Американское общество

защиты животных

Восточная 92-я улица,

28, угол Йорк-авеню

Нью-Йорк

Уважаемые господа!

Я получил ваше письмо, не датированное, в котором утверждается, будто я укрываю незарегистрированную собаку в нарушение закона. Если под «укрыванием» вы имеете в виду, что я каждую ночь встаю два-три раза, чтобы подтянуть Минни одеяло, то я собаку в самом деле укрываю. Одеяло постоянно сползает. Не удивлюсь, если у вас немедленно появился вопрос, почему я до сих пор не купил ей свитер. Вот тут-то вы и прокололись. У нее есть вязаный свитер, но она не любит надевать его на ночь; у нее коротенькие лапы, которые из-под него выбиваются, начинают цеплять когтями за вязку, и это беспокоит ее сон. А если сон у нее беспокойный, это на нее сразу действует. Да и на меня тоже. В общем, с моими еженощными вставаниями, потому что одеяло сползает и все такое, я толком не спал многие годы. Минни уже двенадцать.

В противоположность тому, что вам сообщил ваш инспектор, регистрация у нее есть. Она зарегистрирована в штате Мэн как «нетронутая сука». Свой металлический жетон с регистрационным номером она исправно носит, но вынужден признать, что лично я его не одобряю, поскольку он имеет форму пожарного гидранта, что мне представляется жалкой попыткой сострить, не говоря уж о том, что для животных ее пола это устройство не несет никакого смысла. Удивительно, что правительству одного из соединенных штатов могла прийти в голову мысль навязывать гражданам подобное остроумие за их же деньги, но Мэн всегда отличался изобретательностью. Например, тут ставят кресты вдоль дорог в тех местах, где люди погибли в автомобильных авариях, так что шоссе постепенно приобретают сходство с кладбищами, и передвижение вдоль них теперь весьма мрачное занятие, настойчиво навевающее мысли о смерти. Да вот недавно я проезжал мимо Киттери, размышляя о смерти, и вдруг услышал весенний свист квакшей. Мое настроение немедленно переменилось, и я стал размышлять о жизни. Очень приятное ощущение.

Вы интересуетесь именем Минни, ее полом, породой и номером телефона. Она обычно не берет телефон. Она такса, и до телефона не дотягивается, но даже если бы ей это не мешало, она все равно его не брала бы, поскольку звонки от незнакомых абонентов ее не интересуют. У меня была другая такса, самец, которого очень интересовал телефон и который брал его весьма часто, но Фред был собакой в высокой степени исключительной (его звали Фред), и я затрудняюсь назвать что-нибудь, чем бы он не интересовался. Телефон был всего лишь одним из тысячи примеров. Фред любил жизнь, если под словом «жизнь» понимать «безобразие», а грызть телефон – это практически беспримесное безобразие. Минни тоже любит жизнь, но в ее случае это означает теплую постель, желательно с электрической грелкой, дружескую компанию в той же самой постели и много сладкой дремы, как днем, так и ночью. Ей почти двенадцать лет. Кажется, я это уже упоминал. Получил я ее от доктора Кларенса Литтла, в 1939 году. Он использовал такс в своих исследованиях раковых опухолей (еще до того, как вся работа перешла под управление Александра Уинчелла), и у него оказалась парочка лишних щенков, так что я одного у него выпросил. Позже, по просьбе доктора Литтла, у нее были щенки от ее собственного отца. Представляете, какой скандал? Я точно знаю, что по этому поводу думал Фред. Его явно коробило.

Господа!

В вашем последнем выпуске вы интересуетесь, «может ли кто-нибудь искренне сомневаться, что Бобби с Серых Братьев воссоединился со своим хозяином, коего любил беззаветно». Прошу вашего соизволения представить в подтверждение тому причину, которая едва ли получила внимание, ей подобающее, в надежде оное на нее обратить.

Будучи в согласии с тем, что многие из доказательств, приводимых в пользу бессмертности «духа сынов человеческих, восходящего вверх»[1], не относятся напрямую к духу животных, полагаю все же, что если бессмертие души человека принять за данное, то из него воспоследует убедительное свидетельство бессмертия душ и тех созданий, кои достигают того состояния духовности, за которым человек обращается в существо вечное. Что это за состояние, нам неведомо, но невозможно было бы, чтобы исполинское решение о предании забвению или же даровании бессмертия зависело от достижения случайного предела или же вещественного начала, каковые сопровождают смену эпох в истории или же сопутствуют моменту рождения. Необходимо признать, что обстоятельство это определяется поднятием на некую моральную или умственную ступень, которую можно обозначить словами «сознание», «осознание», «рассудок», «сила любви» и проч.; сиречь, развитием потаенного Нечто, возвышающегося над существованием растительным или животным и опирающегося на него словно на пьедестал. Итак, если (как мы самоочевидно принимаем) дитя шести или восемнадцати месяцев есть существо несомненно бессмертной душой наделенное, отсюда следует, что ступень развития души, означающая бессмертие, расположена в раннем возрасте. Из чего заключаем, что до таковой ступени пес, в честь которого госпожа Кутс воздвигает фонтан[2], несомненно досягнул. Ожидать от сердца и ума человеческих, пока обнаружат они разумение и самоотверженность, выказанную Бобби с Серых Братьев, прежде чем мы примем, что души детей бессмертны, означало бы, опасаюсь, весьма позднее производство в этот чин для значительного числа наших малюток.

Прошу также принять во внимание, что этот довод явно ограничен применением к высшим животным и обходит таким образом возражение, постоянно выдвигаемое против гипотезы о бессмертии души существ низших, а именно, что стоит нам сойти на одну ступень вниз от человека, ничто на этом пути не вправе остановить нас до самой устрицы. Я утверждаю лишь, что ровно поскольку некое животное очевидно превосходит обычного младенца в тех качествах, что мы полагаем связанными с существованием после смерти, постольку же и оправдано с точки зрения и логической, и богословской для нас ожидать, что Создатель, сотворивший равно и дитя, и зверя, столь же равно не выкажет в милости своей предпочтения гладкой коже перед грубой шерстью.

Разнообразные инстанции, как богословские, так и поэтические, обещают нам в небесах арфы, россыпи драгоценных камней, тенистые кущи, кусты роз и прочие радости из мира растительного и минерального – однако, насколько мне удалось установить, не говорят ничего о зверях, за исключением четырех ужасных животных[3], лицезреть которых вряд ли возникнет желание у кого-либо из нас. Со своей стороны, пусть даже и разоблачая тем свой ум, «гордою наукой не прельщенный»[4], сознаюсь, что в мире, лишенном поющих птиц и любящих зверей, мне станет недоставать значительной части красоты и счастья, присущих земному бытию; и что нимб и арфу, к обладанию которыми не нахожу в себе никакого стремления, с благодарностью променяю на уверенность, что

Дорогая мама, я тут простудился – первая простуда за много месяцев, думаю, с самой прошлой весны. Но ее описывать смысла нет, поскольку к тому времени, как ты получишь это письмо, она уже пройдет – по крайней мере, я так надеюсь.

На прошлой неделе один мой друг в посольстве по имени Пол Рэнкин отправился в отпуск. Уезжая, он поручил мне заботу о своем огромном рыжем бульдоге, которого зовут Уинстон. Я не возражал; пес выглядел пристойно. Но Уинстон – не просто старый пес. Он туп, похотлив, сварлив, постоянно кряхтит, похрюкивает и пускает слюни. Пол сказал, что если брать его на ночь к себе в комнату, то больше ему ничего не надо; он, конечно, храпит, но храп его благозвучен и навевает сны. Итак, в первую ночь Уинстон спал в моей комнате. Он храпел, кряхтел и производил множество других громких звуков, так что поспать мне не удалось.

Утром я взял его с собой в посольство и усадил у себя в кабинете. Там он принялся непрерывно и с похвальным рвением портить воздух. Один раз пришелся на тот момент, когда я диктовал секретарше, и мне пришлось немедленно выставить его, чтобы она не подумала, будто это я. Но он настойчиво скребся в дверь, поэтому пришлось его снова впустить и открыть все окна. Весь остаток дня он методично и умиротворенно пердел, а я мерз под открытым окном. Однажды, вернувшись в кабинет, я застал его сидящим у меня на столе, среди бумаг с грифом «секретно» и алых папок с буквами G.R.[5], вытисненными золотом.

Тем вечером я был зван на ужин к кронпринцу Улафу[6] и его Марте в норвежском посольстве и оставил Уинстона в машине. Когда ужин закончился, я извинился и сказал, что должен пойти выгулять Уинстона и дать ему возможность вволю пописать. Они сказали: «Приводите его сюда». Я сказал: «Он пердит; кроме того, он нахал и лишен уважения к королевским особам». Они сказали: «Приводите его сюда». Я его привел, и в продолжение вечера он слонялся по залу, бросая непристойные взгляды в сторону кронпринцессы, и украдкой рыгал. Воздух испортил он, впрочем, всего однажды, и все подумали на норвежского посла. Посол был сконфужен.

Приехав домой, я запер его на кухне. Посреди ночи он вышиб дверь, предварительно сделав лужу на полу, помчался по лестнице на второй этаж и обильно и решительно опростался прямо на мой розовый коврик в ванной. В эту ночь я тоже не спал.

Следующий день в посольстве прошел так же, как и предыдущий. Вечером я ужинал с Карлушем и Марией Мартинш, бразильским послом и его женой, и взял пса с собой. Карлуш – известный ценитель еды и вина, но Уинстон, лежащий под столом, отбил у него способность чувствовать как букет вин, так и аромат блюд. Единственное, что он мог обонять – это вонь, которую непрестанно производила эта дрянная собака. После ужина Карлуш заметил: «Уинстон делает много плохого запаха, да?» Я сказал, что да, несомненно, потому что у пса запор. Следующим утром, в полном отчаянии, я отвез его в роскошный и очень дорогой приют и велел им заботиться о нем до приезда хозяина. Никогда не заводи бульдога.

Работы много, как всегда.

Всех очень люблю

Крайстчерч-колледж, Оксфорд

21 августа 1873 г.

Моя милая Экси!

Бедные, бедные Хью и Брук! Или ты забыла, что у тебя трое братьев? Почему же им не позволено выбрать для себя снимки? Я, между прочим, сказал «детям», а не «ребенку». Впрочем, допускаю, что с твоей точки зрения они больше не дети, а дети только вы с Гербертом – а они два маленьких старичка. Что ж, может быть, так оно и есть, и в таком случае фотографии им ни к чему; но выглядят они, признаюсь, очень молодо.

На следующий день после твоего отъезда я шел мимо твоего сада и увидел в нем маленького мопса, который поглядел на меня, задрав нос. Я подошел к нему и сказал:

– Смотреть на других, задрав нос, не очень-то вежливо!

Тогда его глаза наполнились слезами, и он ответил:

– Я задираю нос не на ваш счет, сэр! Я делаю это лишь для того, чтобы не расплакаться!

– Но почему же ты плачешь, маленький мопс? – спросил я.

Бедный пес утер глаза лапой и сказал:

– Потому что эк…

– Ты, стало быть, не выдержал экзамен?

– Нет, – сказал пес. – Потому что экс…

– Ах, значит, экстравагантность твоя тебя погубила? Пусть это будет тебе уроком. Расходы необходимо ограничивать половиной пенни в год!

– Нет, – сказал пес. – Дайте же мне договорить. Потому что Экси, моя дорогая Экси, больше не со мной!

– И что же с того? – сказал я. – Она же девочка. Она не ливер, который всегда подают тебе на обед!

– Нет, – сказал мопс, – она не ливер.

– Отвечай мне честно, – потребовал я. – Экси тебе дороже или же ливер?

Пес подумал минутку, а потом сказал:

– Она, как я и упоминал, моя «либер Экси»; вам ведь известно, что lieber значит «дорогой» по-немецки. Но ливер мне все-таки дороже!

Вот такой интересный у нас вышел разговор! Дай мне знать, какие снимки выбрали себе Хью и Брукс, и передай мой привет им и Герберту; но ма-аленький кусочек привета можешь оставить себе.

Редактору, «Звезды и полосы».

Я в одной газете прочел длинную заметку про пса, который за свою службу во время [Первой] Мировой войны получил много орденов и почестей. Для меня что-то здесь не так, и потому я посылаю вам это письмо для печати, чтобы пояснить, что про все это думает бывший солдат.

Для собаки естественно слушаться хозяина, это всем известно. Не сомневаюсь, что Стабби пошел за своим хозяином на фронт добровольно. Но понимал ли он хоть немного, куда именно он следует за хозяином. Нет; и скажу больше, если бы понимал, то перекусал бы и хозяина, и весь взвод.

Но ведь Стабби сопровождал хозяина в бою скажут некоторые. Ну разумеется, а что еще он мог делать? Ползал с поджатым хвостом, все хотел сбежать, да только не знал, в какую сторону. За хозяином он увязался в ожидании, что тот его вытащит. И вот за это Стабби получает медали и все его называют «настоящим героем».

А тысячи настоящих героев, полных жизни американских парней, которые оставляли на поле боя галлоны своей крови, а иногда и руки-ноги, им эти почести не достались. Они же ничего не сделали, за что же им медали и звания «настоящих героев». Это все собака.

Если этот бультерьер сделал так много, а наши парни – ничего, ну так посылайте в следующий раз в бой армию щенков и тогда увидите, кому положены почести. Вся эта история – позор для нашей армии. Меня она оскорбляет, и если кто-то из американских солдат не думает как я, то хотел бы я знать, что у него за вкусы такие.

Может есть в мире парочка таких (а на самом деле и больше), кто решит будто я нечестно отношусь к псу и что я неправильно смотрю на вещи. Если они найдутся прошу их написать мне письмо и объяснить, в каком месте я неправ.

Дорогие Пегги и Дороти и Чак и Дик!

Вчера вечером у меня зазвонил телефон.

– Дядя Линн? – спросили меня в трубке.

– Разумеется, – сказал я. – Меня зовут Линн Мартин. А вы, вероятно, какой-то неизвестный мне племянник?

– Это Тедди. – В голосе послышалось нетерпение. – Тедди Джонс. Тедди Джонс, домашний пес, адрес – Уодсуорт-авеню, дом 115, город Оушен-Парк, штат Калифорния. Это не местный звонок.

– Прошу прощения, – сказал я. – Не хочу тебя обидеть, но я никогда раньше не слышал, чтобы ты разговаривал. Лаял, да. Выл на луну.

– Сам-то не лучше, – фыркнул Тедди, снова очень нетерпеливо. – Значит, так. Пегги и Дороти и Чак и Дик, похоже, сильно расстроены, потому что они думают, будто я умер. – Пауза. – Ну, в каком-то смысле так и есть.

Должен вам сказать, что разговор с псом, который только что признался, что мертв, был для меня опытом новым и слегка неожиданным.

– Если ты умер, – сказал я, – то почему ты мне звонишь?

Опять наступила пауза, немного раздраженная.

– Потому, – сказал он, настолько внятно и раздельно, насколько можно ожидать от собаки. – Потому что пока я был жив, дети часто не знали, где я, но всегда знали, что я где-то. Так вот, я хочу, чтобы ты им передал, что я, возможно, слегка умер, но я все еще где-то.

– Может, сказать им, что ты попал в рай, Тедди? Думаю, это помогло бы им…

– Не говори глупостей. – Тедди откашлялся. – Так. Ты где сейчас?

– Э, нет. Мы пытаемся выяснить, где ты, а не где я, – гавкнул я в ответ.

– О, а я и не знал, что ты умеешь лаять. – Он, похоже, был удивлен тем, как хорошо я владею языком.

– Минуточку, – сказал я. – Ты не можешь не знать, где я, иначе ты не мог бы позвонить мне по телефону. Так?

– Как же мало ты понимаешь, – вздохнул Тедди. – Все, что я сказал – это что звонок не местный. Откуда ты взял, что я говорю с тобой по телефону? Они меня спросили, где ты, и я сказал, что не на Уодсуорт-авеню, а в другом месте. Они и соединили меня с другим местом, и вот я здесь, а ты здесь.

– Можно, я тебе перезвоню? – сказал я в растерянности. – Может быть, это внесет некоторую ясность.

– Подумай головой, – сказал Тедди. – Как ты можешь мне перезвонить, если ни ты, ни я не знаем, где я?

– Ну дай мне хотя бы какой-нибудь намек, – взмолился я. – Например, есть ли рядом с тобой другие собаки? Что-то же мне надо будет детям рассказать.

– Подожди. – Тедди, кажется, осмотрелся. – Я только что видел помесь мопса и шнауцера с крылышками. Их было достаточно, чтобы приподнять от земли его шнауцерную половину, но мопсовая по большей части волочилась по траве и натыкалась на пожарные гидранты.

– Гидранты?

– О, да тут их целые рощи. Сотни и сотни. Желтые, красные, белые, полосатые. К сожалению, похоже, что мне больше не нужно на них писать. Даже если я хорошенько поднатужусь, из меня выходит только воздух. Пахнет духами, – гордо добавил он.

– Очень похоже на собачий рай, – сказал я. – А как насчет деревьев, на которых растут бараньи отбивные, сахарные косточки и прочие подобные вещи?

– Знаешь, – вздохнул Тедди, – хоть ты и представитель среднего класса, я бы даже сказал, выше среднего, идеи у тебя какие-то странные. Но я звоню не за тем. Пегги, Дороти, Чак и Дик верят всему, что ты им говоришь, что по моему мнению простой наивностью можно назвать только с огромной натяжкой. В общем, наивность или нет, они тебе верят, поэтому я хочу, чтобы ты сказал им, что я остаюсь их честным благородным старым псом, и что я сейчас в таком месте, где я могу их видеть, а они меня нет, и что я всегда за ними присматриваю, а также прислушиваю и принюхиваю. Скажи им, что только потому, что они меня не видят, не значит, что я не с ними. Объясни, что днем не видно звезд, но они все равно никуда не делись. Включи поэтическое воображение, попроси их представить меня в виде Собачьей Звезды[7] или чего-нибудь подобного и передай, что, если будет нужно, я и отсюда облаю и искусаю каждого, кто посмеет их беспокоить. И то, что я склеил тапочки, никак не помешает мне прогнать любые их неприятности.

Вот так он и сказал. Я так и не выяснил, где он был, но зато узнал, где он всегда будет – неподалеку от Пегги, Дороти, Чака и старины Дика Джонса.

16 янв. 1791 г.

Пишу Вам, столь вскорости после получения письма от Вас, все еще под впечатлением от жестокого удара, нанесенного мне внезапной смертью в моем присутствии милой моей собачки, через разрыв, как считается, аневризмы в ее горле, никогда не дававшей ей ни малейшего повода к беспокойству до той самой минуты, когда она явилась причиной ее погибели. Жизнь ее была трехлетним наслаждением, столь безоблачно было ее существование, столь весел ее дух, столь ловко ее легкое гибкое тело, столь приятно ее чуткое внимание. Как мне недостает ее, неизменно верного и дорогого друга – не каждому сердцу дано познать; познав же, суждено неминуемо исполниться жалостью…

Джованни[8] оплакивает ее с ничуть не меньшим чувством; и судьба ее не оставила сухими глаза всего моего скромного хозяйства. Потеря эта набросила покрывало немоты на большой, но скудно населенный особняк, в котором прежде лились непрестанно выражения ее радости или же сторожевой строгости. Ее неизбывное ко мне расположение, ее нежность и безупречное послушание ежечасно напоминают о себе, «волнуя душу горечью печали»[9].

Мой изобретательный, ученый и благосклонный сосед, мистер Грин, обладающий завидным даром стихосложения, выслал мне нижеследующие чарующие строки на следующий день после того, как со мной не стало моего прелестнейшего, невиннейшего, благоразумнейшего, любимейшего создания.

Жестоко дыхание этой суровой зимы; надеюсь, она не нанесет постоянного урона Вашему домашнему уюту. Ледяная поступь ее повергла мое самочувствие в печальное состояние и обязала меня положиться всецело на помощь медицины. В этом месяце наконец немощь моя отступила под натиском искусных докторов; однако господин Савилль, справедливый и человечный, до сих пор страдает от резей в желудке – необычного, и оттого опасного свойства. Пошли ему небо, чтобы природа их была преходящей, и в милости своей восстанови здоровье особы столь ценной! Adieu![10]

БЕЛЫЙ ДОМ

ВАШИНГТОН

6 февраля 1992 г.

МЕМОРАНДУМ

ВАЖНО

ДЛЯ ВСЕОБЩЕГО РАСПРОСТРАНЕНИЯ

КОММЮНИКЕ ПРЕЗИДЕНТА

ТЕМА: МОЙ ПЕС РЕЙНДЖЕР

В последнее время Рейнджер участвует в программе контроля за весом. Или она завершится успехом, или нам придется вносить его в программу выставки откормленного скота в Хьюстоне, в разделе «Херефордская порода, высшее качество».

Все отделы призываются подписать формальное «обязательство», состоящее буквально в следующем: «МЫ СОГЛАСНЫ НЕ ПОДКАРМЛИВАТЬ РЕЙНДЖЕРА. МЫ НЕ БУДЕМ ДАВАТЬ ЕМУ ПЕЧЕНЬЕ. МЫ НЕ БУДЕМ ДАВАТЬ ЕМУ КАКУЮ-ЛИБО ИНУЮ ЕДУ».

В дополнение к вышеизложенному у Рейнджера отобран допуск. Ему велено не ходить по коридорам без сопровождения. Эти ограничения относятся как к Восточному, так и к Западному крылу, а также ко всем жилым помещениям, с третьего этажа и до самого-самого нижнего подвала.

Рейнджеру по-прежнему позволено свободное перемещение в Кэмп-Дэвиде[11]. Персонал Кэмп-Дэвида, включая морских пехотинцев, офицеров флота, всех гражданских лиц и всех детей, настоящим призывается «стучать» на любого, обнаруженного за кормлением Рейнджера.

Рейнджер согласился носить жетон «НЕ КОРМИТЬ» в дополнение к своему именному жетону.

Я, разумеется, буду держать вас в курсе битвы Рейнджера с ожирением. В настоящий момент он выглядит как небольшой дирижабль – дружелюбный, милый и симпатичный, но тем не менее дирижабль.

Нам требуется ваша помощь. Всеобщая помощь.

Нэшвилл, штат Теннесси

9 ноября 1927 г.

Дорогая мисс Юстис!

В отношении вашей статьи «Всевидящее око» напечатанной в «Сатердей ивнинг пост» 5 ноября, представляет для меня большой интерес и поэтому я позволил себе направить вам это письмо.

Я часто думал о таком способе помочь слепым, но никогда не слышал о его практическом применении, но конечно же несколько случаев в Америке убедительны, что если правильным образом организованы и под нужным наблюдением то это будет очень большой помощью для всех слепых в нашей стране. Я был бы очень благодарен если бы вы смогли направить мне больше информации по этому вопросу и направить мне адрес этой школы в Германии, или дрессировщика в этой стране кто делает что нибудь похожее потому что я очень хотел бы устремить вперед эту работу в нашей стране тоже, потому что три с половиной года назад в возрасте шестнадцати лет я был лишен зрения и знаю по собственному опыту что значит восстановление и что значит быть зависимым от платного помощника который лишен сочувствия и не увлечен своей работой и не возвращает оказываемое ему добро и как вам хорошо известно в нашей стране много и таких у кого даже платных сиделок нет.

Я хотел бы очень сильно выразить свое личное спасибо и благодарность за то, как вы справляетесь и выдвигаете свое предложение. Это более коснулось всех кто в моем положении, зная что то что вы говорите близко к истине и я уверен что это дало зрячему населению хорошее представление про то что нам нужна не жалость а дружеская шутка и похлопать по плечу, прошу прощения великодушно за такую беспорядочность в моем письме но своим жалким способом я пытаюсь отдать вам благодарность которой вы заслуживаете.

Благодарю заранее за любую информацию которую вы можете позволить мне получить.

Грейндж-хаус, июня 26, 1839 г.

Уважаемый господин!

Мой сенбернар Бас, коему Вы оказали высокую честь, заказав у господина Стюарта его портрет, доставлен к нам был сэром Хью Дальримплом, баронетом Норт-Бервик, непосредственно из аббатства Сен-Бернар, и сэр Хью передал его мне в декабре 1837 года щенком четырех или пяти месяцев от роду; рассчитывая таким образом, можно утверждать, что ему теперь один год и девять месяцев. Вряд ли, следовательно, он достиг своего окончательного размера. Голос его, как Вам довелось услышать, огромен; в самом деле, лает он так гулко, что я свободно различаю его еще с тропы Медоу-Уок, в миле от дома. Ему же я и обязан возвращением пса, когда он был украден у меня ломовыми извозчиками вскорости после того, как я его получил. Он пропал на какое-то время, но к величайшей моей радости был приведен домой почтальоном; и рассказ его заключался в том, что он, проходя по некоторой улице, услышал лай изнутри двора и немедленно его узнал. Он постучался у ворот и решительно заявил хозяину собственности: «У вас здесь большой пес господина Томаса Лодера». Тот принялся отрекаться. «Я знаю, он здесь», настаивал почтальон, «клянусь, что я слышал только что голос большого пса господина Томаса; во всем Эдинбурге не сыщется второго, что так лаял бы». Хозяин признал тогда, что у него есть большая собака, которую купил он за безделку у возчиков угля; и наконец, с превеликой неохотой, вывел пса почтальону, который и вернул его домой. Но хотя он и обладает огромным голосом, во всем остальном Бас – наиболее благорасположенное и веселое создание, какое мне доводилось видеть; в самом деле, крохотный ручной спаниель Рэйт тиранил его много месяцев после его прибытия из-за границы. Я наблюдал, как мелкое животное нападало на великана, грызущего кость, и тот немедленно и покорно переворачивался на спину, задирая лапы в воздух, в то время как Рэйт, ухватившись за кость зубами, пытался уморительно и безуспешно перелезть через огромную голову поверженного противника, испуская при этом наиболее смехотворное подражание грозному рычанию, каковое должно было передать всю неизмеримую глубину его собачьего возмущения. Бас, впрочем, уже прекратил терпеть подобные оскорбления, решив однажды тряхнуть малыша в качестве предупреждения; но во все остальное время он с ним в прекрасных отношениях, хотя Рэйт, движимый ревностью, никогда не упускает возможности на него наброситься. Если случится чужому псу напасть на Баса на дороге или улице, он скорее убежит, чем ввяжется в свару; но, будучи вынужден к драке, поворачивается, сбивает врага на землю одним движением, а затем, не заботясь даже укусить, наваливается на него всем телом, пока тот не запросит пощады, задыхаясь. Но эта его предельная мягкость порождена юным возрастом; ибо если случилось бы ему вступить в честный бой, не сомневаюсь, что он оказался бы достойным соперником любому, будь то о двух или четырех ногах, кто осмелился бы напасть на него. Чтобы дать Вам представление о его мощи, расскажу Вам историю, что случилась уже несколько месяцев тому. Бас особенно отметил одного из почтальонов, что доставляют нам письма, хотя это и не тот же самый, которого я уже имел случай упомянуть. В обязанности почтальона, о котором идет речь, кроме собственно разноски писем входило еще и переносить сумку, полную корреспонденции, от одного почтового отделения к другому, и эту сумку он поручал Басу в попечение. Бас следовал за этим человеком по всем особнякам в округе, где тот должен был произвести доставку; и неизменно расставался с ним у ворот монастыря святой Маргариты, возвращаясь оттуда домой. Если же мы запирали наши собственные ворота, чтобы предотвратить его прогулки, пес перемахивал через ограду, чтобы достигнуть своей цели. Однажды, когда этот почтальон либо сказался больным, либо имел какие-то иные препятствия к выполнению своих обязанностей, он вместо себя выслал другого. Бас подошел к нему, пытливо заглядывая в лицо, в то время как тот пятился незаметно, испуганный подобной встречей и весьма заинтересованный избежать знакомства. Но как только он вышел за ворота, Бас отправился ему вослед, выказывая решительное намерение заполучить его сумку. Почтальон делал все возможное, чтобы оставить ее в своем распоряжении. Однако наконец Бас, не видя более перед собой мирного способа обрести желаемое, поднялся на задние лапы, а передние положил на плечи несчастного, уложив его таким образом навзничь, после чего спокойно поднял сумку и отправился безмятежно в избранный путь. Почтальон, в великом недоумении, поднялся и последовал за псом, делая время от времени бесполезные жесты, призванные убедить его расстаться со своей ношей. В следующем же доме, где он производил доставку, он поделился с хозяевами своими опасениями и пожаловался на свое жалкое положение; однако они успокоили его, объяснив, что пес всегда переносит сумку. Бас обошел с ним все дома, которые требовалось посетить, до самых ворот святой Маргариты, где выпустил сумку, поклонился и вернулся в дом. Полагаю, что довольно описал Вам Баса. Его спутник Рэйт отличился тем, что однажды, в стремлении лаем ответить на какое-то беспокойство у ворот, выпрыгнул из окна, расположенного в двадцати трех с половиною футах над землей, прямо на камни. Некоторое время он пребывал без сознания, но никаких внутренних повреждений не получил и, проведя час на обычной своей подушке в большом кресле в столовой, не выказывал более никаких последствий своего падения.

Огалли, Флорида

15 июня 1952 года

Дорогая Дж. П. У.!

Ах, как я рада награде! Вы смотритесь так представительно на фотографии, получая ее от моего имени. Боже мой! Я бы не управилась выглядеть прелестнее и сама собою.

[…]

Стараюсь работать, но это непросто теперь, когда нужно постоянно заботиться о деньгах. Думаю, [что] наконец нашла хороший подход к «Спот». Вы и не представляете, сколько мне досталось звериной психологии, пока я наблюдала за Спот, за ее дочерью и за кошкой, которая удочерила меня. Я не представляла, что кошки настолько разумны. Я расписала план по разделам. Каждый относится к какому-то эпизоду в моих наблюдениях. Например: 1. «Кошачье чувство юмора». Да, я поняла, что у кошек оно есть. Моя кошка ставит развлечение выше еды. Случаи в качестве иллюстрации. 2. «Пережиток прошлого». Дочь Спот и ее возвращение к волку. 3. «Исчезнувший щенок». Шэг, дочь Спот, принесла семерых щенят. Двумя днями позже их было всего шесть. Загадка исчезнувшего щенка. Возможно, Шэг винила в этом Спот? Драматическое напряжение между двумя собаками почти две недели. (Я думаю, Шэг сама разделалась со щенком. Спот поняла, что находится в положении обвиняемой, и опасалась смертоносного нападения от своей гораздо более крупной и дикой дочери. Сцена: Спот, в ногах постели, смотрит вниз, в раскосые глаза дочери-убийцы, и дрожит в страхе за свою жизнь каждой жилкой тела. Я в роли спасителя. Заг[а]дка так и не разрешена). Шэг, дикая, но преданная собака. Будучи наказанной, убежала, задушила двух соседских кур и принесла их мне. 3 [так]. «Спот-акушерка». 4. «Любовные происшествия». Наблюдения за собачьими ухаживаниями. У меня есть доказательства, что их любовь продолжается и после спаривания. Спот влюблена в пса (принадлежащего члену городского управления), который был кастрирован. Спот не понимает возникших у него трудностей, но ее верность ему от этого не страдает. Никого другого она не желает. Он живет в квартале от нас по той же улице, и она невероятно волнуется, когда ожидает его увидеть. Стоит ему залаять, будь то днем или ночью, она немедленно мчится туда. У нее не было течки уже девять месяцев. В каком-то смысле подалась в монахини из верности своему евнуху. Если Шэг или любая другая самка залает ему в ответ, она полезет в драку. Это только между ними двумя, и не позволено никому другому. (Никто не может понять, почему она так себя ведет. Единственное объяснение – любовь, сходная с человеческой). 5. «Воющий котенок». Котенок, менее чем трех месяцев от роду, приходит на рассвете к двери, странным образом завывая. Обе собаки и моя кошка, по имени Джин Макартур Хёрстон, умница и красавица, шарахаются от воющего котенка в странном ужасе. Рычат и шипят, но ни одна не решается подойти ближе и отогнать. 6. «Инстинкт подражания». Психологи животных не устают подчеркивать, что домашние животные не подражают людям, но это не так. Шэг пыталась помочь мне собирать зеленый горошек, срывая стручки зубами. Она безупречно имитирует человеческую улыбку. Врач, ее осматривавший, сказал мне, что это невозможно – в собачьей морде нет мышц, отвечающих за улыбку, и тем не менее. Обе собаки и кошка помогают мне ловить и убивать бабочек и тараканов в доме. Шэг любит лежать на подоконнике. Увидев, как я отдергиваю занавеску, она ухватилась зубами за край и тоже попробовала. Спот хочет помогать, перетаскивая предметы, когда видит, что я убираюсь. Разумеется, с нее станется отнести один башмак на место, а с другим запрыгнуть на кровать или выбежать на улицу. 7. «Следить за щенками». Обе собаки спокойно оставляют на меня щенков, но отказываются выходить, если не видят, что я осталась со щенками. Свидетельство полного доверия ко мне, которого они не питают друг к дружке. Показательное понимание и согласие. Джин Макартур то же самое. У нас остался один ее котенок, к которому она очень привязана, но со мной оставляет его в любое время. Даже позволяет мне его купать. Забавная картинка – месячный котенок в качестве благодарности пытается вылизать меня всю своим крохотным язычком.

Думаю, что получится в общей сложности 4 тысячи слов, разделенных по подзаголовкам, как я указала.

Ну и жара здесь! С рыбы в ручье так и катится пот.

Семинол-авеню, 7111

Форест-хиллс, штат Нью-Йорк

19 ноября 1937 г.

Дорогой господин Огасавара,

Выполняя обещание, пишу Вам теперь, но письмо это очень отличается от того, счастливого, что я послала Вам недавно. Дело в том, что у меня очень грустные новости про милого Камикадзе. Прошлой ночью он умер. Случилось это очень неожиданно.

Камикадзе отлично перенес путешествие. Уверена, во всем свете никогда не было существа более открытого и радостного. Как только мы с мисс Томпсон прибыли в Америку, мы его немедленно привили, чтобы дать ему возможность жить в свободе от болезней. Здесь он нашел для себя дом. Мы построили ему уютную будку, защищенную от дождя и ветра, и он все свое время проводил на воздухе, свободный и сильный. Он прекрасно развлекал себя в играх с моими колли, лежа на солнышке или гоняясь за падающими осенними листьями. Он отличался завидным аппетитом и получал молоко, овощи, рыбу и мясо.

Но две недели назад мы заметили, что он плохо ест, и сразу же отвезли его к лучшему ветеринару в округе. Врач обнаружил чумку. Для нас было загадкой, где Камикадзе мог подхватить заразу – он почти никогда не покидал нашего двора. Сперва доктор надеялся на мягкое течение болезни. Он сделал все, что в человеческих силах, включая переливание крови и инъекции сыворотки, и мы так надеялись, что наш милый щенок в скором времени поправится. Однако судьбе угодно было распорядиться иначе, и еще одна частица радости ушла из моей жизни.

Каким дорогим и верным спутником был мне Камикадзе! Всякий раз, когда я выходила в сад, он принимался прыгать, выказывая мне свое расположение. Не было для него приятнее занятия, чем сопровождать меня на прогулках. Я никогда не подозревала, что в пятимесячном щенке могли таиться такие глубины преданности. Всякий раз, когда он оказывался с нами в незнакомой комнате, а мисс Томсон выходила на несколько минут, он жался ко мне. Однажды я закрыла дверь, не зная, что он был за ней, в коридоре. Начался ужасный переполох; я сперва не знала, что подумать, но вскоре поняла, что это мой верный сторож стучит в дверь, требуя, чтобы кто-нибудь впустил его ко мне. Он легко располагал к себе любого, и каждый, кто знакомился с ним, поражался его красоте и милым повадкам.

Я часто с благодарностью вспоминаю о своем пребывании в Ниппон. Сердце мое полно сострадания к людям, которые приняли меня с такой теплотой и которым выпала теперь такая страшная, черная участь. С грустью думаю я о том, скольких сыновей и братьев потеряли они в войне, и молюсь, чтобы Будда, божество света, не оставил Ваш народ и указал ему путь к восстановлению мира.

Я вышлю Вам фотографию Камикадзе, которая объяснит Вам многое без нужды в переводе.

Мисс Томсон, которая тоже полюбила Вас всей душой, присовокупляет свои сердечные пожелания к моим.

Аркан-Ридж

Уэстпорт, штат Коннектикут

1 апреля 1940 года.

Дорогой господин Огасавара,

почти год минул с тех пор, как на мою долю досталась радость приветствовать Кензан-го в моем доме. Я давно хотела написать Вам и послать его фотографию во всей красе, но сделать этот снимок не представлялось возможным до недавнего времени.

Вы видите, что Кензан-го по-прежнему красив и полон сил, но его достоинства бесконечно превосходят его внешность. Он стал мне и чудесным сторожем и спутником, и драгоценной частью каждого дня. Он лежит рядом со мной, весь усыпанный золотом солнечных лучей, когда я пишу или читаю. Иногда он встает и укладывает свою благородную голову мне на колени, в знак своего расположения. Для него нет большей радости, чем когда мы с мисс Томсон берем его с собой гулять.

Всю эту зиму у нас были глубокие сугробы, и каким же счастьем было наблюдать, как Кензан-го прыгал и кувыркался в них. Своими сильными лапами он разбивал лед на ручье, чтобы напиться из него, и убегал снова, по следам, оставленным на снегу лисицей или оленем – но всегда возвращался, всеми своими чертами, своими ушами, носом и хвостом призывая меня поиграть с ним.

Я была невероятно тронута, когда услышала от г. Флейшера, что Вы ради меня расстались с любимым своим псом, и потому он приобрел для меня еще более важное значение. Я исполняюсь благодарности к Вам всякий раз, когда касаюсь его прекрасной шерсти, или же хвоста, волнующегося, как ветка сосны на ветру. Я люблю его не только как Вашу собаку, но и как послание от японского народа, дружелюбность которого сияет ярко в моей памяти.

С самым теплым приветом и с наилучшими пожеланиями, к которым присоединяется мисс Томсон.

Январь 1853 г.

От Флосси – к его высокочтимой

и возлюбленной хозяйке мисс Бронте.

Любезная моя хозяйка, как имея лишь лапы, я не умею писать, но все же могу диктовать – и как мой добрый хозяин обязался перенести на бумагу все, что я хотел бы сказать – Хотя и имеет он достаточное понимание собачьего языка, пусть немногословного, но от того не менее значительного и довольного для моих нужд и выражения моих желаний, которых у меня не в достатке – опасаюсь все же, что хозяин мой не станет следовать простым выражениям моего языка, но присочинит многое в своей манере, которая для меня окажется излишне вычурной – Вы великодушно соизволили послать мне добрые пожелания, чему я весьма благодарен, и в ознаменование чего ударил хвостом троекратно о землю – Но позвольте же мне теперь рассказать Вам о своих обстоятельствах, каковыми они представлены в настоящее время, в моем небольшом мире; небольшом в Вашем представлении, но для меня огромном. Поскольку я постарел, прежние юношеские забавы не увеселяют меня более – не радуюсь я, как раньше, гоняя овец, кошек и птиц, и с костью не могу справиться, как доводилось прежде – Однако же я все еще весел, в добром здравии и настроении – И как многому я свидетель, что не стало бы происходить перед моими глазами, будь я в состоянии говорить (и благо, что мы, собаки, этого не умеем), я прозреваю многое в людской природе, что скрыто от обладающих даром речи, и наблюдаю события, находясь в положении, позволяющем мне их наблюдать, каковые, если бы мог я возвысить голос, не стал бы терпеть перед собой – Вижу я, как один обманывает другого, и все же сказывается его другом – и многие иные печальные открытия, предо мной встающие, которым Вы вряд ли поверите, если бы случилось мне Вам о них рассказать – Но одно весьма беспокоит меня, что я видел недавно – Никто не берет меня более на прогулку, ибо погода теперь слишком холодная, или же мокрая для хозяина моего, недавний же мой добрый спутник [Николс] утерял вдруг все прежнее ко мне расположение, бранит меня и смотрит на меня сердито – Я пытаюсь поведать о том моему хозяину, вид принимая беспокойный и озадаченный, голову поворачивая вверх одной стороною, приподнимая одну губу и показывая зубы, заглядывая затем ему в лицо и подвывая —

О моя добрая хозяйка! Верьте собакам, а мужчинам не верьте – Они весьма себялюбивы, и, получив власть (каковую никто в здравом уме им дать не пожелает), становятся тиранами – Что по размышлении примете Вы разумные действия в отношении и мужчин, и женщин, и собак, на то безмерно уповаю —

15 ноября 1944 г.

Дулистаун

Дорогой мой зайчик, Брауни умерла сегодня. За все 14 лет ее жизни я проводил ночи вдали от нее всего три раза, один – когда уехал в Англию на 5 дней, один – когда был на операции аппендицита, и еще один – когда мне удаляли гланды, но дважды в год я езжу в Дублин за книгами и обратно (9 часов), и мне казалось, что необходимость этого она понимала. Сегодня выехал в 10, и эти поганые черти как-то управились уморить ее к тому времени, как я вернулся в 7. Она была совершенно здорова. Я оставил ее сегодня утром в постели, потому что встал рано. Пишу сейчас, уложив ее голову к себе на колени. Я просижу с ней ночь, но завтра утром придется ее похоронить. Что буду делать потом, не знаю. Я буду сидеть потому, что может быть, сознание уходит не сразу. Она была безупречна по отношению ко мне, более, чем кто-либо в мире, а я так предал ее в последний момент, это же был 1 шанс против 180. В любой другой день я по крайней мере был бы уверен, что сделал все, что мог. Эти идиоты не отравили ее, конечно – в это я не верю. Но я сделал бы больше. Говорят, они ее все время растирали. Она выглядит совершенно живой. Она была мне женой, матерью, любовницей и ребенком. Прости меня, что пишу тебе все это, выходит тягостно, но мне от этого легче. Бедная ее измученная мордочка разрывает мне сердце. Прошу, не пиши мне о ней ничего и никогда, по крайней мере очень долго, но скажи, стоит ли мне купить другую собаку, потому что я сейчас совсем ничего не понимаю. Я могу прожить еще лет 30, то есть, две собачьих жизни, если так считать, и разумеется, это огромное затруднение, когда так безнадежно любишь, то есть, сложность. Уверен, что самоубийством теперь все же не покончу, хотя раньше и думал, что могу. Впрочем, все это выглядит как истерика, так что пора бы мне остановиться. Все надеюсь, что проснусь завтра и узнаю, что ничего этого не случилось. У меня не было никого, кроме нее.

люблю

Лос-Анджелес

Любовь моя.

Quel jours![15] Как написал тебе с пляжа отвез Тави сегодня к Маквертеру (понедельник после занятий) надеясь что сможет помочь но опасаясь что захочет усыпить. У него у матери та же история так что отнесся с пониманием – позвал его «эй тигр» но Тави лежал настолько без сил и совсем на тигра непохож – Мак вколол ему что-то другое («поддержать» мозг) и сказал многие кокеры выживают после инсульта!! Сказал можно дать ему потом воды – слава богу потому что с этим льдом я замучился – и что можно немного мороженого для поддержания сил – я помчался немедленно и купил такое что ему не понравилось – но он сегодня явно бодрее и вроде все работает как надо (выношу его и держу пока пописает). Занятия не очень сложные – да и в машине мне с ним спокойнее – за ним приглядывать.

Спешил домой приготовить для Реджинальда[16] что он любит (он позвонил вчера к ночи и сказал что нам нужно поговорить) потом позвонил ему и оказалось что ему гораздо лучше поэтому он лучше поедет к Дороти и подождет ее там!!! Нууууу тогда выкинул из морозилки остатки нарезанных овощей и сделал себе яичницу с вяленым мясом, Тави это все равно не ест.

Для отдыха решил пойти посмотреть «На пороге жизни» Бергмана. Какая ошибка – что же ты мне не сказала!!! Роды, аборт, смерть – все пережил лично вместе с героями как Бергман всегда заставляет – как они это снимали? На операционном столе точно была актриса а не дублерша. И второй фильм (французский) тоже не назовешь отдыхом – главный герой – милый человек с ясными глазами и чудными усами – отрубают гильотиной голову прямо на камеру в самом конце как только он находит свою любимую!!!!!!

Все это – браки без любви – дети без отцов – гибель любви на гильотине – от этого только яснее и яснее и яснее становится какой прекрасной любовью мы обладаем – и какой хрупкой.

Эта чертова страховка которую ты мне каждый раз шлешь – каждый раз начинаю представлять себе какой может быть жизнь без тебя – и каждый раз понимаю что она будет совершенно безжизненная – нежизненная – гораздо хуже чем та которая теперь у Тави – ему хотя бы не больно – и не нужно думать – и разумеется он давно уже не беспокоится о любви… В отличие от его хозяина – так что позаботься как следует о любви хозяина – и верни ее вскорости – в целости и сохранности.

Всегда.

Париж

Милый chiquito[17]:

Твое письмо про Тави так меня огорчило, что я весь день ходила грустная. Перед самым отъездом я шепнула ему на ухо, чтобы он меня ждал и держался здоровым. У меня было предчувствие, я тебе тогда написала – была у Грациэллы, увидела ее пса и сразу подумала про Тави – я знаю, как он нам дорог, но, милый, возраст не щадит никого, и лучше иногда просто уйти – тот Тави, который был у нас в последнее время, уже не настоящий Тави. Ему досталось столько любви и заботы – больше, чем любой другой собаке. Знаешь, его всегда клонило на одну сторону – должно быть, у него был уже небольшой инсульт – так жаль, что Тави болеет, а меня нет рядом с тобой, чтобы тебя утешать и приветствовать, когда ты возвращаешься домой. Может быть, это все-таки ложная тревога – может быть, он сейчас уже поправился – думаю о тебе весь день. Письмо пришло утром.

В 5 в «Английском книжном магазине» начался вечер автографов. Кто только не пришел – старые друзья – новые друзья – писатель, поэты, Сильвия Бич[18], Харольд Норс[19], Мелквист[20], критик, который дал мне рекомендацию в самую крупную шведскую газету, и т. д. Негритянская певица, похожая на Жозефину Премис[21] – художники и т. д. Продолжалось до девяти. Голодная и усталая – потом мы ввосьмером пошли ужинать – какой-то маленький ресторанчик. Фаншетт[22] напился и наговорил ерунды. Две девицы из Вены вообще замолчали, потом в «Два маго»[23], где я их к полуночи и бросила – слишком большая толпа. Возвращалась и думала, как хотела бы оказаться рядом с тобой в нашем домике – все больше понимаю, что я рождена для семейной жизни – а не публичной. На людях я напряжена и несчастна. Мне нужно тропическое тепло моего курортного брака, жизнь «a deux»[24].

Надеюсь получить еще одно письмо перед отъездом в субботу – представь, французы никогда не слышали про «Мадребон-Роше» [наркотик]! А я собиралась закупить здесь подешевле. Наверное, называется как-то иначе. ЛСД я смогу достать через Фаншетта – он работает в психиатрической клинике – возможно.

Te quiero chiquito[25] – привет Тави… передай ему, чтобы меня дождался.

К Маттео Лонго Пергамскому, епископу

Льежскому, о природе и верности собак.

С твоим отъездом твой смоляно-черный пес, что быстрее ветра, верный свыше собачьей сущности, «стоял на пути недвижно»[26], подобно Креусе у Вергилия. Однако в следующей строке неверно, поскольку он не «опустился, отчаявшись». Ни бег, ни препятствия, ни крутые склоны не утомят того, кто может поймать птицу в полете и обогнать зайца. Подобные упражнения благотворны созданиям проворным, а избыток праздности их губит.

Будучи потерянным, не страшась дороги, но утратив твой след и не разумея в горести своей выхода, он ушел бы в леса добывать пропитание – что не было бы для него затруднением, – но природа распорядилась иначе, повелев ему жить среди людей. Из всех созданий, подчиненных человеку, пес, как известно, вернее прочих, и труднее прочих от человека бывает отделяем. Мы знаем о народах, что используют отряды собак в войнах вместо солдат; и в час нужды они выполняют свое назначение верно и не избегают битвы. Читали мы и о собаках, отдавших жизнь за хозяев, и о иных, защищавших их решительно и успешно от ущерба. Иные, столь же верные, но не столь же удачливые, несли службу, пока не упали замертво, и до самой погибели не навлекли на себя позора. Иные пережили павших повелителей и, будучи жестоко ранены, не сдавались, но, не управившись уберечь возлюбленные тела от покушения человеческого, берегли их от поругания зверями и птицами. Иные отомстили гибель хозяев; иные откапывали когтями погребенных; указывали отчаянным лаем на убийцу, скрывающегося в толпе и, вонзив клыки в злодея, заставляли того покаяться. Иные по смерти хозяина отказывались от пищи, пока не умирали сами от голода. Подобное случилось недавно в Падуе, с весьма знаменитым господином, которому многим обязан я был при его жизни, и у которого и после ее окончания нахожусь в долгу. После злосчастной, обильно оплаканной его смерти пес его, хорошо мне известный, поступил так.

Мы слышали о таких, что неистово приникали к могилам хозяев и не могли быть уведены прочь. Бывали и такие, что прыгали в погребальные костры и с хозяевами были поглощены пламенем. Младший Плиний и Солин[27] рассказывают, что царь гарамантов[28] вернулся из изгнания с помощью двух сотен собак, сражавшихся против его врагов. В Риме же произошел печальный случай, когда пес, не желавший расстаться с хозяином, последовал за ним в темницу; когда же хозяин был казнен, выказывал свою скорбь громким воем; когда люди из жалости предлагали ему пищу, брал ее и помещал в рот мертвеца; и наконец когда тело было выброшено в Тибр, прыгнул за ним и пытался удержать возлюбленную ношу на поверхности, представляя, по словам Плиния, «всеобщий завидный пример звериной верности»[29]. Подобных историй собачьего постоянства, как я упомянул, можем найти множество.

Итак, когда ты удалился, куда же было обратиться твоему псу, по природе своей неизменно верному тебе в помыслах, когда ужаснулся он своей опустевшей жизни и отверг служение кому-либо еще? Несчастному созданию оставалось одно; он возвратился к знакомому дому, где проживал безмятежно в твоей власти и куда приносил порой сочащегося кровью зайца, обретая тем из твоей руки пальмовую ветвь победителя.

Однако не найдя там никого из твоих слуг, он продолжал бросаться безнадежно на закрытые ворота, чем уязвлял сердца проходящих и наполнял всех нас горестью по твоему отъезду. Так осознали мы свою потерю; полагая тебя рядом, поняли, что ты в далеких краях. Завидев нас, пес зарычал; но я говорил с ним утешительно, и вскоре он завилял хвостом и согласился следовать за мной по собственной воле.

Теперь он сопровождает меня в лесах; он поступил ко мне на службу. Для меня охотится он на диких зверей и часто возвращается с добычей. Он готов вернуться по твоему зову; пока же он почитает за счастье, что судьба привела его к двери дружественной.

Прощай.

Малыш Добби!

Слушай, что я говорю тебе, пока ты спишь, заправив одну лапку под щеку, а я смотрю на завитки твоей черной шерсти, липнущие к влажному лбу.

Я подкралась, подкралась к твоему месту. Всего минуту назад я сидела и читала, и меня накрыла горячая волна стыда. Я не смогла с ней справиться… и виновато пришла к твоей корзинке.

Вот о чем я думала, Добби… Я была с тобой груба. Я выругала тебя, потому что ты прыгнул грязными мокрыми лапами на мою любимую пижаму и испортил ее… и испачкал мои новые тапочки. Я шлепнула тебя, потому что ты стащил со стола скатерть и разбил пару кофейных чашек из набора. Я прикрикнула на тебя, потому что ты уволок на пол мою одежду.

И за завтраком я нашла, к чему придраться. Ты разбрасывал еду… ты глотал ее слишком торопливо… Я разозлилась, когда позвала тебя, а ты заигрался с Кингом и не обратил внимания.

И снова, и снова… к вечеру, когда я въезжала во двор, я увидела, что ты роешь яму на моей любимой клумбе – и вырыл уже порядочную. Если бы тебе пришлось вскапывать, покупать семена, сажать, тебе тоже было бы обидно… но все же – почему я так мелочна по поводу таких мелочей…

Помнишь, чуть позже, я сидела на крыльце, любуясь на восходящую луну, и ты подошел – мягко, робко, и в твоем взгляде была обида и испуг? Я повернулась к тебе нетерпеливо, предупреждая вторжение, и ты замешкался у двери. «Что тебе еще?» рявкнула я.

Ты посмотрел на меня грустно, потом повернулся, подбежал, прыгнул ко мне на колени и уткнулся холодным носом в мои руки – с такой любовью, какую только Господь, благой ко всем своим живым созданиям, мог заронить в твоем сердце, и которую никакое пренебрежение не способно избыть. И тут же исчез, пошлепал в мою комнату и забрался на ночь в корзинку.

Так вот, Добби, вскоре после этого книга выпала из моих рук, и меня одолел липкий, неотступный страх. Я вдруг увидела себя со стороны, во всем своем себялюбии, и ужаснулась.

Что я позволила привычке сотворить с собой? Привычке жаловаться, выискивать грехи, порицать. Все, чем я вознаграждала тебя за то, что ты был собой – маленьким псом. Я не то чтобы не любила тебя – я слишком многого от тебя требовала. А в твоей крохотной собачьей сущности было так много добра и красоты. Добби, ты не заслужил от меня такого обращения. Твое маленькое сердце – больше, чем закат над пустынными холмами. Ты доказал это, когда оно побудило тебя внезапно подбежать ко мне и поцеловать на ночь.

Все остальное сейчас неважно. Я пришла в темноте к твоей постели и встала перед ней на колени, задыхаясь от стыда. Это слабое раскаяние. Я знаю, что ты ничего не поймешь, но я обязана это сказать. Я обещаю, что с завтрашнего дня я буду тебе настоящим другом – и более терпеливым. Когда из меня станут рваться раздраженные слова, я прикушу язык и скажу – как будто выполняя ритуал – «Он всего лишь маленькая собачка».

Боюсь, я вообразила, что ты – небольшой человек. Сейчас, когда я смотрю на тебя, усталого, свернувшегося в своей корзинке, я вижу, что ты еще младенец.

Милый мой Добби, на коленях, покаянно я целую твои завитки на лбу – если бы не боялась тебя разбудить, то схватила бы сейчас и крепко прижала к груди.

Приходят слезы, боль в сердце и раскаяние, и любовь, глубже и богаче прежней – как та, с которой ты пришел поцеловать меня на крыльце!

21 апреля 1945 г.

Дорогой Фала,

Ты, вероятно, меня не помнишь. Но мы знакомы еще с щенячьих дней – в самом деле, свою первую кость мы грызли вместе. В этом письме я хотел бы говорить за всех собак мира, поскольку все мы глубоко скорбим о смерти твоего хозяина. Твоя личная потеря задела нас всех. Тебе не хуже меня известно, что собачья жизнь – не рай. Но собачья жизнь – для собак. Люди не должны лезть на нашу территорию. Но в последнее время много мужчин и женщин и детей жили собачьей жизнью, и твой хозяин был одним из тех, которому не нравилось такое. Поэтому мы его и уважали – он хотел, чтобы люди занимали положенное им место. И не только хотел, но и действовал. Он строил планы, и его планы исполнялись, потому что люди во всем мире чувствовали за ними его честность и искренность. Другими словами, он заставил многих людей прозреть или, если по-нашему, навел их на верный след. Надеюсь, теперь они продолжат по нему идти и разберутся в остальном сами, хотя и без его личного участия, к сожалению.

Мой милый Задиг!

Я люблю тебя, потому что тебе достается изрядно досады и любви от того же существа, что и мне – которого нет прекрасней во всем мире. Но я не ревную оттого, что он проводит время с тобой – это справедливо, ты более несчастен и любишь его сильнее. Я все понимаю, миленький мой песик. Когда я был маленький и грустил – что мама ушла, или что пора спать, или из-за девочки, в которую влюбился, – я был несчастнее, чем сейчас, в первую очередь потому, что, как и ты, не был свободен, как свободен теперь, отвлечь себя от своего несчастья, которое окружало меня со всех сторон, а еще потому, что был заперт внутри собственной головы, где не содержалось еще ни мыслей, ни воспоминаний о прочитанных книгах, ни планов будущего побега от самого себя. Таков же и ты, милый Задиг, ты не читаешь книг и не имеешь мыслей. Поэтому когда тебе грустно, это должно быть невыносимо.

Но милый мой Задиг, знай вот что, чем я могу с тобой поделиться, потому что ты маленькая собачка, а я был человеком: этот наш разум только на то и годится, чтобы заменить впечатления, заставляющие нас любить и страдать, на их бледные копии, которые вызывают меньше боли, но и порождают меньше нежности. Те редкие мгновения, когда мне удается вновь ощутить всю полноту своей привязанности, все свои страдания, обязаны появлением тому, что чувства мои освобождаются от этих ложных посылок и возвращаются к основанию, общему для меня и для тебя. И чувства эти кажутся мне настолько превосходящими все остальное, что лишь когда мне удается снова стать жалким псом, как ты, Задиг, лишь тогда я могу писать – писать книги, достойные тех, которые только и нравятся мне самому.

Носитель твоего имени, дорогой мой Задиг, вовсе не таков. Тут мы расходимся с твоим хозяином, которому также принадлежу и я. Но у тебя с ним не может быть ссор, потому что ты не способен думать.

Дорогой Задиг, мы с тобой оба жалки и несчастны. Но мне хотелось бы почаще навещать тебя, в надежде, что ты поможешь мне стать ближе к нашему хозяину, а не встанешь между мной и им.

В доме миссис Лейшман, Чейс, Энфилд

июнь 1927 г.

Дорогой Пэтмор,

прошу прощения за нетерпеливость – но как там Даш? (Стоило бы поинтересоваться, как там миссис Пэтмор, соблюдает ли режим и поправляется ли – но Даш вырвался вперед. Порядок мыслей диктует порядок письма). Ходит ли в наморднике, или же aperto ore?[33] В целости ли его рассудок, или он теряет иногда нить беседы? За малейшими признаками повреждения в голове нужен глаз да глаз. Первый же изъян в логических построениях, и немедленно в больницу! Все псы здесь взбесились, если верить их хозяевам; мне же они кажутся, напротив, выдержанными и рассудительными. Впрочем, безумие в высшей степени обманчиво для человека, к нему не привыкшего. Попробуй дать ему горячей воды. Если он не станет лакать, то не исключено, что он ее побаивается. Виляет хвостом он горизонтально или же задрав его перпендикулярно земле? Ответ на этот вопрос решил судьбу многих псов Энфилда. Радостно ли его общее расположение? Когда он доволен, разумеется – в противном случае судить невозможно. Укусил ли уже кого-нибудь из детей? Если да, то их лучше бы пристрелить – а его оставить, чтобы точно установить, не водобоязнь ли это. Говорят, вся наша армия в Индии от нее страдала – впрочем, это было во времена Воде-яра[34]. Покупаешь ли ты ему овечий рубец? Убедись, что овцы были в своем уме. Можно выдернуть ему все зубы (если он позволит), и тогда станет совершенно все равно, будь он даже настолько бешеным, как обитатель Бедлама[35]. Зато интересно будет наблюдать за его проделками. Может быть, это развеселит миссис Пэтмор и детей. Он станет наподобие семейного шута, поддерживающего дом в добром здравии своей мудростью. Обучи его бешеным пляскам под бешеный вой. «Ах, как он скачет!» [приписка на полях: Так говорит один из детей].

[зачеркнутый текст по-немецки]

То, что перечеркнуто – цитата из Лессинга[36] об укусах бешеных животных; я вспомнил, что ты не читаешь на немецком. Впрочем, миссис Пэтмор читает, так что надо было оставить. В переводе: «избегайте приближаться к животным, зараженным бешенством, как избегаете огня или края пропасти»; мне кажется, очень разумное наблюдение. Немцы вообще гораздо более глубокомысленны, чем мы.

Если только в твоей груди шевельнется малейшее подозрение, что он (Даш) не в порядке, возьми его на веревку (бечевка вполне годится; пеньку он не выносит) и отволоки к Худу, его прежнему хозяину; тот примет его в любое время.

Можешь тогда или упомянуть о своих наблюдениях, или же нет, по желанию, или по твоему разумению, насколько это может обидеть Худа. Я знаю, что он спустит Дашу некоторую меру безумия, в знак уважения к его прежнему благоразумию. Кроме того, Худ глух, и я поставлю десять к одному, что даже если ты решишь что-нибудь в его присутствии упомянуть, он этого все равно не услышит. В любом случае, свой долг перед совестью ты сможешь считать выполненным – оставив младенца у правильной двери, как говорится.

Мы коротаем время в приятной праздности, в доме миссис Лейшман – где, если случится тебе рыскать в округе, ты всегда сможешь рассчитывать на кружку и закуску. Муж ее – портной; впрочем, это не значит, что и она подвержена тому же. Знавал я тюремщика, жена которого была приятнейшей особой.

Дай нам знать в отношении режима миссис Пэтмор. Мой каран-даш передает привет Дашу.

Дорогой Лэм,

Даш совершенно бешеный. Я знаю, что слышать это будет для тебя ударом, и по собственной воле никогда не осмелился бы тревожить твой покой печальными новостями, полагая, что никак этим не помог бы ни тебе, ни ему, ни нам, ни бедному созданию, им укушенному, ни всем тем, кого он (Боже упаси) еще может покусать. Но в ответ на дружескую просьбу я не в состоянии утаивать от тебя правду. Бедная жертва с тех пор решительно отказывается прикасаться к воде (как горячей, так и холодной), а если мы пытаемся влить ее насильно, царапается, щерится, отбивается, гримасничает и испускает страшные вопли, выказывая таким образом все известные признаки полного помешательства…

Что же до твоего лекарства (пристрелить укушенного), мы решительно против, поскольку не считаем смерть «счастливым избавлением» ни при каких обстоятельствах, а тем более, когда данные обстоятельства были вызваны нашей собственной невнимательностью.

Да, кстати, мне только что пришло в голову, что издаваемые несчастной страдалицей звуки, больше похожие на кошачьи, чем на собачьи, могут указывать на то, что она не так уж и взбесилась, как мы поначалу опасались. Нельзя быть полностью уверенным, но возможно, что они означают скорее недовольство.

Видел бы ты бедняжку, прежде чем мы от нее избавились – как она лазала по кухне, пробираясь между кастрюлями, скакала по двору, забиралась на крышу (то есть, никаких симптомов громоот-водобоязни, как ты бы выразился)… Впрочем, я совершенно забыл тебе сказать: невинная жертва пса – это не ребенок, а котенок, и стоило бы еще упомянуть, что если исключить кошачьих (к которым он, подобно некоторым прочим из наших знакомых, питает «естественную неприязнь»), Даш поступает во всех иных обстоятельствах так, как разумному, добропорядочному псу и надлежит. В самом деле, его чумовое поведение, спешу тебя обрадовать, проистекает вовсе не из болезни или бешенства, но из временного помешательства или же фиксации по отношению (или, как ты бы выразился, по отсутствию отношения) к весьма определенной породе его животных сотоварищей – videlicet[37], кошачьим. (Схожие смешные случаи см. у Хазлема; или не см., если тебе они не см.).

Касательно второго вопроса, который ты изволишь поднимать в корреспонденции – хозяйка и успех предписанного ей водянистого режима, – нельзя сказать со всей строгостью, что при виде воды, ей предложенной, она заходится лаем, но головой определенно качает, и горестно вздыхает к тому же, так что симптомы неутешительные. А если серьезно, то режим пока не возымел никакого действия, и мы наконец решились уехать на остаток лета во Францию, во исполнение чего и собираемся покинуть Норт-Энд в течение следующих трех недель.

Я собирался в Колинбрук в тот самый понедельник, когда ты уехал; но (удивительным образом) по дороге из предосторожности заехал к твоему старинному знакомому на фабрике и от него узнал, что тебя там уже нет.

Надеюсь, ты не чувствуешь себя вправе позволить себе оставаться в Энфилде надолго, а иначе я непременно измыслю какой-нибудь способ до тебя добраться, в каком случае точно засижусь допоздна, и весьма вероятно, что буду по дороге домой остановлен и ограблен; а потому если не тебе самому, то хотя бы твоей спутнице недурно бы вспомнить приличия и поспешить в ближайшем же времени обратно в город.

Кстати о происшествиях на темной дороге – я вспомнил о последней проделке Даша. Он гулял недавно на закате со своей хозяйкой (которая любит его не меньше его хозяина – осторожнее, впрочем, в этой двусмысленной фразе с дополнениями, не перепутай, что к чему) и вдруг напал на плотника с огромной пилой – с пилой был плотник, а не Даш, – и к счастью, так как зубья ее предохранили его от зубов собачьих. Они учинили бы славную драку, но миссис Пэтмор поторо-пила пса домой, уж больно воинственно они лязгали друг на друга зубами.

Рю де Флеру, 27

Париж

Мой милый друг,

хочу рассказать тебе про Баскета, но прежде про то как я была тронута твоим рассказом, такая чудная история и прекрасное для меня завершение истории «Одинокой сосны»[39], интересно, как песни сопровождают биографию, мечты моей ранней юности приходили под «Испанский кавалер, один в своем саду, его гитара песню выводила»[40], медицинский факультет – это «Ярко светит луна над Уобашем, свежим сеном дышат луга»[41], лаборанты напевали ее во время работы, а во время учительства в школе «Приди же к источнику с лютней своей, и спой о горах мне далеких»[42], и я понятия не имею, кто все это сочинил, ни музыку, ни слова, но ты их тоже знаешь, и это само по себе для меня тоже невыразимое наслаждение, но я хотела написать про Баскета, он однажды так мило поступил, когда мы вернулись с дачи, у него не было корзинки для сна, на даче у него есть и здесь была, но когда мы оставили его с корзинкой пока были в Америке он так расстроился, что всю ее разодрал, так что когда мы вернулись в Париж я постелила одеяло и он спал на нем с удовольствием но потом через пару дней однажды когда он понял, что я на него смотрю, он попытался уместиться в корзинку мексиканской[43] собачки, очень серьезно старался сначала с одной стороны потом с другой не глядя на меня а только всерьез пытался поместиться в крохотной корзинке, самая уморительная и самая укоризненная картина, какую я только видела, разумеется я немедленно подхватила его и мы пошли и купили корзинку, и больше между нами этот вопрос не вставал, кажется, я рассказывала, что Баскет любит играть с мячиком, так вот мексиканский малыш ухватил мячик и улегся с ним и я посмотрела а Баскет изображает послушность сел на задние лапки и просит, мексиканец посмотрел на него как будто тот рехнулся и занялся снова мячиком, впервые в жизни Баскет сел на задние лапы и ему не досталось то о чем он просил он был так разочарован просто до слез и с тех пор перестал быть настолько доверчивым псом, он душка и я так надеюсь что когда-нибудь вы познакомитесь, он скорее слишком дружелюбный предпочитает ошибиться в эту сторону, даже если какая-то собака его кусает, он уверен, что это случайность, он не может подумать, что нарочно, держит дух в чистоте, и когда ягнята в деревне бегут за ним потому что думают что он овца и их мать бодает его потому что думает что он решил увести ее малышей и съесть, он удивляется и только. Лает он только когда малыш мексиканец ему велит, и за курами гоняется только когда маленький его на это подбивает, короче, он счастливый глупыш и большое для меня утешение, и однажды вы встретитесь, вот, написала тебе милое письмо про Баскета, вот он, белое пятно на ковре и передает тебе привет, самого-самого счастливого тебе Рождества, такого как и от тебя всем достается.

Да будет угодно вашему высочеству принять с той же благосклонностью сие послание, как и прежде; как говорят, I pede fausto[44]: однако зная, что ваше высочество имеет доброе настроение и удовольствие от рассказов о моем славном псе, доносимых другими, я обязуюсь здесь самолично дать краткую историю его славных подвигов и странных похождений; и настоящим не допущу лживости, но добронравно изложу не более и не менее чем чистую истину. Не стремлюсь умалить славных дел коня воителя Александра[45], но своего пса поставлю против него в доблести, ибо, хоть и не случилось ему носить великого правителя на своей спине, осмелюсь сказать, что вместо того он часто носил доброе слово величайшей правительницы на своей шее.

Случилось мне уже поведать вашему высочеству, каким образом он был снаряжаем, прежде чем отправлялся из моего дома в Гринвичский дворец, доставляя ко двору всякие послания, ему вверяемые. Это исполнял он часто, после чего возвращался невредимым в Бат, или же в мой дом в Келстоне, с богатыми подарками от высокородных особ, коим было угодно пользоваться его услугами; и ни разу не было случая пожаловаться ее величеству королеве, что посланец выболтал доверенное, как иные в обстоятельствах и более серьезных. Не следует забывать и того, как однажды был он послан моим слугой с двумя мехами вина из Бата к моему дому; на пути веревки, их крепящие, ослабли; однако мой верный посланец в тот час измыслил схоронить один из мехов в камышах, другой же взять в зубы и отнести домой; после чего удалился снова, и вернулся со второй половиной ноши к обеду. В сем удивительном рассказе вы, ваше высочество, возможно, соизволите сомневаться; однако тому мы имеем живое свидетельство работников на полях, узревших его труды; и после они рассказывали, что имели прямое намерение пса обмануть, забрав оставленное вино себе; однако воздержались, и потому смогли наблюдать, как все случилось.

Нет нужды говорить, как скорбел я, когда довелось мне потерять этого пса; однажды, на пути моем в Лондон, некие бездельники, что развлекались охотой на селезней в пруду, завлекли его и передали испанским послам, и только (о счастливый час) по прошествии шести недель получил я о нем слово; но такова была служба, им испанскому дону оказываемая, что не менее был он там вознаграждаем, чем дома. Однако же двор не желал слушать ни мои притязания, ни мои увещевания, пока не предоставил я доказательства, проистекающие из собственно пса поведения, велев ему проделать штуки перед благородным собранием, призванные рассеять сомнения, что я ему законный хозяин. Послал я его в залу во время ужина, приказав принести мне с блюда фазана, что, будучи исполненным, встречено было превеликим смехом; и еще более того, когда вернулся он по зову моему к столу и водворил фазана на прежнее его место. После означенного все собрание согласно было удовлетворить мои притязания, и мы оба с благодарностью их решение приняли и возвратились домой.

Я мог бы говорить далее, но jubes renovare dolorem[46]. Изложу, при каких обстоятельствах постигла его гибель. Как мы двигались в сторону Бата, он прыгал на шею моей лошади в наиболее искреннем проявлении ласки и смирения, что я наблюдал за ним во все прежнее время; и, будучи укорен, что препятствует он моему продвижению, взглянул на меня с таким обожанием, что побудил меня его подбодрить; но увы! наткнулся он внезапно на острый сук, и вскорости умер.

Итак, старался я изложить те из его подвигов, что могут вашему высочеству дать представление об этом псе. Рассказав же столь много о нем простыми словами, скажу теперь и высокими, в завершение его истории. Пусть славит Улисс верность своего пса Аргоса[47]; пусть Товия сопровождаем будет своим псом[48], имя которого до нас не дошло; однако могу сказать о своем Банджи (ибо таково было его имя), что превзошел бы он обоих, будь то в верности, или сообразительности, или деяниях; даже не прибавляя ничего к описанному, как носил он письма в Лондон и Гринвич, за сотню миль. Поскольку нет у меня сомнения, что вашему высочеству полюбился бы мой пес, я был многословен в описании своем; и снова скажу, что из всех псов, приближенных ко двору отца вашего, ни один не обладал той верностью, тем желанием услужить и той готовностью удовлетвориться малым за свое услужение, как тот, о котором я пишу; истинно, довольствовался мой слуга брошенным яблоком, в то время как иные ожидают богатства, или же готовы из каждого яблока сотворить яблоко раздора.

Остаюсь теперь вашего высочества преданный друг, в любой службе, какой будет вам угодно

[Абиквиу] 20 ноября 1981 г.

Дорогой Тодд!

Так приятно было с тобой повидаться и выпить кофе ранним утром – чуть после шести – хотя бы и в беспорядке.

Я хотела вспомнить все, что ты сделал для меня тогда, и поблагодарить…

Как тебе, наверное, известно, это Ричард решил, что мне нужно завести собаку, и потому отдал мне одного щенка из последнего помета. Серо-голубой, а хвост и спинка почти белые. Мне пришлось потрудиться, чтобы его приручить, но я не сдавалась. Взяла его с собой на ранчо – кормила с рук, ходила с ним к скалам – утром и вечером. Когда я доходила до дома первой, то свистела в свисток – такой, знаешь, который они слышат за милю. Он пулей мчался ко мне. Крупный, со здоровой, гладкой шерстью. В Абиквиу он был хозяином улиц. Моим собакам тогда разрешалось бегать свободно с шести утра до шести вечера. У него было несколько шрамов – свидетельство драк, в которых он и стал хозяином улиц. Через выводок кур он проносился, не замечая.

Однажды утром он вернулся переулками – волоча за собой задние ноги. Была большая неразбериха, и ты вышел к нам. Мы позвонили ветеринару, который появился немедленно. Когда он увидел, что пес не может двигать задними ногами, он сказал: «Подождем. Рано что-либо делать. Следите за ним две недели, не станет ли он шевелить лапами». Я была полностью раздавлена. Каждое утро на рассвете я бежала к псу, посмотреть на него и поговорить с ним.

Прошло две недели, и я видела только слабое-слабое движение хвоста – почти незаметное. Я снова позвонила ветеринару. Он осмотрел пса и сказал, что для него будет очень тяжело все время таскать за собой ноги… Ты был тогда со мной… Мы все обсудили и решили его усыпить, потому что это конец. Он прожил хорошую жизнь. Каким он был красивым, когда сидел с нами. Сейчас вспоминаю, и снова это странное ощущение в груди. Ему сделали укол, и он спокойно улегся. Мы положили его на заднее сиденье машины. Ты едва смог его поднять.

Мы уехали в Белые Холмы – выкопали яму под небольшим кедром и уложили моего прекрасного пса и укрыли его землей и камнями. Мне нравится представлять, что он ночами в одиночестве носится и скачет по Белым Холмам.

Я получила фотографии – за которые благодарю. Посылаю тебе кое-что, что я написала, надеюсь, что подойдет.

Надеюсь, что у Вас было какое-то важное дело, когда вы промчались по Кросс-хайвей через перекресток с Бэйберри-лейн во вторник вечером.

Надеюсь, что, когда Вы добрались, время, сэкономленное на превышении скорости, пригодилось Вам или кому-то еще.

Возможно, нам было бы легче, если бы мы могли вообразить, что Вы – врач, спешивший на срочные роды или на помощь кому-то, кому было очень больно. Жизнь нашей собаки за прекращение чьего-то страдания – это было бы не так обидно.

Но хотя все, что нам удалось увидеть – это черная тень Вашей машины и прыгающие задние огни, пока Вы проносились мимо, мы узнали о Вас слишком много, чтобы в это поверить.

Вы увидели собаку, нажали на тормоз, почувствовали удар и услышали крик моей жены. У Вас неплохая реакция, как нам известно, потому что Вы втопили газ и быстро смылись.

Кто бы Вы ни были, чем бы ни занимались, мы знаем, что Вы убийца.

И в Ваших руках, управляемая так, как во вторник вечером, машина была орудием убийства.

Вы не удосужились посмотреть, поэтому я расскажу Вам, что это был за удар. Эта была Викки, шестимесячный щенок бассета. Белая, с коричневыми и черными подпалинами. Аристократка с двенадцатью чемпионами породы в родословной; но она дурачилась, гонялась, любила людей, детей и других собак не хуже любой дворняги.

Жаль, что Вы не остались полюбоваться на плоды своих трудов, хотя собака, умирающая на обочине – зрелище не из приятных. Всего лишь за пару секунд Вы и Ваша машина превратили создание живое, исполненное красоты и тепла, светлое, чистое, мягкое и любящее – в грязное, уродливое, поломанное и окровавленное. Несчастное, оглушенное, обезумевшее существо, пытающееся укусить руку, к которой она ласкалась всю свою жизнь.

Я надеюсь, что в тот момент, когда Вы сбили мою собаку, тошнотворное, мертвое чувство прокатилось из вашего горла в желудок – чувство, с которым мы живем теперь каждый день. И что оно возвращается к Вам каждый раз, когда Вам хочется снова промчаться по извилистой темной дороге.

Потому что в следующий раз вдоль нее может, пошатываясь, катиться восьмилетний ребенок на своем первом велосипеде. Или малыш может протопать за ворота и выйти на обочину за то время, которое требуется его отцу, чтобы наклониться за сорняком на тропинке, точно так же, как моя собака ускользнула от меня. Но может быть, Вам снова повезет, и Вы всего лишь убьете еще одну собаку и разобьете сердце еще одной семье.

Привет, детка!

Устал, как обычно, и работы невпроворот – какая есть, вся моя. Лошадь стоит столько, сколько на нее можно навалить, и ослам лошадиную ношу не дают. Что-то в этом роде.

Гляжу я на голливудских красоток в лимузинах с белыми шинами и думаю: «Какого черта мне сдалось на этой войне?» А потом вспоминаю другие слова, «свобода» и «долг», и все вопросы сразу исчезают. Я знаю, что мне сдалось.

Новости. Видел пробные кадры «Лесси», впечатляет. Они сказали, что отсняли много чисто собачьего, без актеров, и я заинтересовался. Для Лесси нашли прекрасного колли, вот только (секрет) это не она, а он, и они изобретательно это скрывают. Пес – не актер, а мечта. Кадры сырые, даже не смонтированы еще, и все равно умереть не встать. Первая часть побега, пес бежит по дороге. Они в штате Вашингтон сняли потрясающую Шотландию – все в полном цвете – собака на берегу океана. Видно кровь с лап на острых камнях, собака переплывает реку в половодье, карабкается по крутому берегу, укладывается слизать кровь с пораненных лап, отбивается от пастушьих собак, просто смерть. Тонкая работа, но черный пастуший пес, который нападает на Лесси, полез в драку не на шутку, а пес, который Лесси, огрызнулся, и злодей внезапно отступил и сбежал. С таким материалом и выстраивать ничего не надо – бьет наотмашь и без звука, без музыки и повизгивания.

Я встречался с Марксом[49] и прочими, но сразу откланялся, сказал: «я теперь в армии, ничего общего с картиной сейчас не имею и иметь не могу, но изо всех сил надеюсь, что вы отнесетесь к материалу с уважением – и тогда у вас выйдет порядочный фильм». После собрания Маркс сказал, что они в истории из книги не изменили ни одной строчки, только отказались от щенков в конце.

Пес – такая прелесть, прямо душа болит. Какой актер. Но я там их всех напугал до дрожи. Звука нет, я смотрю на собаку. Они говорят: «Знаешь, никто в мире не сможет понять, как мы это сняли, потому что пес такой замечательный – не смотрит на камеру, не смотрит на хозяина, просто делает все сам, ни малейшего вмешательства».

Ну я тогда начал говорить ему: «Иди к воде – стой! Осмотрись. Иди в воду. Еще подальше. Попробуй лакать. Не нравится. Да, повернись, иди сюда. Нет – медленнее. Так. Медленнее. Стой! Лежать!»

Начальство чуть не закрыло всю лавочку.

Говорят: «Ты что, все это видишь?»

Я говорю – ну да.

«Боже мой», говорит Маркс. «Мы думали, что никто не догадается – но это же в точности то, что он [хозяин и дрессировщик Радд Уэзервакс] ему говорил на съемках. Сколько еще народу смогут это распознать?».

Я сказал, что не больше, чем один на двадцать тысяч.

Но они все допытывались, как я понял и узнал, когда собака собирается что сделать.

Я сказал: «Потому что я написал эту книгу – нельзя написать “Лесси, вернись”, если не знать колли и того, как они думают, всю их душу, лучше, чем некоторые мужья понимают мысли и чувства своих жен. Я знаю собак, вот и все».

Отличный вышел трюк – я бы им и за тысячу не рассказал, в чем было дело. Там была одна зацепка, которую никто, кроме знатоков колли, в жизни не заметит. Дело в том, что – ну, естественно, пес обучен не смотреть на камеру. Естественно, он обучен не смотреть на человека. Но на каждой команде нет никакого способа остановить отклик – внезапное легкое подергивание уха, когда собака приняла распоряжение голосом. Так что все, что мне оставалось делать – это озвучить следующий проход. «Так! Лежать!» Всего лишь движение уха на звук речи – вот и весь секрет. Но я их заставил попотеть.

Чейн-роу, 5

Челси

ноября 30 числа, 1855

Незнакомка!

Прошу, не найдите бесцеремонным, что я, будучи всего лишь псом, да к тому же небольших размеров, решился сочинить послание к Вам. Скромности мне, уверяю Вас, не занимать; с самых ранних щенячьих дней усвоил я урок, что бесцеремонность в собаках столь же непереносима, сколь и в людях. Даже хозяин мой, хоть и зовет меня «паршивый уродец» и «жалкий мохнатый призрак», и награждает прочими столь же нелестными прозвищами, все же признает, что я обладаю «четвероногим чувством приличия» и «легко подчиняюсь». А если уж и он говорит обо мне подобным образом…

Дело в том, госпожа, что я нахожусь теперь в таком состоянии умственной ажитации, которое собаки французских пород называют suprême, и под влиянием которого несчастные могут сотворить и творят – что угодно! О госпожа, если не позволено мне будет излить свое сердце, боюсь, что может оно меня довести до бешенства – до того даже, что укушу! О да! Я чувствую в себе уже дрожь подступающей водобоязни!

«Но при чем же тут я», спросите Вы, «мы едва ли знакомы». О госпожа! Госпожа! Вы известны мне более, чем можете представить! Именно Вы изменили мое расположение, превратив меня из доверчивой, любящей собаки в пса, гонимого фуриями! Если бы Вы только оставили эту… утку! эту отвратительную утку в ее родном пруду – если бы Вы прежде всего не ввели ее в этот дом; о, я не был бы сейчас безумным созданием, кое видите перед собою!

В течение семи лет хозяйка моя и я были друг другу первейшей опорой и утешением. Даже милая собачка из десятого дома, хотя я и признаю, что допускал в ее отношении неподобающие вольности, даже она не смогла встать между нами. И вот является эта… утка! существо, лишенное сердца и соображения! И тотчас же хозяйка моя одолеваема восторгами в ее сторону – ни на что более и смотреть не желает! Ею хвалится перед гостями – ее произвела в фавориты – в то время как я, незамеченный, неоцененный, гляжу мрачно – и едва ли не с пеною у рта от ярости!

Госпожа, несравненно легче разрушить покой семьи, нежели его восстановить. И все же молю Вас – на задних лапах молю – попытайтесь искупить обиду, Вами невольно нанесенную в отношении меня, несчастного четвероногого, у которого не найдется греха перед Вами! Хотя я и создание низменное, все же прозреваю в Вас «дарование такой силы, что и гения приведет в отчаяние»; обратите же его в пользу избавления моей неизменно возлюбленной хозяйки от ее пагубного увлечения – откройте ей постыдность обретения новых любимцев в ее годы – заставьте увидеть жестокость ее… ее… Но мое перо отказывает мне… О сердце! Сердце мое! Ах! А-а-а! А-а-а-а-у-у-у-у!

Поскольку я принимал участие во вчерашней выставке ирландских терьеров в Эр, и остался весьма неудовлетворен судейством, считаю своим долгом теперь потребовать от Вас объяснения, что же побудило Вас действовать подобным образом. В разделе кобелей Вы отдали первое место Гаррифорду, с чем я спорить не стал бы, если бы Гаррифорд имел право выступать, что само по себе сомнительно, поскольку он чемпион породы. И если бы не этот его новый хозяин, то его там и не было бы, потому что ни один настоящий джентльмен не позволил бы себе выставлять чемпиона на этом уровне. Что же до Гиффорда – не будь второй конец его поводка в руках господина Ламсдена, на него никто и не взглянул бы, поскольку любой, кто хоть немного разбирается в ирландских терьерах, понимает, что глядеть там не на что. На третье место Вы поместили пса, у которого нет ничего, кроме ног; Фейган же остался четвертым – и это собака, взявшая первое место по стране перед компетентным судьей. Одно из двух: или вы ничего не понимаете в ирландских терьерах, или же медали вы присуждали не собакам, а владельцам.

Среди сук вы поместили Рэнди четвертой, в последний момент передвинув ее и вовсе с пятого места – в то время как в Глазго она была второй из двадцати участников. Вы же и присудили ей первое место в Уишо, а Эрин оставили без награды; вчера же Эрин поставили второй, выше той же самой Рэнди, и сделали вид, что с Эрин не знакомы – с этой псиной, которая слишком широка в груди, хромает на одну ногу, и имеет морду как у обезьяны. На кругу Вы мне сказали, что у Рэнди слишком мягкая шерсть – так шерсть у нее никак не изменилась с выставки в Уишо. Я разводил фокстерьеров, скайтерьеров и ирландских терьеров, когда Вы еще понятия не имели, что такое собака. Хотелось бы мне знать, откуда в Вас эта самоуверенность, позволяющая Вам на публике объявлять себя знатоком. Вывели Вы хоть одного ирландского терьера? Или хотя бы владели им? Вы считаете, что разбираетесь в их стойке? Если это и есть уровень Ваших знаний, то доверие Вам было оказано ошибочно. Уж не вообразили ли Вы, что я подчинюсь прихотям жалкого любителя? У меня нет возражений, если кто-то еще согласен предоставить Вам бесплатное образование; в мои намерения это не входит. Вчера, рассадив своих собак по местам, я пустился на поиски, надеясь получить от Вас разъяснение. Ваше великое счастье, что я Вас не нашел – а для будущих участников выставок ирландских терьеров великое несчастье, – потому что иначе я дал бы Вам несколько практических рекомендаций, которые вспоминались бы Вам всякий раз, когда Вы оказывались бы поблизости от ирландского терьера. Я предприму все усилия, чтобы наша встреча состоялась. В настоящее же время я требую от Вас объясниться. Я не собираюсь сплетничать у Вас за спиной, подобно тому, как поступили Вы вчера на кругу, поэтому предупреждаю заранее, что собираюсь написать касательно этого случая также и в «Животновода» и прочие издания.

Вчера Вы признались господину Ламсдену, что опозорились; господин Ламсден передал ваши слова мне, и теперь моя очередь сказать их Вам. Извольте объясниться немедленно.

Моя милая девочка, прежде всего – покаяние: это я заказала твое убийство. Я все заранее подготовила; пригласила ветеринара и медсестру в зеленом халате с белыми полосками – и все с недвусмысленной целью лишить тебя жизни. Да, я знаю. Я знаю, что ты об этом даже не догадывалась, потому что я много недель репетировала, как я буду от тебя это скрывать и как – когда настанет время – я буду пытаться не дать своей груди разорваться от ужаса и непереносимой, непереносимой боли.

Я села за стол на твоей кухне (а она всегда была твоей) и заполнила бланк, на котором спрашивалось, что нужно сделать с твоими останками. Я ставила галочки, а ты похрипывала во сне, на кровати в соседней комнате. Я произвела несколько разумных, обдуманных решений касательно этого прекрасного, такого знакомого тела, которое начало тебе так низко изменять. Потом, покончив с формальностями, я пришла к тебе и сделала то, что делала много дней и ночей, много месяцев и лет. Я легла за тобой, обняла левой рукой твою грудь, покрытую теперь шрамами, и зашептала тебе в ухо.

Я люблю тебя. Это и был мой секрет. И я скрывала его от тебя до тех пор, пока не прекратилось твое трудное дыхание, пока твои ноги не обмякли, пока твоя голова не налилась тяжестью моей вины. И когда я поняла, что ты меня уже не услышишь, я дала себе волю – дала выход этой бурной, бешеной реке потери. Я плакала, пока мои щеки не обуглились от слез, а уши не устали слышать рыдания.

Та еще картина.

Так. С покаянием закончили.

Теперь вот что. Прежде всего, это не некролог. Если честно, Пикл, некролога ты не заслуживаешь, потому что, как тебе хорошо известно, ты вела себя от рождения и до самого горького конца отвратительно.

Щенком ты развлекалась тем, что уничтожала все коробочки для дисков в доме. Ты перегрызала электрические и телефонные провода. Ты раздирала обувь и глотала пластик. Ты ныряла в мусорные баки, изваливалась в дерьме и слизывала мочу с тротуаров. Ты практически съела ножку моей кровати.

Твоя зрелость была отмечена переходом на мародерство из холодильника и кладовки. Ты вырывала мороженое изо рта младенцев; ты прыгала на праздничные столы, украшенные пирогами и тортами, и беспечно шагала по ним, втягивая в себя все, что попадалось по дороге.

У меня не осталось ни одной любимой вещи, которую ты бы не обтошнила. Ты никогда не отзывалась на свое имя, никогда не придерживалась тропы, никогда не переходила на зеленый, а по команде садилась только в том случае, если видела в моей руке кусочек сыра или курицы (разумеется, органической – и только на самый крайний случай свободного выгула).

И наконец необходимо подчеркнуть, что ты срала мне в постель (да, я знаю, что какашки выходили маленькие и аккуратные, но какашками они от этого быть не переставали, говно ты эдакое).

И вот еще что, раз уж мы об этом заговорили. Я на тебя зла. Почему? Да потому, что ты врушка, любезная. Ты делала вид, что здорова. Ты позволила мне отвезти тебя на ферму к Скарлетт и оставить тебя там на несколько месяцев, и все это время я думала, что все в порядке. Но все ведь не было в порядке, а? Пламя болезни уже разгоралось внутри тебя, кралось по внутренностям, поглощало и разрушало твое тело, пока я решила отвернуться.

Я смотрю на снимки, которые я получала в твое отсутствие, и теперь мне кажется, что я вижу то, чего не видела раньше – чуть потускневшие глаза, чуть обмякшие мышцы. Крохотные, микроскопические изменения в твоей кашемировой шерстке. Не могу от этого избавиться. Если бы я была рядом, то заметила бы раньше, да? Я, твой недреманный страж последних одиннадцати с половиной лет.

Я узнала об опухоли в тот же день, как прилетела. Скарлетт набрала меня, когда я садилась в поезд. Самые решительные моменты в жизни часто случаются буднично. Она появилась внезапно, эта шишка у тебя на шее, так же быстро и неожиданно, как обычно появлялась и ты сама. Ты не любила полумер, поэтому она выскочила сразу размером с лимон, окружив твой лимфатический узел.

На следующий день я забрала тебя домой в Корнуолл, туда, где нам всегда было уютнее всего, и ты снова позволила мне подумать, что ничего не случилось. Мы вставали на рассвете, любуясь рассветом в диснеевских тонах, и шли гулять по старым тропам – по крайней мере пока тебе это не наскучивало и ты не уносилась со всех ног в сторону, преследуя какой-нибудь интересный запах.

Но твой обман не мог длиться вечно – твое тело тебя выдало. Я стала замечать, что твоя грудь трудно поднимается по ночам. Твой лай стал хриплым. Ты больше не носилась по дому, разрушая все на своем пути. Ты была послушной (ты же никогда не была послушной). Ты ела медленно (издеваетесь?).

И все же, и все же – я себя успокаивала. Прости меня. В конце концов, мы справились с этим в прошлый раз, ты и я. В оба прошлых раза. И даже когда ветеринар сказал мне, что твои легкие оплетены злокачественной паутиной и что с этим ничего сделать уже невозможно, я немедленно принялась что-то делать. Я объезжала магазины здоровой пищи и возвращалась с пузырьками, тюбиками и флаконами. Тебе пришлось выкапывать свои обеды, драгоценные последние обеды, из-под залежей куркумы и озер рыбьего жира. Какая глупость. Какая, если задуматься, глупость. Наоборот, надо было позволить тебе все – торты, печенье, овсянку. Но мне казалось, что я еще могу тебя спасти. Мне в самом деле так казалось.

Я отказывалась верить, что ты, воплощенная жизнь, можешь уступить настолько прозаическому явлению, как смерть.

И кроме того – как ты могла быть смертельно больной, если ты каждый день так бегала, прыгала, играла?

А потом до меня дошло. Все это ты делала для меня. Вытаскивала себя на свет каждое утро. Для меня. Все только для меня.

И моя любовь, жестокая и собственническая, сдалась. По человеческим меркам тебе было уже восемьдесят.

Тебе было восемьдесят, и ты все еще запрыгивала в машину без моей помощи (помощь – это для старушек, а ты не умела быть старушкой). Ты все еще вышагивала по траве Хэмпстед-Хита своей грациозной волчьей походкой. Тебя заносило на поворотах, ты обнюхивала, облаивала, хулиганила, жила на пределе. В день своей смерти ты больше часа бродила по солнечному лугу, бесстрашная и беззаботная. Я так благодарна тебе за это.

Однажды на меня кто-то замахнулся; ты подпрыгнула и приняла удар. Когда я узнала, что не могу иметь детей, ты подставила мне свою шею в качестве подушки для рыданий. Мои отношения с тобой – самые долгосрочные из всех, которые мне удались, хотя любой мало-мальски компетентный психолог немедленно диагностировал бы созависимость. Ты была движителем моей жизни, метрономом моих дней. Ты задавала ритм, а все остальное ему подчинялось. Удивительное умение. Я просыпалась каждое утро от твоего осторожного поскребывания в дверь (оно было осторожным, да, но также внушающим ужас и разрушившим в конце концов все двери во всех спальнях в моей жизни – я просто стараюсь выставить тебя лучшей стороной), и последнее, что я слышала каждую ночь – это громкий умиротворенный вздох: ты залезла под свое одеяло.

Я многим признавалась в любви за эти годы: друзьям, родственникам, любовникам. Некоторые из них тебе нравились, некоторые – нет. Но моя любовь к тебе отличалась от всех прочих. Она заполняла пространства, в которых слова не имеют смысла.

Ты была кладовкой, где я могла спокойно хранить самое страшное, самое неназываемое. Ты была чистым, невинным счастьем – как трава, небо, ветер, солнце. Моя любовь к тебе не знала терпения, предела и здравого смысла. Она была одновременно бездумной и бездонной. Мой алхимик. Мой кошмар.

Благодарю тебя – за то, что ты шла рядом со мной в самые страшные, странные, острые дни моей жизни; за то, что твоя любовь не зависела от моих глупых решений и нелепых дорог, по которым я нас вела.

Благодарю тебя, Пикл. И люблю.

От четвероглазой особы, которая кричала на тебя, обнимала тебя, смеялась над тобой, кормила тебя, а также, по причинам, тебе абсолютно недоступным, зачем-то собирала твои какашки в маленькие пакетики.

Мелихово

16 апреля.

Вчера наконец прибыли таксы, добрейший Николай Александрович. Едучи со станции, они сильно озябли, проголодались и истомились, и радость их по прибытии была необычайна. Они бегали по всем комнатам, ласкались, лаяли на прислугу. Их покормили, и после этого они стали чувствовать себя совсем как дома. Ночью они выгребли из цветочных ящиков землю с посеянными семенами и разнесли из передней калоши по всем комнатам, а утром, когда я прогуливал их по саду, привели в ужас наших собак-дворян, которые отродясь еще не видали таких уродов. Самка симпатичнее кобеля. У кобеля не только задние ноги, но и морда и зад подгуляли. Но у обоих глаза добрые и признательные. Чем и как часто Вы кормили их? Как приучить их отдавать долг природе не в комнатах? и т. д. Таксы очень понравились и составляют злобу дня. Большущее Вам спасибо. На сучке ошейник с надписью. Я предоставлю Вам его в полной целости. Также предоставлю Вам и динарии, которые Вы израсходовали на пересылку собак. Хлопоты Ваши, но расходы пусть будут мои.

Погода у нас возмутительная. Сегодня, например, в 6-м часу утра был мороз, ясное небо, светило солнце и всё обещало хороший день; но теперь, в 8-м часу утра, небо уже покрыто облаками, дует с севера и пахнет снегом. Снегу еще очень много; езда возможна только на колесах, да и то с приключениями. Не пахали и не выгоняли скота. Должно быть, скот пойдет на подножный корм не раньше мая. Целое бедствие. Солома идет по 30–33 к. за пуд. Мы продаем своим по 20, а чужим по 22, и это принимается с причитываниями по адресу благодетелей, хотя, по-моему, 20–22 к. – цена бесстыдная. Мать и я воюем с ней, но ничего не можем поделать.

Вы спрашиваете, когда я в Петербург? Эва! Да кто теперь в Петербург ездит? Если приеду, то не раньше зимы.

Теперь маленькое недоразумение, которое можете рассеять только Вы. Помирите меня с В. В. Билибиным. Он на меня в большой обиде за то, что я будто бы в одном из своих писем спрашивал у Вас, сколько у него в настоящее время детей. Он знает, что его семейное положение мне хорошо известно, и потому запрос этот насчет детей мог понять не иначе как в ироническом и, следовательно, обидном для себя смысле. Тут что-нибудь одно из двух: или я не ясно выразился в письме и Вы меня не поняли, или же В<иктор> В<икторович> не понял Вас. Будьте добры указать ему то место, где я справлялся о детях, или же втолкуйте ему, что он не понял Вас. Пожалуйста.

Холодно! Скучно без хорошей погоды.

Читал, что Вас выбрали в гласные. Поздравляю.

Прасковье Никифоровне и Феде нижайший поклон.

Желаю Вам всего хорошего, а наипаче здравия.