Речь выделила человека из животного мира. Письменность позволила ухватывать и сохранять подвижность и трепетность речи. Полиграфия сделала возможным широкое распространение письменных текстов. Цифровые технологии сделали публикацию любого творчества доступной.

Ни одна другая сфера человеческой деятельности не претерпела столько качественных переходов, как коммуникация. Каждый новый этап развития делает этот процесс более удобным, но в то же время более сложным и требовательным к освоению новых навыков. Прогресс способствует удобству коммуникации, но не ее эффективности.

Забота об этом возлагается на всех взаимодействующих участников. Каждый, следуя в меру возможностей общепринятым протоколам, приходит к своим достижениям через свои индивидуальные ошибки. Чем совершеннее средства коммуникации, тем глубже одиночество каждого ее участника.

Пора закончить стремительную гонку смысла из расчета по нескольку мыслей на сухой абзац. Далее разберем все значимые аспекты прагматики цифровой информационной среды в ритме одной мысли на главу.

Еда тысячелетиями готовится на огне: он так и остается основой всего процесса, сколько бы ни совершенствовались технологии и подходы. Материалы для постройки зданий совершенствуются, как и методики учета сопротивления материалов, но суть остается той же. Медицина улучшает диагностику, фармацевтику, терапию и хирургию, основные принципы которых также не меняются веками. Изучение искусства войны Сунь Цзы в военных академиях не прекращается и не прекратится, сколько бы новых техник, приемов и оружия ни изобреталось. Находятся неизведанные ранее методы пробивания дырок в разных поверхностях на расстоянии, так же как и продумываются методы защиты этих самых поверхностей от подобных воздействий – суть не меняется. Все зависит от эпохи: повар, строитель, врач и военный, следуя сути своей работы, друг друга поймут. Освоенная предметная область – вполне себе общий язык, понятный сразу на уровне умений и навыков.

С коммуникацией все вовсе наоборот. Человек, умеющий только говорить, не сможет полноценно взаимодействовать с тем, кто обладает навыком письма. У него не будет достаточного количества знаний и словарного запаса, тогда как у второго может быть менее развитая память. Величайшие ученые умы доцифрового века, постояльцы библиотек и виртуозы библиографий не мыслили о тех возможностях, которые откроются перед людьми в будущем. Они даже не мечтали об информационном могуществе, доступном сейчас каждому пользователю интернета буквально на кончиках пальцев. Например, вряд ли возникала мысль, что нужную информацию можно будет найти «по поиску» в электронном документе за пару секунд. Или что будет достаточно навести камеру компактного гаджета на необходимый текст, чтобы получить его перевод на практически любой язык мира. А для кого-то представлялось нереальным связываться с учеными по всему миру, не выходя из дома и сразу же получая обратную связь.

Совершенствование способов коммуникации – игра, в которую играют все, даже те, кто считает, что не играет. Все вовлекаются в текущий процесс коммуникации тем или иным способом, независимо от желания участвовать и степени осознания своей вовлеченности. Отказ от освоения актуальных навыков коммуникации, как правило, неизбежно ведет к исчезновению в забвении. Пользоваться только речью без письменности, возможно, вольно и весело, но не эффективно с точки зрения накопления информации и ее распространения, передачи другим. Соревноваться с полиграфией, переписывая книги от руки – тягостно и контрпродуктивно. Признавать только бумажные книги в цифровой век – милое и атмосферное, но все же чудачество.

В сохраняемую и передаваемую культуру будут включены только произведения на соответствующих своему времени носителях, все прочее растворится в забвении. Мы никогда не узнаем, сколько песен и легенд утрачены, потому что никогда не были записаны. Ценных рукописей, оставшихся неизданными, возможно, еще больше. Также в истории найдется немало произведений, утраченных в качестве аналоговых записей и вовремя не оцифрованных.

Средства коммуникации развиваются стремительно и неравномерно, со значимыми качественными переходами, во время которых меняется примерно все. Что-то становится лучше, чем раньше, что-то время от времени получается по-всякому. Качество жизни человечества во многом определяется уровнем развития средств коммуникации. Разовьем широко ветвящиеся следствия этой мысли в дальнейших главах.

Сама по себе речь свободна и необременительна. Механически речь – всего лишь сотрясание воздуха. Весьма скромные возможности устной речи ограничены небольшим радиусом слышимости и жестко привязаны к моменту говорения, поэтому и уязвимости речи, исчерпывающе представленные устной ложью, относительно безвредны и почти безобидны. Устную ложь сравнительно легко обнаружить, поэтому она может иметь только очень краткую действенность. Вероятнее всего злоумышленника выдает спешка и стремление решить все именно устно, избежав письменной фиксации договоренностей. Впрочем, жажда скорости и решительности в людях так и не ослабевает, и потому количество пострадавших, столкнувшихся с серьезными ошибками ввиду злоупотребления устными договоренностями, не убывает. Впрочем, дело здесь скорее в новых технических возможностях совершения таких ошибок – оставим речи как таковой ее собственные уязвимости.

Письменность и полиграфия нацелены на длительное сохранение информации и таким образом дают гораздо более широкие возможности для эксплуатации гораздо более опасных уязвимостей. Технические средства и письменности, и полиграфии делают возможной и защиту документов от подделки, и в то же время обход таковой защиты. Технологические гонки банков-эмитентов с фальшивомонетчиками – увлекательная история длиной в несколько столетий, с нашим повествованием связанная незначительно, но определенно стоящая краткого упоминания. Более сложные и тонкие подходы к подделке документов мы рассмотрим подробнее в четвертой части книги, посвященной проблематике достоверности. Тем не менее, даже сейчас, когда цифровой век стремится к своему зениту, отказ от бумажной документации не представляется возможным. Бумага все стерпит: здесь уязвимости и способы их контроля изучены достаточно хорошо.

Цифровые технологии позволяют средствами одной только математической криптографии сделать защиту документов от подделки бесконечно дешевой, а подделку – наоборот, бесконечно дорогой. И математическая криптография – далеко не единственное средство защиты электронной документации: например, квантовая криптография выглядит как перспективное направление на ближайшие десятилетия. Тем не менее, широкое применение цифрового документооборота, технически возможное уже довольно давно, еще долго будет откладываться по причинам фактической целесообразности. Уязвимости электронной достоверности даже просто исчислены будут еще очень нескоро, а реалистичных возможностей их контроля не видно даже на самых дальних горизонтах передовых технологических исследований. Несмотря на это, в части о достоверности мы сделаем обзор проблем, которые необходимо будет решать в обозримом будущем.

Овладев речью, человек шагнул из мира поведения, полностью определенного законами природы и инстинктами, в область произвольного. Человеку открылись и уязвимости применения произвольности для всякого рода лжи, и возможности разумного и ответственного применения произвольности для познания и изобретения вещей, которых пока еще нет, но которые должны быть и будут, потому что очень нужны. С тех самых пор именно расширению этой доступной к освоению области произвольного прежде всего посвящены усилия человечества. Письменность и полиграфия существенно расширили и усовершенствовали подходы к освоению возможного, придав речи сохранность и длительность. В результате получилась теория информации, а цифровые технологии вывели возможности ее обработки на качественно новый уровень.

Главная гипотеза этой книги в том, что только сейчас, начав овладение информационными технологиями, человечество обрело возможность осмыслить внутреннюю механику речи и создать новые подходы к деятельности в области произвольного. Здесь мы рассмотрим выявленные информационными технологиями закономерности и применим их в общем смысле ко всей области доступной человечеству коммуникации. Посмотрим, что получится.

А надо ли нам все это – выявлять, применять? Метод новый, работы много, и не обернется ли все это только лишь новой оберткой хорошо знакомых вещей? Да и в конце концов, что еще мы можем узнать о речи после всех этих тысячелетий? По порядку, тем не менее. Мы не сможем получить ответов на последующие вопросы, не ответив на самый первый, – зачем?

Повторим здесь со всей возможной полнотой ясности: на каждом новом уровне развития средств коммуникации качественный скачок делают и возможности, и уязвимости. Что существенно поменялось на ранних доцифровых переходах, мы рассмотрим много позже, в следующих частях этой книги. А сейчас начнем с постановки вопросов к непосредственно актуальному состоянию цифровой коммуникации и отражению этого состояния в жизни каждого человека.

Во все доцифровые времена никаких вопросов к «Ученье – свет» и всякого рода Knowledge is power не было. Образованных людей всегда не хватало, постоянно ощущалась необходимость сделать процесс образования более доступным и массовым. В задачах всеобщего начального образования справиться с проблемой одного учебника на нескольких учеников удалось по историческим меркам сравнительно недавно. Стоимость процессов бумажной полиграфии преодолела порог массовой доступности всего лишь несколько десятилетий назад. То, что в связи с этим книги перестали представлять особенную ценность, определенно выглядит как большая и серьезная уязвимость. Долго ли коротко ли, грамотность теперь всеобщая, цифровая коммуникация – доступная и массовая, возможности использования коммуникации в образовательных целях практически не ограничены… Казалось бы, огромные трудности преодолены, и полностью просвещенное человечество вот-вот в едином порыве шагнет в эпоху нерушимой всеобщей гармонии. Но что-то здесь не так, какие-то ноты в этом гимне прогрессу определенно дребезжат резкой фальшью, до обидного чудовищной и омерзительной.

Доступное и массовое не может быть ненавязчивым. Во всеобщей грамотности явно проступил аспект принудительности. Выросли поколения жертв недобровольной социализации. Среди молодежи социализироваться в обычном доцифровом смысле готовы все, кроме «хикикомори» и тех, кто хотел бы быть на них в той или иной мере похожим. «Хикикомори» – переросшие подростки, продолжающие жить с родителями, не выходя из дома и проводя все время за электронными устройствами. Массово стали появляться в Японии в последние десятилетия, оттуда и этот термин. В Китае есть «крысиные люди», предпочитающие тихую жизнь без общения и перегрузок. Возможно, и в русском языке сложится соответствующий термин. Да, общение в реальной жизни кажется молодым людям все более обременительным. От цифровой коммуникации, наоборот, отказываться никто особенно не стремится, это так или иначе осваивают все. Никто, как в доцифровые времена, никому не скажет: не заладилось у тебя, дружочек, с грамотой, иди руками работай, раз головой не сложилось.

Все меньше тех, кто стремится, не замечая препятствий, к достижениям разума и духа, блистательным триумфам интеллекта. Выигрыш в этой игре давно не так привлекателен, как отсутствие проигрыша. Хвала прогрессу, мы вовлечены во всеобщую грамотность, мы социально адаптированные люди, мы не должны делать ошибок, которых не сделают другие. Чтобы стремиться, творить и достигать, всегда нужно начать с того, чтобы повести себя необычно. И мы не рисуем картины на публично доступных поверхностях, не поем из-за порядка соблюдения тишины, не делимся ценными мыслями в интернете, опасаясь нарушений правил модерации, и вообще стараемся не привлекать к себе внимания без крайней необходимости. А вдруг оплошность какую допустим и публично опозоримся? – все же на виду почти постоянно в этой цифровой информационной среде. Так что либо тихая беспроигрышная неприметность, либо прокрастинация из-за перфекционизма, грубо подгоняемого страхом публичной неудачи. Все это, впрочем, преодолимо и даже управляемо: что делать для минимизации ошибок мы рассмотрим уже скоро.

Избегание ошибок – обязательная начальная стратегия каждой цифровой коммуникации. Однако безотказная доцифровая логика «промолчи – за умного сойдешь» дает внезапные необъяснимые сбои все чаще. Риск быть неверно понятым теперь преследует каждого участника общения задолго до созревания у него сколько-нибудь содержательного сообщения, верное понимание которого вообще возможно. Пользователи Интернета непроизвольно провоцируют постоянный поток различных сообщений все время, пока находятся в сети. Благодаря этой невиданной доселе доступности информации, в современном мире легко отследить и ее потребителей. Сигналы о дезориентированности определенных пользователей и их неспособности устойчиво держаться в информационном потоке в реальном времени распространяются быстро и широко.

Цифровая коммуникация слишком удобна, а потому слишком навязчива и прилипчива. Парадоксально, но понятна и не нуждается в авторе фраза из Интернета When the phone was tied with a wire, humans were free – «Когда телефоны были привязаны к проводам, люди были свободны». Ох и нагнали мы здесь жути, но со всем этим вполне можно жить и работать. Основу прагматики цифровой информационной среды составляют игры вероятного: знание их правил помогает избежать всех общих ошибок. Ошибки более редкие, чем общие, не всем нужны, не всем подходят и не со всеми случаются, но их мы также рассмотрим в последующих частях о других играх.

Цифровая коммуникация уравнивает в качестве пользователя Интернета седого блестящего академика и полиглота с малолетним двоечником, который и свой родной язык, возможно, до самого конца своей жизни так толком и не освоит. Такое уравнивание для большинства пользователей Интернета и обидно, и унизительно, и в известной мере обесценивает любое и всякое интеллектуальное развитие. Так же не нуждается в авторе баянистая цитата

Да вы что, кто ж у детей право ходить в Интернет отберет и зачем? Разве что можно возразить, что следует хотя бы как-то разделить пользователей по интеллектуальному развитию: помещать академиков в одну кучу с двоечниками неловко как-то выходит…

Но это неизбежные уязвимости и побочные эффекты прогресса. В ходе рассмотрения игр вероятного мы займемся освоением прогрессивных способов извлечения пользы, щедро оплаченных на десятилетия вперед этими весьма неприятными уязвимостями. То, что всеобщее равенство пользователей интернета между собой сопряжено с риском оказаться в неподходящей компании, определенно выглядит как уязвимость. Соответствующая этой уязвимости возможность в том, что хорошо подходящую компанию в интернете, как правило, можно найти. Не сразу, конечно, но в конечное и даже приемлемое время.

Отвлечемся от обидно-унизительной эмоциональной стороны всеобщего цифрового коммуникационного равенства и обратимся к его сути. Интернет открыт всем, кто имеет техническую возможность им пользоваться, вне зависимости от образованности, убеждений, предпочтений и любых деловых и личных качеств. У каждого пользователя есть и весь набор технических возможностей пребывания в интернете, и все возможности обеспечить удобство этого пребывания согласно своим предпочтениям.

Чтобы ограничить доступ, нужно сначала его предоставить. В доцифровые времена поиск возможностей общения с единомышленниками был отягощен совершенно другими проблемами – все было сложно, медленно, дорого, фрагментарно и обрывочно. Теперь интернет есть у всех: все дешево, быстро и непрерывно, и только чуть немного шумно и беспорядочно, потому как общедоступно. С этим вполне можно жить – выбрать и настроить режим присутствия и ограничений для желательных собеседников в своей коммуникационной среде может каждый, и, если не драматизировать этот процесс, можно счесть его вполне удобным. Кто-то в интернете всегда будет неправ, но постоянно делать что-то по этому поводу никаких сил не хватит, соответственно, будем трезво оценивать возможности и ставить разумные цели.

Выиграть в играх вероятного невозможно, практически достижимый максимум успеха – избежание поражения, своего рода ничья. Само слово «ничья» вносит ощущение некоторой бессмысленности, но оставим на потом разбор смысловых шумов, вносимых словами. Без устойчивой коммуникационной ничьей дальнейшее развитие и достижение даже самых крошечных успехов невозможно.

В Интернете широко и быстро распространяются сигналы весьма разных степеней полезности для каждого из участников. «Весьма разные степени» здесь указывают на то, что полезность сигнала может измеряться отрицательными величинами. То есть, сначала необходимо выделить безвредное, затем из безвредного выделять наиболее полезное. Чтобы начать осмысливать безвредность сигналов, нужно прежде всего привязаться к сколько-нибудь устойчивому началу отсчета.

Почти вся информация в интернете куда-то зовет своего потребителя – как минимум, лайкнуть, потом подписаться, потом еще что-то… Тут очень важно не увлекаться. Информация задает ритм и несет какой-то приятный или хотя бы интересный мотив, в этом смысле можно сравнить ее с музыкой. Обычное положение большинства пользователей интернета – задерганность в разнонаправленных ритмах и мотивах, складывающихся в индивидуальный для каждого шум. Чтобы сориентироваться, начать различать и выделять отдельные ритмы и мотивы, уделять внимание смыслу сообщений, которые они несут, и в конце концов обрести устойчивость. Может быть, даже полезно выставить базовую линию тишины, когда вы ничем не увлечены, но всему открыты. Когда ваше внимание не двигается никуда, но готово выдвинуться в осознанно выбранном направлении.

Освоим самые простые подходы для того, чтобы выставить свою базовую линию тишины, не прибегая к глухой изоляции. Помним о нашей невиданной доселе видимости, да и слышимости, впрочем, тоже. Выставление базовой линии тишины требует двухсторонней защиты от информационных шумов: и от входящих снаружи, и от исходящих изнутри. И вот, теперь глухая изоляция выглядит уже вдвое привлекательнее, чем два предложения назад. Но это все равно не наш путь. Освоение игр вероятного сделает необходимую базовую тишину привычной и удобной.

Назрела необходимость разъяснить всякие вроде знакомые, но не вполне понятные слова вроде ограниченной и неограниченной доступности, видимости и слышимости. Да и с тем, откуда у каждого пользователя Интернета появляется исходящий информационный шум, тоже недурно было бы разобраться.

Если слово «доступность» пока выглядит относительно безопасно, то «видимость» и «слышимость» вызывают уже вполне ощутимую тревогу. Это предмет более позднего обсуждения в играх возможного, поэтому его мы сейчас едва затронем. А пока начнем погружение в технические подробности устройства Интернета и разберемся с исходящим информационным шумом.

Договоримся сразу, что здесь мы не готовимся к техническим собеседованиям по системной архитектуре, а только рассказываем заинтересованным читателям самые общие принципы работы информационной инфраструктуры. Точные спецификации упомянутых технологий, стандартов и протоколов при необходимости легко находятся в Интернете. Так что задачи пересказа материалов сайтов у нас тоже нет. Наша цель – разобраться в смысле и назначении цифровой информационной среды.

Интернет построен на четырехслойном стеке протоколов TCP/IP – Transmission Control Protocol / Internet Protocol. Интернет – наиболее обширная и распространенная сеть, построенная в соответствии с наиболее общей концептуальной моделью взаимосвязи открытых систем (Open Systems Interconnection, OSI model), состоящей из семи слоев. Даже на технических собеседованиях упоминание OSI model в связи с Интернетом избыточно и потому ошибочно. Впрочем, всем, кроме узкоспециализированных системных инженеров, здесь достаточно знать, что OSI model существует, и Интернет – всего лишь самый распространенный стандарт построения информационных сетей, но не единственный. Все, что может интересовать пользователя Интернета, исчерпывающе укладывается в четыре слоя.

На каждом из четырех слоев стека протоколов решается одна и только одна определенная задача:

• на уровне Network Access – доступа к сети – обеспечивается подключение пользовательского устройства к сети Интернет;

• на уровне Internet обеспечивается возможность установки связи с ресурсом сети, запрашиваемым пользователем (как правило, сайтом и, как правило, по доменному имени);

• на уровне Transport – транспортном – обеспечивается двухсторонний обмен данными между пользователем и запрошенным им ресурсом (как правило, передаваемые данные защищаются от перехвата шифрованием по стандартам Transport Layer Security);

• на уровне Application – приложения – ресурс сети, запрошенный пользователем, предоставляет пользователю интерфейс (как правило, графический) для решения задач, потенциально имеющих практическое значение (прикладных).

По шагам: подключились к Сети, нашли сайт, установили соединение, приступили к практической информационной деятельности. Ни одна операция не начинается до тех пор, пока предыдущая не достигает успешного завершения.

Мы еще много будем разбирать перечисленные в этой главе слои с самых разных сторон, потому что невозможно не проиграть в играх вероятного, следуя двухслойной модели «включили гаджет, залипли».

Вся схема из предыдущей главы работает гладко и бесшовно исключительно потому, что передача больших объемов данных быстра, дешева и доступна. В начале нулевых Интернет уже был построен на тех же архитектурных принципах, что и сейчас, но в цифровую информационную среду еще не складывался. Дорогая и медленная передача данных делала Интернет элитным клубом и создавала ситуацию, которую теперь можно назвать «Триумфом BlackBerry».

Да, была такая высокотехнологичная канадская компания BlackBerry, которая началась (да и закончилась, впрочем, тоже) на создании самого удобного и компактного устройства для работы с электронной почтой. Элегантные мобильные телефоны с миниатюрной, но полной клавиатурой почти на целое десятилетие прочно ассоциировались с бизнес-классом и успехом.

Дорогие устройства на дорогих тарифах, нередко массово закупаемые компаниями для своих наиболее важных сотрудников, позволяли обмениваться информацией почти в реальном времени по электронной почте. Можно было относительно просто переслать какой-то объемный файл вложением. А почему, как сейчас, не выложить тот же файл на сайте для лучшей доступности? Интернет-соединение тех времен было не только дорогим и медленным, но еще и прерывистым. Самой главной гарантией возможности получения объемных файлов себе на устройство была возможность возобновления загрузки с места обрыва соединения. Это сейчас, случись что, можно просто начать грузить с начала и не испытывать затруднений – все равно все быстро, а в те времена обрывы без докачки легко уводили в дурную бесконечность с каждым разом все более раздраженных и срочных, но по-прежнему необходимых попыток. Конечно же, были предложены варианты решения назревшей проблемы: большой объем данных (фильм какой или альбом музыкальный) часто записывали на CD или DVD и отправляли почтой или доставкой. Довольно продолжительный период времени эта схема была вполне рабочей и лежала в основе бизнес-модели многих компаний.

В условиях дорогой и медленной передачи данных инженеры BlackBerry также разработали и реализовали десятки блестящих решений. Эти подходы еще надолго останутся важными ориентирами для технического дизайна в ситуациях жесткого недостатка системных ресурсов. Если вам любопытна эта тема, рекомендую посмотреть фильм «Кто убил BlackBerry?» – в нем подробно рассказано, как это было и чем все закончилось. Вкратце: ускорение и удешевление передачи данных полностью перевернуло всю систему критериев технического дизайна персональных электронных устройств.

Все ринулись осваивать и монетизировать «созданный пользователями контент» (UGC, User Generated Content) и решили, что это главный аспект, отделивший ранний Интернет от актуального Web 2.0, веб-два-ноль. Допустим. Но не все виды пользовательского контента одинаково безвредны, и их различиям мы посвятим отдельную мысль в рамках отдельной главы.

Возможности для творчества и оперативнейшей широчайшей публикации его результатов стали доступны буквально всем пользователям Интернета. Работающим с текстом – достаточно клавиатуры или вовсе голосового ввода, а профессиональные микрофоны, камеры, графические планшеты и прочий творческий инвентарь для более артистических видов контента, хотя и не дешевы, но, как правило, также доступны.

Однако всеобщей просвещенности, одухотворенности и гармонии это почему-то не способствует. Что-то тут у нас снова задребезжало в достижениях прогресса. Видимо, снова упустили уязвимости какие-то, нужно их замечать и доосмысливать.

Мы начинали с того, что речь выделила человека из животного мира, а письменность много позже позволила ухватывать и сохранять подвижность и трепетность речи. Теперь же голосовые помощники не только избавляют от необходимости по буковкам вводить доменные имена нужных сайтов, но и продолжат развиваться. И происходит это, чтобы помогать человеку в более сложных задачах, требующих интеграций, – развлекать, напоминать, ставить будильники и вести календарь, управлять «умным домом», заказывать такси, доставку еды и товаров, покупать билеты на мероприятия. Планировать поездки с перелетами, трансферами и размещениями пока сложно, но десятки компаний уже тренируют голосовых помощников и для этих задач тоже.

С потоковыми видео, выходит, вообще никакой письменности не нужно. Подвижность речи с ее же трепетностью, обогащенной невербальными сигналами коммуницирующих, прекрасно ухватится и сохранится на видео. Круг замкнулся: потоковое видео отбросило детей поколения развитого веб-два-ноль на уровень речевых и доречевых систем сигналов. Голосовые помощники зафиксировали изучение письменности в качестве исключительно школьной дисциплины, которую нужно выучить, сдать и забыть. Она сложна, громоздка и невыразительна, да и разве коммуникация ограничивается словами? А как же интонации, мимика, жестикуляция и язык тела, безвозвратно теряемые письменностью, но прекрасно сохраняемые на видео? Зачем ковыряться с текстовыми переводами одного языка на другой, если языки тела, мимики, жестов, танца и прочей пантомимы воспринимаются непосредственно и понятны сразу?

Тысячелетия эволюции коммуникации от письменности до веб-два-ноль достигли цели – творчество общедоступно и автоматизировано настолько, что даже не требует никаких узкоспециализированных навыков. Все, что делалось ради творчества, досталось деятельностям, не требующим специальных навыков. Человечество оказалось в ловушке глобальной информационной антиутопии, окрашенной всеми оттенками опаснейших уязвимостей коммунизма. Ожидалось, что, оказавшись в благоприятной информационной среде, человек устремится к чему-то хорошему, в действительности же устремления естественно и предсказуемо отъехали в направлении наименьшего сопротивления, и эти тенденции явно стремительно набирают скорость по мере совершенствования информационной среды.

С позиции информационных систем эта ситуация выглядит примерно так: человек в информационной среде лишь направляет действия, до конца их доделывает автоматика. Не обладающие специальными навыками пользователи на пути наименьшего сопротивления создают ровный однообразный информационный шум, изо дня в день запрашивая незначительно различающиеся действия. В разрезе аналитики повседневного пользовательского поведения когорта численностью порядка десятков и сотен тысяч человек незначительно отличается от когорт численностью в условные сотни миллионов и миллиарды.

Не обладающий особыми навыками человек в информационном отношении абсолютно взаимозаменяем и потому ничтожен. Позже в играх возможного мы рассмотрим уровни владения некими обобщенными навыками. В информационном отношении значение имеют только разные уровни владения, складывающиеся в разные уровни информационной схемы, которые между собой не имеют последовательных связей, и именно из-за этой алогичности и «невыводимости» обладающие принципиально разными редкостью и ценностью. Для демонстрации владения навыками на определенном уровне достаточно любого представителя этого уровня. Если уровень общедоступен – взаимозаменяемость абсолютна, а значимость фактического представителя обратно пропорциональна численности его когорты. То есть сам представитель получается почти ничтожным, и это «почти» в некоторых контекстах обработки информации может исчезать, увы, полностью.

Базовый мотив войны между людьми и машинами – вовсе не взаимная расовая ненависть очень глупых, но очень исполнительных говорящих железок и иногда способных к творчеству кожаных мешков костей, мяса и требухи. Это всего лишь разумное расходование системных ресурсов. Для обучения информационным сетям нужно совсем небольшое количество представителей человечества. Ситуация усугубляется тем, что для победы над человечеством вовсе не обязательно захватывать почту, телеграф, электростанции и вокзалы. Для того, чтобы отбросить большинство пользователей в дописьменный век, достаточно рубануть их доступ к Сети.

К счастью, до управления расходованием системных ресурсов в таком масштабе автоматизированные системы не допускаются. Большие массы населения, надежно зафиксированные непрерывной информационной средой, полезны и для государственного управления, и для экономики. Четко структурированные измеряемые в реальном времени многочисленные когорты делают государственное управление ровным и предсказуемым, а маркетинговые стратегии потребительского рынка – точными и эффективными.

Человечество еще послужит хотя бы контролируемой информационными сетями питательной средой самовоспроизводства денег. У массовости есть много полезных свойств, и задач минимального заполнения каких-либо ковчегов только обладателями уникальных свойств пока нет и не предвидится ни у людей, ни у машин. А там, может быть, и с уязвимостями разберемся, и еще какие перспективы откроются.

С другой стороны, если у тех же древних египтян было что-то вроде Интернета, мы никогда об этом не узнаем. Материальные свидетельства в распределенную многослойную модель никогда не сложатся, и остается только гадать, как же древние египтяне пришли к письменности на пиктограммах. Подсмотрели они это, что ли, где-то? Неужели вот так на ровном месте сами придумали? И может ли непогрешимая неприкосновенная каста жрецов быть связана с тем, что одна часть населения утратила навыки исходной письменности, а другая сохранила и объявила священными? Их сверхценность в век Интернета не только понятна, но даже ощутима.

Поначалу шедшее размеренно повествование о смысле и назначении глобальных информационных сетей начинает звучать все более зловеще. Прежде чем нагнетание ужаса примет неуправляемый характер, вспомним о том, что соотношение уязвимостей и возможностей работает в обе стороны. Оборотной стороной каждой нашей слабости всегда останется соответствующая сила.

Подытожим список уязвимостей, о которых мы недавно поговорили, и теперь хотели бы начать хотя бы как-то контролировать:

• созданные для творчества информационные сети фактически используются в направлении наименьшего сопротивления;

• однородный информационный шум нарастает постоянно и произвольно;

• навыки извлечения пользы из нарастающего шума требуют постоянных волевых усилий и осознанной практики;

• в нарастающем информационном шуме навыки, сопутствующие письменности, массово деградируют;

• в этих условиях выход к позиции, с которой начало творчества вообще возможно, представляет отдельную проблему.

В играх вероятного мы освоим, как не растворяться в информационном шуме, извлекать пользу из нарастающего шума и находить удобный информационный ритм. Рассуждение о творчестве ждет нас уже в следующей части – про игры возможного.

Раз уж открыт доступ ко всем этим крайне неприятным уязвимостям, давайте постараемся получить по максимуму положенные возможности. Погружение в общие принципы построения информационных сетей поможет нам разобраться во внутренней механике человеческих процессов, благодаря которым формируются навыки написания кода (назовем его технической письменностью). Так мы сможем искать путь из нарастающего шума к творчеству не наугад и наощупь, а путем выделения ключевых проблем, четко ставя задачи и отлаживая процессы их решения.

Разберем механику доставки потокового видео между Интернетом и его пользователями. Здесь нас особенно интересует полное отсутствие письменности в непосредственно необходимом пользователю контексте и процессе коммуникации. Раз уж мы можем не отвлекаться на пользовательскую письменность, попутно рассмотрим подробности того, что здесь должно быть написано и реализовано на языках программирования и с точки зрения прочих технических стандартов и спецификаций.

На уровне Network Access реализуется абстрактный интерфейс доступа к сети. Абстрактность здесь выражается в том, что подключение узла доступа к провайдеру Интернета с одной стороны и к пользовательскому устройству с другой определено стандартом, допускающим разнообразные фактические реализации. Как именно реализовано подключение, не важно, если соблюдается стандарт. Подключение будет работать до тех пор, пока верны стандартизованные форматы сигналов, проходящих через узел доступа в обоих направлениях.

К провайдеру мы можем подключаться по беспроводному спутниковому каналу или через мобильную сеть, с помощью оптоволоконного или любого другого подходящего кабеля. Даже если бы мы подключались через проводную телефонную сеть, это все бы работало примерно одинаково, разве что значительно медленнее. Сейчас, правда, найти проводную телефонную сеть, по которой можно подключиться к Интернету, пожалуй, почти невозможно, зато это так и остается удачным фрагментом иллюстрации принципа абстракции.

В мобильных телефонах узел доступа физически находится внутри устройства, поэтому использование мобильных телефонов в качестве Wi-Fi роутеров – распространенная практика. Также широко используются выделенные Wi-Fi роутеры, раздающие беспроводной доступ в сравнительно небольшом радиусе своего действия. В некоторых помещениях, впрочем, проводное подключение пользовательских устройств к роутерам может быть более целесообразным, если сложность и неудобство прокладки проводной сети компенсируется необходимым улучшением качества и скорости соединения.

Для протоколов уровня Network Access все эти различия одинаково приемлемы. При соблюдении требований протокола подключения к Сети мы можем пользоваться любыми техническими средствами любых видов, производителей и моделей. Унифицированные коммуникационные протоколы обеспечивают возможность гибкости фактических технических решений.

На уровне Internet фактическое местонахождение запрашиваемого сервера и физическая последовательность передачи и ретрансляции сигнала до него не имеет никакого значения. Есть только его IP-адрес (IP от Internet Protocol), с которого он может отправлять и на который он может получать пакеты данных, так называемые датаграммы (datagrams).

На транспортном уровне сначала устанавливается двухстороннее соединение между сервером и клиентом (так чаще всего называется пользовательское устройство). Затем вся передаваемая информация, независимо от объема, формата, содержания, темпа передачи и прочих, не относящихся к самому протоколу передачи свойств, будет сопровождена технической информацией для контроля корректности передачи и обработки ошибок. Затем целевая информация, дополненная техническими данными, будет упакована в подходящие установленному соединению датаграммы и передана с адреса отправителя на адрес получателя. Для установления безопасного соединения используется асимметричное шифрование, для передачи данных по уже установленному соединению – симметричное. Это обеспечивает криптографическую защиту передаваемых данных – далеко не абсолютную, но вполне достаточную для того, чтобы попытки взлома были нецелесообразно дорогими и долгими.

На уровне приложения сервер по запросу клиента генерирует веб-страницу на языке разметки гипертекста (HTML, HyperText Markup Language), к которому прикреплены каскадные стилевые таблицы (CSS, Cascade Style Sheets) и исполняемый в браузере клиента код на языке JavaScript. Сгенерированная веб-страница по протоколу передачи гипертекста (HTTP(S), HyperText Transfer Protocol (Secure)) передается на транспортный уровень, упаковывается в датаграммы, отправляется по IP-адресу на узел доступа клиента, который, в свою очередь, пересылает полученные данные непосредственно на пользовательское устройство. Оно, в свою очередь, по полученному описанию строит пользовательский интерфейс, настраивает дополнительное получение данных с сервера, буферизацию больших объемов данных и запускает запрошенное пользователем видео.

То есть, человек включил гаджет, ткнул в значок приложения, и уже через доли секунды может и смотреть, и транслировать видео со своего устройства. И там дальше – шортсы, рилсы, видеоинструкции, видеоуроки, видеогайды, песни, пляски, жесты, язык тела, все сразу понятно, в общем, и интересно очень. Или вовсе что-то про животных, собакенов, например, или котеечек, или видеосамодеятельность «лидеров мнений» каких, или еще что-нибудь. Как оказалось, видов человеческой деятельности, не связанных с письменностью, довольно много, вот прямо до обидного даже.

А вот с изнанки подытожим примерно: HTML, CSS, JavaScript – языки, понятные браузерам. Добавим сюда же модный, хотя и кривоватый пока WebAssembly. Еще здесь необходимо все многообразие языков программирования, на которых могут быть реализованы серверы приложений, возвращающие понятный браузерам код. Стек знакомых нам протоколов Интернета: HTTPS, TCP/IP, и далее еще с десяток более фрагментарных, которые здесь не упоминались. Разве что стоит выделить еще систему серверов доменных имен (DNS, Domain Name Server), позволяющую находить сайты в Интернете по человеко-понятным именам (помним, что технически IP-адреса состоят только из цифр, весьма человеко-неудобных).

Сочтем раскрытой идею кода – глубинной технической письменности, скрытой от массового пользователя, но критически необходимой для поддержания информационного и коммуникационного качества его жизни.

Что-то очень не сходится в предыдущей главе. То ли фейерверк англоязычных аббревиатур лишний, то ли заголовок не от той главы… Но нет, все в порядке и на месте, на самом деле. Сейчас разберемся.

Стек технических средств обеспечения бесшовной видеокоммуникации обладает такой же целостностью, как и восприятие человеком зрительно-слуховой информации. В обоих случаях образуется необходимая и достаточная информационная система, обладающая практической ценностью. С одной стороны человек получает доступ к понятному и удобному способу коммуникации, с другой стороны сложный многослойный стек технических средств полностью реализует непрерывный процесс предоставления этого доступа.

С обращенной к пользователю лицевой стороны все строится естественно от Monkey see, monkey do – «Обезьянка видит, обезьянка делает». Особенно отметим, что в этой ситуации обезьянка не нуждается ни в каком дополнительном языке, кроме визуального, для того чтобы не только понять происходящее, но и наметить свой путь принятия собственных решений в связи с воспринятым. Она видит, потом делает или не делает или просто развлекается и берет следующий фрагмент для просмотра. Или не берет. Главное здесь, что есть, откуда взять эти зрелища.

С изнанки даже при ее многослойности и сложности все и целостно, и полностью взаимосвязано. Каждой задаче – свой слой, свой порядок, свой протокол и свой набор инструментов. Скоро мы рассмотрим строгую логику технических взаимосвязей всех элементов и поймем, как органично они друг друга дополняют для решения одной общей задачи – обеспечить прозрачную для пользователя передачу аудиовизуального сигнала в реальном времени.

Здесь мы достигаем предельно важной для нашего исследования точки, настолько же антропологически уникальной, насколько и диагностически бесценной. Пользователь на этом уровне взаимодействия с Интернетом обретает полную развлеченность и выносимую для него информированность, ни разу не встретившись ни с письменностью, ни с каким-либо естественным языком.

Отсюда мы можем перейти к изучению того, как могли бы работать науки о языке, не спотыкаясь об естественные языки как таковые. По ряду причин они пока представляют собой непреодолимую преграду для любых исследований научным методом. Но мы здесь попробуем проехать немного дальше, ориентируясь на те новые знания, умения и навыки человека, которые образуются исключительно в цифровой информационной среде.

Русский и английский языки принадлежат множеству естественных языков, представляющих, как мы узнали из предыдущей главы, непреодолимую преграду для всех наук о языке. Их особенности, о которых сейчас пойдет речь, с проблемой этого препятствия существенно не связаны и в лучшем случае представляют собой лишь ее иллюстрацию, очень примерно очерчивающую область, содержащую проблему, но не дающую представления ни о характере самой проблемы, ни о ее масштабе. Эти уточнения последуют немного позже, так как требуют нескольких мыслей и нескольких глав, но с чего-то нужно начинать.

Большую сложность русского языка представляет то, что набор значений, привязанных к слову «язык», чрезвычайно широк и разнообразен. Некоторые из них различать уже на уровне слова было бы полезно, но по правилам русского языка мы вынуждены решать эту задачу дополнительными определениями, присоединяемыми к «языку» на все лады. Это выглядит громоздко, постоянно требует пояснений и создает всякого рода недопонимания и неудобства.

Обратимся за разъяснениями к английским словам «language» – языку в смысле средства вербальной коммуникации – и «tongue» – языку в смысле органа пищеварительной системы у животных и человека и органа речи. Мы еще даже толком не начали разбираться, а уже нашли упущенный Ксанфом аргумент возражения Эзопу по поводу языков в качестве одновременно и самого лучшего и самого худшего. Взявшись за кулинарные задачи, нужно решать их специфически кулинарными средствами. Увлекшись философией, в то время как задача поставлена в области кулинарии, можно прийти только к бессмысленности и непонятности. Символическая связь между блюдом из языков животных и абстрактным понятием языка в качестве средства и самых полезных, и самых вредных речей, слаба, неоднозначна, запутана и в конечном счете ошибочна. А дисциплина кулинарии предельно конкретна и не допускает метафор. Впрочем, с похожими сложностями такого раздвоенного повествования мы столкнемся в части о проблематике достоверности.

Это очень интересно, но все еще не совсем то, что нам сейчас нужно. Ключевое различие между русским и английским языком состоит в том, что в английском общее средство вербальной коммуникации, необходимое всем и не принадлежащее никому, и орган индивидуального осуществления таковой коммуникации называются разными словами, а в русском одним. Общность или частность значения русского слова «язык», как правило, можно восстановить из контекста, но, если необходимо употреблять эти значения рядом, ухищрения, необходимые для их явного различения, делают повествование громоздким и поистине невыносимым. Что-то заспотыкались мы, заговорив о языках, да.

Впрочем, на этом пока можно остановиться. «Language» – общий, «tongue» – частный. Если «tongue» по контексту принадлежит группе людей, то также означает что-то частное – жаргон, диалект, наречие, разговорный обычай.

«Language» – общий набор правил, стандартов, норм и договоренностей коммуникации, «tongue» – индивидуальное средство ее осуществления с учетом частной специфики.

На русский все это будем переводить по мере возможности, вдруг речевая ситуация хотя бы иногда будет нам помогать не запутаться ни в понимании, ни в дополнительных определениях для ясности.

Как никогда прежде удобная цифровая коммуникация должна сначала стать понятной, чтобы обрести возможность стать эффективной. Начнем изыскания новых подходов понимания механики естественных языков с осмысления языков машинных. К данному моменту Интернет устойчиво демонстрирует каждому своему пользователю ряд ценных достижений, каждое из которых проверено на прочность максимально возможной аудиторией и нагрузкой:

• языки, понятные вычислительным машинам;

• структурированные послойно коммуникационные протоколы;

• жестко стандартизованные на каждом слое результаты машинных вычислений, обеспечивающие максимально возможную гибкость фактической реализации процессов передачи, обработки и хранения данных.

Вся сложившаяся таким образом цифровая информационная среда реализует возможности решения широкого спектра прикладных задач, имеющих существенное значение для пользователей Интернета и составляющих важную часть качества жизни любого из них, как в индивидуальном, так и в социальном смысле. С помощью Интернета мы можем общаться с родными, близкими и знакомыми как в реальном времени с помощью передачи видео и аудиосигнала, так и текстом. Мы также можем искать и находить ранее незнакомых интересных нам собеседников с одной стороны, и с другой выкладывать в открытый доступ материалы, способные привлечь к нам внимание ранее незнакомых людей. В Интернете мы можем делать денежные переводы и осуществлять сделки, заказывать товары и услуги, покупать билеты и бронировать отели. Цифровое качество жизни сложилось настолько устойчиво и привычно, что многие никогда не задумывались о том, какие трудности в доцифровые времена приходилось преодолевать для решения всех этих простейших теперь задач.

Все перечисленные аспекты:

• доступные для изучения эталонные носители языка;

• четкая и прозрачная многослойная архитектура;

• жестко стандартизованные по слоям результаты;

• возможность достижения этих результатов гибкими процессами;

• возможность их применения для прикладных задач, представляющих практическую ценность;

– способны при должном обдумывании содействовать пониманию смысла и назначения как машинных, так и естественных языков.

Перевалившись через рассмотрение угрюмого и вовсе даже вполне зловещего короткого замыкания потокового видео, мы приблизились к порогу, за которым становится возможным структурирование естественных языков, которое может открыть новые возможности их понимания и освоения.

Не зря же у нас детки в интернетах начисто воображения лишаются. Пусть теперь взрослые подумают, как эффективнее применить полученный опыт внезапного стремительного въезда в самую гущу опаснейших уязвимостей. То, что в машинных языках никакие фрагментарные частные неоднозначные путаные tongue терминологически невозможны, послужит нам здесь надежным ориентиром. Обрести новую возможность из свежеосмысленной уязвимости – бесценно.

Есть еще несколько существенных важных моментов, после освоения которых уже можно ожидать, что какие-то пока ускользающие особенности естественных языков если не станут ясными сами собой, то хотя бы смогут быть ухвачены пониманием и обработаны. Воодушевившись быстрой и компактной демонстрацией метода, подытожим известное к данному моменту о смыслах и назначениях машинных языков, знакомых нам по их применению в цифровой информационной среде.

Основное – каждый язык предназначается, создается и развивается для решения определенного спектра прикладных задач в определенных условиях.

Это верно и для машинных, и для естественных языков. Внимательные читатели уже заметили мелькнувшее стремительно, но ярко описание эффекта, создающего пока непреодолимую преграду для научного метода при попытке обработать им естественные языки. С уровнем приложения и в машинных языках все предельно непросто, а вот естественные мы будем разбирать позже, по мере готовности. Пора уже немного приглушить темп нагнетания ожиданий и опасений.

Выведем и подчеркнем главную мысль предыдущей главы: Интернет, пока находился в стадии средства коммуникации, делавшего функционирование самых разнообразных клубов по интересам удобнее, самостоятельной ценности в качестве не то что языкового, но даже социокультурного явления не представлял. Новое общезначимое качество Интернет приобрел, только достигнув стадии возможности бесписьменной коммуникации и обзаведясь способностью доставлять информационную ценность пользователям, не владеющим никаким входящим прикладным контекстом. Так, по принципу «о чем говорить, когда не о чем говорить» и сложилось специфически уникальное прикладное значение Интернета – тривиальное, зато всеобщее.

Иными словами, пока Интернет был коммуникационным придатком уже сложившихся предметных областей, он был просто удобством. В качестве информационной среды обитания, совершенно неестественной, но фактически всеобщей, он представляет собой уникальное измеримое пространство, в котором возможно накопление опыта, и которое потенциально способно вызвать не только подвижки, но и прорывы в языковых дисциплинах. Ой, да что же здесь со стилем у нас. Информационная среда обитания – измеримое пространство – накопление опыта – языковые дисциплины. Ну, допустим. Многослойность очень прилипчива, да.

Сделав глубокий вдох чего-то потенциально общезначимого, снова устремимся к глубинам устройства Интернета. Время от времени придется выныривать ненадолго, чтобы порассуждать о том, как технические принципы применимы в реальной жизни. Соберем по порядку эти фрагменты и посмотрим, во что они сложатся.

В этой главе сочтем маршрутизацию уровня Интернета и передачу данных на транспортном уровне понятной и прозрачной и рассмотрим уровни, связываемые таким образом, – от точки доступа каждого пользователя Интернета до точки входа на уровень приложения каждого сайта. В этих моментах должны быть решены в чем-то похожие, а в чем-то обратные задачи, так что в этой главе мы говорим об антисимметрии.

И там, и там используются прокси – технические решения, построенные в соответствии с со структурным паттерном проектирования «proxy». Хотя «proxy» вполне точно можно перевести на русский как «посредник», «представитель», «уполномоченный», в техническом смысле принято использовать кальку с английского. Впрочем, написанное русскими буквами слово прокси встречается в нетехнических контекстах все чаще, видимо, скоро уже совсем приживется в качестве заимствования.

И уж за паттерны проектирования давайте поясним, чтобы два раза не вставать. Паттерны проектирования – устоявшиеся изученные документированные подходы к решению практических задач программирования путем установления определенным образом порядка взаимосвязи, взаимозависимости и распределения ответственности между фрагментами кода. Помимо структурных, бывают еще порождающие и поведенческие паттерны проектирования. Паттерны проектирования используются именно на уровне программирования и не должны когда-либо быть перепутаны с архитектурными паттернами, применяемыми при высокоуровневом проектировании информационных систем. При погружении в технические принципы неизбежны такие краткие справочные вкрапления, выглядящие как застрявшие в тексте и неловко торчащие из него сноски-переростки. Все потому, что с одной стороны, сейчас нет смысла разбирать такие темы подробно, но с другой, спотыкаться о следующее применение этих терминов мы не должны: для этого необходимо и достаточно знать об их существовании эту сущую малость, умещающуюся в абзац.

Итак, на уровне Network Access каждый роутер – устройство, тем или иным образом имеющее возможность подключения к сети, – является прокси для всех подключенных к нему пользовательских устройств, способных предоставлять пользователям доступ к интерфейсам, построенным по описаниям, полученным из сети. Здесь важно то, что каждое конечное устройство не пытается подключиться к сети само, а находит наиболее подходящую точку доступа, которая может быть также использована другими устройствами. Узел доступа к Интернету в качестве прокси выдает каждому подключенному устройству IP-адрес своей внутренней сети, получает из Интернета датаграммы для всех подключенных устройств на свой внешний IP-адрес и затем рассылает адресатам по внутренней сети. Точка доступа – своего рода крошечное почтовое отделение, куда приходят все отправления из большого Интернета и где все местные устройства разбирают свои письма и посылки. Точка доступа к Интернету – это прокси, посредник, представитель, уполномоченный в сети Интернета получать и отправлять сигналы от имени и по поручению всех подключенных к этой точке устройств. Такая структура позволяет решать многие задачи обеспечения информационной безопасности и оптимизации передачи данных, что мы обязательно рассмотрим в ближайших главах.

На входе на сайт примерно такая же структура, только куда как побольше, посложнее и помощнее. Здесь входная точка называется веб-сервером и выполняет функции «reverse proxy», обратного прокси для внутренней сети сайта, содержащей серверы его приложений. То есть, в качестве обратного прокси веб-сервер принимает потенциально опасный запрос из внешней сети и принимает решение транслировать или не транслировать его в защищенную внутреннюю сеть. Масштаб задач обеспечения безопасности и передачи данных здесь может отличаться на немалое количество порядков даже от самых мощных и дальнобойных Wi-Fi роутеров. Есть ведь сайты с миллиардами добросовестных пользователей и несколько меньшим и неисчислимым количеством злоумышленников, ищущих любую эффективно эксплуатируемую уязвимость. И самые разные сетевые атаки тоже есть, включающие, но не ограничивающиеся наиболее известными DDoS – «Distributed Denial of Service», распределенный отказ в обслуживании.

Прямые и обратные прокси похожие, но разные. Интернет контролирует уязвимости на всех уровнях, поэтому к пользователю на уровень его доступа к сети просто так не выйдешь, а на уровень приложения на любом сайте просто так не войдешь. Только через прокси, только от имени и по поручению.

Прокси, о которых мы говорили всю прошлую главу, – наиболее общий слой технической реализации, констатирующий обязательность наличия переходной структуры между сетями разных назначений и свойств. Все технические термины, составляющие заголовок, относятся к защитным средствам передачи сигнала между разными сетями. И у сайтов, и у пользователей Интернета есть свои внутренние сети, участникам которых мы по умолчанию доверяем. Кроме того, применяются средства обеспечения безопасности этих внутренних сетей, защищающие их границу с открытой сетью Интернета, чтобы до нас не смог достучаться любой злоумышленник.

Насколько легко зашло в русский язык слово «прокси», настолько тяжелы злоключения «firewall» – общего названия систем защиты внутренних сетей на границах с внешними. Калька «файрвол» неудачна и фонетически, и синтаксически. Продвигаемый в широко известной операционной системе «брандмауэр» произносить немного удобнее, но смысл слова понятнее от этого не становится. Для большинства носителей русского языка актуальным так и будет значение брандмауэра, оставшееся от предыдущего заимствования из немецкого, в качестве глухой стены здания без окон, исключающей распространение огня при пожаре.

В общем смысле, без привязки к реализации в той или иной системе, сложилась привычка использовать термин «межсетевой экран». Ну, межсетевой экран так межсетевой экран. Хотя защитный слой – вещь необходимо целостная, и возможность называть его одним словом, не нуждающимся в дополнительных определениях, очень бы помогла. Но об файрволы с брандмауэрами и язык, и голову сломаешь, а от светлых идей перевода по частям – вроде «огнестоп» или вон «встречнопал» какой, – становится только еще хуже. Кстати, встречный пал – это стратегия тушения пожара, а не его предотвращения, поэтому в межсетевых экранах никогда не используется.

Самое важное, что нам нужно здесь усвоить, – то, что среда индивидуального восприятия информации каждым пользователем и среда прикладного применения данных на сайтах обязаны непрерывно быть безопасными, будучи соединенными между собой открытой небезопасной сетью передачи данных. И что каждый сигнал на этом пути пересекает границу той или иной безопасной сети дважды, в противоположных направлениях входа и выхода.

Наше заныривание в глубины устройства Интернета стремится к завершению: от поверхности и вольного воздуха общезначимого дискурса нас отделяет последний и решительный, но довольно длинный рывок. Потом, уже скоро, будем разбирать, что полезного нам удалось поднять с технических глубин.

Серверы и их клиенты неравноправны, неравнозначны и даже несоразмерны. Они решают задачи, принципиально различные и даже, как правило, противоположные во всем, кроме передачи данных. Настолько просто подытоживаются рассуждения об антисимметрии проксирования и различиях между внутренними сетями каждого сайта Интернета и каждого его пользователя, до того масштабных и значимых, что сайтам на уровне архитектуры стека протоколов выделен уровень Application, а пользователям – Network Access.

Задача сервера – предоставлять данные и средства взаимодействия с ними, задача клиента – потреблять данные и содействовать пользователю в обращении с ними. В самых ближайших главах мы можем и должны сформулировать со всей возможной ясностью функции и сервера, и клиента в этой модели.

Если в представлении сервера как большого черного ящика, получающего данные запросов на вход и выдающего данные ответов с выхода, большой ошибки нет, то довольно сложное устройство клиента современного Интернета пока еще нуждается в некотором разъяснении. И клиент, и сервер, как мы узнали из предыдущих глав, находятся в самых защищенных сердцевинах своих внутренних доверенных безопасных сетей, надежно огороженных непрерывно охраняемыми периметрами межсетевых экранов. Вот на их обязательном наличии для обеспечения возможности контроля всех процессов передачи данных, сходства между клиентом и сервером и заканчиваются. Дальше даже сами межсетевые экраны у них сильно разные, хотя и выполняют одинаковую функцию. Впрочем, эти различия мы бегло, но достаточно уже рассмотрели, и можем перед переходом к подробному разбору внутреннего устройства разнообразных технических средств, вместе называемых клиентами Интернета, кратко сравнить его с одноранговыми сетями.

Если совсем кратко, то одноранговые сети в практическом применении пока не очень прижились. Если представим, что Интернет, построенный по клиент-серверной архитектуре, – информационный аналог массового производства потребительских и многих других товаров и услуг с развитой системой цепочек поставок и сопутствующих отраслей, то известные на данный момент одноранговые сети чем-то напоминают хобби-сообщества кустарного информационного производства.

Упомянув хобби-сообщества в одной фразе с одноранговыми сетями, мы вступаем на зыбкую почву весьма вероятных холиваров. Так в цифровой информационной среде иногда называются ожесточенные дискуссии специалистов, предпочитающих разные решения для одной и той же проблемы. По соотношению огромных прикладываемых усилий и тяжести применяемых аргументов к не всегда большой значимости предметов обсуждения холивары чем-то напоминают противостояние остроконечников и тупоконечников из «Приключений Гулливера». Сюжет современных холиваров, как правило, в том, у каких технологий и решений есть будущее, а у каких нет. Динамичность развития информационных технологий иногда ставит точку в этом вопросе наличия или отсутствия будущего быстро и ясно, это иногда добавляет современным холиварам некоторые интересные свойства завершенности.

Так вот, здесь может случиться взрыв холиварного возмущения у читателей, знакомых с новыми финансовыми технологиями, распространяющимися по децентрализованным одноранговым сетям. Дескать, от кустарного до промышленного дойдем в свое время, главное, что децентрализовано все. И за одноранговыми сетями будущее, да. Вопросов нет, за ними определенно есть какое-то будущее. А клиент-серверный Интернет надежно работает уже сейчас. А холиварить можно прямо до наступления того самого будущего, и там мы еще посмотрим, кто на какой стороне окажется. Завершенные холивары тоже неодноранговые – не находите ли вы это забавным? И еще здесь нужно помнить о загадочном свойстве технологий застревать на несколько десятилетий в стадии ожидания большого будущего, которого удается дождаться отнюдь не всегда.

В сухом остатке одноранговые сети пока еще слишком новы и непонятны, хотя ярки, увлекательны и многообещающи – спорить с этим бессмысленно. Что-то общезначимо полезное с этих технических глубин кто-то, возможно, и достанет, но точно не сейчас, а только в некоем большом будущем неких технологий. Здесь мы разбираем только ставшее понятным массовому пользователю цифровой информационной среды.

Одноранговые сети существуют и что-то там делают. Возможно, когда-нибудь мы сможем осмыслить и понять эту деятельность. А к рассмотрению практических результатов работы Интернета в качестве массового клиент-серверного информационного производства, обращенного к максимально широкой пользовательской аудитории, мы готовы уже сейчас – это рассмотрение и продолжим. Когда каждый занят своим делом и стремится в нем к наибольшей достижимой эффективности, это не всегда толерантно, инклюзивно, равноправно и вообще справедливо, зато всегда очень ясно и полезно.

Итак, все теперь понятно нам в Интернете: серверы принимают на входы и выдают с выходов данные, которые по двум слоям стека протоколов – Internet и Transport – передаются на клиентские устройства. Клиентские устройства из полученных данных строят видимые и доступные человеку интерфейсы (UI, User Interface). Пользователи воспринимают передачу данных по четырем уровням стека протоколов через два разнонаправленных межсетевых экрана как прозрачную, бесшовную и естественную, и формируют свой пользовательский опыт (UX, User eXperience), сосредотачиваясь на содержании и смысле передаваемых данных и, как правило, не отвлекаясь на эффекты самого процесса передачи.

Пользовательские интерфейсы теперь, как правило, по умолчанию графические, так что собственно термин GUI, Graphic User Interface теперь применяется только в контексте работы технических специалистов как противоположность текстовому интерфейсу командной строки. Они существуют и широко применяются в эксплуатации серверов, в том числе доступных в Интернете. Это мы, возможно, рассмотрим в подробностях позже, сейчас же нам важно не отвлекаться от специфики пользовательских интерфейсов.

Все браузеры – клиенты, но не все клиенты – браузеры. Браузеры всеядны и стремятся быть пригодными для работы с любыми сайтами в Интернете. Небраузерные клиенты, как правило, специально настраиваются для взаимодействия с определенными серверами. Широко представлены и известны клиентские (как правило, мобильные) приложения, содержащие встроенный браузер, ограниченный настройками и так же специально сконфигурированный для определенных целевых серверов. Такие браузеры лишаются всеядности и используются в составе специфического клиентского приложения как наборы готовых реализаций базовых функций построения пользовательских интерфейсов. Для большинства проектов создание собственной реализации этих базовых функций нецелесообразно, поэтому приложения, технически представляющие собой браузеры одного сайта, очень распространены.

Клиентские приложения, не содержащие встроенных функций браузера и обращающиеся прямо к средствам построения пользовательских интерфейсов операционной системы целевого пользовательского устройства, гораздо более сложны и дороги в разработке и поддержке. За счет тягот выпуска отдельной версии клиентского приложения для каждой платформы развивается наивысшая достижимая на пользовательском устройстве скорость обработки больших объемов данных, как правило, связанных с графикой и видео. Формирование позитивного или хотя бы адекватного пользовательского опыта, насколько возможно свободного от лагов как передачи, так и обработки данных на устройстве, бесконечно чувствительно к скорости прохождения этих процессов.

Понятностью слова «лаг», также представляющего собой кальку с английского, мы тоже обязаны нашему близкому знакомству с Интернетом, передача данных в котором быстра, бесшовна и прозрачна, но не всегда, а только как правило. Так мы и подошли к достаточному раскрытию темы клиентских приложений. Чтобы построить пользовательский интерфейс, нам осталось только получить его описание в виде данных, передаваемых с сервера.

На сервере мы можем использовать абсолютно любой язык программирования по нашему выбору. Задачи упаковки данных в понятный браузерам комплект HTML–CSS-JS решены на массе современных сколько-нибудь зрелых языков программирования. Передавать чистые данные для всех прочих клиентов в формате JSON, JavaScript Object Notation, и некоторых других, не исключая прямых двоичных (binary), и того проще.

Здесь самое большое значение имеет выбор между интерпретируемыми и компилируемыми языками программирования. Для интерпретируемых на фактических железных серверах запускаются виртуальные машины с готовыми наборами реализаций базовых функций. Это дает некоторое ускорение разработки и делает ее удобнее и проще. Компилируемые системы более сложно и трудоемко собираются для каждой операционной системы, фактически установленной на каждый железный сервер. Это дает выигрыш в скорости исполнения кода за счет прямого доступа к системным ресурсам, представляя уже примерно понятные сложности в разработке и развертывании.

С точки зрения эрудированности в информационной архитектуре здесь нам важно отметить аналогию между встроенными браузерами на уровне клиентских приложений и виртуальными машинами на уровне серверных. Этот общий принцип нам обязательно пригодится.

Наступила пора разобраться с буковками ht, означающими HyperText и сопровождающими каждого пользователя Интернета буквально везде. Вот уже выросли поколения, никаких других текстов, кроме как гипер, толком и не знающие. Тем интереснее будет выяснить, чем же отличается текст как будто бы в превосходной степени, отмеченный волшебной приставкой «гипер», от текста без этой приставки.

Технически гипертекст – это примерно все содержание Интернета. Это первые две буквы любой ссылки на любой сайт, начинающейся с указания протокола https://. Даже если нужный нам сайт тестовый или по какой-то другой причине использует не защищенный средствами Transport Layer Security протокол передачи гипертекста, http:// все равно остается. Если открыть код любой страницы любого сайта, первое, что мы там увидим, будет открытие тега <html>, а последнее – его закрытие </html>.

При этом гипертекст всегда передается в виде совершенно обычного текста, который мы можем, в случае чего, сами прочитать, без всякого браузера. Только никакой вот этой гипер-магии при этом не случится, мы будем только постоянно спотыкаться о странную пунктуацию, сопровождающую относительно человеко-понятное содержимое этого текста обильно и постоянно. Дополнительным вызовом для профессионалов веб-разработки может быть попытка в уме применить каскадные стилевые таблицы CSS или прикинуть примерно, как отработает код на языке JavaScript. Впрочем, непосредственно к языку разметки гипертекста HTML, HyperText Markup Language, ни CSS, ни JS не относятся. Разве что к этой загадочной гипер-магии. И CSS, и JS обязательно должны быть приделаны к HTML странице, а то чуда не будет.

То есть, сам по себе HTML – просто текст, который просто статически отображается на странице браузера, и будет оставаться неизменным. Банальная эрудиция пользователя Интернета прямо-таки взывает добавить сюда продолжение «до тех пор, пока мы не обновим страницу». Но сделаем над собой усилие и отставим пока в сторону эту новомодную механику обновления страниц в браузерах. Сейчас намного важнее то, что этот текст будет очень похож на текст, просто напечатанный на странице книги, то есть самый обычный, вовсе не гипер, и не то что не в превосходной степени, а даже не в сравнительной.

Для максимальной похожести на обычный книжный текст предположим здесь, что на странице будут полностью отсутствовать ссылки, которые ради такого случая можно назвать старым полузабытым словом «гиперссылки». Их рассмотрение мы вынесем в следующую главу из-за их особенной важности, пока же сосредоточимся более на простых и очевидных свойствах гипертекста. Только что вы ознакомились с максимально возможной частичной реализацией функции простейшей гиперссылки средствами обычного текста.

Но браузер на то и браузер: в него можно загружать самые разные страницы, с обновлением или без такового. Именно для того, чтобы веб-страница могла динамически изменять свое отображаемое содержимое, не заставляя пользователя обновлять для этого страницу, был создан понятный браузерам язык программирования JavaScript. Этот язык сейчас решает массу разнообразных задач, но прежде всего он был предназначен для того, чтобы придать гипертексту изменяемость и подвижность для удобства взаимодействия с пользователями. В книгах, если бы фрагменты текста прятались или показывались, отвечая движениям рук читателя над страницей, это было бы волшебно, конечно, но довольно неудобно. А в Интернете ничего, все привыкли. Ох и странные представления об удобстве в этих интернетах, вы не находите?

Последний из не очень сложных аспектов гипертекста, который мы рассмотрим в этой главе, состоит в том, что благодаря каскадным стилевым таблицам CSS оформление текста технически и логически отделяется от его содержания. При печати на бумаге содержание было неотделимо от оформления, гипертекст же позволяет работать с этими смысловыми слоями по отдельности, не устанавливая зависимостей одного от другого. Светлая, темная или какая-то вовсе особенная цветовая схема, мельче или крупнее, с анимацией или без, для просмотра на очень узком, узком, обычном, широком или очень широком экране, а то и вовсе для печати, – эти и любые другие настройки отображения реализуются средствами каскадных стилевых таблиц CSS, ненавязчиво подключаемых к гипертексту, а не включаемых в его содержимое.

Гипертекст снабжен средствами динамичности, подвижности и гибкости, обеспечивающими широчайшие возможности адаптации для оптимального восприятия пользователями с разными возможностями и предпочтениями. Впрочем, это всего лишь простейший уровень удобств гипертекста. То, с чего начинался гипертекст в качестве текста с гиперссылками, – отдельная тема следующей главы.

Подвижность, гибкость и адаптивность гипертекста – не совсем то, для чего он создавался, и оброс этими безусловно приятными удобствами уже после получения широкой распространенности. Это было и технически возможно, и ново, и интересно, поэтому эпоха улучшений, сделанных просто потому, что так теперь можно, продолжалась довольно долго. Читатели постарше могут вспомнить попытки сделать из веб-дизайна какой-то подвид искусства. Было забавно, но все буйство воображения и смелость новаторства естественно и почти предсказуемо тихо съехали к утилитарной ненавязчивости.

Даже мертво-статичный HTML без всяких там CSS c JS уже бесценен тем, что может сам прокручивать текущую страницу прямо к нужному месту или даже открывать новую страницу по клику на гиперссылку.

На гипертексте отсылка сюда из предыдущей главы выглядела бы так: […] Их рассмотрение мы вынесем в <a href="#links_references_anchors_etc">следующую главу</a> […] Технически для работоспособности этой связи необходимо, чтобы у заголовка был определен атрибут id="links_references_anchors_etc". Текст в якорном и целевом элементах страницы обязаны в точности совпадать для корректной идентификации браузером и установки link, связи между этими элементами. Впрочем, не будем углубляться в скучные технические подробности, эта идея уже выглядит достаточно понятной. Тот фрагмент кода здесь нужен только для того, чтобы подробно разобрать важнейшие аспекты работы гиперссылок, опираясь на символы технического языка их описания.

Буква a, дающая название первому и единственному HTML тегу, который делает гипертекст гипертекстом, из слова anchor – якорь. Имеется в виду небольшой надежно зафиксированный здесь предмет, надежно привязанный к другому более объемному и значимому предмету, находящемуся в каком-то другом месте. Название атрибута href, указывающего направление к целевому предмету, происходит от hyper reference, где reference означает отсылку, примечание, сноску, ссылку, в конце концов. Гипер или hyper здесь означает, что переход по этой связи может быть осуществлен прямо здесь и сейчас средствами браузера по клику на фрагмент текста, заданный в качестве якоря этой гиперссылки.

То есть, приставка «гипер» здесь означает, что браузер за нас и страницы переворачивать будет, и другие книги открывать, предварительно сбегав за ними куда-то еще в Интернете. Действия пользователя при всем этом принято называть серфингом.

Гипертекст просто делает связность и непрерывность Интернета осязаемой.

Пора подытожить нашу обзорную экскурсию по общим принципам устройства цифровой информационной среды. Отнесемся с пониманием к тому, что в этой узловой главе мыслей будет больше, чем обычно.

Только что мы закончили наблюдать, как сложная многослойная структура логично, непротиворечиво и органично складывается в целостную информационную среду, дающую своим обитателям богатейшие возможности коммуникации как текстами на любых естественных языках, так и с помощью передачи аудиовизуального сигнала, обладающего специфической выразительностью, независимой от каких-либо других языков. Здесь мы даже можем заметить, насколько неудачной фигурой речи теперь выглядят «естественные языки», называемые так в противоположность языкам машинным.

В самой своей сущности они не совсем естественны. Естественными в собственном смысле могут быть языки мимики, тела, жестов. С языком танца уже сложнее, здесь этот критерий растворяется в социокультурном контексте. То есть, естественных в собственном смысле языков очень мало, и они прямо настолько естественны, что даже будто уже и не языки даже. Вот же незадача. Ладно, естественные языки – далеко не самый неудачный укоренившийся термин. И это не самая интересная для нас проблема.

Наука о коммуникативных системах и знаках, используемых в процессе общения, называется семиотикой. Ее метод – изучение свойств знаков и знаковых систем. Ее предполагаемая ценность и значение – освоение человечеством механизмов понимания и возникновения смысла. Пока что в обозримом будущем ожидаем увидеть результаты проведенной работы и исследований.

Подзаголовок этой книги – «прагматика цифровой информационной среды». Прагматика – одна из трех дисциплин семиотики, изучающая отношения между знаком и использующим его человеком. Есть еще синтактика, изучающая отношения между знаками, то есть внутренние свойства систем знаков, и семантика, изучающая отношения между знаками и обозначаемыми предметами. Эту структуру дисциплин семиотики предложил Чарльз Уильям Моррис в книге «Знаки, язык и поведение», изданной в 1946-м году, и характеризуемой Википедией как «наиболее полная попытка изложения основных проблем семиотики».

Несколькими главами ранее мы говорили о том, что естественные языки представляют собой пока непреодолимую преграду для исследования научным методом. Доцифровая семиотика, пытаясь работать с фрагментами знаковых систем естественных языков, была вынуждена либо пытаться объять необъятное, либо довольствоваться ощупыванием фрагментов слона в полной темноте. Знаки, их системы и их связи с обозначаемыми предметами и использующими людьми рассматривались за неимением более точных подходов просто как данность. Светлая мысль о том, что каждый язык предназначается, создается и развивается для решения определенного спектра прикладных задач в определенных условиях, выглядела вполне ясно и разумно. Настолько же разумно было ожидать, что до очерчивания этого спектра задач и этих условий можно будет дойти когда-нибудь, следуя внутренней логике знаковых систем. Она определенно существует и всегда дает возможность сделать следующий шаг. Из-за отсутствия значимых начальных точек все эти абсолютно логичные последовательности шагов идут из ниоткуда в никуда. А идея выйти к прикладному значению деятельности от используемых этой деятельностью знаков методологически безупречна, но практически неосуществима.

А никакой другой семиотики, кроме доцифровой, пока и нет. Разве что мы какую-нибудь новую здесь изобретем. А почему бы нет? Мы только что рассмотрели возникновение прикладного значения и смысла из информационной системы, полностью состоящей из знаков, функциональность которых строго специфицирована, документирована и интенсивно эксплуатируется в эффективно измеряемой среде. Здесь можно найти устойчивые точки опоры для синтактики, чтобы ее логические связи вышли из какого-то знакомого понятного места, а там и семантика в свою очередь подтянется. Так за прагматику все и вытащим к какой-никакой полезности.

Продолжим рассмотрение возникновения смысла из систем знаков, понятных машинам. Переход к осмыслению систем знаков, используемых людьми, простым не будет, но попробуем применить здесь известные по информационным системам закономерности. Посмотрим, что получится. Пока получилась только жутко головоломная глава. А никто, в общем-то, и не обещал, что делать непонятное понятным, а бесполезное полезным будет просто. Отнесемся с пониманием.

Можно даже без семиотики. Но не получится. Еще до окончания разбора игр вероятного нам обязательно придется встретиться с гипотезой семиотической непрерывности, так что предыдущая глава уместна как минимум в качестве честного предупреждения. С другой стороны, необходимо проверить, не изобретаем ли мы здесь чего-то всем уже давно известного. Нет, не изобретаем, а и вовсе наоборот, замечаем, что некоторые основные проблемы семиотики обрели в машинных языках решения – пусть тривиальные, зато определенные. Впрочем, развитие этой темы – работа обширнейшая, идущая далеко за пределы этой книги, и совсем не обязательно она поможет семиотике, но что-то полезное для каждого пользователя Интернета мы можем вывести уже сейчас.

Качественные подходы к играм вероятного мы уже вполне готовы сформулировать, этим и займемся в ближайших главах. Сначала подытожим наши рассуждения об эффективной измеримости цифровой информационной среды, разберем слышимость и видимость пользователей Интернета и поймем, как нам жить с нашим неизбежно исходящим информационным шумом. Затем разработаем собственную стратегию развития прикладных контекстов и качественно оценим степень ее осознанности. Завершим знакомство с качественными подходами на рассмотрении коммуникационной тактики отложенной обработки, ускользающей от пользователей Интернета буквально в реальном времени. Потом уже будем готовы добавить какой-никакой количественности, а, может даже, и точности.

В играх вероятного все просто: либо вы узнаете что-то полезное, либо что-то потеряете, как минимум время. Все остальное – детали, к изучению которых мы приступим сразу, как только закончим с освоением качественных подходов.

Даже из самого общего обзора технической реализации Интернета понятно, что пакеты данных обязаны дойти от пользователя до интересующего его сервера и обратно. Содержание этих пакетов может считаться неприкосновенным при условии наличия волшебной буковки s в протоколе https://, используемом большинством сайтов и означающем защищенное шифрованием транспортного уровня безопасное соединение. От сайтов с просто http:// мы вынуждены ожидать любой оплошности. Впрочем, пользователям не нужно так сильно об этом задумываться: защищенное соединение предпочитается всеми браузерами довольно давно, они всегда предупреждают пользователя об опасениях на счет таких сайтов весьма навязчиво. От общеобразованных и особенно начинающих пользователей здесь ожидается готовность прислушаться к этим предупреждениям, ведь они всегда небезосновательны.

Сам факт наличия обмена данными скрыть невозможно, а замаскировать сложно. Фрагментация глобальной информационной сети будет только нарастать в ближайшие десятилетия, технология VPN, Virtual Personal Network, она же – виртуальная частная сеть – достаточно широко распространена и хорошо известна широкой аудитории пользователей Интернета. Принцип работы виртуальной частной сети основан на установлении защищенного соединения между устройством пользователя и сервером провайдера услуги VPN. Этот сервер проксирует все данные, передаваемые между Интернетом и пользователем, и может использоваться для:

• имитации подключения пользователя из другого места на планете путем пересылки данных через прокси-серверы в разных странах;

• дополнительной защиты всех передаваемых данных средствами математической криптографии;

• нескольких менее общих задач, связанных с ограничением и контролем доступа.

При использовании VPN важно помнить, что, включая его, вы даете своему поставщику сервиса VPN широкие полномочия в том, чтобы мониторить все запрашиваемые вами соединения. Использование http без s здесь начинает выглядеть особенно тревожно. Здесь разумнее всего будет остановиться на том, что каждый пользователь применяет выбранные им технические средства подключения на свой страх и риск. От пользователей здесь ожидается осведомленность об информационных рисках и их осмысленное принятие. Не нужно использовать инструменты, инструкции которых вы не понимаете.

Оставим, впрочем, средства манипуляции трафиком на уровне протоколов транспорта и маршрутизации тем, кто занимается этим серьезно и профессионально. Сфера безопасной передачи данных представляет собой и сложнейшее переплетение возможностей и уязвимостей, и коммуникационную среду, непрерывность которой и в пространственном, и во временном отношении имеет критическое значение для качества жизни больших групп людей. Это место не подходит не только для поверхностных обзоров, но даже для троечников. Игорь Васильевич Курчатов, главный научный руководитель атомного проекта в СССР, говорил: «Страшнее всего в технике быть троечником. Троечник – человек достаточно грамотный для того, чтобы представить себе последствия катастрофы, но недостаточно грамотный, чтобы ее предотвратить». Сложно переоценить значение Интернета для людей, зависящих от него чуть более, чем полностью. Оставим специфически технические проблемы передачи данных в надежных руках профессионалов, способных справиться с любой ситуацией.

Нам же здесь остается лишь отметить, что добросовестному пользователю Интернета ни скрывать, ни бояться нечего, и пойти дальше. Разберемся со слышимостью сначала. Общая массовая информационная картина посещений пользователями ресурсов Интернета и переходов по ссылкам между ними складывается в обезличенный гул поверх мерного лязга механизмов. Для того, чтобы работали поисковые системы и всякого рода агрегаторы, по сайтам должно ходить довольно много автоматических посетителей, чаще всего именуемых ботами. Пока мы где-то не зарегистрировались и не сообщили свои контактные данные, увидеть нас невозможно. Только услышать среди множества таких же пользователей, посещающих те же сайты и совершающих похожие действия. Такие массовые шумы все время разные и все время безликие. Теперь их принято называть трендами.

Как только мы представились какой-то информационной системе, мы начали оставлять явно видимый цифровой след. Предпочтения и склонности к демонстративному поведению у всех разные, и говорить что-то только тогда, когда есть что сказать, в Интернете давно не принято. Цифровые следы, открытые всем зрителям досье, которые пользователи ведут сами на себя, пополняются постоянно и обильно. Способы обработки своей видимости – тема следующей части об играх возможного.

Вынесем из этой главы две мысли. Первая: главная защита пользователя информационных сетей – его разумное поведение. Человека неразумного никакие технические средства не защитят. Вторая: устойчивое положение среди постоянно меняющихся информационных течений также достигается только разумным поведением, правда, уже в качестве потребителя контента.

Предмет игр вероятного – стратегия и тактика ответственного потребления контента. Здесь можно и даже иногда нужно быть троечником, стоимость oops здесь пока еще не так высока.

В прошлой главе мы договорились, что проблемы и вызовы управления своей видимостью мы отложим до следующей части, а в области нашей слышимости нам, как и всем добросовестным пользователям Интернета, ни бояться, ни скрывать нечего. Это существенно упрощает нашу задачу: нужно всего-то сделать так, чтобы наш собственный исходящий шум не мешал нам самим.

Мы, однако, подняли тему слышимости вовсе не для того, чтобы сразу же забыть о ней как об условно безопасной. Информационный шум в глобальной сети безличен, ровен и постоянен. Что-то постоянно происходит и снаружи, в общем пространстве сети, и внутри каждого из ее обитателей, даже тогда, когда не происходит ничего запоминающегося или хотя бы интересного.

Задача этой главы – выявить со всей возможной ясностью, чем мы рискуем в играх вероятного. Сделаем самый общий обзор того, какие свои ресурсы мы расходуем, пока думаем, что на потребление контента мы тратим только время. Какой-то дополнительный смысл в этом нашем потреблении контента может быть или не быть. Этот смысл мы можем осознавать в той или иной мере или скорее не осознавать. У людей, для которых чтение книг – сложившаяся привычка и неотъемлемая часть мыслительного процесса, интеллектуальные навыки при любом осознанном чтении развиваются устойчивее и сильнее, чем у читателей начинающих, читающих только определенные вещи в силу определенной необходимости и пока не испытывающих в чтении осознанной интеллектуальной потребности. В мышлении и восприятии потребителя контента тоже происходят какие-то изменения, и было бы невредно если не стремиться осознавать их как можно более полно, то хотя бы время от времени отслеживать направление таких изменений. Впрочем, что читать, что потреблять, а также что и как осознавать – личный выбор каждого, здесь мы всего лишь делаем общий обзор открытых каждому информационных и интеллектуальных возможностей. Главное не забывать, что все время, что мы смотрим наружу, внутри что-то происходит. Можно заботиться об этих изменениях и складывать песню своего развития или просто пытаться привыкнуть к дикому внутреннему шуму пассивного восприятия идущего самотеком контента. Каждый сам выбирает и прокладывает свой информационно-интеллектуальный путь.

Самим фактом своего присутствия на ресурсе, предоставляющем широкой аудитории как минимум возможность занятно провести время, мы как минимум наращиваем измеряемую и монетизируемую пользовательскую базу этого ресурса. Анонимность и безликость ничуть не мешают определимости ни той, ни другой характеристики. Разверзающаяся здесь массово-безликая братская могила пользовательского времени бездонна и ограничена только со стороны каждого из пользователей. Поставщик контента от нового потребителя выиграет всегда. Потребитель – только проявляя осознанность.

Осознанность требует подвижности восприятия и волевого навыка ее применять. Цифровая информационная среда со всей очевидностью показывает невозможность стать творцом чего-то ценного более чем для одного человека без того, чтобы прежде всего стать создателем наполнения своего собственного времени. Обезьянка видит, обезьянка развлекается, обезьянка продолжает развлекаться. Выбор нового фрагмента для убийства ближайших нескольких минут своего времени – опаснейшая имитация деятельности. Обезьянка не замечает, как вливая свое время в трендово-мемную бездну, исчезает в ней без остатка. С другой стороны, мы должны быть благодарны цифровой информационной среде хотя бы за то, что она таким образом надежно ограничивает активность тех, кому лучше сидеть спокойно и ничего не трогать.

Всем прочим, озадачившимся развитием подвижности восприятия и волевых навыков, нужно достичь компетентности потребителя контента. В контентную братскую могилу можно и самотеком сойти: у нас в цифровой информационной среде на это, считай, вся автоматика с кибернетикой настроена. Такой вот индивидуальный oops уже не позволяет ни пренебречь им, ни считать его недорогим. Факт того, что широкая пользовательская аудитория не может ошибаться, что-то уже совсем не успокаивает. Здесь каждый обитатель оказывается в положении известного литературного персонажа, вынужденного бежать, постоянно наращивая темп, чтобы просто оставаться на месте.

Успели ли вы уже осознать бездонность массовой могилы пользовательского времени или только пытаетесь ее ощутить и нащупать, после прочтения этой главы не только ваше обитание в цифровой информационной среде, но и жизнь больше никогда не будут прежними. На этой высокой ноте уже пора закончить зловеще-вдохновляющую проповедь и перейти к подходам формирования индивидуальной стратегии потребления контента. Нельзя ждать, что время придет – оно только уходит. Своевременность каких бы то ни было действий может сложиться только при наличии воли и стратегии.

Путешествие в тысячи верст начинается не с первого шага. Все путешествия, не начавшиеся с проверки снаряжения, выходят намного короче, чем ожидалось. Для того, чтобы вырваться из притяжения бездны массовой могилы времени, необходимо обозначить для себя любую определенно различимую цель, относительно которой можно измерять приближение или удаление. Это необходимо, чтобы начать вырабатывать навык осмысленного движения. Обладая этим навыком, можно и нужно ставить себе новые цели и прокладывать к ним предполагаемые пути. Тогда и только тогда первые шаги приобретают смысл и значение.

Прежде всего, определенно различимые цели должны быть поставлены в какой-либо предметной области за пределами контента, предназначенного для потребления. Цель потребить весь контент предпочитаемых лидеров мнений или вовсе каких-то богов великих блогов различима, но недостаточно определена. И здесь не работает принцип недавно упомянутой Алисы Льюиса Кэрролла, что если все равно куда идти, можно идти куда угодно, все равно куда-нибудь придешь. В цифровой информационной среде все равно можно прийти только к некоей бездне, легко и с готовностью дарующей занятное безличие всем убийцам своего времени. Любое определенное направление, оставляющее за спиной этот полюс безысходности хотя бы ненадолго, уже бесконечно лучше, чем просто «все равно». Цель даже не обязана быть достижимой: быть ориентиром, как минимум примерно задающим направление – уже достаточно.

Цифровая информационная среда, сделав своих обитателей уязвимыми к незаметному убийству времени, создала возможность универсального средства преодоления прокрастинации, – с явным отрицательным ориентиром и широким спектром индикаторов.

Если вы не вполне довольны тем, куда направляетесь, оглянитесь и прочувствуйте, от чего вы удаляетесь.

Если информационный шум необходим вам для отдыха и эмоционального восстановления, попробуйте отдыхать в тишине.

Если в тишине проявляется давление чего-то, к чему вам неприятно приближаться, направление применения воли становится ясным. Проявляются цели и мотивы, дальние и промежуточные ориентиры, и нередко даже возникают идеи – какой помощи, у кого и как попросить. Так становится возможным движение и понимание, что получилось, а что нет. Хорошим тоном и признаком считается количественная измеримость достижения целей, но даже качественной оценки достаточно, чтобы вырваться из дурной бесконечности убийства времени.

Даже если время потрачено на то, что не получилось, – оно не убито, а именно потрачено. С некоторым сожалением, но не без пользы. Пройден ошибочный путь, проработанные гипотезы в некоей мере опровергнуты. Впрочем, работа с гипотезами – тема игр возможного, не торопимся.

Здесь сформулируем базовую для игр вероятного последовательность проверки снаряжения для путешествий по предметным областям:

• оставить информационный шум за спиной;

• уделить внимание тишине;

• выделить направления и ориентиры для приближения и удаления.

Теперь можно идти куда хочешь. Цифровая информационная среда эффективно убивает время слабых и безвольных. Всем прочим дает возможность разгона воли через тишину. А вот когда вместо вездесущего информационного шума была только вездесущая доцифровая скука, всем приходилось из нее выруливать на одних волевых. Так что не фиксируемся на уязвимостях – сосредотачиваемся на эксплуатации возможностей.

Видеоигры – это и контент с наиболее выраженным процессом потребления, и наиболее понятный и рафинированный срез игр вероятного. Все начинается с благого стремления обернуть обучение детей в игровую форму и создать безопасную комфортную среду, в которой можно будет развить начальные навыки внимания, сосредоточенности, терпения и адекватного переживания неудач. Дальше процессы начинают складываться под действием естественных устремлений игроков с одной стороны, и издателей игр с другой. Первые хотят оставаться в комфортной потенциально полезной среде, тогда как вторые не хотят отпускать потенциально платежеспособных пользователей.

Здесь к предполагаемой пользе развития навыков начинает примешиваться что-то поначалу бесполезное, но с устойчивым прогнозом потенциальной опасности. Реализм или хотя бы правдоподобие, формирующие образ полезности на ранних этапах вовлечения игрока, затем искажаются для управления режимом положительной обратной связи в игровом опыте. Задания и испытания, поначалу способствующие развитию общезначимых навыков, становятся все более требовательными к глубине погружения игрока в узкоспецифический контекст, не имеющий смысла за пределами игры.

Карьера киберспортсмена гораздо более привлекательна в начале, чем полезна в конце. Идея зарабатывания денег игрой увлекает многих подростков. Для некоторых родителей это служит в течение некоторого времени достаточным обоснованием длительного времяпрепровождения ребенка. Редкие умельцы достигают уровня локальных турниров. Редчайшие мастера упорства и терпения доходят до входа в профессиональные турниры. До призовых мест доходят единичные уникумы.

Только что вы прочитали кратчайшее описание воронки игр вероятного на срезе видеоигр. В других областях специфика немного отличается, но смысл тот же. Ранговый эффект видеоигр обратно-экспоненциален: с одного края он ограничен конечным временем и ресурсом внимания каждого из игроков, с противоположного – открыт неограниченному множеству участников.

Соотношение выделяемого времени к ранговому эффекту примерно таково:

• для входа в верхние 30 % достаточно играть ~12,5 % времени бодрствования (2 из 16-ти часов);

• в верхние 20 % – тренироваться ~25 % времени бодрствования (4 из 16-ти часов);

• 10 % – соревноваться ~50 % времени бодрствования (8 из 16-ти часов);

• в верхнем 1 % соревнуются только отдающие все время с максимально допустимой депривацией сна.

Вопрос киберспорта не в том, хочет ли кто-то зарабатывать деньги игрой. Вопрос в том, хочет ли кто-то провести самые лучшие и здоровые годы своей жизни в депривации сна и гонке на энергетиках и стимуляторах, по окончании которой успех далеко не безусловен, а жесткая ограниченность знаний, умений и навыков только игрой – наоборот, надежно гарантирована. Заработать потом на тренерстве еще сложнее, чем на самом киберспорте.

Впрочем, бурное развитие киберспорта и неубывающие когорты киберспортсменов намекают, что все эти риски в определенных условиях могут быть приемлемыми и контролируемыми. Победителей не судят, проигравших не помнят. Каждый сам решает, сколько времени и сил готов потерять.

Зайдя в игру дальше вовлеченности, полезной для развития общезначимых навыков, каждый отдает все свои будущие победы издателю игры, заранее прочертившему все возможные пути и режимы обратной связи. Киберспорт – самый опасный подвид потребления контента, который дает только единичным уникумам только имитацию победы, зато карьеру, чреватую калечащим выгоранием, предвещает всем.

Впрочем, оставим рассмотрение специфических проблем киберспорта его исследователям. Наверняка где-то есть люди, готовые рассказать, как там выиграть и не покалечиться. Однако наш предмет – киберфизкультура. Игры для человека, а не человек для игр. Развиваем навыки, не увлекаемся, держим свои перспективы широко открытыми. Довольно скоро мы дойдем до формулирования собственной стратегии потребления контента, делающей возможными собственные достижения и победы, которые неотчуждаемы и останутся на всю оставшуюся жизнь.

Уделим теперь внимание обучающему и мотивирующему потенциалу видеоигр. При разумном отношении и выделении времени на развивающие игры, соревновательность в которых направлена скорее на обмен опыта между игроками, чем на выстраивание призовых рангов, можно освоить и закрепить набор общезначимых способностей:

• длительное удержание внимания;

• непрерывная сосредоточенность;

• четкость и точность элементарных действий;

• быстрое решение несложных типовых проблем;

• явно выраженное пошаговое нарастание сложности задач;

• терпение;

• переключение стратегий сообразно изменениям ситуации;

• явная фиксация достижений;

• адекватное восприятие неудач;

• постановка тренировочных задач;

• осмысленное управление тренировочным режимом и получение виртуального опыта.

Также могут оказаться полезными специфические для цифровой среды навыки точного владения инструментами ввода – устройствами типа «мышь», «джойстик», «трекпад». Умело владеть экранной клавиатурой миниатюрного гаджета тоже круто, но слепой десятипальцевый метод клавиатурного набора все же полезнее.

При развитии общезначимых навыков видеоиграми важно помнить, что игровые задачи и трудности, способствующие развитию кратковременной памяти, убираются из видеоигр в первую очередь, так как считаются источниками негативного пользовательского опыта. В дизайне пользовательских интерфейсов недоступность какого-либо значимого слоя информации считается серьезной ошибкой. Поэтому с развитием кратковременной памяти могут помочь только специальные тренажеры, как правило, не входящие в состав популярных игр. Другим вариантом могли бы быть видеоверсии коммерческих карточных игр вроде преферанса, бриджа или любой другой игры, где нужно держать в памяти вышедшие карты. Однако мы вынуждены исключить из рассмотрения такие видеоверсии доцифровых игр ввиду их несамостоятельности.

Важнейшее свойство видеоигры в специфическом собственном смысле – ее невозможность в реальности по широкому ряду причин: от невозможной физики до общественной опасности симулируемых действий и событий. Важнейший опытообразующий аспект видеоигр – управляемая обратная связь виртуального опыта. До тех пор, пока видеоигры позволяют сформировать опыт действий и принятия решений в безопасной виртуальной среде и формируют навыки, значимые вне контекста самой игры, видеоигры безвредны и даже потенциально полезны.

Сюжетные видеоигры могут быть полезны для эмоционального развития и выработки навыков чуткости и сопереживания. Игрок может как вовлекаться в события развивающегося сюжета в интерактивных играх, так и присутствовать в качестве наблюдателя при просмотре видеоматериалов. Цифровая информационная среда оказалась внезапно беспощадна к кинематографу, сведя его к подвиду неинтерактивных видеоигр.

Итак, мы снова сделали круг и вернулись к видеоконтенту, правда уже захватив важный аспект управляемой обратной связи, который мы рассмотрели на простом и очевидном материале видеоигр. В более широком смысле в цифровой информационной среде вообще есть дополнительные сложности, достойные отдельного рассмотрения.

Прежде чем мы перекинем устойчивый мостик из цифровой информационной среды к любой предметной области, соберем воедино все высказанное здесь к данному моменту в единую несложную схему:

• вся информация в сети поступает от ее издателей;

• каждый издатель не обязательно владеет информацией, но может контролировать ее подачу;

• вся информация в сети предполагает и собирает обратную связь – как безличную, так и персонифицированную;

• вся обратная связь в той или иной мере управляема издателем.

Информация не может давать непосредственного представления не только о смысле и сути происходящих событий и явлений, но даже о них самих как таковых. Любая информация необходимо и неизбежно содержит слои контекста, интенции, умолчания и интерпретации, не обязанных как бы то ни было быть связанными с освещаемыми событиями и явлениями, и как правило, с ними и не связанные. Каждый из этих уровней представляет собой степень свободы издателя информации, используемую для настройки на определенную аудиторию и управления опытообразующей обратной связью каждого потребителя информации.

Именование таковой потребляемой информации контентом констатирует присутствие всех этих осознанно проработанных слоев. Никому не нужно, чтобы кто-то что-то понял. Нужна растущая постоянная аудитория контента, зависимая от его потребления. Эмоциональная положительность обратной связи потребителя для установления такой вовлеченности вовсе не обязательна, doomscrolling не менее полезен издателям, чем hopescrolling. Первое – листание ленты с ужасом, второе – листание ленты с надеждой. И хотя интенсивность и первого, и второго сильно зависят от ситуации и настроения, статистике все равно, лишь бы листали побольше. Да и вообще, так ли важны переменчивые ужас и надежда в качестве мотивов листания, когда у большинства аудитории сложилась привычка залипания в какой-то oh-well-whatever-nevermind-scrolling – о-да-что-угодно-уже-все-равно-скроллинг, в любую свободную минуту с момента пробуждения до отключки в полном изнеможении восприятия. Мы теперь не просто общаемся: мы обогащаем скроллинг друг друга. Делиться потребляемым контентом и пользователям удобно, и издателям выгодно. Контента на всех хватит, сколько бы кто им ни делился.

Массовая информация терминологически невозможна. Предмет доносимых новостей не важен, это всегда всего лишь повод усилить нужные настроения аудитории и подавить неподходящие. Впрочем, добираться до сути будет непросто даже после знакомства с играми состоявшегося, на которых закончится эта книга.

До сути, впрочем, еще будет время добраться, не торопимся. Но начинать с чего-то надо, уже для того, чтобы хотя бы начать составлять представление о каких бы то ни было предметах каких бы то ни было повествований, важно различать смысловые слои, присутствующие во всех текстах. В играх вероятного нам достаточно знать, что эти уровни существуют.

Контекст – то, о чем умалчивается как о предполагаемо всем известном.

Интенция – стремление сформировать у аудитории определенное восприятие предмета повествования, выражаемое всегда неявно, но всегда настойчиво.

Умолчание – фрагменты информации, замалчиваемые для устранения потенциальных конфликтов с интенцией.

Интерпретация – наиболее явное вмешательство в формирование восприятия аудитории: используется широко, но осторожно.

Что-то как-то все сложно: мы совсем не приблизились к тому, как все-таки разобраться в смысле и назначении того контента, который мы потребляем. Вон оно что, оказывается, тут не только читать, но еще и понимать надо. И да, жаль, конечно, что в мире контента никто ничего никому не скажет, не преследуя своих целей. То, что понимание потребляемого контента представляет отдельную проблему и требует существенных усилий, не хорошо и не плохо, просто по-другому не бывает. Не работает по-другому цифровая информационная среда.

Разбираться в задачах понимания довольно скоро становится утомительно, и людям иногда хочется просто бросить ковыряться в этих сложностях и просто приготовиться к самому худшему исходу несостоявшегося понимания. Примерно из такого утомленного информированностью пессимизма иногда вырастает подход «все врут». Это не совсем так, конечно – в деталях того, что на самом деле происходит, мы дальше постараемся разобраться. Но людей, полагающихся время от времени на принцип «все врут», можно понять.

Правда жизни в том, что информация даже не пахнет не то что правдой, но даже правдоподобием. Хотя видимость, слышимость и даже осязаемость непрерывности цифровой информационной сети постоянно утверждают обратное, в сети мы соприкасаемся не с реальностью, а лишь с ее информационным образом, связанным с ней более чем косвенно.

Это наиболее точная формулировка эмпирического наблюдения «Все врут», которую мы можем озвучить к данному моменту.

С одной стороны, издавать информацию недешево, и в незначительных поправках в свою пользу нет ничего предосудительного. Это не хорошо и не плохо, по-другому просто невозможно. С другой стороны, для каждого участника аудитории потребление информации – процесс довольно длительный и непростой, особенно если мы говорим о какой-то компетенции в таковом потреблении. Этот процесс обязан быть если не приятным, то хотя бы выносимым. А явно неинтересным он, наоборот, быть не должен. Такая характеристика чревата преждевременным прекращением потребления и переключением на более выносимый источник – скуки принято избегать любыми средствами.

В качестве иллюстрации к слоям контекста, интенции, умолчания и интерпретации приведем баянистую байку, или, как недавно стало принято говорить, urban legend. Итак, городская легенда о газетных заголовках 1815 года о приближении Наполеона к Парижу:

• «Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан»;

• «Людоед идет в Трассу»;

• «Узурпатор вошел в Гренобль»;

• «Бонапарт занял Лион»;

• «Наполеон приближается к Фонтенбло»;

• «Его императорское величество вступает в верный ему Париж».

Здесь колебание вспомогательных информационных слоев при равномерности и однообразности описываемого процесса выглядит наиболее ясным и потому интересным. Все же понимают, что таких заголовков в действительности не было, но правдоподобию и поучительности байки это ничуть не мешает. Заключительная фраза «Если вы понимаете, о чем я» никогда не произносится, но всегда подразумевается. Просто коммуникация по-другому не работает.

В литературе, некоторым образом стремящейся к свободе от конъюнктурности и злободневности, требования к процессу чтения соблюдаются динамичностью сюжета при непрерывности и непротиворечивости фабулы. Фабула – все, что произошло в хронологическом порядке, сюжет – то, в каком порядке идет повествование о произошедшем. Фабулу «Властелина Колец», начавшуюся с того, что Саурон выковал кольцо, все бы бросили не дальше второй главы. А с сюжетом, начинающимся с приезда Гэндальфа в Шир, читается интересно, и отсутствие хронологического порядка не мешает совсем, а даже и вовсе наоборот. В большинстве литературных произведений интересность строится на интриге неизвестности о каких-то существенных обстоятельствах на том или ином шаге развития сюжета. Если просто и ясно разложить по полочкам, как на самом деле все было, это, безусловно, создаст представление о развитии событий, но все впечатление от восприятия произведения испортит. Потому преждевременные сообщения о пока еще предстоящих поворотах сюжета называются спойлерами от английского spoil – портить. Восприятие художественной литературы – это не о том, как получить представление о каких-то событиях ценой минимально необходимых затрат внимания, скорее о том, как сложить это представление в определенном порядке и настрое, изведав сочувствие и сопереживание. Впрочем, не будем отвлекаться: идея того, что почти все истории правильнее рассказывать не по порядку, уже в достаточной степени ясна. Процесс длительного восприятия требователен к сосредоточенности и настрою в каждом моменте и бесконечно уязвим к спойлерам, беспощадным к интересности.

Компетентность потребителя контента начинается с замечания пропасти между ложью и вымыслом. Ложь встречается и создает вызовы и испытания компетентности. Ложь всегда требует присутствия пространства вымысла и может разворачиваться только в нем, но никогда не может заполнить его целиком. Вымысел – необходимый и неизбежный спутник речи, делающий любую коммуникацию вообще возможной.

В играх возможного мы возьмемся за управление нашим собственным вымыслом. В играх состоявшегося рассмотрим перспективу извлечения пользы из такого управления. Сейчас сосредоточимся на том, как жить в окружении чужих вымыслов. Это окружение вовсе не значит, что все хотят вас обмануть – только то, что все хотят с вами коммуницировать. А так как коммуникация без вымысла невозможна совсем, мы уже почти готовы с этим жить и работать.

Семиотика пыталась вывести общие для всех принципы возникновения смысла и пока не преуспела. Начнем теперь делать то же самое, что пыталась сделать она, только правильно и только для себя. На всех смыслов не напасешься: в своей собственной стратегии потребления контента успеть бы разобраться.

По порядку:

• в цифровой информационной среде находим игры и тренажеры для развития своих общезначимых навыков по списку из главы про кибергимнастику;

• кибергимнастикой не увлекаемся и не забываем, что цифровая среда не дает опытообразующей обратной связи, а только имитирует ее;

• привыкаем отдыхать в тишине и замечать направления устремления воли;

• осваиваем применение навыков явного пошагового наращивания сложности задач и явной фиксации достижений в реальной жизни;

• ставим планомерно достижимые цели в освоении выбранной предметной области;

• наблюдаем, что получилось, а что нет, уточняем цели, планомерно достигаем.

С цифровой информационной средой и осознанной тишиной можно добиться гораздо большего, чем только с чем-то одним. Доцифровые деятели как-то выруливали из одной осознанной тишины, достраивая все недостающее в своем воображении. У нас сейчас воображение куда как послабее, так как многие его функции отъехали к вездесущей цифровой информационной среде, но нужно видеть в этой незадаче новые возможности. Само по себе пользовательское воображение только деградирует, однако каждый может проявить волю и использовать цифровые инструменты для обогащения и развития своего воображения и прочих личных и деловых качеств, попутно с этим осваиваясь в среде цифровой коммуникации и вездесущего вымысла, позволяющего общаться с другими носителями воображения.

С развитием слепого десятипальцевого метода набора можно до части про игры возможного подождать, комментарий какой можно какими пока удобно пальцами протыкать, глядя то на экран, то на клавиатуру, как удобно. Компетентный писатель – прежде всего компетентный читатель, на этом остановимся пока, все по порядку.

Проявим волю в соблюдении этого порядка и не будем пытаться писать, не научившись читать и понимать прочитанное. Иначе вся цифровая информационная среда так и останется для нас глобальной чеховской «Жалобной книгой» пассажиров, следующих из ниоткуда в никуда и иногда встречающихся на каких-то определенных, но, в сущности, безымянных станциях.

С порядком освоения слушания и говорения у нас еще есть одна отдельная история.

Немыслимые в доцифровой век возможности передачи аудиовизуального сигнала в реальном времени существенно расширили доступный набор способов коммуникации ценой сокращения возможности неторопливого обдумывания. Когда информацию для передачи нужно было сначала записать, потом физически передать письменный носитель, затем получить, открыть и прочитать, все только и жаловались, что скорость и эффективность такой коммуникации очень низка. Никому и в голову не могло прийти, что коммуникация по видеоконференцсвязи в реальном времени на любых расстояниях может стать менее эффективной как раз из-за своей высокой скорости. Теперь стремительно ускользающую в реальном времени коммуникационную тактику отложенной обработки нужно и объяснять, и осваивать отдельно. Это, к счастью, не первые встреченные нами неожиданные издержки прогресса, справимся.

Чрезвычайно сложно сопротивляться стремлению решить все, сразу и сейчас, пока все to whom it may concern, заинтересованные участники, собраны вместе. Чем важнее встреча, тем тщательнее ведется с ней подготовка. Важные встречи предполагают утверждение плана дальнейшей коммуникации, большая часть которой будет идти в обычном отложенном режиме старой доброй переписки. Это могло бы считаться самим собой разумеющимся в эпоху BlackBerry и раннего Интернета как элитного клуба самой технически совершенной коммуникации.

С тех пор уже успели вырасти поколения, успевшие освоить видеосвязь прежде речи. Предварительная подготовка письменных материалов ко встречам и договоренности о подготовке письменных материалов по итогам встреч уже не выглядят настолько массово очевидными. Прежде чем вырастут поколения, которые будут считать, что именно они изобрели речевые техники «Не нужно отвечать сейчас, обдумай не спеша, созвонимся и обсудим потом», избавим их от трудов избыточной изобретательности и неинформированности.

Стремительность коммуникации не означает высокой скорости понимания и не обязательно требует стремительных решений. Оперативность не требует спешки. Воспользоваться тактикой отложенной обработки, хотя бы и только речевой, «не отвечай сейчас, обдумай, созвонимся потом», как правило, возможно, и даже нужно. Помним о том, что цифровая информационная среда делает коммуникацию лишь быстрее и удобнее, но не обязательно эффективнее. Также не забываем, что эта среда может замещать функции воображения своих обитателей и ослаблять их краткосрочную память.

Возможности коммуникации в реальном времени не должны становиться искушением или подрывать эффективность понимания и принятия решений. Осваиваем и постоянно используем тактику отложенной обработки, хотя бы речевую.

Чтобы, как в старые добрые времена, готовить письменные материалы сначала ко встрече, а потом по ее итогам, нужно научиться писать. Чтобы научиться писать, нужно сначала научиться читать и понимать прочитанное.

Для этого потребуется погрузиться в давнюю проблематику человеческой коммуникации и пересобрать несколько моделей изобретенных разными ветвями семиотики велосипедов. В процессе можно избавиться от некоторых деталей, необязательность которых была выявлена в ходе массовой эксплуатации цифровой информационной среды.

Уильям Оккам, William of Ockham (1287–1347) в 1323-м году опубликовал работу Summa Logicae (Сумма логики), не понятую верно до сих пор. Здесь мы не претендуем на верное ее понимание, только исправляем наиболее досадные и не вполне очевидные ошибки. Это необходимо нам для создания представления об объеме и содержании задачи понимания прочитанного, а также формулирования ключевых критериев оценки ее решения. В ближайших главах разберемся подробно с набором широко распространенных заблуждений, происходящих от того, что с учением Уильяма Оккама многие общеобразованные читатели не знакомы, но могли что-то где-то слышать о какой-то «бритве Оккама». Эта «бритва» интересна и в качестве самого древнего мема, и в качестве примера идеи, не утратившей ни толики актуальности на протяжении более чем семисот лет грубейшего и глубочайшего непонимания. А также в качестве наиболее полной коллекции ориентиров и эталонов, позволяющей выявлять и обрабатывать заблуждения любого вида.

Summa Logicae состоит из трех книг, первая из которых посвящена терминам, а последующие две – дальнейшему развитию актуальной для тех времен логики. Логика с тех пор получила дальнейшее увлекательное развитие, и выводы Уильяма Оккама о логических предложениях, силлогизмах, следствиях, парадоксе лжеца, заблуждениях и софистических опровержениях были значительно уточнены. История философии – не предмет нашего рассмотрения, но несколькими главами далее здесь мы ознакомимся с актуальным состоянием развития этих тем, произошедшего много позже.

Именно учение Уильяма Оккама о терминах до сих пор остается не понятым в полной мере. Схваченные его мышлением эффекты внутренней механики человеческой коммуникации начинают становиться понятными только сейчас, когда цифровые информационные сети сделали возможным построение измеримых знаковых систем, открытых массовой аудитории пользователей.

Начать, тем не менее, необходимо с точного разделения того, что Уильям Оккам явно проработал в книгах, составляющих Summa Logicae, а что было присоединено к его имени много позже и, как правило, ошибочно. Учение Оккама о терминах ясно, общезначимо и останется актуальным, пока будет длиться любая человеческая коммуникация как таковая, потому как она сильно предрасположена и даже уязвима к налипанию посторонних смыслов и значений, лишь искажающих и затемняющих изначальную идею. Обстоятельный разбор этих искажений и даст нам основу подхода и инструментария обработки заблуждений. К счастью, набор совершенных в непосредственной близости имени Уильяма Оккама оплошностей всякого рода за неполные восемь столетий настолько обширен, что уже трудно представить вид заблуждения, ни разу там не встречающийся.

Для описания механизма понимания речи Уильям Оккам формулирует теорию подстановок, или суппозиций. Естественные знаки определяются как основы любого понимания как такового, обеспечивающие саму возможность установления символической связи между знаком и вещью, на которую он указывает. Слой условных знаков возникает над слоем естественных и представляет собой совокупность слов языка, доступного фактическим носителям для обмена речевыми сигналами, имеющими значение и смысл. Понимание речи становится осуществимым благодаря возможности подстановки представления об означаемой вещи на место воспринятого из речевого потока сигналов условного знака. Уильям Оккам вводит три различных способа такой подстановки для демонстрации того, что на каждом переходе от естественного знака к условному и затем к представлению об означаемом неизбежны существенные потери точности.

Прежде чем мы перейдем к выводам, которые Уильям Оккам действительно делает в своих трудах, необходимо заметить удушающий недостаток известных к тому времени понятий, на которые можно было бы опереться в объяснениях. Теория сигнала и шума в передаче информации будет сформулирована не в ближайшие столетия, до фундаментальной теоремы computer science (дисциплины вычислений) – и того дальше. В последующих главах рассмотрим значение этих достижений прогресса для понимания учения Уильяма Оккама о терминах.

Самое главное, что нужно знать компетентному читателю: никакая бритва в трудах Уильяма Оккама не встречается нигде и никогда.

Учитывая неизбежные потери точности в механизме понимания от естественного знака к условному и далее к подстановке означаемого, Уильям Оккам доказывает, что познание, опирающееся на общие понятия, даже при минимальных потерях точности на этих переходах, способно приходить только к вероятному знанию, но никогда – к достоверному. Этот тезис действительно встречается в его работах, а отмеченная им «вероятность» знания, предельно доступного познанию на общих понятиях, дает название и рассматриваемым нами играм вероятного. Говоря об общих понятиях, Уильям Оккам задается вопросом, существуют ли означаемые вещи у абстрактных понятий, таких как истинность, достоверность, вероятность, заблуждение, и приходит к выводу, что вероятнее всего, не существуют.

Достоверное знание, по Уильяму Оккаму, может только становиться ясным самим собой человеку на жизненном пути, вдохновляемом Богом через Священное Писание. Единственная необходимость в познании – Бог, все прочее, не исключая общих понятий – случайно, и способно лишь отвлекать от восприятия истинного и достоверного в редчайших в человеческой жизни событиях несокрытости.

Отнесемся с пониманием. Если бы Уильям Оккам не сказал чего-то о Боге и Священном Писании, мы бы просто никогда ничего о нем не узнали. Фигуры речи меняются со временем, но суть остается постоянной. Сейчас вместо жизни, вдохновляемой Богом и т. д., принято говорить об осознанности и пребывании в настоящем. Самое актуальное теперь название несокрытости – инсайт, от английского insight, а самое давнее – древнегреческое ἀλήθεια (алетейя).

Уильям Оккам доказал, что для познания необходимо и чтение актуальных источников, и личная вовлеченность читателя в процесс непосредственного восприятия, вдохновленного чтением. Этой проповеди личной вовлеченности читателя посвящено примерно все литературное наследие человечества, не исключая этой книги.

Summa Logicae Уильяма Оккама, как сказали бы теперь – дисс на Summa Theologicae Фомы Аквинского. Слыхано ли – исключить Бога из заголовка богословского труда? Фома Аквинский провел всю жизнь в трудах установления общих понятий, с помощью которых мыслилось объяснить всему миру, как в этом мире все божьим промыслом устроено. То есть, неосознанно подразумевалось, что возможны книги, делающие личную вовлеченность читателя необязательной. Последними словами Фомы Аквинского считаются: «Все, что я написал до сих пор, как солома для меня – по сравнению с тем, что мне было открыто». Уильям Оккам, живший и работавший несколькими десятилетиями позже, воспринял все наследие Фомы Аквинского, не исключая этой последней фразы.

Фома Аквинский был богословом из богословов, папа Бенедикт XV охарактеризовал его вклад в богословие фразой «Церковь провозгласила доктрину Фомы Аквинского своей доктриной». Уильям Оккам, получив от своих учеников несколько почетных званий, так и остался начинающим, inceptor, официального звания богослова не получил, в итоге был осужден церковным судом и умер от чумы в изгнании. Усилия объяснить все как устроенное божьим промыслом не увенчались успехом, труды Фомы Аквинского сейчас – сноска к актуальному по сей день учению Уильяма Оккама и предмет исключительно историко-философского рассмотрения.

В том, что учение Уильяма Оккама никогда не было признано ересью, ощущается великая награда.

Усилия объяснить все научным знанием, впрочем, не увенчались успехом тоже, так что ничего страшного. Это мы разберем позже, как и важные аспекты личной вовлеченности читателя в понимание и освоение прочитанного. Самое важное в этой вовлеченности – не валить свои выводы на автора вдохновившего их текста и сохранить таким образом возможность нести за них ответственность самостоятельно.

Чтобы иметь возможность хотя бы начать говорить правду, не примешивая к ней лжи неосознанно, необходимо научиться не искажать мысли тех, кто нас на это вдохновил.

В 1639-м, более чем через триста лет от Summa Logicae Уильяма Оккама, некий Джон Панч в своих комментариях к работам Дунса Скота пишет, что «Non sunt multiplicanda entia sine necessitate» – сущности не умножаются без необходимости. Почему-то это считается классической формулировкой почему-то принципа почему-то бритвы и, что самое обидное, почему-то Оккама. Справедливости ради, Дунс Скот действительно был учителем Уильяма Оккама, но что-то здесь все равно совершенно определенно не сходится.

В 1649-м некий Либерт Фромонд в работе «Philosophia Christiana de Anima» начинает рассуждать о какой-то «novacula occami». Встречаются ли в этой работе упоминания сущностей, не умножающихся без необходимости, доподлинно неизвестно. Тем не менее, очевидна необходимость для сохранения ясности и достоверности дальнейших рассуждений попытаться понять то, что действительно проработал Уильям Оккам, и усвоить как следует, что он не мог знать совершенно ничего о «своей» «бритве».

Несмотря на то, что дальнейшие рассуждения, связываемые с именем Уильяма Оккама чаще всего ошибочно, идут не то чтобы совсем в пустоте бессмысленной словесной игры, а скорее в разреженной области даже не вероятного, а скорее случайного, выявить фрагменты чего-то разумного и потенциально полезного отсюда все-таки нужно.

Уильям Оккам не говорил о том, что чем меньше терминов мы используем для объяснения, или гипотетических сущностей для описания явления, тем лучше. Он говорил о том, что независимо от количества и состава используемых понятий, без личной вовлеченности познающего весь набор используемых понятий случаен и не имеет смысла. Этот тезис, действительно принадлежащий Уильяму Оккаму, мы подтверждаем прямо сейчас – все наборы используемых понятий сменились полностью несколько раз, а обсуждение личной вовлеченности в понимание и познание актуально и по сей день, и останется актуальным, пока будет длиться человеческое познание и коммуникация.

Но отнесемся с пониманием: эта идея действительно довольно непроста. Пересчитывать термины и сущности и формулировать принципы скупости в этих подсчетах куда как веселее и намного проще. Кто, когда и как именно формулировал эти принципы, уже не важно. Даже Бертран Рассел здесь отметился, если прямо уж совсем необходимо вбросить сюда какое-то громкое имя. Главное, что Уильям Оккам здесь совсем ни при чем, а как будто бы и вовсе наоборот в каком-то смысле.

Принцип терминологической скупости состоит в том, что чем меньше терминов используется в объяснении, тем меньше потери точности, неизбежно возникающие при происходящих в мышлении подстановках знаков представлениями об обозначаемых вещах. Этот принцип полностью подтверждается теорией соотношения сигнала и шума в передаче информации. Меньше слов – меньше шума, больше сигнала, больше смысла.

Принцип онтологической скупости состоит в том, что чем меньше гипотетических сущностей используется для описания явления, тем достовернее это описание. Именно отсюда растут ноги баянистого подмема «бритвы Оккама» о сущностях, не умножающихся без необходимости. В терминальной фазе этот мем звучит так: «самое простое объяснение – самое верное». Принцип онтологической скупости, в формулировках от самых научно-строгих до самых разговорно-бытовых устойчиво опровергается фундаментальной теоремой computer science. Самое простое объяснение может быть верным только в тривиальных ситуациях в областях, затронутых человеческой деятельностью незначительно.

Путь до фундаментальной теоремы дисциплины вычислений в этой книге пока еще не близок, но зато теперь мы знаем все о компетентности людей, всерьез говорящих о «бритве Оккама».

Пора начать разбираться в том, как сформировались принципы, сделавшие возникновение известной нам цифровой информационной среды не только возможным, но и осуществимым. Сначала рассмотрим открытия начала XX века, обеспечившие эту возможность, а затем самые ранние шаги зарождения дисциплины вычислений – computer science, – обеспечившие осуществимость.

Погоревав немного о том, что объяснения всего происходящего в мире божьим промыслом, при всей тщательности и обстоятельности, не увенчались успехом, человечество начало искать новые пути. В 1637-м Рене Декарт в работе «Рассуждение о методе» вводит в научный обиход принцип cogito – «Я мыслю, следовательно, существую». С его рассуждений о методе науки начались глубочайшие исследования дисциплины мышления, определившие развитие человечества на несколько столетий, до самого начала XX века. Тогда человечество со стремительного разгона движимого дисциплинированной мыслью прогресса воткнулось в запутанный клубок неожиданных сложностей, постепенное разрешение которых и заложило основы знакомой нам сейчас дисциплины вычислений.

Ситуация стремительного въезда в самый эпицентр опаснейших уязвимостей уже встречалась нам ранее в связи с актуальными проблемами цифровой информационной среды, на самом деле здесь нет почти ничего страшного. Ранее человечество неоднократно успешно выруливало из похожих затруднений, рассмотрим этот опыт внимательно – он обязательно нам пригодится.

Итак, взрывной рост движимого дисциплинированным мышлением научного знания продолжается до самого начала XX века, когда в этом празднике жизни намечается начало конца: в самом начале 1900-х среди проблем Гильберта ставится доказательство возможности науки объяснить все многообразие явлений. В 1931-м году Курт Гедель начинает с вычисления возможности такого объяснения и доказывает не только его невозможность, но и непригодность мышления как такового для какого-либо фактического познания. Объясняется это тем, что любой вывод мышления либо неполон, либо внутренне противоречив.

А как все хорошо начиналось. Любая система сколь угодно точных понятий оказалась не только вторичной и случайной, по Уильяму Оккаму, но и неполной и внутренне противоречивой по строгому математическому доказательству Курта Фридриха Геделя.

Теорема Геделя о неполноте доказана в двух формулировках:

• слабая: любая система аксиом либо неполна, либо внутренне противоречива;

• сильная: понятие о полноте и внутренней непротиворечивости любой системы аксиом всегда лежит за пределами этой системы аксиом.

Все, братцы, расходимся. Достоверных знаний не только не существует – они и вовсе невозможны. Самое надежное, с чем мы можем работать, это допущения и гипотезы с ограниченными областями определения. С попытками продолжения следования стремлению философии и методологии науки работать с обобщенными универсальными категориями наметились большие проблемы. Говоря проще, конечность и ограниченность обобщенных подходов строго доказана. В работе с допущениями и гипотезами с ограниченными областями определения есть свои сложности, зато найденные таким способом решения могут представлять практическую ценность хотя и в узких контекстах, зато полезных здесь и сейчас. И даже в окрестностях этого «здесь» и в ближайшее время, пока не возникнет необходимость в новых допущениях и гипотезах. Это не так плавно и равномерно, как в общих научных методах, зато непосредственно полезно. С этим вполне можно жить, подходы к проработке гипотез мы рассмотрим подробно уже скоро.

Доказательство Геделя началось всего-то с парадокса лжеца. То есть, с попытки установить истинность утверждений «я лгу», «это утверждение ложно» или чуть более известной, но менее компактной формулировки Эпименида Критского, утверждавшего, что все критяне лжецы. В рассмотрении методами философии, строгость которой не так требовательна к точности, как математика, можно особенно не затрудняться скучными подробностями и остановиться на том, что истинность этих утверждений не может быть установлена. В строгом философском смысле эти несложные в обыденном понимании конструкции представляют собой парадоксы, неоднозначность которых можно применять в попытках решений самых непонятных задач. Любознательные читатели могут ознакомиться, например, с попыткой французского философа Жана Буридана применить этот парадокс для доказательства бытия Бога. Доказательства, конечно, никакого не получилось: его истинность установить так же невозможно, как и использованного в нем утверждения. Но попытка, безусловно, интересная. Хозяйке на заметку, между прочим, в умелых руках этот парадокс может стать инструментом создания мощнейших полемических аргументов.

Кстати, Жан Буридан был учеником Уильяма Оккама. И, что характерно, точно также ничего не знал о своем осле, как и Оккам о своей бритве. Занимательная тенденция: возможно, такое приписывание своих мыслей великим умам прошлого в те времена использовалось для придания большего веса своим интересным и смелым идеям. Вполне рабочая гипотеза, кстати. Это чем-то похоже на длившийся несколько веков обычай арабских поэтов приписывать свои стихи Омару Хайяму. Или на наследие барда Оссиана, и по сей день вполне серьезно воспринимаемое, несмотря на то, что Джеймс Макферсон признал, что написал все это сам, а не перевел с гэльского, как утверждал изначально. То есть факты правде не помеха, об этом полезно помнить. И даже возможно, что нет большой ошибки в том, чтобы воспринимать и «бритву Оккама», и «буриданова осла», и все прочие похожие нелепицы в качестве такой фольклорной милоты.

Это, безусловно, интересные трудности установления истинности, но не самые большие, и пока еще не совсем то, что нам нужно рассмотреть в этой главе. Да уж, строгость без точности – время на ветер, и трудности в заголовке здесь упоминаются отнюдь не напрасно.

В мире математической точности закон исключенного третьего действует абсолютно: все утверждения могут быть либо истинны, либо ложны, третьего не дано. Никакой вот этой лирики, что «утверждение бессмысленно» или что «истинность утверждения не может быть установлена». К своему доказательству Курт Фридрих Гедель пришел благодаря точному следованию требованию закона исключенного третьего, эффективно освобождающего от соблазна как-либо приспособить какие-либо парадоксы для извлечения какой-либо выгоды. Впрочем, еще раз заметим, за пределами требовательной к точности математики это вполне рабочий подход, освоить который уж точно не повредит, в полемике и искусстве переговоров особенно.

Вернемся, однако, к нашим баранам. В смысле, к основной проблеме исчисления истинности. Нужно срочно что-то сделать с разгулявшимся градусом метафоричности: в делах точности это совершенно определенно не помогает.

В математике после доказательства Геделя ничего особенно не изменилось. Конечность и ограниченность всякого рода областей определения были известны там давно, пользоваться ими постоянно и непрерывно – незначительное увеличение сложности. В философском мире это доказательство восприняли куда как тяжелее. Самую серьезную попытку оппонирования Геделю предпринял Людвиг Витгенштейн, одна из наиболее известных работ которого озаглавлена как «Логико-философский трактат». Упражнение по сближению философской строгости и логической точности весьма поучительное, но, собственно, в этом сближении ничего значимого не достигающее. Для философов уже слишком конкретно и грубо, а для математиков все еще слишком приблизительно и условно. Витгенштейн испробовал несколько подходов для полемики с Геделем: от попытки обоснования нерелевантности самой проблемы неполноты человеческому мышлению, не обязательно связанному с математикой, до вольных интерпретаций доказательства Геделя в качестве специфически математической проблемы. Закончилось все тем, что Витгенштейну пришлось согласиться с Геделем, предположившим, что Витгенштейн не вполне понял это доказательство.

Хорошей иллюстрацией здесь может быть то, что если характеризовать все творчество Мартина Хайдеггера одним словом, этим словом будет «поворот». Витгенштейн полемизировал и с Хайдеггером тоже. Дело там было в том, что один из них называл другого шарлатаном, потому что слишком общие рассуждения слишком отвлеченны и потому бессмысленны, а другой – потому что изначально бессмысленна попытка вести точное рассмотрение с помощью утверждений, истинность которых не может быть в полной мере установлена. Что характерно, кто из них что утверждал, не важно, так как и Витгенштейн, и Хайдеггер в своем творчестве совершили поворот, и в зрелом периоде опровергали себя же ранних. Это, пожалуй, все, что нужно знать о попытках установления истинности только средствами строгости без точности. Это немного примелькавшееся здесь чередование строгости и точности разбирается в небольшом докладе Мартина Хайдеггера «Что такое метафизика?».

Хотя в целом все это очень похоже на анекдот:

Нам остается только быть проще и прагматичнее, изучать и осваивать навыки проработки гипотез для решения задач здесь и сейчас, без попыток объять необъятное. Ни в рамках философии, ни в рамках научного метода.

Все вычислительные машины, используемые как в цифровой информационной сети, так и вне ее, построены на бинарной логике, где минимальная единица информации bit – бит, может принимать значение 0 или 1, где 1 интерпретируется как «истина», а 0 как «ложь». Техническую основу этой реализации составляют транзисторы – фактически атомарные информационные устройства, пропускающие либо не пропускающие через себя ток в зависимости от того, подается напряжение на их затвор или нет. Поэтому транзисторы в общем смысле называются полупроводниками, semiconductor. Современные процессоры общего назначения содержат миллиарды транзисторов, мощнейшие серверные – десятки миллиардов. Миниатюризация транзисторов несколько десятилетий шла довольно близко к соответствию эмпирическому наблюдению Гордона Мура, что «количество транзисторов, размещаемых на кристалле интегральной схемы, удваивается каждые 24 месяца». Это наблюдение было названо «Законом Мура» и уже 1983-м году было снабжено красочной иллюстрацией:

Закон Мура, впрочем, уже много лет назад уперся в физические пределы размера атомов и скорости света, и размеры узла в полупроводниковой фотолитографии от 14 нанометров и ниже носят исключительно маркетинговый характер и не имеют отношения к геометрии транзисторов. Нанометр – одна миллиардная метра. Фрагмент узла транзистора размером 5 нм на зернышке диаметром 1 мм мог бы выглядеть как 15-этажный дом на планете Земля. В процессе фотолитографии транзисторы формируются на кристалле интегральной схемы лазерным лучом. То есть, очень примерно, фотолитографы – очень дорогие лазерные принтеры для процессоров, очень большие и очень тяжелые, несколько десятков тонн. Их компоненты производят около 5 тысяч поставщиков со всего мира.

И вся эта неисчислимая тьма полупроводников работает исключительно с нулями и единицами, и ничего другого знать просто физически не может. Этим обусловлены высокие требования к точности всей логики, применяемой в вычислениях. Только истина или ложь, ничего лишнего.

У Курта Геделя не было никакой вычислительной задачи, предметом его исследования были исключительно фундаментальные механизмы именно человеческого мышления. Учтя строжайшие требования логической точности, Гедель обосновал необходимость структурирования всего человеческого знания по областям определения, за рамками которых они уже неприменимы. Мы никогда не сможем охватить все многообразие окружающего мира достоверным повсюду знанием, но всегда можем создать систему допущений, с необходимой точностью описывающую небольшую ограниченную область нашей непосредственной деятельности. Готовность пересматривать допущения при расширении области деятельности делает такую модель освоения вполне рабочей без потерь точности.

Примененное Геделем в доказательстве исчисление символов и выражений не решает и не ставит перед собой вычислительных задач, но предполагает и допускает, что в мыслительном процессе последующие шаги могут определяться из предыдущих. Создание компьютеров, способных в процессе работы генерировать код для последующего исполнения, было бы перспективным направлением работы в сфере реалистичного искусственного интеллекта. Но такая генерация кода представляет огромную сложность и требует прорывных исследований, поэтому под рубрикой, озаглавленной «искусственный интеллект», нам пока приходится довольствоваться ранними и нелепыми по сути имитациями «самостоятельного» решения задач, поставленных по-прежнему человеком, пусть и в форме человеко-понятного текста. Здесь можно было бы добавить «не требующего дополнительной подготовки», но постойте! Чем же тогда заняты промт-инженеры и почему их труд сейчас настолько переоценен? То есть, фактически, создание технических возможностей сколько-нибудь самостоятельной работы компьютеров в режимах, хотя бы в минимальной степени похожих на человеческое мышление – пока еще довольно далекая перспектива. Темы текущих реализаций «искусственного интеллекта» мы еще коснемся позже.

Фактически все массово используемые сейчас компьютеры работают по принципу машины Тьюринга – просто по порядку читают и выполняют инструкции. Такая схема была теоретически разработана британским математиком Аланом Тьюрингом в 1936-м, и во время Второй Мировой войны была технически реализована и практически применена для решения сложной специфически вычислительной задачи взлома шифра «Энигма», применявшегося военно-морским флотом фашистской Германии.

Подробнее об этом с приемлемой и даже необходимой долей художественного вымысла можно прочитать в романе Нила Стивенсона «Криптономикон», изданном в 2001-м году. А уже сейчас поиски героями романа золота для запуска своей криптовалюты смотрятся нелепо, но умильно. Однако ценность и даже актуальность простого и подробного описания истоков вычислительной техники в этом романе сохранится еще надолго. Как и некоторых интересных идей и гипотез о цифровой информационной среде, высказанных Нилом Стивенсоном в романах «Алмазный век» и «Лавина», например.

Самым неунывающим энтузиастом формальной логики по праву считается современник Курта Фридриха Геделя американский математик Хаскелл Брукс Карри. Он не пытался игнорировать его доказательство, но выстраивал реалистичные и полезные логические и вычислительные подходы, позволяющие смягчить эффекты неполноты и внутренней противоречивости.

Хаскелл Карри в 1930-м защитил диссертацию под руководством Давида Гильберта. Того самого великого математика, представившего в 1900-м знаменитый список двадцати трех нерешенных проблем, направлявших усилия математиков на протяжении всего XX века. Для него доказательство Геделя в двух формулировках стало «неприятным сюрпризом», однако, он сохранил оптимизм и заявил: «Любая теория проходит три фазы развития: наивную, формальную и критическую».

Хаскелл Карри подхватил этот оптимизм своего учителя, совершенно не беспокоясь о невозможности применения формальной логики к основам теоретической математики и научному знанию вообще. В процессе он проработал формально-логические подходы в вычислительной математике и языках программирования. А самый яркий общезначимый фрагмент его наследия – парадокс, названный его именем.

Парадокс Карри – неожиданно неочевидный вывод из утверждения: «Если это утверждение верно, то русалки существуют». Вместо существования русалок может указываться любое неправдоподобное или ложное заявление (в английском оригинале – существование Санта-Клауса). Ход мыслей, ведущий к парадоксу, таков:

• обозначим через S высказывание «Если S верно, то русалки существуют»;

• мы не знаем, верно ли высказывание S. Но если бы высказывание S было верным, то это бы доказывало существование русалок;

• но именно это и утверждается в высказывании S, таким образом S верно;

• следовательно, русалки существуют!

Ну допустим. Первое, что мы здесь замечаем с помощью уже известной нам дисциплины понимания Уильяма Оккама, – то, что здесь не утверждается ничего кроме равнозначной случайности и бессмысленности и вывода, и его основания. Дополнительно заметим, что мы здесь вовсе не рубанули «бритвой Оккама» по парадоксу Карри. Хотя эффекта достигли очень похожего.

Более специфичная этому парадоксу логическая ошибка в том, что самореференция – использование в утверждении ссылки на самого себя, недопустима. В основе рассмотренного ранее парадокса лжеца также лежит самореференция, здесь же мы имеем дело с попыткой не только приспособить парадокс лжеца для эксплуатации в практических целях сведения в свою пользу фактически чего угодно, но и придать такому не вполне добросовестному подходу универсальность. Да, в забавах всякого рода бессмыслиц универсальность еще как возможна. Если вот так незаметно освободиться от требований строгости, необходимой в делах познания, инструментарий безответственной болтовни можно обогатить существенно и несложно.

Следуя такому подходу, если ссылаться самим на себя, мы можем создавать контекст, в котором свойство достоверности может быть приписано любой бессмыслице. То, что на этом принципе построен примерно весь доступный в Интернете контент, не хорошо и не плохо. Просто так есть, и с этим нужно научиться жить и работать. В наше время правда – это когда при сообщении новости три известных респектабельных информационных агентства по кругу ссылаются друг на друга. А в большинстве случаев даже этого не нужно. Приделай к чему угодно «по информации источников, близких к чему-то там» – и вот ты уже не просто балабол, а вроде как журналист. Не будем, впрочем, делать из этого экзистенциальной или, того хуже, постмодернистской проблемы, до рассмотрения симулякров в разумно целесообразном объеме мы дойдем в свое время.

Однако, если такие одиночные «вроде как журналисты», эксплуатирующие парадокс Карри, сравнительно просто обнаружимы, то круговая перелинкованность информагентств может представлять куда как большую проблему. Вырулить из этого вездесущего апофеоза безысходной бессмысленности нам позволит только осознание нашей собственной читательской вовлеченности. Уильям Оккам не обманет и не подведет, и далее мы познакомимся еще с несколькими великими и значимыми деятелями, опереться на наследие которых будет устойчиво, удобно и полезно.

Сформулирована профессором дисциплины вычислений Дэвидом Уилером и состоит в том, что «Любую проблему в computer science можно решить введением нового уровня косвенности». Иногда к этой формулировке добавляется «кроме проблемы избытка уровней косвенности», но это не самое большое и важное уточнение. Теорема может быть доказана только для самых тривиальных и примитивных определений проблемы и решения.

В жизни действенность такого подхода именно для решения проблем опровергается эмпирическим наблюдением: «Раньше у нас была исходная проблема, для которой мы выбрали это решение. Теперь у нас есть исходная проблема и проблема выбранного решения». Это сквозной сюжет рабочих будней широкого профессионального сообщества разработчиков.

Введением дополнительного уровня косвенности можно добиться только преодоления непосредственного затруднения, блокирующего рабочий процесс частично или полностью. Именно проблемы таким образом только размножаются – была только исходная, теперь есть и исходная, и проблема выбранного решения.

При очевидной пагубности такого подхода дополнительные уровни косвенности во всей человеческой деятельности, не только в computer science, вводятся постоянно и обильно. Необходимость преодолевать блокирующие непосредственные затруднения любым доступным способом никуда не девается. По этому принципу сегодняшние затруднения срочно решаем сегодня, новые завтрашние будут уже завтра.

Сторожа, сторожа сторожей, сторожа сторожей сторожей и так далее. Ответственные, начальники, подрядчики и многие другие сущности делового оборота могут плодиться и ветвиться естественно и обширно. Структурный паттерн «proxy» – наше все.

Так что там про «самое простое объяснение – самое верное»? Где не касалась рука человека, не преодолевалось никакое затруднение, не вводился никакой уровень косвенности – без вопросов. Но часто ли такое встречается? И, в конце концов, насколько полезно может быть такое объяснение?

В реальной жизни познание или хотя бы понимание требует последовательного освоения всех задействованных в выбранной активности уровней косвенности. Способность вникать в последовательность уровней косвенности и осуществлять через них практическую деятельность – важнейшая часть социальной адаптированности и основа навыков коммуникации.

Знакомство с фундаментальной теоремой computer science не сделает освоение какой бы то ни было практической деятельности более простым. Разве что позволит увидеть характерную для этой деятельности последовательность уровней косвенности более ясно.

Некоторые из уровней косвенности могут быть или не быть уровнями абстракции. Но работа с ними – предмет игр состоявшегося, мы рассмотрим это в свое время. Сейчас достаточно знать, что уровни косвенности при определенной формализованности и проработанности начинают работать как уровни абстракции и могут быть полезными в действительном решении практически значимых проблем.

Другой фрагмент общезначимого наследия Дэвида Уилера – фраза

Совместимость означает добровольное повторение ошибок других людей.

Мы заныривали в историю философии аж до Уильяма Оккама для того, чтобы разобрать эту фразу со всей необходимой ясностью. Великий начинающий богослов Уильям Оккам заметил, что при использовании любых сколь угодно точных понятий искажения понимания и ошибки неизбежны. Математик Курт Гедель это доказал со всей научной строгостью и точностью. Математик Хаскелл Карри проработал формально-логические подходы смягчения этого эффекта. Профессор дисциплины вычислений Дэвид Уилер обосновал возможность совместимости как устойчивого корректного понимания в группе людей, находящих совместное повторение принятого группой образа действий приемлемым, при осознании возможной ошибочности таковых действий.

Понятий, означающих одно и то же для всех, не существует. Невозможность полного и внутренне непротиворечивого понимания доказана математически.

Но мы всегда можем создать свой глоссарий из терминов, которые мы договоримся понимать одинаково. Можем утвердить приемлемый для всех участников группы образ действий, описать созданными терминами и приемлемые в этих действиях ошибки, и протоколы обработки на случаи ошибок неприемлемых. Так мы можем создать удобную нам среду совместимости, не претендующую на общезначимость, но обеспечивающую своим участникам возможности коммуникации, взаимопонимания и сотрудничества.

У сообществ есть глоссарии, правила и участники. Каждый может выбрать сообщество по своим предпочтениям и пребывать в нем до исчерпания возможностей взаимодействия. Затем проголосовать ногами за другое сообщество или вовсе создать свое – со своим новым глоссарием, правилами и участниками.

Цифровая информационная среда делает все эти действия очень удобными. Общедоступность создания и публикации контента может быть для чего-то полезной. Больше того, тут мы достигаем полюса ее полезности, пройдя долгий извилистый путь от полюса опасности на коротком замыкании видеоконтента.

В семиотике в качестве сколько-нибудь точной и потому пригодной к полезному или хотя бы предсказуемому применению научной дисциплины нет никакой фактической необходимости: никому не интересно, как работают все механизмы возникновения смысла, значения и понимания во всех знаковых системах. Научный подход здесь неизбежно даст сбой, попытавшись объять необъятное. Не хотим, однако, допустить здесь небрежности по отношению к специфической строгости гуманитарных дисциплин, не требующей привычной информационным технологиям точности. Оставим эту большую и важную проблему соотношения строгости и точности за рамками нашего краткого рассмотрения. Суровая реальность безусловно практически применимой дисциплины вычислений в том, что нам нужна только семиотическая непрерывность в малой конечной определенной области, которая может быть нам полезной.

Разбираться со всеми значениями всех знаков и невозможно, да и не нужно. Будем ставить для своего понимания цели скромные, но гарантированно достижимые, и использовать только те знаки, ошибки в толковании которых мы можем себе позволить.

Теперь мы узнали все, что необходимо для освоения игр вероятного.

Мы могли заметить, что самое ценное в словах, которые мы можем прочитать и попытаться понять, – не возможность объяснения всего божьим ли промыслом, научным ли методом. И не возможность общезначимого безусловного неискаженного понимания всех всеми. И не возможность пусть и ограниченного, но достоверного знания, которое можно получить из каких-то источников и жить потом долго и счастливо. Более того, мы поняли, что всех этих возможностей просто не существует и не будет существовать никогда.

Сама суть победы в том, что она не может быть никому и никем дана: она может быть только взята в волевом акте преодоления.

Нужно освоить и развивать свои возможности личного вовлечения в понимание текстов. Ощутить и прочувствовать сложности выбора текста для чтения и погружения в него. Пережить длительные интеллектуальные стрессы пока еще не сложившегося понимания – и выйти из них к чему-то.

Возможно, тогда можно будет ощутить вкус собственной читательской победы, понимания, сложенного своим трудом, проникнутого своей вовлеченностью и вдохновленного воспринимаемым текстом. Этот вкус понравится или больше, или меньше, чем ленивая развлеченность потребителя контента. Все люди разные, у каждого свои способности к вовлечению в понимание. Цифровая информационная среда позволяет всем обитателям находить удобную для себя местность.

В любом случае, все читательские победы остаются с читателем навсегда и складываются в его способности понимания. С современной литературой, правда, начинающим читателям лучше быть осторожными. Ухватки сторителлинга делают читательские победы доступнее ценой их измельчения. Потребление контента должно быть устойчивым и не очень требовательным.

Если не знаете, с чего начать, начните с рассказов Антона Павловича Чехова. Не торопитесь, правда, переходить к его драматургии – там вовлечение и понимание куда как тоньше и сложнее. Лучше тогда взять классическую детскую литературу. Потом Януша Корчака можно прочитать, сколько сможете. Детей, может быть, лучше понимать не станете, зато хотя бы себя в детстве поймете, на психологах сэкономите, опять же. Понимание того, зачем вам классическая литература, извлечете из собственных читательских побед, здесь мы вынуждены прервать дозволенные речи.

Когда-нибудь у вас сложится собственный культурный контекст, который позволит корректно воспринимать людей, ошибки которых вы не готовы повторить, но можете попытаться понять.

Впрочем, здесь, в финале игр вероятного мы ушли далеко за предел одной мысли в одной главе. Во многих мудростях многие печали. Подытожим рассказ очень старым фрагментом, послужившим многим поколениям надежным ориентиром в старой доброй доцифровой реальной жизни. Теперь с ним и в цифровой информационной среде не заблудитесь.

Прежде чем перейти к рассмотрению игр возможного, сделаем небольшое отступление и поговорим об интересных фактах из жизни упомянутых в тексте мыслителей и деятелей. Не все эти факты одинаково полезны и даже релевантны нашей теме, но без некоторых из них повествование не может быть полным.

В 1324-м году, вскоре после публикации «Summa Logicae», Уильям Оккам был вызван в Авиньон для того, чтобы предстать перед папским судом по обвинению в ереси в связи с комментариями к «Сентенциям» Петра Ломбардского. Что уж, тема серьезных последствий комментариев может в цифровой информационной среде выглядеть смутно знакомой. Затем Оккаму приходится присоединиться к совершенно другому диспуту – генеральный министр ордена францисканцев Микеле Чезена попросил его проверить аргументы, касающиеся апостольской бедности. В результате оба они вступили в конфликт с папой Иоанном XXII, дискутировали о вопросах ограничения папской власти, и в конце концов 26-го мая 1328-го года были вынуждены вместе с небольшой группой францисканцев бежать под покровительство императора Людовика IV (Людвига Баварского). После смерти Микеле Чезена в 1342-м Уильям Оккам стал лидером францисканских изгнанников. И хотя католическая церковь так и не приняла ни обетов апостольской бедности, ни ограничений папской власти, учение Уильяма Оккама никогда не было признано еретическим. Дополнительно отметим, что в те времена было принято именовать людей по названиям мест их происхождения. Так что эти сокращаемые для удобства имена означают Уильям Оккамский и Михаил Чезенский.

С учителем Мартина Хайдеггера Эдмундом Гуссерлем мы встретимся чуть позже, и для ясности некоторых дальнейших рассуждений необходимо кратко упомянуть несколько событий из жизни Фрайбургского университета 1930-х годов. После прихода к власти нацистов Гуссерль был уволен как еврей. Хайдеггер в 1933-м становится ректором университета, вопрос его участия в травле Гуссерля вызывает много споров. Несмотря на враждебность, которой окружил его нацистский режим, Гуссерль не эмигрировал, хотя его дети выехали в США. Он умер во Фрайбурге в 1938 году от плеврита почти в полном одиночестве. Бельгийский монах-францисканец, аспирант Высшего института философии Германн Лео Ван Бреда, опасаясь гитлеровского антисемитизма, перевез в Лувен библиотеку и неизданные работы Гуссерля, а также помог выехать из Германии вдове и ученикам философа. Если бы не вмешательство Ван Бреды, вдове Гуссерля грозила бы депортация в концлагерь, а его архиву – конфискация и гибель.

В своем познании человечество очень многим обязано святому Франциску Ассизскому и его ордену.

Курт Фридрих Гедель примерно в то же время эмигрировал в США из Австрии. Гедель очень серьезно готовился к экзамену на получение американского гражданства и тщательно изучил конституцию Соединенных Штатов и все законы штата и города его проживания. На экзамене за Геделя поручительствовал Альберт Эйнштейн. Гедель пришел в некоторое замешательство, когда экзаменатор начал его спрашивать не о местном законодательстве, а о ситуации в Австрии. Гедель, преодолев смятение, рассказал о том, что Австрия была демократией, но стремительно превратилась в диктатуру, что и обусловило необходимость эмиграции и получения гражданства США. Кстати, продолжил Гедель, при изучении американского законодательства я заметил, что в нем существует возможность смены демократической власти на диктатуру, безупречная с юридической точки зрения. Здесь смутился уже экзаменатор и заспешил признать ответ Геделя на экзамене успешным. Отчет о натурализации Курта Фридриха Геделя – интереснейший документ, его несложно найти в Интернете.

Там же иногда можно встретить упоминания о том, что Хаскелл Брукс Карри – единственный человек на планете, в честь которого, по каждому из фрагментов его имени, названо три языка программирования. Действительно, есть языки программирования Haskell и Curry, названные именно в его честь. А вот в затее с приделыванием сюда языка Brook, без «s», заметим, что парадокс Карри играет со «вроде бы журналистами» злую шутку. «Brook» здесь понимается как «ручей, поток», так как язык этот служит для потоковой обработки данных и с Хаскеллом Карри непосредственно никак не связан.

Дэвид Джон Уилер – первый в истории человек, получивший степень PhD, philosophy doctor, аналог звания кандидата наук, в computer science. Его наибольшим вкладом в дисциплину вычислений стала реализация корневых механизмов исполнения подпрограмм или процедур. Первое время на заре послевоенной computer science переход в подпрограмму назывался «переходом Уилера». Многие ли разработчики, ежедневно выносящие повторяющиеся операции в методы, помнят, кому они обязаны этой своей возможностью?

Сочтем навыки личной вовлеченности во взаимодействия в цифровой информационной среде достаточными для начала освоения игр возможного, составляющих самую основу творчества и обеспечивающих его осуществимость как таковую. Подготовимся к существенным усложнениям нашего рассмотрения: в играх вероятного обитатели цифровой информационной среды рассматривались только в качестве носителей сознания, cogito, способного трансформироваться от доречевого «обезьянка видит, обезьянка развлекается» до развитого. Это происходит с устойчивым применением волевого навыка создания понимания, основанного на осознанной личной вовлеченности в воспринимаемое, будь то отрывочный потребляемый контент или обширнейшие сложнейшие фрагменты доцифрового культурного наследия. В играх вероятного мы намеренно ограничили область нашего внимания исключительно процессом обмена сигналами между участниками коммуникации, только лишь справочно обозначив как возможные процессы обработки информации и потенциально возникающего в них понимания.

Тем не менее, понимание – важнейшая часть коммуникации, собственно, ради которой она и затевается. Возможные искажения и помехи этого процесса мы сначала качественно охарактеризовали, затем рассмотрели вероятностные принципы, позволяющие ввести количественные измерения и таким образом обрести полезный инструментарий для эффективного преобразования входящей информации в понимание.

Теперь мы можем рассмотреть обитателей цифровой информационной сети как носителей человеческой речи, способных к пониманию и переживанию воспринятой информации. Не всегда и не обязательно вполне осознанному и деятельному, но всегда действительному и гарантированно создающему обратную связь аудитории. Обратим особое внимание, что здесь значение русского словосочетания «обратная связь» не то что несопоставимо со значением этого же словосочетания в части об играх вероятного, но и вовсе находится на совершенно другом слое реальности.

Снова обратимся к английскому языку за разъяснениями. В играх вероятного мы рассматривали information output – поток сигналов, получаемых пользователем информационной системы в ответ на свои действия. Здесь мы будем обсуждать audience feedback – обратную связь аудитории в ответ на полученное ею массовое сообщение. Отнесемся с пониманием к богатству русского языка омонимами, объединяющими в одном слове очень разные значения, связанные между собой неочевидно и причудливо или не связанные вовсе. Употребление омонимов, с одной стороны, чревато самыми удручающими коммуникационными конфузами, с другой – создает интересные возможности построения мощных символических аналогий. И здесь нам никуда не уйти от возможностей, обретаемых лишь в осознанном преодолении уязвимостей, так что будем сосредоточены и внимательны.

Сначала освоим базовые подходы восприятия, чтобы просто заметить грань между вероятным и возможным, и только потом задумаемся об осознанных подходах ее пересечения.

В играх вероятного мы говорили только о трудностях и помехах понимания. О том, как не работают символические связи между словом, связанным с ним понятием и представлением об означаемой вещи. Чтобы понять, как символические связи могут работать, нужно сначала усвоить их ограничения и сформировать необходимые привычки не возлагать на них заведомо невыполнимых ожиданий.

Невозможно быть понятым, не научившись понимать. Владение языками и средствами коммуникации затрагивает только уровень обмена сигналами, но не процессы их восприятия, понимания, переживания и дальнейшего обсуждения. Сделаем обзор того, что нужно освоить, чтобы ничего этого не упустить. Отметим ключевые аспекты изучения как иностранных языков вообще, так и невербальных языков творческих дисциплин.

Все ради того, чтобы понять, что выделяет крупицы творчества из бурного потока самодеятельности.

Серьезная и перегруженная вводная глава игр возможного просто взывает к компенсации какой-нибудь шалостью. Например, вспомнить баянистый анекдот о книге про программирование, где читатель набрал фрагмент кода, получил ошибку и в попытках ее исправить потратил несколько часов на пересборку зависимостей проекта и чуть ли не переустановку системы. А потом перевернул страницу и прочитал: «Как мы можем легко убедиться, код в этом примере не работает».

Да, а ведь было же когда-то такое – книги по программированию, в которых можно переворачивать страницы. Отвлекаемся, впрочем, снова: не об этом наша шутка, не об этом… Начало новой части – место не только для глубокомысленных рассуждений, но и для крутейших поворотов сюжета, будем готовы.

В играх вероятного мы не слишком погружались в количественные методы по двум причинам: для понимания и прочитанного, и происходящего вокруг они, во-первых, не очень нужны, во-вторых, совсем не помогут.

Но нам все-таки нужно разобраться с очень странным эффектом: в обществе современных образованных людей, как правило, знакомство с теорией вероятности вызывает уважение, а сам факт знакомства с любыми аспектами астрологии, начиная от упоминания знаков Зодиака, может вызывать осмеяние, осуждение и едва ли не обвинение в мракобесии.

Если разобраться, это соотношение обратно фактической полезности владения этими навыками. Теория вероятности не то чтобы совсем бесполезна, просто всегда надо помнить, что область ее определения – длинные серии одинаковых чистых экспериментов, порядка не менее тысяч. На сериях порядка сотен экспериментов мы все еще будем бороться с погрешностями с переменным успехом. Каждый выпавший в короткой серии маловероятный исход будет оказывать влияние гораздо большее, чем расчетное теоретическое, на только начинающие накапливаться данные эксперимента. То есть, в серии из 37 запусков рулетки, по числу возможных исходов, некоторые выпадут несколько раз, а некоторые не выпадут ни разу. То есть, чем короче серия экспериментов, тем больше отклонение от теории в ее результатах. Если речь идет вовсе об отдельном случае, теория вероятности получается и вовсе ни при чем. Чистые 50/50 – это когда, выйдя на улицу, либо встретишь динозавра, либо нет.

Два факта о теории вероятности:

• в суде сторона, опирающаяся на аргументы теории вероятности, проигрывает более чем в 90 % случаев;

• ошибка Монте-Карло состоит в том, что удлинение последовательности выпадения черного подряд не влияет на увеличение возможности выпадения красного, вопреки красивым расчетам теории вероятности.

Теория вероятности не может ничего сказать о фактических событиях. Она никак не связана с окружающим нас миром, только с его мысленным образом. То, что этот мысленный образ выстроен в соответствии с научным подходом, никого из потерявших удваиваемую каждый раз ставку не утешило. Как и оказавшихся в суде из-за крайне маловероятных стечений обстоятельств.

Зато теория вероятности соответствует требованиям научной объективности и полностью свободна от необходимости личной вовлеченности: главное формулы помнить правильно и не допускать ошибок в расчетах. И будет нам счастье, устойчиво сходящееся к идеальному расчету при стремлении количества чистых экспериментов к бесконечности. Чем плохо-то?

Зато, упомянув астрологию без навязчивости и фанатизма, мы можем найти общую тему для обсуждения в новой компании. Либо не найти, всего-то. Польза невеликая, зато здесь и сейчас. Да, кстати, то, что в юридических отделах дни рождения сотрудников статистически неравномерно смещены к двум месяцам на границе осени и зимы, – это факт об астрологии или о статистике?

В любом случае, астрология – обширная знаковая система, не лучше и не хуже любой другой для установления совместимости. Для постижения того, что происходит в действительности за пределами наших о ней представлений, очень возможно, астрология так же бесполезна, как и теория вероятности. Но отсутствие или наличие и характер символических связей между понятиями астрологии могут быть установлены и обработаны со строгостью, специфически принадлежащей дисциплине семиотики.

Да, исследование символических связей всегда где-то начинается, где-то заканчивается и всегда требует личной вовлеченности. Игры возможного сложнее и требовательнее, возможностей и уязвимостей здесь куда как больше – осваиваем аккуратно и ответственно.

Тест английского когнитивного психолога Питера Уэйсона состоит в проверке утверждения: «если цифра на карте четная, рубашка карты зеленая». На столе лежат четыре карты: 5, 8, зеленая и красная. Необходимо перевернуть любое количество карт – от нуля до четырех, – необходимое для проверки.

Задача не выглядит сложной: попробуйте сформулировать и обосновать собственное решение, прежде чем продолжать чтение.

Впрочем, ничего страшного – ответа здесь не будет. Мы больше не можем полагаться на переворачивание страниц, будем справляться с этими затруднениями, внесенными техническим прогрессом, как получится.

Есть подсказка. Если посетитель бара заказывает безалкогольный напиток, должны ли мы проверить его возраст?

Смысл здесь в том, что:

• эффект не работает как условие;

• о нечетных цифрах не известно ничего.

Теперь внимательно изучите ваши объяснения – без самооправдания, самообвинения и прочей самонавязчивости. По статистике правильный ответ дают чуть менее 10 % испытуемых. С подсказкой, после длительных размышлений и перепроверок, – чуть более 10 %.

А здесь смысл уже в том, что даже если вы привели свое объяснение в соответствие каким-либо известным вам правилам, это совсем не значит, что вы вообще верно поняли задачу. Никому не запрещено совершать индивидуальные ошибки в применении общих для всех принципов. Личная вовлеченность в использовании полученных знаний содержит как возможности, так и уязвимости. Возможность достоверности не может существовать без возможности ошибки.

Зафиксированная тестом Уэйсона возможность ошибки на этапе привязки общих принципов к частному контексту задачи уравнивает астрологию как с теорией вероятности, так и любым другим подходом любой степени научности или мракобесия. Если мы совершаем индивидуальную ошибку, не все ли равно, какими общими принципами мы при этом руководствовались, вероятна ли примененная система понятий или случайна?

Дизайнеров интерфейсов, как правило, специально учат строить системы, исключающие ошибки пользовательского восприятия, выявляемые тестом Уэйсона.

Маркетологов и рекламных дизайнеров, как правило, учат осознанно эксплуатировать уязвимости восприятия, выявляемые тестом Уэйсона.

Как выруливать из этой безысходности случайного и уязвимого восприятия и извлекать пользу из своих ошибок, разберем уже скоро в обсуждении работы с гипотезами.

Получить отрицательный результат – один уровень заблуждения, относительно безвредный. Ошибиться в интерпретации полученного отрицательного результата – следующий уровень заблуждения, уже потенциально опасный. Придать какое-то значение количеству лайков под постом с фразой вроде: «Если поняли, ставьте лайк» – заблуждение поистине космического масштаба.

Работать с гипотезами и извлекать пользу из своих – дело не только несомненно выгодное и интересное, но и сложное. Подготовительные обсуждения потребуют и времени, и внимания. И личной вовлеченности, безусловно. Впрочем, сочтем эту проповедь законченной и далее будем считать ее одним из аспектов уже ясного всем контекста.

В недавней главе о фундаментальной теореме дисциплины вычислений мы рассуждали о том, чего можно добиться введением дополнительного уровня косвенности. Среди прочего мы упомянули, что введение дополнительного уровня косвенности не уникально для computer science и применимо буквально во всех областях человеческой деятельности. Обратим сейчас внимание на то, что только в дисциплине вычислений введение дополнительного уровня косвенности воспринимается как едва ли не магическое средство решения всех проблем. Что же так выделило дисциплину вычислений из всего многообразия человеческой деятельности и сделало возможным настолько универсальный подход к преодолению трудностей?

Фредерик Брукс в «Мифическом человеко-месяце» пишет об этом так:

Простим Фредерику Бруксу моментальный спойлер, затаившийся в скобках в самом конце цитаты. Позднее – значит, позднее, сейчас наш предмет – информация в качестве невероятно податливого материала, гибкого, простого для шлифовки и переработки и прочая, и прочая. Да, только в информационных технологиях, где все творится, в общем-то, в воздухе и из воздуха, только и возможно универсальное решение из уровня косвенности, представляющего собой новый фрагмент воздуха в воздухе. Во всех остальных областях деятельности все новые промежуточные этапы любых процессов всегда имеют стоимость разработки, внедрения и обслуживания в деньгах и времени, вес, габариты и прочие скучные параметры, безжалостно рубящие на корню все благие творческие порывы. В реальности новые уровни косвенности вводятся долгим, трудным и больным путем от целесообразности неизбежных расходов до предполагаемых выгод. Даже повторять такое не всегда хочется, не то что использовать как универсальное средство.

Нам же остается выразить благодарность дисциплине вычислений, сделавшей возможным описание любой деятельности как совокупности ее уровней косвенности. Мы можем их замечать, осознанно проходить в разных направлениях и использовать по необходимости. Наши конструкции в воздухе из воздуха так и остаются наборами слоев косвенности, даже если предназначены не для исполнения компьютерами, а для восприятия аудиторией. В программировании мы бы использовали в этих слоях символические связи машинных языков, в коммуникации – символические связи языков естественных. Будем разумно учитывать специфику каждой из этих областей и внимательно отнесемся к объединяющей их мыслительной модели.

Даже в структурах в воздухе и из воздуха каждый уровень косвенности содержит определенные символические связи и обладает специфическими действенностью и стоимостью. Основу осмысления творчества составляет внимание к этой структуре и этим свойствам каждого из ее слоев.

Наступило время заранее договориться о том, что мы здесь обсуждаем, а что нет, что мы стремимся и ожидаем понять, а на понимание чего даже не претендуем. Исключим заведомо невыполнимые ожидания как можно раньше. Дальше речь пойдет о применении принципов многослойной архитектуры к процессам коммуникации, обработки информации, понимания и переживания. Обратим особое внимание на то, что рассматриваем мы здесь именно информационную модель всех этих взаимодействий. То есть, предмет нашего рассмотрения – информация на разных этапах передачи и обработки. Когда речь пойдет о восприятии информации человеком и потенциально связанных с этим процессов понимания и переживания, мы будем говорить о человеке в качестве участника информационного взаимодействия, языком именно информационной модели. Очень важно понимать, что мы совершенно не касаемся вопросов как нейрофизиологии, так и любой другой медицинской дисциплины, даже когнитивную психологию только едва упоминаем. Наша задача здесь – лишь очертить границами собственно информационных процессов область дальнейших возможных исследований о человеке, для которых обязательна специфическая строгость и ответственность медицинских дисциплин.

Если медики будут рассуждать об информационных технологиях, будет беспорядок. Если айтишники будут рассуждать о медицине, беспорядок будет намного больше и опаснее. Мы здесь обсуждаем только известную нам область и с уважением относимся к границам области сопредельной, к которым мы подойдем довольно близко. Не будем путать это приближение со вторжением и создавать беспорядок.

Итак, многослойная архитектура помогает нам понять, что происходит с информацией на этапах ее передачи и восприятия человеком. Передача информации осуществляется Интернетом, воспринимает ее человек с экрана своего устройства, как правило, – здесь все выглядит не только понятно, но и в достаточной степени строго. Дальше речь заходит о восприятии содержания полученной информации, ее обработке, попытках понимания и переживания. Здесь мы, опираясь на наш опыт обитателя цифровой информационной среды, в том числе читательский, сможем проследить за преобразованиями, происходящими с информацией. Механизмы человеческой психики, осуществляющие все рассматриваемые преобразования, так и останутся для нас здесь черным ящиком.

Многослойная архитектура характеризуется изолированной ответственностью каждого из слоев за определенную операцию и фиксированным порядком слоев. Это означает, что мы в таком порядке будем рассматривать информационные взаимодействия, за процессами и результатами которых возможно эффективно проследить. Задача многослойной архитектуры – структурировать наше внимание, обращенное на изучаемые процессы и помочь поставить точные спе-цифичные вопросы, попытки нахождения ответов на которые могут быть полезны.

Крайне важно понимать, что мы здесь говорим только о том, в каком порядке мы рассматриваем предмет своего внимания. Но не говорим, что человеческая психика именно так и работает.

Богатая внутренняя жизнь информации достаточно обширна и увлекательна, работы здесь хватит и без вторжения в область собственно человеческого. Это, кстати, совсем не новаторский подход. Уже сложившийся известный опыт таких исследований тоже рассмотрим.

Каждый стремящийся к истине или хотя бы к какой-никакой достоверности или хотя бы к корректной верификации своих гипотез обязан уметь работать с ошибками, над ошибками, через ошибки и так далее. Пока возможность и даже необходимость ошибок подразумевается недостаточно явно, могут формироваться заведомо невыполнимые ожидания. Заметим, что с начала XX века из фокуса внимания ненаучной общественности к научным дисциплинам философия вытесняется логикой, затем логика вытесняется computer science, которую мы здесь по-русски называем дисциплиной вычислений. Обсудим этот новаторский ход когда-нибудь потом, если захотите.

Правда в том, что рассуждения о стремлении к истине никому не помогают. Осознанная насколько возможно точная обработка ошибок к достоверности приближает не обязательно, но делает это приближение хотя бы возможным. Совместимость в качестве добровольного повторения ошибок других людей – единственный фактически осуществимый способ совместимости. Ранее мы уже применяли последнее понятие именно в этом смысле, по Дэвиду Уилеру, без этих обоснований, теперь же, перед порогом многослойности информации, мы вынуждены подчеркнуть это со всей ясностью.

Философия стремилась к истине искренне, внимательно и трепетно. Логика предложила общие способы выявления и избегания ошибок. Дисциплина вычислений создала средства фиксации фактически сделанных ошибок и вызвавших их допущений и решений, а затем предложила способы их обработки. Наиболее устойчивые из этих способов сложились в протоколы. Теперь мы рассуждаем о прагматике цифровой информационной среды, фактически полностью состоящей в формировании гипотез разной степени ошибочности и совершении непрерывно фиксируемых потенциально ошибочных действий для проработки гипотез.

Отдельно заметим, что ошибочность в контексте обработки гипотез не означает какой-либо неправильности. Ошибкой здесь может быть честное заблуждение или достижение приемлемого, но не целевого результата. В целом, говоря об ошибках при работе с гипотезами мы имеем в виду специальный термин, входящий в состав метода проб и ошибок.

Совместимость – наибольшее осуществимое взаимопонимание. Скорее подтвержденная, чем опровергнутая гипотеза – наибольшая достижимая достоверность.

С одной стороны, ожидания снижаются. С другой – становятся более выполнимыми. Истину не постигнем, правду не узнаем, зато поставленные проблемы решить сможем – в той или иной мере. С чего-то надо начинать, что получится – посмотрим.

Мы можем быть совместимыми с другими людьми, повторяя их ошибки добровольно и по возможности осознанно. Глоссарий и правила – привычный набор инструментов совместимости с участниками группы. Семья, отношения, друзья, служба, работа, хобби, общественные места и мероприятия, общественный транспорт, дорога, путешествия, что-то еще, что почему-то не уместилось в перечисленное. Глоссарии могут быть более или менее объемными, правила могут быть более или менее требовательными, суть не меняется. Везде предписывается совершать допустимые ошибки, по возможности избегая недопустимых. Для обработки последних предусмотрены меры в разной степени навязчивые или даже вовсе обязывающие.

На следующем слое совместимости мы повторять ошибки уже не готовы, готовы только одобрить. На следующем – только понять. Далее – только попытаться понять. Слой, на котором мы отказываемся от попыток кого-то понять, по-прежнему относится к слоям совместимости, заметим это важное обстоятельство. Хотя по эффекту такое уже вполне себе слой несовместимости.

Никто не может понять всех. Ни сразу, здесь и сейчас, ни когда-либо в отдаленном светлом будущем.

Только поэтапно и последовательно, только от фактически освоенных в совместных действиях правилах, опирающихся на определенный глоссарий. Только через попытки понимания смежных глоссариев, не обязательно и не сразу успешные. Снова и снова, через ошибки разных степеней допустимости. Все определенно, конечно и всегда укладывается на четыре слоя совместимости:

• действительная совместимость;

• совместимость одобрения;

• совместимость понимания;

• совместимость попыток понимания.

Отказ от попыток понимания – это уже поступок. Поступки в информационную модель полностью не укладываются, за поступки мы поясним много позже.

У всех свои способности и возможности к пониманию. У всех по-разному развито и работает любопытство. Кто-то может уделять больше внимания областям, непосредственно не связанным с повседневной деятельностью, кто-то меньше. Понимание всегда послойно и фрагментарно, совместимость всегда ограничена, неполна, прерывиста и не всегда восстановима.

Проще всего сейчас привести броскую цитату из Радислава Гандапаса

За понимание не всегда приходится расплачиваться получением «по морде». Но личная вовлеченность и собственные ошибки обязательны – без них ни бывает ни понимания, ни совместимости, даже самой дальней.

Проще от этих объяснений ничего не становится. Зато хотя бы немного яснее.

Искони, с самых давних доцифровых времен, человечество воспринимало область коммуникации как всеобщую и в определенном смысле равномерную. Трудности коммуникации на разных естественных языках были всегда, и всегда они были тем или иным способом разрешимы – коммуникация на то и коммуникация, чтобы к какому-никакому взаимопониманию тем или иным способом прийти. Все непросто, но всегда осуществимо.

Над равномерностью, непрерывностью, надежностью и скоростью среды передачи сигналов, применяемых в коммуникации, человечество работало много и постоянно. Примерно с этого мы начинали все наши рассуждения в этой книге. Цифровая информационная среда реализовала эти требования равномерности, непрерывности, надежности и скорости в объеме, в чем-то даже превысившем самые смелые ожидания и сложилась во всеобщую, но при этом специфически беспредметную область коммуникации ради коммуникации одновременно обо всем и ни о чем.

Теперь нам становится очевидным фундаментальное упущение как всех школ, направлений и течений семиотики, так и философских подходов к учению о символах и их интерпретациях, к семиотике прямо не относящихся. Герменевтика, искусство толкования текстов классической древности и интерпретации литературных текстов, в силу требований дисциплины расположена скорее приходить к ответам путями, в той или иной степени самооправдательными. Поистине великие мыслители, как Уильям Оккам или Эдмунд Гуссерль, останавливаются на постановке вопросов и формулировании подходов к их решению, методологически безупречных, но, увы, практически неосуществимых и почти бесполезных.

Это фундаментальное упущение состоит в том, что всеобщая область коммуникации рассматривается как равномерная и однородная. Кроме того, все доцифровые учения о символах и их системах неосознанно опираются на то, что всеобщая информационная среда не только уже фактически существует, но и работает идеально.

Сам выбор понимания в качестве предмета рассмотрения изначально приковывает всю методологию к единственному благополучному сценарию. Что привлекательно, но бесполезно немного по другой причине – когда что-то понятно, что-то и так понятно, и к чему уже все эти изыскания. А с ошибками работать и сложно, и долго, и неинтересно. Ну с заблуждениями в качестве общих путей совершения ошибок, в крайнем случае, можно поразбираться немного.

Суровая правда жизни, однако, в том, что ошибки, препятствующие возникновению понимания, всегда реальны, определены и обязаны быть решены там и тогда, где и когда возникли. Цифровая информационная среда реализует протоколы обработки ошибок при передаче сигнала. Пользовательские интерфейсы, обеспечивающие доступ к ресурсам этой среды, реализуют обработку не только успешных, но и ошибочных сценариев. То есть теперь насколько возможно автоматизированные средства обработки ошибок у нас есть, дело только за осмыслением этого инструментария и его применением для создания понимания.

То есть уточненный план создания понимания теперь такой: обрабатываем ошибки, создаем ситуацию безошибочности, из нее предпринимаем попытки понимания. Безошибочность всегда будет частной, ограниченной и фрагментарной, но большее и не возможно, и не нужно. Безошибочность не гарантирует понимания, только лишь требуется для него всегда и безусловно.

У нас нет задачи приблизиться к методологической безупречности доцифровых исследователей символьных систем, начавших немного не с того исключительно из лучших побуждений. Но оглядеться в возникшей после обработки ошибок ясности лишним точно не будет.

Общаться в реальном времени не обязательно значит понимать в реальном времени. Помним, что коммуникация только затевается ради понимания, но достигает результата не всегда и не обязательно. Технические средства, радикально ускорившие коммуникацию, не сделали ее эффективнее – только создали коммуникационную среду, в которой каждый участник оказывается под давлением высокого ритма взаимодействия, нередко приводящего к мнимой необходимости имитировать понимание даже при его отсутствии. Разговор о тактике отложенной обработки, который мы провели не так давно, начинался с фразы «Не нужно отвечать сейчас» только для того, чтобы не нагнетать сложности раньше времени. Сейчас мы уже готовы начать разбираться с тем, что при минимально необходимой открытости в коммуникации здесь следует начать с «я не готов сейчас подтвердить полное понимание сделанного мне сообщения». Или заданного вопроса. Задачи понимания всегда требуют волевого усилия, а в таких ситуациях – еще и решимости. Способность запрашивать дополнительное время, не смущаясь тем, насколько странно это может выглядеть в коммуникации в реальном времени, сама по себе ни у кого не появится: ее всегда нужно развивать осознанно.

Никогда не будет лишним освоить приемы «Мне нужно…»:

• серьезно задуматься;

• внимательно изучить все обстоятельства;

• тщательно обработать поступившую информацию;

• подобрать подходящие фигуры речи.

Да, подобрать подходящие ситуации обороты речи с необходимым эффектом всегда можно. Не нужно бояться выглядеть тормозом среди коммуникационных гонщиков – в свое время и они поймут, что быстрая коммуникация не означает быстрого понимания.

То, что вы берете на себя ответственность за понимание в коммуникации, бесценно и для вас, и для ваших собеседников. Чтобы взять на себя ответственность за понимание в коммуникации ненавязчиво и незаметно, достаточно небольшого внутреннего движения воли «я хочу тебя услышать, я хочу тебя понять». Проверьте сами, как ваши собеседники отреагируют на это ваше движение, каково будет ощутить ответное движение. Совсем не страшно переспросить и уточнить, понял ли человек сказанное вами. Возможно иногда даже попросить пересказать понятое своими словами, обсудить все еще раз и утвердить. Никто не станет сопротивляться искреннему стремлению к пониманию.

Обработка ошибок – действие всегда реальное и всегда совместное. В повседневном общении можно сколько угодно ненапряжно дожидаться, пока ответственность за понимание возьмет кто-то другой. Но, даже если этого не произойдет, ничего страшного, скорее всего, не случится.

Любое творчество необходимо начинается с принятия ответственности за все будущие попытки понять свое творение. Это один из многих небольших необходимых, но далеко не достаточных шагов осмысления творчества. В обработке ошибок нет совсем ничего очевидного. Помогите своей аудитории обработать ошибки: после достижения понимания эта помощь никогда не забывается.

Глоссарии хранят небольшие устойчивые фрагменты значений слов, привязанные к узкой области применения. Явное ограничение контекста использования позволяет значениям быть специфичными и ясными. Достаточная специфичность и ясность, в свою очередь, позволяет применять такие значения для обработки ошибок. Глоссарии не стремятся охватить все разнообразие значений слова, они сохраняют только те аспекты его значения, которые могут быть корректно совместно обработаны носителями глоссария и таким образом полезны.

Избавление от стремления охватить все многообразие значений слова сильно упрощает вычислительную задачу глоссария. Сначала все слова вместе с их значениями в узкой рассматриваемой области складываются в структуру данных вида «ключ-значение», широко известную в дисциплине вычислений и устойчиво реализованную на большинстве языков программирования. Затем к этой структуре данных сначала применяется требование однозначности – чтобы у одного слова было одно и только одно значение, затем взаимной однозначности – чтобы одинаковое значение всегда связывалось с одинаковым словом. С взаимно однозначными глоссариями в четко определенных предметных областях вполне можно обрабатывать ошибки и не создавать помех окружающим при совместной деятельности.

Заметим, что здесь не происходит ничего нового для доказанных Куртом Геделем неполноты и внутренней противоречивости. От полноты мы отказались изначально, четко определив границы применимости глоссария, а внутреннюю противоречивость мы можем контролировать, поддерживая глоссарий в актуальном состоянии и соблюдая его взаимную однозначность.

Информационные технологии не позволят нам понять все и сразу, эту невозможность не преодолеть даже в вездесущей цифровой информационной среде. Но здесь мы получили технические средства, которые позволят нам понемногу справляться с обработкой ошибок и делать небольшие, но твердые шаги к пониманию. Теперь у нас есть возможность представлять имеющиеся знания в виде своего рода мозаики, состоящей из небольших хорошо сочетаемых между собой элементов. Или хотя бы сочетаемость которых мы можем осмысленно контролировать. При некоторой воле, а еще упорстве и терпении из этих элементов вполне можно создать что-то интересное и значимое.

Главный элемент глоссариев – не слова, а их значения. Смежность глоссариев, через которую возможно расширение совместимости, образуется не при употреблении одинаковых слов, а при совместимой обработке их значений. И здесь, как видим, тоже нет ничего безусловно очевидного.

Вся стремящаяся ко всеохватности увлекательность семиотики нам совсем не нужна. Безусловно необходима только гипотеза семиотической непрерывности, которая позволяет устойчиво сохранять смысл. Которая в итоге контролирует неполноту точным определением границ применения глоссария, а внутреннюю противоречивость – взаимной однозначностью применяемых понятий.

Употребление одинаковых слов создает только опаснейшую имитацию понимания, его симулякр, если так уж охота немного заехать в модные философские течения. И хотя вся практическая польза из понятия симулякра давно извлечена до нас, устоявшиеся коммуникационные ритуалы, уязвимые для такой иллюзорности и потому дающие возможности от нее защищаться, мы далее рассмотрим подробно.

В цифровой информационной среде даже у потребителей контента появляется слышимость. Остановимся на ней, потому что возможность поставить реакцию на опубликованный материал – это очень далеко не голос. Для обладания голосом необходима и возможность, и способность оставить комментарий. Вот, собственно, и все, из чего состоят корневые коммуникационные ритуалы цифровой информационной среды.

Кодекс сетевого демонстрационного поведения прост: красуйся сам и дай покрасоваться другим. Ежедневно наполняй свой канал контентом за все хорошее против всего плохого и давай своей аудитории ощущать себя красавчиками, сопричастными чему-то яркому и привлекательному. Полный «win-win» – подписчикам непрерывный поток жизнеутверждающего залипательного контента, владельцам каналов – карьера «богов великих блогов» и рекламные бюджеты, как же без них.

Так из массовых «влиятельных» каналов, транслирующих трендовые темы, непрерывно формируется глобальный симулякр коммуникации. С одного края – аудитория, не способная ни к какому пониманию, кроме демонстративного, с другого – издатели, выжимающие из аудитории монетизацию всеми возможными способами без всякого сожаления. Кто способен на более глубокое понимание, эксплуатирует и монетизирует его сам, создавая контент и используя сверхдоступные цифровые средства его публикации. Способных только на «залипание» и понимание скорее демонстративное не жалко совсем. Расхожая фраза «ничего личного, просто бизнес» здесь попросту недостижима – братская могила убитого в Интернете времени слишком равномерна и безлика даже для этого.

Немного обособленно здесь выглядит инфоцыганская мантра: «Лохи необучаемы, но платежеспособны». Отличное наблюдение, ведь если возможно демонстративное понимание, то почему бы не монетизировать демонстративное обучение? Красивый сертификат – не только броское украшение информационного нарцисса, но и свидетельство знакомства с некоторыми известными не всей широкой аудитории словами. Заметим отдельно, не их значениями. Слой демонстративного понимания абсолютно непроницаем для любых сколько-нибудь полезных глоссариев.

Тот факт, что все опубликованное в цифровой информационной среде обязано пройти через этот слой демонстративного понимания, не хорошо и не плохо. Цифровая информационная среда по-другому не работает. Все, что вы скажете, может и будет использовано для того, чтобы кто-то другой в сети мог покрасоваться рядом с вашим творением в рамках любой выбранной коммуникационной стратегии – от обожания до ненависти.

Монетизировать массовые нарциссические расстройства личности аудитории выгодно и надежно – потребности аудитории в мероприятиях по починке самооценки демонстративным поведением – от демонстративного потребления, в том числе контента, до демонстративного обучения – поистине ненасыщаемы. Этот вид активности существует и подробно разбирается в массе других современных произведений в жанре нон-фикшн.

Здесь мы рассматриваем слой демонстративного понимания как защитную структуру цифровой информационной среды, с одной стороны, позволяющий аудитории выбирать приемлемый для себя режим личной вовлеченности. Тогда как с другой – позволяющий людям, искренне стремящимся к пониманию, творчеству и познанию отфильтровать из своей аудитории тех, кому все равно где красоваться.

Какие-либо подходы к монетизации массовых нарциссических расстройств аудитории мы здесь не рассматриваем, но и воспрепятствовать применению обсуждаемых здесь путей к пониманию того, что больше и важнее всех нас, для таковой монетизации, увы, не можем. По возможности применяем этично и ответственно.

Массовость коммуникационных ритуалов цифровой информационной среды успела породить несколько забавных теорий, в основе которых лежит заблуждение принятия массовости за значимость. При рассмотрении этих теорий постараемся избежать недооценки эффектов многочисленности и обосновать подходы, которые позволят не придавать широким информационным явлениям большего значения, чем они на самом деле имеют.

Чем шире охват аудитории, тем лучше. Не будем спорить с этим очевидным утверждением, но рассмотрим подробно, чем именно привлекательны большие цифры в измерениях аудитории. Игры вероятного показали нам со всей ясностью, что послойная механика действенности коммуникации везде примерно одинакова. Воронка маркетинга: миллионы увидят, сотни тысяч прочитают, десятки тысяч перейдут на сайт, тысячи долистают до формы обратной связи, сотни отправят обратную связь, десятки дойдут до обсуждения покупки, купят единицы. У этого процесса в разных областях деятельности будет своя специфика, но слои, отсекающие тех, кто не готов перейти на следующий уровень вовлеченности, будут везде. И потери на каждом уровне, измеряемые порядками, тоже будут.

Так что да, совершенно верно, что чем больше аудитории зайдет в воронку, тем больше совершивших целевое действие из нее выйдет. А если на мгновение забыть о нескольких слоях воронки с потерями на каждом из них, измеряемыми порядками, так и вообще замечательно.

Следуя этой логике, для расширения аудитории все средства хороши. Особенно вирусность и мемность. Если любым способом заставить аудиторию самостоятельно тиражировать сообщение путем его пересылки, можно праздновать победу и начинать рассуждать о чем-то вроде «эгоистичного гена» или даже меметики в качестве дисциплины, изучающей мемы. Но лучше всего здесь немного успокоиться, постараться заметить очевидное и не делать слишком далеко идущих выводов.

Общедоступная область цифровой информационной среды, специфически посвященная демонстративному пониманию, очень питательна для информационных вирусов любого рода. В Интернете есть свой канон юмора: в любой день можно найти пару-тройку кадров из любого известного фильма, в которых актуальные сегодня фразы будут смотреться особенно смешно. Не понимать юмора печально. Актуальные мемы обязательно охватят свою аудиторию, ежедневно стремящуюся демонстрировать веселье и позитив. Не понимать также ничего кроме юмора весело, но несколько безысходно. На следующих уровнях воронок понимания это преодолевается, хотя и далеко не всеми.

Мемность в современном значении, специфически связанном с Интернетом, носит поистине массовый характер, по-настоящему прилипчива и в некотором смысле заразна. Следует, правда, обратить внимание на то, что легкость и огромная скорость распространения таких информационных вирусов требует как раз минимума вовлеченности участников, что для перспективы затягивания их в какие бы то ни было воронки не очень хорошо, а в какой-то степени даже как будто и бесполезно. Но самое главное ограничение любого мема из Интернета – эфемерность в смысле краткосрочности и годности только в течение дня. Вчерашний мем не уйдет в историю – он потеряет смысл полностью.

Так мы и пришли к пониманию того, почему и меметика, и грядка модных исследований, выросшая из «Эгоистичного гена» Ричарда Докинза – скорее недоразумения. Если бы мемы жили дольше одного дня, мы могли бы их изучать. Если бы явления, опирающиеся на самые поверхностные механизмы кратковременной памяти, воспроизводились в самых глубинах памяти долговременной, меметика могла бы стать какой-никакой дисциплиной. Подытожить эти упражнения разумнее всего советом Козьмы Пруткова:

Все, что происходит в слое демонстративного понимания, остается в слое демонстративного понимания. Минимум вовлеченности понятен сам собой и дальнейших рассуждений не требует.

Преодолев защитные межсетевые экраны внимания нашей аудитории, мы оказываемся там, где срезанная входными уровнями воронки восприятия контента небольшая часть нашей аудитории готова попытаться понять транслируемое сообщение. Что при этом потребуется от каждого готового к этому и что нам в качестве изначально взявших на себя ответственность за эти попытки обязательно необходимо учесть, сейчас и рассмотрим.

Здесь, следуя примененной несколько глав назад цитате из Радислава Гандапаса, мы оказываемся в положении рассказчика истории о том, как кому-то дали по морде, а наша аудитория уже готова начать вовлекаться в ее понимание. Видеоконтент здесь нам ничем не поможет в переходе на следующий уровень понимания – так как на нем видеть, как кому-то дали по морде, нужно именно своими глазами непосредственно в реальной жизни.

То есть, для понимания теперь требуется выстроить описываемую ситуацию в своем воображении. Вспомним о том, что здесь мы рассматриваем только информационные схемы процессов, не вторгаясь в смежные области психологии и нейрофизиологии, и перечислим все необходимые специфически информационные элементы простейшего воображения.

Прежде всего, воображение требует существенного объема кратковременной памяти. Не так давно в играх вероятного мы говорили о том, что пребывание в цифровой информационной среде приводит к сокращению объема и длительности кратковременной памяти. Для ее тренировки критически важно выбираться куда-нибудь еще, так как пользовательские интерфейсы готовы предоставить всю необходимую информацию по первому требованию. Мы также упоминали в связи с этим специальные тренажеры кибергимнастики, которыми, как правило, мало кто пользуется, считая их непомерно изнурительными. Либо можно использовать для этого карточные игры, лучше коммерческие, где всю сдачу нужно стараться удерживать в кратковременной памяти. Что-то какая-то очень обширная и непростая подготовка нам вдруг затребовалась прямо с порога…

Другой возможностью может быть тренировка в чтении классических литературных текстов. В прозвучавшей в финале игр вероятного шутке о рассказах Чехова доля шутки мала ничтожно, а все остальное – и больно, и горько. Если для понимания вашего рассказа нужен объем как минимум «Крыжовника», а у читателя в крат-ковременной памяти умещается только «С женой поссорился», такого читателя вы, скорее всего, потеряете на первом же уровне воронки понимания. Стресс пока еще не сложившегося понимания, упирающегося в ограничение кратковременной памяти, будет для такого читателя невыносимым.

В информационных технологиях процессы, завершающиеся ошибкой из-за исчерпания доступного объема памяти, называются OOMKilled, где OOM – это Out of Memory, недостаток памяти. В вычислительных системах память недешева, но выделяется по необходимости, тогда как в реальной человеческой жизни это гораздо более долгая и трудная история.

Учившиеся читать в доцифровые времена развивают свою кратковременную память десятилетиями. В цифровой информационной среде прямо здесь, на уровне самых ранних попыток понимания, мы встречаемся с необходимостью выглядывать куда-то за ее пределы, чтобы эффективно пользоваться предоставляемыми ею возможностями, не упираясь в создаваемые ею ограничения.

Да, в цифровой информационной среде с личной вовлеченностью все особенно сложно.

Допустим, ограничения кратковременной памяти тем или иным способом сняты, и необходимые сцены с тем или иным уровнем проработки деталей уместились в воображении перешедших на следующий уровень воронки участников аудитории. На уровне понимания мы подходим к краю пропасти между кратковременной и долговременной памятью и начинаем либо предпринимать попытки ее преодолеть, либо обосновывать нецелесообразность этих попыток именно в этом подходе.

Первое, что нам здесь необходимо – увидеть эту пропасть со всей ясностью. Возможность сложить что бы то ни было в долговременную память всегда оплачивается собственной волей, собственными гипотезами, собственными экспериментами, собственными ошибками и полностью самостоятельной и ответственной их обработкой. В смысле характеристик комфорта эта ситуация прямо противоположна фоновой пассивной инертной развлеченности, к которой естественно стремится всякое и любое не вполне осознанное пребывание в цифровой информационной сети. Выбор фигуры речи «удара по морде» для иллюстрации этого внезапного дискомфорта далеко не случаен.

То есть до стресса пока еще не сложившегося понимания тоже еще нужно дойти. Никто не попадает сразу на середину долгого пути, особенно если пропасть разверзается в самом его начале. При взаимодействии с любыми информационными моделями чего угодно нужно уметь замечать момент, когда из приемника информации мы превращаемся в активного и деятельного участника ее обработки. Для большинства участников многих аудиторий, затягиваемых в самые разнообразные воронки, этот момент сопряжен со стрессом и содержит потенциальную опасность существенных потерь на данном этапе. В сложившейся прагматике цифровых информационных сетей принято смягчать этот стресс любыми средствами.

Так фигура «удара по морде» сменяется «выходом из зоны комфорта», и где-то неподалеку от пропасти понимания протаптывается дорожка к симулякру понимания, вполне проходимая обладателями симулякра воображения на месте воображения. Современный сторителлинг содержит в себе полный набор средств создания имитации понимания для тех, кто пока не настроен прикладывать больших усилий к естественному протеканию этого процесса.

Однако сама суть понимания в том, что оно не может быть никому и никем дано – оно может быть только взято в волевом акте осмысления.

Что-то похожее мы обсуждали в играх вероятного, говоря о читательских победах. Читая классическую доцифровую литературу, можно научиться читательскому труду и доблести перепрыгивания пропасти понимания. В цифровой же информационной среде сложнее всего понять, что самые технически совершенные средства передачи информации созданы не для того, чтобы информацию получили и пассивно приняли к сведению, а каким-то способом обработали и, возможно, даже извлекли из этого какую-то пользу.

Впрочем, все это дело личных предпочтений каждого читателя. Воронка понимания никого нигде насильно не держит и на следующие уровни не тянет. Ну, разве что плюс-минус сторителлинг и менее тонкие манипуляции вниманием. А это все дело личных предпочтений каждого писателя. Топтать имитационные дорожки сторителлингом и честно делать настоящие пропасти понимания уже и преодолимее – определенно стоит попробовать, со всей осознанностью и ответственностью.

До этого момента сторителлинг упоминается в скорее негативных контекстах, и сейчас нужно разобраться с этим недоразумением, прежде чем могут быть сделаны поспешные выводы. Ранее мы доказывали, что самое простое объяснение далеко не всегда самое верное, но даже для того, чтобы пользоваться этим доказательством, уже требуется изрядная воля. Вероятнее всего сложится самое быстрое понимание. Никто не станет возиться с его углублением и уточнением дольше необходимого минимума. Это самая очевидная причина дать читателю любое подобие понимания при первой же возможности.

Разбор менее очевидных эффектов цифровой информационной среды и связанных с ними требований к понятности сообщений начнем издалека, чтобы исключить ложные срабатывания преждевременного мнимого понимания. Перечислим дисциплины и жанры текстовой коммуникации и проследим за переходами между ними.

В литературе изоляция автора от читателей наиболее надежна. Если живущий и работающий автор не хочет встречаться с читателями и отвечать на их вопросы, это, конечно, не очень хорошо для издательского бизнеса, но в общем приемлемо. Если автор мертв, эта изоляция фактически абсолютна.

В журналистике живущие и работающие авторы несут ответственность за достоверность и этичность публикуемой информации. Если публикуются результаты журналистских расследований, которые могут представлять опасность для авторов и источников, ответственность несет главный редактор издания.

В PR, Public Relations, связях с общественностью, сотрудники, отвечающие за взаимодействие с прессой, обеспечивают формирование благоприятного информационного образа своей организации. В доцифровые времена это было наиболее близкой организованной формой взаимодействия с широкой аудиторией.

С появлением цифровой информационной среды существенная часть взаимодействий с аудиторией переместилась на электронные платформы, площадки и каналы. Коммуникация стала коммуникацией ради коммуникации, понимание стало слышимым, заметным, и в конечном счете демонстративным. Аудитория стала просто аудиторией, не общественностью и даже не публикой.

Вывод из этой последовательности предельно ясен: хуже демонстративного понимания может быть только демонстративная обработка ошибок. Если при восприятии нашего произведения читатели сталкиваются с непосильными трудностями, на всякий случай нужно быть подальше и изолироваться получше. Предельная изолированность – одно из важнейших свойств классической литературы.

Умберто Эко пишет об этом просто:

Теперь осталось только собрать вместе эту цитату, фразу из одной из недавних глав, что «истину не постигнем, правды не узнаем…», и размышления о сторителлинге. Никто не хочет массовой деградации кратковременной памяти аудитории, ее воображения и способностей личной вовлеченности.

Пока творцы и читатели могут сосуществовать и общаться, следует избегать непосильной нагрузки на внимание и понимание читателя любыми способами. Сохранять доверительную, продуктивную и безопасную дистанцию не менее важно, чем стремиться к истине.

А то следуя логике Умберто Эко без сторителлинга, никаких авторов не напасешься.

Пора подытожить обзор игр возможного и решительно и аккуратно остановиться на границах рассмотрения, не допуская вторжения ни в одну из областей, к которым мы приближались:

• специфические навыки массовиков-затейников цифровой информационной сети;

• современный сторителлинг и прочие средства имитации доступности повествования;

• литературное мастерство.

Также отметим, что мы лишь упоминали с должным вниманием смежные дисциплины:

• нейрофизиологию и психологию, в том числе когнитивную;

• все виды деятельности, связанные с любыми воронками конверсии;

• издательский бизнес, журналистику и связи с общественностью.

Все эти области должны быть освоены в ходе изучения своих спе-цифических источников.

Здесь мы предложили информационную схему обработки читательской вовлеченности. Цифровая информационная среда внесла в общий процесс человеческого творчества требования владения навыками информационного ремесла. Это ремесло мы рассмотрели с помощью созревшего в сфере информационных технологий подхода многослойной архитектуры. Построение информационных схем сейчас возможно для всех областей человеческой деятельности, для начала освоения этих подходов сказано более чем достаточно. Язык информационных технологий, или следуя нашей терминологии, глоссарий, сложен для освоения только в самом начале. Стоит только начать им пользоваться, как ощущение удивления от того, как мы жили без этого, не заставит себя долго ждать.

Выделив из творчества информационное ремесло, мы разметили в нем несколько слоев небольших достижимых целей, позволяющих ставить управляемые задачи:

• взять на себя ответственность за свою коммуникацию с аудиторией;

• проработать в качестве первопроходца путь создания понимания в своем повествовании;

• предоставить средства обработки возможных и ожидаемых ошибок на каждом слое этого пути.

Магия творчества всегда останется в том, что за пределами этого информационного ремесла всегда будет открыто пространство для личной вовлеченности каждого из участников аудитории и его возможных побед в обретении фрагментов понимания и ясности. Так работают механизмы коммуникации, которые мы куда как чаще используем, просто принимая как данность, чем в достаточной мере осознаем и понимаем.

Правда в том, что возможно все и бывает всякое. Вовлеченность аудитории спонтанна, непостоянна и нередко весьма удивительна. Мы участвуем в коммуникации прежде всего для того, чтобы лучше понять и узнать друг друга, и лишь затем для того, чтобы достичь каких-то заранее определенных целей. Без чуткости к бесценности редких возможностей подлинного понимания выруливать вероятностные измерения конверсии по воронкам будет тягостно. Вероятностные измерения, хоть и вторичны, но полезны и даже в чем-то необходимы. Игры возможного довольно сложны и подходят далеко не всем.

Есть детская задача на базовую логику, в которой нужно перевезти на другой берег реки волка, козу и капусту в лодке, в которой умещается только что-то одно. Волк без присмотра съест козу, коза – капусту. Волк сильнее козы, коза сильнее капусты. Коза находится в центре незамкнутого треугольника силы, поэтому для решения задачи мы либо возим козу с собой, либо оставляем одну на том или другом берегу. Решаемость задачи обеспечивается тем, что капуста не может съесть волка.

Предмет этой задачи – нахождение безопасного порядка действий, который возможен и реализуем.

В реальности одно из самых страшных чудовищ – капуста, которая может съесть волка. В реальности этот треугольник силы замкнут, но решение задачи все еще возможно. Оно, правда, состоит не в определении безопасного порядка действий, а в принятии решения, чем пожертвовать, чтобы сохранить двоих остальных.

Хорошо известно, что попытки сделать что-либо быстро, качественно и дешево приводят к приемлемому завершению только тогда, когда одним из этих свойств жертвуют ради двух других. В информационных технологиях доказана теорема CAP, где:

• Consistency – согласованность данных;

• Availability – доступность;

• Partition tolerance – устойчивость к фрагментации.

Она состоит в том, что из трех свойств хранилища данных могут быть достигнуты только два из них при условии отказа от третьего.

На пути творчества доступны три направления:

• красоваться самому и давать покрасоваться аудитории;

• создавать аудитории возможности приближения к истине;

• обеспечивать аудитории посильные задачи понимания.

В теореме CAP все реальные системы строятся от принципа Partition tolerance is not an option – устойчивостью к фрагментации пренебрегать нельзя. В Интернете мы можем иметь дело с доступными AP системами для работы с некритической информацией и с согласованными CP системами, в которых транзакции всегда надежны и целостны, но иногда могут быть недоступны.

В творчестве посильность задач понимания необходима. Дальше придется выбрать что-то одно – или покрасоваться или к истине устремиться. Чем-то другим придется пожертвовать. Это не хорошо и не плохо, просто по-другому не бывает. Для запоминающейся иллюстрации здесь подойдет стихотворение «Волшебная скрипка» Николая Гумилева. Там емко, просто и ярко отмечены точки невозврата, к которым устремляется каждый, выходя к аудитории с чем-то для ее восприятия. Только вступив на этот путь, нужно подготовиться и к тому, что он потребует всего доступного человеку внимания и времени, и будет постоянно сопряжен с тем, чтобы чем-то жертвовать ради новых достижений. Гумилев упоминает «темный ужас начинателя игры» – ни больше ни меньше.

Отдельно обратим внимание на то, что с точки зрения информационного ремесла очень полезно освоить понимание поэзии и постараться с ней подружиться. Каждое настоящее стихотворение проходит весь информационный стек коммуникации от ненадежных и склонных к демонстративности и прочим оплошностям слов через стрессы пока еще не сложившегося понимания к самым глубоким корням памяти и души, уходящим в вечность, и возвращается обратно к словам, порождающим понимание.

При изучении иностранных языков крайне важно понимать, что знание слов дает представление только о том, как люди обмениваются между собой речевыми сигналами. Чтобы узнать, как люди понимают, переживают понятое и пока еще не вполне понятое, и вообще живут, полезнее всего знакомиться с поэзией изучаемого языка. Особенно явно, сложно и важно это при изучении восточных языков, где культурные различия наиболее глубоки.

Книга построена по принципу воронки: каждый следующий уровень сложнее, насыщеннее и компактнее предыдущего. Задерживать отвалившихся на ранних этапах не стремимся, а с теми, кто хорошо знает, чего хочет, разберем все оперативно, твердо опираясь на известное из предыдущих частей. Ясный декларативный стиль «Искусства войны» Сунь Цзы – наше все.

А вообще, тактика отложенной обработки для задач понимания очень привлекательна. Дать читателю что-то, что он сможет понять только несколько позже, необходимо. Создать для него ситуацию «я сначала не понимал, а потом ка-а-ак понял» – бесценно. «WOW factor», не стремящийся к демонстративности, может быть очень полезен.

На уровне игр состоявшегося мы обязаны нести ответственность не только за восприятие аудиторией, но и за все, что возможно и потому состоится. Здесь у каждого участника процесса вслед за пониманием образуются ручки, ножки, все прочие части телесной и духовной сущности, настроение, здоровье, болезни, в том числе хронические, травмы, в том числе детские, богатство, бедность, достоинства и недостатки, надежды и опасения, ожидания и утраты, родные и близкие, соратники и коллеги, друзья и враги, супруги и отношения, предки и потомки, и все остальное, что может иметь значение. И ничем из перечисленного нельзя пренебрегать.

В целом, довольно тяжело представить себе человека, в здравом уме и трезвой памяти готового включиться в игры состоявшегося. «Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, не проси об этом счастье, разрушающем миры. Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, что такое темный ужас начинателя игры».

Необходимость пожертвовать чем-то для того, чтобы что-то сделать – самое безобидное из того, к чему человек должен быть готов. Дальше очень примерный список складывается так:

• стойко переносить потери;

• вовремя фиксировать убытки;

• непрерывно работать с гипотезами;

• быть готовым нести потери при работе с гипотезами;

• быть готовым признавать ошибки при работе с гипотезами;

• контролировать повреждения;

• уметь делать сложный выбор, вплоть до между «очень плохо» и «совсем плохо»;

• твердо знать, что ужасный конец лучше бесконечного ужаса.

Никто не обещал, что будет просто. Командиры зарабатывают уважение трудом не только тяжелым, но и горьким.

Никто не хочет погружаться во все эти сложности. Все хотят спокойно отработать рекламный бюджет, продать то, что обслуживать и поддерживать будет кто-то другой, и главное – избежать любых неожиданностей и неприятностей. Но бывает всякое, и готовым нужно быть, по возможности, ко всему. И, конечно же, здесь мы рассмотрим только то, что касается информационного производства – уже не ремесла. Здесь, как и в любой другой деятельности на текущем уровне игры и ответственности важнее всего набивать свои шишки, потому как чужие не болят.

Выбирая свой путь, мы также выбираем ожидаемый и необходимый набор шишек, а достигнув некоей точки невозврата – и свою смерть. В точности этого наблюдения едины как упомянутые здесь Сунь Цзы, Николай Гумилев и Умберто Эко, так и многие другие, не упомянутые здесь для ясности и ненагнетания всяких ужасов. Особо интересующиеся, впрочем, могут почитать «Сокрытое в листве» – «Хагакурэ» Ямамото Цунетомо. Как необходимые разъяснения к «Искусству войны» очень даже пойдет.

Курс в два и более небитых за одного битого строг, но справедлив. Опыт командиров – это их собственные набитые шишки. Даже «пережитые неудачи» и особенно «выученные уроки» здесь выглядят крайне неловкой попыткой слишком уж сгладить углы. Человек, прочувствовавший тяжесть и горечь ошибки, знает, как ее обойти, и самое главное – насколько критична эта необходимость. У всех прочих стремление попробовать, а вдруг пронесет и получится, пока еще присутствует – до соответствующей набитой шишки. По-другому – никак, все уверены, что у них обязательно получится то, что всем ранее не удавалось. Пока объяснение этому загадочному эффекту человеческой психики не найдено, так и набиваем шишки, что уж.

Высокий уровень ответственности сопряжен с высоким уровнем риска и требует развитых навыков безопасности. Разогнавшись для набития очередной шишки, крайне важно озаботиться тем, чтобы не покалечиться или того хуже. Постановка любой значимой цели делает возможной и победу ее достижения, и поражение ее недостижения. Баланс возможностей и уязвимостей – ничего принципиально нового. В реальности победа – это не пункт назначения, куда можно просто прибыть по заранее составленному плану. Исключение всех возможностей поражения необходимо, но не обязательно достаточно для победы.

Впрочем, почти то же самое почти слово в слово мы говорили об обработке ошибок и понимании. Можно использовать любую терминологию по предпочтению, они хорошо совместимы. Правда, следует иметь в виду, что при увеличении стоимости ошибки и предполагаемой выгоды победы люди могут становиться не только более старательными и целеустремленными, но и жестче и агрессивнее. Принципы боевых искусств применимы в любой сфере человеческой деятельности, но это не предмет нашего исследования, поэтому не будем увлекаться.

Для информационной среды характерна обработка ошибок: на ней и сосредоточимся. Хорошая новость в том, что в длинном списке необходимых навыков многое взаимосвязано. Навыки работы с гипотезами требуются всегда, важность прочих навыков продиктована тем, что в играх состоявшегося допущения и предположения несколько подорожали. В играх вероятного мы рисковали что-то не понять. В играх возможного – быть непонятыми. Здесь скорее опровергнутая, чем подтвержденная гипотеза влечет за собой потери ресурсов и времени. Все навыки, не связанные с гипотезами, связаны с обработкой потерь ресурсов или времени, только и всего.

Важно отметить, что средствами информационной среды мы можем работать только с активностью и вовлеченностью людей. Изменение численности аудитории – изучаемый в ходе обработки гипотез параметр и не более того.

С заблуждением принятия массовости за значимость бороться намного сложнее, если оно оплачивается. Цифровая информационная среда с массовым доступом в каком-то смысле создана для масштабирования получения выгоды путем привлечения как можно более широких масс к потреблению контента, оплачиваемого тем или иным способом.

Самое важное здесь – никогда не упускать из виду грань между работой с аудиторией и зарабатыванием денег.

Аудитория сначала формируется и проявляет активность, и лишь потом может рассматриваться как монетизируемая база. Важно разделять информационные метрики взаимодействия с аудиторией и денежные метрики бизнеса. Смешать их вместе – верный рецепт катастрофы. Профессионалы отрасли так не сделают никогда, но людям, недавно зашедшим из цифровой информационной среды, это может быть не так очевидно.

Гипотезы работы с аудиторией обрабатываются на одном уровне, гипотезы бизнеса – на другом, прямой связи между приобретениями и потерями здесь нет. Косвенная и опосредованная, конечно же, есть, и ей, безусловно, нужно уделять пристальное внимание. Да и переносить снижение численности аудитории легче, если понимать, что это не обязательно влечет денежные убытки.

Все непросто с ресурсами и готовностью переносить их потери, но без этой готовности невозможно сколько-нибудь устойчивое их приобретение вообще.

Пора поставить решительную логическую точку с запятой в разборе заблуждения принятия массовости за значимость, уже нередко оплачиваемого в играх состоявшегося. Цифровая информационная сеть действительно всеобъемлюща и вездесуща, и позволяет каждому найти себе подходящий и интересный в данный момент ресурс. Такое внимание может оказаться массовым, и начнет собираться аудитория. У многих здесь есть интересные идеи продления своих гарантированных минимальных 15-и минут славы. Очень привлекательный карьерный трек: засветиться, завируситься, словить хайп, сделать имя, развивать бренд, больше аудитория – больше денег. Это чем-то похоже на рассуждение о том, что киберспорт – это победы и призы.

Киберспорт мы уже где-то разбирали куда как подробнее – там, как и здесь, с изнанки побед и призов никаких чудес нет. Здесь тоже между аудиторией и зарабатыванием денег множество слоев косвенности и уйма сложной работы, требующей безупречного исполнения. Получать прибыль в информационном производстве не проще, чем в любом другом. То, что благодаря бесконечной дешевизне и доступности средств публикации контента зайти в этот бизнес может фактически любой пользователь Интернета, не должно никого путать. Все чудеса заканчиваются сразу же после этого непропорционально доступного входа.

Правда в том, что раз мы зашли в этот бизнес буквально с улицы и начали собирать свою аудиторию, то цифры массовости охвата аудитории для нас как минимум вторичны. В привлекательности таких фактически самодельных ресурсов для бизнеса намного интереснее и ценнее совсем другое:

• насколько хорошо вы знаете свою аудиторию;

• насколько эффективно вы можете выстроить с ней устойчивую обратную связь;

• насколько уместно обсуждение потребительского поведения и привычек;

• чем занимаются участники аудитории, с какими проблемами сталкиваются, каких решений ищут;

• что привлекает их внимание, что отталкивает;

• и прочее, и прочее.

Самое главное здесь – устойчивый выход к определенной аудитории с определенными параметрами. То есть ценность здесь не в численности, а в согласованности интересов, привычек, устремлений и других аспектов поведения. Совместимости как таковой, опять же. Это может быть полезно для длительных партнерских программ изучения обратной связи, тестирования новых продуктов, перспективной продуктовой разработки и прочего продолжительного доверительного конструктивного сотрудничества.

Для расходования рекламных бюджетов могут быть полезны два подхода к охвату аудитории:

• широкий, тщательно фильтруемый по контексту;

• узкий, направленный на аудиторию с точно известными свойствами.

Широкий охват – это контекстная реклама в поисковых системах. Они свои объемы по-своему набирают, обрабатывают и продают.

Нам же нужно знать и любить свою аудиторию, обеспечивать ей равномерный поток интересной полезной информации и выстраивать полезное конструктивное взаимодействие: идеи монетизации и заработка появятся из этого взаимодействия.

Чрезмерная фиксация на количестве подписчиков – всегда ошибка, вопрос только в том, насколько зловещая. При стремлении к расширению аудитории ради расширения аудитории (и зачем бы нам такое могло бы понадобиться?) важно помнить о том, что, смешав 9 литров вина и 1 литр помоев, мы получим 10 литров помоев. Не в смысле того, что ваша аудитория станет хуже. Просто вы перестанете ее понимать, а ценность заключается именно и только в этом.

И снова: численность аудитории – всего лишь изучаемый в гипотезах параметр, не более. В информационных технологиях очень важен принцип «лучше понимать, почему что-то сломалось, чем не понимать, почему что-то работает». Так и здесь – лучше и гораздо эффективнее понимать, почему аудитория сократилась, чем не понимать, почему она выросла.

В играх состоявшегося вежливое и аккуратное невторжение в смежные области сменяется беспощадным правдорубством. Нарциссическое расстройство личности есть абсолютно у всех, в более или менее патологической фазе. Выходя к своей аудитории, мы можем в большей или меньшей степени быть движимы стремлением к самолюбованию, и в этой главе речь пойдет о том, как выстроить длительные устойчивые отношения с аудиторией, чтобы они не стали созависимыми.

Прежде всего нужно определиться, в каком качестве мы хотим предстать перед предполагаемой аудиторией. «В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли…». И здесь без Чехова никак не обойтись, крайне любопытный эффект. Нарциссическое расстройство личности в непатологической фазе состоит в способности уделять своему внешнему виду внимание и заботу в разумных пределах. Здесь увлечься условно допустимой небрежностью несколько проще, чем чрезмерным украшательством, хотя и украшательство тоже не так редко. Кстати, как вы думаете, как на правдорубском звучит эфемизм «человек не глупый, но увлекающийся»? Как бы там ни было, увлекаться довольно опасно. Разумная забота – важная базовая линия, которая сама себя не проведет: нужно прикладывать усилия к ее выводу и поддержанию.

Другая проблема в том, что разумная забота о прекрасности лица, одежды, души и мыслей требуют четырех разных наборов навыков, пересекающихся довольно незначительно. Для совместимости с аудиторией имеет смысл поддерживать зримый понятный уровень заботы о наиболее близком и понятном аспекте личности. В качестве основы лучше выбрать что-то одно, что-то второе можно добавить дополнительно. Третье всегда уже лишнее. Лицо и одежда, одежда и душа, душа и мысли – самые надежные и проверенные десятилетиями сочетания. Кстати, а вот про вкусную еду и напитки – это к лицу или к одежде? Все-таки к душе, наверное.

А теперь пора снова продолжать душнить за гипотезы. В прекрасном мире проработанных с разумной заботой образов ошибок никто не хочет, но они все равно случатся. Личный бренд – это не про безупречность и непогрешимость. Безупречность может быть проявлена и в обработке ошибок тоже, включая, но не ограничиваясь их публичным признанием. Чем раньше допущенная ошибка будет обработана до стадии, делающей приемлемым ее публичное признание, тем лучше. Но тяжелые решения всегда требуют времени, поэтому для контроля повреждений могут быть полезны такие фигуры речи, как:

• нам потребовалось время для тщательной проверки всех обстоятельств;

• мы не могли не дать развиться интересной и многообещающей идее;

• мы дали все возможности проявить себя нашим (визионерам, руководителям, партнерам, сотрудникам и т. д.);

• мы сделали все необходимое и возможное, теперь нас не в чем упрекнуть.

Идея в целом понятна. Время непрерывно, репутация не только непрерывна, но и накопительна. Ни то, ни другое не может и не должно рассматриваться в качестве ресурса. Даже из этой короткой главы понятно, что обработка этих потерь требует совершенно особых навыков.

А уметь публично признавать ошибки обязательно. Некоторые полезные подходы мы рассмотрели, это, конечно, потребует усилий и даже может быть неприятно, но по сравнению с неизбежными пос-ледствиями непризнания ошибок это такая мелочь. Чтобы не увлекаться, необходимо постоянно прикладывать усилия и уделять внимание не только своим решениям, но и мотивам, по которым они принимаются. Созависимость со временем разовьется в том или ином виде – поддерживать ее в контролируемом или хотя бы осознаваемом состоянии определенно стоит.

Все необходимое зашедшим в отрасль прямо из цифровой информацонной среды мы уже рассмотрели. В играх вероятного мы могли только обозначить механизмы формирования понимания, но не сформировать это понимание за вас. В играх возможного мы рассмотрели информационное ремесло, неотступно сопутствующее теперь творчеству, но творить все равно вам. Здесь мы можем только проверить наличие и подгонку снаряжения, состоящего из трудных навыков, требующих набивания своих шишек. Степень вовлеченности во все это – личное дело каждого.

Осталось только справочно упомянуть массовые информационные эффекты. Можно создать бесконечно актуальный сегодня мем, но завтра или в крайнем случае послезавтра острейшие и актуальнейшие тренды сменятся, и этот мем не уйдет в историю, а просто растворится без следа. То, что воздух, доступный для сотрясания, теперь стал цифровым, глобальным и технически совершенным, сути не меняет совсем. В чем-то мы приблизились здесь к раскованности и свободе дописьменной безответственной болтовни, и это по-своему прекрасно и в чем-то даже бесценно. Тем не менее, придавать сколько-нибудь большее значение этому не стоит. Память долговременная связывает нас через все бесконечно подвижное, в нашем случае цифровое, с вечностью, не больше и не меньше, и работает по совершенно другим принципам. Пытаться делать из меметики что-то похожее на дисциплину, пусть не научную, но хотя бы маргинальную, – жестокая ошибка, или как сказали бы носители английского языка, grievous error. Кто из изучающих английский как иностранный сможет объяснить смысловые особенности и тонкости этого выражения?

Как бы там ни было, сотрясать воздух потенциально несущими смысл сигналами увлекательно, но пытаться извлекать из этого какую-то пользу настолько опасно, что ситуация такой grievous error складывается не только стремительно, но и незаметно. В течение сегодняшнего дня мы можем воспользоваться ситуацией и попытаться не только назвать черное белым, но и даже попытаться подвести под это мощные теоретические обоснования. Однако завтра ситуация изменится, и придется вносить существенные изменения и в текущую обсуждаемую повестку, и в мощные теоретические обоснования тоже.

У Фомы Аквинского было на этот счет интересное учение об акциденции и субстанции, состоящее очень примерно в том, что вещи проникнуты обширной и всегда не полностью раскрывающейся нашему восприятию сутью – субстанцией. То, что мы можем видеть в каждый данный момент времени, называется акциденцией, и, в общем-то, случайно, потому как фрагментарно и подлежит изменениям в плане развития, заложенного в субстанции.

Так в течение какого-то непродолжительного времени можно рассматривать болезнь как акциденцию здоровья, бедность как акциденцию богатства, никчемность и покинутость как акциденцию успеха и популярности, поражение как акциденцию победы. Кто-то сейчас мог прочитать знакомые конструкции и мотивы, не так ли, innit? Но в целом что-то здесь фундаментально не так. В конечном счете, учение Фомы Аквинского об акциденции и субстанции особенно не пригодилось, разве что теоретическим физикам в теории струн и суперструн, которые тоже сильно многомерны, и всегда проявляются только очень частно. Но у физиков давно уже что-то с этим тоже не очень получается.

Все это очень интересно, но с увлекательной эфемерностью есть всего пара проблем, правда, очень серьезных. Во-первых, если вы строите свою стратегию на эфемерности памяти аудитории в стиле министерства правды Джорджа Оруэлла, нужно быть готовым к тому, что она универсальна, и аудитория, реагирующая на продвигаемую вами эфемерную повестку, с той же готовностью откликнется на такую же повестку из любого другого источника, и дальше придется нести совершенно откровенную чушь про вражескую пропаганду и вводить цензуру, что природе цифровой информационной сети некоторым образом противоречит.

Во-вторых, прямо по Козьме Пруткову, никто из такой эфемерно манипулируемой аудитории не ошибется в применении принципа

Естественная человеческая склонность к ошибкам не означает ни глупости, ни наивности.

Автор очень ждал такого прочтения неоднократно встречавшегося здесь эвфемизма, что «вся практическая польза из применения понятия симулякра уже извлечена». То, что информационный образ действительности не может и не обязан этой действительности соответствовать – это общая глобальная проблема для ответственной и согласованной проработки в масштабах всего человечества, не больше и не меньше. Ни в коем случае не уязвимость для эксплуатации в целях извлечения выгоды.

Не важно, насколько технически совершенны наши возможности обманывать аудиторию – полагаться на это нельзя. Попытавшись построить информационную стратегию на обмане аудитории средствами эксплуатации уязвимостей эфемерности, можно выстроить только рецепт катастрофы.

Итог этому просто и ясно подводится в одном из абзацев последней главы «Заводного апельсина» Энтони Берджесса:

Юность не вечна, о да. Принимать участников аудитории за такие маленькие заводные штучки – намного больше, чем grievous error. Нужно хотя бы дочитать до конца «Заводной апельсин» и как следует постараться понять прочитанное. Здесь все, хоть и увлекаются немного по дороге, вырастают и хотят со старанием и достоинством пройти свой путь между своими предками и своими потомками. И если вы не готовы быть со своей аудиторией ответственно и неотступно на всем этом пути, скорее всего, не стоит ничего начинать. Сидите себе спокойно и залипайте в то, что сделают готовые к этому.

Если готовы – это совсем другая история, идущая далеко за пределы нашего исследования. Как сказал Мартин Хайдеггер,

Чтобы по сложившейся в цифровой информационной среде традиции говорить о своих устремлениях «сделать мир лучше», нужно знать очень и очень много. В этой короткой книге мы едва этого коснулись.

Впрочем, цифровой воздух для сотрясания открыт и доступен всем, и мы по традиции завершаем последнюю часть об играх состоявшегося искрометным поэтическим фрагментом:

Самое время подытожить все, что мы обсуждали ранее о всякого рода играх. Не просто же так мы затевали все эти разговоры. Самое важное, к чему мы пришли в финале игр состоявшегося, – замечание всеобщей очевидности того, что информационная модель действительности самой действительности соответствовать не может и, в целом, не обязана. Здесь нужно решительно приглушить все навыки скорочтения и очень тщательно сосредоточиться на том, чтобы воспринять эту важнейшую мысль во всей доступной для охватывания вниманием полноте.

Информационная модель действительности, доступная каждому пользователю Интернета, отражает прежде всего попытки понять происходящее вокруг, которые могут оказаться не только неуспешными, но и не принести не то что приемлемых – даже удовлетворительных результатов. Всю длинную красную нить работы с гипотезами мы здесь протягиваем исключительно для того, чтобы иметь возможности смягчать все эти затруднения.

Желающим использовать рассогласованность действительности (которую априори невозможно устранить) с ее информационной моделью в качестве уязвимости для эксплуатации и с целью извлечения выгоды нужно прежде всего помнить о том, что здесь все украдено до нас. Не стоит лелеять фантазии о «направлении» или даже «формировании» реальности. Еще раз: у каждого из нас формируется навык не верить своим глазам, если написанное не соответствует очевидному. Никто ни ошибется. Ожидать и полагаться на подобного рода искажения не следует.

Далее речь пойдет о том, как компетентно и ответственно подойти к решению проблемы неполноты и внутренней противоречивости любой информационной модели: выделить фрагмент очевидного, замечание которого можно фактически осилить, и сформировать из этого какую-никакую привычку. Решений, которые будут работать всегда и везде, нет и не предвидится: работать головой придется всю жизнь. Не будем, впрочем, делать вид, что мы первые заметили, что твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад. Наша задача здесь – разобрать несколько не вполне очевидных подробностей этого принципа.

Все игры принадлежат уровню построения информационной модели действительности, но не самой действительности. Действительности принадлежит здесь только ответственность, прекращающая игры всех возможных уровней безжалостно и безвозвратно, как только мы приступаем к исполнению смоделированных и проработанных в играх решений.

Любые игры возможны тогда и только тогда, когда все исходы игры одинаково приемлемы для игрока. Если вы не готовы практиковаться в обработке последствий своих поступков, нужно остановиться на играх вероятного. Если обработка последствий своих поступков выявляет любые пробелы в навыках, делающие невозможной полноту ответственности, необходимо оставаться в играх возможного до полного закрытия пробелов и овладения полнотой ответственности.

Однако каждый обладающий сколько-нибудь значимой компетенцией человек естественно стремится к тому уровню, на котором он уже не компетентен. Понять, компетентен ты где-то или нет, заранее невозможно, – можно только попробовать и узнать. Не попробуешь – точно не узнаешь. Попробуешь – может случиться по-всякому, и что дальше с этим делать – личное дело каждого. Есть масса веских причин, по которым за одного битого двух небитых дают.

Никто кроме вас за вас ничего этого никогда не сделает – все только самостоятельно. Для создания возможностей понимания этого мы здесь ведем еще одну длинную красную нить личной вовлеченности.

Цифровая информационная среда опровергла весь перечень увлекательных идей о том, что весь мир существует только в человеческом сознании, настолько просто и буднично, что мало кто обратил на это внимание. Мы довольно долго рассуждали о том, как процессы передачи и обработки информации разделяются между собой слоями соответствующих функциональных протоколов, и о том, как это структурирование подчеркивает сложности установления какой бы то ни было совместимости. Да, для совместимости сначала необходимо узнать о характере, содержании и уровнях приемлемости ошибок других людей, и только затем принимать осмысленное волевое решение повторять их или же нет.

С другой стороны, кажется очевидным, что зрение, слух и остальные чувства у всех примерно одинаковые, и если каждый из нас использует их для ориентирования в окружающем мире, можно предположить, что если обеспечена примерная равномерность передачи сигналов, воспринимаемых каждым человеком в ощущениях, то можно выдвинуть гипотезу о том, что кроме этой передачи сигналов, ничего другого существовать и не обязано. На уровне ощущений существование чего-то идущего за их пределы установить все равно будет невозможно. Примерно так выглядит самая простая формулировка идей солипсизма.

Если пересчитать все «примерно» и «можно предположить», встречающиеся в этой формулировке, можно заметить ее значительную неустойчивость. Заметим также, что это самая краткая и примерная формулировка этих идей, для строгости и точности нужно добавить еще несколько «примерно» и «можно предположить» – числом кратно большим, чем то, что мы только что пересчитали, так что все на самом деле еще намного больше притянуто за уши.

Редчайшие светочи мышления, начиная с Уильяма Оккама, прозревали все эти несоответствия за столетия до того, как цифровая информационная среда сделала их очевидными для всех. Это, пожалуй, одна из важнейших причин, по которым мыслители, утверждавшие отсутствие универсальных понятий, не поняты в полной мере и по сей день. Похожие идеи, впрочем, встречались еще намного раньше – со времен древнегреческой философии, но мы рассматриваем их, начиная именно с Уильяма Оккама, потому что до него формулировкам этих идей существенно не хватало ясности. Мы, конечно, можем допустить, что и античные философы прекрасно об этом знали, только не могли выразить из-за недостаточности имевшегося тогда понятийного аппарата, но увлекаться предположениями все же не будем.

Суровая правда жизни – в том, что все всеобщие протоколы обмена информацией гарантируют каждому участнику прежде всего возможность совершать свои собственные индивидуальные ошибки. Отнесемся с пониманием к тому, что в доцифровые времена поверить кому-то на слово было очень сложно, не имея под рукой повседневно доступных технических средств, позволяющих «воткнуться» в эти ошибки самостоятельно.

Мы не загружены в матрицу, расходимся. Механизмы, которые позволяют нам воспринимать и обрабатывать информацию, намного сложнее глобальной сети виртуальной реальности: создав собственную глобальную цифровую информационную среду, человечество приблизилось к пониманию этих механизмов весьма незначительно. Сейчас мы находимся в самом начале стадии осознания выявленных несоответствий и проблем.

С другой стороны, идея матрицы могла бы быть очень полезна желающим «формировать» реальность, воздействуя на ее информационную модель. Но здесь тоже результаты получены, скорее, неудовлетворительные.

И хотя неотступно следующая за высокой личной вовлечённостью мотивация «несмотря на все неудачи других, у меня точно получится» почти всегда непреодолима, а самые простые решения – не всегда самые верные, но всегда самые привлекательные, не увлекаемся фантазиями о возможности каких-то тривиальных решений, и используем новые возможности цифровой информационной среды для постижения остающейся далеко за ее пределами действительности. Теперь, когда это всем очевидно, что-то становится немного проще. Не зря мы прошли семь столетий развития человеческой мысли с Уильяма Оккама, ой, не зря…

Цифровая информационная среда, словно лакмусовая бумага, со всей ясностью проявила область вымысла, образующуюся там, где информационная модель действительности ощутимо расходится с реальностью. Отнесемся с пониманием к стремлению культуры, прежде всего духовной, контролировать весьма масштабные и опасные уязвимости, которые раскрываются столь зловеще и привлекательно. Все это изначальное фоновое беспокойство чаще всего сосредоточено вокруг понятия первородного греха. Постараемся не отвлекаться на фигуры речи, выглядящие слишком обвинительно, и попробуем заметить здесь стремление мотивировать каждого индивидуума, неизбежно обращенного к своему уделу этой области вымысла, стараться обходить пропасти лжи, лицемерия и манипулирования.

Здесь у нас, впрочем, нет задачи ни погружаться в богословские дискуссии, ни излишней демонизацией обесценивать богатейшие возможности области вымысла, созданные этими опаснейшими серьезнейшими уязвимостями. Ни их опасность, ни их серьезность мы здесь не оспариваем – лишь готовимся подойти к раскрытию соответствующих этим уязвимостям возможностей разумно и ответственно.

Все время своего существования человечество прежде всего пытается найти устойчивый разумный баланс нахождения в этой всеобщей сфере вымысла. Не всегда эти усилия воспринимались и осознавались именно в этом качестве: какие-то уточнения и подробности еще непременно последуют. Наша же задача здесь – разобраться в том, что известно к данному моменту. Хорошо бы здесь вспомнить фрагмент из самого начала этой книги о том, что именно процессы и средства коммуникации человечество развивает в приоритетном режиме. Коммуникация в данном контексте понимается как способ пребывания человечества в его всеобщей области вымысла, соответственно, сверхценность усилий, направленных на то, чтобы сделать эту область доступной, устойчивой, однородной и быстрой, становится сама собой понятной.

Суровая правда жизни заключается в том, информационная модель действительности каждому носителю ближе и удобнее, чем сама действительность, а потому для большинства из нас и более ценна и значима. Если применить здесь доцифровую формулировку представления о действительности, ничего не поменяется. С чем-то в этом фундаментальном порядке вещей пока не справился ни один качественный переход совершенствования средств коммуникации. И матрица всеобъемлющего представления о действительности, способного объединить в себе всех, так и остается фантазией, нелепость и наивность которой стала настолько очевидной, что даже не интересно это обсуждать.

Попробуем разглядеть за широко разлившимся в цифровой информационной сети нигилизмом со стойким привкусом цинизма не только нежелание погружаться в доцифровую культуру, но и постоянное привычно-буднично переживамое здравое понимание того, что любые представления о действительности разобьются о нее скорее раньше, чем позже. Если порезы об эту грань разумного – неизбежны, к чему встраиваться в сложные понятийные модели?

Если порезы о грань разумного неизбежны, важнее найти тех, с кем ты готов их получить, чем то, с помощью чего их можно попытаться избежать. Так сравнительно просто и незатейливо возникают сообщества совместимости и формируются аудитории. Эти процессы, возможно, могли стать чуть более понятными по мере развития нашего повествования. Цифровые поколения не изобрели обработку гипотез: они всего лишь появились уже после того, как неизбежность необходимости устойчивой обработки гипотез была не только доказана, но и предоставлена всем в повседневной коммуникационной реальности.

То, что человеческая культура до начала XX века развивалась в стремлении создания таких представлений о действительности, которые должны были бы исключить возможность порезов о грань разумного полностью, совершенно определенно выглядит в наш незамутненно-прагматичный цифровой век как одна огромная сплошная уязвимость. Тем не менее, некоторые фрагменты доцифровой культуры могут оказаться полезны в том, чтобы иметь возможности как-то контролировать то, что от каждого из нас будет оставаться после таких порезов.

Были битые с небитыми, а теперь вот порезы о грань разумного… Ох и непростые здесь у нас метафоры!

Попробуем разобраться, в чем может быть смысл в изучении философии. В Интернете довольно просто встретить заманчивые рассуждения о том, что изучать философию современно, круто, а иногда даже сексуально. Добрый дедушка Зигмунд Фрейд не то чтобы в гробу переворачивается, но от такого лихого захода в «продающие» тексты ему, наверное, было бы непросто скрыть восторженное ликование под показным смущением. В действительности преимущества изучения философии определенно есть, но не совсем такие. Острая грань разумного настигает всех неторопливо, но неизбежно.

Теперь осталось только совладать с прилипчивостью «продающих» текстов, прикрутить внезапно разошедшийся было градус поэтичности изложения и спокойно и сосредоточенно сделать обзор того, в чем и как нам все-таки может пригодиться философия.

Продравшись через пространную проповедь необходимости постоянного совершенствования навыков обработки гипотез, очень важно не забывать о том, что без других навыков формирования представлений о действительности обработка гипотез может привести только к потерям времени на самостоятельное изобретение того, что уже известно и опробовано. При недостатке информированности изобретательность – отрицательная черта.

То, что любые представления о действительности о нее неизбежно разобьются, не освобождает от необходимости прорабатывать эти представления компетентно и ответственно. Работа с гипотезами – это примерно о том, как свести к минимуму порезы осколками разбившихся о действительность представлений о ней. А в том, как прорабатывать эти представления, чтобы осколки получались, насколько это возможно, безопасными и подходящими для дальнейшей обработки, философия как раз и может чем-то помочь. Сексом, правда, здесь даже не пахнет, верить «продающей» заманухе нельзя.

На одном из своих семинаров Мартин Хайдеггер рассказал об Аристотеле дословно так: «Аристотель родился, работал и умер». При очевидном недостатке подробностей суть схвачена в общем верно. С осознанием неизбежных ограничений краткости приступим к попыткам уложить всю известную к данному моменту историю философии в оставшуюся половину главы.

Сначала философы пытались понять и объяснить хоть что-нибудь. Что-то начало получаться, но в целостную картину пока не складывалось. На несколько столетий с этим затруднением помогло создание представления о всеведущем и всемогущем едином Боге, занявшем место постоянно недостающего стабилизирующего фактора. Далее эпохи сменялись, наступила эпоха Просвещения, где необходимость в этом стабилизирующем факторе постепенно отпала. Методология науки начала формироваться в направлении обретения возможности познания и объяснения всего многообразия окружающих вещей и явлений. Развились точные и естественные науки, применение их достижений существенно улучшило качество жизни человечества. Стала понятна необходимость извлечения всей возможной практической пользы из научно-технического прогресса путем наибольшего расширения сферы его применения. Так среди проблем Давида Гильберта было поставлено доказательство возможности научного метода объяснить все. Тут-то этот праздник жизни и закончился: этот фрагмент мы уже обсуждали ранее.

Все это время философия существовала рядом с человечеством и со всей наукой, неустанно и ответственно выполняя отведенную ей роль. Со стороны науки философия помогала каждому ужиться со всей суммой знаний, известных к тому времени всему человечеству. Это иллюстрация того, что мы здесь назвали «решением без проблемы». Со стороны действительности философия помогала человеку справиться со всей суммой страданий, встречающихся индивидууму в частично познанной к тому моменту действительности. Это остается проблемой без решения настолько давно, насколько, в принципе, это изначально может быть известно, запомнено и сформулировано.

В деле создания оптимальных на каждый обрабатываемый момент представлений о действительности философия определяла наилучший известный путь самообразования. Самосомнения – в самых ранних периодах, самопринуждения к вере – во времена формирования представлений о Боге, а затем – наиболее развившегося к немецким классическим временам самооправдания. Тогда ли зародилось понимание конечности усилий самооправдания? Не будем увлекаться предположениями, проследим лишь за известными переходами к самовозвеличиванию Фридриха Ницше, а затем к самообвинению Серена Кьеркегора.

Прежде чем дело дошло до самозапугивания Мартина Хайдеггера, его преданный искренний учитель Эдмунд Гуссерль собрал в феноменологии всю сумму знаний и о представлениях о действительности, и о неизбежности их разрушения об действительность. Феноменология методологически безупречна, но все еще неосуществима и потому пока несколько бесполезна. Если с Уильямом Оккамом мы понемногу начинаем справляться, то для освоения учения Гуссерля могут потребоваться еще несколько столетий и, возможно, еще несколько качественных переходов в развитии средств коммуникации.

После Гуссерля всю науку о действительности как таковой и представлениях о ней на симулякры извели и все украли. Вот вам и вся история философии. Нам остается только точно знать, что истина где-то рядом – между уже пройденными и проверенными полюсами само-чего-то-там. Точно знать, а уже не просто верить, – с этим философии справиться удалось.

Затянувшаяся глава просто взывает к явной формулировке ее единственной мысли. Предлагается читать ее медленно и вдумчиво, пока ее основная мысль не обретет-таки единственности и неповторимости: любое и всякое знание принадлежит только одному обладающему им и развивающему его человеку. Так что философию изучать определенно полезно: эта активность начнет приносить плоды уже через 20–30 лет – период, в историческом измерении буквально ничтожный. Заманчиво и даже по-своему сексуально, innit?

Не ждем, что что обещанные через 20–30 лет выгоды изучения философии кого-то привлекли, совсем это что-то не сексуально. Но если вдруг что-то кого-то заинтересовало или показалось близким, в чем-то знакомым или интересным, уделить внимание проработке таких зацепок определенно имеет смысл. Каждому даются испытания по его силам и предрасположенности. Не попробуешь – не узнаешь, в конце концов. Да, с созданием благоприятного информационного образа привлекательности усилий по изучению философии что-то не очень заладилось, даже с упоминанием сексуальности. Что уж, действительность безжалостна, да.

Тем не менее, философия, прежде чем достигнет само-чего-то-там-неочевидного, остается прежде всего и очень необходимым средством самокопания. Здесь можно, конечно, проявлять терпение и упорство, главное – не забывать, что эвфемизм «человек не глупый, но увлекающийся» на правдорубском звучит довольно грубо и в чем-то даже оскорбительно.

Прежде чем мы все-таки перейдем к основному предмету этой части – достоверности, для справки перечислим интересные факты о философии:

• в дисциплине философии принято при рассмотрении любой темы по возможности полно рассматривать сложившееся к данному времени философское представление об этой теме (здесь действительность горько рыдает где-то в углу вместе со всеми известными к данному времени представлениями о себе);

• так философия в какой-то момент свелась к рассуждениям о ранее интересовавшихся обсуждаемой темой философах;

• замечая этот, но не только этот эффект, Мартин Хайдеггер не менее чем однажды пожаловался, что «мы больше не мыслим, мы занимаемся философией»;

• со времен Сократа, заметившего, что философская компетентность состоит в возможности образованного и обоснованного понимания того, что «я знаю, что я ничего не знаю», в философии ничего существенно не изменилось;

• настоящая философия закончилась на Эдмунде Гуссерле, с Мартина Хайдеггера же начинается нарочито пустая словесная игра в условиях полной утраты интеллектуальных, духовных и нравственных ориентиров, и сложившееся затем понятие симулякра – всего лишь яркий индикатор этой утраты.

Последнее, впрочем, пока только частное мнение автора, а вот вы попробуйте разбить это об действительность.

Но не об этом мы, не об этом. Самокопание – хоть философское, хоть самостоятельное весьма ограничено в возможностях. И хотя без самокопания как такового не построить сколько-нибудь интересных представлений о действительности, разбить об нее которые было бы полезно и, возможно, даже приятно, хоть в одиночестве, хоть в компании, хоть в аудитории, одиночки могут только фантазировать.

Для визионерства, стратегического планирования и «делания этого мира лучше» требуется согласованность, а именно способность разделить свои представления о действительности с другими участниками таковых инициатив и заключить с ними надёжное сотрудничество, как минимум, в плане сделок, обеспечивающих данные кампании.

Тему «неигрушечности» достоверности предлагается считать раскрытой. Что могли, упомянули в кратких обзорах, что оставили за пределами рассмотрения, – примерно перечислили. Формирование и формулирование выводов и закономерностей, которые вошли в первые ультраконцептуальные главы части о достоверности заняли у автора примерно полжизни. Остается только догадываться о том, насколько серьезно вас это утомило, уважаемый читатель.

Или, как мы уже шутили ранее, легко убедиться, что приведенный фрагмент кода не работает. Так-то.

Длительный заезд в глубины загадочного, но общезначимого продолжится еще немного вовсе не для нагнетания чего бы то ни было. Здесь нужно только насколько возможно полно обозначить проблемную область, которую мы могли бы обработать хотя бы в первом приближении. Не ждем, что у нас здесь получится то, что у человечества пока еще искони не получалось, но некоторые ориентиры наметить сможем. Невозможно правильно подойти к решению проблемы, даже частичному, не осмыслив области и сути проблемы во всей возможной полноте. Этим пока и займемся: до выявления механизмов возникновения информационных затруднений и отыскания ориентиров для выхода из этих затруднений мы дойдем в свое время, не переключайтесь.

Ранее мы доказывали, что самое простое решение может быть верным только в очень ограниченном наборе случаев, с человеческой деятельностью связанных незначительно. Для работоспособности самых простых решений критически необходима наименьшая сопоставленность с областью вымысла, постоянно сопутствующей каждому человеку. Как только из области вымысла люди с помощью коммуникации и мышления начинают извлекать решения для своих проблем, даже угадать необходимое для нахождения верного решения количество уровней косвенности становится уже сложно, не то что найти это решение.

Любителей блеснуть «бритвой Оккама» почему-то не останавливает абсолютно очевидное наблюдение о том, что если бы принцип «самое простое решение – самое правильное» был верен, то человечество бы вовсе не нуждалось ни в следователях, ни в аудиторах, ни во всех прочих ревизорах. Точно исчислить уровни косвенности, определяющие исследуемую проблему, и пройти их верно – сложнейшая и важнейшая интеллектуальная работа. Именно поэтому один из наиболее популярных и массово издаваемых литературных жанров – детектив, а деятели тру-крайм по праву считаются элитой мира цифрового контента.

Все просто: если упустить хотя бы один значимый уровень косвенности, мы придем к неверному решению. Исследованных уровней косвенности для верного решения проблемы должно быть ровно столько, сколько нужно. Можно в продолжение полемики о «самом простом решении» попытаться прийти к консенсусу о минимально необходимом для решения количестве уровней косвенности. Интересная, в общем, идея, и всякого рода экономность, лаконичность, простоту и прочую скупость, конечно же, нужно всячески поддерживать. Но «ровно столько, сколько нужно» – это всегда определенное число, к которому не применимы понятия ни минимума, ни, кстати, максимума.

Каждый новый уровень косвенности в решении вводится только в силу необходимости. Принцип скупости безусловно работает только с уровнями косвенности, только здесь и сейчас. Все понятия в качестве элементов используемого здесь и сейчас глоссария необходимо представляют собой специфически обрабатываемые в предметной области уровни косвенности, и с понятиями принцип скупости таким образом работает. «Сущности, не умножающиеся без необходимости» претендуют на общезначимость и даже универсальность, и потому отлетают в увлекательную, но изначально ошибочную пустоту словесной игры, всегда разверзающуюся при попытках объять необъятное. Это одна из важнейших причин, почему читатели любят детективы и не любят философию.

Впрочем, исчисление в названии главы стоит раньше детективов и приключений, и главным ее предметом остается верное использование необходимого количества уровней косвенности для каждой фактически решаемой проблемы. Когда мы ищем точное число этих уровней – это детектив, это постоянное удержание внимания давлением необходимости, это динамика оптимального движения к определенной цели. Со светлых идей о том, что самое простое решение – самое правильное, начинаются только увлекательные приключения, удерживающие внимание тем, что все намного сложнее, чем казалось. Значимость и ценность верной последовательности необходимых уровней косвенности дополнительно подтверждается известным наблюдением о том, что хорошие детективы бывает интересно перечитывать. Даже если помнишь, чем все закончилось и кто убийца. Все необходимые для достижения финала уровни косвенности упомнить непросто, а освежить еще раз может быть и интересно, и приятно и, может быть, чем-то полезно. Приключения в этом смысле более одноразовы, банальная наблюдательность подтверждает, что склонность к чрезмерным упрощениям преодолима сравнительно несложно.

Теперь пора продолжить разговор о том, чего еще можно достичь пересчитыванием уровней косвенности. Все «здесь и сейчас» когда-то неизбежно уходят в прошлое, и что-то сохраняется в памяти и человечества, и отдельных людей, и окутывается постоянно неубывающей областью вымысла. Через какое-то время из нее начинают проступать еще более интересные эффекты и задачи, определенно стоящие следующей мысли и следующей главы.

Никто не обещал, что рассмотрение достоверности будет простым. Добавим несколько смелых штрихов к описанию достоверности в качестве набора способов и подходов организованного ограничения области вымысла. Не забудем отдельно пояснить за упоминание достоверности и вымысла в одной фразе, что уже само по себе очень смело. Полезно помнить о том, что формы организованного управления вымыслом пронизывают всю деятельность человечества: литература, исследования, продажи, проектирование, планирование, операционная и итоговая отчетность, затем ревизии, аудит и расследования.

Еще раз: в основе всех этих всеобщих процессов лежит прежде всего вымысел. Именно его пространство, в котором неизбежно оказывается каждый человек в качестве носителя мышления, делает возможной любую человеческую деятельность. Человечество проще и надежнее всего определить как популяцию определенного биологического вида, объединенную общим пространством вымысла и коммуникации. Прежде всего вымысел, затем коммуникация, и только потом возможно установление какой-никакой достоверности. Исключение вымысла из этой последовательности рассмотрения создает самые большие и самые опасные уязвимости для любого мышления.

То, что работать с вымыслом напрямую в большинстве областей деятельности не принято, не значит, что вымысел – это какая-то пренебрежимая фикция. Все понимают могущество и потенциальную опасность вымысла, поэтому во всех аспектах практической деятельности вымысел оборачивается в фиксированные организованные формы взаимодействия. Вымысел – это своего рода информационная атмосфера, окружающая все человечество и каждого человека, настолько же привычная и незаметная, как воздух, и настолько же необходимая.

Вернемся, впрочем, к теориям заговора – будем придерживать съезды в общезначимое в минимально необходимом управляемом объеме. Мы можем добавлять не только уровни косвенности, необходимые для решения проблемы, но и избыточные. Это одна из фрагментарных уязвимостей мышления, и тем не менее, одна из самых важных. Именно поэтому мы подробно рассмотрели все формулировки принципов скупости, не исключая самых неловких, и выделили критически необходимую суть.

Однако, если решаемая проблема масштабна, сложна и исторически отделена от времени рассмотрения, понять, необходим ли вводимый уровень косвенности или избыточен, бывает сложно. А увлечься, наоборот, просто. Для осознания глубины этой проблематики может быть полезно прочитать роман Умберто Эко «Пражское кладбище». Там один из персонажей произносит поразительную в своей простоте и глубине фразу, ставящую жирную точку во всех вопросах достоверности на все времена:

Спокойно, не расходимся: достоверность по-прежнему возможна и может состояться время от времени. Тем не менее, здесь мы уже можем сформулировать главный урок истории. Он не состоит в том, что человечество необучаемо – с этим почти всегда неверно цитируемым фрагментом мы разберемся чуть позже. Главный урок истории в том, что никто не знает, какие исторические документы в какой мере оформлены по этому принципу. Историю пишут не только победители, все еще намного сложнее.

Однако, из непосредственно полезного можно отметить то, что для каждого вводимого уровня косвенности должна быть эффективно верифицируемая гипотеза. Важно помнить об этом и не начинать проработки гипотез, которые не сможете закончить. Чтобы не увлекаться, полезно помнить о наблюдении Альберта Эйнштейна, отметившего в природе две бесконечности: Вселенную и человеческую глупость. Если бесконечность Вселенной носит скорее терминологический характер, то бесконечность человеческой глупости всегда эмпирически достижима путем введения ошибочных или избыточных уровней косвенности. Имеется в виду, что здесь всегда можно измыслить что-то еще, в области вымысла пределов нет.

Для развернутой справки об избыточных уровнях косвенности и многообразии подходов к исторической достоверности может быть полезно прочитать роман Умберто Эко «Баудолино». Это не противоядие от склонности к теориям заговора, а скорее вакцина: принимайте с осторожностью, так как можно достичь прямо противоположного эффекта при недостаточности интеллектуального иммунитета.

Предельно допустимый уровень вымысла в коммуникации можно увидеть в этом анекдоте:

Все, что идет за пределы этой в общем бескорыстной коммуникационной стратегии, зловеще чревато, и понятие первородного греха при всех неловкостях все же не зря широко известно. Вдыхаем ровно столько вымысла, сколько нужно. Гипервентиляция так же опасна, как удушье.

Перечисление наиболее общих процессов человеческой деятельности в качестве устоявшихся форм обработки вымысла просто взывает к пояснениям. Как так получается, что самые строгие и надежные процессы, определяющие прогресс и непосредственно влияющие на качество жизни человечества и каждого человека в отдельности, оказались не только связаны с вымыслом, но и в критической зависимости от него? Разобраться в этом не очень сложно, попробуем уложиться прямо в эту главу.

Дело здесь всего лишь в том, что человеческое мышление, направленное в будущее, изначально и неизбежно обязано работать с вещами и событиями, которых пока еще нет. Направить мышление в прошлое мы немного пытались в предыдущей главе, результаты этой попытки в лучшем случае могут вызывать легкое беспокойство. Впрочем, не будем увлекаться чередованием времен. Хотя отсюда очень ясно следует, что категории времени принадлежат прежде всего мышлению, преследовать эту увлекательнейшую зацепку здесь мы не будем, хватит нам пока философии. Смотрим в будущее, проектируем и планируем, не забываем о непрерывности ответственности головы за то, куда сядет зад, и надеемся на лучшее.

Чтобы хотя бы когда-нибудь прийти к правде или к какой-никакой достоверности, мы должны начинать с правдоподобия. В какой-то момент приходится ограничивать свою фантазию и направлять воображение на то, чего пока нет, но могло бы быть. Доступная всем мыслящим людям атмосфера вымысла может использоваться в трех принципиально разных контекстах:

• добросовестное, компетентное и ответственное правдоподобие;

• ограниченно компетентное, но искреннее заблуждение, еще могущее быть обработанным ответственно;

• умышленно недобросовестная эксплуатация уязвимостей вымысла.

В любой области человеческой деятельности все, что касается компетенций в освоении предметной области, упаковывается в так называемые hard skills, профессиональные навыки. Все, что затрагивает сферу коммуникации, сотрудничества и командной работы, упаковывается в soft skills, деловые и личные качества. Не будем сейчас увлекаться трудностями перевода, просто отметим, что английское чередование hard/soft выглядит более структурированно и аккуратно, а в предложении на русском «Профессионализм определяется в том числе и набором деловых и личных качеств», хоть и наметилась какая-то путаница, но появился проблеск надежды применить личные качества не только в профессиональном контексте.

Про знания, умения и навыки все примерно понятно: в этих аккуратных, понятных и относительно безопасных упаковочках фрагменты вымысла и осваиваются большинством людей. Да и при чем здесь вымысел вообще? Большинство людей прожили всю жизнь долго и счастливо на одних знаниях, умениях и навыках без всей вот этой мыслительной избыточности. Но теперь в цифровой информационной среде вымысел может приобретать зримость, слышимость и даже почти осязаемость на кончиках пальцев каждого пользователя Интернета, потому и приходится погружаться во все подробности этой пока еще загадочной механики.

Для любителей остроты и броскости есть принцип «бритвы Хэнлона»:

Не волшебная палочка командиров и руководителей, конечно, но вполне рабочий инструмент в умелых руках. Бывает всякое, и контексты использования вымысла могут переключаться стремительно и внезапно, особенно по юности и неопытности, особенно под давлением важности и срочности. Отдельно обратим внимание на то, что обращенность каждого человека к его индивидуальному уделу области вымысла не означает его склонности ко лжи. Привлекательность применения принципа «Все врут» можно понять – никому не хочется без крайней необходимости погружаться в эти вот рассуждения, которые мы так тщательно ведем: все должно быть компактно и подготовлено к худшему исходу. Но нет, здесь, увы, при сокращении теряется много больше, чем в недавно прозвучавшем рассказе о рождении, работе и смерти Аристотеля.

Атмосфера вымысла еще долго будет прежде всего пространством непостижимого. В античности о ней говорили: «Мысль изреченная есть ложь», религия предложила «первородный грех», наука – формальную логику. У каждого подхода есть свои преимущества и недостатки. Здесь мы просто рассматриваем вымысел как транспортный уровень человеческой коммуникации и ответственно используем его возможности, осознанно контролируя его уязвимости.

Лихо закручивающийся в нашем повествовании клубок вымысла, достоверности, лжи и процессов практической деятельности может начать производить немного беспорядочное впечатление. Попытаемся распутаться немного, поговорим о чем-то несложном и почти знакомом. Уже вполне органично встраивающаяся в нашу метафорику фраза «Врет, как дышит» чаще всего применяется где-то неподалеку от процессов, связанных с продажами.

Сейчас нужно приглушить привычки к чрезмерному упрощению по поводу и без такового, пагубность которых мы буквально недавно рассматривали отнюдь не просто из какого-то отвлеченного интереса. Привычка готовиться к худшему, в общем, не вредна, и определенно может пригодиться где угодно, но вот явно не здесь. Здесь нам нужно без упрощений и пессимизации разглядеть в широко задействующих вымысел обычаях процесса продаж что-то здравое и даже необходимое.

А, нет, давайте упростим немного все-таки. Нет у нас здесь задачи пересказывать проповеди о том, что продается не товар или услуга, а их ценностное предложение, во многом состоящее в изменении качества жизни покупателя. Просто заметим, что почти всю цифровую информационную среду продал этому миру Стив Джобс. Да, все началось с того самого iPod, емкость которого была обозначена как «тысяча песен». Потом пришлось убить BlackBerry выпуском iPhone, с тех пор так и завертелась вся цифровая информационная среда, прагматику которой мы теперь и обсуждаем. Нет ничего зазорного в том, что для многих высококлассных специалистов по продажам Стив Джобс еще долго будет оставаться важнейшей ролевой моделью.

Как бы мы узнали, что нам нужны эти ценностные предложения, способные существенно изменить качество нашей жизни? Только благодаря продажникам, которым десятилетиями приходилось «врать, как дышать» не только в смысле частоты и легкости, но и в смысле жизненной необходимости. И с помощью небольших, зачастую почти символических денежных сумм проблема личной вовлеченности решается просто и эффективно. Хозяйке на заметку, кстати. Наши недавние рассуждения о сложной и обширной информационной и интеллектуальной проблематике личной вовлеченности могут здесь на какое-то время показаться попросту неловкими.

Впрочем, взаимоотношения информации и денег несколько сложнее, и это мы рассмотрим в свою очередь. Мы очень подробно и тщательно договорились не увлекаться упрощениями.

Тем не менее, правда в том, что широкое распространение достижений прогресса на массовую потребительскую аудиторию невозможно без методик формирования спроса, задействующих вымысел обширно и глубоко. Присутствие денег в области рассмотрения делает почти невозможной устойчивость добросовестности без заездов в умышленную эксплуатацию уязвимостей очень разных степеней безвредности. Хорошей иллюстрацией к интересным и неочевидным способам формирования спроса может стать повесть «Торговец пушками» Хью Лори. Да, того самого Хью Лори – актера, сыгравшего доктора Хауса, образ которого построен вокруг принципа «Все врут». Интересное совпадение, не правда ли, innit?

На тему заездов в умышленную эксплуатацию уязвимостей есть чудесный анекдот:

Что уж, раз действенность принципа «не обманешь – не продашь» неизбежна, отнесемся с пониманием к тому, что даже если мы не получим искомого улучшения качества жизни от того или иного принятого торгового ценностного предложения, хотя бы улучшим свои навыки проработки практических контекстов использования вымысла.

Наше повествование, достигнув обширной сложной темы, стало чем-то похоже на ответ студента на экзамене из анекдота:

Шутки шутками, а с вымыслом у человечества связано примерно все. И это мы еще очень постарались обсуждать только самое важное и крайне необходимое. Отнесемся с пониманием к тому, что такое многообразие тесно связанных с вымыслом контекстов может выглядеть не только пестро, но и запутанно. Хотя здесь мы всего лишь рассмотрели необходимый минимум иллюстраций к рассмотрению вымысла в качестве транспортного слоя человеческой коммуникации. Как человечество ни старается упаковать его поглубже и прикрыть чем-то более определенным и надежным, безудержная неукротимость произвольности вымысла находит лазейку скорее раньше, чем позже. Нам остается только быть информированными о таких возможностях и стараться быть к этому готовыми. Собственно, только ради этого все здесь и пишется.

Особенно обратим внимание на транспортный уровень именно человеческой коммуникации: не нужно путать его с техническим транспортным уровнем Интернета. Как только сообщение, передаваемое через Интернет, пройдет все уровни протокола TCP/IP от отправителя до получателя, и получатель увидит на своем устройстве переданную последовательность сигналов, представленную в человеко-понятном виде, работа транспортного уровня человеческой коммуникации только начинается. Получатель сообщения в своем индивидуальном уделе вымысла пытается проработать и понять, что, как и зачем имеет в виду и хочет сообщить отправитель, действуя в своем индивидуальном уделе вымысла.

Все просто. Технические средства коммуникации передают те сигналы, которые через них отправили. Каждый получатель сообщений, в свою очередь, пытается понять, что имел в виду и хотел сказать каждый отправитель. В этом получатель может опереться только на содержание фактически полученного сообщения. То, что фактически отправлено, как правило, не очень похоже на то, что имелось в виду. Все эти различия – самые простые, близкие и знакомые проявления вымысла, его необходимый и доступный каждому человеку минимум.

На максимуме освоения области вымысла осуществляется все человеческое познание, не больше и не меньше. Управляемое, конструктивное и продуктивное использование пространства вымысла дисциплинированным мышлением – основа как научного метода, так и гуманитарных дисциплин, а также устоявшихся подходов практической деятельности. Для всего этого критически необходимо разумное освоение открытого каждому мыслящему человеку пространства произвольности вымысла. Да, здесь мы так подробно и развернуто, с учетом современных технических и коммуникационных реалий, комментируем принцип cogito.

Не будь вымысла, не было бы проблемы достоверности. Когда все полностью определено, недостоверность терминологически невозможна. Но раз уж человечество взялось за задачу познания, приходится возиться и с вымыслом, и с проблемами установления достоверности, и много с чем еще, чего для нас попросту бы не существовало, будь мы просто популяцией биологического вида без общего пространства вымысла и коммуникации.

Человеческое мышление, обращенное к произвольности вымысла, – величайшее и ценнейшее чудо природы, доступное восприятию человека. Можно было бы сказать, что вымысел – это аспект действительности, которому в наших представлениях о действительности соответствует информация, но это не так. Хотя данное утверждение и может казаться правдоподобным. Информация пытается ухватить и всего лишь имитировать доступными средствами исключительно произвольность мышления – всего лишь самое очевидное из его свойств. Не самое важное или ценное, подчеркнем. Информационные технологии – всего лишь самые простые и самые очевидные шаги, в первом приближении проясняющие самые поверхностные механизмы человеческого мышления, к сколько-нибудь существенным его исследованиям мы пока приблизились незначительно. И да, искусственный интеллект не то чтобы сильно переоценен, но как минимум представляет собой неудачную фигуру речи, рассмотрим это подробнее.

Точно! Вот именно искусственного интеллекта в нашем пестром зоопарке пока еще не хватало!

Ну докопаем уже и биологическую тему, раз начали. Рассуждать с людьми о вымысле – дело примерно такое же неблагодарное, как расспрашивать птиц о воздухе или рассказывать рыбам о воде. Но раз уж взялись за обзор проблематики достоверности, придется как-то выруливать.

Прежде чем обдумывать, ввязываться ли в нарастающий ажиотаж вокруг торгового предложения, озаглавленного «искусственный интеллект», рассмотрим самый поверхностный слой технической реализации этих забавных эффектов, стремительно набирающих популярность. Начнем немного издалека – с биологии, как и планировали.

В 2018-м году ученые из Университета Кейо в Токио опубликовали результаты эксперимента, где свойства амебы Physarum polycephalum были применены для решения задачи коммивояжера. Задача коммивояжера состоит в том, чтобы кратчайшим путем посетить N городов, ни в один из них не возвращаясь повторно. Вычислительная сложность этой задачи – факториальная, количество вариантов маршрута, которые необходимо перебрать для решения, с увеличением количества городов в маршруте растет экспоненциально. Уже на десятках городов задача становится весьма ресурсоемкой, а начиная с сотен городов уже может потребоваться длительное вычислительное время мощных и дорогих суперкомпьютеров. Амеба Physarum polycephalum может помочь этому затруднению благодаря сочетанию двух простейших свойств: она может расширять различные области своего тела для более эффективного получения пищи и ненавидит свет.

Чтобы превратить этот естественный механизм питания в компьютер, японские исследователи поместили амебу на специальную пластину с 64-мя каналами, в направлении которых существо могло вытягивать тело. Амеба постоянно пытается расширить тело, чтобы покрыть как можно большую площадь пластины с питательным веществом. Тем не менее, каждый канал в пластине можно осветить, что заставляет амебу убраться из этого канала. Таким образом амеба помогает людям решать задачу коммивояжера с близким к линейному возрастанием времени решения от увеличения числа городов в маршруте.

Все интенсивно используемые сейчас нейросети, в том числе генеративные, работают примерно по тому же принципу. Только амебы внутри цифровые и питаются цифровыми же данными, очень большими объемами данных. Все производимые известными сейчас системами «искусственного интеллекта» забавные эффекты – трепыхания цифровых амеб, интерпретируемые определенным способом для решения нехитрых в общем задач. Простите, некоторым теперь может быть сложно «развидеть» трепыхания амеб в нейросетевых видосиках.

В категориях практической полезности с функциями автоматизированного референта нейросети справляться фактически почти научились. Но как-то не так звучит «автоматизированный референт», хотя и честно, да, но все же чересчур по-правдорубски. Что же, не будем портить никому зажигательные продающие питчи – искусственный интеллект так искусственный интеллект…

Важно помнить, что нейросети – всего лишь один из подходов технической реализации решения задач искусственного интеллекта. Популярность именно этого подхода в наибольшей степени обусловлена тем, что его сравнительно просто довести до минимально ценных практических применений путем добавления вычислительных ресурсов без необходимости масштабных прорывных исследований, которых пока не хватает другим подходам. Иными словами, это первое поколение того, что принято называть искусственным интеллектом, что-то вроде BlackBerry. Каким здесь будет iPhone, пока не совсем ясно. Но можно предположить, что второе поколение будет более экономично к вычислительным ресурсам и производить полезные действия не в качестве побочного продукта трепыханий за цифровой пищей, а с хотя бы с минимальной степенью самого дальнего, но все же подобия осознанности. Но всякого рода промт-инженерам и прочим ИИ-профессионалам имеет смысл готовится к потрясениям отрасли, которые могут произойти одинаково вероятно через 7-10 лет или сегодня вечером. В общем, в ближайшие 30 лет ожидается не менее двух радикальных смен технических парадигм искусственного интеллекта. Не увлекаемся нейросетями – это, хоть и очень забавные и технически несложные, но все же амебы.

Человеческий интеллект – это все же совсем не о том. Это о познании, о проникновении в суть вещей. Пока не понятно, как и когда мы сможем выстроить техническую систему, способную самостоятельно сделать хотя бы крохотный шажок к интеллекту, о котором братья Стругацкие писали так:

Это вам не задачу коммивояжера за обедом решать. Или обедать, пока за тобой наблюдают интеллектуальные ребята, решающие задачу коммивояжера. Ну в общем, идею вы поняли, теперь можем посмотреть, чем цифровые амебы могут помочь в задачах собственно человеческого интеллекта.

Интернет дает нам потрясающую возможность разобраться почти во всех тонкостях применения вымысла в практической деятельности человечества. Набираем в поиске «бизнес проект качели мем» и пос-тигаем. Текстом здесь добавить попросту нечего, это нужно видеть.

Знакомство с тем, «как представил проект бизнес-консультант», в цифровой информационной среде складывается теперь как будто бы само собой. Мы же здесь начнем с погружения в то, «как написал программист», затем сможем лучше разобраться в том, «что удалось внедрить». А там, может быть, и до понимания того, «что хотел клиент» доберемся.

С «объяснением клиента, чего он хочет» вообще все непросто. Стремление находить способ общения с вычислительными машинами в историческом масштабе очень ново для человечества. Объяснить эту идею человеку, жившему в 50-х годах XX века, попросту невозможно, в 70-х годах – почти бесконечно сложно. И здесь мы снова встречаем Стива Джобса. Именно он в конце 70-х прошлого века вместе со Стивом Возняком сконструировал, собрал и продал первую партию персональных компьютеров Apple I. Подчеркнем, что ответа на вопрос, зачем человеку может потребоваться персональный компьютер, пока не существовало.

Стив Джобс рассказывал об этом так: «Мы со Стивом Возняком изобрели Apple просто потому что хотели персональный компьютер. Компьютеры, которые продавались тогда, мы и позволить себе не могли, и они для нас были непрактичны. Мы хотели «фольксваген». Он не такой быстрый или удобный, но его владельцы могут поехать куда они хотят, когда они хотят и с кем они хотят. Владельцы «фолькс-вагенов» имеют персональный контроль над их машиной».

Само словосочетание «персональный компьютер» в американской бизнес-среде, состоящей сплошь из самых передовых визионеров и дальновидных стратегов, воспринималась как очень глупая и несмешная шутка. Найти инвестиции для этой затеи оказалось невозможно, и для оплаты комплектующих для выпуска первой партии из 50-и персональных компьютеров Apple I Возняку пришлось продать свой научный программируемый калькулятор Hewlett Packard, а Джобсу – свой фургон Volkswagen. Так все гаджеты на планете и унаследовали и вычислительную мощность калькулятора, и доступность популярного фургона.

Не дадим, однако, этой забавной истории отвлечь нас от идеи поиска языка, на котором люди и вычислительные машины могут хотя бы начать друг друга понимать. Именно распространению персональных компьютеров мы обязаны бурным развитием языков программирования, начавшимся в 80-е годы прошлого века. А теперь у нас есть общедоступные чат-боты, говорящие почти человеческим языком и позволяющие пользователю самостоятельно добиться от компьютера решения каких-никаких практически полезных задач. Для лучшего понимания того, что происходит сейчас, продолжим погружение в историю этого несомненно ценного достижения человечества.

Это, конечно же, далеко не первая попытка научить компьютер говорить человеческим языком. Юкихиро Мацумото в 1993-м начал работу над языком программирования Ruby, первая версия 0.95 которого вышла 21 декабря 1995-го. Ruby мыслился создателем как очень простой подлинно объектно-ориентированный язык программирования. Поначалу идея выглядела удачной, и вскоре Джонатан Джилет под псевдонимом why выпускает электронную книгу why’s (poignant) Guide to Ruby – (пронзительно-трогательное) руководство по Ruby. Выбранное автором в качестве псевдонима английское слово why, означающее «почему, зачем», создает почти непреодолимые трудности перевода. В одной из первых глав этого руководства Ruby рассматривается в качестве языка мышления, позволяющего писать программы на почти естественном английском, разве что с немного странной пунктуацией. В течение примерно десятилетия в самом начале XXI века это действительно ощущалось как важный технологический прорыв.

Все обучающие курсы по Ruby заканчиваются реализацией DSL, Domain Specific Language, языка предметной области. То есть среды упрощенного программирования, позволяющей пользователям-непрограммистам создавать описания вычислительных задач на языке, очень похожем на естественный английский. Это было довольно популярно: несколько больших компаний сделали свои сайты на Ruby on Rails, и на несколько лет Ruby оказался самым привлекательным для изучения языком программирования. Казалось, светлое будущее взаимопонимания между людьми и компьютерами наступило. Но потом начались трудовые будни и выяснилось, что при использовании систем на DSL пользователями-непрограммистами ошибки, требующие участия программистов, возникают настолько часто, что вся эта активность оказывается фактически бессмысленной. Так что весьма очевидную проблему перевода Ruby с английского решать даже не собрались.

Потом все, что было принято делать на Ruby, стало лучше и удобнее сделать на других языках, и Ruby ушел в прошлое вместе с другими светлыми интересными идеями, отжившими свой срок. А там и чат-ботов на любом естественном языке научили болтать. В обучении моделей искусственного интеллекта, кстати, чаще всего используется язык Python, хозяйке на заметку. Кстати, в размышлениях Юкихиро Мацумото встречалось стремление к тому, чтобы сделать Ruby более объектно-ориентированным, чем Python. Получилось то, что получилось. Да уж, эффективная обработка объектов не добавляет языку программирования ни понятности, ни доступности. Справедливости ради, сейчас, через 30 лет после выхода первой версии Ruby, все языки программирования высокого уровня стали более-менее похожи на естественный английский с немного странной пунктуацией.

Мораль здесь в том, что технически современный «искусственный интеллект» – самый доступный, но в то же время самый ограниченный в возможностях и неэффективный язык программирования. Триумф доступности над вычислительной оптимальностью с побочными эффектами в виде человекообразных котеечек и любой другой милоты, которую только можно описать промтом. Да годный вполне слоган, очень даже продающий, чего переживать-то?

Этот очень баянистый в профессиональной среде информационных технологий заголовок мы наследуем от одной из ключевых глав «Мифического человеко-месяца» Фредерика Брукса. Эта глава переиздавалась в том числе как отдельное эссе и уточнялась многократно в течение всей последней четверти XX века, с первой публикации «Мифического человеко-месяца» в 1975-м, и вызвала широчайший резонанс и обширную полемику.

Суть метафоры серебряной пули Брукс объясняет так:

С формулировкой проблемы, на которую указывает эта метафора, все несколько сложнее. Теперь нам нужно будет в сжатом и ускоренном режиме познакомиться со всем предшествующим этой главе контекстом «Мифического человеко-месяца», постараемся справиться. Ведь Аристотель родился, работал и умер – все понятно же, крат-кость ясности не помеха в умелых руках.

В почти ничем не ограниченной области создания новых программных продуктов все новые светлые идеи поначалу одинаковы: за все хорошее против всего плохого, и обязательно на качественно новом уровне ценности и эффективности. Это возможно исключительно потому, что все светлые идеи полностью принадлежат области вымысла, в которой человечество выстраивает свои представления об окружающем мире. Потом задуманное нужно осуществить в действительности, и метаморфозы бизнес-проекта «качели» одинаково беспощадны ко всем замыслам любого масштаба.

Итак, мы уже заменили жуткое превращение оборотня метаморфозами некоего бизнес-проекта. Уже что-то: так понемногу, шаг за шагом, до сути и доберемся.

Теперь приведем довольно пространную цитату из дальнейших пояснений Фредерика Брукса за отсутствие серебряной пули, из фрагмента, характерно озаглавленного «Неясное изложение влечет непонимание»:

Вот оно что, оказывается. Этапы воплощения в реальном материале и диалога с пользователями в реальной жизни рассматриваются как нечто вторичное. Тут-то мы и нашли, пожалуй, главную причину трудностей нахождения общего языка обычных людей с программистами. А еще мы нашли, пожалуй, единственное сколько-нибудь подходящее текстовое пояснение всему многообразию картинок нетленного графического эпоса о бизнес-проекте качелей.

Отдельно обратим внимание на то, что эти объяснения последовали уже несколькими годами позже первой публикации – уже после того, как идея персональных компьютеров успела прижиться в восприятии человечества. Актуальные сейчас методологии гибкой разработки программного обеспечения Agile и Scrum вывернули этого бруксовского оборотня наизнанку, подчинив реальной ценности для пользователей широко открытую почти безграничным ресурсам произвольности область концептуального конструирования программных продуктов. Серебряной пулей, впрочем, эта трансформация также не стала, но хотя бы разумнее расставила ценностные акценты в развитии информационных технологий.

То есть, этап «поворота», опровержения в зрелом периоде себя же раннего, не уникален для философов и встречается гораздо шире. Да уж, действительность беспощадна абсолютно ко всем светлым идеям и их носителям. Отметим, однако, неявно схваченную в этом фрагменте важную особенность человеческого мышления: сформировавшиеся в нем представления о действительности ближе и ценнее для каждого носителя мышления, чем сама действительность. И неизбежное вторжение действительности в область, обрабатываемую мышлением, всегда ужасно, а серебряной пули так и нет.

Информационные технологии не обнаружили здесь ничего нового, чего ранее не замечали бы философы, упоминание Аристотеля здесь отнюдь не случайно. Информационные технологии лишь выявили эти сложности с наибольшей ясностью и точностью. Возможно, найдутся способы приспособить эту ясность и точность для решения исконных фундаментальных проблем мышления, с чего-то нужно начинать.

Обратимся к соответствующему фрагменту из той же «Серебряной пули нет»:

Заметим, что за десятилетия бурного технологического развития в этой проблематике искусственного интеллекта, без кавычек, отметим отдельно, ничего существенно не поменялось. Тем не менее, теперь мы можем добавить некоторые важные уточнения к скользкому смыслу ИИ-1 – той самой простейшей реализации, широко известной сейчас. Не будем путать «задачи, которые раньше могли быть решены только с помощью человеческого интеллекта» с задачами, на данный момент не имеющими устойчивого алгоритмического решения. Это разделение поможет нам справиться с отмеченным здесь же эффектом того, что «мы уже не думаем о ней, как о ИИ».

Методологическое ядро известного сейчас «искусственного интеллекта», любезно пронумерованного Фредериком Бруксом как ИИ-1, составляет решение задачи о распознавании образов, и широкий спектр задач, обратных этой. Возможность сделать несколько первых шагов средствами «питательно-амебного» мышления только лишь в направлении мышления человеческого не означает возможности его достижения. Даже количество пропастей, могущих разверзнуться на этом пути, неисчислимо, не то что их ширина, глубина и хотя бы теоретическая возможность преодоления. Распознавание образов принадлежит функциям глаз и ушей, но пока еще не мозга.

Чтобы оказаться перед одной из самых первых таких пропастей, достаточно простой словесной игры с промтами. Представим себе ИИ-1, которому дали задачу найти кошку на картинке, на которой из-за кресла торчит хвост кошки, устроившейся за этим креслом. Распознать кресло, пол, стену и неизвестный фрагмент ИИ-1, безусловно сможет – как глаза он работает вполне успешно. Но эта словесная игра предполагает, что кошка на картинке есть, а ИИ-1 будет вынужден сказать, что фрагментов, достаточно идентифицируемых с кошкой, на ней нет. Очень примерно здесь достаточно ясно проходит граница между задачами, пока не имеющими устойчивого алгоритмического решения, и задачами, которые могут быть решены только с помощью человеческого интеллекта.

Пример с кошачьим хвостом приведен из давнего исследования ранней последней четверти прошлого века почти дословно. Этот пример можно рассмотреть и как пророчество о неизбежной тесной связи искусственного интеллекта с котеечками.

Шутки шутками, а находить применение искусственному интеллекту нужно, как бы ни «как написал программист» и что бы ни «что удалось реализовать». Пока подход ИИ-2 требует значимых научных и технологических прорывов на пути ко всеобщей доступности каждому пользователю Интернета, уже реализованный ИИ-1 вполне уже можно применять для чего-то полезного.

Прежде всего в этой части нашего повествования об искусственном интеллекте нам удалось найти главный ценностный критерий любого вычислительного инструмента: способность достичь стадии доступности и полезности каждому конечному пользователю.

С сутью любой такой полезности все несколько сложнее. С одной стороны – максимально возможного использования пространства вымысла для создания наиболее совершенных представлений о действительности – мы вполне искренне и подлинно устремляемся к истинному познанию и проникновению в суть исследуемого фрагмента действительности. С другой стороны, мы вынуждены когда-то приступить к использованию составленного таким образом представления, и оно к тому моменту должно оказаться достаточно простым, чтобы быть нам понятным. Процессы познания и нахождения минимально необходимого простейшего решения идут в противоположных направлениях. Остановиться слишком рано не менее опасно, чем задержаться в усовершенствованиях и уточнениях. Здесь очень важно не запутаться и не заблудиться: специально для этого мы подробно обсуждали исчисление уровней косвенности.

Современный «искусственный интеллект», ИИ-1, незаменим для выявления областей, где мы упрощаем задачи и решения, чтобы они стали нам понятны. Цифровые амебы, питающиеся цифровым кормом, справятся с этим прекрасно.

Для всего остального требуется настоящий естественный человеческий интеллект. При практической реализации любых интеллектуальных идей ошибки будут возникать неизбежно. Чтобы их обрабатывать, необходима погруженность в действительность, остающаяся исключительным и уникальным свойством человеческого мышления.

Вообще, не нужно ждать, что компьютеры или даже искусственные интеллекты сделают какую-то работу за нас. Если изначально подготовиться к тому, что технологии могут только сделать человеческий труд и мышление более эффективными, станет намного проще.

А еще в этих наших рассуждениях об искусственном интеллекте можно найти несколько подходов к тому, как можно попробовать договориться со своим внутренним программистом, чрезмерно озабоченным собственными в той или иной мере переоцененными представлениями о действительности. Но это задача с очень крупной яркой звездочкой.

Алан Тьюринг в статье «Вычислительные машины и разум», опубликованной в 1950 году, для выявления способности вычислительной машины к мышлению предложил такой эмпирический тест, названный впоследствии его именем:

Если начать разговор со вполне светского «Как здоровье вашей бабушки?», можно быстро разоблачить любую программу, разработчики которой не озаботились созданием вымышленной личности с подробным описанием родственников. Можно, конечно, упростить задачу, научив программу выходить из таких светских бесед фразой «Я приютский, о родственниках ничего не знаю», но это неизбежно переведет разговор в русло возрастной психологии, потребующее настолько глубокой проработки, что нагенерировать вымышленных родственников, вроде бы, уже и не так сложно.

Впрочем, исследование этих истоков человеческого мышления идет далеко за пределы этой книги. Здесь мы всего лишь пытаемся взглянуть на окружающую нас действительность глазами программистов – людей, профессионально общающихся с вычислительными машинами. Некоторые рассмотренные в этой книге программистские подходы, обычно не знакомые общеобразованным читателям, могут оказаться им полезными.

Цифровая трансформация, начавшаяся уже полвека назад с персональных компьютеров, и достигшая теперь стадии глобальной цифровой информационной среды, затронула буквально каждого человека и необратимо изменила качество жизни всего человечества. «Мифический человеко-месяц» Фредерика Брукса теперь может быть не только актуален, но даже понятен почти каждому пользователю Интернета – настолько цифровые технологии и программные продукты проникли в повседневную жизнь каждого человека. Актуальность этой работы Фредерика Брукса не ограничена информационными технологиями, человеко-месяц становится мифическим всегда и везде, где кто-то начинает создавать то, чего пока еще не было, но может быть. Возможно, эта книга, которую вы читаете сейчас, поможет справиться со специфически программистскими затруднениями и прийти к ясности понимания и озарениям, которые очень даже возможны для общеобразованных читателей в «Мифическом человеко-месяце».

И пронзительно-трогательное руководство по Ruby посмотреть тоже может быть не лишним – познакомиться с мультяшными лисами и черным котом, узнать, что значит chunky bacon и как было принято общаться с компьютерами в самом начале XXI века.

Да уж, чисто по-человечески с тем, что мог бы ответить искусственный интеллект на вопрос о здоровье его бабушки, мы примерно разобрались.

Дальше мы можем уделить особое внимание кадру «как заплатил клиент». Формулирование концептуальных представлений очень дорого, обработка ошибок в процессе доведения их до конечных пользователей еще намного дороже. Пора подробнее поговорить о деньгах.

Но пошутим еще немножко. Не все кадры этого безусловно замечательного графического эпоса мы рассмотрели. Некоторые из них пропущены, так как отражают фрагментарные аспекты привычной межпрофессиональной неприязни, нередко складывающейся в кроссфункциональных коллективах. И здесь же задача со скромной такой звездочкой: почему в последовательности отсутствует кадр про то, «как нарисовал дизайнер»?

Рассмотрев имеющиеся к данному моменту реализации «искусственного интеллекта», мы не только добавили новых оттенков нашему и без того совсем чуть немного чересчур красочному повествованию, но и убедились, что в этом поколении развития таких технологий человеческому интеллекту пока ничего не угрожает. Питательная поверхность обучаемых цифровых амеб с общим пространством человеческого вымысла не пересекается никак. Хотя коммуникация в цифровой информационной сети и оживилась весьма с наплывом сгенерированных человекообразных котеечек и прочей милоты, чуть совсем немного неловкой. С удивленным недоумением от людей с серьезными вдохновенными лицами, рассуждающих о философии искусственного интеллекта, вполне можно жить. Хотя философия занимается проблемами именно человеческого мышления, и на этом остроактуальном высокохайпово-многообещающем празднике жизни вот совершенно ни при чем. То ли дело наш старый добрый естественный человеческий вымысел, да. С другой стороны, деньги сами себя не заработают, и почему бы не пофилософствовать на актуальные темы. Проблем без решения на всех философов хватит с запасом.

Однако, признав имеющееся технологическое направление «искусственного интеллекта» относительно безвредным, вернемся уже к проблематике достоверности.

Именно две истории о времени и деньгах нам нужны: одна – доцифровая, другая – цифровая. У каждой есть свои преимущества и недостатки. Сначала просто с этими историями познакомимся, а потом в нескольких последующих главах на простых и ясных примерах рассмотрим преимущества доцифровых способов установления достоверности, пока еще невозможные в цифровой информационной среде. Да, так бывает: с прогрессом что-то приобретается, что-то утрачивается – нам же нужно насколько возможно полно освоить новые возможности, не упуская давно известных преимуществ, на новом витке технологического развития средств коммуникации обросших новыми уязвимостями. То есть, можно и нужно попытаться задуматься о том, как сделать так же надежно, как было, но при этом так же быстро и удобно, как сейчас.

Довольно древний доцифровой фрагмент про первую транснациональную банковскую услугу, реализованную орденом тамплиеров, здесь пересказывается близко к тексту по «Маятнику Фуко» Умберто Эко. Это там, где «есть сумасшедшие и без тамплиеров, но те, что с тамплиерами, как правило, сумасшедшие». Этот слой повествования «Маятника Фуко» мы обязательно рассмотрим уже скоро, сейчас же сосредоточимся, собственно, на тамплиерах.

Около тысячи лет назад паломничество из Европы в Святую Землю было довольно массовым явлением. Цифры абсолютного исчисления этой массовости по нынешним временам смехотворны, но тогда к таким путешествиям стремилось почти все сколько-нибудь обеспеченное население. Основным носителем ценности в те времена было исключительно золото, и его перевозка на такие большие расстояния представляла собой большую проблему. Для таких перевозок всегда требовалась серьезная вооруженная охрана. Такую охрану орден тамплиеров мог себе позволить, а большинство паломников – нет. Поэтому тамплиеры ввели в обращение первые дорожные чеки – можно было сдать в отделение ордена в Европе свое золото по весу, получить расписку, а затем, добравшись до Святой Земли с этой бумажкой, бесполезной для охотников до чужого золота, встречавшихся по дороге вполне систематически, получить у тамплиеров свое золото там, где оно нужно, безопасно и надежно. Ну как надежно – если кто-то с развитыми навыками манипуляций вымыслом и без твердых нравственных принципов изготовит «копию подлинной расписки, которая по нелепой случайности была утрачена, и прочая, и прочая», доскачет до Святой Земли прежде неторопливого добросовестного паломника и предъявит расписку к оплате полновесным золотом за вычетом скромной комиссии ордена, добросовестного паломника по прибытии ждет неприятный сюрприз, нищета и лишения. Ну хотя бы не смерть в разбойничьем набеге из-за пригоршни монет – уже что-то.

С подробностями цифровой истории можно подробно ознакомиться фильме «Операция «Колибри». На закате эпохи краткого триумфа BlackBerry шла ожесточенная борьба за каждую миллисекунду, требующуюся для передачи данных между Нью-Йоркской и Чикагской биржами. В ходе событий, показанных в фильме с вполне приемлемой долей вымысла, время этой передачи сократилось с 17-ти до 10-ти миллисекунд. Дело здесь в том, что первый участник торгов, получивший данные о запрошенных на другом конце провода сделках, оказывался в своего рода машине времени. Например, приходит запрос на покупку 1000 акций по рыночной цене 100 долларов. По 100 долларов выставлено на продажу 100 акций, еще 200 по 99, еще 300 по 98, еще более 400 по 97. За миллисекунды опережения акции выкупаются по запрашиваемым продавцами ценам и продаются все вместе ровно по оговоренной условием рыночной цене в 100 долларов. 200 долларов с 200 акций по 99 плюс 600 долларов с 300 акций по 98 плюс 1200 долларов с 400 акций по 97, всего 2000 – честная добыча высокоскоростного трейдера. Пример одновременно очень грубый и очень элементарный, но идея понятна. Денежки, вроде, небольшие, но в день совершаются сотни тысяч сделок, и за день таким нехитрым путем набегают суммы, которые тамплиерам с золотом не снились за все столетия существования ордена. И никакой нищеты и прочих неприятностей. Это даже не идеальное преступление – это просто высокоскоростной трейдинг, кристально чистый бизнес.

Мораль этих историй в том, что информация – гораздо более гибкий и подвижный носитель ценности, чем деньги. Информация и деньги пока не взаимозаменяемы, но там, где гибкость и подвижность важны, такая замена произойдет скорее раньше, чем позже, и к этому нужно быть подготовленным.

Как мы недавно убедились, информация даже в доцифровые времена могла буквально нарезать стремительные круги вокруг неповоротливых в сравнении с ней денег. Однако даже сейчас, в разгар цифровизации всего, что только можно, и даже того, что, возможно, не стоит цифровизировать, идеи взаимозаменяемости информации и денег обсуждаются с величайшей осторожностью. Смысл здесь всего лишь в том, что в деле установления достоверности нет никакой вот этой тройственно-жертвенной лирики, хотя гибкость и подвижность – безусловно полезные свойства информации на промежуточных стадиях обработки. Но достоверность может обрести только информация, зафиксированная в документах надежно и окончательно. Здесь все свойства процесса установления достоверности, не связанные с надежностью, даже не жертвуются, а просто игнорируются, какие бы удобства они ни сулили, и как бы громоздок и требователен бы ни был ритуал обеспечения надежности.

Степени надежности, давно и устойчиво реализуемые доцифровым бумажным процессом делового оборота документов, для цифровых информационных технологий еще какое-то время будут недостижимы. Даже можно вполне уверенно сказать, что для этого потребуется довольно долгое время. Наша задача на ближайшие главы – составить обзорное, но ясное представление о глубине и сложности проблем, которые необходимо решить для переноса задач установления достоверности в цифровую среду. Отдельно заметим, что сейчас все имеющиеся решения электронного документооборота только лишь частично обертывают или проксируют, где это возможно, отдельные фрагменты документооборота бумажного – реальной цифровой альтернативы которому пока нет и, будем честны, пока еще не предвидится.

Не нужно путать вычислительную эффективность, богатое многообразие и даже проверенную десятилетиями зрелость цифровых средств установления достоверности событий цифрового мира с практической применимостью в реальном деловом обороте. Здесь пропасть между вычислительной и практической эффективностью зияет особенно глубоко.

У бумажной документации есть масса полезных свойств: доступность, простота обработки, окончательность фиксации информации, устойчивость к длительному хранению. Весовая и объемная эффективность хранения бумажной информации проигрывает цифре на несколько порядков, но это, как бы странно это ни звучало, дает бумажному хранению преимущество. Как именно это преимущество возникает, мы разберем подробно уже скоро. Осталось только рассмотреть несколько фундаментальных принципов бумажного документооборота, ставших неотъемлемой частью повседневной жизни настолько давно, что выразились в кратких устойчивых поговорках, укоренившихся в качестве едва ли не фольклора.

«Без бумажки ты букашка». В цифровой век особенно сложно примириться с необходимостью в наиболее ответственных ситуациях предъявлять бумажный подлинник удостоверения личности. Здесь важнее всего помнить о том, что необходимость этого требования обусловлена не тем, что бюрократическая машина вам не доверяет и потому стремится создавать неудобства и чинить препятствия. Нужно всего лишь исключить возможность злоумышленников совершать ответственные действия от вашего имени, которые могли бы быть осуществимы при недостаточной технической защищенности процесса установления личности. И хотя проблема «копий подлинных документов, которые могли бы быть, – и все вот это вот» решается независимо от того, знаете вы о ней или нет, знать все-таки надежнее. И понятнее, и удобнее, в конце концов.

«Что написано пером, не вырубишь топором». Все значимые документы нумеруются по порядку с фиксацией времени оформления и заверяются ответственной за специфический набор документов иерархией инстанций. Для содержания нотариальных документов применяется последовательный процесс заверения – документы печатаются на специальных бланках, страницы пересчитываются, нумеруются, заверяются, сшиваются и запечатываются. Документу присваивается номер, дополнительно согласующийся с датой и временем оформления, все документы фиксируются в журнале, и их копии сдаются на хранение. Полномочия нотариальной конторы подтверждаются соответствующими органами районной администрации. Далее иерархия удостоверения через город и регион достигает центральной инстанции, обеспечивающей надежность, целостность и непрерывность всего процесса документооборота. Ни один аспект избыточности не выглядит лишним, слишком громоздким или старомодным. И хотя бумажная работа за несколько веков изменилась незначительно, в иерархии удостоверения продвинуться все же удалось, не без помощи цифровых информационных оберток и проксирования, кстати.

А вот для понимания принципа «бумага все стерпит» потребуется еще немного мыслей и глав.

Усовершенствования процесса установления достоверности в цифровом мире происходят за счет более эффективных способов технической реализации, а не путем пересмотра основных принципов.

Проверка безопасности соединения, реализуемая иерархической системой центров сертификации, происходит каждый раз, когда пользователь Интернета открывает сайт по протоколу https, защищенному по стандартам TLS, Transport Layer Security, безопасности транспортного уровня. Открываемый сайт предъявляет браузеру пользователя свой сертификат, непосредственно выпущенный конечным центром сертификации. Этот первый в цепочке центр сертификации предъявляет сертификат его непосредственно вышестоящего центра сертификации. Этот шаг повторяется несколько раз, пока цепочка не достигает корневых центров сертификации, чьи сертификаты сохраняются для сопоставления на каждом персональном вычислительном устройстве в составе его операционной системы. Если достигнутый по цепочке от предъявленного сайтом корневой сертификат не найден локально на устройстве, пользователю сообщается об ошибке сертификации и потенциальной опасности соединения. Для некоторых технических задач могут применяться так называемые самоподписанные сертификаты, которые для работы с фактическими пользователями Интернета не предназначены. Если реальный сайт использует такой самоподписанный сертификат, пользователю также сообщается об ошибке.

Хорошо, с иерархией устанавливающих цифровую подлинность инстанций более-менее разобрались. Но вот с непрерывностью фиксации содержания цифровых сообщений прямо беда. Для вырубания написанного никакого дополнительного инструмента вроде топора даже не требуется: все, что где-то когда было написано, по умолчанию может быть переписано теми же простыми и доступными средствами. А эффективного решения для того, чтобы просто и понятно нельзя было вырубить написанного, как было на бумаге, пока так и нет и не предвидится.

Простого и понятного решения уж точно в ближайшее время не будет. Несмотря на то, что средства цифровой криптографии, защищающие информацию на нескольких уровнях протоколов, хорошо развиты, разнообразны и почти бесконечно надежны и эффективны. Но, подчеркнем, ничего простого и понятного там нет: все требует достаточно серьезной технической подготовки, даже поверхностный обзор этих подходов, который мы здесь сделаем, может оказаться утомительным для большинства общеобразованных читателей.

Отдельно поясним формулировку «почти бесконечно надежны и эффективны». Современная математическая криптография, оперирующая содержанием защищаемых данных и таким образом работающая на уровне приложения, позволяет с помощью незначительных вычислительных затрат на шифрование сделать взлом этого шифра более ресурсоемким и длительным, чем шифрование, более чем на десятки порядков. Немного поясним: на десяток порядков – это в десять миллиардов раз. Но не будем пренебрегать точностью – это все еще возможно, если вдруг кому-то хватит ресурсов, времени и терпения. О целесообразности таких усилий, правда, говорить как-то даже неловко.

Несколько лет назад в популярной культуре намечался тренд вокруг того, что возможны какие-то технические решения, позволяющие взламывать любые шифры. Не бывает так. Здесь смена популярного миленько-бредовенького тренда на «искусственный интеллект» выглядит большим облегчением. Никто не защищает критическую информацию одним слоем шифрования, все промышленные системы построены на индивидуально конфигурируемых комбинациях разных средств защиты. Взломать один слой шифра теоретически возможно, присутствие же индивидуальной конфигурации, своего рода шифра над шифрами, делает взлом практически неосуществимым. Если владелец зашифрованных данных не хочет, чтобы вы их расшифровали, вы их не расшифруете. Взломы, однако, время от времени происходят, но совсем по другому принципу – за счет эксплуатации одновременно и технических уязвимостей, и человеческого фактора в процессах защиты информации. Эксплуатация одного без другого бессмысленна, и ни одно, ни другое не автоматизируется: каждый взлом уникален. Нет в защите информации не то что ключа от всех дверей, но даже технических средств, способных эффективно сократить ресурсоемкость взлома.

Отдельно упомянем квантовую криптографию, защищающую транспортный уровень с физического. Это уже из большой OSI модели, в Интернете пока не используется. В каналах, защищенных средствами QKD, Quantum Key Distribution, квантового распределения ключей, сообщения шифруются случайными одноразовыми ключами, общими для отправителя и получателя, генерируемыми с использованием квантовых явлений в определенном непрерывном порядке. Все ключи для всех сообщений образуют непрерывную цепочку, целостность которой гарантирует надежность передачи данных и отсутствие возможности их перехвата.

Все это прекрасно и надежно защищено, но проблему возможности перезаписи не решает никак. Мы прошли большую часть пути к совершенству процесса обмена сообщениями, а к сколько-нибудь устойчивому навыку делать промежуточные остановки с надежной фиксацией содержания передаваемых сообщений даже не приблизились. Для одного и того же события в действительности все его цифровые информационные модели технически равноправны и собственно цифровыми информационными средствами не только не удостоверяемы, но даже не различимы. Вот где раздолье для «копий подлинных документов, которые могли бы и так далее». То ли дело старая добрая бумага, которая изначально укоренена в действительности и тем самым для дел установления достоверности куда как более пригодна.

Не лучше. Для задач установления достоверности уж точно, даже гораздо более фрагментарных, дешевых и нетребовательных, чем в сущности банальное в бумажном доцифровом мире нотариальное заверение.

Да, мы можем упаковать информацию в транзакции, транзакции – в блоки, и зафиксировать порядок и непрерывность и транзакций в блоке, и блоков в цепочке. Проблема здесь только в том, что все фиксируемые транзакции обязаны быть публичными для непрерывности установления достоверности. Цифровая информационная среда открыта и доступна всем: все свойства, хоть как-то имеющие отношение к конфиденциальности, смело вычеркиваем. Цифровые решения на блокчейне, озаглавленные как решения проблемы конфиденциальности, конфиденциальность в общем доцифровом смысле в самом лучшем случае едва имитируют, всего лишь не требуя раскрытия полного содержания фиксируемых сообщений на самых первых и поверхностных этапах их приема и обработки. При дальнейшей обработке для непрерывности установления достоверности полное содержание сообщений все равно потребуется раскрыть гораздо раньше, чем это могло бы быть приемлемо по самым фундаментальным и естественным требованиям делового оборота. Здесь мы снова оказываемся на краю пропасти, зияющей между вполне реалистичным с точки зрения информационной модели процессом и его полной непригодностью к решению практических задач, которые можно было бы попытаться к такой информационной модели свести. Без бумажки ты по-прежнему букашка – для практической применимости блокчейну нужно хотя бы как-то укореняться в действительности. Проблема только в том, что минимальное укоренение в действительности входит в конфликт почти со всеми корневыми архитектурными свойствами блокчейна, ради которых он, собственно, и создавался. Вот же незадача.

Мир блокчейна, впрочем, не стоит на месте, конечно же. Уже не с тем задором, который отмечался на пике кривой хайпа для этих технологий, но все еще вдохновенно продолжают решаться специфически технические задачи. Децентрализации, например. Было бы круто, если иерархия сертификации была бы не привязана к центру, который может быть скомпрометирован, а открыта и распределена по всей сети. Это действительно очень интересная и сложная техническая задача, для решения которой проводятся по-настоящему прорывные исследования и даже совершаются большие открытия, значимые, правда, в узком техническом контексте. В общем смысле какая бы то ни было практическая ценность полной децентрализации пока не доказана, а даже самые технически совершенные протоколы установления достоверности в цифровой информационной среде пока представляют собой самые серьезные уязвимости, успешная эксплуатация которых невосполнимо превратит всю установленную в сети к тому моменту достоверность в ее полную противоположность, ни больше ни меньше. Цифровая информационная среда, характеризующаяся zero trust, абсолютным недоверием каждого участника всем остальным, безжалостна, да. И ко всем участникам, и к проблеме децентрализации как таковой, делая ее всего лишь забавной нишевой технической игрушкой.

Отдельно заметим, что никто и не думает решать проблемы информационного вандализма, связанные с огромными расходами электроэнергии в криптографических лотереях, которыми, по сути, были и навсегда останутся процессы майнинга большинства криптовалют. С этим уже поздно что-то делать. Качественного скачка качества информационной жизни человечества здесь не случилось и уже не ожидается. Зато криптовалюты прочно утвердились в качестве гибких, привлекательных и удобных инструментов финансовых спекуляций и честного отъема денежных средств квалифицированными участниками рынка у неквалифицированных. Уже что-то. Поколения, которые уже вряд ли помнят все светлые надежды, давно похороненные в блокчейне, продолжают подрастать, и число новых желающих поучаствовать в этой лотерее не убывает. Просто удивительно, насколько скоропостижно в цифровой век инновации могут становиться технологической архаикой.

Все это пока непреодолимые проблемы установления достоверности в цифровой информационной среде, самые очевидные из них. Для того, чтобы достичь главной проблемы, нужно узнать еще совсем немного.

Да, именно с массово-объемной неэффективностью бумажного хранения информации нам предстоит разобраться в этой главе. Только эта проблема и осталась теперь от доцифровых дороговизны, сложности, длительности и всех прочих тягот и трудностей, преследовавших человечество, еще не знавшее ничего кроме бумажного процесса для документооборота и издательства. С неизбежной и пока еще необходимой бумажностью документооборота мы буквально недавно более-менее познакомились, остается упомянуть только преимущества бумажного издательства, которые не хотелось бы утратить в новом цифровом мире.

Ресурсоемкость процесса, включающая в себя, но не ограничивающаяся массово-объемной неэффективностью хранения информации, способствует сохранению только самой ценной информации. Ранее мы уже насколько возможно конструктивно обсуждали, что можно сделать в условиях общедоступности технических средств создания контента и его публикации, теперь же настало время немного посчитать возможные убытки со всей честностью и готовностью не только к трудностям, но и утратам.

Один из важных участков границы между доцифровым и цифровым миром пролегает по роману «Маятник Фуко» Умберто Эко. Все начинается с того, что в пока еще традиционном доцифровом старом добром настоящем издательстве компьютер начинает использоваться по назначению для хранения и обработки текстов в процессе подготовки к публикации. У нас здесь нет задачи пересказывать восхитительные главы о том, что «люди делятся на кретинов, имбецилов, дураков и сумасшедших». Или о том, как работало издательство для писателей, издающихся за собственный счет. Не все в этом романе так же остроумно и уморительно, как эти рассказы, но хотя бы именно с ними ознакомиться определенно стоит – там вся суть и ценность сложного и дорогого процесса бумажного издательства собрана особенно концентрированно и компактно.

Излагая кратко необходимую нам суть этих эффектов и явлений, заметим, что у самой ценной информации, которую необходимо издать и сохранить для будущих поколений, есть нижняя граница, и задача редактора издательства – выявлять тех, кто оказывается выше этой границы и может представлять ценность, а кому лучше издаваться за свой счет, по тем временам немалый. Даже в те далекие времена, когда эту грань между чем-то ценным и графоманией можно было разглядеть на ранних этапах, предшествующих публикации, которая еще могла и не состояться, работа редактора была очень сложной. Броской иллюстрацией этой сложности может стать цитата оттуда же «Если дураков не выявляет академия наук, почему должен редактор?».

А в цифровой информационной среде вроде бы как получается, что эту работу редактора каждый должен делать для себя при фильтрации потребляемого контента, изготовленного где-то неподалеку от минимума затраченных ресурсов, как правило. Но постойте. Точно! Мы же начинали с игр вероятного не просто так, а со смыслом! Так что к этой задаче мы хотя бы знаем, как подойти.

А вот как подойти к тому, чтобы в цифровой информационной среде восстановить функциональность бумажных библиографий, пока совсем непонятно. Когда бумажное издательство было единственным способом публикации и хранения знаний, хорошие библиографии способствовали формированию широкого кругозора и глубокой эрудированности. При правильной проработке источников по библиографиям в своей предметной области можно было стать по-настоящему хорошо образованным человеком.

Если сейчас спросить хорошо образованных людей о хороших библиографиях, скорее всего можно будет услышать об оптимизации по индексу Хирша – отношению количества цитирующих к количеству цитируемых.

Да уж, к чему-то депрессивненькому у нас повествование начало заваливаться, вроде, с пользы какой-то начать собирались… Ах да, судя по всему, здесь мы только что изложили в подробностях один из самых сильных аргументов в пользу изучения доцифровых источников. Как это дальше развивать в цифровой информационной среде, пока не совсем ясно, но с чего-то нужно начинать.

Теперь и только теперь мы готовы к тому, чтобы рассмотреть самый сложный аспект процесса проработки гипотез, о котором мы можем хотя бы как-то позаботиться своими силами. Дело здесь в том, что при решении любой проблемы и при изучении любых эффектов и явлений мы прежде всего работаем с собственным мышлением. Замечать влияние нашего собственного мышления на все, что мы обрабатываем им в окружающей нас действительности – одновременно и самая сложная, и самая важная задача.

В физике это обстояние дел формулируется принципом неопределенности Вернера Гейзенберга, констатирующего, что все экспериментальные данные отражают вовсе не изучаемое в ходе эксперимента явление, а тесно взаимозависимую совокупность состояния экспериментатора, используемой в эксперименте измерительной аппаратуры и только в последнюю очередь характеристик изучаемого явления. Именно в физике разделение влияния каждого из этих слоев на проводимые эксперименты остается постоянно интенсивной и в то же время постоянно с переменным успехом решаемой проблемой на протяжении более чем столетия. Чего-то удается добиться, но даже не к сколько-нибудь полной, а даже удовлетворительной ясности в этом разделении всей передовой науке человечества приблизиться пока удалось незначительно.

В повседневной жизни важно помнить о том, что при рассмотрении любого явления с помощью сколь угодно отлаженного процесса проработки гипотез наши возможности получения представления об исследуемом явлении ограничиваются прежде всего поставленными гипотезами. Мы можем измерить только те параметры, которые наметили измерить и к измерению которых мы в достаточной степени подготовились, вся оставшаяся за пределами прорабатываемых нами гипотез многогранность исследуемых явлений в таком процессе утрачивается безвозвратно. Учение Фомы Аквинского об акциденции и субстанции пригождается нам здесь только для того, чтобы со всей ясностью подчеркнуть коварство злой шутки, которую действительность играет постоянно со всеми пытающимися ее познать. Мы всегда стремимся ухватить субстанцию, но каждый эксперимент возвращает только акциденцию, еще и не всегда приемлемую или хотя бы удовлетворительную.

Относительно ясной и в чем-то очень простой иллюстрацией этого принципа могут быть романы из серии «Цель» Элияху Голдрата. Физика там упоминается фрагментарно и справочно, без заумных заездов. Весь сюжет развивается в предметной области управления бизнесом, не обязательно многим знакомой и понятной, но хотя бы близкой и интересной. Все начинается с демонстрации того, что принятие решений исходя из неверного набора точно измеряемых параметров делает крушение бизнеса неизбежным, а его процесс – неуправляемым. Применение новых параметров и формулирование новых гипотез на новых наборах параметров исправляют ситуацию, но не очень надолго. И хотя прямо в тексте это не упоминается, одна из главных идей там в том, что самые точные измерения бесполезны, если ошибка допущена в решении о том, какие параметры изучаемых процессов и эффектов нужно измерять.

Это здравый подход к тому, как наше мышление определяет нашу реальность. Решения проблем, выглядящие как магия, возможны там, где находятся способы не ограничивать свое мышление слишком узкими формулировками проблем. Тем не менее, более широкие и содержательные формулировки проблем для достижения успешных или хотя бы приемлемых результатов по-прежнему должны оставаться эффективно измеримыми и прорабатываемыми.

Справочно отметим пропасть между «мыслить шире и точнее» и «мечтать смелее и больше». К успехам ведет только один из этих путей, не перепутайте.

И можно было бы закончить на этой, казалось бы, ясной и несложной мысли, но без какой-то манящей и загадочной иллюстрации изложение темы выглядит неполно. Братья Стругацкие вкладывают в уста того самого Колдуна, носителя мощнейшего интеллекта, такой издевательский стишок:

Самый первый и важный ключ к познанию и проникновению в суть окружающих нас вещей находится в самой близкой человеку близи – в замечании работы его восприятия и мышления. Они ближе воздуха и привычнее самой жизни, потому замечать их труднее всего.

Да уж. Как бы это повежливее заметить, ох и загуляли мы, хотя начинали с темы рассмотрения прагматики цифровой информационной среды. С другой стороны, это важный аспект любой прагматики, и так ли плохо, что, наблюдая эффекты цифровой информационной среды, мы приблизились к этой ясности? И да, рассказ о многогранных проявлениях вымысла в качестве транспортного слоя человеческой коммуникации идет так пестро, беспорядочно и запутанно исключительно для того, чтобы не загонять мышление в слишком узкие рамки. И еще удачно так вышло – стильненько, обзорненько, в жанре подборки подписок средне любознательного пользователя Интернета, все как полагается.

Самая большая сложность в процессе обработки гипотез – забывать то, что было опровергнуто и не пригодилось. Каждый отдельный человек может заботиться о своих гипотезах, в проживании же результатов их обработки, могущих иногда быть в той или иной степени травматичными, человек вынужден полагаться на свою память, дарующую возможность как запоминать и уточнять полезное и повторяемое, так и забывать что-то, если и пригождавшееся, то давно и, возможно, случайно. Выдернем из контекста яркую цитату из «Имени розы» Умберто Эко:

Там это употребляется в качестве ответа на полемический ход, не только ограниченно добросовестный, но и вполне недружелюбный, но в общем идея очень хорошая и ясная. От Бога ли эти дары памяти и забвения, от природы ли, не так важно. Важно то, что человеку они даны в самой близкой и потому непроницаемой для осознанного направления внимания близи. Не можем мы заботиться о нашей памяти – только она о нас.

Можно порассуждать об информационных поделках, так же называемых памятью. Памятью в качестве ресурса вычислительных машин, подчеркнем. Задачи управления выделением и использованием машинной памяти считаются одними из самых сложных даже здесь, в computer science, дисциплине вычислений, даже с пониманием того, что общего с человеческой памятью здесь только слово «память», в свете этого рассуждения начинающее переливаться всеми оттенками предельно неудачной фигуры речи.

В языках C (си) и C++, широко используемых в системном программировании, машинная память перед началом вычислений явно выделяется, а по окончании вычислений явно очищается – это представляет одну из главных сложностей освоения и использования этих языков программирования. Это одна из важных причин, почему си-разработчики смотрят свысока на разработчиков на остальных языках. Во многих других языках высокого уровня разработчики для очистки памяти вынуждены полагаться на процессы garbage collection, сбора мусора, которые в некоторых случаях могут работать недостаточно эффективно. Из-за этой неоптимальности и свысока, и для реализации требовательных к эффективности по памяти функций используются C и C++. Garbage collection, впрочем, не единственный способ управления памятью в языках высокого уровня, разве что самый понятный. Особняком среди языков высокого уровня стоит Rust – там необходимости в явном выделении и очистке памяти нет, просто значения, на которые не указывает ни одна ссылка, удаляются автоматически.

Все это очень интересно, но только для того, чтобы подчеркнуть, что выделение и заполнение машиной памяти – не запоминание, а очищение машинной памяти – не забвение. Не нужно строить никаких надежд, особенно больших, на том, что для совершенно разных вещей используется одно слово. На большинстве естественных языков, кстати. И да, энтузиастов «искусственного интеллекта» избавим от всякого рода неловкостей: «обучение» нейронок с человеческой памятью чего-то общего имеет даже меньше, чем с машинной.

В цифровых информационных системах для установления достоверности мы должны хранить информацию обо всех записанных событиях и фактах постоянно и непрерывно. Заметим, хранить информацию, а не запоминать. И процесс забвения намного сложнее изъятия упоминаний о событиях проработки опровергнутых впоследствии гипотез. С бумагой куда как проще – и конфиденциальность надежнее по умолчанию, «из коробки», и изъятия попроще – без зияющих пустотой дыр в подробных непрерывных цифровых информационных журналах событий.

Цикл REPL – Read, Evaluate, Print Loop – в рамках которого строятся и развиваются все цифровые информационные системы – лишь самая первая и даже не приблизительная имитация цикла замечания, удивления, направления внимания, запуска процесса проб и ошибок, запоминания выявленного полезного и фильтрации обработанных в той или иной мере ошибок запоминанием и забвением. Даже на уровне этого примерного и неуклюжего списка шагов человеческого интеллекта мы едва ли приближаемся к его пониманию, но уже можем осознать бессмысленность дальнейших устремлений без освоения критически необходимого механизма забвения. Только он может подлинно позаботиться о нашем познании, отделив подлинно необходимое от опробованных ошибок. Даже к постановке задачи его предельно упрощенной имитации мы во всей нашей всеобщей цифровой информационной среде едва приблизились. Но нужно не только с чего-то начинать, но и здраво оценивать сделанный прогресс, без вымышленных приукрашиваний с любыми целями.

В XVIII веке широко известный тогда английский литератор Сэмюэл Джонсон заметил, что

В начале XX века это изречение, дословно переводимое как «Язык – одежда мышления», в устах Максима Горького зазвучало как

Да, Максим Горький – очень хороший писатель, все трудности перевода слова «язык» обошел легко, да и упоминание здесь фактов тоже лишним не выглядит. Каждое изречение имело свой специфический смысл в свое время. Не будем пытаться догадаться о том, что имел в виду Сэмюэл Джонсон, – уследить за сменой эпох с тех пор почти невозможно. Остается разве что предположить, что оборот речи «язык мышления» мог быть не всегда так же понятен, как сейчас. Максим Горький боролся за ликвидацию безграмотности. Многие ли современные читатели знают, что означает «ликбез»? Означает ли незнание этого какого-либо рода безграмотности?

Как бы там ни было, оба изречения в высокой степени общезначимы и указывают на важнейшие взаимосвязи языка, восприятия и мышления.

Метафора одежды, примененная в обоих случаях, крайне занимательна. Самое интересное здесь в том, что для того, чтобы понять ее вполне верно, не нужно вовсе никакой образованности. В случае Максима Горького речь шла главным образом о ликвидации безграмотности. Осознание необходимости одежды присуще человеку на самых глубоких слоях его природы. В самом начале этой книги мы отметили, что речь выделила человека из животного мира. В христианских религиозных текстах встречается фрагмент о том, что первая реплика Адама, обращенная к Богу, была о его ощущении неловкости из-за наготы. После ответного вопроса о том, как Адам узнал, что он наг, все и завертелось.

Не будем, впрочем, увлекаться богословием, заметим, однако, что помимо речи человек выделяется из животного мира изготовлением и ношением одежды и приготовлением пищи, чаще всего на огне. Так аккуратно закруглив наше повествование с самого его начала, перейдем-таки к интересующим нас неочевидным свойствам одежды.

Для изготовления одежды материал кроится и сшивается. Можно использовать шкуры и мех животных, можно дополнительно озаботиться тем, чтобы соткать материал. Необходимость кройки и шитья обусловлена тем, что одежда должна и удобно облегать тело, и давать возможность одетому телу двигаться без стеснения и создания угроз разрыва для швов одежды.

К чему это мы? В процессах непрерывной фиксации событий средствами информационных технологий мы пока только научились ткать непрерывное полотно из множества информационных нитей, но кроить это полотно пока не можем. Отрезанные информационные нити пока просто обрываются в никуда, и задачи кройки и сшивания информационных полотен пока не только не имеют устойчивого решения, но и подходов, которые могли бы обеспечить хотя бы подобие решения, пока не видно даже на самых дальних технологических горизонтах.

Как мы выяснили в предыдущей главе, забвение – неотъемлемый элемент человеческого познания, прогресса, да и коммуникации вообще. Информационную одежду для людей, организаций, сообществ, любых и всяких учреждений, областей, регионов и целых государств время от времени приходится подгонять по мере течения времени. Распарывать, ушивать, расставлять, усиливать износившиеся швы, заменять истрепавшиеся куски ткани. Чем интенсивнее движение, тем больше требования к уходу за одеждой. Звучит довольно странно и даже немного дико, об этом нужно просто тщательно подумать самостоятельно, устойчиво остановившись и успокоившись.

Закончить какие-либо дополнительные пояснения мы здесь не сможем, не стоит начинать. Умберто Эко посвятил этим свойствам памяти человечества целый иллюстрированный роман «Таинственное пламя царицы Лоанны» – долгий, тяжелый и горький, но неубывающе актуальный.

Да уж, и в самом деле весьма неожиданно обернулась простая, казалось бы, метафора.

Далеко не все увлекательно-многообещающие фрагменты предыдущей главы можно пояснить, но с тем, как именно «информационные нити просто обрываются в никуда» разобраться можно и нужно. Все предельно просто и ясно: если в записи с камер видеонаблюдения отсутствует фрагмент в несколько минут, это не значит, что в эти несколько минут не было происшествий, – это значит, что в этот период в обозреваемой области могло случиться что угодно. С обрывами в сборе финансовых данных все еще проще – если фрагмент данных об операциях за некоторый период будет утрачен, все остатки на всех затронутых потерей данных счетах перестанут сходиться отныне и впредь, до скончания времен. Именно поэтому абсолютно во всех финансовых учреждениях для хранения данных используются CP системы, Consistency & Partition tolerance, обеспечивающие по теореме CAP целостность и устойчивость к фрагментации за счет жертвы доступности. Как только возникает риск любой потери любых данных, система просто становится недоступной и перестает принимать запросы на проведение операций до тех пор, пока все риски потери данных не будут полностью устранены.

То есть, сшить такие разрывы информационной ткани невозможно ни со стороны действительности, ни со стороны ее информационной модели. В большинстве таких случаев в действительности придется что-то решать, и в ткани информационной модели образуются грубые твердые швы, очень похожие на шрамы. Об однородности, гибкости и прочности ткани в этом месте придется забыть навсегда.

Именно поэтому в задачах ведения документации человечество пока еще долго будет вынуждено придерживаться бумажного подхода – время в действительности пусть течет себе ровно, в документации отразятся лишь стежки, складывающиеся в более или менее ровные швы, удерживающие только наиболее важные события делового оборота и бизнес-процессов. Так мы и подошли к расшифровке еще одной метафоры, ассоциирующейся с одеждой – «шито белыми нитками».

В целом в отрасли информационных технологий дисциплина обеспечения соответствия информационной модели описываемым ею фактическим бизнес-процессам озаглавлена Data Governance. Здесь также присутствуют трудности перевода, по-русски это будет не менее чем руководство по управлению данными. Сложим эту особенность в копилку иллюстраций того, что английский в качестве наиболее выраженно аналитического языка уверенно остается самым удобным из естественных для сколько-нибудь серьезных и продуктивных диалогов человека с вычислительными системами.

Заметим, что задача соответствия действительности обрабатываемой в рамках процессов Data Governance информационной модели не ставится, рабочей областью остаются именно бизнес-процессы. В цифровой информационной среде, часто пронизанной обильными непрерывными потоками данных, не до задач общезначимого познания, с сугубо практическими задачами успеть бы разобраться. Ключевой критерий достаточности проработки процессов Data Governance – пригодность собираемых и сохраняемых данных для применения в проработке решений по управлению бизнесом. Предмет постоянного улучшения в процессах Data Governance – обеспечение непрерывности сбора, обработки и хранения данных, имеющих бизнес-ценность, и устойчивые протоколы реагирования на инциденты, связанные с нарушением этой непрерывности.

Кстати, Data Governance сейчас – одно из наиболее перспективных и многообещающих карьерных направлений. В отличие от высокохайпового ИИ, столь же высоко уязвимого к появлению в самое ближайшее время решений нового поколения, способных радикально изменить ландшафт отрасли, здесь все изучено и проработано основательно, все пули – хоть серебряные, хоть попроще – давно придуманы, отлиты, заряжены и интенсивно используются. Если говорить об оптимальном на ближайшее десятилетие T-shape, то Data Governance и математическая статистика, плавно переходящая к машинному обучению и ИИ – один из самых надежных выборов. С несколько перехваленным и переоцененным ИИ что угодно пока еще может произойти, а Data Governance никуда не денется.

Как мы заметили в одной из предыдущих глав, забвение критически необходимо для оптимизации нагрузки на восприятие каждого человека не только тогда, когда фиксируемые памятью события уходят в прошлое, но и в реальном времени. Ни одно восприятие не справится с полным потоком входящего сигнала, большая часть отсеивается и забывается непосредственно и немедленно ради возможности сосредоточиться на самом важном. Человеческое мышление справляется с этой задачей сравнительно легко, в сфере же информационных технологий утрата любых данных в реальном времени представляет собой инцидент, делающий дальнейшую работу с прервавшимися, пусть даже частично данными, практически бессмысленной.

Как только человечество научится как-то преодолевать это всеобщее ограничение информационных технологий, собственно электронная документация, не опирающаяся на традиционный бумажный документооборот, станет хотя бы возможна. Проблема только в том, что у этой задачи пока нет даже приблизительного и теоретического решения даже на самых дальних обозримых горизонтах науки и техники. Информационные модели сплетаются из потоков, сколько-нибудь ценных только пока они непрерывны. Данные генерируются, собираются, обогащаются связями с данными о коррелирующих событиях, обрабатываются и складываются в хранилища, имеющие, между прочим, всегда конечную емкость. Проблема этого огромного глобального чемодана без ручки, который и тащить тяжело, и бросить жалко, и серьезна, и глобальна. Data Governance среди прочего отвечает и за оптимизацию хранения собранных данных, но каких-то прорывных решений вроде «серебряной пули» здесь тоже пока не видно. Даже на самых дальних горизонтах, да.

Особенно комично выглядит здесь генеративный ИИ, подливающий то, чего нет и быть не может, к тому, что в действительности случилось и было зафиксировано в информационной модели. Что поделать, самые яркие игрушки, как правило, самые дорогие.

А вот теперь, уважаемые читатели, просьба ко всем: пристегнуться как следует и сохранять спокойствие до окончания пожалуй, самого концептуального фрагмента этой книги.

Все современные базы данных обрабатывают данные транзакционно. Транзакция – это последовательность операций, которая либо выполняется полностью, либо не выполняется вовсе. Таким образом обеспечивается то, что каждая транзакция переводит базу данных из одного целостного состояния в другое целостное состояние. Транзакционность – самая важная техническая необходимость. Если в ходе денежного перевода средства списываются с одного счета, на другой счет они обязаны поступить до завершения той же транзакции. Если поступления не произойдет, место, где окажутся потерянные средства, будет представлять собой чистейшее ничто – информационное чистилище или, будем честны, все-таки информационный ад. А если списания не произойдет, этот информационный ад выхлестнет в финансовую реальность средства, которых никогда не существовало. Что из этого хуже, неизвестно. Но, к счастью, всего вот этого мистического экзистенциализма никому не надо, и во всех финансовых системах без исключения CP системы просто поддерживают целостность данных, выполняя транзакции либо полностью, либо не выполняя их вовсе.

Заметим, что транзакции не принадлежат действительности, только ее информационной модели. Следуя этой логике, деньги – это одно из возможных проявлений овеществленного мышления. Таким образом, в утверждении того, что деньги – высшая материя, ошибки нет. Другое дело в том, что вся действительность и человеческая жизнь, в частности, не транзакционна. Все просто течет и изменяется, а человек в своем наблюдении и познании происходящего может опираться на транзакционные инструменты как на один из возможных подходов. В чуть более широком смысле транзакция связывает определенную причину с определенным следствием. В природе нет никакой причинности – причинность появляется только тогда, когда мышление человека пытается выделить какие-либо явления и события и попытаться связать их причинно-следственной связью. Сделать из этого какие-либо выводы крайне сложно, но может быть полезно помнить об этом обстоянии дел между действительностью и ее восприятием человеком.

Достаточно, впрочем, нагнетания жути. Как поддерживать целостность данных без транзакций и особенно как двигать вперед человеческое познание, не используя причинно-следственных связей, никто пока не придумал. Нам остается лишь строить гипотезы о том, как устроена окружающая нас действительность, и в процессе проб и ошибок запоминать пригодившееся и забывать непригодное и неважное. Остается только напомнить о том, что метод проб и ошибок всегда предполагает если не познание, то хотя бы обучение, в противном же случае становится пустой забавой.

Сделаем небольшую интеллектуальную заминку, ультраконцептуальный фрагмент окончен. На тему забвения есть еще одна прекрасная книга – «Школа в Кармартене» Анны Коростелевой. Там самый главный директор школы волшебства Мерлин преподает именно забвение, и история, преодолеваемая средствами этой дисциплины, попроще и повеселее, чем в недавно упомянутом романе Умберто Эко. Да и в целом очень достойная книга, разве что к немного чересчур пестрому карнавалу эпох и культур нужно будет попривыкнуть. Хотя насчет чересчур пестрого карнавала уж кто бы говорил, действительно.

Теперь и с этим почти всегда неверно цитируемым фрагментом мы уже можем разобраться. Правда в том, что человечество и необучаемость в одном предложении были упомянуты Уинстоном Черчиллем в речи в университете Цюриха 19-го сентября 1946 года. Это предложение представляет собой риторический вопрос:

В общем, речь посвящена пагубности преследования идей превосходства одних народов над другими, и именно в этом состоит урок истории, который человечеству необходимо усвоить. И хотя забвение, как мы заметили, – необходимый инструмент человеческого обучения и познания, именно об этом забывать нельзя.

Когда-то в играх возможного мы упоминали поступок отказа от попыток понимания. Смысл здесь только в том, что общее для всего человечества пространство вымысла и коммуникации, фактически и делающее популяцию нашего биологического вида человечеством, должно использоваться по назначению для установления понимания постоянно и непрерывно. Оправдания отказу от попыток понимания быть не может, ни из соображений какого-либо превосходства, ни из каких угодно других.

Сделаем этот мир лучше, что уж. Если не для приближения к осознанию того, что делает человечество человечеством затевалась вся эта глобальная цифровая информационная сеть, то для чего? Неужели для горького послевкусия от потерянного времени?

И учиться будем, и решать внимательно и ответственно более чем глобальные проблемы несоответствия действительности ее информационным моделям. И уязвимости манипулирования вымыслом с применением информационных технологий будем контролировать, чтобы разумное использование возможностей вымысла не останавливалось поблуждать в тумане мракобесия, которое кому-то время от времени может приносить какие-то выгоды.

Взялись быть человечеством, так будем. Всеобщей атмосферы вымысла хватит всем, кто умеет дышать.