Теон своему отцу, Теону, с приветствием.

Хорошо же ты обошелся со мной, не взяв с собой в город. Если не возьмешь в Александрию, я не буду писать тебе, не буду с тобой говорить и желать здоровья. Если уедешь в Александрию, не подам тебе руки и «здравствуй» не скажу. Если не возьмешь меня, так и знай. Мать сказала Архелаю, что от такого обращения я стану изгоем. Признателен за большие подарки (и одежду?), что ты прислал 12-го, когда отплыл. Прошу прислать мне лиру. Если не пришлешь, не буду ни есть, ни пить. Так-то вот. Молюсь о твоем здоровье.

2 декабря, 1812 Среда, вечер

Дорогой мой друг,

симптомы кори возникли у моего сына Томаса в прошлый четверг; до вторника он держался самым благополучным образом, особенно был весел и доволен между десятью и одиннадцатью часами; без всякой видимой причины случилась внезапная перемена, воспаление перешло на легкие и никак не спадало, и к шести вечера милая Невинная душа его отлетела к Богу. Не думаю, чтобы он сильно страдал телом, но, боюсь, мог страдать душевно, так как много думал о смерти, к каковому предмету ум его что ни день обращала могила сестры.

Жена моя переносит потерю ребенка с поразительной стойкостью. О себе, дорогой Саути, я не смею сказать, в каком я состоянии ума; я любил этого мальчика величайшей любовью, на какую способна моя душа, и его забрали у меня – и все же в агонии моего духа по утрате такого сокровища я себя чувствую тысячекратно богаче, чем если бы никогда не владел им. Да утешит и избавит тебя Бог, и всех наших друзей, и всех нас от повторения таких испытаний – о Саути, пожалей меня! Если тебя не пугают жалобы, я бы попросил тебя приехать к нам! Вечная любовь от всех – ты передашь эту печальную новость своей Жене и миссис Кольридж, миссис Лавел, миссис Баркер и миссис Уилсон. Бедная женщина! Она была так добра к нему – да вознаградят ее Небеса.

Небеса благословят вас.

14 Норт Бэнк,

Риджентс-парк,

Лондон

Дорогая мадам.

Несколько месяцев прожила наподобие инвалида – крайняя вялость и тревога, навалившиеся на меня, пока я ходила за дражайшим моим отцом в последние моменты, слишком ослабили меня, чтобы заниматься каким-либо делом. По завещанию отца его бумаги пройдут через мои руки, & ваша совершенно разумная просьба будет уважена. Нет ничего более гнусного и жестокого, чем обнародовать письма, предназначавшиеся лишь для пары глаз. Я не имею представления, найдутся ли среди бумаг отца и ваши письма – если я найду что-либо, верну вам. – Но здоровье мое таково, что не могу обещать, когда смогу одолеть вялость и просмотреть бумаги.

Вы будете рады услышать, что тот, кого когда-то вы знали столь хорошо, умер почти без мучений – недуг его был герпетической лихорадкой, бороться с каковой ему не дал преклонный возраст – он был болен порядка 10 & прикован к постели 5 дней – я просидела с ним несколько ночей – & миссис Годвин была с ним, когда я отходила – поскольку он ужасно боялся остаться со слугами. Мысли его пребывали в смятении, но он не мучился – он понимал, что опасно болен, но не считал выздоровление невозможным. Последний его миг настал совершенно внезапно – мы с миссис Годвин были обе при нем. Он мирно дремал, и вдруг мы услышали легкий хрип и подошли к нему, сердце его перестало биться, & все было кончено. Это случилось чуть позже 7, числа 7 сего мес.

Дорогой мой отец указал в завещании, что желает покоиться как можно ближе к моей матери. Соответственно, гробница ее на кладбище при церкви Св. Панкратия была вскрыта – гроб ее на глубине двенадцати футов оказался нетронутым – саван по-прежнему покрывал его – & плита потускнела, но читалась. Похороны прошли скромно, пришли лишь несколько друзей – Могло бы быть гораздо больше, но церемония была частной, и мы ограничили число. Среди плакальщиков был мой сын, которому уже шестнадцать.

Я описала эти подробности, зная, что они не будут вам безразличны. – Я признательна вам за ваше доброе участие – ваше имя мне, разумеется, знакомо как имя одной из женщин, чьи таланты делают честь нашему полу – и как друга моих родителей – я имею честь, дорогая мадам, быть

[Госпиталь Бентон-барракс, Ст. – Луис, Мо.

3 сентября 1864 года]

Дети мои я биру в руку мою ручку писать вам Несколька строк чтобы вы знали что я вас не забыл и что хочу вас видить сильнее чем кагдалиба так вот дорогие Дети Мои я хочу чтобы вы были давольны сваей долей какая она не есть будьте уверины что я вас забиру даже ценой жизни 28го числа сиво месица. 8 сотин Белых и 8 сотин черных солдат сабираюца начать пахот на Глазго а сверх таво енаралить будит енарал каторый адаст мне вас абеих када они Придут я ажидаю быть сним, ними и ажидаю палучить вас абеих назад. Не пичальтесь дети мои я ажидаю палучить вас. Если Диггс не адаст вас адаст это Правитильство и я уверин что я вас палучу Ваша Мисс Кейтти сказала что я пытался выкрасть вас Но я дам ей знать что бог никада не замышлял человеку красть сваю плоть и кровь. Када бы я не имел веры в Бога я мог иметь веру в ние Но так как есть Если и была у меня какая Вера в ние то теперь нет и никада наверна не будит И я хочу чтобы она помнила если она мне встретица с десятью тысячами солдат она встретит сваиво врага Я кадата [думал] что у меня к ним было уважение но теперь кончилась мое уважение и нет симпатии к Рабавладельцам. А что до ее кристианнства я палагаю у Диавола в аду Такое Вы ей скажите атминя что Она первая Христианка аткакой я кагдалиба слышал что человек может Украсть свае радное дитя асобино испод бремени страстей человечиских

Можете сказать ей что Она может держать вас скока сможет я никада не сабираюсь просить ее снова пазволить вам уйти самной патамушта знаю что диавол ее вавсю настрапалил против таво таво что правильна так что Дорогие дети мои я сабираюсь запечатывать письмо вам Передавайте мою любовь всем друзьям кто спросит скажите им всем что мы в порядке и очинь хатим их видеть а вас Корра и Мэри я хачу видить несравненна больше и не сирчайте на нас что мы ничиво вам не шлем я вам отец припас для вас слихвой как увижу вас Спотт да Ной шлют сваю любовь вам абеим О! Дорогие Мои дети как же я хочу вас видить

[Госпиталь Бентон-барракс, Ст. – Луис, Мо.

3 сентября 1864 года]

Я палучил письмо от Каралины передавши мне что вы сказали что я пытался выкрасть пахитить мое дите от вас таквот я хочу чтобы вы понили что мэри мое Дите и она мне Богом данная паправу и вы можите диржать ие скока захатите но я хачу чтобы вы помнили вот что чем дольше вы атнимаите мое Дите уминя тем дольше вы будите гареть в аду и скарее там акажитесь патамушта нас сичас уже окало одной тысичи черных отрядав гатовых Вытти в пахот и хатим прайти черес Глазго и када придем пайдем к Копперхутским пафстанцам и Рабовладельчиским павстанцам патамушта мы не намерины аставлять их там гниздица у пратока но мы думаим всемерна что мы что наши Дети в руках у вас диавалов мы испытаим вашу доблисть в день када вайдем в Глазго я хочу чтобы вы панимали китти диггс что гдебы вы самной не встретились мы с вами враги я кактараз придлажил вам заплатить сорок доллеров за мое родное Дите но я типерь рад что вы не взяли Давайте теперь диржите скока сможите тем хуже будит вам вы никада в жизни до таво как я папал сюда не дали Детям ничиво ни крошки хотьбы что не даже на доллер не патратились а типерь вы гаварити мои дети ваша сопстинасть ну уж нет мои Дети тока мои и я намерин палучить их и када буду гатов притти за мэри у миня будит сила и власть увисти ие падальше и ваздать мщение тем кто ниволит мое Дите тагда вы узнаите как самной гаварить я пазабочус абэтам и узнаити как нада гаварить и я типерь хачу чтобы вы падиржали ие если хочица ессли ваша совисть гаварит эта верная дарога иди паней и куда она вас приведет китти бриггс У меня нет страха вызвалить мэри из ваших рук все это Правительства адобрит миня а вы никуда не денитесь

Ст. – Болтон

Лондон

14 дек. 1882 г.

МИЛЫЙ МОЙ СТАРИК, – Два письма, одно от моей Элис[1] прошлым вечером, и одно от тети Кейт к Гарри, только что, несколько развеяли тайну о твоем состоянии, порожденную телеграммами; и, хотя их сведения на несколько дней предшествуют телеграммам, я могу предположить, что позднейший отчет указывает лишь на обострение симптомов, описанных в письмах. Гораздо разумнее думать так, нежели подозревать какой-то ужасный неведомый и внезапный недуг.

Мы так давно свыклись с вероятностью лишиться тебя, особенно за последние десять месяцев, что мысль о том, что эта твоя болезнь может оказаться последней, не вызывает такого уж шока. Ты достаточно стар, ты сказал миру все, что должно, и не будешь забыт; здесь ты остался один, а на той стороне, будем надеяться и молиться, тебя ожидает дорогая наша старая матушка. Если ты от нас уйдешь, в этом не будет никакой дисгармонии. Я бы хотел еще раз увидеть тебя напоследок, если только ты еще сохранил ясность сознания. Я остался здесь, только подчиняясь последней телеграмме, и теперь жду, чтобы Гарри – он знает в точности мое умонастроение и будет знать твое – снова телеграфировал мне, что делать. А пока, блаженный мой старик, я царапаю эту строчку (которая может достичь тебя, если я не успею), просто чтобы сказать, как полнится мое сердце все последние дни нежнейшими воспоминаниями и чувствами о тебе. В том таинственном заливе прошлого, в который скоро перейдет настоящее, все удаляясь, ты остаешься для меня центральной фигурой. Вся моя интеллектуальная жизнь восходит к тебе; и, хотя мы, казалось бы, нечасто находили общий язык, я уверен, что где-то есть место гармонии, где наши противоречия разрешатся. Я обязан тебе столь многим, что не в силах этого постичь, – таким ранним, таким всепроникающим и постоянным было твое влияние. Можешь не переживать о своем литературном наследии. Я прослежу, чтобы оно получило должное отношение и чтобы слова твои не пали жертвой забвения. В Париже я слышал, что Мильсан, чье имя ты можешь помнить по «Revue des Deux Mondes»[2] и другим изданиям, восхищался «Тайной Сведенборга»[3], и Ходжсон говорил мне, что твоя последняя книга глубоко впечатлила его. Что ж, быть по сему; особенно, мне думается, если будет издан сборник выдержек из твоих различных сочинений, в манере выдержек из Карлейля, Рёскина & Ко. Я давно уже считаю, что такой том стал бы тебе лучшим памятником. – Что же до нас, мы будем жить, каждый по-своему, – с чувством некой беззащитности в нашем преклонном возрасте, оставшись без защиты родительских объятий, но держась вместе силой этой общей священной памяти. Мы будем стоять друг за друга и за Элис[4], пытаться передать наш факел дальше, своим отпрыскам, как ты передал его нам, а когда придет и наш черед, я молюсь, чтобы мы – пусть не все, но хоть кто-то из нас, – достигли твоей зрелости. Что до меня, я знаю, сколько неприятностей успел причинить тебе своими причудами; и по мере того, как растут мои мальчики, я все больше понимаю, какие испытания ты преодолевал, наблюдая за развитием существа, непохожего на тебя, за которого ты несешь ответственность. Я говорю это лишь затем, чтобы показать, что моя симпатия к тебе, вероятно, будет лишь крепнуть, а не увядать, а вовсе не с целью выразить сожаление. – Что же касается той стороны, и мамы, и возможности нашей общей встречи, на этот счет я сказать ничего не могу. Более, чем когда-либо, я ощущаю в этот миг, что, если это правда, тогда все должно разрешиться и оправдаться. И на меня находит странное чувство, когда я говорю тебе слова прощания, словно бы жизнь – всего лишь день, несущий в себе, по сути, единственное послание. До чего же это похоже на простое пожелание доброй ночи. Доброй ночи, заветный мой старик! Если я больше тебя не увижу – Прощай! В добрый путь!

28 янв. 1889 г.

Саутси

Бывайка произвела сегодня в 6.15 утра на редкость изящную особь Бывайки малой, каковая в настоящий момент голосит что есть мочи в задней спальне. Должен сказать, меня удивляет поведение молодой особы, ведь оба ее родителя люди весьма сдержанные. Очевидно, она к нам надолго, однако же еще не извинилась за внезапное вторжение. Багажа при ней нет, как и вообще никакой собственности, не считая легкого кашля и голоса углекопа. С сожалением сообщаю, что и одежды у нее нет, так что мы, приличия ради, снабдили ее гардеробом. Нам не накладно оказать заботу визитерше, но, когда сия визитерша в ответ только и знает, что хныкать, это утомляет. Манеры у нее мягкие и приятные, только нет волос, из чего следует, что она какое-то время не сможет появляться в свете.

Прости, дорогая, что не говорил тебе. Я знал, как тревожно для тебя было бы ожидание, и подумал, что в целом будет лучше, чтобы ты узнала это, когда уже не сможешь изводить себя.

P. S. Скажи Лотти, что ее фланелевый отрез пришелся в самый раз для юной Императрицы – ее первая собственность.

Пишу тебе, Миша, а не на словах говорю то, что хочу передать тебе, п[отому] ч[то] между нами, мною и тобой, в нашем личном общении установилась как бы какая-то непроницаемая преграда – стена, через кот[орую] нам нет никакой возможности общения. И оттого, что эта стена существует, мы всё дальше и дальше расходимся между собой, так что мы стали так далеки, что нам уж трудно понимать друг друга. Вот, чтобы сломать эту стену и передать тебе то очень важное, что я имею передать тебе и без чего тебе будет становиться всё труднее и труднее жить, я и пишу тебе это письмо. Пожалуйста, внимательно прочти его и подумай об его содержании. Стоит того это сделать уж только п[отому], ч[то] я с трудом удерживаемыми слезами и умилением в сердце пишу его, стараясь высказать всё то, что я мучительно перечувствовал и передумал многими бессонными ночами это последнее время.

[…]

Все молодые люди твоего возраста, живущие в тех условиях, в к[оторых] ты живёшь, все находятся в очень опасном положении. Опасность эта состоит в том, что в том возрасте, когда складываются привычки, к[отор]ые останутся навсегда, как склад[ки] на бумаге, вы живёте без всякой, без всякой нравственной, религиозной узды… Такое положение вам кажется совершенно естественным и не может казаться иным, и вы никак не виноваты, что оно кажется вам таковым, потому что в нём выросли, и в таком положении находятся ваши товарищи, но положение это совершенно исключительно и ужасно опасно. Ужасно опасно оно п[отому], ч[то] если поставить всю цель жизни, как она у вас, у молодых людей, когда похоти эти внове и особенно сильны, то непременно, по очень известному и несомненному закону, – выйдет то, что для того, чтобы получать то удовольствие, кот[орое] привык получать от удовлетворения похоти: сладкой еды, катанья, игры, нарядов, музыки, надо будет всё прибавлять и прибавлять предметы похоти, п[отому] ч[то] похоть, раз уже удовлетворенная, в другой и третий раз не доставляет уже того наслаждения, и надо удовлетворять новые – более сильные…

[…]

Это путь такой обычный, что по нему, за редкими исключениями, идут все молодые люди, и богатые и бедные, и если вовремя не останавливаются, то отправляются к настоящей жизни более или менее искалеченные или погибают совершенно, как погибли на моих глазах сотни молодых людей и как погибает на моих глазах Андрюша[6]. Это – опасность, предстоявшая и предстоящая теперь всем молодым людям, и богатым и бедным, но ясно, что эта опасность больше для людей богатых, к к[оторым] вы принадлежите, п[отому] ч[то] они скорее могут удовлетворять свои похоти и потому скорее наскучить первыми и дойти скорее до конца: женщин и одурманения вином и чувственной музыкой, но опасность эта особенно велика именно в наше время, когда старые правила жизни, старые идеалы жизни разрушены для большинства вашего брата, а новые правила и новые идеалы не только не признаются обществ[енным] мнением, но, напротив, выставляются чем-то странным, смешным и даже вредным.

[…]

Ваше положение тем ужасно, что если вы честные люди, не лжете зачем-нибудь перед самими собой, то вы знаете, что прежние верования, те, кот[орым] вас учат в гимназиях под названием закона божия, – есть бессмыслица, в к[оторую] никто не верит, знаете тоже, что те аристократ[ические] идеалы, по кот[орым] надо быть исключит[ельным] человеком, лучше, образованнее, утонченнее других для того, чтобы управлять толпою, знаете, что эти идеалы устарели и разбиты, видите, что все вокруг вас живут без всяких правил и идеалов, кроме того, чтобы жить как можно веселее. Если вы и слышите или видите, что есть какие-то люди, кот[орые] что-то исповедуют странное, ходят скверно одетые, едят дурно, не пьют, не курят, то по всему, что вы видите, слышите и читаете даже про них, вы убеждаетесь, что это какие-то чудаки, от кот[орых], вы вперед решаете, что ничего нужного вам не узнать. И потому не интересуетесь ими. Так это для всех молод[ых] людей нашего времени, для тебя же и Андрюши и всех наших уже несомненно решено, что вы везде можете искать решение вопросов, возникающих в вас, но только не среди темных[7]. Они чудаки, и всё. Во мне же вы видите писателя, к[оторый] прекрасно написал бал, и скачки, и охоту, но кот[орый] что-то странное и неинтересное говорит и пишет теперь и никак уж не укажет того, что нужно нам, простым молодым людям, делать. Вы, близкие мне, особенно тупы и жестоки в этом отношении. Вы – как люди, стоящие слишком близко к предмету и потому не видящие его, тогда как им только стоит протянуть руки, чтобы взять его.

[…]

Главный и основной соблазн, против кот[орого] предостерегает учение Христа, состоит в том, чтобы верить, что счастье состоит в удовлетворении похоти своей личности. Личность, животная личность, всегда будет искать удовлетворения своих похотей, но соблазн состоит в том, чтобы верить, что это удовлетворение доставит благо. И потому огромная разница в том, чтобы, чувствуя стремление к похоти, верить, что удовлетворение ее доставляет благо, и потому усиливать похоть; или, напротив, знать, что это удовлетворение удаляет от истинного блага, и потому ослаблять стремление.

Соблазн этот, если только человек даст ход своему разуму, ясно виден ему, т[ак] ч[то], кроме того, что удовлетворение всякой похоти совершается в ущерб другим людям и потому с борьбой, всякое удовлетворение похоти влечёт за собой потребность новой похоти, труднее удовлетворяемой, и так до конца, и потому для того, чтобы разум не открывал тщеты этого соблазна, к этому соблазну присоединяется другой, самый ужасный, состоящий в том, чтобы ослаблять свой разум, одурманивать его: табак, вино, музыка.

На этих двух главных соблазнах держатся все мелкие соблазны, которые улавливают людей и, лишая их истинного блага, мучают их.

Человеку дана радость пищи – вкуса, развивающегося от труда и воздержания. Корка чёрного хлеба съедается с большим наслаждением, если голоден, чем ананасы и трюфели, и человек устраивает себе жизнь так, что почти никогда не голоден, и пряной, жирной, искусствен[ной] пищей портит себе вкус и часто совсем лишается всякого удовольствия от еды и только страдает от пищеварения в больном желудке.

Человеку дано удовольствие упражнения своих мускулов в работе и радости отдыха, и он заставляет делать всё за себя других, лишается этих радостей и теряет способность и уменье работать.

Человеку дано счастье общения с людьми, дружбы, братства, и он вместо того, чтобы пользоваться им, выделяет себя из всех своей гордостью и ограничивает своё сближение с людьми маленьким кружком большей частью худших, таких же, как он, людей. Человеку дано огромное счастье семейной любви, и он растрачивает это счастье распутством.

Человеку дана высшая радость сознания себя разумным существом, и он, отступая от деятельности, приписываемой ему разумом, заглушает этот разум табаком, вином, суетой и опускается на степень неразумного животного.

[…]

Ты хочешь радостей вкуса и придумываешь, что еще вкуснее и вкуснее поесть, и вкус твой все притупляется, и ты лишаешься очень скоро самых лучших из этих удовольствий.

Ты хочешь удовольствия спокойствия, отдыха и перестаёшь трудиться – и физически и умственно, и теряешь способность и уменье работать, и оттого и не знаешь истинной радости отдыха после труда.

Ты хочешь отличаться от других, возвыситься чем-нибудь, чтобы привлечь к себе внимание других, и ты, вместо внимания, вызываешь к себе зависть и лишаешься братской любви, в кот[орую] ты мог бы вступить с ними.

Ты хочешь радостей половой любви и губишь в себе возможность этой любви тогда, когда наступает её время.

Ты хочешь скрыть от себя несогласие твоего разума с твоей жизнью для того, чтобы не нарушилось твое наслаждение благами жизни, но, заглушая разум, ты разрушаешь его и разрушаешь этим все свои человеческие радости.

Человек есть соединение двух начал: животного, телесного, и разумного, духовного. Движение жизни совершается в животном существе, оно движет жизнь и свою и продолжает эту жизнь в дальнейших поколениях; разумное, духовное существо направляет это движение. Если нет разума в существовании, то жизнь идёт в нас по предназначенному ему направлению, как в животном, в растении; но как скоро в животном появился разум, разум этот должен руководить жизнью, проявляя, образовывая какую-то другую жизнь, высшую, духовную…

[…]

Для разумного существа, связанного с животной жизнью, есть только два пути: путь следования разуму, подчинения ему своей животной природы, путь радостный, дающий сознание жизни вечной и радости этой жизни, и путь подчинения разума животной природе, употребление его на достижение животных целей, путь гибельный, лишающий человека сознания вечной жизни и даже тех радостей, к[оторые] свойственны животному.

Всё это я написал тебе затем, чтобы ты остановился и подумал и перестал бы думать, что если ты не видишь никакого смысла в жизни, кроме удовлетвор[ения] похоти, то это не оттого, что это так, а оттого, что ты в заблуждении, и что подле тебя, рядом с тобой, есть указание на то заблуждение, в к[отором] ты живёшь и в к[оторое] уходишь, и что тебе стоит только опомниться, чтобы увидать это.

Писал пот[ому], главное, что мне ужасно, ужасно больно видеть, как ты и многие с тобой вместе гибнут, так страшно гибнут задаром, тогда как спасение так близко и так легко.

Дорогой мой сын! Пишу тебе о некоторых вещах, сказать о которых хотел, когда мы последний раз гуляли вдвоем, накануне твоего отъезда в Йель. У меня было намерение высказать их тогда и, признаюсь даже, я беззастенчиво увлек тебя на тихую улицу, чтобы отрепетировать в уме свою версию наставлений лорда Честерфилда сыну; но почему-то никак не решался начать… Да и потом, я, пожалуй, смогу выразить эти мысли на письме яснее и свободнее, чем мог бы на словах.

Кажется, до тех пор я не сознавал, что старость моя не за горами.

Конечно, я понимал, что мои волосы доставляют твоей маме немало хлопот и что я безнадежно сроднился с пенсне за ежедневным чтением газеты и в опере; но я каким-то образом умудрялся не видеть связи между этими мелочами и бегом времени. Однако внезапное осознание того, что ты скоро станешь первокурсником в том самом колледже, который, как мне кажется, я закончил лишь вчера, «сковало благой порыв моей души»[8] и избавило тебя от моей родительской лекции.

Ведь стоит мне закрыть глаза, и я слышу гимн студенческого братства, как мы пели его в то прекрасное июньское утро; и вот же, не пройдет и недели, как ты сцепишься не на жизнь, а на смерть с противником на том же футбольном поле, на котором я с гордостью получил два фингала и, верю, засветил другим намного больше!

И еще кое-какая мелочь открыла мне глаза на правду о моих годах.

Сын мой, верный мой, добрый мальчик, настанет, возможно, когда-нибудь день, когда ты познаешь боль, необъяснимую боль, настигающую человека от осознания, что между ним и его сыном, и друзьями сына, возник невидимый, но непреодолимый барьер, воздвигнутый нечеловечьей силой; от ощущения, что, несмотря на возможность смутного уважения и даже любопытства с их стороны, ты на своей стороне отдал бы все – состояние, положение, влияние, честь – лишь бы оказаться с ними! И целый мир, неуклюже или изящно, преодолевает этот барьер; однако же обратно ходу нет!

Ты как будто был счастлив со мной: ты работал со мной, читал и курил со мной, даже играл в гольф; но легчайшая перемена в твоем отношении, азарт в твоих глазах при встрече со сверстниками причиняли мне острейшую боль; но, Бог свидетель, я говорю это без всякого упрека.

Я вспоминаю, что и сам когда-то видел такое выражение на лице отца и не понимал его.

Ибо тирания юности, сын мой, это такая тирания, какую еще никогда не удавалось и не удастся свергнуть. Ничто ее не одолеет, не пошатнет ее могущества.

Обычно я обыгрываю тебя в гольф, а случается, и в теннис; полагаю, вздумай мы бороться, я бы еще держался молодцом, по крайней мере сумел бы «сохранить лицо». Но это ничего не значит. Я – на своей стороне барьера, ты – на своей.

Кажется, и года не прошло с тех пор, как я, зажимая под мышкой продолговатый мяч, мчался через поле под дружеские вопли боевых товарищей; и пусть нашей игре недоставало механической слаженности армейского строя, с которым ты уже успел познакомиться, это все равно была хорошая игра, и мы были хорошие ребята – все по правильную сторону барьера!

Но наберись терпения, если я иногда отвлекаюсь, оглядываясь через этот неминуемый залив на прекрасный край, раскинувшийся по ту сторону, – на картину, озаренную твоим студенчеством.

Мне бы не хотелось, чтобы ты считал, будто я предаюсь унынию или меланхолии. Жизнь была добра ко мне – всякий возраст имеет свои преимущества для того, кто готов искать их и использовать с умом. И нет ничего более нелепого и несуразного, нежели человек, хватающийся за удовольствия возраста, к которому более не принадлежит, не замечая преимуществ, предлагаемых жизнью.

И все же организм слабеет с годами, и разум неизбежно обращается к минувшим временам, пока человек фактически не достигает той фазы, что мы неспроста называем «вторым детством», да избавят меня Небеса от нее!

Я все еще могу оценить блеск голубых глаз и не останусь равнодушен к хорошенькому плечику; однако я искренне убеждаю себя, что мой интерес носит безличный, чисто эстетический характер…

Есть отцы, говорящие сыновьям, когда те впервые покидают отчий дом: «Сторонись вина и женщин!» Я не из их числа.

Если, живя дома, ты не усвоил, как я надеюсь, добродетелей скромной, чистой жизни, тогда любые мои слова будут тщетны, и тебе придется учиться, как многим другим, на горьком личном опыте.

Что касается женщин, я их никогда не избегал; я их искал, начиная с той поры, когда краснощеким школьником ходил хвостом за одной краснощекой девчушкой – тому уж много лет она покоится на маленьком деревенском погосте, как и многие из тех, с кем я играл и дрался в те далекие годы.

В этом великом вопросе мне тебе нечего советовать; такую этику в письме не преподашь. Если и есть у меня свои сожаления, они не для твоих ушей и ни для чьих. И если об иной из женщин, которых я знал, я не могу сказать, что изменил ее жизнь к лучшему, я могу сказать, что ни одной из них не погубил!

Прошу тебя руководствоваться хотя бы этим, а также своим сердцем; тогда, годы спустя, когда и ты преодолеешь этот барьер, на цветочные поляны твоей юности не лягут тени.

В колледже ты, вероятно, будешь играть в карты; почти все играют – я играл. Страсть к азартным играм в человеке одна из древнейших. При должной осмотрительности она, даже если не приносит пользы, относительно безвредна. Это лучшее, что я, как и всякий честный человек, могу сказать о ней. Я буду счастлив, если ты обойдешь стороной азартные игры, но не прошу об этом. Допуская, что ты все же будешь играть, я не стану оскорблять тебя, а равно и себя, увещевая быть честным игроком – предполагать, что ты способен жульничать в картах, значит предполагать невозможное. Ты не смог бы пойти на такое, не лишившись раз и навсегда права переступать порог родного дома. Впрочем, некоторые небрежность и нечистоплотность, имевшие место в мои времена, хоть и сродни жульничеству в глазах порядочного человека, не всегда влекут за собой расплату.

Играть с теми, кто, как тебе известно, не может позволить себе проиграть и кто должен либо жульничать, либо влезать в долги; играть на пари, желая потешить свое тщеславие; то есть когда ты не можешь сказать, откуда достанешь деньги, чтобы заплатить по счету, если проиграешь, – это значит полагаться на удачу шулера, чего джентльмен никогда не позволит себе в отношении других игроков.

Нет никакого героизма в том, чтобы с отчаянным видом бросать кости; ты рискуешь не более, чем деньгами других игроков. От этой практики настоятельно прошу тебя воздержаться.

Что касается религиозного самоопределения, я тебя ни о чем просить не стану. Твоя мама в этом отношении могла бы потребовать большего – вымолить большего; я не могу. Я прошу лишь одного: чтобы ты честно и серьезно отнесся к тому обстоятельству, что мы существуем на этой планете лишь миг по сравнению с Вечностью; и что каждому человеку надлежит добросовестно искать ответа на великий вопрос: Зачем я здесь? Чтобы потом, когда ответ будет найден, строить свою жизнь в согласии с ним, не жалея сил. Если же ты хорошенько продвинешься на этом пути и сумеешь соблюсти один из великих догматов христианской традиции, твоя мама будет несказанно счастлива, да и я не меньше; но такую задачу не решить одним лишь желанием угодить родителям.

Напоследок скажу, пока ты в колледже, участвуй в его жизни, во всех здоровых начинаниях.

Я не прошу об академических званиях, если твои природные наклонности не будут направлять тебя к ним; или о спортивных достижениях, если твоя физическая сноровка не обнаружит инстинктивного превосходства.

Ты, надо полагать, вступишь в то же братство, что и я, и, надеюсь, в те же кружки; тогда ты, вероятно, узнаешь, что твой отец не всегда был исполненным достоинства, брадатым мужем в пенсне и двубортном пальто и, пребывая по ту сторону барьера, он куролесил будь здоров, что нынче, в пору зрелости, не внушает гордости. И все же, доведись ему прожить жизнь заново, он бы куролесил точно так же, если не хуже.

Наконец, если вступишь в какие-то спортивные команды, не отступай перед трудностями. В этом весь секрет успеха. Никогда не отступай!

Мне хочется верить, что отступать перед трудностями не входит в число отличительных черт нашей семьи, и в нашем колледже этого не терпят.

Если не сумеешь выиграть стипендию, продержись до конца экзаменов.

Если не сумеешь выиграть гонку, хотя бы приди к финишу – хоть где-то.

Если лодка твоя не будет первой, налегай, по крайней мере, на весла, даже если глаза стекленеют и с каждым рывком сглатываешь кровь.

Если не сможешь одолеть свои пять ярдов в футболе, держись вдоль линии – ни шагу назад, – если не будешь видеть или слышать, продвигайся на ощупь! Не отступай! Если забудешь все, что я тут наговорил, запомни только эти два слова и пронеси их через всю свою жизнь, и тогда, ждет ли тебя успех или неудача, я буду думать с гордостью и теплотой, что ты мой сын.

Так что, от лица домашнего очага, бывай, и Бог тебе в помощь!

Тюрьма Претории

Дорогой мой сын,

я имею право писать одно письмо в месяц и так же получать одно письмо в месяц. Нелегко было решить, кому написать. Я думал о мистере Ритче, мистере Полаке и о тебе. Я выбрал тебя, поскольку ты глубже всех проникал в мои мысли, когда я что-либо читал. Что до меня, я не должен, мне не положено говорить много. Я вполне спокоен, и не нужно волноваться обо мне.

Надеюсь, мама теперь поправилась. Я знаю, от тебя приходили письма, но мне их не давали. Заместитель начальника был так добр, что сказал мне, что она поправляется. Она уже свободно ходит? Надеюсь, она и все вы не перестали принимать по утрам саго[9] и молоко. А теперь о тебе. Как ты? Хоть я и считаю, что ты вполне способен вынести все тяготы, какие я взвалил на твои плечи, и что держишься ты молодцом, часто у меня бывает ощущение, что тебе требуется больше личных наставлений, чем я могу дать тебе. А еще я знаю, что тебе знакомо ощущение, что твоим образованием пренебрегают. Так вот, в тюрьме я много чего прочитал. Я читал Эмерсона, Рёскина, Мадзини. Читал я и Упанишады. Все сходятся в том, что образование не означает письменного знания, оно означает становление характера. Означает знание долга. Наше родное слово केळवणी означает буквально тренировку. Если это верно, а на мой взгляд, единственно это и верно, ты получаешь лучшее образование – тренировку – из возможных. Что для тебя может быть лучше, чем возможность ходить за матерью, бодро снося ее нрав, или приглядывать за Чанчи[10], предупреждая ее желания, да так себя вести, чтобы в ней не взыграло желание Харилала[11], или опять же стеречь Рамдаса и Девдаса[12]? Если ты сумеешь справиться с этим, то осилишь большую часть своего образования. Меня немало поразило введение Натурамджи к Упанишадам. Он говорит, что ступень Брахмачарья, то есть первая ступень, подобна ступени санньясина, то есть последней. И это правда. Забавы хороши только в невинном возрасте, лишь до 12 лет. Как только мальчик достигает сознательного возраста, его учат сознавать ответственность. Каждому мальчику с этого возраста следует быть сдержанным в мыслях и поступках, говорить правду и не отнимать ничью жизнь. Все это не должно быть ему в тягость, ему это должно быть в радость. Я могу вспомнить нескольких таких мальчиков в Раджкоте. Позволь сказать тебе, что мне не было и твоих лет, а я уже не знал большей радости, чем ходить за отцом. Забавы почти все я оставил в 12 лет. Если будешь придерживаться этих трех добродетелей, если они станут частью твоей жизни, тогда, насколько я могу судить, ты завершишь свое образование – свою тренировку. Вооруженный таким образом, поверь мне, ты заработаешь себе на хлеб в любой части света и проложишь путь к подлинному знанию души, себя и Бога. Это не значит, что тебе не нужно получать наставления в письменной форме. Это нужно, и ты их получаешь. Но не нужно над этим дрожать. У тебя предостаточно времени, и в конечном счете тебе нужно получить такое наставление, чтобы твоя тренировка могла приносить пользу другим.

Помни, пожалуйста, что нам уготована бедность. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что быть бедным – большее благо, чем быть богатым. Плоды бедности слаще плодов богатства.

Ты получил священный шнур[13]. Я хочу, чтобы ты жил соответственно. Похоже, что правильное богослужение едва ли возможно без того, чтобы вставать до рассвета. Поэтому старайся соблюдать режим. Я много думал над этим и кое-что читал. При всем моем уважении я не согласен с пропагандой Свамиджи. Я думаю, что принятие священного шнура теми, кто веками обходился без него, это неправильно. При таком раскладе у нас слишком велико ложное разделение между шудрами[14] и остальными. Поэтому в наши дни священный шнур скорее помеха, нежели подмога. Мне хотелось бы развить эту тему, но сейчас не могу. Я сознаю, что выражаю свои взгляды перед тем, кто посвятил всю жизнь изучению этого предмета. И все же, я подумываю высказать Свамиджи свои соображения. Я изучал Гаятри[15]. Мне понравились эти слова. Также я изучил книгу, что дал мне Свамиджи. Извлек немало пользы из нее. Мне захотелось побольше узнать о жизни Свами Даянанды[16]. Его понимание Гаятри и нескольких мантр Ваджасанея[17] Упанишад совершенно отличны от того, что дает ортодоксальная школа. Так какое же понимание верно? Я не знаю. Не решаюсь с ходу принять революционный метод толкований, предлагаемый Свами Даянандой. Я бы предпочел услышать это из уст Свамиджи. Надеюсь, он дождется, пока я выйду. Если же нет, пусть будет добр оставить всю литературу, какую сможет, или вышлет из Индии. Мне бы также хотелось знать, что ортодоксальная школа говорит об учении Свами Даянанды. Поблагодари, пожалуйста, Свамиджи за самодельные носки и перчатки, что он прислал мне. И узнай его адрес в Индии. Покажи все это письмо Свамиджи и дай мне знать, что он скажет.

Хорошенько возделывай огород, бери лопату и копай, пропалывай etc. В будущем нам придется этим жить. И ты должен быть главным огородником в семье. Держи инвентарь где положено и безупречно чистым. В учебе делай упор на математику и санскрит. Последний тебе абсолютно необходим. Оба эти предмета трудно даются в зрелые годы. Музыку не забрасывай. Тебе нужно брать все хорошие отрывки, гимны и стихи, будь то на английском, гуджарати или хинди, и выписывать самым лучшим почерком в тетрадь. Такая подборка станет очень ценной под конец года. Ты легко справишься со всем этим при должной методичности. Никогда не суетись и не думай, что у тебя слишком много дел, чтобы потом не знать, с чего начать. Ты усвоишь это на практике, если будешь усерден и добродетелен. Надеюсь, ты ведешь подробный счет расходам. Нужно записывать каждый пенни, потраченный по хозяйству.

Скажи, пожалуйста, Маганлалу, что я бы ему советовал почитать эссе Эмерсона. Эти эссе стоит разобрать. Ему стоит читать их, отмечая важные места, а потом переписывать в блокнот. Эти эссе, на мой взгляд, содержат индийскую мудрость на западный лад. Когда видишь что-то свое в новых декорациях, это освежает. Ему также стоит почитать «Царство Божие внутри вас» Толстого. Английский перевод очень простой. Что важно, Толстой живет в согласии с тем, чему учит.

Надеюсь, вечерняя служба продолжится, и ты посетишь воскресную службу у Вестов.

Как только прочитаешь и поймешь мое письмо, можешь приниматься за ответ. Пиши сколь угодно длинно.

А теперь я закрываю конверт с отцовской любовью ко всем.

Нью-Йорк, 29 октября 1914 года

Дорогая дочурка,

я ждал, пока ты устроишься, прежде чем написать тебе. К этому времени, надеюсь, новизна впечатлений отчасти сгладилась, и моя маленькая девочка трудится прилежно и упорно.

Конечно, все такое странное и непривычное. Тебе не хватает новизны и щегольства Америки. Однако постепенно ты начнешь чувствовать красоту Старого света: ее спокойствие и вечность, и научишься любить ее.

Прежде всего, дорогая, помни, что тебе дана огромная возможность. Ты в одной из лучших школ мира, в одной из величайших современных империй. Миллионы ребят и девушек со всего света отдали бы едва ли не все, что имеют, лишь бы оказаться на твоем месте. Ты здесь не за какие-то особые заслуги, а только по счастливой случайности.

Так заслужи это. Учись, выполняй свою работу. Будь честной, прямодушной и бесстрашной и ощути на личном опыте, что почем в жизни. Тебя, конечно, ожидают досадные недоразумения. Люди будут удивляться твоей прекрасной коричневой коже и милым кудряшкам. Но это на самом деле неважно и скоро пройдет. Помни, что большинство ребят смеются над всем необычным, будь оно прекрасно, изящно или наоборот. Ты, однако, не должна смеяться над собой. Ты должна знать, что коричневая кожа не хуже белой, если не лучше, а кудрявые волосы не хуже прямых, пусть даже причесывать их труднее. Главное – это сама ТЫ под всей одеждой и кожей – твоя способность действовать, воля побеждать, решимость понимать и познавать этот огромный, чудесный, удивительный мир. Не чурайся новых впечатлений и обычаев. Храбро принимай холодные ванны. Привыкай к атмосфере своей большой спальни. Радуйся тому, что есть, и не сетуй о том, чего нет. Читай хорошие, трудные, серьезные книги просто дисциплины ради: бери себя в руки и воспитывай. Заставляй себя делать неприятные вещи, чтобы закалить душу и стать сильнее обстоятельств.

И всегда помни: отец тебя любит, верит в тебя и ожидает, что ты будешь чудесной женщиной.

Буду писать каждую неделю и каждую неделю ждать твоих писем.

Где-то во Франции

Пятница, 20-е августа

Дорогой П —

ну вот, мы разместились в прекрасной деревушке, пристроившейся на возвышенности, милях в 20 от линии огня. Ужасно душевное место – типично французская деревушка размером не больше прихода Бёруош[18].

Мне крупно повезло устроиться в доме мэра, который еще и директор школы. Мне ужас как удобно, постель из перьев с простынями & гостиная для нас 3, и чистота абсолютная, без единого пятнышка. Старый мэр такой важный старикан, по-английски ни слова не знает, но добрейший малый & ужасно забавный. У него прехорошенькая дочка – Марсель – ужасно милая, & мы отлично ладим.

Хозяйка тоже на 5+, & они на все готовы ради постояльца. Единственный недостаток – это что еды в обрез, а что есть – очень второсортная. Все остальные полки распотрошили эту местность, & сигарет не достать ни за какие коврижки. Наша столовская еда почти сплошь мясные консервы & джем.

Я, конечно, не могу сообщить тебе, что это за место, но оно совсем рядом с тем местом, о котором я говорил, что думал, что мы там будем. Сельские виды ужасно душевные, со всеми этими еще не убранными полями.

Мы еще не получали писем со времени отъезда, но надеемся, что их доставят завтра.

Здесь повсюду мотоциклетные курьеры, носятся со страшной скоростью, и здоровые грузовики «под завязку».

Как там старый Винсент?

Французы здесь грязнули – я таких нигде не видел. Что у них в отелях творится, уму непостижимо!! Когда они лопочут по-французски, смех разбирает, но юные француженки их очень привечают.

Поскольку все наши письма проходят цензуру у взводных, случаются презабавные казусы; но и довольно плачевные.

Все держатся молодцами, учитывая, что последний раз они плотно поели в Англии. Полагаю, нас тут продержат еще пару недель, прежде чем бросят в окопы, но из-за всей этой неразберихи никогда не знаешь, что с тобой будет дальше.

Пожалуйста, пришли мне

пару моих обычных пижам

ту жесткую волосяную щетку

Грейсон обнаружил юную француженку, весьма схожую с Гэби, не только внешне, но и в моральном плане, так что он вполне счастлив.

Ты мог бы прислать мне один из этих наборов с писчей бумагой & конвертами единым комплектом.

Пожалуйста, напомни обо мне Джерри

Тебе тоже море любви

Отель Брайтон, 218, рю де Риволи, Париж. 25 авг. 1915 г. 7.30 вечера.

Дорогой старичок —

поскольку завтра я снимаюсь в самый что ни на есть безбожный час, чтобы выгадать время на станции для проверки паспортов, пишу тебе ежедневное письмо сейчас. Надеюсь быть в Фолкстоне завтра к 6 вечера, но в этом мире отовсюду жди подвоха, и несколько судов через Канал отложили рейсы. Полагаю, опять свирепствуют субмарины. Вчерашний поезд отбыл забитым по самые водосливы (если я правильно их называю), так как позавчера суда не ходили.

Я весь день трудился над описанием моих путешествий, нахваливая французскую армию. Я на самом деле думаю, что они превосходны, и ожидаю, что и ты со временем выработаешь такое мнение. В самом деле, между тем, как видят происходящее офицеры английской и французской армий, нет особой разницы. Прошлым вечером я обсуждал с бесподобным старым генералом «Где-то во Франции»[19]. Мы были в нескольких милях от одного городка, и местность кругом обшаривали немецкие и французские прожектора. Я спросил генерала, знает ли он, кто его визави со стороны гуннов. «Вполне, – сказал он. – Уже не первый месяц». (Он назвал мне его имя.) «Он старик, и, надо думать, у него подагра. Я ему то и дело мешаю спать по ночам моими пушками. Он всегда выходит из себя. Разгорячится и давай палить куда ни попадя. Должен сказать, Германия из-за него теряет немало боеприпасов». Ну разве не похоже на речь английского офицера?

11 вечера. Только что вернулся с идиотского киносеанса в «Ambassadeurs». Там было полно паршивых картин о войне и только один забавный фильм, о мальчишке, которого отшлепал рыбак за то, что он бросал камни в реку. Так что он вернулся к отцовскому каравану (они были цыгане), взял крокодилью шкуру и нацепил на собаку. В общем, как ты можешь догадаться, рыбак не обрадовался, увидев, как к нему мчится на всех четырех небесно-голубой крокодил, точно адский демон. А потом собачий крокодил стал носиться по округе, вызывая понятное недоразумение и панику.

Четверг, 9 утра. Только что отбыл в Булонь и только что получил твое письмо от 20-го с описанием твоего постоя у мэра с его дочкой Марсель, и с аморальной удачей Грейсона с местной Гэби. Сожалею насчет еды, но Бэйтман[20] со своей стороны сделает все возможное. Ты должен получить пачку моих писем, когда будешь на месте, потому что я тебе регулярно писал. Теперь меня ждет Gare du Nord[21] и адская толкучка на платформе.

Суббота, 25-е сент. 5.30 вечера

Дорогой П —

пишу наспех, так как мы выдвигаемся в ночь. Окопы передовой в девяти милях отсюда, так что марш будет не очень долгий. Это тот РЫВОК, который решит дело & закончит войну. Пушки оглушительно грохочут с самого утра, безостановочно. Нам надо прорваться во что бы то ни стало, так что в окопах мы не засидимся, & это большая удача.

Забавно думать, что завтра будешь в самой гуще этого. Будешь встречать артобстрел не в окопах, а на поле боя. Это одно из преимуществ Летного дивизиона, приходится все время двигаться. Прошлым вечером мы одолели маршем 18 миль под проливным дождем. Лило как из ведра, без перерыва.

На это великое наступление возлагают огромные надежды, словно бы оно определит исход войны. Ты не представляешь, какие грандиозные вопросы решатся за несколько ближайших дней. Очень может быть, что это мое последнее письмо на какое-то время, так как у нас не будет времени на письма следующую неделю, но я постараюсь слать открытки полевой почтой.

Что ж, бывайте, старички.

С любовью

Джон.

Передавай любовь Джерри.

Бэйтман / Бёруош / Сассекс /

12 нояб. 1915 г.

Дорогой Лайонел

[…]

Нам сообщили, что наш мальчик «ранен и пропал без вести» 27 сент. – с битвы при Лосе, и с той даты мы не получали никаких официальных известий. Но все, что мы можем узнать от людей, указывает на то, что он мертв и вероятно сметен артиллерийским огнем.

Тем не менее сбылось его заветное желание, и ему не пришлось просиживать в окопах. Гвардейцы пошли в лобовую атаку, два взвода на батальон. Он вел правый взвод больше мили по открытой местности под артиллерийским и пулеметным огнем и свалился у дальнего рубежа атаки, разрядив свой пистолет в здание, полное немецких пулеметчиков. Его командир части и ротный командир рассказали мне, как он вел их, и раненые это подтвердили. Он был старшим знаменосцем в свои 18 лет и 6 недель, год пахал как черт в Уорли и знал гвардейскую службу на зубок. Его называли одним из лучших младших офицеров, он был инструктором физ. подготовки и связистом. Короткая была жизнь. Как жаль, что год работы пошел прахом в один день, но… многие люди в нашем положении, и это вселяет мужество. Жена переносит это с удивительной стойкостью, хотя она, конечно же, цепляется за надежду, что он в плену. Я видел, на что способна артиллерия, и не питаю иллюзий.

Мы продолжаем громить врага в своей совершенно безумной английской манере. Мальчишкам на передовой задора не занимать (артиллерии у нас хватает), и гунны гибнут что ни день. История не нова. У Наполеона были победы за победами, и все же он почему-то не продвинулся дальше острова Св. Елены.

[…]

Что ж, старичок мой, постарайся беречь себя и держаться в форме. У нас впереди чертовски нелегкий год, но после, думаю, с нас хватит.

24 октября

ДОЧУРКА МОЯ, столько недель прошло с тех пор, как я видел тебя, что ты теперь уже можешь сама прочитать это письмо без того, чтобы мама заглядывала тебе через плечо и помогала с длинными словами. У меня шесть наборов твоих фотокарточек. Каждый день я их вынимаю и меняю. Не меняю только те, что мамочка вставила в стеклянные рамки. А еще у меня всякие сладкие фрукты, и шоколадки, и красные бананы. Как хорошо, что ты подумала как раз о том, что нравится папе. Кое-что я отдал маленькому мальчику и девочке. Я с ними играю, потому что скоро моя дочка будет такой же большой. У них, КОНЕЧНО, нет такой мамы, как у тебя; их мама не такая, как ТВОЯ – ибо, не считая моей мамы, на свете нет другой мамы, подобной твоей: такой любящей, такой нежной, такой бескорыстной и вдумчивой. Если она это читает, поцелуй ее за меня. У этих малых деток есть малый папка. Он сам их одевает и купает. Он боится простуды; и сидит на солнце; и кашляет, и дрожит. Я с его детками играю в прятки, и, как ты когда-нибудь узнаешь, для этой игры нет лучше места, чем пароход, с лодками, и трубами, и мачтами, и проходами. Когда-нибудь мы с тобой сыграем в эту игру, прячась за скалами, и деревьями, и кустами роз. Каждый день я смотрю, как садится солнце, и знаю, что вы с мамочкой тоже на него смотрите. И весь день я думаю о вас.

Будь очень хорошей. Не бумкайся. Не ешь спички. Не играй с ножницами и кошками. Не забывай папу. Спи, когда тебя укладывает мама. Люби нас обоих. Старайся понять, как мы любим тебя. ЭТОГО ты никогда не узнаешь. Доброй ночи и да хранит вас Бог, будьте здоровы.

30 октября 1921 года Шале де Сапан, Монтана-сюр-Сьер, Швейцария

Если бы Чадди или Жанна обзавелись чахоточными мужьями или вообще остались без мужей, они бы точно обратились к тебе. Всякий обращается к отцу, независимо от возраста. Разве я лишилась такого права? Пожалуй… Ничто тебя не заставляет, отец мой дорогой, продолжать безоговорочно меня любить. Я это понимаю. И я была чрезвычайно неудовлетворительным и докучливым ребенком.

Но, вопреки всему, когда кому-то подстрелят крыло, он верит, что «дома» его примут и обогреют. Когда мы были во Франции вместе, я была счастлива с тобой, как мне всегда мечталось, но, когда я поняла, что ты жалеешь денег на меня, это была настоящая пытка. Я просто не знала, что на это сказать. Я ждала, пока не проверила, не смогу ли сама зарабатывать больше. Но это было невозможно. Тогда я прождала так долго, что казалось уже невозможным писать тебе. Затем я так серьезно заболела, что не могла писать никому. А к тому времени, как кризис миновал, мне стало казаться, что мой грех молчания слишком велик, чтобы просить прощения, и я молчала дальше.

Но больше я этого не вынесу. Я должна прийти к тебе и хотя бы признать вину. Должна хотя бы сказать тебе, пусть даже прошло время, когда ты хотел слушать, что никогда, ни на миг, при всех моих чудачествах и страхах, я не переставала любить тебя и почитать. Я так жестоко себя карала, что больше страдать не в силах.

Отец, не отворачивайся от меня, родной. Если ты не можешь принять меня обратно в свое сердце, верь мне, когда я говорю, что я там.

18 августа 1927 года.

ДОРОГОЙ МОЙ СЫН И КОМПАНЬОН!

С того дня, как я последний раз видел тебя, я думал написать тебе письмо, но моя долгая голодовка и мысль, что я не сумею высказать, что хочу, заставляли меня тянуть все это время.

На днях я завершил голодовку и сразу подумал о тебе, чтобы написать тебе, но понял, что сил у меня маловато и за один раз письмо не закончу. Все равно я хочу успеть до того, как нас опять переведут в дом смертников, потому что убежден, что, как только суд откажет нам в пересмотре дела, нас переведут туда. И между пятницей и понедельником, если ничего не случится, нас казнят на электрическом стуле сразу после полуночи 22-го августа. Так что, вот он я, с тобой, с любовью и открытым сердцем, такой же, как всегда и вчера.

Никогда не думал, что нашу нераздельную жизнь могут разделить, но при мысли о семи скорбных годах кажется, это скоро случится, но ведь смятение и сердечная близость остаются прежними. Это осталось, как было. Больше. Скажу, что наша неизъяснимая близость взаимна и сегодня, конечно, больше, чем когда-либо. Это не просто большое дело, но великое, потому что ты видишь настоящую братскую любовь, не только в радости, но также и больше в борьбе и страдании. Запомни это, Данте. Мы продемонстрировали это и, оставив скромность, мы этим гордимся.

Исстрадались мы на этом долгом Крестном пути. Мы протестуем сегодня, как протестовали вчера. Мы всегда протестуем за нашу свободу.

Если я на днях закончил голодовку, это потому, что во мне уже не было признаков жизни. Потому что вчера я протестовал голодовкой, как сегодня протестую за жизнь, а не за смерть.

Я пошел на жертву, потому что хотел вернуться в объятия твоей младшей сестренки Инес, и мамы, и всех любимых друзей и товарищей жизни, а не смерти. Так что, сын, сегодня жизнь начинает возрождаться тихим ходом, но пока в малых пределах и всегда с печалью и видениями смерти.

Ну, мальчик мой дорогой, после того, как твоя мама столько со мной говорила и я мечтал о тебе днями и ночами, какая радость была увидеть тебя наконец. Говорить с тобой, как мы говорили в дни – в те дни. Многое я сказал тебе в ту встречу, а хотел сказать еще больше, но я понял, что ты останешься тем же нежным мальчиком, верным маме, которая так сильно тебя любит, и мне не хотелось продолжать терзать твои чувства, потому что я уверен, что ты и дальше будешь тем же мальчиком и запомнишь, что я тебе сказал. Я это понял и то, что я сейчас скажу тебе, заденет твои чувства, но не плачь, Данте, потому что много слез было пролито впустую, вот и мама твоя семь лет льет слезы попусту. Так что, сын, вместо того чтобы плакать, будь сильным, чтобы ты мог успокоить маму, а когда захочешь отвлечь маму от бездушного уныния, я тебе расскажу, как я делал. Надо взять ее на долгую прогулку по тихой природе, собирая там и сям полевые цветы и отдыхая в тени деревьев, меж гармонией бурливого ручья и мягкой безмятежностью матери-природы, и я уверен, что ей это очень понравится, и ты несомненно будешь счастлив за нее. Но всегда помни, Данте, в пылу счастья не трать все только на себя, но спустись всего на шаг, отойди в сторонку и помоги слабым, молящим о помощи, помоги угнетенному и жертве, потому что это твои лучшие друзья; они товарищи, которые сражаются и падают, как сражались и пали вчера твой отец и Бартоло во имя обретения радости свободы для всех и бедных рабочих. В этой борьбе жизни ты найдешь больше любви и будешь любим.

Я уверен в этом после того, что твоя мама рассказала мне о том, что ты говорил за эти последние ужасные дни, когда я лежал в неправосудном доме смертников – этот пересказ принес мне счастье, потому что показал: ты будешь возлюбленный мальчик, о котором я всегда мечтал.

Посему, что бы завтра ни случилось, никто не знает, но если нас убьют, ты должен не забывать смотреть на своих друзей и товарищей с уступчивой улыбкой благодарности, как ты смотришь на своих любимых, потому что они тебя любят, как любят каждого из павших угнетаемых товарищей. Говорю тебе, твой отец, в этом вся твоя жизнь, твой отец, который любил тебя и видел их, и знает их благородную веру (какая есть во мне) их высшее самопожертвование, какое они до сих пор совершают за нашу свободу, ибо я сражался с ними, и они те, кто все еще дает нам последнюю надежду, что сегодня они все еще могут спасти нас от казни, это борьба и сражение между богатыми и бедными за безопасность и свободу, сын, которую ты поймешь в будущем своих грядущих лет, этого смятения и борьбы смерти жизни.

Много же я думал о тебе, лежа в доме смертников – пение, добрые, нежные детские голоса с площадки, где была вся жизнь и радость свободы – всего в шаге от стены, за которой погребена агония трех погребенных душ. Это так часто напоминало мне о тебе и твоей сестренке Инес, и каждый миг мне хотелось видеть вас. Но мне так лучше, что ты не приходил в дом смертников и не видел ужасного зрелища троих лежащих в агонии, ожидая казни на электрическом стуле, потому что не знаю, какое воздействие это окажет в твоем юном возрасте. Но хотя, с другой стороны, если бы ты не был так чувствителен, тебе было бы очень полезно завтра, когда ты смог бы использовать это ужасное воспоминание, чтобы поведать миру позор страны за это жестокое угнетение и неправую смерть. Да, Данте, они могут распять наши тела сегодня, как и делают, но не могут уничтожить наши идеи, которые останутся для молодежи грядущего будущего.

Данте, когда я сказал «погребены три человеческих жизни», я имел в виду, что с нами здесь еще один молодой человек по имени Челестино Мадериос, которого казнят одновременно с нами. Он уже был дважды в этом ужасном доме смертников, который нужно уничтожить молотами подлинного прогресса – этот ужасный дом, который навеки будет позорить будущее граждан Массачусетса. Им нужно уничтожить этот дом и поставить фабрику или школу, чтобы учить многих из сотен бедных мальчиков сирот этого мира.

Данте, я еще раз говорю любить и быть ближайшим твоей маме и любимым в эти печальные дни, и я уверен, что с твоим храбрым сердцем и добрым нравом им будет не так безотрадно. И также не забывай любить немножко меня, ведь я так – О Сонни! думаю так много и так часто о тебе.

Лучшие отцовские приветствия всем любимым, любовь и поцелуи твоей малышке Инес и маме. Самое сердечное душевное объятие.

Твой отец и компаньон

P. S. Бартоло шлет тебе самые душевные приветствия. Надеюсь, мама поможет тебе понять это письмо, потому что я мог бы написать гораздо лучше и более просто, если бы чувствовал себя хорошо. Но я так ослаб.

Центральная тюрьма, Наини

26 октября 1930 года

Дорогая моя Индира,

ты привыкла к подаркам и добрым пожеланиям на день рождения. Добрые пожелания ты получишь сполна, но какой подарок могу я прислать тебе из наинской тюрьмы? Мои подарки не могут быть совсем уж материальными или плотными. Они могут быть только из воздуха, и разума, и духа, тех благ, какими могла бы тебя одарить фея – такими вещами, которым даже высокие стены тюрьмы не преграда.

Ты знаешь, милая, как мне претит поучительство и раздача советов. Когда же я поддаюсь такому искушению, я всегда вспоминаю историю о «большом мудреце», читанную когда-то. Возможно, когда-нибудь и ты прочтешь эту историю в книге.

Тринадцать столетий назад в Индию прибыл из Китая великий странник, искавший мудрости и знаний. Звали его Сюаньцзан[23], и он пересек пустыни и горы Севера, презрев опасности, преодолев множество препятствий – так велика была его жажда знаний; и он провел в Индии много лет, обучаясь и обучая других, особенно в великом университете Наланда, близ города, называвшегося тогда Паталипутрой, а в наше время – Патной. Сюаньцзан сделался большим ученым и получил звание Мастера закона – Закона Будды – и стал странствовать по всей Индии, изучая людей, населявших эту великую страну в те далекие дни. Позднее он написал книгу о своих странствиях, в которой как раз содержится история, пришедшая мне на ум. Она о человеке из Южной Индии, прибывшем в город Карнасуварна, располагавшийся неподалеку от современного Бхагалпура, в Бихаре; и этот человек, как пишет Сюаньцзан, носил вокруг талии медные листы, а на голове – горящий фонарь. Держа посох, с гордым видом и уверенной походкой, он бродил в таком странном виде. А когда кто-нибудь его спрашивал, для чего он так вырядился, он отвечал, что мудрость его столь велика, что он боится, как бы у него не лопнул живот без медных листов; а поскольку он испытывал жалость к окружавшим его людям, жившим во тьме невежества, он носил свет на голове.

Так вот, я вполне уверен, что мне не грозит лопнуть от избытка мудрости, и мне ни к чему носить медные листы. И в любом случае, я надеюсь, что моя мудрость, какая ни есть, не находится у меня в животе. Где бы она ни была, для нее еще предостаточно места, и оно ни за что не сможет закончиться. Если я так ограничен в мудрости, как я могу напускать на себя вид мудреца и раздавать другим советы? Поэтому я всегда считал, что лучший способ выяснить, что правильно, а что неправильно, что нужно делать, а чего не нужно, это не поучать других, а разговаривать с ними и обсуждать, и иногда из таких обсуждений рождаются крупицы истины. Мне нравилось разговаривать с тобой, и мы много всего обсуждали, но мир велик, а за нашим миром лежат другие, чудесные и таинственные, миры; так что никому из нас не нужно скучать или воображать, как тот тщеславный глупец, о котором рассказал Сюаньцзан, что мы усвоили все, что только нужно, и сделались большими мудрецами. И возможно, нам не стоит становиться большими мудрецами; ведь большие мудрецы, если есть такие, наверняка очень печалятся, что им больше нечему учиться. Им должно не хватать радости открытия и усвоения нового – великого приключения, доступного всем желающим.

Поэтому поучать я не буду. Но что мне тогда делать? Письмо едва ли сможет заменить разговор; в лучшем случае, это одностороннее занятие. Так что, если я скажу что-нибудь, похожее на добрый совет, не принимай его как горькую пилюлю. Представляй, что я предлагаю тебе тему для размышлений, словно бы мы действительно разговаривали.

Читая историю, мы узнаем о великих периодах в жизни наций, о великих мужах и женах и их великих деяниях, и иногда в наших мечтах и фантазиях мы представляем себя в тех временах, совершающими храбрые деяния, подобно героям и героиням прошлого. Помнишь, как ты была очарована, впервые прочитав о Жанне д’Арк, и как воспылала желанием стать кем-то вроде нее? Рядовые люди редко становятся героями. Они думают о хлебе насущном, хлебе с маслом, о своих детях, о домашних заботах и прочем. Но приходит время, когда вся нация преисполняется верой в великое дело, и тогда даже простые, рядовые люди становятся героями, и история бурлит, и сменяются эпохи. Великие вожди обладают чем-то таким, что вдохновляет целую нацию и заставляет совершать великие деяния.

Год твоего рождения – 1917 – стал памятным годом в истории, поскольку в этот год великий вождь, с сердцем, исполненным любви и сочувствия к бедным и страждущим, побудил свой народ написать благородную и незабвенную главу в истории своей страны. В тот самый месяц, когда ты родилась, Ленин начал великую революцию, переменившую облик России и Сибири. А сегодня в Индии другой великий вождь, также исполненный любви ко всем страждущим и жаждущий им помочь, вдохновляет наш народ на великое свершение и благородное самопожертвование, чтобы мы вновь обрели свободу, и голодные, и бедные, и притесненные могли бы сбросить свои бремена. Бапуджи[24] сидит в тюрьме, но магия его послания находит путь в сердца миллионов индийцев, и мужчины, женщины и даже малые дети выходят из своих раковин и становятся солдатами свободной Индии. Сегодня в Индии мы творим историю, и нам с тобой посчастливилось видеть это своими глазами и даже принимать участие в этой великой драме.

Как мы поведем себя в этом великом движении? Какую роль в нем сыграем? Не могу сказать, какая участь нас ожидает; но какой бы она ни была, будем помнить, что никакие наши действия не должны опорочить наше дело или обесчестить наш народ. Если мы солдаты Индии, нам поручено хранить честь Индии, и это наш священный долг. Часто нас могут одолевать сомнения, как быть. Нелегко бывает решить, что правильно, а что – нет. Всякий раз, как почувствуешь сомнение, я попрошу тебя проделать вот что. Это сможет тебе помочь. Не делай ничего втайне, ничего такого, что бы тебе хотелось скрыть. Поскольку желание скрытности означает, что ты боишься, а страх штука плохая, недостойная тебя. Будь храброй, остальное приложится. Когда ты храбрая, ты не боишься и не сделаешь ничего, за что будет стыдно. Ты ведь знаешь, что в нашем великом Освободительном Движении, под предводительством Бапуджи, нет места тайнам и скрытности. Нам скрывать нечего. Мы не боимся делать то, что делаем, и говорить то, что говорим. Мы действуем на солнце, на свету. А потому даже в своей частной жизни давай дружить с солнцем, действовать на свету и ничего не делать втайне или украдкой. Личное пространство у нас, конечно, может и должно быть, но это совсем не то же, что скрытность. И если будешь так поступать, дорогая, ты вырастешь дщерью света, бесстрашной, безмятежной и невозмутимой, что бы ни случилось.

Я написал тебе очень длинное письмо. Но мне еще столько всего хочется тебе сказать. Как письму вместить это?

Тебе посчастливилось, как я уже заметил, быть свидетельницей этой великой борьбы за свободу, разворачивающейся в нашей стране. Тебе также посчастливилось, что твоя мамочка очень храбрая, чудесная женщина, и, если вдруг ты столкнешься с сомнениями или неприятностями, лучшей подруги тебе не найти.

Всего доброго, малышка, и да вырастешь ты храбрым солдатом на службе Индии!

Со всей моей любовью и добрыми пожеланиями,

Лагерь в Архангельской области

20 мая 1939 года

Письмо жене и детям

Мне хочется, чтобы ты, вы представили себе место моего пребывания с точки зрения его устройства; кругом (вернее «квадратом» – так вырублено) – лес, лес из елей и осин, правда с добавкой берез и сосен; ели не очень старые; а осины – очень толстые, высокие; сосенки – длинные и «худые»… В лесу сыро, много брусники, черники по мху и, говорят, масса малины… Очень много деревьев, их стволов, на земле – покрытых мхом, погибших естественной смертью; есть две-три прямых просеки: одна к шоссе «на перевалку», т. е. к дороге, по которой идут автомобили из Няндомы в Каргополь; другая к деревне и озеру… Перевалка – это пункт перегрузки транспортируемого (вещей и людей) – с автомобилей на повозки с конной тягой; от Няндомы до перевалки, кажется, 24 км; от перевалки до участка – 4 км. Участок расположен в том квадрате лесной вырубки, которая помимо «Зоны» с постройками для заключенных в ней и постройками вне ее для вольных и администрации, включает и сель-хоз участок – т. е. ряд хоз. сооружений: теплицу, парники, овощехранилище, 3 конюшни, ветеринарную лечебницу, кузницу, коровник, свинарник и площадь, подготавливаемую под огород. В лагерях есть так называемая лагерная интеллигенция; это – работающие в конторе, нарядчики, в культ-воспит части, заведующие хоз. учреждениями, медработники и т. д. Они чище одеты, одеваются в «свое»; их жизнь идет легче; основная же масса з/к работает «в производстве» (лесоповал, лесосплав; с. х. работы…), грязнит чаще казенную одежду и целый день бывает на работе. И я познал жизнь рабочего физ труда: 12 час. на производстве; еда до и после работы; отяжелевшись от того и другого страшно хочешь спать; вот и все: т. е. – мускулы, еда и сон; физическая жизнь… потому что если вычесть из 12 часов время на сбор на работу и приход с нее, сбор и процедуру еды, мытья посуды, свой утр и вечерний «туалет», заботу о сушке обуви, на баню, ларек и т. п., то остается так мало времени, что трата его просто на лежание и слушание разговоров или газеты – уже приводит к дефициту для сна; читать, писать, даже дремать – почти некогда из-за утомления. Кроме того, в лагере, и на нашем участке, есть женское население. Во-первых, «мамки»; так здесь зовут молодых женщин, имеющих детей, начиная от грудных младенцев, характерный плач-крик которых слышишь, проходя мимо барака «мамок»; во вторых, есть «дамы» – т. е. женщины, одевающиеся как в городе, в меховые шубы, часто дорогие, и вообще имеющие хорошие костюмы. Кто они в прошлом, я не знаю; знаю, что есть бухгалтера, преподавательницы и т. п. Таким образом, население пункта «около 1 тыс. человек» очень пестро по составу, по работе, по внешности и отчасти производит странное «интеллигентское» впечатление, особенно на «концертах» и т. п. вечерах развлечений, да и просто в столовой! В колониях этого не было; там – одни рабочие, там много «бытовиков», здесь почти одни «политические»; там порядочно так называемых «урков» (т. е. угол. розыск = у-р = «урки»); то народ боевой, дерзкий, веселый, грубый, бранящийся, выпивающий, дерущийся, задающий тон всей жизни в быту колонии. Им действительно пристало «исправтруд» воспитание, т. к. они избегали работы на воле; но они и здесь ее, по возможности, избегают, т. к. наказания не боятся, а средства приобретают воровством, картежной игрой. Вот почему окраска быта здесь, в лагере, – совсем иная, чем в колониях; почему здесь жить легче, здесь много, д[олжно] б[ыть], хороших людей! Я знаю таких по своей бригаде – из колхозников и рабочих или мелких служащих.

Лагерь в Архангельской области Ночь 27–28 апреля 1940 года Письмо сыну

Мой милый сын, мой Юрий, поздравляю тебя с удачной поездкой – экскурсией! Признаюсь, из твоего описания ее мне, прежде всего, крайне понравилась ее организация. Прекрасный режим, ее план и разумное, хорошее для тебя отступление от них, когда понадобилось отпустить тебя во МХАТ. Как все хорошо. Спасибо тебе, что написал мне и в день отъезда на нее, и по возвращении. Но, надеюсь, этим не исчерпалось ее описание. Ты будешь о ней вспоминать в письмах ко мне, несмотря на то, что новые события жизни будут «лезть вперед»? Скажу, что мне интересно: что вы купили для кружка, зачем и как потом использовали? Какие мысли у тебя были в Планетарии? И, конечно, – в Третьяковке, в музее Изящных искусств? На «Синей птице»? Тебе не трудно все это описать, ведь вы теперь многое вспоминаете между собой. Ах, как мне интересно знать про вашу встречу. Сейчас на меня падают лучи взошедшего солнца; оно – выше занавески на окне; занавеска пестрая, как сарафан. Это есть только в нашей половине барака. Почти все спят – и удобно его описать, разглядывая.

Вот план комнаты… Окон мало, но свет с двух сторон. Чисто; на кроватях белье и одеяла байковые. Масштаб не позволяет изобразить, что на столах валяются шахматы со вчерашнего боя, стоят чайники с кипятком. А я уже напился чаю, с хлебом, с маслом, с килечками («юлькой», какую мне прислали вы, и я пробовал ее первый раз, очень хорошая камса-килька). Я хорошо провел ночь: правда, не спал, но пожил – писал вам письма… У нас много играют в шахматы, так как организовали турнир; участники – только из нашего барака; и то участвует 17 человек. Играю и я; средне, но в число десяти тех, которые будут участвовать в последнем туре, вероятно, попаду; о результате окончательном сообщу тебе через месяц. В шкафчике, что висит над моей койкой, стоит моя посуда, лежат книги, котелок, кружка, стакан, жестянка с сахаром, сушками, маслом… разросшееся «хозяйство» огромным кажется, начавшись с ничего…

Работаю я по-прежнему в конторе; но она переехала в другое здание на время. Стол короткой стороной стоит у окна; за столом – нас четверо: на окне ветки с зелеными листьями и сережками березы, устроил я. За окном снег и слякоть, а сегодня пурга, правда, из крупы, а не из снега, как и полагается в переходное время, осенью и весной. Перечитал два последних твоих письма сейчас еще раз, не в первый раз… и все интересно. Ты написал про Мышку, что у ней скоро будут котята… От дня (4. III), когда ты писал, до дня, когда придет к тебе это письмо, пройдет почти уже два месяца, и котята будут порядочные. Пожалуй, по обыкновению, Мышка будет переселять их с места на место; люди, то есть вы, будете тоже вмешиваться в это дело; а кто знает, что нужнее. Мышка действует не по своему уму, а по выработанному еще у ее предков инстинкту; м. б. очень верному и мудрому?

Я очень благодарю вас за присланные книжки, журналы «Наука и жизнь», которые получил в последней посылке (от 30.III). Получил ее я числа 10-го, а книги позднее, после просмотра, числа 20-го. В них много замечательных статей. Что ты читаешь? И что кроме рассказов? Благодарю за все присланное. Лишь мясо покрылось зеленой плесенью, но было мной очищено и благополучно и с удовольствием съедено. Я уже знаю о твоей и Ирусиной покупках для меня – спасибо вам, милые мои… я предполагаю, что след. посылка придет или в конце мая или в начале июня. Ну, до свидания, мой милый, мой хороший. Я – твой Евгений папа.

15 сент. 1941 года Ув. Сергею Кусевицкому, Ленокс, Масс.

Уважаемый сэр,

прошу простить мне эту вольность, которую я себе позволяю, обращаясь к вам, но поскольку дело не терпит отлагательств, я знаю, что вы поймете причины, побудившие меня написать вам в такое время.

Мой сын, Леонард, недавно вернулся домой после отпуска в несколько недель, и, как вполне очевидно подсказывает не только отцовский инстинкт, но и все внешние признаки, Леонард несчастлив по той причине, как вы, вероятно, догадываетесь, что его настолько поглотила работа, на которую нацелена каждая его мысль…… МУЗЫКА. Поэтому простите, пожалуйста, смиренного родителя, нарушающего ваше личное пространство, но я должен, по необходимости, обратиться к вам за некоторым участием в отношении Леонарда. Откровенно говоря, доктор Кусевицкий, Леонард преклоняется перед вами; я знаю, что вы стали значить для него, и ваши добрые усилия, приложенные в его отношении, ясно указывают на взаимное чувство, существующее между вами.

Так что я с большой тревогой обращаюсь к вам с просьбой найти какую-нибудь возможность для Леонарда, чтобы он мог длить свою первую Любовь…… Музыку, причем, в конкретной области, к которой так силен его интерес. Я надеюсь и молюсь, чтобы вы нашли какой-нибудь просвет для него где-нибудь в этих Соединенных Штатах, где он сможет продолжать свою работу. Финансовый аспект не входит в мои мысли, ибо главная моя тревога – найти некую гавань для Леонарда, где он сможет продолжать свою работу и познать счастье.

Пожалуйста, примите тысячу извинений, что я обременяю вас моей проблемой, но я почувствовал, что это мой долг как отца Леонарда, обратиться к вам, и, зная, какого рода вы человек, я уверен, что вы меня поймете. Да будет Бог к вам милостив многие, многие годы, чтобы вы могли продолжать свои достижения и то добро, что вы принесли и продолжите приносить этому миру, и из многих добрых дел, совершенных вами, одно, имеющее важность, да, одно, я верю, очень необходимое для будущего благополучия моего сына, будет тем, что вы сейчас совершите в его отношении.

Я ценю больше, чем могут выразить простые слова, вашу доброту к Леонарду и тот интерес, что вы проявляете в его интересах, и вы сделаете этого отца Самым благодарным из родителей, если только продолжите прилагать ваши усилия. Гордость Леонарда никогда бы не одобрила мое обращение к вам в такой манере, поэтому я знаю, что вы поймете мою просьбу, чтобы это письмо осталось строго конфиденциальным.

Благодарю вас, доктор Кусевицкий, и да благословит вас Бог!

Отель «Уорвик», Нью-Йорк 26 октября 1941 года

Дорогушка моя; мама твоя каждый день спрашивает, нет ли письма от Мириам?

Я твержу «Нет», потому что в том письме, что ты мне написала, был кусок про бабушку, который ты просила не показывать маме. На будущее, если захочешь пожаловаться на ее товарок, пиши тогда два письма: одной ей, одно мне.

Что ж, шоу Краса открылось и провалилось. Неплохое, но публику, очевидно, уже воротит от пьес про нацистов с их проблемами, и думаю, его уберут с афиш через неделю-другую. Очень жаль. Это суровый мир, и все эти терзания и бессонные ночи делают нашу профессию занятием неблагодарным, если, конечно, ты не окажешься одним из счастливчиков, попавших в обойму, и тогда все тебе видится в ином свете, и обо всех тревогах можно забыть. Ну, довольно этих философствований.

Как там у тебя с моим Герцогом? Ты, очевидно, думаешь, что Герцог твой пес, не так ли? Что ж, я как-то выяснил с Герцогом этот вопрос, на велосипедной прогулке. Я сказал, Герцог, ты чей? Мириам или мой? Он взглянул на меня, подмигнул и сказал, Мириам мне нравится, милая девчушка и шкуру мне, бывает, расчешет, и косточку бросит, но сравнивать ее с тобой просто смешно. Что ты, Граучо, старичок, ты ж мой корешок. Он тогда впервые меня Граучо назвал, и уж поверь, меня проняло до ногтей. Обычно он зовет меня Джулиус, а тут Граучо, я был очень тронут. В общем, он бежал рысцой рядом с велосипедом и говорил, знаешь, мне никогда не забыть тех сотен миль, что мы одолели с тобой, в дождь и зной, тех псов, которых я драл и от которых удирал, кошек, которых на деревья загонял, я с тобой всю жизнь прожил и не могу быть ни чьим, кроме как твоим.

Что ж, я сильно по нему скучаю, как и по тебе. Я никогда еще так не привязывался ни к одной собаке, нет, даже к Пастырю. Вероятно, потому, что ни с кем другим я не был так близок. Если наткнешься на него, бродя по дому, поцелуй от меня.

Я так рад, что Сьюзи выкарабкалась и понемногу поправляется. Мне нравится Сьюзи, обязательно передавай ей мои наилучшие пожелания и, если наткнешься на нее, бродя по дому, поцелуй от меня заодно с псом.

Я получил длинное письмо от сестер Джерк. Они умудрились исписать семь-восемь страниц галиматьей о том, что происходит в Вествуде и окрестностях (на всякий случай, окрестности – это по соседству). Мои планы все еще туманны, но вертятся вокруг сцены, где я определенно приму какое-то решение.

Получил письмо от Ирва Брехера. Он закончил пьесу и направляется с ней на Восток. Надеюсь, ему больше повезет, чем Шикману и Красу с их пьесами. Трудное это дело, быть драматургом, и требует чертову уйму мастерства. Крас слегка раздавлен, но ты же знаешь Краса; он воспрянет с чем-нибудь побольше и получше. Я рад, что ты снова с Джорджем Инглундом, если это он. Думаю, Паскаль для тебя несколько староват, а я бы предпочел, чтобы ты гуляла с мальчиками поближе к твоему возрасту.

Что ж, королева моя, мне уже надо идти, делать миллион дел. Всю мою любовь тебе и столько поцелуев, сколько примешь.

ПЯТНИЦА, 5 МАЯ 1944 ГОДА

Дорогая Китти, отец мной недоволен. После нашего разговора в воскресенье он решил, что я больше не буду ходить наверх каждый вечер. Он не потерпит никаких «Knutscherei»[26]. Не выношу этого слова. Сам разговор об этом был мне неприятен – зачем он еще портит мне нервы! Переговорю с ним сегодня. Марго дала мне хороший совет. Собственно, вот что я собираюсь ему сказать:

Думаю, отец, ты ждешь от меня объяснения, так что давай я тебе объясню. Ты во мне разочарован, ты ожидал, что я буду более покладистой, тебе, конечно, хочется, чтобы я вела себя как положено четырнадцатилетней девочке. Но тут ты заблуждаешься!

Все то время, что мы здесь, с июля сорок второго до последних недель, мне было не по себе. Если бы ты только знал, сколько я плакала ночами, какой несчастной и унылой себя чувствовала, как одиноко мне было, ты бы понял мое желание ходить наверх! Теперь я достигла той точки, где мне не нужна ничья поддержка, и мамина в том числе. Это случилось не вдруг. Я боролась долго и упорно и выплакала много слез, чтобы достичь такой независимости. Можешь смеяться и не верить, но мне все равно. Я знаю, что я независимая личность, и не чувствую, что должна отчитываться перед тобой за свои действия. Я говорю это тебе просто, чтобы ты не думал, что я делаю что-то у тебя за спиной. Но отчитываться я буду только перед одним человеком – перед собой.

Когда у меня были проблемы, все – и ты в том числе – закрывали глаза и уши и не шли мне навстречу. Напротив, я только и слышала, какая я шумная. А я была шумной, только чтобы спастись от тоски. Я изо всех сил старалась не слушать свой внутренний голос. Сдерживала себя последние полтора года, изо дня в день. Никогда не жаловалась, не снимала маски, ничего подобного, а теперь… теперь борьба окончена. Я победила! Я независима, телом и умом. Я больше не нуждаюсь в маме, и моя личность окрепла в этой борьбе.

Теперь, когда это кончилось и я знаю, что победила, я хочу идти своим путем, следовать той дорогой, какую считаю правильной. Не смотри на меня как на четырнадцатилетнюю, потому что все эти неприятности сделали меня старше; я не стану жалеть о своих поступках и буду вести себя так, как считаю нужным!

Уговорами ты не добьешься, чтобы я не ходила наверх. Тебе придется либо запретить мне, либо доверять безоговорочно. Что бы ты ни решил, просто оставь меня в покое!

APO 980 (т. e., Алеутские острова), Сиэтл, Вашингтон

Дражайшая принцесса —

вот тебе и исполнилось восемнадцать, а значит, обе мои дочери стали взрослыми. У меня в семье нет прохода от взрослых женщин. Никто теперь не скажет мне «Сэр», и некому больше вытереть нос. Я чувствую себя конченым стариком. Но хандрить, пожалуй, не стоит, лучше уж я устроюсь поудобней и поприветствую тебя в стане взрослых. Уверен, тебе понравится наш маленький клуб.

Как ты уже, вероятно, выяснила, этот мир взрослых, в который ты вступила, является самым что ни на есть совершенным миром, населенным людьми исключительно здравомыслящими, зрелыми и психически выдержанными – и все это они, разумеется, могут подтвердить, просто предъявив свою метрику.

Но, чего ты, возможно, еще не заметила, это что все они твердо стоят на ногах, до того самодостаточные, что хоть святых выноси, и все, чем они друг другу обязаны, это пища, кров, одежда, безопасность, счастье, любовь, жизнь и открытки с видами.

Кроме того, ты обнаружишь, что одно из главных различий – отдельные циники говорят, что это единственное различие – между ребенком и взрослым состоит в том, что ребенку вроде как положено расти, тогда как взрослому это не обязательно. Он ведь уже вырос, не так ли? Чего вы от него хотите? Чтобы он попробовал превратиться в Бога или типа того?

Ты полюбишь наш маленький клуб.

Вообще-то, приятно думать о тебе, родная, как о взрослой. Ты была милым ребенком и станешь прекрасной женщиной, и возможно, пройдет еще немало лет, прежде чем мы с мамой отречемся от тебя.

А пока прими мою любовь и поцелуи,

Моим детям

Дорогим Ильдите, Алейдите, Камило, Селии и Эрнесто.

Если вы когда-нибудь прочитаете это письмо, это будет значить, что меня с вами больше нет. Вы практически не запомните меня, а младшие совсем не будут меня помнить.

Ваш отец был человеком, который поступал по своим понятиям и определенно был верен своим убеждениям.

Растите хорошими революционерами. Прилежно учитесь, чтобы вы могли освоить технику, ведь она нам позволяет осваивать природу. Помните, что революция дело важное, и каждый из нас по одиночке ничего не стоит.

Самое главное, всегда умейте глубоко чувствовать любую несправедливость, творимую против кого бы то ни было, где бы то ни было в мире. Это самое прекрасное качество революционера.

До вечности, дети мои. Я еще надеюсь вас увидеть.

Целую вас огромным поцелуем и крепко обнимаю,

13 ноября 1971 года Нью-Йорк Сити

Старушка Нэн —

что ж… у нас с тобой есть два варианта: ты можешь решить, что отец тебя бросил, и грустить об этом. Или мы можем поддерживать общение и полюбить друг друга даже сильней, чем до того.

Второй вариант для меня привлекательней. Он мне абсолютно необходим. Плохо только, что тебе придется мне писать уйму писем, ну или хоть что-то, и звонить иногда и т. д. Нам надо будет поздравлять друг друга с днями рождения и спрашивать, как продвигается работа, и рассказывать анекдоты, и всякое такое. И тебе надо почаще навещать меня, а мне внимательней смотреть, какого рода вещи для тебя действительно хороши, а не мутотень.

Мы с Джейн отлично ладим эти дни. Наши письма друг другу полны дружелюбия, как и телефонные звонки. Между нами сейчас больше дружелюбия и открытости, чем за прошлые годы: никаких больше масок и разборок. Все было бы гораздо хуже, если бы мы продолжали двигаться прежним курсом – и тебе бы жизнь казалась паршивей.

Твои мама с папой очень нравятся друг другу, хотя ты, наверно, не раз сомневалась в этом. И мы оба хотим, чтобы ты полетела в Австрию в следующем семестре. Минус этой затеи в том, что тебе, по идее, придется нам писать уйму писем. Но ты уж постарайся. Будь я моложе, думаю, я бы попробовал стать европейцем. Там как-то дружелюбней, и дешевле, и сочнее, но тебя ждет как минимум одно крайне неприятное открытие: воздух и воду они у себя тоже испоганили. Средиземное море тоже превращается в сточную канаву, как и озеро Эри. Надеюсь, ты доживешь до того времени, когда его снова очистят.

Я люблю тебя так сильно, как только способен любить.

20 ноября 1971 года Нью-Йорк Сити

Старушка Нанно —

проникновенное вышло письмо – и тебе ни к чему так уж много писать их. Мне просто приятно знать, что где-то там есть что-то, кроме черной бархатной тишины, что время от времени прибой принесет мне душевное, интересное письмо.

Ты теперь начинаешь понимать, что твердая, надежная социальная структура не передается по наследству – чем старше ты становишься, тем больше кругом замечаешь тревожных, капризных, безалаберных созданий, которые только вчера были малыми детьми. Так что родной дом может развалиться, и школы могут развалиться, чаще всего из-за какой-нибудь ерунды – и что у тебя останется? Космическая странница по имени Нэн.

И это O. K. Я космический странник по имени Курт, а Джейн космическая странница по имени Джейн и так далее. Когда все в порядке несколько дней, это поразительная случайность.

Ты расстроена, может, оттого что потеряла год, потому что школа развалилась. Что ж… Я себя чувствую так, словно потерял год, с тех пор, как опубликовали «Бойню номер пять», но это чушь. Те годы не были потеряны. Они просто складывались не так, как я планировал. Как и тот год, который Джиму пришлось провести в постели, пока он поправлялся после ТБ. Как и год, когда у Марка поехала крыша, а потом он снова взял себя в руки. Те годы были приключениями. Чего не скажешь о плановых годах.

Я оглядываюсь на свою жизнь и не хочу ничего изменить, даже те разы, когда я буянил по пьяни. Кстати, я больше особо не пью. И чудная вещь творится, без всякого побуждения со стороны – я ем все меньше мяса.

Другие идеи, которые кажутся мне хорошими, приходят сами собой – когда я один, а я часто один. Я люблю иногда быть в одиночестве. И одна из этих идей – это что ты европейка, вероятно, прирожденная. У тебя в ДНК Европа, может, Австрия. Я вижу, как ты ходишь в художественный колледж, где теперь молодой Тед Роули этим летом. Ты свободно овладеешь немецким, а потом французским. И, может, перетянешь туда меня. Может, там и мое место. Мы бы, конечно, жили в отдельных домах. Возможно, даже в отдельных странах. Я бы не стал заваливаться с ночевкой без приглашения.

Думаю, важней жить в приятной стране, чем в сильной. От силы у всех едет крыша.

Выучи немецкий за последний семестр в Си-Пайнс, и ты выучишь больше, чем я за все время в средней школе. Сомневаюсь, что тебя подтянут, чтобы одолеть вступительные экзамены в колледж, ну и черт с ними. Лучше занимайся самообразованием. В конечном счете, так делал я, так делал дядя Бивер, и всем нам приходится это делать.

Я решил поручить тебе новое занятие, если ты еще этого не сделала. Достань сборник рассказов Чехова и прочитай все. Затем прочитай «Юность» Джозефа Конрада. Я этого тебе не предлагаю. Я тебе поручаю.

Как только захочешь приехать, давай. У меня нет никакого графика, никаких секретов от тебя, никакой неприкосновенной частной жизни.

Днепропетровск. 7.IV.76

Привет тебе, Андрюшка, из прекрасного города на Днепре! Второй день в Днепропетровске, но город вижу только из окна автомобиля. Сегодня вот удалось одному побродить по набережной (ночью, конечно). Тишина такая и красота, дух захватывает. Вернулся в номер – и не спится. И знаешь, о чем подумал? Иногда необходимо человеку побыть одному, в тишине, собраться, подтянуться, вглядеться в себя. Мне это редко удается. A вот ты слышал когда-нибудь тишину? Знаешь, что это такое – тишина? Впервые я испытал необыкновенное ощущение тишины на берегу океана, тишины как какой-то величественной тайны. И почему-то, когда я впервые услышал тишину, она для меня была связана с необъяснимой тревогой. И на сцене тоже у меня тишина всегда связана с чем-то нервным. Правда, сценическая тишина вообще драматична. А в жизни тишина совсем другое дело. Был у друзей, в Москве, они живут в переулке, в квартире тихо; у нас под окнами, сам знаешь, вечно шум, грузят, чинят машины, восемь черных кошек, галки, вороны с утра… Бытовая тишина – это так приятно, она ни к чему не обязывает, сиди себе посиживай. Дома не хочется ее нарушать. Конечно, у мальчишек нет этого чувства благоговения перед тишиной, мальчишки слишком любят веселые шумные игры. И это прекрасно. Я сам тоже люблю побеситься, как тебе известно, ведь на даче мальчишки и теперь еще принимают меня в футбол, на воротах постоять… Я не о том, конечно, что лучше, сложив ручки, тихо сидеть у плетня, чем кричать и бегать, гонять мяч или танцевать до упаду. Пусть это все будет, это совсем не плохо, но надо и бережно к тишине относиться, должен быть такт по отношению к людям и к природе, к красоте тихой минуты. Грустное впечатление производят люди без понятия о тишине, покое, уважении к человеку. Согласись‚ какое чудо – тихая дружеская беседа или чуткий сон малыша… Иногда наблюдаешь такую картину с умилением – и вдруг какой-то вопль бесовский, грохот магнитофона, ужасно… Не надо быть варварами, надо ценить и беречь тишину.

Но я хочу сказать тебе о другом: есть еще какая-то тишина… Тишина, которая возникает во мне, в тебе, в нас, когда не слышишь шума, сидишь, думаешь, погружаешься в себя – это внутренняя тишина, она не связана с шумом на улице, она в самом себе. Только очень редкие, очень развитые люди способны организовать такую свою тишину. Но для этого тоже надо сначала научиться слышать, видеть тишину, чувствовать.

Когда Юрий Гагарин вернулся на Землю и его показывали идущим по дорожке… я был тогда в Ленинграде на съемках, в гостинице в своем номере, один, я смотрел на экран телевизора, как и все, и мне казалось, что весь мир погрузился в тишину, замер и теперь вот, как и я, слушает его шаги. Я смотрел и плакал, от этой тишины разрывалось сердце – я даже не знаю, а были тогда какие-то звуки по телевизору? По-моему, нет, это действительно был миг тишины – изумленная планета смотрела на сына Земли, впервые разорвавшего путы земного притяжения. Я потом все время думал о нем, он мне снился, и, честно тебе скажу, во сне меня иногда охватывал страх: а вдруг он будет всё время там крутиться и никогда не вернется?.. И вот он идет по дорожке и улыбается…

Тишина – это какое-то особое состояние мира и человеческой души. Мне кажется, мы себя чувствуем частичкой природы, каплей океана в тишине, и только. Вне тишины нельзя понять красоту.

Когда выйдешь в поле и ветер треплет колосья пшеницы, кажется, мир погрузился в тишину, все иные звуки пропали, а эта песнь ветра специально ласкает ухо, чтобы ты оглянулся и понял, какая кругом тишина. Или в лесу перелетит птичка с дерева на дерево, хрустнет лист под ногой, и ты слышишь, как тихо, как торжественно спокоен лес. И морская волна бьется мерно так, с музыкальным счетом, о берег, чтобы слышал человек тишину… Много удивительного придумала природа, чтобы помочь нам услышать и полюбить тишину. А когда одинокий лыжник пересекает снежное поле, какая кругом стоит тишина. Одетая снегом земля наша так красива, только руками разведешь…

Тишина – это жизнь, все великое совершается в тишине. Тишина – это уважение людей друг к другу, это нежность и любовь. Как я люблю дома, где говорят тихо, даже дети не кричат без причины…

Сохранить тишину, покой в своём доме – значит установить в нем климат уважения. А сохранить тишину на всей Земле, на всей планете – это тоже значит установить климат уважения, обязательный для всех народов и стран. Поэтому против грохота, пожаров и разрушений, не хочет жить на вулкане, ни один человек. Но если Землю утыкать ракетами, если люди начнут размахивать кулаками, может случиться большая беда, страшная и непоправимая.

Как видишь, проблемы глобальные какими-то чудесными нитями связаны с конкретным человеческим чувством. Бродил сейчас по набережной и думал: был бы Андрей со мной, спустились бы мы к воде, сели рядом и так помолчали бы вместе. Днепр нежно так, бесшумно катил бы свои воды, на другом берегу редкими огоньками подмигивал бы нам уснувший город, а мы сидели бы молча и думали бы о чем-то важном… Хорошо! Правда ведь, хорошо?

Обнимаю тебя.

22 сент. 1977 г.

Привет, пап.

Я повидал всякой хрени, но это просто нечто. Я сижу в тюрьме в округе Кларк, в Лас-Вегасе. То есть я бы в жизни не подумал, что такое может случиться. Кое-кто в Санта-Крузе одолжил мне машину, съездить в Нью-Йорк, и я за двенадцать часов доехал прямиком до Лас-Вегаса. Был вечер понедельника, около 9:30, я заселился в мотель, помылся и вышел прогуляться по стрипу[28]. Я был хорошо одет, в белые штаны и чистую рубашку. Меня остановили два копа, на двух разных машинах. У меня с собой не было (опрометчиво, знаю) документов, так что на меня надели наручники и повезли. Ночь я провел в «обезьяннике», стоя вместе где-то с 24 мужиками, все в тюремных робах. Меня раздели и обработали ДДТ, одели в тюремную робу, сфотографировали и взяли отпечатки. Все это напоминало бредовый сон. То есть я был трезв как стеклышко. Я не нарушил, насколько знаю, ни единого закона, но терпел все это… как будто так и надо. Около пяти утра нас отвели в подвал, на завтрак, а потом меня заперли в камере с сорока заключенными – эти люди сидели за вооруженное ограбление, изнасилование, убийство, незаконное вторжение, да что угодно.

В общем, первые несколько дней я просто старался сохранять спокойствие. В основном не слазил с койки и смотрел по сторонам. Все было как в кино, только уж слишком реально. На второй день кто-то пырнул себя проволокой, и его вынесли.

Я нашел единственный способ сохранить рассудок – говорить с зэками об их жизнях, и это помогло, но ты бы слышал их истории. То есть они все как из кино. Хуже всего во всем этом, что тюремная охрана не дает мне позвонить Лиз, достать денег на залог, а Вегас такой паршивый городок, не знаю, когда будет мое слушание. Залог мне назначили 250 долларов, и это неплохо. Не знаю, что с моей машиной или с сумками и деньгами. Я все это оставил в мотеле, а им я тоже не доверяю. Санта-Круз был раем… полным любви, а Вегас – это ад… полный ненависти и жадных до денег зомби. Это долгая история. Я все перепробовал, чтобы выбраться отсюда, и чувствую себя беспомощным ребенком.

Короче… У меня было время хорошенько обо всем поразмыслить. Я словно бы обозревал всю свою жизнь… как бы пытаясь понять, почему или для чего я здесь оказался… как я попал в такой переплет. Что я понял, кроме прочего, думая о прошлом – это никак не связано с моим нахождением здесь – это связано с нашими отношениями, я почувствовал, мы с тобой никогда не были особенно близки. То есть бывали в прошлом случаи. Помню, как ты помогал мне с алгеброй, как мы вдвоем рыбачили зимой и как ты следил с секундомером, пока я оббегу квартал. Все это – давнее прошлое, и я думаю, а что сейчас? У меня так мало времени в Род-Айленде, что нам и поговорить почти некогда. То есть я вовсе не думаю, что ты не любишь меня. То, что ты помог мне с психиатром прошлой зимой, дало мне почувствовать, что ты все еще заботишься обо мне и хочешь помочь. Пожалуй, это было немного односторонне, и я не показывал, что тоже небезразличен к тебе, но теперь я хочу сказать, что благодарен тебе за ту помощь зимой и не забыл, как хорошо гостил у тебя на Рождество. Думаю, я начал чувствовать возраст (ты все об этом знаешь) и хочу наладить с тобой контакт, пока еще осталось время… я не пытаюсь сгущать краски, просто хочу быть реалистом.

Полагаю, у меня есть груженые вопросы. Не хочу стать таким занудой, как Роки[29], но я часто думаю, что ты чувствуешь ко мне, и я не только о добром отношении… Не уверен, что хочу сказать. Просто странное чувство насчет наших отношений. Думаю, я много закрывался после смерти мамы, когда мы были вместе в Шейди-хилл, а ведь мы могли бы провести это время вместе. Хотя поездка в Нью-Йорк удалась, меня угнетает одно событие из прошлого. Вскоре после смерти мамы я играл в пьесе Роберта Лоуэлла в Н-Й, а ты позвонил и сказал, что хотел бы приехать, но я не поддержал тебя, потому что мне было неловко, что моя роль такая маленькая. В конечном счете, мне было жаль, что я не попросил тебя приехать. Ладно, это все дела минувших дней. Думаю, дело было в моей гордыне.

У меня сейчас в жизни много всякого творится – и хорошего, и плохого. Думаю, дело в переменах и взрослении, и во всем, что с этим связано, но мне нужно знать, что у нас с тобой. Я не чувствую контакта между нами, чувствую какую-то натянутость. Уверен, во многом это оттого, что мы мало видимся, но я никогда не знаю, хочешь ли ты, чтобы я приехал к тебе или просто приглашаешь из вежливости… делаешь то, что, по-твоему, должен делать отец. Знаю, ты говоришь, что хочешь, чтобы я приехал, но мне не хватает этого чувства. Думаю, мне сейчас очень важно чувствовать, и я хочу себя чувствовать в своей тарелке. То есть я хочу чуть больше чувствовать. Я уже передумал обо всем, что хотел на ближайшее время. Все эти годы я был так серьезен, и мне представилась хорошая возможность развеяться в Калифорнии (не в Вегасе).

Ладно, почему бы тебе не написать мне письмо? Я почти не получаю писем от тебя и был бы рад. Если все будет хорошо, надеюсь вернуться в Н-Й третьего октября. Не хочу в Европу. Хочу заняться новой работой. В Н-Й будет совещание насчет нашего европейского тура, сегодня. А я хотел отозвать свой голос, но мой тюремщик не хочет даже выслушать меня. Они только лыбятся и говорят: «Само собой», «Посмотрим, что можно сделать», etc. Но я бы хотел услышать тебя. Ничего груженого, просто какой-то ответ. Я чувствую, мне тебя не хватает с некоторых пор. Как думаешь, почему?

Я волнуюсь за Грэм[30] и думаю, как она. Хочу приехать домой на Рождество и надеюсь взять отпуск на три или четыре дня. Пожалуйста, передавай от меня любовь Сис[31], Грэм, Чану и Бианке. У меня нет адреса ЧиБ, а то бы я им написал. Надеюсь скоро выбраться отсюда и отчалить к Гранд-Каньону (если машину не увели).

Шато Глум Бургклер Воскресенье

Дорогой Люпин,

полагаю, твой желудок более-менее в порядке, и ты получаешь хоть толику пользы от тех дорогих таблеток. Здесь холодно и сыро, и оба бойлера ведут себя в типично стихийной манере. Вчера вечером я сидел с ребенком Бомерсов (ребенку одиннадцать лет), а твоя мама отбыла на пирушку в Инкпен. Думаю, джин подавался там в изрядных количествах, поскольку оказал привычное воздействие на маму, которая стала вести себя по возвращении домой как королева Боудикка[32]. Сейчас в доме трое глухих: Моппет, Понго и я. Иногда я рад, что не всегда слышу все, что мне говорят. Твоя мама все еще пребывает в убеждении, что это полтергейст слизнул колбасу, которую она готовила, и надо думать, она обратится за консультацией к Преп. Джардину. Вчера нагрянула полиция в дом мистера Лакерса, но я не смог выяснить, в чем там дело. Я думал, что продал вчера коттедж, но в последний момент вмешалась мама, и теперь я в сомнениях. Твоя тетя Барбара собирается в Иерусалим на Рождество; это должно ускорить начало новой войны на Ближнем Востоке. Тетя Джоан ложится завтра в больницу. Представляю, как интересно проводит время в Персии Дэвид Уиллетт: мой крестник Ричард Ром, женатый на персиянке, тоже там. В Ньюбери стеклась за рождественскими покупками масса народа из Тэтчемских предместий. Едва ли можно сказать, что они придают городку особого шарма. Высокая дама с забинтованными ногами из аптеки в ТЦ собирается перейти на полставки – досадная потеря, ведь она бесспорно самый надежный медицинский консультант в округе, в особенности по части диареи и дефектов кожи. В пятницу на дороге в Бикон-хилле убили человека: состояние дорог на то время оставляло желать лучшего. Миссис Кэмерон ночевала у нас в четверг: они с твоей мамой разговаривали без умолку; ни одна не слушала собеседницу, что вполне разумно, учитывая, что ни одна из них не говорила ничего достойного внимания. Я получил длинное письмо от твоей двоюродной бабушки Филлис, но не смог разобрать ни слова, окромя своего имени и ее подписи.

Твой люб. отец,

РМ

P. S. Длинная статья о докторе Филипсе в «Ньюбери-ньюс». Некто из Гоурингса купил дом бриг. Льюиса. Бородач в книжном в Ньюбери заявил, что изорвал 150 экземпляров моей книжки, что можно было бы считать хорошей новостью, если бы я поверил ему. Но я не верю. Пропала весьма долговязая молодая особа, работавшая у Джексонов во второй половине дня. Я взял для тебя первый выпуск «Таймс». Когда-нибудь он может стать ценным. «Полковник Бес» исчез из Ламборна: кто говорит, упекли в острог, кто – в желтый дом. Ник Газели выиграл хорошую гонку на прошлой неделе. В «Спортивной жизни» появилась большая фотография с ним. Мистер и миссис Коттрилл отбыли в Индию на два месяца. Миссис Рэндалл раздает родственникам рождественские картошки. Я бросил курить.

Дорогой Ник,

надеюсь, ситуация выправляется. Мне приходило на ум прошлым летом, что тобой владеет странного рода напряжение. Полагаю, тебе, как и многим другим, суждено прожить жизнь, дрейфуя между лютой близостью, таящей в себе западню, и внезапными побегами в бескрайнюю свободу, когда весь мир словно раскинулся перед тобой, только руку протяни. Как с этим быть – загадка. Разгадка приходит с возрастом, когда ты достигаешь точки, где уже столько всего испытал, что можешь так или иначе жертвовать определенными вещами с большей легкостью, и у тебя более терпимое отношение к таким вещам, как жажда обладания (твоя собственная) и более высокий болевой порог. Я приехал в Америку в 27 и прожил там три года, словно в шерстяном носке – я жил с твоей мамой. Мы почти не заводили друзей, близких во всяком случае, и никто из нас не делал того, чего бы другой не хотел бы всем сердцем. (А стало быть, Николас, знакомство с любой особью женского пола между 17 и 39 исключалось. Твоя мама изгнала всех своих старых друзей и подруг, чтобы никто из них (предположительно) не положил на меня глаз. И если она видела, что я разговариваю со студенткой, я оказывался на скамье подсудимых. Это было глупо с ее стороны и с моей, что я позволил ей думать, будто ее законы разумны. Но большинство людей одинаковы. Я был вполне счастлив так жить, несколько лет.) Поскольку единственное, чего нам обоим хотелось, это писать, наши жизни испарялись на чистых страницах. Три мои года в Америке испарились, словно сон Рипа Ван Винкля. Почему я тогда не исследовал Америку? Я хотел. Я понимал, что вот она. Через десять лет мы могли бы сделать это, поскольку к тому времени мы бы, возможно, усвоили, что человек не может жить внутри магического круга другого как зачарованный пленник.

Так что используй эту ситуацию, чтобы оглядеться и вдохнуть воздух фантастической страны[33], пока еще есть возможность. Эти слова о чувствах одни из самых любопытных и интересных, что ты иногда говорил, когда был совсем маленьким, в определенных обстоятельствах. Николас, разве ты не знаешь этого первого и наиважнейшего факта: каждый из нас – и все это ежесекундно, болезненно сознают – остается ребенком. Этому примату не дано преодолеть возрастную планку порядка восьми лет, кроме как в одном особом отношении, которое я попробую объяснить. Когда я приехал на озеро Виктория, мне стало вполне очевидно, что в каких-то важнейших отношениях ты гораздо более зрелая личность, чем я. И твоя самодостаточность, твоя Независимость, твоя обычная смелость в подходе к новым и для-большинства-очень-тревожным ситуациям, и твоя феноменальная способность воплощать свои планы практически до последней детали (знаю, ты, вероятно, этого не чувствуешь, но именно так это видится всем остальным, кто просто смотрит и завидует тебе) – это такая подлинная зрелость, какой не достигает и один из тысячи. Как ты знаешь. Но во многих других отношениях ты очевидно все еще ребенок – да и как иначе, ведь ты тоже человек. Просто люди об этом не говорят, поскольку это такая вещь, что большинство сознает ее только в виде общего кризиса несовпадения желаемого и действительного, или беспомощной зависимости, или бессмысленного одиночества, или ощущения недостаточно сильного эго для усмирения внутренних бурь, налетающих не пойми откуда. Но немногие сознают, что это, по сути, страдает их внутренний ребенок. Каждый пытается защитить этого уязвимого внутреннего двух-трех-четырех-пяти-шести-семи-восьмилетку и обрести навыки и способности справляться с ситуациями, несущими ему угрозу. Так что каждый вырабатывает такие доспехи вторичного я, искусственно созданную сущность, имеющую дело с внешним миром и принимающую на себя давление обстоятельств. И когда мы знакомимся с кем-то, мы обычно знакомимся с этими доспехами. И если дальше этого наше знакомство не идет, нам, как правило, приходится туго, и мы не можем «наладить контакт». Но когда ты вырабатываешь сильное интуитивное чувство в отношении ребенка за этими доспехами и обращаешься только к нему, ты понимаешь, что все люди становятся в каком-то смысле твоими детьми. Это нечто неосязаемое. Но они тоже чувствуют, когда ты так обращаешься к ним, и отвечают тебе импульсом реальной жизни, и ты улавливаешь проблеск их глубинной личности, то есть ребенка. Обычно такой ребенок – существо маленькое, болезненно изолированное, недоразвитое. Его защищают могучие доспехи, сам же он никогда не участвует в жизни, ему не дают жить и принимать решения, ему не доверяют принимать удары. И он никогда по-настоящему не живет. Вот как обстоит дело почти с каждым. И это маленькое создание сидит там, внутри доспехов, и глазеет через щели. И само по себе оно беззащитно, неспособно, неопытно. Каждый без исключения человек уязвим перед внезапным поражением этого глубинного эмоционального я. Ежесекундно человек с самой, казалось бы, могучей взрослой внешностью бережно держит целый мир своего детства, словно стакан воды, боясь расплескать его. И этот ребенок в действительности и есть единственно подлинное в людях. Это их человечность, их подлинная индивидуальность, та, что не в силах понять, зачем она рождена, и знает, что ей придется встретить смерть один на один, сколько бы ни было вокруг людей. Она несет в себе все жизненные качества. Это центр всей мыслимой магии и откровений. Все, что исходит не из этого центра, не имеет ценности, разве только как инструмент для этого создания, чтобы оно могло применить его к своей пользе и наделить смыслом. Такие вот дела. И ощущение своей самости в этом маленьком создании, в его сердцевине, остается неизменным на протяжении всей жизни. Но поскольку в районе восьмилетнего возраста искусственное, вторичное я берет на себя управление жизнью и отправляет реальное, уязвимое, сверхчувствительное, страдающее я обратно в ясли, ему не хватает опыта, этому внутреннему узнику. Поэтому всякий раз, как жизнь застает человека врасплох и искусственное, гибкое я внезапно пасует, не в силах отразить вторжение грубой реальности, наше внутреннее я оказывается на передовой – неподготовленное, со всеми своими детскими страхами. Однако оно рвется в бой. Ему хочется почувствовать себя живым, даже перед лицом неминуемого поражения, смятения и боли. И тогда оно обращается к своим ресурсам – не к искусственным инструментам, взятым извне, но к реальным внутренним ресурсам, реальной биологической способности справляться с трудностями, извлекать пользу из ситуации и радоваться. В этом парадокс: единственно когда большинство людей чувствуют себя живыми – это когда они страдают, когда с них срывают привычные, надежные доспехи, и в мир является нагое дитя. Вот почему самые тяжкие испытания запоминаются лучше всего. Но, когда это дитя запрятывают под гибкий защитный панцирь, оно становится ходячим мертвецом, монстром. Так что, когда ты замечаешь, что уже несколько недель не чувствуешь этого ужасного борения своего детского я – оно борется, чтобы преодолеть свою несостоятельность, недееспособность, – знай, что ты несколько недель живешь без новых испытаний и внутреннего роста, а значит, теряешь связь с собой. Единственное, что здесь служит показателем, это насколько люди вкладывают душу, насколько пренебрегают страхом, что им сделают больно, застанут врасплох или унизят. И единственное, о чем сожалеют люди, это что жили недостаточно смело, что вкладывали мало души, не любили в полную силу. Ничто другое на самом деле не имеет значения. Была такая присказка о благородных душах в старых ирландских поэмах: он давал своего сокола всякому, кто ни попросит, однако же любил его больше, чем теперь невесту любят перед свадьбой. Он по собаке плакал горше, чем теперь плачут по отцу.

Вот так мы измеряем свое подлинное уважение к людям – силой чувств, что они пробуждают в нас, жизненной энергией, что они могут пропускать через себя на пределе сил – и наслаждаться жизнью. Конец проповеди. Как говорит Будда: живи как могучая река. И, как говорили древние греки: живи так, словно бы все твои предки заново жили в тебе.

Гонконг

Дорогой мой сын,

сейчас шесть часов утра на острове Гонконг. Ты спишь, устроившись у меня на левом предплечье, а я осваиваю искусство печати одной рукой. Твоя мама, очень уставшая и счастливая как никогда, крепко спит в соседней комнате. И в нашей квартире тишина и покой. С тех пор, как ты появился, дни перетекают в ночи и обратно, а мы осваиваем новую грамматику. Длинное предложение, размеченное знаками препинания в виде кормления, и пеленания, и смены подгузников, и этих случайных моментов покоя.

Когда ты подрастешь, мы расскажем тебе, что ты родился в последней азиатской колонии Британии в год свиньи по лунному календарю, и что, когда мы принесли тебя домой, персонал, обслуживающий наш многоквартирный дом, стал желать тебе счастья. «Это мальчик, такая удача, такая удача. Мы, китайцы, любим мальчиков», – говорили они. Один человек сказал, что ты первый мальчик, родившийся в этом доме в год свиньи. Это, по его словам, хороший фэншуй, то есть добрый знак для здания и всех его обитателей. Естественно, мы с твоей мамой были просто счастливы от этой мысли. Мы тебя хотели и ждали, представляли тебя и мечтали о тебе, а теперь, когда ты с нами, никакая мечта с тобой не сравнится.

Из окна сейчас видно, как в гавани под нами паромы идут в Коулун и обратно, миллионы людей уже движутся куда-то, а солнце наискось пересекает дома-башни и поднимается над плоскими серебристыми водами Южно-Китайского моря. Я вижу дымовой след самолета над островом Ламма, а где-то в вышине мерцают последние звезды, направляясь в другую часть света.

Мы назвали тебя Дэниел Патрик, но мои китайские друзья сказали мне, что тебе нужно дать и китайское имя, и это чудесное рассветное небо подсказывает мне, что мы тебя назовем Сыном Восточной Звезды. Так что позже, когда мы с тобой будем вдали от Азии, возможно, на каком-нибудь пляже, я смогу рассказать тебе о Востоке и о том времени и людях, которых мы узнали в последние годы двадцатого века. Твое появление перевернуло меня с ног на голову и вывернуло наизнанку. Множество вещей, казавшихся мне важными, я увидел в новом свете за последние несколько дней. Подобно многим иностранным корреспондентам, которых я знаю, я вел жизнь, то и дело сопряженную с большой опасностью: зоны военных действий и стихийных бедствий, тьма во всех своих проявлениях.

В мире, где все так зыбко, где правят амбиции и эгоизм, так легко поддаться этому азарту и начать рисковать жизнью, веря, что наша работа и мнение людей о ней оправдывают наши игры со смертью. Но теперь, глядя на твое сонное личико в нескольких дюймах от меня и слыша твои вздохи и всхлипы, я поражаюсь, как я мог ставить славу, награды и похвалы выше, чем жизнь.

Правда и то, что меня мучают – лучше сказать, гнетут – воспоминания, внезапно такие отчетливые, о каждом несчастном ребенке, кого я встречал. Сказать по правде, в такой момент почти невыносимо думать о том, что где-то обижают, бьют и убивают детей. И все же, пока я смотрю на тебя, меня захлестывают воспоминания.

Я помню десятилетнего Ани Микаила, который умирал от ожогов после напалма в Эритрее, плача от боли и смолкая, когда ветер бросал пыль на его раны.

Помню двух братьев, Доминго и Жуста, в Менонге, в Южной Анголе. 10-летний Доминго носил на спине трехлетнего слепого Жуста, умиравшего от истощения. Доминго говорил мне: «Раньше он был хороший, но теперь у него голод».

В прошлом октябре, когда ты еще был в животе у мамы, я встретил в Афганистане 12-летнюю девочку по имени Чаржа, без матери и отца. Она показывала мне руины своего дома и говорила, что все пропало. И я понимал, что, несмотря на свой малый возраст, она знает об утратах больше, чем я, вероятно, смогу узнать за всю мою жизнь.

И еще одно воспоминание, последнее, о Руанде, об округе Ньярабуай, где я увидел в разгромленной классной комнате мертвую мать с тремя маленькими детьми, жавшимися к ней – их забили до смерти. Дети умерли, прижимаясь к матери, следуя инстинкту, который все мы усваиваем с рождения и несем в себе до самой смерти.

Дэниел, эти воспоминания отчасти объясняют мою одержимость твоей безопасностью, особенную нежность и приступы слепого страха при мысли, что с тобой может что-то случиться. Но есть кое-что еще, одна давняя история, которую я расскажу тебе, как отец сыну, когда ты подрастешь. Это очень личная история, но она составляет часть общей картины. В ней говорится о долгих кровных связях и семье, о наших жизнях и о том, как мы теряемся в них, и, если повезет, выбираемся снова на свет.

Эта история начинается в большом городе 35 лет назад, январским утром, когда на земле лежит снег, по которому идет в больницу женщина, чтобы родить своего первенца. Ей чуть за двадцать, и она еще не вполне освоилась в городе, таком большом и шумном, не то что тихие улочки и пологие холмы ее родного городка. Она идет пешком, поскольку у нее нет денег, и все ценное сдано в ломбард, чтобы ее муж мог купить себе выпивку, подчинившую его волю.

Она мерзнет и садится отдохнуть на крыльцо магазина, где ее замечает проезжающий мимо таксист и отвозит в больницу бесплатно. В тот же день она рожает мальчика, и он для нее, как и ты для меня, становится лучшим из всего, что она видела в жизни. Под вечер к ней приходит муж и плачет от радости при виде сына. Он по-настоящему счастлив. Разбитый с похмелья, но по-своему счастлив, ведь оба они молоды и любят друг друга и своего сына.

Но время, Дэниел, приготовило им неприятные сюрпризы. Алкоголизм одолел отца мальчика, и тот потерял свою семью. Он не думал, что это случится, он этого не хотел, но это случилось. Когда ты станешь старше, сынок, то поймешь, какой сложной бывает жизнь. Как мы можем сбиваться с пути и делать больно себе и другим. К тому времени, как сын его подрос, отец существовал сам по себе, в однокомнатной квартире, живя и умирая за бутылку. Он умер 5 января, накануне дня рождения сына, так много лет назад, в далеком, занесенном снегом городе. Но сын его был слишком далеко, чтобы услышать его последние слова, его последний вздох, и все, что они могли бы сказать друг другу, осталось несказанным.

И все же, Дэниел, когда ты огласил родильную палату своим первым мощным криком и я стал отцом, я подумал о твоем деде и, пусть это покажется глупым, проникся надеждой, что где-то там, на другом конце бесконечности, разделяющей живых и мертвых, он услышал твое гордое заявление. Ибо если бы он услышал тебя, то признал бы отчетливый голос крови, голос надежды и новых свершений, которые ты со всей своей чистотой и невинностью принес в этот мир.

13 марта 1996 года Бруклайн, Масс.

Дорогой мой Мартин: я вижу, что стал поистине плохим корреспондентом. Дело не в том, что я о тебе не думаю. Ты часто посещаешь мои мысли. Но у меня при этом возникает ощущение, что я задолжал тебе колоссальное письмо. И это ощущение остается на «складе благих намерений»:

«Сейчас не могу».

«Тогда отложи на потом».

Это такой способ справляться со старостью, да и со смертью – нельзя же умереть, когда у тебя столько обязательств про запас. Наш умный вид так находчив и изобретателен в отрицании своих немощей.

В ’94-м, когда мой биологический возраст соответствовал сорока с чем-то годам[34], я попал в больницу. Выйдя в ’95-м, я уже был Старым Мореходом[35], и этот Мореход не писал романов. У него имелся лишь один-единственный рассказ, и он его рассказывал изустно. Но (сказал я себе) ты все же писатель, и тебе, пожалуй, нужно определиться со Старостью.

Возможно, вскоре мне удастся разрешить все эти сложности, но вот уже два года они не дают мне покоя.

К тому же, я стал забывчив. Ничего общего с номинальной афазией[36] твоего отца. Я обнаружил, что не могу запоминать имена людей, которые мне безразличны – в каком-то смысле приятный недостаток. Далее я обнаружил, что помню имена людей потому, что это избавляет меня от необходимости думать о них. Одних имен достаточно. Это как с головами на монетах.

Могу представить, как себя чувствовал твой отец за пишущей машинкой, пытаясь закончить книгу. Я для себя решил перейти на вещи покороче, более конечные. Одолел уже несколько штук. Это как заново учиться ходить – но что, если тебе на самом деле хочется бежать?

Уверен, ты думал об этих вещах, видя мучения отца.

В прошлую субботу я был на поминальной службе по Элеанор Кларк, вдове Р. П. Уоррена. Неожиданно для себя я сказал ее дочери, Розанне, что лишиться родителя – это примерно как въехать в стекло, не заметив его. Ты не видишь его, пока не разобьешь вдребезги, после чего проводишь годы, собирая осколки – вплоть до последней стеклянной занозы.

Разумеется, ты – это твой отец, а он – это ты. Я часто это чувствовал к своему отцу и не удивлюсь, если увижу его после смерти. Но, кажется, я знаю, что чувствовал твой отец, сидя за пишущей машинкой с незаконченным романом. И могу понять твои слова о том, что ты – это твой отец. С большой долей вероятности я могу это сказать и о своем отце. Мы с ним никогда как будто не были на одной волне: наши базовые предпосылки были очень разными. Но теперь это кажется несущественным. Я отношусь к своим сыновьям во многом так же, как он относился ко мне: задыхаюсь от раздражения, а затем делаю долгий вдох обожания.

Я охотно принимаю эстафету в качестве приемного отца. У меня к тебе есть отцовские чувства. Нас объединяет не только язык или «стиль». У нас в совместном владении более отдаленная, но и более важная собственность.

И я вообще-то еще не дышу на ладан. Рассчитываю ближайшее время побыть здесь (это не предсказание, а ожидание). «Пока цела эта машина»[37], – сказал Гамлет Офелии.

Дорогой Лэнгстон,

я подумал о тебе, когда увидел на пресс-конференции, как заливается слезами сын Алтона Стерлинга. Это был очередной из жутких общественных ритуалов скорби. Полиция убила еще одного чернокожего. Его плач обратил мои мысли к тебе. Кажется, еще когда убили Трейвона Мартина – тебе тогда было всего пятнадцать, – ты принял как данность этот гнетущий факт: полиция может просто взять и убить нас, и защиты ждать, похоже, неоткуда. И даже я не могу защитить тебя.

Я вспомнил тот день, когда большая коллегия присяжных в Кливленде отказалась предъявить обвинение полисменам, убившим Тамира Райса. Мы были в аэропорту, по пути домой. Ты громко ругался и метался как зверь в клетке. Я не знал, как говорить с твоей яростью. Мне это было знакомо, но я не знал, что сказать, как не дать ей овладеть тобой и окрасить твою душу синей блюзовой тоской?[38] Когда же я прочитал твои посты в «Фейсбуке» в ответ на смерть Стерлинга и Филандо Кастиля, я почувствовал укол твоего гнева. Это мне тоже было знакомо. Ты плоть от плоти своих деда и отца.

Джеймс Болдуин[39] написал – ты ведь знаешь, как я люблю Болдуина, – в своем эссе «Что делать с блюзом», что «в каждом поколении, с тех пор как здесь обретаются негры, каждой негритянской матери и отцу приходится обращаться к такому ребенку и пытаться так или иначе научить его выживать в этом самом мире, так или иначе научить ребенка, который столкнется с презрением, не презирать себя». Он написал это в 1964-м, а мы с тобой в 2016-м, и меня тревожит твое психическое состояние – меня тревожит, что уродство этого мира и гнусность некоторых белых, воплощающих это уродство, могут испортить тебя. Превратить твою заразительную улыбку в вечный оскал.

Я нередко ловлю себя на том – и, если задуматься, сама мысль сказать тебе об этом шокирует, – что хочу, чтобы тебе снова было семь. Ты был само очарование. Подростковые претензии даже не маячили на горизонте, и я все еще нравился тебе. Но я говорю это не потому, что мне невыносим вид опустевшего гнезда, хотя бывает и такое, или что мне очень хочется снова тебя воспитывать – ты бы в конечном счете вырос тем же несносным подростком. Я говорю это просто потому, что чувствую, что тебе было бы надежней дома, с нами.

Те слезы, сын, потрясли меня. Глядя, как четырехлетняя дочка Даймонд Рейнолдс утешает маму, я не мог сдержать дрожь. Я люблю тебя и не знаю, что бы сделал, если бы с тобой что-нибудь случилось. Но твоя абсолютная ярость вызывает во мне гордость – твой отказ поверить в то, что этот мир говорит о тебе. Продолжай сражаться. И помни – тому залогом мудрость твоей бабушки, какую только может дать жизнь на Миссисипи, – что я, покуда жив, не перестану за тебя тревожиться.

Привет, пап.

Когда я увидел те видео об Алтоне Стерлинге и Филандо Кастиле, я подумал о тебе и маме. Я думал о матери Майкла Брауна, о ее чувствах, когда у нее отняли сына, и представлял, какую боль и гнев испытали бы вы, будь это я на тех видео. Затем я также посмотрел видео сына Алтона Стерлинга и подумал, что, если бы какой-нибудь стрелок в форме отнял у меня кого-то из вас. Сама эта мысль пробудила во мне такие чувства, которых я даже не знал. Я заплакал.

Помню, как я только начинал включаться в активизм по-настоящему. Ты все время спрашивал, как там я, проверял, все ли со мной в порядке и чтобы я следил за тем, что и кому говорю. Я думал, ты слишком загоняешься, опекая меня, словно маленького мальчика. Помню также, как я начал получать смертельные угрозы в «Фейсбуке» и «Твиттере». Группа неонацистов разместила мое фото на своей странице в «Твиттере». Я был в ужасе. И прибежал к тебе.

Возможно, ты тогда этого не знал, но твое участие в то время было, наверно, одной из главных вещей, какие могли случиться со мной. Внешне я проявлял присутствие духа, но внутри был напуган. Один какой-нибудь твит мог пошатнуть мою уверенность в себе и чувство защищенности. Если честно, мне почти не хотелось выходить на улицу. Казалось, мир делал все, что только было в его силах, чтобы меня уничтожить. Я был дико подавлен. А ты, несмотря на отцовские инстинкты, требовавшие вытаскивать меня из соцсетей, толкал меня вперед и вверх, побуждал стоять за правое дело и быть выше окружавшего уродства. Ты научил меня, что бояться естественно, но то, как мы себя ведем, превозмогая страх, определяет, кем мы хотим быть. Я никогда не забуду этих слов. Они меня мотивировали. Именно это мне и требовалось услышать.

В эти времена беззакония, великого гнева и скорби я то и дело себя спрашиваю: «Что бы сделал отец?» Скажи, шиза? Я наконец-то следую твоим советам. Но они же побуждают меня двигаться дальше. То, чему ты меня научил, побуждает меня добиваться справедливости. Знание того, что ты меня любишь и поддерживаешь, дает мне некое чувство надежности в этом жестоком мире. И это все, что мне нужно.

Забавно, мне тоже иногда хочется снова стать мелким. Мир тогда казался настолько проще. Но затем я вспоминаю Тамира Райса. Вспоминаю Трейвона Мартина, Майкла Брауна и Айяну Джонс. Я смотрю и вижу лица бесчисленных черных, распластанных на наших улицах. И вспоминаю свои собственные инциденты с полицией в детстве. Борьба должна продолжаться, ради нашего будущего.

Я люблю тебя, пап.

Привет, пап.

Неважно, сколько мне лет, я всегда буду твоей маленькой девочкой. Неважно, насколько я взрослая (или хочу себя такой считать), мне всегда будет ценно твое мнение. Ты всегда будешь нужен мне. Я всегда буду хотеть, чтобы ты напоминал мне о себе, как бы ты ни думал, что раздражаешь меня. Даже если это так, втайне я это люблю. Когда я тебе звоню насчет чего-то, что меня расстроило или вывело из себя, пожалуйста, не думай, что моя критика умаляет мою любовь к тебе. Не думай, что ты сделал что-то такое, чего нельзя исправить. Дело не в исправлениях, а в том, чтобы двигаться дальше, зная, что какие-то вещи могут измениться. Я не веду счет твоим прошлым ошибкам, не соревнуюсь с тобой и не свожу счеты. Я обращаю внимание на то, как определенные действия влияют на мои чувства и как их можно избежать в будущем. Для нас обоих важно признавать не только хорошие вещи, делающие нас счастливыми, но и неудачи, причиняющие нам боль. Я хочу радоваться с тобой своим успехам и делиться неудачами, неважно, большими или маленькими. Я понимаю, что технически я уже взрослая, но все равно нуждаюсь в твоей помощи. Хочу твоей помощи. И, несмотря на все мои усилия убедить себя в том, что я не нуждаюсь в твоем одобрении, я все равно периодически ищу твоего внимания, схожу с ума по твоим объятиям, жажду твоего участия и поощрения. Я до сих пор не избавилась от девочковых страхов сказать что-нибудь, что расстроит тебя. И я никогда не хотела подвести тебя. Но я еще не раз облажаюсь. Как и все мы. Даже ты. Но знай, что со всей своей «лажей» я всегда хотела, чтобы ты мной гордился. Я знаю, ты говорил мне, что гордишься мной и любишь. Но все равно приятно услышать это снова, особенно, когда мы так далеко друг от друга. Достаточно быстрого звонка, сказать привет, или хотя бы короткого сообщения или письма время от времени. Напоминай мне о себе. Ты можешь подумать, что я занята, и я действительно занята, но даже если я часами не беру телефон, я все равно буду рада увидеть, что ты думаешь обо мне. Потому что я точно думаю о тебе.

Иногда я стараюсь быть зрелой личностью, идти прямой дорогой, но ты все равно мой отец. Я ожидаю от тебя каких-то действий – надеюсь, тебе этого хочется – неважно, сколько мне лет. Чтобы ты был рядом и я могла обратиться к тебе, научиться у тебя чему-то. Чтобы ты появлялся в моей жизни не только, когда у меня всё пучком, но и когда у меня всё через пень-колоду и шиворот-навыворот. Все мы решаем, что для нас важнее, и пусть я не оправдываю некоторых твоих решений, мы в конечном счете не можем переписать прошлое. Я учусь правильно принимать твои действия и проговаривать свое отношение к ним. Я с честью принимаю грусть и гнев на то, что ты сделал или не сделал, что ты мне дал или не дал. Я многому научилась, и мои глаза и сердце широко открыты. Я теперь понимаю, что мои разочарования от нашего общения возникали не оттого, что я не могла переделать тебя, а оттого, что я не могла принять тебя таким, какой ты есть.

Я, как бы то ни было, меняюсь. Я начинаю понимать, кто я есть, снимая с себя слой за слоем и открывая, кто же я такая в самой глубине. Я ищу свой путь из темных времен и разгадываю, что делает меня мной. Я бы хотела, чтобы ты видел, кого я в себе открываю. Я бы хотела, чтобы ты нашел время узнать ее и стать частью этого процесса. Потому что, должна сказать, она, черт возьми, особенная. Я прощаю тебя за то, что ты не всегда был рядом, когда я нуждалась в тебе, и не был тем папой, какого я ожидала. Я прощаю тебе твои ошибки. И хотя может показаться, что уже слишком поздно, это не так. Есть еще столько времени, чтобы двигаться вперед. И я этого хочу. Приглашаю составить мне компанию. Я люблю тебя всем сердцем, больше, чем ты можешь представить, и я тебе так благодарна.

Я всегда буду твоей маленькой девочкой.

Люблю всегда и навсегда,

Я x[40]

Дорогие Джули и Брайан,

меня зовут Анвар, я председатель суда.

Ваши мама с папой попросили меня принять решение, следует ли вам видеться с папой.

Думаю, что, поскольку мое решение всецело касается вас, будет справедливо написать вам.

Мы с вами не встречались, но я много о вас слышала. Ваша мама рассказала мне все о том, как вы учитесь в школе, и о том, что вам нравится, а что – нет. Ваш папа рассказал мне обо всем, что вы делали вместе.

Ваши мама с папой также рассказали мне о своих взаимных недовольствах после того, как они разъехались. Иногда, когда родители разъезжаются, им очень сложно оставаться друзьями. Вашим маме с папой оказалось очень сложно оставаться друзьями. Иногда, когда люди не могут оставаться друзьями, они могут говорить гадости друг о друге. Они забывают хорошее друг о друге. Это неправильно и нехорошо. Такого не следует допускать. Вам не следует слышать ничего из этого. Пусть взрослые разберутся между собой.

Я внимательно выслушала, кто что сказал. Это моя работа – внимательно слушать, а потом принимать решение, что для вас будет лучше всего.

Со мной говорили ваши мама, папа и другие родственники. Я также выслушала доктора Хана. Ваша мама и доктор Хан сказали мне, что вы не хотите видеться с папой.

Я могу это понять. Ваш папа должен заботиться о вас, защищать вас, любить, помогать, придумывать, чем вас занять, и знать, что для вас правильно. Иногда у него это не очень получалось. Он запирал вас в ваших комнатах, когда вы шалили, и вам это не нравилось. Он иногда ругался на вас, и вам это не нравилось. Когда вы были маленькими, он купал вас и бывал грубоват, и вам это не нравилось. Он попросил миссис Маккормик переехать жить к нему и взял ее на праздники вместе с вами, не предупредив вас. Ему не следовало этого делать. Это было нечестно с его стороны. Ему следовало сперва поговорить с вами, чтобы вы знали, что происходит и почему.

Но я не считаю, что ваш папа хотел вас обидеть или задеть, делая то, что он делал. Я считаю, он просто не думал о ваших чувствах. Это не значит, что он плохой папа. Я знаю, есть много такого, что вы с радостью делали вместе, например, играли в саду, ходили на лыжах и отдыхали на праздниках. Я знаю, что он помогал вам с домашней работой, готовил вам ужин и забирал из школы. Я знаю, что он интересуется в школе, как ваши успехи.

У вашего папы есть хорошая сторона. Он на самом деле хочет наладить с вами отношения. Он хочет быть вам папой. Хочет любить вас и заботиться о вас. Хочет проводить с вами время. Он сказал мне, что сделает все, что нужно, чтобы исправить ситуацию.

Думаю, вашему папе нужно немного помочь, чтобы он понял, как вы себя чувствуете и как он может быть вам лучшим папой. Думаю, вашему папе нужно немного помочь, чтобы он наверняка не повторил прежних ошибок. Я попросила его принять эту помощь, и он согласился. Возможно, вам тоже нужно будет иногда немного помогать ему, чтобы он понял, как вы себя чувствуете.

Думаю, вашей маме тоже нужно немного помочь, чтобы она могла лучше заботиться о вас и лучше относиться к вашему папе. Она согласилась. Надеюсь, теперь она сосредоточится на том, чтобы помочь вам увидеть хорошее в вашем папе. Она сказала мне, что будет помогать вам узнать папу заново, если то, что я решила, правильно для вас.

Я также попросила ваших маму с папой обратиться за помощью, чтобы они смогли снова общаться, даже если они не могут быть хорошими друзьями.

Так что я все это очень тщательно обдумала. Особенно я думала о том, как вы себя будете чувствовать.

Я не думаю, что для вас будет хорошо расти с мыслью, что у вас плохой папа. Я не думаю, что для вас хорошо забывать все хорошее. Я не думаю, что для вас хорошо думать, будто папа хотел вас обидеть, когда это не так. Я думаю, для вас будет лучше узнать папу заново и дать ему шанс измениться к лучшему.

Я попросила доктора Хана встретиться с вами и помочь вам понять мое решение. Я приняла решение, что ваш папа должен писать вам раз в месяц, чтобы вы смогли начать узнавать друг друга заново. Надеюсь, у вас возникнет желание написать ему в ответ.

Мы все совершаем ошибки. Важно то, что мы на них учимся. Думаю, ваш папа кое-чему научился.

Надеюсь, мое письмо объясняет, почему я приняла такое решение.