Комната была освещена неярким светом узкого оранжевого торшера. Дальние углы тонули в полумраке, и только пространство перед камином выделялось ярким световым пятном. Трещали сухие дрова, высокое пламя облизывало кирпичную кладку. Перед камином на диване сидели двое мужчин и вполголоса вели неспешную беседу.

– Значит, остановимся на этой пятерке?

– Да, я думаю, что это оптимальный вариант.

Первый собеседник взял с журнального столика запотевший бокал с кубиками льда, подлил виски и снова откинулся на спинку дивана.

– А вас не смущает, что у детишек богатые родители?

Второй собеседник пожал плечами и тоже потянулся за бокалом.

– Знаете, не смущает, – ответил он, рассматривая янтарный напиток на свет пламени. – Даже забавно, как они выкручиваться будут. Я про детишек.

– Но все-таки...

– Родителей беру на себя. Им по большому счету на отпрысков наплевать.

Его визави слегка пожал плечами, уступая инициативу.

– Ну, если вы уверены... Значит, договорились.

Они замолчали, обдумывая предстоящее дело. В доме царила тишина, за окном танцевали неправдоподобно крупные, изящно вырезанные снежинки.

– Красиво, – сказал один из собеседников.

– Что? – не понял другой. Повернул голову, взглянул на окно, кокетливо затененное полукруглой атласной шторой. – А-а-а... Да, красиво, – согласился он с равнодушием человека, привыкшего жить в атмосфере комфорта и роскоши. – Вот сделаете все как надо, прикупите домик по соседству.

Второй собеседник тихо засмеялся.

– Ну, столько я на этом проекте не заработаю.

– Кто знает, мой дорогой, кто знает, – первый поставил бокал, так и не сделав ни глотка.

Второй тут же вернул на столик нетронутую выпивку. Словно решил в точности копировать действия своего визави.

– Значит, убираем четверых, оставляем одного...

– Или одну, – поправил его собеседник.

– Да, или одну, – терпеливо согласился первый. – Вы уже знаете, кто из пятерки останется в живых?

Второй отрицательно мотнул головой.

– Понятия не имею! Знаю, что обязательно умрет нищий выскочка, которому не место среди благополучных деток приличных родителей.

В голосе говорившего прозвучала едва заметная ирония. Собеседник бросил на него короткий испытующий взгляд.

– По какому принципу вы будете убирать участников? – спросил он после небольшого неловкого молчания.

Второй насмешливо хмыкнул и пожал плечами.

– По принципу орла нашего, сэра Чарльза!

– Какого еще сэра Чарльза? – не понял первый.

– Дарвина! – объяснил первый. – Помните главный принцип эволюции? Выживает сильнейший!

– Вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, что все будет честно, – перебил его второй собеседник. – Никакого протекционизма! Никакого социального статуса! Кто сильней, тот и выживет, остальных – в расход. Но отправить их со сцены мы должны красиво. Я бы сказал – эффектно. В этом вся соль, иначе нет смысла затеваться, – завершил второй собеседник. Поднялся с дивана, слегка поклонился. – Разрешите быть свободным?

Первый досадливо поморщился.

– Господи, ну что за армейские выражения!

– А это и есть армия, – ответил первый. – Мы на войне, мой генерал.

– Вы имеете в виду нашу затею?

– Я имею в виду нашу жизнь, – ответил второй совершенно серьезно.

Первый собеседник тоже поднялся с дивана.

– Может быть, останетесь на ночь? Время позднее, да и дорогу, наверное, изрядно занесло. Я попрошу вашу маменьку, она приготовит комнату.

– Благодарю, – отказался гость. – Привык спать на собственном продавленном диване.

– Не пора ли отвыкать?

– Время покажет, мой генерал, время покажет.

Хозяин дома не стал настаивать. Молча протянул руку, гость так же молча ее пожал. Неторопливо повернулся и бесшумно исчез в сумраке огромного зала.

А хозяин снова уселся на диван, закинул ногу на ногу и взял со стола нетронутый бокал виски. Дождался, когда во дворе сипло чихнул автомобильный двигатель, и только после этого поднес к губам напиток, в котором звякнули почти растворившиеся льдинки.

– А он опасный сукин сын, – пробормотал мужчина после первого глотка и тут же испуганно оглянулся: не слышит ли кто? Комната была пустой и молчаливой. Хозяин успокоился, откинулся на удобную диванную спинку и сделал второй глоток. – Но может далеко пойти, – завершил он шепотом.

В камине коротко треснуло сухое полено, плюнуло веселыми злыми искрами. Хозяин подошел к окну, отодвинул штору.

На подоконнике медленно оседали крупные снежинки, похожие на холодные зимние звезды. Хозяин зевнул, задернул штору и направился к двери. В камине догорало последнее полено.

– Тема нашего занятия – «Портретное искусство Испании семнадцатого века».

– Ираида Игнатьевна, это записывать? – Борька наивно округлил глаза.

– Записывайте, Сирин, только вряд ли вам это поможет, – насмешливо ответила наша нелюбимая училка.

Ираида Игнатьевна по кличке Птеродактиль преподает в нашем колледже эстетику и историю искусств. Под эстетикой понимается изучение общих правил поведения в обществе. Ну конечно, как же без этого! Их просто обязаны знать детишки таких родителей, как наши! То есть способных выкладывать пять тысяч баксов ежемесячно за пребывание чада в комфортной колонии для малолетних преступников.

Не пугайтесь, я шучу. Наш колледж – обыкновенный интернат. В каком-то смысле он даже лучше обыкновенного интерната. В обыкновенном интернате не бывает одноместных комнат, обставленных хорошей итальянской мебелью, и санузлов, оснащенных итальянской сантехникой. Там нет столовой, похожей на ресторан с индивидуальным меню питания, нет двадцатиметрового бассейна с тремя дорожками, нет финской сауны, где пахнет цельным древесным массивом... В общем, простые интернаты не такие шикарные.

Еще у нас преподают сплошь профессора и доктора различных наук. Не знаю, для чего попечители понабрали такой крупнокалиберный штат, работать большинству из нас в этой и следующей жизни вряд ли придется. Скорее всего, тяжелые грозди знаменитых имен и трехэтажных званий предназначаются для ублажения наших богатеньких предков. Они по наивности считают, что их дефективные детки учатся в «сверхуглубленном» колледже. Бывают школы с углубленным изучением английского или математические спецшколы... А в нашем колледже все предметы «углубленные». Начиная с химии и заканчивая физкультурой.

То есть это предки так считают.

На самом деле наши педагоги предпочитают не обременять ни себя, ни нас. Мы давно выработали правила мирного сосуществования по принципу: «не трогай меня, я не трону тебя». Доктора и профессора, глядя в окно, монотонно отбарабанивают учебный материал. А мы стараемся не разговаривать в это время слишком громко и не мажем учительский стул суперклеем.

Хотя есть исключения. Например, мой хороший приятель Севка. Севка не относится к кругу «золотой молодежи». Его мать работает у какого-то богатенького придурка, возомнившего себя меценатом. Он и отправил Севку учиться за свой собственный счет. Спросите, какого хрена? Да он и сам не знает!

Ну, раскошелился бы на Сорбонну или Гарвард, раз уж Севка у нас такой умный! Нет, благодетеля жаба задушила. Вот и прибыл Севка в нашу спец-колонию для раскормленных придурков, которым, в отличие от него, не приходится думать о хлебе насущном. Каково ему приходится в нашей компании? Не знаю, не спрашивала, но догадываюсь.

Большинству моих одногруппников на Севкины чувства наплевать: это человек не их формата, считают они. И совершенно правильно считают, кстати. Севка в тысячу раз умнее, усидчивей, работоспособней и ответственней. Все эти качества для избалованных детишек особой ценности не представляют, чего не скажешь о профессорах и докторах. Севка – единственный человек в нашей группе, к которому преподаватели обращаются на лекциях. Так сказать, «луч света в темном царстве». Он единственный человек, разговаривая с которым они не морщатся, словно под носом у них оказалось тухлое яйцо.

Тухлые яйца – это мы. Хотя некоторые из нас, по словам педагогов, не окончательно потеряны для общества.

– Егорова, ведь вы могли бы хорошо учиться! – горестно заметил как-то наш историк. – Почему вы занимаетесь только теми предметами, которые вам нравятся? Почему не работаете над собой?

Я пожала плечами и честно ответила:

– Потому, что скучно!

Историк сник и пробормотал что-то про пресыщенность и падение Рима, я не разобрала. Но, в общем, он прав. Я занимаюсь только тем, что мне нравится, остальное игнорирую. К примеру, химию. Наша педагогичка поставила мне тройку за полугодие. Я так сильно удивилась, что пришла к ней и спросила: «За что такая оценка?» Не подумайте, что я претендую на что-то большее! Совсем наоборот! Мои знания по химии сводятся к одной-единствен-ной формуле Н2О. А что означает слово «валентность», я до сих пор не понимаю.

– Вы недовольны? – осведомилась химичка.

– Наоборот, – ответила я честно. – Не поняла, чем заслужила такой высокий балл!

Химичка вздохнула:

– Результат сложился из оценок двух семестров, – объяснила она. – В первой четверти я поставила вам двойку, во второй – единицу. В результате получилась тройка за полугодие.

– Понятно, – ответила я и поинтересовалась: – А нельзя мне во второй четверти поставить двойку? Чтобы в полугодие вышла четверка?

– Нельзя, – хладнокровно отрезала химичка. – Двойку вы пока не заработали.

– Понятно.

– Рада, что вам хоть что-то понятно, – съязвила Таисия Петровна.

В общем, преподавательница вышла сухой из воды.

Я-то понимаю, что тройка – это тот самый проходной балл, который обеспечивают пять тысяч долларов в месяц. Ну и ладно! Великая важность, тройка по химии! Можно подумать, химия мне в этой жизни пригодится! Короче говоря, мой полугодовой аттестат выглядит вполне прилично: одна пятерка, четыре четверки и куча троек.

Пятерка у меня по истории, и я этой оценки немного стесняюсь. Учиться на «отлично» в нашем избранном обществе как-то не принято, и две мои подружки уже не раз и не два подкололи меня по этому поводу. Я неловко отбивалась, типа того, что результат сложился из тройки в первой четверти и двойки во второй, но это не помогло. Шило в мешке не утаишь: история мне нравится. За прошлое полугодие я перелопатила не только учебники, но и кучу внеклассной литературы. Что делать? Говорят, слабости были даже у великих людей, чего уж на меня-то кивать!

– Егорова, повторите, что я сейчас сказала...

Я очнулась и ответила, не вставая со стула:

– Вы говорили про портреты.

Ираида подняла выщипанные брови:

– Про какие портреты?

– Про испанские. То ли семнадцатого, то ли пятнадцатого века... Точно не помню.

Ираида фыркнула:

– Ну, да, – сказала она, обращаясь в пространство. – Семнадцатый или пятнадцатый век... Разница-то небольшая, верно, Егорова?

Я пожала плечами:

– В масштабах вечности небольшая.

Ираида скривила тонкие губы:

– Вы думаете, у вас в запасе вечность?

– Я рассчитываю лет на пятьдесят – шестьдесят.

Ираида не нашла, что возразить, и вернулась к скучной бубнежке.

Иногда мне бывает интересно: почему она обращается к нам на «вы»? Она же всех нас терпеть не может! Впрочем, как и мы ее.

Хотя почти все преподы обращаются к нам на «вы». Но они «выкают» потому, что хорошо воспитаны, а Ираида словно издевается, как бы подчеркивая наше ничтожество. Может, конечно, мы действительно ничтожества, но судить об этом явно не Ираиде. А кому? Не знаю. Господу богу. На меньшее я не согласна.

Ираида бубнила что-то про великого испанского живописца Диего Веласкеса, а я, подперев рукой щеку, разглядывала нашу группу. Все мы очень разные, но попали в этот интернат по одной общей причине: мешали жить нашим родителям.

К примеру, Левка Дрегуш – внебрачный сын эстрадного динозавра. Его мать умерла три года назад. Левка остался один. Взять его к себе папаша не пожелал, откупился от нечистой совести щедрым содержанием. Левка никогда не ездит на каникулах к отцу; официальная семья не приглашает. Зато он исколесил полмира на папины деньги и искупался в трех океанах из четырех существующих. Такой статус-кво его вполне устраивает.

– Дрегуш, вы меня слышите? – спросила Ираида.

– Слышу.

– Чем вы занимаетесь?

– Рисую, – честно ответил Левка.

У него ярко выраженный художественный дар, который явно нуждается в «углубленных занятиях». К несчастью, в нашем колледже такой предмет, как рисование, отсутствует. Зато присутствует черчение, которое Левка ненавидит еще больше меня.

– Если вы не прекратите заниматься посторонними вещами на моей лекции, то ваше эпическое путешествие из Петербурга в Москву повторится в обратном направлении. Вы меня поняли?

– Понял, – ответил Левка, не отрываясь от рисунка.

Отправят его назад, в Питер, как же! Так наши попечители и отдадут пять тысяч баксов в месяц! Все эти разговоры – профилактика в чистом виде, в которую не верим ни мы, ни педагоги.

Я усмехнулась и подперла рукой другую щеку.

А вот моя подружка Маринка, для своих – Маруська, сидит, бедолага, ковыряет в носу, задумчиво глядит в окно. Не иначе, замышляет какую-то подлость. Ее папашу еще в советские времена послали куда-то далеко и конкретно: то ли в Люксембург, то ли в Лихтенштейн, вечно путаю. Послали не просто так, а представлять нашу великую страну на дипломатической арене. Папаше работа нравится, Люксембург или Лихтенштейн нравится еще больше, и уезжать оттуда ему не хочется. А Маринка, честно говоря, та еще оторва. Может создать у обитателей цивилизованного мира превратное впечатление о духовности русской девушки. Вот папаша и решил задачку простым и надежным способом: сплавил дочку в интернат. В гости к папаше Маринка не ездит, зато они вместе проводят папашин отпуск... подальше от Люксембурга или Лихтенштейна. В этот месяц Маринка запугивает папашу до такой степени, что тот готов платить любые деньги, лишь бы не видеть дочь еще одиннадцать месяцев. Девушка – экстремалка по натуре, что тут поделаешь? Я это понимаю, ее папаша – нет.

– Егорова, что с вами? – резко спросила Ираида. Я вздрогнула, отняла руку от щеки и ответила:

– Ничего. Просто задумалась.

Ираида сняла очки и посмотрела на меня злыми выпуклыми глазами.

– Что? – переспросила она, как бы не веря своим ушам.

Я вздохнула. Остроты нашего птеродактиля так предсказуемы! Тем не менее я не стала ломаться и послушно повторила:

– Я задумалась.

Ираида нарочито озабоченно всплеснула руками.

– То-то я смотрю, вас просто перекосило от напряжения! Будьте осторожны, деточка, задумываться опасно. Особенно для вашего неокрепшего ума. Может отказать окончательно.

– Новый купим, – парировала я. – Японского производства. У них все безотказное.

Севка незаметно пнул меня в бок, а я наступила ему на ногу.

Ираида минуту посверлила меня пристальным взглядом, но так и не нашла достойного ответа. Ее остроты обычно носят характер домашних заготовок. Знаете, эдакие полуфабрикатики, которые разогреваются и подаются по случаю прихода гостей.

Ираида презрительно фыркнула, протерла стекла очков и собралась продолжить свое занудное повествование. Но тут, к нашему общему облегчению, прозвенел звонок.

– Свободны, – поспешно уронила Ираида.

Не знаю, кто больше обрадовался свободе: она или мы. Потому что это был последний урок в четверти.

Впереди каникулы. И Новый год.

– Ну ты и клизма, – сказал мне Севка.

– Не зуди, – огрызнулась я. – И так голова болит.

– Идете? – спросила Маринка, возникая у нашего стола.

– Вообще-то я не голодная...

– А я голодная, – сказала Маринка и решительно подхватила меня под локоть. – Давай, давай, шевели коленками! Вообще жопу таскать разучилась!

Севка подхватил меня с другой стороны, и мы побрели в столовую. На обед.

– Объясни мне, чего ты выпендриваешься? – спросил Севка.

– Ты о чем?

– О том! О портретах то ли пятнадцатого, то ли семнадцатого века! Кто нам на прошлой неделе вещал об эпохе великих географических открытий? Кто нам разложил историю Испании семнадцатого века в лицах и подробностях?

– Да ладно, – сказала я примирительно. – Мне хотелось дать птеродактилю повод пошутить.

– Не пойму, о чем речь, – заинтересовалась Маринка нашим разговором.

– Тэйкет изи, – ответила я.

– Чего-чего?

Я засмеялась:

– Англичане советуют. Типа, не бери в голову.

– Интеллектуалка, блин, – проворчала Маринка. – Сразу не могла сказать?

– По-английски короче. И звучит приятно.

– Девки, прекратите придуриваться, – оборвал нас Севка.

Мы засмеялись и прекратили.

Маринка говорит по-аглицки гораздо лучше, чем я по-русски. Она довольно долго жила то ли в Люксембурге, то ли в Лихтенштейне, где помимо английского языка освоила немецкий и французский. Все это было давно, еще до того, как дипломатический папаша объявил дочку персоной нон грата. Языки Маринка не забыла, но очень любит прикинуться эдаким валенком: типа, не бей лежачего. Наша англичанка ставит ей тройки, в полной уверенности, что делает большое одолжение попечителям. Не знаю, почему, но Маринку это прикалывает. Как гласит одна немецкая поговорка, «у каждой зверюшки свои игрушки».

– Девки, вы же умные, – попрекнул нас Севка. – Чего вы этого стесняетесь, понять не могу? Маринка, у тебя три языка в загашнике! Улька, ты книжки запоем читаешь!..

– Остынь, пришли уже! – огрызнулась я и шепотом добавила: – Не дай бог, другие услышат.

Наша столовая представляет собой овальный зал, стены которого окрашены в приятный глазу цвет слоновой кости. Белые двери отделаны золотым орнаментом, шторы, обивка стульев и ковровое покрытие светло-оливковые. Все выглядит скромно и достойно. Во всяком случае, наши предки так считают. А то, что хорошо для них, должно быть хорошо и для нас.

– Где они? – спросила Маринка, окидывая взглядом просторный зал.

– Вон, – ответил Севка и указал подбородком в противоположный конец зала: – Протри свой глаз с катарактой! Во-он, слева, возле стены!

– Сто раз им говорила, чтоб в углу не садились! – завелась Маринка, но мы не стали слушать.

Подхватили ее под руки и поволокли к столику, занятому нашими друзьями.

Дунька и Ванька приветствовали нас поднятыми руками.

– Вы чего, блин, совсем тупые?.. – начала Маринка раздраженно. – Просила же: в угол не забивайтесь! Как тут впятером сядешь?

– Ничего, ты стройная, поместишься, – ответила Дунька миролюбиво. – Не хочу светиться в центре.

Мы расселись вокруг стола. Маринка немного поерзала на стуле и растолкала локтями соседей.

– Подвиньтесь! У меня клаустрофобия!

– Заткнись! – оборвал ее Ванька. – И так тошно!

Маринка открыла рот, чтобы достойно ответить, но тут же его закрыла. К нам приближалась училка по русскому языку. В руках у нее были талончики заказов, на которых мы пишем, что хотим есть на завтрак, обед и ужин.

– Стаковская!

Маринка подняла на училку угрюмый взгляд.

– Как пишется слово «солянка»?

– С, а, л, я...

– Стоп! – Училка мученически вздохнула. – Найдите проверочное слово! – велела она.

– Сало, – не раздумывая, ответила Маринка.

Дунька сдавленно прыснула.

Училка снова вздохнула:

– Вы безграмотная, наглая, самоуверенная... – Она поискала существительное, но видимо, не нашла ничего цензурного и сухо объяснила: – Солянка пишется через «о». От слова «соль». Понимаете?

– Нет, – ответила Маринка.

Севка наступил ей на ногу. Но Маринку это не остановило:

– А как быть с рассольником? Два блюда с одним проверочным словом? Вообще никакой фантазии...

– Вам, Стаковская, нужно недельку-другую поработать на разгрузке вагонов... – оборвала ее училка. Обвела нас неприязненным взглядом и завершила: – Отправить бы вас на лесопилку, чтобы поменьше острили. Всех, кроме Севы. Понять не могу, что он делает в вашей компании?

– Мы можем приступить к трапезе? – осведомилась Маринка дипломатичным тоном.

Училка окинула ее взглядом с головы до ног, брезгливо поджала губы и отошла. Севка покачал головой, но от комментария воздержался.

К нам подкатили столик, уставленный тарелками. Раньше в столовой царило демократичное самообслуживание, но золотая молодежь так резвилась на раздаче блюд, что кое-кто обварился горячим супом. Эксперимент не увенчался успехом, и попечители ввели ресторанный сервис.

– Приятного аппетита, – пожелала новенькая девчонка-официантка. Она была примерно нашего возраста, лет семнадцать-восемнадцать, не больше.

– Спасибо, – ответил вежливый Севка.

Девушка неуверенно улыбнулась и покатила столик дальше.

– Вань, ты чего такой мрачный? – спросила я. – Предвкушаешь каникулы?

История Ваньки – зеркальная копия моей. Его мать, преуспевающая деловая женщина, пять лет назад скоропостижно вышла замуж за студента коммерческой академии. Студент продулся со счетом тринадцать-ноль, то есть Ванькина мамаша старше его новоявленного папаши ровнехонько на тринадцать лет. После свадьбы взрослый сын стал раздражать ее орлиный взор, и Ванька отправился в нашу шикарную спецколонию. Правда, ему дали право появляться дома два раза в год: на зимних и летних каникулах. Зимние каникулы Ванька не любит особенно яростно, – в это время вся благородная фамилия собирается у домашнего очага и Ваньке приходится вкушать семейное благополучие в больших количествах. От этого у него случаются припадки типа эпилепсии, которые заботливые родители считают симуляцией. Летом все гораздо проще, потому что Ванька остается дома один: родители путешествуют по свету в поисках приключений.

– Тэйкет изи, – сказала Маринка с безукоризненным произношением, но Ванька не развеселился.

– Хочешь, поехали ко мне? – предложила я. Ванька хмуро покосился на меня и буркнул:

– Можно подумать, у тебя другая программа.

Четыре года назад мой овдовевший папаша женился на девице двадцати лет от роду. Годик мы с новоявленной мамашкой выясняли, кто в доме хозяин, а когда выяснили, я оказалась в интернате.

– Братва, кончай ныть! – раздраженно приказала Дунька. – Слушать тошно!

– Тебе хорошо говорить... – начала Маринка и тут же прикусила язык. Может, она и циничная, но не настолько.

Маринка озвучила наши тайные мысли. Мы отчаянно завидуем Дуньке. Можно сказать, она единственный нормальный человек в нашей компании.

Десять лет назад машину, в которой Дунька с родителями возвращалась с дачи, обстреляли из трех автоматов. Выжила только семилетняя Дунька, хотя и провалялась в больнице больше года. Других родственников у нее не осталось, зато остались большой наличный капитал и нехилая недвижимость за бугром. Все это Дунька унаследует меньше чем через год, после чего собирается завершить свое образование, бросить спецколонию и отбыть в солнечную Калифорнию. Впрочем, я завидую совсем не этому. Я завидую, что Дунькины родители не сплавили ненужную дочку в интернат. Подозреваю, остальные завидуют тому же. Хотя кто знает? Может, не сплавили, потому что не успели?

– Нам осталось продержаться меньше семи месяцев, – рассудительно произнесла Дунька.

– А потом? – поинтересовался Ванька.

– А потом, мой драгоценный, мы с тобой поженимся и переедем из этой долбаной страны туда, где есть море и много-много солнца.

– На свадьбу позовете? – спросила Маринка, наворачивая солянку.

– И не только. Усыновлю всех и увезу с собой.

– Не дадут, – пожалел Ванька. – При живых родителях... – Он вдруг оживился. – Слушайте, братва, а давайте их поубиваем на фиг?

– А что? – подхватила Маринка. – Это идея! Поубиваем! Знаете как? Обменяемся родителями! Ты, к примеру, убиваешь моего папашку, а я твоего.

– Зачем? – не понял Ванька.

– Затем! Чтоб нас не вычислили! Будут искать того, кто имеет мотив, а у тебя к моему папаше претензий никаких! И у меня к твоему! Понял, да?

– Толково! – восхитился Ванька. – Сама придумала?

– В кино видела, – беспечно ответила Маринка. – Триллер этого, как его... Хичкока.

– Заткнись! – не выдержал Севка. Бросил ложку и свернул салфетку, разложенную на коленях. – Слушать противно, – добавил он потише. – Сидят избалованные раскормленные идиоты и развлекаются. Блин, мне бы ваши проблемы!

– Давай меняться! – воинственно предложил Ванька, в свою очередь бросая ложку. – Забирай себе моего папашу, который старше тебя на восемь лет! Я посмотрю, как ты запоешь через месяц-другой!

– Зато у тебя нет никаких других проблем!

– Зато у тебя есть нормальная мать!

– Хватит! – крикнула Маринка.

В столовой воцарилась тишина. Все умолкли и обернулись на нас. Маринка подняла руки, словно собралась сдаваться.

– Я пошутила, – объяснила она.

Я не поняла, для кого она это сказала: для нас или для всех остальных.

Мы вернулись к своим тарелкам. В столовой восстановился ровный гул голосов, изредка прерываемый громким хохотом.

Ванька понуро взял ложку.

– Так, какие у нас планы? – спросила я. – Маринка едет ко мне, кто еще? Приглашаю всех!

– А тебе папочка разрешит нас пригласить? – недоверчиво поинтересовался Ванька.

– А кто его спрашивать будет? – ответила я вопросом на вопрос. – Поставлю перед фактом! Не выгонит же он на улицу родную дочь с друзьями!

– Не знаю, как твой папашка, а мой точно выгонит, – печально произнес Ванька. – А как отреагирует твоя новая мамашка?

– Наверное, забьется на полу в судорогах... Да кого это интересует? Кто она такая, чтобы я на нее реагировала? Приживалка дешевая! Нашла спонсора! И папахен хорош! Лох! Развели, как пацана!..

Я раздраженно насупилась. Минуту за столом царило напряженное молчание. У всех по шкафам запрятаны свои скелеты.

– Вообще-то, это идея, – осторожно сказала Дунька. – Вместе каникулы проще пережить.

– А если твои предки нас выгонят? – настаивал Ванька.

Я пожала плечами.

– Вернемся в интернат! Отсюда точно не выгонят! За такие-то деньги!

Маринка промокнула салфеткой губы и бросила ее на стол.

– Мне идея нравится, – объявила она. – С одной поправкой: если твой папашка нас выставит, сюда мы не вернемся.

– А куда денемся? – поразился Ванька.

– Неважно! Куда угодно! Мир большой, были бы деньги! – Маринка что-то озабоченно прикинула в уме и объявила:

– У меня почти две тысячи зеленых!

Ванька порылся в карманах.

– У меня почти ничего, но если мамуля узнает, что я не приеду на каникулы, она на радостях меня озолотит!

– У меня денег нет, – торопливо бросил Севка.

– И не надо, – ответила я. – У тебя другие достоинства. Пусть за бюджет отвечают новые русские.

– Ладно, плачу за всех, – решила Дунька. – У меня на кредитке почти десять тысяч!

Мы радостно зааплодировали. Дунька царственно склонила голову.

– Мне уже хочется, чтоб твой папочка выставил нас из дома! – призналась она.

– Мне тоже, – подхватил Ванька.

– И мне, – не остался в стороне Севка.

– И мне, – встряла Маринка.

Я вспомнила ангельское личико новоявленной мамочки и вздохнула:

– Мне тоже.

– Слава богу, нашли консенсус, – подвела итог Дунька.

– Выбирай слова! – посоветовал Ванька. – Если остальная братва услышит, как ты выражаешься, тебе устроят темную!

– Не устроят, – ответила Дунька. – Братва таких слов не знает. Подумают, что я выругалась.

Идея притащить домой свою ораву пришла ко мне внезапно, прямо за обеденным столом. Каникулы для всех нас хреновое удовольствие. Дунька правильно заметила: вместе легче их пережить.

Наконец настал день отъезда. Формальности были утрясены, родительское согласие получено, попечители смирились, что на некоторое время наша компания выпадет из-под контроля.

Я стояла у окна и смотрела на двор, очищенный от снега.

Наш колледж – это небольшой городок, типа престижных английских школ. Большая территория за городом, в сосновом бору. Общежитие, столовая, бассейн, сауна, учебные классы, кинозал, медицинский кабинет, самодеятельный театр, теннисный корт... Короче, есть все, что нужно для нормальной жизни. Так считают попечители, и наши предки с ними вполне солидарны. Нет, в городе мы иногда бываем, не подумайте плохого! Не дикари какие-нибудь! Раз в месяц нас обязательно вывозят на экскурсии, разрешается посещение магазинов. Для этого выделяют специальный автобус и пять воспитателей в качестве почетного эскорта. Вывозят нас небольшими группами: человек по пятнадцать. Воскресений в месяце ровно четыре, а число пятнадцать, помноженное на четыре, равняется количеству зэков в нашей спецколонии. Посчитали? Правильно, всего шестьдесят штук.

Диплом дает нам право поступления не только в российские, но и в зарубежные вузы. Так сказать, вышел из интерната – и прямиком в Сорбонну или в Йелль. Правда, ни один выпускник пока в зарубежный университет не поступил, но предкам этот пункт все равно дико нравится.

По возвращении из города мы проходим спец-контроль повышенной бдительности. Сумки досматриваются так тщательно, словно мы на самом деле тюремный контингент. Попечители очень боятся наркотиков. Наверное, поэтому наши комнаты регулярно перетряхиваются, пока мы пребываем на «углубленных» занятиях. Перетряхиваются аккуратно, деликатно, почти незаметно. Но мы-то не слепые! Видим, слышим, понимаем!

Предки говорят: «Так надо». Им видней. Они за нас платят, поэтому главное, чтобы их все устраивало.

Маринка спросила с порога:

– Собралась?

Я обернулась к подруге и молча кивнула на спортивную сумку, лежавшую посреди комнаты. Маринка бросила рядом свою, точную копию моей, и прокомментировала:

– Все мое ношу с собой. Ты поговорила с папашей? Он не против высоких гостей?

– Сказал, что будет рад, – постаралась я скрыть сарказм.

Такой покладистости я от предка не ожидала. Разговор с отцом оставил у меня странное ощущение. Обычно суховатый тон почему-то сменился заискивающим, словно отец хотел меня о чем-то попросить, но не решался.

Через полчаса Ванька с Севкой без стука ворвались в мою комнату. Оба были возбуждены.

– Прикинь! – начал Ванька с порога. – Мать, как услышала, что меня в гости пригласили, аж взвизгнула! – Ванька сложил губки бантиком, жеманно захлопал ресницами и пропищал: – Конечно-конечно, сынуля! Езжай не раздумывая! Тебе с ровесниками интересней, чем с нами!

– А деньги? – тут же спросила практичная Маринка.

– На кредитку кинет.

– А если не кинет?

– Хорош стонать! – оборвала я. – Не кинет, значит обойдемся. У Дуньки десять тысяч, у тебя почти две... Не пропадем!

Севка оглядел комнату.

– Девчонки, вы собрались? – спросил он.

– У нас с Маринкой по сумке, а Дунька, наверное, вагоны нагружает.

– Мы в одну машину не поместимся, – начал Ванька.

– Без тебя сообразили, – оборвала я. – Мы с Маринкой вызвали такси. Папаша обещал прислать машину к четырем, сейчас уже без двадцати. Маринка, звони Дуньке.

Маринка вытащила из кармана мобильник, набрала номер, приложила аппарат к уху.

– Евдокия, ты где? – спросила она.

Трубка затрещала высоким Дунькиным голосом. Минуту Маринка, морщась, слушала, затем мученически закатила глаза под лоб и перебила:

– Ты чего, мать, на Северный полюс собираешься? Ага! Кипятильник не забыла? А биотуалет как, упаковала? Вот молодец, хорошая девочка! Теперь слушай меня внимательно: все свои котомки сунь... нет, ты неправильно подумала. Я имела в виду под кровать. Ага, точно! Хватай кредитку и чеши к Ульке. Мы все собрались. Да, в четыре! Вызвали мы такси, вызвали! Ничего, для разнообразия покатаешься на «Волге»! Давай, мы ждем.

Маринка оторвала телефон от уха и сунула его в карман джинсовой куртки.

– Говорит, одна свои сумки не дотащит, – проинформировала она.

Севка немедленно ринулся к двери, но Маринка отпихнула его в сторону.

– Остынь, джентльмен! Я ей объяснила, что порядочные люди с собой в гости берут! Давайте лучше присядем на дорожку.

Мы вытащили сумки на середину комнаты и расселись вокруг, как индейцы у костра.

– Улька, а почему тебя так назвали? – спросил Ванька. – Имечко необычное. Нечасто встречается.

– Деду имя нравилось, вот и назвал, – ответила я неохотно. – Была такая героиня, Ульяна Громовая.

– Громова, – поправил Севка, наша ходячая энциклопедия.

– Революционерка, что ли? – допытывался Ванька.

– Антифашистка, – снова поправил Севка. – Неучи. Фадеева читать надо.

– Ну да! – испугался Ванька. – Еще чего! Ульку обозвали, пускай она и читает! Мне-то за что? А как вы думаете, почему происходили всякие революции?

– Низы не хотят, верхи не могут, – отбарабанил Севка не очень понятную фразу.

– Если не могут, – это к врачу, – заметил Ванька. – Революции тут при чем?

Севка не успел ответить, потому что в комнату ввалилась Дунька. Через плечо перекинут ремень огромной спортивной сумки, баул на колесиках она волочила по полу.

– Сволочи! – Дунька швырнула сумку на ковер. – Помочь не могли!

– Верхи не могли, а низы не хотели, – объяснил Ванька.

Маринка подошла к Дунькиной сумке, приподняла на несколько сантиметров и тут же уронила.

– С ума сойти! – сказала она, ни к кому не обращаясь.

– Взяла только самое необходимое! – ощетинилась Дунька. – Зубная щетка, щетка для волос, фен, кремы, ночная рубашка. Халаты, тапочки, нижнее белье, пара платьев, джинсы, свитера, лыжный костюм, ботинки...

– Остынь! – сказала я, когда Дунька на секунду умолкла, чтобы глотнуть воздуха. – Все это нужно оставить здесь. Распаковывай! Сейчас посмотрим, без чего ты спокойно можешь обойтись.

Через полчаса мы дружно топали к пропускному пункту со спортивными сумками через плечо. Дунька непрерывно хныкала и возмущалась, но мы решили не обращать на нее внимания. У выхода нас ждал один из попечителей, отвечающий за порядок отбытия.

– Так, – обшарил он нас рентгеновским взглядом. – Значит, уезжаете, Егорова...

– Егорова уезжает вместе с гостями, – поправила я.

Цепкие глазки еще раз обшарили нас и наши вещи. Мы замерли.

– Что-то не так? – вежливо спросил Севка. – Мы попросили разрешения у родителей! Они должны были вам звонить!

– Они звонили, – неохотно признался попечитель. – Можете ехать, машины за вами пришли. Кстати, Ульяна, я просил бы вас в будущем не пользоваться услугами такси.

– А чьими услугами мы должны пользоваться? – озадачилась я.

– Вы должны заблаговременно поставить в известность администрацию колледжа, – завел шарманку попечитель. – Обеспечить вас транспортом – это наша обязанность...

– Мы вам позвоним, как только приедем домой, – оборвала его Маринка.

Нам не терпелось вырваться из тюрьмы на волю.

Попечитель одарил ее недружелюбным взглядом, но от нотации воздержался.

– Да уж, пожалуйста. Отпускаю вас только потому, что одна из машин прислана вашим отцом, Ульяна.

– Спасибо, – поблагодарила я очень вежливо. – С наступающими праздниками вас. Желаем хорошо отдохнуть.

– И вам того же, – торжественно произнес попечитель. Сделал знак охранникам, щелкнул замок, и дверь с кодовым замком открылась.

Мы выскочили наружу. Ура! Свобода!

Я шла по коридору, пинком распахивала двери и заглядывала в незнакомые комнаты. Меня душила ярость. Вчерашний вечер пролетел в суматошном ритме, и я не осознала страшной вещи: папашка обновил обстановку и произвел в доме так называемый «евроремонт».

Я окидывала взглядом незнакомую мебель, незнакомые светильники, незнакомые обои, незнакомые безделушки и чувствовала, что ненависть начинает выплескиваться у меня из ушей.

Да как они посмели!

Эта мысль гвоздем сидела в голове с самого утра. Моя любимая старая столовая с полукруглым эркером, большим овальным столом и старинными стульями, обитыми серо-голубым бархатом, превратилась в веселенький современный кошмар. На деревянных досках пола растянулись искусственные шкуры зебр, такая же жуткая обивка нагло ухмылялась со всех десяти стульев, стоявших вокруг прозрачного пластикового стола. Вместо оранжевого абажура с бахромой над столом висела кособокая хреновина, пародирующая светильник в стиле модерн. Старинный резной буфет, с достоинством несший свою службу, исчез, словно мираж в пустыне. Вместо него в углу вызывающе сверкала лаком итальянская прессовка под названием «буфет в стиле антик». Я открыла стеклянную створку, осмотрела выставку современного хрусталя, покрытого позолотой. Вот оно, убогое преставление новой мамуси о красивой жизни!

Я не сдержалась. Схватила тяжелый бокал на синей слоновьей ноге, размахнулась и шарахнула об пол. Взорвалась стеклянная бомба, одним жутким бокалом на свете стало меньше. Часть злобы, кипевшей в душе, выплеснулась наружу.

Я схватила второй бокал и грохнула с таким же первобытным удовольствием. Настроение совершило резкий скачок вверх.

– Что случилось?

Я оглянулась. На пороге комнаты нарисовалась мамочка.

Тем, кто видит ее впервые, она может показаться хорошенькой. Не красавицей, а именно хорошенькой. Это был первый упрек, который я адресовала папашке. Я бы еще поняла, если бы ему заморочила голову роковая красотка вроде Лидии Вележевой или Анджелины Джоли. Но моя новая мамашка относится к категории женщин, про которых говорят «ни два, ни полтора». Не густые, но и не слишком редкие волосики до плеч. Собственный цвет – мышиный. Сейчас она красится под платиновую блондинку. Могу добавить: хорошо красится. Но это уже заслуга парикмахера.

Цвет глаз тоже мышиный, то бишь блекло-серый. Правда, новоявленная богачка сообразила, как поправить природу, и обзавелась цветными линзами. Цвет варьируется от голубого до темно-зеленого. Нос у нее прямой и тонкий. Мне кажется, длинный, отец говорит: пикантный. Ротик у дамочки кукольный, зубки недавно приведены в порядок, до этого были желтенькие, прокуренные.

Фигура у мамочки детская. Я называю мамулю худосочной, отец – стройной. В общем, во взглядах на женскую красоту мы с папашей явно расходимся.

– Добрый день, – мамашка окинула нервным взглядом осколки, разлетевшиеся по полу.

– Где отец? – спросила я вместо приветствия. Видеть не могу, как приблудная девка изображает хозяйку поместья!

Мамашка подошла к столу. Выглядела она бледной и какой-то подавленной.

– Он уехал.

– Поругались, что ли? – обрадовалась я.

Мамашка бросила на меня затравленный взгляд.

– С чего ты взяла? Вовсе не поругались. Просто твой отец получил приглашение на конференцию, и ему пришлось внезапно...

– Позвонить ему можно? – оборвала я пространный ответ.

– Можно. Номер телефона на столе в кабинете.

– Отлично! – Я тут же перешла в атаку. – Кто тебе позволил менять обстановку в доме?

Мамашка обвела столовую виноватым взглядом:

– А разве плохо? Мы хотели сделать тебе сюрприз!

– Вам это удалось, – процедила я с ненавистью.

– Дима собирался обновить мебель в твоей комнате, но я подумала, что ты можешь быть против...

– А ты не подумала, что я ВООБЩЕ могу быть против? – снова перебила я ее. – Ты не подумала, что это мой дом? Может, следовало спросить, понравится ли мне вся эта хреновина, – я пнула полосатый стул и повысила голос, – а уже потом что-то менять?!

Мамашка молчала, а меня буквально трясло от ненависти. Вошла Анна Никитична, экономка, бросила на нас понимающий взгляд и сразу стала изображать голубя мира:

– Пироги готовы! Несу, или как?

Я с трудом перевела дух и ответила тоном ниже:

– Что за вопрос! Конечно, несите!

– А где же твои друзья?

– На пруд пошли, – ответила я все так же вежливо. Хамить Анне Никитична я не умею, да и не хочу. Наша домоправительница – часть счастливой жизни, оставшейся в прошлом. – Сейчас позвоню, позову обедать.

Анна Никитична заглянула мне за спину.

– Разбила бокал? – вздохнула она. – Ну, ничего, это к счастью. Скажу Оле, чтобы убрала. – И добавила вполголоса, обращаясь к мамашке: – Ирочка, ты приняла таблетки?

Мамашка встрепенулась:

– Забыла.

– Прими, – велела Анна Никитична.

Я навострила уши и хотела спросить, от чего лечится лохудра, но не успела. Хлопнула входная дверь, я услышала веселые голоса друзей, возвратившихся с прогулки.

Первой в столовую ворвалась Маринка.

– Улька, ну ты и дура, что с нами не пошла!.. – начала она, но тут увидела Ирину, застывшую у стены, и вежливо поздоровалась. Вслед за ней мамашку поприветствовали остальные. На секунду воцарилось неловкое молчание, потом я демонстративно уселась на стул.

– А вы чего вытянулись, как на параде? Седан, седан!..

Ванька подумал и плюхнулся на стул. Севка остался стоять столбом.

– Извините нас за неожиданный приезд, – обратился он к мамашке. – Мы собрались так внезапно, что Уля не успела вас заранее предупредить. Если мы вам мешаем...

– Никому вы не мешаете! – взвилась я, но Севка оборвал меня короткой репликой:

– Я не с тобой разговариваю!

Ирина испуганно попятилась и уже с порога быстро произнесла:

– Что вы, что вы! Вы никому тут не мешаете! Я очень рада, что вы приехали... И хозяин дома был бы рад... Но он, к сожалению, в деловой поездке... Впрочем, он скоро вернется...

– Мы есть сегодня будем? – спросила я с бешенством.

– Несу! – отозвалась Анна Никитична и торопливо зашаркала на кухню. А вместе с ней скрылась из глаз и моя обожаемая мамуся.

Наступила мучительная пауза. Я чувствовала, как пылают щеки, но старалась держать себя в рамках приличий.

– Знаете, – прервал молчание Севка, – а мне ее жалко.

И эти слова были как горящая спичка, упавшая на бочку пороха.

– Жалко?! – взвилась я. – Ее жалко? А чего ее жалеть? Была дурой-лаборанткой, даже диплом не смогла получить, жила в общаге с четырьмя тетками-алкоголичками, подтирала за ними блевотину, получала пять тысяч рублей в месяц, носила перешитые юбки...

– Вот я и говорю, жалко мне ее, – перебил Севка. – Не выглядит твоя мачеха хозяйкой положения.

Я улеглась животом на стол и прищурилась.

– А меня тебе не жалко? А Ваньку? А Маруську? Нет?

Севка вздохнул и неохотно уронил:

– Ладно, закрыли тему. Ты имеешь полное право ее не любить. Но – умоляю! – сдерживай себя хотя бы из-за нас.

Маринка села напротив меня, поскребла пальцем обивку стула и сказала, не поднимая глаз:

– Мне она тоже показалась какой-то жалкой. Даже связываться с ней расхотелось. Другая весовая категория.

– Давайте, давайте! – поощрила я. – Скоро вы ее полюбите всей душой! Прикинуться несчастной – это она умеет! Ируся по этой части мастерица! Отец меня потому из дома и выставил...

Я не смогла договорить, горло перехватило нервным комком. Как же я ее ненавижу!

– А мой новый папахен не такой, – сказал Ванька. – Он бойкий. Сразу всех расставляет по местам: он во главе, все остальные за ним – стройся!

– Давайте не будем о грустном! – попросила Дунька. – Мы приехали отдыхать, нас не выгнали, что еще нужно?

– А вот и я! – возвестила Анна Никитична, толкая перед собой сервировочный столик, уставленный блюдами. Румяные пироги источали неотразимый запах свежей сдобы.

– Ура! – взвыли мы.

– И чаю горяченького, правда? – продолжала Анна Никитична, выставляя пироги на стол.

– И чаю! – хором согласились мы.

Анна Никитична улыбнулась, погладила меня по голове и вышла из комнаты. А мы набросились на угощение.

Вечер прошел незаметно. Севка пропадал в библиотеке, а мы вчетвером отправились к озеру и немного прогулялись в лесу. Вернулись домой довольные, усталые, развели огонь в кабинете, уселись вокруг камина. Дрова трещали, плевались искрами, распространяли по комнате вкусный смолистый запах смолы. Было необыкновенно уютно.

– Здорово, правда? – спросила Дунька.

– Здорово, – согласилась Маринка.

Я скромно промолчала.

– Улька, мне нравится твой дом, – признался Севка, оглядываясь: – Отличная библиотека! Ты знаешь, что тут есть настоящие раритеты? Они очень дорого стоят. Хочешь, составлю список?

Я покачала головой.

– Не надо, они мне и так дороги. Это дедушкины книги, и продавать я их не собираюсь.

Севка смутился.

– Извини.

Мы замолчали, глядя на огонь.

– Завораживает, правда? – спросила Маринка. – Глаз не оторвать.

– Да, – согласилась я. – Красиво.

Дунька потянулась и зевнула.

– Пойду-ка я спать, – сказала она рассудительно. – Утро вечера мудренее. У нас какие планы на завтра?

– Разберем хлам в сарае, – откликнулась я. – Там куча старых вещей. Должны быть лыжи и удочки. В общем, утром посмотрим.

– Тогда всем спокойной ночи, – поднялась Дунька.

– Подожди, Дунь, я с тобой.

Ванька нашел тапочки, валявшиеся под диваном, пожелал всем доброй ночи, и они с Дунькой вышли из комнаты. Некоторое время мы прислушивались к затихающему звуку шагов, потом дом погрузился в сонную зимнюю тишину. Первым молчание нарушил Севка.

– Я им завидую, – сказал он, кивнув на дверь. – У них все так ясно и определенно. Любовь-морковь и всякое такое... Стукнет восемнадцать – поженятся и уедут в солнечную Калифорнию на Дунькину ферму...

– Ранчо, – поправила Маринка.

– Какая разница? Главное, что им все понятно. Встретились, полюбили. Полюбили, расписались...

– Разлюбили, разошлись, – закончила Маринка.

– Типун тебе на язык, – сказала я.

– А что такого? Бывает!

– Бывает, – подтвердил Севка. – Не о том речь, девочки. Вы меня не поняли.

– Подумаешь, бином Ньютона! – сказала Маринка. «Мастера и Маргариту» она знает наизусть и цитирует постоянно; к месту и не к месту. – Завидуешь чужой любви. Нехорошо, Сева. Мелко как-то.

– Да при чем тут любовь? – отмахнулся Севка. – Я завидую определенности! Понимаете? – И он повторил по слогам: – Оп-ре-де-лен-ности! У них жизнь расписана на несколько лет вперед как минимум!

– И что тебе мешает расписать свою? – поинтересовалась Маринка, но уже не так уверенно. – Какая у тебя цель? Реализоваться! Сделать карьеру, заработать деньги... Так? Ну, и чего ты хнычешь? Цель есть, в чем проблема?

Севка усмехнулся.

– В средствах, моя девочка, в средствах! – ответил он с насмешкой. – Иногда приходится их выбирать, а иногда не приходится. Кто-то все выбирает за тебя. Доступно?

– Нет, – честно ответила Маринка. – Муть какая-то.

Севка несколько мгновений, не отрываясь, смотрел на нее. Огонь камина отразился в его глазах, и они превратились в мерцающие темные угли. Минуту длилось молчание, потом Севка рассмеялся и откинулся на спинку дивана.

– Забудьте, – сказал он добродушно. – Все это муть, как правильно выразилась Маруська.

Маринка поднялась с пола и отряхнула джинсы.

– Сева, не бери в голову, – сказала она неловко. – Незачем тебе беспокоится о каких-то средствах. И про деньги не думай. Ты же знаешь, что мы тебя не оставим, поделимся всем, что имеем.

В глазах приятеля снова полыхнуло темное пламя.

– Спасибо, – поблагодарил он мягко. – Вы настоящие друзья.

Но мне отчего-то показалось, что думает Севка совсем другое.

Вошла Анна Никитична:

– Уля, поднимись к Ире. Она хочет с тобой поговорить.

– О чем? Надо же, королева Шантеклера: поднимись к ней! – возмутилась я и потребовала: – Пускай сама спустится, если ей надо!

– Да ладно тебе, – сказала Анна Никитична непреклонно. – Пошли, пошли!

Я встала с ковра и обратилась к честной компании.

– Ребята, извините, мамашка требует к себе.

– Не требует, а просит, – поправила меня Анна Никитична.

– Иди, конечно, – откликнулся Севка и многозначительно посмотрел на меня, напоминая о нашем уговоре.

Анна Никитична пропустила меня вперед, вышла следом и плотно закрыла дверь. Мягко взяла меня под локоток, и мы двинулись по коридору к лестнице, ведущей на второй этаж. Меня охватило предчувствие беды.

– Что-то случилось, да? – тревожно спросила я. – Что-то с отцом? Господи! Я же ему не позвонила!

– Все нормально с твоим отцом, – ответила Анна Никитична, подталкивая меня. – Хотя мог бы и сам с тобой поговорить. – Она отвела взгляд в сторону и сердито пробормотала: – Струсил небось... Вот такие они, мужики. Даже лучшие из них трусы, как только до дела доходит.

– О чем вы?! – застонала я.

– Сейчас узнаешь.

Анна Никитична остановилась возле двери, которую я обычно обхожу. Постучала два раза, и тихий ненавистный голосок тут же откликнулся:

– Входи, Уля!

Анна Никитична поправила ворот моего свитера, строго шепнула: «Веди себя прилично!» – и втолкнула меня в комнату. Ирина поспешно поднялась с кровати:

– Добрый вечер.

– Зачем звала?

Мамашка подошла ближе, неуверенно заглянула мне в глаза.

– Как отдыхаете?

– Ближе к делу.

Она опустилась на банкетку, стоявшую перед зеркалом и предложила:

– Не хочешь присесть?

– Постою, – ответила я нетерпеливо. – Говори, не тяни время! Меня друзья ждут!

Ирина беззвучно вздохнула. Она выглядела непривычно бледной. Возможно, это от отсутствия косметики.

– Одним словом не скажешь...

– Скажи двумя!

Она подняла на меня блеклые серые глаза. Мокрица.

– Уля... Ты уже взрослый человек, поэтому должна нас понять. В общем... – Она помедлила. – У нас с твоим отцом будет ребенок.

Я пошатнулась, схватилась за ручку двери и переспросила:

– Что-что?

Ирина побледнела еще больше.

– Я говорю, у нас будет ребенок, – почти прошептала она.

Новость обрушилась на меня с такой неожиданной беспощадностью, что я даже не успела ее осознать. Ноги вынесли меня в коридор, довели до моей комнаты, и уже там я без сил упала на кровать. Успела схватить подушку, чтобы заглушить рыдание, вцепилась в нее зубами. Из сердца рвался звериный волчий вой.

Ребенок! Ну конечно! Вот почему папашка сбежал из дома в очередную командировку! Трус! Предатель! Скотина!

Я глухо взвыла и еще плотнее уткнулась лицом в подушку.

По простоте душевной я считала, что все худшее уже позади. Свадьба, медовый месяц, ежедневное лицезрение противной гадкой тетки, которую мне навязали... Я даже немного притерпелась. И вот, оказывается, все это были только цветочки, ягодки у нас впереди. Вернее, ягодка. Новый ребеночек. Я глухо застонала. Скоро в моем доме появится пищащее живое существо, у которого, в отличие от меня, будут настоящие любящие родители. А я?.. Кто я? Черновичок? Ошибка молодости? Пример того, как нельзя поступать со своим ребенком? Господи, почему? За что? Я ведь тоже человек! Что мне теперь делать?! Как жить?!

Я подбежала к окну, рванула створку на себя, зачерпнула с подоконника снег и опустила в него лицо. В комнату ворвался холодный зимний ветер, истерика отступила. Острые ледяные иголки вонзились в кожу, по щекам потекли снеговые подтеки, похожие на слезы. Стало не только холодно, но и противно. Я закрыла окно, побрела в ванную, тщательно умылась и взглянула в зеркало.

Из Зазеркалья на меня смотрел человек, в которого только что ударила молния. Бледный до синевы, с мертвыми пустыми глазами. Я вышла из ванной, присела на кровать и уставилась в стену. Мыслей не было. Чувств не было. Ничего не было...

В дверь тихо постучали, но я не ответила. Маринка вошла в комнату, села рядом со мной.

– Почему ты такая бледная?

– Потому что беременная.

– Что-о-о?! – Маринка подскочила. – Улька! Ты беременная?! От кого? От святого духа?

– Беременная вовсе не я, а мамашка, – прошептала я, закрыла лицо руками и разревелась.

Несколько минут в комнате были слышны только мои тихие всхлипывания. Не выдержав, Маринка погладила меня по спине.

– Все! Слышишь, Улька? Кончай водопад!

Я всхлипнула в последний раз и попросила:

– Принеси воды.

– Из-под крана?

– Да хоть из-под крана!

Скрипнула кровать и через несколько секунд из ванной донесся шум льющейся воды. Я торопливо достала из тумбочки бумажную салфетку и вытерла глаза. Маринка вернулась со стаканом, в котором плескалась водопроводная вода.

– За качество не ручаюсь, – предупредила она. – Может, подождешь? Я на кухню сбегаю.

– Не надо, – ответила я. Схватила стакан, сделала несколько жадных глотков.

Маринка забралась на кровать с ногами, обхватила руками колени и пригорюнилась. Я поставила на тумбочку стакан с недопитой водой.

– Чего притихла?

– Так, – неопределенно отозвалась подруга. Подумала и неожиданно призналась: – Знаешь, а я рада, что мы сюда приехали.

– А я нет.

Маринка строго посмотрела на меня.

– Все равно бы ты узнала, – сказала она, избегая называть вещи своими именами. – Лучше уж раньше, чем позже.

Я достала вторую салфетку и громко высморкалась.

– Представляешь, отец удрал, чтобы со мной не объясняться. – Это мучило меня даже сильнее, чем известие о Иркиной беременности.

– Представляю, – отозвалась Маринка равнодушно. – Что тебя удивляет? Мужчины вообще боятся объяснений с женщинами!

– Я не женщина! Я его дочь!

– Поэтому он тебя боится в два раза сильней.

– Я такая страшная?

Маринка положила подбородок на колени и задумчиво уставилась на меня.

– Страшная, – призналась она. – Не обижайся, Ульяна. Я даже не знала, какая ты страшная. Нет, правда! Ты эту бедную тетку просто затерроризировала...

Я вскочила с кровати. Маринка загородилась обеими ладонями.

– Не бей!

– Прекрати придуриваться! – велела я жестко. – Можно подумать, ты не понимаешь, почему я так себя веду!

Маринка опустила руки.

– Еще как понимаю, – сказала она. – Можно подумать, я веду себя лучше! Смотрю на тебя и вижу собственное отражение. Прямо скажем: малоприятное зрелище.

Я задохнулась от гнева.

– Может, мне извиниться? – начала я шепотом. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. – Давай я прощения попрошу! За то, что меня всю жизнь дед воспитывал! За то, что я папочку с мамочкой только по фотографиям и помню! За то, что постоянно вынуждена спрашивать разрешения у какой-то лимиты! За то, что меня выперли из собственного дома!

– Брэк! – сказала Маринка.

Я словно споткнулась и умолкла.

– Нет, прощения просить не надо, – продолжала подруга: – Этим дела не поправить.

– Ты в своем уме?

Маринка не ответила. Покопалась пальцем в пододеяльнике, подняла на меня глаза, в которых не было привычной ехидной усмешки.

– Я тебе никогда не рассказывала, как меня выперли из дома? – спросила она неожиданно. – Нет? Хочешь, расскажу?

Я не ответила, и Маринка восприняла молчание как знак согласия. Слезла с постели, подошла к окну, повернулась ко мне спиной и сунула руки в карманы.

– Вообще-то, дома у меня никогда не было, – начала она пустым, лишенным эмоций голосом. – Когда я была маленькой, отец работал в Брюсселе. Сначала мы жили на территории одного консульства, потом переехали на территорию другого. Все казенное: мебель, посуда, столовые приборы, полотенца...

– Тебя это раздражало?

– Не-а, – все так же равнодушно ответила Маринка, не оборачиваясь. – Какая разница, из чего кисель хлебать? Меня раздражало другое. – Она поколебалась: – Ты никогда не спрашивала про мою мать...

– Ты никогда о ней не упоминала. Я думала, она умерла, как и моя.

– Живее всех живых, – отозвалась Маринка. Она по-прежнему стояла спиной ко мне, но голос у нее внезапно зазвенел. – Что ей сделается? Моя драгоценная маменька всегда жила в свое удовольствие, на остальных ей было наплевать. Возиться с ребенком она считала ниже своего достоинства. Меня окучивали какие-то няньки, горничные, воспитатели, частные учителя, кто угодно, только не она!

– А отец? – спросила я осторожно.

Маринка пожала плечами.

– Иногда принимал участие в воспитательном процессе. Мы редко виделись. Сейчас я понимаю, что он в этом не виноват. Он же работал.

Я промолчала. Мой папашка тоже вечно работает, но, на мой взгляд, его это не оправдывает.

– Я ее страшно ненавижу, – призналась Маринка дрогнувшим голосом.

– А меня осуждаешь! – упрекнула я.

Маринка повернулась ко мне. В неярком свете ночника она неожиданно стала выглядеть старше. От крыльев носа к уголкам губ пролегли горькие складки.

– Это совсем другое дело! Твоя мачеха не обязана с тобой возиться и не обязана тебя любить! Ты ей чужой человек, но она ведет себя корректно. По-моему, ты хамишь ей совершенно напрасно. Она и так тебя боится до смерти.

– Правильно делает! – не сдержалась я.

Маринка досадливо поморщилась.

– Ладно, не заводись. Мне дальше рассказывать или как?

– Если тебе не тяжело...

– Мне тяжело, – откликнулась Маринка. – Но иногда нужно высказаться. – Она криво усмехнулась. – Раз в семнадцать лет.

Я взяла с тумбочки стакан и допила воду. Вода пахла хлоркой.

– Мамочку я ненавидела до жути, – повторила Маринка. – Мне все время хотелось дать ей пинка под зад. Представляешь, один раз я не выдержала и изрезала ножницами ее любимое вечернее платье. Безумно дорогое. – Маринка сделала энергичный жест локтем: – Йес! Достала до самых печенок! Ты бы слышала, как она визжала!

Маринка даже закатила глаза от удовольствия.

– Наказали? – поинтересовалась я деловито.

– Спрашиваешь! Неделя без сладкого, по приговору папаши. Но меня это не сильно напугало.

– Напугаешь тебя, как же, – проворчала я, с уважением поглядев на бесстрашную подругу.

– Это трудно, – подтвердила Маринка. – Я продолжила борьбу с удвоенным рвением. Не знаю, может, они из-за меня развелись. Мать все время орала: «Это твоя дочь! Это твоя дочь! Уйми ее!»

– А отец?

Маринка пожала плечами, глядя в сторону.

– Молчал, – сказала она с кривой улыбкой. – Не отрицал. Как говорится «и на том спасибо».

Она замолчала.

– И что было дальше? – не утерпела я.

– Война! – сердито ответила Маринка. – Я объявила им войну! Насмерть!

Она стукнула кулаком по подоконнику. Я испуганно съежилась. Никогда не видела у подруги такого выражения лица.

– Отцу-то за что?

– За все! – резко ответила Маринка. – За то, что мне было плохо! Понимаешь?

Я молча кивнула. Что тут непонятного? Моя домашняя война развязана на том же основании!

– Я никогда об этом не задумывалась, – продолжала Маринка. – А сейчас посмотрела на тебя и поняла, что сама себя загнала в тупик. После развода родителей я ушла в глухую несознанку и пакостила отцу, как могла. Можно сказать, вынудила его выставить меня из дома. Знаешь, что меня раздражало больше всего? То, что он старался не оставаться со мной наедине. Удирал на свою работу с утра пораньше и возвращался как можно позже. Он дома почти перестал бывать.

– Ну и свинья!

– Ничего не свинья! – Маринка покраснела. – На работе его все любили, поэтому он старался бывать там, где его любят. Если бы я хоть раз попыталась наладить отношения, неизвестно, как бы все повернулось. – Маринка посмотрела на меня и предупредила: – Улька! Война – это тупик!

– И что ты предлагаешь? – огрызнулась я.

– Ты должна полюбить своего отца.

Я постучала кулаком по голове:

– Ты соображаешь, что говоришь? Должна полюбить! Должна!!!

– Да, ерунда получается, – признала Маринка. – Невозможно полюбить потому, что должна... – Она подумала и упрямо повторила: – Но ты должна! Если хочешь все исправить!

– Может, мне и мачеху полюбить? – предложила я, задыхаясь от ненависти.

– Насчет полюбить не знаю, но ты должна ее принять. Просто принять. Без скандала.

– И ребеночка?

– И ребеночка. – Маринка посмотрела на меня с упреком: – Он-то в чем виноват?

– В том, что я его ненавижу!

Маринка вздохнула.

– Ладно... – произнесла она устало. – Давай спать, - и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

Я погасила ночник и уткнулась носом в подушку. Впервые в жизни у меня болезненно ныло сердце. Взрослею, наверное...

Несколько раз за ночь я просыпалась, лежала с широко открытыми глазами, смотрела в темный потолок. Ночью мне отчего-то особенно тяжело. Днем я справляюсь с переживаниями не в пример лучше. Оно и понятно; днем я не одна, меня окружают и поддерживают друзья...

Тут мои мысли прервал негромкий стук входной двери, заскрипел снег под окном. Я насторожилась, села на кровати, прислушалась еще раз. Сомнений нет. Кто-то ходит по двору.

Я откинула край одеяла, подошла к окну, отодвинула плотную портьеру.

На улице маячила темная фигура. Я прижалась носом к стеклу и впилась взглядом в незнакомца. Хотя почему в незнакомца? Человек вышел из моего дома, значит, я его знаю! Что ему надо в такое время?! Кстати, а который сейчас час...

Я на цыпочках вернулась к кровати, взяла со столика часы и поднесла их к глазам. Половина третьего. Ничего себе! Сердце забилось сильными рваными толчками. Я на цыпочках подбежала к окну и снова отодвинула портьеру.

Человек, сидя на корточках возле ступенек, копался в снегу. В его руке появилось нечто, похожее на флакон.

Мое сердце заколотилось еще сильней. Я приклеилась взглядом к таинственной фигуре, отчетливо чернеющей на белом снегу. Разглядеть лицо человека мне не удалось; единственную лампу, висящую над входной дверью, ночью выключают.

Человек постоял еще немного, разглядывая находку, и направился в дом. Мне показалось, что двигается он по-молодому легко. Кто это может быть? Я снова на цыпочках перебежала от окна к двери, прижалась к ней ухом и перестала дышать. Едва слышный скрип возвестил, что человек поднимается по лестнице.

Шаги замерли на последней ступеньке. Казалось, человек прислушивается, все ли вокруг спокойно.

Меня колотил нервный озноб. Хотелось громко позвать на помощь. Кого?.. Рядом комната Ваньки и Дуньки. От Дуньки проку никакого, от Ваньки немного больше. Маринка – боец надежный, но пока она проснется, человек успеет удрать, а я так и не узнаю, кто и зачем выходил ночью во двор.

Отчетливо скрипнула половица, и я замерла. Так скрипит старая паркетная планка в коридоре перед моей дверью. Значит, незнакомец совсем рядом. Мы разделены тонкой деревянной перегородкой. Незнакомец присел на корточки. Как я об этом узнала? Понятия не имею! Узнала, и все! Того, что он заглянул в замочную скважину, я тоже не видела, но почувствовала, как мимо меня пронеслось легчайшее дуновение воздуха. Чужое дыхание...

Я закрыла глаза. Если он толкнет дверь – я пропала.

Не знаю, сколько времени прошло. Наверное, несколько секунд. Для меня – вечность.

Человек убедился, что в моей комнате тихо, и продолжил путь. Перешел на другую сторону коридора и бесшумно отворил дверь в родительскую спальню. В моей крови взорвалась адреналиновая бомба. Вот вам и тайна!

Выходит, мачеха предприняла ночную прогулку. Достала из-под снега какой-то флакончик... «С ядом», – шепнуло разыгравшееся воображение. От этой беременной мокрицы, прикидывающейся тихоней, можно ожидать чего угодно. В том числе отравленного пряника. Она уже сделала все, что полагается сказочной мачехе: поссорила меня с отцом и выставила из дома.

Я поплотнее прикрыла дверь. Постояла, прислушиваясь к тишине спящего дома, но больше ничего не услышала и вернулась в кровать.

Мне показалось, что проспала я не больше получаса, когда чья-то недружественная рука схватила меня за плечо и сильно встряхнула.

– Ульяна!

Я застонала. Открыла один глаз и тут же снова зажмурилась. Портьеры на окне были раздвинуты, в комнату щедро вливались потоки дневного света.

– Ульяна! – настаивал голос.

Я пришла в себя окончательно.

– Что, Анна Никитична? – пробормотала я недовольно.

– Вставай.

Голос домоправительницы мне не понравился. Таким тоном она со мной не разговаривала никогда.

Я села на кровати, заморгала, приноравливаясь к яркому свету, и невнятно спросила:

– Что случилось?

– А ты не знаешь?

Мне определенно не нравился ее тон.

– Не знаю! Объясните!

– Это сделала ты? Признавайся!

Я широко раскрыла глаза и непонимающе уставилась на Никитичну. В жизни не видела ее такой. Красная, растрепанная, в кофточке, надетой наизнанку...

– У вас кофта надета наизнанку, – сказала я.

– Не смей переводить разговор! – Голос домоправительницы сорвался. Она перевела дыхание и отрывисто велела: – Одевайся! Быстро!

Повернулась и, тяжело ступая, двинулась к двери. Я проводила ее удивленным взглядом. Определенно в доме что-то случилось!

Тут я вспомнила ночное происшествие, вскочила с кровати, быстро оделась и босиком выбежала в коридор. Дверь родительской спальни была открыта настежь, я переступила порог и замерла.

На стене плясали огромные неровные буквы, выведенные красной краской: «Сдохни, сука!»

Несколько секунд я стояла на пороге, как истукан. Потом медленно повернулась и очутилась лицом к лицу с Анной Никитичной. Та сверлила меня взглядом, не произнося ни слова. В глазах домоправительницы плескались отвращение и ярость.

– Это не я, – сказала я быстро.

– А кто?

– Не знаю...

Тут до меня дошло, что комната пуста. Я бросила взгляд на стену, перечеркнутую кровавой надписью, и спросила:

– А где она?.. Мамашка?

– Ее зовут Ирина! – повысила голос домоправительница.

– Почему вы на меня орете?! – не удержалась и я. Анна Никитична задохнулась от злости.

– Потому что ты со своими дружками чуть не угробила беременную женщину!

– Что? – испуганно переспросила я. – Чуть не угробила? Что с ней?

Анна Никитична нервно сжала руки.

– Можешь радоваться! Ее увезла «скорая»!

– А почему я не слышала?

– Хорошо спала, – ехидно ответила домоправительница. – Как говорится, сделал дело – гуляй смело!

– Я ничего не делала! – закричала я. – Не делала! Понимаете вы это или нет?

– Значит, кто-то из твоих дружков!

– Им-то это зачем?

– Да кто вас разберет! Наверное, хотели тебе угодить. Или вы заранее договорились?

– Бред, – сказала я. – Просто полный бред!

Анна Никитична подошла к стене и провела пальцем по надписи. Поднесла палец к глазам, близоруко прищурилась.

– Аэрозольный баллончик, – констатировала она сухо. – В доме ничего подобного не было. Значит, привезли с собой.

– Почему именно мы?!

– Потому что больше некому! Кому еще нужно было доводить Иру до сердечного приступа?! Мне?! Ольге?! Новому шоферу?

Я не ответила, потому что не нашла достойного контраргумента. Действительно, ненавидеть беременную мокрицу могу только я.

Я побрела по коридору. Спустилась по ступенькам, дотащилась до столовой. Мои друзья молча сидели вокруг пустого стола. Я отодвинула свободный стул и уселась рядом с ними. Никто не произнес ни слова. Наконец Ванька тяжело вздохнул:

– Вот... – и поставил на стол смятый аэрозольный баллончик.

Мне бросились в глаза ярко-красные буквы «под давлением».

– Где ты его взял? – спросила я.

– Севка нашел его во дворе, – ответил Ванька. – Под окнами твоей мачехи.

Севка посмотрел на меня и укоризненно покачал головой. Я раздраженно сказала:

– Я этого не делала.

– А кто? – спросила до того молчавшая Маринка.

– Не знаю.

– Может, ты ходишь во сне? – нерешительно предположила Дуня. – Ну, не соображаешь, что делаешь?

Я грохнула кулаком по столу и крикнула:

– Это не я! Не я!!! Вы русский язык понимаете?!

– Тихо, тихо! – Севка приподнял ладонь, призывая к спокойствию: – Мы тебе верим. Подумай, кто мог это сделать?

– И думать нечего, – ответила я. Сдержать слезы не удалось, и я сердито шмыгнула носом. – Она сама и сделала. Мамашка.

- Сомнительно, – сказал Севка.

– Я это видела своими глазами! – отрезала я.

– Что-о-о?!

Я резко обернулась. На пороге стояла Анна Никитична.

– Я это видела! – повторила я отчетливо.

– Ты видела, как Ира расписывала свою стену? Никогда не поверю!

– Давайте выслушаем Улю, – суховато попросила Маринка. – У нее не меньше прав на доверие, чем у вашей любимой Иры!

Анна Никитична слегка растерялась.

– Вовсе она не моя любимая...

– Сядьте! – резко приказала Маринка.

Огорошенная домоправительница молча опустилась на стул.

– Рассказывай, – велела подруга.

Я посмотрела в ее решительные глаза, благодарно улыбнулась и рассказала все, что видела прошедшей ночью. Лица друзей вытянулись от удивления, Анна Никитична недоверчиво поджала губы.

– Ты узнала Иру? – спросила она, когда я замолчала.

Я нехотя покачала головой. Меня распирало желание ответить утвердительно, но я решила строго придерживаться фактов.

– Тогда с чего ты взяла...

– Я стояла под дверью и слушала, – перебила я. – Человек поднялся по лестнице, прошел по коридору и вошел в родительскую спальню.

– Лица ты не видела? – настаивала Анна Никитична.

– Нет. А кто кроме нее мог войти в эту комнату? – спросила я воинственно. – Любовник? И где же он сейчас? Прячется в шкафу?

Домоправительница уставилась в пол.

– Ты уверена, что тебе это... не приснилось?

– То есть не придумала ли я все это? – Я злобно засмеялась. – Нет, не придумала!

– Я тебе верю, – торопливо сказала Маринка.

– И я, – Севка даже привстал от волнения.

– И мы! – одновременно сказали Дунька с Ванькой.

Анна Никитична молчала. Молчание было многозначительным и изнуряющим, как лето в Сахаре.

– Зачем Ирине это потребовалось? – открыла она наконец рот.

– Чтобы меня подставить! Она прекрасно спланировала это дельце: несчастная беременная женщина, которую третирует мерзкая падчерица! Она выжила меня из дома! Что дальше? Меня лишат наследства в пользу нового члена семейства?!

Анна Никитична вздохнула.

– Ира приползла ко мне в шесть утра, белая, как бумага. Говорить не могла. Я измерила ей давление и вызвала «скорую». Сказали, сердечный приступ. Ни одна женщина не станет рисковать своим ребенком ради того, чтобы кого-то подставить, – твердо завершила Анна Никитична. – Я это точно знаю. Ира не такая...

Я стиснула кулаки.

– Значит, вы мне не верите?

– Нет, – отрезала домоправительница. Грузно поднялась с кресла и добавила, ни на кого не глядя: – Поеду в больницу, узнаю, как у нее дела.

Не прощаясь, она вышла из гостиной. Мы остались одни в опустевшем доме.

Некоторое время мы молчали. Я чувствовала себя такой несчастной, что не могла ни о чем думать. Наконец взяла себя в руки и спросила:

– Вы завтракали?

– Какое там, – ответил Ванька. Дунька укоризненно толкнула его в бок. Ванька немедленно огрызнулся: – В чем дело? Улька спросила – я ответил!

– Сейчас что-нибудь сообразим, – пообещала я, вставая.

– Подожди, – сказала Маринка. – Я помогу.

Мы отправились на кухню. Я открыла холодильник, подняла крышку большой кастрюли:

– Остались вчерашние голубцы. Греть?

– Грей, – ответила Маринка. – Нам надо поплотней поесть.

– Почему? Гулять пойдем? – не поняла я.

Маринка хмыкнула, глядя в окно.

– Какие уж тут прогулки, – сказала она невесело. – Переезжать надо, Улька. Ты и сама прекрасно понимаешь.

Я вздохнула. Понимаю. Меня снова выжили из собственного дома.

– Ненавижу! – сказала я вслух. Стиснула кулаки и застучала по кухонному столу. – Ненавижу! Ненавижу!..

Маринка поморщилась.

– Прекрати спектакль.

– Она же специально все подстроила!

– И сердечный приступ?

Вопрос поставил меня в тупик.

– Кто поручится, что у нее сердечный приступ? – возразила я, но не очень уверенно: – Заплатила врачам, и все дела!

Маринка бросила на меня короткий испытывающий взгляд, но промолчала.

– Давай, давай! – буркнула я. – Спрашивай, я же вижу, тебя распирает!

– Ты и правда что-то видела? Только без обид! Строго между нами!

– Мне перекреститься? Не надо? Тогда я не знаю, что сделать. Ты же все равно не поверишь.

– Поверю. Но тогда получается...

– Получается, что эта мокрица устроила мне подставу! – договорила я.

– Или это сделал кто-то другой... – Маринка привычно забралась на широкий подоконник: – Давай рассуждать логически, – предложила она, болтая ногами: – Ты говоришь, что этого не делала, и я тебе верю. Ты видела кого-то, кто вошел в родительскую спальню, и делаешь вывод, что это мачеха.

– А кто еще мог войти в чужую спальню посреди ночи?!

Маринка хмуро посмотрела на меня.

– Мало ли... – протянула она неопределенно. – Предположим, твоя мачеха спала и не слышала, как в ее комнату кто-то вошел. Ты заметила, что буквы на стене написаны криво? Человек явно писал в темноте. Если это сделала она сама, то могла бы зажечь свет. Нет?

– Не знаю, – ответила я, подумав секунду. – Она хитрая. Могла все заранее сообразить.

– Допустим, – сказала Маринка. – Допустим, она хитрая и все это хорошо продумала. Тогда объясни мне, почему баллончик валялся под окном ее спальни?

– Потому что она выбросила его из окна!

– Ну да! Чтобы легче было догадаться, кто это сделал? Все предусмотрела, даже писала в темноте, а баллончик выкинуть куда-нибудь в другое место не догадалась!

Я промолчала. Крыть было нечем.

– Тогда кто? – спросила я. – Анна Никитична не могла, Оле незачем, шоферу – тем более... – Я почувствовала дурноту. – Выходит, кто-то из наших? Но зачем...

Я не договорила. Заподозрить друзей казалось мне страшной низостью. Маринка ответила не сразу.

– Хочется надеяться, из дружеских чувств. Мы все знаем, как ты ненавидишь свою мачеху.

– Надеешься? Что ты хочешь сказать?

Маринка отвела взгляд в сторону.

– Мне кажется, с нашей компанией происходит что-то нехорошее, – она соскочила с подоконника и выключила чайник.

Через десять минут мы затащили в гостиную сервировочный столик, заставленный тарелками. Ванька встретил наше появление радостным возгласом, а Маринка предупредила:

– Ешьте как следует. У нас сегодня тяжелый день.

– Не понял, – озадачился Ванька.

Маринка передала ему тарелку с голубцами.

– Поговорим после еды, – предупредила она хмуро.

Я не помню такой невкусной трапезы в нашем доме. Еда превратилась в золу и пепел. Я что-то пережевывала и глотала, но вкуса не ощущала. За все время обеда или завтрака – не знаю, как назвать, – никто не проронил ни слова. Наконец тарелки были убраны, я разлила по чашкам горячий чай.

– Поговорим? – предложила Маринка.

– Нужно уезжать? – тут же спросил Севка..

– Думаю, да. Мы не можем тут оставаться.

У меня защипало глаза.

– Ребят, простите меня, – сказала я ломким от слез голосом. – Устроила вам новогодние праздники...

– Ты ни в чем не виновата, – твердо ответила Дунька. – Мы что, не знали, какие у тебя отношения с мачехой? Прекрасно знали! Приехали, чтобы тебя поддержать, и хорошо сделали! Сидела бы ты сейчас одна в полном дерьме!

Я достала носовой платок.

– Улька, не реви, – попросил Ванька. – Дунька права, твоей вины тут нет. Если твоя мачеха и впрямь отчебучила такой номер, то ее по стене размазать мало.

– Это еще доказать надо, – сказала я злобно. – Она же хитрая! Выбрала роль невинной жертвы!

– Разоблачим, – предложил Ванька.

– Как?

– Снимем отпечатки пальцев с баллончика!

Ванька снова продемонстрировал мне аэрозольную упаковку.

Маринка покрутила пальцем у виска.

– Ты на голову всегда больной или временами? – спросила она грубовато. – Да мы все этот баллончик по очереди лапали! Севка его нашел, ты его сюда принес, мы с Дунькой его осматривали... Дошло?

Ванька виновато шмыгнул носом.

– Не о том разговор, – вклинился Севка. – Маринка права: нужно уезжать.

– Наш отъезд будет выглядеть так, будто мы в чем-то виноваты, – сказала Дунька.

– А если мы останемся, это будет выглядеть так, словно мы решили добить беременную женщину, – возразила Маринка. – Не знаю, кто и зачем это сделал, но если мы отсюда не уберемся, произойдет что-нибудь похуже. Печенкой чувствую.

– Ты о чем? – озадачился Ванька.

– Неважно, – ответила Маринка. – Кто понял, тот понял.

– Марин, ты что? – спросила обалдевшая Дунька. – Ты нас в чем-то подозреваешь?

Маринка вздохнула.

– Мне кажется, в доме завелся крот, – сказала она. – Кто-то хотел нас подставить.

– Зачем? – спросил Севка

Маринка посмотрела ему в глаза. Севка взгляда не отвел.

– Не знаю, – ответила Маринка после небольшого раздумья. – Может, для того, чтобы нас отсюда выперли?

Севка отодвинул стул и вышел из-за стола.

– У тебя началась мания преследования, – сказал он.

– Дай-то бог! – хмуро откликнулась Маринка. – Дай бог, чтобы мне все это только примерещилось!

– Подставить нас могла только эта мокрица, моя мамашка, – сказала я. – Зачем? Поясню! Чтобы окончательно стравить меня с отцом! Он приедет и узнает, что его неуправляемая дефективная дочка притащила домой толпу криминальных друзей, которые бедняжке житья не давали. Меня выставят за порог и все движимое и недвижимое имущество достанется второму ребеночку. Логично?

– Может, конечно, и так, – согласился Ванька, а Маринка промолчала.

– Ладно, – решила Дунька. – Уезжать так уезжать. Маринка права: мы не должны тут оставаться. Если Улькина мачеха это подстроила, то на достигнутом она не остановится.

– Мы уедем, но оставим записку, – твердо сказал Севка. – Иначе Анна Никитична может заявить в милицию.

Я нехотя пожала плечами.

– Севка прав, – сказала Маринка. – Старушка может позвонить в колледж, попечители встанут на уши. Не стоит осложнять жизнь, ребята! Давайте постараемся встретить Новый год без нервотрепки!

– Уговорили, – сказала я.

– Ладно, Севка, бери бумагу, – велела Маринка. – Ребята, пошли по комнатам, нужно собрать вещи.

Забить сумки не составило труда. Мы быстро справились с укладкой немногочисленных вещей.

– Присядем на дорожку, – предложила я, оглядываясь в поисках забытого.

Маринка не отреагировала на предложение. Судя по сведенным бровям, она о чем-то напряженно думала.

– Уль, – сказала она. – Если это сделала твоя мачеха, то зачем ей потребовалось прятать баллончик во дворе?

– Опять двадцать пять! – сказала я с досадой. И раздраженно спросила: – Сама ты как это объясняешь?

Маринка бросила сумку на пол и села рядом со мной на кровать.

– Этот человек не мог держать баллончик в своей сумке, потому что в нее в любой момент мог залезть кто-то из нас.

– Зачем нам лазить в чью-то сумку? – удивилась я.

Маринка исподлобья посмотрела на меня.

– Потому что у нас все сумки общие, – напомнила она. – Сечешь? И баллончик этот человек мог выкопать только ночью, – продолжала Маринка. – Потому что весь день и весь вечер он был в нашей компании. Он не мог незаметно вытащить нужную вещь. – Маринка подумала и лояльно добавила: – Или она. Мы же не знаем, мужчина был ночью во дворе или женщина.

Она встала, подхватила с пола сумку и бодро скомандовала:

– На абордаж! Не трусь, Улька, прорвемся!

– Хотелось бы прорваться, – уныло протянула я.

Вечер прошел спокойно. Я достала из сумки детектив Чейза, который прихватила еще в колледже, улеглась на кровать. Открыла книгу на заложенной странице и погрузилась в чтение.

Снизу доносились звуки веселья, но кирпичные стены гасили слышимость. В комнате было тепло, уютно, я заказала по телефону чай с конфетами и окончательно воспрянула духом.

«Все будет хорошо!» – сказала я сама себе. И даже немного поверила в это.

Милая девушка принесла мне чай и вазочку с конфетами. Чай оказался крепким и горячим, конфеты – вкусными. Детектив меня увлек, я забыла о времени. Мне показалось, с момента ухода девочек прошло не больше часа, поэтому я очень удивилась, когда они ввалились ко мне – оживленные, веселые, таинственно перемигивающиеся.

– Уже? – спросила я и захлопнула книгу. – Что-то вы быстро!

– Ничего себе быстро! – откликнулась Дунька. – Мы думали, ты нас загрызешь.

– С чего это?

Маринка фыркнула и насмешливо посоветовала:

– На часы посмотри.

Я взглянула на запястье. Мама дорогая! Половина двенадцатого!

– Счастливые часов не наблюдают, – заметила Маринка. Стянула платье, небрежно бросила на кресло и ушла в ванную. Послышался шум включенного душа.

Дунька плюхнулась на кровать, заложила руки за голову.

– Хорошо повеселились? – спросила я.

– Отлично, – откликнулась подруга. – Зря ты с нами не пошла. Прикинь, в гостинице сплошные интуристы.

– И как же ты с ними объяснялась?

– Объяснялась с ними не я, а Маринка. – Дунька приподнялась на кровати, повернулась ко мне и подперла щеку ладонью: – Она одного француза закадрила. Щебетали весь вечер, как пташки.

– А ты?

– Мне Ваньки хватает.

– А Севка с кем общался?

Дунька пожала плечиком.

– Его такие увеселения не прельщают. Я думала, он с тобой сидит.

Я отчего-то вспыхнула.

– Глупости!

– Почему? – удивилась Дунька. – По-моему, вы отлично подходите друг другу! Оба книжные черви, только Севка этого не скрывает, а ты стесняешься... Оба нелюдимые, замкнутые. Оба не любите шумные компании и незнакомых людей. Я не права?

– Может, и права. Но это не значит, что мы с Севкой... – Я не договорила, смутившись.

– Только такая дура, как ты, может не замечать очевидного, – хмыкнула Дунька, снова улеглась на спину и уставилась в потолок.

– Чего же я не замечаю?

– Ты Севке нравишься. Только ты настолько бесполая, прости господи, что в упор его не видишь.

Я хотела возразить, но отчего-то промолчала. Щеки у меня пылали.

Вернулась Маринка, завернутая в мохнатое полотенце, и окинула нас проницательным взглядом:

– Сплетничаете?

– Да вот, – откликнулась Дунька, – пытаюсь открыть Ульке глаза на очевидное.

– Евдокия! – произнесла я грозно.

Дунька рассмеялась.

– Ты о чем? – спросила Маринка, встряхнув длинными влажными волосами.

– Только попробуй! – сказала я Дуньке вполголоса и показала кулак.

Но Дунька снова не обратила внимания на мою угрозу.

– Пытаюсь объяснить, что Севка к ней неровно дышит.

Я схватила книжку и швырнула в подружку. Дунька увернулась, книжка шлепнулась на пол. Дунька расхохоталась еще громче.

– Ага! Заело!

– Заткнись! – велела я, чуть не плача.

Дунька нагнулась и подняла с пола потрепанный детектив и перебросила мне на кровать.

– Вы как маленькие, – снисходительно сказала Маринка. Она расчесывала волосы, сидя перед большим овальным зеркалом.

– Здорово, что мы не вернулись назад, в колледж! – провозгласила Дунька. – Правда, Маруся?

Маринка оторвалась от зеркала и сухо заметила:

– Время покажет.

Дунька обиделась.

– Кто только что клеил француза? Я, что ли? По-моему, он тебе очень даже понравился!

Я обрадовалась смене темы:

– Да, Марусь, расскажи...

Маринка фыркнула:

– Да нечего рассказывать! Так, обменялись впечатлениями... Он мне втирал, как ему нравится Россия, а я его в упор не понимала.

– Не ври! – уличила Дунька. – «Не понимала»! Все ты понимала! У тебя рот ни на минуту не закрывался!

– Я не в том смысле, – терпеливо ответила Маринка. – Язык я понимаю, я не понимаю его восторгов. Что тут может нравиться, тем более зимой? Холод, бардак, горячая вода и отопление только в Москве, а за ее пределами сибирская стужа...

– Рашн экзотик, – наставительно сказала Дунька. – Есть богатенькие, которые готовы платить за отсутствие бытовых удобств. Им нравится ощущать себя дикарями. На время, конечно, не навсегда. Накушается твой французик рашн экзотик, вернется в милый Париж...

– Милый Марсель, – поправила Маринка.

– Неважно! – отмахнулась Дунька. – У них в этом смысле везде одинаково: тепло, светло и мухи не кусают... Вернется твой французик в свой милый Марсель, примет горячую ванну, сварит ароматный кофе, усядется за любимый ноутбук и отстучит в загадочную Россию прекрасной русской девушке Марине: «Как мне вас не хватает!»

Маринка любовалась собой, глядя в зеркало.

– Да, вполне вероятно, – признала она. – То есть, вероятно, что восторги его ученические. Знаете, девчонки, я когда-то листала французский разговорник. В нем авторы посвящают целые разговорные абзацы восхвалению другой страны.

– Какой? – спросила я.

– Неважно! – ответила Маринка. – Любой! Там на месте названия страны прочерк: подставляй любое, и делу конец! Мой новый знакомый разговаривает как русский, изучавший иностранный язык по учебнику.

– С акцентом? – уточнила Дунька.

Маринка досадливо передернула плечами.

– Да нет! Акцента у него, насколько я могу судить, нет. Просто он говорит как-то неестественно... Ладно, забыли.

Маринка бросила расческу на туалетный столик, поднялась с круглого низкого пуфика.

– Какие планы на завтра? – спросила Дунька.

– Мы с Жаном едем кататься на тройке.

– И сколько стоит это удовольствие? – поинтересовалась я.

– Кажется, сто евро в час, – равнодушно ответила Маринка. – Да какая разница? Меня пригласили!

– Я слышала, что в Европе женщины платят за себя даже в ресторанах, – задумчиво произнесла Дунька.

– По этикету платит тот, кто приглашает. В Европе женщина может заплатить за мужчину, если она его пригласила.

– Ужас! – фыркнула Дунька.

Маринка кокетливо улыбнулась:

– Финансовое равенство, не более того. Женщины там зарабатывают не меньше мужчин, а то и больше.

– Ладно, не спорьте, – вмешалась я. – Если пригласил француз, значит, он и платит. Но ты на всякий случай деньги прихвати. Вдруг он кошелек потеряет.

Маринка высокомерно приподняла брови.

– Это будут его проблемы! – заявила она. – Расхлебает как-нибудь, не маленький! Мы не в Европе живем, чтобы я на мужика тратилась! Чего-чего, а этого добра в России пока бесплатно хватает!

– Правильно, Маруся! – поддержала Дунька. – Ишь ты! «Финансовое равенство»! Здесь Россия, а не Франция! Здесь женщины – существа зависимые.

– Ага! Особенно ты, – насмешливо напомнила Маринка.

– Я – исключение из правил.

– Причем во всех смыслах.

Дунька обиделась, швырнула в Маринку подушкой. Та ответила двойным подушечным залпом. Завязался бой. Я встала с кровати и отошла к окну, чтобы не принимать участия в щенячьей возне. Меня одолевали невеселые размышления.

Все-таки правильно устроена жизнь в Европе. В том смысле, что женщины и мужчины – существа финансово равноправные. В последнее время я все чаще думаю, что нужно самой зарабатывать на жизнь. Зависимость от папаши так давит на мозги, что и не передать. Тем более если учесть, какие отношения между нами сложились.

А после истории с надписью на наших родственных связях, скорее всего, придется поставить крест.

Девчонки наконец прекратили визжать, перестали кидаться подушками и объявили перемирие. Дунька потопала в ванную, мы с Маринкой остались одни.

– Ты чего такая странная? – спросила Маруська, ныряя под одеяло. – Задумчивая, как Ассоль на берегу. О чем размышляешь, подруга?

Я подошла к Маринке, уселась на край кровати и спросила:

– Как ты считаешь, нужно на жизнь зарабатывать?

– А как же! Денежки пока никто не отменял!

– И как ты собираешься это делать?

Маринка так удивилась, что даже приподнялась.

– Милая, ты не заболела? Это пускай у моего папашки голова болит!

– То есть ты собираешься и дальше жить за его счет? – уточнила я.

– Ты так выражаешься, будто я ему не родная дочка!

– Ты же его терпеть не можешь!

Маринка обдумала сказанное.

– Я его... игнорирую, – сказала она.

– А его деньги?

Маринка обиделась окончательно.

– В чем ты меня упрекаешь? В том, что я содержанка? Позволь тебе напомнить, что ты в том же положении!

– Я тебя не упрекаю. Я хочу сказать, что нам нужно подумать о будущем. И о деньгах тоже. О том, как их зарабатывают.

Маринка закинула руки за голову. Ее глаза стали мрачными.

– Пускай предки думают, – отрезала она. – Они меня на свет произвели, я о таком одолжении не просила.

– А ты сама как? – поинтересовалась я. – Рожать не собираешься?

Маринка выразительно покрутила пальцем у виска.

– Я имею в виду потом, не сейчас, – поправилась я. – И кто же наследников будет содержать?

– Хватит! Достала! – выкрикнула Маринка, демонстративно отвернулась к стене и закрыла глаза, нахмурившись.

– Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав, – изрекла я, но ответа не получила.

Я улеглась на свою кровать, раскрыла детектив, но не осилила даже абзаца. Мысли мои бродили очень далеко от событий в маленьком курортном американском городке. Курорт, курорт... Невозможно бесконечно жить на курорте. Все когда-то кончается. Отпуск, курортный роман, путевка, деньги... Даже жизнь когда-то кончается.

Мысли были невеселыми, и я тихонько вздохнула. Или это кончалось мое затянувшееся детство?

Утром меня разбудил негромкий Маринкин бубнеж.

– Да, правильно. Чай без добавок. Девушка, вы что, плохо слышите? Вы меня постоянно переспрашиваете! – Пауза. – Извиняю, извиняю. Ладно, с чаем определились. Теперь о еде. Принесите два яйца, сваренных вкрутую. Полейте майонезом. Только обыкновенным майонезом, без перепелиных яиц! «Провансаль»? Подойдет. Дальше.

– Мне пару бутербродов с ветчиной, – сонно промямлила Дунька.

Я открыла глаза и сказала:

– А мне кофе с молоком.

Маринка продиктовала оператору наш заказ и положила трубку.

– Который теперь час? – спросила я, зевая.

– Одиннадцатый.

– Рано еще! – вклинилась Дунька. – Чего ты подскочила?

– Черт его знает! – Маринка тяжело вздохнула. – Не спится.

– А нас зачем разбудила? – не отставала Дунька.

Маринка прыгнула на Дунькину постель, как пантера. Послышались возня и приглушенный визг. Я сладко потянулась. Несмотря на печальные вчерашние мысли, пробуждение оказалось приятным, а настроение хорошим.

– Хватит вам, – сказала я девчонкам.

Дунька взвизгнула в последний раз. Маринка слезла с нее и прошлепала в туалет. Дунька повернулась ко мне.

– А мальчишки? – спросила она. – Нужно им завтрак заказать!

– Если они проснулись, – возразила я.

– Ванька вряд ли, а Севка наверняка проснулся. Надо его позвать. У него денег нет.

– Звони, – сказала я коротко.

После вчерашнего разговора я избегала упоминаний о Севке. Неужели Дунька права, и я не замечаю очевидного? Неужели Севка на меня «запал»?

Вернулась Маринка. Дунька схватила телефон, а я потопала в ванную. Не знаю, «запал» он на меня или нет, но выглядеть я должна прилично. Пока я умывалась и приводила себя в порядок, Дунька успела созвониться с мальчиками. Ванька, как она и предсказывала, еще не проснулся, а Севка с радостью присоединился к нашей компании. Я вышла из ванной и сразу увидела его: подтянутого, отглаженного, аккуратно причесанного. Дисциплинированный юноша, что тут еще скажешь...

– Привет! – сказал он мне, сияя. – Как спала?

– Отлично. А ты?

– Тоже нормально.

Мы немного помолчали. Меня не оставляло неприятное чувство, что девчонки за нами наблюдают.

– Ладно, расслабьтесь, – сказала наконец Маринка.

Она успела влезть в халат и даже причесаться. Дунька не соблаговолила умыться и щеголяла в пижаме.

– Севке завтрак заказали? – спросила я.

– Нет, он на нас смотреть будет, – язвительно ответила Маруська. Она порылась в своей сумке: – Девчонки, у кого «ланкомовский» набор?

– У меня, – отозвалась Дунька.

Маринка вытащила из-под кровати Дунькину сумку, расстегнула молнию и вытряхнула содержимое на ковер. В этот момент я вспомнила баллончик с краской, которым была разрисована стена в спальне. Человек, сделавший эту мерзость, прятал баллончик во дворе, потому что в его сумку мог забраться любой из нас. Как правильно заметила Маринка, все сумки у нас общие. Неужели незнакомец на самом деле член нашей компании? Кто же?..

– Эй! Аккуратней нельзя? – разозлилась Евдокия.

Маринка ответила не сразу. Нашла косметичку, раскрыла ее, пошарила внутри.

– Сами соберете, – сказала она деловито. – Я опаздываю. Жан будет ждать меня в холле в двенадцать.

– Жан? – переспросил Севка с интересом.

– Это француз, – пояснила Дунька. – Маринка закадрила его вчера вечером.

Севка помолчал, наблюдая за Маринкиными пассами с косметическими принадлежностями, а потом задал осторожный вопрос:

– Далеко собрались?

– Не знаю, – отозвалась Маринка. Она внимательно разглядывала свое лицо в небольшом овальном зеркальце. – Покатаемся на тройке и назад.

– Сто евро в час, – тут же наябедничала Дунька. Маринка оторвалась от зеркала, взглянула на нее, и Дунька поторопилась добавить: – Платит француз. Он Марусю пригласил.

– Что за француз? – тут же спросил Севка.

– Хрен его знает, – ответила Маринка. – Отдыхает в нашей стране от комфортной французской жизни.

– Чем занимается? – продолжал Сева настойчиво.

Маринка опустила зеркало и удивленно воззрилась на него.

– Я почем знаю?

– Ты не боишься ехать одна с неизвестным человеком? – не отставал Севка.

– Пошел ты! – «вежливо» отозвалась Маруся. – Может, мне тебя папочкой называть?

Севка почесал за ухом.

– Мне это не нравится, – проинформировал он пустое пространство.

– А тебя с нами никто и не звал, – ответила Маринка. Достала из косметички тушь и принялась тщательно удлинять ресницы.

В дверь постучали.

– Войдите! – откликнулась я.

Дверь открылась, девушка в переднике и наколке вкатила в комнату двухуровневый сервировочный столик. Улыбаясь, поздоровалась с нами, достала сложенную скатерть, накрыла журнальный столик и принялась расставлять чашки для чая и кофе и тарелки с закусками.

– Майонез нормальный? – придирчиво уточнила Маринка. – Не перепелиный?

– Нет-нет, – заверила девушка. – Обыкновенный провансаль. Если хотите, можем показать упаковку.

Дунька наконец выбралась из-под одеяла, набросила халат, спросила:

– А ты что, не перевариваешь майонез с перепелиными яйцами?

– Реклама достала, – оповестила Маринка, не переставая краситься. – У меня ощущение, что три эти бойкие девчушки, щебечущие на ломаном итальянском, уже успели в него залезть пальцами. Облизали и снова залезли.

Девушка-официантка вежливо улыбалась, слушая Маринкины остроты, но уходить не торопилась.

– Надо рассчитаться? – сообразила я.

– Заказы в номер оплачиваются на месте, – тактично подтвердила девушка. – Вас должны были предупредить по телефону...

– Предупредили, предупредили, – оборвала ее Маринка и продефилировала в коридор. Достала из внутреннего кармана куртки долларовую купюру, показала официантке. – Примете?

– Расчеты осуществляются в рублях, но если хотите, я обменяю валюту внизу, в холле.

– Хотим, – ответила Маринка. Взяла у девушки счет, пробежала его глазами. – Тридцать долларов? Почему так дешево?

– Все относительно, – отозвалась девушка, не раздумывая. – Вам кажется, что все дешево, другому человеку покажется, что все дорого.

Маринка протянула девушке зеленую купюру с портретом президента, достоинство которого американцы оценили в сто единиц.

– Благодарю, – мило ответила та, словно не она нам, а мы ей делали одолжение. – Сдачу я вам сейчас принесу...

– Не надо, – перебила я. – Запишите остаток на наш счет. Все равно мы будем еще что-то заказывать в номер.

– Хорошо, – ответила девушка. Оглядела нас и не удержалась от любопытства: – Вы еще учитесь?

Мы переглянулись.

– Учимся, – холодновато ответила Маринка. – А что?

Девушка смутилась.

– Нет-нет, ничего. Простите.

Подхватила столик и заторопилась к выходу. Маринка проводила ее подозрительным взглядом.

– Что за вопросы? – взвилась она, когда дверь за официанткой закрылась. – Почем ее интересует, учимся мы или нет?

– Остынь! – велел Севка, до этого молчавший. – У тебя развилась мания преследования! Просто девушка еще не видела студентов, которым дешев завтрак за тридцать долларов. Только и всего.

– Действительно, Манька, – поддержала его Дунька. – Что ты во всем видишь какие-то заговоры?

Маринка слегка смутилась.

– Ладно, замнем для ясности. Евдокия, ты взяла серенький свитерок от Кляйна? Помнишь, тот, который мне нравился?

– Слава богу, взяла, – торжественно ответила Дунька. – Хоть вы и перевернули все мои вещи, хоть и заставили оставить больше половины необходимого, я все-таки...

Маринка не дослушала. Рванула к распотрошенной Дунькиной сумке, поворошила груду на ковре. Нашла серый шерстяной свитер с высоким горлом, тряхнула его, критически осмотрела.

– Чистый, чистый, – обиженно высказалась Дунька.

А Севка добавил:

– Ты хоть чаю выпей перед уходом. Пока горячий.

Маринка бросила свитер на кровать, присела к накрытому столику, налила в чашку горячего чаю, схватила бутерброд с сыром.

Мы присоединились к трапезе. Чай оказался свежим, крепким и очень ароматным, хлеб еще теплым, сыр свежим, ветчина просто таяла во рту.

– Вкусно, как дома, – сказала Дунька с набитым ртом.

Я пригубила кофе с молоком и вдруг подумала: «Бедная девочка! Откуда тебе знать, как вкусно бывает дома? У тебя дома не было с семи лет!»

Но мысли свои благоразумно оставила при себе. В конце концов, мои семейные обстоятельства немногим лучше. Если не хуже.

– Чего замолчали? – спросила она весело. – Кости мне перемывали, что ли?

Севка поднялся с кресла.

– Пойду к себе, – сказал он. – Наверное, ты хочешь переодеться, отдохнуть перед карнавалом?

Маринка сняла куртку, расшвыряла сапоги по маленькому коридору и свалилась на кровать.

– Люблю деликатных людей, – заметила она, но тут же с любопытством приподнялась на локте: – Перед карнавалом?.. Перед каким карнавалом?

– Сегодня вечером в гостинице будет новогодний карнавал, – ответила я. – Постояльцев известили открытками. Костюмы выдают напрокат. Не волнуйся, я тебе уже взяла.

Маринка села на кровати.

– Что значит «ты взяла»? – переспросила она сердито. – Я сама выбрать хочу!

– В таком случае иди вниз, к администратору, – сказала я. – Она тебе все объяснит.

Маринка немедленно сорвалась с места и рванула в коридор. Севка проводил ее веселым взглядом.

– Откуда в ней столько энергии? – спросил он. – Так и хочется сказать: «Маруська, одолжи моторчик!» – и тут же добавил: – Я зайду за тобой вечером. Можно?

Я почувствовала, что краснею.

– Почему именно за мной? За нами!

– Ну, Маруся наверняка пойдет со своим французом, а Дуня будет присматривать за Ванькой. – Севка посмотрел на меня и улыбнулся. – Выходит, тебе достался я. Понимаю, незавидный кавалер, но что делать?

– Не говори глупости! – ответила я сердито.

Севка грустно улыбнулся и направился к двери. Я осталась одна.

Через полчаса вернулись мои друзья. Маринка показала мне большой палец, одобрила:

– Молодец! Классное платье!

– Я тоже такое хочу... – заныла Дунька.

– Перебьешься!

– Кого изображать собираешься? – поинтересовалась я у Дуньки.

– Королеву Елизавету. Платье так себе, зато к нему прилагается шикарный рыжий парик, перевитый жемчугом!

– Якобы жемчугом, – поправила Маруся. – Обыкновенные елочные бусы.

Дунька снова надула губы.

– Ну и стерва ты, Маруся!

– Ладно, не реви, – лениво ответила Маринка. – Нормальный парик, нормальные бусы.

– А Ванька?

– Ванька будет Робином Гудом.

– Просто это единственный костюм, оказавшийся ему по размеру, – снова вылезла Маринка со своей нелицеприятной правдой.

Дунька нахмурилась, но промолчала.

– Представляешь, мое платье на специальном каркасе, – похвастала Маруся.

– И чему ты радуешься? В дверь придется протискиваться боком! – съехидничала Дунька.

– Да, платьице неповоротливое, – признала Маруся. – Но до чего хорошо сидит! Декольте волнующее, в пол груди.

– Развратница! – припечатала Дунька и пошла в ванную.

Мы с Маринкой остались одни.

– Как прокатилась? – спросила я.

– Нормально. – Маруся потянулась. – Знаешь, этот Жан клевый парень. Скорость любит, риск уважает.

– Влюбилась, что ли? – спросила я.

Маринка покрутила пальцем у виска.

– Ты чего, мать, сбрендила? Просто флиртую. Ни к чему друг друга не обязываем, развлекаемся. Чтобы не было мучительно больно вспоминать напрасно прожитые годы.

Я усмехнулась. Маруська есть Маруська.

В дверь постучали. Вошла горничная с аккуратно отглаженными костюмами. Маринка рассчиталась наличными, осмотрела похудевшую пачечку долларов.

– Хреново, – подвела она итог. И потребовала у Дуньки, вернувшейся из ванной: – Давай, мать, доставай кредитку. Переходим на цивилизованную форму расчета.

Спала я плохо. Несколько раз поднималась с кровати, бесшумно подходила к Маринкиной кровати. Надеялась, что легкомысленная Стаковская неведомым мне образом успела просочиться сквозь запертую дверь и преспокойно дрыхнет на своей постели. Но каждый раз моя ладонь проходила по гладкой и ровной атласной поверхности.

В девять часов я не выдержала и растолкала подружку.

– Просыпайся, слышишь? Маринка до сих пор не вернулась! Звоню ей на мобильник – отключен!

Дунька немедленно проснулась: от злости. Села на кровати, стукнула кулаками по коленкам.

– Чтоб тебе пусто было! – сказала она гневно. – Привязалась со своей Маринкой! Что я тебе вчера сказала? У Маринки личная жизнь на мази! Неясно, что ли? – Тут Дунькин взгляд упал на часы, и она побледнела. – Девять! – произнесла она страшным голосом. – Только девять утра! Ах ты, сволочь!..

– Дунь, я волнуюсь, – начала я умоляющим голосом, но Дунька подхватила одеяло и решительно укрылась с головой.

Я поняла, что мои дальнейшие усилия будут обречены на провал. Вышла из номера и побежала на первый этаж, к стойке администратора. Наташа встретила меня приветливой улыбкой.

– Что-то вы рано поднялись, – сказала она. – Не спится?

– Я всегда рано встаю, – соврала я.

– Завидую, – вздохнула Наташа.

Я немного потопталась перед стойкой, соображая, с чего начать допрос. Брови у Наташи слегка приподнялись.

– Что-то случилось?

Я прикусила губу. Сказать, что Маринка не ночевала в номере? Глупо. И некрасиво к тому же. Ладно, попробуем соврать.

– Дело в том, что один молодой человек взял у меня книгу и до сих пор не вернул. Я хотела бы узнать, в каком номере он остановился.

Наташа изумленно округлила глаза.

– Вы хотите пойти за книгой прямо сейчас? Но все еще наверняка спят!

– Нет-нет, – торопливо заверила я. – Вовсе нет. Потом, попозже. Просто скажите мне, в каком номере он живет.

Наташа пожала плечами. Похоже, она не поверила моей глупой выдумке.

– Вообще-то мы таких справок не даем...

Я оглянулась, достала из кармана заранее припасенную двадцатидолларовую купюру и сунула ее в книжку, лежавшую на краю. Наташа вздохнула.

– Ну, хорошо. Только, пожалуйста, на меня не ссылайтесь! – и шепотом спросила: – Кто вам нужен?

– Француз, – ответила я так же шепотом. – У вас же тут проживают французы?

Наташа кивнула:

– Туристы из Марселя, девять человек. Кто вам нужен?

– Фамилию не знаю, – ответила я виновато. – Только имя. Жан.

– Жан? – удивленно переспросила Наташа. – Странно. По-моему, Жана среди них нет.

Я опешила.

– Да что вы! Как это нет? Есть, есть! Я точно знаю! Посмотрите в списках!

Наташа включила компьютер. Быстро нажала мышкой на нужный файл, застучала пальчиком по клавише.

– Пьер, Мишель, Жерар, Симон... – Она пожала плечами. – Жана нет!

Я остолбенела. Наташа вернулась к началу списка и еще раз внимательно пробежала его глазами.

– Точно, – подтвердила она. – Нет среди французов никакого Жана. Странно, да? Имя распространенное...

– Может, это фамилия? – предположила я.

Наташа выключила экран и посмотрела на меня внимательным строгим взглядом.

– Что происходит? – спросила она. – Я же вижу, что-то случилось!

– Не знаю, – ответила я. Меня уже била крупная нервная дрожь. – Боюсь даже предположить, что могло случиться! – Я обхватила руками плечи и постаралась унять лихорадку. – Кто вчера днем заказывал прогулку на тройке?

Наташа раскрыла журнал, порылась в записях.

– Прогулку заказала Марина Стаковская, проживающая в пятнадцатом номере. А что?

– Маринка? Она сказала, что ее пригласил Жан! – Я спохватилась и умолкла.

– Платил молодой человек, – подтвердила Наташа. – Как его зовут, не знаю. Бородатый такой.

Я обрадовалась:

– Да, да! Это он и есть! Жан! В каком номере он живет?

– Он здесь не живет, – спокойно ответила Наташа. – Приходит часто, не спорю, крутится возле французов. Но он не из их группы.

От неожиданности у меня подогнулись колени, и я ухватилась за край стойки.

– А почему вы так испугались? – спросила Наташа. – У нас не режимное учреждение! Люди могут приходить и уходить, когда захотят! Здесь хороший ресторан, некоторые приходят просто пообедать или поужинать, послушать живую музыку...

Я не дослушала и понеслась на второй этаж. Заколотила в дверь номера мальчишек руками и ногами:

– Севка! Ванька! Откройте!

Дверь распахнулась мгновенно. Севка испуганно пялился на меня.

– Маринка пропала... – выдохнула я вместо приветствия. Не удержалась, припала к стенке и глухо зарыдала, прикрывая рот ладонью.

Через десять минут Севка уже знал все подробности. Я кое-как сумела довести рассказ до конца, захлебываясь слезами и водой, которую подал мне приятель. Севка мгновенно взял инициативу в свои руки: сбегал к администратору, выяснил, в каком номере живет переводчик, работающий с французами. Мы добежали до нужной двери и одновременно забарабанили в нее кулаками:

– Откройте!

Из глубины номера донеслось недовольное ворчание. Севка еще раз ударил кулаком в дверь.

– Что происходит? – спросил недовольный мужской голос.

– Пожар! – ответил сообразительный Севка.

Ага, в экстренных случаях психологи советуют кричать именно это слово – для привлечения внимания. Ловушка сработала. Дверь распахнулась, на пороге возник человек, кутающийся в одеяло.

– Где пожар? – спросил он испуганно.

Севка молча втолкнул его обратно в номер. Я вошла следом и закрыла дверь.

– Что происходит? – повысил голос мужчина, но Севка не дал ему перехватить инициативу.

– Еще не произошло, но может произойти, – сказал он быстро. – В гостинице появился маньяк-убийца.

– Что-о?.. – Переводчик вытаращился на нас, как на умалишенных. Недоверчиво хмыкнул, сделал шаг назад. На всякий случай.

– Вы его видели, – продолжал Севка все так же быстро. – Бородатый такой. Называл себя Жаном.

Переводчик мгновенно утратил к нам интерес.

– Какой же это маньяк? – Он снисходительно окинул нас взглядом. – Нормальный парень. И не Жан он вовсе. То есть Жан – это французский вариант имени. На самом деле он Иван.

Севка шагнул к хозяину номера, крепко схватил его за руку.

– Где его искать? Говорите все, что знаете! Быстро! От этого зависит жизнь человека!

Переводчик вырвал ладонь и негромко выругался.

– Я вас сейчас убью, – сказала я. На глаза навернулись слезы. – Если вы не скажете, где этот ублюдок, я вас убью.

– Психопатка! – не остался в долгу переводчик. – Откуда я знаю, где Иван? Он мне не докладывает!

Севка взял себя в руки. Глубоко вздохнул, спросил почти нормальным тоном:

– Хоть что-то про него знаете?

Переводчик нервно дернул головой.

– Немного. Прибился к французам в музее. Сказал, что учит язык, хочет работать на синхронном переводе... В общем, что-то рассказывал про себя, я не помню. Французы пригласили его в гостиницу. Он воспользовался приглашением. Все-таки разговорная практика. – Хозяин номера развел руками. – Все! А теперь попрошу вас на выход. Я не одет.

– Уходим, – сказал Севка, но задержался на пороге и спросил: – Вчера вы его видели? Да? А девушку, которая была с ним, помните?

– Ту, которой он лапшу на уши вешал? Конечно, помню! Втирал, что он француз, – безмятежно объяснил переводчик. – Клеил, короче. Она и купилась, глупая. Небось решила, что он на ней женится и во Францию увезет. Тоже мне, мадам...

Договорить переводчик не успел. Я метнулась к нему и отвесила тяжелую пощечину.

– Мразь!

Мужик схватился за щеку.

– Кретинка!

Я попыталась вцепиться ногтями ему в рожу, но Севка схватил меня за руки и быстро вытолкал из номера. За нами немедленно защелкнулся дверной замок.

– Шпана малолетняя! – крикнул переводчик из своего безопасного убежища. – Ничего, вас сегодня же на улицу выкинут! Придурки!

– Молчи! – велел Севка, все еще крепко держа мои запястья. – Слышишь меня?! Молчи! Не отвечай ему!

Я вырвала руки, закрыла лицо. Между пальцами пролегли влажные дорожки.

– Маринка догадалась, что он не француз, – сказала я сквозь слезы. – Она мне говорила, но я не обратила внимания. Это я во всем виновата.

Севка неуверенно взял меня за плечи, притянул к себе. Я всхлипнула и уткнулась носом в колючий ворот его свитера. На секунду стало легче, потом боль вернулась с утроенной силой. Я отстранилась, вытерла глаза.

– Нужно поднимать ребят.

– Да, – мрачно согласился Севка. – Боюсь, у нас большие неприятности.

Не стану долго распространяться, какое впечатление произвела новость на Дуньку с Ванькой. Они сидели словно пришибленные.

– Может, обратимся в милицию? – предложила Дунька. – Вань, как ты думаешь?

Ванька молчал и трясся.

– Тебе холодно? – спросила я.

Ванька покачал головой.

– Почему ты дрожишь?

Ванька разомкнул синюшные губы и тихо прошелестел:

– Пройдет. Не обращай внимания.

Севка уселся на край кровати, разлохматил волосы и уставился на нас.

– Ну? – спросил он. – Что делать будем? Звоним в милицию?

– Может, подождем еще немного? – неуверенно предложила Дуня. – Вдруг Маринка сама вернется...

Она не договорила и заплакала. Севка хрустнул пальцами.

– Ладно, – сказал он. – Давайте не будем притворяться. Маринка попала в беду. Надеюсь, с ней все в порядке. – Дунька громко всхлипнула, но перебить не осмелилась. – Значит, если мы хотим ей помочь, нужно звонить в милицию.

– Человек считается пропавшим только через трое суток, – напомнила я.

– Да, правильно, – подтвердил Севка упавшим голосом. – Только через трое суток. Что же делать?

– Обыскать гостиницу, – сразу ответила я. – Сообщить охране о пропаже человека. Расспросить всех, кто был вчера на проклятом карнавале. Может, кто-то видел, как они уходили. Я имею в виду... – Я запнулась. В горле образовался противный комок.

– Мы поняли, – пришел на помощь Севка. – Возможно, они уехали на машине, и кто-то это видел. Так?

Я кивнула. Сделала осторожную попытку проглотить комок, и мне это удалось. Севка поднялся с кровати и скомандовал:

– Пошли вниз. Нужно все рассказать администратору.

Ванька поднялся на ноги и тут же пошатнулся. Дуня схватила его под локоть, испуганно заглянула в лицо:

– Что с тобой?

Ванька помотал ладонью.

– Все нормально.

– Присмотри за ним, – шепнула я Дуне. Она кивнула, и я бегом устремилась по коридору вслед за Севкой.

Через сорок минут охрана гостиницы обшаривала коридоры и подсобные помещения.

Администрация выслушала наш рассказ с недоверием, но все же приняла меры для обеспечения безопасности гостей. В частности, охранникам на входе было приказано пускать в гостиницу только постояльцев.

Мы сидели в холле и молчали. Помощь, предложенную в самом начале, охранники отвергли в довольно грубой форме: нам просто велели не мешаться под ногами.

– Может, позавтракаем? – спросил Севка. – Силы еще понадобятся.

Я взяла Ванькину руку, осторожно пожала безвольную ладонь. Меня беспокоило состояние приятеля. Он непрерывно дрожал, его губы из синих превратились в белые.

– Ванечка, давай позавтракаем, – предложила я.

Ванька молча потряс головой. Его лихорадило все сильней.

– Ну, хотя бы чаю выпьем... – начала я, но не договорила.

Из-за двери, ведущей в служебные помещения, раздался дикий визг, переходящий в ультразвук. На секунду мы оцепенели.

Первым опомнился Севка. Взметнулся над диваном, бросился на крик. Следом побежала я.

Мы распахнули дверь с надписью «Служебный вход» и побежали по длинной ковровой дорожке. Перед полуоткрытой дверью с табличкой «Реквизит» Севка притормозил. Крик несся оттуда. Севка оглянулся на меня и толкнул дверь ногой. Нашим глазам открылось странное зрелище.

На полу, заваленном карнавальными костюмами, сидела милая девушка Анечка с перекошенным от ужаса лицом. Тушь, потекшая по щекам, превращала лицо в уродливую гротескную маску, широко раскрытый рот казался кривым.

Севка взял костюмершу за плечо и сильно встряхнул. Анечка повалилась набок и осталась лежать в неудобной позе, приклеившись взглядом к чему-то, находившемуся за моей спиной. Я невольно обернулась.

В углу стоял диван, на котором были в беспорядке разбросаны нижние юбки. Присмотревшись, я заметила, что из-под них выглядывают носки знакомых туфель. Их Маринка надела вчера вечером, перед карнавалом.

Тут я наконец осознала, что беспорядочная груда юбок и оборок вовсе не была такой уж беспорядочной. Я увидела бледную руку, свесившуюся с дивана, сведенные судорогой пальцы... Рука была испачкана чем-то красным. Испачкан был лиф платья с глубоким декольте. Под левой грудью пятно расплылось особенно сильно. Кровь? Неужели кровь? Не может быть!

Я подошла ближе и увидела белое Маринкино лицо. Глаза подруги были закрыты, из уголка рта брала начало высохшая красная струйка. Рядом с диваном лежал кусочек картона с короткой надписью, отпечатанной на машинке: «Первый день смерти».

Я уронила бумажку на пол и, как лунатик, двинулась к дивану. Бред!..

Меня перехватила твердая Севкина рука.

– Не подходи.

– Нужно помочь, – возразила я совершенно спокойно. – Ты же видишь: Маринка ранена.

Севка заглянул мне в глаза.

– Нет, – сказал он. – Она не ранена. Она убита.

За спиной раздался судорожный вздох. Я обернулась и увидела Дуню. Она смотрела на диван не отрываясь, и безумие, светившееся в ее глазах, казалось зеркальным отражением моего взгляда.

– Надо вызвать милицию, – сказал Севка, подхватил нас под руки, потащил к выходу. Мы шли, не сопротивляясь. Только все время оглядывались, словно ожидали, что Маринка встанет и пойдет за нами. Шок в чистом виде.

На пороге лежал Ванька. Его губы были синего цвета, тело изгибалось и билось в мучительных рваных судорогах. Севка рванулся к нему, приподнял Ванькину голову, уложил к себе на колено и отчаянно выкрикнул:

– Ложку! Дайте ложку, иначе он задохнется!

Дунька вдруг закатила глаза под лоб и повалилась на ковровую дорожку. А я бросилась назад, в комнату, схватила со стола чайную ложку и протянула ее Севке. Тот с усилием разжал Ванькины зубы, сунул ложку в рот, придержал бьющееся тело. Ванька судорожно дернулся в последний раз и затих.

– Все в порядке, Улька! – выдохнул Севка. – Ванька дышит.

Я огляделась.

Комната напоминала поле битвы. На диване лежала Маринка. На полу друг возле друга неподвижно распростерлись Дуня с Анечкой, неотличимые от трупов. Только глаза у Анечки, в отличие от Дуни, были широко открыты. На ковровой коридорной дорожке замер притихший Ванька, Сева поддерживал его голову.

Я осмотрелась и вдруг рассмеялась. Я понимала, что это истерика, но ничего не могла с собой поделать. Меня толкали неизвестно откуда взявшиеся люди. Они что-то говорили, приказывали, спрашивали, а я не могла ничего ответить. Я даже не могла понять, чего они от меня хотят. Просто хохотала до тех пор, пока чья-то грубая спасительная ладонь не дала мне оглушительную пощечину.

Из глаз брызнули слезы, и я наконец перестала смеяться...

Обстановка палаты напоминала гостиничный номер средней руки: две кровати, журнальный столик, холодильник и небольшой телевизор на тумбочке. В палате было чисто, а окна выходили в парк.

– Блеск, – сказал Севка, осмотревшись. – По-моему, все складывается прекрасно. Я остаюсь в Ванькиной палате и охраняю его. Девочки! Вы размещаетесь здесь.

Дуня опустила на пол сумку, села на кровать, обхватила голову руками. Мне стало ее жалко.

– Все нормально, – сказала я бодро. – Условия вполне сносные. А на сколько нам разрешили остаться?

– Пока Ванька не поднимется, – ответил Севка. – Следователь созвонился с главврачом и обо всем договорился. Сказал, что мы свидетели, которые не хотят светиться. Что у нас деньгами?

Я вытащила из внутреннего кармана куртки жалкие остатки долларовой наличности.

– Вот, – сказала я. – У Ваньки денег не было. У меня было чуть-чуть. У Маруси... – Горло перехватил спазм, но я справилась и продолжала: – У Маруси были почти две тысячи, но нам пришлось расплатиться за гостиницу, за такси, за костюмы...

– Эти проклятые костюмы! – с ожесточением произнесла Дуня.

– Итого? – спросил Севка.

Я пересчитала купюры.

– Восемьсот долларов.

Севка повеселел.

– Нормально! Девочки, вы не возражаете, если мы внесем задаток? По-моему, это усилит доверие к нашим персонам.

– Не возражаю, – сказала я.

Дуня молча кивнула.

– Думаю, четырехсот долларов хватит за глаза, – продолжал Севка. – Заплатим за четырехдневное пребывание, а дальше видно будет. Может, Ванька к тому времени уже поднимется, и мы уедем.

– Куда? – спросил Дуня.

– Не знаю. Потом решим.

Я отсчитала от тощей стопки четыре купюры, протянула их Севке.

Он взял деньги, сунул их в карман.

– Ладно, я пошел на переговоры, а вы пока отдыхайте.

– Сева! – окликнула Дуня.

Тот обернулся.

– Ты узнавал, клиника закрывается на ночь?

– Конечно! – успокоил Севка. – И потом, как маньяк узнает, где мы? Сами же смотрели за дорогой: слежки не было.

Это была чистая правда. Мы с Дуней не спускали глаз с машин, следовавших за нами. Ни одна из них не доехала до больницы. Значит, мы в безопасности. Относительной безопасности.

Севка вышел из палаты. Я торопливо вскочила с кровати, подбежала к двери и дважды повернула ключ в замке.

– Уля! – позвала Дуня. – Как ты думаешь, мы выберемся?

– Конечно! – уверенно сказала я. – Разве у нас есть выбор?

Дуня хрустнула костяшками пальцев.

– Может, наглотаться снотворного и не мучиться?

Я схватила Дуню за плечи и хорошенько встряхнула:

– Ты с ума сошла! Взять и сдаться этому ублюдку?

– А Маринка...

– Маринка боролась! Она дралась до последнего! Вспомни ее руки!.. – Тут в моей памяти всплыли бледные пальцы, сведенные судорогой. Я на мгновение запнулась, но тут же взяла себя в руки: – А Ванька? Его что, тоже с собой заберешь? Чтобы не мучился?

– Прости, – сказала Дунька ломким от слез голосом. – Это была минута слабости.

Я села рядом с подругой и обняла ее плечи.

– Мы вместе, – напомнила я. – Теперь мы знаем, откуда ждать опасности. Мы продержимся, пока поймают этого ублюдка.

– Конечно, – откликнулась Дуня. Но откликнулась вяло, без особого подъема.

– Приляг, – посоветовала я. – Отдохнешь, все и пройдет. А я пойду, осмотрю окрестности. Только дверь за мной закрой.

Я шла по коридору, заглядывая в открытые палаты.

Вообще, слово «палаты» ассоциируется у меня с чем-то царственным, помпезным, хорошо обставленным. Здесь эти ассоциации были неуместны. Больница не выглядела особенно убогой, но и не производила впечатления преуспевающей клиники.

Номера, то есть палаты, я вам уже описала. Коридор со свежей масляной краской на стенах, красная ковровая дорожка, репродукции картин Левитана на стенах... Все это я видела в фильмах про старую советскую жизнь. Впрочем, какая нам разница, где прятаться? Никакой! Я подумала о другом. О том, что мы постепенно, но уверенно сдаем социальные позиции.

Из комфортабельного специнтерната, пребывание в котором стоит нашим предкам пяти тысяч баксов в месяц, мы перебрались в мой дом, неплохой, но совсем даже не роскошный. К примеру, сибарит Ванька, привыкший к бескрайним просторам маменькиного особняка, всерьез мою хибарку не воспринимал.

Из дома нам пришлось ретироваться в недорогую частную гостиницу. Оттуда нас снова вышибли обстоятельства, и мы оказались в совсем уж неказистой больнице из фильмов про трудную советскую жизнь.

Медсестра, сидевшая за стойкой, разговаривала по телефону. Увидев меня, она смутилась и перешла на шепот. Быстро буркнула собеседнику: «Пока», и бросила трубку. Интересно, почему она поторопилась закончить разговор? Что за тайны?..

Я помотала головой. Кажется, такое состояние называется «невроз». Везде мне мерещатся какие-то ужасы и заговоры. Почему я решила, что эта милая девушка говорит с «собеседником», а не с «собеседницей»? Может, она трепалась с подругой о событиях в последней серии мыльной оперы? А трубку положила потому, что ей не разрешают этого делать. И она опасается, что я накапаю начальству.

Я подошла к стойке. Медсестра уставилась на меня с вежливым интересом.

– Добрый вечер, – начала я. – Могу я поговорить с врачом, который осматривал нашего приятеля? – Я назвала фамилию.

Медсестра открыла журнал, полистала и любезно проинформировала:

– Тринадцатый кабинет.

Тринадцатый... Чертова дюжина. Не к добру это. Тут я разозлилась на себя за постоянную готовность к панике и злобно топнула ногой. Медсестра вздрогнула.

– Простите, – извинилась я. – У меня невроз.

Она ничего не ответила. Только смерила меня долгим подозрительным взглядом.

Я подошла к выходу, потянула на себя ручку.

– Заперто! – подала голос медсестра. – Хотите выйти?

– Нет, не хочу. Вы всегда держите двери на замке?

– Всегда, – подтвердила девушка. – Клиника на территории парка, мало ли кто тут прогуливается.

Ответ меня немного успокоил. Я нашла тринадцатый кабинет, выругала себя за то, что не узнала имя-отчество врача и постучала.

– Войдите, – откликнулся мужской голос.

Я оказалась в маленьком закутке, не больше кладовки. Стульев в кабинете не было. Только кушетка, накрытая пеленкой.

– Придется туда, – угадал врач мои сомнения.

– Можно, я лучше на подоконник присяду? – взмолилась я. Пеленка выглядела потертой и далеко не новой.

– Ради бога, – разрешил собеседник.

Я подошла к окну. Повозилась, устроилась поудобней и отчего-то снова вспомнила Марусю. Она всегда садилась на подоконник. Сидела и ногами болтала. Я прикусила нижнюю губу почти до крови.

– Слушаю вас, – произнес врач.

– Я хотела узнать о состоянии Ивана Андреевича Сизова. Мы его только что к вам привезли.

– А вас как зовут? – полюбопытствовал врач.

– Уля, – ответила я. – Ульяна. А вас, простите, как?

– Дмитрий Сергеевич.

– Очень приятно. Так что там с Ванькой?

Врач усмехнулся.

– С Ванькой порядок, – ответил он. – Парню нужно отлежаться, только и всего. Думаю, двух суток будет более чем достаточно. Только учтите, ему нельзя волноваться. Иначе припадок можно повториться.

Я снова закусила губу. Прости, Ваня, обеспечить тебе комфортные душевные условия нет возможности.

– У вас какие-то неприятности? – поинтересовался врач.

Я спрыгнула с подоконника и спросила, не глядя ему в глаза:

– Вы можете сделать мне укол успокоительного? Нужно хорошо отоспаться, а я все время дергаюсь.

– Почему же нельзя? Можно. Закатайте рукав.

Я высоко подвернула рукав свитера. Врач начал рыться в шкафчике, рассматривал названия на ампулах.

– Мы заплатим! – поторопилась я с уточнением.

Врач усмехнулся.

– Уколем всех, – пообещал он. – Выспитесь, упокоитесь, наберетесь сил. Все будет нормально.

– Всех не надо, – запротестовала я. – Севка пускай так останется... Без укола.

– Дежурный по лагерю? – догадался врач. Подошел ко мне, коснулся предплечья ваткой, смоченной в спирте. По коже пробежали мурашки, в нос ударил запах аптеки.

– Дежурный, – согласилась я и отвернулась, чтобы не видеть, как игла проткнет кожу. Ненавижу колющие и режущие предметы.

– Все, – сказал врач, и я опустила рукав. – Подругу сейчас приведете или позже?

– Сейчас, – ответила я. – А что вы мне ввели?

Врач махнул рукой.

– Ерунда, – сказал он. – Легкое успокоительное. Расслабитесь, нормально поспите. Не волнуйтесь, никаких побочных эффектов.

– Скоро подействует?

– А как давно вы ели? – в свою очередь спросил врач.

Я проглотила слюну:

– Давно. Очень давно.

– Тогда вам лучше пойти и лечь в постель, – посоветовал врач. – Через пять минут глаза начнут закрываться.

– Спасибо, – пробормотала я и пошла к двери. У самого выхода спохватилась, остановилась и спросила: – Простите, сколько я вам должна?

– Потом разберемся, – ответил врач. Он смотрел на меня с любопытством и сочувствием.

Я взялась за ручку и вышла в коридор. У меня хватило сил дойти до нашей двери. Хватило сил стукнуть, дождаться, когда Дуня откроет.

Я даже успела увидеть чашки с горячим чаем и пирожки на тарелке. Севка поднялся мне навстречу, что-то спросил, а вот что? Этого уже не помню. Больше ничего не помню...

Дунька спала. Во сне ее лицо наконец стало спокойным, и я порадовалась за подругу. Пускай хоть ненадолго забудет про все ужасы, которые нам пришлось пережить. Я достала из сумки косметический набор и отправилась в ванную. Встала перед зеркалом, покрутила головой влево и вправо.

Черт знает, на кого похожа. Не женщина, не девушка, не юноша, не мальчик... Какое-то бесполое существо с испуганным глазами и лохматой головой. И в кого я такая уродилась? Отец очень красивый мужчина, мама была не красавица, но вполне привлекательная женщина. К тому же она, в отличие от меня, за собой следила. Надо что-то делать со своей внешностью, нельзя превращаться в огородное пугало.

«Ничего, – пообещала я себе. – Выберемся из этой передряги – схожу в косметический кабинет и к хорошему визажисту. Интересно, можно разрисовать мою физиономию таким образом, чтобы она показалась привлекательной?»

Я торопливо пригладила взлохмаченные волосы, тронула скулы кисточкой для румян. Одна щека получилась ярче. Криворукая! Ничего не умею делать! Даже самых простых вещей, которые интуитивно осваивает любая женщина! Я смыла с лица неумелый грим, насухо вытерлась полотенцем. Черт с ней, с косметикой! Я такая, какая есть. Не нравится, не ешьте!

С этой спасительной мыслью я вышла из комнаты и дважды повернула ключ в замке. Подергала ручку, убедилась, что дверь не поддается, и отправилась в гости.

– Почему не запираешься? – спросила я шепотом Севку, переступая порог палаты мальчиков.

Севка поднялся мне навстречу.

– Тебя ждал.

Я подошла к Ванькиной постели:

– Все еще спит?

– Ага, – ответил Севка. – Ему еще один укол сделали.

Я поправила Ванькино одеяло, огляделась вокруг. Куда бы сесть?

– Придется на кровать, – сказал Севка, угадав мои мысли. – Больше некуда.

Я немного поколебалась и села рядом с Севкой. Интересно, почему я так по-дурацки себя чувствую? Может, потому, что он смотрит на меня, не отрываясь?

– Ну? – спросила я. – Чего уставился?

– Нравишься.

У меня запылали уши. В комнате сгущались ранние зимние сумерки, и я понадеялась, что Севка не заметит признаков моей трусости.

– Ты мне тоже нравишься, – сказала я и лицемерно уточнила: – Как человек.

– Да ну?

Показалось мне или в Севином голосе мелькнула ирония? Я покосилась на приятеля. Он быстро перевел взгляд на стенку.

– Ну, да! – переставила я слова местами. – И не только мне. Всем нам.

Севка взял мою руку, поднес к губам и поцеловал. Странно поцеловал, по взрослому. Я запаниковала и выдернула ладонь.

– Если бы ты знала, как мне надоело притворяться! – неожиданно произнес Севка.

Я поразилась.

– А ты притворяешься?

– Конечно! – ответил Севка. – А ты никогда это не делаешь?

– Нет, ну почему, иногда бывает...

Севка взглянул на меня мерцающими кошачьими глазами. Я подумала, что нужно включить лампу, благо она стоит рядом на тумбочке – только руку протяни, – но отчего-то не включила. Полумрак вызывал приятное возбуждение человека, неожиданно выигравшего в лотерею и еще не поверившего в свою удачу. Севка наклонился, взял в ладони мои щеки, и я перестала соображать. Сидела и ждала, чем все это закончится. Теплые губы мягко дотронулись до моих, и это прикосновение меня отрезвило:

– Нет... – сказала я.

– Прости, – сказал Севка. – Я сделал глупость. Я обиделась:

– Выходит, поцеловать меня – это глупость?

Севка тихо засмеялся. Я тоже улыбнулась. Таковы женщины. Мягко скажем; непоследовательны в желаниях и обидах.

– Я имел в виду другое, – сказал Севка. – Глупо расслабляться в такую минуту. Я не удержался, потому что ты мне нравишься.

Я спросила чужим, треснувшим голосом:

– Давно?

– Очень давно, – подтвердил Севка. – С самого начала. Помнишь тот день, когда я приехал в колледж? Димка Миронов спросил, кто у меня папаша.

– А ты сказал, что папаши у тебя нет. И что твоя мать – не миллионерша.

– И тогда Димка спросил, что я тут забыл, – Севка негромко фыркнул.

Я оторвалась от лицезрения пола и испуганно посмотрела на него.

– Брось! Миронов просто мелкий жлоб!

– По-моему, именно это ты тогда и сказала. – Севка произнес вполголоса, неуловимо копируя мою интонацию: – «Миронов, ты мелкий жлоб!»

Мы стукнулись лбами и одновременно тихо захихикали.

– Правду говорить легко и приятно, – заметила я.

– Вот именно тогда я тебя и запомнил. Ты совершенно не похожа на сытых избалованных детишек.

– Не обижайся на них! – попросила я. – Ты в миллион раз умней придурка Миронова, и вообще... Ты умней всех, кто учится в этой дурацкой богадельне!

– Я знаю. Просто странно: отчего жизнь так несправедливо устроена?

Я не ответила. Самой интересно, отчего?..

Севка нашел в темноте мою руку, накрыл ее своей ладонью, и я не стала вырываться. Было приятно ощущать, что я не одна. Что темнота, накрывшая нас черным плащом, не угроза, а спасение.

– Я понимаю, что не имею права за тобой ухаживать, – сказал Севка.

Я поразилась.

– Почему?!

– Ну, как... – В голосе Севки прорезались неуверенные нотки. – Разные мы люди...

– Ты хочешь сказать, у нас разный социальный статус, – догадалась я. Севка промолчал, и я добавила: – Дурак! – Освободила руку, притянула к себе Севкину голову и поцеловала в губы. Как у меня это получилось? Сама не знаю!

– Улька! – прошептал Севка, когда я отпустила его.

– Не надо, – сказала я поспешно. Щеки и уши у меня горели, но темнота спрятала постыдные знаки слабости. – Давай помолчим.

Севка меня не послушался. Несколько минут мы целовались и, скажу честно, мне это очень нравилось!

– Бесстыдники, – вдруг произнес слабый голос, и мы быстро шарахнулись друг от друга. Мне показалось, это был голос моей нечистой совести.

Севка сориентировался первым. Нашел выключатель, и лампа осветила улыбающееся Ванькино лицо.

– Бесстыдники! – повторил он укоризненно. – Ну, знаешь, Улька!.. От тебя я такого не ожидал!

Я вскочила с кровати, бросилась к Ваньке, обняла его.

– Ванька! Наконец-то!

Положила голову на Ванькину грудь и услышала, как слабо и неровно бьется его сердце. Ванька с трудом вытащил руку из-под одеяла и погладил мои волосы.

– Привет, – сказал он.

Я выпрямилась и радостно ответила:

– Привет! Как ты?

Ванька облизал сухие губы.

– Нормально, – сказал он, но как-то не очень уверенно. Обвел нас с Севкой внимательным взглядом: – Где Евдокия?

– Рядом, – ответила я. – Спит в соседней комнате.

– Одна?! Ты оставила Дуньку одну?!

Ванька попытался приподняться на кровати, но Севка мягко уложил его обратно.

– Не волнуйся, – сказала я. – Комната заперта на ключ. Ключ у меня в кармане.

Ванька немного успокоился:

– Мы в больнице?

– А ты ничего не помнишь? – осторожно поинтересовался Севка.

– Смутно помню, как мне делали укол. – Ванька поморщился и добавил: – Скажи, чтобы уменьшили дозу. Какое-то лошадиное снотворное. Дрыхнешь, а по тебе табун скачет. Неприятно.

– Скажу, – пообещал Севка. – Хотя снотворное больше не понадобится. Завтра ты встанешь.

Ванька с сомнением поджал губы.

– Думаешь, смогу? А что говорят врачи?

– Они говорят то же самое, – вклинилась я в беседу. – Ты почти здоров, нужно только отлежаться. Отлежался?

– На веки вечные! – отозвался Ванька. – Глаза бы мои эту кровать не видели! Что у нас нового?

Мы с Севкой молча переглянулись.

– Только не врите! – сразу предупредил Ванька. – Говорите все как есть!

– Лучше завтра, – ушел от ответа Севка. – Проснемся, позавтракаем все вместе, тогда и поговорим. Да, Улька?

– Конечно, – ответила я с фальшивым оптимизмом. – Какие сейчас могут быть серьезные разговоры? Не время...

Ванька отчего-то встревожился, приподнялся на локте, спросил срывающимся голосом:

– Что случилось? Вы от меня что-то скрываете? Что-то с Дуней, да? Говорите!

Я толкнула его в грудь, и Ванька повалился обратно на подушку.

– Не каркай, дурак! – ответила я сердито. – Еще чего не хватало! В порядке твоя Дунька, в порядке! Спит! Если хочешь, мы тебя дотащим до соседней комнаты, сам увидишь!

– А почему она спит в такое время?

– Потому что вымоталась, как собака, – ответила я. – И ты давай спи! А то врача позову!

– Ладно, ладно, – испугался Ванька. – Не надо врача, я сам засну.

Я наклонилась и поцеловала Ваньку в лоб.

– Спокойной ночи.

– Пока, – ответил Ванька.

Я повернулась к Севке. Смотреть на него было отчего-то совершенно невозможно, и я договорила, глядя в сторону:

– Завтра увидимся.

– Я провожу... – начал Севка, но я перебила:

– Ни в коем случае! Чего меня провожать: комната рядом!

Севка послушно замер на месте.

– Дуньку за меня поцелуй, – попросил Ванька. – Скажи, что я соскучился.

– Скажу. Да ты ей сам завтра все скажешь!

Ванька кивнул и закрыл глаза. Мне показалось, что он все еще очень слаб. Я вышла из палаты в коридор и бесшумно прикрыла за собой дверь.

Утром меня разбудил телефонный звонок. Я огляделась. Дунькина кровать была пуста. Очевидно, подруга уже встала. Телефон надрывался, я сняла трубку.

– Привет! – сказал Севка.

Мое сердце сделало тревожный и ликующий кульбит.

– Доброе утро, – ответила я хриплым голосом.

– Как выспалась?

– Отлично, а ты?

– И я.

Мы немного помолчали.

– Ванька проснулся? – спросила я.

– Проснулся. Попробовал побродить по палате.

– И что?

– Ничего! Свалился на третьем шагу!

В трубке послышалось отдаленное сердитое Ванькино ворчание:

– Ничего не на третьем! На десятом!

Я тихонько засмеялась. Слава богу, Ванька потихоньку поправляется!

– Передай Ваньке, что я в него верю.

– Передам, – пообещал Севка. – Я почему звоню... Уля, давайте вместе позавтракаем? Заодно обсудим наше положение. Тогда забирай Дуньку и топайте к нам.

– Дуньки нет.

Севка встревожился.

– Как это нет? Где она?

Я зевнула.

– Не знаю... Может, на завтрак пошла? Здоровый сон, знаешь ли, обостряет аппетит. Я вчера проснулась голодная, как стая волков!

– Вполне вероятно, – согласился Севка. – Ты скоро соберешься?

– Минут за десять.

– Не может быть! – восхитился Севка. – Первый раз в жизни вижу женщину, способную собраться за десять минут!

– Это потому, что я некрасивая, – сказала я уныло. – Чего зря стараться?

Севка торжественно произнес:

– Ты самая прекрасная девушка, которую я знаю.

– В смысле душевных качеств? – уточнила я.

– Во всех смыслах.

Я положила трубку и заглянула в ванную. Дуни там не было, и я решила, что права относительно завтрака. Дуня почти двое суток ничего не ела, вот и не дождалась моего пробуждения. Интересно, а комнату она заперла? Если да, то как я отсюда выберусь? Я выскочила из ванной и рванула ручку входной двери. Ручка не поддалась. Дунька отправилась на завтрак, закрыв меня на замок. Вот, балда! Я позвонила Севке и объяснила, что не могу выйти из комнаты. Севка пообещал помочь.

Ждать пришлось недолго. В замке завозился ключ, я торопливо поднялась с кресла двери.

– Кто? – спросила я на всякий случай.

– Я, – ответил Севка. – Все нормально, Уля, не волнуйся.

Дверь распахнулась. Севка улыбался мне с порога.

– Привет, – сказал он. Вошел в коридорчик, зачем-то огляделся, обнял меня и поцеловал так просто, словно это было в порядке вещей. На одну минуту я забыла обо всем на свете. – Я соскучился.

Я быстро заглянула ему в глаза и тут же отвела взгляд. Неужели он говорит серьезно? Неужели мне можно всерьез говорить такие вещи?

– Я тоже, – созналась я против воли. Но тут вспомнила про Дуню и торопливо отстранилась от Севки. – Евдокия с тобой? Нет? А где же ты взял ключ?

– Попросил у дежурной медсестры. У них есть дубликаты.

– Где Дуня?! – спросила я дрогнувшим голосом.

Севка приложил палец к губам и оглянулся.

– Не так громко, – сказал он вполголоса. – Не дергай Ваньку.

– Что значит «не дергай?» – Я быстро освободила руку. – Я сама волнуюсь! Ты в столовой смотрел? Может, она там?

Севка молча покачал головой.

– Какого черта мы тут стоим?! – запаниковала я. – Бежим искать!..

– Не нужно, – ответил Севка. – Медсестра сказала, что Дуня отправилась в город.

– То есть как это «отправилась»? И она ее выпустила?

Севка рассердился.

– А что, Дунька – узница замка Иф? Конечно, выпустила!

– Бред! Как она могла так поступить? Как она могла пойти гулять? Одна, никого не предупредив, не посоветовавшись? Она что, с ума сошла?!

– Это, конечно, глупо, – признал Севка. – Хотя, с другой стороны, хорошо, что у Дуньки появились какие-то желания. И хорошо, что она перестала шарахаться от собственной тени. Раз вышла гулять, значит, уже не боится.

– А если...

Я хотела сказать, «если ее выследят», но не смогла этого произнести. Севка угадал мои мысли.

– Вряд ли, – сказал он. – Откуда этому ублюдку знать, где мы? Дуня сказала медсестре, что уходит ненадолго. Просила передать, чтобы не волновались.

– Молодец! – одобрила я с горечью. – Успокоила, ничего не скажешь!

Мы сидели в небольшой столовой. Севка перетащил меня туда, чтобы отзвуки нашей паники не докатились до Ванькиной палаты.

– Уля! Успокойся!

Я не отреагировала. Рыдать было легче, чем попытаться как-то проанализировать ситуацию. Да и страшненько было ее анализировать, ох как страшненько!

– Нечего хныкать. Пока ничего не произошло.

– Ты сам-то в это веришь? – возразила я сквозь всхлипывание.

– Верю! – ответил Севка с ожесточением. – Слышишь, Улька?! Верю! Пока не увижу обратное! Своими глазами!

Я перестала всхлипывать, подняла голову и вытерла щеки. Севка сидел спиной к окну.

– Прости, – пробормотала я.

Севка нетерпеливо отмахнулся:

– Ладно, не будем... Ты лучше скажи, что нам делать? Лично я к Ваньке не пойду, пока Дунька не объявится! Он же вообще свихнется. Вчера любимую не видел, сегодня не видел. Он думает, с Евдокией беда, а мы скрываем... Куда она могла пойти? Может, купить что-то хотела? Давай, вспоминай, о чем вы говорили?

Я достала бумажную салфетку и яростно высморкалась.

– Ни о каких покупках мы не думали. Дунька вообще была в таком состоянии, что помыслить ни о чем не могла. Напугана была ужасно. А ты разве не напуган?

– А какой в этом смысл? Нам не страхи смаковать нужно. Нам нужно думать, как выбраться из этого дерьма. Тем более с таким балластом.

Меня поразило это слово.

– Ты про кого? – спросила я. – Неужели про Ваньку?

– Да ладно тебе! Речь идет о жизни и смерти, а ты к словам цепляешься! Нравится это тебе или нет, но Ванька для нас сейчас... обуза.

– Ничего себе! Сева! Ты о друге говоришь!

– Не юли, ты думаешь точно так же. – Севка посмотрел мне прямо в глаза: – Я же не говорю, что мы их бросим!

– И на том спасибо! – огрызнулась я. В чем-то Севка был прав. Вчера я смотрела на спящую Дуньку примерно так же, как он на Ваньку. Черт, вот ведь гнусность!

– Давай называть вещи своими именами, – предложил Севка. – Идет война. Ставка – жизнь или смерть. Не какого-то абстрактного киногероя, а наша жизнь или наша смерть. Мы с тобой – два сильных дееспособных человека. У нас обоз с ранеными, и мы должны решить, что нам делать. Бросить Дуню с Ванькой мы не можем, нечего и думать. Предлагаю второй вариант: отправляем Ваньку домой.

– А Дуню?

Севка вздохнул.

– Может, вместе с ним? – предложил он робко. – А что? По-моему, это выход! Дуня за ним присмотрит, и Ваньке будет легче...

– Они могут не согласиться, – напомнила я.

– Тогда героически сдохнем все вместе! «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!

– А если пересидеть здесь? – предложила я.

– Сколько? Неделю, две, год? Сколько ты собираешься здесь сидеть? Через десять дней кончатся каникулы. Мы должны дать о себе знать, иначе попечители объявят тревогу. Вернуться в колледж мы не можем: там нас легко найти. Разъехаться по домам мы не пожелали. Значит, нужно убегать! А как мы убежим, если Ванька не в состоянии передвигать ноги?

Я не успела ответить. Из холла донеслись какие-то звуки. Мы замерли, глядя друг на друга, а потом разом сорвались из-за стола, ломанулись навстречу знакомому родному голосу.

Живая! Какое счастье! Дунька живая!

Эта мысль ослепляла меня до тех пор, пока я не увидела подругу своими глазами. Дунька что-то рассказывала дежурной медсестре; лицо у нее было оживленным и румяным. Я налетела на беглянку, как беркут, изо всех сил звезданула кулаками по Дунькиным плечам так, что она пошатнулась.

– Сволочь безголовая!

Я хотела повторить удар, но Севка перехватил мои руки. Изумленная Дунька обрела голос.

– Она что, того?..

И Дунька покрутила пальцем у виска. Я застонала от злобы и облегчения. Моя бы воля, я бы ей показала, кто у нас «того»!

Но Севка крепко держал меня за руки, и вырваться не было никакой возможности.

– Дунь, ты хоть немного соображаешь? – спросил Севка на удивление корректно и выдержанно: – Почему ты ушла и никого не предупредила?

– Я предупредила медсестру! Сказала, что вышла прогуляться и что скоро вернусь!

Я перестала вырываться и попросила вполголоса:

– Отпусти меня. Я буду держать себя в руках.

Севка отпустил мои запястья. Я сделала глубокий вдох и выдох. Ничего, позже мы с Дунькой останемся наедине. Тогда и оторвусь по полной.

– Кто тебе позволил выйти на улицу? – продолжал Севка строгим «попечительским» тоном.

– А что, нельзя? Сам же говорил: ликвидируй кредитку, нам наличные нужны...

Севка покосился на дежурную медсестру.

– Пошли, поговорим, – приказал он вполголоса. Подхватил Дуню под локоть и повел в столовую.

Я плелась следом, пинала ее кулаком в спину и приговаривала:

– Если дойдешь...

Дунька оборачивалась, огрызалась и даже попыталась дотянуться до меня крепкой ручкой в шерстяной варежке. Наконец мы расселись вокруг стола. Минуты две царило тяжелое молчание. Дунька, кажется, начала понимать, из-за чего сыр-бор.

– Ну ладно вам, – заныла она. – Ну, мобильник забыла, подумаешь! Улька спала, не хотелось ее будить! Я же предупредила! Не могла же я сказать медсестре, что иду деньги снимать!

– Ты ей это только что сказала, – ответил Севка. – Прямым текстом, без всяких там иносказаний.

Дунька вздохнула и опустила голову.

– Вам не угодишь. Вместо благодарности они с кулаками бросаются.

– Да тебя убить мало! Ты что, не понимаешь, о чем мы с Севкой думали, пока тебя не было? А Ванька? – продолжала я злобным шепотом. – Он там с ума сходит!

Дуня испуганно ахнула:

– Ванька проснулся, да?

– Он даже завтракать не стал, – добил ее Севка. – Лежит там один-одинешенек, переживает.

Дуня вскочила с места, ловко обогнула стулья со столиками и выбежала из столовой. Севка посмотрел на меня.

– Ну, что? – спросил он. – Пойдем следом или дадим им возможность нормально поговорить?

– Ладно, пускай побудут вдвоем, – решила я. – А мы пока чаю выпьем. Питание здесь просто люкс. Так не во всяком ресторане накормят. Удивительно, почему так дешево? Маринка бы сказала, что все это странно...

Севка помрачнел, и я мгновенно прикусила язык.

– Ладно, пошли наверх. Нужно поговорить...

– Тихо, – перебил меня Севка – Ты ничего не слышишь?

Я прислушалась. Где-то наверху хлопнула дверь, послышались короткие возбужденные восклицания. Голоса звучали неразборчиво, мешались, но Дунькиного я среди них не услышала.

– Что-то случилось, – я встала.

В широком дверном проеме появилась Дунька. Она была все в той же куртке, которую почему-то не сняла. А лицо... Я не знаю, как описать выражение ее лица. Оно было мертвым, как восковая маска. В руке Дунька держала небольшой бумажный квадратик.

– Что?! – прошептала я.

Квадратик выпал из Дуниной руки и, покачавшись в воздухе, спланировал на пол. А сама Дуня почему-то прислонилась к дверному косяку, словно ноги ее больше не держали.

Я подобрала бумажку с короткой фразой, отпечатанной на машинке. Немного помедлила, прежде чем прочитать: я уже знала, что там написано. Знала и молила всех богов, чтобы ошибиться. Но боги были заняты более важными делами, чем жизнь и смерть глупых детишек. Черные буквы сложились в слова, а слова в предложение: «Второй день смерти».

Я выронила бумажку и побежала наверх. Туда, где остался Ванька.

Ванька, которого я боялась увидеть...

Ванька, про которого Севка недавно сказал: «балласт»...

Это Севка во всем виноват. Если бы он не сказал, что Ванька для нас... обуза, тот был бы жив.

Я мчалась по лестнице, прыгая через ступеньки, а голоса нарастали, приближались, складывались в штормовую волну, которая готова была накрыть меня с головой.

Мимо пробежала молоденькая медсестра, икая от страха. Дверь в Ванькину палату была широко распахнута. Я добежала до нее и остановилась. На секунду приложила руку к сердцу, подождала, пока оно вернется в грудную клетку, и вошла в комнату.

Все обернулись и посмотрели на меня. Странно, почему они смотрят на меня с любопытством? Не с сочувствием, не со страхом, а именно с любопытством?

– Пропустите, – сказала я, и все послушно расступились, давая мне дорогу. Я подошла к кровати и увидела Ваньку.

Он выглядел неплохо. Можно даже сказать, хорошо выглядел. Немного портила впечатление странная меловая бледность лица и красные пятна под подбородком, на шее. Где он так испачкался, интересно?

Я обернулась к людям в белых халатах, указала на красное пятнышко и спросила:

– Что это?

Чей-то голос негромко произнес:

– Уведите ее.

Дмитрий Сергеевич вышел вперед, взял меня за руку, заглянул в глаза.

– Пойдемте отсюда.

– Вам трудно ответить? Я спросила: «Что это»?

Он отвел взгляд:

– Это следы пальцев.

– Следы пальцев... – я кивнула. – Следы пальцев. Вот теперь все ясно и понятно. Что, нельзя было так сразу и сказать?

Чей-то голос снова прошелестел из толпы:

– Шок. Успокоительное.

– У кого шок? – удивилась я. – У Ваньки? Глупости! Он отдыхает! Он уже пришел в себя, я с ним разговаривала вчера вечером.

Дмитрий Сергеевич настойчиво потянул меня за собой.

– Идемте, Ульяна, – повторил он.

– Куда?

– Я покажу.

Дмитрий Сергеевич вывел меня из Ванькиной палаты, и я оказалась в какой-то малюсенькой клетушке, похожей на кладовку.

– Что это? – спросила я.

– Это мой кабинет, милая, – ответил врач. Он отмерял в шприце уровень жидкости. – Ты тут уже была. Не помнишь?

Я потерла лоб и сморщилась. С головой творилось что-то нехорошее, пугающее. Я хотела что-то сказать и тут же забыла, что именно. Ранний склероз?

– Не помню, что я хотела сказать, – пожаловалась я.

– Ничего страшного, – успокоил врач. – Пройдет.

Он подошел ко мне, задрал рукав свитера. Запахло аптекой, кожу овеяло прохладой, в плечо укусила оса.

– Ой!

– Все уже, все...

Я увидела, что сижу на койке. Зачем здесь пеленка? Провела рукой по холодной поверхности, спросила:

– У вас маленький ребенок?

Врач вздохнул. Сел рядом, взял меня за руку и попросил:

– Поспи немного.

– Я днем не могу спать.

– А ты попробуй.

Врач мягко уложил меня на холодную пеленку, сунул под голову подушку. Я хотела сказать, что пеленка мне давно не нужна, но не успела. На меня внезапно навалилось что-то тяжелое, черное, страшное, пустое... Как же оно называется?.. Я ведь знаю это слово!

Я застонала от напряжения и, почти теряя сознание, вспомнила: это называется сон. Успокоилась и позволила утащить себя в царство призраков.

Это было странное состояние. Я лежала без сил и без движения, не ощущая ни рук, ни ног. Лежала за каким-то огромным серым сундуком в комнате, где вместо стен развевались грязно-серые занавеси.

Я слышала человеческие голоса. Сначала они звучали в отдалении, потом стали приближаться. Мне казалось, что люди ищут меня. Я хотела подать голос, окликнуть, позвать на помощь, но не могла издать ни звука. В конце концов мной овладела усталость и апатия. Я подумала, что пролежу веки вечные здесь, за сундуком, а меня будут искать, искать, искать... Но так и не найдут.

Голоса звучали очень близко. Так близко, что я могла разобрать отдельные слова и сложить их в предложения.

– Это людоедство какое-то, – сердился какой-то человек.

Звук его голоса резонировал в голове, отскакивал от барабанных перепонок и разбивался на мелкие колючие осколки. Слушать было больно, но я не могла прикрыть ладонями свои бедные уши. Руки не двигались. Может, меня парализовало?

– У одной девчонки нервный шок, у другой истерика, – продолжал человек. – У парня вообще полный коллапс. Что потом? Психушка?

– Это не ваше дело, – возразил второй, смутно знакомый голос. – Делайте то, о чем договорились.

– Мое! Я врач, в конце концов! Я должен людей лечить, а не калечить!

– Вы уверены?

Голос второго собеседника стал ехидным. Первый пробормотал что-то неразборчивое. Кажется, он оправдывался, что тогда не выспался...

– Ах, не выспались? – подхватил второй человек участливым тоном. – Бедняжка, надо же! А подчиненные говорят, вы были пьяны! Нет?

– Не ваше дело, – ворчливо заметил первый.

– Как это – не мое? – пародируя возмущенный тон собеседника, откликнулся второй. – А гражданский долг? Я просто обязан привлечь к вам внимание общественности!..

– Хватит! – выкрикнул первый человек.

Крик разорвался в моих ушах, как бомба. Я тихо застонала.

Собеседники мгновенно умолкли. Потом второй спросил, переходя на шепот:

– Приходит в себя? Отлично. Значит, все остается, как мы договорились?

Первый собеседник тяжело вздохнул и ответил:

– Остается...

Послышались шаги, открылась и снова захлопнулась дверь. Я распахнула глаза и увидела стеклянную люстру на потолке.

Люстру заслонило лицо врача. Незнакомое лицо. А почему я решила, что это врач? Ах, да! У него на голове белый колпак! Может, он повар, а не врач?

– Как вы себя чувствуете? – спросил благожелательный голос. Кажется, я его слышала минуту назад.

Я облизала сухие губы и попыталась открыть рот. Получилось.

– Не знаю, – проскрипел чужой неузнаваемый голос. – Кто вы?

– Не пугайтесь, – успокоил меня мужчина в белом колпаке. – Все нормально. Постепенно ощущения и координация восстановятся. Я главный врач этой клиники.

– Я вас раньше видела? Ваш голос кажется мне знакомым.

Врач на секунду замешкался. Пожал плечами, ответил каким-то напряженным голосом.

– Вам показалось.

Я не стала спорить, но не потому, что он меня убедил. У меня просто не было сил.

Сильные руки подхватили меня за плечи. Тело совершило неуклюжее движение, и я оказалась сидящей на узкой больничной кушетке. Зрение вернулось окончательно, и я смогла сфокусировать взгляд. Этот малюсенький кабинетик я точно знаю. Я здесь бывала, и не раз.

– Где Дуня?

Врач быстро отвел от меня взгляд.

– В вашей комнате. Она спит.

– Она одна?!

Я вскочила, но ослабевшие колени подвели, и я с грохотом упала на пол.

– Осторожно!

Врач подхватил меня, помог подняться. Усадил на край кушетки, укоризненно сказал:

– Разве можно так резко?

– Она одна? – повторила я.

– Нет, – успокоил меня врач. – В палате дежурит наш охранник.

– А Севка?

– Тоже спит, – ответил врач. Посмотрел на мое лицо и быстро добавил: – На соседней кровати.

Я кивнула. Воспоминания постепенно возвращались; безрадостные, как похоронка.

– Милиция здесь?

Врач взглянул на меня с удивлением.

– Вы все помните?

– К сожалению, все.

– Милиция уже уехала.

– Ваньку увезли?

Врач молча кивнул. Почему-то он избегал смотреть мне в глаза.

– Его задушили? – спросила я после долгой паузы.

Врач нервно дернулся.

– Может, поговорим об этом потом?

– Нет, – отрезала я. – Поговорим сейчас. Вы не бойтесь, я в судорогах биться не стану. Но мне нужно все знать, иначе как же мы спасемся?

Врач тяжело вздохнул:

– Вы правы, его задушили.

Во рту неожиданно пересохло.

– Ребята еще долго будут спать?

– Не думаю, – ответил врач. – Девушке ввели двойную дозу успокоительного, она подремлет часа полтора. А молодому человеку дали легкое лекарство. Он в принципе держал себя в руках, мы просто подстраховались.

– Хорошо, – сказала я и медленно поднялась на ноги. Колени дрогнули, но выдержали вес тела.

Врач подхватил меня под руку.

– Осторожно, не торопитесь! Потихоньку, потихоньку, – приговаривал врач, заботливо поддерживая меня под руку.

Мы вышли в коридор, миновали пост дежурной медсестры. Расстояние в десять шагов показалось мне марафонской дистанцией.

Распахнулась дверь нашей палаты. Знакомый охранник Саша таращился на меня с плохо скрытым сочувствием.

– Ребята спят? – поинтересовался врач.

Саша оглянулся и только потом ответил:

– Спят...

– Войти-то можно? – спросила я. – А то упаду.

Саша, не говоря ни слова, подхватил меня под свободный локоть. Вдвоем с врачом они втащили меня в палату, довели до кресла, усадили.

– Вот так, – шепотом сказал врач. Поправил очки и добавил: – Сейчас принесу раскладушку.

– Не стоит, – произнес Севка. Мы одновременно посмотрели в сторону моей кровати. Севка присел, оглядел нас трезвым холодным взглядом. – Я давно уже не сплю, – пояснил он шепотом. – Уля может лечь на свою кровать.

– Належалась уже, – отказалась я тоже шепотом. Взглянула на спящую Дуню и попросила: – Саша, вы не могли бы оставить нас одних?

Охранник молча переглянулся с врачом. Тот почти незаметно кивнул, и Саша послушно потопал к двери.

– Я буду в коридоре, – проинформировал он меня перед тем, как выйти.

– Не буду вам мешать, – пробормотал врач.

Все так же, не глядя мне в глаза, дошел до двери и притворил ее за собой. Севка слез с кровати, бесшумно пробрался в прихожую и запер замок на два оборота. Уселся на кровать, похлопал ладонью рядом с собой. Минуту мы молча сидели рядом, безнадежно сгорбившись.

– Что дальше? – спросила я.

Севка потер рукой лоб.

– Нужно уходить. Нас выследили.

– Да, – подтвердила я. – Нужно уходить...

– Нет, но как он смог?! – яростно начал Севка, но осекся и покосился на меня.

– Не беспокойся, я не стану биться в истерике, – успокоила я. – Ты хотел спросить, как он смог нас выследить?

– Голову даю на отсечение: никакой слежки не было!

– Значит, вычислил логически. Среди нас есть больной... То есть был больной...

Я остановилась, полагая, что на этих словах горло перехватит удушливая лапа. Не перехватила. Я странным образом утратила чувствительность. Может, и к лучшему.

– Или Дунька навела, – хмуро предположил Севка. – Она в банке была? Была. Кредитку обналичила? Обналичила. Если у него есть доступ к базовым данным, он запросто мог ее выследить.

Я посмотрела на бледное лицо спящей подруги, сильно растерла ладонями щеки.

– Как она?

– Скверно, – отрывисто ответил Севка. – Боюсь, она станет для нас...

Он замолчал, не договорив. Но я поняла, какое слово осталось непроизнесенным. Балласт. Сначала балластом был Ванька, и его не стало. Теперь балластом стала Дунька, и... Что «и»?

Я резко стукнула кулаком по колену. Расстреливать надо за такие мысли.

– Нужно уходить. Чем скорее, тем лучше. Он не ждет такого скорого ухода. Нас же должны допросить, и все такое... Он не думает, что мы сбежим.

– А мы сбежим?

Севка посмотрел на меня.

– Да, – оборонил он.

Интересно, как же тот ублюдок нас выследил? Неужели Севка прав, и Дунька невольно привела его к нам?

Я не ощущала в душе ничего, кроме пустоты.

Несчастья, свалившиеся на нас за последние несколько дней, превратили меня в бесчувственную железяку. Проще говоря, в робота. Что ж, это обнадеживает. Ведь робота нельзя убить.

– Мы можем отправить Дуньку к опекунам? – спросила я шепотом.

– Не можете, – ответил Дунька.

Мы одновременно вздрогнули и посмотрели на ее кровать. Дунька лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

– Во-первых, опекуны за границей, а во-вторых, кому я там нужна?

– Ты проснулась? – фальшиво обрадовалась я. – Вот хорошо!

Дунька коротко глянула на меня, и я немедленно умолкла.

– Не считайте меня идиоткой, – сказала Дуня. – Я же понимаю, чего вы боитесь.

Мы с Севкой молча переглянулись. Неужели правда понимает?

– Боитесь, что я окажусь невменяемой и стану обузой, – четко сформулировала Дуня наши тайные страхи.

– Не преувеличивай... – начал Севка.

Но тут Дуня усмехнулась краешком губ, и Севка умолк.

– Не бойтесь. Я не сойду с ума и не превращусь в неврастеничку. Я даже постараюсь, чтобы от меня была какая-то польза.

– Дуня, ты зря начала этот разговор, – сказал Севка. – Мы вместе до самого конца, как договорились. Конечно, если ты этого по-прежнему хочешь.

– Я этого хочу, – подтвердила Дуня. – Я желаю встретиться с ним лицом к лицу. Я желаю перегрызть ему горло. Так что я с вами до самого конца. – Мы с Севкой снова переглянулись. – Нормальная я, нормальная, – ответила Дуня на наши невысказанные мысли. – Не беспокойтесь.

Она встала с кровати. Я взглянула подруге в лицо и ужаснулась. Это было лицо опустошенного человека.

– Какие у нас планы? – спросила Дуня.

– Спасаться нужно! Мы с Улей решили, что нужно уносить отсюда ноги, – сказал Севка.

Дуня прикусила нижнюю губу.

– Нет, – сказала она. – Мы остаемся.

Я дотронулась до ее колена. Мне все время казалось, что я вижу дурной сон. Но колено подруги было реальным: теплым и твердым. Выходит, все это мне не снится.

– Он знает, что мы тут, – продолжала Дуня, словно и не заметила моего прикосновения. – Значит, он придет снова. Это хорошо.

– Что же тут хорошего? – не выдержала я. – Дуня, умоляю тебя, очнись!

Подруга посмотрела мне в глаза.

– Я в порядке и хорошо соображаю. Мне кажется, я никогда в жизни так хорошо не соображала. Мы останемся. То есть я хочу остаться, а вы поступайте, как знаете.

Она снова усмехнулась краешком белых губ, и у меня по телу пробежали противные мурашки.

– Хорошо, – сказал Севка. – Если ты так решила, мы остаемся. Уля, что скажешь?

– Мне все равно, – ответила я.

– Если бы вы знали, девочки, как изменились, – прошептал Севка.

Дуня не обратила на эту фразу никакого внимания.

– Мы должны подготовиться, – деловито сказала она. – Севка, где можно купить оружие? Лучше пистолет.

– Ты умеешь обращаться с пистолетом? – спросил Севка, и в его голосе послышалась насмешка.

Дуня подняла на него пустые мертвые глаза.

– Я научусь, – ответила она спокойно. – Я теперь быстро всему научусь.

– Пистолет, – повторил Севка. – Ну, не знаю... На прилавке не лежит...

– Надо достать! – велела Дуня. – Как можно скорей! Сегодня он вряд ли придет, но нам нужно торопиться.

– Откуда ты знаешь, что сегодня он не придет? – спросила я вполголоса.

– Уверена. Сегодня он будет отсыпаться, отъедаться и смаковать впечатления. Растягивать удовольствие...

Я передернулась от ненависти, звучавшей в ее голосе, и возразила:

– А может, и нет! Может, он явится внезапно! Когда не ждем!

Дуня вытащила заколку из густых каштановых волос. Тряхнула головой, и волосы веером разлетелись по плечам. Дуня опустила голову и просидела так несколько секунд. Потом, словно очнувшись, тщательно собрала волосы, скрутила в узел – волосок к волоску, – зашпилила на затылке.

– Давайте будем реалистами, – сказала подруга.

Я поразилась тому, насколько странной была эта фраза для Дуни, которую я знала. – Сегодня мы уже никуда не выйдем.

– Почему?

Дуня указала на окно, облитое багровым светом.

– Закат, – сказала она с усмешкой. – Значит, выходить небезопасно.

У меня замерло сердце. Ситуация выглядела абсурдной, как в голливудском фильме про вампиров. Знаешь, что вампиров не существует, но все равно ждешь их визита. Так сильно ждешь, что они появляются.

– Значит, вооружаться будем завтра, – продолжала Дуня.

– Как ты себе это представляешь? – спросил Севка. – Идем в магазин и покупаем боекомплект с запасными патронами?

Дуня медленно повернулась к Севке и просверлила его прицельным взглядом.

– Севочка, кто из нас мужчина? – спросила она.

– Я мужчина! Но не Дед Мороз! Оружие достать не так просто, как ты думаешь! Здесь тебе не родная Калифорния! Оружейных магазинов не водится!

– Значит, нужно пойти не в магазин, а на рынок, – ответила Дуня. – Там всегда крутятся продавцы оружия. Не явные, конечно... Но если поспрашивать, то найти можно.

Я смотрела на подругу во все глаза и не узнавала ее.

– Дуня, это ты? – спросила я.

– Нет. Была Дуня, да вся вышла. Привыкай к новой.

– На рынок пойти, конечно, можно, – произнес Севка, – только это небезопасно.

– Ну да, – Евдокия усмехнулась. – Все время забываю про нашу безопасность.

– Сева, она права, – признала я. – Нам нечего терять. Что с нами может произойти? Посадят за покупку оружия? Там, куда нас посадят, будет спокойнее, чем здесь!

Севка поднялся с кровати, сурово сказал:

– Простите меня, девчонки.

– За что? – спросила я.

– За то, что забыл, кто из нас мужчина, – ответил Севка. – Больше не повторится.

Дуня снова легла на кровать и уставилась в потолок.

– Я предлагаю хорошенько выспаться.

– Ты сможешь уснуть? – удивилась я.

– А как же! – ответила неузнаваемая Дуня. – А ты разве нет?

– Наверное, нет.

Дуня не отрывала взгляд от потолка.

– Тогда попроси врача сделать тебе укол, – посоветовала она пустым ровным голосом. – Севка! На ночь останешься здесь. Дверь никому не открывайте.

Она повернулась лицом к стене и больше не издала ни одного звука.

Этой ночью мы с Севкой не спали.

Сидели рядом на кровати, смотрели в темное окно и размышляли каждый о своем. Дуня лежала тихо, дышала беззвучно, ни разу не повернулась к нам лицом. Поэтому не знаю, спала она или нет.

Утро мы встретили рано: часов в семь. Дуня поднялась с кровати, пригладила растрепанные волосы и молча отправилась в ванную. Вернувшись, обронила:

– Умывайтесь, пора завтракать.

После завтрака мы оделись и спустились в холл, где дежурили два охранника. За стойкой сидела медсестра.

– Доброе утро... – начала она, увидев нас. Но тут же осеклась, вспомнила, что утро совсем не доброе. Смутилась и торопливо спросила: – Уходите?

– Мы ненадолго, – сказала я.

Медсестра выпустила нас, торопливо захлопнула дверь и провернула ключ в замке. Похоже, персонал клиники напуган побольше нашего.

До ближайшего рынка мы добрались минут за пятнадцать. Послонялись среди торговцев, наметили одинокого мужчину криминальной внешности, торгующего автомобильными запчастями. Севка потолкался рядом с ним, что-то сказал вполголоса. Торговец развел руками.

– Цену набивает, – сквозь зубы пробормотала Дуня. Решительно подошла к продавцу, жестко приказала: – Кончай ломаться, ты не гимназистка. Платим двойную цену. Если скажешь «нет», – уходим.

Мужчина обжег нас испытующим взглядом и неожиданно смягчился:

– Ладно, стойте здесь, – велел он. – У меня оружия нет, пойду спрошу. Может, у кого найдется.

Мужчина зыркнул вокруг недоверчивым взглядом и нырнул в толпу. Мы переглянулись, и Севка с уважением признал:

– Дунь, ты стала нашим неформальным лидером.

Мужчина вернулся не один. Его сопровождал юркий вертлявый парнишка лет двадцати.

– Вам, что ли, ствол понадобился? – спросил он, окинув Севку цепким взглядом. – Зачем?

– Не твое дело, – вмешалась Дуня. – Давай показывай, что есть.

Парнишка быстро оглянулся.

– «Макаров» пойдет? – спросил он шепотом. – Говорят, вы бонус пообещали?

– Сказала же: заплатим двойную цену, – нетерпеливо повторила Дуня.

А Севка спросил:

– Патроны прилагаются?

– Двадцать штук. Фабричная работа, никакого левака.

– Оружие придется проверить, – сказал Севка.

Парнишка окинул его насмешливым взглядом.

– Ты, что ли, проверять будешь?

– Нет, – ответила Дуня. – Сам зарядишь и сам выстрелишь. А мы посмотрим, оторвет тебе пальцы или нет.

Парень хмыкнул:

– Крутая пацанка.

– Не хочешь, не надо. Проваливай.

Неузнаваемая Дунька стала хозяйкой нашего незавидного положения. Парнишка кивнул.

– Ладно, договорились. А стрелять-то где будем? Здесь, что ли?

– В парке, – ответила Дуня. – Во-он там. Проверите оружие, вернетесь, тогда и рассчитаемся. – Она повернулась к Севке, велела вполголоса: – Иди с ним и запомни, как заряжать. А мы вас здесь подождем.

Севка с продавцом удалились. Мы остались вдвоем.

– А почему ты Севку одного отправила? – спросила я.

– Во-первых, не одного, а с напарником, – возразила Дуня. – А во-вторых, мало ли что ему в голову придет. Денег у меня с собой много, может, он решит все забрать. А нам сейчас нельзя без денег. – Дуня заправила выбившиеся волосы в шапочку и добавила: – В клинике поделим деньги на три части. Если с одним из нас что-то случится, у выживших останется своя доля.

– Думаешь, с нами что-то случится? – спросила я шепотом.

Дуня посмотрела на меня пустым невыразительным взглядом и вдруг приказала:

– Обещай: если он меня убьет, ты до него доберешься.

Я растерялась:

– Дуня...

– Обещай! – настойчиво повторила подруга. Схватила меня за запястье ледяными пальцами. – Обещай!

– Ничего с тобой не...

Дуня яростно сверкнула глубоко запавшими глазами.

– Ульяна, обещай мне!

– Клянусь. Дуня, мне больно.

Дуня неохотно выпустила мою руку.

– Мне уже ничего не страшно, – сказала она. – Только одного боюсь: вдруг он безнаказанным уйдет? Утька! Мы должны его на части разодрать! За Маруську, за Ваньку... Если он меня достанет, ты отвечаешь за все!

– Почему я, а не Севка? – удивилась я.

Дуня помрачнела.

– Он слишком мягкий. Боюсь я за Севку, – пожаловалась Дуня после секундной паузы. – Совсем не умеет драться. Интеллигент. – Она посмотрела на меня, жестко повторила: – Мы с тобой отвечаем за все! Подонка нужно достать! Патроны кончатся – зубами горло перегрызем! Клянись, Улька, что так и сделаешь!

Я проронила сквозь зубы:

– Честное слово!

Мрачные Дунькины глаза сверкнули торжеством. Где-то в отдалении прозвучал короткий негромкий хлопок.

– Есть контакт, – произнесла она. Полезла во внутренний карман, вытащила тоненькую стопку долларов, зажала их в кулаке.

Из парка вышли две мужские фигурки. Одна из них помахала нам. Севка. Значит, все в порядке.

– Порядок, – сказал Севка, приблизившись.

– А то! – встрял продавец. – У тети Сони плохого не бывает!

– Как обращаться, запомнил? – уточнила Дуня.

Севка молча кивнул. Дуня повернулась к продавцу:

– Сколько?

– Шестьсот баксов, – заявил тот. – Сама сказала: двойной тариф за срочность.

Дуня отвернулась, отсчитала шесть стодолларовых банкнот.

– Да не смотрю я, не смотрю, – добродушно заметил парнишка. Принял деньги, сунул Дуне целлофановый сверток. – Патроны там же, – деловито проинформировал он. Немного поколебался, шепотом предложил: – Может, взрывчатку возьмете? Осталось немного, граммов двести...

– Нет, – решительно сказал Севка, прежде чем Дуня успела открыть рот. – Взрывчатку мы не возьмем.

– Ну, как хотите, – разочаровался парень. Окинул нас насмешливым взглядом, посоветовал: – Не ходите на рынок с таким карманом.

– Каким карманом? – не понял Севка.

Палец продавца ткнул в Дунькину грудь.

– Стопка-то прямо выпирает, – укорил он. – Внутренний карман?.. Тоже мне, тайник нашла! Скажите спасибо, что на честного человека напоролись, не на мазуриков. Раздели бы вас всех догола, ищи потом ветра в поле...

Он повернулся и пошел прочь, качая головой. Мы проводили его долгим взглядом.

– Парень прав, – сказала Дуня. – Это было глупо. Нам теперь многому придется учиться.

Я молча кивнула. Придется. Такие времена.

Три дня после покупки оружия прошли спокойно.

Мы заняли круговую оборону в палате и выбирались только для того, чтобы поесть. Выходили все вместе, не выпуская друг друга из виду ни на минуту. Остальное время проводили за запертой дверью. Телевизор не включали, почти не разговаривали. Учились заряжать пистолет, держали его в руке, чтобы немного привыкнуть к новому ощущению.

Ощущение было неприятным. Холодная оружейная сталь оттягивала руку непривычной тяжестью, казалась помехой. Чтобы натренировать мышцы, Дуня велела всем держать в вытянутой руке какой-нибудь тяжелый предмет; Севке достался допотопный советский утюг, весивший килограмма два, а мне – графин с водой.

Сначала счет шел на минуту, потом на десяток минут. А потом Севка наловчился выдерживать вес утюга в течение получаса.

В общем, мы делали успехи.

Знакомый следователь посетил нас в тот день, когда мы приобрели оружие. Разговор с ним был, в общем-то, неинтересным. Сообщить ему по большому счету нам было нечего, мне запомнилась только одна фраза, сказанная Дуней:

– У него есть помощники, да?

Следователь удивился:

– Помощники? Нет.

– Не может быть, – уверенно возразила Дуня. – Ему точно кто-то помогает. Иначе откуда ему было знать, куда мы переехали из гостиницы? Он мгновенно нас нашел!

– Вычислил, – предположил следователь, но как-то неуверенно.

Дуня покачала головой.

– Так быстро вычислил? Не верю. Ему кто-то сообщил, где мы. Я думаю, этот «кто-то» связан с милицией. Другого правдоподобного объяснения я не вижу.

Эта фраза запала мне в сердце.

Ночью я долго думала: неужели Дуня права? О том, что мы перебираемся в гостиницу, знал только следователь, посредник между нами и главврачом. Какая страшная мысль!

На исходе третьего дня к нам пожаловал главврач. Он участливо осведомился о нашем самочувствии, немного помялся и наконец приступил к делу.

– Видите ли, – начал он. – Мне очень неприятно вам это говорить. Но дело в том, что у нас сейчас дефицит свободных мест... – Он запнулся и беспокойно потер ладони.

– Вы нас выгоняете? – поинтересовалась Дуня совершенно спокойно, словно речь шла о смене полотенец в ванной.

Прямой вопрос поставил главврача в тупик.

– Нет... Да... В каком-то смысле...

– Не юлите, – сказал Севка. – Нам нужно уезжать?

Главврач шумно вздохнул.

– Персонал напуган, – ответил он. – Люди отказываются выходить на работу. У меня на столе лежит пять заявлений об уходе. Что дальше?

– Все понятно, – ответила Дуня. – Мы уйдем. Можно подождать до утра или вы нас выставите сию минуту?

Главврач испуганно замахал руками.

– Конечно, конечно! То есть завтра... Когда вам будет удобно! – Он поднялся с кресла, потоптался на месте и попросил: – Может, рассчитаемся прямо сейчас?

Я не выдержала и засмеялась. Главврач нервно дернулся, а Дуня, сохраняя все то же мертвое спокойствие, вежливо ответила:

– Пожалуйста. Счет у вас?

То, что главврач немедленно достал из кармана сложенную вдвое бумажку, меня ничуть не удивило. Обстоятельный мужчина, ничего не скажешь. Успел получить с приговоренных причитающуюся сумму.

– Почему вы считаете за неделю? – осведомилась Дуня. – Сегодня шестой день нашего пребывания в вашем образцовом заведении!

– А завтра? – спросил главврач. Его глаза за стеклами очков простодушно округлились.

– А завтра нас здесь уже не будет.

– Но утром-то будете? – настаивал благодетель.

Я потеряла терпение и рявкнула:

– Во всех цивильных заведениях расчетное время до полудня!

– Утром-то я сюда никого положить не смогу, – начал оправдываться благодетель. – Выходит, день простоя...

– Мы согласны, – оборвала его Дуня.

Главврач заткнулся.

– Можно взглянуть? – спросил Севка.

– Пожалуйста! – великодушно разрешил благодетель и передал ему бумажку.

Севка пробежал глазами счет.

– А это что такое? – спросил он.

Главврач озабоченно сунулся к нему. Прочитал указанную строчку, пояснил:

– А-а-а... Это счет за уколы.

– Мы же их оплатили! – удивился Севка.

– Вы оплатили стоимость препарата, – мягко объяснил главврач. – А здесь указана стоимость квалифицированных медицинских услуг. Уколы вам делали наши врачи, не так ли?

– Так, – согласился Севка. И восхитился: – Высокий класс!

– Разве несправедливо? – забеспокоился наш благодетель. – Каждый труд должен быть оплачен! Тем более квалифицированный!

– Вы совершенно правы, – оборвала его Дуня и протянула главврачу стопку долларов: – Пересчитайте.

Главврач принял деньги деликатно, двумя пальцами. Ловко пробежался по купюрам, уточнил:

– Считаем по сегодняшнему курсу?

– По сегодняшнему, – подтвердила Дуня.

Главврач что-то прикинул в уме.

– Я вам должен пятьсот рублей, – объявил он наконец. – Сейчас принесу.

– Не надо, – отрезала я. – Отдайте их повару. Скажите, что мы благодарим за вкусную еду.

– Непременно! – с энтузиазмом пообещал врач. – Я так и сделаю! Очень рад, что вам здесь понравилось!

Приговаривая все это, он пятился к двери задом, как рак. Дуня шла следом, терпеливо кивала. Я лишний раз поразилась преображению подруги. Та, прежняя Дунька, дала бы благодетелю пинок под зад, для легкости. А эта...

– ...желаю вам всего самого хорошего, – разливался главврач в прощальном экстазе. – Впрочем, мы утром еще увидимся...

– Всего доброго, – вежливо произнесла Дуня и захлопнула дверь перед его носом. Повернула ключ, шумно втянула носом воздух. – Окно откройте, – попросила она. – Дышать нечем.

Следующим утром Дуня разбудила нас очень рано. За окном было еще темно.

– Собирайтесь. Нам пора уходить.

– А завтрак? – пискнул Севка.

Дуня грустно улыбнулась.

– Нет, – ответила она. – Придется обойтись без завтрака. Уйдем по-английски, не прощаясь.

– Не хочешь, чтобы в больнице знали о нашем уходе? – догадался Севка.

– Но дверь заперта! – заметила я. – Нам не избежать контакта с медсестрой и охранниками!

– Поэтому мы уйдем другим путем, – ответила Дуня.

Она подошла к окну, поманила нас. Мы с Севкой двинулись к ней как завороженные.

– Вот, – Дуня указала за окно. – Козырек видите?

Над входной дверью больницы строители соорудили что-то вроде бетонной площадки. Возможно, они замыслили его как балкон, но не достроили. Либо это и был балкон, но его частично разобрали... Неважно. Главное, что площадка была широкой, ровной, располагалась прямо под нашим окном.

– Не промахнемся, – сказала Дуня. .

– А с козырька как спустимся? – спросила я. – Там до земли метра три, не меньше!

– Прыгнешь в сугроб, – ответила Дуня. – Ничего, не разобьешься.

Мы с Севкой переглянулись. В последнее время мы с ним все чаще общались телепатическим методом.

– Дунь, зачем такие сложности? – спросил Севка. – Давай выйдем через дверь!

– Нет! – отрезала Дуня. – Я здесь никому не верю!

– Но...

Дуня не дала ему договорить. Открыла створку окна, размахнулась и швырнула вниз что-то небольшое, блестящее.

– Ключ! – ахнула я.

– Вот именно. Ключ от нашей комнаты.

Севка высунулся наружу.

– Далеко упал, – проинформировал он. – Ну, ничего. У дежурной медсестры есть запасной. – С этими словами он снял телефонную трубку.

Дуня схватила его за плечо.

– Только попробуй, – сказала она негромко. – Я тебя убью.

Севка снял ее руку с плеча. Несколько минут они стояли неподвижно, глядя друг другу в глаза. Потом Севка криво усмехнулся и признал:

– Твоя взяла.

А я обхватила себя руками за плечи и обреченно подумала: «Все. Она сошла с ума». Видимо, нечто подобное подумал и Севка, потому что молча взял наши сумки, перетащил их к окну, по очереди выкинул наружу.

– Довольна? – спросил он, оборачиваясь к Дуне.

– Довольна, – ответила она. – Теперь прыгай.

Севка снял куртку, бросил ее вниз. Залез на подоконник, прищурился, прикидывая расстояние до козырька. Кто знает, какие неприятности таятся в этом прыжке? Может, бетонный козырек скользкий! Тогда Севка не удержится и свалится вниз. А это пахнет переломанными костями. Я повернулась к Дуне, чтобы поделиться с ней соображениями, но взглянула в мрачные, глубоко запавшие глаза и ничего не сказала. Бесполезно.

– Ну, пошел, – сказал Севка вполголоса. Уселся на подоконник, свесил ноги, оттолкнулся и рухнул вниз. Я торопливо высунулась наружу, прошептала:

– Ну, ты как?

Севка завозился на козырьке мутным серым пятном.

– Все нормально. Вперед, девочки!

– Пропусти, – велела Дуня.

Я посторонилась. Дуня швырнула в окно свою куртку, вылезла наружу и, не раздумывая, сиганула вниз. Я не выдержала и прикрыла глаза ладонью.

– Порядок, – объявил Севка.

Я открыла глаза и увидела, как Севка отряхивает Дунькину спину. Дуня оттолкнула Севкину руку, подняла голову и посмотрела на меня.

– Прыгай! Здесь невысоко!

Я бросила им свою куртку, села на подоконник, свесив ноги вниз. Главное, не думать. А то станет страшно.

– Ну!

Я вздрогнула от негромкого Дуниного окрика. Торопливо оттолкнулась руками от подоконника, невольно ахнула.

Полет был коротким, а приземление болезненным. Я сильно шарахнулась ступнями о твердую бетонную поверхность, не удержалась и снова ахнула.

– Тихо!

Холодная Дунькина рука схватила мое запястье.

– Молчу, молчу, – забормотала я.

– Смотрите сюда, – велела Дуня.

Мы уставилась на ее вытянутый палец.

– Сугроб прямо под нами, – объяснила Дуня. – Только не забирайте влево, там кусты. Понятно?

– Понятно, – откликнулся хмурый Севка. Я ничего не ответила.

– Я первая, – решила Дуня.

Подобралась к краю бетонного козырька, уселась на него. Немного поболтала ногами в воздухе, прицелилась и прыгнула.

Мы замерли на месте. Жива, нет?

– Все нормально, – сказала Дуня негромко. – Сугроб большой, падать не больно. Давайте быстрей, уже светает.

Несмотря на раннее утро, в деревне были заметны признаки жизни. Слышались негромкие голоса, издалека доносился собачий лай.

Мы дошли до первого дома на околице и остановились. Я не выдержала и села прямо на сумку: нога болела очень сильно. Дуня бросила на меня хмурый взгляд, а Севка – сочувствующий.

– Что дальше? – спросила Дуня.

Этот вопрос терзал меня последние полчаса, но я не осмелилась его задать. Было очень стыдно ощущать себя обузой.

– Предлагаю зайти в дом и спросить, нет ли свободной комнатки, – откликнулся Севка. – Наверняка кто-нибудь из местных с радостью сдаст. Наличные деньги в деревне редкость.

Дуня подошла к низенькому деревянному забору, за которым виднелся небольшой домик, заглянула во двор.

– Собаки не видно, – сказала она. – Пойду, поговорю с хозяевами.

Севка мягко удержал ее за локоть.

– Лучше я. Вдруг пес приучен не лаять? Ты войдешь, а он бросится.

Дуня молча отступила.

Севка открыл щеколду, сделал несколько осторожных шагов по хрустящему снегу, замер. Нет, собаку в этом доме не держат. Севка весело оглянулся на нас, махнул рукой.

– Далеко не уходите, – сказал он. – Я быстро.

Я вытянула ногу и не смогла сдержать стона.

– Сильно болит? – спросила Дуня с беспокойством.

– Нет, – ответила я, не глядя на подругу. – Не сильно.

И соврала. Потому что нога болела очень сильно. Так сильно, что стоять я уже не могла. Я украдкой приподняла штанину на левой ноге. Так и есть, щиколотка опухла. Черт, какая досада! Одним шансом на выживание у меня стало меньше!

– Занятно, да? – спросила Дуня.

Я быстро опустила штанину и посмотрела на нее.

– Что занятно?

– Теория Дарвина на практике, – ответила Дуня, не отрывая взгляда от светлеющего горизонта. – У меня такое ощущение, словно на нас решили проверить правильность этой теории.

– А чего ее проверять? – удивилась я. – Давно проверено!

– В животном мире, – уточнила Дуня.

– А человек не животное?

Дуня молча качнула головой.

– Нет, – ответила она после короткого молчания. – Человек гораздо хуже.

Я не стала спорить с подругой. Может, и грубо сказано, но в чем-то она права.

Севка вернулся назад веселый. В одной руке он держал объемный пакет, в другой – ключи.

– Люблю деревню, – сказал он, закрывая калитку на щеколду. – Только здесь еще сохранились чистые душой русские люди.

Я втянула носом воздух. Пахло колбасой и пирожками.

– Да, да! – подтвердил Севка, уловивший мое движение. – Все правильно! В пакете запас провианта, годный для роскошного завтрака на лоне природы! Между прочим, есть домашняя ветчина...

– Ты сначала о деле скажи, – оборвала его Дуня. – Где жить будем?

Севка поднял правую руку и побренчал ключами.

– Нам сдали целый дом, – объявил он. – Мамаша хозяйки в больнице, ее дом пустует.

– А что будет, когда она вернется? – спросила я. – Снова выметаться придется?

– Когда мамашу выпишут, хозяйка заберет ее к себе, – успокоил меня Севка. – Они даже подумывают, не продать ли домик. В общем, в ближайшее время крыша над головой нам обеспечена. Вставай, Ульяна.

Я завозилась, пытаясь приподняться. Севка подошел ближе, протянул руку и помог мне. Затем взял мою сумку, закинул на плечо, шепнул: «Держись!» Я кивнула. К счастью, идти пришлось недолго, нужный домик стоял неподалеку. Мы еще раз прочитали адрес на заборе, сверились с бумажкой, которую держал в руке Севка.

– Пришли, – сказал он коротко.

А Дуня с отчаянием спросила:

– Неужели мы будем здесь жить?!

Дом, который нам сдали за пятьдесят долларов в месяц, мог служить съемочной площадкой фильма ужасов. Это была ветхая деревянная хибарка с заколоченными окнами и покосившимся крыльцом. Несколько минут мы стояли неподвижно, осматривая новое жилье.

– Зато дешево, – сказал Севка, нарушая напряженное молчание.

– И даже хорошо, что окна заколочены, – пришла я ему на помощь. – Дополнительная мера безопасности.

– Да, – мрачно подтвердила Дуня. – Ясное дело, отрывать доски он не станет. Плеснет керосинчиком, зажжет спичку, и все. Дело сделано.

Севка пожал плечами.

– Я не настаиваю, – сказал он. – Можешь искать жилье сама.

– Давайте войдем! – взмолилась я. – Пожалуйста!

Севка открыл калитку, пошел к шатким деревянным ступенькам. Осторожно попробовал одну ногой, наступил. Ступенька издала противный скрип.

– Ничего, выдержит, – прокомментировал Севка. Поднялся на крыльцо, распахнул хлипкую дверь, заглянул внутрь. – Здесь можно снимать фильмы про крепостную жизнь, – проинформировал он виноватым тоном.

Дуня снова вздохнула. Я схватила ее за руку и попросила:

– Пожалуйста. Хотя бы передохнем!

Дуня взглянула на мое лицо, перекошенное от боли, и сжалилась.

– Ладно, пошли.

В сенях пахло сыростью и мышами. Единственная комната встретила нас угрюмым сумраком. Севка нашел на стене выключатель, и тусклая лампочка, висевшая под низким потолком, озарила убогую обстановку. Я огляделась, усилием воли подавила тяжелый вздох. Дуня негромко произнесла:

– Да уж...

Я прохромала к столу, села на деревянную скамью и уложила левую ногу на длинную лавку. Дуня спросила:

– Где кровать?

– Не видишь? – удивился Севка. – Прямо перед тобой! – И он похлопал по боку огромной печки, занимавшей почти всю стену.

– Это кровать?! – ужаснулась Дуня.

– Это печь, – полез наверх Севка. – Но наверху есть уютное местечко, где обычно спят. Класс! Тут даже тулупчик остался от прежней хозяйки!

– С домашними насекомыми, – я нервно хихикнула.

Дуню передернуло.

– Я здесь не останусь, – сказала она.

– А куда денешься?

– Найду другой дом! Приличней этого!

Севка подошел к подруге, сочувственно положил руку ей на плечо.

– Во всей деревне удобства на улице, – сказал он.

– Что-о-о?!

Дуня обвела помещение затравленным взглядом, словно только что вспомнила о помещении под названием «санузел».

– Туалет на улице? – потрясенно повторила она.

– Хочешь жить – выдержишь, – процитировала я ее собственную фразу. – Нам придется привыкать к таким условиям.

– А для начала давайте позавтракаем, – предложил Севка и стал выгружать содержимое из пакета. – Девочки! Вы только посмотрите, какая прелесть!

Из пакета появилась литровая бутыль молока. Поверху плавал толстый слой сливок. Затем на свет появились кулек с пирожками, каравай хлеба, здоровенный кус розовой ветчины, банка с солеными помидорчиками, несколько вареных яиц, пачка соли, пластмассовый контейнер с творогом и большая банка сметаны.

– Видали! – Севка хвастливо указал на свои трофеи.

Я схватила пирожок, затолкала его в рот целиком. Еще теплый!

– У-у-у, – застонала я от удовольствия.

– С чем? – деловито поинтересовался Севка.

Я с трудом проглотила почти не разжеванную массу и пробормотала:

– С рисом и печенкой.

Дуня подошла поближе, осмотрела припасы.

– Хоть бы газету догадался попросить, – сказала она брезгливо. – Полная антисанитария...

– Представь себе, я догадался, – ответил Севка.

Достал из пакета несколько старых газет и расстелил их на столе.

– И не только газеты, – продолжал Севка.

На стол были водружены прозрачные одноразовые стаканчики. А за ними появились пластмассовые столовые приборы, упакованные в небольшой целлофановый пакет.

– Тарелок не было, – отчитался Севка. – Придется купить.

Дуня вздохнула, смиряясь с неизбежным. Перешагнула через узкую скамью, села рядом со мной. С сомнением осмотрела свои руки, снова вздохнула. Достала из кармана носовой платок, вытерла пальцы.

– Ладно, – сказала она. – Давайте позавтракаем, что ли.

– Вот это мудро! – одобрил Севка.

Сел напротив нас, принялся нарезать ветчину маленьким пластмассовым ножом. Ножик ходил ходуном, гнулся в разные стороны, но свою задачу выполнил: кусок ветчины оказался разделанным на большие неровные ломти.

Дуня схватила аппетитный ломоть и жадно откусила половину.

– Боже мой! – сказала она с набитым ртом. – Что это?

– Это, сударыня, натуральный продукт, – объяснил Севка. – Дуня, возьми хлеб. Уля, ешь, ешь!

Дуня вдруг прекратила жевать. Поглядела на Севку испуганными глазами, спросила:

– Сколько ты заплатил?

– Угадай!

Дуня обвела продуктовое изобилие все тем же испуганным взглядом.

– Двести долларов, – предположила она неуверенно.

– Шалишь.

– Триста!

– Пятьсот, – раскололся Севка.

Дуня растерялась самым жалким образом.

– Пятьсот долларов за завтрак? Ты с ума сошел!

– Рублей, рублей, – пояснил Севка.

Дуня снова осмотрела стол.

– Все это за пятьсот рублей?!

– Так точно.

Дуня молча покачала головой. Немного подумала и снова с жадностью набросилась на еду.

После завтрака наше настроение немного поднялось. Мы разлили молоко по стаканчикам и принялись смаковать удивительный вкус «натурального продукта».

– Как вы думаете, аптека здесь есть?

– Точно! – спохватился Севка. – О главном забыли! Ульяна, ты как? Совсем обезножела?

Я подняла штанину. Щиколотка не только опухла. Она налилась неприятным багровым цветом.

– Думаю, мне лучше полежать, – сказала я.

Севка перебрался на нашу сторону, осторожно дотронулся до опухоли.

– Больно?

Я невольно всхлипнула и вытерла нос.

– Я не от боли плачу. Мне неудобно быть... балластом.

– Прекрати, – велела Дуня. – Никогда больше не произноси этого слова! Слышишь? – Она вдруг обняла меня за шею и шепнула: – Прости. Это же я заставила тебя прыгнуть.

– Ты хотела, как лучше, – возразила я.

– Значит, не сердишься?

У меня словно камень с души свалился. Я боялась, что Дуня злится на меня за идиотскую неловкость!

– Все будет хорошо, – пообещал Севка вполголоса.

Я кивнула. Конечно, хорошо. Когда-нибудь. Где-нибудь. Где нас нет.

Три дня пролетели незаметно.

Мы, как могли, навели порядок в нашей избушке: собрали все имевшиеся кастрюли-сковородки, отчистили от вековой копоти. Севка с Дуней проводили генеральную уборку, я, лежа на лавке, руководила процессом.

Спать на лавке оказалось не так-то просто: вроде на жердочке, но в первую ночь я дважды шлепнулась на пол. И мне ужасно не хватало матраса. Не пойму, на что жаловалась принцесса на горошине, имея под собой гору пуховиков. Лично мне хватило бы одной, самой тоненькой подстилки. Но, увы! Единственный имеющийся в избе тулуп пришлось постелить на печь. Иначе там невозможно было спать.

Но с неудобствами мы свыклись. А когда затопили печку, наша холодная каморка неожиданно стала вполне уютной. Огорчало только одно: уличный туалет и отсутствие водопровода.

– Мы что, так ни разу и не помоемся? – ворчала Дунька.

– Придется ехать в городскую баню, – отвечал Севка.

– Когда?

– Когда Улька поправится.

Мне стало стыдно из-за того, что я создаю Дуне столько неудобств. И я пообещала:

– Я быстро! Оглянуться не успеешь!

Как оказалось, не соврала. Моя нога потихоньку начинала приобретать нормальный вид. Простейшие аптечные средства дали незамедлительный эффект: боль отступила, краснота сошла, а опухоль начала потихоньку спадать.

Три дня мне пришлось пролежать на лавке почти без движения, зато на четвертый я поднялась, и мы втроем совершили небольшую ознакомительную прогулку по окрестностям. Больше всего обрадовал Дуню лес.

– Можно пострелять, – сказала она, кивая на гущу деревьев.

– Услышат, – возразил Севка.

– Ну и что? Зато научимся с оружием обращаться!

– Патронов мало, – напомнил Севка.

– Купим!

– Как хочешь, – сдался Севка.

А я спросила:

– Интересно, волки здесь есть?

Дунька не ответила, но разговоров об учебной стрельбе больше не заводила. Однако пистолет не выбросила.

Пистолет стал ее любимой забавой. Каждый день Дуня начинала с того, что аккуратно чистила оружие, заряжала его, взвешивала на руке, целилась в стену напротив. Она была одержима, как азартный игрок одержим рулеткой.

– Будь осторожна, – предупредил Севка. – Опасно держать дома заряженное оружие! Знаешь, как говорят в театре: если в первом акте на стене висит ружье, то в последнем оно должно выстрелить!

– Здесь не театр, – ответила Дуня, прицеливаясь в стену. – У нас все гораздо серьезней.

– Рад, что ты это понимаешь.

Дуня опустила пистолет, обернулась и подозрительно прищурилась.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что сказал, – ответил Севка. – Ты не умеешь обращаться с оружием. Лучше от него избавиться.

Дуня аккуратно положила пистолет на стол и развернулась лицом к Севке.

– Ты что, не понимаешь, что это гарантия нашей безопасности?

– Нет, – возразил Севка. – Оружие в неумелых руках не гарантия безопасности, а дополнительный риск.

Дуня закусила губу, не отрывая от Севки мрачного взгляда. Потом повернулась ко мне, спросила:

– Что скажешь?

Я пожала плечами.

– Прости, Евдокия, но я согласна с Севой. Никто из нас не умеет толком обращаться с оружием. И потом, в деревне мы в относительной безопасности. Вряд ли этот ублюдок тут нас найдет.

– Ты уверена? – спросила Дуня. Я взглянула в ее сверкающие глаза и не смогла ответить. – Вспомните! Он нашел нас в больнице буквально через день! Почему он не может найти нас тут?

– Вполне возможно, что в прошлый раз его кто-то проинформировал, – напомнил Севка.

– Проинформировали раз, могут проинформировать дважды! – не сдавалась Дуня.

– На этот раз никто не знает, где мы находимся, – возразила я. – Ты же сама нас в окно прыгать заставила!

Дуня вздохнула и погладила холодную оружейную сталь.

– Не знаю, – сказала она. – Можете назвать меня психопаткой, но мне кажется, что он нас найдет. И очень скоро.

Мы с Севкой переглянулись.

Чья-то рука осторожно потрясла мое плечо. Я моментально проснулась и вскочила на ноги.

– Что случилось?!

Дуня приложила палец к губам. Ее лицо белым пятном выделялось в темноте комнаты.

– Почему ты не спишь? – спросила я шепотом.

– Я видела Ваньку.

Я невольно вздрогнула и всмотрелась в глаза подруги.

– Во сне?

– Нет, – ответила Дуня спокойным мертвым голосом. – Он заглянул в окно и поманил меня пальцем.

По моим рукам поползли ледяные мурашки.

– Дунечка, это был сон.

– Говорю тебе, нет! – повысила голос подруга. Я схватила ее за руку и усадила на скамью. Дуня помолчала и шепотом договорила: – Я видела его лицо совершенно отчетливо. Он смотрел в окно и звал меня.

Я погладила Дуню по голове, лихорадочно соображая, что нам теперь делать. Это, конечно, еще не сумасшествие, но что-то очень близкое к нему. Нужно уезжать из этого дома. Завтра утром посоветуюсь с Севкой.

– Ложись спать, – сказала я.

– А Ванька?

Я невольно обернулась и выглянула в окно. Пусто. Темно. Тихо.

– Он больше не придет.

– А если придет?

- Просто не смотри в окно, и все будет хорошо.

Дуня молча встала со скамьи. А я еще долго лежала без сна, глядя в темноту за окном.

Утром меня разбудил Севкин голос.

– С добрым утром!

Я подняла голову, осмотрела наше убогое пристанище.

– Привет. А где Дунька?

– Не знаю, – Севка слез с печки, набросил на себя потрепанный тулуп. – Даже боюсь предположить.

Я тяжело вздохнула и сильно растерла щеки. Господи, до чего же я устала! Скорей бы умере...

Тут я оборвала себя и запретила додумывать эту мысль. Никаких капитуляций! Я же поклялась Дуньке!

– Давай-ка одеваться, – предложила я. – По-моему, поспать нам все равно не удастся.

Севка подхватил мятые джинсы, валявшиеся на полу, и запрыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину. Я поймала себя на том, что пялюсь ему в спину. Покраснела, спохватилась и быстро отвернулась.

Не время сейчас! Совсем не время!

Мы быстро собрались, накинули куртки и отправились на улицу. Раннее зимнее утро встретило нас сильным снегопадом. Я задрала голову, поймала несколько крупных снежинок и сказала:

– Странно, что с черного неба падает белый снег.

Севка затравленно посмотрел на меня, и я быстро отряхнула руки. Не хватало, чтобы парень решил, будто у меня сносит крышу. Ему и с Дуней забот хватает. Я сошла со скрипучего крыльца, подошла к кривой двери туалета, постучала и громко позвала.

– Дуня!

Никакого ответа.

Мы с Севкой переглянулись. В последнее время я часто ловила себя на том, что для общения нам достаточно одного взгляда. Никогда и ни с кем у меня не было такого взаимопонимания. Даже с дедом.

– Мне это не нравится, – сказал Севка. – Куда она делась? Пропала?

А я рассердилась и велела:

– Не каркай!

Севка суеверно сплюнул через плечо.

Я присела, рассмотрела свежий снег, заметавший следы Дунькиных сапог.

– Смотри, – позвала я Севку. – Она вышла со двора!

– С ума сошла, – пробормотал Севка.

– Не говори, – поддержала я. – Куда она могла намылиться с утра пораньше?

Севка подхватил меня под руку и молча поволок к калитке. Я не сопротивлялась. Сердце вдруг начало выбивать тревожную барабанную дробь, как в цирке перед смертельным номером.

Мы с Севкой выскочили на улицу. Здесь Дунькины следы были видны не так отчетливо, как во дворе: их уже довольно сильно припорошил снегопад.

– Она пошла к лесу, – определил Севка.

– Зачем? – спросила я.

Мы остановились и уставились друг на друга. Севка снова подхватил меня под руку, и мы рванули к околице деревни, за которой начинался темный лесной массив.

«Черт! – подумала я в смятении. – Она с ума сошла! Без всяких аллегорий! Тронулась, как мартовский заяц! Что же нам теперь делать?»

Тут я вспомнила про волков и боязливо спросила Севку:

– Как ты думаешь, это опасно?

– Ты про хищников? – уточнил Севка. – Вряд ли волки подойдут близко к человеческому жилью. Хотя кто их знает... Если оголодают...

Я на секунду остановилась, потому что у меня перехватило дыхание. Потом схватила Севку за руку и понеслась так быстро, словно боялась опоздать на последний поезд.

– Уль, не волнуйся, – уговаривал меня Севка на бегу. – Дунька немного не в себе, но это ерунда. Ей нужно отдохнуть, все и образуется. А в лесу совсем не страшно. Вряд ли она зашла далеко. И потом, Дунька совсем не беззащитная овечка. Наверняка она прихватила пистолет...

Тут со стороны леса до нас донесся приглушенный хлопок, и мы оба замерли, как вкопанные.

– Видишь? – сказал Севка. – Тренируется, глупая!

Но у меня отчего-то болезненно сжалось сердце.

– Дуня! – закричала я протяжно.

Мне никто не ответил.

– Дуня! – повторил Севка мой призыв.

Тишина.

Я села на снег, не отводя взгляда от темной опушки.

– Уль, ты чего? – испугался Севка.

– Дуньку убили. Я это точно знаю.

Севка схватил меня за шиворот и поднял на ноги сильным рывком. Никогда бы не подумала, что у моего приятеля такая железная хватка.

– Прекрати! Только твоей истерики мне сейчас и не хватало! Пошли! Дунька стреляет по банкам! Ты в этом сама сейчас убедишься!

– Я не пойду, – ответила я. Ноги подкашивались, так и норовили предать хозяйку и сложиться пополам. – Дуньку убили! Я не хочу это видеть!

Севка отпустил мою куртку и стиснул зубы так, что по щекам заходили твердые желваки.

– Уля, у тебя истерика, – сказал он, стараясь не повышать голос. – Ты сама это понимаешь?

Он схватил меня за щеки, рывком подтянул к себе и вдруг яростно поцеловал в губы. Я вырвалась, хватая воздух ртом, как утопающий.

– Идем, – приказал Севка и пошел вперед. Я двинулась за ним, как лунатик, спотыкаясь и падая.

Так мы дошли до самой опушки. Севка остановился, окинул окрестности внимательным взглядом. Пусто.

– Дуня! – крикнула я.

Голос улетел вперед, запутался в чаще и не вернулся обратно.

– Стой здесь, – велел Севка. – Я пойду посмотрю.

– Нет, – сказала я. – Мы пойдем вдвоем. Я не сойду с ума. Я ко всему готова.

Севка двинулся вперед. Я пошла следом, стараясь ступать след в след. Рядом с нашими следами виднелись другие: почти занесенные снегом. Следов было две пары: большие и маленькие. Маленькие принадлежали Дуньке, а вот кому принадлежали большие?..

Я шла следом за Севкой и гнала от себя любые мысли. Мозг объявил осадное положение и забаррикадировал себя от любых внешних раздражителей. Я уже понимала, что нас ждет, и собирала силы, чтобы не потерять рассудок.

Севка остановился. Я приблизилась вплотную и уткнулась лицом в его спину. Мне не хотелось выглядывать из-за его плеча. Мне хотелось только одного: проснуться.

– Уля, – произнес Севка незнакомым треснувшим голосом.

– Нет, – торопливо откликнулась я и обхватила Севку двумя руками. – Ничего не говори. Подожди минутку.

– Она может быть еще жива. Отпусти меня, – попросил Севка.

– Она не может быть жива, – отозвалась я. – Ты же прекрасно знаешь: по условиям задачи она должна умереть.

– Уля!

Я нехотя опустила руки, и Севка сделал шаг вперед. Я закрыла глаза и для большей уверенности уткнулась лицом в ладони. Если я ничего не увижу, то ничего не узнаю.

Послышался хруст снега и удаляющиеся шаги. Вот Севка остановился. Интересно, что он делает? Нет, не интересно... Я ничего не хочу знать. Снег снова хрустнул. Значит, Севка возвращается ко мне. Или это не Севка? Чьи-то руки дотронулись до моих ладоней.

– Сделай это быстро, – сказала я ровным голосом. – Я ничего не хочу видеть. Просто убей меня, и все.

– Уля! – позвал Севкин голос.

Чужие руки сделали попытку оторвать мои ладони от лица. Я молча сопротивлялась, отчаянно и яростно.

– Не трогай меня! – закричала я и упала на колени, по-прежнему плотно закрывая лицо.

– Нужно вызвать милицию, – сказал бесконечно усталый Севкин голос.

Я осмелилась открыть лицо, наклонилась и выглянула из-за Севкиных ног. В трех шагах от нас находился огромный заснеженный куст, а рядом с кустом лежала Дунька. Ее руки были подняты над головой, словно подруга просила пощады или собиралась сдаваться. Глаза открыты, волосы разметались по снегу. На куртке с левой стороны груди расплылось красное пятно. А рядом – пистолет, который Дунька купила на рынке. Тот самый «Макаров», который должен был спасти нам жизнь.

Я посмотрела на Севку.

– Нет, – ответил он на мой беззвучный вопрос. – Она не дышит.

Я глубоко вздохнула и легла ничком. Не потеряла сознание, не забилась в истерике, просто лежала на земле, закрыв глаза, и думала: «Как приятно прижиматься горячей щекой к холодному снегу! Как хорошо, что не нужно никуда торопиться! Как хорошо, что все наконец кончилось!»

Севка опустился на колени и лег рядом со мной. Минуту мы молчали, потом я с усилием оторвала себя от ледяной подушки. На себя мне было наплевать, но Севка!..

– Встань, – велела я.

Севка не ответил.

Я поднялась на ноги, наклонилась, схватила его за плечи и встряхнула изо всех своих слабых сил.

– Вставай! Слышишь? Я Дуньке обещала!

Севка не отвечал. Его голова безвольно болталась на шее, как у тряпичной куклы. Я перестала трясти тяжелое податливое тело, упала на колени. Подхватила Севкину голову и прижала ее к своему плечу.

Я не могу умереть. Сейчас не могу. Я обещала Дуньке.

– Севочка, – сказала я, как могла убедительно. – Нам нужно встать. Понимаешь?

Севка не ответил. Я немного подождала, потом подхватила приятеля под мышки и рванула на себя изо всех сил.

– А ну встать, трус! – закричала я так громко, что вспугнутая ворона ответила мне хриплым карканьем. – Встать! Кому говорят!

Я размахнулась и изо всей силы ударила Севку по лицу. Приятель охнул, схватился рукой за щеку. Его глаза ожили, обрели осмысленное выражение.

– Уль, ты чего?

– Ничего, – ответила я. – Нужно вызвать милицию. Вставай. Мобильник у тебя с собой?

Севка похлопал по груди. Достал из внутреннего кармана маленький плоский аппарат, вопросительно взглянул на меня.

– Звони сам, – сказала я и взглянула на мертвую подругу еще раз.

Только теперь я заметила, что рядом с Дунькой лежит белый бумажный квадратик, почти не видный на снегу. Надпись, сделанная черной пастой, резала глаза.

Я не стала подходить ближе. Я и так знала, что там написано. Всего одно предложение: «Третий день смерти».

Дальнейшие события остались в моей памяти рваными клочьями. Что-то сохранилось, что-то оказалось утерянным безвозвратно, как стертая компьютерная информация. После того как Севка позвонил по мобильнику, мы молча сидели на снегу и смотрели в сторону деревни, где начиналась обычная утренняя жизнь. Не знаю, о чем думал Севка. Мне казалось, я наблюдаю происходящее не просто со стороны, а из другого измерения. Как будто одной ногой я ступила на запретную территорию, откуда нет пути назад.

Потом из памяти выпал солидный отрезок времени. Помню, что вокруг суетились какие-то люди, толкали меня, просили подвинуться, отойти, не мешать... Кто-то что-то спрашивал, дергал за рукав, но я ничего не отвечала. Не хотела или не могла.

Почему-то в памяти занозой застряло лицо незнакомой женщины в вязаном пуховом платке. Женщина совала мне под нос чашку, из которой шел резкий аптечный запах валерьянки, и уговаривала:

– Выпей! Сразу легче станет!

И при этом смотрела на меня с такой жалостью, что мне хотелось ее ударить.

Отвечать не было сил, поэтому я просто резко оттолкнула ее руку. Вода выплеснулась на снег мутным пятном. Женщина тихо ахнула и попятилась. Кажется, она меня испугалась. «Ну и слава богу! Меньше приставать будет!» – подумала я раздраженно.

Просвет – темнота. Просвет – темнота.

Когда я вернулась в реальность и огляделась, то уяснила, что нахожусь в незнакомом теплом помещении. Не знаю, где, кажется, в чьем-то доме. Возможно, у соседей.

– Который час?

Севка молча указал взглядом на настенные часы. Половина второго.

– Дуню увезли?

– Увезли, – ответил Севка.

Я внимательно посмотрела на него. За прошедшие несколько часов приятель состарился лет на сто. Глаза провалились в глубокие ямы, нос как-то странно заострился, губы стали тоньше и сложились в узкую бледную полоску.

– Ты плохо выглядишь, – сказала я.

Севка повернул голову. Незнакомые чужие глаза взглянули на меня из окопов, вырытых на лице.

Я провела рукой по щекам, словно пытаясь определить, как могу выглядеть после всего, что с нами произошло. Ничего не поняла и спросила у Севки:

– Я очень страшная?

Севка молча обхватил меня за шею и прижал голову к своему плечу. Я закрыла глаза. Как же хорошо ничего не видеть! Спокойно, уютно... Просидеть бы так всю жизнь.

– Что делать будем? – спросил Севка шепотом.

Я пожала плечами, не открывая глаз.

– Как он нас нашел? – снова спросил Севка.

Я хотела снова пожать плечами. Но тут меня поразила дикая мысль, и я резко выпрямилась.

– Не может быть! – сказала я, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом.

– Ты о чем? – не понял Севка.

Я посмотрела на приятеля. У меня было такое ощущение, словно я вдруг прозрела.

– Я звонила домой, Анне Никитичне. Вечером, когда в туалет выходила. Хотела узнать, что с Ирой.

– Но зачем?! Ты же ее ненавидишь!

Я ничего не ответила. Сложила руки на коленях, уставилась на них долгим взглядом.

– Ты сказала, где мы? – тихо спросил Севка.

– Сказала, – ответила я так же тихо.

– Деревню назвала?

Я тщетно пыталась проглотить комок в горле, поэтому отвечала каким-то неузнаваемым глухим голосом.

– Назвала. Чтобы они не волновались...

Подняла руки и закрыла лицо ладонями.

– Боже мой, – сказал Севка вполголоса. Резко отвел мои руки от лица, приподнял подбородок и заглянул мне в глаза. – Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю, – ответила я. Слезы размыли Севкино лицо, сделали его похожим на акварельную картинку, оставленную под дождем. – Выходит, это она?!.

Севка не договорил, а я не стала ничего уточнять. Теперь мозаика складывается в картинку. Теперь понятно, почему мамашка не стала ябедничать. У нее другой план.

– Значит, она действительно сама разрисовала стенку? – спросил Севка с ожесточением.

Я молчала.

– Но зачем?! Зачем ей все это?!

– Затем, чтобы я под ногами не путалась, – ответила я. – Она меня ненавидит. Дома убить меня сложно, к тому же начнется разбирательство. Вот она и устроила себе сердечный приступ, чтобы выжить нас из дома.

– И наняла маньяка? – продолжил Севка мою мысль. – Но откуда она его знает?! Откуда у твоей мачехи такие знакомства? Хотя нет, не бред. Предположим, твоя мачеха действительно хотела выжить нас из дома. Предположим, дальнейшие события в ее планы не входили. То есть убивать нас она не собиралась. Маньяку мы случайно попались на глаза. Но тогда...

– Тогда как он мог узнать, что мы в деревне? – договорила я.

– Причем на следующий день после твоего звонка домой, – дополнил Севка.

Я промолчала. Мной овладела такая усталость, что говорить просто не было сил.

Мы сидели, смотрели в пол и молчали. Громко щелкали настенные часы, словно отсчитывали оставшееся нам время. Молчание опустилась на наши плечи невыносимым грузом.

– Они все погибли из-за меня, – сказала я наконец. – Ванька, Маринка, Дунька... Как мне с этим жить?

Севка ответил не сразу. Взял меня за руку и сильно стиснул ладонь.

– Мы должны уехать, – сказал он через несколько секунд.

Я застонала.

– Бежать! Снова бежать! У меня нет сил!

– Мы должны, Уля, – настойчиво повторил Севка. – Мы должны выжить. Обязаны. Если это правда, мы докажем...

Он задохнулся от ненависти и не договорил.

– Как? – спросила я. – Как мы можем это доказать?

– Не знаю, – ответил Севка. – Пока не знаю. Но придумаю. Ты мне веришь?

– Нет, – ответила я, не раздумывая.

– Почему?

– Потому, что мы – жертвенные ягнята, – сказала я. – Нас отобрали из стада, и никуда нам теперь не деться.

Севка опустился передо мной на корточки и взял мои руки в свои.

– Уля, – позвал он. – Посмотри на меня.

Я оторвала взгляд от противоположной стены и взглянула на Севку. Глаза приятеля сверкали яростным блеском.

– Если мы ничего не докажем, то я ее убью, – сказал Севка очень просто. – Ничего больше мне не остается. Приеду к вам домой и перегрызу ей горло. Клянусь тебе.

Почему-то при этих словах у меня болезненно сжалось сердце. Мелькнуло смутное воспоминание: насупленные Дунькины брови, ее негромкий голос: «Клянись! Клянись, что если со мной что-то случится, ты ему глотку перегрызешь»! И мой ответ: «Клянусь».

– Клянусь, – повторила я вслух.

Севкины пальцы сжали мои ладони.

– Вот видишь, – сказал он. – Мы должны выжить. Просто обязаны.

– Да, – ответила я. Освободила руки, поднялась со стула и поторопила: – Мы должны уезжать! Он где-то поблизости.

Севка вскочил на ноги.

– Куда поедем?

– В город, – ответила я.

– И что потом?

Я покачала головой и ответила:

– Честное слово, не знаю. Но ты прав: мы не можем сдаться. Я Дуньке кое-что пообещала.

До конца поездки мы с Севкой не обменялись ни единым словом.

– Приехали, – объявил водитель через полчаса. – Москва. Куда дальше?

– Остановите здесь, – ответила я. – Мы выйдем.

Город встретил нас порывами холодного колючего ветра. Севка поднял воротник, поежился и сказал:

– Нет, это не Москва. В Москве теплей. Куда пойдем?

Я огляделась.

Вокруг раскинулся огромный город, в котором нас не ждал ни один человек. Идти было некуда.

– Зайдем в магазин, погреемся, – предложила я. Севка кивнул.

Мы уткнулись носами в поднятые воротники и побрели по тропинке, проложенной через сугробы к огромному супермаркету, видневшемуся невдалеке.

В магазине было тепло и многолюдно. Мы сняли куртки и перекинули их через руку.

– Деньги не потеряй! – шепнул Севка.

– Не беспокойся, – ответила я сухо. – Карман на молнии.

Я все еще не могла простить приятелю учиненного им мародерства.

– Может, немного прибарахлимся? – предложил Севка.

– То есть? – не поняла я.

– Купим зубные щетки, например, – пояснил Севка. – Наши вещи остались в деревне. Мы сбежали с пустыми руками.

Я вздохнула. Думать о бытовых мелочах не хотелось, но жизнь назойливо требовала внимания. Никуда не денешься, придется отовариться.

– Ладно, давай, – согласилась я угрюмо. – Что нам еще нужно?

Севка окинул меня внимательным взглядом.

– Недурно бы как-то приодеться, – сказал он сквозь зубы.

Я не поверила своим ушам.

– О чем ты говоришь?!

Севка взял меня под руку и подвел к большому зеркалу.

– Смотри, – сказал он, указывая рукой на наши отражения. – Как думаешь, нас в приличную гостиницу пустят?

Я проследила за его рукой. Из Зазеркалья на нас затравленно пялились два лохматых потрепанных существа. Грязные джинсы, мятые свитера, нечищенная обувь... Только теперь я заметила, что окружающие обходят нас стороной, стараясь случайно не коснуться дурно пахнущих обносок.

– Мы похожи на бомжей, – шепнул Севка. – Поэтому я тебе говорю: надо привести себя в порядок.

И Севка потянул меня в сторону одежной секции.

Через пятнадцать минут мы стояли в очереди на примерку с кучей вешалок в руках. К счастью, в этом супермаркете было самообслуживание. В приличный магазин нас бы просто не пустили.

Мужская очередь двигалась быстрее женской, и Севка скрылся за занавеской. Я вяло махнула в ответ и уставилась на носки своих грязных сапог. Мысли бродили в голове как усталые солдаты. Нужно было собраться с силами, чтобы жить дальше, но где их взять, эти силы? Откуда? Мои друзья погибли из-за меня, и об этом я буду помнить всю оставшуюся жизнь.

Кулаки невольно сжались, сильнейший выброс адреналина в кровь заставил меня встрепенуться.

– Я до тебя доберусь, – пообещала я мачехе вполголоса. Женщина, стоявшая впереди, оглянулась. Ее глаза расширились, она брезгливо отодвинулась.

Я смутилась. Прав Севка, нельзя нам появляться в людных местах в таком затрапезном виде. Сейчас купим одежду и отправимся в сауну. Хорошенько отмоемся, переоденемся, поедем в гостиницу. Нужно поесть, выспаться, собраться с силами. Интересно, где сейчас этот ублюдок? Бродит поблизости, выжидает момент, приглядывается... Наслаждается нашим страхом.

Я так глубоко ушла в свои невеселые мысли, что не сразу заметила волнение, возникшее в соседней, мужской очереди. Чей-то голос крикнул:

– Позовите охрану!

Я вздрогнула и огляделась.

Занавеска, отделявшая примерочную, была отдернута. Мужчины толпились перед ней, заглядывали через головы, переговаривались взволнованным шепотом.

Подбежали два охранника, растолкали толпу. Один опустился на колени, второй принялся расталкивать любопытных в разные стороны.

– Отойдите, отойдите, – приговаривал охранник. – Тут вам что, цирк?

Толпа схлынула, и я увидела ногу лежавшего человека. Нога была обута в знакомый грязный ботинок.

Я выпустила вешалки из рук. Одежда аккуратной горкой улеглась у моих ног. Я переступила через нее и, как лунатик, двинулась к примерочной.

– Куда?!

Меня сильно толкнули в грудь. Я с трудом оторвала взгляд от Севкиного ботинка, увидела злые и одновременно испуганные глаза охранника.

– Сюда нельзя!

– Этой мой друг, – сказала я. – Это Севка. Что с ним?

Охранник нерешительно оглянулся. Его напарник что-то торопливо говорил в рацию, стреляя по сторонам настороженным взглядом.

Охранник переступил с ноги на ногу.

– Дождитесь милиции, – сказал он наконец. – Сейчас они приедут и все вам объяснят.

Я почувствовала на затылке чей-то взгляд. Взгляд был осязаемым, как прикосновение. Я оглянулась. Молодой человек, стоявший в нескольких шагах от меня, не успел отвести глаз. На его губах порхала легкая торжествующая усмешка. Отчего-то его лицо показалось мне знакомым. Я сделала шаг вперед и неуверенно спросила:

– Жан?..

Молодой человек попятился. Не знаю, что произошло со мной в этот момент, наверное, это можно назвать озарением. Но именно в эту минуту я отчетливо поняла, что убийца рядом. И еще поняла, что Севка мертв.

Я оттолкнула в сторону молодую женщину, преграждавшую мне дорогу. Она вскрикнула, громко, негодующе, но мне было на это наплевать. Я шла к своей цели, ускоряя шаги.

Мужчина пятился. С его губ сползла усмешка, глаза стали злыми и настороженными. Он повернулся ко мне спиной и перешел с торопливого шага на легкий бег.

– Стой, – приказала я негромко.

– Убили! – раздался за моей спиной чей-то истошный возглас. – Человека убили!

Я не остановилась. Наоборот. Расталкивая всех вокруг, я мчалась за убийцей, стараясь не выпустить из виду черную куртку с капюшоном.

Меня за локоть ухватила цепкая рука охранника. Я рванулась, не отрывая взгляда от черной куртки, мелькавшей впереди.

– Стой, говорю! – повторил охранник, пытаясь перехватить меня за запястье.

Я обернулась, взглянула на него. Из горла вырвалось рычание, и испуганный охранник мгновенно разжал пальцы. А я рванулась вперед, следом за намеченной жертвой. Древний инстинкт убийства, заглушенный поколениями цивилизованных предков, обрушил внутренние преграды и рвался на волю. Я рычала в полный голос и неслась следом за мужчиной в черной куртке, сметая все на своем пути. В воспаленном мозгу билось видение: тонкая кровяная жилка, пульсирующая на обнаженном горле. Если как следует ухватиться за нее зубами и рвануть, наружу брызнет целый фонтан горячей соленой крови. И я выкупаюсь в этом фонтане с таким же страшным, забытым наслаждением, как мои первобытные предки.

Черная куртка выскочила наружу, заметалась в поисках убежища. Я настигала жертву семимильными шагами. Никогда в жизни не думала, что способна так быстро бегать. Дыхание было ровным, шаги легкими, и все это рождало ликующее чувство полета.

Черная куртка метнулась в подземный переход. Я легко перепрыгнула через боковой барьер и упруго приземлилась на ступеньки. Теперь нас разделяло не больше трех шагов.

Мужчина в черной куртке оглянулся, и то, что я увидела в его глазах, наполнило меня невыносимым торжеством. Я увидела сумасшедший, ничем не прикрытый ужас!

Протянула руку, чтобы схватить черный рукав, но мужчина вскрикнул, чудом вывернулся и понесся вперед с удвоенной скоростью.

Выход. Ступеньки, ведущие вверх.

Мужчина выскочил на проезжую часть и полетел вперед. Я рванула следом, не глядя по сторонам. И когда до намеченной цели остался только шаг, справа отчаянно взвизгнули тормоза. Клаксон издал запоздалый истерический вопль, вскрикнула женщина на тротуаре. Что-то с силой ударило меня в правое бедро, я перекувырнулась через собственную голову и с размаху шарахнулась позвоночником о мерзлую землю. От боли потемнело в глазах, и я потеряла сознание.

Обморок был коротким, но достаточным, чтобы первобытный предок успел уползти в свою нору. Когда я открыла глаза, то была обычной девчонкой, чуть не лишившейся жизни из-за собственной дурости.

– Оклемалась, – сказал чей-то голос сверху.

Я открыла глаза и увидела незнакомые лица, склонившиеся надо мной. Я села и не смогла сдержать стона. Спина почти не гнулась, невыносимо болело правое бедро.

Сильные мужские руки подхватили меня под мышки и рывком поставили на ноги. Я увидела напротив налитые кровью глаза и испуганно заслонилась руками.

– Ты, сволочь! – заорал мужчина. – Гадина проклятая! Наркоманка поганая! Я из-за тебя, тварь, в тюрьму идти не собираюсь! Я тебя сейчас своими руками придушу!..

Произнося речь, он держал меня на весу и время от времени встряхивал, как мешок с тряпьем. Мои ноги не доставали до земли, голова болталась в разные стороны. Мне было очень страшно. Только сейчас я поняла, что натворила.

Какая-то женщина пробилась сквозь толпу и принялась отдирать руки мужчины от моей куртки.

– Игорек, успокойся! – уговаривала она. – Брось эту мерзавку! Она не стоит...

– Сука! – не успокаивался мужчина. – Я с тебя скальп сниму, гнида!

Наконец он разжал пальцы, я кулем повалилась на землю. Толпа немного раздалась, освобождая место для кулачного боя, но женщине удалось перехватить инициативу.

– Игорь, у нас дети! – воззвала она отчаянно.

Мужчина несколько раз шумно выдохнул воздух.

– Чтоб ты сдохла, – сказал он отчетливо, адресуя пожелание мне.

После чего развернулся, растолкал зрителей и удалился. Женщина засеменила следом, предварительно плюнув в мою сторону.

Я не обратила никакого внимания на этот оскорбительный выпад. Только зачерпнула снег из сугроба и хорошенько растерла лицо.

– Наркоманка, – сказал кто-то. – Ничего не соображает. Может, позвать милиционера?

– Не надо, – ответила я. – Лучше помогите встать.

Никто не пошевелился. Я поползла к фонарному столбу, и люди брезгливо раздвигались, освобождая мне дорогу. Доползла, ухватилась за холодное гладкое железо и сделала над собой колоссальное усилие. Выпрямилась.

– Ты смотри, – удивился кто-то. – Держится!

– Шли бы вы отсюда, – попросила я. – Без вас тошно. Своих дел нет, что ли?

Никто не ответил. Стоят, пялятся на бесплатный спектакль, идиоты.

Я сделала осторожный шаг и тихо охнула. Правую ногу прошила огненная судорога. Зрители ждали, что я упаду, но я не доставила им такого удовольствия. Постояла, привыкая к боли, сделала второй шаг. Потом третий. Потом четвертый. Тело ломало и ныло, позвоночник превратился в негнущийся заржавевший штырь, нога болела так сильно, что я забыла обо всем на свете. Дохромала до стены, огляделась вокруг. Куда бы скрыться?

Зрители рассосались. Перекресток, где я чуть не погибла, жил своей обычной жизнью.

Меня снова посетило странное ощущение, словно я – наблюдатель. Даже звуки доносились до меня сквозь плотную ватную заглушку. Наверное, такое состояние бывает перед близкой смертью.

– Девушка, у вас рукав разорвался, – сказала мне старушка, шедшая позади.

– Неважно, – ответила я.

Старушка неодобрительно покачала головой и пошла дальше. Нормальный человек, идущий по своим делам. Интересно, я когда-нибудь смогу вернуться к прежней жизни? Разве может быть жизнь, где нет Дуньки, Ваньки, Маруси, Севки?

Я тронулась с места и, хромая, пошла дальше.

Верно. Я осталась одна. Но именно в этом теперь моя сила: мне больше не за кого бояться. Значит, пускай боятся меня.

Потому что теперь я способна на все.

Не помню, сколько я бродила по улицам. Правая нога онемела, утратила чувствительность, и я решила дать себе передышку.

Огляделась по сторонам, увидела ресторанную вывеску и вошла в теплый, хорошо пахнущий холл. Мне наперерез метнулся секьюрити в темном костюме.

– Что надо? – с хамской прямолинейностью спросил он.

– Хочу поужинать.

Секьюрити переглянулся с напарником, сидевшим у входа, и коротко хмыкнул.

– Иди отсюда, – лениво посоветовал второй. – Через дорогу во дворе мусорные баки. Там поройся.

Я молча полезла за пазуху, расстегнула молнию на внутреннем кармане, вытащила смятую пачку долларов. Охранники выпучили глаза. Воцарилась напряженная пауза.

– Ну? – осведомилась я. – Можно войти или мне обратиться к администратору?

Охранники снова переглянулись. Но уже с другим выражением лица.

– Вы... это самое... умойтесь, – посоветовал мне первый, переходя на «вы».

Я осмотрела свои грязные руки и решила, что совет в тему.

– Где туалет?

Второй охранник кивнул на арку, завешенную портьерой. А первый как-то бочком двинулся в сторону обеденного зала.

В дамской комнате было пусто, и я с облегчением вздохнула. Расстегнула джинсы, спустила их до колен, осмотрела правую ногу.

На бедре расплывался громадный синяк и багровела глубокая ссадина. Пустяки, крови почти нет. Даже внимания не стоит.

Я бросила куртку на стул, стоявший в углу, набрала воду в сложенные ладони и тщательно умылась.

Посмотрела в зеркало, висевшее на стене, невесело усмехнулась. Да уж... Зрелище не для слабонервных.

В холле меня уже ждали охранники и мужчина импозантной наружности, видимо, администратор зала.

Я подошла к ним, остановилась и спросила:

– Мне сегодня дадут поужинать или нет?

Администратор окинул меня цепким взглядом.

– Вообще-то мы в джинсах не пускаем... – Тут он заглянул мне в глаза и неожиданно сдался. – Идите за мной.

Охранники расступились, и я наконец попала в чертог богов.

В зале царил полумрак, но администратор все равно повел меня к самому дальнему столику, спрятанному за огромным кустом.

– Здесь вам будет удобно, – пояснил он. Я молча села, положила грязную разорванную куртку на соседний стул. – Может быть, отнесете верхнюю одежду в гардероб? – осведомился администратор.

– Нет, – коротко ответила я. – Одежда останется здесь.

Мужчина склонил голову, смиряясь с причудой странной, но обеспеченной клиентки.

Ужин принесли быстро, минут через десять. Официант ловко выгрузил тарелки и приборы на мой стол, вежливо пожелал:

– Приятного аппетита!

– У вас можно обменять доллары? – спросила я.

– У нас нет, но рядом есть валютный пункт.

Я расстегнула карман куртки и достала наугад несколько купюр. Отделила бумажку в двадцать долларов, протянула официанту и сказала:

– Это вам. А это разменяйте для меня в обменнике.

И протянула ему четыреста долларов. Официант схватил бумажки, не раздумывая.

– Две минуты! – пообещал он и исчез.

Не знаю, хорошо готовили в этом ресторане или посредственно. Вкуса еды я не ощущала. Просто заталкивала в себя жиры, белки и углеводы, перемалывала зубами и отправляла в желудок. Я должна быть сильной. Я обязана выполнить клятву.

Вернулся официант, положил передо мной стопку бумажных купюр, вывалил горку мелочи, приложил чек.

– Спасибо, – буркнула я, не отрываясь от тарелки.

– Не за что, – ответил официант, но с места не тронулся. Надо полагать, пялится на странную оборванку с карманами, полными денег.

Я подняла голову, с раздражением спросила:

– Вы мне дадите поесть?

Официант не обиделся. Указал взглядом на принесенные деньги, неслышно прошелестел:

– Пересчитывать не будете?

– Не буду! – ответила я со злостью. – Оставьте меня в покое!

Официант попятился, а я испытала запоздалое раскаяние.

Взяла и нахамила человеку ни за что ни про что. У меня, конечно, масса проблем, но это не оправдание. Кому интересно, что за сегодняшний день я потеряла двух близких друзей? Никому!

Я отложила вилку. Только сейчас мой измученный мозг осознал все, что произошло. В горле образовался тошнотворный спазм, полутемный ресторанный зал расплылся, словно я заглядывала в него через мокрое стекло.

Официант наклонился над столиком, спросил участливым шепотом:

– Вам плохо?

– Плохо, – ответила я.

– Я могу чем-то помочь?

Я схватила салфетку, вытерла мокрое лицо и сказала:

– Принесите счет.

Проснулась я под утро от стеклянного грохота. И не успел мозг среагировать на звук, как древний первобытный рефлекс уже подбросил тело вверх. Я вскочила с кровати, с трудом удержав равновесие. Правое бедро укусил аллигатор.

Несколько секунд я стояла в темноте, тяжело дыша и прислушивалась. Но в номере было тихо, и я поняла, что кроме меня здесь никого нет.

Я на цыпочках добралась до двери, осторожно прижалась к ней ухом, замерла. За дверью кто-то дышал, ручка вращалась в разные стороны.

Я вцепилась в нее и остановила движение. Минуту за дверью царило молчание. Потом раздался чей-то шепот:

– Это ты?

По моим рукам пробежали колючие ледяные мурашки. Я не ответила, только еще крепче стиснула пальцами холодный металлический шар.

– Открой, не бойся, – попросил голос. – Познакомимся.

Я съехала по холодному металлическому косяку.

«Ошиблись номером», – попробовала внушить себе. Но сердце бешено колотилось. Кто поверит в эту чушь?

Я просидела на полу, баррикадируя дверь своим телом, до рассвета. Когда бледные лучи робко пробрались в комнату, я поднялась. Осмотрела бутылочные осколки, помассировала висок. В голове со вчерашнего дня застряла вкрадчивая колючая боль, ни на минуту не оставлявшая меня в покое.

– Убрать бы, – пробормотала я.

Вошла в ванную, поискала веник. Напрасный труд. Подобные предметы в современных номерах не водятся. Значит, придется ждать уборщицу.

Я вернулась в комнату, улеглась на кровать и натянула на себя одеяло. Меня сильно знобило.

Сна не было ни в одном глазу. Я чего-то ждала. Чего? Сама не знаю.

В таком полузабытьи я пролежала до самого обеда. Затем заставила себя подняться и пойти в ванную. Залезла под душ, яростно содрала с себя паутину липких ночных страхов. Влезать в мятую несвежую одежду после купания было неприятно вдвойне. Я с отвращением напялила мятый свитер, застегнула потрепанные джинсы и вышла из номера. Следовало заняться делами, которых у меня накопилось немало.

Я спустилась в холл, протянула магнитную карту девушке за стойкой. Сегодня дежурила другая смена, но незнакомая барышня все равно окинула меня любопытным взглядом. Человека встречают по одежке, и ничего с этим не сделаешь.

– Вы освобождаете номер? – спросила меня барышня.

– Что? – не поняла я.

– Номер за вами до сегодняшнего дня, – объяснила девушка. – Расчетное время до двенадцати. Если вы не оплатите вторые сутки, номер может быть сдан другому человеку.

Я потерла висок. Почему у меня все время болит голова?

– Продлеваем пребывание еще на сутки? – уточнила барышня.

Я достала рублевые остатки, расплатилась за номер. Нужно менять доллары. При нынешних ценах деньги текут между пальцев, как вода.

Я вышла на улицу, подняла воротник куртки. Меня знобило все сильней.

– Нельзя болеть, – пробормотала я вслух. – Только не сейчас. Потом. Когда все кончится.

Сунула руки в карманы и двинулась вдоль по улице, осматриваясь вокруг.

Магазин одежды нашелся быстро. Я скользнула равнодушным взглядом по витринам с выставленными манекенами и вошла в дверь. Мне навстречу тут же устремилась встревоженная продавщица.

– Что вам нужно?

Я пожала плечами.

– Ничего особенного. Хочу купить себе кое-что из одежды. А в чем дело?

– Девушка, у нас цены в условных единицах! – сообщила мне продавщица ультимативным тоном.

Просто поразительно, до чего российский обслуживающий персонал любит намекать посетителям на их ничтожество!

– Буду иметь в виду, – холодно ответила я.

Отстранила девицу и пошла вдоль стоек с развешанной одеждой. Продавщица неотступно следовала за мной. Если бы она могла проверить чистоту моих рук, она бы это сделала. Когда я дотрагивалась до дорогих шмоток, продавщица издавала болезненный вздох.

Мною овладело недостойное злорадство. Я выбирала из рядов самые дорогие вещи, крутила их перед глазами, прикладывала к себе, подходила к большому зеркалу, стоявшему в конце ряда. И постоянно видела за своим плечом отражение перекошенной бледной мордочки. «Поволнуйся, поволнуйся!» – думала я свирепо.

Наконец игра на чужих нервах мне наскучила. Я отобрала из просмотренной груды тряпья практичные темно-серые джинсы, теплую байковую рубашку в клетку и шерстяной пуловер. Присоединила к повседневному набору теплую куртку с капюшоном, предварительно проверила, есть ли в ней внутренний карман. Так сказать, персональный банковский сейф. Перебросила вешалки с одеждой ошеломленной продавщице, расстегнула куртку, достала пачку долларов и коротко велела:

– Выписывайте!

Как и следовало ожидать, при виде денежной пачки лицо продавщицы просветлело.

– А как же примерка? – осведомилась она почти подобострастно.

– Обойдусь, – ответила я сухо. – Размеры мои.

Продавщица не рискнула продолжать разговор со странной клиенткой. Еще раз угодливо улыбнулась мне и поскакала к своему рабочему месту. А я опустилась в кресло, стоявшее у стены, и уставилась на свои руки. Программа минимум выполнена. Что дальше?

Вообще-то, не мешало бы мне поесть. В приличное место в таком виде не пустят. Или пустят, но со скандалом. Скандалы мне надоели, да и не хочется расходовать силы понапрасну. Они мне еще пригодятся.

Я поднялась с кресла, подошла к продавщице:

– Я передумала. Срежьте ценники и бирки, я переоденусь прямо здесь.

– Прекрасно! – с энтузиазмом воскликнула барышня. Окинула любопытным взглядом мой мятый прикид, поколебалась и спросила:

– Вы, наверное, недавно в Москву приехали?

– Точно, – ответила я. – Из Ханты-Мансийска мы. Нефть добываем. Вот, накопили денежку, решили посмотреть, какая она, столица.

– А-а-а, – протянула барышня понимающе. – Ну, и как вам у нас? Нравится?

– Не-а, – ответила я равнодушно. – Хамов много.

Барышня поперхнулась, низко склонила голову над новыми шмотками и вся ушла в отрезание бирок. Надеюсь, ей стало стыдно. Хоть немного.

Барышня быстренько подвела итог и провозгласила сумму.

– Семьсот пятьдесят долларов!

Впечатляет, правда? Особенно если учесть, что ничего парадного я не покупала. Такой набор в любом европейском магазине среднего класса больше чем на сто баксов не потянул бы.

Но мы не в сытой благополучной Европе, а в нищей бесправной России. Поэтому протестовать нет никакого смысла.

Я отсчитала от долларовой пачки нужную сумму и попросила:

– Разменяйте сами.

Девица быстренько сцапала бумажки.

– Одну минуту! – Мило улыбаясь, почти бегом удалилась к обменнику, который находился тут же, в магазине.

Как только барышня повернулась ко мне спиной, я сделала то, что хотела. Схватила со стола большие острые ножницы, сунула их в карман и пошла в раздевалку. Пристроила вешалки на крючок, сняла сапоги. И уже хотела разоблачаться дальше, как вдруг увидела... коричневые мужские ботинки, забрызганные грязью. Ботинки прошлись вдоль примерочной и остановились прямо напротив моей кабинки.

Очень медленно, стараясь не производить ни малейшего шороха, я достала ножницы. Зажала пальцами кольца, как рукоятку кинжала, выставила вперед остро отточенные узкие концы и застыла.

Ботинки не тронулись с места. Казалось, мужчина прирос к полу.

Сердце вернулось в грудную клетку и принялось отсчитывать секунды, как хронометр.

Так, разделенные тонкой занавеской, мы простояли довольно долго. Мои пальцы, сжимавшие ножницы, взмокли. Я торопливо перехватила оружие левой рукой, вытерла правую ладонь о джинсы.

Но тут рядом с мужскими ногами возникли кроссовки небольшого размера. Я бы сказала, женские кроссовки. Подтверждая мою догадку, капризный женский голос возвестил:

– Ничего интересного! Хлам по ломовым ценам!

Коричневые ботинки сделали маленький шаг в сторону. Мужской голос ответил:

– Я тебя предупреждал: в центре ты ничего хорошего не найдешь! Поехали на барахолку?

– Поехали, – со вздохом согласилась обладательница кроссовок.

И две пары обуви, мужская и женская, удалились в полном согласии.

Я обмякла, выдохнула воздух, скопившийся в легких, и упала на плетеный стул. Наверное, я просидела так очень долго, потому что продавщица деликатно постучала в стенку примерочной и поинтересовалась:

– У вас все в порядке? Размеры совпадают?

Я посмотрела на новые вещи, развешанные по стене. А кто их знает?

Поднялась со стула и принялась с ожесточением сдирать джинсы.

Через десять минут я крутилась перед зеркалом, рассматривая облагороженный облик.

Что и говорить, вещи самые обыкновенные. Но от них исходят импульсы, свойственные только новым, не потрепанным шмоткам; флюиды собственного достоинства. В таком прикиде меня пустят в любое приличное место. Вот только обувь...

Я склонила голову к плечу и критически осмотрела растоптанные сапоги. Да, обувка не гармонирует. Придется заменить.

Я собрала старую одежду, сложила ее в куртку и крепко завязала рукава. Ножницы после недолгого раздумья пристроила за пояс новых джинсов. Временно, конечно. Главное, чтобы они не грохнулись на пол до выхода из магазина.

Продавщица встретила меня осточертевшей подобострастной улыбкой.

– Здорово! – ненатурально восхитилась она, оглядывая меня с головы до ног. – Вам очень идет!

Я пожала плечами:

– В Ханты-Мансийске в таком виде только на рыбалку ездят. – И уточнила; – Мы в расчете?

– В полном! – заверила меня барышня.

Я подхватила узел со старыми вещами и пошла к дверям. Барышня выдала мне сверкающий глянцевый пакет с реквизитами магазина. Я небрежно сунула в него старое барахло и спросила:

– Знаете, кто такой Гарун-аль-Рашид?

Барышня наморщила узенький лобик.

– Нефтяной шейх?

Если бы эта барышня читала книжки, то наверняка бы знала, что Гарун-аль-Рашид был багдадским калифом, обожавшим переодевания. Обычно он цеплял на себя затрапезную одежку и отправлялся прошвырнуться по вечернему Багдаду. Зачем? Людей проверял! Тот, кто не покупался на убогий прикид и оказывал переодетому калифу уважение, достойно вознаграждался.

Сказка? Не знаю, не знаю.

Если бы эта барышня отнеслась ко мне уважительно с самого начала, а не после того, как увидела толстую пачку долларов, то получила бы хорошие чаевые. А теперь она их не получит.

Но я не стала ничего объяснять. Просто открыла дверь и вышла на улицу. Барышня проводила меня долгим озадаченным взглядом.

Покинув магазин, я задрала свитер, достала из-за пояса ножницы. Сунула их в карман новой куртки и пошла вдоль домов, разыскивая обувной магазин.

А вот и он! Цены, как и следовало ожидать, сумасшедшие, модели – самые обыкновенные. Я перебрала весь ассортимент и выбрала тяжелые шипованные кроссовки. Во-первых, в них удобно бегать. Во-вторых, в них тепло. В-третьих, шипованная резина может оказаться хорошим оружием. Если садануть такой подошвой в живот, мало не покажется даже здоровому мужчине.

Из магазина я вышла с ощущением некоторой уверенности в своих силах. В кармане ножницы, на ногах шипованная резина... Просто так не сдамся.

Тут мои мысли разлетелись в стороны, потому что в кармане неожиданно завибрировал мобильник. Я настолько отвыкла от этого ощущения, что испугалась и остановилась. Кто может мне звонить? Разве такие люди на свете еще остались?

Я вытащила небольшой плоский аппарат, открыла крышку, взглянула на определитель. Надо же! У моего папаши прорезались родительские чувства! Или он хочет меня отругать? Исполнить, так сказать, отеческий долг?

Я нажала на кнопку сети, поднесла мобильник к уху и сухо сказала:

– Слушаю.

– Привет, – неуверенно произнес папаша.

– Добрый день.

– Как дела?

Я беззвучно усмехнулась. В устах моего папаши этот вопрос носит риторический характер.

– Лучше не бывает.

– Отрываешься? – продолжал папаша.

– Еще как!

– Рад за тебя.

Мы помолчали.

– Может, заедешь домой? Хотя бы на пару дней! – робко предложил отец.

– Зачем? – ответила я вопросом на вопрос.

Отец растерялся.

– Ну, как... Это все-таки твой дом!

– Спасибо, что напомнил.

Отец снова замолчал. Молчала и я, потому что не хотела ему помогать.

– Ты уже в курсе? – спросил он через минуту.

– О прибавлении в святом семействе? В курсе.

– Наверное, злишься...

Я засмеялась.

– Что ты! Я в восторге! Желаю вам всяческого счастья!

Отец кашлянул.

– Почему ты разговариваешь со мной так, словно я твой злейший враг? – спросил он.

– Тебе показалось, – ответила я. – Я за тебя действительно очень рада. Повезло тебе с женой. Надеюсь, с новым ребенком повезет не меньше.

– Что ты хочешь ска... – начал отец, но я отключила аппарат и пробормотала сквозь зубы: – Потом поймешь.

Постояла, успокаиваясь. Взяла себя в руки и неторопливо дошла до ГУМа.

В магазине царила лихорадочная суета. «Распродажа»! – сообщали плакаты на каждом шагу, но меня эти заманчивые обещания не соблазнили. Я поднялась на второй этаж, нашла небольшое кафе и села за дальний столик. Народу было немного, прямо напротив меня работал плоский плазменный монитор. Кажется, передавали последние новости, но звук был приглушен. Вот диктор сделал скорбное лицо, и на экране возникла фотография пожилого мужчины. Я встала из-за стола, подошла поближе к телевизору и поймала конец фразы:

– ...наступила из-за сердечного приступа. Известный писатель скончался на шестьдесят втором году жизни. Его книги переведены на семнадцать иностранных языков...

Вспомнила! Сказки этого писателя мне часто читал дед! Помню, что мне они очень нравились.

– Что-то интересное? – спросила официантка с улыбкой, проходя мимо.

Я молча покачала головой и вернулась на свое место. Кому интересна смерть незнакомого человека?

На стол легла папка с меню. Я подняла голову. Мне улыбалась девушка в фирменной шапочке.

– А! – сообразила я. – Нужно что-то заказать?

Улыбка на лице девушки померкла. Она немного нахмурилась, словно пытаясь сообразить, что за странная девица посетила их заведение.

Я смутилась. Действительно, глупый вопрос. Конечно, нужно сделать заказ, зачем еще приходят в кафе? Похоже, я становлюсь неадекватной. Нужно следить за своим поведением, иначе... А что иначе? В психушку отправят? Ерунда! Кому нужно со мной возиться!

Я быстро сделала заказ. Девушка кивнула и отошла от столика, оглядываясь через каждые два шага.

Итак, подведем неутешительные итоги.

Я приехала домой на каникулы не одна, а с четырьмя друзьями. По какой-то причине мамашку такой расклад не устроил, и она выжила нас из дома. Это все, что она хотела, или у нее был далеко идущий план?

Предположим, плана не было. Мы перебрались в гостиницу, где попались на глаза больному ублюдку, он выбрал нас для своих ужасающих игр. Роковая случайность. Но как он отслеживал наши перемещения по городу?

Предположим, что путь из гостиницы до больницы он все-таки проследил. Как? Не знаю. Если мы с ребятами не заметили «хвоста», это еще не значит, что его не было. Хорошо, допустим. Но как он вычислил нас в деревне?! Ведь из больницы мы уходили тайно, рано утром, когда в парке не было ни души, а на дороге почти ни одной машины!

Напрашивается только один ответ. Я позвонила домой, поговорила с Анной Никитичной, та передала наш разговор мамашке. Ирина сделала вид, будто волнуется за меня, вот домоправительница и решила успокоить беременную женщину. Других вариантов я просто не вижу.

Что мне делать с этим открытием? Звонить в милицию? Сообщить о своих прозрениях папаше? Я усмехнулась. Возможно, я наивный человек, но не до такой степени. Кто мне поверит?

Вернулась девушка с большим подносом в руках, выгрузила на стол тарелки с едой и чашку кофе.

– Спасибо, – сказала я.

Девушка кивнула. Немного поколебалась и попросила:

– Вы не могли бы рассчитаться заранее? А то моя смена кончается...

И положила передо мной счет.

Я пожала плечами. Приличные шмотки не прибавили мне очков в глазах обслуживающего персонала. Интересно, почему?

Возмущаться и разбираться я не стала: слишком устала. Достала из куртки остатки рублевой наличности, отсчитала нужную сумму.

– Спасибо, – улыбнулась девушка, хотя чаевых я ей не оставила.

Я не ответила. Придвинула тарелку с салатом и принялась добросовестно запихивать в себя нужные организму калории.

Через полчаса я выходила из кафе с ощущением тупой сытой лени. Голова кружилась, глаза норовили закрыться, ноги превратились в чулки, набитые тряпьем. Неудивительно, если учесть, что я не высыпаюсь уже вторые сутки.

Вернуться в гостиницу и попробовать отдохнуть?

Я остановилась и медленно огляделась. Меня не покидало ощущение чужого взгляда, сверлящего затылок. Народу вокруг было много, но пристального ответного взгляда мне поймать не удалось. Все торопились по своим делам, все были озабочены и суетливы, никого не интересовала девица, остановившаяся перевести дух. И все же я могла голову дать на отсечение, что за мной наблюдают.

Я сунула руку в карман, крепко сжала свое оружие. Сталь отозвалась в пальцах отрезвляющим холодом, и страх отступил.

Не вынимая правую руку из кармана и постоянно оборачиваясь, я вышла из магазина и побрела в гостиницу.

Поднялась на третий этаж, прошла полутемный коридор... и тут мой взгляд упал на кусочек картона, валяющийся возле двери моего номера. Я присела на корточки, подняла белый прямоугольник, перевернула. На обратной стороне была отпечатана только одна фраза.

«Пятый день смерти».

Я решительно поднялась на ноги, выхватила из кармана ножницы и шагнула в комнату. Рывком сдернула с кровати покрывало, по очереди распахнула обе створки гардероба.

Пусто.

Вернулась в коридорчик, дернула на себя дверь санузла. Отодвинула непрозрачную пластиковую штору, заглянула под ванну.

Пусто. Он меня просто пугает.

– Не боюсь тебя, тварь! – сказала я вслух. Очень громко сказала, словно хотела, чтобы меня услышали.

Сбросила куртку и кроссовки на пол в прихожей. Взяла новую бутылку пива, проделала с ней привычные манипуляции; вылила содержимое в унитаз и пристроила узкое горлышко на крутящуюся ручку двери. После чего, не раздеваясь, упала на кровать, накинула на себя одеяло и провалилась в сон.

Вечерний холл был полон народу. Я оглядела собравшихся, но не заметила ничего подозрительного.

Знакомый охранник приветствовал меня кривой ухмылкой. Я пренебрежительно усмехнулась в ответ, повернулась спиной и отправилась за покупками.

Цены в гостиничных бутиках были такие же безумные, как и везде в центре. Больших покупок я не планировала, поэтому сильно разориться не смогла. Взяла только предметы первой необходимости: зубную пасту, щетку, дезодорант, несколько дамских романов и коробку любимых конфет. Подумала и добавила бутылку минералки.

Ну вот и все. Можно возвращаться в номер.

Я вышла из магазинчика и направилась к лифту. Локтем нажала на кнопку вызова, подбородком поправила горку предметов в руках. Идиотка, почему я не додумалась купить пакет?

Раздался мелодичный перезвон, двери лифта открылись. Я вошла в кабинку, нацелилась локтем на кнопку с цифрой три, но нажать не успела. Послышался торопливый топот, из-за поворота выскочил мужчина в черной куртке с капюшоном. Он резко затормозил возле раскрытых дверей кабинки, посмотрел на меня и улыбнулся.

Не знаю, что произошло со мной в этот момент. Моя правая нога совершила резкий рывок вперед и тяжелая шипованная подошва со страшной силой ударила мужчину прямо в живот.

Мужчина болезненно вскрикнул, отлетел и упал. Следом за ним испуганно заголосила пожилая дама с собачкой, направлявшаяся к выходу.

Покупки полетели у меня из рук. Бутылка минералки упала на пол и взорвалась, как маленькая стеклянная бомба, забрызгав все вокруг. Я перескочила через образовавшуюся лужу и рванулась к стеклянным вращающимся дверям.

Но вокруг уже стоял дикий многоголосый вой, и уйти по-английски не получилось. Наперерез метнулся знакомый охранник, грубо перехватил меня за локти, вывернул их назад. Я попыталась лягнуть его в колено и получила короткий болезненный удар по почкам. Удар был нанесен от души, со знанием дела. Я успела выдохнуть воздух и отключилась.

Открыв глаза, я обнаружила, что лежу на диване в незнакомом кабинете. Вокруг дивана сидели несколько человек и ждали моего пробуждения.

– Сесть можете? – спросил незнакомый мужской голос.

Я повернула голову. Вопрос задал мужчина в белом халате, накинутом поверх пиджака. Ясно. Гостиничный врач.

– Попробую, – сказала я.

Подтянулась повыше на холодных кожаных подушках, села и с интересом осмотрела светское общество, собравшееся в кабинете.

Сплошные мужчины.

Двое знакомых охранников, не отрывающих от меня пристального взгляда, один врач и, видимо, гостиничный администратор в строгом темном костюме при галстуке. Никто из них не шевельнулся, чтобы мне помочь. Галантные кавалеры.

Я хмыкнула и тут же скривилась от боли. Воздушный напор отозвался где-то в районе поясницы резким болезненным всплеском.

– Больно? – спросил врач без особого сочувствия.

– Больно.

Врач повернулся к столу, налил в стакан воду из графина, протянул мне половинку большой белой таблетки.

– Что это? – спросила я.

– Обезболивающее.

Я выпила воду залпом, а таблетку оттолкнула. Может, это обезболивающее, а может, и нет. Я больше никому не верю.

Врач пожал плечами и швырнул отвергнутое лекарство в мусорную корзину.

– Я больше не нужен? – спросил он, адресуя вопрос к администратору.

– Спасибо, нет. Можете идти, – ответил мужчина в костюме.

Врач бросил на меня недобрый взгляд и удалился. Мы остались в комнате вчетвером: я, охранники и администратор.

Примерно минуту длилось молчание. Потом администратор разомкнул недовольно стиснутые губы и спросил:

– Зачем вы ударили человека?

– Затем, что этот человек – убийца, – сказала я совершенно спокойно.

Я знала, что мне никто не поверит, но придумывать оправдания и правдоподобные версии у меня не было сил.

– Убийца, – повторил администратор. – И кого же он хотел убить?

– Он убил четырех человек, – сказала я. – И теперь пытается убить меня.

Администратор встал со стула и прошелся по комнате. Ухмылка на лице моего знакомого охранника стала еще шире.

– Да-да! – сказала я ему. – Можешь быть доволен! Врезал хорошо, почки до сих пор ноют.

Он не ответил. Только откинулся на спинку стула и сцепил на животе широкие лопатообразные ладони. Его напарник взирал на меня с брезгливым интересом. Так рассматривают ядовитое пресмыкающееся за плотным стеклом.

– Мужчину, которого вы ударили, зовут Юджин Фодор, – внезапно сказал администратор, поворачиваясь ко мне. – Это известный канадский скрипач. Приехал в Москву вчера утром по приглашению Московской консерватории для проведения мастер-класса.

– Чушь, – равнодушно сказала я.

Администратор вздохнул, побарабанил пальцами по столу.

– Мы просим вас покинуть нашу гостиницу, – сказал он наконец.

– Хорошо, я завтра же уеду.

– Нет, не завтра. – Администратор немного помедлил и договорил: – Мы просим вас уехать немедленно.

Я бросила панический взгляд на окно, за которым царила ночь, раскрашенная яркими неоновыми огнями.

– Вы с ума сошли!

Администратор повернулся к охранникам.

– Поднимитесь в номер, принесите вещи, – распорядился он: – Гостья нас покидает.

Знакомый охранник ядовито ухмыльнулся.

– Нет у нее никаких вещей, – наябедничал он с радостной готовностью. – Барышня прибыла с пустыми руками!

– Ах, вот как, – протянул администратор, словно это открытие отягощало мою вину. – Ну что ж… Тем лучше. – Повернулся ко мне и уточнил: – Ничего ценного в номере не забыли?

– Я оплатила номер до завтра, – напомнила я, но администратор не дрогнул.

– Вам вернут ваши деньги.

Я отбросила в сторону гордость и взмолилась:

– Не выгоняйте меня! Пожалуйста! Только не сейчас, не ночью! Я уеду утром, честное слово!

– Немедленно! – повторил администратор. – Этот вопрос даже не обсуждается. Скажите спасибо, что гость не заявил в милицию.

По моей щеке поползла одинокая слеза, едкая, как горький перец.

– Меня убьют, – сказала я. – Вы понимаете, что меня убьют?

– Обратитесь в органы правопорядка, – отрезал администратор и добавил через несколько секунд: – Разговор окончен.

Упрашивать этого человека было так же бесполезно, как памятник Пушкину.

Я поднялась с дивана, постояла, привыкая к неприятному ощущению в пояснице, и, прихрамывая, пошла к двери. Охранники поднялись со своих стульев.

– И чтобы никаких эксцессов, – негромко произнес администратор им вслед.

Я дошла до двери, распахнула ее, вышла в длинный узкий коридор.

– Направо, – подсказал голос администратора, и я послушно свернула в нужную сторону. Пошла по толстой ковровой дорожке, заглушающей шаги, спустилась по узкой деревянной лестнице и оказалась в гостиничном холле. Яркие потоки света ударили по глазам, я на мгновение прикрыла лицо ладонью.

– Чего встала? – грубо осведомился охранник за спиной. Меня подтолкнули под лопатки, и я двинулась дальше, к выходу.

Дошла до стойки, и здесь меня остановил новый возглас.

– Стой!

Я послушно затормозила, оглянулась. Охранник о чем-то шептался с девушкой за стойкой. Девушка кивнула, бросила на меня опасливый взгляд, положила на широкую столешницу несколько крупных рублевых купюр.

– Ваши деньги. Пересчитайте.

Наверное, меня здорово шарахнули, потому что сказанное доходило до меня через паузу. Вот и сейчас я никак не среагировала; стояла, смотрела на барышню в нарядной белой блузке и хлопала глазами. Охранник сгреб деньги со стойки, сунул мне в карман и подтолкнул в спину.

– Давай, топай отсюда.

Я пошла к вращающимся стеклянным дверям. Перед выходом остановилась, оглянулась. Меня посетило полузабытое ощущение, словно я наблюдаю за происходящим откуда-то со стороны.

Сияющий холл был полон нарядных оживленных людей. И никому из них не было до меня никакого дела.

Я повернулась и вышла из гостиницы в ночь.

– Эй, психованная! Держи!

Я оглянулась. Охранник высунулся наружу, сделал короткое резкое движение. Сверкнула узкая сталь, на гранитные плиты с лязгом упали ножницы.

Охранник фыркнул и скрылся в холле. Я вернулась, подобрала свое оружие и двинулась навстречу неизвестности.

Вечерняя улица была полна народу. Я брела по тротуару совершенно бездумно, как во сне. Идти мне было некуда, никто меня не ждал.

«Что дальше?» – вяло поинтересовался мозг.

Не знаю. Наверное, нужно ехать в другую гостиницу. Черт! Неужели я действительно ударила ногой ни в чем не повинного музыканта? Получается так. Да, но зачем он мне улыбнулся? Зачем улыбаться девушке, если ты ее видишь первый раз в жизни?..

«Да просто так! – ответила я сама себе. – Потому что хотел продемонстрировать доброжелательность! Нормальное человеческое чувство, о котором я давно позабыла!»

Я остановилась, глубоко вдохнула холодный ночной воздух. Почки напомнили о себе болезненной судорогой, я прикусила губу, пережидая боль.

– Ульяна!

Я быстро обернулась.

За моей спиной стоял мужчина средних лет. Я его знаю, это совершенно точно. Где я его видела?

– Не узнаете меня? – спросил мужчина.

– Извините, – пробормотала я. – Я немного нездорова.

– Олег Алексеевич, – представился мужчина.

Я вежливо кивнула. Все равно не могу ничего вспомнить. Позор.

– Мы с вами виделись после того, как вашу подругу...

Мужчина замялся и не договорил. А я внезапно вспомнила.

Следователь! Тот самый следователь, который допрашивал нас в гостинице и в больнице!

– Вспомнили? – спросил мужчина.

– Вспомнила, – подтвердила я. – Что вам нужно?

Следователь пожал плечами.

– В общем, ничего. Я шел к вам в гостиницу.

– Откуда вы знаете, что я там жила? – спросила я.

– Мы вас искали, – терпеливо ответил Олег Алексеевич. – Просмотрели списки постояльцев всех московских гостиниц с позавчерашнего дня. Нашли несколько женщин по фамилии Егорова. Девушка нужного возраста оказалась только одна. Вот я и приехал.

– Что вам нужно? – повторила я упрямо.

Следователь вздохнул. Взял меня под локоть, но я быстро высвободила руку.

– Не трогайте меня!

– Хорошо, не буду. Давайте поговорим.

– Мне нечего вам сказать, – заявила я.

– И не надо, – ответил Олег Алексеевич. – Зато мне есть, что вам сообщить.

Я насторожилась.

– Вы поймали убийцу?

Следователь немного помолчал, рассматривая меня прищуренными глазами, а потом предложил:

– Давайте куда-нибудь отойдем. Здесь не очень удобно говорить, все на нас натыкаются.

Я огляделась. В конце квартала сверкал нарядной вывеской маленький уютный теремок. Я указала подбородком на ярко освещенные окна.

– Туда.

– Как угодно, – не стал спорить следователь.

Я повернулась к нему спиной и захромала вдоль по улице.

– Почему вас выгнали из гостиницы?

Я остановилась и повернулась к Олегу Алексеевичу.

– Вы и это знаете? – удивилась я.

Он кивнул.

– Знаю. Говорю же, я шел к вам. И увидел... как бы сказать...

– Изгнание из рая, – подсказала я. Следователь тактично промолчал: – Я ударила ногой в живот канадского скрипача.

– Почему?

– Потому, что на нем была черная куртка с капюшоном, – объяснила я. – И еще потому, что он мне улыбнулся.

Следователь снова промолчал. Слава богу, хоть ему не нужно ничего объяснять.

Мы вошли в кафе. Несмотря на позднее время, здесь было много народу. В основном тусовалась молодежь. Я выбрала дальний столик, прохромала через весь зал и уселась спиной к стене.

– Ну? – спросила я хмуро. – Говорите скорей, мне еще в гостиницу устраиваться.

Олег Алексеевич обвел взглядом зал. Мне показалось, что он чего-то ждет.

Не знаю, почему, но это молчание наполнило мою душу тревогой. Я незаметно сунула руку в карман, стиснула холодную рукоятку ножниц. Вот так гораздо спокойней.

– Я должен сказать тебе, Уля...

Следователь снова замолчал. Я ждала, сжимая в кулаке холодную острую сталь.

Следователь лег грудью на стол и поманил меня к себе. Я послушно склонилась к нему. Сердце в груди заколотилось с удвоенной силой.

– Игра окончена, – шепотом произнес следователь.

И не успела я ничего сообразить, как рядом со мной уселся второй мужчина. Я медленно, как во сне, повернула голову.

Черная куртка. Черный капюшон. Знакомая, леденящая душу усмешка.

Не успев ничего сообразить, я рванула правую руку из кармана, размахнулась и всадила острие ножниц в правое плечо мужчины. Вообще-то я метила в грудь, но он в последний момент успел шарахнуться, и это спасло ему жизнь. Мужчина с грохотом свалился на пол, стул полетел в другую сторону. Я прыгнула следом, не раздумывая, не соображая, не примериваясь. Вырвала ножницы, торчавшие из его плеча, замахнулась, не отрывая взгляда от пульсирующей жилки на шее.

«Все!» – мелькнула в голове отчаянная, почти предсмертная мысль.

Ножницы сверкнули над головой нестерпимым блеском, но удара не получилось. Следователь перехватил мою руку, вывернул ее назад.

– Сволочь! – выкрикнула я. – Предатель!

Изо всех сил лягнула его в колено тяжелыми шипованными кроссовками. От неожиданной боли он хрипло выдохнул воздух и громко приказал:

– Быстрей укол! Я ее долго не удержу!

Вокруг послышались испуганные возгласы. «Господи, как же мне надоело быть в эпицентре истерики! Когда же это кончится!» – успела подумать я с тоской, выворачиваясь из цепких вражеских пальцев.

Мое плечо больно ужалила оса, в глазах потемнело. Я кулем повалилась на пол, и все кончилось разом.

Помню, я смотрела какую-то передачу, посвященную людям, пережившим клиническую смерть. Меня поразило, что они описывали это состояние одними и теми же словами.

Каждый видел со стороны собственное тело, многие запомнили, что говорили друг другу врачи. Причем врачи страшно поражались этому факту и отказывались верить, что такое возможно.

Многие запомнили длинный темный тоннель и яркий свет в его глубине. Наверное, именно отсюда наши политики и позаимствовали странное выражение «свет в конце тоннеля». Выражение пахнет махровым цинизмом. Мы его повторяем и не задумываемся, что оно значит. А означает оно, что лучшая жизнь нас ожидает только после смерти. Во всяком случае, наши политики нам так обещают. Почему я все это вспомнила?

Потому что моя смерть была ничуть не похожа на все, что описывали нормальные люди. Никакого тоннеля, никакого потустороннего освещения я не увидела. Я провалилась в глубокий темный колодец, в котором не существовало ни времени, ни пространства, ни жизни. А потом открыла глаза и оказалась в загробном мире.

Странное ощущение. Так бывает в поезде: ложишься вечером спать в Москве, просыпаешься утром – а за окошком Питер! Похоже на фокус.

Вот и мое перемещение из одного мира в другой осталось за кадром.

Ну, может, и хорошо. Я мысленно поблагодарила убийц за легкую кончину.

Итак, я открыла глаза и обвела взглядом странное полупустое помещение. Выяснилось, что я почему-то лежу на кровати, к рукам прицеплены резиновые браслеты и разноцветные провода. Над головой пищал какой-то прибор, рядом с кроватью стояло кресло. Помещение напомнило мне больничные палаты, оставшиеся в прошлой земной жизни.

Я удившись. Не так я представляла себе загробный мир, совсем не так! Мне казалось, он должен выглядеть как пейзаж на полотнах Рафаэля: сказочно, красиво и пустынно.

Я приподняла голову, поискала взглядом окно. Окно нашлось, но оно было задернуто плотной непроницаемой шторой. Что все это означает? Я прохожу адаптацию? Или нахожусь на промежуточной станции между двумя мирами? Так сказать, в чистилище? Интересно, куда я попаду потом: в рай или в ад?

В ад – навряд ли. Ничего особенно ужасного я в прошлой жизни совершить не успела. Даже убить маньяка мне не удалось. Только ранила в плечо, и все. Не сдержала клятву.

Мысль огорчила. Я прикусила губу, сдерживая слезы. Что же я Дуньке скажу?

Тут меня посетила другая мысль, еще более неприятная, чем первая. Дуньку-то я скорей всего не увижу! Почему? А потому что я некрещеная! А Дунька? Дунька, кажется, покрестилась. Недавно, года полтора назад. И меня с собой звала, но я не захотела. Дура!

Я всхлипнула. Даже после смерти нет душе покоя. Дунька крещеная, Маруська, кажется, тоже, Ванька – не знаю.

А Севка? Неужели я и его больше не увижу?

Додумать я не успела, потому что дверь открылась и на пороге возникла Маруська. Подошла к кровати, уселась в кресло и внимательно посмотрела мне в глаза.

– Ты меня видишь? – спросила она.

Я так обрадовалась, что на мгновение утратила дар речи. Ура! Я не одна в этом незнакомом страшном мире!

– Маруся, – сказала я ломким от слез голосом.

– Видишь? – обрадовалась подруга.

– Вижу, – ответила я. Попыталась поднять руку, чтобы вытереть мокрые глаза, но провода натянулись и не позволили мне этого сделать.

– Лежи смирно! – приказала Маруська. – Я сама! Надо же! У нее даже характер не изменился!

Маринка достала из тумбочки бумажные салфетки и вытерла мое мокрое лицо. Потом наклонилась и поцеловала меня в обе щеки.

– Привет, – сказала она. Я присмотрелась и увидела, что глаза у нее тоже мокрые.

– Привет, – ответила я. – Ты тоже здесь?

– Нет, – ответила Маринка. – Я недавно выписалась.

Я минуту помолчала, переваривая странный ответ. Выписалась... Так говорят про больницу. Я в больнице? Неужели в потустороннем мире существуют больницы?

– А Дунька где? – спросила я осторожно.

– С Ванькой сидит, – ответила Маринка.

Я немного успокоилась. Вот это правильный ответ. Где же ей быть, как не возле Ваньки? Очень даже справедливо, что они снова вместе!

– А... Севка? – спросила я с усилием.

Маринка пожала плечами.

– Не знаю, – сказала она. – Не видела.

Мое сердце остановилось на несколько секунд.

– Как это? – пролепетала я. – Разве мы не все вместе?

Маринка не ответила. Я приподнялась на локте, оглядела помещение.

– Лежи! – велела Маринка. – Ты еще слабая!

Я упала на спину.

– Что со мной?

– Шок, – ответила Маринка.

Я вспомнила ножницы, болтающиеся в плече незнакомого мужчины, и громко отчаянно зарыдала. Маринка опешила.

– Что с тобой, Уля?

Она схватила меня за руку. Я почувствовала, какие теплые у подруги пальцы и поразилась реальности этого ощущения.

– Прости меня, – сказала я, не переставая плакать. – Я не успела его убить. Только плечо проткнула.

– Кому?

– Маньяку.

Маринка снова вытерла мне глаза и велела:

– Успокойся.

Я всхлипнула в последний раз.

– Что я теперь Дуньке скажу? Она заставила поклясться, что я его достану. А я не смогла...

– Уля, – сказала Маринка очень мягко. – Ты думаешь, что мы умерли?

Я перестала плакать и уставилась на подругу.

– А разве нет?

– Не хочется тебя расстраивать, но мы все еще живы. – Маринка дотронулась до меня теплыми руками: – Вот! Чувствуешь?

Она больно ущипнула меня за локоть. Я ойкнула и потерла больное место.

– Дура! Синяк останется!

– Конечно, останется, – примирительно заметила Маруся. – Говорю же, ты живая!

Я упала на подушку и несколько мгновений растерянно пялилась в белый потолок.

– А Дунька? – спросила я через минуту.

– И Дунька.

– И Ванька?

– И Ванька.

– Но я же сама видела!..

Маринка закрыла мне рот ладонью.

– Не дергайся, – сказала она повелительно. – Тебе пока нельзя.

Я оторвала ее руку от своих губ и спросила в полный голос:

– Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?! Где Севка?! Объясни, что случилось?!

– Я тебя хотела спросить о том же самом, – ответила Маринка. – Не ори, Улька, а то медсестра услышит.

Накаркала! Не успела я открыть рот, как дверь в палату распахнулась и вошла милая улыбающаяся девушка в белом халатике.

– Вот мы и проснулись, – сказала она, адресуя улыбку именно мне. – Вот мы и поправляемся!

Я стиснула пальцы в кулаки. Интересно, почему она разговаривает со мной, как с умственно отсталой? Дурдом! Может, мы в психушке?

– Это психушка? – спросила я медсестру с тайной надеждой, что все сейчас объяснится.

Но та покачала хорошенькой головкой и мило ответила:

– Ну что вы! Вы в хорошем санатории!

– Для придурошных? – не отставала я.

– Вы совершенно нормальны, – успокоила меня медсестра. – Нужно отлежаться, отоспаться, вот и все! – С этими словами медсестра взяла с подноса одноразовый шприц, разорвала упаковку, достала из кармана стеклянную ампулу. – Вот мы сейчас сделаем укольчик, – приговаривала девушка, – еще немножко поспим... А потом покушаем и гулять пойдем...

Маринка отступила к стене, не отрывая от меня хмурых глаз.

– Я хочу встать.

– Рано еще, – укорила меня медсестра. – Вы взрослая барышня, сами должны понимать...

Она подошла ко мне, смазала проспиртованной ваткой предплечье.

– Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? – спросила я медсестру.

И против ожидания получила вполне вменяемый ответ:

– Обязательно объяснят.

– Когда?

Медсестра всадила мне под кожу иголку, выпустила из шприца прозрачную жидкость. Еще раз смазала место укола и ответила:

– Как только вы проснетесь.

В глазах потемнело. Я успела сказать Марусе:

– Не уходи!

Мир снова провалился в темноту. Поезд тронулся, набрал скорость, и я начала совершать обратное путешествие: из смерти в жизнь.

Странный маршрут.

Когда я второй раз открыла глаза, штора на окне была отодвинута. Несколько минут я лежала неподвижно, глядя на крупный белый снег, оседающий на подоконнике. Красиво.

Я подняла руку, чтобы убрать волосы, упавшие на ресницы, и увидела, что резиновых браслетов на запястьях больше нет. Так же, как и разноцветных проводов.

Я спустила ноги на пол и минуту посидела в гаком положении. Затем взялась обеими руками за край матраса и медленно поднялась на ноги. Немного постояла, привыкая к тяжести своего тела, и пошла к окну. Шла я медленно, шаркая ногами, как столетняя старуха, но меня радовала даже такая малость. Я снова ощущала себя живой.

Немного кружилась голова, побаливали почки, давала знать о себе огромная ссадина на правом бедре. Но все это были такие пустяки, что не стоило даже говорить.

Я взялась за ручку, приоткрыла одну створку старинного двойного окна. Вокруг царило полное беззвучие, перенесенное в реальный мир из картины Питера Брейгеля. Зимний мир был закован в серо-голубые ледяные латы. Медленное движение падающего снега притягивало и завораживало. На руку упали несколько крупных снежинок и медленно растаяли, оставив прозрачные капельки воды.

«Это потому, что рука теплая, – подумала я. – А теплая она потому, что я живая. И не только я. Все мы живые».

Я прислонилась лбом к стеклянной створке и тихо засмеялась.

Холод прокрался в комнату незаметно, на мягких кошачьих лапах, и уколол кожу тысячью крошечных иголочек. Только сейчас я заметила, что на мне длинная голубая рубашка, которую я раньше никогда не видела. Наверное, больничная.

Я закрыла окно и пошла к двери, видневшейся в стене. Открыла ее, осмотрела небольшой аккуратный санузел.

Подошла к раковине и взглянула в зеркало.

– Привет, – сказала я своему отражению и помахала рукой.

На меня смотрело незнакомое лицо с испуганными, ввалившимися в черноту глазами. Господи, до чего же я страшная! Вид, как у бомжа. Пора мыться, ой, пора! Вот и голова испачкана непонятно чем... Такое ощущение, словно в муке обвалялась.

Я отряхнула волосы, но белый налет не исчез.

Тогда я открыла кран, намочила ладонь и снова повозила пальцами в волосах. Никакого эффекта. Широкая белая полоса возле пробора никуда не исчезла.

Я закрыла глаза и постояла так несколько долгих секунд. Ничего страшного. Я просто очень долго спала. Так долго, что успела поседеть. Подумаешь! Аналогичная ситуация частенько описывается в сказках. Там девушки спят лет по сто, если не больше, но почему-то просыпаются вполне годными к употреблению. Во всяком случае, ни один сказочный принц от невесты не сбежал.

Где-то хлопнула дверь, встревоженный Маринкин голос позвал:

– Улька! Где ты?

Я открыла глаза, избегая смотреть на свое отражение, закрутила кран и вышла из ванной. Маринка радостно шагнула мне навстречу.

– Встала? Вот умница!

Мы крепко обнялись. Потом я отстранила подругу и спросила:

– Маруся, скажи правду, я седая?

– Совсем немного, – тут же ответила Маринка. – Врач говорит, что прядь отрастет, и ее можно будет срезать. Никаких следов не останется.

Я кивнула, осмотрела комнату, спросила:

– Где мои вещи? Я хочу одеться.

Маринка притащила из ванной длинный махровый халат и подала его мне как пальто.

– Одевайся! – велела она. – Вещи сейчас принесут.

Я послушно влезла в рукава, запахнулась и туго стянула пояс.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Маринка.

– Нормально, – ответила я. – Какое сегодня число?

– Двадцатое января.

Я присвистнула.

– Выходит, мы опоздали на занятия!

– Выходит, опоздали.

Мы немного помолчали.

– Ты можешь мне хоть что-то объяснить? – спросила я шепотом.

– Я могу только догадываться, – хмуро ответила Маруся. – Объясняться с нами будет другой человек.

– Кто? – спросила я.

Маринка раскрыла рот, но не успела ответить. В коридоре послышался шум, шаги, знакомый бодрый голос спросил: «Она уже здесь?» Дверь в палату распахнулась, и на пороге возник улыбающийся Севка. Живой и здоровый.

Я двинулась с места, ускоряя шаги, запуталась в полах халата и чуть не свалилась. Но Севка успел меня подхватить, и я крепко обняла его за шею.

– Господи! Живой!

Севка деликатно оторвал от себя мои руки и отодвинулся. Почему-то он избегал смотреть мне в глаза.

– Как ты?

– Нормально, – прошептала я.

Заглянула приятелю через плечо и увидела в дверях нескольких незнакомых человек. Один из них прилип к объективу небольшой видеокамеры, другие радостно улыбались мне, как хорошей знакомой.

– Кто это? – спросила я и запахнула халат плотнее. Мне было неловко появляться перед незнакомыми мужчинами в таком затрапезном виде.

– Что это значит? Севка, ты можешь мне объяснить?

– Конечно, может! – ответил сзади Маринкин голос. – Это же он все придумал! Так или нет?

Она подошла, остановилась рядом со мной и прищурилась, разглядывая Севку.

Севка поднял глаза и посмотрел по очереди сначала на Маринку, потом на меня. Его губы тронула слабая улыбка.

– Умная ты, Маруся, – признал он уважительно.

– Поэтому ты убрал меня первой? – уточнила Маринка.

Севка фыркнул, не выдержал и громко рассмеялся. Маринка села на кровать и стала с интересом ждать продолжения. А я стояла как дура и оглядывала по очереди всех собравшихся.

– Да что происходит?! – не выдержала я. – Кто-нибудь мне объяснит?! Что значит «убрал»?! Севка!..

- Это игра, Уля, – ответила Марина. Я обернулась и посмотрела на подругу испуганными глазами. – Насколько я могу судить, новое телевизионное шоу. А Севка – автор сценария. Правда, Сев?

С этими словами Маринка показала оператору средний палец. Тот хмыкнул, но от объектива не оторвался.

Я посмотрела на приятеля. Севка больше не прятал взгляд, он смотрел мне прямо в глаза, чуть смущенно и весело.

– Правда.

– Господи, – пробормотала я и села на кровать рядом с Маринкой. Может, все это мне только снится? Новая игра. А Севка – ее автор.

Информация не укладывалась. Наверное, мозги еще не очнулись от долгой, противоестественно долгой спячки.

Я посмотрела на Севку и спросила:

– А как же маньяк?..

– Не было никакого маньяка, Уля, – мягко ответил Сева. – Была игра, и только игра.

– А почему ты нам ничего не сказал? – спросила я растерянно. – Мы же думали, что все по-настоящему!

Севка отчего-то поперхнулся.

– Ну? – спросила Маринка, с интересом разглядывая его лицо. – Чего молчишь? Что же ты ответишь этой наивной дурочке?

Севка сунул руки в карманы и пожал плечами. Маринка повернулась ко мне и поучительно заметила:

– Нам ничего не сказали для того, чтобы все выглядело достоверно. Преследование, погоня, страх... Поняла?

– Поняла, – ответила я. – Я другого не поняла. Разве можно так поступать с друзьями?

Маринка злобно расхохоталась, негромко проговорила себе под нос:

– Устами младенца... – Потом посмотрела на Севку и жестко велела: – Ну, давай, гнида, рассказывай, за сколько ты всех нас продал. Надеюсь, выгодно? На жизнь хватит?

– Марина, ты не права, – спокойно ответил Севка.

Он успел взять себя в руки. Подвинул к кровати единственное кресло, стоявшее в комнате, и сел в него вольготно, по-хозяйски, закинув ногу на ногу. Вслед за ним в комнату просочились остальные участники событий. Оператор встал за Севкиной спиной, прицелился в нас объективом, как дулом снайперской винтовки.

Я поежилась, представив, как выгляжу. А Маринка всей этой съемочной возни попросту не заметила. Она смотрела на Севку странным взглядом, в которым перемешалось бешенство и веселье.

– Не права? – переспросила Маринка. – Может, и не права. Я же не телевизионный человек. Давай, объясни, а мы послушаем.

Севка немного нахмурился и начал говорить, не отрывая взгляда от моего лица.

– Уль, помнишь наш разговор о том, что нужно как-то на жизнь зарабатывать?

Я молча кивнула. Еще бы не помнить!

– Значит, ты можешь меня понять, – удовлетворенно сказал Севка. – Понимаешь, я тоже задумался над тем, как дальше жить. Чем заниматься, где специализироваться... И решил попробовать пробиться на телевидение.

– На телевидение, – повторила я вслух и снова кивнула. – Достойно.

– Правда? – обрадовался Севка моему пониманию. – Есть возможность нормально заработать, сделать карьеру. Были бы идеи.

Тут он умолк и молчал довольно долго. До тех пор, пока я не договорила за него:

– И тебе пришла в голову идея новой развлекательной программы.

– Именно развлекательной! – Маринка снова издала короткий трескучий смех, похожий на автоматную очередь. – Улька, ты все время не в бровь, а в глаз лупишь! Именно развлекательной!

Севка смешался, но тут же взял себя в руки и с вызовом взглянул на нас.

– Развлекательной! – подтвердил он. – А что такого? Жизнь тяжелая, народ хочет развлекаться! – Запнулся и с досадой договорил: – Только вот развлечь его с каждым годом становится трудней. Понимаешь, Улька, народ уже до такой степени пресыщен, что... как бы выразиться...

– Что у народа не стоит, – договорила Маринка.

Я передернулась, но всегда чопорный и консервативный Севка отчего-то обрадовался подсказке.

– Вот именно! – поддакнул он. – Да, не стоит! Сейчас развелось огромное количество всяких реалити-шоу, участники которых готовы делать что угодно! Трахаться, сидеть на унитазе под прицелом кинокамеры, жрать собственные экскременты... Короче, готовы продать себя вместе с собственным дерьмом, лишь бы нашлись покупатели!

– А покупатели – это публика, – уточнила я.

Севка все больше радовался моему пониманию.

– Конечно, публика! Для кого же вся эта херня создается! Но понимаешь, беда какая; чем дальше, тем трудней удержать ее внимание. Все уже было: и секс в прямом эфире, и драки до первой крови, и сидение на унитазе... – Севка развел руками: – Народ не заводится!

– И тебе понадобились гладиаторы, – договорила я.

– Понадобились люди, у которых сохранилось чувство собственного достоинства, – поправил меня Севка.

– О как! – удивилась Маринка.

– Да, – подтвердил Севка, бросив на нее мрачный взгляд. – Слишком много желающих продаться по дешевке. Они публике успели надоесть. Сейчас интерес может вызвать только что-то непродажное.

– А разве сейчас есть что-то... непродажное? – удивилась я.

Севка поднял вверх указательный палец.

– Вот! – сказал он. – Ульяна, ты зришь прямо в корень. Все вы – дети обеспеченных родителей. Вам продаваться не нужно. Именно поэтому...

Севка замялся и не договорил.

– Именно поэтому ты нас и выбрал? – догадалась я.

– Не только поэтому, – сказала Маринка. Она, не отрываясь, смотрела на Севку. – Еще и потому, что наши родители вряд ли подадут в суд за издевательства над своими детьми. Ты ведь прекрасно знал, какие у нас отношения с родными, правда? И это был дополнительный плюс твоего сценария!

Севка пожал плечами, не соглашаясь, но и не протестуя.

– Сценарий! – сказал он ворчливо. – Сценарий все время приходилось кроить-перекраивать! Все шло не так, как было запланировано вначале! Ульяна пригласила нас к себе домой, а задумано было совсем иначе! Пришлось изворачиваться...

– Подожди, подожди! – перебила я внезапно. – Так это ты расписал стенку в родительской спальне?

– Я, – признался Севка. – А что мне оставалось делать? Нужно было как-то выжить вас из дома!

Я на мгновение задохнулась.

– Выжить, значит, – задумчиво повторила Маринка, кивнула и с интересом спросила: – А как же беременная женщина?

Севка с досадой поморщился.

– Только не говори, что тебе ее жалко! Да вы все собирались ее изводить по полной программе! Я же вас с трудом удержал!

– Гуманист! – похвалила Маринка.

Севка отмахнулся.

– В конце концов, все обошлось, – напомнил он нетерпеливо. – Уля, ты что, в претензии?

Я не ответила. Просто не было слов, и все тут.

– Что ты, Севочка! – ответила за меня Маринка. – Уля в восторге! Ты рассказывай, рассказывай, мне даже интересно стало. Значит, из дома ты нас выжил. Что потом?

– Знаешь, Марина, тебе не мешало бы немного поглупеть, – откровенно высказался Севка. Маринка расхохоталась. – Да-да! – повысил голос Севка. – Напрасно ржешь! Если бы поглупела, может, дожила бы до конца игры!

– Выходит, я самая большая дура? – спросила я. – Поэтому и дожила до самого конца?

- Нет, не выходит, – ответил Севка. – Все получилось совершенно случайно. Маринку пришлось вывести за кадр первой, потому что она начала обо всем догадываться. Цеплялась к актеру, ловила на нестыковках, в общем, мешала нормально строить программу.

– И меня отключили, – договорила Маринка. – Черт! Как же я прокололась! Только на минуту спиной повернулась, и все! Укол, и нет меня. Потом привезли в этот хреновый санаторий и лишили связи с внешним миром!

Я вспомнила окровавленное платье, рукоятку ножа, торчавшую из Маруськиной груди, и передернулась.

– Все получилось очень эффектно, – возразил Севка. – Мы устроили тебе красивую смерть. Потом по телеку посмотришь, тебе понравится.

– Ну-ну, – сказала Маринка. Ее глаза подозрительно заблестели. – По телеку, значит, посмотрю...

– Ну вот, – продолжал Севка. – Маринку убрали, покатила импровизация. Ванька свалился. Здрасте, приехали! Куда мне было деваться с таким...

Севка поперхнулся.

– Балластом, – договорила я.

– Ну, в общем да, – не стал возражать Севка. – Балластом. Пришлось убирать Ваньку.

– В больнице знали, что идет съемка? – спросила я.

– Кое-кто знал.

Я вспомнила разговор, услышанный мной в тесной больничной каморке, похожей на кладовку.

– «Это людоедство», – прошептала я и объяснила уже нормальным голосом: – Я слышала, как главврач сказал, что это людоедство.

Севка откинулся на спинку и ядовито фыркнул.

– Людоедство, – повторил он. – Если бы ты знала, что он натворил годом раньше!..

– Нет, – перебила я. – Я не хочу ничего знать. Мне достаточно того, что натворил ты.

Севка глянул на меня исподлобья.

– Это реклама, – сказал он. – Старый придурок даже не подозревает, какая у него будет реклама после выхода программы в эфир!

– Ни одной свободной койки, – подсказала Маринка и снова нехорошо рассмеялась. – Все захотят умереть именно в этой клинике!

Севка закинул ногу на ногу и высокомерно промолчал. Я обдумала сказанное. Одна вещь не давала мне покоя.

– Значит, в больнице нас снимали?

– Конечно, – ответил Севка. – Камеры были установлены и в гостинице, и в больничных палатах!

– А как мы целовались, тоже снимали? – спросила я.

Маринка удивилась.

– Ты целовалась с этим дерьмом?

– Заткнись! – велел Севка, выведенный из терпения. Тут же осадил сам себя и ответил тоном ниже: – Прости, Уля. Это опять-таки была импровизация. Но до чего здорово все получилось! Незапланированная лирическая линия! Очень красиво. Публика будет визжать и плакать.

– Думаешь, публику удовлетворят наши поцелуи? – спросила я. – Это после секса в прямом эфире?

Севка вздохнул и ничего не ответил. Зато ответила Маринка:

– Дура! Этот секс был продажной акцией! Проституцией в чистом виде! А ваши поцелуи...

– Заткнись! – снова оборвал ее Севка.

Маринка злобно рассмеялась.

– Ну, хорошо, – произнесла я. – Что было дальше?

– Дальше была деревня. Перевалочный пункт. – Севка посмотрел на меня виноватыми глазами. – Прости, Уля. Зрителям интересно посмотреть, как золотая молодежь живет в свинарнике.

– Вы жили в свинарнике? – осведомилась Маринка.

– Почти, – ответила я. – Почему следующей была Дунька?

– Психолог посоветовал, – ответил Севка. – У Дуньки начало крышу сносить. В общем, она становилась...

Он остановился.

– Балластом, – договорили мы с Маринкой хором.

Севка промолчал.

– Да, – сказала я пустым невыразительным тоном. – Здорово придумано.

– Ты была неподражаема! – отозвался Севка. – Один твой забег в супермаркете чего стоит! Клянусь, я в тебя чуть не влюбился!

Я вспомнила визг тормозов, десятиэтажный мат перепуганного водителя, толпу людей, кольцом сомкнувшихся вокруг меня. Дотронулась до правого бедра и сказала:

– Чуть не влюбился... А если бы я его догнала и убила, тогда бы влюбился?

– Уль, не утрируй, – попросил Севка.

– Я не утрирую, – ответила я. – Я этому вашему... актеру... плечо продырявила. С этим что делать?

– Ничего не делать, – хмуро ответил Севка.

– Плечо оплачено, – объяснила мне Маринка. – Так?

Севка не ответил.

Несколько минут мы сидели молча, потом я спросила:

– Где Ванька с Дунькой?

– Они в больнице, – ответил Севка. – Ничего серьезного! Просто Ванька немного заикается и плохо ходит. Дунька за ним ухаживает.

– Действительно, – подтвердила Маринка. – Что тут серьезного?

– Ребят, вы не понимаете! Это такой шанс! Вы все можете прославиться! – Севка в волнении вскочил с кресла и пробежался по комнате из конца в конец. – Это популярность! – сказал он, останавливаясь. – Это деньги! Это возможность сделать карьеру! Это все, что нужно нормальному человеку для нормальной жизни!

Мы с Маринкой молча переглянулись. Севка снова уселся напротив нас и вкрадчиво сказал:

– Кроме того, вас ждет сюрприз.

– Как, еще один? – всполошилась Маринка.

Севка не обратил внимания на ее выпад. Наклонился к нам и торжественно произнес:

– Месячная поездка в любую страну мира! По желанию! Пятизвездный отель! Оплаченные развлечения! Десять тысяч наличными! Каждому!

– Мы же не продаемся! – напомнила Маринка. – Забыл? Публике это не понравится!

Севка бросил на нее короткий хмурый взгляд и с надеждой посмотрел на меня.

– Уля! Скажи что-нибудь!

Услышанное пока не уложилось в моей заторможенной голове, и я не могла совместить Севку, в которого была влюблена, с этим незнакомым мне телевизионным человеком. Но отвечать было нужно, и я постаралась четко сформулировать свои мысли.

– Значит, так, – начала я. – Никакая программа с нашим участием в эфир не пойдет. Это раз.

Севка нервно закинул ногу на ногу. Его губы заметно побледнели.

– Если ты осмелишься это сделать, мы тебя засудим, – продолжала я так рассудительно, что сама удивилась. – Поводов масса, ты и сам прекрасно знаешь.

– Уля! – прошептал Севка. – Ты понимаешь, сколько денег вложено в этот проект? Ты же меня без ножа режешь! Я же обещал, что вы не будете против! Я обещал, что вы меня поддержите!..

– Плевать мне на это, – ответила я спокойно.

– Уля! Мы же друзья! – напомнил Севка дрожащим голосом. – Ты не можешь со мной так поступить! Это мой шанс! Единственный шанс в жизни!

Я пожала плечами и повторила:

– Плевать. Выбирайся как хочешь.

– Кстати, – вклинилась Маринка, – где ты нашел продюсера на этот ублюдочный сценарий?

Севка не ответил. Сидел, прикусив нижнюю губу, и не сводил с меня отчаянного взгляда.

– Ах, да! – вспомнила Маринка. – Твоя мамаша работает на какого-то киношника! Он, что ли, в тебя вложился?

– Уля, – попросил Севка, не обратив на Маринку внимания. – Помоги мне. Умоляю тебя!

– Нет, – ответила я. – Ты оказался невыгодным проектом. Смирись и убирайся.

Севка не шевельнулся.

– Снимаете? – спросила Маринка у оператора.

Тот не ответил, но от камеры не оторвался.

Маринка выбросила вперед правую ногу и с силой врезала в основание кресла. Кресло свалилось набок, Севка кувыркнулся через голову и оказался на полу.

Маринка продемонстрировала камере букву «о», сложенную из большого и указательного пальцев.

– Снято! – сказала она с удовлетворением. И деловито велела Севке: – Пошел вон.

Севка завозился на полу, пытаясь подняться. Мужчины, пришедшие вместе с ним, застыли в дверях, не пытаясь прийти на помощь.

– Руку дайте! – с бешенством произнес Севка, обращаясь к ним.

Никто не тронулся с места. Маринка расхохоталась.

– Ну что? – спросила она. – Вот тебе наглядная котировка собственных акций! Ты банкрот!

Севка медленно поднялся на ноги, его лицо расцвело ярко-красными кляксами. Минуту он стоял неподвижно, переводя пристальный взгляд с меня на Маринку.

– Ненавижу! – сказал он негромко, но очень выразительно.

– Взаимно! – откликнулась Маринка.

А я промолчала. Произошедшее все еще не желало укладываться в моем сознании.

Севка постоял еще немного, словно ожидая, что мы с Маринкой рассмеемся и обратим все в шутку. Действительно, какие вопросы?! Мы же друзья!

Но мы молчали, и это молчание говорило яснее всяких слов.

Севка вырвал у оператора камеру, отшвырнул ее в сторону и двинулся к выходу. Оператор пожал плечами, подобрал камеру и помахал нам ручкой. Его челюсти без устали пережевывали какую-то жвачку.

– Дверь закрой! – крикнула Маринка.

Раздался громкий треск захлопнувшейся двери, и мы с подругой остались одни.

– Скоты, – пробормотала Маринка себе под нос. Я с удивлением увидела, что она плачет.

Прошло несколько недель.

Мы с Маринкой вернулись в спецколонию для обеспеченных преступников совсем другими людьми.

– Детство кончилось, – так резюмировала Маринка наше преображение.

Я согласилась с подругой. Навалились вопросы, неизбежные во взрослой жизни. И главным из них был вопрос «как дальше жить».

– Займусь языками, – хмуро сказала Маринка. – Это мой единственный шанс заработать на пропитание. А ты?

Я пожала плечами.

– Начну специализироваться по дизайну жилых помещений и офисов.

Маринка удивилась.

– Ты – дизайнер?

– Не видишь меня в этой роли? – спросила я с улыбкой.

Маруся смутилась.

– Да нет, почему же... Но тебе всегда нравилась история.

– Историей сейчас на жизнь не заработаешь, – сказала я философски. – Пускай это будет моим хобби.

Мы сидели на подоконнике и смотрели в окно. На улице мела яростная февральская вьюга, но это была уже агония зимы. Весна не за горами.

Ванька все еще пребывал в клинике. Потрясение, пережитое им, дало серьезное осложнение на речь, и Дунька переселилась в Ванькину обитель. Опекуны попробовали на нее надавить, но новая Дунька дала им решительный отпор. Что ж, нет худа без добра. Несостоявшаяся телеигра под названием «Первый день смерти» серьезно скорректировала наши характеры. Возможно, она скорректировала даже нашу судьбу.

– Может, сказать Севке спасибо? – спросила Маринка, словно прочитав мои мысли.

Севка покинул наше избранное общество. То ли благодетель отказался вкладывать деньги в его дальнейшее обучение, то ли Севка уже всему научился, не знаю. Но больше мы его не видели.

– Как он мог? – спросила Маринка в сотый раз.

– Не надо!

Мне не хотелось вспоминать ту историю. Тем более что седая прядь немного отросла и была благополучно срезана. Никаких напоминаний о пережитом у меня не осталось.

Зазвонил телефон. Я вытащила мобильник, посмотрела на определитель и удивленно задрала брови.

Не может быть!

– Уля? – спросил отец. Голос был взволнованным.

– Слушаю, – ответила я вежливо. – По какому поводу звонишь? Что-то случилось с Ирой?

– С Ирой все в порядке.

Я посмотрела на Маринку и пожала плечами. Подруга отвела взгляд в сторону.

– У меня тоже все в порядке, – начала я, но отец меня перебил.

– Почему ты мне ничего не рассказала?

Я почувствовала, как по рукам пробежал холодок.

– Ты о чем?

Отец судорожно вздохнул.

– Машина перед воротами школы, – сказал он. – Собирайся, я жду.

Я не поверила своим ушам.

– Ты приехал за мной?!

– Собирайся, – настойчиво повторил отец. – Кстати! Марина тоже приглашена. С попечителями я договорился.

Я отложила телефон и повернулась к Маринке. Подруга съежилась.

– Твоя работа? – спросила я, указывая на телефон. – Ты позвонила моему папаше и все рассказала?

Маринка не ответила.

– Ну и зачем ты это сделала?.. – начала я, но Маринка с жаром перебила:

– Улька! Пора возвращаться с войны! Понимаешь?! Хватит воевать!

Я насмешливо фыркнула.

– Кто бы говорил!..

Маринка смущенно пожала плечами.

– Я готова начать переговоры с родителем, – проинформировала она меня. – В конце концов, в том, что произошло, есть и наша вина. Ты согласна?

Я вслед за ней пожала плечами. Стыдно признаться, но мысль, что отец приехал в школу, меня обрадовала. Сильно обрадовала. Почти как в детстве.

– Давай собирайся! – велела я. – Ты эту кашу заварила, ты ее и расхлебывай! Отец велел передать, что ты приглашена в гости! Топай за шмотками!

Маринка сорвалась с места и хлопнула дверью. Я неторопливо вытащила из-под кровати спортивную сумку, заглянула в распахнутое пустое нутро.

Не стану ничего брать, дома полно моих вещей. В том числе таких, которые я ни разу не надевала. Пора обновить подарки.

Маринки не было почти полчаса, и я включила телевизор. Экран с готовностью расцвел воскресной развлекательной викториной. Сухопарая ведущая в якобы интеллигентских очках, не останавливаясь, сыпала глупыми сценарными колкостями. Чем-то она напомнила мне нашего «птеродактиля». Ираида тоже обожает являться на урок с отрепетированными подколками, которые никого не смешат. Вот и участники программы не обращали на ведущую особого внимания. Они были заняты собственными проблемами: выталкивали из своих рядов умных, добивали слабых... В общем, изо всех сил развлекали публику.

– Убери это! – крикнула Маринка срывающимся голосом.

Я схватила пульт, и омерзительное зрелище пауков в банке исчезло.

– Игра окончена.

Я поднялась, взяла подругу за руку, и мы покинули комнату.