© Shaun Usher, 2020

© Дмитрий Шепелев, перевод на русский язык, 2020

© Livebook Publishing, оформление, 2020

Письмо – это бомба замедленного действия, послание в бутылке, заклинание, крик о помощи, повествование, выражение беспокойства, щедрая пригоршня любви, способ установить связь через слова. Это своеобразное искусство – такое простое и восхитительно общедоступное – продолжает служить мощным средством общения и, невзирая ни на какие технические революции, письмо продолжает жить и, подобно литературе, будет жить вечно.

Ничто не имеет такой власти над нами, как любовь. Это та самая сила, что связывает нас воедино. В самые мрачные моменты, в самые тяжелые времена неумолчный зов любви требует, чтобы мы продолжали держаться и двигаться дальше, и дает нам необходимые силы. В самом деле, человек, охваченный любовью, связанный с другим человеческим существом на таком глубинном уровне, чувствует, что готов к любым подвигам и все ему по плечу: преодолеть любые трудности, какие бы жизнь ни поставила перед ним; сражаться и, если придется, отдать жизнь за все, что дорого его сердцу.

Любовь, смею утверждать, ближе всего к сверхспособностям. Но она имеет силу не только возносить, но и низвергать, и несчастная любовь может быстро и неумолимо поставить человека на колени, разрушив саму жизнь, которую она недавно обогащала. Неотступная, всеохватная боль, заполняющая пустоту, оставшуюся от потерянной любви, несравнима ни с каким другим чувством, и ее воздействие едва ли можно выразить в словах. Это жизнь без цвета. Фильм без звука. Полностью подчиниться любви значит стать предельно уязвимым, и то, что мы продолжаем стремиться к любви, невзирая на столь огромный риск для нашей безопасности, говорит о ее бесконечной ценности.

Неудивительно поэтому, что письмо, как наиболее личная форма общения, так прекрасно подошло для выражения и обсуждения любви, этой неуловимой субстанции, столь трудно поддающейся словесному определению, несмотря на то, что многие называли ее нашим единственным истинным, универсальным языком. В этой книге представлена подборка писем, призванная пролить свет на наши запутанные отношения с этой манящей энергией: здесь есть письмо-наставление родителя своему ребенку, страдающему от любви, со словами мудрости, нужными, вне всякого сомнения, людям всех возрастов, а также письмо, которое привело к отмене запрета на межрасовые браки в Соединенных Штатах, написанное женщиной с фамилией столь идеальной, что в это трудно поверить[1]. Также вас ждет поражающее своим прагматизмом брачное предложение от 1866 года, над которым вы наверняка будете смеяться до слез и вздыхать от жалости, и здесь же вы найдете письмо, полное отчаяния и сердечных мук, от беглого раба к человеку, который устроил его побег, с просьбой помочь ему вернуть нежно любимую жену. И, конечно же, вас ждут бесчисленные примеры истинной любви – письма любимым, живым и мертвым, как отправленные, так и не отправленные – бумажные письма, так непохожие на современную электронную переписку. Вы почувствуете их особый аромат, которому столь многим обязаны миллионы человек, и я в их числе.

Впервые моя одержимость письмами заявила о себе в 2002 году, когда я начал переписываться с подругой, жившей на большом расстоянии от меня, которая была вынуждена преодолеть сотни миль и поселиться в новом доме, пусть и всего на десять месяцев. В то время такое понятие, как «социальные сети», еще не стало привычным, и электронная переписка казалась чем-то экзотическим, так что наше решение общаться с помощью «старомодных писем» было вполне естественным. Чего мы не могли предвидеть, так это насколько радостными и содержательными окажутся эти письма и какой прекрасный старт они дадут нашим плодотворным отношениям.

Мы с Кариной поженились в 2012 году. Эта книга посвящается ей.

Шон Ашер

2020

Французская актриса Жюльетта Друэ, скончавшаяся в 1883 году, была спутницей автора «Отверженных», Виктора Гюго, в течение полувека. Они познакомились в 1833 году, за кулисами на постановке его пьесы «Лукреция Борджиа», в которой она играла главную роль. В то время жена Гюго, Адель Фуше, изменяла ему с литературным критиком Шарлем Огюстеном де Сент-Бёвом, поэтому Гюго без малейших угрызений совести завел роман с Друэ. На протяжении последующего полувека Друэ полностью посвятила себя Гюго и писала ему каждый божий день – как правило, по несколько писем в день. Сохранились десятки тысяч ее писем, из которых мы приводим одно.

Жюльетта Друэ – Виктору Гюго

1835

Пятница, 8 вечера

Будь я умной женщиной, величавый мой петушок, я бы вам расписала, как в вас сочетается красота формы, оперения и пения! Я бы сказала вам, что вы величайшее чудо из всех, и я бы говорила всего-навсего безыскусную правду. Но, говоря по делу, мой превосходный, мне бы потребовался голос позвончее, чем тот, что дарован моему виду – ведь я скромная сова, которую вы лишь намедни высмеяли. Так что это мне не по силам. Я не скажу вам, до какой степени вы ослепительны и блистательны. Я оставлю это птицам сладкоголосым, которые, как вам известно, не менее прекрасны и отзывчивы.

Я довольствуюсь тем, что доверяю им обязанность наблюдать, слушать и восхищаться, а за собой оставлю право любить; может, это не так приятно уху, но гораздо милее сердцу. Я вас люблю, я вас люблю, мой Виктор; сколько бы я этого ни повторяла, все будет мало; я никогда не смогу выразить всю силу моих чувств.

Я узнаю вас во всем прекрасном, что меня окружает – в формах, цветах, ароматах, в гармоничных звуках: все это для меня означает вас. Вы превосходите всех. Вы не только солнечный спектр с семью лучезарными цветами, но вы само солнце, озаряющее, согревающее и возрождающее целый мир! Вот что вы такое, а я смиренная женщина, которая вас обожает.

Жюльетта

В декабре 1853 года двадцатитрехлетний Айзек Форман ухватился за редкую возможность распрощаться с рабской жизнью в Норфолке, штат Виргиния, и сбежал в Торонто в Канаде. Он расстался со своей многолетней владелицей, миссис Сандерс. Однако, к его великому смятению, Форман также расстался со своей женой, которая тоже была рабыней, но у другого владельца, в Ричмонде. Мало что известно о жизни Айзека Формана. Но, благодаря этому письму, мы можем сказать с уверенностью, что жизнь без любимой стала ему невыносима. Это письмо было отправлено Уильяму Стиллу, знаменитому руководителю «Подпольной железной дороги», тайного общества, рассредоточенного по всей Америке, которое принесло свободу тысячам рабов, включая и Формана.

Айзек Форман – Уильяму Стиллу

7 мая 1854 года

ТОРОНТО, 7 мая 1854 года

МИСТЕР У. СТИЛЛ: – Уважаемый сэр – Я пользуюсь этой возможностью написать вам эти несколько строк и надеюсь, когда они достигнут вас, они найдут вас в добром здравии. Я бы написал вам раньше, но я ждал вестей от моего друга, мистера Брауна. Я рассудил, что он был занят важным делом, потому и не написал раньше. Уважаемый сэр, ничто бы не отвратило меня от письма в деле такого рода, окромя смерти.

Душа моя досадует, бедствия мои невыразимы. Я часто чувствую, словно бы желал умереть. Коротко говоря, я должен увидеть жену, иначе умру. Чего бы я не отдал, никакой язык не вымолвит. Лишь бы впиться глазами в ее сладкие губы и тотчас умереть. Я твердо намерен увидеть ее раньше или позже. Мысль снова быть рабом горестна. Я надеюсь, небеса снова улыбнутся мне прежде, чем я снова буду один. Скоро я снова покину Канаду, но не стану называть место, куда направляюсь, оно может быть на дне океана. Если бы я знал заранее все, что знаю теперь, я бы никогда не ушел, если бы не нашел средства забрать ее с собой. Вы никогда не страдали, живя без жены, как страдаю я. Я считаю, это почти превосходит смерть, и надеюсь, вы сделаете для меня все, что можете, или обратитесь к вашим друзьям, если сами не сможете. Пожалуйста, напишите мне немедленно по получении этого и скажите что-нибудь, чтобы ободрить мой поникший дух. Вы обяжете меня, повидав мистера Брауна и спросив его, не обяжет ли он меня, съездив в Ричмонд и повидав мою жену, и узнав, какие приготовления с ней он может сделать, и я охотно оплачу все его расходы дотуда и обратно. Прошу повидать обоих, мистера Багнела и мистера Минкинса, и спросить их, не видали ли они мою жену. Я твердо намерен увидеть ее, пусть даже тотчас умру. Я могу сказать, что был счастлив однажды, но больше никогда не буду, пока не увижу ее; ведь что такое для меня свобода, когда я знаю, что моя жена в рабстве? Те личности, которых вы переправили несколько недель назад, остались у Св. Катерины, вместо того чтобы ехать в Торонто. Я послал вам два письма на прошлой неделе и надеюсь, вы изволите уделить им внимание. Почта закрыта, так что прилагаю деньги на почтовые расходы, и, пожалуйста, напишите мне поскорее.

Остаюсь вашим бесконечно преданным слугой,

А. ФОРМАН

В 1994 году были обнаружены, а затем опубликованы письма одной женщины, адресованные другой, вызвавшие прения в академическом сообществе, поскольку они намекали на романтические отношения. Их написала некая Адди Браун, родившаяся в 1841 году, рано лишившаяся отца и выросшая у своей тетки в Филадельфии. Не имея никакого формального образования, она всю взрослую жизнь проработала домашней прислугой. Адресатом ее писем была Ребекка Примус, которая, в отличие от Адди, была старшей из четырех детей в зажиточной семье среднего класса из Коннектикута и работала учительницей, пользуясь всеобщим уважением. Их жизненные пути были во многом различны; тем не менее, обе они были цветными женщинами. Как они познакомились, неизвестно, и мы можем только догадываться, как реагировала Ребекка в ответ на частые и страстные заверения Адди в любви. Ясно одно: эти отношения времен Гражданской войны были далеки от общепринятых. И хотя почерк Адди местами неразборчив, а слог косноязычен, ее чувства совершенно несомненны.

Адди Браун – Ребекке Примус

24 мая 1861 года

Нью-Йорк, 24 мая 1861 года

Милая моя Ребекка

твое самое что нинаесть Неж письмо было мне что куски мяса голоднай валчице Не скажу в какой раз я пагружаюсь в твои строчки этим веч первый раз с тех пор как ушла дала волю слизам О Ребекка Душечка никаму неведома серца твоей Падруженьки Я боюсь стать абузай Семье они говарят меня будто подминили с какой стороны ни вазьми Я постараюсь как могу быть пакладистай как мне быть когда ты в такой дали. Думаю о тебе кажин час.

Ребекка дорогая кабы я имела силу голубиную вмиг бы прилитела в абьятия моей любимай.

Ребекка дорогая Мать по хозяйству нагружена выши крыши Я этому очинь рада мне нада чемта отвликаца Ребекка что ты думаиш мистер Ли давеча подкатывал ка мне он ажидал моиво отклика на свои Неж чуства но я была так холадна что он не знает что и думать оба мне Он мне нравица как Друг и больше ничиво но Ребекка дорогая ежели када мне подвернеца годный вариант я за него ухвачусь патамушта устала скитаца по этому недобраму свету Ребекка дорогая со всем этим не забуть что я сказала о женитьбе ни слова о чем я тебе напишу моя истиная Подруга вот что я всериоз щитаю по тому как мистер Ли себя видет что он истино любит меня я не могу ответить взаимнастью на его любовь он меня спрасил думала ли я када снова жить в Хартфорде. Я сказала что не знаю он сказал что думала буду.

Ребекка что ты думаиш мой старый любовник увизался со мной домой после церкви остался до расвета пака… помял мне малость грудь не смейся нада мною Милая. Мать здает комнаты двум жентльменам и один из них вроде как полюбил меня мать сказала ему и Селина тоже что ему ничиво не светит теперь Ребекка дорогая мать говорит она не думала что я так дорога ей должна сказать она очень Добросердечна ка мне только надолга ли и не говори на мою любовь что до меня я стараюсь не быть ветренай хотя об этом лутше судить тебе.

Ребекка куда ты думаиш миссис Нотт отправица када умрет патамушта я думаю она не… жить прости меня пожалуста за такие слова но это правда она сама прикрасно знает что за всю жизнь не дала мне ни единай рубашки небось и мысли такой не было но я на сваем настояла так что она хотела послать ее туда я знаю теперь она у меня так что я позаботилась об этом так что Ребекка я не думаю что хоть в които веки буду дилить жилье с миссис Нотт патамушта не думаю что миссис Нотт не та женщина чтобы с ней жить она мне почти опротивела.

Ребекка дорогая у нас в Семье большая утрата умер Мамин единственный Друг он был ей как Отец он был за нее во всех ее невзгодах чуть что ей было нужно всегда шла к нему и больше ни к кому он был близкий Дорогой Друг этой Семьи Ребекка сердце сжимаеца видеть его вдову я видела его последний раз в Воскресенье он был очевидно совершенно здоров и просто полон жизни с утра в Понедельник позвали Мать и думали он задохнеца насмерть но за него взялись ему как будто полегчало мать пришла домой в 2 часа дня думала он поправица мать пошла под вечер посмотреть ему было намнога лутше так что она вернулась домой в час ее позвали и он был при смерти не успела Мать дотуда добраца он уж помер О Ребекка как это внезапно мы все очень боимся что миссис Скотт проживет очень долго теперь обе остарели и она так подступает… с этой Семьей я думала жить Ребекка я должна закругляца с этим длинным письмом патамушта не думаю что тебе все это очень интересна вот бы сменять это перо и бумагу на местечко возле моей любимой Ребекки это возможно и должно быть посему разлука доколь доколь Бог ведает и больше никто мое серце рвеца к тебе и только к тебе доброй ночи от твоей зазнобы

Неж.

Адди

PS передавай мою любовь твоей Дорогой Маме и всем Родным передавай мою любовь твоей Тете Эм и всем остальным от Подруги Адди

В 1861 году, в преддверии Гражданской войны в США, тридцатидвухлетний адвокат Салливан Баллу оставил жену, с которой прожил пять лет, и двоих сыновей и вступил в армию Федерации в звании майора. 14 июля того же года, предчувствуя кровавые времена, он написал жене прекрасное письмо, приводимое ниже, в котором красочно описывал трудности, выпавшие на его долю, и выражал любовь к своей семьи и стране. К сожалению, он так и не успел отправить это письмо и погиб через две недели в Первом сражении на реке Булл-Ран[13] – первом серьезном столкновении в Гражданской войне, продлившейся четыре года и унесшей жизни порядка 750 000 человек, – вместе с девяносто тремя своими солдатами. Это письмо потом нашли среди его вещей и доставили его вдове. Его копия хранится сейчас в Президентской библиотеке Авраама Линкольна.

Сара, которой было двадцать четыре года, когда умер Салливан, больше так и не вышла замуж. Она прожила восемьдесят лет и была похоронена рядом с мужем в Провиденсе, штат Род-Айленд.

Салливан Баллу – Саре Баллу

14 июля 1861 года

Штаб-квартира Кэмп-Кларк Вашингтон, О. К. 14 июля 1861 года

Дражайшая моя Жена

Все весьма явно указывает, что мы двинемся в путь в ближайшие дни, если не завтра, и буде мне не выдастся возможность написать тебе в скорости, я склоняюсь к тому, чтобы написать тебе несколько строк, которые смогут предстать пред твои очи, когда меня не будет боле. Наш переход может занять по времени несколько дней и быть весьма вольготным. А может и привесть к жестокой схватке и моей смерти. «Не Моя воля, но Твоя да будет»[14], если тому быть, что я паду на поле брани, за мою Страну, я готов. У меня нет на сей счет дурных предчувствий или нехватки уверенности в нашем Деле, в каковое я вовлечен, и храбрость моя неколебима. Я знаю, как Американская Цивилизация полагается на Правительство, и как велик наш долг пред теми, кто раньше нас прошел чрез кровь и бедствия Революции; я намерен, изрядно намерен презреть все мои радости в этой жизни дабы поддержать это Правительство и возместить тот долг.

Но, дражайшая моя жена, когда я понимаю, что, презревая мои радости, я также презреваю почти все твои, – и замещаю их в этой жизни заботой и скорбями, когда после многих моих лет глодания горького плода сиротства, я принужден кормить им и ничем иным дорогих моих малых детей, мне видится бессилье и бесчестье в том, что знамя замысла реет на ветру тихо и гордо, тогда как под ним моя безмерная любовь к тебе, дорогая моя жена, и к детям должна бороться в жестокой, однако же бесплодной схватке с моей любовью к Стране.

Не могу тебе выразить мои чувства этой тихой летней ночью, когда окрест меня спят две тысячи человек, для многих из которых этот сон может стать последним перед смертным сном. И я, сознавая, что Смерть крадется за мной со своим неумолимым клинком, веду общение с Богом, моей Страной и тобой. Я часто обыскиваю свою душу с усердием и тщанием на предмет неверного мотива, грозящего несчастием всему, что любо мне, и не могу сыскать такого. Меня призвала чистая любовь к моей Стране и к принципам, кои я проповедовал перед народом, также и долг чести, каковой я люблю более, нежели страшуся смерти, и я повиновался.

Сара, любовь моя к тебе бессмертна, она словно связывает меня Могучими Тросами, разорвать кои в силах одно лишь Всемогущество. И однако же любовь к Стране налетает на меня, точно сильный ветер, и неодолимо влечет меня цепями на поле брани, и воспоминания обо всех благословенных моментах, что я испытал с тобой, скучиваются надо мной, и меня переполняет благодарность Богу и тебе за то, что я так долго вкушал их. И как же трудно мне отринуть их; и сжечь дотла надежды на грядущие годы, когда, даст Бог, мы будем любить и любить друг друга, глядя, как наши мальчики возрастают и достойно мужают подле нас. Я знаю, что порой оспариваю Божье Провидение, но что-то шепчет мне (может, то веет молитовка моего Эдгара), что я вернусь к моим любимым невредимым. Если же нет, никогда не забывай, дорогая моя Сара, как сильно я любил тебя, и что последний мой выдох на поле брани прошептал твое имя.

Прости мне многие проступки и многие боли, что я причинил тебе. Каким бездумным, каким сумасбродом я иногда бывал! С какой радостию омыл бы я слезами каждое пятнышко на твоем счастии и боролся бы со всеми несправедливостями мира сего, дабы защитить тебя и детей моих от невзгод, но я не могу, я вынужден смотреть на тебя из духовного мира, рея подле тебя, пока твой славный кораблик одолевает грозные бури – и ждать с покорностью, когда-то мы свидимся вновь, дабы более не расставаться.

Но – Ох, Сара! если мертвые могут воротиться на эту землю и парить незримо подле тех, кого они любят, я всегда пребуду с тобой, в самый светлый твой день и самую темную ночь, в твоих счастливейших событиях и мрачнейших часах, всегда, всегда, и когда ветерок овеет щеки твои, то будет мое дыхание, а когда прохладное дуновение огладит трепещущие жилки на твоих висках, то будет осенять тебя мой дух. Сара, не оплакивай меня как мертвого, думая, что меня уж нет в живых, жди меня, ибо мы встретимся вновь.

Что до моих малых мальчиков, они вырастут подобно мне и так и не узнают отцовской любви и заботы.

Уилли слишком мал, чтобы долго меня помнить, но мой голубоглазый Эдгар сохранит мои забавы средь самых смутных воспоминаний своего детства.

Сара, моя уверенность в твоей материнской заботе и воспитании их характеров беспредельна. Скажи двум моим Матерям, что я призываю на них Божие благословение.

Ох! Сара, тогда я жду тебя, приди же ко мне и приведи зде моих детей.

Салливан

29 ноября 1866 года, в Йоркширской деревушке Миддлсмур, фермер средних лет по имени Саймон Фоллоуфилд набрался храбрости и сделал брачное предложение – не лично, а в письме, причем особе, которую он даже толком и не знал, некой юной леди из той же деревни по имени Мэри Фостер, которая, как на грех, то и дело попадалась ему на глаза. Не вызывает удивления, что Мэри отклонила щедрое предложение Саймона. Сработал ли его «План Б», остается под вопросом.

Саймон Фоллоуфилд – Мэри Фостер

29 ноября 1866 года

Дорогая моя мисс,

Вот, я берусь за перо, дабы писать вам в надеже, что эти несколько строк застанут вас в добром здравии, в каковом я сам нахожусь, пиша сие, слава Господу Богу. Вы должно удивитесь, что я набрался такой дерзости, что пишу вам, этакой леди, и надеюсь вы не осерчаете на меня за это. Я едва смею высказать, чего хочу, до того я робею перед ледями и сердце мое дрожит точно веретено. Но я видал однажды в книге, что трусливое сердце нипачем не завоюит прекрасную даму, так что вот.

Я фермерствую помаленьку, а возраст мой за сорок годков с лишком и со мной живет моя мать и ведет хозяйство, и она с недавних пор очень оплошала и не может толком крутиться по дому и я думаю мне подеется польза от жены.

Я положил на вас глаз не вчерась и думаю, что вы премилая молодая особа и можете составить мое счастие, ежели надумаете. Мы держим девку доить три куровы и делать работу по дому, и она малость отлучается летом, чтобы набрать пырея да репу натаскать по околоткам. Я на ферме и сам хозяйничаю и захаживаю на Базар Пэйтли, и иногда держу по несколько овец и на про питание между 3 и 4 свиней за вычетом Рождества, и сие пользительно весьма в хозяйстве для готовства пирогов и пирожков и всяково прочево, и я продаваю окорока для уплаты части за ячневую муку.

Моих сбережений порядка 73 фунта в Банке Найсбро и в нижнем этаже у нас премилая маленькая гостиная с синим ковром, и очаг сбоку камина и старуха курит по ту сторону. На стенах воздеты Золотыя правила над длинной скамьей, и вы могли бы день деньской сиживать в мягком кресле и вышивать и чинить мои причиндаллы, и могли бы ставить чай акурат к моему приходу, и могли бы взбивать масло для Базара Пэйтли, а я бы возил вас в церкву в рессорной коляске кажный Воскресный день и прилагал все мои силы на ваше счастие. Так что я с надеждой жду вашего ответа. Я в рассвете сил и мужаства и женюс на вас в Майский День, а ежели матушка раньше приставится я буду желать вас раньше. Если токмо вы меня примите, дорогая моя, мы могли бы быть очень счастливы вместе.

Я надеюсь вы дадите мне знать ваше решение с обратной почтой, и если вы благосклонны за мной не заржавеет. Нус покуда всё от вашего благожелателя и истинай любви…

Саймон Фоллоуфилд

P.S. Я надеюсь вы ничево такова не скажете. Если вы меня не примете у меня имеется другая премилая особа на глазу, и я думаю женица на ней если вы меня не примете, но мне сдаеца вы лутше сгодитесь для моей матушки, она бывает временами очень сварлива. Так что я вам загодя говорю, она будет Хазяйка.

Поэт Джон Джей Чапман, родившийся в Нью-Йорке в 1862 году, в двадцать пять лет наказал тростью астронома Персиваля Лоуэлла за то, что тот нанес оскорбление его подруге и будущей жене, Минне Тимминс. Однако, выяснилось, что Лоуэлл был в действительности ни при чем, и тогда Чапман наказал себя, сунув левую руку в огонь, в результате чего кисть пришлось ампутировать. Тимминс, в свою очередь, не покинула Чапмана после столь варварского поступка и через год стала его женой. Нижеследующее письмо он написал ей в 1892 году – это одно из многих писем, которыми они обменивались, пока она не умерла при родах в 1898 году.

Джон Джей Чапман – Минне Тимминс

21 сентября 1892 года

Литтлтон, Колорадо, 21-е сентября 1892 года

Я запечатал каждое из этих писем, думая при этом – и затем волна счастья захлестнула меня – вспоминая тебя – только тебя, моя Минна – и радость жизни. Где была ты, от начала мира? Но теперь ты здесь, при мне в каждом пространстве, комнате, солнечном свете, с твоим сердцем и руками и светом твоей души – и могучим пылом твоего присутствия. Это была не глухая пустыня в Колорадо. Это не пустая трата времени, ибо ты здесь и много жизней упаковано в одну жизнь, и зеленые побеги выстреливают из сердца растения, расцветая в ночи, и много старых вещей обрели бессмертие и потерянные вещи вернулись, стучась изнутри, до начала времени был зачат я в утробе, и ты была там. А что скажем мы о боли! она была ложной – а разрыв, он был необходим. Это было разрушение плотин, которых не следовало ставить – но раз их поставили, их надо было смести, чтобы воды могли течь совместно.

Это ведь любовное письмо, не так ли? Как давно я писал тебе любовное письмо, любовь моя, моя Минна? Потаенный ли это родник, что выходит, бурля, заливая бордюр и парапетный камень, омывая мои стопы и колени и всего меня? Как сладки воды мира – пусть нам суждено умереть, мы их пили. Пусть нам суждено согрешить – или расстаться – пусть нам суждено проиграть или отступиться – мы вкусили счастия – нас должно занести в книгу блаженных. Мы брали то, что может дать жизнь, мы ели от древа познания, мы познали – мы стали тайной вселенной.

Любовь – это рука или стопа – это картина или поэма или очаг – это договор или дозволение или орлы что сходятся в облаках – Нет, нет, нет, нет. Это свет и жар и рука и стопа и эго. Если я возьму крылья утра и пребуду в отдаленнейших морских пределах, там бысть и ты – Он сошел во Ад и на третий день воскрес – и там бысть и ты – в вожделении или делах – в спотыкливых и сухих местах, в болезни и здравии – и притом во всяческой болезни – какая разница, что еще есть в мире – если только ты в нем есть в каждой его части? Я не нахожу в нем ни единого угла где бы не было тебя – мои глаза его бы проглядели. Он пуст – я видел все, что в нем есть и это ничто, а над сущим твои крылья.

Не живем ли мы вместе уже три года – сближаясь каждодневно – сливаясь вплоть до самого сока бытия, что течет и циркулирует меж нами – до того, что я знаю, едва напишу это – твои мысли – до того, что я знаю, едва чувство, надежда, мысль, возникает во мне – что они твои? К чему агония тех старых заявлений и потуг, приходящая с прилежным, нервическим, неуклонным устремлением взора на резец гравера, будто награду определяет прямота проведенной линии, те горы бумаг и ночи страстного сочинительства – в самом ли деле они так хорошо служили достижению цели – или то было безмолвное причащение – причащение ночи – даже после мелочных или склочных дней, что сплотило нас воедино? Это не важно, любовь, что это было. Я так вкладываю твою душу в мое тело, что говорю к тебе не затем, чтобы донести смысл. Я пишу из чистой радости и счастия. С каким прилежанием сопоставляли мы за прошедшие годы один факт с другим и рассуждение супротив рассуждения – как если бы мы играли на нашу жизнь в домино. Как хмурен я был – увлекая тебя вниз, часто гвоздя ничтожными гвоздями взрезая и препарируя, вешая ярлыки, распиная по мелочам – а над нами была наша великая любовь, возрастая, расширяясь – я удивляюсь, что мы не сияем – или говорим каждым жестом и интонацией, передавая сообщения из вечности – как сивилла Микеланджело. Удивляюсь, что люди не оглядываются на нас на улице, словно они увидели ангела.

Tuo Giovanni[15].

Поэт и Нобелевский лауреат Уильям Батлер Йейтс делал предложение руки и сердца ирландской актрисе и активистке Мод Гонн четыре раза в течение десятилетия – в 1891, 1899, 1900 и 1901 годах – и каждый раз, к своему разочарованию, получал отказ. Но, что еще хуже, в 1903 году Мод развеяла миф о своем неприятии брачных уз, выйдя замуж за майора Джона Мак-Брайда. Тем не менее, она сохранила доверительные отношения с Йейтсом на многие годы, что подкреплялось их общим интересом к оккультизму, и оставалась для него своеобразной музой, которой он посвящал стихи. Брак Мод продержался недолго, и вскоре после развода, в июле 1908 года, Йейтс сделал ей пятое и последнее предложение, которое она также отклонила. Нижеследующее письмо написано незадолго до этого.

Мод Гонн – Уильяму Батлеру Йейтсу

26 июля 1908 года

Париж 26 июля 1908 года

Уилли

Я пишу тебе не через неделю, а через день. Прошлой ночью я испытала такое чудесное переживание, что должна немедленно узнать, испытал ли ты его влияние & какое? ибо превыше всего я не хочу делать ни чего, что будет отвлекать тебя от твоей работы или сделает ее более изнурительной – Та пьеса станет чудесной вещью & должна стоять на первом месте – ничто не должно ей мешать.

Прошлым вечером все мои домашние улеглись без четверти 11, и я подумала, что отправлюсь к тебе астрально. Это не были твои рабочие часы & я подумала, что, отправившись к тебе, я смогу даже оставить тебе немного моей жизненной силы & энергии, что облегчит твои тяготы на следующий день – предыдущим днем, проснувшись ото сна, я увидела кое-что любопытное, некую египетскую форму, парившую надо мной (как душа, покидающая тело, на картине Блейка) – Она была одета в покровы на подобие мотылька & имела любопытные крылья, окантованные золотом, в которые она могла заворачиваться – я подумала, что это я сама, тело, в котором я могу выходить в астрал – без четверти 11 прошлым вечером я надела это тело & сильно подумала о тебе & возжелала прийти к тебе.

Мы отправились куда то в космос, я не знаю, куда – я сознавала звездный свет & слышала море под нами. Ты принял форму, я думаю, великого змия, но я не вполне уверена. Я различала отчетливо только твое лицо & когда смотрела в твои глаза (как в тот день, в Париже, когда ты спросил меня, о чем я думаю) & твои губы коснулись моих. Мы сливались друг с другом, пока не образовали одну сущность, сущность более великую, чем мы сами, которая все чувствовала & все знала с удвоенной яркостью – часы пробили 11, нарушив чары & когда мы разделились, чувство было такое, словно жизнь покидает меня через грудь с почти физической болью. Я выходила еще дважды, каждый раз было так же – каждый раз меня возвращал некий легкий шум в доме. Затем я поднялась к себе в постель & мне снились сумбурные сны о тебе и повседневной жизни. Мы были вместе в Италии (я думаю, это было от некоего слова в твоем письме, которое я перечитывала пред сном). Мы были вполне счастливы, & мы говорили об этом чудесном духовном видении, которое я описала – ты сказал, оно будет склонно усиливать физическое влечение – Это меня немного беспокоит ибо в этом союзе не было ничего физического – Материальный союз лишь бледная тень по сравнению с ним – напиши мне быстро & скажи мне, знаешь ли ты что либо об этом & что ты думаешь об этом – & могу ли я снова прийти к тебе вот так. Не приду, пока не услышу твой ответ. Моя мысль всегда с тобой.

Мод Гонн

Владимир Набоков и Вера Слоним прожили в любви и согласии пятьдесят лет. Оба они родились в Санкт-Петербурге – он в 1899 году, она тремя годами позже – и, как утверждал Набоков, их первая встреча состоялась на балу в Берлине в 1923 году, когда она в маске арлекина читала наизусть его стихотворение. Они поженились два года спустя. В то время, как Набоков был занят созданием своих литературных шедевров, Слоним совмещала обязанности его секретаря-референта, музы, редактора, литературного агента, переводчика, шофера, менеджера и, как говорят, даже телохранителя с карманным пистолетом. Больше того, она вытащила из огня рукопись, озаглавленную «Лолита», которую ее мучимый сомнениями муж не единожды порывался уничтожить. Она была для него всем, как и он для нее, и многие письма Набокова жене исполнены обожания. Приводимый здесь изящный образчик вышесказанного был написан через несколько месяцев после их знакомства.

Владимир Набоков – Вере Слоним

8 ноября 1923 года

КУДА: Ландхаусштрассе, 41 Берлин W. 8 – XI – 23

Как мне объяснить тебе, мое счастье, мое золотое, изумительное счастье, насколько я весь твой – со всеми моими воспоминаниями, стихами, порывами, внутренними вихрями? Объяснить – что слова не могу написать без того, чтобы не слышать, как произнесешь ты его, и мелочи прожитой не могу вспомнить без сожаленья – такого острого! – что вот мы не вместе прожили ее, будь она самое, самое личное, непередаваемое, а не то просто закат какой-нибудь, на повороте дороги, – понимаешь ли, мое счастье?

И я знаю: не умею я сказать тебе словами ничего, а когда по телефону – так совсем скверно выходит. Потому что с тобой нужно говорить – дивно, как говорят, например, с людьми, которых больше нет, – дивно, понимаешь, в значенье чистоты и легкости и душевной точности, а я – je patauge[17] ужасно. Меж тем тебя можно ушибить некрасивым уменьшительным – оттого что ты вся такая звонкая, как морская вода, хорошая ты моя.

Я клянусь – и…[18] клякса тут ни при чем – я клянусь всем, что мне дорого, всем, во что я верю, – я клянусь, что так, как я люблю тебя, мне никогда не приходилось любить, – с такой нежностью – до слез – но с таким чувством сиянья.

Твое лицо между[19]

На этом листке, любовь моя, я как-то начал писать стихи тебе, и вот остался очень неудобный хвостик – я спотыкнулся. А другой бумаги нет. И я больше всего хочу, чтобы ты была счастлива, и мне кажется, что я бы мог тебе счастье это дать – счастье солнечное, простое – и не совсем обыкновенное.

И ты должна простить меня за мелочность мою – за то, что я с отвращеньем думаю о том, как – practically[20] – я буду завтра отсылать это письмо, а вместе с тем готов отдать тебе всю кровь мою, коли нужно было бы, – трудно это объяснить – звучит плоско, – но это так. Вот, скажу тебе – любовью моей можно было бы заполнить десять веков огня, песен и доблести – десять целых веков, громадных и крылатых, полных рыцарей, въезжающих на пламенные холмы, – и сказаний о великанах – и яростных Трой – и оранжевых парусов – и пиратов – и поэтов. И это не литература, ибо, если перечтешь внимательно, увидишь, что рыцари оказались толстыми.

Нет – я просто хочу тебе сказать, что без тебя мне жизнь как-то не представляется – несмотря на то, что думаешь, что мне «весело» два дня не видеть тебя. И знаешь, оказывается, что вовсе не Edison выдумал телефон, а какой-то другой американец – тихий человечек, фамилию которого никто не помнит. Так ему и надо.

Слушай, мое счастье, – ты больше не будешь говорить, что я мучу тебя? Как мне хочется тебя увести куда-нибудь с собой – знаешь, как делали этакие старинные разбойники: широкая шляпа, черная маска и мушкет с раструбом. Я люблю тебя, я хочу тебя, ты мне невыносимо нужна… Глаза твои – которые так изумительно сияют, когда, откинувшись, ты рассказываешь что-нибудь смешное, – глаза твои, голос твой, губы, плечи твои – такие легкие, солнечные…

Ты пришла в мою жизнь – не как приходят в гости (знаешь, «не снимая шляпы»), а как приходят в царство, где все реки ждали твоего отраженья, все дороги – твоих шагов. Судьба захотела исправить свою ошибку – она как бы попросила у меня прощенье за все свои прежние обманы. Как же мне уехать от тебя, моя сказка, мое солнце? Понимаешь, если б я меньше любил бы тебя, то я должен был бы уехать. А так – просто смысла нет. И умирать мне не хочется. Есть два рода «будь что будет». Безвольное и волевое. Прости мне – но я живу вторым. И ты не можешь отнять у меня веры в то, о чем я думать боюсь – такое это было бы счастье… Вот опять – хвостик.

Это кусочек моей поэмы – не вошедший в нее. Записал как-то, чтобы не забыть, и вот теперь – заноза.

Все это я пишу, лежа в постели, опирая листок об огромную книжку. Когда я долго ночью работаю, то у одного из портретов на стене (какая-то прабабушка нашего хозяина) делаются пристальные пренеприятные глаза. Очень хорошо, что я дошел до конца этого хвостика; очень мешал.

Любовь моя, спокойной ночи…

Не знаю, разберешь ли ты это безграмотное письмо… Но все равно… Я люблю тебя. Буду ждать тебя завтра в 11 ч. вечера – а не то позвони мне после 9 часов. В.

Английская писательница Вита Сэквилл-Уэст, родившаяся в 1892 году, вышла замуж за сэра Гарольда Николсона, и они прожили в браке сорок девять лет, до самой смерти Виты в 1962 году, притом что оба из них большую часть жизни имели гомосексуальные связи на стороне и не скрывали их друг от друга. В начале 1920-х у Виты начались самые яркие отношения в ее жизни, с Вирджинией Вулф, ведущей представительницей модернизма, чей гений породил такие классические романы, как «Миссис Дэллоуэй» и «Орландо», последний из которых был отчасти вдохновлен жизнью Виты. В январе 1926 года Вита с неохотой покинула Лондон, чтобы провести четыре долгих месяца с мужем, который в то время находился на дипломатической службе в Персии; двадцать первого числа, изнывая в поезде, она излила душу в письме своей любимой.

Вита Сэквилл-Уэст – Вирджинии Вулф

22 января 1926 года

Милан 21 января

Я вся одно сплошное желание Вирджинии. Я сочинила тебе ночью прекрасное письмо бессонными кошмарными часами, и все оно пропало: я просто по тебе скучаю, в довольно обычной отчаянной человеческой манере. Ты, со всеми твоими антитупыми письмами, никогда бы не написала фразу столь элементарную; возможно, ты бы ее даже не почувствовала. И однако, я полагаю, ты бы почувствовала малейший пробел. Но ты бы облачила его в столь изысканную фразу, что он бы слегка лишился реальности. Тогда как со мной все весьма прозаично: я скучаю по тебе даже больше, чем могла подумать; и я была готова хорошенько скучать по тебе. Так что это письмо просто стон боли. Это поразительно, как ты стала бесконечно важна для меня. Полагаю, ты привыкла, что люди говорят тебе такое. Черт тебя возьми, избалованное создание; я не добьюсь от тебя большей любви, выдавая себя вот так – Но дорогая же моя, я не могу быть умной и чопорной с тобой: я тебя слишком люблю для этого. Слишком верно. Ты не представляешь, какой чопорной я могу быть с теми, кого не люблю. Я возвела это в изящное искусство. Но ты разрушила мою оборону. И я не очень возмущаюсь.

Так или иначе, больше не буду тебя утомлять.

Мы снова тронулись, и поезд опять трясется. Мне придется писать на станциях – их, к счастью, много на Ломбардской равнине.

Венеция. Станций было много, но я не ожидала, что Восточный экспресс на них не останавливается. И вот, мы в Венеции всего на десять минут, – за это куцее время надо успеть что-то написать. Некогда даже купить итальянскую марку, так что придется посылать через Триест.

Водопады в Швейцарии напрочь замерзли переливчатыми ледяными занавесами, нависающими над скалой; так мило. А Италия вся укрыта снегом.

Мы снова трогаемся. Придется подождать до Триеста завтра утром. Пожалуйста, прости меня за такое жалкое письмо.

В.

Выдающиеся поэты – Райнер Мария Рильке и Марина Цветаева – никогда не встречались, а общались по переписке, причем всего восемь месяцев, однако их письма проникнуты подлинной близостью. Их познакомил общий друг, Борис Пастернак, в апреле 1926 года: Рильке отправил Цветаевой с первым письмом свои подписанные книги, на что Цветаева ответила: «Вы само воплощение поэзии». Прошло совсем немного времени, и он стал посылать ей свои свежие стихи, написанные специально для нее. Но их любви не суждено было расцвести в полную силу, так как 29 декабря того же года Рильке умер от лейкемии – он боролся с ней не первый год, о чем предупреждал Цветаеву. Два дня спустя после смерти Рильке она начала писать свое последнее письмо к нему, так и не отправленное. Оно было закончено через два месяца.

Марина Цветаева – Райнеру Марии Рильке

1926/7

Бельвю

31 декабря 1926 года – 8 февраля 1927 года.

Год кончается твоей смертью? Конец? Начало! Ты сам и есть Новый год. (Любимый, я знаю, ты читаешь это еще раньше, чем я пишу.) Я плачу, Райнер, ты льешься у меня из глаз!

Милый, теперь, когда ты умер, нет больше смерти (или нет жизни!). Что мне сказать? Тот городок в Савойе – когда? где? Райнер, а как же наше «гнездо»[22], для наших снов? Теперь, когда русский для тебя открытая книга, ты знаешь, как будет по-русски «гнездо» – «gnezdo». Ты теперь столько всего знаешь.

Не хочу перечитывать твое письмо, а не то захочу к тебе – туда – а я не смею этого желать. Ты знаешь, к чему ведет такое желанье.

Райнер, я всегда сознаю тебя за моим плечом.

Ты хотя бы думал обо мне? Да, конечно, думал.

Завтра Новый год, Райнер. 1927. Семь – твое любимое число. Ты родился в 1875 году (так в газете)? Пятьдесят один год?

Как же я безутешна!

Не сметь скорбеть! Сегодня в полночь я с тобой выпью (ты знаешь, как я чокаюсь – тихо-тихо!).

Любимый, приходи ко мне во сне почаще. Живи в моих снах. Теперь ты имеешь право желать и исполнять, что пожелаешь.

Мы с тобой никогда не верили в нашу здешнюю встречу, на земле, не больше, чем – в земную жизнь, разве нет? Ты – ушел первым (и хорошо!), и чтобы принять меня получше, у тебя теперь не комната, не дом, а целый пейзаж. Целую тебя… в губы? в висок? в лоб? Конечно, в губы, по-настоящему, как живого.

Любимый, люби меня сильнее и иначе, чем другие. Не сердись на меня. Ты должен привыкнуть ко мне, к такой, какая я есть. Что еще?

Нет, ты еще не далеко и не высоко, ты прямо здесь, кладешь голову мне на плечо. Ты всегда будешь неподалеку: никогда недосягаемо высоко.

Ты мой милый взрослый мальчик.

Райнер, пиши мне! (Глупая просьба?) С Новым годом и пусть тебя радует небесный пейзаж!

Марина

Райнер, ты еще здесь, на земле; сутки еще не прошли.

Автор «Возвращения в Брайдсхед», Ивлин Во, родился в Лондоне в 1903 году, а в июне 1928 года, за три месяца до публикации своего громкого дебютного романа «Упадок и разрушение», он женился на Ивлин Гарднер, несмотря на то, что едва сводил концы с концами и не вызывал восторга у отца невесты. Вскоре выяснилось, что жена ему изменяет, и он потребовал развода. Бракоразводный процесс затянулся, но Во не терял времени и весной 1936 года написал письмо девятнадцатилетней кузине своей почти-уже-бывшей жены, Лоре, сделав ей, по собственным словам, «паршивое предложение». Такой уничижающе искренний подход оказался на удивление верным: Ивлин Во и Лора поженились в следующем году и прожили вместе тридцать лет, до самой его смерти. У них родилось семеро детей.

Ивлин Во – Лоре Герберт

Весна 1936 года

Бриджуотер эстейт оффис

Элсмир

Шропшир

Лапочка,

Еще одно письмо вчера вечером. Ты великодушна.

Скажу, чем тебе заняться, пока ты одна в Пикстоне. Можешь немного подумать обо мне & в силах ли ты представить меня своим мужем. Конечно, тебе не нужно ничего решать, но подумай об этом. Не могу говорить в свою пользу, поскольку считаю, что для тебя это будет перспектива скотская, но подумай, как повезет мне. Я неугомонный & капризный & мизантроп & ленивый & не имею других денег, кроме тех, что зарабатываю, и если я заболею, тебе придется голодать. На самом деле, предложение паршивое. С другой стороны, я думаю, что мог бы остепениться & достичь некоторой выдержки в отношении выпивки, и я вполне уверен, что буду хранить тебе верность. К тому же, всегда есть немалая вероятность очередного, еще большего краха экономики, и в этом случае, если ты будешь женой дворянина, с большущим домом, тебе, возможно, придется голодать, тогда как я с моим умом смогу, вероятно, заработать на жизнь хоть что-то, хоть где-то. К тому же, пусть я для тебя старпер, у меня нет устоявшихся привычек. Тебе бы не пришлось приноравливаться к какому-то определенному месту или компании. К тому же, у меня практически не осталось никого из родственников, кроме одного брата, которого я почти не знаю. Ты не окажешься вовлеченной в жизнь большого семейства & всего этого сырбора & тебя не будут поучать & изводить злостные золовки & тетки, как это часто бывает. Это все очень скромные преимущества по сравнению с моим кошмарным характером. Я всегда старался быть с тобой славным малым, и ты могла себе решить, что я такой и есть, но ничего подобного. Я такой только с тобой & для тебя. Я ревнивый & нетерпеливый – но нет смысла вдаваться во все мои многочисленные пороки. Ты девушка рассудительная, и я не сомневаюсь, что они все тебе известны, и еще множество таких, о которых я сам не знаю. Но что я хотел до тебя донести, это что в большинстве случаев ты выходишь замуж не только за мужчину, но и за огромное количество других объектов & разных людей в придачу, ну так вот, а в моем случае тебя ничего подобного не ожидает, что может быть и к добру, и к худу. Единственное, к чему я привязан, это моя работа. Это означает, что несколько месяцев в году нам придется жить врозь или тебе придется делить со мной мое одиночество. Но в остальном мы сможем делать все, что захотим & бывать, где захотим – а если бы ты вышла замуж за солдата, или биржевого маклера, или члена парламента, или завзятого собачника, ты бы сильнее связала себя.

Когда я говорил друзьям, что люблю девчонку, которой 19, они закатывали глаза и говорили «шустрая малолетка», но я не считаю тебя совсем уж юной, даже при всей твоей красоте, и не думаю, если уж на то пошло, что ты не в состоянии принять решения, которое затронет всю твою жизнь на годы вперед. Но в любом случае, чтобы ты ни решила и ни ответила, это мало что изменит. Возможно, я никогда не отделаюсь от твоей кузины. Но самое главное, ни о чем не волнуйся, милая. Просто обмозгуй это своей головкой.

Через восемь дней я снова буду с тобой, сердечко мое. Ни о чем другом особо не думаю.

Со всей моей любовью,

Ивлин

Энсел Адамс, родившийся в 1902 году в Калифорнии, с детства был очарован природой и почти все время проводил, исследуя окружающие просторы. Но только в двенадцать лет, когда у него появился первый фотоаппарат, он открыл свою подлинную страсть, посеявшую семена, которые вознесут его до высот славы, как одного из самых известных ландшафтных фотографов в мире. В 1936 году, когда он был завален работой, а его семейная жизнь трещала по швам, Адамс пережил нервный срыв. После пребывания в больнице ему отчаянно хотелось вырваться на свободу, и он решил вернуться с семьей в места, обещавшие ему отдохновение: Йосемитский национальный парк в Калифорнии. Через несколько месяцев, когда здоровье вернулось к нему, он написал следующее письмо своему лучшему другу и наставнику, фотографу Седрику Райту.

Энсел Адамс – Седрику Райту

10 июня 1937 года

Йосемитский национальный парк 10 июня 1937 года

Дорогой Седрик,

Сегодня со мной случилась странная вещь. Я увидел большое грозовое облако, наседавшее на Хаф-Доум[23], и оно было таким большим и чистым, и сверкающим, что высветило для меня многие вещи, дрейфовавшие во мне; вещи, относящиеся к тем, кого я люблю, и тем, кто мои настоящие друзья.

Впервые я знаю, что такое любовь; что такое друзья; и чем должно быть искусство.

Любовь – это поиск жизненного пути; пути, который нельзя пройти одному; резонанс всех духовных и физических вещей. Дети бывают не только из плоти и крови – детьми могут быть идеи, мысли, эмоции. Личность любимого человека состоит из мириад зеркал, отражающих и излучающих силы и мысли, и эмоции, которые внутри тебя, и сверкающих изнутри светом иного рода. Этого не объять никакими словами или делами.

Дружба – это тоже форма любви, пожалуй, более пассивная, но способная к передаче и приятию вещей, подобно грозовым тучам и траве, и чистой реальности гранита.

Искусство – это и любовь, и дружба, и понимание; страсть отдавать. Это не благотворительность, состоящая в отдаче Вещей, это больше чем доброта, состоящая в отдаче себя. Это приятие и отдача красоты, разворот на свет внутренних изгибов одухотворенного сознания. Это воссоздание на ином плане реальностей мира; трагических и чудесных реальностей земли и людей, и всех их взаимоотношений.

Мне хочется, чтобы это грозовое облако переместилось в Тахо и пролилось на тебя; не могу пожелать тебе ничего прекраснее.

Энсел

13 мая 1934 года, почти через год после того, как Осип Мандельштам, один из ведущих поэтов своей эпохи, прочитал в кругу знакомых несколько строк своей сатирической поэмы о Сталине, его арестовали. К счастью, он избежал расстрела, но был вынужден вдвоем с женой, Надеждой, отбыть в ссылку в Воронеж. Удача изменила им в 1938 году, когда поэта арестовали снова, и на этот раз отправили в трудовой лагерь, в котором он впоследствии и умер. В октябре 1938 года, за два месяца до его смерти, жена написала ему это письмо. Надежда продолжала жить в ссылке и не могла вернуться в Москву еще двадцать шесть лет. Только в 1970 году были изданы ее «Воспоминания».

Надежда Мандельштам – Осипу Мандельштаму

22 октября 1938 года

22 октября 1938 года

Ося, родной, далекий друг!

Милый мой, нет слов для этого письма, которое ты, может, никогда не прочтешь. Я пишу его в пространство. Может, ты вернешься, а меня уже не будет. Тогда это будет последняя память.

Осюша – наша детская с тобой жизнь – какое это было счастье. Наши ссоры, наши перебранки, наши игры и наша любовь. Теперь я даже на небо не смотрю. Кому показать, если увижу тучу?

Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом и его едят вдвоем? И последняя зима в Воронеже. Наша счастливая нищета и стихи. Я помню, мы шли из бани, купив не то яйца, не то сосиски. Ехал воз с сеном. Было еще холодно, и я мерзла в своей куртке (так ли нам предстоит мерзнуть: я знаю, как тебе холодно). И я запомнила этот день: я ясно до боли поняла, что эта зима, эти дни, эти беды – это лучшее и последнее счастье, которое выпало на нашу долю.

Каждая мысль о тебе. Каждая слеза и каждая улыбка – тебе. Я благословляю каждый день и каждый час нашей горькой жизни, мой друг, мой спутник, мой милый слепой поводырь…

Мы как слепые щенята тыкались друг в друга, и нам было хорошо. И твоя бедная горячешная голова и все безумие, с которым мы прожигали наши дни. Какое это было счастье – и как мы всегда знали, что именно это счастье.

Жизнь долга. Как долго и трудно погибать одному – одной. Для нас ли неразлучных – эта участь? Мы ли – щенята, дети, – ты ли – ангел – ее заслужил? И дальше идет все. Я не знаю ничего. Но я знаю все, и каждый день твой и час, как в бреду, – мне очевиден и ясен.

Ты приходил ко мне каждую ночь во сне, и я все спрашивала, что случилось, и ты не отвечал.

Последний сон: я покупаю в грязном буфете грязной гостиницы какую-то еду. Со мной были какие-то совсем чужие люди, и, купив, я поняла, что не знаю, куда нести все это добро, потому что не знаю, где ты.

Проснувшись, сказала Шуре: Ося умер. Не знаю, жив ли ты, но с того дня я потеряла твой след. Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня? Знаешь ли, как люблю? Я не успела тебе сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я – дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать, – я плачу, я плачу, я плачу.

Это я – Надя. Где ты?

Прощай.

Надя.

Наверно, нигде любовь не проявляется с такой силой, как на войне, когда чувства предельно обострены. Немало романтических историй связано с медсестрами, олицетворяющими для раненых бойцов все самое светлое и желанное. Одной из них была русская девушка Ольга Строкова, родившаяся в 1920 году, которую эвакуировали после начала Второй мировой войны из Москвы в Куйбышев, где она сдавала кровь для раненых. Однажды она получила письмо от раненого командира взвода артиллерии, Вячеслава Строкова, своего однофамильца, уроженца Ленинграда, который радовался, что идет на поправку и что в его жилах течет теперь кровь «сестренки», как он шутливо называл Ольгу. Под конец письма Вячеслав на всякий случай попросил прощения, если вдруг его шутливый тон показался девушке неуместным. К счастью, беспокоился он зря, и между ними завязалась переписка, которая продлилась до конца войны и соединила их в любви на многие годы. А началось все с письма Ольги, которое она написала в ответ своему фронтовому «братишке», под Новый, 1943, год.

Ольга Строкова – Вячеславу Строкову

31 декабря 1942 года

31 декабря 1942 года

Дорогой Вячеслав!

Как хорошо вы написали ваше письмо! Какой-то особой теплотой и искренностью дохнуло на меня ваше письмо. И мне очень захотелось написать вам ответ, и чтобы вы его скорей получили. Разве может чем-либо обидеть или задеть такое письмо, напротив, родной, оно вызывает самые лучшие чувства и мысли, и хочется также, чтобы мой ответ согрел вас своим теплом. Простите, что, может быть, не смогу выразить словами все то, что чувствую, но надеюсь, что вы меня поймете.

Вячеслав! Как хорошо вы назвали меня – «сестренка»! Милый, родной мой братишка, как я горжусь, что есть у меня такой замечательный брат! И если кто спросит в следующий раз из бойцов: «От кого письмо получил, Вячеслав?» – отвечайте, не задумываясь: «От сестры». Тем более что и фамилии у нас одинаковые.

Ну вот, как чудно получилось, не с того листа начала. Но ничего, родной, не обижайтесь, это от полноты чувств, не обращайте внимания на форму.

Братишка, не обижайся, может, это и нехорошо, но я прочитала твое письмо нашим соседям, они тоже из Ленинграда, и у них сын Борис Сергеевич Крылов тоже находится на Ленинградском фронте. Они тоже передают тебе привет и желают скорейшей победы над врагом. Им очень понравилось твое письмо.

Как-то незаметно, милый, перешла с «вы» в начале письма на «ты» в середине, но думаю, что ты не обидишься, тем более что ты первый назвал меня сестренкой, и я с радостью приняла это название. Как буду ждать я ответа на мое письмо! А письма идут так долго, целый месяц.

Дорогой Вячеслав! Даже в таком богатом русском языке не могу найти слов для выражения нашего восхищения вашей борьбой, вашими боевыми делами, и главное – теми, кто творит и совершает эти дела – вами, славными и храбрыми нашими защитниками. И для спасения самого дорогого – жизни наших защитников, я не пожалею отдать, если бы это было возможно, всю свою кровь, и ничего в этом не будет героического и особенного, потому что все советские девушки готовы сделать так же.

Любимый брат, я хочу знать о тебе подробнее, кто ты, откуда, где родные. Я ведь не из Куйбышева, а уроженка Тамбовской области, и я горжусь тем, что это на моей родине поднялось движение патриотов-колхозников, отдающих свои деньги на постройку танковых колонн, авиаэскадрилий. (В Куйбышев я эвакуировалась с заводом из Москвы.) Не оттуда ли и ты, Вячеслав? Там много было у нас родных Строковых. Я сама родилась в Уваровском районе, в селе Нижний Шибряй, в 1920 году. Мать моя была учительницей, а отец – председателем первых сельсоветов. Зовут моего отца Степан Романович Строков, он служил матросом в Черноморском флоте, в боях за Одессу был ранен в 1918 году.

Пишу тебе письмо, братишка, а через несколько часов наступит Новый год. Я буду думать о брате Вячеславе, который встретит этот Новый год в землянке, в кругу боевых друзей, а может, и в бою. Но следующий Новый год мы будем встречать вместе, когда враг будет разгромлен! Так поднимем бокалы (а вы – что у вас найдется под руками) за будущую нашу встречу в 1943 году!

Но раньше мы поднимем бокал за желанную победу!

С горячим приветом, Ольга.

Энн Морроу Линдберг, литератор и авиатор, написала это письмо в поезде из Чикаго в Сан-Франциско своему мужу, Чарльзу Линдбергу – пионеру авиации, совершившему в 1927 году, ко всеобщему восторгу, одиночный перелет из Нью-Йорка в Париж на самолете «Дух Сент-Луиса»[26]. В марте 1932 года Линдберги пережили похищение их двадцатимесячного сына, чье мертвое тело было найдено в мае того же года. Все усилия полиции и беспрецедентное освещение в СМИ этого «процесса века» оказались тщетными. Всего у Линдбергов было шестеро детей. Линдберги оставались в браке до самой смерти Чарльза в 1974 году, хотя и он, и она заводили романы на стороне, а несколько любовниц Линдберга родили от него.

Энн Линдберг – Чарльзу Линдбергу

2 июля 1944 года

2 июля 1944 года, поезд Чикаго – Сан-Франциско

Дорогой Чарльз,

Я движусь на Запад. Надеюсь встретить тебя. Я чувствую себя безумно экстравагантно и вместе с тем довольно безумно, мчась через страну, не имея особой уверенности, когда и где встречу тебя.

Но сегодня я счастлива. Я сидела и смотрела, как темнеют кукурузные поля Айовы, видела проносящиеся мимо фермерские хозяйства – белый дом, красный амбар и гордая группка зеленых деревьев посреди океанов ровных полей – словно оазис в пустыне. Лоснящиеся лошадиные бока и колосящаяся кукуруза. И меня захлестнула красота и богатство этой страны, над которой я столько раз пролетала с тобой. И захлестнула красота и богатство нашей с тобой жизни, этих взлетов ранними утрами, этих вечеров с блестящими реками и озерами, ловящими последний свет. Эти поля маргариток, на которые мы приземлялись, – и пыльные поля, и пустынные просторы. Воспоминания о стольких небесах и землях под нами – многих днях, многих звездных ночах. «Как сладки воды мира – пусть нам суждено умереть, мы их пили. Пусть нам суждено согрешить – или расстаться – пусть нам суждено проиграть или отступиться – мы вкусили счастия – нас должно занести в книгу блаженных. Мы брали то, что может дать жизнь, мы ели от древа познания, мы познали – мы стали тайной вселенной»[27].

Спокойной ночи —

Энн

Лестер Галбрайх познакомился со своей будущей женой летом 1941 года в отеле «Стивенсилл» в горах Катскилл, в штате Нью-Йорк, где он работал официантом и обслуживал столик, за которым сидела Ширли со своими родными. 7 декабря 1941 года США вступили во Вторую мировую войну, после того как Япония разбомбила Перл-Хабор, а через пару недель, в канун Рождества, Лестер и Ширли поженились. Однако вскоре Лестера призвали на службу в ВМС, и следующие полтора года он общался с женой по переписке – ко времени его возвращения домой набралось около 600 писем, многие из которых потом опубликовала их дочь. Приводимое здесь письмо Лестер написал Ширли воскресным вечером 1944 года, выплеснув на бумагу все свои нежные чувства.

Лестер Галбрайх – Ширли Галбрайх

Август 1944 года

Август 1944 года (1100 воскресная ночь)

Женушка моя,

Я это всерьез, женушка моя. Мой сосед по комнате сейчас читает, так что у меня есть несколько минут, чтобы сесть и написать тебе, чтобы сказать, как сильно я тебя люблю, и как много ты для меня значишь.

Я знаю, что говорил это тебе тысячу раз, если не больше, но это стоит повторить. Я люблю тебя, милая моя, всем сердцем и всей душой, и всеми силами. Пока я сижу и печатаю это, передо мной стоят две твои фотографии, и мое сердце рвется к тебе, пылая страстью, так что я могу умереть от бесплодной любви, потому что тебя нет рядом.

Весь день скучаю по тебе. Как мог, пытался заполнить пустоту. Играл в шашки и в шары, ходил в кино, пил пиво и валял дурака с приятелями (как только мог), но все время ощущал огромную пустоту, которую не заполнит ничто, кроме ощущения тебя в моих объятиях. Как же я скучаю по твоим губам, по твоей близости. Просто ужас, как мне тебя не хватает… и я рад; рад потому, что знаю, что тебе так же сильно не хватает меня; и я рад, предвкушая наше воссоединение.

Ох, милая, какие же мы счастливые, что любим друг друга. Каждый день (ну, почти каждый) я встречаю женатых людей, которые не любят друг друга, и что они получают от жизни. Ничего. Но мы с тобой, радость моя, берем от жизни все. Одна лишь перспектива быть вместе с тобой примиряет меня со всем.

Не стану извиняться за свою страстность. Это то, что я чувствую. Будь ты сейчас со мной, я бы страстно любил тебя (как могу любить только тебя из всех женщин в мире, и как ты – только меня). Весь день я думал о тебе. Пытался звонить тебе, но линия была все время занята, так что я сижу и пересылаю себя тебе, как только могу, посредством пишущей машинки.

Я не скоро напишу тебе подобное письмо, жизнь моя, мое оправдание жизни, но на этот раз я должен выплеснуть всю мою любовь к тебе беспрепятственно.

Я люблю тебя. Ты мой «raison d’être»[28]. Без тебя жизнь бессмысленна, а с тобой это безупречный сонет, точеный самоцвет, прекрасная симфония. Или, если зайти с другого конца словесной лестницы, пока я не встретил тебя, я был черт знает кем. И жизнь моя наполняется смыслом только с тобой. Без тебя меня, считай, что нет. Как ясно это показал прошлый месяц.

Я мог бы разливаться так и дальше. Правда, милая, это то, чего я хочу. Сидеть здесь и смотреть на твою карточку, и пить красоту твоей души и тела, и блаженствовать оттого, что моя любовь взаимна; но, как бы ни был я поглощен мыслями о тебе, нужно уважать желания троих соседей по комнате, а они желают спать. Так что, спокойной ночи, дражайшая моя любовь, приятных снов, и думай обо мне, пожалуйста, каждую ночь, перед сном, якоже я о тебе.

Люблю,

Лес

Нобелевский лауреат по физике Ричард Фейнман был одним из самых выдающихся ученых ХХ века и ключевой фигурой во многих великих научных открытиях, включая и разработку атомной бомбы, в качестве участника Манхэттенского проекта. Но он был не только великим умом: он обладал харизмой и удивительной способностью делать неведомое ранее богатство знаний достоянием широкой публики в понятных ей выражениях. Когда он умер от рака в 1988 году, немного не дожив до семидесяти лет, зашла путеводная звезда. Вскоре после его смерти было найдено это любовное письмо, адресованное его горячо любимой жене Арлин. Он написал его в октябре 1946 года, через шестнадцать месяцев после того, как она умерла от туберкулеза. Его дочь, Мишель, сказала об этом конкретном послании: «Это письмо сильно потрепано – гораздо сильнее других – похоже, он часто перечитывал его».

Ричард Фейнман – Арлин Фейнман

17 октября 1946 года

17 октября 1946 года

Д’Арлин,

Обожаю тебя, милая.

Я знаю, как ты любишь это слышать – но я пишу это не только поэтому – я пишу потому, что у меня внутри разливается тепло, когда я пишу это тебе.

Прошло ужасно много времени с тех пор, как я писал тебе последний раз – почти два года, но я знаю, ты меня извинишь, потому что понимаешь, какой я упрямый реалист; и я думал, не было смысла писать это.

Но теперь я знаю, женушка моя, что это правильно, сделать то, что я так долго откладывал и что я так часто делал в прошлом. Я хочу сказать тебе, я люблю тебя. Я хочу любить тебя. Я всегда буду любить тебя.

Я нахожу это трудным для понимания, что это значит, любить тебя после того, как ты умерла – но я все равно хочу нежить тебя и заботиться о тебе – и хочу, чтобы ты любила меня и заботилась обо мне. Я хочу проблем, чтобы обсуждать их с тобой – я хочу делать с тобой всякие проектики. Я никогда не думал до сих пор, что мы можем это. Что же нам делать?

Мы вместе начинали учиться шить одежду – или учить китайский – или осваивать кинопроектор. Могу ли я заниматься чем-то подобным теперь? Нет. Без тебя я один, ты ведь была «женщина-идея» и главный зачинщик всех наших диких приключений.

Когда ты болела, ты беспокоилась о том, что не можешь дать мне того, что хотела дать и думала, что я в этом нуждаюсь. Тебе не нужно было беспокоиться. Как я сказал тебе тогда, в этом не было настоящей необходимости, потому что я так сильно любил тебя столькими способами. А теперь это еще более очевидно – ты теперь не можешь дать мне ничего, однако я так люблю тебя, что ты стоишь между мной и любовью к кому-либо еще – и я хочу, чтобы ты здесь стояла. Ты, мертвая, настолько лучше любых живых.

Я знаю, ты станешь уверять меня, что я валяю дурака, и что ты хочешь, чтобы я жил полной жизнью и не хочешь стоять у меня на пути. Готов поспорить, ты удивлена, что у меня даже не было подружки (кроме тебя, милая) за эти два года. Но ты ничего не можешь с этим поделать, милая, как и я – я не понимаю этого, ведь я встречал много девушек и очень хорошеньких, и я не хочу оставаться один – но через два-три свидания все они кажутся пеплом. Мне осталась только ты. Ты настоящая.

Женушка моя, я тебя обожаю.

Я люблю мою жену. Моя жена мертва.

Рич.

PS Пожалуйста, прости, что не отправляю это – но я не знаю твой новый адрес.

Французские философы Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр прошли вместе большую часть своего жизненного пути, поддерживая сложные и неординарные отношения на протяжении пятидесяти одного года, до самой смерти Сартра в 1980 году. За эти годы у каждого из них случались связи на стороне, но в 1947 году Симона встретила Нельсона Олгрена[29], писателя, и не на шутку влюбилась в него, несмотря на разделявшее их расстояние. Их роман продлился четыре года, а переписка – восемнадцать лет. В 1950 году, когда Симона вернулась домой после безрадостного пребывания в родном городе Нельсона, Чикаго, она почувствовала, что их отношения выдохлись, и написала ему письмо.

Симона де Бовуар – Нельсону Олгрену

10 сентября 1950 года

Отель «Линкольн», Нью-Йорк 30 сентября 1950 года

Нельсон, дражайший мой, сладчайший,

Ты только ушел, как возник улыбающийся человек и дал мне этот прекрасный безумный цветок с двумя птичками, с любовью от Нельсона. это стало испытанием моей благовоспитанности: было трудно «сдерживать слезы». И все же, я лучше переношу сухую печаль, чем холодную злость, ведь до сих пор глаза мои были сухи, точно копченая рыба, но мое сердце внутри вроде грязного заварного крема. Я прождала в аэропорту полтора часа, из-за погоды; самолет из Лос-Анджелеса не мог приземлиться в таком тумане. Это правильно, что ты ушел; ни к чему затягивать последние проводы, но хорошо, что ты пришел. Спасибо за цветок и что пришел, не говоря об остальном. Так что я ждала с лиловым цветком на груди, притворяясь, что читаю триллер Макдональда[30], а затем мы взлетели. Перелет был очень легким – совсем не качало. Я не спала, а притворялась, что дочитываю триллер, и все время забавлялась с тобой в моем грязном, глупом сердце.

Нью-Йорк был прекрасен: жаркий, солнечный и притом серый. До чего гламурный город! Я решила пощадить свое сердце и не поехала в «Бриттани». Я остановилась в «Линкольне», куда приземлилась три года назад, когда никого не знала на всем этом континенте и не подозревала, в какую странную ловушку попаду в Чикаго. Я поселилась в точно таком же номере, чуть ближе к небу, но идентичном. Как это чудно – снова оказаться в таком далеком прошлом! Как и три года назад, я пошла в салон красоты в «Линкольне»: так же без проблем, отель кажется пустым, салон красоты пустует. Затем я купила ручку для Ольги[31], за четырнадцать долларов, так что я рада, что ты дал мне столько денег; мне как раз хватит. И я гуляла и гуляла по городу, вдоль этой Третьей авеню, которую мы всю исходили прошлым вечером, два года назад, и вокруг «Бриттани» тоже, и снова я повсюду находила тебя и все вспоминала. Я побродила по Вашингтонскому парку, где устроен такой блошиный рынок и продают плохие картины; прошла до автобуса на Пятой авеню и увидела, как на Нью-Йорк опускается ночь.

Сейчас девять, я съела только маленький сэндвич после самолета, не спала после Вабансии[32]; я ужасно устала. Я пришла в свой номер, чтобы писать тебе и пить скотч. Но не думаю, что смогу сейчас лечь спать. Я чувствую вокруг себя Нью-Йорк, а позади – наше лето. Сейчас я лягу в постель. Я спущусь и прогуляюсь и буду грезить, пока совсем не вымотаюсь.

Я не грущу. Скорее, в оцепенении, очень далеко от себя, не очень верю, что ты теперь так далеко, так далеко, ты так близко. Я хочу сказать тебе только две вещи прежде, чем уйду, и больше не стану заговаривать об этом, обещаю. Во-первых, я очень надеюсь, очень хочу и нуждаюсь в нашей новой встрече, когда-нибудь. Но запомни, пожалуйста, я больше никогда не попрошу тебя о встрече – вовсе не из гордости, поскольку для тебя у меня нет никакой гордости, как ты знаешь, но наша встреча будет значить что-то, только когда тебе этого захочется. Так что я буду ждать. Когда тебе захочется, только скажи. Я не рассчитываю, что ты вновь полюбишь меня или что тебе придется спать со мной, и мы не должны проводить вместе так много времени – только как ты сам захочешь и когда захочешь. Но знай, что я всегда буду с нетерпением ждать, когда ты попросишь меня. Нет, я не могу подумать, что больше тебя не увижу. Я потеряла твою любовь, и мне было больно (и сейчас мне больно), но я не потеряю тебя. Так или иначе, ты так много дал мне, Нельсон, и это значило так много для меня, что этого у меня никто не отнимет. И потом, твоя нежность и дружба были для меня так драгоценны, что я все еще чувствую теплую и счастливую, и сумбурную благодарность, когда смотрю на тебя внутренним взглядом. Я смею надеяться, что эта нежность и дружба никогда, никогда не иссякнут во мне. Должна признаться, что я себе поражаюсь, и мне стыдно говорить такое, но это единственная истинная истина: я люблю тебя точно так же, как любила, когда приземлилась в твои разочарованные руки, то есть всем, что я есть, всем моим грязным сердцем; это меньшее, что я могу. Но это не должно тревожить тебя, милый, и не пиши мне ничего из чувства долга, пиши только когда захочешь, и знай всякий раз, что я буду очень счастлива.

Что ж, все слова кажутся глупыми. Ты кажешься так близко, так близко, позволь же и мне быть близкой к тебе. И позволь мне, как в прежние времена, позволь мне вечно быть в моем собственном сердце.

Твоя собственная Симона

В 1920-м, будучи студенткой Говардского университета в Вашингтоне, двадцатидевятилетняя писательница и будущая «Королева Гарлемского Ренессанса» Зора Нил Херстон познакомилась с Гербертом Шином, джазовым пианистом, который был моложе ее на шесть лет, и вскоре стала проводить с ним массу времени. Они полюбили друг друга и поженились в 1927-м, но четыре года спустя приняли решение разойтись, оставшись близкими друзьями на всю жизнь, несмотря на новые супружества. Они вели постоянную переписку, и в 1953 году Шин сообщил Херстон о своих неприятностях на личном фронте: он собирался оставить свою вторую жену, Куинлок, и жениться на некой «юной леди». Вот, что ответила ему Херстон.

Зора Нил Херстон – Герберту Шину

7 мая 1953 года

О-Гэли, Флорида 7 мая 1953 года

Дорогой Герберт

О, как я тебе благодарна за предложение насчет «тревожной» помощи. Как ты узнал, что мне нужно что-то подобное? Ты поставил диагноз по моим письмам или просто подумал, что мне это не помешает? Ты чудесный доктор.

Твои заключения о реакциях церковных властей вполне закономерны. Да, они, в конечном счете, всего лишь люди. Они ни за что не признают, что могли ошибиться несколько лет назад в Тайлере, Техас. «Авторитет» для иерархов совершенно бесценен, и они просто так не уступят ни пяди, ни крошки. Местного священника наверняка настроили, что ты идешь по стопам Генриха VIII, со всеми вытекающими. Я слышала, Куинлок недовольна, что ты стал такой важной птицей после того, как достиг финансового успеха, и готов с потрохами сожрать всех и каждого, кто скажет тебе слово поперек. Она, несомненно, пожалилась об этом святым отцам. К слову сказать, если тебе этого не разъяснили, Рота в Риме[33], имеющая власть расторгать браки, берется утверждать, что единственное реальное основание, на котором она может дать развод, это если одна из сторон вступила в брак, не имея подлинных брачных намерений, другими словами, неискренне. Преследуя иную цель, нежели «священный» союз. Держи это в уме, когда будешь подруливать к монсеньору Фултону Дж. Шину[34]. Я с ним лично не знакома, но Клэр Бут Люс[35] рассказывала мне о нем. Судя по всему, у тебя больше шансов найти понимание у него, чем у мелкой сошки. Он идет в ногу со временем, в отличие от ревностных традиционалистов.

Сегодня мистер Берк из фирмы Ван Г. Уэрли принес мне почитать выписку, 41 страницу от времен, когда Флоридой владела Испания, и вплоть до 1953 года. Дело ясное, нет никакого ареста на собственность и долгов, кроме налогов за 1953 год, необходимых к уплате не раньше, чем 1 ноября 1953 года. $16.50. Контракт ушел в Форт-Пирс, на подпись Томасу Р. Барру младшему, и я получу копию самое позднее через неделю. Затем я направлю ее тебе на проверку. Эта фирма достаточно крепкая, чтобы построить для меня жилой комплекс, но в настоящее время я склоняюсь к тому, чтобы выделить акр земли под шикарные манго и, пожалуй, пять акров под апельсины. Спрос на концентраты апельсинового сока кажется неистощимым, и цена хороша. После изобретения концентратов их можно легко транспортировать по всей стране и за границу без потерь, сохраняя фрукты в самом соку. Большие компании берут твой урожай и дальше все делают сами.

Это, конечно, не мое дело, но будь я на твоем месте, церковный запрет меня бы не удержал. Я бы взяла и женилась, если это то, чего ты хочешь. Если бы стотонный грузовик переехал Куинлок по голове, тогда бы ты смог снова жениться в церкви. Как по мне, священники не более, чем люди, у которых нет твоего опыта в мирских делах и с женщинами. Они правят, опираясь на теорию, не на практику, а с Богом они знакомы не ближе, чем ты. Впрочем, я верю, что Римско-католическая Церковь – это величайший институт из всех, созданных человеком для своего духовного утешения, по большому счету, но я никогда не упускала из виду тот факт, что церковь создали люди. Священники читали мне нотации о том, что я полагаюсь на интеллект, вместо того чтобы доверить все и вся вере, даже если мой разум этого не принимает.

Меня, Герберт, смущает такая концепция Бога, когда Он одновременно всемогущий и всеведущий, когда Он хочет, чтобы люди знали определенные вещи и руководствовались этими принципами, и при этом Он открывает их лишь немногим. Почему Он не может открыть свою волю всем, если она настолько важна? И почему Он допустил, чтобы Его сплошь и рядом понимали неправильно? Почему так много религий? Почему Он «явил» себя арабам в одном свете, а евреям – в другом? И индуистам, и монголам. Нет, я на это не куплюсь. Для меня все эти расхождения свидетельствуют о человеческом желании нащупать божественную концепцию, для каждого – свою, при отсутствии каких бы то ни было твердых доказательств. У меня нет веры ни в какую бородатую божественность, сидящую на облаке. Эта антропоморфная концепция совершенно человеческая. Бог сделан по образу самого человека. Для меня есть ЗАКОН, которому должны следовать все вещи во вселенной. Как это объяснить, я не знаю, но хотела бы знать. Мы путаем человеческие социальные установки и божественность. У меня в голове не укладывается, чтобы Закону было дело, будешь ли ты «плодиться и размножаться» с Куинлок или с «юной леди». Ты не можешь отрицать позыва собственного тела к воспроизведению себе подобных, поскольку этого не затуманили человеческие теории, (что подкрепляет мое убеждение в том, что ЗАКОН дает себя знать очень ясно и четко, где считает нужным) и это не имеет отношения к человеческим социальным нормам, к которым все и сводится. Брачные и социальные законодательства были разработаны, главным образом, для защиты детей и их матерей, вот и все. Не отказывайся от женщины, которую ты хочешь в этой жизни, уповая, что ты получишь ее в награду на Небесах. Я там не была, но кто-то шепнул мне, что ангелам нет дела до супружеской постели, поскольку у них нет половых органов. Может, поэтому херувимы не имеют ничего, кроме головы. Понимаешь, куда это тебя приводит? На том свете ты встретишься со своей «юной леди» в виде голов с крылышками под подбородками. Но какая в том забава? Мусульманский рай гораздо заманчивее, там духов мужчин окружают прекрасные женщины. Гурии. Но, как ты знаешь, даже мусульмане не дожидаются этого, а берут по полной все, что могут, здесь и сейчас. Это гораздо более реалистичная религия. Она считается с природой, вместо того чтобы придумывать грехи, за которые надо страдать. Грех придумали люди, не Бог. Самые религиозные люди – это садисты, или мазохисты, или садомазохисты. Им нравится страдать и истязать себя, и они ужасно бесятся, когда ты не страдаешь вместе с ними, и готовы обрушить на тебя свой гнев. Весь трагизм знаменитой истории Элоизы и Абеляра для меня только в том, какими они были остолопами, что тратили все свое время на самобичевание вместо того, чтобы ей отбросить вуаль, а ему уйти из монастыря, и взяться за дело. Люди тратят слишком много времени, раздумывая, смогут ли они быть вместе. Наслаждайся, пока можешь, а потом не изводи себя сожалениями. В этом фундаментальная разница между Куинлок и мной. Я оглядываюсь на отношения с тобой как на время удовольствий, не испытывая сожалений. Она же полна горечи и гнева, потому что ваши отношения закончились. Любовь не должна продолжаться, если не приносит удовольствия. Ergo[36], Куинлок не способна на любовь, а только на собственническое безумие. Многие подменяют этим любовь. «Я убила его потому, что любила».

Пусть настанет твой день свободы!

Искренне

Зора

Фрида Кало родилась в 1907 году, а в двадцать лет познакомилась с Диего Риверой, и хотя он был вдвое старше ее, их объединила любовь к живописи. Он стал ее наставником, а вскоре и мужем. Кало с детства приходилось бороться за жизнь – в шесть лет она перенесла полиомиелит и стала хромать, а в юности попала в чудовищную автокатастрофу, так что в течение года была прикована к постели – и только творчество давало ей силы. Она получила признание и стала одной из самых успешных художниц своего времени. Диего Ривера пользовался не меньшим успехом, в том числе у женщин, так что семейная жизнь Фриды Кало была полна скандалов и размолвок. В 1953 году, за год до смерти, Фриде ампутировали ногу из-за гангрены. В ожидании операции она написала мужу письмо.

Фрида Кало – Диего Ривере

1953

Мехико 1953

Мой дорогой мистер Диего,

Я пишу это в больничной палате, пока меня не отвезли в операционную. Меня подгоняют, но я намерена дописать письмо, потому что не хочу оставлять ничего незаконченного. Особенно сейчас, когда знаю, что они собираются сделать. Они хотят ущемить мою гордость, отрезав мне ногу. Когда мне сказали, что необходима ампутация, я не испытала той реакции, на какую все рассчитывали. Нет, я уже была изувечена, когда опять потеряла тебя, наверно, в надцатый раз, и все же я выжила.

Я не боюсь боли, и ты это знаешь. Она почти неотделима от меня, хотя признаюсь, я страдала, и немало, когда ты изменял мне, каждый раз, не только с моей сестрой, но и со всеми другими женщинами. Как они позволяли тебе охмурить себя? Ты считаешь, я взбеленилась из-за Кристины[37], но сегодня я признаюсь, что дело было не в ней. Дело было в нас с тобой. Прежде всего, во мне, поскольку я никогда не могла понять, чего тебе все время не хватало, что они тебе давали, чего не давала я. Не будем морочить друг друга, Диего, я дала тебе все, что в человеческих силах, и мы оба это знаем. Но я все равно не понимаю, как ты, черт возьми, соблазнил стольких женщин, когда ты такой страшный сукин сын?

Я пишу это не затем, чтобы обвинить тебя в чем-то сверх того, в чем мы уже обвинили друг друга в этой паскудной жизни и во всех других. Я пишу потому, что мне отрезают ногу (вот чертовка, она-таки получит свободу). Я говорила тебе, что долгое время считала себя недоделанной, но почему, б…ь, об этом должен знать каждый? Теперь моя раздробленность станет для всех очевидной, и для тебя… Вот почему я говорю это тебе, пока птичка на хвосте не принесла. Прости, что не пришла в твой дом, чтобы сказать это в лицо, но учитывая обстоятельства и мое состояние, мне не разрешают покидать палату, даже выходить в туалет. Я не рассчитываю на твою и ни на чью жалость, и не хочу, чтобы ты испытывал вину. Я пишу тебе сказать, что отпускаю тебя, я тебя ампутирую. Будь счастлив и больше никогда не ищи меня. Я не хочу о тебе знать и не хочу, чтобы ты знал обо мне. Если что-то и сможет обрадовать меня, пока я еще жива, это не видеть, как у меня в саду маячит твоя б…ская ужасная ублюдская рожа.

Вот и все, теперь пусть меня изрубят на куски.

С тобой прощается женщина, безумно и неистово любящая тебя,

Твоя Фрида

Джеймс Шайлер родился в Чикаго в 1923 году, и его детство было довольно сумбурным. Его родители рано развелись, и ему пришлось много ездить по стране с матерью и отчимом в поисках заработка во время Великой депрессии. В молодости Шайлер недолго служил в ВМС США, а в зрелые годы пережил несколько нервных срывов и наблюдался в нью-йоркской психиатрической клинике. Всю жизнь Шайлер писал стихи, и в 1981 году, когда ему было пятьдесят семь лет, получил Пулитцеровскую премию за сборник «Утро поэзии». В начале 1950-х Шайлер познакомился с художником Джоном Баттоном, и у них начался роман. Они часто писали друг другу.

Джеймс Шайлер – Джону Баттону

Весна 1956 года

Дорогой Джон,

Не знаю, зачем мне говорить тебе это сегодня (но я говорю) – возможно, потому что, выглядывая в туман, все, что я вижу, это волоски на твоей обожаемой груди. Я ужас как тебя люблю, причем уже очень давно, с тех пор как Фрэнк привел меня к тебе на квартиру. Я рассматривал твои прекрасные картины и внезапно все, что я когда-либо к тебе испытывал, превратилось в бриллиант, или розу, или что-то такое – так или иначе, я мерял шагами комнату, пока Фрэнк играл Пуленка, и чувствовал себя точь-в-точь как Гадкий Утенок, когда он узнал, что он лебедь.

Потом ты пришел домой, и я подумал, что уже никогда не смогу взглянуть или посягнуть на тебя, я мог только хихикать, и фыркать, и дергаться. Но я с тех пор много раз смотрел на тебя, и в мире нет больше никого, на кого бы мне хотелось смотреть; или хотеть, если уж начистоту.

Кажется, все это время мне так ХОРОШО, что я уже не могу ненавидеть себя. Понятия не имею, почему я родился шутом, а не благородным бандитом.

Теперь я собираюсь выйти и поджечь 57-ю улицу, чтобы тебе было тепло.

Это все чушь. Я люблю любить тебя, от этого даже несчастье кажется не больше булавки, даже в такие времена, когда мне отчаянно хочется отдать свое сердце науке и избавиться от него.

Со всей моей любовью,

Джимми

В 1958 году, через пять недель после того, как они поженились в округе Колумбия, Милдред и Ричард Лавинг, межрасовая пара из Виргинии, были арестованы у себя дома за нарушение Акта о расовой чистоте от 1924 года. Но Лавинги не разошлись, а переехали в Вашингтон, в округе Колумбия, где такой союз допускался законом; однако довольно скоро они затосковали по родным местам. В июне 1963 года Милдред написала письмо генеральному прокурору Роберту Ф. Кеннеди с просьбой заступиться за них: он посоветовал им направить это письмо в Американский союз гражданских свобод, что привело к возбуждению судебного процесса «Лавинг против штата Виргиния, 388 U.S. 1 (1967)», ставшего вехой в истории борьбы за гражданские права цветных американцев. 12 июня 1967 года, благодаря усилиям Лавингов, американские законы, препятствовавшие заключению межрасовых браков, были признаны неконституционными по единогласному решению Верховного суда США.

Милдред Лавинг – Американскому союзу гражданских свобод

20 июня 1963 года

1151 Нил-стрит С. В. Ваш. О. К. 20 июня 1963 года

Уважаемый сэр:

Я пишу вам в связи с проблемой, стоящей перед нами.

5 л. назад мы с моим мужем поженились здесь, в Округе. Потом мы вернулись жить в Вг. Мой муж белый, я частично негритянка, & частично индианка.

В то время мы не знали, что в Вг. был закон против смешанных браков.

Поэтому нас посадили и привлекли к ответственности в городке Боулинг-Грин.

Нам пришлось покинуть штат, чтобы жить семейной жизнью.

Проблема в том, что нам не разрешают навещать наши семьи. Судья сказал, если мы въедем в штат в течение следующих 30 л., нам придется провести 1 г. в тюрьме.

Мы понимаем, что не можем жить там, но мы бы хотели навещать родных & друзей время от времени.

У нас 3 детей, и мы не можем нанять адвоката.

Мы написали Генеральному прокурору, он предложил, чтобы мы обратились к вам за советом.

Пожалуйста, помогите нам, если можете. Надеемся на ваш скорейший ответ.

Искренне ваши,

Мистер & миссис Ричард Лавинг

В 1953 году, за девять лет до публикации ее передовой и бесконечно важной обличительной работы «Безмолвная весна»[38], прогрессивный морской биолог Рэйчел Карсон получила письмо от поклонницы по имени Дороти Фримэн, давшее мощное начало переписке, продлившейся десять лет, благодаря которой между ними возникла глубокая связь. В своих письмах они затрагивали все мыслимые темы и открыто говорили о любви. Через десять лет после их эпистолярного знакомства и за четыре месяца до смерти Карсон от инфаркта, спровоцированного противораковой терапией, Фримэн послала своей дорогой подруге рождественское письмо – последнее из всех ее писем к ней.

Дороти Фримэн – Рэйчел Карсон

Декабрь 1963 года

Дражайшая Рэйчел,

Десять лет, дорогая, после того первого рождественского послания. Что я могу сказать теперь, десять лет спустя, чего не сказала в 1953-м? Слова могут быть другими, но тема – я нуждаюсь в тебе, я люблю тебя – остается та же. Как я нуждалась тогда в твоем понимании и в том товариществе, которого никто больше не мог мне дать, так же я нуждаюсь в тебе и сейчас, и даже больше. Как я любила тебя тогда, тебя саму и все, что ты представляешь, так я люблю тебя и сейчас – с той же теплотой и искренностью, и обожанием.

Так что выражаю тебе мою рождественскую благодарность за эти десять лет – они обогатили, да, и даже изменили мою жизнь. Что за годы – радости и горести для нас обеих. Как разделяли мы радости, в не меньшей мере разделяли мы и горести. Иногда я задумываюсь, как бы я смогла вытерпеть мои спады без твоей питавшей меня любви. Без тебя, в те хмурые дни, я знаю, жизнь не стоила бы усилий.

Но я не должна вспоминать тьму сегодня. Что я вспоминаю, это прелести, ставшие моими, благодаря тебе: красоты Природы, что мы с тобой познали во всех формах; мир книг и людей в этом мире; товарищество в музыке; но превыше всего твое живое вдохновение. За все это и много большее, чего не могут выразить слова, моя благодарность не знает пределов. Я всегда могу извлечь из памяти чудесный момент – если бы я стала пытаться упорядочить их, то никогда не смогла бы остановиться.

Вчера на закате безоблачное западное небо пылало жгуче-оранжевым, что смотрелось особенно живописно сквозь темные силуэты канадских елей нашего Мэнского леса. Вечерняя звезда кристальной чистоты еще держалась на пятнадцати градусах. Под ней едва просматривался мерцающий серп растущей луны, которая станет луной Рождества – и которую (это на радость) мы сможем увидеть вместе. На самой верхушке эту сцену пронзала звезда! Можно не говорить тебе, что стало с моими глазами. В этой луне обещание, ведь она достигнет полноты 30 декабря.

В какое бы время ты ни читала это, пожалуйста, знай, что мои руки фигурально обнимают тебя. Так что закрой глаза и знай, что ты любима.

Да будет благословенно твое Рождество.

Всегда со всей моей любовью,

Дороти

За несколько десятилетий до того, как Нельсон Мандела стал первым чернокожим президентом Южной Африки, он познакомился с Винни Мадикизелой и через год женился на ней. Они прожили вместе тридцать восемь долгих, часто нелегких лет – как в личном, так и в политическом плане. В августе 1963 года, через пять лет после начала их совместной жизни, Нельсон попал в тюрьму за противодействие апартеиду, где он проведет двадцать семь лет, из них восемнадцать на острове Роббен, в камере площадью восемь на семь футов. В 1969 году ему сообщили, что Винни попала в ту же тюрьму на шестнадцать месяцев. В течение этого времени они могли общаться только по переписке, и не каждое письмо доходило до адресата. Нижеследующее письмо Нельсон написал Винни в июне 1969 года – удалось ли ей прочитать его, нам неизвестно.

Нельсон Мандела – Винни Манделе

23 июня 1969 года

23.6.69

Милая моя,

Одна из моих здешних реликвий – это первое письмо, которое ты написала мне 20 дек. 1962 года, вскоре после моего первого заключения. За последние 6½ лет я то и дело перечитываю его, и чувства, которыми оно дышит, всегда так же солнечны и свежи, как и в тот день, что я получил его. С теми устремлениями и взглядами, которых ты придерживаешься, и той ролью, что ты играешь в современной битве идей, я всегда знал, что рано или поздно тебя ждет арест. Но, учитывая все, через что я прошел, я отчего-то смутно надеялся, что такое несчастье тебя не коснется, и ты избежишь тягот тюремной жизни. Когда до меня дошла новость о твоем аресте, 17 мая, в самый разгар подготовки к вынесению моего приговора, до которого тогда оставалось 25 дней, я оказался застигнут врасплох и чувствовал себя обездоленным. То, что ты была на свободе, много значило для меня. Я с жадностью ждал всех посещений – твоих и членов семьи, и друзей, – которые ты устраивала с присущими тебе способностями и энтузиазмом – и так же ждал милых открыток на дни рождения, годовщины свадьбы и Рождество, которые ты всегда посылала, как ждал и средств, которые ты, несмотря на трудности, собирала. Но это бедствие ударило меня особенно сильно еще потому, что ты навещала меня 21 дек., и я вообще-то ожидал, что ты придешь ко мне в прошлом месяце или в июне. К тому же, я ожидал твоего ответа на мое письмо от 2 апр., в котором я обсуждал твою болезнь и делал предположения.

На какое-то время после того, как до меня дошла эта новость, весь мой организм, казалось, застопорился, и я почти инстинктивно достал твое письмо, как всегда делал, когда падал духом или когда мне хотелось отвлечься от навязчивых проблем:

«Большинство людей не сознают, что твое физическое присутствие ничего бы не значило для меня, если бы я не сознавала тех идей, которым ты посвятил свою жизнь. Для меня самое чудесное – это жить в надежде. Наша недолгая совместная жизнь, любовь моя, всегда была полна ожиданий… В эти бурные и жестокие годы я стала любить тебя больше, чем когда-либо раньше… Нет ничего ценнее, чем творить историю страны».

Это лишь некоторые сокровища, содержащиеся в этом чудесном письме, и, перечитав его 17 мая, я снова ощутил себя на вершине мира. Бедствия всегда приходят и проходят, а их жертвы либо остаются поверженными, либо становятся закаленными и выдержанными, способными лучше противостоять новым трудностям. Помни, что надежда – это мощное оружие, и такое, что никакая сила на земле не лишит тебя его; и что нет ничего ценнее, чем быть неотъемлемой частью истории страны. Непреходящие ценности в общественной жизни и мыслях не могут создаваться теми, кто безразличен или враждебен в отношении подлинных устремлений нации. Уже потому, что тем, в ком нет ни души, ни чувства национальной гордости, ни идеалов, к которым стоит стремиться, не грозит ни унижение, ни поражение; они не могут сделать вклад в национальное достояние, их не вдохновляет никакая священная миссия, и они не могут дать ни мучеников, ни национальных героев. Новый мир не за теми, кто стоит в отдалении, сложив руки, а за теми, кто на арене, чьи одежды изорваны бурями и чьи тела изувечены в состязании. Честь достается тем, кто никогда не отступает от истины, даже в самые темные и хмурые дни, кто пытается снова и снова, кого никогда не приводят в уныние оскорбления, унижения и даже поражения. С самой зари человеческой истории люди чествовали и уважали храбрых и честных, мужчин и женщин, таких, как ты, милая – обычная девчонка из глухой деревни, которой нет на большинстве карт, женщина из крааля[39], скромнее скромной даже по понятиям крестьян.

Мое чувство преданности тебе удерживает меня от того, чтобы сказать больше в этом письме, ведь оно должно пройти через множество рук. Когда-нибудь мы останемся наедине и сможем поделиться нежными мыслями, которые мы держим взаперти в наших сердцах последние восемь лет.

В положенный срок тебе предъявят обвинение и, вероятно, признают виновной. Я предлагаю тебе обсудить все вопросы с Ники сразу, как тебе предъявят обвинение, и сделать необходимые распоряжения о средствах на обучение, личную гигиену, рождественскую бакалею и прочие личные расходы. Ты должна также сказать ей, как только тебя признают виновной, прислать тебе фотографии в подходящих кожаных рамках. По опыту я знаю, что в тюрьме семейное фото – это всё, и оно должно быть у тебя с самого начала. С моей стороны, милая, ты будешь получать письма каждый месяц. Я написал длинное письмо Зени и Зиндзи, для передачи Ники, объясняя текущее положение, чтобы они были в курсе и не унывали. Я могу только надеяться, что они получили мое предыдущее письмо от 4 февраля. В прошлом месяце я написал мамочке в Бизану и Сидумо. В этом месяце я напишу Телли и дяде Маршу. Я также писал с дек. по апрель Кгато, Маки, Вонгу, Сефу, Гибсону, Лили, Мтето и Амине, и ни от кого пока не получил ответа.

Это письмо я пишу с позволения бриг. Окампа, и я уверен, он с готовностью поможет тебе в случае желания написать ответное письмо, пока ты еще под стражей. Если у тебя получится, пожалуйста, напиши, получала ли ты мое апрельское письмо. А пока хочу, чтобы ты знала, что я думаю о тебе день напролет. Удачи тебе, милая. Миллион поцелуев и тонны, тонны любви.

Преданный тебе,

Далибунга[40]

Впервые пути кантри-певцов Джонни Кэша и Джун Картер пересеклись на выступлении в 1956 году, и несмотря на то, что Кэш был тогда женат, между ними проскочила искра. Он не раз делал Джун предложение руки и сердца, но безуспешно, однако первого марта 1968 года, тринадцать лет спустя после первой встречи и через неделю после того, как он сделал ей предложение на сцене во время концерта, они, наконец, поженились и оставались вместе до самой ее смерти в 2003 году. В 1994-м, когда Джун исполнилось шестьдесят пять, Джонни написал ей письмо. Ей было отпущено еще девять лет земной жизни. Вскоре после ее смерти он написал о ней пару строк.

Джонни Кэш – Джун Картер

23 июня 1994 года

23 июня 1994 года

Оденсе, Дания

С днем рождения, Принцесса,

Мы стареем и привыкаем друг к другу. Думаем об одном. Читаем мысли друг друга. Каждый знает, чего хочет другой, не спрашивая. Иногда мы малость раздражаем друг друга. Может, иногда воспринимаем друг друга как должное.

Но выпадают такие дни, как сегодня, когда я размышляю об этом и сознаю, как же я счастлив делить свою жизнь с величайшей женщиной из всех, каких встречал. Ты до сих пор очаровываешь и вдохновляешь меня. Ты хорошо влияешь на меня. Ты объект моей страсти № 1. Земная причина моего бытия. Я тебя очень люблю.

С днем рождения, Принцесса.

Джон

11 июля 2003 года Полдень

Я люблю Джун Картер, это так. Да, люблю. Я люблю Джун Картер, это так. И она любит меня.

Но теперь она ангел, а я – нет. Теперь она ангел,

а я – нет.

Реми Ошлик, родившийся во Франции в 1983 году, знал с юных лет, что фотография будет страстью всей его жизни. Став фотожурналистом, он принялся зарабатывать себе признание, освещая бунты на Гаити в 2004 году; семь лет спустя его фотохроника Арабской весны[41] завоевала ряд премий. Но с каждым новым достижением его личная безопасность подвергалась все большему риску. Жизнь Ошлика трагически оборвалась в 2012 году, когда он путешествовал по Сирии, делая репортажи о гражданской войне, и в дом, служивший ему явочной квартирой, попала ракета. Вскоре после его смерти его гражданская жена, Эмили Блашер, написала ему письмо.

Эмили Блашер – Реми Ошлику

2012

Ошлик,

Я еще ничего не писала с таким трудом. Мои словари бесполезны. Я так и слышу, как ты говоришь: «Милая Блашер». Так что вместо этого я составила список всего, что любила в тебе.

Ангел мой, любовь моя:

Я любила, когда ты составлял списки вещей, которые хотел, а ты хотел «Харлей-Дэвидсон», лофт, титановую «Лейку» за 22 000 евро, и ты говорил мне: «Что? Ты работаешь в «Пари-матч»[42], да»?

Я любила, когда ты звал меня Блашер или Блашерушечка, когда хотел попросить о чем-то.

Я любила, что ты хотел найти такую страну для нас двоих, куда бы мы могли каждый год ездить вместе по работе.

Я любила, когда ты говорил об искусстве, о живописи и литературе, и я ничего не понимала. Ты столькому научил меня.

Я любила, как на задании ты сливался с тенями, чтобы люди забывали о твоем присутствии, и ты мог снимать лучшие кадры.

Я любила наблюдать, как ты каждое утро просматривал фото-сайты и говорил: «Посмотри, что они творят. Я сосунок, Блашер».

Я любила, когда ты записывал для нас «Любовь на лугу»[43], и мы смотрели это, обнявшись под одеялом, как подростки, с котенком между нами. Ты повторял: «Лучше никому не говори об этом».

Я любила смотреть, как ты каждое утро делал мне кофе, и после восьми месяцев у тебя действительно стало получаться!

Я любила, когда ты говорил, что хочешь двух детей, мальчика и девочку.

Я любила даже больше, когда ты донимал меня перед нашими друзьями насчет детей: «Посмотри на Тиба, Мата, Фреда. У них девчонки крутые, и они беременны!»

Я любила, как ты решал, что хочешь поехать в Ливию, Нигерию и Бирму, потом в Сирию, потом в Тюль, и все за пять минут.

Я любила, когда ты говорил мне: «Блашер, ты делаешь меня инфантильным. Я становлюсь как ты».

Я любила, когда я говорила, что ты лучший фотограф в мире, а ты говорил: «Ну, ты пристрастна».

Я любила видеть, как ты краснеешь, когда я говорила, что без ума от тебя.

Я любила наши будни, нашу жизнь вместе, когда мы допоздна смотрели «Декстера»[44]. Я улыбалась, потому что ты был рядом.

Я любила, когда по вечерам ты вынимал свои контактные линзы и надевал толстые очки. Я называла тебя Гарри Поттером, и ты ненавидел это. Ты называл меня Эмили.

Я любила, когда ты говорил, что совсем не скучаешь по мне.

Я любила, когда ты говорил, что ревнуешь меня к Эрику, Ивану, Пьеру, ревнуешь ко всем, даже к Марсель, моей кошке.

Я любила, когда ты похитил Марсель, пока я была на задании, и взял себе домой, чтобы она привыкла к твоему коту, и мы могли бы жить все вместе, одной счастливой семьей.

Я любила, как ты боялся знакомиться с моей мамой.

Я любила, как ты повез меня в Онфлёр, и мы остановились у шоссе и ели батончик «Марс» и пили «Колу».

Я любила, когда ты говорил мне: «Я урод, Блашер, тебя ослепила любовь».

Я любила, когда ты оставлял зубную щетку у меня дома. Я сфотографировала ее и показывала подружкам. Я чуть не запостила ее на «Фейсбуке».

Я любила, как ты гладил мою ногу на своем скутере на светофоре.

Я любила, как ты крепко обнимал меня по утрам, а потом ближе к ночи, словно мы не виделись несколько месяцев.

Я любила смотреть, как ты куришь у окна. Ты был такой секси. Но, как ты сказал, я пристрастна.

Я любила слушать, как ты говорил Жюльену, твоему лучшему другу, брату: «Осторожно, у нас тут мама-белка», когда я просыпалась.

Я любила, когда ты сперва сказал: «Жюльен – моя жена, а ты моя соратница». Через два месяца стало наоборот. Извини, Жюльен.

Я любила твою застенчивую улыбку, то, как ты смеялся, твою почти женскую чуткость, твою подростковую нежность.

Я любила, как ты каждые пять минут слал мне сообщения, прося выйти замуж, со смайликами и т. п. Мы пообещали друг другу расписаться в Лас-Вегасе.

Я любила, как ты оставлял мне любовные записки в моих блокнотах, когда заходил покормить Марсель.

Я любила твою отвагу, твое восхищение, твою твердость. Я так тобой горжусь, мой ангел. Я восхищалась тобой как фотожурналистом и как мужчиной. Ты стал таким большим.

Я любила, когда ты говорил мне: «Блашер, у нас впереди целая жизнь».

Я любила, как ты говорил мне, что все будет в порядке, когда я бывала в депрессии. Если бы я только услышала, как ты говоришь мне это сегодня.

Я так тебя любила, когда 10 февраля, в пятницу, в нашу последнюю встречу, ты сказал мне, что я делаю тебя счастливой.

Я могла бы продолжать. Я хотела бы всю жизнь продолжать этот список. Ошлик, я тебя люблю. Я надеюсь, ты знаешь там, наверху, что я была более, чем счастлива рядом с тобой. Я расцветала. С тобой все было таким чудесным, милым и удивительно насыщенным. Наша жизнь вдвоем была волшебством. Мы были так счастливы, что должны были оберегать это счастье от вторжения нашей профессии, нашей страсти, второй нашей любви.

Мы были готовы ко всему, кроме худшего. Ошлик, я не знаю, как я могу продолжать без тебя. В Риме ты сказал мне: «Любовь – это слабость». Ты ошибался. Сегодня я чувствую себя сильной. На Рождество ты подарил мне блокнот и сказал: «Запиши историю наших жизней и читай нашим детям». Я обещаю, что расскажу историю той жизни, о которой мы так часто мечтали, жизни, которую мне теперь нужно прожить за нас двоих.

Не уверена, скучаешь ли ты по мне, Ошлик. Я по тебе скучаю. Безумно.

Но я знаю, что ты здесь. Внутри меня. Рядом со мной. Рядом с нами. Теперь наше прозвище, Блашлик, обретает особый смысл.

Когда-нибудь я буду с тобой, любимый. Но еще рано. Ты бы рвал и метал, если бы я сдалась, дала себе зачахнуть. Так что я осушаю слезы и пересматриваю твои любимые фильмы, те, что делали тебя счастливым, такие, как «Поющие под дождем».

Уверена, ты бы предпочел, чтобы мы в твою честь не ложились всю ночь, пили и курили. Не волнуйся, это тоже будет, и ночь еще не прошла.

Ангел мой, поцелуй от меня Лукаса[45]. Береги себя. Береги нас.

Эмили Блашер

Кладбище Маунт-Оберн насчитывает более 90 000 могил. Этот прекрасный и обширный некрополь, расположенный в Массачусетсе, был открыт в 1831 году. На одном из его надгробий вырезано послание, обращенное юной усопшей к своему любимому.

Эмми – Самнеру

Дата неизвестна

Милый мой Самнер,

Мне очень жаль покидать этот мир, но настал мой срок. Ты всегда был крепче меня. Я никогда не могла держать за тебя штурвал, как мог ты за меня в этих темных и бурных морях. В мои бренные дни ты был со мной, как я всегда знала, безупречен.

Я покинула сцену, но никогда не покину тебя. Я в тысяче мест, которые навсегда наши. Ищи меня в закатах, тех, что венчают свет убывающего дня ярко-розовыми пышными облаками в западном небе. Это мои закаты, не твои. Живи, милый мой Самнер, живи, не теряя ни грамма любви, которая еще осталась в тебе. Не спорь с этим голодом, который еще властен над твоим теплым, бьющимся сердцем.

Если тебе станет одиноко, просто поищи меня. Я здесь, в закатах, слушаю внимательно и шепчу мои благословения.

Навечно Твоя Валентинка, Эмми

Были приложены все усилия для нахождения правообладателей и получения их разрешения на использование настоящих материалов. Издатель приносит свои извинения за любые ошибки и недочеты и будет признателен за любые возможные исправления, которые будут учтены в следующих изданиях этой книги.

Письмо 1 «11/10/58 letter to Thom Steinbeck» by John Steinbeck, copyright © 1952 by John Steinbeck, © 1969 by The Estate of John Steinbeck, © 1975 by Elaine A. Steinbeck and Robert Wallsten; from «Steinbeck: A Life in Letters» by John Steinbeck, edited by Elaine Steinbeck and Robert Wallsten. Публикуется с разрешения Viking Books, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC. All rights reserved / Copyright © 1952 by John Steinbeck Copyright © Executors of the Estate of John Steinbeck, 1969.

Письмо 12 «Paris, July 26, 1908», из книги «The Gonne – Yeats Letters 1893–1938» by Anna MacBride White and A. Norman Jeffares. Copyright © 1992.

Anna MacBride White and A. Norman Jeffares. Copyright © 1992 by Michael Yeats and Anne Yeats. Публикуется с разрешения of W. W. Norton & Company, Inc. и любезного согласия Iseult White, праправнучки Maud Gonne.

Письмо 13 Copyright © 2014, The Estate of Vladimir Nabokov, публикуется с разрешения The Wylie Agency (UK) Limited.

Письмо 14 фонд «Vita Sackville-West Estate».

Письмо 15 из книги «Briefwechsel Rilke / Zwetajewa / Pasternak», издательство «Insel Verlag», 1996. Благодарность Rolf Gross и Cornelius Gross.

Письмо 16 copyright © 1936, The Estate of Laura Waugh, с разрешения «The Wylie Agency (UK) Limited».

Письмо 17 copyright © The Ansel Adams Publishing Rights Trust.

Письмо 18 из книги «Воспоминания» Надежды Мандельштам, публикуется с разрешения The Random House Group Limited © 2011.

Письмо 19 из книги «Письма с фронта», 2018, публикуется с разрешения издательства «Книга».

Письмо 20 из книги «War Within and Without: Diaries and Letters of Anne Morrow Lindbergh». Copyright © 1980 by Anne Morrow Lindbergh. Публикуется с разрешения Houghton Mifflin Harcourt Publishing Company. Все права защищены. / А также с разрешения Dunham Literary, Inc. агента автора. Copyright © 1980 by Anne Morrow Lindbergh.

Письмо 21 из архива Галбрайха, MS 2959, Историческое общество Нью-Йорка.

Письмо 22 copyright © 2005 by Michelle Feynman and Carl Feynman, впервые опубликовано в книге «Perfectly Reasonable Deviations From the Beaten Track: The Letters of Richard P. Feynman», издательство «Basic Books». Публикуется с разрешения Melanie Jackson Agency, LLC.

Письмо 23 из книги «Lettres à Nelson Algren 1947–1964», издательство «Gallimard», 1997.

Письмо 24 агентство «The Joy Harris Literary Agency, Inc».

Письмо 25 copyright © 2019 Banco de México Diego Rivera & Frida Kahlo Museums Trust. Av. 5 de Mayo No. 2, col. Centro, alc. Cuauhtémoc, c.p. 06000, Mexico City.

Письмо 26 «Just the Thing: Selected Letters of James Schuyler, 1951–1991», edited by William Corbett. Copyright © 2004 by William Corbett and the Estate of James Schuyler. Публикуется с разрешения Turtle Point Press. Все права защищены.

Письмо 27 «Американский союз защиты гражданских свобод», ACLU.

Письмо 28 с разрешения Марты Фримэн, внучки Дороти Фримэн и издателя книги «Always, Rachel: The Letters of Rachel Carson and Dorothy Freeman, 1952–1964».

Письмо 29 фонд «Nelson Mandela Foundation».

Письмо 30 из книги «House of Cash», издательство «Insight Editions», copyright © 2011, Cash Productions LLC.

Письмо 31 с разрешения Эмили Блашер.

Для публикации такой книги, как «Письма на заметку», требуется сплоченная команда единомышленников, и на этой странице я выражаю сердечную благодарность каждому из этих людей, начиная с моей жены, Карины – она не только вызвала во мне страсть к письмам много лет назад, но и работает со мной полномочным редактором, решая важнейшие и сложнейшие задачи. Также отдельного упоминания заслуживает мой превосходный редактор в издательстве «Кэнонгейт букс», Ханна Ноулс, которая умудрялась не терять внимания несмотря на то, что я все время подкидывал ей новые проблемы.

Выражаю столь же искреннюю благодарность следующим людям: единственному и неповторимому Джами Бингу, чье видение и энтузиазм в отношении этой серии совершенно бесценны; спасибо всем в издательстве «Кэнонгейт букс», особенно (но не только): Рафи Ромайя, Кейт Гибб, Вики Рузерфорд и Лейле Круикшанк; спасибо всем моим родным из проекта «Живые письма»: Джами, Адаму Аклэнду, Бенедикту Камбербэтчу, Эйми Салливан, Амелии Ричардс и Нику Аллотту; спасибо моему агенту, Кэролайн Мишель, и всем в агентстве «Питерс, Фрэйзер и Данлоп»; спасибо множеству иллюстраторов, приложивших руку к обложкам этой книжной серии; талантливым исполнителям, давшим свои бесподобные голоса не только проекту «Живые письма», но и аудио-книгам «Письма на заметку»; спасибо Патти Пируз; спасибо всем до последнего архивариусам и библиотекарям в мире; спасибо всем в агентстве «Анбаунд»; спасибо команде агентства «Уайли эдженси» за их содействие и понимание; спасибо моим зарубежным издателям за их непрестанную поддержку; и, конечно, спасибо моим родным, за то, что терпели меня все это время.

И наконец, что самое важное, спасибо всем авторам писем, представленных в этих книгах.

Имеется в виду письмо Милдред Лавинг (1939–2008), в девичестве Джетер, цветной женщины, состоявшей в браке с белым мужчиной, Ричардом Лавингом (1933–1975) – англ. «Loving» значит «любящий». – Здесь и далее примеч. перев.

Томас Стейнбек (1944–2016) – сын Джона Стейнбека (1902–1968) от второго брака.

Элейн Андерсон Стейнбек (1914–2003) – третья жена Джона Стейнбека.

Николай II, князь Эстергази (1765–1833) был богатым венгерским принцем и одно время покровительствовал Бетховену.

Настоящее письмо написано по-русски и приводится здесь в подлиннике, с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

26 августа.

Булгаков Александр Яковлевич (1781–1863) – московский почт-директор, характерный представитель старой Москвы. К Пушкину Булгаков относился крайне враждебно.

Фр. Рогоносец.

Фр. Пес паршивый… Почему ты не зашел ко мне?

Фр. Скотина… Что ты сделал с моей Малороссийской рукописью?

Итал. Прощай, моя красавица, кумир мой, прекрасное мое сокровище, когда же я опять тебя увижу?

В немецком языке есть, как и в русском, обращение на «ты» и на «вы». Чтобы современному читателю вполне представить чувства Шумана, нужно перечитать «Ты и вы» Пушкина.

Англ. «Bull-Run» – «Бычий выгон», место первого крупного сражения в Гражданской войне в США.

Евангелие от Луки, глава 22, стих 42, синодальный перевод.

Ит. Твой Джованни.

Настоящее письмо написано по-русски и приводится здесь в подлиннике, с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

Фр. Сбивчив.

В подлиннике здесь клякса.

В подлиннике здесь начало строки, идущей перпендикулярно основному тексту.

Англ. В практическом плане.

В подлиннике эти строки написаны перпендикулярно – снизу вверх – основному тексту, обтекающему их.

Это отсылка к предыдущему письму от Рильке Цветаевой, в котором он говорит, что они составляют две половины одного духовного гнезда, и сетует, что забыл это слово по-русски.

Англ. «Half-Dome» – «Полукупол», гранитная скала в Калифорнии, один из символов Йосемитского национального парка. Высота над у. м. 2694 м.

Настоящее письмо написано по-русски и приводится здесь в подлиннике, с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

Настоящее письмо написано по-русски и приводится здесь в подлиннике, с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

Spirit of St. Louis – одноместный самолет производства Ryan Airlines, сконструированный специально для первого беспосадочного одиночного перелета из Нью-Йорка в Париж. Перелет через Атлантику состоялся 20–21 мая 1927 года.

Фрагмент письма Джона Джея Чапмана (1862–1933), американского писателя и поэта, своей жене.

Фр. Смысл жизни.

Нельсон Олгрен (1909–1981) – американский писатель, в наше время изрядно подзабытый, тем не менее Э. Хемингуэй (1899–1961) называл его «величайшим после Фолкнера американским писателем». Его лучшим романом считается «Человек с золотой рукой» (1949), впервые в американской литературе поднявший тему наркомании и удостоенный Национальной литературной премии.

Джон Данн Макдональд (1916–1986) – американский беллетрист, мастер триллеров и приключенческих романов. С. Кинг называет его «великим беллетристом нашего века и гипнотическим рассказчиком».

Ольга Козакевич (1915–1983) – ученица и любовница С. де Бовуар и любовница Ж.-П. Сартра.

На авеню Вабансия в Чикаго жил Н. Олгрен.

Священная Римская Рота, или Апостольский Трибунал Римской Роты, является высшим апелляционным трибуналом Римско-католической Церкви.

Фултон Джон Шин (1895–1979) – американский епископ католической церкви, получивший популярность как радио- и телепроповедник.

Клэр Бут Люс (1903–1987) – американская журналистка, драматург, посол и конгрессмен США от штата Коннектикут.

Лат. Стало быть.

Кристина Кало-и-Кальдерон (1908–1964) – сестра Фриды Кало, любовница Диего Риверы.

Книга Рэйчел Карсон о последствиях загрязнения окружающей среды пестицидами.

Туземный поселок в Южной Африке.

Клановое имя Нельсона Манделы.

Революционная волна демонстраций и протестов, начавшихся в арабском мире 18 декабря 2010 года.

Фр. Paris Match – французский еженедельник, основанный в 1949 году. С 2008 года девиз журнала: «La vie est une histoire vraie» – «Жизнь – это правдивая история».

Фр. L’amour est dans le pré, французское реалити-шоу, аналог английского «Фермеру нужна жена».

Американский телесериал о маньяке, который работает на полицию и старается быть «хорошим».

Лукас Долега (1978–2011) стал первым журналистом, погибшим в ходе Арабской весны в Тунисе.