Валид, — говорю я, и голос звучит почти безжизненно. — Я не твоя собственность.

Он молчит. Только крепче сжимает руки.

А я чувствую, как слёзы катятся по щекам. Горячие, горькие. Слёзы не только за себя. За ребёнка. За ту жизнь, которую я мечтала построить. За любовь, которой никогда не было.

— Отпусти меня, — шепчу я, но знаю — он не отпустит.

Потому что для него я — лишь сосуд. Сосуд для его наследника.

Собрав всю силу воли, я отталкиваю его от себя, отчего Валид, не ожидая, отшатывается. Пользуясь моментом я быстро забегаю в дом и захлопываю дверь прямо перед его носом.

Валид начинает снова долбить по двери.

— Сати, сука! Открой! — удар, удар, удар. Я забываю как дышать, а сердце подпрыгивает к горлу.

— Уходи, Валид! Или я вызову полицию!

— Это не конец, поняла?! — даже сквозь дверь я слышу его грубое рычание. — Я заберу у тебя ребенка, даже если придется отлучить его от матери!

И в этот момент я понимаю: мне нужно бороться.

За себя. За своего ребёнка. За наше будущее.

Даже если придётся сражаться в одиночку.