Ветер бесновался: он завывал в снастях, бил воздушным кулаком по мачте, царапал парус. Щедро зачерпывая пену с гребня волны, этот пройдоха швырял ее в лицо Харальду. Будто издевался…

Конунг старался не моргать и впитывал эту соленую боль. Она была единственным чувством, способным отвлечь от другой боли под мышкой. Клин клином, как говорится…

Он сидел на корме, закутанный в гору дорогих, пропахших дымом и морем шкур. Казалось, никакой жар не сможет прогнать лед, въевшийся в кости. В ране, куда проклятый Бьёрн ткнул обломком стрелы, шевелилось что-то горячее и живое. Она пульсировала, нарывала, и ее поганый запах просачивался даже сквозь плотные повязки и густой аромат смолы и кожи.

Поражение…

Это слово звенело в его ушах громче, чем вой стихии за бортом.

Он проиграл. Он был разбит. Уничтожен и растоптан.

Его взгляд упал на тело, завернутое в пропитанную кровью холстину. В ней прятался Его брат. Рагнар… Теперь это была просто холодная плоть с уродливой дырой в горле, оставленной зубами того безумца, Сигурда. Харальд смотрел на этот сверток и не видел родича. Он видел насмешку богов. Видел символ своего краха.

Две трети его гордой, закаленной в боях армады теперь кормили рыб на дне бухты Буяна. И столько же людей… Воины, которых он вел к славе и единству. Они остались там, на том проклятом берегу, их кости смешались с пеплом и грязью.

Но это было еще полбеды. Настоящая проблема сверкала в глазах тех, кто выжил.

Он ловил на себе их взгляды, быстрые, как уколы… Он слышал приглушенный шепот, когда притворялся спящим. Шепот недовольства. Зародыш будущего бунта. Воин простит своему конунгу жестокость, жадность, даже несправедливость. Но он никогда не простит неудачи. Непростительно вести людей на бойню и вернуться с пустыми руками и разбитым знаменем.

Вся его жизнь… все, что он строил… было растоптано каким-то провинциальным ярлом и его шавкой!

Тут мысли Харальда обернулись в сторону другого человека.

Рюрик…

Это имя уже начинало обрастать легендами даже за пределами Буяна. Умный. Целитель. Чудотворец! Выскочка-трэлл, вознесшийся до небес. Это он стоял за всей этой несокрушимой обороной! Это его ум придумал эти проклятые машины, эту цепь, это «Пламя Суртра». Бьёрн был воином и тараном. А Рюрик… Рюрик был стратегом. И этот стратег переиграл его, великого Харальда…

Он с ненавистью взглянул на небо. Оно клубилось черными, синюшными тучами. В их грязной вате мелькали желтые, ядовитые зигзаги молний. Картина, достойная его настроения. Боги смеялись над ним. И Тор — громче всех…

Он почувствовал приступ слабости, и его прошибла дрожь. Паршивая рана… Она сводила на нет все его планы. Сейчас нужно было не мстить, не строить новые завоевания. Сейчас нужно было просто выжить. Добраться до дома. До своей крепости, до своей жены, до сыновей.

Мысль о последних заставила его сжать кулаки. После его смерти мог начаться кровавый хаос, дележ власти, междоусобица. Его дело, дело объединения, могло рухнуть в одночасье. Нужно было определять наследника. Сейчас, пока он еще дышал, пока его слово еще имело вес.

Он откинулся на шкуры, закрыв глаза, чтобы вновь увидеть то, что не давало ему покоя. Последний взгляд Бьёрна. Эта стальная решимость, эта глубинная вера в свой путь, переплетенная с запредельной ненавистью… А еще бесконечная, вселенская усталость.

Драугр тебя побери, Весельчак, — прошептал он в душе. — Ты все же сумел меня удивить!

Самое паршивое чувство на этом свете — это чувство вины. Оно не жжет, как ярость, не холодит, как страх. Оно давит мокрым и грязным камнем, намертво привязанным к твоей шее. И ты тащишь его за собой, спотыкаешься, падаешь лицом в грязь, а он все давит, не давая вдохнуть полной грудью.

Я ощущал его всем своим естеством. Я был виноват перед всеми.

Перед Бьёрном, который поверил мне и положил на алтарь этой веры свою жизнь, свою жену, своих детей. Перед Ингвильд, чье материнское тело так и не смогло защитить ее мальчиков. Перед Акселем и Олафом, которые так и не успели вырасти. Перед каждым воином, каждым жителем Буяна, чьи дома теперь были черными скелетами, а жизни — пеплом.

Мне не хватило ума. Не хватило слов. Не хватило силы, чтобы найти другой путь, чтобы переубедить этих упрямых, гордых людей, что с Харальдом можно договориться, что можно избежать этой бойни. Я когда-то преподавал историю, черт возьми! Я знал, к чему ведут такие войны! Но знание оказалось беспомощным против ярости и долга.

На душе было мерзко и пусто. Все, чего я хотел, — это рухнуть в темный угол, закрыть глаза и провалиться в небытие, где нет ни боли, ни ответственности. Но мир, жестокий и требовательный, не оставлял мне такой роскоши…

Едва стих последний лязг оружия и отчаянные крики сменились стенаниями раненых, ко мне начали стягиваться люди. Сначала по одному, застенчиво, с потерянным видом. Потом — группами. Они смотрели на меня с ожиданием. С некой потребностью.

Их миропорядок рухнул. Их конунг пал. Их вожди были мертвы или ранены. И они, как дети, искали того, кто скажет им, что делать дальше. Кто укажет дорогу в этом новом, ужасном мире. А дорогу указывать пришлось мне. И эта проклятая ответственность злила меня, жгла изнутри, как желчь.

Эйвинд подошел ко мне первым. Он был весь в саже и крови, но в его глазах по-прежнему прыгали игривые чертики. Он, ко всему прочему, шутливо раскланялся, размашисто и театрально.

— Ну что, конунг, — прохрипел он, — каковы будут первые повеления? Прикажешь заложить пир на тысячу человек? Или начнем с малого — найдем тебе корону поприличнее?

— Не сейчас, Эйвинд, — голос мой звучал хрипло и отчужденно. — Не тот момент.

— А по-моему, тот самый, — парировал он, не смущаясь. — Людям нужно видеть, что у руля стоит не призрак, а живой человек. Пусть и хромой, злой и некрасивый.

Он был прав. Черт его побери, он всегда был прав в этих простых, человеческих вещах. Но от этого не становилось легче.

— Ладно, — выдохнул я, смиряясь с неизбежным. — Первое: собери людей, тех, кто еще может держать ведро. Туши, что еще горит. И найди мне всех раненых. Всех, понял? Наших, чужих — всех.

— Будет сделано, ярл, — кивнул Эйвинд, и в его глазах мелькнула тень былой серьезности. Он развернулся и пошел, уже отдавая первые приказы своим уставшим товарищам.

Я видел, как Астрид, бледная, но собранная, уже руководила группой женщин и нескольких уцелевших мужчин. Они методично, с каменными лицами, стаскивали тела в длинные ужасающие ряды. Опознавать было почти некому. Она встретила мой взгляд, и в ее глазах я прочел железную решимость. Мы просто должны были сделать это. Должны были закончить этот кошмар и остаться людьми.

Я поймал взгляд Асгейра. Старый воин стоял, опираясь на секиру, его могучее тело было испещрено ссадинами и порезами. Рядом с ним, на голой земле, сидел Торгрим.

— Асгейр! Торгрим! — крикнул я. — Организуйте патрули вокруг всего поселения. Мало ли, вдруг Харальд приготовил нам сюрпризы? Или он может вернуться, почуяв нашу слабость.

Асгейр лишь мотнул головой, без лишних слов собирая вокруг себя верных людей. Торгрим молча кивнул и поднялся на ноги. Его умные глаза уже оценивающе скользили по остаткам частокола.

— Лейф! — мой голос сорвался на крик. Я увидел высокую фигуру воина, который, казалось, искал, куда бы приложить свою ярость. — Собери пленных в одном месте. Всех, кто выжил из отрядов Харальда. И организуй надежную охрану. Я не хочу самосуда.

Лейф хотел было возразить, но затем лишь сурово кивнул и сильнее сжал рукоять своего топора.

— Будет сделано, Рюрик.

Все разошлись, и на мгновение я остался один посреди этого хаоса. Но одиночество было обманчивым. Десятки глаз по-прежнему следили за мной. Ждали. Я был тем, кто должен был нести этот груз. А мне до смерти хотелось от него спрятаться…

Воздух у старой кузницы пропитался страхом и звериным возбуждением. В этом густом и колючем мареве трудно было дышать.

Преодолевая острую боль в икре, я втиснулся в стену спин, разделявшую Лейфа и его людей от моря ярости. Перед нами, за хлипким заслоном из сомкнутых щитов, клокотала толпа. Живой, дышащий ненавистью организм. Сотни глоток выплевывали оскорбления, выдавали очередь из раздраженных криков.

— Отдайте их! Пусть ответят! Око за око! Мы в своем праве!

— Они убили моего сына! Совсем мальчишку! Вон он, тот ублюдок, что это сделал! Сидит связанный и скалится! Отдайте мне убийцу моего ребенка!

Пленные воины Харальда сидели на земле, спинами прижавшись друг к другу. Молодые пацаны с первым пушком на щеках, седые ветераны с пустыми взглядами, изувеченные, с окровавленными повязками. Они смотрели в землю, на свои руки, куда-то внутрь себя. Они знали. Их судьба висела на волоске, и этим волоском была моя воля, хрупкое терпение Лейфа и тонкая пленка человечности, которая уже не выдерживала напора праведного гнева.

Какой-то могучий детина рванулся вперед. Он швырнул в Лейфа окровавленный обломок копья.

— Альфборгский выродок! Что ты тут вообще делаешь! Свали! Не твое это дело — наших обидчиков от смерти закрывать!

Лейф, великан, на чьей кольчуге запеклась и наша, и чужая кровь, лишь напряг свои бугристые плечи. Его челюсти сдвинулись, заскрипели, скулы выступили белыми пятнами. Он не удостоил обидчика взглядом, его холодные синие глаза были прикованы ко мне, полные немого вопроса и готовности. Его воины, человек десять, все как на подбор — крепкие, закаленные — сомкнули строй еще теснее. Они не обнажали оружия, работали плечами, локтями, грудью, оттесняя самых яростных, принимая на себя плевки, проклятия и удары.

Сердце колотилось где-то в горле. Нужно было действовать. Сейчас. Пока первая стрела не просвистела в сторону беззащитных пленных и не началась та самая бойня, которую уже нельзя будет остановить.

Я сделал шаг вперед, разрывая линию щитов, и поднял руку. Боль в ноге ударила настолько остро, что в глазах потемнело, но я вжал ее в землю, выпрямившись во весь свой не самый выдающийся рост.

— Буянцы! Соплеменники! Услышьте меня!

Гул на мгновение схлынул, сменившись настороженным шипением. Они знали меня. Целителя. Скальда. Человека, который сегодня смог продемонстрировать свои невероятные таланты по уничтожению себе подобных. Того, кто смог потопить большую часть флота Харальда. В этом мире такое особенно ценилось.

— Мы не станем их казнить! Не сейчас! Не вот так, сгоряча, как стая волков!

— А зачем мы тогда кровь свою проливали⁈ — взревел седой воин с окровавленной повязкой на голове и пустыми глазами. — Моего брата, моего названого брата, они зарубили! Я требую его голову! Десять их голов за одну его!

— И я! — подхватил другой, тряся обгоревшим обломком копья. — Они мой дом спалили! Все, что копил, все, что строил — всё в пепел! Пусть ответят!

Волна гнева снова ударила в нас, угрожая смыть последние преграды. Я понял: разум здесь бессилен. Нужно было говорить на их языке. Языке выгоды и выживания.

— Месть для викинга — это всё! — крикнул я, и мой голос неожиданно для меня самого обрел новую металлическую силу. — Я понимаю! Клянусь Одином, я понимаю вашу ярость! Меня бы тоже распирало! И у меня, как и у вас, тоже есть право на отмщение!

Я резко вытянул руку, указав на руины за спиной толпы.

— Но посмотрите вокруг! Взгляните на наш Буянборг! Видите эти головешки? Чуете этот пепел, в который превратились ваши дома? Ваши амбары с зерном? Ваши корабли на причале, что были вашей славой и кормильцами⁈

Они замолчали, нехотя оглядываясь. Картина тотального разрушения была красноречивее любых моих слов.

— Кто все это отстроит заново? Вы? Одни? Сгорбленные над бревнами, забыв про луга и стада? Про торговлю и славу? Пока вы будете восстанавливать свои жилища, кто будет рыбачить и охотиться? Кто будет ковать оружие для новых битв? А в том, что они будут, я ни капельки не сомневаюсь!

Я сделал паузу, давая им немного подумать.

— Нам нужны рабочие руки! — я ткнул пальцем в сторону пленных. — Сильные, мужские руки! Они будут валить лес в наших чащобах! Таскать камни для новых стен! Восстанавливать причалы! Они отработают свою жизнь сполна! Каждую крошку хлеба, каждую каплю эля они будут добывать потом и кровью за свое вторжение! За каждый сожженный дом! За каждую нашу слезу!

По толпе прошелся ропот. Уже не такой яростный. Во всяком случае, я стал видеть проблески здравого смысла в глазах некоторых жителей.

— Давайте дадим им эту возможность! — продолжал я, подхватывая эту зыбкую волну. — Пусть поработают на наше благо. Пусть помогут нам снова встать на ноги, стать сильнее, чем были! А уж когда все будет отстроено, когда мы окрепнем… тогда и решим, что с ними делать. На тинге. По закону наших отцов!

Мой довод, наконец, попал в цель. Я видел, как в глазах многих гаснет слепая ярость и зажигается искра того самого холодного, скандинавского прагматизма. Выжить. Восстановиться. Использовать врага. Обратить его силу в свою пользу. Это был язык, который они понимали на уровне инстинктов.

Но в эту зыбкую неустойчивую тишину вклинился новый голос. Глубокий, бархатный, обволакивающий, как теплый мед. Голос, привыкший вещать и убеждать.

— Рюрик, конечно, прав… Мудро рассуждает юноша. Очень мудро.

Толпа расступилась с почтительным подобострастием, пропуская вперед группу людей. Впереди всех шел дородный викинг в отборных, лоснящихся мехах, поверх которых была небрежно накинута роскошная синяя накидка тонкой шерсти, испещренная сложной серебряной вышивкой. И — я не мог не заметить — пятнами чужой, запекшейся крови, будто специально оставленными для демонстрации.

Его личные дружинники, человек пятнадцать, держались сзади, но их руки, лежащие на рукоятях топоров, говорили о спокойной профессиональной готовности к бою.

Я сразу узнал его… Это был Берр. Хозяин восточных хуторов, владелец лучших пастбищ и самого большого торгового корабля. Один из самых богатых и влиятельных людей Буяна. Он часто крутился рядом с Бьёрном.

— Друзья мои! Братья! — обратился он к толпе, раскинув руки широким, отеческим жестом, будто желая обнять всех разом. — Рюрик предлагает нам путь разума. И это похвально! Но… — он сделал театральную, выверенную паузу, и его умные, хищные, как у старого лиса, глаза медленно скользнули по мне, оценивающе, снисходительно, — позвольте же мне спросить. Кто дал ему, в сущности, право решать за всех нас?

Лейф резко, как на пружине, дёрнулся. Его рука сама собой легла на рукоять боевого топора. Его люди, словно отражение, синхронно сделали полшага вперед, и воздух снова наэлектризовался, запахло новой кровью. Дружинники Берра ответили тем же, их строй стал плотнее. До боя оставался один неверный вздох.

Берр лишь благодушно улыбнулся, снова подняв руку в том же примирительном жесте. Жесте хозяина положения.

— Я никого не хочу оскорбить! Ни в коем случае! Ничьих заслуг не умаляю! — его голос звенел искренней, почти отеческой заботой. — Я просто называю вещи своими именами! Вы все меня знаете! Берра с восточного хутора! Вы все знаете, чей скот первым идет на продажу, чьи корабли привозят лучший товар, кто здесь самый богатый и, осмелюсь сказать, уважаемый человек после… после нашего павшего, оплакиваемого конунга Бьёрна? Это — я!

Он похлопал себя по груди ладонью, и в его голосе зазвучали ноты неподдельной, уверенной в себе силы.

— Я знаю, как вести дела. Я знаю, как торговать. Я знаю, как считать скот и зерно. Я знаю, как привести этот край к благоденствию, к процветанию! Поэтому, братья мои… на предстоящем тинге голосуйте за меня! Изберите меня вашим ярлом! Вашим конунгом! И я сразу же, в первый же день своего правления, уважу вашу праведную, вашу справедливую просьбу! Мы решим судьбу этих псов Харальда так, как того требует наша честь и наша выгода! А пока… пока, как верно заметил Рюрик, пусть живут. И приносят пользу. Под строгим надзором, разумеется.

Он был чертовски хорош. Он говорил просто, понятно, без заумных слов, играя на их самых базовых чувствах — уважении к богатству, к авторитету, жажде порядка и стабильности.

Толпа загудела одобрением. Имя «Берр!» понеслось над головами единым хором. Угроза резни миновала, но ее сменила другая угроза — угроза власти этого сытого и хитрого человека.

Люди, кивая и переговариваясь, начали расходиться, бросая на нас с Лейфом последние насмешливые и упрекающие взгляды.

Берр неспешно подошел к нам. Его дружинники остались на почтительном отдалении.

— Рано тебе еще в ярлы метить, парень, — снисходительно сказал он мне, и на его блестящих жиром губах растянулась жалостливая улыбка. Он подмигнул, будто делил со мной негласную шутку. — Без обид! Ты победил Харальда. Вернее, твои хитрости помогли его победить. Ты, без сомнения, талантлив. Умен. Но одного ума, поверь старому, мало. Нужны связи. Ресурсы. Золото. Люди, которые будут тебя слушаться не из страха или восторга, а потому что ты — источник их благополучия. — Он обвел рукой окрестности, и этот жест был полон безраздельной собственности. — Вступай под мои знамена. Будь моей правой рукой. Моим советником. Моим голосом на тинге. И мы с тобой многого добьемся. Очень многого. Я тебя не обижу и обласкаю. Уж поверь!

Мозг заработал с бешеной скоростью, анализируя, взвешивая, просчитывая варианты. Открытое противостояние сейчас было чистым самоубийством. У него — деньги, земли, влияние, вооруженные до зубов и преданные люди. У меня — зыбкий авторитет «героя», добрая воля немногих и десяток верных, но измотанных, истекающих кровью воинов. Нужно было время. Нужно было играть. Притворяться. Гнуть спину, чтобы потом выпрямиться.

Я сделал на лице максимально искреннее, даже немного растерянное и польщенное выражение.

— Это… это щедрое предложение, Берр. Очень щедрое. Честно говоря, я не ожидал… Позволь мне обдумать его. Как следует. На досуге. И… спасибо. Большое спасибо. Что согласились пощадить пленных. Для Буяна, для всех нас, это сейчас важнее всего. Важнее любых амбиций.

Берр рассмеялся. Его смех был громким, раскатистым, заразительным, но до холодных и оценивающих глаз он не доходил.

— Пустое, Рюрик! Пустое! Время сейчас такое. Сейчас нам это всем выгодно!

Он хлопнул меня по плечу, как старший товарищ по оружию, развернулся и, кивнув своим верным «мордоворотам», неспешно и уверенно зашагал прочь. Чертов победитель, не оставляющий сомнений в том, кто здесь истинный хозяин положения.

Лейф повернулся ко мне. Его лицо можно было выставлять заместо туч во время шторма.

— Не нравится он мне, Рюрик. Совсем. От него разит предательством и подлостью, как от протухшего кита. Ты, действительно, думаешь склонить голову перед этим торгашом? Стать его прихвостнем?

Я провел рукой по лицу, смывая с него маску подобострастия и наивности. Боль, усталость, горечь — все вернулось ко мне сторицей.

— Нет у меня никакой власти, чтобы ее отдавать, Лейф. Есть только долг. Раны. И горы трупов, которые нужно предать огню. Я не конунг. Я даже не ярл. Я просто… человек, который пытается заткнуть дыры в тонущем корабле.

— Ошибаешься, — сурово сказал Лейф. — Власть — это не трон из дуба и не золотая цепь на шее. Это взгляды, которые тянутся к тебе в твоем лазарете. Это мечи, которые обнажаются, когда ты идешь в бой. Это тишина, которая воцаряется, когда ты начинаешь говорить. Многие тут за тебя горой. Я — за тебя горой. Если хочешь… я могу заняться этим Берром. Тихо. Чисто. Чтобы никто и не узнал, откуда ветер подул.

В его голосе не было ни злобы, ни кровожадности. Была простая, солдатская, безэмоциональная констатация факта. Решение проблемы. Как срубить мешающее дерево.

— Откуда такое рвение? — спросил я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть в их синеве истинные мотивы.

— Ты знаешь, откуда, — так же прямо, без обиняков, ответил он. — Ты спас моего отца, когда все остальные махнули на него рукой. Ты — мой друг. И я видел, как ты сражался сегодня. Не ради добычи или славы. Ради людей. Ради жизни. Такие, как Берр, этого не простят. Они либо сломают тебя, либо купят, либо убьют. Третьего не дано.

— Да, знаю, — кивнул я, и в горле снова встал ком. — Но я не хочу играть в темную. Не хочу начинать свое правление, если оно случится, с тайного убийства. Ты ведь слышал Вёльву и Сейдмада? Боги сделали свой выбор. А я… я лишь хочу спасти как можно больше жизней и восстановить Буянборг. По опыту знаю… — я горько усмехнулся, вспоминая запыленные тома по истории, лекции о феодальной раздробленности и придворных интригах, — такие люди, как Берр, — большие занозы в заднице. Но пока они с тобой, а не против тебя, они бывают чертовски полезны. У него есть зерно, чтобы нас всех прокормить зимой. У него есть скот. У него есть целые корабли, уцелевшие вдали от бухты. То, чего у нас сейчас нет. Нужно быть гибким, Лейф. Как ива, что гнется под ветром, но не ломается.

Лейф хмыкнул, недоверчиво покачав головой.

— Вряд ли ты его под себя подомнешь, Рюрик. Он старый, матерый волк. А ты… ты для него щенок. Умный, хитрый, но щенок. Он тебя сожрет и не поперхнется.

— Если меня изберут на тинге, — тихо, но с железной, непоколебимой уверенностью произнес я, — то подомну. Не сомневайся. У меня есть методы. Не такие, как у него. Не кинжал из-за угла и не подкуп. Другие. Более изощренные. Я заставлю его самого захотеть работать на общее благо.

— Поскорее бы это случилось, — прошептал Лейф, и в его голосе прозвучала несвойственная ему тоска, почти мольба. — Мне будет нужна твоя помощь. Настоящая. Военная. Не два десятка воинов, а настоящая дружина.

— И я окажу тебе ее, друг. Я дал слово. Но у меня неспокойно на душе, — я понизил голос, переводя разговор в практическое русло. — Думаю, будет лучше, если ты отправишь парочку своих самых верных, самых незаметных и хитрых людей в Альфборг. Нам нужно понять, что замышляет твой брат. Вдруг он решит, что сейчас — идеальный момент напасть на нас. Если бы я был на его месте, с его амбициями и его обидой… я бы не упустил такого шанса.

Лейф замер, его синие глаза впились в меня с новой долей уважения.

— А ты опасный человек, Рюрик…

— Нет, — устало покачал я головой, глядя на дым, поднимающийся над городом. — Просто стараюсь думать наперед. На несколько ходов. Это не делает человека опасным. Это делает его живым. А я очень хочу жить. И я хочу, чтобы жили те, кто мне дорог.

— Хорошо, — кивнул Лейф, его лицо вновь стало решительным и твердым. — Я займусь этим сегодня же. Отправлю пару своих соколов. Но помни свое обещание. После того, как ты станешь конунгом, мне будут нужны твои воины, чтобы вернуть то, что мое по праву крови и закона.

— Для Буяна ты — самый выгодный и надежный сосед, Лейф. Ведь мы друзья. А Торгнир… Торгнир возненавидел меня с первой же нашей встречи. Так что этот вопрос для меня решенный. Я предпочту видеть в Альфборге тебя, а не его.

Лейф одобрительно, с силой хлопнул меня по плечу, от чего я едва не потерял равновесие, а затем обнял меня, сковав в своих медвежьих, стальных объятиях.

— Договорились, будущий конунг!

Сознание возвращалось нехотя, словно выныривало из древесной смолы. Первым пришло чувство глухой и размытой ломоты во всем теле. Затем — холодный липкий пот на затылке и огненная нить боли в ноге.

Я лежал на широком ложе в покоях Бьёрна. Полуденные лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, били мне прямо в глаза и заставляли жмуриться.

Я проспал целые сутки. Цикл дня и ночи. И никто не посмел меня потревожить. Не посмел или… понял. Понял, что чаша переполнена, что ресурсы даже «Дважды-рожденного» не безграничны.

С трудом усевшись с краю, я почувствовал, как боль вонзилась в виски. Слабый, но противный озноб пробежал мурашками под кожей. Меня лихорадило… Слабенько, но предупреждающе…

Я принялся осматривать свои раны. Повязка на икре сочилась желтовато-кровянистым пятном. Запястье, поврежденное в схватке с воином Харальда, распухло и горело, как раскаленный уголь.

Я размотал пропитавшиеся потом и сукровицей тряпки и сморщился от противного запаха. Промыл раны остатками кипяченной воды из глиняного кувшина, стоявшего на табурете. Потом достал из-под подушки маленький, тщательно завернутый в ткань сверточек — мой личный неприкосновенный запас полезностей: мед, смешанный с толчеными травами, ивовая кора и клюквенная кашица.

Я сдобрил раны медом и клюквой, затем перевязал их свежими лоскутами, сорванными с края простыни. Движения были выверенными, автоматическими. Уже давно успел набить руку.

А когда я принялся старательно пережевывать ивовую кору, скрипнула дверь. В проеме, окутанный утренним полумраком коридора, возник Эйвинд. На его лице играла знакомая ухмылка, а в руке он держал большой резной рог.

— На, вот выпей, конунг! — протянул он мне рог, шагнув в комнату. — Сладкий сон и хворь отгонит. Гарантирую!

Я поморщился, пытаясь встать. Каждая мышца в теле отзывалась пронзительной болью.

— Пить с самого утра? — хрипло проворчал я. — Не самая лучшая затея, знаешь ли…

— Ну, если ты не хочешь… — Эйвинд сделал театральное движение, будто отводя рог, но в его глазах прыгали чертики. Он знал, что я не откажусь.

— Давай сюда… — я сдался, взял тяжелый рог и сделал несколько долгих глотков. Янтарная бражка обожгла горло, но тут же по телу разлилось блаженное обманчивое тепло, на миг отогнав озноб. Так себе панацея, но сейчас ничего лучшего под рукой не было.

Положив рог на сундук, я подошел к большой деревянной бадье с водой, щедро зачерпнул и начал умывать лицо, шею, грудь, смывать с себя остатки сна и болезненного пота. Холод обжег кожу, заставив вздрогнуть и прочихаться, но голова прояснилась.

Из открытого окна, выходящего во внутренний двор, донеслись приглушенные голоса. Я выглянул. Астрид, моя красавица, стояла рядом с Вёльвой. Они о чем-то тихо, но оживленно беседовали. Астрид оживленно жестикулировала, ее лицо было серьезным, Вёльва внимательно слушала и периодически кивала.

Мое сердце сжалось от странной смеси грусти и нежности. Мы не спали эту ночь вместе. Она осталась с другими женщинами, помогая готовить тела к погребению, омывая их, облачая в чистые рубахи, а я рухнул здесь, в одиночестве, как подкошенный. И что удивительно — я не спешил торопить события. Не рвался в ее объятия, как изголодавшийся зверь. Сейчас мне было достаточно просто знать, что она здесь, рядом. Что она жива.

Девушка, словно почуяв мой взгляд, повернула голову. Ее лицо озарилось слабой, но желанной улыбкой.

— Рюрик! Наконец-то ты проснулся! Мы уж думали, ты заболел.

Я вышел к ним на крыльцо, опираясь на косяк, стараясь не хромать слишком явно. Благо Эйвинд не пытался мне помочь. Я не хотел выглядеть слабым в глазах любимой женщины, и мой друг это прекрасно понимал.

— Так и есть. Но это мелочи…

Астрид нахмурилась, ее тонкие брови сдвинулись, в сапфировых глазах мелькнула тревога.

— Что случилось?

— Ерунда… — махнул я рукой, стараясь, чтобы это выглядело убедительно, — Просто раны ноют. Ничего страшного. Пройдет.

Вёльва медленно перевела на меня свой мутный белесый взгляд.

— Я могу осмотреть тебя, Рюрик. Правда, не сейчас. — бросила она. — Души не могут ждать. Им нужен путь. Нам нужно идти к побережью и провести обряд.

Эйвинд, стоявший поодаль, кивнул, и его лицо стало серьезным.

— Да-да! Пока ты спал, мы всех своих выволокли на берег и подготовили погребальные плоты с ладьями. Бьёрна, Ингвильд, мальчишек, Сигурда… всех, кого смогли опознать. Нам нужно попрощаться с героями. Проводить их до врат Вальхаллы.

Мне ничего не оставалось, как молча кивнуть и последовать за ними. Спускаться к побережью пришлось, преодолевая каждый шаг. Нога горела, словно в нее вставили раскаленное лезвие, но я стиснул зубы и шел, опираясь на посох, который мне любезно подсунул Эйвинд.

Берег представлял собой душераздирающее и одновременно величественное зрелище. Десятки плотов и несколько настоящих ладей, уцелевших в бою или поднятых со дна бухты, стояли на отмели, готовые к своему последнему плаванию. Они были убраны еловыми и сосновыми ветвями, а на них, уложенные на щиты, покрытые лучшими плащами, шкурами и кольчугами, лежали тела павших. Воздух был густым и тяжелым от запаха смолы, хвои, морской соли и смерти. Сотни людей столпились на берегу — бледные, закопченные, с пустыми от горя или застывшими в суровой решимости глазами. Тишина стояла гнетущая, нарушаемая лишь мерным плеском волн, криком чаек и сдержанными всхлипами.

Вёльва, поднявшись на большой валун, поросший скользким зеленым мхом, воздела руки к небу, где медленно плыли рваные, свинцовые тучи. Ее голос ритуальным ножом вспорол эту тишину.

— Один! Всеотец! Прими в свои чертоги могучих воинов! Они пали с мечом в руках, их кровь оросила эту землю, а ярость ослепляла врагов! Пусть валькирии проводят их в золотые палаты Вальхаллы, где их ждут бесконечные пиры, песни скальдов и вечная слава! Фрейя! Богиня любви и битвы! Возьми к себе тех, кто пал с честью! Чьи сердца были чисты, а руки крепки! Пусть их души найдут покой в твоих зеленых, тенистых лугах Фолькванга! Духи земли, моря и ветра! Примите их тела, верните плоть кругу бытия, а дух — великому потоку, что течет через Мидгард!

Она говорила долго, обращаясь к богам, к стихиям, к самой судьбе — Урдр. Люди слушали, затаив дыхание, их лица были обращены к ней, словно к источнику последней надежды. Затем она повернулась ко мне, и ее палец, костлявый и прямой, указал на меня.

— Рюрик, Дважды-рожденный! Наследник дела павших! Скажи свое слово. Они шли за тобой. Они видели в тебе будущее. Проводи их с честью.

Все взгляды устремились на меня. Комок подкатил к горлу. Я подошел к самому краю воды, к тому месту, где на огромном, почерневшем от крови и гари драккаре, убранном щитами и рваными знаменами, лежали Бьёрн, Ингвильд, их сыновья и Сигурд. Я видел их лица, будто заснувшие, но не обретшие покоя, и не находил слов. Все, что я знал — заученные речи из учебников, пафосные цитаты из саг, сухие строчки летописей — казалось мелким, ничтожным, картонным перед лицом этой подлинной, всесокрушающей трагедии.

Но молчание было бы предательством…

— Они не умерли! — мой голос сорвался на хриплый, надрывный крик, но его было слышно до самого конца берега, до самых скал. — Они ушли в легенду! Бьёрн Веселый, чей топор пел песню ярости! Сигурд Крепкая Рука, чья честь оказалась крепче стали! Ингвильд, чья любовь согревала очаг этого города! Аксель и Олаф, чья кровь была невинна, а смелость — велика! И многие другие! Наши братья, сестры, мужья, жены и дети! Их имена будут петь скальды, пока стоят эти скалы и шумят эти моря! Пока потомки наших потомков будут рождаться под этим небом! Они защищали свой дом, свой очаг, свою честь! Они показали нам, что такое настоящая ярость и настоящая верность! Они пали, но их дело живет! В каждом из нас! В каждой поставленной стене, в каждом поднятом мече, в каждом вздохе свободного человека! Мы будем помнить! Мы будем строить! Мы будем жить! И каждый раз, поднимая рог с медом, мы будем вспоминать их! Мы будем говорить: «За них!» Пусть огонь очистит их души, пусть вода унесет их к берегам вечности, пусть ветер развеет их прах в звездной пыли! Вальхалла ждет! Фолькванг ждет! Они уходят в бессмертие!

Я схватил горящий факел, который протянул мне Эйвинд. Рука дрожала. Я шагнул в ледяную, обжигающую воду и поднес огонь к смоляной пакле, густо уложенной под бортом драккара Бьёрна. Пламя с сухим, жадным треском схватилось, поползло вверх по потемневшему дереву. Вслед за мной десятки и сотни других факелов коснулись погребальных костров.

Вскоре весь берег озарился очищающим заревом. Жар бил в лицо, заставляя отступать, дым щипал глаза и застилал горизонт. Ладьи и плоты, подхваченные течением и попутным ветром, медленно поплыли в сторону открытого моря, превращаясь в плавучие погребальные костры. Это было и ужасно, и прекрасно. Смерть и возрождение. Конец и начало.

Астрид стояла рядом, беззвучно плача, ее плечи мелко дрожали. Я обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как ее слезы просачиваются сквозь ткань моей рубахи. Она прильнула ко мне, и мы молча смотрели, как уплывают в последний путь те, кто был нам семьей, опорой и прошлым.

Люди вокруг начали тихо, на низких нотах, напевать древнюю погребальную песнь. Голоса сливались в единый гул, полный скорби, тоски и торжественной силы. Я чувствовал их поддержку, их общую боль и их молчаливое согласие нести это бремя вместе…

Вокруг нас сомкнулся густой и плотный круг. Он дышал азартной злобой и первобытным любопытством. Воздух трещал от напряжения, словно перед грозой. Толпа ревела, и этот рев был живым существом — многоголовой гидрой, жаждущей хлеба и зрелищ.

— Ставлю на Рюрика! Давно хотел посмотреть, на что он способен! — выкрикнул какой-то сморщенный дед.

— Ты-то и ставишь? — буркнул молодой викинг старику. — У тебя портки… И те в долг взяты! Ха-ха!

— Альмод его раздавит! Раскроши кости этому выскочке! — орала какая-то пышная женщина.

— Пусть боги решают! Пусть Один оставит нам лучшего!

Я стоял в центре этого гомона, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух будто нафаршировали свинцом. Он потяжелел и теперь обжигал легкие раскаленными гирьками. Лихорадка отплясывала сальсу на зубах. Нога кричала от боли, будто в нее вставили зазубренный клинок и забыли его там навеки. Рука опухла и нервно пульсировала, угрожая взорваться. Я чувствовал каждый удар собственного сердца — оно штурмовало кадык…

В десяти шагах от меня на пне восседал мой противник. Чудовище, рожденное в самых мрачных сагах, которые я когда-либо читал в другой жизни. Его лысый череп блестел на солнце, как отполированный булыжник. Грудь, покрытая паутиной шрамов и грубыми татуировками с молотами Тора, медленно вздымалась. Он смотрел на меня свиными, тупыми глазками, и в них таилось спокойное, почти скучающее ожидание. Обычно, так мясники смотрят на скотину, которую вот-вот поведут на убой. Неприятный взгляд…

Берр стоял чуть поодаль, скрестив руки на жирной груди. Его потное лицо сияло самодовольством. Он уже мысленно подсчитывал выгоды от своей победы. Он видел мою хромоту, мою смертельную бледность, предательскую дрожь в руках. Он видел, как мне трудно просто стоять, — не то что сражаться.

Но сквозь гул толпы ко мне прорвалась Астрид. Лучик солнца…

Она грубо оттолкнула дружинника Берра, не обращая внимания на его ворчание. Затем подбежала ко мне и, прежде чем я успел что-либо сказать, вцепилась пальцами в края моей кольчуги и поцеловала.

Её губы были сухими и горячими, как раскаленные угли. В этом поцелуе был вкус крови, пота, горькой полыни и непреклонной решимости. Она вложила в него всю свою душу.

Она оторвалась, её сапфировые глаза горели так близко от моих, что я видел в них только два синих пламени, два бездонных океана, готовых поглотить меня.

— Не смей умирать, Рюрик! — её шёпот полыхнул искрой. — Слышишь меня? Не смей! Клянусь своей матерью и всеми богами, что сидят в Асгарде! Если ты умрешь, я последую за тобой! В Хель, в Нифльхейм, в самую глубокую яму преисподней! Ты не уйдешь один! Я везде найду тебя!

Она отступила на шаг. Её рыжие волосы мелькнули закатом в ласке ветров. Эта страшная клятва, прозвучавшая перед всем народом, ударила по мне сильнее, чем любая булава. Ставки взлетели до небес. Теперь на кону была не только моя жизнь, не только власть, не только будущее Буяна. На кону была Астрид…

Годи поднял свой резной посох. Толпа затихла, затаив дыхание. Было слышно, как где-то каркает ворон.

— Вызов принят! — рявкнул жрец. — Да свершится воля богов на этом поле! Поединок насмерть. Хольмганг. Право выбора оружия за оскорбленной стороной. За Рюриком!

Все взгляды устремились на меня. Меч и щит. Топор. Копье. Секира. Боевой молот. Голова гудела, мысли путались, проносились обрывками воспоминаний — лекционные залы, пыльные фолианты, схемы сражений… и окровавленные лица павших друзей. Что выбрать против этой горы мышц и ярости? Что даст мне хоть какой-то призрачный шанс? Секира? Нет, она слишком тяжела для моей поврежденной руки. Копье? Это дистанция, но в круге ему негде будет развернуться.

— Меч, — выдавил я, заставляя свои связки работать. — И щит.

Альмод фыркнул.

— И я возьму то же самое, — просипел он. — Чтобы было не скучно тебя ломать. Хочу посмотреть, как ты запоешь, когда я буду отрубать тебе пальцы по одному.

Годи кивнул, его старческие, выцветшие глаза были непроницаемы.

— Правила просты и вечны, как камни на этом поле. Поединок ведется до смерти одного из участников. Выход за круг — поражение. Бросить оружие — поражение. Боги видят вас. Предки видят вас. Пусть Один примет достойного в свои чертоги!

Мне подали меч — хороший и сбалансированный клинок. А, чуть погодя, вручили круглый деревянный щит, обитый по краю плотной кожей, с массивным стальным умбоном посередине. Он показался мне невероятно тяжелым, будто его отлили из чугуна.

Альмод же довольствовался огромным двуручным мечом, который казался в его руке коротким гладиусом. Был у него и щит… Да такой, что им можно было бы вышибать крепостные ворота.

Мы сошлись в центре круга. Земля под ногами была утоптана, но она скрывалась под скользкой желтизной листвы.

Я едва держался на ногах. Казалось, еще мгновение — и я рухну наземь, и все кончится, даже не начавшись. Но странное дело — глядя в пустые, бездушные глаза Альмода, слушая ровное, тяжелое дыхание Астрид за спиной, я почувствовал холодную ярость. Ярость загнанного зверя, у которого за спиной зиял обрыв. Ярость человека, которому некуда отступать.

«Он сильнее. Он здоров, — начал я лихорадочно рассуждать. — Но он медленный. Однообразный. Он привык давить, а не фехтовать. Его щит — это таран. Его меч — дубина. Его голова… его голова занята только одним — как раздавить. Надо использовать это. Надо быть умнее…»

Но Альмод не стал ждать моих придумок. Он был не из тех, кто церемонится…

Он двинулся на меня тяжелой и властной поступью хозяина положения. Его массивная туша скрывалась за щитом, меч он держал легко, почти небрежно, но я видел, как играли мышцы на его обнаженных плечах.

Я отступил, заходя ему в бок, стараясь держаться на своей здоровой ноге, волоча за собой раненую, как мешок с камнями. Круг сузился. Я чувствовал на себе горячее дыхание толпы, ее дикий, голодный интерес. Чувствовал взгляд Берра — жаждущий и алчный, как у самого заправского купчины. Чувствовал взгляд Астрид — полный мольбы и веры.

— Бегай… — сипло проворчал Альмод. — Бе-е-е-гай. Я люблю, когда дичь бегает. От этого мясо становится только вкуснее!

Он сделал внезапный, на удивление резкий выпад. Его меч со свистом рассек воздух, и я едва успел подставить щит. Удар был сокрушительным. Это было землетрясение. Дерево щита треснуло. Острая, жгучая боль пронзила и без того мою поврежденную руку, прошла по всему телу, вонзилась в мозг. Меня отбросило на два шага назад.

Толпа взревела, почуяв предпосылки для первой крови. Им нужна была зрелищность. И я развлекал их…

Я отскочил в сторону, меняя позицию, заставляя мышцы работать через боль. Моя нога горела, но адреналин, этот верный друг обреченных, начинал глушить самые острые сигналы. Я вспомнил все, чему когда-то учился в 21-ом веке. Все, что я видел в боях и в кромешном аду бухты Буянборга. Все, что читал в трактатах Вегеция и в сагах о древних героях.

Альмод снова атаковал. Тот же мощный, рубящий удар сверху, словно он рубил дерево. Я не стал принимать его на щит, зная, что он просто разнесет его в щепки. Я сделал короткий, резкий шаг в сторону, позволил тяжелому клинку пройти в сантиметре от моего плеча, и сам нанес быстрый, колющий удар, целясь в его открытый, ничем не защищенный бок.

Мой меч скользнул по мышцам, рассекая мясо в кровь. Но берсерк лишь усмехнулся, обнажив желтые зубы, и, используя инерцию своего промаха, ударил меня в грудь своим массивным щитом.

В меня будто влетел болид. Я отлетел, кувыркнулся по грязной земле, едва удерживая меч в руке. Воздух вырвался из легких с противным, хриплым звуком. Я встал на колено, откашлялся. Во рту был солоноватый, медный вкус крови. Я прикусил щеку.

— Слабо! — проревел он, и его голос прокатился по толпе, вызывая одобрительный гул. — Ты царапаешься, как девчонка! Иди сюда, ублюдок, и я насажу тебя на свой меч.

Этот урод выставил свой клинок между ног и изобразил характерные движения бедрами.

Я не поддался на провокацию, и он пошел на меня снова. Его тень саваном легла на мою макушку.

Я поднялся. Голова кружилась, в ушах стоял звон. Но я видел его. Видел его уверенную, тяжелую поступь. Видел, как он держит щит — слишком низко, прикрываясь им, как стеной, но оставляя открытой верхнюю часть головы и шею. Миг. Всего миг. Одно неверное движение. И я преуспею!

Он занес меч для очередного сокрушительного удара. Я сделал вид, что подставляю щит, но в последнее мгновение, собрав все свои силы, рванулся вперед, входя под его руку. Мой меч блеснул на солнце, целясь в шею, в сонную артерию…

Но Альмод был не так прост, как я надеялся. Инстинкты заставили его резко отклониться, и мой клинок лишь скользнул по его щеке, оставив неглубокую, но кровоточащую полосу.

Он взревел от ярости и оскорбления. Его, Альмода Наковальню, вновь тронуло это жалкое насекомое! Кровь сочилась по его грязной, загорелой коже, капала густыми каплями на алую листву.

— Выродок! Я разорву тебя на части и сожру твою печень!

Его атаки стали более яростными, но и более беспорядочными. Он рубил, не целясь, полагаясь на грубую силу, пытаясь просто смести меня с лица земли. Я уворачивался, отскакивал, подставлял щит, который трещал и разлетался на куски под его ударами. Осколки дерева и металла впивались мне в лицо, в шею. Я чувствовал, как теплая кровь течет из пореза на лбу, заливая правый глаз. Мир стал красным и расплывчатым.

Я отступил к самому краю круга. Дышал, как загнанный зверь, рот был открыт, слюна смешивалась с кровью. Левая рука онемела от постоянных, сокрушительных ударов по щиту. Правая дрожала, но всё еще удерживала рукоять меча. Я был на грани.

Альмод стоял в центре, тяжело дыша. Пот струился с его лысого черепа. На его лице застыла тупая, звериная злоба. Он тоже устал. Я видел это. Его движения стали чуть более медленными, чуть более тяжелыми. Он привык, что его жертвы не держатся так долго. Я стал для него неприятным сюрпризом.

— Кончай его, Альмод! — кричал Берр, его голос срывался от нетерпения и проступающего страха. — Хватит играть с ним! Добей его!

Альмод посмотрел на своего хозяина, потом на меня. В его глазах что-то изменилось. Исчезло скучающее ожидание. Появилось мрачное, сосредоточенное решение. Он понял, что я не рядовой воин. Я был опасен. Я изматывал его. Я заставлял его тратить силы.

Он сменил тактику. Он перестал рубить с размаху и начал работать своим двуручником, как дубиной, нанося короткие, мощные, точно рассчитанные удары по моей защите, выбивая из меня последние силы. Он методично ломал меня. Мой щит развалился окончательно, от него осталась лишь рукоять и жалкий обломок дерева с умбоном. Я отбросил его с глухим стуком.

Я остался с одним мечом против его меча и его целого, массивного щита.

Он кровожадно улыбнулся. И это была улыбка человека, который знал, что игра окончена.

— Всё, мальчик. Пора спать. Валькирии тебя уже заждались…

Он пошел на решающий бросок. Он знал, что я ранен, знал, что я у края, знал, что у меня нет щита. Он сделал широкий, финальный замах, чтобы отсечь мне голову одним красивым, эффектным ударом. Чтобы угодить толпе. Чтобы угодить Берру.

И это была его роковая ошибка. Та самая, которую я ждал все это время. Та самая, на которую подсознательно надеялся. Он открылся. Вся его мощная шея, вся гортань, вся ключица были как на ладони. Все его внимание, вся его ярость, вся его мощь были сосредоточены на этом одном, сокрушительном ударе.

Я вложил в свои ноги всю оставшуюся силу, всю свою ярость, всю свою боль, все свое отчаяние и всю любовь к Астрид, которая горела во мне, как последний огонек в стуже. Я рванулся вперед. Прямо на него. Навстречу смерти.

Его меч со свистом прошел у меня над головой, я почувствовал, как ветер от клинка раздувает мои мокрые от пота волосы.

А мой меч вошел ему в горло.

Я всадил его по самую рукоять. Чувствуя, как сталь пробивает плоть, хрящи, трахею, вены. Теплая, липкая, алая кровь хлынула мне на руку, залила лицо, ослепила мой единственный зрячий глаз. Я почувствовал ее соленый вкус на губах.

Альмод замер. Его маленькие, глубоко посаженные глаза внезапно стали огромными и стеклянными. В них билось тупое, животное непонимание. Из его пробитого горла с шипением вырвался пузырящийся клокочущий звук. Он выпустил меч, и тот с тяжелым стуком упал на утоптанную землю.

Я попытался дернуть свой клинок на себя, ожидая, что он рухнет. Но сил не хватило. И этот гад не упал!

Вместо этого его рука, толстая, как бревно, молниеносно взметнулась и впилась мне в горло. Пальцы, сильные как тиски, сдавили глотку, перекрывая воздух. Я задохнулся, пытаясь вырваться, но его хватка была мертвой.

Он грозно ухнул и поднял меня.

Это было невозможно, немыслимо! Он поднял меня одной рукой, как щенка. Кровь хлестала из его раны, заливая мне лицо и грудь горячим липким потоком. Он занес другую руку, схватил меня за пояс и, с низким, булькающим рыком, швырнул в сторону.

Я пролетел по воздуху и врезался в первый ряд зрителей. Мы рухнули кучей, я — на них, они — на меня. Крики, ругань, хруст. Я лежал, оглушенный, не в силах вздохнуть, слыша, как кто-то хрипит подо мной.

Подняв голову, я увидел Альмода. Он все еще стоял, колыхаясь, как дерево под ударом топора. Из его горла торчала рукоять моего меча. Он сделал шаг, потом второй, прошел почти половину круга, оставляя за собой широкую, алую дорожку. Его взгляд был пуст и устремлен в никуда.

Потом его колени подкосились. Он осел сначала на одно колено, затем на другое. Постоял так мгновение, как молящийся идол, и тяжело, с глухим стуком, повалился набок. Его тело вытянулось в судороге, могучие ноги дернулись, брыкая желтую листву, и он, наконец-таки, замер.

Из горла у него по-прежнему торчал мой меч. Круглая площадка была тиха, если не считать моего хриплого, судорожного вдоха.

Я неуклюже встал и, пошатываясь, подошел к поверженному противнику.

Гробовая тишина повисла над опушкой леса. Даже ветер стих.

Никто не кричал. Никто не шевелился. Все в шоке смотрели на рубиновое озеро, растекавшееся на желтой листве возле тела Альмода.

Я стоял, пытаясь поймать дыхание, но вместо воздуха в легкие врывался только запах крови и смерти. Каждый мускул, каждая кость в моем теле кричала от боли и истощения. Лихорадка вернулась, затуманивая сознание, делая мир нереальным, плывущим. Еще мгновение — и я рухну рядом с ним, побежденный не врагом, а собственной немощью.

Я медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову. Мой взгляд, сквозь пелену крови и пота, нашел Берра. Он стоял во втором ряду, вцепившись пальцами в плечи своих дружинников. Его лицо, еще секунду назад сияющее уверенностью, было белым, как свежевыпавший снег. Его глаза были выпучены от чистого, неприкрытого ужаса и неверия.

Я сделал шаг. Потом другой. Я шел к нему, шатаясь, как пьяный, оставляя на земле кровавые следы. Толпа молча, в каком-то священном ужасе, расступалась, пропуская меня. Я видел их лица — бледные, испуганные, восхищенные. Видел Эйвинда, который смотрел на меня с широкой, лихой ухмылкой, но в его глазах стояли слезы. Видел Лейфа, который кивнул мне, и в его суровом взгляде было одобрение воина.

Я подошел к Берру вплотную. Он был выше и толще меня, но в этот момент он казался маленьким и жалким, как ребенок, застигнутый врасплох.

Я медленно поднял свою окровавленную правую руку. Ладонь и пальцы были липкими от теплой крови Альмода.

Я нежно, почти ласково, положил ее ему на лоб. На его влажную, холодную кожу.

Он вздрогнул, как от удара током. Все его тело затряслось в мелкой, унизительной дрожи.

Я провел ладонью вниз, по его носу, по пухлым, безвольным губам, по двойному подбородку. Багровая, отвратительная полоса осталась на его бледной, потной коже. Он выглядел так, будто его только что зарезали, будто он был жертвой, а не заказчиком.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Мои губы дрогнули. Я сказал всего одну фразу. Тихо, хрипло, но так, чтобы слышали ближайшие, чтобы каждый слог впивался в сознание, как шип.

— На колени…

Это сработало, как заклинание. Его ноги подкосились сами собой. Ветки хрустнули под его тяжестью. Он уронил голову, не в силах выдержать моего взгляда.

И этот жест сработал, как костяшка домино…

Сначала один старый воин с седыми висками. Потом другой, молодой парень, что только что кричал за Берра. Потом десятки, сотни. Воины в кольчугах, бонды в грубых одеждах, ремесленники с мозолистыми руками, женщины в платках — все, кто был на этом поле, опускались на колени. Они начинали бить себя в грудь, сперва несогласованно, потом все ритмичнее, все громче. Словно одно огромное, могучее сердце забилось в такт на всей поляне.

Зз сотен глоток вырвался один, нарастающий, как гром перед бурей, сокрушительный крик:

— Рю-рик! Рю-рик! Кон-унг! Кон-унг!

Это был рёв признания и преданности. Рёв дикой, первобытной, языческой силы, которая возносила меня на вершину, делая из человека — правителем, из воина — королем.

Я наклонился к самому уху Берра, который дрожал, прижавшись лбом к земле, словно пытаясь в нее провалиться.

— Отныне ты мой, Берр, — прошептал я, и мой голос был слабым, как шелест листьев, но каждое слово падало, как молот Тора. — Все твои владения — мои. Твои корабли, твои стада, твои полные амбары, твои лавки в чужих землях. Ты будешь служить мне. Верно. Преданно. Безропотно. Если я заподозрю тебя в заговоре, если ты посмотришь на меня косо, если твоя тень покажется мне слишком длинной… Я раскрою над тобой кровавого орла. Ты слышал саги? Ты знаешь, как это делается? Я изучу этот вопрос специально для тебя. Я буду твоим личным палачом. И я буду медленным. Очень медленным. Ты будешь умолять о смерти, но я не услышу.

Он судорожно сглотнул. Его плечи затряслись еще сильнее. Он попытался что-то сказать, вымолить пощаду, но смог лишь издать жалкий, похожий на всхлип щенка, звук. Он кланялся еще ниже, словно пытаясь вжаться в землю, стать ее частью, чтобы избежать моей воли.

Я выпрямился. Мир шатало. В глазах танцевали черные и багровые пятна. Меня мутило от потери крови, от дикой боли, от нечеловеческого напряжения. Но я нашел в себе силы поднять руку. Окровавленную, но твердую.

Рёв толпы начал стихать, переходя в напряженное, почтительное внимание.

— Люди Буяна! — мой голос сорвался на первой же ноте, но я продолжил, заставляя каждое слово звучать четко и властно. — Вы выбрали меня камнями! И я подтвердил ваш выбор… сталью и кровью!

Новый, еще более мощный взрыв ликования прокатился по полю. Топот ног, удары в грудь, дикие крики. Я снова поднял руку, и они послушно затихли.

— Отныне я ваш конунг! Я… обещаю… — я перевел дух, черпая силы из последних глубин, из той самой ярости, что привела меня сюда, — править по справедливости! Не по прихоти, а по закону! Законам нашим, древним и мудрым! Заботиться о вас, как о своей семье! О сирых и убогих, о стариках и детях, о воинах и землепашцах! Вместе мы отстроим наш город из пепла! Вместе мы переживем самую лютую зиму! Вместе мы станем сильнее, чем когда-либо прежде! И горе тому, кто посмеет поднять на нас руку!

— Да! Слава Рюрику! Слава! — кричали они с маниакальным фанатизмом.

— Но прежде чем мы начнем это великое дело… — я продолжил, и мой взгляд, сквозь толпу, нашел Астрид. Она стояла, все так же прямая и гордая, как скала, ее лицо было бледным, как полотно, но глаза сияли таким светом, что затмевали солнце. — Я хочу объявить кое-что! Как конунг, я имею право взять в жены ту, кого выберу я! И мое сердце… мое сердце уже давно, с первого дня, когда я увидел ее, принадлежит только ей!

Я протянул к ней руку. Кровавую, дрожащую от изнеможения…

— Астрид из дома Бьёрна! Дитя великого рода, племянница моего друга и предшественника! Выйди ко мне!

Она не заставила себя ждать. Она прошла через толпу, которая расступалась перед ней, как перед жрицей. Она подошла ко мне, не глядя на кровь, на грязь, на мое изможденное, почти трупное лицо. Она взяла мою окровавленную руку в свои чистые, нежные ладони.

— Моя любовь к тебе искренна, — сказал я, глядя только ей в глаза, и в этот момент это была единственная, непреложная правда в моей жизни. — Она не выдумана, не наиграна. Она родилась в грязи хлева, выросла в дыму сражений и закалилась в горниле общей потери. Мое сердце заполнено только тобой. Никогда еще ни один конунг не получал в жены женщину, равную тебе по силе духа, уму и благородству! Астрид… — я сделал последнее усилие, и мой голос зазвучал громко и ясно, как никогда. — Согласна ли ты стать моей женой? Моей опорой в жизни и в правлении? Дай мне право защищать тебя не только как мужчина, но и как конунг!

В ее сапфировых глазах стояли слезы, но она улыбалась такой счастливой, такой озаренной изнутри улыбкой, что мое сердце, казалось, перестало болеть. Она подняла руку и нежно, как мать, провела ладонью по моей окровавленной щеке, смазывая кровь и грязь.

— Я уже дала тебе свой ответ на холме, мой хромой, упрямый, безумный конунг, — сказала она так, чтобы слышали все. Её голос был чистым и звонким, как утренний колокол, зовущий на молитву. — И я, Астрид из дома Бьёрна, не меняю своих решений. Ни перед людьми, ни перед богами. Да, Рюрик. Я буду твоей женой! Твоей опорой! До последнего моего вздоха!

Одобрительный рев толпы заглушил ее последние слова. Люди обнимались, подбрасывали в воздух шапки, били в щиты.

— Пир! — завопил, пробиваясь ко мне сквозь толпу, голос Эйвинда. Его лицо сияло. — Устраиваем самый грандиозный пир на всем Севере! Пусть мед льется рекой! А мясо сыпется горами! Пусть звучат песни до утра! Пляски до самого рассвета! Пусть все знают — у Буяна новый конунг и новая невеста!

Все смеялись, кричали, поздравляли друг друга, хлопали меня и Астрид по плечам. Казалось, тяжесть последних дней, горечь потерь и ужас войны на миг отступили перед лицом этой двойной победы — обретенной власти и рожденной надежды. Буян оживал.

Я стоял, держа за руку Астрид, и смотрел на ликующий народ. На Эйвинда, который уже тащил кого-то из бондов к повозке, из которой выглядывали бочонки с медовухой. На Лейфа, который мрачно, но с нескрываемым одобрением кивал мне. На Торгрима, который ухмылялся во всю свою черную бороду и что-то кричал про новые доспехи для истинного правителя.

Но все раны — и старые, и новые — разом напомнили о себе с утроенной силой. Острая, раздирающая боль в ноге пронзила меня, как раскаленный докрасна вертел. Лихорадочный жар охватил все тело, будто меня подожгли изнутри. Черные пятна перед глазами сомкнулись в сплошную, непроглядную пелену. Звуки триумфа стали отдаленными и приглушенными, словно доносились из-под толстой воды или из другого измерения.

— Рюрик? Ты как? — тревожно спросила меня Астрид, ее пальцы сжали мою руку сильнее.

Я попытался что-то сказать. Улыбнуться. Сказать, что все в порядке, что это просто усталость. Но мои губы не повиновались.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как темнота накатывает внезапно, безжалостно и окончательно.

Я не почувствовал удара о землю. Я не услышал испуганных криков Астрид и Эйвинда. Я просто провалился в бездну, унося с собой эхо ликующих криков, тепло ее руки и соленый вкус крови на губах. Победа была одержана. Цена — заплачена.

Волны с ленцой облизывали гальку и нежно перекатывали чёрные камушки… Их скрежет действовал Вигго на нервы. Он сидел на мшистом валуне и смотрел на линию горизонта, где свинцовое небо сходилось с морем в страстных объятиях.

Его боевой топор лежал на коленях — тяжелый, неудобный, но такой родной. Он водил большим пальцем по лезвию, чувствуя его убийственную остроту, и представлял, как эта сталь входит в плоть и кость. Это успокаивало.

Перед ним, по грудь в ледяной осенней воде, стояли три рабыни. Южанки. Купленные за бесценок на самом краю цивилизованного мира. Смуглые, хрупкие и темноволосые, как самая чёрная норка… В их глазах по-прежнему горел огонь южного солнца… Но тлеть ему оставалось недолго. Вигго знал это наверняка.

Девицы были раздеты догола, их тела била крупная дрожь. Прекрасная молодая плоть постепенно превращалась в бледнеющую от холода массу.

Им не повезло… Он был добр к ним с самого начала. А они приняли это за слабость. В какой-то момент им почудилось, что они могут над ним смеяться. Они шептались и прятали улыбки за тонкими пальцами, когда он проходил мимо них. Наверняка, обсуждали его мужское достоинство. Все в Ларсгарде знали его слабость к женщинам. И его жестокость по отношению к ним. Он был господином их жизни и смерти, а они — развлечением, живыми куклами, чьи страхи он коллекционировал, как другие коллекционируют редкие монеты. Только вот эти девицы прибыли сюда недавно и, на свое несчастье, не успели узнать Вигго получше…

— Холодно, пташки? — нарочито ласково спросил он. — Северные воды бодрят. Очищают душу. Ваши южные реки — это стоячее болото по сравнению с этим.

Одна из девушек, та, что была посмелее и чьи глаза еще хранили огонек непокорности, попыталась что-то сказать, но от холода лишь беспомощно кивнула, судорожно сжимая руки на груди, пытаясь сохранить последние капли тепла.

Вигго ухмыльнулся. Он медленно, с наслаждением, достал из-за пояса свой короткий узкий нож. Покрутил его в ловких пальцах, поймав тусклый осенний свет на отполированной до блеска стали. Потом, не меняясь в лице, метнул.

Клинок с тихим, аккуратным всплеском вошел в воду в нескольких сантиметрах от бедра самой дерзкой рабыни. Он намеренно промахнулся. Девушка вскрикнула, как раненый зверек, и отпрыгнула. Южное солнце в ее глазах стало закатываться, сменяясь луной страха. Именно этого он и ждал.

— Ой, — безразлично протянул Вигго, развалившись поудобнее на камне. — Это всё моя неуклюжесть! Уронил. Теперь ныряй, красавица. Верни господину его игрушку. И смотри не порежь свои нежные пальчики.

Девушка, не раздумывая, нырнула. Вода сомкнулась над ее темной головой. Две другие продолжали стоять, окаменев от ужаса. Он любовался их страхом, как ценитель любуется редкой фреской, впитывая каждую деталь, каждый оттенок паники.

Спустя какое-то время рабыня вынырнула. Она задыхалась. Посиневшее лицо выглядело мертвым. Девушка морщилась от болезненных судорог. В ее вытянутой руке дрожал нож — удлиненная серебряная слеза.

— Умница! Неси его сюда, — скомандовал Вигго, не двигаясь с места. — Быстро!

Она побрела к нему, спотыкаясь о скользкие камни, обжигая босые ноги острым ракушником. Вода стекала с ее тела ручьями, рисуя на коже причудливые узоры. Она подошла почти вплотную, протягивая клинок, как дань. И на миг замерла. В ее глазах, помимо страха и покорности, вспыхнула искра. Искра дикой, необузданной ненависти. И решения. Она смотрела на его обнаженную шею, на грудь, прикрытую лишь тонкой рубахой. Мысль пронзила ее, как молния. Один быстрый бросок. Вонзить сталь в горло этому исчадию. Свершить правосудие. Ценой своей жизни.

Вигго заметил это мгновенное преображение. Его губы медленно растянулись в широкой кровожадной улыбке. Он медленно, словно дикая кошка, поднялся с валуна, возвышаясь над ней своей могучей фигурой. Подошел так близко, что почувствовал ледяной холод, исходящий от ее кожи, и запах страха — кислый и резкий.

— Ты можешь это сделать, — тихо прошептал он, заглядывая ей прямо в душу, сверля ее своим тяжелым, пронзительным взглядом. — Я вижу, ты хочешь. Пронзи мое сердце! У тебя есть шанс. Один-единственный. Шанс стать героиней в глазах своих подружек. Шанс умереть с мыслью, что ты победила.

Она замерла, завороженная его взглядом, как кролик перед удавом. Ее рука с ножом дрогнула.

— Но тогда, — продолжил он с мрачным удовольствием. — твоих подружек прибьют к носам моих драккаров, как украшения. Морские ветра будут свистеть в их волосах, а чайки — выклевывать им глаза. А тебя… тебя живьем скормят моим псам. Они голодны. И им нравится теплое, трепещущее мясо. Они начнут с мягких мест. Ты боишься смерти, южный мотылек? Дрожишь перед вечными льдами Хель?

Его слова повисли в морозном воздухе. Искра в глазах рабыни погасла, затоптанная лавиной ужаса. Она судорожно сглотнула, и, опустив взгляд, почтительно, обеими руками, протянула ему нож рукоятью вперед.

Вигго взял его, взвесил на ладони и с театральным вздохом разочарования спрятал за пояс.

— Жаль. Я уже предвкушал новую шкуру для моей коллекции. Вы все, южане, одинаковы. Дрожите перед вечным покоем. Цепляетесь за свою жалкую, никчемную жизнь, как ракушка за днище корабля. Вы не понимаете, что смерть — это не конец. Это дверь. Дверь в пиршественный зал Одина. В светлую Вальхаллу, где льется рекой хмельной мед, где вечно длится самая яростная, самая прекрасная битва, а по вечерам твои раны заживают, и ты пируешь с самими богами! Мы, викинги, лелеем смерть. Мы ждем ее, как невесту. Мы поем ей песни. Мы идем к ней с улыбкой на устах! А вы… вы лишь удобряете собой нашу землю. Служите фоном для нашей саги.

В этот момент с моря донесся протяжный и тоскливый звук рога.

Вигго резко повернул голову. Из-за темного, поросшего чахлыми соснами мыса, словно смертельно раненый зверь, тяжело и медленно выходил драккар. Его некогда алый парус был изорван в грязные клочья, щиты на борту, символ гордости и непобедимости, потемнели от гари, крови и морской соли. Это был корабль его отца, Харальда Прекрасноволосого. Но триумфом здесь не пахло. Скорее — бегством.

Потом его взгляд упал на нос корабля. Туда, где обычно красовалась резная свирепая голова дракона, вселяющая ужас в сердца врагов. Теперь там болталось нечто. Изуродованное, почти сгнившее, почерневшее от времени и непогоды тело. Его едва можно было опознать как человеческое.

По морю, словно стая раненых птиц, шли и другие корабли. Жалкие, потрепанные остатки некогда величественного, непобедимого флота Харальда. Тени былой мощи. Зрелище, от которого кровь стыла в жилах.

Вигго медленно перевел взгляд на девушек. Вся его насмешливая, садистская легкость испарилась, сменившись немой яростью.

— Проваливайте, — бросил он им сквозь стиснутые зубы. — Сгиньте с глаз моих. Если я услышу хоть один ваш шепот, хоть один смешок, сдеру с вас кожу живьем и сделаю себе новые портки. Понятно?

Девушки, не веря своему счастью, бросились к куче своей жалкой одежды, на ходу натягивая грубые платья, и пустились бежать прочь от берега, от этого демона в человеческом облике, чья ярость была страшнее любого шторма.

Вигго же не сводил глаз с приближающегося драккара. В его душе бушевал шторм. Недоброе предчувствие сжало его сердце. Неужели поражение? Неужели Харальд проиграл?

— Отец, — трепетно прошептал он в сторону корабля. — Молю богов, чтобы ты был жив. Или чтобы ты пал в бою, с мечом в руке, как подобает воину. С лицом, обращенным к врагу. А не сгнил в постели, как старый, больной пес. Ибо если ты побежден… то это значит, что в мире появилась сила, способная сокрушить нас… И мне придется иметь с ней дело.

Восковая свеча отбрасывала трепещущие тени на бревенчатые стены горницы. Воздух потяжелел от крови и аромата целебных трав.

Астрид уже вторую ночь не смыкала глаз. Силы покидали ее, уплывали, как песок сквозь пальцы, оставляя после себя лишь хрупкую, хрустальную пустоту. Движимая лишь силой воли, она меняла повязки на теле Рюрика, с содроганием глядя на багровые, воспаленные швы, на пурпурные синяки, на раны, из которых сочилась сукровица.

Она прижималась к нему всем телом, когда его била лихорадка, пыталась согреть своим теплом его ледяную влажную кожу. Шептала ему на ухо старые молитвы Фригг, заклинания, простые, глупые слова любви, которые приходили ей на ум. Все, что могло бы стать якорем, цепью, что удержала бы его душу в этом мире. Рядом с ней…

Она почти ничего не ела и не могла спать. Отчаяние точило ее изнутри, выедая последние остатки надежды.

По Буянборгу ползли слухи: «Конунг умирает, новая власть не продержалась и дня»; «Нам нужен сильный лидер, а не полумертвый скальд, пришедший из ниоткуда».

Эйвинду и Лейфу приходилось наводить порядок кулаками и угрозами. Они были ее опорой, ее щитом, двумя скалами, о которые разбивались волны паники. Но как долго щит может выдерживать напор, если меч в руках воина сломан?

Страх сжимал ее горло терновым обручем. Она потеряла дядю Бьёрна, своего могучего и неукротимого медведя. Потеряла тетку Ингвильд, чьи руки пахли хлебом и уютом. Потеряла двоюродных братьев, озорных мальчишек, чей смех еще недавно звенел в этих стенах. Весь ее мир, вся ее родня, все, что было ей дорого и знакомо, остались лежать в холодной земле или сгорели в очищающем пламени погребальных костров.

Оставался только Рюрик. Он был ее якорем в бушующем море хаоса. Если он умрет… Она уже представляла себе это. Ярко, в мельчайших деталях, как будто это было пророчество. Она оденется в свое лучшее платье, возьмет в руки его меч, взойдет на погребальный драккар и ляжет рядом с ним, обняв за плечи. Потом подожжет сухой хворост…

Лучше яркий стремительный конец в ослепительном пламени, чем долгая серая и безрадостная жизнь в тени чужого очага, с нелюбимым мужем, в чуждом ей мире.

Она опустила голову на край постели, и слезы — росинки с полыни — покатились по ее щекам, оставляя на простыне мокрые пятна. Она смотрела на него. На его светлые, спутанные волосы, похожие на выгоревшее на солнце льняное поле. На его густые, темные ресницы, отбрасывающие причудливые тени на исхудавшее, бледное, почти прозрачное лицо. На волевой, упрямый подбородок, даже в беспамятстве не потерявший своей твердости. На шрамы — новые и старые… Он был так красив. Чужой, иноплеменной красотой, которая и манила, и пугала. И так бесконечно далек от нее, унесенный в туманное, холодное царство Хель, куда ей не было пути.

Она протянула руку и нежно провела пальцами по его виску, чувствуя под кожей ровный слабый пульс. Единственное доказательство, что он еще здесь.

— Вернись ко мне, — прошептала она. — Я не могу одна. Я не хочу одна. Ты обещал. Ты поклялся перед богами и людьми. Не смей так легко отступать.

В этот момент дверь в горницу распахнулась. На пороге, опираясь на руку Эйвинда, возникла Вёльва. Ее древнее сморщенное лицо казалось очень серьезным.

— Прости за опоздание, деточка, — проскрипела старуха. — Леса стали неспокойны, а духи требуют дани и внимания. Но я принесла то, что нужно. Добрые травы, собранные в полнолуние на могильных холмах. Сильные снадобья, что варятся в котле три дня и три ночи. Я помогу нашему конунгу найти тропинку обратно, в мир живых. Уверена, даже Один, Всеотец, подождет его у своих врат еще немного. Ему еще рано пить из рога в Вальхалле.

Астрид вскочила на ноги, сердце забилось в груди, как птица, угодившая в силки. Надежда тонкой паутинкой дрогнула в душе.

— Любая помощь… Я согласна на любую помощь! Лишь бы он жил! Именем всех богов, лишь бы он дышал!

Эйвинд, стоявший за спиной вёльвы, мрачно кивнул. Он выглядел крайне уставшим, в бороде застряли какие-то соринки, но в глазах не было места отчаянию.

— Он крепче, чем кажется, Астрид. Он выдержал хольмганг с этим уродом Альмодом. Выдержал падение с обрыва в ледяную воду. Выдержит и эту лихорадку. Он же как сорная трава — чем больше его бьешь, тем крепче он держится за жизнь!

Вёльва проковыляла к ложу. Она достала из складок своей темной одежды маленький флакон, сшитый из плотной овечьей кожи. Сняла пробку. Резкий и горький запах разлился по горнице, перебивая все остальные ароматы. Старуха поморщилась, поднесла флакон к бледным, потрескавшимся губам Рюрика и влила ему в горло темную густую жидкость.

— Если это не поможет, — ворчливо, без особых эмоций произнесла вёльва, пряча пустой флакон в свои неисчерпаемые недра, — то ничего уже не поможет. Никакие травы, никакие заговоры. Теперь остается только ждать. Его душа блуждает где-то в туманах между мирами. Меж льдами Нифльхейма и пламенем Муспельхейма. Нужно дать ей время. Дать ей самой найти дорогу домой.

Астрид снова опустилась на край кровати и сжала в своих изящных пальцах его неподвижную ладонь. Она чувствовала, как последние силы покидают ее. Как темнота затягивает и манит к себе, обещая отдых и покой.

Вёльва протянула свою дряхлую руку и коснулась головы Астрид. Прикосновение было легким, как паутинка. Но от него по телу девушки разлилось странное, необъяснимое спокойствие. Словно ее во время метели окутали теплым пледом.

— Ничего не бойся, дитя мое, — сказала колдунья. — Я видела вас вместе. Я видела счастье в твоих глазах. Настоящее счастье! Что рождается не из покоя, а из совместно пройденной бури. Оно не обманет. Оно сильнее страха, сильнее смерти. Так что… ничего не бойся. Он вернется. Он должен вернуться. Песня Буяна еще не спета.

С этими словами она развернулась и вышла из горницы, унося за собой шлейф таинственности и едкий запах своего зелья. Эйвинд бросил Астрид ободряющий взгляд и последовал за старухой, прикрыв за собой дверь…

Астрид вновь осталась одна…

Я очнулся на рассвете.

Свет только-только начинал пробиваться сквозь ставни, окрашивая мир в нежные, акварельные тона — бледно-золотой, пепельно-серый, легкий сиреневый.

Боль растекалась по телу густым клейким сиропом. Голова раскалывалась, словно по ней прошлись кузнечным молотом, во рту стоял привкус ржавых гвоздей и подгоревшего кизяка.

Но это пробуждение, несмотря на всю его физическую агонию, показалось мне самым прекрасным, самым желанным, самым дорогим моментом за всю мою жизнь.

Потому что я был не один…

Рядом со мной, на одном ложе, под одним меховым покрывалом, лежала Астрид. Она спала, свернувшись калачиком, как испуганный ребенок, положив свою голову мне на грудь, прямо под ключицу.

Ее рыжие распущенные волосы пахли дымом очага и полевыми травами. Они раскинулись по моей коже огненным живым водопадом. Ее лицо, умиротворенное и чистое в сонной неге, было обращено ко мне. Длинные темно-золотистые ресницы сверкали в лучах солнца, как лепестки утренней росы. Красивые и полные губы были приоткрыты, и я слышал ее ровное, тихое, безмятежное дыхание. В этом полумраке, в лучах робкого рассвета, она казалась неземным созданием, богиней Фрейей, сошедшей с небес, чтобы охранять мой беспокойный, грешный сон. Она была гением чистой красоты, застывшим во времени для моего личного восхищения. Я сам себе завидовал…

Я боялся пошевелиться, боялся сделать лишний вдох, спугнуть это хрупкое, невозможное, выстраданное чудо. Я хотел, чтобы этот миг длился вечно. Чтобы боль ушла, чтобы войны не было, чтобы весь необъятный, жестокий мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до ее тепла и ее дыхания на моей коже.

Но, видно, сон у нее был чутким. Ее ресницы дрогнули, потом медленно, нехотя поднялись. И я утонул в бездонных, чистых сапфировых озерах ее глаз.

Секунда непонимания, тумана. А потом — щелчок! Осознание… Взгляд прояснился, наполнился изумлением, облегчением, счастьем таким ярким, безудержным и всепоглощающим, что моя собственная, уставшая, израненная душа вспыхнула в ответ, как факел.

— Ты… очнулся! — вырвалось у нее.

И она просто обняла меня. Крепко-крепко, отчаянно, прижимаясь всем телом, словно боялась, что я испарюсь, рассыплюсь в прах. Потом ее губы, теплые и мягкие, нашли мои. Это был поцелуй-шторм, поцелуй-исповедь, поцелуй-клятва. В нем была вся ее боль, все ее страхи, все ее одинокие ночи и вся ее безграничная, дикая радость от моего возвращения.

И я понимал, что она целует грязного, вонючего, обросшего щетиной викинга. От которого смердело перегаром от лекарственных зелий и зловонным дыханием. Это ли не доказательство самой настоящей и безупречной любви?

Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, она смотрела на меня, сияя сквозь слезы, как солнце сквозь дождь.

— Я так боялась, — прошептала она, прижимая свою ладонь к моей щеке, и ее прикосновение было прохладным и невероятно нежным. — Так сильно боялась. Казалось, ты уходишь все дальше и дальше, и я не смогу догнать тебя.

— А я, кажется, видел свет в конце тоннеля, — хрипло пошутил я. — Очень красивый, кстати, свет. Зовущий. Но там оказалось как-то… скучновато. Никаких тебе драккаров, никаких боев, никаких прекрасных рыжеволосых дев. Одно сплошное блаженство. Решил, что не мой это путь. Вернулся к тебе.

— Дурак, — она рассмеялась сквозь слезы. Она легонько, шутливо ткнула меня кулачком по плечу, и я все равно вздрогнул от внезапной, отдающей по всему телу боли. — Ой! Прости! Я забыла…

— Ничего, — я ухмыльнулся, чувствуя, как трещат засохшие губы. — Приятная боль. Доказывает, что я жив. Что все это не сон. А что, собственно, случилось? Последнее, что я помню… это окровавленная, перекошенная от ужаса физиономия Берра, всеобщее ликование и… темнота.

— Ты победил на хольмганге! — воскликнула она, и в ее глазах засверкали озорные, ликующие искорки. — Победил Альмода Наковальню! Самого сильного берсерка на всем побережье! И объявил себя конунгом перед всем народом! И сделал мне предложение, как последний романтичный скальд! И все это — с дырой в боку, с разорванной ногой и с жаром, от которой могла бы закипеть вода в котле!

Я медленно переваривал эту информацию. Обрывки воспоминаний всплывали в памяти. Круг из возбужденных кричащих людей. Огромный, как гора, берсерк с тупыми, свиными глазками. Дикая, всепоглощающая боль. Липкое, сладковатое отчаяние. И потом — холодная, ясная, как лезвие, ярость. Точный удар в горло… Чудовищная хватка умирающего великана… Падение в темноту… И ее отчаянный, пронзительный крик: «Рюрик!»

— Боги, — выдохнул я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Я и правда все это сделал? Это не видение?

— Сделал, — подтвердила она, и ее взгляд стал еще мягче. — И теперь ты мой официальный, признанный всеми жених. Перед богами и людьми. Скреплено кровью и сталью. Никуда не денешься!

— Ох, какая жалость, — с фальшивой, преувеличенной грустью вздохнул я. — А я-то надеялся, что отделаюсь легким испугом и парой заученных стихов в твою честь. А тут вдруг — ответственность, власть, брак…

— Теперь всю жизнь будешь стихи сочинять, — пообещала она, грозя мне пальцем. — Каждый день. Новые. И самые красивые. Иначе обижусь. Ой, как обижусь!

Мы смотрели друг на друга и улыбались как самые настоящие и безнадежные дураки. Я поднял ее руку к своим губам и поцеловал ее пальцы, чувствуя под губами тонкую, нежную кожу. В этот миг не было ни войны, ни разрухи, ни боли, ни страха. Была только она.

Но идиллию, как это водится, нарушил громовой и радостный голос, раздавшийся с порога.

— Ты очнулся, брат!

В дверях, заполняя ее всей своей могучей фигурой, стоял Эйвинд. Его бородатая, обветренная физиономия сияла улыбкой шириной с фьорд, а глаза прыгали от восторга.

— Наконец-то! Сколько можно дрыхнуть? Мы тут уже думали, тебе перину из лебяжьего пуха в погребальной ладье стелить, в Вальхаллу с почестями отправлять!

— Ну, как сказать, — огрызнулся я, с трудом поддерживая шутливый тон. — Меня там самую малость порезали, поколотили, чуть не утопили и даже сбросили с обрыва. Полагается немного поспать после такого культурного отдыха.

— Не смеши мои штаны! — рассмеялся Эйвинд, и его хохот заставил задрожать чашу с водой на столе. — Для тебя это — утренняя разминка перед завтраком! Мед будешь? Настоящий, ядреный и забористый, с личной пасеки моего отца! Он прочистит все твои мозги как следует!

Мысль о холодном и ароматном меде показалась мне не такой уж и плохой. Мне очень хотелось перебить то дерьмо, что я сейчас ощущал на языке…

— Буду, — с искренним энтузиазмом сказал я. — Неси! Если, конечно, пчелы твоего отца не перевелись.

— Не дрейфь, конунг! Будет тебе напиток богов! — Эйвинд щелкнул пальцами и развернулся с такой энергией, что чуть не снес дверной косяк, и вылетел из горницы с грохотом, достойным небольшого обвала.

Я снова посмотрел на Астрид. Мы сидели, держась за руки, и просто молча любовались друг другом, как два наивных подростка. Ее присутствие было лучшим лекарством. Оно притупляло боль, заставляло забыть о тревогах, давало иллюзорное, но такое желанное ощущение, что еще немного — и все наладится. Что мы сможем построить свой мир. Свой Буян.

Но судьба, норны, карма — называй как хочешь — как всегда, имела на нас свои, далеко идущие планы. И ее посланник уже стоял на пороге.

Спустя минуту, проведенную в блаженной тишине, Эйвинд вернулся. Но не один. За его мощной спиной стоял еще один человек. Высокий, сухопарый, гибкий, с цепким взглядом охотника. На нем была потертая, видавшая виды меховая безрукавка, а за спиной висел простой, но смертоносный лук из ясеня. Из-под плаща выглядывала рукоять длинного охотничьего ножа.

— Торгильс? — удивился я, с трудом узнавая его в полумраке.

Это был тот самый охотник, чью жену я когда-то спас от верной и мучительной смерти, рискнув навлечь на себя гнев и Бьёрна, и Сигурда. Он жил на спорных, ничейных, диких землях между владениями Альфборга и Гранборга. Человек чести, слова и долга.

— Конунг Рюрик! — Торгильс слегка поклонился. — Рад видеть вас на ногах. Вернее, пока еще не совсем на ногах, но… живого и с открытыми глазами. Это уже многое.

Его тон, его сдержанная поза, сам факт его появления здесь, в Буянборге, в такой, мягко говоря, непростой момент — все это кричало об одной-единственной вещи. О беде. О большой, серьезной и неотложной беде.

Легкая, счастливая улыбка сошла с моего лица. Недоброе предчувствие сжало мой желудок в тугой комок.

— Не надо кланяться, Торгильс. Ты мой друг и союзник, а не вассал. Здесь не нужны церемонии, — сказал я, хотя каждое слово давалось мне с усилием. — Что случилось? — спросил я, хотя ответ уже начинал вырисовываться в моей голове.

Охотник поднял на меня свой серьезный взгляд и снова опустил глаза в пол. Он переступил с ноги на ногу, нервно потер ладонью переносицу.

— Я пришел с недоброй вестью, конунг. Самой что ни на есть недоброй. Из тех, после которых сны становятся черными, а еда — безвкусной.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Торгнир. Сын Ульрика Старого. Тот, что сверг своего отца и заточил его в темнице. Змея, что носит корону. Он собрал все свое войско. Всех, кого смог наскрести по сусекам Альфборга и прилегающих земель. Всех наемников, всех головорезов, всех, кого прельстили золотом и обещаниями добычи. И двинулся в поход по суше.

Я, конечно, знал, что это произойдет, но не думал, что это случится так скоро.

— Не удивлен. — тихо сказал я.

— Он идет сюда, — Торгильс шмыгнул носом. — В Буянборг. Он идет на вас, Рюрик. Прямо сейчас. Но по пути… по пути, я думаю, он планирует захватить и Гранборг. Он разграбит его до нитки, чтобы прокормить свое войско, и пополнить свои ряды за счет местных. Сигурда нет, старый ярл мертв, власть там шаткая, как лодка в шторм… Он возьмет его без особого труда. Как спелое яблоко с ветки.

В горнице повисла тяжелая тишина. Было слышно, как за стеной гаркал ворон.

— Это война, Рюрик, — закончил Торгильс, и в его хриплом голосе прозвучала неподдельная горечь. — Новая война. И я счел своим долгом тебя предупредить. Пока не стало слишком поздно. Пока его войско не стоит у твоих стен.

Я закрыл глаза. Боль от ран, утихшая было на мгновение, вдруг снова вернулась и обострилась. Я с сожалением осознал, что передышки не будет. Что пора снова, превозмогая боль и усталость, браться за меч…

Ведь только им можно было обеспечить прочный мир в эту эпоху… Да и во все другие…

Воздух можно было нарезать на ломтики — таким плотным он казался. Тяжелые запахи царапали ноздри. Воняло потом, грязной шерстью и прогорклым дымом. Теплый смрад общего дыхания на фоне прохладной осени был резким и отталкивающим…

Я стоял на небольшом возвышении у трона, и меня шатало… Сотни лиц вокруг плыли и растягивались в причудливые формы. Гребанный калейдоскоп толпы…

Привычная боль тонкой паутинкой обволакивала всё тело. Усталость делала подсечки, желая уложить меня в постель. Хотелось закрыть глаза и забыться.

«Стоять! — приказывал я сам себе. — Я должен стоять! Нельзя, чтобы они увидели меня слабым. А то многие уже мысленно рыли мне могилу и делили наследство. Эйвинд что-то говорил об этом сегодня… Нужно держаться!»

Собравшись с силами, я резко поднял руку. Всеобщий гомон эхом покатился в тишину. Ладонь была влажной. Я сжал ее в кулак, чувствуя, как дрожь от слабости пытается прорваться наружу. Но, когда я заговорил, моя речь сверкнула властью, в которой не было ни единой трещинки. Во всяком случае, я хотел в это верить.

— Я собрал всех вас по особому случаю! — мои слова картечью шарахнули по ушам внемлющих. — Пока мы зализываем раны, враг не дремлет! К нам, на еще дымящиеся руины нашего дома, уже идет новое войско! Войско Торгнира из Альфборга! Вы все наверняка слышали о нем! Брат, отвергнувший брата! Сын, отвернувшийся от отца!

По залу прокатилась волна встревоженного шепота. Я видел, как молодые воины, те, что не успели хлебнуть славы и ужаса в битве с Харальдом, переглядывались с хищными ухмылками. В их глазах читалась простая, ясная радость: новая добыча, новая слава. Но старые матёрые хёвдинги хмурились. Они-то понимали, чем это всё пахнет…

— Он идет по суше! — продолжил я, ловя их настороженные взгляды. — Длинной змеей по лесным тропам. И знаете почему? Потому что он испугался! Испугался вести о том, что мы выстояли против самого Харальда Прекрасноволосого! Весть о нашем подвиге разлетелась по всему острову! Мы потопили невероятный флот! И это теперь нескоро забудут!

Кто-то гикнул, по залу покатился рокот мужских выкриков. На сей раз в них слышалась гордость. Им нравилось, что могущественный ярл Альфборга, обладающий одной из сильнейших дружин на побережье, их боится. Это льстило их самолюбию.

— Но мы не встретим его в поле! — обрушил я на них следующую фразу.

Радостные и горделивые возгласы вмиг схлынули, уступив место недоверчивой тишине. Она усилила другие звуки… За стеной прокаркал ворон, я услышал, как трещит смола в зажженных факелах. Сотни глаз уставились на меня в полном недоумении.

— Мы не готовы к открытому бою, — сказал я прямо, глядя в самые скептические лица. — Половина наших воинов еще не сняли повязок и ходят, опираясь на копья. Наши стены хоть и уцелели, но этого все равно недостаточно. Мы не знаем о численности противника. У нас слишком мало сведений…

Лейф стоял по правую руку от меня и сжимал свои пудовые кулачищи. Ему не понравились мои слова. Его честная, прямая натура, воспитанная в кодексе чести и открытого противостояния, восставала против самой идеи отступления.

«Потерпи, друг», — мысленно попросил я его и переключил взгляд на Астрид с Эйвиндом, что разместились неподалеку от трона.

Молчаливая поддержка, исходившая от них, была крепче любой стены.

— Поэтому мы останемся здесь! — припечатал я нарастающую бурю. — В Буянборге! За нашими стенами! И мы будем ждать его здесь. Более того… — я сделал паузу, давая им приготовиться к худшему. — Мы вывезем всех людей, весь скот и все запасы из Гранборга. А то, что не сможем забрать, — сожжем. Дотла.

И, конечно же, зал взорвался.

— Что⁈ — взревел молодой бонд. Он раскраснелся от мгновенной ярости. Я сразу узнал его. Это был Хергильс, сын одного из уважаемых хёвдингов, горячий и неуемный. — Отдать ему Гранборг⁈ Без боя⁈ Это трусость, Рюрик! Настоящие воины встречают врага лицом к лицу, а не прячутся по домам!

— Трусость! — подхватили десятки голосов. — Позор! Мы не зайцы, чтобы бежать! Мы мужчины!

Я ожидал подобной реакции, поэтому дал им выплеснуть свой праведный гнев. Просто стоял и молчал, чувствуя, как на висках пульсирует кровь. Они не понимали. Они видели только свою честь, свой порыв. Я смотрел на них, и мне вспоминались лица моих студентов, такие же горящие и уверенные в своей правоте, спорящие на семинарах о тактике давно умерших полководцев. Но здесь ставка была не на баллы, а на жизни…

Когда шум начал стихать, переходя в недовольный гул, я медленно повернул голову и нашел в толпе того, кого искал.

— Берр! — мой голос с легкостью пробил этот дикий гул. — Твой торговый флот и половина наших боевых драккаров займутся эвакуацией жителей Гранборга. Ты вывезешь всех! До последнего ребенка, до последней овцы. А все зерно, что не сможешь погрузить, — спалишь. Это приказ твоего конунга.

Все взгляды устремились на хитрого торговца. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к косяку двери, его глаза-щелочки бесстрастно наблюдали за происходящим. Он поклонился, и в его движении была какая-то театральная, слащавая уступчивость.

— Ты — наш конунг, Рюрик, — произнес он, и его голос был гладким, как отполированный янтарь. — Ты честно победил на тинге и доказал свою волю на хольмганге. Мои корабли и люди к твоим услугам. Приказ будет исполнен. Не сомневайся.

«Лис», — пронеслось у меня в голове.

Я бы уверен, что старый делец уже подсчитывал, сколько добра сможет нажить на этой эвакуации…

— Отлично! — хищно улыбнулся я. — Но мой человек, Эйвинд, будет на твоем флагмане. Он будет следить за исполнением приказа. Попробуешь саботировать команду, «случайно» сесть на мель или припрятать пару мешков зерна для выгодной сделки… И твоя голова станет первым трофеем в этой войне. Понятно?

Берр смерил меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах мелькнула целая гамма чувств: укоризна, обида, холодная злоба… и, к моему удивлению, крошечная, словно искорка, крупица уважения.

— Ты не доверяешь мне… — протянул он с наигранной печалью. — Я понимаю. Старые обиды — как шрамы, они болят при смене погоды. Надеюсь, когда-нибудь я докажу тебе, что слово купца, данного своему конунгу, стоит дороже серебра.

— Слово купца меня пока не согреет и не накормит моих воинов, — холодно отрезал я, не отводя взгляда. — Кормит и согревает дело. Исполняй приказ. Беспрекословно.

Но, понятное дело, утихомирить бурю одним лишь давлением на Берра было невозможно. Хергильс снова выступил вперед, отталкивая тех, кто стоял на его пути.

— Хватит лисьего красноречия! — крикнул он. — Я против! Я против сдачи Гранборга этому выродку Торгниру! Наша честь, честь викингов, велит нам идти туда и встретить его, как подобает мужчинам! Мы покажем ему острие наших копий, а не пятки наших башмаков! Ты зовешь себя конунгом? Тогда веди нас в бой!

Его слова, как искра в сухостое, снова разожгли костер недовольства. Десятки, сотни голосов поддержали его. Я видел, как Астрид, стоявшая рядом, сделала шаг вперед, ее глаза вспыхнули огнем, губы приоткрылись, чтобы бросить вызов этой глупости. Но я снова резко поднял руку, останавливая ее. Это должен был сделать я.

— Ты хочешь чести, Хергильс? — мой вопрос повис в воздухе, обращенный лично к нему и ко всем, кто думал так же. — Я дам тебе ее. Но истинная честь воина — в победе! В том, чтобы отстоять свой дом, своих женщин, своих детей! А не в том, чтобы сложить свои буйные, но глупые головы в чистом поле, оставив своих жен вдовами, а детей — сиротами, чтобы они пополнили ряды трэллов под пятой Торгнира!

Я прошелся взглядом по молодым горячим, необстрелянным лицам.

— Мы дадим бой. Клянусь вам Одином, клянусь моим правом на этот трон, мы дадим им такой бой, что о нем скальды будут петь веками! Но мы дадим его тогда, когда мы решим! На нашей земле! По нашим правилам! Мы заманим этого спесивого, сытого кабана в наш капкан и сломаем ему хребет! И тот, кто выживет в этой мясорубке, будет пить мед долгими зимними вечерами, глядя в глаза своим внукам, а не гнить в сырой земле, став пищей для воронов! Вот в чем настоящая честь воина! Прокладывать жизнь грядущим поколениям, а не удобрять своим трупом чужие поля!

В этот момент Астрид все же вышла вперед. Она встала рядом со мной, ее платье ярким пятном алело в полумраке зала. Ее голос был чистым и звонким, как удар хрустального кубка о край пиршественного рога.

— Воины Буяна! — обратилась она ко всем викингам. — Опомнитесь! Оглядитесь вокруг! Разве перед вами стоит трус? Вглядитесь в него! В его лицо, в его глаза!

Она повернулась ко мне.

— Разве трус мог придумать, как дотла сжечь целый флот Харальда Прекрасноволосого в нашей родной бухте? Разве трус мог выстоять в честном хольмганге против Альмода Наковальни, когда его собственное тело было переломано и истекало кровью? Разве трус мог отправиться в логово к Ульрику Старому, рискуя каждую секунду получить нож в спину от его стражников или сыновей? Разве трус сделал бы все это⁈

Она обвела зал пламенным взглядом, бросая вызов каждому, кто осмелится усомниться.

— Вам несказанно повезло, что ваш конунг не только могуч, как медведь, но и хитер, как лис, и мудр, как ворон Одина! Он видит на десять шагов вперед, тогда как вы видите только острие своего копья! Доверяйте ему! Его избрали не только вы на тинге. Его избрали боги! Разве они могут ошибаться⁈

Ее горячие и убедительные слова падали на благодатную почву. Люди переглядывались, кивали. Они вспоминали и «Пламя Суртра», испепелившее драккары Харальда, и мой изможденный вид после поединка с берсерком, и мое возвращение из Альфборга с договором о союзе. В их глазах сомнения начали медленно таять, сменяясь тяжелой решимостью.

Я поднял руку, завершая спор.

— Повторяю! Мы многого не знаем о противнике. Но мы точно знаем, что мы обескровлены. Что наши стены — далеко не крепость, а обычный и грубый частокол. Разум — наше главное оружие сейчас! Разум, а не слепая ярость! Разумнее встретить Торгнира здесь, на наших условиях, измотав его и заставив платить кровью за каждый шаг! И это мое последнее слово как вашего конунга!

Гневная самоуверенность сменилась напряженной задумчивостью. Викинги не были в полном восторге. Им претила сама мысль о сожжении Гранборга. Но семя сомнения в их собственной правоте было посеяно. И на данный момент этого было достаточно.

Когда толпа наконец стала расходиться, я почувствовал, как последние силы покидают меня. Нога подкосилась, и я едва не рухнул, но сильная рука Эйвинда мгновенно подхватила меня под локоть.

— Ты отлично выступил, брат! — прошептал он мне на ухо. — С почином! А теперь держись.

Он и Астрид почти на руках довели меня до моей горницы. Я рухнул на лавку у стола, с трудом переводя дыхание. Комната поплыла перед глазами. Через несколько мгновений дверь открылась, и вошли остальные, кому я мог доверять: Лейф, Асгейр и Торгрим.

Астрид осталась стоять у двери. Лицо девушки было бледным от усталости и переживаний.

Я кивнул друзьям и решил сразу перейти к делу. Разложив на столе карту острова, я ткнул пальцем в линию тракта, соединяющего все наши города.

Асгейр задумчиво почесал рыжую бороду. Торгрим хмыкнул и уселся на лавку. Лейф и Эйвинд плеснули себе пива из глиняного кувшина.

— Итак, — начал я, водя пальцем по линии от Альфборга к Буянборгу. Моя рука дрожала, и я с силой упер ее в стол. — Он идет сюда. Длинной змеей по лесным тропам, растянув обоз. Возможно, у нас есть неделя. В лучшем случае — полторы.

— Первое… — я перевел взгляд на Эйвинда. — Как только последний корабль Берра отчалит от причала Гранборга, ты возглавишь небольшой, но быстрый отряд и спалишь город дотла. Чтобы Торгнир не нашел там ни крошки хлеба, ни глотка эля, ни целой крыши над головой. Пусть его воины спят под открытым небом, мокнут под дождем и жуют ремни от своих сандалий. Или что они там припасли…

Эйвинд мрачно кивнул, в его глазах вспыхнул знакомый, почти радостный огонек прирожденного разрушителя.

— Как скажешь, братец… — хрипло пообещал он. — Пусть глотают пыль…

Но Асгейр нахмурил свои рыжие брови.

— Сжечь свой же город… Это жестоко, Рюрик. Слишком жестоко. Люди и так напуганы, бегут из своих домов. Это лишний раз посеет панику и непонимание. Они скажут, что их конунг, вместо того чтобы защищать, сам предает их земли огню.

— Это посеет холод и голод в стане врага, — парировал я, чувствуя, как на меня давит тяжесть этого решения. — А панику мы пресечем железом и словом. Иногда… иногда нужно отрубить палец, чтобы спасти всю руку. Я не могу сейчас объяснить, откуда я знаю, что это сработает. Но я знаю. Это сработало однажды… в другой жизни. Это лишит его инициативы, заставит нервничать, заставит его воинов усомниться в своем предводителе, который привел их на пепелище.

Я видел полное непонимание в их глазах. Но как я мог им рассказать про 1812 год и знаменитый Тарутинский марш-маневр? Про Москву, оставленную и сожженную, что стала могилой для великой армии? Мне оставалось лишь опереться на свой авторитет, на ту легенду, что уже сложилась вокруг меня.

— Второе… — мой палец переместился к побережью, огибая полуостров. — Пока Торгнир будет тащиться по суше, как улитка, наш флот должен сделать то, на что он способен. Лейф…

Могучий и угрюмый сын Ульрика насторожился, наконец-то почуяв долгожданный запах крови.

— Ты возьмешь пять самых быстрых драккаров. И самых крепких, не раненных в последней битве воинов. И отправишься в тыл к врагу.

Лейф хищно оскалился. Я понимал, как сильно ему не терпелось сразиться с вероломным братом.

— Высадишься здесь, — я ткнул пальцем в маленькую, ничем не примечательную бухту в двух-трех днях пути к северу от Буянборга. — И, когда Торгнир объявится, скрытно двинешься вслед за его армией. Держись на расстоянии дневного перехода. Будь его тенью. Его кошмаром, о котором он еще не знает. Всех его разведчиков пускай в расход. Когда Торгнир, измотанный бесконечными стычками, голодный и озлобленный, бросит все свои лучшие силы на штурм наших стен… Ты ударишь ему в спину.

Лицо Лейфа озарила довольная улыбка. Он наконец-то увидел в моем плане безжалостную и сокрушительную логику военной стратегии.

— Я вырву ему сердце и преподнесу тебе его в дар, конунг. — тихо пообещал он.

— Но как мы выстоим, Рюрик? — вмешался Торгрим. Его умные внимательные глаза скользнули по карте и задержались на Буянборге. — Допустим, Лейф ударит им в спину. Но чтобы это случилось, мы должны продержаться. Да, мы будем за стенами. Но эти стены… — он скептически хмыкнул. — Я их латал вчера. Я знаю. Сильный натиск, таран — и они сложатся, как карточный домик. У них численность. У них свежие силы. Они нас просто задавят, как муравьев. Как мы продержимся те несколько дней, что нужны Лейфу, чтобы подойти?

— А мы и не продержимся в честном бою у ворот. — не увиливая, признал я. — Мы не сможем надолго остановить их у частокола…

Я снова склонился над картой, мой палец заскользил по лесистым холмам и извилистым тропам, что вели к Буянборгу.

— Каждый перелесок на его пути, каждая узкая тропа, где нельзя пройти плечом к плечу, каждый ручей, который придется форсировать вброд, — станет для него кровавой баней. Мы не дадим ему спокойно пройти ни ярда! Мы будем драться грязно. Мы будем драться подло. Мы будем драться так, как не дозволено драться в их песнях о героях!

Я посмотрел на друзей, ожидая возражений. Но их не последовало.

— Мы выставим засады лучников. Смастерим ловушки. У нас будут шипы, вкопанные в тропы. У нас будут подпиленные деревья, что рухнут им на головы. Ночные вылазки маленькими быстрыми отрядами измотают противника. Удар! И немедленное отступление в темноту. Мы будем жалить их, не давая им спать, есть испокойно справлять нужду. Мы заставим их нервничать, злиться, принимать неверные решения. Мы заставим их заплатить за каждый шаг по нашей земле такой ценой, что к моменту, когда они, наконец, увидят стены Буянборга, Торгнир и его армия будут похожи на избитых облезлых и взбешенных псов.

Я вновь поднял взгляд на друзей. Теперь они смотрели на карту немного иначе. В их глазах тлела жестокая и мрачная надежда. Они начинали видеть картину в целом. Не красивую битву, а методичное и жестокое уничтожение врага.

— Наши «рогатки» встанут за стенами, — добавил я, глядя на Торгрима. — Они будут бросать в них камни, пока те не подойдут слишком близко. А потом… — я перевел взгляд на Лейфа. — Потом ты и ударишь. И мы выйдем из ворот. И мы будем жать, как серпы. И не будет никакой пощады.

План был чудовищным. Он требовал железной дисциплины, беспрекословного подчинения, готовности жечь свои же дома и вести недостойную войну (по мнению многих, «настоящих» викингов). Но это был единственный шанс. Единственный путь к победе с минимальными потерями.

Эйвинд первым нарушил молчание. Он хмыкнул, и его знаменитая, бесшабашная ухмылка озарила его бородатое лицо.

— Грязно… Подло… Мерзко… — перечислил он с явным удовольствием. — Я всегда знал, что ты опасный человек, Рюрик! Но чтобы настолько? Слава богам, я на твоей стороне! Прямо сердце радуется! И мне уже не терпится приступить к делу! Но сперва… Сперва мы выпьем, и ты споешь нам свою самую лучшую песню!

Духотища стояла такая, что хоть березовым веником отбивайся. Уши невольно сворачивались в трубочку от жара.

Я стоял посреди кузницы, и терпкий зной расплавленного металла обжигал глотку. Воздух плющился от ударов тяжеленных молотов, слышался шипящий звук железа, окунаемого в бочку с водой. Отрывистые команды Торгрима заковыристой бранью вонзались в уши.

Я с трудом опирался на грубый дубовый посох: проклятая нога, несмотря на все зелья и примочки вёльвы, по-прежнему горела огнем и напоминала о цене, которую я заплатил за этот трон.

Юные подмастерья Торгрима кружились передо мной в танце созидания. Они вытаскивали из бочки первые зазубренные шипы. Вода бурлила, металл шипел, выпуская злые и едкие клубы пара. Заготовки выходили на свет уродливыми искривленными вещицами и походили на кости какого-то доисторического чудовища.

За стенами кузницы слышалось бурление города. Он кипел, как гигантский котелок Бабы-Яги.

Где-то там, за горизонтом бухты, Эйвинд и Берр, оседлав драккары, шли в холодные морские дали, к обреченному Гранборгу.

Лейф с нашими лучшими закаленными в боях рубаками, наверняка, уже скрывался в суровых северных лесах, чтобы стать тенью и кинжалом в спину надвигающегося Торгнира. Астрид с женщинами и стариками плела у большого дома маскировочные сети из пеньки и вырванных с корнем кустов: их пальцы порхали, а редкий смех долетал и сюда, в это царство огня и железа.

Асгейр на холме орал на зеленых юнцов, заставляя их держать стену щитов, бить наотмашь, стрелять из лука по соломенным чучелам. Доносился лязг железа, грубые, отборные ругательства, одобрительные возгласы ветеранов.

Все были при деле. Каждая душа в Буянборге. Все, включая меня и угрюмого Торгрима.

Кузнец вытер пот со лба грязной тряпицей, оставив на коже черную полосу. Его могучая грудь, покрытая ритуальными татуировками, ходила ходуном.

— Ну вот, первая партия готова, — прохрипел он и пнул сапогом один из ящиков с остывшими зловещими шипами. — И где мы будем рассыпать эту колючую гадость? В Сумеречном Лесу? На Старом Тракте, где он наверняка пройдет?

— Везде, Торгрим, — ответил я, и в моем голосе не было ни тени сомнения. — На каждой тропинке, где его воины смогут идти плечо к плечу, чувствуя братский локоть. В высокой, пожухлой траве у лесных ручьев, где они будут пить, смывая с губ пыль дороги. У подножия холмов, где станут разбивать свои лагеря, чтобы отдохнуть перед штурмом. Но этого… этого мало.

Я сделал паузу, на миг задумавшись…

— Их нужно смазать. Особым составом. Соком болиголова, что растет на северных склонах, и бледной поганки, что прячется в сырых оврагах. Тогда даже мелкая царапина будет гноиться и сводить с ума лихорадкой. Пусть даже не убьет сразу, так выведет из строя. Надолго. Может, и навсегда.

Торгрим поморщился, словно учуял запах падали. Его честное лицо исказилось от глубочайшего отвращения. Он был кузнецом, он создавал оружие для мужественной схватки, а не орудия пыток.

— Подло это как-то, Рюрик, — выдохнул он, глядя куда-то мимо меня. — Не по-нашему. Бить исподтишка, прятаться в кустах, травить, как крыс в подполе… Это дело подлецов, а не свободных воинов, что смотрят в глаза своей смерти. Тор, возможно, отвернется от нас.

Я посмотрел на свои руки. Они теперь знали вес и меча, и молота, и всей этой грязной, неприглядной работы, что творилась сейчас в кузнице.

— Согласен. Подло. Мерзко. Гнусно. Боги могут отвернуться. Норны могут вырезать на моем веку позорные руны. Но я предпочту опечалить богов, чем потерять лишнего человека из тех, кто доверил мне свою жизнь. Я хочу, чтобы Буян жил. Не просто выживал, а жил. Чтобы дети, что сейчас прячутся за юбками матерей, дожили до седин у своего очага. Чтобы твой молот, Торгрим, не только оружие ковал, но и прочные плуги для наших полей. Чтобы песни, что будут петь у костров, были о мире и достатке, а не о бесконечной резне. И для этого… для этого я готов замарать руки так, что отмывать их придется всю оставшуюся жизнь. Если она у меня, конечно, будет.

Торгрим исподлобья взглянул на меня. В его глазах, похожих на отполированную сталь, боролись старые вековые идеалы и новая беспощадная реальность. Он видел перед собой не седовласого конунга из саг, а изможденного, хромого парня с глазами старика, который предлагал ему сделку с совестью. Наконец, он тяжело вздохнул, и его могучие плечи сгорбились под невидимой тяжестью.

— Понятно… — прошептал он. — Ладно. Ты конунг. Твоя воля — наш закон и наш щит. Твое бремя — наша ноша. Пойдем, посмотрим, как пленные работают. Отвлечемся от этого ада. Проветрим головы.

Мы вышли из кузницы, и свежий морской ветер заработал опахалом. Соль и осенняя тленность приятной щекоткой прошлись по ноздрям.

Я шел, припадая на посох, и смотрел на город, на этот оплот жизни посреди хаоса. Он медленно, но верно залечивал раны, нанесенные Харальдом. Повсюду кипела работа, слышались удары топоров, скрип повозок, смешанные голоса.

Пленные воины Харальда, окруженные суровыми и бдительными конвоирами, разбирали завалы, возводили новые, более крепкие участки частокола, таскали тяжелые бревна. Их лица были мрачными, позы — покорными, но в глазах, скрытых под опущенными веками, тлела непримиримая, дикая ненависть. Они были воинами, пойманными в капкан, и ждали своего часа.

Почерневшие и обугленные драккары Харальда медленно вытягивали на берег. Одни шли на дрова для наших очагов, другие — на запчасти для наших уцелевших кораблей. Ничто не пропадало даром. Война учила бережливости, а выживание — практичности.

Внезапно над городом пронесся протяжный, низкий звук рога — сигнал к полуденной трапезе. Работа замерла. Конвоиры стали строить пленных в неровные колонны и повели их к большому, длинному сараю на окраине, где мы организовали для них что-то вроде столовой. Мы с Торгримом молча последовали за ними.

Внутри пахло дымом, вареной бараниной и только что испеченным хлебом. Пленные рассаживались за грубые столы, и трэллы разливали им в деревянные миски густую, наваристую похлебку.

При нашем появлении разговоры стихли, сменившись настороженным шепотом. Сотни глаз уставились на нас. Большинство — с холодным, отстраненным любопытством. Некоторые — с открытой и немой враждой.

Один здоровенный детина с перебитым носом и синей татуировкой молота Тора на щеке смотрел на меня так, словно пытался взглядом прожечь дыру в моей груди, добраться до сердца и растерзать его. Шепот змеиным шелестом пробежал по залу…

Я оперся на посох, чувствуя, как дрожит ослабевшая нога, и сделал шаг вперед.

— Я — Рюрик. Новый конунг Буяна. Вы, наверняка, слышали обо мне. Разное слышали. Я хочу узнать от вас… Как с вами обходятся? Хватает ли еды? Не воруют ли вашу пайку мои люди? Бьет ли вас охрана без причины? Есть ли у вас крыша над головой?

Татуированный верзила, не меняя своего кровожадного взгляда, хрипло бросил через весь зал, перекрывая общий гул:

— Есть лишь один конунг, выскочка! Один истинный правитель этих земель! И имя ему — Харальд Прекрасноволосый! Мы присягали ему! А ты… ты просто щенок, случайно занявший место вожака в стае!

Торгрим тут же кивнул одному из своих головорезов, стоявших у входа. Двое охранников сделали решительный шаг к дерзкому пленному, их руки сомкнулись на рукоятях мечей. Но я резко поднял руку.

— Стойте.

Они замерли, удивленно глядя на меня. Я не сводил глаз с верзилы. В его зрачках таилась ненависть и глубокая убежденность в том, что он был прав… Гремучая смесь…

— Судя по этой похлебке, в которой плавают добрые куски мяса, и по тому, что у вас еще хватает сил и дерзости на подобные речи… — я обвел взглядом зал, — к вам относятся даже слишком хорошо… И все это благодаря мне… Моей воле… Вот какой я добрый конунг!

По залу вороным крылом пролетел встревоженный гул. Пленные ожидали всего — угроз, побоев, казней за неповиновение, — но не этого. Я видел, как сжимаются их кулаки, как напрягаются спины. Я перевел дух, давая напряжению достичь пика, давая страху и ненависти сгуститься до предела.

— Но я пришел сюда не титулом бахвалиться. У меня есть к вам одно интересное предложение, — продолжил я, и мой голос спустился до доверительного полушепота. — Не от конунга к пленным. А от одного воина… к другим воителям.

Верзила ехидно усмехнулся, обнажив кривые, пожелтевшие зубы.

— И какое же, «конунг»? Предложишь нам золото? Свободу за предательство?

— Я сам когда-то был на вашем месте, — сказал я тихо, и эти простые слова повисли в наступившей гробовой тишине. — Я носил на шее ошейник трэлла. Я знаю тяжесть унижения. Знаю вкус чужого хлеба, поданного с презрением. Но больше всего… я знаю, как важно сохранить в глубине души, в самой ее сердцевине, тот неугасимый уголок, где живет твоя честь. Честь вольного человека. Честь викинга!

Я обвел взглядом зал и увидел сомнение, перемешанное с любопытством и надеждой.

— Я хочу предложить вам путь к настоящей свободе. К той, что дарят не из милости. Такую свободу легко отнять. А к свободе, которую берут своими руками. Своей кровью. Скоро на этот город, на наши стены, двинется новый враг. Торгнир из Альфборга. Вероломный и отчаянный человек! Вы можете остаться здесь. В тепле и относительной сытости. И сгинете как трэллы, если его орда прорвется. Сгинете без боя. Без славы. На наших стройках или в рудниках, куда вас отправят, когда закончится война. А можете… — я сделал эффектную паузу, — взять в руки оружие. То самое, что мы у вас отняли. Встать в первые ряды и испытать удачу в грядущей сече.

Викинги продолжали слушать, затаив дыхание. Искра в их глазах разгоралась.

— Те, кому повезет, кто выживет в этой мясорубке, получат свободу. Полную и безоговорочную. Я поклянусь в этом на своем кольце и на своем мече. Захотите — останетесь здесь, как свободные буянцы, с полными правами. Получите землю, дом, место в нашем обществе. Захотите — я выделю вам исправный корабль, припасы и провиант, и вы сможете отправиться куда угодно. К своему Харальду, если он еще жив. В далекие земли. А те, кто падет… — мой голос зазвучал торжественно и сурово, — умрут не рабами. Не пленными. Они умрут воинами. С оружием в руках. С именами богов на устах. И Вальхалла, я уверен, распахнет для них свои врата. Они встретятся там со своими отцами, братьями и дедами в сияющем пиршественном зале Одина. Их песни сольются с песнями героев!

Тишина в сарае свалилась на шею, затем запрыгнула на плечо. Она стала нашептывать мне треск поленья в огромном очаге, капли талой воды, падающей с потолка… Викинги смотрели на меня и пытались разглядеть какой-то подвох или хитрость. И вроде как не находили.

Тот самый верзила с татуировкой нахмурился, его грубые черты лица исказила сложная, напряженная работа мысли. В его глазах загорелся целый пожар сомнений и расчетов.

— Это… Очень… щедрое предложение, — медленно проговорил он, растягивая слова. — Слишком щедрое, чтобы быть правдой. Мне кажется, я понял твой ход, выскочка. Ты просто хочешь от нас избавиться. Сократить лишние, опасные рты и заставить нас умереть за тебя и твой жалкий городишко. Ты хочешь сэкономить на похлебке.

Я медленно развернулся к выходу.

— Да, — бросил я через плечо. — Я хочу от вас избавиться. Вы — обуза и угроза. Но как именно это произойдет: тихо сгниете в грязи как немой скот или погибнете с мечом в руке и своим именем на устах… Решать вам. Подумайте. У вас есть время до завтра.

Я вышел на улицу, оставив за спиной взрыв. Сначала — гробовую тишину, а затем — оглушительный яростный гам сотен голосов, спорящих, кричащих, ругающихся. Торгрим последовал за мной и тут же схватил меня за локоть.

— Рюрик, во имя всех богов, зачем? Зачем ты бросил им этот кусок мяса?

Я посмотрел на небо. Высоко над нами, почти не шевеля крыльями, парил черный ворон. Вестник Одина. Хранитель мудрости и… коварства.

— Человек с надеждой в сердце, — сказал я тихо, глядя на птицу, — и топор в руке держит иначе. Он держит его легче. Увереннее. А человек, у которого есть выбор, пусть и между плохим и худшим, всегда опаснее и надежнее того, кого загнали в угол, как зверя. Первый будет сражаться за свое будущее. Второй — лишь от безысходности. А я… мне нужны воины. А не загнанные звери…

Эйвинд стоял на краю гранборгского причала и от скуки ворочал во рту жесткую вяленую треску. Он наблюдал за тем, как на пузатые корабли Берра суетливо грузились местные жители.

Картины были похожи одна на другую, как две капли морской воды: испуганные, заплаканные женщины, прижимали к груди узелки с жалкими пожитками — последним, что осталось от их дома; молчаливые, сгорбленные мужчины с ненавистью и тоской оглядывали родные, покидаемые дома; плакали и хныкали ничего не понимающие дети.

Путь с Берром оказался на удивление спокойным и почти приятным. Старый хитрый торгаш был невероятно словоохотлив и знал уйму скабрезных, героических и просто бытовых баек со всех концов света, так что время в плавании пролетело незаметно. О Рюрике, что характерно, он не обмолвился ни единым словом, ни хорошим, ни плохим, но Эйвинд чувствовал своим наметанным взглядом — купец принял нового конунга. Принял с опаской, с оглядкой, но принял… Это радовало, но отнюдь не усыпляло бдительности. Эйвинд доверял суждению Рюрика, а не сладким речам этого улыбчивого пронырливого лиса.

Сам Берр, стоя на носу своего флагмана, живописно заложив руки за спину, руководил погрузкой. Его слаженная команда работала быстро и молчаливо. Добротные, пузатые суденышки один за другим принимали на борт свой тягостный груз — человеческое горе, страх и отчаяние.

Эйвинд замер, перестал жевать. Что-то было не так… Он не мог понять что именно, но его внутренний сторожевой пес поднял уши и зарычал тревожным рыком. Он отшвырнул остатки рыбы в воду и стал вглядываться в медленно двигающуюся к сходням толпу. Вот старая, сгорбленная женщина, с трудом передвигающая ноги, опираясь на самодельную палку. Вот мужчина средних лет, сурово ведущий за руку маленького, испуганного сынишку. Вот бледная, похожая на привидение девушка, прижимающая к груди корзинку с хлебом… Молодые, зрелые, дети…

И тут его осенило!

Среди этого потока беженцев не было ни одного «настоящего» старика. Ни одного седого, но все еще грозного ветерана! Ни одной древней, сморщенной карги с веретеном, чьи пальцы помнили еще песни давно умерших скальдов. Были люди в возрасте, но не доживающие свой век старцы.

Он бросился вперед, его люди, видя озабоченность и внезапную тревогу на его лице, тут же схватились за оружие и плотной группой последовали за ним, расчищая путь в толпе.

Гранборг, покидаемый своими жителями, был пуст и зловеще тих. Опустевшие дома с заколоченными ставнями смотрели на них слепыми безжизненными глазницами. На главной площади, у подножия древнего ритуального камня, он и нашел всех этих ворчунов…

Их было человек двадцать. Может, тридцать. Не больше. Все — старики. Настоящие. Седовласые и морщинистые, с иссохшими, но все еще цепкими и сильными руками.

Они спокойно и методично готовились к последней битве. Одни с любовью точили свои боевые топоры и секиры. Другие, щуря выцветшие от старости глаза, проверяли тетивы на своих длинных луках: они ласкали дерево с нежностью, с какой гладят кожу любимой женщины. Третьими были воительницы, что смогли дожить до глубокого заката. Они прилаживали к щитам новые, блестящие металлические умбоны. Их глаза… горели. Горели тем ровным, холодным огнем решимости, который Эйвинд видел лишь у самых отчаянных юнцов, идущих на свой первый, смертельный бой.

— Эй! — громко крикнул Эйвинд. — Вы что тут делаете? Приказ конунга был ясен, как вода в горном ручье! Всем, без исключения, грузиться на корабли! Здесь нам ловить нечего! Скоро Торгнир нагрянет сюда со всей своей оравой головорезов! Вам что, смерти захотелось?

Один из стариков с неким достоинством повернулся к нему. Он был высок и могуч, как столетний дуб.

— Юноша… — хрипнул он. — Нам плевать на приказы твоего конунга. Это наш дом. Мы здесь родились. Здесь впервые поцеловали девушку. Здесь растили сыновей и хоронили отцов. Здесь нас, старых пней, и похоронят. А боги… боги сегодня даруют нам великую честь. Последнюю честь воина. Умереть в бою. С оружием в руках. Не в постели, скуля от немощи. Верно, братья и сестры?

Его слова были встречены единодушным гулом одобрения. Эти беззубые старцы и старухи кивали, и в их выцветших глазах светилась последняя, собранная по крупицам, решимость.

— У меня приказ сжечь этот город, — тихо, почти апатично сказал Эйвинд. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не в своей тарелке. Молодым, глупым, неправильным. — Сжечь дотла.

— Это еще зачем? — спросил старик со злым любопытством.

— Чтобы враг не смог здесь переночевать. Не согрелся у наших очагов. Не попробовал нашего хмельного эля. Не нашел ни крошки нашего хлеба. Чтобы он пришел на пепелище. Чтобы его воины засыпали голодными и злыми.

— Кхм… Есть в этом решении беспощадная мудрость, — кивнул старик, словно оценивал ход мыслей талантливого ученика. — Жестоко. По-новому. Не так, как водилось раньше. Но сжечь… Сжечь свой дом… Это как-то слишком круто. Не по-нашему, парень.

— Тем не менее, — Эйвинд провел большой ладонью по лицу, чувствуя странную, давящую усталость, — я вынужден это сделать. Приказ есть приказ. Идите к кораблям. В Буянборге еще навоюетесь. Даю слово!

Старик покачал головой. Его длинные, седые волосы, заплетенные в старомодную косу, развевались на пронизывающем ветру.

— Нет, юноша. Наше время пришло. И мы хотим в Вальхаллу. Не в душные чертоги Хель. К нашим друзьям, что пали при Дулхейме. К нашим женам, что умерли в прошлые зимы. К нашим ярлам, что вели нас к победам давным-давно. Поэтому мы и дадим бой врагу. Здесь. На этой земле.

— На пепелище? — не удержался Эйвинд, и в его голосе прозвучала неподдельная боль.

— Да хоть у тебя в заднице, щенок, — совершенно спокойно, без тени иронии или злобы, ответил старик, и по его иссохшему лицу пробежала тень светлой улыбки.

Эйвинд тяжело вздохнул. Он понял, что спорить, уговаривать, приказывать — бесполезно. Это было бы не просто неуважением. Это было бы оскорблением. Оскорблением их последней воли, их воинской чести, их права самим выбрать, как встретить свой конец.

— Ладно… — сдался он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Тогда идите вон на тот луг. — Он указал на высокий, поросший багровым вереском холм, господствующий над всеми подступами к городу. — Оттуда вам будет видно все поле перед поселением. Вы сможете встретить их первым градом стрел. И… — он запнулся, — сможете посмотреть, как горит ваш дом. Ваш последний костер.

Старик повернулся, его подслеповатый взгляд оценил расположение холма, подходы к нему, и он кивнул с безмолвным одобрением.

— Хорошее место. Спасибо, парень. Мы уже уходим. — Он обернулся к своим, к этой горстке древних воителей. — Этот пожар, братья и сестры, станет нашим погребальным костром! Великая честь, да? Гораздо лучше, чем тихо, по-собачьи, сдохнуть в своей постели, воняя мочой и немощью!

Беззубые седые воины и воительницы заулыбались. Их смех был похож на карканье воронья. Они без суеты похватали свое нехитрое, но смертоносное оружие и, выстроившись в неровную, но гордую колонну, двинулись по главной улице к окраине города, к своему холму. Они шли на свой последний великий пир. На встречу с богами.

Эйвинд нехотя скомандовал своим людям. Те с мрачными лицами взяли зажженные факелы. Он сам подошел к огромному, почерневшему от времени стогу сена у бывшей конюшни, посмотрел на удаляющихся стариков, на их гордые, прямые, не согнутые возрастом спины, и с силой швырнул в сено горящий факел.

Огонь с сухим, яростным треском взметнулся к небу, подхватывая солому, перекидываясь на высохшие бревна ближайшего дома. Запах гари и жженого дерева ударил в ноздри.

— Боги увидят ваш подвиг, — прошептал Эйвинд, глядя на полыхающие здания. — Сам Один примет вас в свою дружину!

Старик, замыкавший колонну, обернулся. Пламя уже пожирало ближайший дом.

— Не сомневайся, парень, — крикнул он, и его голос, усиленный приближающейся смертью, звучал мощно и молодо. — Валькирии уже наряжаются в свои самые лучшие, сияющие доспехи, чтобы проводить нас в последний путь! Удачи тебе! И твоему конунгу! Скажи ему… скажи, что старики из Гранборга одобряют его методы! Он — настоящий правитель! Жги, вражину, жги! Пусть знают, что мы не сдались!

И они исчезли за поворотом улицы…

Эйвинд смотрел, как огонь пожирает город. Как рушатся кровли, как взлетают к черному, задымленному небу снопы искр, как рушатся стены, хранившие память поколений. И ему было невыразимо грустно. Это была не та грусть, что приходит после поражения или потери друга. Это была горькая, великая, щемящая грусть от осознания того, что ты только что стал свидетелем чего-то настоящего. Честного. Вечного. Такого, о чем скальды когда-нибудь сложат свои самые пронзительные и трагические песни. Песни о последнем бое стариков из Гранборга.

Ветер острыми крыльями срывал с неба свинцовые тучи. Он свистел морской солью и большими переменами, врывался в мерный такт боя барабанов и трепал волосы очевидцам.

Вигго стоял на краю дубового причала и ощущал этот реквием в подошвах сапог, в висках, в каждой напряженной жиле своего тела. Весь его народ, от мала до велика, толпился на берегу, обратив лица к фьорду.

В его глубине, подобно гигантскому погребальному костру, пылал драккар.

И это был флагман его отца. Ладья, чей носовой дракон повидал берега южных держав, перед которым трепетала половина всех западных ярлов! Теперь она была лишь гигантским факелом, освещавшим воду и лица скорбящих. Едкий и густой дым стлался по воде, заволакивая фьорд тёмным саваном.

Харальд Прекрасноволосый, Конунг Объединитель, Железный Вождь Севера, отправился в свою последнюю битву. С гнилой занозой в боку! Говорили, что, умирая, Бьёрн Веселый вогнал ему в подмышку обломок стрелы. Пустяковая рана. Царапина. Но она загноилась, отравила кровь и разум, превратив последнее плавание в агонию. Старый конунг не выдержал. Он сгорел в лихорадке быстрее, чем его корабль в водах родного фьорда.

Они потеряли всё. Две трети флота. Столько же людей — убитыми, ранеными, оставшимися гнить в болотах Буяна или томиться в цепях у какого-то выскочки-трэлла! Это была катастрофа. Страшный сон наяву и унижение. Но самый настоящий хаос был только впереди. Вигго чувствовал его всем своим нутром. Власть свободно висела в воздухе и ждала своего нового хозяина. И стая стервятников уже кружила неподалеку.

Он медленно повернул голову. Чуть поодаль, у самой кромки воды, стояли его «любимые» братья.

Бритт был его близнецом… Темноволосый, с такими же, как у Вигго, холодными серыми глазами-льдинками. Но где в глазах Вигго плескалась ярость, в глазах Бритта лежала спокойная, незыблемая уверенность. Он вылез из утробы матери первым. Всего на несколько минут, но этого хватило, чтобы навеки заклеймить его «старшим». Первым в очереди на трон.

Стоявшие за ним Дейн и Ивар были лишь бледной тенью близнецов. Младшие… Баловни, познавшие вкус крови и женской ласки лишь совсем недавно. Они никогда не думали о будущем. Их мир ограничивался сегодняшним днем, полной кружкой эля и звоном монет в кошеле.

Дейн смотрел на горящий корабль с искренним, щемящим горем. Ивар — с подавленной яростью: он крепко сжимал рукоять ножа, которым никогда никого не убивал. Разве что хлеб нарезал… Слабак…

Вигго не мог позволить себе роскоши скорбеть. Скорбь — удел слабых. Для стариков, женщин и таких вот дураков, как Дейн. Он был вторым в очереди на трон. Но по праву силы, ярости и воли — первым! И он не отдаст власть братьям, которых так сильно презирал.

Небрежной и размашистой походкой он направился к родственникам. Они заметили его приближение и разом напряглись, будто волчья стая, учуявшая чужака. Бритт невольно положил ладонь на рукоять своего топора.

«Боишься, братец? — с наслаждением подумал Вигго. — И правильно делаешь».

— Вигго… — хмуро бросил Бритт вместо приветствия.

— Братья мои! — Вигго оскалился, но улыбки в его голосе не было. Лишь сталь и лед. — Печальный день для всего нашего рода. Мать забрали боги… Теперь вот и отец отправился к ним. Что же будет с нами?

— Я позабочусь о нас, — голос Бритта был спокоен и тверд. В нем звучала та самая уверенность старшего, которая бесила Вигго больше всего. — Главное — держаться вместе!

— Сильно сомневаюсь в этом… — фыркнул Вигго, окидывая брата презрительным взглядом. — Ты ведь даже о своем члене позаботиться не в силах. Сколько у тебя по округе бастардов-то бегает? Пятеро? Шестеро?

Бритт побледнел. На скулах заиграли желваки.

— Уж точно поменьше, чем у тебя, «брат», — выдавил он сквозь стиснутые зубы.

— Может, не будем сейчас ссориться? — тихо встрял Дейн. — Хотя бы сегодня потерпите…

— Не лезь! — рявкнул на него Вигго, при этом не отводя взгляда от Бритта. — Старшие братья решают очень серьезные вопросы. — затем он перевел взгляд на Ивара. — Верно, младший? Хочешь видеть конунгом его? Этого тщедушного мечтателя?

Ивар с мрачным лицом медленно покачал головой.

— Мне плевать, кто из вас станет конунгом, Вигго. Я скорблю об отце. А вы… — он с нескрываемым отвращением посмотрел на обоих, — катитесь к Хель!

Он резко развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь, расталкивая застывшую в почтительном ужасе толпу. Дейн, слегка помедлив и бросив на близнецов потерянный взгляд, поспешил за ним.

Бритт и Вигго остались одни в центре застывшего молчания.

— Я — старший… — тихо, но отчетливо произнес Бритт. — Я — наследник отца по праву крови и закона. Смирись. Я буду править.

— Ага! И обречешь наш народ на жалкое прозябание и забвение… — Вигго шагнул вперед, сократив дистанцию до полушага. — Нет уж, братец. Править тебе или нет — решит не утроба нашей матери, из которой ты первым выбрался на свет… А боги! И сила!

С этими словами он презрительно хмыкнул, развернулся и пошел прочь, ощущая на спине ненавидящий взгляд брата. По его лицу ползла хищная, самодовольная улыбка. Теперь нужно было готовиться к тингу. А, может быть, даже и к хольмгангу…

Он проходил мимо покосившегося домишки рыбака, когда сзади послышался свист рассекаемого воздуха. Инстинкт заставил его резко пригнуться. Тяжелый боевой топор с оглушительным треском вонзился в бревенчатую стену в паре дюймов от его головы.

Вигго медленно выпрямился и обернулся. Бритт стоял в десяти шагах, грудь его ходила ходуном от ярости.

— Я — истинный наследник Харальда! — крикнул близнец.

Вигго холодно усмехнулся, выдернул оружие из бревна и тихо прошептал:

— Это мы еще посмотрим, братец… Еще посмотрим. И… Спасибо за топор! Скоро я вгоню его тебе в башку…

Утро сверкало золотисто-оранжевым веером. Солнце ласковой щекоткой пробегало по скулам, дергало веки, целовало в лоб…

Я стоял на импровизированном плацу перед «казармами» и опирался на дубовый посох. Передо мной стояла орава пленных. Их было чуть менее сотни. Грязные и оборванные, но с горящими глазами. Они переминались с ноги на ногу, скалились, сплевывали сквозь щели в зубах, хрипели и покашливали — издавали те самые мужские звуки, которые обычно слышат жены по утру…

За моей спиной, выстроившись в грозную молчаливую шеренгу, стояли мои буянцы. Две сотни добрых рубак, только что вернувшихся с утренней муштры Асгейра. Они стояли не шелохнувшись, но в их позах читалась готовность в любой миг превратиться в смертоносный механизм. Стоит ли говорить, что я ни капли не переживал за свою безопасность?

Тишина затягивалась, и пора было ее разрядить.

— Итак? — начал я. — Что вы решили?

Вперед выступил тот самый верзила с перебитым носом и синей татуировкой молота на щеке. Все его звали Гуннаром. И он был их неформальным лидером.

— Мы согласны, — прохрипел он.

— Все? — я обвел взглядом толпу.

— Да. Решение было принято всем кругом. Единогласно. — он выдержал паузу, его глаза встретились с моими. — Когда нам выдадут оружие? Наши руки привыкли к весу стали, а не к тасканию брёвен.

Я оскалился в улыбке, в которой можно было тушить вулканы…

— Перед самой битвой. Не раньше. Пока в этом нет никакой насущной нужды. Я не настолько глуп, чтобы вооружать потенциальных врагов в своём собственном тылу.

Гуннар мотнул головой и с пониманием хмыкнул.

— Ясно. Я так и думал.

— Тем не менее я рад, что вы нашли в себе смелость и мудрость сразиться за мой народ, — я сделал шаг вперёд. — Обещаю, я сдержу свое слово. Честность — единственная монета, что имеет вес в такие времена. Ваша свобода или место в Вальхалле — в ваших руках.

— Посмотрим, что из этого выйдет. — ухмыльнулся Гуннар.

— А теперь — за работу! — я обвёл взглядом всю их толпу. — Буян не отстроится сам! Стены не вырастут из-под земли, а причалы не сколотятся волнами!

На этих словах меня сменил подошедший Торгрим. Его коренастая могучая фигура сразу привлекла всеобщее внимание.

— Так, слушайте сюда, щенки! — прогремел он. — Разбиться на десятки! Старшие — подойти ко мне за заданиями! Кому на частокол, кому на причалы, кому на помощь кузнецам! Шевелитесь! У нас нет целого дня! Чтобы к вечеру у меня от вас пар шел, а не сопли!

Его грубоватая, но лишенная злобы речь, кажется, была пленным даже ближе, чем мои выверенные слова. Они зашевелились, загудели, и конвоиры уже повели первые группы к разрушенным кварталам. Я кивну Торгриму в знак благодарности, развернулся и заковылял прочь. Дело было сделано. Теперь эти воины были не просто обузой. Они стали оружием, которое нужно было вовремя и метко пустить в ход.

"…А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала;

И крылья эту свадьбу вдаль несли.

Широкой этой свадьбе было места мало;

И неба было мало, и земли!

Широкой этой свадьбе было места мало,

И неба было мало и земли…"

Торгнира всё раздражало… Стертый зад о седло, холодный порывистый ветер, влажность, оседающая на мехах — всё это не прибавляло веселья.

В сагах почему-то никогда об этом не говорили… Скальды намеренно опускали нелицеприятные подробности тех или иных войн. Во всяком случае, он никогда не слышал о том, как герои справляли нужду и морозили собственный зад в каком-нибудь овраге, как они жрали одну и ту же вяленую рыбу каждый день, как они мерзли и засыпали на влажной земле… Как они матерились из-за какой-нибудь бытовой мелочи… Об этом не было ни строчки!

Но больше всего его злила эта проклятая медлительная суета…

Каждый день промедления обходился ему дороже сундука с золотом. Он чувствовал себя охотником, угодившим в собственный капкан.

Его армия, этот разжиревший могучий зверь, созданный его волей и щедрыми обещаниями, теперь тащился по горным тропам и сырым лесам Буяна с непозволительной медлительностью.

Воздух прессовал легкие пудовыми кулачищами, наполнял их запахами грибов и хвои. Капли росы сверкали на паутинках — те, в свою очередь, растягивались между настырных веток, окутывали плащ, цеплялись за ресницы… Лес стоял стеной. И он был безразличен к их маршу…

Колеса повозок с провиантом вязли в грязи, кони спотыкались на корнях, а тысячи людей растянулись длинным обжорливым питоном.

Он держался в авангарде, как и подобает настоящему лидеру. Гнедой жеребец под ним дышал удалью и силой. Но сегодня этот чертяка суетился, фыркал и водил ушами, словно чуял беду в самом воздухе.

Рядом, на своем старом вороном коне, сидел Ульрик Старый. Отец являлся живым напоминанием о прошлом, которое Торгнир намеревался стереть в порошок.

Молчание между ними держалось прочной стеной, возведенной годами обид, пренебрежения и холодной отстраненности. Торгнир чувствовал вес этого молчания на своих плечах. И он был тяжелее любой кольчуги…

— Зачем ты взял меня с собой? — наконец нарушил тишину Ульрик. — Лишний раз помучить? Упиться своей властью, глядя, как старик трясется в седле? Или ты хотел, чтобы я увидел твое величайшее триумфальное шествие?

Торгнир медленно повернул к нему голову. Его лицо исказила кривая ухмылка.

— Ты всегда брал с собой в походы Лейфа. Настоящего сына и наследника. Будущего ярла. Меня же ты не жаловал. Вечно я был слишком молод, слишком горяч, слишком несдержан. «Оставайся, Торгнир, правь Альфборгом в мое отсутствие». «Оставайся, сын, береги очаг». Пока вы с братцем рубили головы врагам и пили мед из их черепов, я пересчитывал бочки с селедкой и выслушивал жалобы купцов на завышенные пошлины. Вот я и решил исправить эту семейную несправедливость. Чтобы ты увидел все своими глазами. Чтобы мы прошли этот путь вместе. Хотя бы один раз…

Говоря это, сын не лукавил. Ульрик чувствовал это. Поэтому он тяжело вздохнул и сгорбился под невидимым грузом сожалений.

— Надо было больше внимания уделять твоему воспитанию… Но твой нрав… он всегда был таким ершистым. Как у ежа.

— Да, — с холодной готовностью согласился Торгнир. — Надо было. Но ты всегда относился ко мне как к нагуленному жиру, как к выгодной партии для какого-нибудь союза через брак. Пока Лейф учился рубить головы и строить козни, я учился считать твое золото и уговаривать твоих бондов подождать еще сезон.

— Твоя мать была… ветреной. И легкомысленной.

— А моя вина в чем?

— Ладно… Не будем об этом. — Ульрик сдался и махнул рукой. — Ты и правда думаешь, что сможешь победить? Этот Рюрик… Он не так прост, как кажется… Я долго беседовал с ним. И я знаю, о чем говорю… Сражение с таким противником точно не будет легким.

— Вся наша жизнь — это сражение, отец. Сражение за место у огня, за кусок мяса, за власть над душами других людей. У меня нет иного выбора. Иначе Рюрик подомнет под себя весь остров. А я хочу независимости. Не для того, чтобы прятаться за стенами Альфборга, а чтобы диктовать свою волю. Как для себя, так и для своего народа. Для народа, который устал от старых ярлов и их распрей.

— Ты даже с ним не захотел поговорить, — заметил отец, и в его голосе прозвучала редкая отеческая нотка. — Ты мог бы послушать, что он предложит. Может, он и не стал бы нас трогать. Заключили бы союз. Жили бы в мире.

Торгнир фыркнул, и его конь нервно взмахнул гривой, уловив насмешку в голосе седока.

— Я уже с ним разговариваю. На языке стали и огня. На языке, который он, судя по всему, понимает прекрасно. Это самый честный разговор из всех, что знают наши народы, отец. Слова лгут. А вот меч — никогда.

— Что я могу сделать, чтобы ты передумал? — с отчаянием в голосе спросил Ульрик. — Скажи мне… И я это сделаю!

— Ничего, — отрезал Торгнир. — Ты упустил этот шанс давным-давно. Когда в десять лет я принес тебе свой первый, криво сработанный лук, а ты посмеялся и подарил мне серебряную монету вместо того, чтобы взять меня на охоту. Я хочу взять власть над этим островом и показать тебе, как ты был не прав. Как ты ошибался, глядя на меня сверху вниз все эти годы.

— И все эти люди, получается, идут на верную смерть из-за меня? Из-за моих проступков?

— Не льсти себе, отец… Как я уже сказал… Альфборг должен быть независимым. И тут одно другому не мешает…

— Я сожалею… Я понял, что был не прав, — тихо произнес Ульрик. — Я видел в Лейфе себя молодого. А в тебе… я видел ее. Твою мать… И все ее слабости.

Торгнир с силой сжал поводья. Гнев рванул из души горячей волной, но он вовремя подавил его.

— Что с того? Твои сожаления — это всего лишь слова. Слова, сказанные слишком поздно. Они ничего не весят. Они не вернут мне тех лет, что я провел в твоей тени. Теперь я успокоюсь только тогда, когда буду уверен, что наш род будет править всем Буяном. И мое имя будут ставить первым в сагах. А Гранборг — это лишь начало. Всего лишь первая фигура, которую я вырву у этого выскочки-целителя. Первая ласточка моей грядущей победы…

Они поднялись на гребень последнего холма, за которым, по словам разведчиков, должна была лежать долина Гранборга. Торгнир поднял руку, давая знак остановиться. Он въехал на вершину и замер, впиваясь взглядом в открывающуюся панораму. Ульрик, ехавший чуть сзади, тоже остановил коня. Ни один из них не проронил ни слова. Даже ветер, казалось, затих, чтобы не нарушить жуткую тишину.

Там, где должен был быть город — шумный, живой, с дымом сотен очагов, криками торговцев, мычанием скота и звоном кузнечных молотов, — лежало черное, дымящееся пятно. Город был сожжен дотла. Остовыдомов торчали из пеплаалыми ребрами, что еще полыхали на ветру. Каменные фундаменты стояли, словно надгробия на общем кладбище. Кое-где еще тлели угли. Воздух гарью обжигал глотку…

— Какого… — выдохнул Торгнир. Он ожидал увидеть укрепленный город, готовый к осаде. А тут… Тут кто-то устроил погребальный костер!

— Похоже, тебя опередили, сын мой, — мрачно констатировал Ульрик. — Даже боюсь представить, кто бы это мог сделать. Харальда, говорят, разбили и обратили в бегство. Или как? Может, это его последнее деяние? Месть старого викинга?

— Это Рюрик, — проскрежетал Торгнир, крепко сжимая кулаки. — Только подлый трус мог пойти на такое! Не может удержать свои владения, не верит в силу своих стен и своих воинов, вот и сжигает все дотла, как какой-то вшивый вор, пытающийся замести следы.

— Трус или нет, — холодно заметил Ульрик, — а теперь твоему войску нечего будет жрать. Ни полных амбаров, ни запасов в подвалах, ни скота в загонах. Придется тратить драгоценные дни на добычу провианта в окрестностях, рыскать по лесам, как голодным волкам, отвлекать силы на фуражировку. А время сейчас — дороже золота. Каждый день дает Буянборгу возможность подготовиться. Укрепить стены. Подтянуть резервы.

— Вот хитрый ублюдок! — с гневным восхищением вырвалось у Торгнира. — Он лишил нас плацдарма!

— А я предупреждал, — напомнил отец. — Он далеко не глупый человек. Он мыслит иначе. Поэтому мне хотелось с ним дружить, а не сражаться…

Спускаясь с холма к дымящимся развалинам, Торгнир кожей чувствовал, как нарастал ропот в его войске. Викинги, шедшие за ним, видели то же самое. До ушей доносились громкие проклятья, разочарованные возгласы, вопросы, на которые не было ответов. Бывалые воины хмуро молчали. Они-то понимали всю катастрофичность положения. Менее стойкие, те, кто пришел за легкой добычей и славой, уже оглядывались по сторонам… От них смердело скверным запахом предательства…

Торгнир почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Его авторитет, его громкие обещания богатой добычи, славы и новых земель — все это могло рассыпаться в прах здесь и сейчас, на этом проклятом пепелище, под безразличным свинцовым небом.

Он не мог этого допустить.

Ярость, всегда кипевшая в нем где-то глубоко внутри, вырвалась наружу. Он резко осадил коня перед черными, обугленными воротами Гранборга, вернее, перед тем, что от них осталось, и развернулся к своей замершей в нерешительности армии.

— Братья мои! Гордые викинги, потомки великих конунгов и берсерков! Посмотрите! Вглядитесь в это пепелище! Посмотрите, что сделал наш враг в страхе перед вашей силой, перед вашей доблестью! Он не вышел нам навстречу в честном бою! Нет! Он, как вор, подкрался ночью и сжег ни в чем не повинный город! Сжег дома, где жили мирные люди! Сжег амбары, полные зерна! Сжег запасы, что могли накормить ваших детей и ваших жен! Лишил людей крова и хозяйства! Он боится нас! Боится честного боя! Он знает, что его жалкие стены не выдержат нашего натиска, и потому он прибегает к подлой тактике выжженной земли!

Он видел, как его слова падают на сухую солому сомнений. Злоба, разочарование и страх — все это искало выхода. И он давал им цель. Это нарастающее недовольство нужно было отвести от себя и желательно направить на врага.

— Да! Смерть поджигателям! Смерть ублюдкам! — пронеслось по первым рядам, и крик был подхвачен тысячами глоток. — Смерть!

— Не удивлюсь, если и мой родной брат, Лейф, принимал в этом участие! — продолжал Торгнир, вкладывая в слова все свое горькое презрение. — Как говорится, с кем поведешься, от того и наберешься! Отбросы притягиваются друг к другу! А Лейф давно уже продал свою честь и стал тенью этого выскочки! Все вы об этом знаете! Он предал кровные узы! Предал наш род! Предал память наших предков! И я обещаю вам! Мы найдем их! Мы накажем их! Мы вернем справедливость и настоящий закон на эти земли! Наши имена скальды будут петь в веках, и наши сыновья будут гордиться нами! Мы победим! Ибо за нами правда! За нами гнев богов и честь настоящих воинов!

— Да! Да! Все правильно, Торгнир! С нами правда! — скандировала толпа, и вот уже гнев сменился боевым пылом, а разочарование — жаждой мести. Он снова владел ими. Он превратил тактическое поражение в моральную победу.

И в этот миг, когда его власть над толпой казалась абсолютной и незыблемой, раздался короткий свистящий звук.

Стрела с глухим влажным звуком вонзилась в грудь его гнедого жеребца, прямо под шею. Верный конь взметнулся на дыбы, а затем рухнул на бок, едва не придавив седока.

Торгнир кубарем вылетел из седла, больно ударившись оземь, но адреналин и ярость были сильнее боли. Он мгновенно вскочил на ноги, его рука сама потянулась к рукояти меча. Он не чувствовал ушиба — лишь слепую ярость от этого нового оскорбления.

— Со стороны холма! Справа! — закричал кто-то из хускарлов.

На них обрушился град стрел. Они летели с соседнего лесистого холма. Они свистели в воздухе, находя свои цели с пугающей точностью. С хриплыми криками падали воины, стрелы находили щели в кольчугах, втыкались в незащищенные шеи и лица…

— СТЕНА ЩИТОВ! КО МНЕ, ВОИНЫ АЛЬФБОРГА! — проревел Торгнир.

Но его личная дружина уже не нуждалась в приказах. Опытные, закаленные в боях воины сомкнули щиты с отработанными движениями, прикрывая себя и тех, кто был рядом. Деревянный барьер, утыканный стрелами, как дикобраз, вырос на окраине пепелища…

— Вперед! Убить этих стрелков! Убить их всех! — завопил Торгнир, и, подобрав щит павшего рядом берсерка, он первым рванулся в атаку на холм, не дожидаясь общего построения.

Его ярость была заразительна. Воины хлынули за ним с могучим ревом. Подъем был крутым, земля — скользкой от пепла и недавнего дождя. Стрелы продолжали косить их, вырывая из строя человека за человеком, но ярость атакующих и стыд от возможности показаться трусами были сильнее страха.

На вершине холма их ждало зрелище, от которого на мгновение застыло сердце даже у Торгнира. Против них стояли призраки. Легенды. Сага, ожившая в самый неподходящий момент.

Это были обычные старики. Древние седовласые викинги. Они стояли, опираясь на тяжелые секиры и древки длинных копий. На их щитах угадывались старые победные зарубки, каждая из которых могла бы стать историей для целой песни. Их было не больше трех десятков. Против нескольких тысяч.

Один из старцев шагнул вперед. Его голос загремел, как гроза среди ясного неба:

— ВАЛЬХАЛЛА! — крикнул он, с легкостью поднимая свой тяжелый топор.

— ВАЛЬХАЛЛА! — подхватили его сородичи, и их общий клич прокатился по холму, затмив на мгновение рев нападавших.

Старики сами ринулись в бой. Это было медленно и коряво, но все равно пугающе… Обыватель со стороны описал бы их последнюю атаку как марш седобородых марионеток, брошенных своим кукловодом. Уродливо. Опасно. И мрачно… Будто сами драугры поднялись из склепов и бросились во все тяжкие…

Поэтому неудивительно, что первые ряды людей Торгнира дрогнули и попятились.

Бой вышел коротким, жестоким и пронзительно трагичным. Это был последний пир обреченных воинов, последний акт великой драмы…

Торгнир, пробиваясь сквозь толпу своих же воинов, скрестил меч с тем самым костлявым стариком-предводителем. Тот парировал его первый удар. При этом глаза старика горели холодным синим огнем, в них не было ни страха, ни ненависти — лишь спокойная готовность к своему концу и какая-то дикая радость.

— За Гранборг! За каждое сгоревшее бревно! — прохрипел старик и, отшатнувшись, плюнул Торгниру в лицо.

Слюна, смешанная с кровью, попала на щеку. Молодой ярл отшатнулся от неожиданности, и в следующее мгновение секира просвистела в сантиметре от его головы. Ярость ударила в руки. Торгнир ответил молниеносным выпадом в грудь старика. Его клинок пробил старую кольчугу, раздробил старое ребро, порвал легкое…

Старик с клокотанием в горле выдохнул:

— Спа-си-бо…

Рядом один из молодых викингов Торгнира с разбегу зарубил седобородого старика, который, уже будучи раненым в ногу, опирался на щит. Парень дико засмеялся, опьяненный лёгкой победой… Но в то же мгновение другой старик с отчаянным криком вонзил короткий кинжал в его горло. Они пали вместе в обнимку…

Они сражались до последнего вздоха, до последней капли крови. Они не просили пощады и не давали ее. Они знали, что обречены. Они покупали своим геройством, своей кровью, свои жизнями драгоценные часы для Буянборга. И они знали это. Их боевая песня — «Вальхалла! Вальхалла!» — звучала все тише и тише, пока не затихла совсем…

Торгнир тяжело дышал, опираясь на окровавленный меч. Пар шел от его разгоряченного тела, смешиваясь с едким дымом пожарища. Он оглядел поле этой странной, пронзительной и бессмысленной битвы. Его потрясенные и злые воины добивали последних раненых стариков. Но и цена, которую заплатило его войско, была ужасна. Повсюду, на склонах холма, лежали тела его людей. Пятьдесят? Шестьдесят? Может, больше. В основном молодые, горячие, необстрелянные, те, кто кинулся в бой первым, не чувствуя хитрости, опыта и святой ярости отчаяния, которая двигала этими стариками.

Горячка боя сменилась в нем давящей пустотой. Он проиграл этот обмен. Проиграл еще до того, как дошел до стен Буянборга. Он потерял десятки бойцов и не приобрел ничего, кроме пепла и нескольких десятков тел стариков.

— Они достойны, — хрипло, с трудом выдавил он, обращаясь к ближайшему дружиннику. — Эти старые волки… они сражались как берсерки. Нужно похоронить их с почестями. Сложите в ладью, если найдется, или на погребальный костер. Подожгите. Пусть дым донесет до Одина весть об их прибытии. Они заслужили Вальхаллу. Больше, чем многие из нас…

Он вытер лицо окровавленным рукавом, смазав кровь, пепел и пот в грязную маску. Затем, когда он пытался осмыслить масштаб случившегося, его взгляд упал на то место, где он оставил отца под охраной двух воинов. Конь Ульрика стоял там, понуро опустив голову. Но самого старика на нем не было. Два охранника лежали на земле с проломленными черепами. Рядом валялся окровавленный камень.

Торгнир медленно обвел взглядом окрестности, и его сердце сжалось от недоброго предчувствия. Он сразу увидел его. Отец, воспользовавшись суматохой боя и всеобщим вниманием, устремленным на холм, скакал во весь опор по старой, разбитой дороге, ведущей на запад. Прямо к Буянборгу. К Лейфу. К сыну, которого он всегда по-настоящему любил…

В груди Торгнира что-то оборвалось с болезненным щелчком. Отец вновь неприятно удивил его… Это горькое и предсказуемое предательство сложилось в последний удар судьбы в этот проклятый день.

— Взять его. — тихо приказал он, указывая окровавленным мечом на удаляющуюся фигуру. — Живым. Какой-никакой, но все-таки это мой отец… Я хочу посмотреть ему в глаза и спросить, зачем он так со мной?

Несколько всадников ринулись в погоню. Торгнир холодно наблюдал, как они удаляются.

Он медленно вложил меч в ножны. Затем спустился к своему мертвому коню, безвольно распластавшемуся на земле. Он положил руку на его теплый бок.

— Ну, что за день-то сегодня такой, а? — горько, почти беззвучно пробормотал он себе под нос, глядя на стекленеющие глаза животного. — Боги явно решили поиметь меня во всех позах… Сначала пепел, потом стрелы, потом старики-герои, а теперь вот и родной отец-предатель. Интересно, что еще они припасли для меня?

Он остался стоять среди дыма, взирая на тлеющие угли Гранборга. Он слушал, как его воины с почетом хоронят героев, которых они только что убили. Над полем боя уже начинали кружить первые вороны. Их карканье было похоже на насмешку. Великий пир для Вальхаллы, устроенный его руками, только начинался. А он чувствовал себя не великим ярлом, а всего лишь распорядителем на чужом празднике… Причем, скверным распорядителем…

Бархатная ночь отступила перед натиском рассвета, а затем и вовсе исчезла в ярких лучах полуденного солнца. Впервые, по собственному желанию, я спал так долго…

Сознание всплывало из глубин беспамятства, как топленое сало на поверхность остывающей похлебки — медленно, тяжело, но неотвратимо.

Тело отзывалось на этот процесс приятной тяжестью — каждая клеточка помнила и веселый, оглушительный пир, и пляску огненных факелов, и последующую брачную ночь…

Особенно — ночь…

Она стала для нас с Астрид настоящим падением в котёл страсти, где не было никаких условностей, никаких табу, никаких недомолвок… Мы варились в нем до тех пор, пока не стали единым целым — вытяжкой спрессованной любви. Сколько всего нового я узнал о себе в эту ночь! Сколько всего я узнал о Ней! И это было прекрасно!

Я лежал несколько долгих минут, прислушиваясь к ритму нашего с ней дыхания — к его тихой, интимной музыке. Ноздри щекотал запах ее тела, аромат дымка и мёда из свадебного кубка, что мы с собой прихватили.

Потом я, преодолевая приятную слабость в мышцах, повернул голову.

Астрид спала, повернувшись ко мне, одна рука была изящно подложена под щеку, другая — лежала на моей половине ложа, будто и во сне, на ощупь, она искала опоры и защиты. Рыжие волосы раскинулись по оленьей шкуре настоящим рассветным пожаром, затмевая бледный жиденький свет, что робко просачивался сквозь щели в дубовых ставнях. На ее лице застыло выражение детской, безмятежной чистоты. Сейчас она казалась мне воплощенной сагой о женской красоте и покое.

Как же мне повезло, чёрт возьми!

В горле у меня раскалился уголек щемящей нежности и болезненной ответственности.

Я ласково, с почтительным трепетом, прикоснулся губами к ее виску, почувствовав тёплую и гладкую, как лепесток, кожу.

Затем аккуратно поднялся с кровати. Шершавый деревянный пол холодил босые ступни. Я потянулся, расправляя затекшие плечи и спину. Заживающие раны отозвались глухой привычной болью.

Странно, но больная нога, что еще вчера горела адским огнем, теперь лишь ныла мягким неприятным ощущением… Во всяком случае, это уже было терпимо.

— Кхм… А говорят: «женщины губят мужчин!» — тихо прошептал я себе под нос. — Какая чепуха…

В грубой деревянной бадье я зачерпнул горсть родниковой воды и плеснул себе в лицо. Колючий холод обжег кожу. Я решительно смыл последние отголоски сладкой истомы и липкого сна. Быстро оделся в простую льняную рубаху и потертые кожаные штаны, накинул сверху безрукавку из толстой воловьей кожи. Прицепил фибулой плащ из зеленой шерсти.

В горле неприятно першило, а в животе бушевал самый настоящий голод — то была неизбежная плата за ночь, без остатка отданная страсти и чувствам. Тело, истратившее все свои силы на любовь, теперь требовало простой сытной пищи.

В главном зале картина предстала поистине эпическая и в своем роде даже величественная. Последние гости вчерашнего пира, те, кто не смог или не захотел добраться до своего угла, застыли в самых причудливых, почти скульптурных позах на дубовых лавках, на грубо сколоченных столах, даже прямо на пледах и шкурах, разбросанных по полу. Их храп, хриплый, разноголосый и оглушительный, создавал мощную симфонию победившего хаоса. Вокруг смердело перегаром, потом и жаренным мясом, которое долго не разогревали. Так себе аромат…

Мои верные дружинники стояли в дверях на своих постах. Некоторые «бдили» у несущих столбов. Помятые красные морды и полопавшиеся капилляры в глазах говорили жесточайшем похмелье. Но они держались, впиваясь в окружающее пространство воспаленными зоркими взглядами. Орлы! Не иначе!

Эта многолюдная давка откровенно раздражала меня. Понятное дело, тут это было привычным явлением… Но в прошлой жизни я успел привыкнуть к одинокому комфорту.

«Отдельные казармы для дружины построю, — мысленно отметил я. — И большую общую баню поставлю. А лучше римские термы… С густым паром, березовыми вениками и ледяной купелью. Этакий сплав русского и римского зодчества! Как только отвоюемся, сразу займусь инфраструктурой и культурным просвещением».

Прямо за центральным столом, склонив голову на скрещенные руки, спал Эйвинд. Он уткнулся лицом в пустую деревянную тарелку, измазанную засохшими остатками жира и темными каплями пролитого пива.

Я тихо подошел и уселся на лавку напротив. Помахал рукой одной из снующих по залу служанок — худой бледной девчонке, дочери какого-то окрестного бонда.

— Девушка! Эй, девушка! — тихо позвал я. — Принеси мне жаренного мяса, с кровью. Целую ковригу хлеба… И большой кувшин родниковой воды, самой холодной, что найдешь. Не медовухи, слышишь? Только воды.

Она испуганно кивнула, скосила глаза на моих бесстрастных охранников и пулей скрылась в глубине дома, за грубой тканой занавеской, ведущей на кухню. Спустя несколько минут все было готово.

Мясо, покрытое румяной корочкой, дымилось на дубовой доске, а огромная хлебная краюха пахла зрелым зерном, золой и самим солнцем. Я, не сдерживаясь, накинулся на еду, как голодный волк после долгой, голодной зимы, с наслаждением разрывая волокна мяса крепкими зубами и запивая его большими жадными глотками ледяной живительной влаги. Она была в тысячу раз вкуснее и желаннее любого, даже самого старого вина.

Утолив голод, я опустил пальцы в почти пустой кубок и, метко прицелившись, брызнул несколькими каплями холодной воды прямо в лицо своему верному другу.

Эйвинд дернулся, как от удара током, громко крякнул, но не проснулся. Второй, более точный выстрел вызвал недовольное сонное ворчание. Ну, а третий уже сработал как надо…

Мой друг с трудом оторвал голову от стола. Его лицо было помято, как после доброй драки, глаза блестели крошечными, заплывшими щелочками. И в них плескалось отчаяние жестокого похмелья…

— Проснись… и… пой! Проснись… и… пой! — с легкой насмешкой пропел я куплетик из своей старой жизни, чувствуя, как и сам понемногу оживаю, наполняясь силой от сытной еды и холодной воды.

Эйвинд несколько раз моргнул, с трудом фокусируя на мне свой затуманенный взгляд. Его сознание медленно, с явным усилием, возвращалось из небытия, плывя сквозь густые, непроглядные туманы вчерашних возлияний.

— А-а… Рюрик… — прохрипел он. — Поздравляю с женитьбой… Ну, и всё такое прочее… Искренне. Будьте счастливы. Желаю вам много детей. Сильных. Здоровых. Чтобы… чтобы продолжили твои безумные дела…

— Ага… Спасибо за добрые слова, — я отломил большой кусок душистого хлеба и протянул ему через стол. — Давай, приводи себя в порядок, друг. Умывайся, ешь, протрезвляйся. Скоро пойдем к беженцам из Гранборга. Проведаем да посмотрим, как они устроились. Авось, кого-нибудь в пехоту завербуем… Или на стройку… Здоровых мужиков они с собой пригнали, не одни старухи да дети. А им без дела скучно, могут начать буянить и проблемы создавать.

Пока Эйвинд нехотя приходил в себя, я попросил слуг принести ему плотный завтрак и большой кувшин воды. Аппетит у друга оказался поистине зверским. Он молча, но с явным удовольствием умял полную глиняную миску густой, наваристой похлебки с кореньями и мясом, заел ее доброй половиной краюхи хлеба и солидным фунтом холодной, сочной говядины, и запил все тем же огромным кувшином ледяной воды, после чего с наслаждением вытер свое потное лицо и пышную бороду мокрым рукавом рубахи.

— Ну, теперь я почти человек, — проворчал викинг, с трудом поднимаясь со скамьи. Затем он с удовольствием потянулся и хрустнул всеми суставами… — Почти. Только вот голова трещит, будто по ней гномы работают… Своими тяжеленными молотами…

— Это пройдет, обязательно пройдет, — успокоил я его, похлопывая по плечу. — Свежий воздух и пара дел — лучшее лекарство от такой напасти.

Когда он окончательно пришел в себя, я подозвал к себе двух дружинников из тех, что были построже да посолиднее.

— Слушайте сюда, братья… — сказал я тихо. — Охраняйте покой моей жены. Никого не впускать и не выпускать, пока она сама не проснется и не соизволит выйти. Ни-ко-го, поняли? Даже если сам Один, Отец Павших, постучится в эту дверь и потребует аудиенции, говорите, что конунг Рюрик лично приказал не беспокоить Астрид ни под каким предлогом.

Те синхронно кивнули, в глазах вспыхнули огоньки безоговорочной ответственности.

Мы с Эйвиндом вышли на улицу. Воздух был свеж и упруг, как стан молодой девицы… Пахло морем, дымом и серебряной росой. Солнце уже давно висело над темными грядами гор, но его осенние лучи еще не успевали как следует прогнать ночной холод и высушить лужи на утоптанной земле.

Держась на почтительной дистанции, за нами последовали мои хускарлы — молодые, крепенькие, как дубы. Так… для моего же спокойствия и для видимости. Времена были смутные, непредсказуемые, и даже в собственном, казалось бы, городе, среди своих людей, расслабляться и терять бдительность было непозволительной роскошью. Слишком уж много глаз смотрело на меня сейчас с немой завистью, а то и со скрытой ненавистью…

По пути Эйвинд поподробнее решил рассказать мне о беженцах.

— Большинство Гранборгцев разместили в пустующих домах на восточном краю города, поближе к старой стене. После прошлого налета Харальда многие семьи полегли, а их жилища остались нетронутыми. Селили по три-четыре семьи в один большой дом. Кое-кто сам себе шалаш сколотил прямо у подножия стены из досок, веток и того, что под руку подвернулось. В общем, как-то живут, ютятся.

— Последнее — не очень хорошо… Все необходимое им предоставили? — спросил я, оглядывая постройки, некоторые из которых все еще несли на себе следы недавней битвы. — Дрова, еду, одеяла? В моем Буяне не должно быть голодных, замерзающих и брошенных на произвол судьбы людей.

— Дрова — да, из городских стратегических запасов велел раздать, — кивнул Эйвинд. — С едой пока туже, напряженка… Но пока, вроде, хватает. Опять же… Твой свадебный пир накормил всю округу! Берр тоже свою лепту внес, правда, скрипя сердцем, но внес. Раздал теплые шерстяные одеяла всем нуждающимся. Наверняка, чует, что иначе ты его на кол посадишь за ту историю с берсерком на тинге.

Я кивнул. Мы вышли на широкую площадь, где уже вовсю бурлила обычная дневная жизнь Буянборга. Люди спешили по своим неотложным делам, вели разгоряченные споры у торговых лавок, чинили инструменты и телеги, вели на веревках упрямых, блеющих коз. Многие, завидев меня, останавливались с теплыми искренними улыбками. Они от всей души радовались за своего нового конунга, за его прекрасную жену, за тот маленький лучик надежды и чистой радости, что пробился сквозь кромешную тьму вечной войны, смерти и разрухи. Я ловил эти открытые добрые взгляды, кивал в ответ, и на мгновение мне становилось легче, теплее и спокойнее на душе. Я давно стал частью этого сурового народа…

Но были, конечно, и другие. Те, кто при моем появлении хмурился, демонстративно отворачивался и бормотал себе под нос что-то невнятное и злое…

Я тяжело вздохнул…

Недовольные и завистники найдутся всегда, чтобы ты ни делал и как бы хорошо ни правил… Старая истина не менялась и здесь…

— Эйвинд, — тихо сказал я, глядя на группу женщин, тащивших к морю плетеные корзины с бельем. — Пусть дружинники соберут здесь всех беженцев, всех, кого смогут найти. И моего «старого друга» Берра — тоже. Скажи, что конунг Рюрик хочет поговорить с ними.

Пока наши молодцы выполняли поручение, разбегаясь по узким, извилистым улочкам, мы с Эйвиндом ненадолго присели отдохнуть на краю каменного колодца. Я достал из-за пояса небольшой нож и начал неспешно чистить им ногти, чтобы хоть чем-то занять дрожащие руки…

— Как думаешь, скоро Торгнир со своей веселой компанией подтянется к нашим стенам? — спросил я, не отрывая взгляда от своей кропотливой работы.

Эйвинд громко хмыкнул и с силой потер виски, будто пытался таким образом вправить на место собственный мозг.

— Думаю, дня три, не раньше, — ответил он, нахмурившись. — Если он, конечно, не полный идиот, то обязан дать своим воякам передохнуть после долгого марша… Но слухи ходят, что он далеко не глупый человек. Хитрый, как лис. И мстительный, как раненый кабан.

— Хитрости как раз нам сейчас и не хватает, — улыбнулся я. — С тем же Харальдом было все куда проще. Он давил числом и грубой силой. А этот… этот будет изворачиваться, подкупать, посылать лазутчиков и строить козни. Я бы так и делал на его месте…

— Зато в честном бою мы порвем его, как тухлую, вонючую селедку! — уверенно, с привычным задором заявил Эйвинд, и в его налитых кровью глазах вспыхнул знакомый, боевой огонек. — Наши парни злы, голодны до славы и по-настоящему верят тебе. А его орда — это же просто сброд, собранный на скорую руку из обозных воришек, голодранцев и всякого отребья. Коренные Альфборгцы все равно больше ценят Ульрика Старого, нежели его самого.

— Не обольщайся, друг мой, не обольщайся, — сурово предостерег я его, с силой вкладывая нож в ножны. — Сброд, ведомый умным, харизматичным и по-своему отчаянным предводителем, порой куда опаснее самой что ни на есть дисциплинированной, но равнодушной армии. Они будут драться с диким остервенением, за свою долю, за свою единственную призрачную надежду выжить и поживиться. А это, поверь мне, один из самых сильных мотивов в мире. Сильнее любого долга и самой громкой чести.

Спустя какое-то время, под громкие крики дружинников и недовольное ворчание, на площади собралась большая пестрая толпа Гранборгцев. Они стояли тесными нервными кучками. В их запавших глазах читалась усталость и скорбь по родной земле.

Разумеется, прибыл и сам Берр со своей неизменной свитой из двух приземистых молчаливых здоровяков. Он неспешно подошел и без тени раболепия склонил голову в почтительном поклоне. Его умные и цепкие глаза забегали по моему лицу, выискивая хоть какой-то намек на предстоящие задачи… Он с плохо скрываемой опаской поглядывал на меня, уже подсчитывая в ужасе, сколько золотых колец, мешков с зерном и бочонков с медом потеряет сегодня из-за моих новых безумных авантюр.

Мой опыт публичных выступлений за все те долгие годы, что я провел, стоя перед скучающими студентами, сейчас сослужил мне поистине бесценную службу. Я уверенной походкой вышел на середину площади, взобрался на импровизированную трибуну — обычную опрокинутую бочку из-под соленой сельди — и медленно обвел взглядом собравшихся, стараясь встретиться глазами с каждым человеком…

— Здравствуйте, добрые люди! — начал я, и мой голос набатом разлетелся по всей площади. — Я — ваш конунг Рюрик! Вы прибыли сюда, на Буян, по моему личному приказу, чтобы не пасть под мечами узурпатора Торгнира и его приспешников. И сейчас я хочу узнать обо всех ваших нуждах и проблемах! Я хочу сделать ваше пребывание в нашем городе максимально сносным и безопасным, пока эта проклятая война не закончится. Так говорите же! Не таите в сердце обиду и гнев!

Люди неуверенно переглядывались, перешептывались, но никто не решался начать, боясь быть первым, боясь навлечь на себя гнев правителя. Но в какой-то момент из самой гущи толпы, грубо расталкивая людей, вышел рослый широкоплечий викинг. Он держал на могучей руке маленького спящего ребенка.

— Ты по что наши дома спалил, изверг⁈ — гневно выкрикнул он. — Весь наш город, всю нашу жизнь сжег дотла! Мой дом… Лавка моего покойного отца… Все, что мы с семьей строили и обустраивали долгими годами, все, ради чего жили и трудились! Один лишь пепел остался!

— Да! Зачем ты это сделал⁈ — грозно, как эхо, подхватила толпа, и по площади зашелестел нарастающий ропот. — Где нам теперь жить⁈ На что надеяться⁈

Эйвинд, Берр и мои дружинники невольно схватились за рукоятки боевых топоров, с тревогой глядя на это зрелище. Но я лишь спокойно поднял руку, властно требуя тишины. И дождался, пока нестройный ропот не стих, сменившись напряженным молчанием.

— А вы бы предпочли, чтобы ваши дома, ваши теплые очаги, остались целыми и невредимыми для Торгнира из Альфборга? — спросил я, и в моем голосе зазвенела холодная, неумолимая сталь. Я обводил их взглядом, одного за другим, стараясь пронзить каждого до самого сердца сутью своего страшного вопроса. — Вы бы лучше приютили у себя на пороге его голодных, озлобленных воинов? Да? Уверяю вас, они доставили бы вам массу куда более серьезных неудобств, чем просто потерянное жилище… Они подчистую съели бы все ваши последние запасы. Переспали бы с вашими женами, даже не спросив разрешения. А тех, кто посмел бы возмутиться, кто поднял бы голос в защиту своего крова и своей чести, попросту убили бы. Без всякой строгой дисциплины, а откуда ей взяться, если Торгнир взял свою власть совсем недавно и правит в основном страхом и жестокостью? Впрочем, как и я… — я позволил себе короткую, горькую усмешку. — Разница лишь в том, братья и сестры, что мой страх — это страх за вас. А его страх — это страх за свой, шаткий трон.

Тут люди крепко призадумались. Они были викингами. Они рождались, жили и умирали с оружием в руках. Они прекрасно понимали, что такое «голодная», озверевшая от долгого и тяжелого похода армия мужчин, выпущенная на просторы мирного, беззащитного города — грабежи, беспредел, воровство, бессмысленное насилие и полное, тотальное беззаконие были бы гарантированы в таком случае. Они видели это не раз, бывало, и сами в подобном участвовали.

Воспользовавшись их минутным смятением и нерешительностью, я сменил интонацию и продолжил задушевным голосом, как если бы я говорил с самыми близкими друзьями у горящего домашнего очага:

— Молчите… Значит, в глубине души вы понимаете, зачем я это сделал… Я лишил Торгнира укрепленной базы, теплого крова и обильного пропитания в этой войне. Я заставил его армию голодать и мерзнуть в открытом, сыром поле, под осенними дождями и ветрами, пока мы с вами сидим за крепкими, надежными стенами, у горящих, щедрых очагов. К тому же, помните! Это он решил на нас напасть! Слепая и ненасытная жажда власти ведет его к нашим стенам! Я же хочу лишь одного — мира для всего нашего острова! Мира и процветания для всех нас!

Я сделал небольшую, но выразительную паузу…

— И я даю вам слово! Клянусь своим будущим местом в Вальхалле, клянусь светлой памятью всех павших героев! Мир будет! Мы обязательно отстроим ваш Гранборг заново! Вместе! Он станет еще лучше, еще краше и еще сильнее, чем был прежде! Ваши новые дома будут больше, прочнее и просторнее! Мы не бросили вас на произвол судьбы сейчас. И не бросим — после нашей общей победы! Мы — один народ, дети одних и тех же суровых богов и одной земли! И мы разделим все тяготы и лишения вместе! Я обещаю вам, что очень скоро, жизнь на Буяне круто изменится к лучшему! Мы построим такие города, такие быстрые и надежные корабли, такие теплые и чистые бани, что всем нашим морским соседям станет завидно! Но для этого! Нам нужно сначала победить Торгнира из Альфборга! Для этого! Мы должны стать настоящими героями, о которых скальды потом сложат самые прекрасные, самые долгие и славные песни!

Я выкрикивал эти последние слова, вкладывая в них всю свою страсть, всю веру, всю ярость и надежду, что клокотали в моей груди…

— И мне нужно знать, что вы со мной в этом начинании! Что мы смотрим в одном направлении! Что в грядущей битве, когда сталь сцепится со сталью, мы сможем опереться друг на друга, как родные братья!

Из толпы снова вышел тот самый викинг. Ребенок на его руке уже проснулся и тихо, испуганно хныкал, уткнувшись личиком в отцовскую шею.

— Наши старики… наши отцы и деды… все они погибли, — сказал он. — Сражаясь с Торгниром на том холме… Они сделали свой последний, сознательный выбор в твою пользу, Рюрик! Они предпочли славную, достойную смерть в бою позору бегства и рабства. Они купили нам, живым, драгоценное время своей старой, но еще горячей кровью. И кто мы такие теперь, чтобы нарушать последнюю волю наших отцов и матерей⁈ Я, так точно, пойду за тобой! Не опозорю светлую память моих родичей! Моя секира будет биться рядом с твоей! Я буду рядом до последнего вздоха, пока в моих жилах течет кровь!

Эти слова стали той самой искрой, что упала в бочку с порохом. Толпа взорвалась ликующим одобрением. Люди сжимали кулаки, трясли в воздухе своим оружием, поднимали маленьких детей на плечи, чтобы и они видели своего конунга.

— Да! Мы с тобой, Рюрик! Встанем в один строй! Как скажешь, так и будет!

— За Гранборг! За наших павших стариков! За жизнь!

Я слушал эти оглушительные крики и чувствовал, как по моей спине бегут крупные мурашки. Это было настоящее рождение чего-то нового и большого. Общей судьбы. Единого народа.

— Отлично! — крикнул я, перекрывая общий шум, и снова высоко поднял руку, призывая к порядку. — Я бесконечно рад вашему решению! Но, увы, у меня сейчас совсем мало времени… Мне нужно срочно готовить город к обороне, ковать новое оружие и укреплять стены. Поэтому мой дорогой друг и уважаемый человек… — тут я чуть усмехнулся и повернулся к Берру, который стоял чуть в стороне, бесстрастно наблюдая за всем происходящим, словно хищник, оценивающий огромное, непуганое стадо. — Добрый и невероятно щедрый человек Берр выслушает все ваши жалобы, все ваши нужды и постарается решить все ваши насущные проблемы в кратчайший срок. Он поможет вам и с жильем, и с дровами, и с оружием, и с едой для всех остальных. У него для этого есть и необходимые ресурсы, и умная, расчетливая голова на плечах. Верно же, Берр⁈

Делец перевел свой взгляд с возбужденной толпы на меня. Его глаза сузились до бусинок-щелочек. Он мгновенно понял, в какую изящную, но железную ловушку я его только что поставил. Отказаться сейчас — значило показаться в глазах всех этих людей жадным, бессердечным скрягой, недостойным звания викинга и уважения. Согласиться же — значило добровольно потратить свои кровные, нажитые непосильным трудом и обманом сокровища на каких-то чужаков-беженцев. Он с пониманием оскалился и символически склонил голову. И в этой его улыбке, в этом поклоне, было что-то поистине змеиное… Но мне было все равно… Его долг передо мной еще не был закрыт.

— Конечно, мой конунг! — произнес он наигранно сладким голосом. — Я сделаю все, что в моих скромных силах, чтобы помочь этим добрым людям. Чем смогу, тем и помогу. Вся моя скромная казна, все мои небогатые запасы — отныне к их услугам. Мы же теперь, как я понимаю, одна большая семья, не так ли?

— Совершенно верно! Лучше и не скажешь! — бросил я на прощание, легко спрыгивая с бочки. — Я ни секунды не сомневался в твоей знаменитой щедрости и дальновидности, Берр! Поверь, Буян и лично я тебе этого никогда не забудем!

И, не оглядываясь на него, не давая ему ни малейшей возможности что-либо возразить или уточнить, я решительно заковылял в сторону, противоположную от моей резиденции — по направлению к берегу фьорда. Эйвинд сразу смекнул что и как и пошел следом, как и моя немногочисленная охрана.

Мы отошли на приличное расстояние, прежде чем Эйвинд нарушил молчание. Мы неспешно шли по узкой грязной улочке, где с обеих сторон теснились неказистые дома. Терпкий запах дыма смешивался здесь с душистым ароматом свежеиспеченного хлеба.

— Надо признать, хорошо ты их переобул. — заметил он, старательно выковыривая ногтем остатки утренней трапезы. — От практически гневной толпы, готовой тебя на части разорвать, до верных, готовых в огонь и воду сторонников, и все это — за одну, пусть и длинную, речь. Настоящее мастерство, не иначе. Теперь они с нами по-настоящему. Но с Берром ты зря так… По-хамски… Дай теперь ему волю, и он тебя самого с потрохами продаст, если цена за твою голову будет подходящей.

— Ничего не зря… — проворчал я в ответ, переступая через гнилое бревно. — Он же открыто пытался меня прикончить. На том самом тинге. Его берсерк чуть не разорвал меня тогда на мелкие кусочки. Он поставил не на ту лошадь и с треском проиграл. Теперь пусть расплачивается по полной чарке. Таков закон войны.

— Ты его, между прочим, пощадил тогда! — Эйвинд с сомнением покачал своей лохматой головой. — Он добрый викинг! Ну, в своем роде, конечно. Не садист, не маньяк и не отъявленный негодяй. Просто хотел для себя славы, власти и всеобщего признания. Как и любой мужчина! И у него в итоге не вышло, а у тебя — сладилось. И сейчас он, к слову, пользуется немалым уважением среди торговцев и зажиточных бондов… И это все нужно учитывать, брат. Нельзя же просто взять и уничтожить всех своих врагов: некоторых из них приходится терпеть, как вшей в собственной бороде. Иначе очень скоро останешься в гордом одиночестве.

— Я все это учитываю, поверь… — я на мгновение остановился, глядя на медленно проплывавшие в вышине облака. Они походили на клочья грязной ваты. — После того, как все это закончится, и мы наконец победим, я его обязательно щедро отблагодарю. Верну все до последней монеты, и даже, возможно, больше. Думаю, он это чувствует… А пока я хочу и дальше проверять его на вшивость. Хочу видеть, на что он готов ради общей цели, как далеко может зайти его пресловутая «щедрость». Думаю, он уже начинает понимать меня с полуслова… Пока что ему все же выгоднее и безопаснее быть со мной, чем против меня. Он, в первую очередь, прагматик. А с прагматиками я всегда умел находить общий язык.

— Ну, хорошо, если ты так считаешь, — Эйвинд не очень убежденно вздохнул, с силой плюнув на землю. — Ладно. Что дальше? Беженцы вроде успокоены, город на взводе, все только и ждут начала большой битвы. Что там теперь в твоей гениальной голове крутится?

— Дальше я хочу осмотреть нашу бухту, — сказал я, возобновляя движение и уверенно направляясь к пологому спуску к воде. — Оценить ее текущую обороноспособность.

Эйвинд удивленно, почти комично хмыкнул, тут же догоняя меня.

— Зачем? Торгнир-то по суше идет, пешим порядком… У него флот, если и есть, то вряд ли будет наносить основной удар. Все его драккары, наверное, сейчас в Альфборге простаивают…

— Ну не верю я, что настоящий викинг, имея в своем распоряжении хотя бы пару быстрых драккаров, не попытается использовать их в этой войне, — отрезал я, чувствуя знакомый холодок беспокойства в животе. — Хотя бы второстепенным, отвлекающим ударом. Он мог бы высадить пару сотен у нас в тылу, пока основные силы будут драться у главных ворот. Он может отвлечь часть наших сил от главного направления атаки. Или подплыть под покровом ночи и попытаться поджечь город с моря, пуская стрелы с горящей паклей… Я своим нутром чую, что без участия флота в этой битве точно не обойдется!

— Кхм… Не очень-то хотелось бы растягивать наши и без того скромные силы на два фронта, — заметил Эйвинд с присущей ему прямотой. — Стены — это одно. Их можно дополнительно укрепить, подвести резервы, построить внутренние баррикады. А берег — это же многие километры открытого, абсолютно уязвимого пространства. Не наставишь же частокол и башни по всему побережью. Хотя идея с цепью против Харальда сработала…

— Придется как-то выкручиваться, — уверенно бросил я, выходя на берег. Крепкий морской ветер спрятался в моих волосах и обнял разгоряченное лицо. Пахнуло солью, йодом и могучей свободой. — Погляди-ка сюда!

Я широким жестом указал рукой на нашу живописную дугу бухты. По ее периметру, на скалистых, неприступных мысах, по-прежнему гордо стояли знакомые дозорные лагеря и наши «рогатки» — тяжелые, грозные метательные машины, похожие на огромные арбалеты, все так же наведенные на узкий вход в гавань. Правда, их стало заметно меньше — значительную часть этих осадных орудий, как я и приказывал, уже перенесли в сам город, за главные стены, чтобы эффективно палить по неприятелю, если тот все же подойдет к воротам.

Я повернулся и увидел, как у подножия главной стены уже вовсю копошились люди неутомимого Торгрима. Они пока только пристреливались: устанавливали метки и отмечали нужный градус атаки, чтобы в горячке будущих боев по ошибке не попасть по своим же.

Что до «цепи»… То она была оборвана в нескольких местах. Ее стальные концы теперь бессильно свисали по краям бухты и поблескивали на солнце… Новую мы так и не сделали, было просто не до того: все силы и ресурсы уходили на укрепление сухопутных рубежей.

Несколько сожженных и потопленных драккаров Харальда по-прежнему выглядывали из-под темной воды. Их просто не успели вытащить…

— Ну, и что тут такого? — угрюмо спросил Эйвинд, уперев руки в бока. — Стоят себе наши рогатки, потихоньку ржавеют. Цепь порвана, как старая гнилая тетива. Барьер из щепок и обгорелых досок. Все в точности как и было. Ничего принципиально не изменилось.

— Цепь нужно срочно починить, — сказал я, глядя на бессильно свисающие нити троса. — И неплохо бы сделать новую порцию нашей огненной смеси… Скажи, у нас еще остались сера и нефть? Запасы не иссякли?

— Есть, но совсем немного, — Эйвинд озадаченно почесал свой затылок. — После последней битвы с Харальдом почти все истратили. Надо бы снова послать людей на восточные болота, добыть «горючки». Но времени, как всегда, в обрез.

— Значит, найдем, чего бы нам это ни стоило. И насчет флота тоже нельзя забывать… Я хочу, чтобы ты лично взялся за это дело.

Эйвинд комично взметнул свои густые брови, от неожиданности даже рот приоткрыл.

— Я⁈ Рюрик, я же воин, а не стратег! — он с недоумением потряс своей здоровенной, жилистой лапищей перед моим носом. — Мне бы в строю, в первой шеренге, с топором и щитом в руках… А не с этими дурацкими цепями и вонючей жижей возиться!

— Именно ты, — мягко перебил я его. — Ты же был здесь, в самой гуще событий, когда мы отбивали ту самую атаку Харальда с моря. Ты видел все своими глазами, ты знаешь, как это все работает на практике, что было по-настоящему эффективно, а что — пустая трата времени и сил. Ты знаешь, что именно нужно делать и куда бить, чтобы было больно. Поэтому я хочу, чтобы ты отрядил наших лучших разведчиков в море на самых быстроходных, легких кораблях. Пусть тщательно обследуют все побережье на день-два хода от Буяна. Пусть ищут флот Торгнира, следят за его перемещениями. И я хочу, чтобы ты лично организовал здесь круговую оборону. Расставил метательные машины, разметил линии обстрела, подготовил бочонки со смесью и обученные команды для них. Если возникнет такая необходимость, если флот Торгнира все же решит показаться, мы должны быть готовы повторить тот успех. Я уверен, ты справишься. Я верю в тебя, как ни в кого другого.

— Кхм… — Эйвинд снова почесал затылок, потом задумчиво погладил свою бороду. — Всё это логично, конечно… Вроде бы все сходится. Ладно, будь по-твоему, уговорил. Буду командовать чайками да рогатками, будь они все неладны!

Он ненадолго замолчал, его бойкий взгляд ушел куда-то вдаль, за самую линию горизонта, где синее море сливалось с осенним небом. Но на его лице застыла тяжелая тень.

— Я вижу, что тебя по-прежнему терзают мысли о тех стариках, Эйвинд, — сказал я, по-дружески положив свою руку ему на плечо. — О тех, что добровольно остались в Гранборге. Приняли свой последний и отчаянный бой.

Он вздрогнул как ошпаренный, а затем сердито отвернулся, делая вид, что с огромным интересом разглядывает наших дозорных на дальних скалах.

— Не кори себя, друг, не стоит, — настойчиво продолжил я. — Они сделали свой выбор. Страшный, но по-своему прекрасный в своем трагизме. Они ушли из жизни настоящими героями, приняв бой, который был им заведомо не по силам, но зато был целиком и полностью по духу, по их дикому кодексу чести. И, я уверен, сейчас они уже вовсю пируют в золотых палатах Вальхаллы, и сам Один лично наливает им мед из черепов их самых давних и заклятых врагов. А наша с тобой святая обязанность — победить. Мы просто обязаны это сделать. Чтобы их великая жертва не оказалась напрасной. Чтобы их смерть что-то да значила, чтобы она стала тем самым прочным фундаментом, на котором мы построим наш будущий, долгожданный мир.

— Да понимаю я всё! Понимаю… — прошептал он, не отрывая взгляда от белых барашков волн, что с тихим шелестом разбивались о темные камни. — Головой-то я все понимаю. Они сами выбрали свой путь воина. Самый почетный. Самый чистый. Но на душе от этого все равно паршиво, будто сожрал протухшее яйцо… Я ведь видел их глаза в тот момент. Они шли навстречу своей неминуемой гибели, и… при этом улыбались. Представляешь? Улыбались! А я… а я всего лишь отдал приказ нашим не мешать им. Фактически, я спокойно стоял и наблюдал, как они сами подписали себе смертный приговор. Я лично послал их на верную смерть…

— Ты ты уважил их последний выбор, — строго поправил я его. — Ты поступил как настоящий воин и как настоящий, порядочный человек, дав им тот самый единственный шанс на вечную славу, на красивый, достойный конец. Иначе они тихо и незаметно умерли бы в безвестности, в тоске и немощи, на холодном, чужом пепелище. А так… их будут помнить. Их имена будут звучать в сагах и песнях. Их подвиг будет согревать сердца внуков и правнуков.

— Наверное, ты прав…

— Всё пройдет, Эйвинд… Всегда всё проходит… — попытался утешить я друга. — И сейчас у нас нет времени на скорбь. Она съест тебя изнутри заживо, если ты дашь ей хоть малейшую волю. В такой ситуации лучше заняться настоящим полезным делом. Работа — это самое лучшее и проверенное лекарство от любых дурных мыслей. Вот что сделай… Встреться сейчас же с Торгримом — обсуди с ним цепь, ремни и новые снаряды для рогаток. Гони прочь все свои черные думы…

Эйвинд обернулся ко мне. В его глазах снова зажегся огонек воинского упрямства. Он резко выпрямился во весь свой богатырский рост и потянулся…

— Хорошо, будь по-твоему! Воспользуюсь твоим советом! А то расклеился, как баба! Возьмусь за дело, пока ты на берегу будешь прохлаждаться! К вечеру доложу, что да как.

Кивнув мне на прощание, он решительно отправился обратно в город, к дымящимся кузницам Торгрима, где уже вовсю кипела работа и оглушительно звенели молоты…

Я остался на берегу совсем один, если не считать мою немую охрану.

Я еще долго смотрел на бескрайнее сизое море, вглядывался в золотую, багряную листву, что украшала неприступные утесы, и с тоской думал, что, возможно, очень скоро все это великолепие вновь огласят истошные боевые крики, треск ломающихся щитов и гудящий лязг стали.

Мне предстояло еще много чего сделать, и я не имел ни малейшего права прохлаждаться… Я и так на свою собственную свадьбу убил целый день, позволив себе эту неслыханную роскошь.

Хотя в глубине души я ни капельки не жалел об этом. Одни лишь мысли об Астрид и о ее светлой улыбке согревали меня изнутри не хуже любого жаркого очага. Это и придавало мне сил для всех грядущих битв.

— Ну, что, бойцы⁈ — прокричал я своим застывшим хускарлам… — Поможете конунгу косточки размять? Поможете вспомнить телу, что такое реальный бой? Если «да», тогда доставайте мечи! Мне нужно размяться и почувствовать себя настоящим викингом! Бьемся на заточенных клинках! Смелее!!!

И я рассмеялся… Прямо как Бьёрн когда-то…

Лес обволакивал меня осенней сыростью и царапающим ельником… Седые бороды лишайника вились по стволам вековых сосен. Те, в свою очередь, как атланты, упирались в низкое свинцовое небо.

Воздух влажным кулаком мял характерные запахи: прелую листву, горьковатую хвою, дымок далекого костра и сладковатый дух гниющей древесины.

С каждым шагом по мягкому ковру мха, я чувствовал ноющую боль во всём теле. Мышцы на руках горели огнем, коленные суставы скрипели и щелкали, как костяшки домино… А ведь мне досталось молодое и сильное тело…

Которое я совсем не берег…

Вчерашняя «разминка» с хускарлами теперь аукалась мне сторицей. Это был глупо. Очень глупо… Конунг должен быть мудрым, а не упрямым быком.

Вспомнил, как вернулся домой, едва переставляя ноги. Астрид встретила меня, сидя на троне. Ее холодный взгляд острым льдом прошелся по моему лицу… И это не предвещало мне ничего хорошего.

— Снова дрался. — констатировала она.

— Кости разминал, — попытался я отшутиться, чувствуя себя мальчишкой, пойманным на краже яблок.

— Не смейся. Почему ушел, ничего не сказав? Почему не разбудил? — ее тихим голосом можно было замораживать вулканы. Она встала и подошла ближе. Нежные пальцы коснулись свежего пореза на моем предплечье, до ссадины на щеке. — И что это? Новое украшение? Ты едва стоишь на ногах, а уже лезешь в драку! Ты знаешь, сколько сил я потратила на то, чтобы вернуть тебя с того света⁈ Знаешь, как я настрадалась?

Мои бедные хускарлы, робко стоявшие в дверях, всем своим видом пытались переждать бурю в стороне. Но не тут-то было! Они получили по полной программе. Астрид обрушила на них такой шквал праведного гнева, что те, бившиеся с берсерками Харальда, готовы были провалиться сквозь землю.

Но мне досталось больше всех… Астрид сменила гнев на болезненное разочарование…

— Ты нужен всем… Буяну. Мне. Нашему будущему ребенку, — она положила руку на свой плоский живот, и у меня перехватило дыхание. — А ты играешь в героя с собственными телохранителями, когда настоящий враг уже стучит в наши ворота. Это не мужество, Рюрик. Это безрассудство.

И она была права. Я стал конунгом, а вел себя как необстрелянный юнец, который жаждал показать свою удаль.

— Вроде бы все… — голос Торгильса выдернул меня из воспоминаний. Он как раз установил хитроумную ловушку с падающим закольцованным бревном и с удовольствием распрямил спину. — Эта готова. Но нужно еще!

— Отлично! — кивнул я. — Тогда идем дальше.

За нами медленно и осторожно двигались другие следопыты и охотники. Каждый из них вносил свою лепту в смертоносность этого леса. Мы успели раскинуть большую сеть неприятных сюрпризов для Торгнира, но никто не желал останавливаться на достигнутом. Все понимали: чем больше их будет, тем меньше врагов дойдут до наших стен и домов.

— Здесь, конунг… — прохрипел Торгильс, указывая на место, где тропа сужалась. — Надо вырыть волчью яму. Глубиной в рост человека. Сверху бросим накат из хвороста и свежего дерна.

Я кивнул. Воины, стоявшие рядом, без лишних слов взялись за лопаты. Вскоре лес наполнился глухими и ритмичными ударами — железо вгрызалось в плотную глинистую почву.

Тем временем другие парни продолжали работать с веревками и каменными гирями, сооружая хитрые механизмы, где один неверный шаг должен был стоить врагу жизни или, как минимум, целой ноги.

Астрид и женщины Буянборга тоже не остались в стороне и проявили чудеса терпения и изобретательности. Дни напролет они плели из пеньки и конского волоса огромные сети. Вплетали в них ветви ольхи и березы, пучки мха, сухой папоротник, желто-красную листву… Мы подвешивали эти покрывала по периметру вокруг троп, создавая идеальные места для засады. С двадцати шагов человек сливался с лесом, становясь невидимым призраком.

Я достал из мешка горсть железных шипов. Каждый был с четырехгранным сечением и зазубринами, направленными вглубь, чтобы рана долго не закрывалась. На острие каждого поблескивала темная густая масса — вытяжка из багульника и болиголова, смешанная с прогорклым жиром.

— Про шипы не забывайте! Бросайте их там, где враг точно сможет на них напороться! — приказал я, и воины, надев толстые кожаные рукавицы, принялись аккуратно разбрасывать эту адскую жатву среди пожухлых листьев. — И запоминайте каждое место. Если сами наступите — подпишете себе смертный приговор!

Избавившись от своей «коварной» ноши, я лично принял участие в работе над установкой ловушек. Это было интересно. Будто я перенесся в фильм «Один дома». Правда, наши творения были не столь безобидны, как у Кевина…

Спустя какое-то время я вогнал последний колышек в землю, натянув спусковой шнур ловушки до звенящего состояния. Ладони, стертые в кровь о грубую веревку, горели огнем.

— Вот теперь точно всё… Из материалов больше ничего не осталось. — Торгильс тоже закончил и выпрямился. Он с наслаждением потянулся, и его позвоночник хрустнул, как трухлявое бревно. Он окинул взглядом наш участок. Лес выглядел прежним — тихим, сумрачным, неприступным. Но теперь он был на нашей стороне. Каждая тропка, каждый куст таил в себе угрозу.

— Хорошо сработано! На совесть. — похвалил я приятеля, с наслаждением ощущая, как по спине растекается приятная «деловая» усталость. — Теперь нам нужны глаза. Причем самые зоркие. Отправь гонцов к самым дальним рубежам, к пепелищу Гранборга. Мне нужно знать, сколько времени осталось. Я хочу знать, когда ждать наших гостей.

Торгильс хрипло рассмеялся, обнажив крепкие зубы.

— Насчет этого мы с Эйвиндом подсуетились заранее. Два парня ушли еще до рассвета. Поэтому скоро мы получим необходимые сведения. Вот увидишь!

Я уже собирался предложить развести маленький костерок, чтобы погреть озябшие руки, но мой взгляд зацепился за пыльную ленту тракта, видневшуюся сквозь редкие стволы. По дороге во весь опор неслись два всадника. Силуэты, посадка, развевающиеся плащи — я сразу узнал их. Это были наши.

— Кажется, твои разведчики уже возвращаются, — сказал я с тревогой на сердце.

Торгильс присмотрелся, и вся его бравада мгновенно испарилась.

— Кхм… Если они скачут с такой скоростью, да еще и средь бела дня…

— Значит, враг уже на пороге, — мрачно закончил я за него. Холодная волна прошла по спине, заставив на мгновение забыть и об усталости, и о боли.

Мы вышли из чащи навстречу. Всадники, заметив нас, с силой осадили своих коней. Животные встали на дыбы, храпя и закатывая глаза, вся шкура их была в мыле и пыли. С лиц воинов стекала дождевая влага: осенняя морось, незаметная в лесу, хлестала по открытому полю и никого не щадила.

— Конунг! — выдохнули они хором и спешились. Их головы склонились в коротком поклоне.

— Что там, братцы? — я шагнул к ним, отбрасывая всякие церемонии. — Говорите. Отдохнете потом.

— Торгнир… — начал старший из них. — Со всей своей сворой… В одном дневном переходе от наших передовых постов. Может, и ближе. Они идут быстро. Без разведки, напролом.

— Людей у него не прибавилось? — спросил я, хотя уже видел ответ в его глазах.

— Прибавилось… — викинг с силой вытер лицо рукавом. — К нему как стервятники на падаль слетаются отряды с восточных фьордов. В основном, оборванцы и голодранцы. Но достаточно злые, чтобы доставить нам неудобства. Им обещали золото и женщин Буянборга. Многие из них идут, думая о справедливости. Мол ты сжег Граноборг, а местных жителей взял в полон… Нам будет… ой как непросто.

— Ясно, — я скорчил гримасу, будто попробовал что-то горькое. — Вы сделали больше, чем надо. Вы — герои этого дня. Теперь идите и отдохните. Найдите себе теплое место и еду. — Я похлопал обоих по плечам, чувствуя, как дрожат их напряженные мускулы. — Все, что могли, мы здесь сделали. Теперь остается уповать на богов… и на то, что наши клинки окажутся острее их клинков.

Я повернулся к Торгильсу. Охотник уже держал в руках свой длинный лук из гибкого ясеня, пальцами проверяя упругую тетиву.

— Тогда я немедленно отправляюсь за лучниками, — сказал он без тени сомнения в голосе. — Мы встретим их на этой опушке и заманим в лес.

— Понапрасну не рискуйте, — я посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь передать всю важность этого момента. — Знаешь, как волки травят крупную жертву? Конечно, знаешь! Они не лезут в лоб. Выскочили — укусили — и сразу в чащу. Так и тут. Выпустили залп — и в кусты. Они прут на вас — вы отступаете, заманивая глубже. Наша задача — не дать им бой. Наша задача — измотать их, как крупную дичь, и самим при этом остаться живыми. Цельтесь в самых ретивых. В тех, кто бежит впереди. Собьете спесь — остальные притормозят. А там уже и ловушки сделают свое дело.

— Понимаю, Рюрик. — Торгильс усмехнулся с хитрой искоркой в глазах. — Я в Вальхаллу не тороплюсь. Еще с тобой не весь мёд выпил!

— Ты-то — нет. — я и сам не удержался от улыбки. — Но молодые горячие головы — очень даже да! Каждому из них мерещится, что именно о нем скальды сложат самую длинную сагу. Не давай им делать глупостей. Дисциплина сейчас важнее любой, даже самой яростной, отваги.

— Не дам, — охотник решительно тряхнул головой. — Слово охотника. Кто сунется без приказа — тому я сам уши надеру.

— Надеюсь на тебя! — я крепко, по-братски, сжал его руку, ощущая под пальцами шрамы и железные мускулы. Потом обернулся и посмотрел на север, туда, где за синей дымкой холмов должно было плескаться море. — И надеюсь, хотя бы у Лейфа все в порядке…

Лейф сидел на корточках у костра, сложенного из плавника и сухих веток. Огонь был невысоким, но жарким: он пожирал дерево с тихим потрескиванием и плевался редкими искрами.

На вертеле, сделанном из свежесрезанной ольхи, жарился жирный кролик. Шкурка его уже покрылась пузырями и зарумянилась, а по лагерю поплыл вкусный запах жареного мяса: он смешивался с морской солью и ароматом сосновой смолы, что сочилась из ближайших деревьев на склоне холма.

Его лагерь, насчитывающий чуть более двух сотен человек, раскинулся в небольшой, уединенной бухте к северу от Буянборга. Это место было выбрано не случайно — Рюрик четко указал метку на карте, откуда они должны были ударить в тыл наступающей армии Торгнира.

Сюда можно было отправиться и по суше, но это заняло бы больше времени. Да и конунг настоял на том, чтобы северная часть острова оказалась под присмотром… Он хотел, чтобы Лейф выставил часть своих людей следить за морем… Вдруг враг решит ударить флотом с этого направления? Тогда можно было бы прыгнуть на корабль и быстро добраться до своих — предупредить…

Лейф тяжело вздохнул и посмотрел вниз.

Пять драккаров были вытащены на песчаный берег. Их носовые фигуры смотрели на воду, словно уже тосковали по простору. Возле каждого корабля кипела работа: воины, разбившись на артели, натирали паруса жиром, чтобы не пропускали ветер, чинили уключины, перебирали такелаж.

Точильные камни «цзвинькали» о сталь топоров и мечей. Слышался мерный стук молотков, кто-то сшивал разорванные кольца кольчуг. Другие, уже закончив с оружием, сидели небольшими группами. Кто-то не спеша играл в кости и подбрасывал их на растянутой на земле шкуре. Кто-то чистил и натирал маслом щиты, сложенные в аккуратные пирамиды. Кто-то просто молча смотрел на море, попивая из дорожных рогов разбавленную медовуху — крепкую, но не до безумия.

Над всем лагерем висел ровный деловой гул. Не было ни паники, ни излишнего веселья. Эти люди знали, зачем их привели сюда. Они были старой, закаленной в боях дружиной. И они ждали своего часа.

Некоторые разведчики уже ушли на юго-запад — высматривать признаки приближения главной армии Торгнира с суши. Лейф дал им четкий приказ: быть тенями, не ввязываться в стычки, только смотреть и слушать.

Пока на море было тихо. Лишь чайки с их пронзительными криками носились над волнами, да осенний ветер, набирающий силу, гудел в расщелинах прибрежных скал.

Но мысли Лейфа сейчас были далеки от тактики и ветра. Он смотрел на потрескивающего на огне кролика и видел в багровых отсветах пламени другое время. Детство.

Длинные, залитые солнцем дни на другом берегу…

Тогда они были неразлучны. Два мальчика, два солнечных зайчика с белыми, как лен, волосами. Вместе они пускали по весенним ручьям щепки, воображая их великими драккарами, отправляющимися в поход за славой. Вместе, под строгим взглядом старого оружейника, они учились держать меч, прикрывая друг друга тяжелыми деревянными щитами. Вместе впервые попробовали крепкий мед, украденный из погреба отца. В тот день их рвало за дальним хлевом, и они смеялись до слез, валяясь в душистом сене.

Юность пришла, а с ней — и первые серьезные походы, первые настоящие опасности. Они стояли спина к спине, прикрывая друг друга. Делили все: скудную пищу в долгих переходах, первую добычу, а потом и первых женщин, смущенных и податливых, найденных в захваченных селениях. Вместе пировали в Альфборге, пели за столом отца, спорили до хрипоты о достоинствах разных кораблей… Лейф знал каждую родинку на загорелой спине брата, каждый шрам, оставленный тренировочными мечами или случайными ударами в бою.

Знал он и другое. Знал, как отец всегда смотрел на Торгнира с какой-то прохладной отстраненностью. В его похвалах Лейфу — за удар мечом, за меткое слово на тинге — всегда чувствовалась тень укора, брошенная в сторону младшего. Лейф никогда до конца не понимал, что стояло между отцом и матерью Торгнира, красивой и молчаливой женщиной с юга, умершей от лихорадки, когда братья были еще малы. Какая старая рана, какая измена или горькое подозрение отравили их отношения? Но яд, капля за каплей, перешел и на сына.

Ульрик вечно подозревал Торгнира в двуличии, в тайных, корыстных умыслах. В том, что он шепчется с недругами, что он придерживает лучшую долю добычи. И брат, чувствуя на себе этот холодный, несправедливый суд, сначала робко, а потом все увереннее отдалялся. И в какой-то момент он даже начал пакостить…

Подменить отточенный боевой меч Лейфа на тренировке на затупленный — мелкая шалость! Пустить в народе сплетню, что Лейф струсил в стычке с ботландцами — без проблем! Украсть его долю серебра из общей добычи и подбросить ее в сундук к старому рабу — плевое дело! Таким образом, младший брат надеялся отодвинуть в сторону старшего. Надеялся, что останется единственным, достойным любви отца… Ибо любить больше некого будет…

А Лейф? Лейф старался не замечать.

«Все в порядке, — поначалу думал он. — Сам разберется. Чего, как баба, ерундой страдать?»

Но ссоры между ними крепли, недоверие росло, а конфликты омывались кровью невинных. В какой-то момент Лейф и вовсе возненавидел брата.

Но он не унывал и старался быть «лучшим» сыном. Все лавры, слава, доверие и, главное, любовь отца — все доставалось ему, старшему, законному наследнику. А если бы он был на месте Торгнира? Сидел бы в этой вечной тени, глотая обиду и горечь? Озлобился бы? Возненавидел? Да, драугр побери, еще как бы возненавидел! Его собственная ярость подсказывала ему ответ.

Но теперь эти запоздалые мысли и никому не нужные прозрения были бесполезны. Слишком поздно было копаться в семейной драме. Слишком поздно было искать виноватых. Железо закалилось в горне обиды и ненависти, и клинки были отточены. Оставалось только скрестить их.

Очередной кролик покрылся ровной хрустящей корочкой. В животе Лейфа заурчало, настойчиво напоминая о том, что он, прежде всего, воин, а не скальд, распевающий заунывные саги о былых временах. Он сорвал дымящуюся тушку с вертела и, не церемонясь, вгрызся в горячее, обжигающее мясо. Сок брызнул ему на бороду, но он лишь облизал губы, смакуя простой и прекрасный вкус жизни.

Он уже собирался отломить сочную ножку, как его бесцеремонно прервали.

— Лейф! Смотри! — крик одного из воинов, стоявших на вахте у самой воды, тараном ударил в уши…

Лейф, все еще жуя жареную крольчатину, поднял голову, и его лицо мгновенно помрачнело. Брат снова смог его удивить. В который раз уже… И всякий раз это было неприятно.

По морю, рассекая свинцовые пенные волны, шли корабли. Не два-три разведчика. Не мелкая группа. А целая армада. Стройные стремительные драккары с надутыми от ветра полосатыми парусами. И более неуклюжие торговые кнарры. Всего дюжина судов. На каждом парусе маячил знакомый родной знак Альфборга: ветвистое древо, растущее из ладьи.

Палубы были черны от людей. Воины в кольчугах и кожаных доспехах сновали вдоль бортов. Мелькали копья и топоры. Человек пятьсот. Не меньше. Они клином направлялись прямо к бухте.

И, судя по всему, они решили, что маленькая победоносная война начинается именно здесь и сейчас. Торгнир спланировал это с самого начала. Пока его основная, пешая армия давила с суши на Буянборг, этот флот должен был обойти и ударить с моря. В самое уязвимое место. В тыл. В сердце. И по счастливой случайности, Лейф со своим маленьким отрядом оказался единственным камушком на этом пути.

— Настоящий викинг, — с горькой усмешкой произнес Лейф, — всегда использует и топор, и драккар. И, видимо, мой брат — не исключение. — Затем его низкий голос прогремел над всей бухтой. — Планы меняются! К оружию! Готовимся к бою!

— Их больше, Лейф, — мрачно, без обиняков, констатировал старый воин с тяжелой секирой на плече. — Гораздо больше. Почти втрое.

— Верно, старик, — оскалился Лейф, и в его глазах вспыхнул радостный огонь. Огонь, который сжигал все сомнения, все сожаления, всю черную меланхолию. — Значит, сегодня мы впечатлим богов так, как не впечатляли никогда! Все равно пускать их дальше нельзя! Ни один корабль, ни один воин не должен пройти к Буянборгу с этой стороны!

Он с силой швырнул недоеденного кролика прямо в костер, где тот вспыхнул ярким факелом. Его рука сама нашла рукоять боевого топора — старого, тяжелого, с намертво прикипевшими к древку пятнами крови. Сталь загудела, возжелав новой жатвы. Предстояло устроить брату и его «гостям» самый негостеприимный, самый кровавый прием на всем белом свете!

Как бы сильно мне ни хотелось остаться в лесу с Торгильсом, но моё место было в городе. Новый статус обязывал. Да и проклятая нога до конца не зажила… При всём желании, если бы пришлось быстро бежать из чащи, я бы не смог. А лошадь переломала бы все ноги среди этих толстых корней…

Сейчас я сидел в своей горнице и задумчиво тёр переносицу…

Воздух можно было мять руками: в ноздри то и дело закрадывался аромат похрустывающей в очаге древесины; пахло старыми теплыми шкурами и древним уютом. На грубом дубовом столе лежала карта окрестностей, выжженная на телячьей шкуре. Линии фьордов, холмов и лесов дико отплясывали в свете масляных светильников.

Астрид расположилась чуть поодаль, у окна. Она штопала мой плащ, который я умудрился порвать в лесу. Я невольно потерял нить реальности, засмотревшись на нее… Эти сапфировые глаза, подобные звездам, эти губы, эти волосы, что светились, как яркое пламя на маковом поле… Всё в ней ласкало мой взор.

Я с трудом вернул себе самообладание и перевел взгляд на друзей.

Торгрим и Эйвинд, облокотившись о стол, потягивали тёмный эль из глиняных кубков. Их массивные фигуры, привыкшие к действию, казались сейчас слишком большими для этой комнаты. Асгейр молча стоял у напольного очага и грел ладони. Огонь играл на его рыжей бороде и превращал её в искрящийся водопад…

— Итак, друзья… — начал я. — Торгнир на подходе. Поэтому я и собрал вас здесь. Пора ещё раз пробежаться по нашему плану обороны. Эйвинд, у тебя всё готово на воде?

Эйвинд оторвался от созерцания карты, его серые глаза сузились.

— Цепь кое-как подлатали и натянули, — выдохнул он, проводя пальцем по линии входа в бухту на карте. — Новых тросов не хватило, скрепили старым канатом. Удар большой флотилии не выдержит — порвётся. Но один-два драккара задержит. А нам и этого хватит. Спасибо Торгриму! Без его жилистых рук и бранного слова ничего бы не вышло.

Он поднял кубок в сторону кузнеца.

— Да ладно тебе, Эйвинд! — пробурчал Торгрим. — Канат — он и есть канат. Ничего сложного… Но ты прав. Я бы не стал на него сильно полагаться.

— Обнадёживающе, — не удержался я.

— Правдиво, — парировал кузнец, строго вглянув на меня. — Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Так говорил мой дед. А ещё он говорил, что врать — грех перед металлом.

— Принял к сведению, — кивнул я. — А что с морским дозором?

— Отправили, — Эйвинд махнул рукой. — Три быстроходных малых драккара рыскают вдоль побережья. На обоих мысах — наблюдатели с дымовыми горшками. Даже чайка не проскочит незамеченной. Если Торгнир вздумает подкрасться с моря, мы узнаем первыми.

Я испытал небольшое облегчение.

— Отлично. Значит, за это направление я могу не переживать. Спасибо.

— У нас на стенах тоже всё под контролем, — не отворачиваясь от огня, в разговор вступил Асгейр. Его низкий, размеренный голос наполнял комнату плотным одеялом. — На каждой вышке, на каждой крепкой крыше дежурят лучники. В основном, молодёжь. Глаза зоркие, руки не трясутся. Все знают свои участки, все позиции отрепетировали. Рогатки Торгрима проверили и пристреляли. Теперь любая вражья морда, что высунется из-за деревьев, получит град камней в лоб.

— И много у нас этих камней? — уточнил я.

— Хватит, чтобы завалить тропу до самого Гранборга, — усмехнулся Асгейр. — Народ не ленился, таскали с берега. Детишки особенно постарались — устроили соревнование. Кто больше принесёт.

Я невольно улыбнулся. Дети… Они всё воспринимали как игру. Даже подготовку к резне.

— Хорошо. Это радует. А как настроение у наших воинов? Всё ли нормально?

Рыжий великан наконец обернулся. Его доброе, раскрасневшееся от жара лицо мгновенно стало серьезным.

— Какое у викинга может быть настроение перед битвой, Рюрик? Я тебе скажу… Злое и яростное — вот какое! Все до единого рвутся в дело. Молодняку не терпится показать удаль, старикам — доказать, что они ещё годятся для чертогов Вальхаллы. Все сидят, точат клинки да поглядывают на ворота. Словно голодные волки на привязи.

— То есть дисциплина на высоте? — переспросил я.

— Пока на высоте. Но долго держать их в таком состоянии — всё равно, что пытаться удержать шторм в берестяном туеске. Рано или поздно рванёт.

— Постараемся, чтобы рвануло в нужную сторону и в нужное время, — сказал я, больше для себя. — Что с пленными, Торгрим? Как ведут себя наши «гости»?

Кузнец тяжко вздохнул и сделал большой глоток из кружки.

— Пока что покладисты… Едят, что дают. Работу делают — лес пилят, камни таскают. Но глаза у них… Ясно, что ждут, когда им вручат оружие и укажут на врага. Я бы, — он ткнул толстым пальцем в стол, — никогда бы не стал оказывать им такую честь, но конунг ты… Тебе виднее…

Звучало как упрёк. Но, тем не менее, это была обычная констатация факта. Торгрим был мастером. Его мир ограничивался железом, огнём и точным ударом молота. Мир людей, их договоров и предательств, всегда казался ему сложным и неприятным.

— У них пока нет оружия, — напомнил я. — И не будет, пока они не окажутся за стенами.

— А что с оружием вообще? — вмешался Эйвинд. — Всем хватает? После победы над Харальдом трофеев было — глаза разбегались.

Торгрим скривился, будто от зубной боли.

— Трофеев-то — да. Но они все в частных руках. Каждый викинг — сам себе хозяин. Добыл в бою добрый топор, щит с бронзовым умбоном — это его кровь, его право. Многие ветераны наотрез отказываются делиться. Говорят: «Пусть молодежь сама заработает, как мы когда-то». И они… они в своём праве.

— Так уж и в своём? — огрызнулся Эйвинд. — Если город падёт, никакое право им не поможет.

— Закон есть закон, — непреклонно сказал Торгрим. — Хёвдинг может просить, но приказать отдать личную добычу — нет. Хорошее железо дорого стоит. Оно — жизнь. Многие скорее под нож лягут, чем расстанутся с клинком, который десять лет служит верой и правдой.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Я понимал Торгрима. Это был тот самый конфликт — между моим стремлением к централизации и вольным духом народа, среди которого я жил.

— Но радует одно, — нарушил тишину Асгейр. — Многие мужчины вооружили за свой счёт сыновей. А кое-кто — и дочерей. Видел сам — девчонка лет пятнадцати, дочь Хердиса, так лихо орудует легким копьём, что иному воину фору даст. Так что вооружённых людей у нас прибавилось. Хоть и не так много, как хотелось бы.

— Хватит и того, что есть, — с уверенностью произнёс я. — Мы будем обороняться, а не штурмовать. И наша сила — в стенах, в хитрости, в единстве. А не в количестве клинков.

— Что с пленными-то делать, Рюрик? — не отступал Торгрим. — Я же говорю — ропот начинает ходить. Шепчутся. Глазами зыркают. Надо бы их поскорее за ворота выставить…

Я откинулся на спинку кресла. Боль в ноге заныла с новой силой.

— На верную смерть их посылать никто не будет, Торгрим. Но и задач лёгких я им не поставлю. Есть у меня одна идея… Оружие они получат. Но не здесь. Не в стенах. И только тогда, когда путь к предательству будет для них длиннее и опаснее, чем путь к славе.

Торгрим пристально посмотрел на меня: его тёмные, умные глаза попытались прочесть решение раньше, чем я его озвучу.

— Ладно… — наконец буркнул он, отводя взгляд. — Утешил. Как скажешь. Твоя голова болеть будет.

— Она уже болит, — честно признался я, в очередной раз потирая переносицу.

— Ну, раз уж мы всё обсудили и нагнали на себя тоску, — вдруг весело, как на пиру, провозгласил Эйвинд, — предлагаю выпить! Ничто так не воодушевляет перед битвой, как добрый, выдержанный мёд! Словно сам Тор заряжает тебя своей мощью!

Он потянулся к кожаному бурдюку, висевшему на спинке его стула.

— Только сильно не налегайте, — раздался тихий голос Астрид. Она не поднимала глаз от плаща, но каждое её слово было подобно иголке, которой она работала. — В битве нужна трезвая голова, ясный глаз и твёрдая рука. А не пьяная отвага, которая кончается в первой же канаве.

Эйвинд замер с бурдюком в руке и изобразил на лице преувеличенную скорбь.

— Астрид, свет очей моих! Да разве я когда-нибудь…

— Да всегда, — невозмутимо парировала она, наконец отложив работу. Её голубые глаза устремились на моего друга. — Все тут знают, что на пиру после своего первого боя, ты, захмелев, вызвал на бой чужого коня, доказывая всем, что тот «косо на тебя посмотрел».

Асгейр фыркнул, Торгрим сдержанно крякнул. Я почувствовал, как по углам губ ползёт неподобающая улыбка.

Эйвинд покраснел, но не сдался.

— Ну, это совсем другое дело! Конь и вправду был норовистый… А в битве главное — твёрдое плечо друга рядом! А добрый мёд нередко даёт и то, и другое! Располагает к братству!

— Эйвинд, — голос Астрид понизился до опасного шёпота. Она встала и замерла, как львица перед кроликом. — Ты хочешь со мной поспорить о том, что нужно моему мужу и конунгу этого города накануне битвы?

Эйвинд прочитал в её взгляде что-то непререкаемое и с преувеличенной почтительностью поднял руки в примирительном жесте.

— И в мыслях не было, госпожа! Это просто… старые привычки.

— Вот и славно, — лицо Астрид смягчилось и озарилось солнечной улыбкой.

Она подошла к тяжёлой дубовой бочке в углу — нашему домашнему запасу. Ловко откупорила затычку и наполнила большой деревянный кубок, размером с небольшое ведёрко. Янтарный мёд заискрился летней золотистой смолой. Моя супруга поставила кубок на стол с таким видом, будто водружала трофей.

— Этого. Будет. Достаточно. Для всех нас.

Я не удержался и улыбнулся. Подошёл к ней, обнял за плечи, чувствуя под тонкой шерстяной тканью её тепло. Бросил в сторону Эйвинда извиняющийся взгляд. Мол, что поделаешь, друг. Женат.

Эйвинд лишь махнул рукой, дескать, понимаю, сам виноват, и с церемонным видом разлил драгоценный мёд по нашим кубкам.

Он поднял свой, посмотрел по очереди на каждого. Его лицо стало серьёзным — шутника как не бывало.

— За победу, — сказал он просто, но в его голосе прозвучала вся громада предстоящего. — За Буянборг. Скол!

— Скол! — громко, в один голос, ответили мы.

Мёд обжёг горло, разлился теплом по животу. Рядом стояли дорогие мне люди… Этот факт не отгонял тревогу прочь, но служил твёрдой точкой опоры в нарастающем хаосе.

Лесистый холм возвышался над берегом плавным скатом. Его склоны поросли корабельной сосной и кудрявым дубняком, а вершину венчала каменная плешь, с которой открывался вид на всю бухту и дальнее море. Именно здесь Лейф и приказал организовать последний рубеж обороны.

Он стоял на краю обрыва, опираясь ладонью о шершавый ствол сосны. Ветер трепал его светлые волосы и забивал ноздри запахом хвои и солёной сыростью моря. Внизу, у кромки воды, темнели силуэты драккаров. Полноценная дюжина…

Корабли Торгнира пришли с северо-востока, обогнув мыс, и теперь медленно, как коршуны, кружили на входе в бухту, выискивая место для высадки.

— Они точно видят нас? — спросил у Лейфа молодой голубоглазый воин с пышными усами. Все его знали как Денби. Рука парня крепко сжимала древко копья.

— Не сомневайся, — сквозь зубы ответил Лейф. — Они нас уже пересчитали, и им явно не нравится наша высота.

На палубе головного корабля что-то мелькнуло — блеск металла, движение. Затем донёсся крик, искажённый расстоянием и ветром:

— Сдавайтесь! Вам не победить! Мы знаем, кто вы такие!

Голос был молодым и наглым — как у щенка, которого еще никогда не таскали за шкирку… Они были уверены в численном превосходстве. Лейф почувствовал, как по спине пробежала знакомая волна предбоевой ясности — то самое состояние, когда время замедляется, а мир сужается до нескольких простых действий.

Он обернулся к своим людям. Две сотни викингов вперили в него свои суровые взгляды. Две сотни самых здоровых и крепких воинов, которых он вывел из Буянборга. Ветераны с сединой в бородах недобро хмурились. Молодняк, ещё не нюхавший настоящей крови, хоть и хорохорился, но смотрел серьезно. Ополченцы с топорами вместо мечей с деловитым видом готовили луки к стрельбе. Все они сейчас стояли с ним на этом холме. И все ждали его решительного слова.

— Катитесь к Хель! — громко закричал Лейф. Его низкий басовитый голос разнёсся по склону и ударился эхом о камни. — Лучники!!! Стреляйте!!!

Спустя мгновение первая волна стрел взмыла в серое небо. Тонкий, злой свист разрезал воздух. Лейф, прищурившись следил за этим смертоносным полетом. Часть стрел с бульканьем шлёпнулась в воду, оставив на поверхности мимолётные круги. Часть — тупым стуком вонзилась в дубовые борта драккаров. Но были и другие. Те, что нашли мягкую и податливую цель.

На ближайшем корабле один из воинов, поднявший щит слишком поздно, вдруг откинулся назад, схватившись за шею. Из-под пальцев брызнула алая струйка. Он упал навзничь, сбив с ног стоящего за ним. На другом судне закричали — стрела угодила в глаз кормчему. Хаос, мелкий и суетливый, заплясал на палубах.

— Ещё! — скомандовал Лейф, не отрывая взгляда от вражеских кораблей. — Валите их, пока не причалили!

Щелкающая трель тетив снова коснулась его ушей. Но теперь с кораблей ответили. Стрелы летели снизу вверх, тяжёлые, с широкими наконечниками. Они впивались в землю у самых ног, с сухим треском раскалывали ветви; одна воткнулась в ствол сосны в полушаге от головы Лейфа. Но он даже не почесался…

Надо было предупредить остальных…

— Ты! — Лейф метнулся к молодому парнишке, который в нервном возбуждении переминался с ноги на ногу. Кажется, его звали Асбьёрн. Его лицо накрыла бледность, но глаза горели азартом первого боя. — Ты ведь из Буянборга? Верно? Знаешь эти места?

— Д-да! — выдохнул парень, широко раскрыв глаза.

— Хорошо! — Лейф схватил его за грудки, почувствовав под пальцами жёсткую ткань куртки. — Отправляйся по суше домой, обойди лес — Рюрик говорил, что там будет опасно. Предупреди его! Здесь наш план не сработал! Беги!

— Н-но! Я хочу сражаться! — в голосе Асбьёрна прозвучало яростное желание доказать, что он не трус.

Лейф не стал тратить время на уговоры. Его кулак врезался парню в челюсть. Удар вышел коротким точным, без злобы и лишней силы… Обычное расчётливое воздействие.

Асбьёрн ахнул, глаза закатились, и он грузно сел на задницу, потирая ушибленную щёку.

— Я сказал! Беги! Ещё навоюешься! Это приказ!

Мотая головой, юноша вскочил. На секунду их взгляды встретились — в глазах Лейфа сквозила только железная необходимость. Асбьёрн кивнул, развернулся и бросился вниз по склону, туда, где начиналась чаща, ещё не тронутая врагом. Он бежал, спотыкаясь о корни… Но делал это вполне быстро — с отчаянной скоростью зайца.

Лейф проводил его взглядом и снова повернулся к морю.

Корабли уже причаливали к берегу.

Первый драккар ткнулся носом в галечную отмель. Доска с грохотом упала на берег. Следом — второй, третий. Двенадцать драконьих голов теперь смотрели на холм пустыми глазницами и не предвещали обороняющимся ничего хорошего…

Они высаживались быстро и без суеты. Не новобранцы. Опытные воины, знающие цену промедлению. Щиты уже были на руках, мечи — в ножнах, но руки лежали на рукоятях. Они строились на узкой полоске берега, сбиваясь в тесную массу. Их было много… Слишком много…

— Стену готовят, — пробормотал себе под нос Денби. Он переложил копьё из одной руки в другую.

— Пусть готовят… — отозвался Лейф. — Главное — продолжать стрелять. Чем дольше они стоят внизу, тем больше мы выбьем.

Он поднял руку. Лучники на склоне напряглись, вкладывая в луки последние силы. Запас стрел таял на глазах.

— Стрельба на подавление! — крикнул Лейф. — Не целимся! Просто засыпаем их!

Свист превратился в сплошной неумолкаемый звук. Стрелы сыпались на берег, как осенний дождь. Они били в щиты, застревая в дереве, отскакивали от шлемов, находили щели в кольчугах. Крики боли перемешивались с руганью. В строю захватчиков появились первые пробелы — кто-то упал, прижав раненую руку, кого-то утащили назад, под прикрытие кораблей.

Но они все равно продолжали строиться… Это были не жалкие южане, а настоящие скандинавы, чей хлеб с пеленок матери назывался войной…

Щиты сомкнулись в сплошную деревянную стену, из-за которой торчали копья, как иглы дикобраза. Знаменосец поднял родной стяг — древо, вырастающее из ладьи, на зеленом фоне.

Лейф сжал челюсти. Он узнавал некоторые лица. Там, в третьем ряду, высокий детина с шрамом через глаз, был сыном кожевника, у которого Лейф часто приобретал нужные изделия. Они вместе дрались на рейде против южан лет десять назад. В другом месте он заметил седовласого могучего берсерка с двуручным топором. Это был Бьярни, которого все звали «Медведем». Он учил Лейфа биться на топорах, когда тому было двенадцать.

Превратности судьбы — не иначе… И сегодня они пришли убить его.

— У нас кончаются стрелы! — крикнул кто-то справа. Лейф обернулся. Молодой викинг морщился и тряс правой рукой от боли — тетива порвала подушечки пальцев в кровь… — Это последняя из колчана!

Стрела, которую он выпустил, описала высокую дугу и впилась в горло какого-то зазевавшегося воина в первом ряду вражеского строя. Тот захрипел, упал на колени, и его быстро затоптали свои же, продвигаясь вперёд.

— Нам уже все равно! — бросил Лейф, не сводя глаз с наступающих. — Нужно убить и ранить как можно больше! Так что стреляйте!

Но тетивы уже рвались. Щелчки раздавались то тут, то там, сопровождаемые проклятиями. Лучники отбрасывали луки, хватаясь за топоры и секиры. Недобрая, густая тишина поползла по холму, нарушаемая только тяжёлым дыханием двухсот человек и нарастающим гулом снизу.

Вражеская стена сдвинулась с места.

Они медленно и размеренно пошли в гору, сохраняя строй. Щит к щиту, шаг за шагом. Копья, выставленные вперёд, колыхались, как стальное море. От них веяло холодной, дисциплинированной силой. И это была не орда… А самый настоящий хирд.

Лейф провёл ладонью по лицу и глубоко вздохнул. Сердце билось ровно и сильно, но было готово сорваться в дикую пляску. Он повернулся к своим и громко крикнул:

— Оружие к бою!

Над холмом проплыл лязг стали. Зашуршали кожаные ремни. Послышался глухой стук дерева о дерево. Двести щитов поднялись и сомкнулись в свою меньшую, но не менее крепкую стену.

— Десять шагов вперед! — скомандовал Лейф. Он сам сделал эти шаги, выдвинувшись вперёд строя. Его огромный круглый щит, окованный железом, был испещрён зарубками и вмятинами. Здоровенный меч лёг на плечо. — Стена Щитов! Копья на изготовку! Держать линию! Не давайте им прорваться!

Он окинул взглядом своих людей. Видел знакомые лица: Денби, который грыз губу, но стоял твёрдо; старого Торфинна, потерявшего сына в прошлом году и теперь смотревшего на врага с ледяным спокойствием обречённого; воительницу-ополченку по имени Сигрид, что травила смешные анекдоты на привале…

— Пора заслужить место в Вальхалле, сукины дети!!! — заревел Лейф, и его рёв подхватили двести глоток.

Безумный хор ударился эхом о скалы и деревья… И в этот самый момент первая шеренга захватчиков наткнулась на склон.

Первый удар приняли на щиты. Это был глухой сокрушительный грохот, как будто две гигантские каменные глыбы встретились в полете. Дерево затрещало, металл заскрежетал. Лейф почувствовал, как его щит прогнулся под страшным напором, а ноги на миг поползли назад по мокрой траве. Он кое-как упёрся и с силой вытолкнул щит вперёд.

Из щели между щитами брызнула кровь. Чей-то крик, короткий и обрывистый. Лейф не видел, кого он ударил — он бил наугад, работая длинным мечом, как копьём. Лезвие вошло во что-то мягкое и застряло. Он дёрнул, вырвал с мясом, и бросил в просвет новый клич.

— Держать! — орал он, но его голос тонул в общем рёве. — Держать строй!

Но их шеренга уже ломалась. Более многочисленная волна захватчиков начала продавливать их линию. Где-то справа щиты разошлись, и в брешь хлынули враги. Послышался звон стали, тяжкие удары, предсмертные хрипы.

Лейф рванулся туда, но его задержал свой же — молодой воин прижался к нему спиной.

— Они… они повсюду!

— Соберись!!! — Лейф отпихнул его и бросился в самую гущу битвы. Его меч описал широкую дугу, со свистом рассекая воздух. Он даже не целился, ибо цели были везде…

Лезвие впилось в шею альфборгца, который пытался зарубить раненого буянца. Горячая кровь фонтаном ударила в лицо Лейфу. Он даже не моргнул. Выдернул меч, развернулся на каблуках, парировал удар копья, посланный ему в бок, и ответил коротким тычком в живот. Противник — тучный детина в кольчуге — ахнул, сложился, и Лейф добил его ударом сверху, рассекая шлем и череп до бровей.

Костяная крошка брызнула в сторону. Тяжелое тело рухнуло.

Вокруг царил хаос. Стена щитов рассыпалась, превратившись в десятки отдельных схваток. Буянцы, которых было меньше, сражались отчаянно, зная, что шансов на отступление нет. Они бились спинами друг к другу, отступали к вершине холма, устилая склон телами врагов и своих друзей.

Лейф видел, как Денби, пронзённый копьём насквозь, ухватился за древко и потянул врага на себя, всадив ему топор между глаз. Видел, как Сигрид, упав на колени, отчаянно рубила ножом по ногам нападавшего, пока тот не рухнул на неё, придавив насмерть. Видел Торфинна, который, потеряв руку, бился обрубком, пока его не срубили ударом секиры.

Он двигался сквозь эту мясорубку, как пьяный, или как одержимый. Его меч стал продолжением руки — тяжёлым липким от крови орудием. Он парировал, рубил, колол, отступал, снова шёл вперёд. Тело помнило каждое движение, впитанное с детства на тренировочных площадках Альфборга. Те же приёмы, те же уловки. Только теперь он применял их против тех, кто когда-то учил его.

Он узнал Асвальда, сына кожевника. Тот, со шрамом через глаз, дрался как демон, его секира выписывала смертельные узоры. Лейф на миг встретился с ним взглядом. В глазах старого знакомого плескалась солдатская покорность судьбе. Ни капли ненависти или упоения схваткой…

Они сошлись. Два удара — парированный и отбитый. На третьем — секира Гуннара скользнула по щиту Лейфа, содрав клок дерева и кожи. Лейф ответил молниеносным выпадом. Меч вошёл Гуннару под мышку, туда, где кольчуга расходилась. Лезвие прошло глубоко, наткнувшись на кость.

Гуннар хрипло вскрикнул, выпустил секиру. Но не упал. Он шагнул вперёд, насаживаясь на меч ещё глубже, и обхватил Лейфа свободной рукой за шею.

— Рад был видеть… Лейф… — прошептал он, и изо рта у него хлынула кровь.

Ошеломленный Лейф не смог вырвать меч. Он ощутил тяжесть умирающего человека на себе, его предсмертный хрип у самого уха. Потом Асвальд ослабел и сполз на землю, увлекая за собой меч.

Лейф стоял над ним, задыхаясь. Вокруг продолжался бой. Но что-то внутри него уже надломилось. Так не должно было быть…

Он выдернул меч из тела. Посмотрел на лезвие — оно было почти чёрным от крови. Посмотрел вокруг.

Его люди гибли. Их ряды редели с каждым мгновением. Но они уносили с собой в три, в четыре раза больше врагов. Склон холма стал красным. Трава, камни, корни деревьев — всё было залито липкой, тёплой жидкостью. Воздух вибрировал от стонов и криков, от звонких ударов и тяжёлого хлюпанья.

Лейф заметил «Медведя» — Бьярни. Старый воин, с седой бородой, заправленной за пояс, размахивал двуручным топором, как тростинкой. Он выкосил целую группу буянцев, двигаясь к вершине. Прямо к Лейфу. Его маленькие и злые глаза горели знакомым огнём.

Лейф встретил его без щита. Его щит был давно разбит, а ремни порваны. Он бросил обломки и взял меч в обе руки.

Бьярни, не говоря ни слова, занёс топор. Удар был страшной силы, рассчитанный на то, чтобы расколоть противника пополам. Лейф не стал принимать его. Он отпрыгнул в сторону, чувствуя, как ветер от лезвия проносится в сантиметре от его лица. Топор вонзился в землю, подняв фонтан грязи.

Лейф контратаковал. Его меч блеснул, метя в шею. Но Бьярни был стар и опытен. Он выдернул топор из земли одним движением и принял удар на древко. Дерево треснуло, но выдержало.

— Неплохо, мальчишка, — прохрипел Бьярни, отступая на шаг. На его лице читалось какое-то маниакальное одобрение. — Ты сильно вырос.

— Сдавайся, старик, — выдохнул Лейф. Его дыхание свистело в горле. — Торгнир не стоит твоей смерти.

— А твой Рюрик стоит твоей? — Бьярни сплюнул кровавой слюной. — Мы все здесь за что-то умираем, Лейф. Разница лишь в том, за кого… Давай… Проводи-ка меня в Вальхаллу… Мне уже давно надоел этот безумный мир!

Он снова пошёл в атаку длинными и размашистыми ударами, вынуждая Лейфа пятиться назад. Топор мелькал, как молния, находя щели в защите. Один удар скользнул по плечу, срезав ремешок и оставив длинную царапину. Второй едва не отхватил кисть.

Лейф отчаянно парировал, чувствуя, как силы покидают его. Руки немели от ударов, ноги подкашивались. Он был моложе, быстрее, но Бьярни был сильнее и мудрее. Он заманивал, выжидал, испытывал.

И дождался.

Лейф, пытаясь увернуться от горизонтального удара, оступился на скользкой от крови кочке. На миг он потерял равновесие. Миг — это всё, что нужно было такому бойцу, как Бьярни.

Топор взметнулся для последнего удара.

Но Лейф вместо того, чтобы попытаться встать, бросился вперёд, прямо в ноги старому воину. Его плечо ударило Бьярни в колени. Кости хрустнули. Бьярни ахнул, потеряв опору, и рухнул на спину.

Лейф, лежа на нём, вырвал из-за пояса короткий нож и вонзил его Бьярни в горло. Один раз. Два. Три. Пока хрип не стих, а тело под ним не обмякло.

Он откатился в сторону, тяжело дыша. Над ним кружилось небо, серое и безразличное. Шум битвы где-то отдалился, стал фоном. Он лежал на груде тел, своих и чужих, чувствуя, как тепло жизни вытекает из него вместе с кровью из бесчисленных ран.

Но бой ещё не кончился.

С трудом поднявшись, он огляделся.

От его отряда почти ничего не осталось. Горстка выживших, израненных и окровавленных сбилась в кучу на самой вершине. Их было не больше десятка… Остальные лежали на склонах, неподвижные или корчащиеся в предсмертных муках.

Но и захватчики заплатили страшную цену. Их стройная стена давно рассыпалась. На склоне лежали груды тел в зеленых плащах Альфборга. Выжившие — их теперь было, на глаз, пять-семь десятков — тоже были измотаны… Они не спешили добивать последних буянцев. Они просто переводили дух, собираясь с силами для последнего рывка.

Лейф, шатаясь, подошёл к своим. Его встретили пустые, выгоревшие взгляды. Он увидел знакомые лица — молодой лучник, потерявший глаз, старый дружинник с отрубленной кистью, девушка-ополченка, державшаяся за окровавленный бок.

Он ничего не сказал им. Не было слов. Он просто встал перед ними и поднял свой меч. Лезвие дрожало в его руке, но он выпрямил спину.

Снизу, из рядов альфборгцев, вышел человек. Седоусый, широкоплечий, в добротной кольчуге и с простым, но качественным мечом в руке. Лейф узнал его сразу. Это был Снори. Старый кузнец Альфборга. Тот, кто выковал его первый настоящий меч.

Снори подошёл поближе, но остановился на безопасном расстоянии.

— Бросай оружие, Лейф… — сказал он тихо. — Мы не хотим тебя убивать… Да и твой брат не велел этого делать…

Лейф тяжелым взглядом посмотрел на Снори. Уголки его губ дрогнули в подобии усмешки.

— Какое великодушие… От предателей!

Он сделал шаг вперёд. Его тень легла на окровавленную траву.

Снори смотрел на него, и в его глазах стояла глубокая неподдельная грусть. Он медленно кивнул своим воинам.

Те подняли луки, наложили стрелы и одним залпом выкосили всех, кто стоял за спиной Лейфа. Сын Ульрика скрипнул зубами от злобы… Остальные неспешно двинулись вперед.

Но Лейф сам напал на них с яростью. Он бился как зверь в загоне. Его меч снова ожил, отыскивая цели. Первому, кто подошёл слишком близко, он раскроил лицо от виска до подбородка. Второму — перерубил руку по локоть. Он вертелся, уворачивался, использовал каждую кочку, каждое тело под ногами.

Но силы были слишком неравны. Раненый, истекающий кровью, он не мог долго противостоять свежим воинам.

Удар тяжёлой рукоятью топора пришёлся ему в затылок. Мир взорвался белыми искрами. Ноги подкосились. Ещё удар — в бок, под рёбра. Воздух со свистом вырвался из лёгких. Он рухнул на колени.

Они набросились на него, как свора псов. Кулаки, ноги, рукояти оружия обрушились на его тело. Он пытался закрыться, но его руки кто-то вывернул. Ещё удар — по лицу. Хруст кости. Тёплая кровь залила рот.

Лейф стоически выдерживал все удары, кусался и не просил пощады. Он лишь пытался поймать взгляд Снори, который стоял в стороне и смотрел на это избиение с отеческой грустью… Но мир уже расплывался и темнел по краям…

Последнее, что он почувствовал, — это тяжёлый удар сапогом в висок.

И он погрузился во тьму.

Сегодня ветер казался мне предателем.

Вместо привычных запахов моря и хвойной свежести, он приносил с собой мертвую тишину. Такую, что ложится на землю перед мором или грозой.

Я стоял на восточной стене Буянборга, вцепившись ладонями в шершавые бревна. Под пальцами чувствовалась влага утренней росы и мягкость отсыревшего дерева…

— Слышишь? — хрипло спросил Эйвинд, стоявший в полушаге позади.

Я кивнул, не отрывая взгляда от черно-желтой прорези леса. В чаще, где вчера еще кричали сойки и стучал дятел, теперь царила эта проклятая тишина.

— Птицы замолчали еще на рассвете, — добавил он, и я услышал, как друг сделал большой глоток из бурдюка. — Даже вороны улетели. Кто-то там топает… Кто-то очень большой…

Предрассветный мрак отступал, освобождая место безрадостному свету. Небо было низким и свинцовым, — будто я смотрел на крышку котла, а не вверх… Воздух мелкими трассерами прошивали капли дождя. Из-за этого он казался тяжелее и гуще. Даже дым от ночных костров не поднимался в небо — пелена мороси быстро припечатывала его к земле.

Я на секунду закрыл глаза. Вспомнил запах аудитории колледжа, мерцание ламп, гул кондиционера и суету мегаполиса… Сейчас пластиковый мир выглядел не таким уж и паршивым… Как правило, смерть в нём приходила тихо, под шипение капельницы. Как я тогда мог мечтать об этом? О «настоящем»? О «железном и суровом мире чести»?

Ведь теперь эта реальность смердела кровью не хуже лавки мясника…

— Вон, — прошептал Эйвинд. — Посмотри!

Я открыл глаза.

На опушке шевельнулась какая-то тень. Потом — еще одна. И еще. Из чащи без единого звука, без звона железа и бряцания кольчуг, начали вытекать люди. Медленно и неумолимо, как черная смола — из дырявой бочки.

Щиты, тускло блестевшие в первых лучах солнца, были выкрашены в зеленые цвета Альфборга. Копья стояли ровным лесом, наконечники смотрели в небо единой зубастой пастью… Они шли ровным и неспешным строем.

Странное дело, но я не видел хромых. Не было повозок с ранеными. Не было пустых мест в рядах. Ни следов паники, ни окровавленных повязок, ни усталой, спотыкающейся поступи…

Наши ловушки не сработали. Но почему?

Холодная пустота заползла мне под ребра и сжала горло. Я невольно сглотнул.

— Какие-то они все свеженькие… — недовольно проворчал Эйвинд. — Они как-то смогли пройти сквозь все препятствия…

Где Торгильс и остальные парни? Где его засады, где следы от его болезненных «укусов», которые должны были обескровить врага еще в чаще? Где хаос, который должен был встретить Торгнира? Неужели они все… погибли?

Ответ набатом кричал из ровных рядов противника. Их было очень много… Около двух с половиной тысяч, что по местным меркам приравнивалось к огромной армии… И эта армия прошла через лес, будто прогуливалась по собственному тракту…

На поле они разворачивались в осадный порядок — методично, без суеты, словно выполняли давно отточенное упражнение. Они не орали и не били мечами в щиты, не пели боевых песен. Их тишина была страшнее любого клича. Она давила на уши, на разум, высасывала мужество, как пиявка — кровь.

— Это предательство. — выдохнул я. — Кто-то из наших помог им… Иначе… я даже не знаю, как Торгниру это удалось…

— Согласен, брат… — мрачно бросил Эйвинд и залпом допил содержимое бурдюка.

— Всем лезть на стены! — крикнул я. — Лучники — занимаем позиции! Готовьте рогатки к бою! Тащите камни к машинам! Пусть женщины и старики где-нибудь спрячутся!

В городе поднялся испуганный ропот, но приказ был услышан. Люди побежали, застучали сапоги по бревнам, зазвенело железо.

Я остался на вышке. Эйвинд держался рядом.

— Мы умрем сегодня? — спросил он спокойным тоном, будто спрашивал о погоде.

— Возможно, — ответил я так же просто. — Большинство из нас — точно. Но мы заберем с собой столько, что Торгнир еще лет сто будет видеть этот день в кошмарах. Если выживет, конечно…

Эйвинд хмыкнул.

— Ну, это уже кое-что…

Тем временем враг закончил построение. Море щитов и копий растянулось по всей кромке леса.

Строй расступился, пропуская вперед всадника на резвом вороном жеребце. Торгнир щеголял в позолоченном шлеме и в чешуйчатой броне поверх кольчуги. Он выглядел не как предводитель северной орды, а как римский полководец на древней фреске — холодный, расчетливый, уверенный в своей победе еще до начала битвы.

Сын Ульрика замер на идеальной дистанции — там, где даже лучший из наших лучников мог лишь мечтать достать до цели. На излете, где стрела теряет и ярость, и веру. Чуть в стороне неподвижными статуями стояли его щитоносцы. Их строй был живым барьером, доспехом из плоти и дерева, нарочито безупречным, словно они и не ждали битвы, а демонстрировали саму идею неуязвимости.

И всё это вместе — неподвижный воин на вороном коне, сверкающий позолотой шлем, эта каменная «черепаха» — было похоже на первый аккорд перед сложной симфонией. Торогнир уже видел развязку и теперь не спеша, с холодной точностью мастера, расставлял фигуры на доске. Даже ветерок здесь, у наших стен, казался частью его спектакля — недостаточным, чтобы развевать плащ, но достаточным, чтобы мягко шевелить гриву его коня, пока сам он изучал крепость спокойным, почти отстраненным взглядом дирижера, проверяющего строй оркестра перед увертюрой.

Рядом с ним плелся связанный Торгильс. Голова охотника была опущена, а в глазах плескалась горькая обреченность…

У меня перехватило дыхание. Раньше походка Торгильса была легкой и крадущейся… Но теперь она была сломлена. Он шел, еле волоча ноги, как медведь, угодивший в капкан…

Торгнир поднял костяную трубку, которую поднес ему оруженосец, и его усиленный голос донесся до каждого на стене.

— Смотри, Рюрик! Смотри! Вот, какая цена твоему коварству! Вот какой награды стоит твоя выжженная земля в Гранборге!

Он, не оборачиваясь, кивнул. Два берсерка, стоявшие рядом с Торгильсом, двинулись. Один здоровенный бугай, сплошь покрытый татуировками, схватил охотника за волосы, оттянул голову назад и обнажил грязную исцарапанную шею. Другой — буднично провел лезвием ножа по кадыку.

Через несколько секунд голова Торгильса упала в грязь и покатилась… Берсерк с татуировками поднял отрубленную голову за спутанные волосы и с грубой демонстративной силой насадил ее на острие поднятого копья. Голова охотника, искаженная последней мукой, замерла над полем, мутными глазами глядя в сторону наших стен. Этакое ужасное знамя из плоти и крови…

Затем, с коротким, глухим рыком, хладнокровный викинг воткнул древко в землю. Оно вошло с мокрым шёпотом, качнулось раз-другой и застыло, превратившись в уродливый, немой обелиск. Наши взгляды прилипли к нему, как мухи к смоле. Мы видели всё: и багровый срез, и знакомые черты, искажённые болью. Голова друга была так близко, что казалось, мы могли разглядеть каждую пору, и так далеко, что нас разделяла целая пропасть бессилия.

Тишина пролилась густым бульоном ярости по нашим стенам. Это было хуже, чем яростнаяатака или залп из всех орудий… Это было спокойное глумление…

Потом юная лучница сдавленно вскрикнула, и ее вырвало.

В горле у меня встал ком. Глаза загорелись ломким сухостоем… Пальцы на руках хрустнули от напряжения…

— Огонь! — в животном крике зарычал я. — Всем лучникам! Огонь!!!

Луки скрипнули. Сотня стрел описала дугу… и посыпалась вниз, не долетев до Торгнира добрых два десятка шагов, беспомощно воткнувшись в землю. Он даже не пошевелился. Только ухмыльнулся шире. Его щитоносцы даже не понадобились.

— Видишь? — снова прогремел его голос из импровизированного рупора. — Твоя хитрость кончилась. Теперь здесь будет только моя воля! Открой ворота, и я пощажу женщин и детей. Не сделаешь этого — и вы все сдохните, как ваш друг…

Я сделал шаг вперед, к самому краю башни…

— Твой выбор… — мой голос сорвался с высоты неожиданно ровно. — Пахнет тухлой рыбой. Ты принес нам голову моего друга и называешь это торгом? Ты показываешь мне цену моей земли, а потом сулишь милость? — Я медленно покачал головой. — Нет. Ты не предлагаешь жизнь. Ты предлагаешь отсрочку. Еще несколько дней в грязи, прежде чем твои берсерки найдут повод перерезать и этих женщин, и этих детей. Потому что таков твой способ. Он прост, как камень. И так же глуп.

Я обернулся к своим. К лучникам с белыми от напряжения костяшками на пальцах. К ополченцам, прижимавшим к груди старые топоры. Их лица были бледны, но в глазах не было трусости или желания сдаться. Напротив… Там бурлила та же холодная ярость, что и у меня. Тишина на стенах сменилась другим звуком — низким, едва слышным гулом. Гудением тетивы, которую вот-вот отпустят.

Я повернулся обратно к Торгниру и закончил свою речь:

— Единственное, что ты получишь у этих ворот, — это смерть своих людей! Я клянусь тебе!

Ухмылка сползла с его лица, он опустил костяную трубку. Всего этого было достаточно.

С той стороны раздался короткий окрик командира, и в серое небо взмыл уже их залп. Тысячи стрел! Они слились в черную тучу, затмив собой свет. На их наконечниках алыми всполохами помигивала пакля.

Первые огненные «пчелы» с противным шипением впились в бревенчатые стены, во влажную дранку крыш и в сложенные у стен бочки со смолой. Стреляли намеренно большим навесом, чтобы поджечь наши тылы…

Влажное дерево встретило огонь с трескучей и хрустящей радостью… Через мгновение над Буянборгом затанцевали целые факелы жирного дыма. Запахло жженым волосом и паленой кожей.

— Бегом тушить пожар! — заорал я, но мой голос потонул в нарастающем гуле паники. — Эйвинд! Собери всех безоружных! Стариков, подростков, женщин — всех! Тащите воду из колодцев! Мочите тряпки! Нельзя допустить, чтобы город запылал, как Гранборг!

Но настоящий хаос уже рождался у нас за спиной. Город, который мы защищали, начинал пожирать сам себя. Крики «Пожар!», «Там дитя!», «Помогите!» — всё это сливались в один протяжный и мучительный стон.

А снаружи, из-за стены доносился разъяренный гул орды, готовящейся идти на штурм.

Мне срочно нужно было найти Астрид… Я приказал лучникам не сбавлять темп, а сам бросился к Эйвинду — помочь с организацией тушения. Хотелось быть везде и сразу…

Но в какой-то момент я нашел жену в узком проходе между амбаром и кузницей. Она стояла, прислонившись к бревну, и смотрела, как трое подростков тащат огромную бочку с водой к горящей стене дома. Её лицо было белым как свежевыпавший снег, но на скулах горели два ярких, лихорадочных пятна. Пламенные волосы выбились из косы, сажа черными мазками лежала на лбу и щеках.

Я схватил её за плечи и повернул к себе.

— Почему ты здесь⁈ — выдохнул я, глядя прямо в её расширенные зрачки. — Твой пост — это раненые и главный дом. Тебя не должно быть здесь!

Она попыталась вырваться, её тело напряглось, как тетива.

— Рюрик, я могу стрелять! Я…

— Нет! — жестко отрезал я. — Ты — моя жена. Ты — сердце этого места. Сейчас каждая спасенная жизнь — это наша победа. Гораздо большая, чем десяток убитых там, на стенах! Ты умеешь останавливать кровь. Ты умеешь давать надежду. Я же сейчас умею только отнимать. Поклянись мне Одином, Фрейей, и всеми богами, что не поднимешься на эту стену! Что сделаешь всё, чтобы выжить!

Она замерла, вглядываясь в мое лицо. Наверное, она искала там ложь, слабость или очередной повод для спора. Но увидела лишь приказ конунга, которого нельзя ослушаться. Увидела мольбу загнанного в угол зверя, умоляющего спасти самое дорогое. Увидела мой страх, который я никому больше не покажу.

Она скрипнула зубами от бессилия и резко кивнула.

— Клянусь.

Потом она встала на цыпочки, обвила руками мою шею, мы слились в горячем и страстном поцелуе. Он вышел жестким и отчаянным. В нем смешался вкус дыма, соли, и железа…

Но не успел я насладиться им, как Астрид отпустила меня и, не сказав больше ни слова, развернулась и побежала, крича что-то женщинам у колодца, увлекая их за собой к большому дому Бьёрна, который мы превратили в «центральный госпиталь».

Я остался один и обрек её на пытку ожиданием и ужасными слухами, которые обязательно будут доноситься со стен. Обрёк на пытку перевязывать раны, глядеть в глаза умирающим и не знать, жив ли я.

Но мне сразу стало как-то спокойнее… Я встряхнулся и вновь отправился на стены.

Над головой не смолкал агрессивный свист… Наши лучники и стрелки Торгнира вели изматывающую дуэль через завесу дыма и пламени. Удачные попадания всегда срывали джекпот: крики боли, ругань и чьи-то жизни.

А внизу к главным воротам уже ползли первые тараны — огромные, окованные железом бревна, подвешенные на цепях под деревянными навесами. Их тащили десятки людей. Они укрывались за щитами и подвижными стенами из досок. Среди них чувствовалась суетливая спешка. Но оно и понятно! Требуется большое мужество и хладнокровие, чтобы четко выполнять свою задачу под ливнем стрел.

Я отдавал приказы, кричал, подбадривал, но часть моего сознания висела над другими далями. Там, где должен был появиться Лейф.

Его удар в спину Торгниру пришелся бы сейчас очень кстати.

Но мои надежды на этот козырь были жестоко разбиты юношей, что взобрался ко мне на башню. Он истекал кровью. Глубокая рана на его боку зловеще алела, а сам он слегка пошатывался… Я сразу узнал в нем Асбьёрна. — молодого паренька, что решил отправиться с Лейфом за славой.

— Ох! Конунг… — он закашлялся и упал на колени, хватая ртом воздух.

Я опустился перед ним и схватил его за плечи. Очередная стрела просвистела над головой и вонзилась в деревянный столб.

— Асбьёрн! Что случилось? Почему ты здесь?

— Нас накрыли… — выдавил он, и кровь выплеснулась у него изо рта на мои руки. — Они подошли с моря… целый флот! Торгнир, оказывается, послал дюжину драккаров вдоль северной части острова. Он хотел ударить нам в тыл…

— Они заметили наш лагерь и сразу направились к нам. Лейф построил всех ветеранов на холме и дал им бой. Но перед этим он приказал мне предупредить тебя. — потирая скулу, сказал Асбьёрн. — Наши братья бились очень храбро! Я успел увидеть конец той схватки. Практически все погибли. В живых остался только Лейф — его почему-то пощадили.

Он закашлялся, его тело содрогнулось в спазме боли. Из раны на боку прыснула новая струйка крови.

— А что с силами врага? Вы их крепко потрепали? — задал я самый логичный вопрос в данной ситуации.

— Могу сказать… — захрипел парень. — Что будь у меня такие силы, я бы уже точно никуда не сунулся… Остался бы сторожить флот… Всё-таки там больше дюжины драккаров вместе с нашими!

Тем не менее мой план рухнул окончательно и бесповоротно. Лейф попал в плен, либо был уже мертв… Но он сумел отвести от нас еще одну угрозу…

Я силой сжал кулаки и громко выругался. Да так гнусно и так изощренно, что даже видавшие виды ветераны вокруг на миг отвлеклись от стрельбы и посмотрели на меня с диким удивлением.

Страх сгорел дотла, как солома на горящей крыше. В душе остались только справедливый гнев и мрачная ясность. Придется справляться с врагом только своими силами…

Я осторожно встал и помог Асбьёрну спуститься вниз, под стену, и крикнул двум ополченцам:

— Отведите парня в главный дом! Пусть вёльва и остальные поставят его на ноги!

Потом я повернулся к горнисту, что стоял у меня за спиной.

— Труби сбор всех резервов! Пусть все переходят к этому направлению! Основная битва свершится здесь!

Викинг повиновался, и над городом взвился протяжный звук тревоги…

Я тем временем прошел дальше, ко внутреннему двору, где на специальных платформах стояли наши рогатки. Торгрим явно ждал моей отмашки и не рисковал принимать решение об атаке врага. Вот и дождался!

— Чего встали⁈ Полный огонь! Залп ВСЕМИ снарядами! Каменные глыбы — по таранам! Горшки с «Пламенем Сурта» — по плотным строям у ворот! Сейчас! Пока они не проломили наши стены!

Это был наш последний шанс. То, что мы берегли на самый черный час. Тайное оружие. Аналог греческого огня, который мы назвали в честь огненного великана. Липкая, маслянистая смесь из смолы, селитры, серы и бог знает чего еще, что горела даже на воде.

Оглядев напоследок город и убедившись в том, что пожары тушатся, а люди выполняют свои задачи, я вновь отправился на свою вышку.

Оттуда я уже заметил, как Торгрим грозно рявкнул, и его люди рванули к деревянным рычагам и вороткам. На их суровых лицах мелькнуло священное благоговение: они любили свои машины, как родных детей.

— Заряжай первую! Клади камень! — орал Торгрим, его могучая фигура мелькала среди дыма. — Во вторую грузите «Пламя»! В третью — тоже камень! Цель — центральная зона за стеной!

Первый каменный блок, размером с голову взрослого быка, с противным скрежетом и стоном дерева взмыл в небо. Он описал высокую, почти невозможную дугу, на мгновение замер в серой дымке, а потом обрушился вниз.

Он пришелся не в сам таран, а чуть впереди, в самую гущу людей, его тащивших.

Звук был невыразимый. Глухой, влажный, сокрушительный УДАР — вот как это слышалось… Хруст ломающихся костей, раздавливаемых тел. Многочисленные крики обрывались на самых высоких нотах. Центральный таран на какое-то время остановился и накренился. Людей вокруг будто смело невидимой гигантской метлой. Щиты, кольчуги, тела — всё смешалось в кровавое месиво.

Следом, почти сразу, полетели глиняные горшки со второй машины. Они разбивались о поднятые щиты «черепах», о шлемы передовых отрядов, о саму землю.

И ярко вспыхивали!

Липким, жирным, бело-желтым адом! Огонь растекался и назойливо прилипал к воинам, вгрызался в дерево, в кожу и плоть. Он не гас, когда его пытались залить водой — только шипел и брызгал во все стороны. Запах паленого мяса, горящей шерсти и серы ударил в нос даже тут, на стенах.

Войска Торгнира впервые за день охватил настоящий, неконтролируемый хаос. Их строй дрогнул и попятился. Дисциплинированное молчание сменилось воплями ужаса, боли и отчаяния. Человеческие факелы метались, падали, поджигая других. Строй рассыпался.

Я видел, как где-то на своем холме, Торгнир отчаянно метался, отдавая приказы. Он отводил охваченные пламенем отряды, пытался тушить огонь землей, бросал вперед свежие, еще не тронутые паникой шеренги. Он платил кровью за каждый шаг к нашим стенам. Реками крови. Горами тел.

Но он мог себе это позволить. У него было почти три тысячи рубак…

Я невольно оскалился:

«Хотя теперь, наверняка меньше…»

Но викинги не были бы викингами, если бы не проявляли чудеса героизма!

Правый таран, тот, что находился подальше от всего нашего огня, уцелел. Его команда, обезумевшая от страха и вида гибели товарищей, с диким рёвом рванула вперед под прикрытием усиленной «черепахи». Они побежали, подхваченные отчаянием и безумием.

Удары тяжелого, окованного железом бревна вонзились в дубовые створки главных ворот и стали отдаваться по всей стене, и даже — в наших костях.

БУМ!

ПАУЗА.

БУМ!

ПАУЗА.

БУМ!

С каждым ударом казалось, что бьют по моим ребрам. По тому последнему оплоту спокойствия и разума, что еще теплился внутри. Я сжимал зубы до боли, чувствуя, как вибрация проходит сквозь подошвы сапог.

Я стоял на башне прямо над воротами и понимал, что скоро свершится кульминация этой битвы. Я потянул меч из ножен и достал из-за пазухи свернутое белое полотнище. Пора было применить последнюю уловку…

Створка ворот треснула, и этот звук тяжкой скорбью прошелся по моему сердцу. Потом раздался ещё удар. И ещё. Дуб, выдержавший десятки зимних вьюг и летних зноев, не выдержал ярости отчаявшихся людей.

С оглушительным ТРЕСКОМ правая створка ворот рухнула внутрь. Левая, покосившись, замерла, держась на одной петле.

В залитом пылью и дымом проеме возникла фигура какого-то смельчака. Он указал мечом вперед, и все его воины с могучим ревом хлынули в брешь.

Время для разума, тактики и хитростей закончилось…

Наступил час для стали, крови и честной схватки…

Я взбежал на самую высокую точку полуразрушенной башни и развернул белое полотнище. Я взмахнул им над головой, описывая в воздухе огромные дуги, будто сеял смерть.

Затем мой взгляд скользнул в сторону — туда, где на опушке небольшого перелеска, должно быть, уже много часов в смертельной тоске ждали пленные воины Харальда. Те, кому я предложил сделку: свобода и земля за один бой. За удар в нужный момент…

Я увидел, как на опушке что-то шевельнулось. Как из-под набросанных веток, из неглубоких ям, из самой земли, будто восставшие мертвецы, начали подниматься фигуры. Они были в наших трофейных кольчугах. В руках они держали наше трофейное оружие.

Один из них, с каменной маской воина и перебитым носом, коротко махнул рукой.

Его отряд стремительно и с холодным молчанием ринулся вглубь растянутого строя альфборгцев — туда, где на низком холмике виднелись повозки с припасами, а главное — где на воткнутых в землю древках трепетали на ветру зеленые боевые знамена Альфборга. Их удар был направлен в самое сердце тыла для отвлечения внимания от главных ворот города. Отчаянная и шальная попытка…

Атака вышла короткой, яростной и смертоносной. Они врезались в бок штурмовой колонне, но их главной целью были знаменосцы и охрана штандартов. Один из горшков с «Пламенем Сурта», брошенный с отчаянной дистанции, угодил в кучу древков. Священные знамёна, символы власти и удачи рода, вспыхнули жирным, жадным пламенем. Для некоторых суеверных викингов это был знак страшнее смерти — боги отвернулись от них…

В то же мгновение я заметил движение на другом фланге армии Торгнира. Там, где стояли его «союзники» — ненадежный сброд с восточных фьордов, нанятый за обещание добычи. Увидев, что штурм забуксовал, а священные знамёна горят, они стихийно кинулись грабить собственный же обоз, завязав стычку с личной стражей Торгнира, пытавшейся остановить мародерство.

Строй альфборгцев, уже предвкушавших грабеж и победу, смешался на глазах. Крики триумфа сменились воплями паники, непонимания и ужаса. Натиск в проеме ослаб. Часть воинов Торгнира обернулась, пытаясь понять, откуда исходит новая угроза и почему горит их «честь».

Это дало нам драгоценные секунды.

Я спустился со стены. Время слов, приказов и хитростей закончилось. Остался только долг конунга и воина.

Я крутанул мечом… Сейчас он был невероятно тяжел и нужен в этой руке, привыкшей когда-то к мелу и компьютерной мышке. Лезвие ловило отсветы пожаров и отливало багровой и оранжевой каймой.

— Эйвинд! Торгрим! Асгейр! Все ко мне! — мой голос пробился сквозь грохот и рев, сквозь всеобщий хаос. — Все, кто хочет умереть сегодня вместе со своим конунгом — за мной! Держим этот проход! Не пустим их дальше этой черты! Ни шагу назад! Здесь наш дом! Здесь наши женщины и дети! Здесь наша честь!

Сотни луженных глоток подхватили мой крик. И ко мне, спотыкаясь об обломки бревен, о тела первых павших товарищей на стенах, стали сбегаться люди.

Эйвинд тут же возник рядом. Его лицо было покрыто кровью и сажей, но в глазах пылал безумный блеск предвкушения последней битвы. Могучий, как медведь, Торгрим, тяжело топал в нашу сторону с идеальным топором в каждой руке. Старый Асгейр сиял рыжей шевелюрой и держал в руке длинное копье. Ополченцы, хускарлы и лучники, отбросившие в сторону колчаны — все собрались для решающей схватки.

Мы образовали живую стену из воли и ярости прямо посреди обломков ворот, на самой грани между нашим горящим миром и их яростным натиском.

Перед нами выросла ревущая, беснующаяся толпа альфборгцев. Они рвались внутрь, как вода в прорванную плотину. В их глазах читалась жадность, злоба, страх и дикое упоение близостью победы.

Я поймал взгляд Эйвинда. Он кивнул мне и ухмыльнулся кривым оскалом, в котором не было ни капли веселья. Только спокойная, ледяная решимость умереть правильно. Как воин.

Я повернулся к городу, за который мы стояли, и поднял меч высоко над головой.

— За Буян! За наш дом! Мертвые сраму не имут!!!

Торгнир наблюдал за кровопролитием с невысокого холма. Сначала, несмотря на все потери от огня и камней, всё шло… хоть и не по плану, но с поправкой на неизбежные издержки. Ворота пали. Его воины, заплатив чудовищную цену, которую он, в глубине души, считал приемлемой, ворвались в город. Гнев и холодное предвкушение стянули его лицо.

Вот сейчас! Сейчас он возьмет этого выскочку-трэлла за горло!

Потом он увидел взмах белого флага на башне. И из перелеска, точно выпущенная из лука стрела, вылетел малый, но яростный отряд. Они рванули к его знаменам. И там, в эпицентре отчаянной рубки, Торгнир увидел, как заполыхал зеленый стяг с Древом и Ладьей — тот самый, под которым когда-то дрался его прадед. Пламя скрутило его, словно осенний лист, и он рухнул. По полю пронесся глубокий и суеверный стон — будто погасло солнце.

И это был первый такт в музыке распада.

Далее, с правого фланга донесся уже иной звук — нестройный звон и яростные крики. Его «союзники» передрались с его же стражей из-за добычи, которой еще не существовало. Его армия перестала быть единым монолитом. Она рассыпалась на три жалких осколка: фанатиков, мелющихся в кровавой пробке у ворот, паникующую толпу вокруг пылающих знамен и банду мародеров, терзающих собственный тыл.

Он только сейчас увидел эту проклятую цену… Каждый третий его воин лежал в грязи, и все ради этого жалкого, дымящегося городишка, который даже и не думал сдаваться. Это был ощетинившийся ёж. А на его носу, у самых ворот, стоял Рюрик…

Конунг, который должен был прятаться в тереме, рубился в первых рядах, как простой хускарл. И его люди дышали с ним в унисон, гибли, прикрывая его плечо, стояли за него насмерть…

От этого зрелища мир под его ногами потерял твердость. Все стало зыбким и ненастоящим, как в затяжном штиле посреди океана.

Торгнир хотел было взять ситуацию под контроль, он сделал шаг вперед, но каменная глыба из дымящегося города с оглушительным хрустом разбила ось простой крестьянской телеги у подножия его холма. Она накренилась и рухнула на бок, и из-под нее, вместе со стоном раздавленного дерева, донесся другой стон — отцовский…

Старый ярл Ульрик вывалился в грязь, беспомощный и жалкий, с ногой, придавленной бортом. Его седая борода была в крови и земле. Один из двух стражников лежал рядом, с пробитым горлом. Второй тупо смотрел на своего бывшего повелителя, ползающего в черной жиже.

Горящие знамена, бунт, кровавая каша у ворот — всё вдруг сошлось в этой одной точке — в фигуре отца, которого он заковал, чтобы доказать, что цепи — это и есть власть.

— Сын! — хрипло выкрикнул Ульрик, выплевывая слюну и кровь. Его голос был тих, но резал по-живому… — Ты слышишь? Это явно не песня победителя. Твое войско теперь — обыкновенное стадо! И когда оно побежит, оно растопчет тебя первым. Ты уже не ведешь их! И вряд ли вёл по-настоящему… Труби отступление, пока не стало слишком поздно!

Торгнир хотел закричать, приказать, заткнуть эту старую глотку землей. Но язык прилип к небу. Он обвел взглядом поле и увидел не победу, а великолепную и очень дорогостоящую ошибку. Он оказался безрассудным мясником, который перерезал горло собственному будущему, чтобы наполнить чашу, оказавшуюся дырявой…

В этот момент вся ярость, вся зависть, вся грызущая амбиция — все испарилось, оставив после себя лишь пепел стыда и понимания.

Он с медленной обреченностью поднес к губам рог, вдохнул воздух, пропитанный дымом поражения и запахом отцовской крови, и затрубил.

Звук выдался низким и печальным… Сигнал подхватили другие рога.

Давка у ворот замерла, а затем отхлынула, превратившись в беспорядочное паническое бегство. Его воины, теряя щиты и достоинство, бежали, спотыкаясь о тела тех, за кем уже некому было прийти.

Натиск испарился, оставив после себя тихий кровавый берег и гулкое молчание, в котором слышался треск пожаров да стоны раненых.

А на холме Торгнир, не глядя ни на кого, лишь кивнул в сторону телеги. Его голос безжизненным валуном прокатился по холму:

— Поднимите его и положите в другую телегу…

Единственное, что ему удалось завоевать в этот день, так это право увести с поля собственного отца… Которого он, несмотря ни на что, продолжал любить всем сердцем…

После битвы всегда наступает тишина… Не та благословенная тишь, что стелется над заснеженным полем на рассвете. А иная. Тёмная, с мелодией смерти и горечи… Она входит в уши тонкой иглой, заглушая недавний грохот, и от этого становится еще громче…

Я стоял и слушал эту тишину.

Она была переполнена звуками… Треском догорающих балок. Хрипом раненого коня где-то в темноте. Приглушенным плачем — не знал, детским или женским. Шепотом людей, которые еще не верят, что могут дышать. Но все вместе это сливалось в один сплошной давящий реквием.

Вдали, передо мной, желтела полоска леса — темная беспорядочная стена из елей и сосен. Она поглотила армию Торгнира — оборванную тень былой силы. Они ушли туда, в привычную для них темень, и лес принял их, как принимает всё — без радости и сожаления.

Я чувствовал, как Эйвинд опирался на мое плечо, пытаясь перевязать рану одной рукой. Слышал его сдавленное ругательство, когда узел не поддавался.

— Надо бы добить гада… — пробубнил он не в первый раз. Голос был плоским, лишенным обычной едкой живости. — Пока они не ушли глубже в чащу. Пока страх не превратился в злобу. Он ведь вернётся. Такие всегда возвращаются…

Я вспомнил холодный и насмешливый взгляд Торгнира на поле, перед воротами. Вспомнил, как он смотрел на горящие знамёна своего рода. Такой враг не прощает поражений. Он их коллекционирует, изучает, а после готовит ответ.

— Мы его достанем, — сказал я с уверенностью. Хотя внутри всё было иначе. Мне хотелось только одного — увидеть и обнять Астрид. — Но сначала нужно убедиться, что наш дом крепко стоит на фундаменте. Что стены ещё держатся. И что у нас хватит лошадей, чтобы догнать альфборгцев.

— Лошадей? — Торгрим появился из дыма, как древнее, покрытое сажей божество кузни. В руках он сжимал обломок железного наконечника, изучая излом. — В лесу кони бесполезны. Они там себе все ноги переломают и нас похоронят…

— Мы не полезем в чащу, — раздраженно буркнул я. — Мы помчимся по старому тракту в обход. И будем быстрее их. В лесу остались наши подарки — волчьи ямы, шипы, верёвки. Не хочу, чтобы мои люди гибли от нашей же хитрости. Я уже не помню, где что зарыл и подвесил… И уверен, Торгнир — тоже…

Асгейр медленно кивнул, будто массивный камень прокатился по склону.

— Главное — мы победили, а они бегут…

— Главное — теперь догнать и закончить начатое… — проворчал Эйвинд, наконец затянув узел. — Нельзя медлить.

Все понимали это, поэтому сразу пошли в город и занялись делом.

Повсюду смердело гарью. Это был запах влажного, упрямого и дымного тления. Пахло вещами, которые сдались огню, но не до конца.

Мы шли по улицам, и город открывал мне свои раны одну за другой.

Дом кожевника сложился внутрь. Из-под обгоревших балок торчала чья-то рука, застывшая в последнем, тщетном жесте. Рядом сидела женщина, уставившись в тлеющие угли, и качала на коленях что-то завёрнутое в плащ.

Затем взгляд приклеился к колодцу… Его сруб был опален, но цел. Вокруг мелькали десятки вёдер, бурдюков и горшков. Люди в молчаливой, отлаженной цепи передавали их от колодца к ещё дымящимся домам. Лица были пусты. Руки двигались с марионеточной точностью. Они ещё не понимали, что выжили и битва за стеной окончена…

Затем мы молча прошли мимо склада. Дверь была выломана, а часть стен почернела от языков пламени… Внутри царил аккуратный разгром. Кто-то распорол мешки с зерном, и их содержимое смешалось с золой и грязью на полу. Мародеры были везде… Даже среди своих…

— Асгейр… — бросил я с натугой и откашлялся, выплеснув ком сажи. — Собери тех, кто ещё может отличить друга от недруга. Распредели их по способностям. Одни пусть собирают наших павших. Отдельно и аккуратно… Другие — пусть уберут в сторону тела альфборгцев. Потом со всем разберёмся. И, пожалуйста, найди тело Торгильса… Я сам его похороню, когда все успокоится… И… Всё, что валяется — железо, дерево, кожа — складывайте в общую кучу у твоего дома. Ничего в карманы не кладем. Ничего в сундуки не прячем. Всё должно быть на виду.

Асгейр посмотрел на меня своими светлыми спокойными глазами и улыбнулся.

— Будет сделано, конунг.

— Эйвинд. — обратился я к другу. — На тебе огонь. Нужно добить его. Если бревно тлеет — залей его. Если целая стена дымится — разбери её. Возьми кого угодно: стариков, молодняк, скальдов. Но чтобы через несколько часов ни одного красного уголька здесь не было. Я не хочу просыпаться в поту от нового зарева.

— Скальдов, говоришь? — осклабился Эйвинд. — Думаешь, ваша братия может тушить огонь сложными куплетами?

— А вдруг? — сказал я, уже отворачиваясь.

— Торгрим, ты пойдешь со мной. Мне понадобится твоя помощь…

Мы двинулись к большому дому, минуя людей, которые молча расступались перед нами. Их взгляды цеплялись за меня неприятным репейником. Искали в моих глазах уверенность и хоть какие-то поручения. Я их не расстраивал и делал то, чего от меня ожидали — демонстрировал силу духа и отдавал приказы… Но внутри была только одна навязчивая и бесконечная мысль: Найти её. Увидеть её. Услышать её голос…

Когда мы с Торгримом подошли к моему ярловскому дому, запах ударил в ноздри ещё на пороге. Смердело кровью, слезами и горькими травяными настоями.

Внутри горели факелы. Их свет прыгал по стенам, оживляя страшные тени. Люди лежали везде, где было хоть немного места. На столах, на скамьях, просто на полу, либо на соломе.

Одни стонали, другие кричали сквозь стиснутые зубы, третьи лежали безмолвно, уставившись в потолок.

Мой взгляд пронесся над всем этим хаосом и зацепился за «рыжий пожар на маковом поле»…

Астрид стояла на коленях рядом с молодым воином. Мальчишкой, судя по мягкому, безбородому лицу. Его рука от локтя до запястья была превращена в кровавое месиво. Она, не отрывая взгляда, промывала рану водой из деревянной чаши. Потом, быстрыми, точными движениями, начала стягивать края разорванной плоти полосками чистого полотна. На лбу выступили капельки пота. Кончик языка, розовый и влажный, виднелся в уголке рта в глубоком сосредоточении.

Она была грязная. Запачканная кровью и пеплом. Волосы выбились из косы, рыжие пряди прилипли ко лбу и щекам. Но при этом она оставалась самой прекрасной женщиной, которую я видел за всю свою жизнь. За обе жизни…

Она почувствовала мой взгляд. Её пальцы замерли на мгновение. А потом она медленно подняла голову.

Это было похоже на тишину после грома. Собранность, усталость, эта маска хладнокровной валькирии — всё в ней рассыпалось в тихом блике хрусталя… И в мир полились могучие чувства…

Её лицо вспыхнуло, как первый солнечный луч после долгой ночи. Оно засияло таким беззаконным светом, что у меня в груди оборвалась струна, на которой держался весь этот день и вся эта война. Она вскочила… Слабый стон раненого, пузырёк, летящий со стола, темное пятно, растекающееся по полу — всё это стало фоном и тенями на стене. Она летела через комнату, спотыкаясь, и весь её путь был немой молитвой, которую я читал в каждом её вздохе.

Я поймал эту огненную бурю. Она врезалась в меня, и её руки обвили мою шею с силой утопающей, что нащупала камень среди пучины. Она вжалась в мою грудь, в кровь, в копоть и железо, будто пыталась втереться в саму мою кожу. Мелкая дрожь бежала по её спине, как рябь по воде от упавшей слезы. Я обнял её, прижал и зажмурился, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Запах любимой женщины вскружил голову…

В нем прятался дым от пожарищ, горькие травы и запах горячего воска. Но под всем этим скрывался тонкий, как старинная мелодия, аромат её кожи. Запах чистого полотна, сушеных яблок, спокойного дыхания в объятиях. Шлейф цветочной пыльцы у крыльца, холодок родниковой воды в глиняном кувшине… Возможно, так пахла сама принадлежность. Как пахнет старая книга, которую перечитываешь тысячу раз, зная каждую закладку и каждое пятнышко на страницах. Это был не яркий, кричащий аромат… Это был фон, основа, тихая песня, под которую спится без кошмаров. Так пахла моя любовь…

Я молчал и касался губами ее гладкой кожи… Да и к чему все эти слова? Они казались мне жалкими монетами для такой торговли. Мы просто стояли, как две слитые воедино скалы в бушующем море. Стоны, ругань, крики — всё это отдалилось, стало похоже на шум дождя за толстыми стёклами хорошего окна. Существовало только магнитное пространство между нашими телами.

Но как и все хорошее, это не могло длиться вечно. Астрид отодвинулась. Её глаза, синие, как вода в ледниковых трещинах, вобрали в себя весь неровный свет факелов и теперь светились изнутри.

— Слава богам, ты цел! — сказала она. — Клянусь тенистыми садами Фрейи… Ты цел.

— Цел. — я улыбнулся и провёл большим пальцем по её щеке, смазав дорожку из пыли и крови. — Никуда я от тебя не денусь…

Она сделала глубокий вдох, и я видел, как маска снова наползает на её лицо. Не спеша. Кусочек за кусочком. Вернулись тени под глазами, напряглись уголки губ, собранных в тугой узел. Хозяйка лазарета. Та, что держит смерть за полу плаща…

— У нас сотня раненых, Рюрик… — голос её стал шероховатым и сухим, как щепка. — И треть из них дышит на ладан. Стены продолжают приносить нам новые дары. Обрывки людей. Трав не хватает. Рук не хватает. Знаний…

Она запнулась.

— Знаний не хватает так, что сердце разрывается, Рюрик. Я леплю из грязи и памяти. Делаю то, что помню из твоих рассказов у очага. Но некоторые… — она перевела дух, — некоторые уже смотрят в чертоги Вальхаллы. И их глаза уже там.

Я взял её руку, зажал между своими ладонями и попытался согреть.

— Пойдём со мной.

— Я не могу. Они…

— На пять минут, — сказал я тихо. — Тебе нужен глоток воздуха, в котором нет запаха крови. А мне… мне нужна ты. Только ты. Всего на пять минут.

— Соглашайся, Астрид! — бухнул Торгрим в дверях. — Рюрик прав! Тебе нужно немного отдохнуть.

Рассвет подкрашивал туман золотой пылью. Серое, влажное марево стелилось по равнине, цеплялось за пожухлую осеннюю траву, смешивалось с дымом от наших потухших костров. Воздух загустел, наполнившись запахами жизни: мокрой овчиной, угольным дымком и призрачным дыханием моря, что витало на краю сознания, как забытое обещание.

При этом всём шел дождь. Осенняя морось проникала под одежду, под кожу, под самое сердце… Каждая капля была крошечным ударом молотка по наковальне тишины. Она превращала землю под нашими ногами в темную липкую грязь, которая чавкала и присасывалась к сапогам с каждым шагом, с каждым вздохом. Это была земля-могила, готовая принять уже всё, что упадет на нее.

Мы выстроились на склоне холма, став частью этого сырого пейзажа. Наши плащи потемнели от влаги и превратившись в тяжелые, негнущиеся свинцовые крылья. Лица были мокрыми и серыми, бороды висели сосульками, глаза блестели темными бусинами на масках усталости. Никто не говорил… Только дождь нашептывал свою печальную сагу в побуревшую траву да в замерзшие сердца.

С противоположного холма спускались альфборгцы. Их темная масса медленно сползала по мокрому склону, как оползень. Они шлепали по грязи, сгорбленные, будто дождь пригнул их к земле не только физически, но и духовно. Их мокрые знамена обвисли на древках, как мертвые птицы. Никто не пел. Никто не бил в щиты. Они просто шли — на последнее в своей жизни свидание с судьбой.

В какой-то момент, в центре этого огромного сырого блюдца появился Лейф. Мы так и не поговорили с ним с утра… Да он и не был настроен на разговор…

Он был раздет по пояс, несмотря на ледяную сырость, пробирающую до костей. Капли дождя стекали по его спине, по синим татуировкам — спиралям судьбы, волкам Одина, змеям Мидгарда — по буграм мышц, игравших даже в неподвижности.

Казалось, его тело излучало собственный жар — сухой, яростный, противостоящий всему этому осеннему мраку, всем законам природы. В правой руке он сжимал огромный боевой меч — не украшенный, не изящный, просто тяжелый, отточенный кусок стали, созданный для сонмища убийств… Тяжелый круглый щит прикрывал треть его тела. Вот и вся экипировка…

Эйвинд стоял рядом со мной, плечом к плечу. Вода капала с козырька его шлема на щеку, стекала по аккуратному шраму, оставленному давним топором. Его взгляд, всегда острый и игривый, как солнечный зайчик, теперь затянуло тиной: он стал неподвижным и глухим — точной копией водной глади, что темнеет, собирая в своих глубинах гром. И вся эта тихая буря была направлена на Лейфа. Его пальцы, обмотанные кожаными ремешками, были белы от того, как сильно он сжимал рукоять своего меча.

Через минуту из серой пелены дождя и тумана, как призрак из саги, появились носилки. Их несли четверо, и они увязали в грязи по щиколотку. На носилках, на грубой холстине, сидел Ульрик Старый. Его закутали в промокший плащ из медвежьей шкуры. Его седые, некогда густые волосы прилипли к черепу, обнажив высокий морщинистый лоб. Одна нога была перевязана грязными, почерневшими от крови тряпками. Другая скрючилась подагрой и лежала без движения, как сухая ветка. Глаза старика горели в этом сером мире, как два последних уголька в остывающем очаге…

Наши взгляды встретились сквозь завесу дождя. Он кивнул мне. Я кивнул в ответ. И какие слова, какие крики, какие мольбы могли существовать в этом хлюпающем холодном мире между двумя холмами? Верно… Никакие. Только дождь и осознание, что мы уже больше ничего не можем изменить.

Торгнир вышел на поле так же тихо, как падала капля воды с ветки березы. Он просто отделился от серой массы своих воинов и стал частью поля.

Молодой ярл щеголял в стеганой куртке из плотного льна, поверх нее висела легкая кольчуга: ее звенья тускло блестели под слоем влаги. На его голове сидел простой норманнский шлем с наносником, закрывавший пол-лица. В правой руке сверкал длинный изящный меч, идеально сбалансированный для быстрых выпадов. В левой покоился круглый щит, меньше, чем у брата, обтянутый бычьей кожей, с простой железной бляхой-умбоном в центре.

Торгнир не успел приблизиться к Лейфу, как Ульрик громко крикнул:

— Остановитесь! — в его надорванном тоне все еще звучала власть, отголосок той железной воли, что когда-то держала Альфборг в ежовой рукавице. — Торгнир! Лейф! Я ваш отец и ярл! Я запрещаю этот бой! Слышите? Запрещаю! Нет права, нет чести, нет причины для этого! Опустите оружие!

Лейф вздрогнул… Его взгляд метнулся к отцу — и в нем, в этих синих, яростных глазах, на миг вспыхнуло что-то детское и потерянное, готовое подчиниться.

Торгнир же даже не обернулся на крик. Он просто поднял руку.

И вслед за этим жестом один из его воинов, стоявших у носилок, неуверенно шагнул вперед. Он смотрел в грязь у своих ног, будто надеялся провалиться в нее. Но его большая, грубая ладонь поднялась и накрыла рот старого ярла, заглушая его слова.

Лейф увидел, как ладонь викинга коснулась губ его старика… И его ярость, которую он так долго кормил, лелеял и берег для этого момента, вырвалась наружу — глубоким гулом, подобным отдаленному рычанию медведя, потревоженного в берлоге.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ⁈ — его слова рухнули на брата, как камни с обрыва. — Затыкаешь рот нашему отцу⁈ Ты все забыл, брат? Все клятвы у очага? Все законы, что отец вбивал в нас с детства⁈ Отпусти его! Стань на колени в этой грязи! И я сделаю это быстро! Клянусь тенью своей матери!

Торгнир повернул голову. Дождь стекал по его шлему, по холодным и красивым чертам лица. Капли повисли на ресницах. Он улыбнулся, и тонкие бледные губы изогнулись в кривой безрадостной линии.

— Нет, брат. — отрезал он. — Я не встану на колени. Не перед тобой. Не перед ним. — он ткнул мечом в мою сторону. — А что до Ульрика… То он давно перестал быть моим отцом. Он всегда видел перед глазами только одного сына. Так что хватит слов, Лейф! Хватит детских криков! Покажи мне свою знаменитую силу. Сразимся!

Из рядов альфборгцев тут же вышел дряхлый старик — лагман, хранитель древних слов, обрядов и той самой чести, о которой только что кричал Лейф. На нем был простой шерстяной плащ, промокший насквозь, и в его руках лежал длинный полированный шест из ясеня, увенчанный резным изображением Вещего Ворона. Он прошел по грязи, с трудом вытаскивая ноги из хлюпающей хватки земли, и воткнул шест в самую середину поля, на равном расстоянии от обоих холмов. Земля мягко, с мокрым, покорным звуком, приняла его.

Старик поднял руки к плачущим небесам и рявкнул:

— ХОЛЬМГАНГ! — окровавленное слово повисло в воздухе. — Земля здесь — свята и отмечена! Небо видит! Боги — свидетели! Поединок до последнего дыхания, до последней капли крови! Пока один не падет — никто не вмешается! Ни мщение, ни месть за честный исход не дозволены! КЛЯНЕТЕСЬ В ЧЕСТНОМ ПОЕДИНКЕ⁈

Он повернул голову, сначала к Торгниру, потом к Лейфу…

Торгнир кивнул, не отводя глаз от брата.

— Клянусь. Перед богами и людьми.

Лейф выдохнул струю пара, белой змеей извивающейся в холодном воздухе.

— Клянусь.

Старый законохранитель обратился сразу к двум армиям:

— Народ Альфборга! Народ Буянборга! Все, чьи глаза видят и чьи уши слышат! Вы — свидетели! Клянетесь ли чтить волю богов и принять исход боя, каким бы он ни был⁈ Клянетесь ли не поднимать оружия за проигравшего, если бой был честен⁈

С нашего холма донесся низкий и слитный гул, исходящий из сотни глоток: «Клянемся!». С их стороны — тихое, сдавленное, нестройное бормотание. Но клятва была дана единогласно.

Тогда законохранитель достал из-за пояса короткий ритуальный нож с костяной рукоятью. Без колебаний он провел лезвием по своей морщинистой, высохшей ладони. Темная кровь выступила медленно и густо. Он протянул руку и встряхнул ее над основанием шеста. Несколько капель упали на мокрую землю, смешались с дождевой водой и тут же впитались, оставив лишь легкий розовый оттенок на грязи.

— Земля приняла жертву. Кровь свидетельствует! — Он отступил, волоча за собой плащ по грязи. — НАЧИНАЙТЕ!

Лагман отступил к своим. И в этот миг я перестал быть Вадимом. Окончательно и бесповоротно. Дождь, что стекал за воротник моей кольчуги, за шиворот, ледяными ручьями по позвоночнику — был моим дождем. Грязь, липкая, вязкая, прилипшая к сапогам так, что каждый шаг требовал усилия — была моей грязью. Эта тяжесть в груди, это каменное, холодное предчувствие конца, эта тошнотворная пустота в желудке — все было моим… Я вписался в эту мокрую холодную сагу. Стал ее чернилами. Стал ее последней, дрожащей строчкой…