Саймон Скэрроу
«Тиран Рима»
(Tyrant of Rome)
Любительский перевод
Жанры: Историческая проза, Исторические приключения
Серия: Eagles of the Empire #24
Язык книги: Русский
Оригинальный язык книги: Английский
Переведено для группы: «Саймон Скэрроу | Eagles of the Empire» в 2025 году.
Над переводом работали: Нуржан «turk.legioner» (Астана),
Джандиэр «CeaserDzhandier»
Домашняя страница группы Вконтакте:
Саймон Скэрроу был увлечен писательством с раннего возраста. После детства, проведенного в путешествиях по миру, он продолжил свою большую любовь к истории в качестве учителя, прежде чем стать полноправным писателем. Его герои-римские солдаты Катон и Макрон впервые появились в 2000 году в книге «
Цикл «
Саймон Скэрроу описывает солдатские нравы Древнего Рима современным «приземленным» языком, что может показаться некоторым читателям необычным, зато позволяет провести параллели с современной армией. Безусловно, эксперимент, но эксперимент во многом удачный.
Порядок книг Саймона Скэрроу из серии «Орлы Империи»:
Римский орёл (42-43 гг. н.э., Британия)
Орёл-завоеватель (43 г. н.э., Британия)
Орёл нападает (44 г. н.э., Британия)
Орёл и Волки (44 г. н.э., Британия)
Добыча золотого орла (44 г. н.э., Британия)
Пророчество Орла (45 г. н.э., Рим)
Орёл в песках (46 г. н.э., Иудея)
Центурион (46 г. н.э., Сирия)
Гладиатор по крови (48-49 гг. н.э., Крит)
Легион смертников (49 г. н.э., Египет)
Преторианец (51 г. н.э., Рим)
Кровавые вороны Рима (51 г. н.э., Британия)
Братья по крови (51 г. н.э., Британия)
Британия (52 г. н.э., Британия)
Непобеждённый (54 г. н.э., Испания)
День Цезарей (54 г. н.э., Рим)
Кровь Рима (ЛП) (55 г. н.э., Армения)
Изменники Рима (ЛП) (56 г. н.э., Сирия)
Императорские изгнанники (ЛП) (57 г. н.э., Сардиния)
Честь Рима (ЛП) (59 г. н.э., Британия)
Смерть императору! (ЛП) (60 г. н.э., Британия)
Восстание (ЛП) (60 г. н.э., Британия)
Месть Рима (ЛП) (61 г. н.э., Британия)
Тиран Рима (ЛП) (62 г. н.э. Рим)
62 год н. э.
Под безрассудным и бурным правлением императора Нерона Рим катится в пучину анархии и заговоров. Варварская казнь четырёхсот рабов вызвала волнения и бурю недовольства. Лишь самый закалённый воин способен удержать порядок. Поэтому Нерон обращается к префекту Катону – единственному, кто ещё может спасти его власть от краха.
Катон до сих пор держался в тени после героической кампании по подавлению восстания Боудикки. Но теперь судьба вновь призывает его в строй. Назначенный новым префектом Городских когорт Рима, он нуждается в надёжном и проверенном офицере рядом. Центурион Макрон – тот, кто готов встать плечом к плечу.
Война и мятежи давно не пугают этих закалённых ветеранов. Но римская политика и дворцовые интриги опасны ничуть не меньше, чем поле боя. Судьбы обоих мужчин – и судьба всей империи – теперь зависят от самого вспыльчивого императора своего времени. Смерть подстерегает любого, кто осмелится бросить вызов Нерону.
Катону и Макрону предстоит задействовать весь свой опыт, природную смекалку и железное мужество, чтобы выжить и вновь проявить себя в этой грандиозной саге о доблести римских воинов.
СПИСОК ПЕРСОНАЖЕЙ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Макрон понял, что надвигаются неприятности, ещё до того, как они добрались до Форума. Всё уже началось к тому моменту, когда он и Петронелла вышли из дома на Виминальском холме1. Мощёная улица, спускавшаяся к рынку в самом сердце столицы, выглядела непривычно пустынной. В обычные дни здесь царило бы оживление: толчея покупателей, крики уличных торговцев, мужчины, отдыхающие на скамьях у небольших забегаловок, и редкий карманник, зорко высматривающий очередную жертву. По мостовой сновали паланкины с богачами, прогуливались преторианцы в белых туниках, а между ними шныряли оборванцы, увешанные амулетами, предлагая прохожим за пару монет предсказать судьбу или наслать проклятие на вора, обманщика или соперника в любовных интригах. Сегодня же большинство лавок и харчевен торопливо запирали ставни, предчувствуя беду. Лишь несколько мужчин и женщин спешно прошли мимо Макрона и его жены, пока они спускались вниз по холму.
Хотя стояло лишь начало лета, город изнывал от неожиданной, неприсущей сезону жары. По мере того как они приближались к Форуму, Макрон всё отчётливее слышал гул огромной, разъяренной толпы. В этом гвалте различались странные переливы, то вспышки ярости, то стенания горя.
- Что происходит? – спросила Петронелла, крепко вцепившись в его руку.
Он покачал головой.
- Не знаю. На ипподроме сегодня ничего нет, и никаких игр, насколько помню, не ожидалось ещё как минимум месяц. Что бы там ни было – похоже, неприятности. - Он на миг остановился и повернулся к ней. - Хочешь вернуться домой?
Она задумалась на мгновение.
- А ты сам хочешь?
Макрон усмехнулся.
- Ты знаешь меня – всегда лезу узнать, в чём дело. - Его лицо стало серьёзным. - Если хочешь, иди обратно. А я посмотрю, что происходит, и потом расскажу.
- Скорее уж ты сам вляпаешься в неприятности, - прищёлкнула языком Петронелла. - Пора уже вести себя по возрасту. Ты в долгу передо мной и Бардеей.
Макрон нехотя кивнул. Хотя он был женат на Петронелле уже несколько лет, к роли отца он так и не привык. Бардея была плодом короткой связи с женщиной из племени иценов2 – сразу после вторжения легионов в Британию. Та женщина впоследствии стала царицей своего народа и возглавила недавнее восстание против Рима, что, мягко говоря, осложнило всю историю.
Бардею до сих пор мучили кошмары, ей снились те времена, когда римские солдаты издевались над ней и её народом. Макрон изо всех сил старался загладить то, через что ей пришлось пройти, но роль заботливого родителя ему не шла. Он был легионером до мозга костей, а не нянькой, и понимал это лучше всех.
Сначала Макрон не поверил Боудикке3, когда та заявила, что он – отец девочки. Но крепкая, коренастая фигура Бардеи, тёмные волосы и широкое лицо не оставляли сомнений: кровь была его, римская, без всяких там «
Не сказать, что это прошло без трений – и не только тех, что бывают у любой девчонки на пороге взрослой жизни. Бардея оплакивала потерю семьи и, тех кого потеряла от рук римлян. Макрону стоило всех его скромных запасов терпения и такта, чтобы хоть как-то справляться с её мрачными настроениями.
- Ты ведь больше не легионер, упившийся вдрызг в увольнительной, - продолжала Петронелла. - И давно уже и не тянешь это лямку.
Макрон состроил обиженную мину.
- Я ещё как могу задать жару, не хуже молодых!
Она улыбнулась с лёгким сочувствием.
- Знаю-знаю, можешь. Но, слушай, я иду с тобой. Без споров. Если я рядом, меньше шансов, что ты вляпаешься в какую-нибудь заварушку.
Макрон приподнял бровь.
- Ах вот как, да? - протянул было он. Его жена была крепкой женщиной, такой, что могла бы уложить с одного удара почти любого парня.
И тут их разговор прервал жилистый лысый тип в грязной тунике. Один глаз у него был мутноватым, на веснушчатой голове торчало несколько жидких прядей, а правая нога тонкая и вывернутая внутрь, почти не слушалась, из-за чего он ковылял, опираясь на тяжёлую трость. Оглядываясь назад, он врезался прямо в Макрона.
- Эй, поосторожнее! - рявкнул тот, отталкивая незнакомца и одновременно удерживая его, чтобы тот не грохнулся наземь.
В тот же миг Петронелла метнулась вперёд и схватила за запястье его свободную руку, как раз когда та нырнула в складки туники. В крючковатых пальцах блеснул кошель Макрона, оттянутый монетами.
Глаза проныры округлились от страха, но тут же сменились хитрым прищуром, когда он заметил красный армейский плащ на плечах Макрона.
- Ой, прошу прощения, центурион, - забормотал он, наугад попав точно в его звание. - Должно быть, случайно схватился за это, когда поскользнулся…
Макрон выхватил кошель и запихнул его на самое дно походной сумки, прикрыв сверху плащом. Затем поднял палец и ткнул им калеку в грудь.
- Попробуешь этот фокус ещё раз, и я тебе второй костыль сделаю. Чтоб рук не осталось – ни для кражи, ни для почесухи. Ясно?
Старикашка яростно закивал.
Макрон кивнул в сторону Форума.
- Что там за возня внизу?
Тот раскрыл рот, показав пригоршню кривых зубов.
- Император отказал в прошении о помиловании людям Паэция Секунда. Сенаторам это не по нутру, вот и подзуживают чернь. Там, центурион, дело пахнет гарью. Городские когорты уже направлены, пытаются расчистить проход от тюремных камер Туллианума4 до места казни. Но народ, видать, решил стоять насмерть. Станет жарко, зуб даю. А я, уж извини, предпочитаю унести ноги, пока целы.
Он прищурился, и голос его стал жалобно-ноющим.
- А ведь я старый ветеран, всю жизнь отдал службе Риму, да вот расплатился этой ногой. Когда начнётся мясорубка, мне шансов нет. И подать сегодня никто не даст… а ведь надо ж как-то пожрать, хе-хе…
Макрон смерил его взглядом с ног до головы.
- Ветеран, значит? Ну-ка напомни и из какого же ты легиона?
Старик замялся.
- Четырнадцатый, центурион. Отличные парни, славная братва. Я с ними до самого конца служил… пока вот это не случилось со мной, - он постучал по своей высохшей ноге.
- Верно, небось, тяжело было покидать товарищей? Да ещё такое тёплое местечко в Сирии.
- О да, очень, - пробормотал тот.
- Чушь собачья, - отрезал Макрон. - Четырнадцатый уже двадцать лет как в Британии. Он нахмурился. - А теперь катись, пока я не отволок тебя к ближайшему посту вигилов5.
Мошенник дёрнулся, услышав угрозу – вигилы славились тем, что не церемонились с уличными проходимцами. Он торопливо прохромал в сторону, обходя Макрона и Петронеллу по широкой дуге, и заспешил прочь. Макрон бросил ему последний взгляд и сплюнул в канаву.
- Хренов прохвост.
- А кто такой этот Паэций Секунд? - спросила Петронелла, когда они двинулись дальше к Форуму.
- Дело старое, - буркнул Макрон. - Сенатор. В прошлом году его вроде как прибил один из рабов. Ну, если верить слухам. Я слышал в «
Петронелла усмехнулась.
- Не уверена, что стоит верить всему, что болтают в «
Лоб Макрона чуть нахмурился, что было признаком лёгкого раздражения. Петронелле, разумеется, не нравилось, что он частенько захаживает в ту самую таверну, что стратегически расположилась прямо у входа в термы, где он любил попариться. Но поскольку заведение пользовалось популярностью у бывших легионеров вроде него, ей ничего не оставалось, кроме как мириться, хоть и скрипя зубами.
- В общем, - продолжил Макрон, поспешно сворачивая разговор с темы любимой забегаловки, - по закону, если раб убивает хозяина, то казнят всех рабов в его доме.
- Да быть не может! - возмутилась Петронелла.
Он пожал плечами.
- А почему, по-твоему, такие случаи редкость? Рабам самим приходится следить друг за другом, чтоб никто из своих не вздумал зарезать господина.
- Но как можно казнить невиновных вместе с убийцей? Это же неправильно! - воскликнула она.
- Может, и так, - пожал плечами Макрон, - но закон есть закон. Пошли. - Он взял Петронеллу за руку и повёл вперёд. - Шум поднялся из-за того, сколько их в этот раз. Четыреста рабов должны заплатить за преступление одного. Если бы это было в каком-нибудь мелком доме, вроде нашего, никто бы и строчки в хрониках не написал. А тут народу столько, что дело тянется уже месяцами, и толпа, конечно, закипела. Простой народ ведь, по сути, от рабов недалеко ушел – вот и сочувствуют им, бывает.
Он фыркнул.
- Даже некоторые сенаторы ворчали, мол, неправильно всех под одну гребёнку. Но в итоге милосердие утопили в голосовании, и вопрос ушёл наверх – в императорский дворец. Нерон всё это время мялся, думал... Ну вот, похоже, надумал.
- А чего он тянул? - спросила Петронелла.
- Кто ж его знает, - усмехнулся Макрон. - Молод ещё. Слышал я, что он хочет, чтоб его толпа любила. А если тебе важнее быть популярным, чем решительным – начальник из тебя так себе. Не командир, а певчая пташка.
Петронелла махнула рукой в сторону Форума, откуда донёсся новый, гулкий рев толпы.
- Что-то не похоже, чтобы его сейчас сильно любили.
- Ага… - буркнул Макрон. - Будем надеяться, что там больше лают, чем кусают.
Они продолжили путь молча. Шум нарастал волнами, то гнев, то жалость, перемешанные в одно сплошное эхо. Когда они спустились вниз с холма и повернули к Форуму, перед ними открылась картина: пространство между обшарпанными многоквартирными инсулами было забито народом. Над головами толпы Макрон заметил протестующих, взобравшихся на статуи и постаменты, те размахивали руками в сторону императорского дворца.
- Через такую толпу нам не пробиться, - сказал он. - Есть терраса на пару улиц дальше. С неё, может, увидим, что творится, и решим, как пробраться к рынку.
Петронелла кивнула, и они протиснулись через узкие, вонючие переулки, пока не вышли на вершину крутого спуска, откуда открывался вид на дальний край Форума. Там, над толпой, высилась трибуна – ростра6, выстроенная в форме носа военного корабля. Вдоль склона шла невысокая каменная стенка, откуда им открывался весь театр происходящей драмы.
Центр Рима кипел: тысячи, десятки тысяч людей ревели, размахивая кулаками и тыкая пальцами в сторону Палатинского холма7. Ещё несколько тысяч осаждали курию8, где засели сенаторы – жалкие крысы, укрывшиеся за спинами ликторов и телохранителей с дубинками и щитами. Они стояли в два ряда перед дверями, образуя живой заслон. Одна створка была приоткрыта, и в проёме виднелась кучка сенаторов в белых тогах с пурпурной каймой, высовывающихся из мрака, словно любопытные хорьки.
Внизу, у подножия ступеней, мужчины и женщины ревели, осыпая сенаторов проклятиями, и швыряли в них грязью, комьями мусора и всем, что попадалось под руку.
Пока Макрон и Петронелла наблюдали, один из сенаторов получил прямо в грудь чем-то липким. Макрон невольно ухмыльнулся – не каждый день видишь, как один из городских патрициев получает по заслугам.
На противоположной стороне Форума происходила похожая сцена у ворот внешнего двора императорского дворца. Центурия солдат из городских когорт, в полном вооружении и доспехах, с копьями наготове, сдерживала натиск толпы, вынося на себе град оскорблений и всякой дряни, летящей из людской массы.
- Выглядит скверно, - заметила Петронелла.
- Что-о? - Макрон сложил ладонь рупором у уха и наклонился к ней, шум стоял словно в царстве Плутона.
- Я говорю, дело принимает скверный оборот! Может, вернёмся? Всё равно через эту толпу к рынку не пробьёмся!
- Тут безопасно, - ответил Макрон. Он не собирался уходить, не узнав, чем всё закончится. - Подождём. Хоть немного.
Петронелла знала своего мужчину достаточно хорошо, чтобы понимать: если Макрон решил остаться, спорить бессмысленно. Она лишь раздражённо покачала головой.
Почти час они наблюдали, как настроение толпы постепенно стихает, как это часто бывало, когда стороны упирались и никто не решался сделать первый шаг. Те, кто стоял ближе к воротам дворца и к курии, начали отступать, бросая время от времени какие-то ругательства, а остальная масса просто топталась на месте. Гул ярости сменился тягучим жужжанием, напомнившим Макрону атмосферу Большого цирка9, когда пробежали уже все заезды, и народ не спешит расходиться.
Он взял жену за руку.
- Пошли. Похоже, к рынку теперь можно пройти.
Они двинулись через Форум в сторону Форума Боариума10. Макрон обнял Петронеллу за плечи, прижимая к себе, и при этом зорко следил, чтобы не подвернулся очередной карманник. Они как раз миновали ростру, когда с дальнего конца Форума донёсся новый всплеск шума. Крики нарастали волной, как прибой, разбивающийся о риф, и толпа вдруг двинулась, подхватив их обоих. Макрона и Петронеллу протащило несколько шагов, прежде чем он успел упереться ногами и прикрыть жену собой. Освободившейся рукой он не церемонился – расталкивал людей направо и налево, пробивая себе пространство, как на тренировках в легионе.
- Ведут заключённых! - раздался чей-то вопль, и Макрон поднял взгляд к ростре, где мужчина, вцепившись в бронзовый таран, украшавший переднюю часть трибуны, кричал во всё горло. Его крик подхватили другие, и толпа вновь пришла в движение.
На этот раз Макрон не смог устоять – людей смело волной, и он с Петронеллой оказался втянут в самый круговорот Форума. Мужчина на трибуне обернулся, ткнул пальцем в сторону курии и заорал:
- Убийцы! Они и император – убийцы!
В ту же секунду в Петронеллу врезались несколько человек, прижав её к другим телам. Она вскрикнула, но быстро пришла в себя, стиснула зубы и со всей силы врезала ближайшему в бок. Тот резко обернулся, глаза налились яростью, кулак взвился в воздух.
- Только попробуй! - рявкнул Макрон и ударил первым – прямо в лицо. Раздался хруст, из носа противника брызнула кровь. Пока тот, ошеломлённый, хватал воздух ртом, Макрон схватил Петронеллу за руку и поволок прочь, к ступеням сбоку от трибуны.
Толпа теснилась и там, но Макрон пробивался, как при штурме бритской крепости – плечом, локтем, короткими толчками, сверкая взглядом, от которого мгновенно расступались. Этот взгляд он отточил не на римских улицах, а ещё в легионе – и пугал им когда-то новобранцев на плацу и варваров на полях битв от Британии до Сирии.
Крепко держа Петронеллу за руку, он втянул её на ступени и прижал в углу у перил, заслонив собой.
- Я же говорила, надо было уйти домой, - выдохнула она, немного оправившись.
- Поздно пить фалернское, когда таверна сгорела, - буркнул Макрон. - Придётся держаться здесь, пока всё не уляжется.
С высоты, на которой они стояли, Макрон видел весь Форум как на ладони. Теперь он ясно различал, где началась суматоха: колонна осуждённых рабов, сопровождаемая конвоем, пробивала себе путь по склону, ведущему к внешнему двору императорского дворца – по правую руку от него. Толпа смыкалась вокруг солдат городских когорт, ревя от ярости.
Между рядами легионеров Макрон различил жалкую процессию: мужчины, женщины, дети – все закованы в кандалы, связанные друг с другом канатами, обмотанными вокруг шеек. Когда колонна подошла ближе, он увидел их лица. Одни смотрели в пустоту, не веря, что смерть уже почти рядом. Другие плакали, тянули вверх скованные руки, умоляя о пощаде. Одна женщина прижимала к груди младенца, потом вдруг подняла его над головой, протягивая к толпе – в надежде, что хоть ребёнка спасут. Но офицер быстро перегородил ей путь и втолкнул обратно в строй.
Раздался гулкий звук буцины11, прокатившийся над Форумом. Макрон повернул голову налево – там, со стороны улицы, ведущей к лагерю за городской стеной, в толпу врезалась колонна преторианцев. Кто-то во дворце вызвал подкрепление. Но появление гвардейцев только подлило масла в огонь: ярость толпы вспыхнула с новой силой.
В военных полетело всё, что только попадалось под руку – объедки, глиняные черепки, выдранные из мостовой булыжники, мусор, кости, всё подряд. Преторианцы подняли щиты, выхватили мечи, выставив остриё прямо перед лицами тех, кто стоял ближе всех. Люди в первых рядах попытались отпрянуть, но позади их прижимала сама масса тел – и не все сумели избежать клинков.
Макрон нахмурился. Он видел бойни похуже, но сейчас в этом ревущем котле было что-то особенное – не просто липкий страх, а лютая ненависть, бродившая по городу, словно чума.
У Макрона по спине пробежал холодок – впервые за всё это время он по-настоящему осознал, в каком смертельном положении оказались они с Петронеллой. Всё выходило из-под контроля. Колонна солдат, конвоировавших приговорённых рабов, с боем пробилась к воротам двора императорского жилища. Преторианцы у прохода расступились, пропуская их внутрь.
Длинная цепь обречённых ещё долго втягивалась в просторный двор, окружённый колоннадой с трёх сторон. На дальнем конце виднелся ещё один подъём – извилистая рампа, ведущая вверх, к дворцовому комплексу на вершине Палатинского холма. И вдруг там, на высоком балконе, показалась фигура в пурпурной тунике с золотой отделкой – сам император.
Толпа взорвалась. Сотни рук взметнулись в воздух, тысячи голосов возопили, умоляя Нерона остановить казнь. Рёв десятков тысяч людей слился в одну чудовищную звуковую волну. Макрону казалось, что шум не просто заполняет уши, а давит на череп, будто его голову зажали в тисках.
Петронелла что-то кричала прямо ему в лицо – он видел, как двигаются её губы, но не слышал ни слова. Тогда она схватила его за ворот и потянула к себе, почти касаясь губами его уха:
- Он не может это допустить… правда? - Она указала вперёд. - Нерон!
Макрон не знал, что ответить. Предсказать, как поступит этот юный, непредсказуемый Цезарь, было невозможно. С тех пор как он взошёл на трон, Нерон, надо признать, сдержал обещание покончить с тайными делами о «
«Хорошие, Марс тебя в задницу, слова», - подумал Макрон. Только вот на деле сенаторы давно разучились решать хоть что-нибудь сами. Они привыкли ждать, пока император или его приближённые ткнут пальцем, за что голосовать. Именно Сенат приговорил этих рабов к смерти. И теперь только Нерон мог их спасти.
Макрон уже видел императора вблизи несколько лет назад – и тогда ему стало ясно: Нерон буквально купается в любви толпы. Но сегодня народ недвусмысленно давал понять, чего ждёт от своего любимца – пощады для рабов.
Интуиция подсказывала Макрону, что император непременно выжмет из ситуации всё возможное: даст людям вдоволь пореветь, насладится их мольбами, а потом, эффектно помиловав приговорённых, утонет в волне восторга, облегчения и обожания. И тут его осенило ещё кое-что. А вдруг Нерон сам нарочно подыграл Сенату, дав понять, будто требует казни – чтобы потом героически отменить их решение, снискав любовь толпы и заодно напомнив сенаторам, где в Риме настоящая власть?
Макрон усмехнулся себе под нос.
- Похоже, я слишком долго общался с Катоном… скоро тоже начну искать заговор даже в походном супе.
Тем временем рабов отвели к задней стене двора, на небольшой пригорок, чтобы их было видно из-за ворот и сквозь строй преторианцев. Им велели опуститься на колени лицом к Форуму. Крики и рев толпы постепенно стихли. Когда последний раб рухнул на колени, над самым сердцем Рима повисла зловещая тишина.
Раздался короткий приказ преторианского центуриона. Солдаты городских когорт отошли в стороны, а десять преторианцев, отбросив щиты, заняли места за первыми обречёнными.
Макрон поднял взгляд на балкон.
- Если Нерон собирается прекратить это кровавое представление, то пора бы уже, - пробурчал он. - Ну давай же, парень, отдай приказ.
Он словил себя на том, что буквально заставляет императора глазами сказать хоть что-нибудь. Но Нерон стоял неподвижно, не шелохнувшись, и молча глядел вниз, во двор. Преторианский центурион взглянул наверх, будто ожидая сигнала, помедлил – и наконец выкрикнул громко, отчётливо, так, что слова разнеслись по всему Форуму: - Привести приговор в исполнение!
Десять преторианцев наклонились вперёд и приставили острия гладиев к выемке между ключиц – прямо над сердцем ожидавших рабов. Один из несчастных не выдержал, дёрнулся и рухнул на землю, свернувшись клубком и воем заливаясь от ужаса. Но прежде чем кто-то из остальных успел пошевелиться, мечи резко опустились. Преторианцы вонзили клинки, провернули их из стороны в сторону, выдёргивая наружу, и алые струи хлынули из ран. Тела содрогнулись в последних конвульсиях. Палачи оттолкнули их в сторону, где несчастные упали лицом вниз на каменные плиты.
Из десятков тысяч глоток на Форуме вырвался вой отчаяния, когда преторианцы перешли к следующей группе обречённых. Среди них была та женщина, что пыталась спасти ребёнка. У неё вырвали младенца и с чудовищной силой метнули к основанию ближайшей колонны – тельце ударилось, и всё стихло. Мать успела лишь раз вскрикнуть, полной безумной боли, прежде чем её настиг меч – и она рухнула рядом со своим ребёнком и остальными мёртвыми.
- Мне… плохо, - выдохнула Петронелла. - Я хочу уйти. Сейчас же.
Макрон молча кивнул и начал протискиваться с ней вдоль ростры, к другой стороне, где народ уже кипел. Толпа ревела, и людской поток начинал сдвигаться к воротам.
Преторианское подкрепление, пробившееся через Форум, развернулось и остановилось, выстраиваясь в обе стороны. Прозвучал гулкий сигнал буцины, и солдаты двинулись вперёд, медленно, но неумолимо, вдавливая людей обратно. У ворот дворцового двора солдат уже теснили: в них уже летело всё без разбора – камни, черепки, обломки. Один из преторианцев выставил щит, чтобы отразить удар, но тот тут же вырвали из его рук, и солдат, потеряв равновесие, шагнул вперёд – прямо в лапы толпы. Его тут же повалили.
Офицер, командовавший отрядом, взревел приказ, и преторианцы ринулись вперёд, орудуя мечами направо и налево, как косари на жатве, рассекая толпу и отбрасывая людей прочь. Мгновение назад толпа ревела от ярости – теперь же рев сменился паническим визгом.
Макрон и Петронелла рванули к подьему у подножия Виминальского холма. Толпа давила со всех сторон; Макрон держал жену мёртвой хваткой, стараясь не потерять равновесие. Вдруг перед ним открылось свободное пространство – несколько преторианцев, взбесившихся от крови, мчались мимо, гоняясь за кучкой беглецов. Один из них заметил Макрона, резко свернул и бросился прямо к нему. По бешеному блеску в глазах Макрон сразу понял – этот тип окончательно обезумел, опьянев от резни, что творилась на Форуме.
Когда преторианец замахнулся мечом, Макрон выпрямился, как на плацу, и рявкнул:
- Опусти, хренов ублюдок, свое оружие! Попробуй угрожать центуриону, и узнаешь, чем это кончится для тебя!
На миг солдат замер, но потом глаза сузились, и он продолжил атаку.
Годы в армии и детство на темных римских улочках выточили Макрону реакцию до остроты клинка. Он рывком заслонил Петронеллу, пригнулся, выставив руки. Когда преторианец почти настиг его, Макрон нырнул сбоку от овального щита, ухватился за его край и всей тяжестью тела толкнул вперёд. Солдат пошатнулся и рухнул, а Макрон вместе со щитом грохнулся сверху, выбивая из противника воздух тяжёлым ударом.
Мгновенно вскочив, Макрон прижал подбитую гвоздями подошву калиги к запястью врага, пока тот не выронил меч. Схватив оружие, он коротко – раз, два – врезал эфесом в лицо преторианца, пока тот не обмяк и не затих.
- Уходим! - бросил он.
Держа меч низко, чтобы не привлекать внимания, он схватил Петронеллу за руку и повёл сквозь ревущую толпу бегущих граждан. Форум превратился в поле бойни: тела повсюду – кто-то корчился, кто-то полз, кто-то уже не двигался вовсе. Крики ужаса гулко отдавались от стен храмов и базилик.
Макрон пробирался так быстро, как только мог, зорко выискивая взглядом новых преторианцев, обезумевших в кровавом угаре. Он с Петронеллой петлял между колонн, углов, ниш, фронтонов – любым укрытием, что подвернётся, - пока они, наконец, не добрались до подножия фронтона и не смешались с потоком тех, кто спасался в относительной безопасности лабиринта узких улиц и переулков холма.
Он остановился на вершине пандуса, тяжело дыша, с гулким стуком сердца в груди, и прижал Петронеллу к себе.
- В порядке? Не задело нигде?
Она покачала головой.
Макрон оглянулся вниз, на Форум. Преторианцы уже очистили пространство перед императорским дворцом и добивали тех немногих, кто ещё держался на окраинах площади. У курии кучка мужчин с дубинами отчаянно сопротивлялась, но против закованных в броню преторианцев у них не было ни шанса – последняя вспышка скоротечного бунта была обречена. Во дворе казни всё ещё продолжались: сотня тел лежала неровными рядами, каменные плиты были залиты кровью. На самом Форуме валялось столько же мёртвых и умирающих.
Макрон перевёл взгляд наверх, к дворцовому балкону. Там, на фоне неба, он различил Нерона – тот наклонился вперёд, опершись ладонями о перила, и наблюдал за происходящим. Казалось, император кивнул с удовлетворением, потом развернулся и, в сопровождении нескольких приближённых, неспешно скрылся за дверями.
Макрон ещё секунду стоял, осматривая площадь, пока взгляд не наткнулся на преторианца, с которым ему пришлось «пообщаться». Тот лежал на спине, без движения. Двое его товарищей склонились рядом, третий махал рукой офицеру. В руке у Макрона всё ещё был меч. На гарде и на сжатом кулаке засохли брызги крови.
Он быстро огляделся – никто не смотрел. Меч звякнул о камень и остался лежать на земле. Макрон взял Петронеллу за руку и повёл её вверх по улице, к дому Катона.
Она заметила кровь на его руке и ахнула:
- Ты ранен!
- Это не моя кровь. Нам лучше убраться отсюда. Побыстрее.
Оставив бойню позади, они поспешили вслед за другими, которые текли плотной рекой мимо осыпающихся инсул на нижних склонах Авентина. Макрон вытер кровь, насколько смог, краем туники. Пока они шли, он в мыслях снова и снова прокручивал драку с тем преторианцем, вспоминая всё до мелочей. Вроде бы поблизости других солдат не было, а значит, никто не успел разглядеть его как следует. И всё же следовало затаиться хотя бы на пару дней – на всякий случай.
Мысли невольно вернулись к казни рабов. После прежних показных «гуманистических» жестов Нерона, его разговоров о золотом веке для Рима, трудно было поверить, что он смог так хладнокровно отдать их на смерть. Что-то изменилось. Макрон чувствовал нутром – в императоре словно проснулся новый, куда более холодный и беспощадный зверь. И эта жестокость, с которой тот позволил умереть сотням невинных, выдавала не просто слабость характера, а тьму, поднимавшуюся из глубины его души.
Для Макрона это стало мрачным откровением: все ужасы, кровь и опасности, через которые он прошёл на дальних рубежах империи, будто последовали за ним в столицу. Теперь и в Риме придётся держать ухо востро – что говоришь, с кем пьёшь, рядом с кем стоишь. В воздухе снова чувствовался смрад доносов и интриг – как в последние годы правления Клавдия.
Сам за себя Макрон не переживал. После недавнего восстания в Британии он и так потерял почти всё, что имел. Но за Катона… да, за него было тревожно. Тот стал всадником, женился на дочери сенатора и унаследовал приличное состояние. И вместе с деньгами – славу, которую многие считали незаслуженной для человека его низкого происхождения. Зависть в Риме была оружием куда похуже, чем меч.
Когда-то они оба – Макрон и Катон – мечтали, что на старости лет им удастся отдохнуть, спокойно доживать без битв и погонь, вдали от пограничной грязи и крови. Но теперь становилось ясно: и в самом сердце Рима можно оказаться в гуще битвы, только враг здесь другой, и ударить он может тише, но не менее смертельно.
******
ГЛАВА ВТОРАЯ
Солнце нещадно палило с безоблачного неба, и пастух уже собирался вздремнуть, когда заметил всадника, который приближался по дороге – узкой, ухабистой тропе, тянувшейся недалеко от склона, где паслись его овцы. Путь к Обривентуму был скорее просёлком, чем дорогой, а само селение представляло собой жалкий пучок одноэтажных домишек, конюшен и сараев. Единственное заведение, которым оно могло гордиться, - это таверна, где по вечерам жители собирались выпить после тяжёлого дня в полях и садах.
Пастух прищурился, разглядывая всадника: дорогой плащ, красные кожаные калиги до икр, статная лошадь. Богатый господин, не иначе. В таком случае он, должно быть, сбился с пути – в такую дыру, как Обривентум, людей его круга обычно заносит разве что по ошибке.
Всадник натянул поводья, замедлил шаг и остановился в нескольких шагах от пастуха, заговорив с тем тоном, в котором слышалось привычное командное превосходство.
- Эй ты! Куда ведёт эта дорога?
Пастух махнул рукой в сторону долины, где, укрывшись у ручья, стекавшего с дальних холмов, и лежало поселение.
- К Обривентуму, господин. Два-три километра отсюда, не больше. Там дорога и кончается. Если вы, конечно, туда и направляетесь.
Человек в седле, судя по виду, был лет пятидесяти – широкое, обветренное лицо с глубокими морщинами, лоб под залысинами блестел от пота. Крепкий, коренастый, он сидел прямо, глядя в сторону поселения с выражением сомнения.
- Я ищу виллу Семпрония. Сказали, она на дороге к Обривентуму.
- Вы уже проехали поворот к вилле, господин, - ответил пастух.
- Правда? - всадник удивлённо обернулся и посмотрел назад, вдоль дороги.
- Да, легко прозевать, господин, - ответил пастух. - Если вернётесь где-то с километр назад, сразу за тем холмом, поворот будет слева.
Всадник смахнул муху с шеи, мысленно восстанавливая маршрут. Он вспомнил полуразрушенные ворота по обе стороны заросшей дороги, что терялась где-то среди оливковых рощ. Неужели это и было входом в имение того, к кому он направлялся?
- Ты уверен? - уточнил он. - На вид то место заброшено.
- Нет, вилла там, - уверенно кивнул пастух. - С тех пор как старик Семпроний помер, за ней, конечно, приглядывают похуже, но теперь там живёт его зять – господин Катон. Хотите, провожу вас, господин?
Всадник секунду подумал, потом покачал головой:
- Займись своими овцами, я найду дорогу сам. Счастливо.
Он развернул коня и пустил его лёгкой рысью.
Добравшись до поворота, всадник натянул поводья и остановился. Перед ним были те самые облупленные каменные столбы и заросшая тропа, ведущая к небольшому поместью. Выглядело оно убого и никак не вязалось с образом человека, которого он искал.
Квинт Лициний Катон – офицер с заслуженной репутацией храброго и решительного командира. Недавно он вернулся из Британии, где одержал решающую победу над Боудиккой и её мятежниками, положив конец восстанию. До того Катон служил на большинстве пограничных рубежей Империи и всюду отличался, поднимаясь по служебной лестнице.
Всадник невольно улыбнулся, вспоминая их первую встречу. Тогда Катон был ещё зелёным новобранцем Второго легиона Августа13, стоявшего на Рейнской границе. По личному приказу императора Клавдия ему дали должность опциона, в честь заслуг его отца – вольноотпущенника из императорской службы. С тех пор он вырос до центуриона, потом командовал когортой как префект, а позже ему даже доверили временное руководство целым легионом.
С военной карьерой шло вровень и восхождение по социальной лестнице. Катон женился на дочери сенатора – единственной наследнице, - и после смерти её отца унаследовал имение Семпрония. Сам Семпроний, как поговаривали, влип в неудачный заговор и поплатился за это жизнью. Примерно тогда же умерла и жена Катона, оставив ему сына – мальчика по имени Луций.
Похоже, после всех этих лет на войне Катон решил взять передышку и уйти в тень – подальше от армии, в спокойное, уединённое имение, где не слышно звона мечей и окриков центурионов.
Всадник направил коня между покосившихся воротных столбов. Дорога вела через просторную оливковую рощу, извиваясь между невысокими холмами. Примерно через полтора километра он выехал из-под тени деревьев – и впереди показалась вилла, стоявшая на приподнятом участке. С высоты открывался вид на всё поместье, а лёгкий ветерок с равнины наверняка делал здешнюю жару терпимой даже в самую душную пору.
Главное здание возвышалось чуть особняком – над конюшнями, складами и бараками рабов. Вокруг тянулась каменная стена, ворота выходили прямо на фасад дома. К воротам вела короткая аллея, обсаженная тополями. Ниже по склону виднелись ряды виноградников и посевов, а среди них – несколько фигур, занятых работой.
Картина была идиллическая, почти пасторальная – не чета гулу, вони и суете Рима. Всадник на мгновение остановился, чтобы насладиться видом. У самого недавно появилась вилла в Байях – модном приморском курорте, где сенаторы и богачи предавались удовольствиям без особых ограничений. Там почти ежедневно устраивались пиры, состязания в изысканности и разврате – у кого вино тоньше, у кого певчие громче. И всё же сейчас он невольно позавидовал Катону, выбравшему тишину и уединение здешних холмов.
Правда, уединение это вот-вот должно было закончиться, отметил всадник с лёгким уколом вины. Что ж, служба есть служба. Рим не может позволить себе держать офицера такого ранга как Катон взаперти в провинциальной глуши. Его способности снова понадобились – хочешь не хочешь… К тому же Катон нарушил порядок, не доложив о своём возвращении во дворец. Чем дольше он тянет, тем больше рискует нажить неприятности.
***
- Уверен, что хочешь сделать именно этот ход? - спросил Катон, внимательно глядя на сына, сидевшего напротив за столом.
Луций нахмурился, убрал фигуру назад и задумчиво потянул себя за тёмную прядь на лбу, вглядываясь в расписную доску.
Они находились в библиотеке, среди свитков и книг, собранных когда-то покойным Семпронием. У окна на ложе полулежала Клавдия, вторая жена Катона, читая сборник стихов. Между Катоном и сыном стояла деревянная доска с фигурками для игры в «Разбойников» - подарок Макрона, привезённый им во время последнего приезда из Рима.
Фигурки были вырезаны из слоновой кости: один набор оставлен белым, другой – окрашен в состаренный тёплый коричневый цвет. Несмотря на их ценность – и постоянные отцовские напоминания не превращать их в игрушки, - Луций часто устраивал с ними «сражения» в саду за домом, где разбойники штурмовали крепости из камней и песка, а отряд героев стойко отбивался, как положено по всем воинским правилам, которым его учил отец.
Взгляд Катона зацепился за обломанный наконечник копья у одной из фигурок. Хотелось сделать замечание, но он сдержался: не стоило разрушать сосредоточенность и тот редкий миг близости с сыном, которым он сейчас наслаждался. Хотя Луцию уже исполнилось десять, сам Катон провёл рядом с ним лишь малую часть этих лет и был полон решимости наверстать, насколько позволит судьба. Если служба в армии чему и научила, так это хватать те маленькие радости, что дарит день: никто не даст гарантии, что доживёшь до завтра.
Луций потянулся к другой фигурке и переставил её так, чтобы прижать одну из фигур Катона, и, прежде чем отнять руку, вопросительно взглянул на отца. Катон изо всех сил старался сохранить невозмутимое лицо, хотя видел, что этот ход оставляет сына под ударом: партия проигрывается не больше чем в три хода. И тут встал вечный родительский вопрос о воспитании мастерства: позволить сыну выиграть, чтобы окрепла уверенность? Или преподнести жёсткий урок поражения, рассчитывая, что ума хватит сделать вывод: тренируйся, а не опускай руки? Опыт подсказывал Катону – компетентность и дисциплина воспитывают дозированным «кнутом и пряником». Перебор с пряником рождает самоуверенность, а то и заносчивость; перебор с кнутом – обиду и беспомощность.
Он откинулся на спинку, провёл ладонью по подбородку и прочистил горло:
- Кхм-кхм…
- Скажи уж прямо, что ход – так себе, - отозвалась с ложа Клавдия. Усмехнувшись, она закатила глаза. - Серьёзно, он разве не слышит твоё «кхм-кхм» насквозь? Ты же знаешь, что думает твой отец, правда, Луций? А раз знаешь – знаешь и как его обыграть. Давай. Покажи.
Катон повернулся к ней, готовый выразить неодобрение за вмешательство. Но озорной огонёк в её взгляде мгновенно обезоружил его, и он сам не заметил, как улыбнулся.
- Ты права, дорогая. Пусть парень сам набьёт шишки.
- Какие ещё шишки? - вспыхнул Луций, глаза блеснули. Он снова уставился на доску. - Скажи.
Клавдия приподняла голову, окинула взглядом фигурки и кивнула:
- Ага, понимаю, к чему ты, Катон. Ну что, Луций, подумай об этом как следует.
Держа пальцы на фигурке, которую выбрал минуту назад, мальчик внимательно рассматривал доску. Катон заметил, как у него дёрнулись пальцы другой руки – значит, мысленно он уже просчитывал все варианты ходов и ответные манёвры отца. Потом в глазах Луция мелькнуло озарение: он переставил фигурку в свободный угол поля, откуда мог держать под контролем сразу две линии атаки. Откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и довольно улыбнулся, ожидая ответного хода.
Катон изобразил раздражение:
- Благодарю тебя, Клавдия. Только я было загнал его в угол – и вот, пожалуйста, теперь сам там сижу…
Они обменялись понимающим взглядом, и Клавдия, улыбнувшись, вернулась к своей книге. Катон ещё мгновение наблюдал за ней. Они наконец поженились вскоре после того, как обосновались на этой вилле. Церемония была тихой, почти семейной – только Макрон с Петронеллой были свидетелями и гостями. Иначе и быть не могло, учитывая прошлое Клавдии Актэ.
Когда-то она была фавориткой самого Нерона – пока его мать не заставила сына избавиться от неё. Тогда Клавдию сослали на Сардинию, и именно там она познакомилась с Катоном, командовавшим её конвоем. На острове в то время свирепствовала чума, и они инсценировали её смерть, чтобы она могла сбежать из этой золотой клетки и начать новую жизнь рядом с ним.
С тех пор Клавдия перекрасила свои светлые волосы, изменила внешность и держалась подальше от тех, кто мог бы её узнать. Вот почему они перебрались сюда, в глушь, уступив дом в Риме Макрону и Петронелле. Супруги надеялись, что со временем Нерон либо забудет о ней, либо, что было лучше всего – умрёт или потеряет трон. И тогда они наконец смогут жить открыто, не опасаясь последствий её прошлого.
Катон услышал шаги и поднял голову. К нему приближался управляющий. Требоний служил его ординарцем ещё во времена кампании в Британии и согласился перейти к нему на постоянную службу, когда тот оставил армию. Они давно привыкли к характерам друг друга, и Катон предпочитал придерживаться привычного порядка.
Требонию было лет на десять больше хозяина, сухощавый, с вечно усталым видом и характерной манерой выражать недовольство вздохами, приподнятыми бровями или ворчливым бормотанием под нос. Но при этом он был надёжен, верен и предан – качества, которые ценятся в любом солдате, особенно в ординарце.
- Простите, господин, - сказал он, слегка поклонившись, - но, похоже, к вам прибыл посетитель. Мальчик со двора говорит, всадник на подьезде к вилле.
- Макрон? - вскинулся Катон.
- Нет, господин. Мальчик говорит, что это кто-то другой. Незнакомец. На вид человек состоятельный.
Катон встретился взглядом с Клавдией. Кроме Макрона и Петронеллы, у них за два месяца жизни здесь был всего один визитёр – слуга с соседней виллы, передававший приглашение на ужин от хозяина. Тогда Катон был вынужден пойти один: Клавдии лучше было не показываться на глаза посторонним.
- Останься с Луцием. Я сам разберусь, - сказал он, поднимаясь из-за стола.
- А можно я пойду с тобой? - спросил мальчик.
- Нет, сынок. Лучше подумай над своим следующим ходом.
Катон вышел из библиотеки вслед за Требонием, прошёл по украшенным коридорам виллы к атриуму, где в маленьком бассейне лениво плавали несколько рыб. Главные двери открывались во внутренний двор. За портиком Катон увидел широкоплечего мужчину, который передавал поводья слуге. Всадник был запылён после долгой дороги, но когда повернулся, его суровое, иссечённое временем лицо расплылось в тёплой улыбке.
- Рад снова видеть тебя, префект Катон.
Катон в ответ широко улыбнулся, спустился по ступеням и крепко пожал предплечье гостю.
- Сенатор Веспасиан14! Клянусь богами, какое удовольствие видеть вас, господин.
- Давненько не виделись, - кивнул Веспасиан, оглядывая его с головы до ног. - Пару новых шрамов, немного морщин у глаз и седины прибавилось… хотя, полагаю, то же самое можно сказать и обо мне.
- Даже больше, - усмехнулся Катон. - Что привело вас сюда, господин?
- Разве я не могу просто навестить старого боевого товарища после долгой, проклято жаркой поездки под палящим солнцем?
- Прошу прощения, господин, - улыбнулся Катон. - Для меня честь принимать вас. Прошу, проходите. Отдохнём в саду – там и выпьем чего-нибудь освежающего.
Он кивнул Требонию, чтобы тот занялся приготовлением, и, чуть склонив голову, пригласил гостя следовать за собой.
Сад за виллой, отделённый от библиотеки и защищённый высокой стеной, был устроен ещё Семпронием как тихое убежище для отдыха. Четыре зелёных лужайки разделяли дорожки под решётчатыми навесами, увитыми вьющимися растениями. На дальнем конце стоял открытый павильон с тремя ложами для трапез, обращённый к небольшому фонтану, питаемому ручьём с холмов. Мягкое журчание воды усиливало ощущение прохлады и покоя, когда мужчины уселись на ложи.
Веспасиан, морщась, снял плащ и потёр поясницу.
- Эх, размяк я, - проворчал он. - Слишком давно не был в походах. Слишком много времени провожу среди болтливых аристократов при имперском дворе. Чересчур много трапез… и слишком мало разминки.
- Вы сейчас так говорите, - усмехнулся Катон ему, - но готов поспорить, что ваше пение вмиг сменилось бы, будь вы ещё зимой на службе в Британии.
Веспасиан вспомнил лютый холод и сырость северной провинции и кивнул.
- Да, стараюсь это забыть… - затем повернулся к Катону. - Ты, мать его, человек, которго нелегко разыскать. Я узнал, что ты вернулся из Британии, только когда наткнулся пару дней назад в театре на того негодяя Макрона.
Катон не смог скрыть удивления.
- Макрон в театре?
- Ага, - пожал плечами сенатор. - Там шли какие-то пьесы у Теренция, но он, похоже, от души смеялся. Наверное, весь зал слышал его хохот. Я наскочил на него уже при выходе, он с той самой пухленькой женой своей. Забавная женщина, скажу я тебе. В любом случае, я о тебе спросил, а он сначала тянул, но спустя пару чарок вина в таверне и обмена боевыми байками, он проговорился, что ты вернулся. Видно, вам обоим пришлось несладко. - Его лицо потемнело. - Восстание было кровавой историей и чуть не стоило нам провинции. Допускать такое нельзя ни в коем разе.
- Нет, господин, - спокойно ответил Катон. - Нельзя. Погибло много хороших людей и невинных простых жителей. Задумываешься, стоило ли всё это того.
- Вторжение в Британию? - пожал плечами Веспасиан. - Может, и нет. Поступок был ошибкой, и большинство здравомыслящих людей это понимают. Но теперь поздно что-то менять. К лучшему или к худшему – мы вцепились в провинцию. Бросишь её – тут же взвоют балаболы в Риме и их прихвостни, и никогда не простят. А при императоре, который так жаждет быть любимчиком толпы, я не вижу никого, кто бы признал ошибку. Такова политика, полагаю.
Катон кивнул.
- Поэтому я и стараюсь держаться от всего этого подальше. Доволен жизнью здесь, вдали от Рима.
- Понятно. Но так нельзя вечно. Судя по словам Макрона, ты ещё не известил дворец о своём возвращении. На твоём месте я сделал бы это поскорее, прежде чем люди Нерона начнут интересоваться причинами такого досадного промедления. Они везде видят угрозу императору и спросят, зачем ты прячешься в этой глуши.
- Я не прячусь, господин.
- Правда? - приподнял бровь Веспасиан. - А глядя на округу кое-кто может подумать, что ты скрываешь нечто… или кого-то.
Катон почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику. Потребовалось немало усилий, чтобы не бросить взгляд за плечо сенатора – в сторону дома. Он сглотнул, стараясь взять себя в руки, и ответил ровным голосом.
- Не вижу, с чего кому-то подозревать меня в чём-то. Я служил Риму честно и верно почти два десятка лет. Думаю, я заслужил право на покой – жить там и так, как считаю нужным.
- Если кто и заслужил, то это ты, префект, - кивнул Веспасиан. - Я, поверь, прекрасно понимаю твоё желание держаться в стороне. Но не все будут столь снисходительны. А если хочешь, чтобы тебя оставили в покое – развей их подозрения. И ради себя, и ради своей семьи. Как твой мальчик, Луций? - Он оглядел сад и посмотрел в сторону виллы. - Он здесь?
- Отдыхает.
- Отдыхает? - Веспасиан усмехнулся. - Что может делать живой, здоровый мальчишка его лет, лёжа без дела в такой чудесный день?
- Утомился с утра, - неуверенно произнёс Катон. - Помогал мне осматривать посевы.
Сенатор хмыкнул.
- Ха! Не вижу я тебя землевладельцем. Совсем не вижу.
В этот момент из дома вышел Требоний, за ним – раб с подносом: кувшин вина, кубки и тарелка с пирожками. Раб поставил поднос на низкий столик между ложами и поклонился.
- Понадобится ли ещё что-нибудь, господин? - спросил управляющий.
Катон покачал головой, отпуская их. Его мысли уже были заняты другим – он понимал, что визит Веспасиана не случаен и за любезными словами сенатора кроется настоящий, куда более серьёзный повод.
- Простите, господин, но, похоже, вы проделали немалый путь, чтобы навестить меня, - сказал Катон. - Хочу полагать, вы пришли не только напомнить, что я должен явиться с докладом во дворец?
Веспасиан усмехнулся.
- Ох, неужто меня видно настолько насквозь, а? Что ж… Может, из меня и вышел сносный командир легиона, но вот коварный политикан – из рук вон никудышный.
Оба улыбнулись, но вскоре лицо Веспасиана посерьёзнело.
- Думаю, ты уже слышал о той заварушке, что произошла после казни рабов?
Катон кивнул. Требоний в тот день ездил в Рим за сельхозинвентарём и, вернувшись, с дрожью рассказывал, что творилось на Форуме.
- Дело, скажу прямо, скверное, - продолжил Веспасиан. - Сенат проголосовал за казнь только потому, что Тигеллин15, этот хитрец, дал понять, что Нерон якобы помилует их в последний момент. В итоге нас всех провели. Ну, а потом начался бунт.
- Тигеллин? - переспросил Катон. - Имя незнакомое.
- Неудивительно. Ты ведь был далеко от столицы последние годы. Это новый любимчик императора, - Веспасиан скривился. - Готовится сменить Бурра16 на посту префекта преторианцев17.
- Значит, Бурр уходит в отставку?
- Бурр уходит… но не по своей воле. - Сенатор вздохнул. - Несчастный весь изъеден какой-то заразой. Кожа да кости. Не протянет и пары месяцев. Пока Тигеллин командует городскими когортами, но уже обживается в лагере преторианцев, обхаживая офицеров. Когда не там – ошивается во дворце, облизывает самого императора. Быстро взлетел, гад, – с тех пор как Нерон заехал к нему несколько лет назад покупать лошадей. Был простым конезаводчиком, а теперь почти правая рука императора. Поймёшь, когда увидишь: весь такой гладкий, смазливый, язык словно обмазан мёдом. Настоящий подхалим из подхалимов. Честно говоря, уму непостижимо, как Нерон глотает всё это всерьёз. Видел я много льстецов, но подобного слизня – ни разу. Как бы там ни было, Тигеллин теперь восходящая звезда, и нам, увы, придётся к этому привыкнуть.
Катон криво усмехнулся.
- Пожалуй, стоит держаться от него подальше. И уж точно не звать к себе на ужин.
Веспасиан тихо рассмеялся, взял серебряный кубок и сделал глоток разбавленного вина. На мгновение его взгляд уткнулся куда-то вдаль, потом он вновь повернулся к хозяину.
- Боюсь, что Тигеллин есть лишь часть проблемы. Ты вернулся в Рим не в самое спокойное время, Катон. Мы быстро катимся к кризису – и, как водится, благодаря Нерону. Уверен, ты это чувствуешь, даже если спрятался здесь, в сельской тиши.
- Я почти ничего не знаю о том, что творится при дворе, господин. И, если честно, предпочёл бы, чтобы так и оставалось.
- Предпочитай, сколько хочешь, - хмыкнул Веспасиан, - но не обольщайся поговоркой, будто незнание защищает от бед. Поверь, Катон, даже если ты не интересуешься политикой – политика всё равно заинтересуется тобой. Хоть ты этого и не захочешь.
Катон нахмурился.
- Тогда мне остаётся лишь постараться держать её на расстоянии.
- Ха! Удачи тебе, - усмехнулся Веспасиан и снова пригубил. - Видишь ли, у императора нет наследника. Уже несколько лет женат на Октавии18, но детей так и не завёл. Похоже, она бесплодна. Если бы родила ему ребёнка, особенно сына, может, он и остался бы с ней, даже несмотря на их взаимную ненависть. А так, говорят, Нерон собирается развестись и жениться на своей любовнице, Поппее Сабине19. Слышал о ней?
- Имя знакомое, но не могу вспомнить, где именно.
- Это жена Отона20 – одного из ближайших друзей императора. Красивая женщина, не отнять. Пару лет назад она приглянулась Нерону, и тот изящно решил проблему, отправил Отона подальше, в Лузитанию, наместничать. Так проще, чем подсыпать ему грибов в обед.
Катон теперь вспомнил несчастного мужа. Когда-то они пересекались в Британии – тогда Отон был молодым трибуном, приятным парнем, хоть и слишком уж мечтательным. Он и не скрывал, что считает службу в провинции временной повинностью и мечтает поскорее вернуться в Рим – к роскоши, вину и женщинам.
- Как бы то ни было, ходят слухи, что Неронова куколка залетела, - сказал Веспасиан, лениво крутя кубок в руке. - А раз так, императору кровь из носу нужен наследник, чтобы укрепить свои позиции. Следовательно, Октавию надо сплавить, а Поппею – поскорее развести с Отоном и провести брак с самим Нероном. В общем, весёлые времена впереди. Особенно с учётом того, насколько народ любит Октавию. Как только Нерон двинет свою партию, жди бунта.
Он сделал паузу. Катон ощутил, как внутри у него нарастает тревога.
- Что вы имеете в виду под «бунтом», господин?
- Понимаешь, законность власти Нерона как Цезаря держится на его усыновлении Клавдием. А легитимность самого Клавдия, в свою очередь, – на успешном завоевании Британии. Хлипкое основание, если честно, учитывая, сколько людей и золота Рим утопил там, чтобы «усмирить» племена, а потом едва не потерял всё, когда восстание Боудикки чуть не спалило провинцию дотла. Хвала богам, что её всё-таки добили. Даже страшно представить, что было бы в противном случае. Но после этого авторитет Нерона серьёзно пошатнулся. И он сам не делает ничего, чтобы исправить положение – шляется по городу в образе поэта, актёра и певца, вместо того чтобы править. Сенат это выводит из себя. Особенно потому, что правят теперь, по сути, не он, а его вольноотпущенники и прихлебатели. - Веспасиан сделал короткую паузу. - Я всегда думал, что сила Рима стоит на трёх опорах: император, сенат и плебеи. В лучшие времена они хоть как-то действуют сообща. Но сейчас… сейчас они тянут в разные стороны. И вся конструкция может рухнуть к фуриям. А если рухнет… кто знает? Может, и до гражданской войны дойдёт.
Он бросил на Катона острый взгляд.
- Думаю, ты считаешь, что я сгущаю краски?
- Нет, господин, - покачал головой Катон. - Просто поражён, насколько далеко всё зашло.
- Нерон всё больше враждует с сенатом, - продолжил Веспасиан, - и, боюсь, мы можем снова увидеть ту самую чёрную полосу политических процессов, что была в последние годы правления Клавдия. Если дойдёт до этого – никто из нас не будет в безопасности. Ни сенаторы, ни вы, всадники, следующая ступень вниз по лестнице. Вопрос лишь в том, что с этим делать.
Катон откашлялся.
- И что же вы предлагаете, господин?
- В сенате уже есть люди, которые обсуждают это… и рассматривают
- Не знаю, господин, - ответил Катон. - Я солдат, а не политикан.
- Ах, если бы всё было так просто, - усмехнулся Веспасиан. - Чем выше поднимаешься по службе, тем глубже увязаешь в политике. Никто не уходит от этого, и ты – не исключение, Катон. Но вижу, тебе вся эта болтовня неприятна. Прости. Я приехал не для того, чтобы тревожить тебя, а лишь чтобы обрисовать, как обстоят дела. И, разумеется, повидать старого товарища по оружию.
Он осушил кубок до дна и, морщась, поднялся, потирая поясницу.
- Эх, дожил до того возраста, когда слишком много отдыха утомляет не меньше, чем слишком много марш-бросков, - хмыкнул он. - Ну, мне пора. Благодарю за радушный приём, Катон. Надеюсь, как-нибудь поговорим спокойно и без спешки. Может, заглянешь ко мне на ужин, в Риме?
- Для меня это будет честью, - ответил Катон.
- Вот и прекрасно, - вдруг расплылся в улыбке Веспасиан. - Фурии небесные, рад был снова тебя видеть...
Катон проводил гостя через дом и задержался в портике, глядя, как Веспасиан выезжает за ворота и направляет коня вдоль обсаженной тополями аллеи.
- Чего он хотел? - раздался за спиной мягкий голос Клавдии, вышедшей из тени атриума. - Что он тебе сказал?
Катон помедлил, прежде чем ответить.
- Если я не ошибаюсь… он приглядывался ко мне. Хотел понять, готов ли я присоединиться к заговору против императора.
******
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Внешний двор императорского дворца был битком набит знатью, провинциалами и просителями, надеявшимися удостоиться чести поприветствовать самого императора. С ними вперемешку толклись обычные для таких случаев философы, актёры, историки и щеголеватые юнцы, напыщенные петушки, старающиеся впечатлить друг друга и при этом привлечь внимание какого-нибудь толстого кошелька. По периметру находились преторианцы: одни разгуливали среди толпы, другие стояли у внешних и внутренних ворот, ведущих в приёмную, где проходили аудиенции у императора. Белоснежные туники они сменили на доспехи – в этот день стража выглядела по-боевому, со щитами и копьями помимо мечей. Командир их, Бурр, всё ещё помнил недавнюю вспышку насилия, и эта демонстрация силы была недвусмысленным предупреждением: не стоит даже думать о покушении на цезаря.
Катон провёл ночь у себя, на Виминале, где поужинал с Макроном и Петронеллой. За столом вспомнили тот день, когда устроили массовую казнь рабов. Было видно, что Петронелла пережила это тяжело. Даже Макрон, повидавший достаточно трупов на поле боя, выглядел потрясённым.
- Одно дело, когда убиваешь врага в бою, парень, - проворчал он. - Даже казнь преступников и пленных оставляет осадок. Но вырезать сотни безоружных, невинных рабов... детей?.. Это уже мерзость.
- Мерзость – мягко сказано, - ответил Катон. - Это ошибка. Нерон, или кто там дёргает его за ниточки, сам загоняет клин между собой и народом. Рим – место, где бунт зреет даже в лучшие времена. Что уж говорить, когда тысячи людей живут, как крысы, в лачугах за стенами. А в такую жару… город словно бочка со смолой, и не стоит подносить к ней факел.
- Тогда смотри, что болтаешь, - предупредил Макрон. - Про Британию тебя, наверняка, спросят. Не вздумай трепаться, что мы там едва не схлопотали поражение или что едва держим племена в узде. Такие слухи разлетаются быстро. А если Нерон с советниками решат проучить «паникёров», то первым пальцем ткнут в тебя. Знаешь, чем это закончится.
И он провёл большим пальцем по горлу.
Катон оглядел внешний двор, пока взгляд не зацепился за писца, который тщательно заносил в табличку имена тех, кто надеялся прорваться на аудиенцию к императору и изложить своё прошение лично. Когда Катон подошёл ближе, писец слушал какого-то тучного типа в синей тунике, тот тараторил, размахивая короткими пальцами. У него был маленький, постоянно шевелящийся рот на фоне отвислых щёк, а жидкие белёсые волосы, зачёсанные на макушку, держались на месте благодаря зловонному, прогорклому маслу. Толстяк сжал большой и указательный пальцы в колечко и жестикулировал с жаром, будто от этого зависела судьба Рима.
- Я владелец лучших домов в городе! - выпалил он. - Все говорят – лучших! А кое-какие подлецы пустили слух, будто мои здания опасны! Ложь! Клевета! Я хочу, чтобы император сам с ними разобрался. Передай ему, что Тит Горанген будет навек в долгу, если Нерон восстановит справедливость.
Писец лениво сделал пометку и поднял глаза.
- Горанген, говоришь?
- Верно.
- Хорошо. Я передам твое имя начальнику прошений. Если он сочтёт, что дело стоит внимания, тебя вызовут.
Горанген огляделся по сторонам, потом шагнул к писцу, заслоняя Катона, и сунул тому что-то в руку.
- Вот… маленький стимул для оценки «заслуг» моего дела, - пробормотал он, - и скажи своему начальнику, что этого добра ещё хватит.
Он повернулся, одарил Катона мутным, водянистым взглядом и, сопя, протиснулся к тени ближайшей колоннады.
Писарь быстро спрятал монеты и, словно ничего не случилось, обратился к Катону.
- Да, господин? Желаете подать прошение?
- Нет, - покачал головой Катон. - Я недавно вернулся из Британии. Командовал Восьмой вспомогательной когортой. Прибыл в императорский дворец, как положено, доложить о возвращении.
- Понимаю. Ваше имя, господин?
- Квинт Лициний Катон, - ответил тот и поднял руку, показывая всадническое кольцо как доказательство своего статуса.
- В таком случае, прошу за мной, господин, - сказал писец и повёл Катона к отряду преторианцев, стоявших у входа в зал. У дверей он жестом велел ему подождать и скрылся внутри.
Гражданские, стоявшие поблизости, бросали на Катона любопытные взгляды, пытаясь понять, кто он такой, что его пропускают без очереди. На вид в нём не было ничего особенного: простая красная тога поверх льняной туники, на ногах – старые армейские калиги, в которых он давно уже чувствовал себя как дома. Лёгкие шрамы на лице выдавали в нём солдата, но не говорили, какого он звания. Разве что внимательный глаз заметил бы на его руке всадническое кольцо – знак человека не из последних, не меньше центуриона.
Служащий вскоре вернулся и кивнул ему.
- Господин, префект Бурр вас примет. Только прошу побыстрее. У него дел по горло.
Преторианцы разошлись, освобождая проход. Катон шагнул вперёд и зашагал за писцом сквозь высокие открытые ворота во внутренний двор – просторное помещение с потолком метров под тридцать, пропитанное густым запахом ладана, который дымился в жаровницах у стен, где копошились дворцовые рабы.
Здесь народу было куда меньше, чем во внешнем дворе, и по их одежде сразу было видно, чем богаче и знатнее, тем ближе к императору. Катон с некоторым удовлетворением подумал, что толстяк Горанген сюда явно не попадёт, несмотря на свой «аргумент в монетах». Он знал таких типов – строят бараки из дерьма и палок, где крыша рушится на головы жильцам, да ещё и поставщиков обманывают, кредиты не возвращают. Подонки, одним словом.
Писец повёл его по лестнице вглубь дворцового комплекса, потом по широкому коридору в приёмную перед залом аудиенций, где дежурил отряд преторианцев. Тот переговорил вполголоса с опционом, и двери распахнулись, пропуская Катона внутрь, сразу же плотно закрывшись за ним.
Катон помнил этот зал ещё с детства – когда-то стены украшали сдержанные, добротные фрески, но теперь их сменили новые сцены: атлеты, певцы, музыканты, актёры и поэты, будто на соревновании тщеславия. Сам зал оказался куда меньше приёмной, тесный, но ослепительно пышный. На дальнем конце, восседая в мягком кресле, Нерон внимательно слушал группу просителей.
Катона провели к префекту Бурру, командующему преторианцами. Они уже встречались раньше, и потому Катон был ошеломлён переменами. Бурр будто высох: черты лица сжались, кожа натянулась на череп, глаза казались огромными и блестели влажной, болезненной тусклостью. От прежнего, крепкого торса не осталось и следа – руки и ноги превратились в тонкие, дряблые палки. Катон удивился, как человек в таком состоянии вообще держится на ногах.
Бурр кивнул, приветствуя его, когда тот подошёл.
- Префект Катон, - произнёс он приглушённо, чтобы не отвлекать императора. - Понимаю, ты вернулся из Британии?
- Так точно, - ответил Катон тем же тоном.
- Когда?
- Около двух месяцев назад.
Бурр уставился на него с неодобрением.
- Два месяца… И ты только сейчас соизволил явиться во дворец?
Катон уже раскрыл рот, чтобы объясниться, но Бурр поднял палец к губам и жестом повёл его вбок, через боковую дверь в узкий, пустой служебный коридор. Здесь можно было говорить свободно, не рискуя навлечь внимание или, хуже того, раздражение Нерона.
- Излагай, префект, - потребовал Бурр.
Катон заранее обдумал ответ ещё прошлой ночью.
- Я бы доложил раньше, господин, но по возвращении слёг с жаром. Только недавно оправился. Не хотел приходить во дворец больным, опасался, что могу заразить других.
- Тем не менее, - холодно произнёс Бурр, - ты мог хотя бы послать весточку. Правила тебе известны: каждый офицер армии, равно как лица всаднического и сенаторского звания, обязаны уведомить дворец о своём возвращении из провинций.
- Знаю, - тихо ответил Катон. - Но я был в таком состоянии, что едва мог держать перо.
Бурр окинул его долгим взглядом.
- Что-то не похоже, будто ты перенес настолько тяжёлую болезнь, - сказал он сухо. - Некоторые из нас, знаешь ли, продолжают исполнять долг, даже когда болезнь грызёт изнутри.
Намёк был прозрачен, и Катон почувствовал укол вины за своё слабое оправдание.
Бурр устало вздохнул, прежде чем заговорить тонким, осипшим голосом.
- Как бы то ни было, я внесу твое имя в список действующих офицеров.
- Я как раз надеялся проситься в резерв, - ответил Катон с нажимом. - По заслугам, думаю, имею право. Да и, честно говоря, сейчас наверняка полно командиров, которые ждут назначения. Лишний я, префект.
- Это решаешь не ты, а Нерон, - сухо парировал Бурр. - Да, офицеров в очереди хватает. Но не каждый из них стоит того, чтобы командовать людьми. Ты служишь по воле императора. И только он решает, когда ты уйдёшь в отставку. Если Риму ты понадобишься – будешь служить. А если откажешься… ну, скажем так, последствия окажутся печальными.
Катон почувствовал, как внутри всё тяжелеет. После всех лет войны, бесконечных походов и грязи лагерей он заслужил хоть немного покоя. Хотел наконец пожить спокойно рядом с сыном, с женой. Хотел тишины. Но, похоже, судьба опять разворачивала его туда, где кровь и приказы текут одним потоком.
Бурр, казалось, уловил эту тоску в его взгляде, в нём мелькнул проблеск сочувствия.
- Слушай, возможно, тебя и не тронут, - сказал он тише. - Желающих командовать – легион, и у большинства связи посолиднее твоих. Так что вполне может статься, что ты окажешься в тени, незамеченным. Даже несмотря на моё состояние, я попробую сделать так, чтобы тебя на время оставили в покое.
Он на мгновение умолк и огляделся – в коридоре суетились лишь несколько рабов, торопливо выполнявших поручения.
- Но после моей смерти, - продолжил он, - ручаться ни за что не могу. Нерон уже заявил, что вернёт старую систему – два префекта преторианской гвардии. Один из них, несомненно, будет Тигеллин. Знаешь такого?
- Слышал, - осторожно ответил Катон.
- Уверен, ничего хорошего не слышал, - горько усмехнулся Бурр. - Он одного поля ягода с самим императором. Из тех развратных дружков, с кем Нерон кутил в молодости. Любимчик, а значит, власть у него будет куда больше, чем у второго префекта, кто бы тот ни был. Так что совет – бесплатный, держи его в уме: сейчас я ещё могу закрыть глаза на твою задержку с докладом, но Тигеллин в такой мелочи увидит повод надавить. Или шантажировать. Так что, Катон, держись подальше от этого пса и шагай осторожно.
Катон кивнул.
- Благодарю за предупреждение.
- Я знаю, чего ты стоишь, - сказал Бурр. - Для Рима было бы серьёзной потерей, если бы ты оказался в ссылке… или того хуже – только потому, что Тигеллин решит воспользоваться каким-нибудь твоим «неправильным шагом». Совет у меня простой: держись правил и не высовывайся.
- Как будто снова новобранец, - усмехнулся Катон.
- Именно, - слабо улыбнулся Бурр. - Вечная ноша каждого порядочного солдата, верно? Ну что ж, пойдём. Я представлю тебя Нерону, как только он закончит слушание по этому делу. При всех его странностях, память у него отменная – лица и имена помнит хорошо. Едва увидит тебя – сразу вспомнит, как ты проявил верность, когда Британик21 со своими дружками пытался его свергнуть. Императору будет приятно увидеть рядом старого соратника. А Тигеллин, если надумает тебя зацепить, сто раз еще подумает. Пошли.
Он первым вошёл в зал аудиенций, и они встали в стороне, пока Нерон произносил вердикт. Император, откинувшись на спинку кресла, шумно втянул воздух, готовясь подвести итог. Голос у него был чуть хрипловат, но звучал уверенно и заполнял весь зал.
- Я высоко ценю вашу преданность делу, - начал он, обращаясь к просителям, - и ваш путь в Рим ради того, чтобы лично изложить императору свои жалобы. Я выслушал ваши претензии к римским чиновникам, которых вы обвиняете в том, что они обременили жителей Метапола несправедливыми поборами. И должен сказать, что глубоко сочувствую испытанным вами трудностям. Нет сомнений – были допущены вопиющие злоупотребления, и это вызывает у нас серьёзное беспокойство… и сожаление.
Приезжие, услышав эти слова, уже обменялись радостными взглядами, думая, что победа у них в кармане. Но Нерон, сделав паузу и переведя дыхание, продолжил.
- Однако… - голос его чуть понизился, - распоряжения наместников провинций, составляющих Империю, служат важной цели. Слаженная работа управления Империей – в интересах не только Рима, но и самих провинциалов. Если происходят злоупотребления, то ими должны заниматься чиновники самого наместника, отдельно по каждому случаю. К тому же данная провинция управляется Сенатом, а когда я стал Цезарем, я поклялся не вмешиваться в управление сенатскими провинциями.
Он сделал жест рукой, словно ставя печать на сказанном:
- Поэтому я не могу удовлетворить ваше прошение. Дело передаётся наместнику вашей провинции. Цезарь сказал. Дело закрыто.
Истцы застыли, как громом поражённые. Но Катон, повидавший на своём веку не один императорский суд, прекрасно знал – цезарь в Риме никогда не станет вставать на сторону провинциалов против своих наместников и их приближенных. Жителям из Метапола оставалось только возвращаться домой и пытаться искать правды у местных властей. «Ну-ну, удачи вам с этим», - подумал Катон с мрачной усмешкой.
Тот, что, видимо, был старшим среди них, осмелился сделать полшага вперёд и дрожащим голосом взмолился.
- Цезарь, умоляем тебя, пересмотри решение… во имя справедливости!
Но седовласый сенатор в тогe, стоявший сбоку от трона, сразу ткнул в него пальцем, будто в ослушника на плацу.
- Как ты смеешь ставить под сомнение решение императора Рима?! Пёс! Забирай свою бумажку и всю свою шавку, что притащил с собой, и катись обратно в свою нору, в Малую Азию!
Проситель побледнел, согнулся в глубоком поклоне и вместе со своими спутниками попятился к дверям. Преторианцы молча распахнули створки, и провинциалы исчезли за ними.
Нерон разразился хохотом и, хлопнув себя по бедру, обернулся к сенатору.
- Клянусь богами, Сенека22, из тебя вышел бы первоклассный актёр! Произнес ты это, как старый ветеран сцены!
Сенека угодливо улыбнулся и склонил голову.
- Благодарю, Цезарь. Но уверяю, моё возмущение было вполне искренним. Провинциалы должны помнить своё место. Когда Цезарь выносит решение, никто не вправе оспаривать его – ни в чём, даже в мелочи. Сомнение в твоём слове – это сомнение во всём божественном замысле Рима.
Нерон на миг задумался, потом кивнул с самодовольной улыбкой:
- Как ты прав, мой друг. Мне, видно, действительно повезло иметь рядом такую мудрую голову. Ты искусен не только в государственных делах, но и в вещах более утончённых – поэзии, музыке. Особенно когда речь идёт о моих собственных… скромных талантах.
- Ты слишком щедр, Цезарь, - ответил Сенека с театральным поклоном. - Я лишь говорю правду. Мне выпала счастливая доля – родиться в эпоху, когда мир увидел столь божественное дарование, приправленное столь редкой скромностью.
Нерон довольно улыбался, а Катон изо всех сил старался сохранить нейтральное выражение лица. Как, во имя всех богов, можно не замечать такой нелепой лести? Но, оглядевшись по сторонам, он понял, что в зале это никого не смущало. Или все делали вид, что не смущало. Даже Бурр – человек прямой, солдат без обиняков, - стоял с каменным лицом и одобрительно кивал словам Сенеки. Так вот, значит, как устроена жизнь во дворце, понял Катон. Интересно, что чувствует человек, когда вокруг него нет ни одного, кто осмелился бы сказать правду? И кто вообще посмел бы?
Нерон тем временем скользил по лицам своих приближённых мечтательным взглядом. Вдруг его глаза остановились на Катоне. Брови императора на мгновение сдвинулись, потом он резко оживился, расплылся в широкой улыбке и поднялся с кресла. Катон почувствовал, как у него в груди кольнуло тревогой. Нет ничего опаснее, чем попасть в поле зрения самого могущественного человека в мире и знать, что одно неверное слово или движение может стоить тебе головы.
- А вот и наш друг Катон! - воскликнул Нерон. - Подойди, Катон, подойди поближе!
Бурр слегка подтолкнул его локтем, и Катон, сохраняя внешнее спокойствие, подошёл к подножию помоста и склонился.
- Цезарь.
Нерон ловко спрыгнул вниз и крепко обхватил его за плечи.
- Мой спаситель! Я никогда не забуду, какой долг имею перед тобой - и, значит, перед Римом!
- Я лишь исполнял свой долг, Цезарь.
- О нет, - возразил тот с театральной искренностью. - В тебе двигало не одно только чувство долга. Я знаю, когда вижу настоящую верность. А верность – это редкий дар. Его надо уважать… и вознаграждать. - Он смерил Катона взглядом с ног до головы. - Хотя выглядишь ты постарше и как-то… подуставше с нашей последней встречи.
Катон подумал, что это взаимно. Нежные черты юного Нерона огрубели, щеки обвисли, живот предательски выдавал любовь к хорошей кухне. Но глаза – те самые живые, чуть безумные глаза – остались прежними. Волосы, редеющие и уже теряющие блеск, были аккуратно уложены в жирные кудри, спускавшиеся на лоб и шею. Вид, конечно, актёрский и, по мнению Катона, до смешного притворный.
- Когда это было? - пробормотал Нерон, задумчиво щурясь. - Лет пять назад, верно? Да-да! Ты ведь сопровождал мою дорогую Клавдию Актэ в ссылку на Сардинию, вскоре после кончины моего несчастного соперника за трон. Я был глубоко опечален, услышав, что она умерла от чумы, - добавил он, вздохнув. - Какая печальная утрата…
Катон сглотнул и кивнул:
- Ничего не поделаешь , Цезарь. Она была одной из многих, кто погиб.
- Да, - задумчиво протянул Нерон. - Но никто не был столь прекрасен, как моя Клавдия… - Он вдруг спохватился и резко сменил тон. - Разумеется, кроме моей обожаемой Поппеи!
Явно желая свернуть с опасной темы, он отпустил плечи Катона и повернулся к Бурру.
- Так где же этот человек пропадал все эти годы?
- Префект Катон служил в Британии, Цезарь, - ответил Бурр. Он быстро глянул на Катона. - Недавно вернулся в Рим.
- Британия… - протянул Нерон, и уголки его губ нервно дрогнули. - Этот остров дикарей приносит Империи больше хлопот, чем любая другая провинция. Разве что Иудея может с ней потягаться. Всё из-за их темных, упрямых религиозных культов. Не так ли, Катон?
Катон быстро собрался с мыслями. Служив и там, и там, он знал – и бритты, и иудеи держались за свои обычаи и богов с упрямством, достойным мулов.
- Вы правы, Цезарь, - ответил он спокойно. - Жаль, что они такие тупоголовые. Вместо того чтобы почитать своих богов вместе с нашими, упорно держатся за своих.
- Именно! - подхватил Нерон, оживляясь. - А уж эта идея о едином боге – просто вздор. Как будто этого мало, среди иудеев есть даже секта, уверяющая, что их единый бог состоит из трёх богов, и все трое – одно и то же. С ума сойти! Мне даже рассказывали, что один из этих трёх – некий преступник, Иешуа, которого распяли лет тридцать назад.
- Я знаком с этим культом, Цезарь, - кивнул Катон. - Сталкивался с последователями Иешуа, когда служил в Иудее. Безобидные люди, насколько мог судить.
- Может, и так, - отозвался Нерон, слегка морщась. - Но мне не по душе спесь тех, кто твердит, будто их бог – единственный. Хотя, если они сидят тихо и не лезут со своей верой к другим, то пусть себе молятся. - Он махнул рукой, будто отгоняя скучную мысль. - А теперь расскажи мне о Британии. Особенно о восстании. Слышал я, что их предводительница, Боудикка, имела волосы цвета пламени.
- Пламени? - улыбнулся Катон. - Нет, Цезарь, не пламени. Просто рыжие.
- Значит, ты видел её сам? - оживился Нерон.
- Много раз, Цезарь.
- Тогда... - Их перебил громкий кашель Сенеки. Нерон обернулся раздражённо. - Что такое?
- Сегодня утром у вас ещё пять дел, ожидающих решения, Цезарь, - мягко напомнил философ. - Возможно, префект расскажет вам о своих приключениях в Британии в другой раз.
- Да, да, конечно, - отмахнулся Нерон и повернулся обратно к Катону. - Видишь, как оно бывает. Даже император – раб своих обязанностей. Лучше, пожалуй, продолжим за ужином во дворце.
- Для меня будет великой честью, Цезарь.
- Отлично! - Нерон хлопнул Катона по щеке, как старого приятеля, и легко взлетел обратно на помост, усаживаясь в кресло. Пока Сенека уже читал с восковой таблички следующую жалобу, Бурр тихо подтолкнул Катона к выходу из зала.
Во внешнем коридоре Катон выдохнул с облегчением.
- Полагаю, приглашение на ужин это просто вежливость?
Бурр пожал плечами.
- Кто знает? Нерон – как бабочка: порхает, ни на чём не задерживаясь. Может, действительно прикажет устроить ужин, а может, через минуту забудет, что вообще тебя видел. Никто не может сказать наверняка. Но я бы на твоем месте никуда не собирался ближайшие пару дней – мало ли. И запомни: если всё же позовут, не вздумай воспринимать это как приглашение. Это скорее приказ… под страхом смерти.
- Понимаю, - сухо ответил Катон. - Тогда буду ждать вестей. Или не ждать.
- Вот и правильно, - кивнул Бурр. - И держи ухо востро, Катон. Рим нынче куда опаснее, чем был за многие годы…
******
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Раб из дворца доставил свиток вскоре после того, как Катон вернулся домой, в свой дом на Виминальском холме. Он отдыхал в небольшом перистиле вместе с Макроном и Петронеллой, а Бардея сидела в углу и, морща лоб, читала вслух стихи, пытаясь подтянуть свой латинский.
- Как успехи? - кивнул на неё Катон.
- Да как у всех детей, - вздохнул Макрон. - Тратит вдвое больше сил, чтобы увильнуть от учёбы, чем ушло бы, если б просто села и выучила.
- Может, - ответил Катон, - но ей и правда нелегко. Перемена культуры, языка, привычек… Дай ей немного времени, брат.
- Вот уж совет, - фыркнул Макрон. - Я натаскал больше новобранцев, чем твой Арпокрас съел горячих обедов. Если хочешь результата – дави, пока не получится. Слабину дашь – считай, потерял человека.
Петронелла наклонилась и мягко похлопала его по бедру.
- Катон прав. Она ведь девочка, милый, а не новобранец из твоего легиона.
- Это-то верно, - буркнул Макрон. - Ни один новобранец не жил в казарме с таким комфортом. Так что, может, ей стоит иногда вспомнить, как ей повезло. - Он махнул рукой в сторону сада.
Дом Катона стоял на гребне холма, чтобы ловить ветер и в то же время не быть на виду у соседей из тесных многоэтажек, сползающих по склону. Конечно, жилище было скромным по римским меркам, ни в какое сравнение с роскошными особняками нобилитета. Особенно с мини-дворцами императорских вольноотпущенников, которые сколотили целые состояния на взятках и прочей грязной игре. Аристократия их за это ненавидела и каждый раз с удовольствием смотрела, как очередного выскочку лишают богатства, гонят в ссылку или попросту казнят.
Дом находился в тихом квартале, где жили сенаторы и всадники средней руки, перемежаясь с лавками и мастерскими. Над ними – бедняки, ютившиеся в крошечных квартирах. Фасад дома выходил на улицу, где с одной стороны помещалась пекарня, а с другой – гончарная. За прочной дверью, обитой железом, шёл короткий коридор, выводивший в атриум, там в центре блестел небольшой квадратный имплювий, наполнявшийся дождевой водой с черепичной крыши. Излишки по трубе уходили дальше, питали пруды в саду и поливали растения. Вокруг атриума располагались жилые комнаты, а узкий проход вёл к кухне и в помещения прислуги, спрятанные за решётчатой перегородкой по периметру сада.
Дворцовый раб вошёл в сопровождении управляющего домом – Тавра, жилистого бывшего гладиатора с заметной хромотой – следом от поединка, который поставил крест на его карьере на арене. Дворцовый раб, облачённый в белую тунику с широкой пурпурной полосой посередине, почтительно склонился в поясе и протянул маленькую складную табличку с восковой записью, запечатанную императорской печатью.
- От Паллодора, заведующего дворцовыми пирами, господин, - произнёс он.
Катон принял табличку, а Макрон, приподняв бровь, проворчал с ухмылкой.
- «Канцелярия дворцовых пиров», значит? Ну и название…
Катон промолчал. Родившийся и выросший во дворце при Тиберии, он отлично знал все эти бесконечные «канцелярии» и «службы» вокруг императорской семьи, где на каждого раба приходился чиновник, а на каждого чиновника – свой надзиратель. Он сломал печать, раскрыл табличку и пробежал глазами аккуратно выведенные строки.
- «
- Ну, хоть приказ с едой, - хмыкнул Макрон, глаза блеснули. - Гляди, может, прихватишь для нас чего-нибудь вкусненького с императорского стола, а?
- По опыту скажу – напрасная надежда, - ответил Катон. - Горячие блюда достаются только самому императору и его приближённым. Всё остальное – остывшая похлёбка, не лучше гарнизонного пайка.
- Всё же получше армейской каши, - не унимался Макрон.
- Армейской каши? - вмешалась Петронелла и легонько хлопнула мужа по животу. - Когда ты её в последний раз ел, дорогой? С тех пор, как мы вернулись из Британии, я слежу, чтобы ты питался как человек, а не как легионер. - Она усмехнулась. - Судя по животу, ты явно не голодал.
Макрон нахмурился, но не удержался от усмешки.
- Благодарю, жена. Как всегда, приятно услышать похвалу.
Катон повернулся к рабу.
- Скажи-ка, случалось ли тебе когда-нибудь вручать приглашение на ужин с Цезарем, которое кто-то осмелился бы отклонить?
Раб удивлённо приподнял брови, кажется, впервые в жизни услышав такой вопрос.
- Нет, господин. Никогда.
- Понятно, - сказал Катон. - Тогда, пожалуй, благоразумнее будет согласиться, а?
- Несомненно, господин, - с жаром кивнул раб.
Катон тяжело выдохнул. При дворе Нерона все, от сенатора до последнего раба, были обязаны преклоняться перед волей императора. Разница была лишь в степени унижения, но суть оставалась той же – подчинение.
- Хорошо. Передай Паллодору, что для меня – великая честь быть приглашённым, и что я навсегда сохраню в сердце воспоминание о том, что удостоился разделить императорское гостеприимство. Как тебе, достаточно пышно?
- Превосходно, господин.
- Вот и чудно. Ступай.
Когда раб и управитель удалились по садовой дорожке, Макрон шумно выпустил воздух сквозь надутые щёки.
- Ну ты и разошёлся, братец. Прямо сладким сиропом поливал.
- Такова жизнь при дворе, - пожал плечами Катон. - Наш император питается исключительно лестью. Пожалуй, стоит немного попрактиковаться, прежде чем идти на ужин.
- Только не на мне, - буркнул Макрон, почесав подбородок. - От твоих упражнений в красноречии я просто сдохну со смеху. Попробуй лучше на Петронелле. Она же постоянно жалуется, что я её редко хвалю. Я стараюсь, но, видимо, ни один мужчина ещё не постиг, что именно хочет услышать его жена.
Петронелла посмотрела на него холодно.
- Когда изо дня в день слышишь «у тебя отличная задница» или «грудь – как у Венеры», - это быстро приедается. Может, тебе стоит поучиться у Катона, пока он репетирует.
- Что, вот так? - ухмыльнулся Макрон и произнёс с наигранной торжественностью. - «О, моя возлюбленная царица, чья красота заставляет саму Венеру стыдливо укрыться, чьи глаза сверкают, как лунные блики на ночном море, чей голос сладок, как тысяча певчих птиц, встречающих рассветное солнце…» Так, да?
Катон и Петронелла переглянулись – оба с выражением лёгкого изумления. Петронелла наконец кивнула.
- Вот именно, - сказала она с восхищённой улыбкой. - Впечатляет.
- А, забудь, - отмахнулся Макрон. - Ты же знаешь, что я к тебе чувствую. Не нужен мне этот любовный бред. Ты у меня одна. Навсегда. Вот и всё, что тебе нужно знать.
Петронелла вздохнула, слегка улыбнувшись.
- Жаль… А ведь на секунду ты почти звучал как поэт.
Катон усмехнулся.
- Начинаю думать, может, тебе самому стоит пойти вместо меня, брат. Какой великий поэт пропал, когда ты выбрал службу в легионах! С таким серебряным языком ты бы далеко пошёл при дворе Нерона.
Макрон резко повернулся к нему и пригрозил пальцем.
- Назови меня поэтом ещё раз – и я так въеду тебе, что очнёшься где-то в середине следующего месяца. И вообще, можешь меня хоть живьём сожрать, но к Нерону я не пойду. С меня его шутовства хватило с прошлого раза. К Плутону эти императорские приемы! Иди сам. Я лучше снова встану лицом к лицу против Боудикки и всей её армии, чем проведу вечер среди чопорных сенаторов, скользких вольноотпущенников и жеманных стихоплётов, во главе с жирным бабником, который возомнил себя богом.
- Почти слово в слово выражаешь мои собственные мысли, - спокойно ответил Катон. - Но, как ты слышал от раба, императору не отказывают.
- Ну тогда, - вздохнул Макрон, - тебе пора собрать всё своё дерьмо в кучу и начать тактическое наступление на ужин.
***
Паллодор, заведующий дворцовыми пирами, оказался нервным человечком с коротко остриженными седыми волосами и близоруким прищуром. Он ожидал гостей у вершины лестницы, ведущей вниз – в утопленный в землю обеденный зал, открытый под ночное небо. Солнце уже село, звёзды мерцали мелкими иголочками, а над храмом Юпитера висел полумесяц, заливая город бледным сиянием и подсвечивая тонкие облака, медленно плывущие над Римом.
Паллодор сделал отметку напротив имени Катона в списке, и тут один из преторианцев, охранявших вход, шагнул вперёд.
- Раскиньте руки в стороны, господин.
Катон послушно подчинился. Преторианец ловко прощупал складки его туники, отступил и кивнул Паллодору.
- Можете пройти, господин. Большинство гостей уже прибыло. Цезарь присоединится чуть позже. Пока можете освежиться – напитки подают до начала трапезы.
- Сколько вообще приглашено гостей? - спросил Катон.
- Вечер приватный, господин. Не больше двадцати человек. Вы – единственный, кто не входит в ближний круг друзей императора, - ответил Паллодор, разглядывая Катона при свете масляных ламп, висящих над лестницей. - Это великая честь, быть так выделенным. Должно быть, вы прославились в своём деле. Может, поэт? Или актёр? - Он прищурился. - Или, возможно, гладиатор – судя по шрамам и выправке?
- Солдат, - коротко сказал Катон.
- Ах… - в голосе вольноотпущенника прозвучала лёгкая нотка разочарования. Он слегка склонил голову. - Что ж, проходите, господин.
Вдоль лестницы, спускавшейся вниз, в стенах были укреплены бронзовые кронштейны с масляными лампами. Внизу открывался вид на небольшую сцену, за которой поднималась ещё одна лестница. Перед сценой плескался узкий пруд, вода из которого переливалась через край, образуя миниатюрный водопад, падающий в другой, ниже расположенный имплювий. Из него тонкие каналы тянулись вдоль стен обеденного зала, наполняя воздух мягким, успокаивающим журчанием.
Перед сценой стояли ложи, расставленные в привычной трёхсторонней форме. На них лежали пурпурные подушки и валики с кисточками, чтобы гостям было удобнее полулежать, опираясь на локоть. По обе стороны от основного зала располагались ещё две небольшие трапезные, каждая с собственным водным украшением в дальнем конце. Катон прикинул, что здесь можно разместить сотню гостей, если понадобится.
Гости уже собрались группками: кто стоял, кто неторопливо прогуливался, разглядывая стены, расписанные изящными сельскими пейзажами. В арочных потолках ниш мягко поблёскивали отполированные камни, отражая мерцание ламп и жаровен, которые давали свет. Несмотря на сравнительно небольшие размеры, помещение поражало роскошью – пожалуй, даже большей, чем Катон помнил во дворце времён своего детства. Похоже, у Нерона был вкус к красоте, если не сказать к расточительству.
Катон машинально начал прикидывать, сколько денег ушло на всё это великолепие: на сложную систему водопадов и каналов, на фрески с дорогими пигментами, на оплату архитекторам и инженерам… Выходило, что меньше царского выкупа – никак.
К нему подошёл раб с серебряной чашей и подносом сладостей. Катон взял маленький пирожок и тут же пожалел: пересолено до нельзя. Он с благодарностью отпил немного подслащённого вина, чтобы перебить вкус.
Он отошёл в сторону и остановился у небольшого фонтана и водопада в соседней комнате. Осматривая зал, он пытался понять, сколько лиц ему знакомы. Большинство гостей были молодыми щеголями – аккуратные причёски, вычурные туники, мягкие красные калиги до колена, сейчас на пике моды. Среди них выделялась небольшая группа мужчин постарше, собравшихся вокруг стройного человека среднего роста, стоявшего к Катону спиной. Когда тот повернулся, Катон сразу узнал его – Сенека.
Их взгляды встретились, и сенатор, что-то коротко бросив своим собеседникам, оставил компанию и направился прямо к Катону.
- Префект, - произнёс Сенека, с той самой любезной улыбкой, за которой пряталось лезвие, - рад видеть тебя среди столь избранного общества. Видимо, Нерон тебя действительно ценит. Всё же не каждый день один и тот же человек спасает жизнь, трон, а недавно – и репутацию императора.
- Боюсь, я не совсем понимаю, о чём вы, сенатор, - осторожно ответил Катон.
- Я говорю о том, как ты добил остатки мятежников в Британии и покончил с этой фурией Боудиккой.
- Вы мне льстите, - сказал Катон сдержанно. - Я всего лишь командовал одной из когорт под началом наместника Светония23. Победа принадлежит ему.
Уголки губ Сенеки чуть дрогнули в циничной усмешке.
- Победа, триумф – всё это, как и прежде, принадлежит Цезарю. С тех самых времён, как правил Август.
- Разумеется, - кивнул Катон.
- А ведь из этого вытекает и обратное, - продолжил Сенека. - Любое поражение, как бы император ни пытался свалить вину на подчинённых, тоже ложится на него. Поэтому разгром Боудикки был жизненно важен и для Рима, и для восстановления авторитета самого Нерона. Я достаточно осведомлён, чтобы знать, что твоя роль в этой победе была куда значительнее, чем ты хочешь признать. Так что и Рим, и Цезарь у тебя в долгу. Но не советую зазнаваться. У Нерона любимцы сменяются быстрее, чем блюда на его пиршествах.
- Не переживайте, сенатор, - холодно ответил Катон. - Я не горю желанием становиться любимцем при дворе. Сегодня я здесь лишь потому, что неявка могла бы обернуться неприятностями – для меня и моей семьи.
- Разумно, - кивнул Сенека. - А раз уж ты всё равно здесь, позволь дать совет. И поверь, лучше принять его.
- И каков же совет?
- Нерон непременно захочет услышать твой рассказ о восстании, - сказал Сенека. - Официальные донесения он читал, с вернувшимися легатами говорил, но представление у него обрывочное. Ты же – другое дело, ты был в самой гуще событий. К тому же у тебя богатый опыт кампаний в Британии. Если не ошибаюсь, ты еще служил опционом во Втором легионе, когда началось вторжение… девятнадцать лет назад?
Катона кольнуло тревогой. Он почувствовал, как холодок пробежал по спине: Сенека знал слишком много. Что ещё ему известно? Неужели… неужели всплыл подлог со «смертью» Клавдии? Мысль мелькнула, и Катон едва заметно вздрогнул. Сенека, конечно, не упустил этого.
Сделав шаг ближе, он положил ладонь Катону на плечо.
- Спокойно, префект. Если ты когда-то оступился, это не моё дело.
- Насколько мне известно, - ответил Катон ровно, - в моей службе нет ничего, что могло бы вызвать беспокойство, сенатор.
- Пока, может, и нет, - сказал Сенека, слегка склонив голову. - Но ведь знаешь старую поговорку: «Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным». За долгие годы я видел немало людей, которые преданно служили Риму – и в конце концов всё равно становились жертвами завистников или правителей, опасавшихся их влияния. Нерон в этом ничем не отличается от своих предшественников. У него есть, скажем так, некоторые… не самые приятные черты, которые я пытался обуздать с тех пор, как стал его наставником. Однако в последнее время я чувствую, что он всё больше отворачивается от тех, кто ещё способен направить его на верный путь.
- То есть от вас и от Бурра, - уточнил Катон.
Сенека кивнул.
- Он уважает мой ум, мои познания в философии и искусстве, а также уважает Бурра – за прямоту, моральную силу и воинскую выправку. Вместе мы сумели удерживать его от безумств, напоминая, что править Римом следует мягко, без тирании. Но ты сам видел Бурра – человек умирает. И когда его не станет, Тигеллин не станет придерживаться той же линии. Тогда Нерон неизбежно начнёт слушать голоса потемнее – те, что шепчут из глубин его души. Я сомневаюсь, что смогу это остановить. Потому и подумываю уйти из общественной жизни, прежде чем всё закончится ссорой… или чем похуже.
- Всё это, конечно, познавательно, - произнёс Катон, - но к чему вы мне это рассказываете? Мне-то, уж поверьте, ни жарко, ни холодно от того, кто там сегодня хож ко двору, а кто завтра вылетит вон.
- Возможно, ты передумаешь, - ответил Сенека спокойно, - и, боюсь, очень скоро. Если, конечно, я хоть немного понимаю Нерона.
Катон прищурился.
- Что вы имеете в виду?
- Возможно, я ошибаюсь, - сказал Сенека, - но посмотрим. А теперь слушай внимательно, префект. Нерон – как ветер: направление меняет в одно мгновение. Сегодня он рад, что восстание в Британии подавлено. Его уверили, будто провинция теперь спокойна и таковой останется. Но когда первые вести о мятеже дошли до Рима – всё было иначе. Он был в ужасе от новостей о Камулодунуме, Лондиниуме и Веруламиуме, от резни Девятого легиона24 и от трусости командира Второго.
Сенека поднял руку и свёл большой и указательный пальцы, оставив между ними крошечное пространство.
- Нерон вот настолько был близок к тому, чтобы отдать приказ – вывести гарнизон и бросить провинцию. Можешь представить, как это выглядело бы в глазах наших врагов – и за пределами Империи, и внутри неё? Сколько провинций тут же решили бы стряхнуть римское ярмо? Готов спорить, Иудея вспыхнула бы первой. За ней – остальные. И вот уже Рим стоит перед войной на всех фронтах, больше, чем способен выдержать. Мы бы рисковали не просто потерей Британии, а крахом римской власти вообще, и внутри Империи, и за её пределами.
Он покачал головой.
- По правде говоря, вторжение в Британию было ошибкой. Затея ради того, чтобы придать Клавдию хоть каплю веса, когда он стал императором. С тех пор этот остров является занозой в римском боку. Большинство из тех, кто вложился в новую провинцию, уже потеряли целое состояние. Но как говорится – поздно жалеть. Теперь у нас нет выбора, кроме как выжать из этого проклятого острова хоть какую-то пользу.
Он сделал паузу, давая словам осесть, потом ткнул Катона пальцем в грудь и заговорил с ледяной решимостью.
- Император спросит тебя о Британии. Спросит о восстании. Ты расскажешь, что знаешь. Но взвешивай каждое слово. Так, чтобы у него не появилось ни малейшего повода подумать, будто мятеж может повториться. Ни слова, что могло бы склонить этого юного дурака к мысли, что стоит признать поражение и уйти из провинции. Ни единого намёка на то, будто можно выдать бегство за мудрую политику. Понял меня?
Катон был ошеломлён, он не ожидал услышать от сенатора столь откровенные слова об императоре. Но шок быстро прошёл: он понял, насколько щепетильны эти указания. Малейшая оговорка, одно неудачное выражение – и последствия для Рима могут быть катастрофическими. Хотя, с другой стороны, даже если он по неосторожности скажет что-то, что толкнёт Нерона к мысли об отступлении, Сенека и Бурр, возможно, сумеют переубедить его уже на следующий день. Всё же Катон ясно осознавал: стоит ему сказать лишнее, и он окажется между молотом императорского гнева и наковальней подозрений его ближайших советников.
Приглушённый окрик сверху – «Преторианцы, смирно!» – заставил разговоры мгновенно стихнуть. Катон и остальные повернулись к лестнице. По ступеням спускались четверо германских телохранителей Нерона, широкоплечие, при доспехах, и заняли свои места вокруг императорского ложа. За ними последовали двое офицеров – один из них был Бурр. Второй, высокий, статный, с благородными чертами лица и густыми светлыми кудрями, двигался рядом. Следом появился Паллодор, прошёл к центру подиума и хлопнул в ладони.
- Внимание! Тишина для его императорского величества – Нерона Клавдия Августа Германика Цезаря, и его супруги, Поппеи Сабины! - торжественно провозгласил он.
Все присутствующие почтительно опустили головы. Катон последовал их примеру, услышав мягкий топот ног по ступеням. Приподняв взгляд, он увидел, как Нерон подал руку своей спутнице, помогая ей сойти с последней ступени, и повёл её к ложу.
Император был одет в пурпурную плиссированную тунику, отороченную серебряным кружевом. Волосы уложены безупречно – как и утром. Но всё внимание в зале приковала женщина, чью руку он держал в своей.
Даже при тусклом свете ламп было ясно, что Поппея – редкая красавица. Волосы – густые, цвета тёплого золота, уложены в идеальные волны, спадающие на длинную шею. Черты лица – правильные, словно высеченные искусной рукой: глаза, нос, губы, скулы – всё гармонировало, будто в ней сошлись линии мраморной статуи и живого огня. Особенно притягивали взгляд глаза – подведённые тёмным, они блестели, намекая на живость и дерзость, не совсем вязавшиеся с её сдержанными, скромными улыбками, которыми она одаривала Нерона, проходя мимо гостей.
- Прошу занимать места! - провозгласил Паллодор.
Гости расселись строго по римской иерархии. Сенека и другие сенаторы разместились по бокам от императора; за ними – Бурр и всадники, люди среднего ранга. Ни одного вольноотпущенника при дворе – даже самых влиятельных – здесь не было: такое нарушение приличий не позволил бы себе даже Нерон.
Катон замешкался, прежде чем направиться к одному из лож, расположенных как можно дальше от Нерона. Он успел сделать всего несколько шагов, когда раздался голос императора.
- Префект Катон! Куда это ты собрался?
Катон мгновенно остановился, обернулся и увидел лёгкую тень недовольства на лице Нерона. Осторожно ответил:
- Цезарь?
- Этот ужин устроен ради тебя, мой дорогой друг! - Нерон расплылся в улыбке. - Ты мой почётный гость! Мы все сгораем от любопытства услышать о твоих подвигах среди бритских варваров. Иди же, садись рядом со мной.
Он указал на ложе слева от себя, и тучный сенатор, едва успевший устроиться, поспешно подвинулся, освобождая место. Катон сглотнул, подошёл и улёгся, как велено, опершись на подушку так, чтобы сидеть лицом к императору.
Позади них из-за занавешенных дверей вышли рабы с подносами – первые блюда вечера: изысканные закуски, поданные на золотых тарелках. Другие слуги несли серебряные кувшины с вином, ставя их на низкие столики перед ложами.
Гости зашевелились, зазвенели чаши, пошли первые осторожные фразы. Поппея склонилась к Нерону и прошептала ему что-то на ухо. Тот посмотрел на Катона и хихикнул, потом жестом указал на него:
- Моя очаровательная Поппея считает, что шрам на твоем лице похож на молнию.
Катон машинально хотел коснуться рукой к щеке, к тому самому рубцу, что тянулся от брови до подбородка, но сдержался. Перед глазами на миг всплыло лицо друида – безумные глаза, блеск кинжала и мгновение боли, когда лезвие полоснуло по лицу.
- Ей интересно, как ты его получил.
- Боевое ранение, Цезарь.
- Да, и…? - Нерон подался вперёд с детским любопытством.
- Один друид напал, прежде чем я успел поднять щит, - ответил Катон спокойно. - К счастью, успел отшатнуться. Отделался царапиной.
Поппея снова что-то шепнула, глядя на Катона из-под ресниц, глаза её сверкнули, как у кошки, играющей с добычей.
- Она хочет знать, - перевел ее шепот Нерон с довольной ухмылкой, - что стало с тем друидом.
- Я сразил его, - спокойно сказал Катон.
Поппея тихо ахнула и вцепилась в руку Нерона. Потом повернулась к Катону – впервые обратилась прямо к нему. Голос её был неожиданно низким, хрипловатым, с чувственной теплотой.
- Нерон говорит, ты великий воин.
Катон почувствовал, как все разговоры вокруг стихли. Гости обернулись, и теперь десятки взглядов уставились на него. Ему стало не по себе.
Он провёл жизнь среди солдат – суровых, бывалых людей, привыкших молча делать своё дело. Они не любили бахвальства. А особенно офицеров, которые вместо того, чтобы вести людей в бой, больше думали о том, как блеснуть перед начальством и выбить себе повышение. Таких презрительно называли «толкачи». Их не просто недолюбливали – их презирали, ведь чаще всего именно такие «герои» ставили под удар остальных.
Катон гордился тем, что он не из их числа. Сейчас, конечно, было бы просто – надеть маску героя, изобразить победителя, вызвать восторг у императора и его красотки. И, возможно, извлечь из этого выгоду: Нерон славился своей щедростью. Но такая слава стоила бы дорого. Сразу найдутся те, кто решит, что префект Катон метит выше положенного, и начнут точить ножи за его спиной. А это значило бы риск – не только для него самого, но и для Клавдии… и, возможно, для Луция.
В то же время он не мог позволить себе выглядеть холодным или неуважительным – малейший неверный тон мог обидеть Нерона, а обиженный император был опаснее любого врага на поле боя.
Катон ощутил себя в ловушке – смертельно коварной, как засада, в которую он не раз попадал за свои двадцать лет службы.
- Ну? - Нерон приподнял бровь, на лице его заиграла тень насмешки. - Ты ответишь моей возлюбленной... или нет?
******
ГЛАВА ПЯТАЯ
Катон с трудом сглотнул, заставляя себя упорядочить мысли. Потом поднял глаза и встретил взгляд Нерона – твёрдо, без тени колебания.
- Я солдат Рима. С первого года правления Клавдия. Поступил в легион простым опционом, стал центурионом во время первых кампаний в Британии. Потом меня перевели на восточную границу – воевал против иудейских мятежников, парфян, нубийцев и армян. Подавлял восстание рабов в Испании, трижды возвращался в Британию. Пережил десятки стычек и сражений, был ранен и ношу на себе эти отметины. Служил бок о бок с отличными воинами, которые стали ближе, чем родные братья. Большинство из них погибли – от ран, болезней, в бою – и я оплакивал каждого, словно членов своей семьи. Да, мы сражались во имя славы Рима… но, если честно, куда важнее было то, что мы сражались друг за друга.
- Я видел заснеженные горы и ледяные леса севера, знал беспощадный зной египетских пустынь. Дрался и на суше, и на море. Стоял на стенах павших городов и смотрел, как они обращаются в пепел. Просыпался на поле вчерашнего боя и видел тела, схваченные инеем, - пока вороны клевали остывшую плоть. Держал в руках умирающего товарища, ловя его последний вздох. Испытывал радость великой победы и горечь поражения.
Он замолчал на миг.
- Великий ли я воин? - повторил он, чуть усмехнувшись. - Не мне судить. Пусть другие скажут. Герой ли я? Нет. Не был и не буду. Сколько раз у меня внутри всё сжималось от страха, сколько раз я боялся, что вот-вот покажу себя трусом. И всё же я шёл вперёд. Просто потому что другого выхода не было. Я жив не потому, что я храбрец или лучший из солдат. Просто судьба пока на моей стороне. Любая стрела, разящий удар или меткое копьё могли бы давно отправить меня к теням. Разве воин велик, если ему просто везёт? - Он покачал головой. - Не знаю. Я не ведаю воли судьбы и богов. Знаю лишь одно: я – солдат Рима. И я выжил.
Он глубоко вздохнул и поднял кубок:
- За павших товарищей.
Нерон смотрел на него с изумлением, будто не ожидал услышать ничего подобного. Поппея легонько толкнула его локтем. Император, очнувшись, поднял свой кубок, а вслед за ним тотчас последовали остальные гости.
- За павших товарищей, - эхом повторил Нерон.
Когда все отпили вина, Нерон, качнув головой, обратился к Катону:
- Клянусь богами, ты, может, и солдат, но сердце у тебя поэта. Словно слова твои выточены каким-то героем из Гомера – уставшим от битв и тоскующим по дому. Префект Катон, ты человек, который мне по душе. Честь тебе и хвала. - Он слегка склонил голову. - Риму нужны такие, как ты. Нам нужны те, кто знает вкус стали и запах крови, так же как нужны те, кто понимает музыку, литературу и искусство. Редко встретишь в одном человеке такое сочетание качеств и, несмотря на твою похвальную скромность, я вижу, что ты один из таких.
- Благодарю, Цезарь, - ответил Катон спокойно.
Император внимательно посмотрел на него, глаза блестели от вина и самодовольства.
- Ты интересный человек, Катон. Хочу узнать тебя получше. Но сперва расскажи о своих приключениях в Британии. Мой покойный приёмный отец без конца повторял, что тот остров – сплошной туман и дикари, поклоняющиеся демонам, и что он проявил величайшую доблесть, отдав приказ о вторжении. Он часто хвастался, что провёл в Британии целых шестнадцать дней, лично руководя разгромом Каратака и его армии. - Нерон усмехнулся. - Могу представить, что думали вы, ветераны, о таком «герое последнего часа». Старый осёл выставил Рим посмешищем. Но теперь всё иначе. С тех пор как я стал Цезарем, Рим вновь велик. Наши враги снова нас боятся и уважают, как никогда прежде. - Он улыбнулся, чуть театрально. - Расскажи же нам, как выглядело покорение Британии глазами простого солдата.
Катон промолчал, обдумывая ответ. В высших кругах Рима это уже давно не было секретом: Нерон презирал своего приёмного отца. Но при всём своём презрении он был вынужден публично чтить память Клавдия – без этого его власть теряла бы легитимность. А вместе с наследием Клавдия он унаследовал и его главное достижение – вторжение в Британию. Подорвать одно – значило подорвать и другое.
Катон понимал, что попался в ловушку: стоит хоть словом намекнуть на сомнение в заслугах Клавдия, и его можно будет обвинить в неуважении к предкам императора. Только Нерон имел право высмеивать своих предшественников, а вот кому-то вроде него – нет.
К тому же Катона кольнуло раздражение: «глазами простого солдата» - словно его двадцать лет службы и чин префекта не стоили ничего. Но раздражение нужно было проглотить. Даже тень досады могла показаться дерзостью.
- Я лишь изредка видел императора Клавдия издалека, - начал Катон. - Так что не берусь судить, что мы тогда о нём думали. Всё, что я знаю, - мы были несказанно рады тем подкреплениям, что он привёл с собой, когда враг ударил по нам под Камулодуном. Мы одержали большую победу у столицы Каратака, но вскоре поняли – завоевание острова только начинается. Самое тяжёлое было впереди. Варвары избегали открытых сражений и перешли к засадам: били по обозам, нападали на патрули. Казалось, за каждым камнем, за каждым деревом прячется дикарь, выжидающий, когда мы хоть на миг потеряем бдительность.
- А хуже всего, - продолжал он, - что врагов подначивали их жрецы - друиды. В чёрных плащах, с загадочными знаками, выжженными на лице и руках. Фанатики. Они гнали своих людей в бой, визжа о защите богов, шептали заклинания, насылая на нас проклятия. Некоторые из их культов поклонялись самым мрачным из своих богов – приносили пленных римлян в жертву. Вырезали сердца на каменных алтарях… или сжигали живьём в клетках из лозы, сплетённых в форме гигантских людей.
Глаза Поппеи засияли – и она перебила Катона, наклонившись вперёд:
- Мне бы хотелось увидеть одного из этих друидов! - сказала она с детской восторженностью. - Представь, Нерон, если выставить его на арене – пусть попробует заколдовать зверей, что растерзают его! Любимый, ты не найдёшь для меня одного такого друида?
- Прошу прощения, госпожа, - ответил Катон. - Поздно. Наместник Паулин уничтожил их последний оплот на острове Мона в прошлом году. Друиды и их последователи бились до последнего человека. Ни одного не взяли живым.
Поппея капризно надула губки.
- Какая жалость. Народ был бы в восторге увидеть дикаря из самых глухих краёв Империи.
- Увы, любовь моя, - мягко сказал Нерон, поглаживая её по шее. - Друидов пришлось истребить, если мы хотели сломить волю бриттов. - Он повернулся к Катону, в голосе зазвучала надежда. - Но ты уверен, что никто из этих негодяев не ушёл? Может, хоть парочка уцелела?
- Возможно, Цезарь, - ответил Катон. - Это живучая секта. Несколько друидов сумели добраться до Боудикки и подстрекнули её народ к восстанию. Большинство полегло вместе с её армией. Лишь горстка бежала с ней в топи, на земли иценов. Когда мои люди наконец настигли её, эти друиды погибли вместе с ней. Может, где-то и остались единицы – прячутся у племён, бегут от наших солдат, но их слишком мало, чтобы они могли ещё когда-нибудь причинить нам вред.
- И всё же это, пожалуй, к лучшему, - задумчиво произнёс Нерон. - Хотя мне бы очень хотелось заполучить одного такого друида – преподнести Поппее и народу Рима для забавы. Ну да ладно… возможно, в диких краях новой провинции отыщутся звери, каких ещё не видели на наших аренах. Это тоже порадует публику.
Катон снисходительно кивнул.
- Вполне возможно, Цезарь.
Нерон взял кубок, протянул руку и тотчас из тени метнулся раб-дегустатор, главный из тех, кто стоял между императором и смертью. Он ловко принял кубок, сделал небольшой глоток и вернул обратно. Катон заметил, что Нерон даже не взглянул на него, будто судьба человека, пробующего яд вместо него, не стоила ни мига внимания. Император поставил кубок на стол, очевидно дожидаясь, не свалится ли дегустатор, и снова повернулся к Катону.
- Ты провёл в Британии много лет, - сказал он. - Значит, хорошо знаешь ту землю и её людей. Как думаешь, удастся ли нам сделать из этих варваров верных подданных?
Катон чуть склонил голову.
- Цезарю, конечно, известно, что немало вождей тамошних племён уже присягнули Риму и приняли наши обычаи. То же касается и многих из их знати. Есть, правда, упрямцы, которые всё ещё сопротивляются, но силы у них немного, а привычка грызться между собой мешает им объединиться. Со временем и эти очаги сопротивления будут подавлены. Тогда останется лишь угроза от диких племён на далёком севере. Они живут среди гор и лесов, кормятся с жалких участков земли. Вряд ли стоит тратить силы, чтобы покорять те края. Можно было бы установить границу – стену или вал, чтобы держать их за пределами провинции.
Он сделал паузу и добавил.
- А остальная часть острова – сплошь земледельцы. Им без разницы, кому платить подати – своим прежним владыкам или Риму. Со временем они привыкнут к нашей власти и, думаю, будут столь же довольны, как были при своих местных правителях.
- Это внушает надежду, - сказал Нерон, задумчиво поглаживая подбородок. - Я слышал множество противоречивых мнений: одни уверяют, что Британию надо удерживать любой ценой, другие – что это бесполезная земля, больше затрат, чем выгоды. И всё же… каково твоё мнение, префект?
Катон постарался припомнить всё, что знал о богатствах острова, которые могли бы пригодиться его римским хозяевам.
- В Британии есть железо и серебро, - начал он. - Говорят, в горах на западе можно найти золото. Земли там плодородные, и при нашем управлении они дадут куда больше урожая. Племена охотно берут вино, ткани, керамику и прочие товары из остальных провинций Империи. Если удастся установить прочный мир, не вижу причин, почему Британия не могла бы приносить доход, как любая другая провинция.
- Если удастся установить мир, - произнёс кто-то с другого конца зала.
Катон повернул голову. Это был офицер, сопровождавший Бурра при входе. Нерон, заметив реплику, улыбнулся.
- Мой друг Тигеллин как раз из тех, кто сомневается, стоит ли нам оставаться в Британии.
Катон встретился с ним взглядом. Молодой преторианец глядел на него чуть свысока, подбородок приподнят, уголки губ изогнуты – всё в нём выдавало самоуверенность и заносчивость.
- Цезарь, - произнёс Тигеллин, обратившись к Нерону, - на той части острова, что сейчас под нашим контролем, стоят четыре легиона. Девятый легион во время мятежа был почти полностью уничтожен, и его пришлось доукомплектовать людьми, снятыми с германской границы. Мы ослабляем оборону Галлии ради того, чтобы удерживать Британию. Между тем на всём побережье Африки у нас только один легион, и оттуда мы получаем куда больше налогов и зерна, чем с этого проклятого острова. Так стоит ли держать там столько войск ради такой жалкой отдачи? Я так не думаю.
Хороший довод, признал Катон про себя. Но, как обычно, престиж и сила звучат громче любых расчётов, особенно для тех, кто привык править, а не сражаться.
Тигеллин, с лёгкой усмешкой, повернулся к Сенеке:
- Наш уважаемый сенатор, если я не ошибаюсь, ещё год назад стремился вернуть свои займы, выданные союзным британским царям. Уж кто-кто, а он умеет распознать плохое вложение. Насколько помню, он не раз высказывался против удержания этой провинции. Что скажете теперь, Сенека? Всё ещё придерживаетесь своего мнения? Или уже снова передумали?
Катон заметил, как старый политик неловко поёрзал, подбирая слова, прежде чем ответить.
- Признаю, - сказал Сенека, - раньше я действительно думал так. Но восстание всё изменило. Если мы уйдём сейчас, это будет воспринято как слабость. Нравится нам это или нет, Боудикка и её люди заставили нас действовать. Теперь мы обязаны удерживать провинцию, хотя бы на обозримое будущее. При всём уважении к военному опыту нашего друга Тигеллина…
Бурр презрительно фыркнул, когда Тигеллин, покраснев, уже не пытался скрыть раздражение от язвительных слов Сенеки.
Сенека выдержал паузу, позволяя остальным насладиться его уколом.
- Впрочем, - продолжил он с ленивой улыбкой, - вопрос удержания провинции – не дело военных экспертов. Это вопрос государственного искусства. Здесь действуют силы куда утончённее. Простым умам всё кажется простым. - Он слегка повернул голову, улыбнувшись через стол Тигеллину. - Разумеется, я вовсе не имею в виду, что это относится к вам, мой друг. Вы уже доказали свой несомненный талант и аппетит к политике – да ещё в весьма эффектной манере. Никто не сомневается, что вы стремитесь к вершинам власти… разумеется, исключительно во славу нашего возлюбленного Цезаря.
На лице Тигеллина застыло каменное выражение. Челюсти ходили под кожей. Он бросил быстрый взгляд на Нерона, пытаясь понять, как тот воспринял этот укол. Но император, кажется, слушал вполуха – в этот момент он прижимался к шее Поппеи, а та лениво отщипывала гроздь винограда и, склонив голову, задумчиво рассматривала Катона поверх плеча Нерона.
Катон отвёл взгляд и потянулся к кубку, радуясь, что внимание на него не обращают. Воздух вокруг императорского ложа был натянут, как тетива. На соседних ложах гости отчаянно пытались завести светскую болтовню – кто-то обсуждал новую пьесу в театре, кто-то декорации, лишь бы не быть втянутым в словесную дуэль между Сенекой и Бурром, с одной стороны, и Тигеллином – с другой, чья звезда стремительно взлетала, а они оба мечтали её погасить, если не раздавить.
«Из этого получилась бы неплохая драма», -подумал Катон. - «Если бы только кровь не была настоящей».
Он хотел лишь одного – пережить этот ужин без того, чтобы нажить врагов… или друзей, что иногда одно и то же. Аппетит давно исчез; вместо него в желудке поселилась тревога. Он взял пирожок и делал вид, будто занят едой, чтобы только не участвовать в опасных разговорах.
- Префект Катон… - позвал женский голос.
Он с досадой поднял голову. Поппея отложила виноград и вытирала пальцы в соку о край своей столы. Наклонив голову, она посмотрела прямо на него.
- Эта женщина, что подняла восстание… Боудикка. Что она собой представляла? Вам случалось встречаться с ней?
Катон отложил пирожок, сглотнул.
- Знал её, пожалуй, не хуже любого римлянина, госпожа. Когда-то нам довелось сражаться плечом к плечу – против общих врагов из друидских культов. Позже она помогла нам очистить Лондиний от разбойничьих шаек. Храбрая воительница. Любима своим народом, уважаема всеми, кто её знал. И верна своим друзьям.
Поппея чуть приподняла подбородок, прищурилась.
- Вижу. Похоже, вы и впрямь считали её своей подругой…
Катон не видел смысла отрицать очевидное – Боудикка мертва, восстание подавлено, и прошлое уже не изменить.
- Да, - спокойно ответил он. - Я действительно считал её своей подругой. И долгое время – достойным союзником Рима.
- Достойным союзником Рима? - вмешался Тигеллин, и в его голосе зазвенела издёвка. - Как можно говорить такое об этой варварской суке? Или вы уже забыли, сколько наших сограждан было вырезано по её приказу?
- Вовсе нет, - резко возразил Катон. - Я видел то, что она сотворила. Я видел кровь, видел резню, видел зверства, которым нет равных. Надеюсь, вам, префект Тигеллин, не доведётся узреть подобное. И будьте благодарны, что преторианцам, городским когортам и дозорным Рима никогда не придётся встретиться лицом к лицу с такой жестокостью.
Бурр усмехнулся и пробурчал.
- Служба в армии – это тебе не строевые парады и не начищенные доспехи, парень. Стоит послушать Катона, пригодится.
- Послушать его? - фыркнул Тигеллин. - Зачем? Этот человек открыто говорит о своей дружбе с женщиной, резавшей римлян! Я начинаю сомневаться, на чьей он вообще стороне.
Катон резко выпрямился, глаза сверкнули.
- Я прекрасно знаю, на чьей я стороне. И думаю, вы тоже. Моя служба Риму всем известна. Я осмелюсь бросить вызов любому, кто поставит под сомнение мою верность. Если вы хотите оскорбить меня, префект, - давайте назначим день и место. Продолжим разговор с глазу на глаз.
Нерон прокашлялся и поднял ладонь.
Тигеллин, побледнев, втянул воздух сквозь раздувшиеся ноздри.
- Простите, префект Катон. Не хотел ставить под сомнение вашу честь.
Нерон обернулся к Катону с улыбкой, которая не доходила до глаз.
- Вот и прекрасно. Извинился, и вопрос закрыт. Не хочу даже слышать, будто кто-то из вас будет продолжать этот спор после сегодняшнего вечера. Я ясно выразился?
Тигеллин неохотно кивнул, лицо его оставалось напряжённым, как натянутая тетива.
- Как прикажет Цезарь, - проговорил Катон, затем добавил, холодно глядя на соперника: - Я готов закрыть глаза на слова человека, который рассуждает о вещах, в которых ни на асс не смыслит и к которым не имеет отношения.
Нерон издал неловкий смешок.
- Ну-ну! Довольно уже. Безобразное препирательство окончено, префект Катон.
- Как прикажете, Цезарь, - коротко ответил Катон.
Император слегка наклонил голову, с интересом глядя на него.
- И всё же у меня складывается впечатление, будто ты испытываешь некое сочувствие к Боудикке. Я ошибаюсь?
Катон понимал: признать, что император ошибается, значит шагнуть в пропасть. Он тщательно подбирал слова.
- Моё мнение, Цезарь, - сказал он наконец, - что Боудикка долгое время была для Рима ценным союзником. И осталась бы ею, если бы она и её народ получили достойное обращение от прокуратора провинции, Кация Дециана25.
Нерон нахмурился.
- Не припоминаю такого имени.
- Он провинциал, Цезарь, - вставил Сенека, с видом учителя, разъясняющего ученику прописные истины. - Из Бетики. Некоторое время занимал скромную административную должность в Риме, прежде чем его назначили туда. Вряд ли вы могли пересечься.
- Понятно, - протянул Нерон и повернулся к Катону. - И ты этим человеком недоволен?
- Да, Цезарь, - ответил Катон твёрдо. - Если кто и виноват в восстании, то именно он. Он требовал с племени Боудикки налоги, которые те не могли заплатить, а потом наложил ещё и штрафы – только раззадорив их обиду. Когда её муж умер, Дециан со своими наёмниками разграбил царство иценов, забрав последние крохи. По его же приказу Боудикку избили плетьми, а её дочерей изнасиловали. А когда ицены и тринованты поднялись против нас, он думал лишь о собственном спасении. Говорят, он погиб, пытаясь бежать из Лондиния.
Нерон задумчиво повёл пальцем по краю кубка.
- Жаль. Если всё, что ты рассказал, правда, стоило бы доставить его живым. Можно было бы устроить показательный суд – другим прокураторам наука, чтобы знали, как вести дела. Но что ж… человек мёртв, восстание подавлено, и, как говорит Сенека, теперь главное – сохранить мир в Британии. Ещё одно такое восстание, и нас ждёт катастрофа.
Нерон пристально посмотрел на Катона, будто взвешивая его на воображаемых весах, а затем кивнул, придя к решению.
- Ты произвёл на нас впечатление, префект Катон. Риму нужны такие люди, как ты. Бурр сообщил мне, что ты подал прошение внести твоё имя в резервный список и живёшь теперь на вилле за городом.
- Так и есть, Цезарь, - ответил Катон.
- Негодное это дело, когда человек действия вроде тебя сидит без дела, пыль сдувает с виноградных лоз, вместо того чтобы приносить пользу. У меня есть идея. - Он откашлялся, бросил взгляд в зал и произнёс уже торжественно. - Тигеллин вот-вот сдаст командование городскими когортами, чтобы занять должность префекта преторианцев рядом с Бурром. А значит, освободилось место.
Император сделал паузу, поднял кубок, будто провозглашая тост.
- И потому я объявляю: префект Катон назначается командующим городскими когортами! Должность, которую он, без сомнения, заслужил.
Катон почувствовал, как у него внутри всё похолодело. Радоваться было нечему. Из трёх вооружённых корпусов, отвечающих за порядок в Риме, городские когорты были самыми презираемыми. Без блеска преторианцев, без их жалованья и привилегий, они первыми получали приказ выйти на улицы, когда дозорные вигилы не справлялись с мятежами и погромами. Их презирали преторианцы, ненавидели вигилы, а чернь боялась и проклинала за грубость.
Тигеллин кашлянул, едва сдерживая раздражение.
- Цезарь, это место уже было обещано моему заместителю, Гаю Албанию Фероксу. У него безупречная служба, и, на мой взгляд, он лучший кандидат.
- Решение принято, - отрезал Нерон, нахмурившись. - Или ты ставишь под сомнение моё суждение?
- Нет, Цезарь, - быстро ответил Тигеллин, опустив голову.
- Вот и прекрасно, - кивнул Нерон. - Если твой Албаний действительно столь способен, я уверен, для него найдётся другое место.
Катон слушал этот обмен репликами с нарастающим отчаянием. Последнее, чего ему сейчас хотелось, - это новое назначение. Тем более в самом сердце Рима, под бдительным оком Нерона и всей его своры. Это означало, что ему придётся покинуть виллу, оставить Клавдию и занять должность, навязанную милостью императора, - при этом постоянно ждать удара в спину от Тигеллина и его подхалима, которому уже прочили это место. Катон понял: промолчать нельзя, но и лишнее слово может стоить головы.
- Цезарь, - произнёс он осторожно, - совет префекта Тигеллина мне кажется разумным. Я не знаком с функциями городских когорт, и, возможно, должность лучше доверить человеку с необходимым опытом в этом деле.
Нерон вскинул руку, прерывая его.
- Решение принято. Не смей ставить его под сомнение.
Катон уже открыл рот, чтобы возразить, но увидел опасный блеск в глазах императора и тут же склонил голову.
- Как прикажете, Цезарь. Ваше доверие для меня честь и великая благодарность.
- Вот именно, - довольно кивнул Нерон и повернулся к Поппее. Между ними промелькнул короткий, почти заговорщицкий взгляд, прежде чем он вновь обратился к гостям. - А теперь, друзья мои, у нас есть ещё один повод для праздника. Вы все знаете, как я давно мечтал о наследнике, чтобы обеспечить преемственность династии. Но, увы, моя жена Октавия оказалась бесплодной. - Он сделал паузу, будто наслаждаясь моментом. - Поэтому с величайшей радостью объявляю вам – Поппея Сабина носит моего ребёнка!
Он засиял, словно бог, сошедший со сцены, и тут же склонился, чтобы поцеловать возлюбленную. Она обвила руками его плечи и притянула к себе, и они целовались долго, жарко, не стесняясь ни гостей, ни Рима. Участники пиршества же переглядывались с неловкостью, кто-то кашлял, кто-то опускал взгляд. Катон заметил, как Бурр вскинул бровь, а Сенека, устало выдохнув, едва заметно покачал головой, предчувствуя, что за этим «радостным событием» потянется длинная череда бед.
Когда Нерон наконец отстранился от Поппеи, лицо его стало серьёзным, голос – жёстким.
- Это счастливое известие требует решительных действий. Мой брак с Октавией завершён. Развод будет оформлен немедленно, чтобы я мог сделать Поппею своей женой и императрицей. Тогда ни один человек не посмеет поставить под сомнение законность моего ребёнка. Или если же дерзнёт…
Он осёкся, но в паузе чувствовалось ледяное предупреждение – будто сам воздух наполнился угрозой.
******
ГЛАВА ШЕСТАЯ
- Префект городских когорт? - Макрон не удержался от презрительного восклицания. – Трахни меня Марс, зачем ты это принял?
- У меня не было выбора, - сжатым голосом ответил Катон. - Нерон дал понять – либо принимаешь, либо несёшь последствия.
- Какие именно последствия?
- Не хочу этого выяснять, брат. Последнее, что мне нужно, – попасть в немилость императора, и чтобы его шпионы начали копаться в моём частном быту. Если они узнают о Клавдии, нам с ней можно сразу садиться в лодку к Харону. Возможно, и Луцию тоже. Всё моё имущество пополам поделят доносчики и сам Нерон. Ты знаешь, как это происходит. Включая этот дом. - Катон махнул рукой по направлению к саду во дворе.
Тёмная масса дома, который за последние годы стал ему домом, вдруг показалась уязвимой. Было далеко за полночь; дом погрузился во тьму, лишь четыре масляные лампы мерцали на каркасе возле лож, где они с Макроном сидели. За стенами доносились приглушённые звуки большого города: гул телег, что используют ночное время, чтобы не вязнуть в дневной давке улиц; хриплый смех и ругань косматых пьяниц, шагающих домой; крик младенцев, не знающих покоя; и изредка чей-то пронзительный вопль, когда в одной из переполненных многоэтажных инсул вспыхивала ссора. Непрерывный гам более миллиона жителей Рима. К нему примешивался повсеместный запах – канализационные испарения, дым от дров, вонь гниющих отбросов и пот. Всё это только подстёгивало в Катоне тоску по тишине и свежему воздуху виллы.
- Ты правда считаешь, что он станет устраивать проблемы из-за одного гостя, который отказался от поста, который бы легко занял кто-нибудь из его прихлебателей во дворце? - усмехнулся Макрон. - Клянусь, завтра он и не вспомнит. Переназначат на должность, и все дела.
- Не думаю, - мрачно ответил Катон. - У меня сложилось ощущение, что Бурр и Сенека не дадут ему забыть. Им выгодно, чтобы я занял этот пост – лучше, чем какой-нибудь подручный Тигеллина. А Тигеллин… он сам метит на префекта преторианцев. Бурру, думаю, осталось недолго. Скоро настоящая власть перейдёт в руки Тигеллина. Мы с ним далеко не в ладах по ряду вопросов, и боюсь, он уже считает меня врагом. А это человек из ближайшего круга Нерона – с ним шутки плохи… - Катон тяжело вздохнул. - Это уж точно не та жизнь, о которой я мечтал после возвращения из Британии. Почему, фурии их побери, Судьбы не выбирают кого-нибудь другого для своих игр? Пусть люди хоть немного поживут в покое, вместо того чтобы таскать их в медвежью яму придворных интриг.
- Не люблю это говорить, парень, - начал Макрон, почесав подбородок, но многое из этого идёт в комплекте с твоим званием. Ты выковал себе имя в армии, и тебя за это наградили – сделали всадником. Теперь ты в яме с большими медведями, нравится тебе это или нет.
Катон взглянул на лучшего друга с мрачной усмешкой.
- Спасибо за воодушевление, - буркнул он.
Некоторое время оба молчали. Потом Макрон хрястнул суставами на пальцах и спросил.
- И что ты собираешься делать? Есть хоть какой-то план, как выбраться из этой задницы?
- Пока нет, - ответил Катон. - Думаю, затаюсь и посмотрю, как всё обернётся. Может, ты и прав – Нерон завтра передумает и назначит человека Тигеллина, чего бы там не хотели Бурр и Сенека. А если нет – всегда можно настолько плохо справляться, что он сам захочет меня заменить.
- Ха! Не рассчитывай на это, - усмехнулся Макрон. - Бездарность у Нерона вообще обязательное условие для назначения. Он награждает не тех, кто умеет, а тех, кто лизнёт поглубже. - Он поспешно поднял ладони. - Не то чтобы я намекал, что это причина, по которой он выбрал тебя. Наоборот. По правде говоря, ты, пожалуй, и вправду один из немногих, кто справился бы с этой должностью толково.
- Судя по тому, что я вижу в Риме, с тех пор как мы с Петронеллой сюда перебрались, городу не помешал бы толковый командир городских когорт. На улицах небезопасно даже днём. Воры, грабители, мелкие банды малолеток, которые держат свои кварталы, будто это их легионы. А уж если вспомнить о настоящих преступных группировках… - Макрон хмыкнул. - Тут нужна крепкая рука. Да и сами когорты – те ещё раздолбаи. Когда надо – их нет, а если появятся, то, скорее всего, уже успели взять на лапу: или чтобы не вмешиваться, или наоборот – чтобы «разобраться» с чьим-то соседом. Нет, парень, им нужен человек вроде тебя. Жаль лишь только, что время неподходящее. В другой ситуации…
- В другой ситуации я бы и тогда отказался, - перебил Катон. - Я – солдат. А не городской надзиратель. Я не знаю всех этих ухищрений и законов, как ловить воров и мирить лавочников. А вот человек Тигеллина, как ни крути, знает толк. Пусть и выскочка, зато опыт есть.
- Да что там за опыт нужен? - фыркнул Макрон. - Пару зачинщиков за шкирку, пару голов об стену – и порядок.
Катон впервые за вечер усмехнулся.
- Тебе бы это понравилось, а? Уже скучаешь по армии, Макрон?
Друг глянул в сторону дома и, смягчив голос, ответил.
- Скажем так: Петронелла с этим справляется лучше, чем я. Она не против, что я сбегаю пообщаться с другими старыми вояками, живущими в Риме, но чем больше я просиживаю в тавернах в воспоминаниях о былом, тем сильнее тоскую по тем дням. Говорят – можно вывести человека из армии, но нельзя вывести армию из человека.
- Может, мне и правда стоит предложить им назначить тебя? - Катон едва шутил; на секунду в его голове промелькнула сцена, где он ходатайствует перед Нероном за Макрона, но тут же отмахнулся. - Хотел бы я.
- Итак, какова стратегия? - снова спросил Макрон.
Катон задумался.
- Останусь здесь пару дней и посмотрю, что выйдет. Если за это время меня не позовут во дворец, то уеду обратно на виллу и постараюсь затеряться. Может, меня забудут или пропустят мое имя в списках. А пока пошлю весточку Клавдии: распишу, что случилось, и попрошу держаться подальше, не показываться. Надеюсь, Нерон передумает, оценит, что я не имею соответствующего опыта, и всё уляжется.
- А если этот… господин не забудет? - барритон Макрона стал прохладнее.
- Тогда придётся делать своё дело. Приму командование городскими когортами и буду ждать удобного момента, чтобы меня заменили. А это значит – оставаться в Риме. Мне не нравится сама мысль быть на расстоянии с Клавдией и Луцием, но привозить их сюда рискованно: кто-нибудь да узнает её, и этим всё закончится. Слишком много доносчиков чуют ветер перемен и надеются на жирную награду за любую возможность преподнести жирную весточку о врагах Нерона – настоящих или воображаемых. И когда Бурра не станет, Сенеке придётся тянуть Нерона в одиночку. Если он столкнётся с Тигеллином, то проиграет: он не тот соперник. По мне, сенатор это понимает и ищет путь к отступлению.
- К отступлению? - Макрон провёл большим пальцем по шее.
- Не самоубийство, - быстро отрезал Катон. - Какой-нибудь способ дистанцироваться от Нерона и затем уехать в свои имения. Так Тигеллин и Поппея получат поле для манёвра. По тому, что я увидел за ужином, у Поппеи крючки глубоко в императоре – он у неё на наживке и словно радуется этому. Если она ещё и родит наследника, её влияние станет нерушимым. Если Поппея и Тигеллин сколотят союз – они будут играть на Нероне, как на дешевой кифаре. А вот тогда, если Тигеллин решил сделать меня своим врагом, мне посвящения не светит: с этими двумя у власти у меня шансов не будет.
***
На следующее утро, после завтрака, Катон сел за стол, чтобы написать письмо Клавдии. Он подробно объяснил, что случилось, и какие ограничения это теперь накладывало на них обоих – по крайней мере, до тех пор, пока он не найдёт способ выпутаться из этой ситуации. Правда, на этот счёт он намеренно писал туманно: сам не имел ни малейшего понятия, как можно избавиться от новой должности. В конце письма он попытался утешить Клавдию – выразил надежду, что, возможно, Нерон переменит решение. А пока ей следовало оставаться в укрытии и заботиться о Луции.
Он пригубил тёплого вина и перечитал послание, чувствуя, как беспомощно звучат его слова. В армии он привык действовать решительно, самостоятельно принимать решения. А теперь, в своей новой жизни, зависимой и скованной, он чувствовал себя бессильным и униженным.
«Хотя», - подумал он, - «не только он один испытывает это унижение. В нём участвует весь Рим. Как вышло, что судьба Империи оказалась в руках безвольного, капризного дилетанта вроде Нерона – просто по воле случайного рождения? Как случилось, что человек столь ничтожного масштаба стал предметом лести и угодничества со стороны тех, кто был достаточно умен, чтобы не позволять подобным дуракам править величайшей державой мира?». Не впервые Катон ловил себя на тоске по эпохе Республики – времени, когда вершины достигали люди с реальными способностями, пусть и не всегда с честью и добродетелью. Нынешний порядок казался ему противоестественным. Как могла судьба народа зависеть от таких выродков, как Калигула, Клавдий и теперь Нерон?
Он почувствовал, как в нём шевелится амбиция – не просто раздражение, а тихое, упорное стремление доказать, что он лучше их. Почему императорский трон должен принадлежать одной династии? И, в конце концов, почему Сенат должен оставаться вотчиной тех, кому просто повезло родиться в аристократическом роду, с их надменностью и чувством врождённого превосходства? Катон ведь сам поднялся из низов, пробившись в сословие всадников. Он заслужил это – годами службы, верностью Риму, своими заслугами. Но дальше путь был закрыт. Римское общество не терпело, чтобы человек поднимался выше одной ступени за жизнь. Сенатором ему не суждено стать – и вдруг это осознание наполнило его горечью.
Он позволил себе предаться этому чувству ненадолго, прежде чем заставил себя остановиться. Гнев был бесполезен, если не приносил плодов, а лишь подогревал чувство несправедливости. Тогда Катон стал размышлять не как солдат, а как человек, ищущий выход. Как можно изменить Рим к лучшему? Если ему самому не суждено занять место с реальной властью, может, стоит найти кого-то достойного – человека, у которого есть этот шанс. Поддержать его, направить. Может быть, однажды этот человек сумеет покончить с институтом императора и вернуть власть Сенату и народным трибунам – тем, кто когда-то выражал интересы простых римлян.
Печальная истина истории заключалась в том, что люди редко берегут институты, сделавшие их державу великой. Вместо этого они слушают сладкие, завораживающие речи богачей и властолюбцев, которые уговаривают народ добровольно отдать им власть. А уж когда власть в их руках – прощай, честь и долг: эти пронырливые демагоги и не подумают отказаться от полномочий, полученных от доверчивой толпы. Так, шаг за шагом, династия всё более вырождавшихся недоумков довела Рим до нынешнего состояния. Пока чернь сыта и развлекается зрелищами, напоминая себе о «величии Рима», она забывает, как низко пала, позволив жалким тиранам управлять собой. Забывает и начинает верить, будто её интересы совпадают с интересами императоров.
«Перемены неизбежны», - решил Катон. Когда представится возможность, нужно будет быть готовым – найти и поддержать достойного человека. Такой человек уже маячил у него в мыслях: Веспасиан. Возможно, тот ещё не помышлял о власти, не осознавал, что способен положить конец гнилой императорской династии, тянущейся от Августа. Пока было рано судить. Веспасиан мог пасть жертвой ядовитых придворных интриг, мог оказаться слабее, чем казался. Но время покажет.
А пока – главное было выжить при нынешнем режиме и уберечь семью и тех, кто зависел от него. Если для этого придётся надеть тогу префекта городских когорт, что ж, пусть так. Катон только надеялся, что этот путь не затянется. Любой высокий пост в Риме – это поход по тонкому льду, где каждый шаг может стоить головы, а каждая улыбка – обернуться предательством.
***
Прошло три дня, и Катон начал осторожно надеяться, что Нерон передумал – его каприз, как обычно, выдохся. Назначение Катона наверняка раздражало Тигеллина. Он живо представил, как тот уже вынашивает план подставить его под обвинение в измене, чтобы расчистить дорогу своему прихлебателю. При таких раскладах отсутствие новостей было лучшей из новостей, и с каждым днём это молчание звучало всё приятнее. Катон даже позволил себе мечтать, что скоро покинет Рим и вернётся к Клавдии и Луцию.
Но на рассвете четвёртого дня дом разбудил громкий, настойчивый стук в дверь. Пока Катон натягивал тунику и шёл к атриуму, там уже стояли Макрон и управляющий – настороженные, напряжённые, словно ожидали худшего.
- Открывай! Во имя императора! - раздался снаружи резкий, властный голос.
Хотя Катон и Макрон провели долгие годы вдали от Рима, они прекрасно знали о преторианских «ночных гостях» - карательных отрядах, которые прославились ещё при Калигуле и Клавдии. Те приходили на рассвете: одних увозили в подземелья под дворцом, других убивали прямо у порога.
Макрон бросил взгляд на Катона, приложил палец к губам и, ступая бесшумно, подошёл к двери.
- Кто там? - спросил он хрипло. - Что вам нужно?
- Преторианская гвардия! Мы пришли за Квинтом Лицинием Катоном. Открывай!
- Миг терпения! - крикнул Макрон в ответ, потом обернулся к другу.
- У тебя ещё есть шанс, парень. Можешь улизнуть через задний двор. Я потяну время, сколько смогу.
Катон мгновенно всё просчитал. Если он сбежит, преторианцы всё равно пошлют всадников к вилле, а там – Клавдия и Луций. Это поставит их под удар. Что бы ни задумали эти псы, лучше встретить их лицом к лицу – здесь и сейчас.
Он коротко мотнул головой.
- Пусти их.
Макрон вопросительно приподнял бровь – последняя возможность передумать. Но Катон стоял твёрдо, и Макрон тяжело вздохнул. Он отодвинул засовы и медленно распахнул дубовую дверь, украшенную медными заклёпками.
В тусклом рассветном свете стоял крохотный отряд из шести человек – белые туники, плащи с капюшонами, мечи у бедра. Командир, опцион с квадратной челюстью и серыми глазами, смерил Макрона взглядом.
- Не больно ты спешил, - буркнул он. - Где твой хозяин?
- Не больно я спешил, служака!? - рявкнул Макрон строевым голосом, так что звук отдался под аркой. - Я – центурион из резерва, слышал? Так что, во имя всех богов, язык придержи и веди себя с уважением! А не то я мигом впаяю тебе выговор за неповиновение и вышвырну обратно в рядовые, как пить дать! Смир-р-но, Дисовы дети!
Опцион громко топнул калигой и вытянулся по стойке смирно. За ним, торопливо и неуклюже, выпрямились и остальные. Макрон смерил их тяжёлым взглядом, как будто собирался лично проверить, кто дышит громче положенного, потом вернул взор к командиру.
- Вот так-то лучше, - процедил он. - А теперь объясни, зачем вы тут с рассвета орёте, будто стены брать пришли?
Опцион, сжав губы, сунул руку в кожаную суму у пояса и достал свиток папируса, запечатанный сургучом.
- У меня послание для префекта Катона, господин. Мне сказано, что он живёт в этом доме. Он здесь?
Макрон чуть отступил в сторону и мотнул подбородком в сторону Катона, стоявшего на пороге атриума.
- Заходи один, - велел он. - Остальные – ждать на месте. Моя жена чистоту блюдёт, ей не по душе, когда солдафонские калиги грязь по дому разносят.
- Слушаюсь, господин. - Опцион сделал знак своим, чтобы стояли смирно, после чего поднялся по ступенькам и подошёл к Катону, протягивая свиток. - От начальника императорской канцелярии, господин.
- В чём обвинение? - спокойно спросил Катон, хотя сердце уже гулко колотилось. Он был почти уверен, что Тигеллин добрался до него.
- Господин? - Опцион моргнул.
- Неважно. - Катон взял свиток, чувствуя, как под ладонью дрожит сухая бумага, - будто сама судьба сжалась в тугую трубку. Он глубоко вдохнул, сорвал печать и развернул папирус. На аккуратных строках, выведенных писцом дворца, лежала его новая участь.
«
Катон прочитал послание вслух, затем свернул папирус.
- Похоже, вопрос решён окончательно.
- Ага, - буркнул Макрон. - Придётся привыкать к новому хомуту.
Катон повернулся к опциону.
- Послание доставлено. Ты и твои люди свободны.
Опцион метнул быстрый взгляд на Макрона, потом снова на Катона.
- Простите, префект, но в моих приказах сказано: передать свиток и сопроводить вас до штаба городских когорт.
- В качестве пленного? - спросил Катон с сухой усмешкой.
- Скорее как почётный эскорт, господин. Чтобы произвести должное впечатление, когда прибудете.
- Вот как… Понятно. Подождите снаружи. Мне нужно пару минут – приодеться по случаю.
- Слушаюсь, господин.
Когда дверь за преторианцем закрылась, Катон быстро заговорил:
- Передай на виллу, пусть Клавдия знает, что случилось. Скажи, я постараюсь держаться подальше от неприятностей. Ей пока нельзя никуда ехать. Если там появятся чужие – пусть Требоний скажет, что хозяин с семьёй уехали.
- Понял, займусь.
Катон замер, стиснув кулаки.
- И скажи ей… - начал он, но осёкся, не найдя слов.
Макрон кивнул, его голос смягчился.
- Не надо слов, парень. Я передам. Она поймёт.
Катон заставил себя улыбнуться.
- Спасибо, брат.
Он поспешил в свою спальню и пересёк комнату к большому сундуку, где хранилось его снаряжение. Крышка тяжело скрипнула, и Катон достал изнутри красную тунику, армейский плащ, калиги, гладий с поясом, чешуйчатый панцирь и шлем. Гребень шлема уже повидал лучшие времена – он провёл рукой по жёсткой окрашенной конской гриве, пытаясь хоть как-то придать ей приличный вид.
Он одевался неторопливо, спокойно, словно обдумывая каждый элемент экипировки и вместе с ним – новый поворот своей судьбы. Когда последняя пряжка на боку панциря была затянута, Катон поправил ремень для меча, плащ и окинул себя взглядом. Всё выглядело как надо – воин снова был готов к строю.
Подхватив шлем подмышку, он вернулся к двери.
Макрон, увидев его, ухмыльнулся.
- Вот теперь ты снова на своём месте. А то, признаться, было странно видеть тебя без снаряжения, с тех пор как мы вернулись из Британии.
Катон кивнул. Он и сам чувствовал, что форма сидит на нём как влитая. Годы службы сделали своё дело – в этих доспехах он словно обретал самого себя, даже несмотря на все мечты о мирной жизни. Может, он и хотел быть гражданским, но кровь солдата из него уже не выкипишь.
Они обменялись коротким, молчаливым взглядом – старое братство, закалённое в боях, не нуждалось в словах. Макрон распахнул дверь. Катон шагнул на улицу, где опцион уже выстроил людей по обе стороны.
Он надел подшлемник, плотно пригнал шлем и затянул ремешки под подбородком.
- Ну что ж, - сказал он спокойно. - Пора. Я готов. Вперёд!
******
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Лагерь трёх городских когорт располагался в излучине Тибра, неподалёку от древнего Марсова поля26. Когда-то эта обширная площадка служила плацем для строевых учений, местом, где граждане Рима упражнялись с копьями и щитами. Но те времена давно канули в Лету. Теперь здесь громоздились храмы, первые каменные арены, театры, бани и целые ряды лавок. Ещё при Августе когортам отвели временные казармы – ветхие постройки, кое-как расставленные вокруг плаца. Прошло полвека, а они всё ещё ждали новых помещений. Несмотря на то что Марсово поле утопало в великолепии свежих мраморных фасадов и колоннад, район вокруг лагеря оставался одним из самых убогих во всей столице.
Грязные, потрескавшиеся стены доходных домов теснились вдоль берега стремительного Тибра. Когда шли дожди, узкие переулки превращались в канавы, и вода подмывала дома – слабейшие складывались, как карточные, хороня жильцов под грудами обломков. Кто-то погибал от обвала, кто-то захлёбывался в мутной жиже. А когда случались пожары, выбраться удавалось не всем – одни сгорали заживо, другие умирали в дыму.
Зимой в этих домах пробирал холод до костей, летом – невыносимая духота, а воздух вечно пропитан вонью людских тел, тухлой едой и особенно сильно – кислым смрадом кожевни, что сливала отходы прямо на улицу.
Когда Катон и его сопровождающие наконец пробились через лабиринт улиц, солнце уже стояло высоко. Перед ними вырастали главные ворота лагеря. С обеих сторон тянулась двухэтажная стена – задние фасады казарм, образующих периметр плаца. На нижнем уровне не было ни одной двери, а выше виднелись крошечные окна, закрытые ставнями. У подножия стены громоздились кучи мусора, а штукатурка была испещрена народным творчеством – смесь брани, похабных рисунков, хвалебных од и объявлений про ближайшие лавки. Старинные створки ворот держались на ржавых железных петлях. На посту скучали двое солдат. Оба сидели на низких скамейках, прислонившись к стене, пальцы небрежно зацеплены за широкие ремни поверх коричневых туник.
Первым шевельнулся тот, что слева. Услышав топот подошв Катона и преторианцев, он поднялся, пошатываясь, и нечаянно опрокинул кувшин у ног. Красное вино потекло по булыжникам, извиваясь тонкой струйкой. Его напарник даже не пошевелился – продолжал храпеть, разинув рот.
Катон сделал знак опциону остановить отряд перед воротами и сам подошёл к стоявшему солдату. Тот, отчаянно стараясь не шататься, попытался принять стойку «смирно» и уставился прямо перед собой.
- Какого, к фуриям, рожна ты тут изображаешь? – рявкнул Катон.
Солдат нахмурился.
- Господин?
- Ты что, на карауле стоишь? - Катон шагнул ближе, так что между их лицами осталось не больше локтя. От легионера несло кислым вином, будто он с утра купался в бочке.
- Д…д... да, господин.
- Тогда какого хрена ты не подал сигнал?
- Сигнал?.. - Солдат метнулся взглядом к Катону.
- Не на меня пялься, идиот! Прямо смотри! Отвечай на вопрос!
- Нам… нам не выдавали никаких паролей, господин. Сказали просто не пускать гражданских. Вот и всё. Пока не сменят.
- Ну, я тебя сейчас сменю. Стой смирно, будь ты проклят!
Катон развернулся, подошёл ко второму часовому, поднял ногу и с размаху врезал тому калигой под лавку. Тот грохнулся на землю, завопил от боли и ярости, вскочил, сжав кулаки, и, щурясь, попытался вмазать Катону по голове. Удар вышел вялый – Катон отбил его левой рукой и тут же ткнул кулаком в нос. Солдат отшатнулся, захлебнувшись ругательством, кровь хлынула из ноздрей.
Катон обернулся к первому.
- Оба вы – отстранены и арестованы. Берёшь этого пьяного ублюдка и идёшь прямиком в караулку. Доложишь дежурному, чтобы запер вас в карцер.
Солдат замялся. Катон ткнул в него пальцем.
- Живо выполняй, иначе пожалеешь, что родился!
- Так точно, господин! - тот кинулся подхватывать приятеля.
Катон повернулся к преторианцам и указал на двоих ближайших.
- Вы двое – остаётесь здесь, пока не поступят новые приказы. Остальные – за мной.
Отряд прошёл через ворота и оказался на огромном плацу, примерно в сотню шагов длиной и шириной, прикинул Катон. Порядка здесь было лишь чуть больше, чем снаружи. Стены, хоть и чистые от надписей, выглядели убого: побелка облезла, посерела, по ней тянулись полосы грязи и сырости. На дальнем конце центурион проверял строй – солдаты стояли, уперев копья и щиты в землю. По остальному двору бойцы городских когорт сидели группами у казарм: кто развешивал одежду сушиться, кто чинил доспехи или смазывал ремни.
Катон остановил одного солдата и обменялся салютом.
- Где штаб? - коротко спросил он.
- Вон там, господин, - ответил солдат, указывая на угол лагеря, ближе к реке. Там возвышалась приземистая башня – на этаж выше прочих грязных строений комплекса. У подножия – небольшой вход с портиком. Катон направился к нему, преторианцы шагали следом. Он замечал, как за ними оборачивались солдаты, кто с любопытством, кто с опаской.
У входа не было часовых. Катон вошёл внутрь. Вестибюль оказался тесным и тусклым, с узкими окнами, откуда едва сочился свет. У дальней стены тянулась длинная контора, за которой стояли полки, заваленные вощеными табличками, свитками, чернильницами и прочим писарским добром. За стойкой сидели трое писарей, возившихся с бумагами. Один за другим они вскочили, когда Катон и преторианцы вошли внутрь.
- Кто здесь главный? - резко спросил Катон. - Где дежурный офицер?
Один из писарей ответил, вытянувшись по стойке «смирно».
- Центурион Брокх, господин. Он у себя в покоях.
- Он должен быть здесь. Бегом за ним! - Катон приподнял руку, останавливая писаря. - Стой. Где трибун Албаний?
- Трибуна нет, господин.
- Где он тогда?
- Не знаю, господин. Возможно, у себя дома, на Квиринальском холме. Он… эм… не из тех, кто рано встаёт.
В голосе солдата прозвучала лёгкая насмешка, за которой угадывалось неодобрение. Катон прищурился, разглядывая его внимательнее. Либо этот тип имел мужество говорить правду о старшем по званию, либо был склочником. Сразу не поймёшь. Крепкий, лет тридцати с небольшим, коротко остриженный, с грубым шрамом на щеке – вид у него был скорее боевой, чем канцелярский.
- Сколько лет ты служишь в городских когортах, солдат? - спросил Катон.
- Четыре года, господин.
- А до того?
- Десятый легион. Опцион, господин. Ну, был… пока не сцепился с одним зелёным трибуном, который вознамерился вести моих ребят прямо в засаду.
- Понятно, - кивнул Катон, чуть криво усмехнувшись. - Имя?
- Вибий Фульвий, господин.
Он решил позже взглянуть на личное дело этого Фульвия, когда подвернётся минутка. Сейчас были дела поважнее.
- На данный момент старшим здесь считается трибун Албаний, верно? - спросил Катон.
- Так точно, господин.
- Тогда и ему следовало бы быть на месте. Прикажи вызвать его. И ещё – к полудню здесь должны явиться командиры всех трёх когорт и их центурионы.
Фульвий покосился настороженно:
- Есть, господин. Разрешите спросить – от кого исходит приказ?
Катон вынул из-за пояса свиток и поднял его, как оружие.
- По моему. Я новый префект, командующий городскими когортами. Назначен по воле самого Цезаря. Так что передай всем офицерам: если не хотят познакомиться с подошвой моей калиги, пусть будут здесь живее, как только пробьёт третий час.
Когда распоряжение было отдано, Катон отпустил преторианцев и отправился осмотреть своё новое командование.
Башня, как и положено штабу, была приспособлена под всё необходимое. В подвале под охраной хранились денежный сундук, списки личного состава и штандарты подразделений – святилище и склад одновременно. На первом этаже располагались конторы писарей, их канцелярские запасы и небольшое хранилище снаряжения – скромное, ведь городские когорты не предназначались для настоящих походов. Им редко приходилось облачаться в броню, разве что на парадах, да, когда нужно было разгонять толпу или усмирять уличные банды.
Второй этаж занимали дополнительные канцелярии, большей частью пустые. А верхний был отведён под жилище командира. Там имелись спальни, уборная, таблиний, небольшой триклиний и лестница, ведущая на крышу, откуда открывался вид на реку, площадь, казармы и убогие кварталы вокруг. Всё было аккуратно убрано, но чувствовалось – никто здесь по-настоящему не жил. На полках не было ни одного свитка, в спальнях – ни одежды, ни личных мелочей. Похоже, ни Тигеллин, ни Албаний даже не удосужились провести здесь хотя бы ночь.
Теперь всё изменится. Катон собирался жить в штабе, и не только потому, что командир должен быть рядом со своими людьми. Он хотел держать подальше от службы и опасных интриг тех, кто ему дорог – жену и друзей. Если когда-нибудь его попытаются снять с должности или арестовать, пусть делают это здесь, а не у него дома. Макрон, зная его характер, наверняка бы влез в драку, а это лишь добавило бы бед.
К тому же, командирские покои были вполне удобными, а вид с террасы – один из лучших, что можно было найти в Риме.
Он вышел из башни и продолжил обход лагеря. Большинство казарм, выходивших к Тибру, пропахли сыростью и затхлым воздухом. Стены покрылись разводами плесени. Солдаты реагировали на его появление вяло, без особого желания и без малейшего уважения. Их равнодушие и недовольство вмешательством нового начальства читались по лицам. Казармы явно убирали редко: грязь въелась в полы, доспехи и снаряжение валялись где попало, вместо того чтобы лежать в положенных местах.
Катона передёрнуло. Профессионала внутри него выворачивала такая небрежность. Эти бездельники получали то же жалованье, что легионеры, плюс регулярные подачки от императора – и в ответ демонстрировали срам и разруху. В легионе он бы не стерпел подобного ни дня, и теперь тоже не собирался – даже если сам не рвался на эту должность и надеялся недолго на ней задержаться. Вина лежала на прежнем командире и его офицерах, которые допустили, чтобы когорты превратились в такую халтуру. Если Тигеллин после этого собирался возглавить Преторианскую гвардию – боги весть, во что она превратится под его началом. Катон только надеялся, что там служили солдаты получше, чем эти оборванцы вокруг.
Амбар находился на противоположной стороне плаца. Когда-то это было тибрское зернохранилище, включённое в состав лагеря при постройке казарм. К счастью, древние строители соорудили приподнятый пол на кирпичных столбах, чтобы защищать припасы от влаги, крыс и наводнений. Маленькая армия кошек чувствовала себя здесь как в раю, пожирая любых грызунов, рискнувших сунуться внутрь.
Запасы зерна, масла и вина занимали лишь малую часть огромного здания, так что оно казалось пустым и гулким. Катон мысленно отметил, что стоит обсудить этот вопрос с Фульвием. Оставить склады почти пустыми – недопустимо. Он сразу заподозрил, что кто-то тихо сплавляет провизию на сторону. Если так – он быстро прикроет лавочку и влепит виновным всё, что позволят уставы. Судя по увиденному, людям и офицерам этих когорт не помешало бы усвоить немало таких наглядных уроков.
Кладовая интенданта тоже зияла пустыми полками. Конюшни, не видевшие ни лошади, ни сбруи, переделали под солдатскую столовую: длинные столы, лавки и углубления для костей игральных кубиков. В одном конце вытянулся импровизированная таверна – за стойкой стояли кувшины с вином и глиняные кружки, а за ними лениво возился лысый пузатый мужик, протирая тряпкой столешницу.
Когда Катон вошёл, горстка солдат за ближайшим столом вскочила и отдала честь.
Он не пил ничего с самого рассвета, и горло его изрядно пересохло. Заказав чашу вина, разбавленного водой, он сделал несколько глотков, осматривая помещение.
- Ты здесь главный? - спросил он у человека за стойкой.
Тот закинул тряпку на плечо и неторопливо подошёл поближе.
- Я только заведую местом. Концессия27 принадлежит трибуну Албанию. - Он осмотрел доспехи Катона и поспешно добавил: - Господин.
- Концессия, значит? То есть ты гражданский?
- Так точно, господин. Отслужил в Третьей когорте, потом на покой. Решил, что будет неплохо держать связь со старыми товарищами. - Он кивнул на сидевших за столом. - Половина из тех – мои бывшие сослуживцы.
- Вот как, - протянул Катон, не меняясь в лице. Он осушил чашу, поставил его на стойку и коротко кивнул. - Благодарю. - Затем вышел из бывшей конюшни.
У следующего барака он наткнулся на тех самых солдат, которых ранее инспектировал центурион. Осмотр, похоже, закончился: бойцы возвращались в свои помещения – усталые, потные, но собранные. И сразу было видно, что это люди другого склада. При его приближении они выпрямились, мгновенно встав по стойке «смирно». Их снаряжение блестело – ремни, шлемы, умбоны щитов сияли, как отполированные монеты.
Катон приказал одному из них вынуть меч. Тот подал оружие, и Катон поднял клинок к солнцу. Лезвие сверкало, острие было ухоженным, без пятен ржавчины, и по металлу поблёскивал тонкий слой масла, а меч вытаскивался легко, без заедания.
Он вернул оружие и в этот момент заметил, как к нему подходит центурион. Тот отдал честь.
- Господин, чем могу служить? - спросил он.
Катон смерил его взглядом. Мужчина был высок, возможно, на несколько лет старше его самого, но не больше сорока пяти. Стройный, с резкими чертами лица: густые брови, тёмные глаза, орлиный нос и выступающие скулы придавали ему вид хищной птицы. Стоял он прямо, плечи расправлены, доспехи начищены до блеска – образцовый солдат. Катон сразу понял: этот тип, как и Фульвий, явно из старых легионеров, переведённых в городские когорты.
Он прочистил горло и произнёс спокойно, с оттенком уверенной твёрдости.
- Я новый префект когорт, с сегодняшнего дня. Квинт Лициний Катон.
- Новый префект? - переспросил центурион, вскинув бровь. - Нам говорили, что командование от Тигеллина перейдёт к трибуну Албанию… господин.
- Этот приказ отменили несколько дней назад, - спокойно ответил Катон.
- Понимаю. - Центурион коротко кивнул, с тем фатализмом, что свойственен старым служакам, повидавшим всякое. Он похлопал себя по груди. - Центурион Авл Лемул, первая центурия Первой городской когорты, господин.
- Угадаю с трёх раз: бывший легионер? - усмехнулся Катон.
- Так точно, командир. Девятый легион. По крайней мере был там пять лет назад. Устал гоняться за волосатыми дикарями по болотам Британии, вот и решил продолжить службу поближе к дому.
- Девятый, значит? - задумчиво произнёс Катон. - Тогда тебе повезло, что ты ушёл до того, как их смело восстание Боудикки.
- Слышал про то дело, - кивнул Лемул. - Чистейший провал командования. Позор. Из-за идиотизма легата полегло столько хороших ребят…
Катон мрачно кивнул.
- И это были лишь первые из многих, кого мы потеряли потом.
Лемул слегка склонил голову.
- Значит, вы были в Британии?
- Второй легион. Участвовал в высадке. Потом командовал вспомогательной когортой. Был там и во время восстания.
- Так вы знаете ту провинцию не понаслышке, - уважительно заметил Лемул. Он протянул руку, и они крепко схватили друг друга за предплечья. - Рад, что наконец у нас будет настоящий солдат во главе, командир. Давно пора. - Он повернулся и махнул рукой в сторону лагеря. - Видите сами – развал полный. Когда я сюда прибыл, всё уже было не ахти. А потом стало только хуже… при прежнем начальстве, командир.
Он осторожно обошёл имя Тигеллина, и Катон оценил эту сдержанную лояльность – не болтать лишнего, даже если прежний командир был ничтожеством.
- Значит, пора наводить порядок, - сказал Катон твёрдо. - Ты – старший центурион. На тебе будет дисциплина и подготовка. Рассчитываю, что поднимешь своих людей хотя бы до уровня твоей собственной центурии.
- Так точно, господин… - ответил Лемул, выпрямившись, и в его голосе прозвучало не просто подчинение, а уважение.
Катон мгновенно уловил заминку.
- Что, есть с этим проблема? - спросил он холодно.
- Ну, командир… не впервой мне пытаться поднять дисциплину, - ответил Лемул, понизив голос. - Некоторые центурионы, те, что получили свои должности благодаря Тигеллину, пожаловались префекту. Мол, я слишком гоняю людей и подрываю их моральный дух.
- С каких это пор тренировки и дисциплина вредят боевому духу? - скривился Катон.
- Вот и я так сказал, господин. По правде говоря, тут хватает центурионов, которые в жизни не служили ни в легионах, ни во вспомогательных войсках. Они лучше знают таверны и бордели вокруг Большого Цирка, чем устав и обязанности солдата, не говоря уж об офицерской службе в городских когортах. Паршивая шайка лодырей и сиюминутных героев, командир. Простите мой «галльский».
- Полезно знать, - кивнул Катон. - В полдень соберу тебя и остальных старших офицеров в штабе. Поговорим.
Они обменялись салютом, и Катон неторопливо пересёк плац, заложив руки за спину. Он обдумывал всё, что увидел и услышал с тех пор, как вступил в лагерь, чувствуя на себе взгляды солдат. Они, конечно, гадали, что за человек этот новый префект и чего от него ожидать.
- Скоро узнаете… - процедил Катон сквозь зубы.
***
- Смирно! - резко крикнул Лемул. - Командир прибыл!
Раздался грохот лавок и цокот подошв о плитку главного зала штабной башни. Помещение было не больше семи метров в длину и ширину, но даже этого едва хватало, чтобы разместить трёх трибунов и восемнадцать центурионов городских когорт. При его появлении офицеры расступились, пропуская Катона к месту перед бюстом Нерона, глядевшим на них из ниши у дальней стены.
Скульптор, похоже, ориентировался на официальный портрет: юное лицо императора ещё не успело обрасти теми пухлыми щеками, что появились у него в последние годы. Аккуратная щетина, тщательно вырезанная на мраморе, должна была напоминать о родовом прозвище «рыжебородый», хотя сам Нерон был гладко выбрит и, похоже, давно бросил безуспешные попытки отрастить ее.
Катон повернулся к офицерам и стал медленно окидывать их взглядом, пытаясь понять, кто из них приближённые Тигеллина, а кто – ветераны настоящей армии. С некоторыми всё было ясно с первого взгляда, но наверняка нашлись и бывшие легионеры, которых размягчила уютная служба в столице. Неважно, что позволял Тигеллин, Катон собирался навести порядок. И пока он будет командиром, из этой разболтанной толпы он сделает профессиональное подразделение.
Он ещё раз окинул взглядом зал, вдохнул поглубже и поднял свиток.
- По власти, данной мне Цезарем, я, Квинт Лициний Катон, принимаю командование городскими когортами Рима, - произнёс он торжественно.
Он обернулся к писцу, державшему штандарт с изображением императора, и жестом велел подойти ближе. Положив левую руку на деревянное древко, Катон поднял правую и произнёс клятву.
- Клянусь честью и жизнью своей, что буду верно служить Цезарю, Сенату и народу Рима. Буду повиноваться приказам Цезаря и любого офицера, которого он поставит надо мной. Клянусь сражаться с любым врагом Рима до последнего дыхания, и пусть боги покарают меня, если я нарушу свой долг. Клянусь этим перед своими офицерами и перед богами.
Он опустил руку и повернулся к офицерам. Лемул уже выдвинулся вперёд, чтобы провести ответную присягу, офицеры клялись в подчинении новому префекту. Когда церемония закончилась, Катон не позволил им садиться. Он хотел, чтобы они стояли и слушали его на ногах. Хотел, чтобы сразу поняли: теперь всё будет иначе. Никакой прежней вольницы.
- Кто из вас трибун Албаний? - спросил он, оглядывая строй.
Вперёд вышел невысокий мужчина лет двадцати с небольшим. Лицо – рыхлое, в мелких оспинах, лоб оттеснён густыми чёрными кудрями, блестевшими от масла. Несмотря на свой рост и внешность, он умудрялся держаться высокомерно, словно стоял не перед командиром, а перед равным.
- Я трибун Гай Албаний Ферокс, - отчеканил он.
Катон заметил мутноватый взгляд и понял: парень, скорее всего, с похмелья.
- Когда обращаешься к старшему по званию, трибун, - сказал он холодно, - используй положенное обращение.
До Албания не сразу дошло, что именно ему сказали.
- Да, господин, - наконец выдавил он.
- Так лучше. И больше так не ошибайся. - Катон сделал паузу. - Сколько времени ты исполнял обязанности командира городских когорт?
Албаний потупился, прикидывая в уме, и Катон внутренне поморщился – видно было, как тяжело тому даётся простая арифметика.
- Больше двух месяцев ... господин.
- «Больше двух», - повторил Катон, копируя интонацию трибуна. - Это значит три, четыре… или, может, десять?
- Два месяца и… э-э… пять дней, господин.
Катон не имел способа проверить, но хотя бы получил чёткий ответ. Уже что-то. В армии решительность ценится куда выше, чем сомнения или увиливание – даже если эта решительность слегка приукрашена ложью.
- За эти два месяца и пять дней ты нарочно подрывал дисциплину и боеспособность людей под твоим командованием? - прозвучал его холодный вопрос.
Албаний застыл, как вкопанный.
- Господин? Я… я не понимаю.
- Что тут непонятного? Простого, чёткого латинского тебе мало? Хочешь, чтоб я указал на твои недостатки по-гречески, на батавском или на каком-нибудь другом «варварском» языке, если тебе так удобнее? Нет? Тогда продолжу. Я прослужил в армии почти двадцать лет, и за все это время не видывал лагеря в таком дерьмовом состоянии. Казармы стыдно показать даже борделю в самых захудалых закоулках самой отсталой провинции империи. Солдаты – чуть лучше разве что на словах; неопрятные, медлят с выполнением приказов, один часовой настолько пьян, что встать не смог. Снаряжение убогое, и, смею предположить, далеко не в полном комплекте. Уровень многих офицеров ничуть не выше. А ты, Албаний, даже в собственных покоях не живёшь – предпочитаешь уют собственного дома и появляешься тут то пьяным, то в похмелье, так что думать нормально не в состоянии. По тому, что я увидел всего за пару часов, городские когорты – это логово кумовства, взяточничества и некомпетентности. С этим покончено – сейчас же.
Он уставился на офицеров, словно бросая им вызов. Кто-то отвечал дерзким взглядом, кто-то – презрением. Некоторые выглядели испуганными, а несколько даже не могли поднять глаза. Были и кивки одобрения и суровые лица, не выдававшие ничего. Материал для работы у него был, решил он. Но и гнилью надо было заняться – вырезать, если три когорты под его началом должны стать лучше. Нужен был показательный пример, чтобы люди поняли: он серьёзно настроен. Он повернулся к Албанию.
- Ты – позор для своего звания. Судя по бардаку в этом лагере, ты настолько далёк от стандартов, требуемых для исполняющего обязанности командира городских когорт, что мог бы провалиться в Большую Клоаку и никто и не заметил бы. Я бы не доверил тебе даже роль самого младшего центуриона. Член Юпитера, я бы и опционом тебя не сделал. Хочу, чтобы ты немедленно покинул лагерь. Ты отстранён от всех обязанностей до проведения дисциплинарного разбирательства по делу о бесчестном увольнении. Тебе запрещено входить в лагерь и общаться с офицерами или солдатами. Любой, кто будет иметь с тобой дела и о чём-то мне станет известно – будет наказан. Убирайся!
Албаний повял под натиском обвинений нового командира. Глаза его вылезли из орбит, челюсть дрожала; он сглотнул и выкрикнул в ответ:
- Да кто ты такой во имя Плутона, чтобы так со мной говорить? Я тебя не знаю. Никогда о тебе не слыхал. Подожди, пока мой друг Тигеллин услышит об этом – он тебя сметёт, раздавит, как жалкое насекомое.
- Тишина! - рявкнул Катон, сделав два шага вперёд и замер в считанных сантиметрах от распластанной, опухшей физиономии Албания. Он с удовлетворением увидел, как тот отшатнулся. - Иди к своему дружку, да посмотри, чем это кончится. Меня напрямую назначил Цезарь. Хочешь оспорить – подай жалобу ему самому, милости прошу. Кто я? Я настоящий солдат, а не какой-то пьяный хмырь, притворяющийся воином. Убирайся сейчас же, пока мне не придётся вытолкать твою жирную задницу через ворота на глазах у всего лагеря.
Албаний обернулся, в поисках поддержки у своих подручных, но никто не осмелился навлечь на себя гнев Катона.
- Трусы вы, - плюнул он. - Я ещё вернусь. И когда придёт этот день – вы об этом пожалеете. Клянусь. - С этими словами он протиснулся к двери и вышел.
Наступила натянутая тишина, пока шаги удалялись, и Катон возвратился на своё место под бюстом императора. Голос его стал тише, но острым и непреклонным тоном он продолжил.
- Думаю, Албаний не будет последним, кто потеряет здесь место. Я дам каждому из вас честный шанс доказать, что вы достойны своего звания. Те, кто не выдержит, будут заменены. То же самое касается и рядовых. Мы – часть римской армии. Наш император и наш народ полагаются на нас, чтобы поддерживать порядок на улицах и в окрестностях города. Мы их не подведём. Когда я с вами покончу, городские когорты встанут вровень с преторианцами и станут образцовыми подразделениями Империи. Я не приму что-либо меньшее.
- Если кто-то из вас не в состоянии или не хочет соответствовать этим стандартам, советую подать в отставку до конца дня. Остальным обещаю: лагерь будет управляться твёрдой рукой. Будет дисциплина. Будет порядок. Будет опрятность. И будет жёсткая подготовка. Я заставлю вас потеть так, чтобы у вас болело в тех местах, о которых вы и не подозревали, и проклинать меня от рассвета до заката, день за днём…
Он сделал паузу, чтобы убедиться, что каждый понял, что его ждёт.
- Через час пройдёт полная проверка всех трёх когорт и их казарм. - Разойдись! - Закончил он.
******
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
- Хмм… - проворчал Требоний, окидывая взглядом префектские покои. - Неплохо. Думаю, из этого можно сделать удобное логово, господин. Лучше, чем некоторые приживалки в Британии, где нам приходилось жить, но хуже, чем обстановка на вилле.
В последней фразе слышалась тень обиды, и Катон уловил её без труда. В письме к Клавдии он просил прислать Требония в лагерь; он надеялся, что оба они вернутся на виллу, как только он аккуратно сумеет отвадить Нерона от поиска нового командира городских когорт. Это потребует такта: нельзя делать себя совершенно незаменимым, но и исполнять службу так плохо, чтобы разозлить Нерона и подыгрывающего ему Тигеллина. Между тем дел хватало – нужно было поднять людей до должного уровня.
Требоний появился у кухни в подвале башни.
- У начальника тут никаких запасов, - доложил он.
- Ничего удивительного. Тигеллин и Албаний почти не показывались здесь. Я сниму у банкира на Форуме немного монет – закупишь провизию. - Катон задумался на миг. - Хочу, чтобы ты готовил все мои блюда. И всё, что купишь для кладовой, храни здесь, в штабе. Пока так.
Требоний приподнял бровь:
- Вы ждёте неприятностей, господин?
Катон помедлил, прежде чем открыть ординарцу свои опасения. Отравления – привычное средство политической борьбы в Риме. В городе, где эпидемии и лихорадки часты, яд добыть и подмешать было проще простого, а последствия легко выдать за естественную болезнь. Ему было неловко просить Требония поставлять еду в таком режиме, но его назначение не всем в Риме пришлось по вкусу – некоторые весьма влиятельные люди не станут избыточно переживать, если с ним что-то случится. Пусть Албаний и удалён, но в рядах офицеров и солдат оставались люди, приверженные прежнему начальству и враждебно настроенные к нему. Надо было держать ухо в остро.
- Неприятности? Может быть. Здесь совсем другая ситуация, чем в Британии. Там, по крайней мере, мы знали, кто наши враги, и могли положиться на плечи товарищей. Тут – не уверен. Лучше перестраховаться.
Требоний кивнул.
- Сделаю, командир. Можете на меня положиться.
- Я знаю. На первых порах придётся разбираться, кому можно доверять. Кстати – найдёшь Лемула и пришлёшь ко мне? Мне надо с ним переговорить.
- Так точно, господин.
Они обменялись салютом, и Требоний покинул башню, направляясь к баракам, где располагались Лемул и его люди. Катон поднялся по ступеням на крышу и окинул взглядом лагерь.
Прошло два дня с момента его прибытия. С утра, как и накануне, он поднял людей на уборку: велел вычищать казармы, замазывать трещины в стенах, белить здания. Теперь лагерь уже начинал напоминать настоящий армейский гарнизон – аккуратный, чистый, выровненный по одной линии. Всё именно так, как ценят настоящие солдаты, за плечами у которых долгие годы службы.
Но внешний лоск – это ещё не всё. На самом деле, он мало чего стоит, если за ним не стоит дисциплина и тренировка, если не пробуждён тот самый солдатский стержень – гордость за себя, за контуберний, за центурию и когорту. Вот это и будет настоящим испытанием для Катона. Тигеллин опустил планку так низко, что поднимать её теперь придётся железной рукой. Парней нужно будет снова превращать в бойцов, а не в уличных громил, которых время от времени посылают разогнать толпу, пока их офицеры прохлаждаются и прожигают императорское жалованье на пьянки и любовниц.
Вглядываясь в суету лагеря, Катон почувствовал лёгкое воодушевление. Всё это он уже проходил. Не раз принимал командование над подразделениями, которые были на грани разложения, и всегда вытаскивал их, заставлял снова стоять строем. Но на этот раз всё было иначе. Прежде это были части на окраинах Империи, где солдаты знали: их жизнь зависит от того, насколько хорошо они служат. А здесь, в столице, не было врага, с которым нужно сражаться – только огромная, временами беспокойная толпа, чьи мелочные раздоры легко перерастали в уличные стычки, а голод и копившееся отчаяние могли обернуться бунтом против тех, кто правит.
Вот почему власть вкладывала столько сил и денег в зрелища – гонки колесниц, гладиаторские бои, бесплатную раздачу зерна и прочие подачки. Отвлечь – вот ключ. Это был секрет, благодаря которому богачи и вельможи держали толпу в узде: обдирали её до нитки, при этом изображая благодетелей.
И всё же городские когорты – это воинская часть. Они получают то же жалованье, что и легионеры, и Катон был полон решимости заставить их служить так, чтобы соответствовать этой плате. Всё остальное было бы плевком в то, во что он верил всю жизнь.
Он заметил, как через плац к башне направляются Требоний и Лемул, и повернулся, чтобы спуститься в свои покои и принять центуриона.
Лемул вошёл в вычищенной тунике, кольчужном доспехе и с фалерами, рассыпанными на грудных ремнях. Он чётко вытянулся и вскинул руку в салют. Отвечая, Катон заметил на его предплечье белую полосу побелки и сдержал улыбку: центурион, очевидно, сам помогал своим людям на работах и успел переодеться в парадное только после вызова. В глазах Катона его авторитет только вырос.
- Вольно. Садись, - сказал он.
Лемул подтащил табурет с противоположной стороны стола и сел напротив. Катон занял место за письменным столом.
- Лагерь уже выглядит куда лучше, - начал он. - Хорошее начало.
- Так точно, господин. Место превратилось было в свинарник. Срамота.
- Именно. Но работа только начинается. Людей нужно снова тренировать, чтобы вернуть им форму и готовность исполнять службу как положено.
- Службу? - Лемул усмехнулся уголком рта. - Если это можно так назвать.
- Твоя ирония понятна, Лемул. - Катон кивнул. - Но это воинское подразделение, и даже если им не предстоит настоящих боёв, они должны быть готовы к любым чрезвычайным ситуациям. Даже если всю жизнь они проведут, поддерживая порядок в Риме, я хочу, чтобы они делали это с гордостью. И чтобы римляне тоже могли ими гордиться.
- Понимаю, командир.
- Хорошие солдаты заслуживают хороших командиров, - продолжил Катон. - Таких, как ты, если мой взгляд на людей меня не подводит. Поэтому я назначаю тебя исполняющим обязанности трибуна Первой когорты, пока с Албанием разбираются. Это не постоянное повышение, имей в виду. Как только Албания окончательно спишут, на его место посадят кого-нибудь из любимчиков Нерона или из приближённых советников. Система покровительства в Риме так устроена – ничего не поделаешь. Но я постараюсь потянуть время, пока ты приведёшь когорту в порядок и подготовишь к новому начальнику. Твоя надбавка и все привилегии трибуна будут сохранены на время исполнения обязанностей.
- Так точно, господин. Благодарю.
- Взамен я ожидаю от тебя только лучшего. И уверен, что не разочаруюсь.
- Можете на меня рассчитывать, господин.
Катон кивнул.
- Тогда перейдём к следующему. Мне нужно знать, что ты можешь рассказать о прочих офицерах лагеря.
Лемул чуть повёл плечом.
- Не думаю, что мне подобает комментировать, командир.
- Ещё как подобает, - твёрдо ответил Катон. - Если мы хотим навести порядок, я должен знать, кто из командиров чего стоит – или не стоит вовсе. Ты ведь понимаешь это. Всё, что скажешь сейчас, останется между нами. Ни слова не выйдет за пределы этой комнаты.
Лемул помолчал, потом кивнул.
- Хорошо. Спрашивайте.
- Начнём с трибунов, - сказал Катон, пролистывая в памяти записи. - Марцелл. Командует Второй когортой. Молодой, бледный тип, лысеет раньше времени, худой как спица. На бумаге – безупречен. Службу начал младшим трибуном на Востоке, в Десятом легионе. Вернувшись в Рим, просидел год в должности квестора в зерновом ведомстве, после чего был переведён в городские когорты. Служит здесь уже полтора года. Что скажешь?
Лемул задумался, подбирая слова.
- Хоть его старик и купил должность за приличную взятку одному из императорских вольноотпущенников, сам Марцелл парень толковый. Разбирается в деле. Из него бы получился хороший командир когорты где-нибудь на границе, если бы дали шанс. Думаю, он рассчитывал, что служба здесь станет ступенькой к настоящей карьере, а теперь переживает, что застрял навечно. В городских когортах славы не заработаешь: ни боевых отличий, ни подвигов, чтобы тебя заметили. А уж после Тигеллина – тем более. Он ведь не был из числа его любимчиков.
- Понимаю, - кивнул Катон. - Как считаешь, сможет он сработаться с новой системой, которую я собираюсь внедрить?
- Уверен, господин, - ответил Лемул без колебаний.
- Отлично. - Катон чуть прищурился. - А что насчёт второго трибуна, Пантеллы?
Лемул скривился.
- Не впечатляет, командир. Этот Пантелла – офицер только по названию. Все дела сваливает на своего старшего центуриона, пока сам наслаждается сладкой жизнью в столице. Подписывает всё, что ему суёт Центурион Макрин, когда вообще является в лагерь. А бывает он тут, мягко говоря, нечасто. Так что Макрин распоряжается всем, как ему вздумается: оформляет заявки на снабжение и пайки, потом продаёт излишки и кладёт выручку в карман. Плюс получает жалованье за солдат, которых списали из его центурии ещё пару лет назад. А ещё неплохо зарабатывает на взятках от тех, кто хочет отмазаться от наряда или взять отпуск. В общем, пальцы суёт во все пироги, наш Макрин.
- Боги, - выдохнул Катон. - И как, во имя Харона, ему это сходит с рук?
- Как я и сказал, его трибун просто подписывает всё, не глядя. К тому же Макрин – назначенец Тигеллина. Тот вытащил его из преторианцев, где он был опционом, и сделал центурионом. Любимчик, одним словом. Так что если кто-то и пытался жаловаться...
- Жалоба шла по цепочке, - закончил за него Катон, - и тут же вязла, как только попадала на стол к самому Тигеллину.
- В точности, господин. Теперь, когда вы приняли командование, он, скорее всего, притихнет, пока не поймёт, насколько можно играть на нервах нового префекта. Но если вы попытаетесь официально прижать его к стенке – он сразу побежит к Тигеллину и нажалуется. Я бы советовал действовать осторожно.
- Пока у меня есть доказательства его вины, - ответил Катон сухо, - я стою на твёрдой земле.
- Тогда советую проверить счета его когорты. Там наверняка найдёте то, что ищете.
- Принято. А что насчёт остальных центурионов в его когорте?
- Трое – его подельники, он сам их протащил на повышение. Остальные служили ещё до его прихода. Нормальные ребята, но до уровня вспомогательных когорт не дотягивают, не говоря уж о легионах. Хотя, если их прижать и заставить подтянуться, толк будет.
- А остальные когорты?
- Там всё вперемешку. Есть и толковые, и совсем гнилые. Некоторые служат в городских когортах уже бог весть сколько, и с тех пор, как Тигеллин взял всё под себя, ни пальцем не пошевелили, чтобы сохранить дисциплину. Остальные получше. Пара легионеров, несколько ветеранов из вспомогательных войск. Они знают, как должна работать армия. Таких, как я, бесит нынешнее положение дел. Будут только рады, если снова появится порядок и дисциплина.
- Придётся полагаться на таких, как они, - сказал Катон. - Остальных либо в форму вбить, либо вычистить к субурским псам. А если кто-то решит поиграть в политику и побежит плакаться Тигеллину, что ж, цепочка командования работает в обе стороны. Я сам обращусь прямо к императору. Он меня назначил – он и прикроет.
Катон заметил, как собеседник удивлённо поднял брови.
- Командир, - осторожно сказал Лемул, - раз уж вы сказали, что всё, что обсуждается здесь, остаётся между нами, буду откровенен. По моим наблюдениям, Нерон – как флюгер на ветру. Меняет мнение, как только дунет новый порыв. Чаще всего – под влиянием того, кто последним сумел ему польстить. Я бы не стал слишком полагаться на то, что он вас лично выбрал. Сегодня он вами доволен, может даже одобрит ваши реформы, может отмахнётся от жалоб, что принесёт за своих дружков Тигеллин. А завтра переключится на что-то другое. Дайте ему пару месяцев, и он, возможно, уже не вспомнит, зачем вообще дал вам это назначение, и поставит на ваше место нового любимчика. - Он сделал паузу. - Не подумайте, я не против императора, командир. Просто говорю, как есть. Мы оба приносили клятву верности, но это не отменяет реальности.
Катон кивнул. Он понимал осторожность ветерана. Даже говоря
- Я сделаю всё, чтобы Нерон оставался доволен, - сказал Катон. - Насколько это возможно. А пока займёмся настоящим делом – превратим городские когорты во что-то, чем не стыдно командовать.
- Так точно, господин.
- Я оформлю твоё временное повышение и внесу приказ в реестр, - добавил Катон, вставая. Он протянул руку. - Поздравляю, трибун Лемул. Не подведи.
Лемул поднялся, крепко сжал его предплечье и произнёс с торжественной серьёзностью.
- Клянусь всеми богами, господин, не подведу.
После того как Лемула отпустили, Катон велел принести бухгалтерские книги каждой когорты и бегло их просмотрел. Затем он вызвал по одному всех старших офицеров и изложил своё намерение навести порядок в войсках. Он ясно дал понять: это потребует тяжёлой работы и железной дисциплины от всех – независимо от звания. Тех, кто окажется неспособен соответствовать или станет сопротивляться переменам, ждут взыскания. Повторных нарушителей он намеревался выдворять и заменять людьми, разделяющими видение своего командира. Последними в списке были трибун Пантелла и центурион Макрин.
Разговор с Пантеллой вышел коротким. Тот был тучным мужчиной лет тридцати с лишним – возраст сам по себе говорил, что карьерных амбиций у него нет, и он доволен тем, чтобы числиться при должности, получать жалованье и предаваться удовольствиям в компании таких же разнеженных бездельников в римских трактирах и притонах. Катон даже не предложил ему присесть, оставив стоять «вольно», пока говорил. Щёки у трибуна были рыхлые, а по носу и скулам тянулись тонкие красные прожилки – следы постоянных возлияний.
- Трибун Пантелла, - начал Катон ровным голосом, - насколько я понимаю, ты исполняешь свои обязанности в… скажем так, чересчур лёгкой манере. Слишком многое перекладываешь на своего старшего центуриона и не утруждаешь себя проверкой, насколько он справляется с обязанностями. Этому конец. С этого момента все офицеры будут обязаны жить в лагере и получать письменное разрешение на выход за его пределы даже в свободное время. Ты будешь тренироваться вместе с солдатами, пока не приведёшь себя в форму, достойную человека, который ими командует. Кроме того, ты лично отвечаешь за честность административных дел твоей когорты. В ближайшие дни я проверю отчётность всех трёх когорт. Если найду хоть одно доказательство коррупции у тебя – взыщу недостачу из твоего же кармана. В противном случае передам тебя под суд за казнокрадство. Свободен.
Пантелла открыл рот, чтобы возразить, но Катон вскинул руку и резко ткнул пальцем в дверь.
- Я сказал, свободен! Вон!
Кровь отхлынула от лица трибуна. Он застыл на секунду, потом резко повернулся и, гремя калигами, вышел из таблиния, оставив дверь открытой.
Катон глубоко вдохнул и приготовился к самой тяжёлой беседе за день. Он знал таких, как Макрин. Людей, которые пользуются властью, чтобы вымогать взятки и набивать кошель, не задумываясь о том, что творится с их солдатами. Те вынуждены терпеть – или же получать наказание. С тех пор как Катон получил своё первое командование, он всегда выкорчёвывал таких паразитов при первой возможности, заменяя их честными и достойными людьми.
Он откашлялся и повысил голос.
- Центурион Макрин! Войти!
В дверях появился громила с физиономией, будто высеченной из гранита. Он был широк в плечах, массивен, словно чемпион по борьбе. Или, поправил себя Катон, скорее кулачный боец: широкий приплюснутый нос, покалеченные уши и шрамы на лице говорили сами за себя. Тёмные волосы с проседью, глаза – почти чёрные, глубоко посаженные под тяжёлым надбровьем, блестели хищно. На нём была туника из дорогой ткани с серебристым дубовым орнаментом на манжетах, поверх – сверкающие кожаные ремни, у пояса – меч. В левой руке он держал центурионский витис – виноградную лозу с резной волчьей головой из слоновой кости. Несмотря на габариты, двигался он легко, почти по-кошачьи – и Катон отметил про себя, что перед ним опытный боец. Толстые губы расползлись в самодовольной улыбке.
- Вы хотели меня видеть, господин? Чем могу быть полезен? - небрежно спросил он, уже потянувшись к табурету.
Катон на миг опешил от такой наглой самоуверенности, но быстро взял себя в руки.
- Смирно! - резко бросил он. - Перед своим командиром стой как положено!
Макрин выгнул густую бровь, ухмыльнулся, но встал, изобразив что-то вроде строевой стойки. Глаза уставились в пустоту перед собой.
Катон некоторое время молча рассматривал его. Каждая деталь только подтверждала первое, неприятное впечатление. Этот человек был не просто заносчив – за грубой уверенностью чувствовался ум, опасный тем, что сочетался с холодной наглостью. С таким следовало действовать осторожно.
- Насколько я понимаю, трибун Пантелла фактически передал тебе все свои обязанности, и ты, по сути, командуешь Третьей когортой.
Макрин изобразил удивление.
- Не думаю, что это справедливое описание, господин. Трибун человек занятой. Я лишь исполняю его распоряжения и занимаюсь текущими делами – как и любой добросовестный подчинённый.
- Добросовестный? - хмыкнул Катон. - С твоей стороны это, мягко говоря, высокопарно сказано. Более точное слово – «продажный». Отрицаешь, что используешь своё положение, чтобы набивать карманы мошенническими схемами?
- Например? - спокойно отозвался Макрин, чуть склонив голову, с видом человека, которому скучно слушать нравоучения.
- Выдача жалованья за уволенных солдат. Сбыт одежды, снаряжения и продовольствия когорты твоим «чёрным» покупателям. Взятки от твоих подчинённых за поблажки, отсрочки и продвижение… Ну? Что скажешь? - рявкнул он.
Макрин наклонил голову, взвешивая ответ.
- Говорю, что у кого-то слишком буйная фантазия, а может, и злой умысел – распускать такие низкие клеветнические слухи обо мне.
- Отрицаешь? - прищурился Катон.
- Разумеется, господин, - беззастенчиво произнёс Макрин. - Более того, прошу вас представить доказательства этих обвинений.
- Доказательства, да? - Катон потянулся к вощёной табличке, где делал пометки, и перевернул её. - Посмотрим. Начнём с заявки на зерно. По учётам, ты за последний год снял из императорских амбаров запасов, достаточных, чтобы дважды укомплектовать хранилища твоей когорты. А на деле – едва хватает, чтобы прокормить твоих людей более чем на пару дней. Как объяснишь расхождение, центурион?
- Причин немало, командир, - загладил Макрин спокойно. - Во-первых, у нас, к сожалению, находятся негодяи, которые воруют со складов. Это подтверждается журналами взысканий когорты. Во-вторых, у нас были наводнения от Тибра – приливы губят значительную часть зерна. Это тоже отражено в отчётности. В-третьих, периодически нас донимают крысы: едят зерно и портят то, что остаётся… Если хотите, господин, я могу сходить в свои покои и принести документы, подтверждающие мои слова. - Он жестом указал на дверь, словно прося разрешения выйти.
Катон подумал – возможно, стоило бы поймать его на слове, но было уже ясно, что Макрин хитёр и умеет прикрывать следы фальшивой отчётностью. Нетрудно приукрасить масштаб потерь из-за паводков или грызунов, если вообще были какие-то серьёзные потери. Пришлось менять тактику атаки.
- Это будет делом нехитрым: проверить журналы взысканий, опросив самих солдат. Если, скажем, выяснится, что их на самом деле не наказывали или карали по другим причинам, то тебе будет сложно объяснить расхождения в отчётности.
- Полагаю, так и будет, господин. Если эти расхождения и есть –пройдите, расспросите тех, кого обвиняли и наказывали за воровство. Уверен, они подтвердят мои слова. Точнее – подтвердят официальную запись. В этом я не сомневаюсь.
Макрин принял вид уставшего учителя, объясняющего простую истину медлительному ученику, и у Катона взыграла злость. Нет сомнений: центурион контролировал людей, чьи имена фигурировали в журнале взысканий. Либо те боялись его и подтвердили бы его показания, либо были его подручными и получили взятку, чтобы их имена внесли в журнал ложно.
- Поверь, Макрин, - сказал Катон ровно, - я с ними поговорю. Я также внимательно просмотрю все документы, и тебе придётся отвечать за любое несоответствие.
- Вероятно, в записях могут быть пробелы, господин. Это не удивительно. Но даже мелкие расхождения – не хуже, чем в любой другой части армии. Делать из одного вашего офицера показательный пример на основании подобных вещей – это скорее удар по вашей репутации. Кто-то может сказать, что вы придираетесь мелочно и используете подчинённого в качестве козла отпущения за неумения тех, кто тогда командовал. Я этого не утверждаю, но другие могут. К тому же Тигеллин вовсе не обрадуется, если ему запятнают репутацию подобными обвинениями. А раз у него ухо при императоре, интересно, кто окажется в худшем положении, если вы полезете дальше? - центурион приподнял бровь.
Катон сдерживал нарастающее раздражение. Макрин явно хорошо прикрывал следы и был бы опасным противником, если идти в атаку без тяжёлых, неопровержимых доказательств. Тем не менее вина была налицо, и позволять этому продолжаться он не собирался. Потребуется время и расчёт, чтобы подготовить почву и покончить с его схемой.
Он прочистил горло.
- Запомни: я теперь буду за тобой приглядывать пристально. Один неверный шаг – и я на тебя налягу быстрее, чем дерьмо вылетит из задницы гуся.
Макрин бессмысленно встретил его взглядом.
- Что ещё, господин? - спросил он спокойно.
- Завтра утром – очередная полная проверка всех трёх когорт. Проследи, чтобы твои люди не дали мне повода жаловаться. Свободен.
******
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Требоний слёгка постучал в косяк двери таблиния Катона.
– К вам посетитель, господин.
Катон с утра рыскал по учётным книгам когорт. Он вздохнул, посмотрел вверх и поставил стилус на строке инвентарной описи, отмечая место.
- Посетитель?
Требоний шагнул в сторону с лёгкой усмешкой и распахнул дверь. - вошёл Макрон.
- Привет, парень. Думал, заскочу по пути на Форум, гляну, как идут дела с твоим новым командованием.
- На Форум? - Катон приподнял бровь. - Заблудился, что ли?
Макрон пожал плечами.
- Решил размяться, сделал крюк. Не помеха?
- Как раз нужен перерыв. Требоний, подай нам провизии. Поднимемся на террасу.
- Терраса? - Макрон поморщился. - Привилегии звания, да?
- Одно из немногих хороших преимуществ этой должности, брат.
Катон встал и повёл гостя на крышу башни. Макрон на мгновение задержал взгляд на панораме города, затем профессионально окинул лагерные строения. Где-то работали бригады, заделывали трещины и белили стены. Другие отрабатывали приёмы с оружием, а центурия шла строем туда-сюда по центру плаца.
- Похоже, у тебя всё под контролем, - заметил он.
Катон подошёл к деревянным перилам террасы.
- Я только начинаю. Тигеллин пустил когорты под откос: дисциплина – словно брошенный храм: коррупция, праздность и откровенное неподчинение. Честно говоря, такого я ещё не видел. Но есть и порядочные люди. - Он указал на Лемула, ведущего центурию по плацу. - Вот один. Перевёлся из легионов. Исполняет обязанности трибуна. Надёжный парень, как мне кажется. Но полно тухлятины. Возьмём, к примеру, двоих у постов для тренировок с оружием.
Макрон прищурился в их сторону.
- Трибун Пантелла и его старший центурион Макрин, - продолжил Катон. - Центурион крутит почти все мыслимые махинации, а его бабник-командир закрывает глаза. Пока такие мерзавцы у меня в подчинении, когорты в норму не приведёшь.
- Так почему бы просто не вышвырнуть их? - поинтересовался Макрон.
- Не так всё просто, - отозвался Катон, кивнув в сторону своего таблиния. - Я уже несколько дней роюсь в отчётах, пытаясь найти хоть какие-то доказательства, чтобы прижать Макрина, но он, Плутон его забери, умен и следы заметает мастерски. К тому же держит своих людей в ежовых рукавицах – ни один не осмелится рыпнуться и сказать против него хоть слово.
- Хм, - протянул Макрон. - Да, забот у тебя, брат, полон амбар.
Их перебил Требоний, появившийся с подносом, на котором стоял кувшин вина, чаши и тарелка с лёгкой закуской. Он поставил всё на маленький стол под навесом в углу террасы, выходившей на сердце столицы. Сделав лёгкий поклон, ординарец удалился, и офицеры уселись. Катон налил обоим по чаше разбавленного вина.
Макрон сделал глоток, скривился и буркнул.
- Похоже, платят тебе не настолько щедро, чтобы угощать гостей приличным вином.
Катон усмехнулся. Он знал, что друг предпочитает пропорцию воды к вину ровно наоборот.
- Сейчас мне нужна ясная голова, Макрон. Хватает мороки, чтобы привести когорты в чувство. А уж лавировать в этой римской политической жиже – дело куда более скользкое, чем в лагерных латринах, не говоря уж об опасном. Сегодня ты – любимец Нерона, а завтра без вины окажешься в числе проклятых. Мы живём по прихоти человека капризного, злопамятного и непогрешимо уверенного, что он гений. Император окружён гадюками, которые лижут ему сапоги и шепчут ровно то, что он хочет услышать. Честное слово, Макрон, я бы лучше снова пошёл в бой против любого из наших старых врагов, чем жить с постоянной мыслью, что нож в спину – вопрос времени.
- И ведь думали, что возвращаемся в Рим ради тишины и покоя… - проворчал Макрон.
- Именно, - усмехнулся Катон.
Они помолчали, отпивая вино и глядя на город. Воздух гудел от бесконечного гомона: звон молотов с кузни на соседней улице, крики торговцев, приветствия, ссоры – десятки тысяч голосов сливались в сплошной шум. Над крышами лениво кружили чайки и прочие птицы, время от времени пикируя, чтобы ухватить какой-то кусок пищи, примеченный сверху. Другие усаживались на карнизы, на фронтоны храмов и статуи, оставляя на них свои пометы поверх побелевших от времени следов тысяч прежних поколений. Более уместный памятник для тех, кого эти статуи изображали, подумал Катон, чем все их напыщенные надписи о доблести и славе.
Он перевёл взгляд на друга.
- Как ты сам? Всё так же наслаждаешься заслуженной отставкой с Петронеллой?
Макрон глубоко вдохнул, прежде чем ответить.
- Да уж… живём неплохо, и это, дружище, целиком твоя заслуга.
- Меньшее, что я мог сделать, - ответил Катон. - Рад, что дом пригодился тебе.
- Благодарю, парень, - кивнул Макрон. - После того, как мы потеряли всё в Британии, я и понятия не имел, как мы с моей матроной будем жить дальше. Когда-нибудь я отплачу тебе, клянусь.
- Ничем ты мне не обязан, - сказал Катон твёрдо. - Ты всегда прикрывал мне спину. И спасал мне жизнь столько раз, что я уже сбился со счёта.
Макрон неловко поёрзал.
- Всё равно… найду способ вернуть должок.
Катон понимал: они вступили на скользкую почву. Его друг всю жизнь стоял на собственных ногах, не кланялся никому и не брал подачек – ни жильё, ни должности, ни милости. Но после восстания Боудикки он потерял всё – дом, землю, постоялый двор в Лондинии и все сбережения, что держал у местного банкира. Теперь он зависел от Катона, и для такого гордого человека это было как оковы.
- Слышал, - наконец сказал Макрон, - в императорской школе гладиаторов ищут инструктора. Платят хорошо. Если зацеплюсь, можно будет дослужиться до ланисты. А там, глядишь, и своё дело заведу. В любом случае, смогу сам зарабатывать и платить тебе за жильё.
- Даже не думай, - резко отрезал Катон. - И потом, ты правда видишь себя в роли человека, который учит хороших солдат убивать ради забавы жирных бездельников и пьяной толпы?
- Наверное, нет… - вздохнул Макрон. - Но надо же что-то делать. Нужна работа, нужно дело – иначе я не смогу рассчитаться с тобой. И, честно говоря, мне уже смертельно скучно. Сидеть в тавернах под сводами Большого Цирка, рассказывать старые байки с ветеранами – это всё надоедает куда раньше, чем думаешь. Надо заняться чем-то другим. Петронелла тоже пилит: мол, я сижу без дела и потихоньку разлагаюсь. И ведь права – я и сам это чувствую. - Он хлопнул себя по животу. - Видишь? Там уже мягче, чем я привык. Если так пойдёт, скоро в доспехи не влезу.
- Так и должно быть. Это и есть смысл отставки, - заметил Катон.
Макрон хмуро побагровел.
- Яйца Юпитера, парень! Я не готов к этому. Я всё ещё держу меч не хуже большинства легионеров, и не собираюсь валяться, толстеть и деградировать в компании старых пьяниц, живущих воспоминаниями о том, когда они ещё были настоящими людьми. Я заслуживаю лучшей участи. И Петронелла тоже.
Катон сочувственно кивнул, выжидая подходящий момент, чтобы сделать своё предложение.
- По правде говоря, я думал, ты никогда не признаешь, что карьера кончена. Для многих солдат отставка – мечта. Но не для тебя. Ты рожден быть воякой на всю жизнь. Такой человек не умрёт в постели. Я всегда думал, ты уйдёшь в туман с мечом в руке и с кровью во рту, выкрикивая боевой клич до последнего. Хотя, конечно, надеялся, что это случится не скоро.
- Очевидно, - отмахнулся Макрон. - Петронелла бы меня прибила, если бы произошло иначе. И с ней лучше не связываться, если ценишь свою шкуру.
Катон рассмеялся, долил вина в чаши и, устроившись поудобнее, посмотрел на друга через стол.
- Есть способ устроить так, чтобы и ты был доволен, и она.
Макрон сделал глоток.
- Да неужели?
- Я говорил, здесь мне не хватает порядочных людей. Есть на кого опереться, но я ещё не знаю их достаточно, чтобы безоговорочно доверять. К счастью, я контролирую большинство назначений офицеров. Мне нужен человек рядом, на которого я мог бы положиться без вопросов. Кто лучше тебя?
Макрон опустил чашу.
- Ты серьёзно?
- Я бы не стал предлагать, если бы не был серьёзен.
- Ты не из жалости это делаешь?
- Жалость – низкое чувство для нас обоих. По делу: мне нужна твоя помощь, чтобы привести когорты в порядок и вычистить тех, кто недостоин служить рядом с порядочными людьми. Согласен?
- Какова вероятность того, что император как следует облажался бы? - усмехнулся Макрон.
- Между нами говоря, Нерон облажался уже на весь Рим, - сухо ответил Катон.
Они рассмеялись, и Катон поднял чашу.
- За боевых товарищей. До конца.
После тоста он опустил чашу и стал говорить серьёзнее.
- Прежде чем принимать эту должность, ты должен понимать: здесь не то, что в Британии. Там мы были против общего врага. Здесь всё иначе. Враг – это предательство, и оно уже сидит в нашем лагере, выжидая момент. Я не буду тебе врать – работа будет опасной. Если я оплошаю, меня скорей всего ждет смерть. А если придут за мной, то, скорее всего, придут и за тобой. - Он сделал паузу, чтобы друг переварил предупреждение. - Ну что, Макрон, что скажешь?
- Раз уж ты был со мной начистоту, - ответил Макрон, - я в долгу не останусь и скажу прямо: Петронелла тебя простит не скоро, если ты на это пойдёшь. Если тебе не в тягость жить с этим, то я за.
- Почему бы и нет? Я бывал близок к смерти не раз.
- Ты даже не представляешь… - закатил глаза Макрон.
- Она правда так отреагирует?
- Понимает, за кого вышла. Осознаёт, что с этим идёт. Слёзы будут – пару минут, может, но потом она оправится.
- Хорошо. Я оформлю тебя в списки как префекта лагеря. Твоя первая обязанность – заняться тренировками и вбить дисциплину в ребят. Подготовлю тебе покои. Пока что мы оба будем жить здесь, вместе с остальными офицерами и солдатами. Так быстрее наладим взаимоотношения между чинами и восстановим дух когорт. Это условия. Ты уверен, что хочешь принять? Понимаю, если передумаешь и пойдёшь в школу гладиаторов.
- Хрен с ней, - решительно сказал Макрон. - Я в деле. И в радости, и в беде.
- Ладно. - Катон встал и протянул руку. Они схватились за предплечья, скрепив договор, и допили чаши.
- Пойду сообщу моей женщине новости, - сказал Макрон. - Жди грома и молний над Виминалом.
Катон сопроводил его вниз ко входу в башню, где они на минуту остановились попрощаться.
- Как скоро ты сможешь приступить к делу? - спросил он.
- Вернусь до темноты. Надо только сообщить новости и собрать амуницию.
Катон рассмеялся.
- Что? - Макрон уставился на него вопросительно.
- Если б я не знал тебя лучше, сказал бы, что это ровно тот исход, на который ты тайно рассчитывал, заходя ко мне в гости.
- Тогда отвечу – я так же прозрачен в своих мотивах, как и ты, дружище. Увидимся позже.
Катон смотрел, как друг идёт через плац, оглядываясь по сторонам, с прямой спиной и выпяченной грудью – уже готовый образцовый префект лагеря. Мимолётное чувство удовлетворения быстро улетучилось, и он повернул обратно в таблиний. Поднимаясь по лестнице, он обдумывал последствия того, что Макрон принял предложение. Нельзя было отрицать: он подвергал лучшего своего друга опасности. Но мысль о том, что Макрон будет рядом, когда придётся решать самые жёсткие проблемы, давала ему личное утешение и была шагом к исправлению печального положения, до которого довели городские когорты.
Он сел за стол и снова принялся просматривать отчёты.
- Я иду за тобой, Макрин, - пробормотал он. - Ты где-нибудь да споткнёшься, и я приколю твою задницу к столбу, едва сделаю выдох.
***
Как только по лагерю прозвучали медные ноты буцины, возвещая полдень, Катон откинулся от стола и тяжело вздохнул от усталости и раздражения. Ничего, что позволило бы предъявить центуриону обвинения в коррупции, он так и не нашёл. Были мелкие несоответствия, но их легко объяснить, или Макрин сам мог бы «раскрыть правду» так, чтобы не уличить себя в преступлении.
Он встал, потёр поясницу и, мерно шагая, подошёл к окну, выходившему на внутренний двор лагеря. Солдаты, только что завершившие оружейную тренировку, ставили учебные мечи и щиты у стены, прежде чем разойтись по казармам и в столовую. Лемул поднял свою центурию по стойке смирно, коротко окинул их взглядом и распустил. Катон пытался уловить настроение в лагере и заметил, как тихо двигались люди, уходя с плаца. В другом конце лагеря ремонтники работали угрюмо, без рвения и той добросовестности, которую он хотел бы видеть. Их офицеры и пальцем не пошевелили, чтобы подогнать подчинённых. А в дальнем углу, в тени, устроилась стайка опционов, распивавшая кувшин вина за игрой в кости.
Катон уже собирался спуститься и прочистить им уши, но взгляд зацепился за двух мужчин, идущих от главных ворот. Один был Макрин, другой – худощавый человек в пурпурной дворцовой тунике. Когда они подошли ближе, центурион заметил Катона у окна, и его губы растянулись в улыбке – или, скорее, в ухмылке. Он изобразил некий взмах рукой в издевательском салюте, после чего оба скрылись из виду, войдя в штаб. Через минуту Катон услышал шаги на лестнице, и Макрин показался на пороге таблиния.
- Что там? - коротко бросил Катон.
- Прошу прощения, господин, тут парень из дворца с посланием. Вернее, с повесткой. - Макрин не скрывал довольной ухмылки. - Решил, что дело срочное, и сопроводил его лично, господин.
- Ещё бы ты не решил, - буркнул Катон. - Впусти его.
Макрин махнул рукой. Раб низко поклонился, потом выпрямился и торжественно произнёс.
- Префект Квинт Лициний Катон, вам повелевается немедленно явиться к императору.
Катон почувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине.
- Интересно, - протянул Макрин, - по какому поводу, а? Что могло быть настолько неотложным, чтобы сам император сорвал вас с дела без предупреждения? Может, какая-нибудь чепуха – вроде просьбы оценить его новые поэтические шедевры… Или, быть может, нечто серьёзнее. Что-нибудь касающееся ваших распоряжений по городским когортам. Как думаете, господин? – его голос звучал масляно-вкрадчиво, и в каждом слове сквозила язвительная насмешка.
- Закрой пасть, - резко бросил Катон. - Пока я не впаял тебе обвинение в дерзости и неповиновении.
- Любопытно, чем бы всё это кончилось, - лениво протянул Макрин.
- Вон отсюда! - рявкнул Катон.
Центурион отдал нарочито небрежный салют и, не оборачиваясь, направился к лестнице. Дворцовый раб остался стоять, ни единым мускулом не выдав реакции. Катон снял со стойки за своим столом чешуйчатый панцирь и поспешно надел его, затягивая ремни, затем схватил шлем. Когда потянулся за мечом, на мгновение замер – бессмысленно, ведь перед встречей с императором оружие всё равно пришлось бы сдать.
- Ну? - он повернулся к рабу. - Куда мне приказано явиться?
- На террасу сада дворца, господин. Мне велено проводить вас.
- Провожать не нужно, - отрезал Катон. - Я вырос во дворцовом комплексе.
Раб на секунду замялся, затем почтительно ответил.
- С тех пор, как Цезарь принял власть, многое там изменилось, господин. Возможно, вы уже не так хорошо знаете путь, как прежде.
- Ладно. Тогда веди.
Выходя из башни, Катон тихо обратился к нему.
- Тебе известно, зачем меня вызывают?
- Я лишь передаю приказ, господин.
Они прошли несколько шагов в тишине, прежде чем Катон вновь спросил.
- Мне грозит что-то серьёзное?
Раб слегка сбавил шаг, оглянулся через плечо и спокойно ответил:
- А что вы называете «серьёзным», господин?..
******
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Император стоял, склонившись над большим столом, почти целиком покрытым свитком пергамента, на котором с педантичной точностью была выведена схема города. Поверх схемы рядами выстроились белые деревянные блоки – храмы, колоннады и иные постройки, вместе образующие миниатюрный город, словно уменьшенную копию Рима. Вокруг Нерона толпилась небольшая свита.
Когда Катон поднялся по широкой террасе сада, выходившей на Форум, он сразу понял, что наблюдает императорский замысел – очередное градостроительное видение, рождённое его манией величия. Цезарь о чём-то оживлённо беседовал с двумя в белых тогах, пока остальные придворные стояли чуть поодаль. Катон скользнул взглядом по лицам и сразу заметил Тигеллина, тот смотрел на него с холодной, самодовольной улыбкой. Мгновенно стало ясно: именно Тигеллин стоял за этим вызовом. И догадаться, зачем именно его позвали, труда не составляло.
Бурр перехватил Катона и мягко, но настойчиво увёл его в конец группы. Раб, приведший его, склонил голову, сделал несколько шагов назад и, развернувшись, поспешил прочь.
- Ну и вляпался же ты, - прошипел преторианец. – О чем, во имя всех богов, ты думал, когда выгнал Альбания? Мало того – ещё и унизил остальных трибунов, да вдобавок пустил слухи о честности одного из старших центурионов!
- Слухи? Я не пускал никаких слухов. Этот мерзавец продажен насквозь. И я это докажу. А что до трибунов...
- Тихо! - Бурр зло зашипел. - Мне плевать на них и на этого слизняка Макрина. Важно то, что они все уже нажаловались Тигеллину. А тот, как обычно, вливает свою отраву прямо в уши Нерона. Теперь император желает побеседовать с тобой лично. И если хочешь сохранить голову на плечах – выбирай слова очень, очень осторожно. Ясно?
Он метнул на Катона жёсткий взгляд, в котором читалась тревога и презрение вперемешку.
- Вот тебе и вся твоя слава умного, перспективного офицера, - процедил он сквозь зубы.
Катон уже открыл рот, чтобы возразить, но Бурр поднял палец.
- Не смей.
Катон стоял молча, ожидая, пока остальные затаённо наблюдали за императором. Нерон изучал чертёж, разложенный на столе, придирчиво разглядывал детали, задавал вопросы двум архитекторам, стоявшим напротив. Катон скользнул взглядом по присутствующим. Некоторых он узнал. Чуть в стороне, сдержанно, почти отрешённо, стоял Сенека – рядом с ним юноша с тонкими чертами и задумчивым лицом, который, наклонившись, шепнул философу что-то на ухо, вызвав у того лёгкую улыбку. Далее теснилась горстка сенаторов и несколько молодых людей в пёстрых хитонах. На другом конце террасы Катон заметил группу женщин, собравшихся вокруг Поппеи, полулежавшей на кушетке. Золотистые волосы её блестели на солнце, а смех звучал звонко и лениво, как у женщины, уверенной, что мир принадлежит ей.
- Это не то, чего я хотел, - громко объявил Нерон, скрестив руки на груди и неторопливо обходя стол, пока не остановился рядом с двумя архитекторами, следившими за ним с тревогой в глазах. - Нет, это не годится. Север, я просил дворец, достойный императора, а не убогую пристройку к Палатинскому комплексу!
Он разжал руки и ткнул пальцем в массивный блок в центре плана.
- И что, по-твоему, вот это?
Север, коренастый, пухлый человек, неловко потёр ладони.
- Это тронный зал, Цезарь. Если помните, вы сами велели сделать его сердцем нового дворца.
- Сердцем? Да он размером с кроличью клетку!
- Он вдвое больше нынешнего тронного зала, Цезарь, - поспешно возразил архитектор. - Если увеличить ещё, расходы вырастут колоссально. А весь проект уже и так превышает утверждённую смету.
- К фуриям смету! - рявкнул Нерон, вскидывая руки. - Пусть ею и подавятся! Меня не занимают такие мелочи. Я требую дворец, которому весь мир будет завидовать! Здание, которое переживёт века, - памятник золотому веку, что я даровал Риму и его народу! Я хочу дворец, достойный величайших царей и принцев, лучших поэтов, писателей, музыкантов и актёров. Он должен быть неповторим, как сама моя эпоха. Пусть боги смотрят – и сами позавидуют! И ты, Север, думаешь, что подобная мечта должна ограничиваться какой-то там сметой? Ну? Что скажешь, человек? - его голос взвился, полон театрального пафоса и едва сдерживаемого гнева.
Север открыл рот, собираясь возразить, но быстро передумал. Проглотил слюну, склонил голову и смиренно произнёс.
- Как повелит Цезарь. Я переработаю чертёж в соответствии с его замыслом.
- Не только ты, - резко обернулся Нерон. - Меня столь же возмущает и масштаб парка вокруг дворца. Я хочу, чтобы он походил на поля Элизиума – утопал в зелени, был полон живностью, фруктовыми деревьями и цветами всех оттенков, а не представлял собой жалкие аллеи тополей вокруг квадратного пруда!
- Прудом это трудно назвать, Цезарь, - рискнул вставить второй архитектор, долговязый Целер. - Даже самые большие термы Рима не могут с ним сравниться.
- Если бы мне понадобилась купальня, я бы велел тебе построить купальню, Целер! - рявкнул Нерон. - Я хочу озеро! И чтобы парк тянулся на восток - до самых городских стен, от вершины Целийского холма на юге до Виминала на севере, охватывая возвышения Эсквилина посередине.
Глаза Целера округлились.
- Но, Цезарь, это займёт почти половину нынешнего города!
Нерон повернулся к нему с безмятежным выражением.
- Да. И что?
- Это потребует снести бесчисленные инсулы, виллы и мастерские, Цезарь.
- Как говорится, - сладко улыбнулся Нерон, - яичницу не приготовишь, не разбив парочку яиц. Ну же, друзья, прошу от вас лишь немного воображения. Дерзайте мечтать! Возможно, тогда ваши имена будут упоминаться рядом с моим, когда грядущие поколения будут говорить о чуде, которое мы создадим вместе.
Архитекторы молчали, переминаясь с ноги на ногу, а Нерон, раздражённо вздохнув, повернулся к остальной свите.
- Друзья мои, Северу и Целеру явно не хватает вдохновения. Но ведь здесь собрались лучшие умы и самые изысканные вкусы Рима! Посмотрим, что мы сможем придумать, чтобы разжечь их воображение.
Он поманил пальцем, и его приближённые тотчас поспешили к столу, толкаясь локтями за место поближе. Катон оказался прямо напротив императора, за спиной низкого смуглого юнца в хитоне, волосы которого блестели от масла, а от одежды шёл такой сладкий аромат, что хотелось поморщиться.
Нерон окинул взглядом своё окружение – глаза его сверкали восторгом.
- Мне нужны предложения, друзья мои! Кто будет первым? Хм… Сенека, пожалуй, начнём с тебя.
Катон увидел, как Сенека поджал губы, разглядывая разложенный перед ним чертёж, прежде чем ответить:
- Цезарь, вы, разумеется, совершенно правы. Проект действительно лишён размаха. Однако, - он сделал лёгкий жест в сторону архитекторов, - Север и Целер заслуживают похвалы хотя бы за то, что представили достойный первоначальный набросок нового дворца. Конечно, многое можно улучшить. Взять хотя бы пиршественный зал – он слишком мал. Он должен быть достаточно просторен, чтобы вместить Цезаря и его гостей. И украшен так, чтобы ослепить глаза и превзойти воображение. Мне даже трудно представить себе всё то великолепие, которое, несомненно, уже зреет в гениальной голове нашего повелителя…
Пока Сенека продолжал, Катон понял, что философ старается выгородить бедных архитекторов от дальнейших нападок, при этом не скупясь на льстивые обороты, которые так любил слышать Нерон. Император кивал с самодовольной улыбкой, явно наслаждаясь каждым словом, не замечая, насколько густо Сенека льёт мёд. Катон подумал, что философ рискует перегнуть палку – и тогда Нерон может заподозрить притворство, ощутить укол стыда… а стыд, как знал Катон, был самым опасным из всех чувств для императора.
Он уже почти ожидал, что Нерон вот-вот сорвётся – рассмеётся, взбесится, прикажет кого-нибудь казнить, но этого не случилось. Катон обвёл взглядом стоящих вокруг. Он искал в их лицах хоть проблеск отвращения или неловкости, что распирали его самого, однако вместо этого видел только выверенные маски восхищения, сияющие глаза и ритмичные кивки, будто слова Сенеки и впрямь были чистой истиной.
И тут его осенило: а что если это не маски? Что если большинство из них и правда верит в то, что он говорит? Что если они ослеплены – так же, как их император?
- Пусть будет построен дворец, который станет памятником золотому веку, дарованному нам Цезарем, - торжественно продолжал Сенека. - Дворец из самого золота…
Это стало последней каплей.
- Золотой дом, мать его, - пробормотал Катон. - Чего ещё Риму не хватало.
Бурр метнул на него яростный взгляд, но было поздно. Нерон поднял голову, прервал Сенеку жестом руки и нахмурился.
- Что это? Кто-то сказал…
Тигеллин кашлянул, сдержанно, но с явным удовольствием:
- Думаю, это был префект Катон, Цезарь. Мы все, конечно, сгораем от любопытства услышать, какое дополнение к словам Сенеки он намерен предложить.
Взгляд Нерона впился в Катона.
- Ну? Вперёд. Говори.
Катон почувствовал, как в животе что-то сжалось, но, сделав шаг вперёд и обойдя стоявшего перед ним человека, он остановился у самого края стола.
- Цезарь, - начал он спокойно, стараясь, чтобы голос не дрожал, - позвольте мне смиренно предложить название для вашего нового дворца. Слово «дворец» слишком бедно для поэта, чьи творения трогают умы и сердца всего народа. Это, - он указал на чертёж, - станет не просто вашим домом, а витриной вашего гения для всего мира. Домом искусств, вдохновляющим поколения. Потому, полагаю, самое подходящее имя – Золотой Дом.
Нерон на миг задумался. Катон заметил, как на лице Тигеллина расползается довольная усмешка, тот уже предвкушал, как император высмеет эту дерзкую идею.
Император кашлянул, будто для драматического эффекта, и протянул.
- Золотой Дом… - затем, распрямляясь, повторил громче, с театральной интонацией: - Зо-ло-той Дом!
Он просиял.
- Клянусь богами, Катон, ты попал в самую точку! Золотой Дом – именно так! Браво!
Вокруг стола послышались восторженные кивки и рукоплескания – кто искренне, кто с привычным придворным усердием. Катон едва успел облегчённо выдохнуть, когда Тигеллин снова подал голос, сладко-вкрадчиво, но с ядом под обёрткой.
- Быть может, наш герой войны пожелает поделиться и другими своими мыслями относительно проекта?
Катон метнул в него злой взгляд. Он надеялся, что отделался лёгким испугом, но теперь Нерон смотрел на него с ожиданием, глаза горели – и выхода не было.
- Да… пожалуй, есть ещё кое-что, - произнёс он, выигрывая время, пока мысли лихорадочно метались в поисках идеи. - Мне кажется, в центре этого замысла чего-то не хватает…
И вдруг – словно вспышка – пришло решение. Он выпрямился и уверенно продолжил.
- Люди, взирая на Золотой Дом, увидят здание. Великое, грандиозное здание – да. Но что толку в таком дворце, если ни современники, ни потомки не смогут узреть образ человека, из чьего воображения родилась сама идея? Я предлагаю воздвигнуть статую Цезаря. Не просто статую, а величайшую из всех, когда-либо созданных. И да, пусть она будет покрыта золотом.
Челюсть Нерона отвисла от изумления. Рядом два архитектора обменялись взглядами, в которых читался ужас.
- О боги… Катон, - прошептал император, - это гениально. Золотая статуя… Колосс! Чтобы весь мой народ видел меня! Что может быть достойнее?
По залу прокатилась новая волна одобрительных кивков, приглушённых возгласов и хлопков, пока Нерон, подняв руку, не заставил всех смолкнуть.
- Одно лишь уточнение, Катон, - протянул Нерон, поднимая палец. — Этот замысел не рождается в уме простого смертного. Это моя божественная воля зовёт к жизни Золотой Дом.
Катон склонил голову.
- Разумеется, Цезарь. Именно это я и хотел сказать.
- Хорошо, - Нерон на миг довольно улыбнулся, но тут же нахмурился. - А почему ты вообще здесь? - Он щёлкнул пальцами. - Ах да, я ведь сам тебя вызвал.
- Да, Цезарь, - ответил Катон, чувствуя, как волна тревоги и холода вновь разливается по жилам.
- Тогда пойдём. Прогуляемся. Остальные – оставайтесь здесь. Север, Целер, сверните это всё к демонам и принесите мне новый проект. Я хочу видеть его к концу месяца.
Оба архитектора низко поклонились и поспешно принялись сворачивать пергамент и убирать белые макеты. Бурр, проходя мимо, склонил голову к Катону и вполголоса сказал:
- Ловко выкрутился. Возможно, я поторопился с выводами. Но всё же – выбирай слова ещё осторожнее. Удачи, - он дружески хлопнул его по плечу и отступил в сторону, давая пройти.
Нерон расплылся в довольной улыбке и даже потянулся, чтобы слегка ущипнуть Катона за щёку.
- У тебя тонкий вкус и острый глаз. Я люблю таких людей.
- Цезарь слишком добр. Я лишь простой солдат, служащий по его воле.
- Вздор, - отмахнулся Нерон. - Мы оба знаем, что ты гораздо больше, чем просто солдат. И можешь не притворяться скромником. Я прекрасно осведомлён о твоей военной славе и службе Риму. Так что не будем играть в эти глупые игры.
В его голосе прозвучала неожиданная серьёзность, заставившая Катона насторожиться. Он склонил голову в знак почтения.
- Как прикажет Цезарь.
- Вот и хорошо. Пойдём.
Император неторопливо прошёл несколько шагов в сторону, где на террасе восседала Поппея. Увидев его, она оживилась, ответила взмахом руки и, поймав посланный Нероном воздушный поцелуй, одарила его жеманным смехом. Нерон повернулся и направился к противоположному концу террасы. Свита мгновенно рассыпалась на группы, и повсюду зазвенели приглушённые голоса.
Катон ощутил на себе взгляды – холодные, прицельные. Тигеллин, Сенека, Бурр, каждый смотрел на него по-своему, но все трое явно гадали, зачем император выделил именно его. Катон шёл следом, на полшага позади, как подобает офицеру при высочайшей особе.
- Редко удаётся поговорить откровенно с кем-то вне моего ближнего круга или этих бесконечных пресмыкающихся чужеземцев, - произнёс Нерон, не оборачиваясь. - Кстати о них – прибыла делегация из Парфии, хотят обсудить положение в Армении. Насколько я помню, ты ведь служил там несколько лет назад?
- Да, Цезарь, - ответил Катон. - Я командовал колонной, направленной установить на трон Радамиста.
- Это, похоже, прошло не особенно удачно, да?
Подсказанная критика кольнула Катона. Назначенный править Арменией оказался самовлюблённым милитаристом, который полностью подорвал интересы Рима в этом неспокойном регионе.
- Нет, Цезарь. Дело обернулось плохо. - ответил он.
- И по сей день ситуация не разрешилась. То нам везёт, то Парфии. Наш новый ставленник после Радамиста тоже оказался провалом. Захватив соседнего союзника, он навлёк на себя гнев Вологеза и его армии – и теперь наш вес в тех краях висит на волоске. Мой ставленник Корбулон принимает там командование. Знаешь его?
- Да, Цезарь. Отличный полководец и человек, которого я уважаю.
- Ты уважаешь его? - Нерон бросил Катону косой взгляд. - Забавно… Он командует крупнейшей полевой армией империи. Такая власть – страшное искушение для амбициозного человека.
- Думаю, у Корбулона амбиции сведены к одному – служить Цезарю и Риму как можно лучше.
- Пока что, может быть. В любом случае, я прослежу, чтобы у него не было времени на личные амбиции. Он предлагает, чтобы мир с Парфией был достигнут посредством взаимного ухода сторон из Армении. Вологез охотно это поддерживает и уже послал послов за миром. Но они вернутся ни с чем.
- Правда? - с интересом отозвался Катон.
- Да. Я не позволю, чтобы Рим казался слабым в глазах тех, кто смотрит на Армению. Мы выставим Парфии новые требования. Такие, которые Вологез наверняка отклонит, и тогда конфликт возобновится. Если Корбулон победит, я приму всю славу на себя. Если он проиграет – позор будет на нём. В любом случае он мне не угрожает. И если когда-нибудь он осмелится стать угрозой – я дам ему возможность выбрать смерть добровольно. То же самое касается любого старшего военачальника, чья лояльность окажется под вопросом. Запомни это, префект Катон. Не то чтобы я усомнился в твоей преданности, разумеется.
В голове Катона бурлило. Он с трудом сдерживал возмущение, слушая, с какой небрежной лёгкостью император рассуждал о судьбах армии. Он слишком хорошо помнил, с какими трудностями сталкивался Корбулон и его легионы. Людей не хватало ни для того, чтобы прижать и уничтожить подвижные парфянские отряды, ни даже для того, чтобы удержать захваченные позиции. Постоянные интриги между Корбулоном и другими наместниками на восточной границе только осложняли положение. А главное – сама проклятая земля: бескрайние пустыни, где солнце плавило мозги в шлемах, и горные хребты, удобные для засады врага. Этот край уже стал братской могилой для Красса и его несчастных легионов. И не было ни малейшего сомнения – если Корбулон зайдёт слишком далеко в земли Вологеза, его ждёт та же судьба.
Но хуже всего было даже не это. Хуже – равнодушное признание Нерона: он намерен послать Корбулона и его солдат на смерть лишь ради собственного тщеславия, и чтобы унять собственные страхи насчёт лояльности старших офицеров. Катон почувствовал, как его пробивает холодный пот. Неужели все те сражения, все испытания, что он и Макрон пережили за годы службы – всё это было ради таких вот прихотей властителей вроде Нерона и прочих из клана Клавдиев? Стоила ли хоть одна из их побед подобной цены?
Годы он провёл на передовой, подставляя грудь под стрелы и клинки, сражаясь плечом к плечу с товарищами – и веря, что в целом они служат правому делу. Свет Рима против дикости и хищной ярости варваров. Конечно, он не был наивен, прекрасно осознавая, сколько несправедливости, глупости и подлости вершили те, кто творил имперскую политику. Но мир он повидал достаточно, чтобы признать: из всех зол Рим был наименьшим. Под его властью народы могли жить в мире, торговать, богатеть – всё, что требовалось взамен, это налоги и покорность законам Империи. В сущности, сделка была справедливая.
И, пожалуй, часть этой справедливости зиждилась на признании простой истины: порядок возможен только при правлении одного. Или хотя бы во имя одного. Катон понимал, что Нерон, по сути, – лишь вывеска, марионетка, власть которой растекалась по десяткам тысяч чиновников – здесь, в Риме, и по всей Империи. Самые важные решения он принимал не по велению разума, а по совету тех, кто был умнее – и, как правило, корыстнее. А самого Нерона куда больше занимали будничные радости жизни: зрелища, стихи, музыка, бесконечная охота за вдохновением на фоне роскоши, какую только могла породить Империя.
Они дошли до конца террасы, и Нерон, облокотившись на мраморное перильце, молча уставился вниз на гудящую человеческую массу, что клубилась внизу, на Форуме и улицах вокруг. Несколько мгновений он стоял неподвижно, затем повернулся к Катону.
- Никто не знает, что значит жить под тяжестью судьбы, какой она взвалила на мои плечи. Вся Империя, все её жители – все смотрят на меня. Ждут решений: и великих, и ничтожных. Ждут, что я сохраню порядок. Поэтому недопустимо, чтобы среди тех, кто мне служит, сеялось разногласие. Именно по этой причине я тебя вызвал.
«Ну вот, началось», - подумал Катон.
- Когда я назначил тебя командовать городскими когортами, я, признаться, не ожидал, что ты доставишь мне… неприятности.
- Неприятности, Цезарь?
- Мой верный друг Тигеллин сообщил, что ты расстроил не одного своего офицера и даже снял некоторых с должностей. Это правда?
- Так точно, Цезарь.
- И почему же ты это сделал? Один из них, между прочим, человек, которого я назначил лично.
- Альбаний плохо служил тебе, Цезарь. Он пренебрегал своими обязанностями и не соответствовал уровню, какого требует служение тебе. То же касается и прочих. Когда ты доверил мне командование когортами, ты сделал это из-за моей репутации воина. А значит, мой долг как солдата – следить, чтобы те, кто служит под твоими штандартами, были достойны званий и твоего доверия. Ты ведь ожидаешь от них не меньшего, Цезарь.
- Это верно… - Нерон задумчиво погладил дряблую складку под подбородком. - И всё же, не мог бы ты проявить немного мягкости по отношению к друзьям Тигеллина? Он ужасно расстроен из-за них. Мне неприятно видеть, как это его задело. Бедняга так рассердился, что наговорил о тебе всяких обидных слов. Мне бы не хотелось, чтобы вы ссорились. Постарайтесь поладить – ради общего блага, ради Рима. Мне бы очень хотелось, чтобы это дело вы уладили по-дружески.
Катону стоило немалых усилий скрыть презрение. Самый могущественный человек в Империи, и в то же время тот, кто отступает при первом же сопротивлении. Он медленно вдохнул, чтобы не выдать раздражения, и ответил ровным голосом.
- Цезарь, если мне приходится выбирать между тем, чтобы сделать городские когорты примером войска, которым ты мог бы гордиться и на которое можно положиться, и тем, чтобы утешить задетые чувства неумелых дружков одного из твоих приближённых, - то как солдат я, не колеблясь, выберу первое. Скажи, ошибаюсь ли я, Цезарь?
На лице императора мелькнула тень страдания – или, возможно, просто притворное сожаление – прежде чем он развёл руками в жесте бессилия.
- В твоих словах есть резон. Солдаты должны оставаться солдатами. Судьба Рима зиждется на тех, кто берёт в руки меч ради его славы. Видимо, придётся объяснить это Тигеллину.
- Уверен, он и без того всё прекрасно понимает, Цезарь. Могу ли я считать, что ты по-прежнему доверяешь мне исполнение моих обязанностей?
- Да… да, разумеется. Ты имеешь мою полную поддержку. Делай всё, что сочтёшь нужным, префект Катон. Вот и решено. А теперь я, наконец, могу уделить пару часов восхитительному обществу моей дорогой Поппеи. Я и так слишком долго сегодня ею пренебрегал. Ах, но ведь труд правителя бесконечен, а вот возможностей насладиться жизнью так мало. Считай себя счастливцем – тебе досталось всего несколько когорт, а не вся Империя.
Нерон довольно улыбнулся и зашагал прочь с неожиданной для его комплекции энергией. Катон посмотрел ему вслед. Он чувствовал облегчение – по крайней мере, на этот раз ему удалось дать отпор Тигеллину. Пока что, во всяком случае, император стоял на его стороне, и у него были развязаны руки, чтобы разобраться с Макрином и прочими мерзавцами.
Часть его, правда, испытывала странное разочарование. Если бы Нерон встал на сторону Тигеллина, у него был бы повод попросить об отставке – уйти с этой должности к церберовой матери и вернуться на свою виллу. Мысль была соблазнительная, но недостойная. Он прогнал её прочь. Пока что командование принадлежало ему, и вместе с Макроном они ещё покажут, на что способны. Нерон мог передумать завтра, через месяц – или через год. Но до тех пор городские когорты были его войском. Его людьми.
Он покинул террасу и, свернув не туда, в конце концов отыскал раба, который вывел его к главному двору дворца. У входа, под аркой, охраняемой преторианцами, всё ещё толпились просители, выстраивавшиеся к столам писцов, заносящих их прошения в списки. Поблизости стояли группы сенаторов и всадников, обсуждавших дела и светские сплетни. Один из них поднял руку в приветствии, и Катон узнал Веспасиана.
- Префект Катон! - голос прозвучал бодро и по-дружески. - Рад видеть тебя снова так скоро.
- И я вас, господин.
Они пожали друг другу руки, и старший из двоих удержал локоть Катона чуть дольше, чем следовало.
- Что привело тебя сюда?
- Разногласия… в вопросах командования.
- Речь о городских когортах? Слышал, тебя назначили их префектом.
- Вот как?
- В Риме слухи бегают быстрее курьеров. А сплетни – так и вовсе мелькают, как молнии. Признаюсь, я удивился, когда услышал новость. У меня сложилось впечатление, что ты окончательно решил осесть на ферме и повесить меч на гвоздь.
- Такое было намерение. Император решил иначе.
- Что ж, жаль. Для тебя – разумеется. Но потеря одного человека – выгода для Рима. И говорю я это искренне. Ты слишком хороший воин, чтобы гнить в каком-то сельском захолустье.
- Любезно с вашей стороны, господин.
Катон слегка пошевелил рукой, и Веспасиан наконец отпустил его.
- Слушай, Катон. Раз уж ты снова в Риме, хотелось бы видеть тебя почаще. Так совпало, что я устраиваю ужин завтра вечером – небольшое собрание друзей и знакомых по политике. Некоторые тебе уже знакомы. Хорошая возможность показать себя, напомнить о себе влиятельным людям. Никогда не знаешь, когда их поддержка может пригодиться. Что скажешь?
Катону, если быть честным, меньше всего хотелось сидеть за одним столом с политиканами, но от приглашения бывшего командира было бы глупо отказаться. Тем более теперь, когда он нажил себе врага в лице Тигеллина и всей его шайки. Надо было искать покровительство в другом лагере. Он натянул вежливую улыбку.
- Для меня будет честью принять участие, господин.
- Прекрасно! Ты знаешь, где меня найти. Будь там до второй ночной стражи. Жду тебя. А теперь, если позволишь?
Веспасиан кивнул в сторону группы сенаторов, от которой только что отошёл. Пара из них, наблюдавших за разговором, обменялись с Катоном короткими кивками, после чего он развернулся и направился обратно в лагерь.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТЬ
- Каково это – снова вернуться в армию? - спросил Катон.
Солнце лишь начинало подниматься над городом, и длинные тени легли через плац, где на трёх сторонах строились солдаты городских когорт. За его спиной Макрон заканчивал последние приготовления к выходу.
- Будто и не уходил вовсе, - довольно ухмыльнулся он, поправляя ремни, чтобы те легли как можно аккуратнее поверх кольчуги. Его фалеры сверкали свежей полировкой, а кожаные лямки поблёскивали глухим блеском от смеси масла и жира, тщательно вбитой и отполированной без жалости. Надев войлочную подшлемную шапочку, он осторожно опустил на голову шлем и застегнул ремешки под подбородком. Последним он взял в руки лозовый витис – знак его центурионского звания. Взвесив узловатую палку, он с довольным видом похлопал её концом по ладони.
- Готов.
Катон отвернулся от окна своего штаба.
- Похоже на то. Полагаю, вчера вечером не обошлось без слёз?
- Петронелла у меня не из слюнтяев. Помогла собрать снаряжение, обняла, поцеловала и отпустила с миром. Она понимает, что это для меня значит. А вот Бардея... сам знаешь, как у неё глаза загораются при виде римских солдат. Стоило мне примерить всё это добро, как она ушла к себе и больше не показывалась. Ну да ладно, хватит болтать – пора за дело.
Пока Катон надевал шлем, вперёд выступил Требоний с красным поясом – знаком его звания – и аккуратно обвязал им талию, выровняв концы по бокам. Затем он помог накинуть алый плащ, расправив складки так, чтобы те красиво спадали с плеч. Отступив, он оглядел начальника критическим взглядом.
- Ну?
- Сойдёт, командир.
- Спасибо за вдохновляющий комплимент.
- Всегда к вашим услугам, господин.
Катон поднял палец в предупреждении:
- Когда-нибудь ты перегнешь палку. Твоя вольность уже граничит с неповиновением.
- Дожить бы до этого дня, командир, - невозмутимо ответил Требоний.
- Ладно, Макрон, пошли туда, где дисциплина ещё хоть чего-то стоит.
Они вышли из штаба как раз в тот момент, когда солнце показалось из-за черепичных крыш лагеря. Конские гривы на их шлемах вспыхнули огненно-красным блеском.
- Смирно! - рявкнул Лемул с позиции перед Первой когортой. - Командир прибыл!
Солдаты топнули калигами, ухватились за кромки своих поставленных щитов, затем резко прижали руки к бокам, подбородки вверх, плечи ровно. Получилось, впрочем, далеко не идеально: кто-то двигался вяло, кто-то сбивался, оставляя между собой рваные промежутки. Двое ухитрились уронить щиты – и тут же оказались под шквалом воплей взбешённых опционов.
- Боги капитолийские, - пробормотал Макрон. - Ты видел когда-нибудь такую сраную неразбериху?
Пока два офицера шли к открытой стороне плаца, по лагерю растеклась тишина. Катон выждал пару мгновений, чтобы привлечь внимание, затем глубоко вдохнул и заговорил:
- Вы все прекрасно знаете, как низко пали наши стандарты. И вы знаете, что моя главная задача – положить этому конец и сделать из вас настоящих солдат. Я не приму никаких оправданий ни от одного офицера, и не потерплю ни одного человека в строю, кто не соответствует моим требованиям. Для этого я привлёк одного из лучших строевых инструкторов во всех легионах. Он позаботится, чтобы вы стали воинами, достойными своего звания.
Катон указал на Макрона, стоявшего с широко расставленными ногами, держащего витис за спиной, обеими руками.
- Это центурион Макрон, назначенный префектом лагеря. Его власть уступает только моей. С этого дня все дисциплинарные меры, жалобы и прошения из рядов проходят только через него. Любое его решение по таким вопросам имеет мою полную и безоговорочную поддержку. Если хоть кто-то попытается обойти этот порядок и понесёт свои обиды куда-то вне когорт – будет тут же выгнан с позором и лишён денежного вознаграждения за службу.
Он сделал паузу, оглядел лица солдат.
- И, чтобы вы понимали, - продолжил Катон, - я назначен самим Цезарем. А значит, Цезарь стоит за каждым моим словом. И он, как и я, намерен, чтобы вы начали зарабатывать своё жалование и исполнять свой долг.
Он медленно окинул взглядом строй, потом кивнул Макрону:
- Теперь твоя очередь.
Макрон медленно вышел вперёд, пока не остановился посреди плаца. На лице у него застыло кислое выражение – он внимательно осматривал строй, оценивая каждого. Затем глубоко вдохнул и заговорил голосом, закалённым годами строевых плацов, так что каждое слово было слышно даже у самых дальних рядов.
- Вы, мужчины… хотя назвать вас мужчинами это чересчур. Вы – сраная позорная клоака! Я видел самых зелёных новобранцев, самых жалких городских стражников в вонючих дырах на задворках Империи, и те стояли смирно лучше, чем вы, кучка безруких уродов! Что, во имя всех богов, это сейчас было? Вы выглядели как сборище слепых калек, шарящих друг по другу на оргии стариков!
В строю кто-то прыснул со смеху. Макрон тут же взорвался.
- Заткнули пасти, ублюдки! Я что, анекдот рассказал? Думаете, я шутил? Вы – позор своей формы! Позор штандартов во главе ваших когорт! Когда я скажу шутку, вы это поймёте, потому что я прикажу вам ржать. До тех пор – держите свои грязные хлеборезки на замке и выполняйте каждый мой приказ, будто от этого зависит ваша жизнь. Потому что, если я решу, так оно и будет!
Он начал мерить плац шагами, сверкая глазами.
- Я ненавижу лодырей. Ненавижу грязные туники. Ненавижу ржавчину на мечах и доспехах. Терпеть не могу калиги с порванными шнурками или без положенного количества гвоздей в подошве. Я презираю ремни, которые не блестят как зеркало. Меня воротит от казарм, где пол не вылизан так, чтобы с него можно было жрать. Короче говоря – я ненавижу всё и вся, что мешает мне сделать из вас, никчемных ублюдков, хоть отдалённое подобие воинов моих славных легионов! И пока это не случилось, я ненавижу каждого из вас с такой страстью, которую сами боги вряд ли осилят понять. Я ясно излагаю, мать вашу?!
Катон с трудом удержался, чтобы не усмехнуться. Его друг был в ударе. Те, кто уже служил в легионах или во вспомогательных частях, наслаждались каждым словом – знали, что за бравадой кроется настоящий солдатский порядок. А вот новички, не привыкшие к такому, стояли теперь в своих сандалиях и дрожали, боясь вдохнуть. Но никто не сомневался: Макрон не пощадит ни одного, кто не дотянет до его безжалостных стандартов.
Таков был негласный уговор между солдатом и тем, кто его муштрует: железная дисциплина, выучка и пот – вот что стоит между тобой и смертью от руки врага.
Хотя, в случае городских когорт, врагом чаще была чернь на улицах, всё же их считали последним резервом могущества Рима. Правда, такой час не пробил со времён кровавых дней гражданской войны, что похоронила Республику, задумчиво отметил Катон. Но всё же – их нужно было держать готовыми. На тот случай, если Империи вновь придётся сражаться за свой последний оплот.
- Я спрашиваю, ясно ли я излагаю?! - взревел Макрон, и его голос отозвался эхом от окружающих зданий.
Раздался гулкий хор утвердительных выкриков, который он тут же прервал взрывом ярости.
- Чем, трахни всех вас Марс, вы называете это блеяние? Это вовсе не похоже на голоса мужчин. Вы звучите как толпа хнычущих евнухов, жалующихся на объедки со стола. Повторите ещё раз. Хочу слышать вас так, чтобы ваши лёгкие лопнули от усилия, чтобы вас было слышно на весь этот долбанный плац … Я спрашиваю – ЯСНО ЛИ Я ВЫРАЖАЮСЬ?!
- Да, командир! - раздалось в ответ.
Внутри лагеря отозвался раскатный ответ, но Макрон всё ещё не был доволен. Он приставил руку к уху и нахмурился. - Кто-то проскрипел? Ещё раз!
- ДА, КОМАНДИР!
Когда голос стих, Катон заметил, что звуки городских улиц у лагеря на мгновение притихли – можно было представить, как жители Рима приостановили свои дела и окинули взглядом источник этой какофонии.
- Уже получше! - уступил Макрон. - Это то, что я хочу слышать, когда задаю вопрос. Пусть будет так. Ну а хорошим голосом дело только начинается. Каждый из вас отныне должен выкладываться по полной. Если нет – рассчитывайте на мою калигу в заднице или на этот витис на вашей спине. А если у кого появятся жалобы на обращение – идите на хрен и найдите себе приют у этих слабаков-дрочунов в преторианском лагере. Платят у них, может, и побольше, но у них поменьше причиндал, и все матроны Рима это знают.
По плацу разнёсся новый взрыв смеха, который тут же стих, когда Макрон обернулся в сторону виновников. - Я что, разрешал вам ржать? Нет. Тогда заткнитесь. Центурионы, опционы! Я хочу знать имена любого, кто хоть чуток ухмыльнётся с этого момента. Всегда найдётся работы побольше для тех, кто любит чистить латрины…
Он прислонил витис к плечу и прошёлся по фронту когорт.
- Сегодня вы начинаете как отбросы. Если вы будете исполнять приказы и рвать зад ради того, что я требую, вы можете добраться до уровня, когда вас начнут считать людьми. Если будете пахать достаточно долго, чтобы заслужить моё одобрение, однажды вы сможете называться солдатами. Но не забегайте вперёд. Пока что вы – сброд, а первый шаг, чтобы перестать быть сбродом, - быть чистыми и опрятными. Начнём с амуниции и казарм. Хочу видеть такую полированную кожу, чтобы моё смазливое рыло в ней отражалось. Хочу видеть оружие и доспехи без малейшей пылинки. Хочу видеть казармы блестящими от пола до балок. И увидеть всё это до приёмки в конце дня.
- Любой, кто продолжит свои грязные привычки, отправится на уборку латрин. И если я найду несоответствия в большинстве контуберниев каждой центурии, сам центурион пойдёт туда со всеми своими людьми. В этой военной системе дерьмо всегда поднимается вверх. Никто не освобождается от обязанностей – включая офицеров. Одно могу сказать наверняка – в ближайшие дни я уверен, что у нас будут самые чистые латрины во всей, мать ее, армии, благодаря вашим усилиям. Или их отсутствию.
Он развернулся и шагнул к Катону, затем встал смирно и отдал честь.
- Когорта готова к началу тренировок, господин.
- Отлично, центурион Макрон.
- Разрешите действовать, господин.
Катон невольно усмехнулся от театральности этой формальности ради собравшихся когорт. Он собрался, выставил суровое выражение и, глядя мимо друга, откашлялся, чтобы его услышали по всему плацу.
- Люди в надёжных руках, центурион. Так что сделай из них отряд солдат, которыми я смогу гордиться. У тебя мое разрешение на старт.
Они обменялись коротким кивком, после чего Макрон резко развернулся на пятках.
- У вас есть пару часов, чтобы привести всё в порядок, ребятки. А потом я прилипну к вам, как дерьмо к лопате. Разойтись!
Строй тут же распался, офицеры заорали на своих людей, подгоняя их: те вприпрыжку понеслись к казармам, чтобы переодеться в рабочие туники и приняться за дело. Макрон сверлил их взглядом, одаряя особенно смертоносным прищуром каждого, кто осмеливался встретиться с ним глазами. Когда последние солдаты скрылись за дверями казарм, к нему подошёл Катон с широкой ухмылкой.
- Не растерял хватку, вижу.
- Просто взял короткий отпуск от ремесла, - хмыкнул Макрон.
- Сомневаюсь, что именно так ты это объяснил Петронелле.
- Возможно, она думает, что я просто решил ненадолго отдохнуть… от пенсии, - признался тот с ухмылкой.
- Интересно, надолго ли хватит этой легенды... Впрочем, рад снова служить с тобой, брат.
Макрон усмехнулся перекошенной улыбкой.
- Ты ведь не думал, что это конец наших приключений, а?
- Ни на миг, - ответил Катон. - Похоже, мы с тобой в одной лодке до самого конца, что бы там ни случилось.
- Пожалуй, - кивнул Макрон, постукивая витисом по голенищу калиги. - Ладно, пора приниматься за дело. Солдаты начинают шевелиться быстрее, когда знают, что офицеры за ними следят, как ястребы. - Он повернулся и зашагал к ближайшему бараку.
Катон вернулся в свой таблиний и велел Требонию принести подогретого вина. Пока тот выполнял приказ, мысли Катона уже были далеко – на сегодняшнем ужине у Веспасиана. Чем больше он об этом думал, тем сильнее сомневался, стоило ли соглашаться.
Римское высшее общество – это рассадник интриг, место, где куют союзы, плетут заговоры и процветают предательство и двуличие. Список гостей Веспасиана не мог быть случайным: за ним стоял какой-то тщательно продуманный расчёт, служащий целям сенатора. Катон, по натуре осторожный, чувствовал подвох – приглашение показалось ему уж слишком непринуждённым. Конечно, можно было допустить, что встреча в императорском дворце была чистой случайностью, и что Веспасиан искренне обрадовался возможности повидаться со старым соратником и представить его своим знакомым. Возможно… но маловероятно, учитывая, сколько усилий тот приложил, чтобы разыскать Катона на его уединённом поместье.
Так в чём же заключалась настоящая цель этого приглашения? Катон понимал: на ужине придётся тщательно взвешивать каждое слово и не забывать, что за любым дружеским разговором могут скрываться мотивы куда более глубокие, чем кажется на первый взгляд.
Он прервал ход своих мыслей и усмехнулся собственным подозрениям. В конце концов, вполне могло статься, что это будет просто беззаботное дружеское застолье, где люди собрались, чтобы приятно провести вечер в компании друг друга.
Вошёл Требоний и поставил кубок и небольшой кувшин с вином, из которого тонкими струйками поднимался пар.
- Что-нибудь ещё, командир?
Катон кивнул.
- Сегодня вечером мне нужно выглядеть безупречно.
- Так точно, господин.
Он поднял кубок и заметил, что Требоний не двигается с места.
- Что-то ещё?
Тот переступил с ноги на ногу, явно нервничая.
- Э-э, да, господин… Там, на вилле, есть девчонка. Колумнелла.
- Дочь свинопаса? - вспомнил Катон. Высокая, светловолосая, с широким лицом и открытой улыбкой. На самом деле уже женщина, а не девчонка, отметил он про себя.
- Так точно, командир.
- И что с ней?
- Мы… ну, мы с ней вместе, господин. Всё началось вскоре после того, как мы вернулись из Британии. И… я думаю, она – та самая.
- Всего-то три месяца прошло.
- Иногда и этого хватает, господин.
Катон невольно вспомнил, как сам впервые встретил Клавдию.
- Верно, - сказал он. - И что же, ты намерен на ней жениться?
- Да, господин. С вашего разрешения.
- Разрешения моего маловато будет, - ответил Катон, чуть приподняв бровь. - Она ведь рабыня. Сначала придётся оформить её освобождение. И заплатить налог за манумиссию29.
- С вашего позволения, господин. У меня есть кое-какие сбережения, да и серебро полагается – моя доля добычи с британских кампаний. Этого хватит, чтобы честно заплатить вам за неё и покрыть налог.
- Вижу, ты всё обдумал.
- Так точно, командир.
Катон несколько мгновений разглядывал его, обдумывая просьбу.
- Если я соглашусь – какие у тебя планы? Собрался уйти со службы и осесть со своей женщиной? На что ты собираешься содержать себя и семью?
Вопрос был вполне уместен. Катон не горел желанием расставаться с человеком, который прекрасно знал его характер и умел обходить острые углы. К тому же Требоний был смышлёным, в целом честным и, что важнее всего, преданным. А последнее Катон ценил превыше всего.
- Если вы позволите, господин, я продолжу служить как прежде, - поспешно ответил Требоний. - На усадьбе есть несколько пустых хижин, неподалёку от виллы. Если можно, я бы снял одну из них. Колумнелла могла бы жить там и возделывать землю вокруг. Это не помешает моей службе у вас.
- Понимаю…
- К тому же она могла бы помогать отцу с уходом за свиньями, - добавил Требоний, торопясь закрепить успех.
Катон поднял руку, пресекая поток аргументов.
- Я подумаю и сообщу своё решение.
Требоний нахмурился.
- С вашего позволения, господин, но что тут думать? Всё устроено как надо. И можете мне поверить, я не собираюсь покидать вашу службу.
«Лесть или настоящая преданность?» - задумался Катон. Так или иначе, сейчас ему нужны были люди, которым можно доверять. Такие, как Макрон и Требоний. Особенно в таком опасном месте, как Рим.
- Хорошо, - сказал он наконец. - Разрешаю. Я распоряжусь оформить её освобождение, как только найду время. Что до выкупа и налога – считай их моим свадебным подарком тебе и твоей женщине.
Лицо Требония озарилось облегчением и благодарностью, и зрелищеэто было приятно видеть. Оба рассмеялись, выпуская накопившееся напряжение. А потом Катон вспомнил, с чего вообще начался их разговор.
- Моя лучшая тога осталась на вилле, - сказал Катон. - А мне нужно что-то на вечер. Что-нибудь официальное, достойное всадника, командующего городскими когортами. И обувь приличную – солдатские калиги не подойдут. Ступай на Форум, посмотри, что сможешь достать.
- Так точно, господин. Сколько могу потратить?
- Учитывая, сколько я только что согласился потратить ради тебя, - торгуйся до последнего и сэкономь, сколько сможешь. Иначе я могу передумать.
- Сделаю всё возможное, командир.
- Я в этом не сомневаюсь. Свободен.
Требоний замялся. Катон тяжело вздохнул.
- Ещё что-то?
- Да, командир. Если я женюсь и заведу семью… мне бы не помешала прибавка к жалованью.
Катон вперил в него холодный, железный взгляд.
- Думаю, будет весьма разумно закончить этот разговор прямо сейчас и заняться своими обязанностями… Вон отсюда.
******
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
- А вы кто? - распорядитель дома Веспасиана смерил Катона взглядом с головы до ног, пока тот снимал свой простой армейский плащ и передавал его рабу.
- Квинт Лициний Катон. Префект городских когорт.
Человек придирчиво окинул взглядом его простую зелёную тогу и тунику. Несмотря на отсутствие декоративной отделки, ткань была достаточно добротной, чтобы убедить его: перед ним человек со статусом. Уверенность укрепляли дорогие сандалии из красной кожи и всадническое золотое кольцо на пальце. Когда Требоний вернулся с покупками с рынка на Форуме, Катон, увидев сандалии, посчитал их чересчур вычурными и выглядевшими слишком хрупко.
- Да эти тряпки на марше и месяца не проживут! - проворчал он.
- Тогда, может, не стоит надевать их на марш, командир, - невозмутимо ответил Требоний. - Говорят, это последний писк моды у всей римской знати. Сам император так ходит. Во всяком случае, так уверял торговец. Лично мне кажется, что эффект… слишком резкий.
Катон мог в это поверить. Краситель был ярким, как свежая кровь, а вычурные шнурки, тянущиеся по передней части сандалий, были откровенно непрактичны и требовали уйму времени на затягивание. Однако, когда Требоний помог ему надеть обувь и завязать шнурки, а Катон прошёлся взад-вперёд по таблинию, мягкость кожи и упругость подошвы оказались настоящим откровением.
Тем не менее, распорядитель Веспасиана смотрел на сандалии с несомненным отвращением. Катон давно привык к этому странному двойному стандарту, царившему в рядах римской аристократии и среди их прислуги. Стоило человеку не показать своё богатство – его считали скрягой; стоило показать слишком явно – сразу считали вульгарным, лишённым вкуса. Пройти между этими крайностями было настоящим искусством. Ровно так, как любили те старые римские роды, что могли перечислять своих предков на многие поколения назад. Неважно, были ли они богаты или едва сводили концы с концами – двойной стандарт всегда позволял им принизить новоиспечённых выскочек из Сената.
Лёгкий кашель распорядителя вернул Катона в реальность.
- Хозяин упоминал, что вы внесены в список гостей. По крайней мере, вы прибыли не последним. Если будете любезны следовать за мной…
Он слегка склонил голову и повёл Катона через атриум, мимо большого неглубокого имплювия, где под рябью воды поблёскивала замысловатая мозаика с рыбами. Катон окинул взглядом бюсты патрициев, мрачно взиравшие из ниш на стенах вокруг водоёма. Из атриума выходили несколько помещений, но их нутро скрывали тяжёлые расшитые занавеси. На противоположной стороне коридор вёл в просторный внутренний двор, окружённый колоннадой. Навесы закрывали всё, кроме центра, где в мутной луже воды плескались несколько мальчишек. На одной стороне стояли три длинных ложа для пиршества, а в углу играли флейтисты и барабанщики. Веспасиан и его гости – человек тридцать – стояли небольшими группами возле лож.
Катон узнал несколько лиц из тех, кто был у Веспасиана два дня назад. Среди сенаторов выделялась горстка молодых людей, включая высокого, ладно сложенного мужчину, разговаривавшего со стройной женщиной, стоявшей к Катону спиной. Подойдя к Веспасиану, распорядитель снова мягко кашлянул.
- Господин?
Сенатор повернулся и встретил Катона широкой улыбкой, крепко взяв его за плечи.
- А! Вот мой молодой протеже! Рад до крайности, что ты решил присоединиться к нам.
- Не мог же я отвергнуть приглашение моего старого командира, - улыбнулся Катон.
Каменные черты Веспасиана тут же сморщились в притворной хмуре.
- Старого? Старого, говоришь? Да я ещё любому вашему молодому офицерью фору дам. Да и сам ты уже не так молод, Катон. Вон, несколько седых прядей в твоих тёмных кудрях.
Он на мгновение задумался, затем его густые брови взлетели.
- Клянусь всеми богами, почти двадцать лет прошло с тех пор, как ты явился во Второй легион вместе с остальными новобранцами – худой, бледный и насквозь мокрый, как я помню. Готов поспорить, ни ты, ни я тогда бы не поверили, что ты поднимешься так высоко и станешь одним из самых уважаемых офицеров армии.
- Вы мне льстите, командир.
- Ерунда. Хвалить надо там, где есть за что. А теперь - есть пара молодых людей, с которыми я хочу тебя познакомить. Или, точнее, снова познакомить, если говорить о старшем. Тит!
Юноша и девушка, которых Катон заметил прежде, обернулись к Веспасиану, когда тот с Катоном подошёл поближе. Она была почти ростом с него, с тёмными, просто уложенными волосами. Её глаза были серыми или очень светло-голубыми – Катону трудно было определить в свете факелов, освещавших сад во дворе. Длинный тонкий нос и чувствительные губы, которые растянулись в тёплой улыбке над маленьким подбородком, когда она перевела взгляд с Катона на его бывшего командира.
- Так это тот самый солдат, о котором вы нам рассказывали? Новый префект городских когорт?
- Именно так. Катон, перед тобой Клавдия Октавия, супруга Цезаря.
Катон на миг растерялся, оказавшись лицом к императрице Рима. Но быстро взял себя в руки, склонил голову и как можно отчётливее произнёс.
- Для меня честь встретиться с вами, э-э…
- Клавдия Октавия вполне подойдёт.
Он поднял взгляд и увидел, как в её глазах мелькнула насмешливая искорка, когда она добавила. - Впрочем, полагаю, что дни мои в роли супруги Цезаря сочтены, так что, прошу, не утруждайте себя излишними церемониями, префект Катон.
- Как пожелаете.
Веспасиан указал на юношу, с которым она разговаривала.
- Ну что, Катон, узнаёшь этого рослого молодца?
Катону стало ещё более не по себе от ожидающего взгляда легата, но, к счастью, по широкому лицу юноши он догадался и, прочистив горло, ответил.
- Если я не ошибаюсь, это ваш сын. Старший сын, если быть точным.
Веспасиан расплылся в довольной улыбке.
- Именно. Когда вы двое виделись в последний раз – в лагере Второго легиона на Рейне – он был чуть больше малыша. А теперь? Только что вернулся из Германии, с похвальной грамотой от своего легата за усердную службу. Он меня по-настоящему порадовал. Будет из него отличный солдат. Надеюсь, его младший брат, Домициан, пойдёт по его стопам. Он бы и сейчас был здесь, чтобы тебя поприветствовать, но провинился и отправлен в свои покои. Ну да ладно – по крайней мере, перед глазами у него есть блестящий пример старшего брата.
Тит скромно покачал головой, после чего пожал руку Катона.
- Рад знакомству, господин.
Катон отметил крепость рукопожатия и ответил.
- Если добьёшься того же, что и твой отец, из тебя выйдет отличный солдат.
- Пф! - фыркнул Веспасиан. - Хватит уже этой лести! Оставим такое императорскому двору, а? Здесь мы можем говорить как бывшие товарищи по оружию и друзья. Говорить прямо, не пытаясь никого умаслить. Кстати, слышал, ты высказался весьма откровенно насчёт Британии, когда Цезарь спрашивал тебя об этом. Кто-то назвал бы это безрассудством. Кто-то – храбростью.
- Это была просто правда, - сказал Катон. - Когда сомневаешься, как твои слова воспримут, правда обычно лучший выход.
Тит усмехнулся.
- С такими взглядами хорошо, что ты солдат, а не политик.
- Хорошо, что в Риме ещё остались люди, которые говорят от сердца, - заметила Октавия. - Во дворце таких почти нет. То место – вотчина раболепных и бездарных. Людей, чья единственная «квалификация» для всех постов и наград, которыми Нерон их осыпает, - слепая покорность да личные амбиции, перемешанные с жадностью.
Она повернулась к Катону.
- И тебя я в эту категорию не включаю. Ты – исключение, подтверждающее правило. Мой… муж, сам того не желая, выбрал правильного человека на должность префекта городских когорт. Поздравляю тебя с назначением. Искренне.
- Благодарю. - Катон кивнул. - Если по правде, я этого назначения не желал, и служить буду лишь до тех пор, пока пользуюсь доверием Цезаря. Потом вернусь на свою ферму и буду жить там в мире.
- Думаешь? - Октавия приподняла изящно выщипанную бровь. - Не секрет, что ты вызвал гнев Тигеллина, а он из тех людей, кто злопамятен до последнего вздоха. Потеряй ты расположение Цезаря – и он найдёт способ рассчитаться с тобой. Убрал бы тебя без малейшего колебания, как муху шлёпнул. Меня поражает, что многие из вас, сенаторов и всадников, думают, будто вы менее уязвимы, чем простой народ Рима. На самом деле вы живёте в куда большей опасности. Особенно если попадаете в поле зрения Цезаря и его окружения.
- Я надеялся, что сегодня мы обойдёмся без политики, дорогая, - вмешался Веспасиан. - Бедняга Катон только что пришёл. Давай хоть немного отдохнём, пока есть возможность, а? Тит, почему бы тебе не показать Октавии те замечательные статуи, что я недавно купил?
- Статуи? Не думаю, что…
- Значит, самое время начать думать, - перебил Веспасиан, указав на дальний конец перистиля, где Катон различил несколько фигур на постаментах. - Вот там, молодец.
Тит взял Октавию под локоть и повёл её, как велели. Веспасиан подождал, пока они не отошли на несколько шагов, и только тогда повернулся к Катону, понизив голос.
- Ты уж прости её прямоту. Она сейчас живёт от одной минуты до другой. Её брак с Нероном – сущий кошмар. Он возненавидел её с первого же дня, когда его ввели в императорскую семью, после того как его мать вышла замуж за Клавдия. Старик тогда позволил Агриппине убедить себя выдать дочь за Нерона. Мол, обеспечим линию наследования. Увы, всё вышло иначе. Октавия оказалась бесплодной. Одного того, что ей приходилось ложиться в постель с Нероном, уже достаточно для мучений, а он ещё и несколько раз пытался её удушить. А теперь, когда Поппея ждёт от него ребёнка, Октавия ему больше не нужна. Если ей повезёт – он просто расторгнет брак.
- Расторгнет брак, - повторил Катон с нажимом.
- О, я не думаю, что он причинит ей что-то хуже. У Октавии слишком много сторонников в Сенате, да и народ её обожает. Она держится как настоящая царица и остаётся верна старым патрицианским добродетелям, которые римляне уважают. Пока это так – Нерону было бы рискованно попытаться убить её.
- Он ведь был готов расправиться со своей матерью.
- Справедливо, - согласился Веспасиан. - Но это, знаешь, далеко не всем в Риме пришлось по вкусу. Агриппина нравилась не каждому, но сторонников у неё хватало, и кое-кто из них наверняка выжидает своего часа, думая, как бы отомстить. Вон хотя бы Кальпурний Пизон.
Он указал на высокого темноволосого мужчину с весёлым выражением лица, который увлечённо беседовал с несколькими аристократами возле большой чаши с подогретым вином, куда гости макали свои кубки.
Все услышанное тяжело легло на душу Катона. Меньше всего он желал оказаться втянутым в политические водовороты, которые грозили оказаться не менее опасными, чем враги, с которыми он сражался на границах Империи. Хозяин дома, кажется, почувствовал его настроение и кивком указал на чашу с вином.
- Тебе бы не помешало выпить, уверен. От всех этих разговоров о хитросплетениях режима Нерона у меня в горле пересохло. Пойдём.
Они присоединились к Пизону и его компании, и после новых представлений Пизон похлопал себя по животу.
- Есть шанс, что нас сегодня накормят, пока ночь не кончилась?
- Терпение, друг мой, - сказал Веспасиан. - Мы ждём последнего гостя. Начинать трапезу без него было бы неприлично.
- Пф, Сенека всегда опаздывает, и ты это прекрасно знаешь. Почему бы не приглашать его на час раньше остальных? Только так можно заставить его прийти вовремя.
- Он занятой человек, - возразил Веспасиан.
- Занят тем, что всё глубже заползает в благосклонность Нерона, ты хочешь сказать. Он так глубоко в заднице у Цезаря, что оттуда уже и подошвы сандалий не видать.
Веспасиан выждал, пока соратники Пизона отсмеялись, и только затем продолжил.
- Интересно, был бы ты столь же храбр, сказав это человеку, который имеет доступ к уху Цезаря. Как бы то ни было, тебе стоило бы быть благодарным ему. Нам всем стоило бы.
- Это ещё почему? - не унимался Пизон.
- Потому что влияние Сенеки – одна из последних узд, удерживающих Цезаря от худшего. Не будь его и Бурра рядом, кто знает, что Нерон мог бы натворить? Нас должно тревожить то, что случится, когда их не станет. Бурр умирает. И когда он уйдёт, останется только Сенека – единственный голос разума, противопоставленный хору подхалимов во главе с такими, как Тигеллин. Как думаешь, насколько хуже станет наша жизнь тогда, Пизон? Так что проявляй уважение к Сенеке – и в глаза, и за глаза. А! А вот и он.
Веспасиан обернулся, заметив движение в начале атриума.
Катон тоже оглянулся и увидел, как Сенека приближается, под руку с молодым человеком лет двадцати с небольшим. Хозяин вечера пересёк двор, чтобы поприветствовать прибывших, по-аристократически поцеловал каждого в щёку – так приветствовали тех, кого считали друзьями и равными. Катон увидел, как Сенека чуть напрягся, и легко догадался, почему. Хотя его семья обосновалась в Испании уже много поколений назад, Сенека происходил из древнего рода аристократов. Веспасиан же был первым из своего рода, кому удалось войти в сенаторский ранг.
Когда прибыли последние гости, распорядитель подал знак рабам, и те начали выносить еду. Веспасиан, Сенека и Октавия расположились в центре ряда лож на главном месте, остальные расселись согласно своему социальному рангу. Катон оказался ближе к концу левого ряда гостей, и лишь Тит и его младший брат Домициан были размещены ниже него. Напротив него, на другом ложе, развалился молодой человек, пришедший вместе с Сенекой.
Первым подали жареные колбаски с луком в густом соусе гарум. Пронзительный, солёный вкус гарума почти забивал всё остальное, и Катон лишь поковырялся в блюде, потом аккуратно размазал еду по тарелке. Его манёвр заметил Тит – он наклонился поближе и тихо сказал.
- Старикан всегда без ума от гарума. Добавляет его почти в каждое блюдо. К этому надо привыкнуть. Сам я его, честно говоря, терпеть не могу.
- В меру он вполне ничего, - улыбнулся Катон. - А уж в походе его почти не встретишь.
- Вот уж за что армейской жизни точно можно сказать спасибо.
Они тихо усмехнулись, прежде чем Катон продолжил.
- Так ты служил в Германии?
- Это было моё первое назначение в качестве трибуна. Писать домой там особо не о чем. Мрачные леса, варвары, ковыряющиеся в нищенских поселениях, и разве что пара-тройка бродячих разбойников, чтобы разбить однообразие.
- Не сильно отличалось от того, что я видел там двадцать лет назад.
- И через двадцать лет будет всё то же самое. И через двести, думаю. Мне повезло получить временное назначение во Второй легион в Британии в конце восстания. Тогда прежняя часть моего отца была в довольно жалком состоянии. Боевой дух на нуле, дисциплина рассыпается. Жалкое зрелище.
- Неудивительно, если вспомнить, как они опозорились – бросили товарищей и обратились в бегство, когда мятежники вошли в Лондиний.
Мысль о позоре, окутавшем легион, в котором он впервые служил, ранила Катона. В былые времена Второй стоял в авангарде армии, посланной покорять Британию, и заслужил завидную репутацию под жёсткой рукой Веспасиана.
- По крайней мере, префект лагеря поступил достойно, - сказал Тит.
Катон издал неопределённый звук. Тот самый офицер подвёл своих людей и запятнал имя легиона. И всё же в те отчаянные дни восстания царила такая суматоха, что вполне возможно, он поступил правильно, сохранив своё подразделение, вместо того чтобы повторить судьбу колонны Девятого легиона, которая безрассудно рванула вперёд и была уничтожена. С привилегией задним числом многие решения кажутся глупостью или, как в данном случае, трусостью. Катон испытывал определённое сочувствие к положению префекта лагеря и к его попытке сохранить хоть каплю чести, упав на меч.
- В любом случае, я недолго задержался в Британии. Когда добили последних мятежников, меня отправили обратно в Германию дослуживать срок. Рад, что всё позади.
- Что дальше? Останешься в армии или попробуешь получить административный пост в Риме?
- Мне лучше в армии. Не думаю, что смог бы превратиться в жеманного политиканчика, который выслуживается лестью и взятками, чтобы пролезть наверх.
- Метко сказано.
- Надеюсь, что дадут должность трибуна, когда начнётся заварушка со скифами. Или что-нибудь в армии, которую формируют в Александрии.
- Да? - Катон перестал гонять остатки по тарелке и поднял взгляд. Впервые он слышал о сосредоточении войск в Египте. - Там, что, намечаются неприятности?
Тит покачал головой.
- Пока нет. Ходят слухи, что Цезарь ищет себе военную авантюру, чтобы подправить имидж. Говорят, он мечтает превратить Понт Эвксинский в так называемое «римское озеро». Разумеется, скифам это может не понравиться. Они потребовали, чтобы город Гераклея Херсонесская платил им дань, и нет ни малейшего шанса, что Цезарь это допустит. Если скифы не отступят, будет война. И как будто этого мало, поступают вести, что мощное сарматское племя поджимает к дунайской границе. Плюс перспектива того, что Нерон двинет рубежи южнее Египта и захватит Эфиопию. А если развалятся переговоры с Парфией – получим ещё одну войну за Армению. Выбирай, что по душе.
- Уверен, для тебя найдётся место, - сказал Катон. - Война умеет создавать вакансии для честолюбивых офицеров.
- За это я с удовольствием подниму кубок! - расплылся в улыбке Тит.
Катон ощутил мгновенную, острую жалость к беспечной жажде приключений молодого человека. Он сам служил достаточно долго, чтобы вкусить и хорошее, и плохое в армии. Да, жизнь там была насыщенной – настолько, что он чувствовал себя более живым, чем в любом другом месте. Да, была крепкая дружба, часто крепче семейных уз мирной жизни. Но были и минуты страха – того липкого ужаса, что тебя сочтут трусом или смертельно некомпетентным. Были частые, внезапные, абсурдно случайные смерти друзей. Отчаяние поражений, отступлений и трепетная, дрожащая благодарность судьбе за то, что остался жив после безнадёжной схватки. Для таких молодых офицеров, как Тит, смерть или тяжёлое увечье казались чем-то, что случается только с другими, а война – благородным приключением по дороге к славе и наградам. Он ещё узнает, что правда сложнее, если, конечно, проживёт достаточно долго.
Тит осушил кубок и тихонько рыгнул, прежде чем заговорить снова.
- Но всё же интересно, зачем отправлять людей в Александрию, если они понадобятся против Скифии или Парфии. Больше пользы было бы, если бы их послали в Сирию.
- Это легко понять, - ответил Катон. - Египет – императорская провинция, под прямым контролем Цезаря. Если он отправит силы на восток и тем самым усилит одного из наместников там, особенно Корбулона, те могут соблазниться использовать легионы ради собственных амбиций. Куда безопаснее направить солдат туда, где они не вызовут у их командира столь недостойных соблазнов.
- Вы чересчур циничны, префект Катон, - заметил мужчина, сидевший напротив него – тот самый, что прибыл с Сенекой.
Катон уставился на собеседника, ожидая продолжения, и молодой человек выпрямился.
- Прошу прощения, префект, вы в невыгодном положении: я ещё не назвался. Я Лукан, племянник Сенеки.
Катон несколько мгновений раздумывал над ответом. Он мельком взглянул на Сенеку, который был погружён в разговор с Октавией, и заметил лёгкое семейное сходство.
- Не хотел казаться циником. Я лишь объяснял те практические соображения, с которыми Цезарю приходится считаться.
- Уверен, мой друг Тит прекрасно осведомлён о подобных… практических соображениях.
Катон посмотрел на соседа в поисках ответа и понял, что тот уже основательно «накачан» и едва улавливает суть беседы. Он снова перевёл взгляд на Лукана.
- Вы тоже служите?
Лукан рассмеялся.
- Боги милостивы, конечно же нет! Я – поэт.
- Поэт?
Он посмотрел на Катона почти с обидой.
- Надеюсь, вы хотя бы читали или слышали о моей эпической «Фарсалии»? На Неронии два года назад я получил приз из рук самого Цезаря.
Катон пожал плечами.
- Увы, нет. В то время я был в Британии – воевал с горными племенами. Руки были слишком заняты, чтобы следить за успехами в мире поэзии.
Лукан одобрительно улыбнулся.
- Хороший ответ, префект Катон. Порой я забываю, что поэзия – не вершина вселенной для других людей. Особенно для солдат, которым приходится иметь дело с более приземлёнными вещами.
- Знаю немало солдат, которые не прочь почитать стихи, когда служба позволяет. Убивать варваров и делать Империю безопасной для поэтов – тоже не предел наших устремлений.
- Понимаю, я вас задел. Прошу прощения. Не стоило мне умалять достоинство человека, которого мой дядя так высоко ценит.
Взгляд Катона снова скользнул к Сенеке. Если сенатор действительно уважал его, как утверждал Лукан, то в их прежних встречах это никак не проявилось.
Мысли Катона внезапно прервались: Октавия резко выпрямилась и издала отчаянный вскрик, затем закрыла лицо руками и начала рыдать. Сенека потянулся было коснуться её плеча, чтобы успокоить, но она оттолкнула его руку, вскочила и почти бегом бросилась в тёмный угол двора. Сенека что-то прошептал Веспасиану, и оба быстро поднялись и поспешили за ней.
Тит опустил кубок и, пошатываясь, попытался подняться.
- Я бы на твоём месте этого не делал, - сказал Лукан. - Оставь всё моему дяде. Он знает, что делает.
- А что
Лукан пристально посмотрел на него, прежде чем ответить.
- Скоро узнаете, префект Катон…
******
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Веспасиан, Сенека и Октавия больше не появились до конца вечера. В отсутствие хозяина и его главных гостей пир продолжался в приглушённой манере, пока люди постепенно не начали находить предлоги и уходить. Катон перекидывался короткими фразами со своими соседями, но темы были пустяковыми, а разговор мгновенно затихал, стоило ему приблизиться к политике. Настороженность гостей – даже Тита, выпившего достаточно, чтобы развязать язык немому, создавали гнетущую атмосферу и заставляли Катона мечтать о возвращении на свою виллу, к Клавдии и Луцию.
Через час после вспышки Октавии Катон отметил, что больше половины гостей уже разошлись, и теперь он мог уйти, не обидев хозяина вечера. На ложах оставалось лишь несколько человек. Он взял одну из душистых салфеток, вытер губы и пальцы и было уже приподнялся.
- Становится поздно. Мне пора обратно в лагерь.
Тит повернулся к нему.
- Так скоро?
- Ты же сам служил – знаешь распорядок. Солдат встаёт рано, а его командир – ещё раньше.
Катон уже собирался соскользнуть с ложа, но Тит схватил его за руку.
- Пока нет.
- С удовольствием бы остался, но мне действительно нужно идти.
- Пока нет, - повторил Тит, но теперь тихо и с напряжением.
Катон заметил резкую перемену в его лице и понял, что юноша далеко не так пьян, как казалось. Он попытался высвободиться, но хватка усилилась, и Тит прошипел.
- Останься.
Первая слабая искра страха кольнула Катона под рёбра. Он кивнул на стиснутую руку.
- Отпусти. Сейчас же.
Тит поколебался, затем разжал пальцы и отдёрнул руку, вновь приняв пьяноватый вид.
- Извините, префект. Мне нравится ваше общество, и было бы жаль, если бы вы так рано ушли. Пир только начинается.
- Для меня нет. Но ты и твои друзья развлекайтесь. Мне нужно идти.
- Прошу, останьтесь, - вмешался Лукан с соседнего ложа. - Уверяю вас, разговор будет на редкость интересным и стоящим вашего времени.
Вечер принимал неожиданный оборот – даже с учётом недавней сцены с Октавией. Катон почувствовал, что для него расставляют ловушку. Теперь уже не казалось случайностью, что он наткнулся на Веспасиана во дворце, а этот дружеский приём явно служил предлогом, чтобы заманить его в дом бывшего командира. Зачем – оставалось неясным, но Катон почти не сомневался: дело касалось тех бурлящих подспудных потоков политики и заговоров, которые текли по Риму, как кровь по венам. И в них он не хотел участвовать.
- Прошу вас остаться ещё немного, - сказал Тит. - Из уважения к моему отцу. И из уважения, которое он питает к вам. К тому же вы многим ему обязаны – именно он направил вас на путь, который привёл к вашему нынешнему положению.
- Я не являюсь клиентом ни одному патрицию, - холодно ответил Катон. - Я с лихвой отплатил твоему отцу службой под его началом и службой Риму.
- Это понятно и ему, и мне. Мы просим вас остаться как о личной услуге. Если решите уйти – я не стану удерживать, и никто не подумает о вас плохо. Но если останетесь – уверен, сказанное вас заинтересует.
- Что здесь происходит, Тит? Говори.
Тит бросил быстрый взгляд на Лукана, который едва заметно покачал головой.
- Пока не могу сказать, - продолжил Тит вполголоса. - Слишком много гостей ещё здесь. И стены имеют уши.
Он кивнул на рабов, стоявших по периметру обеденного зала, готовых подбежать, чтобы убрать посуду или наполнить кубки.
- Прошу вас довериться мне. Важно, чтобы вы услышали то, что мы скажем.
- Я не хочу участвовать ни в каких заговорах, - сказал Катон. - Я солдат. И только это имеет значение.
- Но вы не просто солдат, Катон. Даже близко нет. Вы человек действия. Человек принципов – как мой отец. Судьба поставила вас обоих на влиятельные должности. Так что, пожалуйста, избавьте меня от этой ложной скромности про «простого солдата». На меня такое не действует.
Катон замешкался на долю мгновения – слишком долго – и в этот момент заметил, как Лукан криво усмехнулся, наклонившись ближе.
- Признайтесь, префект Катон, вам слишком любопытно, чтобы уйти сейчас. Как сказал мой друг – просто выслушайте нас. Если после этого не захотите продолжать разговор, мы спокойно расстанемся друзьями и больше к теме не вернёмся. Ну же, что вам стоит?
«Стоило и ещё как», - подумал Катон. Он достаточно узнал о римских аристократах, лезущих в борьбу за власть локтями направо и налево, чтобы понять: доверять им нельзя. Да и толку от них мало. Те, кто величал себя «Освободителями», поколениями строили заговоры против императоров, но всякий раз терпели провал, так и не вернув Республику. Их неуклюжие попытки лишь проредили сенат и уничтожили множество их сторонников. Водимые ядовитой смесью возвышенных принципов, голой амбиции и страха, они ютились в тенях и приносили своим «союзникам» лишь тревогу и постоянную угрозу.
Даже если разговор, на который намекал Тит, не имел отношения к «Освободителям», Катон опасался, что это верхушка схожего заговора – такого же неуклюжего… И всё же, если эти люди действительно собирались свергнуть Нерона и поставить либо республику, либо – куда вероятнее – нового тирана на свой вкус, тогда Клавдии больше не пришлось бы жить в страхе разоблачения. Если был хоть слабый шанс – возможно, стоило выслушать Тита и его друзей. А если он решит, как и ожидал, что перед ним лишь очередная шайка заблудших идеалистов, то он просто уйдёт.
Он снова опустился на ложе. Тит облегчённо улыбнулся.
- Позвольте я принесу вам свежего вина.
Он жестом подозвал раба, тот тут же подскочил и наполнил кубок Катона.
Префет сделал глоток и, держа сосуд в руках, оглядел оставшихся гостей, пытаясь определить, кто посвящён в тайну, а кто приглашён лишь для вида – заполнять пространство и скрывать истинную цель вечера. Разговоры вернулись к безопасным темам, а Тит делал обход, разыгрывая роль дружелюбного, слегка подвыпившего хозяина.
Поодиночке гости уходили, пока не осталось лишь несколько человек – Лукан, Катон, Тит и ещё пара-тройка.
И тут же Тит сбросил маску, выпрямился и кивком указал на массив дома, нависающий над садом.
- Пойдём! Пора присоединиться к остальным.
Они вошли в дом, прошли по тускло освещённым коридорам и поднялись по лестнице в одну из комнат, выходивших окнами на атриум, где тёмный пруд теперь отражал звёзды и тонкий серп луны. Катон уловил движение в тенях, и из мрака выступила широкоплечая фигура.
- Всё в порядке, Гордион, - сказал Тит. - Это я. Убедись, что никто не войдёт и не станет подслушивать. Никто. Понял?
Раздалось глухое рычание в знак согласия, и человек исчез в темноте. Тит отдёрнул занавес и жестом пригласил остальных внутрь.
Комната освещалась двумя стойками с масляными лампами, стоявшими на длинном столе у окна. В одном конце сидели Сенека, Веспасиан и Октавия, а рядом несколько других человек. Она, казалось, взяла себя в руки, хотя на лице лежала усталость, а волосы были растрёпаны.
- Входите, прошу, и садитесь.
Они последовали приглашению, и Катон устроился на самом дальнем месте, желая подчеркнуть своё отстранённое положение. Но Веспасиан сразу же впился в него взглядом.
- Добро пожаловать в наш круг, префект Катон.
- Я не член никакого круга, - резко парировал он. - Я здесь лишь выслушать. Не более.
- Как скажешь. - Веспасиан кивнул. - Ты уже знаешь некоторых из нас. Пора провести ещё пару представлений. Слева от тебя – сенатор Кальпурний Пизон. Рядом с ним – Руфрий Галлон, трибун Преторианской гвардии. Справа – Публий Нерва. Потом – Лукан…
- Мы уже знакомы, - перебил молодой человек. - И даже успели выработать здоровую неприязнь друг к другу.
Сенека подался вперёд:
- Тише, племянник. Не время играть в остроумца. Просто слушай.
Лукан откинулся назад и скрестил руки, пока Веспасиан продолжал.
- Благодарю. Катон, думаю, ты уже давно раскрыл мою хитрость и понимаешь, что тебя позвали сюда не ради светского ужина.
Он едва заметно улыбнулся.
- Прошу прощения за обман, но иначе я не смог бы довести тебя до этой комнаты. Ты должен услышать то, что мы скажем. Особенно – Октавию, учитывая известие, которое она получила сегодня.
Он мягко кивнул ей, и Октавия прочистила горло, собрала мысли и заговорила.
- Цезарь решил развестись со мной. Он оказался слишком труслив или слишком стыдился, чтобы сказать мне это в лицо. Весть передал его отвратительный прихвостень Тигеллин. Кажется, он наслаждался этим поручением…
Её черты исказились от отвращения, прежде чем она продолжила.
- Теперь, когда Поппея ждёт от него ребёнка, Нерон решил избавиться от меня и жениться на своей любовнице, чтобы она могла родить законного наследника. Разумеется, если ребёнок окажется мальчиком и переживёт младенчество. Сейчас я для Цезаря абсолютно бесполезна. Наш брак изначально был фикцией. Политическим союзом и только. Он ненавидел меня с самого начала. Я же была готова исполнять свой долг и терпела его ненависть, его побои и его унизительные извращения. Дважды он пытался убить меня, и лишь вмешательство других – одним из них был Бурр – спасало мне жизнь.
- С тех пор, как в его жизни появились Поппея и Тигеллин, зло, которое он творил, только усилилось. Они шаг за шагом подтачивали моё положение и укрепляли своё влияние на Цезаря. У меня нет сомнений, что они подтолкнут его к тому, чтобы избавиться от меня сразу же, как только развод будет совершен, и он женится на Поппее. Она знает, что народ уважает меня и любит из-за памяти о моём отце, Клавдии. Она также знает, как толпа смеётся над ней, презирая её роскошь и власть над Нероном.
С того момента, как Поппея станет новой императрицей, моя жизнь будет измеряться месяцами, возможно днями.
Она сделала паузу и с трудом сглотнула.
- Вот почему я так сорвалась за ужином. Прошу простить меня за столь непристойную сцену.
Веспасиан ласково взял её за руку.
- Не нужно извинений, дорогая. Цезарь и его приспешники жестоко с тобой обошлись. И тебя ценит не только толпа. Большинство аристократов тебе сочувствуют.
Она печально улыбнулась.
- Сочувствие – вещь хорошая, но редко доходящая до дела.
- Увы, это так, - сказал Сенека. - Даже среди сочувствующих немногие осмеливаются открыто поддержать. Сенат когда-то был полон гордых и принципиальных людей, но это было более ста лет назад. При Цезарях их добродетель иссохла, и теперь большинство думает лишь о собственном благополучии, а не о благе Рима и чести рода. Ну и, разумеется, есть ещё стадо льстивых посредственностей, что толпится вокруг Цезаря, льстит ему при каждом удобном случае и встречает любое его слово или новый каприз так, словно в них заключена мудрость самих богов.
Катон слушал, и в нём росло презрение к лицемерию Сенеки. Он сам видел, как Сенека играл ту самую роль, за которую теперь осуждал других. Похоже, старый сенатор уловил настроение Катона, потому что перевёл взгляд на дальний конец стола.
- Я знаю, есть те, кто обвиняет меня в том, что я ненамного лучше Тигеллина в этом отношении. Правда в том, что я давно понял: Нерон – оказывает дурное влияние. Его собственный отец сказал об этом, когда он родился: что дитя, рождённое от него и Агриппины, будет с чёрным сердцем и принесёт одни беды всем, кто встретит его на жизненном пути. Когда Агриппина назначила меня его наставником, я сразу увидел тьму в его сердце и пустое самолюбие в его разуме. И понял, что если направлять и подавлять его худшие порывы, то мне удастся ограничить вред, который он может нанести Сенату и народу Рима.
- Мне повезло иметь Бурра партнёром в этом деле. Пока я старался увлечь Нерона его любовью к искусству, Бурр накладывал на него свои прямые и несгибаемые моральные требования. Мы сделали всё, что могли, чтобы держать его демонов на цепи несколько лет. Но теперь наше влияние слабеет. Бурр умирает, и когда он уйдёт, боюсь, остатки самоконтроля Нерона иссякнут, и он унизит себя – и Рим – в грядущие годы. Его правление станет пятном на славе Империи.
- И это ещё не всё. Император опустошает казну. Каждый день он расточает богатства на своих прихлебателей – богатства, которые часто получают от жертв его преследований. Если всё это продолжится, то лишь откроет шанс и надежду для наших врагов. Риму понадобились столетия, чтобы утвердить свое первенство в мире. Но достаточно нескольких лет под властью правителя вроде Нерона, чтобы уничтожить это наследие.
Сенека сделал глубокий вдох.
- Я с сожалением пришёл к выводу, что Нерон – враг Рима и враг человечества.
Пизон заговорил.
- Для человека, который так гордится своей высокоморальной уздой на диктатора, ты, похоже, неплохо разбогател благодаря той самой щедрости, которую сейчас клеймишь.
Сенека поджал губы.
- Не отрицаю, мне неплохо жилось при этих обстоятельствах. Однако это никак не отменяет того, о чём я говорю: о кризисе, который нас ждёт, если Нерону позволят действовать без сдержек. Убийство Октавии станет лишь началом. Следующими падут те, кого сочтут её сторонниками. Потом – кого заподозрят в сочувствии. Потом – всех, кого Тигеллин обвинит в том, что они не проявили слепой преданности Нерону. А затем – всех, кто осмелится быть лучше Нерона хоть в чём-то, что он считает своей стихией.
Горе любому поэту, актёру, музыканту или возничему, кто вызовет больше народного восхищения, чем он. Нерон расценит это как оскорбление его жалких достижений. Пизон, ты поэт с определённой славой – как и мой племянник Лукан. Как долго, по-твоему, ты проживёшь, если публика вздумает аплодировать тебе громче, чем ему? У этого человека нет границ ни в тщеславии, ни в зависти, ни в жестокости.
В комнате повисла тишина. Веспасиан прокашлялся.
- Друзья, Сенека говорит правду. Мы все это знаем. Мы все понимаем, какая опасность угрожает Риму – и каждому из нас. Если Октавию убьют, мы пойдём следом. Один за другим, так же точно, как восходит солнце. Единственная надежда выжить – растоптать все наши ценности и полностью подчиниться воле Нерона и его жажде рабского почитания. Это выбор, перед которым мы стоим. Вопрос лишь в том, что мы и другие решим делать.
Он повернулся к Катону.
- Ты слышал наши слова, префект Катон. Мы изложили нашу позицию. Теперь тебе говорить. Где ты стоишь?
Катон почувствовал, как кожу на голове покалывает тревога, пока он стремительно обдумывал услышанное, подбирая ответ.
- Господин, я не совсем понимаю, в чём именно, по-вашему, заключался «довод». Всё, что я услышал, это нападки на личность императора. Не скажу, что я со всем не согласен, но лишь часть сказанного совпадает с моими собственными наблюдениями за Цезарем.
- Да он чудовище! - громко воскликнул Тит. - Ты же слышал, что сказала Октавия!
- Тихо! - оборвал его Веспасиан. - Хочешь, чтобы нас услышал весь грёбаный Рим?
- Ты сказал, этому болвану можно доверять, - бросил Пизон, ткнув пальцем в сторону Катона. - Ты уверял, что он человек безупречной честности и способностей.
- И он таким и является, - твёрдо ответил Веспасиан. - Теперь позвольте человеку говорить без дальнейших перебиваний. Катон, продолжай.
- Благодарю… Вы представили образ Цезаря в самых мрачных красках. Допустим, что он совершенно точен, а не является досадой тех, кто не нажил богатств при его правлении. Допустим, что всё это правда и Нерон действительно чудовище, что вы предлагаете предпринять?
Пизон стиснул кулак и ударил по столу так, что стойки с лампами дрогнули, а пламя в масляных светильниках затрепетало.
- Его нужно убрать.
- Убрать? - Катон склонил голову. - Ты имеешь в виду – убить?
- Давайте не забегать вперёд, - поспешил вмешаться Веспасиан. - Могут быть и другие исходы.
- Правда? И что же это за исходы, господин?
- Возможно, Сенат удастся склонить к осуждению Нерона. А если армия и Преторианская гвардия поддержат нас, его можно будет убедить отказаться от власти и принять изгнание.
Сенека сухо хмыкнул – почти презрительно.
- Зная его так, как знаю я, сомневаюсь, что он примет изгнание. Что касается преторианцев – они были верны Бурру, но все понимают, что ему недолго. Затем командование перейдёт к Тигеллину. А он наверняка посоветует Нерону осыпать гвардию щедрющими дарами, чтобы купить их верность.
- Остаётся армия, - сказал Веспасиан.
- Ближайшие легионы находятся в сотнях километрах отсюда, - заметил Катон. - Чтобы добраться до Рима, им понадобятся месяцы. За это время преторианцы выследят и перебьют всех заговорщиков в столице. Кто останется, чтобы возглавить переворот? К тому же, откуда вам знать, что легионы вообще поддержат такую затею? Вы говорили с командующими?
- Пока нет, - признал Веспасиан. - Но смею сказать – большинство считает Нерона таким же, каким видим его мы.
Катон покачал головой.
- Голого чутья мало. Как вы можете быть уверены? Будь я Нероном, я бы позаботился, чтобы взятки получали не только преторианцы. Я бы подкупил самых влиятельных легатов и наместников тоже. И не забывайте: у них семьи здесь, в Риме. Он может арестовать их и держать заложниками.
- Префект прав, - сказал Сенека. - Мы не можем рассчитывать на внешние силы. Мы должны использовать то, что имеем здесь, в Риме. Я знаю, что верность некоторых преторианцев колеблется. Если их офицерам пообещать повышения и награды после свержения Нерона, возможно, мы сумеем склонить их на нашу сторону. Что до простых солдат, если я хоть немного разбираюсь в людях, деньги говорят громче любого присяжного обещания служить и защищать императора. Они едва ли лучше наёмников.
У Катона вскипела ярость.
- Благодаря поту и жертвам этих «простых наемников» у вас вообще есть та самая империя, о которой вы рассуждаете.
Сенека холодно посмотрел на него:
- Ах, эта болезненная чувствительность военных… Разве Рим когда-либо забывал благодарить вас и вознаграждать за службу? А теперь он снова зовёт своих солдат. Да, вы даёте присягу. Даёте клятву служить и защищать Рим, и клятву повиноваться императору. Так скажи: что происходит, когда второй начинает угрожать первому? На чью сторону ты встанешь, префект? На сторону Рима или Цезаря? Рано или поздно тебя заставят выбирать. И этот день наступит раньше, чем ты думаешь.
- Может быть. Но тогда выбор будет моим, а не вашим. Даже если вы сумеете сместить Нерона, кто заменит его?
- Сенат, разумеется, - сказал Пизон. - Мы вернём Верховную власть Сенату.
- И как хорошо это работало в прошлом? - бросил Катон. - Соперничающие группировки разрывали Рим в одной гражданской войне за другой. Всё, что сделает Нерон, покажется мелочью по сравнению с той кровью, что тогда текла по улицам. И как уже было сказано, в Сенате слишком много трусов и продажных людей, чтобы можно было надеяться, что восстановленная Республика удержится.
- Тогда мы заменим Нерона человеком, у которого есть доблесть и мудрость вернуть Риму здравый смысл.
- И кто же этот человек? - спросил Катон. - Ты? Сенека? Или Веспасиан? Я не сомневаюсь, что у каждого из вас есть качества и благие намерения, необходимые для такой задачи. Но кто поручится, что, получив власть, вы сами не окажетесь не лучше Нерона – хотя бы в чём-то?
- Думаю, мы люди получше, - раздражённо отрезал Сенека. - Ты всерьёз считаешь, что кто-то из нас мог бы оказаться хуже того, что сейчас стоит перед нами?
- Кто знает? Люди куда лучших качеств, чем присутствующие здесь, портились от власти. И ты это знаешь.
- Возможно, - признал он. - Однако лучшая защита от подобного исхода – качество людей у руля, кем бы ни был тот, кто станет лицом группы, взявшей власть. Поэтому нам нужны лучшие люди Рима. Такие, как ты, префект Катон.
- Высокая похвала, сенатор. Но я не так легко поддаюсь лести, как Цезарь.
- Это не лесть, - вмешался Веспасиан. - Мы обратились к тебе из-за твоих качеств и неподкупности. Я поручился за тебя своей репутацией.
Слова бывшего командира тронули Катона, но сомнения всё ещё теснили его мысли, как и осознание масштаба того, что эти люди предлагали.
- Благодарю вас, господин. Но я не уверен, что кто-то в этой комнате сумеет устоять перед соблазном власти, когда она окажется перед ним. Кроме того, вас слишком мало, чтобы провернуть подобное.
- Мы не одни. Есть и другие.
- Тогда где они?
- Неужели ты думаешь, что мы настолько глупы, чтобы раскрывать их имена, пока не будем уверены, что ты примкнёшь к нам? Придётся поверить мне на слово: таких, как мы, много.
- Достаточно, чтобы это имело значение?
- Я так считаю. Многие в Сенате. Другие из всаднического сословия. И офицеры – такие как ты и Тит.
- Какую пользу принесут несколько офицеров против преторианцев? Вам нужен Бурр, а времени почти не осталось. Вы будете готовы нанести удар до того, как он умрёт и его место займёт Тигеллин? Ну?
Сенека тихо откашлялся:
- Возможно, нам и не нужен Бурр. Офицер, за которым стоят городские когорты, может оказаться в положении, позволяющем решить исход.
Катон не сдержал мрачного смешка:
- Городские когорты? Да вы же знаете, в каком они состоянии. Народ Рима сейчас считает их чуть ли не посмешищем.
- Но это изменится. Я слышал, что ты уже вселил в них заметно больше дисциплины и духа. К вам присоединился твой друг, центурион Макрон – великолепный солдат и не менее великолепный инструктор, если судить по словам моего друга Веспасиана. Как скоро, по-твоему, они будут боеспособны?
Катон недоверчиво покачал головой.
- Боеспособны? Да они сейчас не пробились бы даже сквозь мокрый лист папируса. И это не единственная проблема. Среди них много тех, кто верен Тигеллину, и они встанут на его сторону, если появится намёк на попытку свергнуть Нерона.
- Тогда избавься от них. Вычисли людей Тигеллина и сделай их жизнь настолько невыносимой, чтобы они сами ушли, ну или чтобы у тебя появились основания их уволить.
- Гораздо проще сказать, чем сделать, - ответил Катон, вспоминая, как искусно Макрин замел все следы. - Если я начну делать то, о чём вы говорите, это только привлечёт внимание к моей попытке вычистить людей Тигеллина, и в дворце сразу начнутся вопросы. Выдавят меня – и тогда можете быть уверены, городские когорты примкнут к вашим противникам.
- Они не просто наши противники, префект. Это враги Рима и всего, за что он должен стоять.
- Я не спорю.
- Тогда ты поддерживаешь наши цели?
- Я этого не говорил.
- Нет. Но, как уже отмечалось, тебе всё равно придётся выбирать. Нельзя остаться в стороне. Ты либо с нами, либо против нас.
- Мне казалось, я волен не ввязываться, если выберу именно это, - сказал Катон и многозначительно посмотрел на Веспасиана.
- Ты вправе это сделать. Можешь уйти из этого дома прямо сейчас – и от нас тебе не будет ни малейшего вреда. Даю тебе слово.
- Благодарю, господин. На сегодня я услышал достаточно. - Катон поднялся. - Оставлю вас продолжать ваши интриги. Даю слово: ваш секрет останется при мне. Но дальше этого я не пойду. И мой совет – уж каков есть – бросьте этот заговор. Я не вижу ни малейших доказательств, что у вас есть силы, чтобы довести дело до конца. Вы лишь погубите себя и ещё многих, а Нерон начнёт видеть заговорщиков в каждом углу и казнить любого, кого только заподозрит.
- Разве мы уже не идём по этому пути? - спросил Сенека. - Как отметил Веспасиан, опасность – не мы. Опасность – Нерон и Тигеллин. Тигеллин уже считает тебя врагом. Интересно, надолго ли тебя хватит?
- Кто знает, сколько кому из нас отмерено? - ответил Катон. - Служба в армии учит одному: мы живём по прихоти судьбы. Но скажу вот что. Я думаю, угрозу для меня представляете скорее вы, чем Тигеллин. Стоит кому-то из вас сболтнуть лишнее, и чтобы это услышали не те уши – вы все трупы. И вместе с вами те, кого Тигеллин объявит вашими друзьями и сообщниками. Включая меня, если он узнает, что я был здесь сегодня.
Лукан подался вперёд.
- Тогда что вам терять? Присоединяйтесь к нам, Катон. Положите конец тирании – и спасите свою жизнь.
- Что мне терять? Моя собственная жизнь – не главное. Я давно исчерпал свою долю удачи на поле боя и живу взаймы. Я боюсь за свою жену и ребёнка.
- Твою жену… - Сенека произнёс это очень намеренно. - Ты имеешь в виду Клавдию Актэ?
Катон застыл. Каким образом Сенека это узнал? В груди поднялось знакомое чувство уязвимости и опасности, то самое, что он ощущал во время восстания.
Сенека, похоже, наслаждался его реакцией.
- Ты не так уж искусен в сокрытии тайн, префект, как сам о себе думаешь. Один из моих людей в Британии случайно оказался в Камулодунуме накануне восстания Боудикки. Он увидел Клавдию и узнал её, несмотря на попытки скрыть внешность, перекрасив волосы. Кажется, она живёт на твоей вилле. Вместе с твоим сыном Луцием.
Катон изо всех сил старался сохранять спокойствие.
- То есть ты шантажируешь меня, чтобы я поддержал ваш заговор?
- Нам и не нужно этого делать. Теперь ты понимаешь, что мы знаем о Клавдии. Если заговор раскроется и нас будут пытать головорезы Тигеллина, вынуждая назвать всех, с кем мы связаны, кто поручится, что один из нас не выкрикнет её имя?
- Подлец… - Катон шагнул вперёд, но Веспасиан поспешно поднялся и встал между ними.
- Давайте без разговоров о шантаже и без намёков, что мы способны предать Катона или его семью. Я этого не потерплю. Он честный человек, а то, чем мы занимаемся, - грязное дело. Если он решит не участвовать, я приму его решение – и вы тоже.
В наступившей тишине он окинул взглядом стол, вызывая любого осмелиться возразить.
Затем заговорила Октавия.
- Я понимаю ваше желание защитить свою семью, префект Катон. Но под угрозой не ваша семья – под угрозой моя. Разве моя жизнь стоит меньше жизни вашей жены? Подумайте об этом. Я не осуждаю вас. Но, думаю, вас осудит тот, кто строже всех… вы сами.
Катон почувствовал укол вины и стыда от её слов. Веспасиан взял его под руку.
- Пойдём, друг. Я провожу тебя к двери.
Он откинул тяжёлую портьеру, пропуская Катона. Раб-стражник отступил, давая им пройти. Они в тишине спустились на нижний этаж и остановились в атриуме, пока привратник спешил отодвинуть засовы.
- Не беспокойся о них, - сказал Веспасиан. - Они сделают, как я сказал. Ты в безопасности.
- Я не чувствую отныне себя в безопасности, господин.
Старший мужчина тяжело вздохнул.
- Тогда ты ничем не отличаешься от любого человека нашего ранга в Риме. Смерть ухмыляется нам из-за плеча Нерона, и я боюсь, это лишь вопрос времени, когда он придёт за каждым из нас.
- Если только мы не ударим первыми.
Веспасиан кивнул.
- Доброй ночи, мой друг. Да хранят тебя боги.
******
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
- Не нравится мне вид этой погоды, - сказал Катон, глядя на тяжёлые тучи, что катились с запада, со стороны Остии. Прохладный ветерок разогнал большую часть дымки, висевшей над городом последние дни. - Похоже, к нам идёт буря.
- Пара капель никого ещё не убила, - отозвался Макрон.
Они стояли на плацу, ожидая, пока Первая когорта выстроится для марш-броска, который Макрон приготовил им на сегодня. Люди были в полном снаряжении и, помимо мечей, вооружены щитами и копьями. В отличие от солдат легионов и вспомогательных частей, им не выдавали фурки30 для походной поклажи – служба обычно не выводила их далеко за пределы Рима. Если же им всё-таки приказывали маршировать на расстояние от столицы, их походный скарб и пайки везли на повозках.
- Они готовы к этому? - спросил Катон.
С момента назначения Макрона префектом лагеря он гонял их без пощады. Утро уходило на упражнения для поднятия общей выносливости и на оружейную подготовку: деревянные мечи и плетёные щиты, вдвое тяжелее настоящих. Так росла сила и боевое мастерство, пока Макрон ходил среди рядов, гаркая на тех, кто двигался слишком медленно или не показывал нужного пыла в атаке на тренировочные столбы. К полудню люди валились с ног от усталости и потели так, будто только что вылезли из реки. Но перерыв был лишь короткий – попить воды – и снова на плац, отрабатывать строевой шаг ещё два часа, прежде чем их отправляли в казармы чистить доспехи и помещение перед вечерним смотром.
Только когда Макрон и центурионы оставались довольны строем и чистотой, солдат отпускали на вечер, позволив им приняться за еду. И, как Макрон и обещал, они уже успели возненавидеть его до фурий и панически бояться его зоркого взгляда, который выхватывал любое, даже самое мелкое несоответствие его жестким требованиям.
- Готовы настолько, насколько вообще могут быть, - ответил он, довольно ухмыляясь. Он втянул в себя утренний воздух с явным удовольствием. - Неплохо будет размять ноги. Два месяца сладкой жизни нам с тобой точно на пользу не пошли. Вопрос вот в чём: как думаешь, сам-то ты готов, парень?
Катон фыркнул на это.
- Я ещё не развалился.
- Не уверен. Ты почти всё время просидел в штабе и наматывал круги по дворцу, когда Нерон тебя вызывал.
- Будет нормально. Мне полезно размяться.
- Вот и отлично. Потому что разминка тебе обеспечена. Я задам такой темп, что посмотрим, сколько этих болванов сумеют угнаться за мной. Я ещё не настолько стар, чтобы не перешагать любого в моем подразделении. Что бы там ни говорила Петронелла.
- Полагаю, она до сих пор не в восторге от твоего возвращения в строй?
- Точно подмечено. Хоть я и наведываюсь домой через каждые пару дней, она жалуется, что я слишком уставший, чтобы на многое быть годным. Богами клянусь, Катон, после стольких лет брака можно было бы ожидать, что она сбавит обороты. А вот и нет. Она вся на мне висит, и, как бы я ни вымотался, я должен… э-э… соответствовать. И вечером, и первым делом на рассвете, перед тем как вернуться в лагерь.
- Некоторые сочли бы тебя счастливчиком.
- Ха! Хотел бы я посмотреть, как они попробуют угнаться за ней. Если я не могу – не знаю, кто сможет. Такому мужчине нужна выносливость барана.
Их перебил Лемул, подошедший доложить, что Первая когорта построена и готова к маршу. Макрон быстро прошёл вдоль рядов, проверяя, что у каждого солдата при себе полный комплект снаряжения и что всё приведено в порядок. Лишь после этого он буркнул Лемулу своё неопределенное одобрение и повернулся к Катону.
- Первая городская когорта в наличии и в строю, командир. Твои приказы?
Катон отдал честь.
- Маршем на Остию! Центурион Лемул, вывести людей из лагеря!
Лемул проревел команду и встал во главе небольшого знаменного отряда, неся штандарты когорты и золотое изображение императора, окружённое серебряной спинкой. Катон и Макрон заняли место во главе колонны, когда когорта, центурия за центурией, потянулась из лагеря.
Жители Рима редко видели марширующие колонны солдат, и, когда путь перед ними расчищался, многие останавливались, чтобы полюбоваться.
Дети встраивались в промежутки между центуриями и с преувеличенной важностью маршировали вместе с солдатами некоторое расстояние. Некоторые молодые женщины бросали томные взгляды на более высоких и красивых из людей Катона, а проститутки выкрикивали свои льстивые слова из дверей и окон публичных домов и трактиров. Когда солдаты вышли на улицу и направились по столице, возникло радостное ощущение праздника.
Слева от них возвышался Капитолийский холм с храмом Юпитера, который, казалось, возвышался над ними так высоко, что сам бог мог бы спуститься с небес и коснуться черепицы крыши. Катон направил их по боковой улочке, чтобы избежать людного Форума Боариума, и они продолжили путь вдоль подножия Палатинского и Авентинского холмов, прежде чем достигли Тригеминских ворот в городской стене. Арки эхом отдавались хрустом их калиг, и вот они уже за пределами официальной границы города, хотя им всё ещё приходилось пробираться сквозь разрастающиеся лачуги и грубые убежища, тянувшиеся вдоль стен.
Здесь не было мощёных улиц, лишь грязные переулки, петляющие между грубо построенными строениями. Нищета, характерная для большей части столицы, была ничем по сравнению с условиями жизни в трущобах, которые облепили, словно ракушки, корпус корабля. Это было место беззакония, где люди зарабатывали на жизнь как могли, а слабые становились вечными жертвами сильных. Большинство из них были не гражданами, а отбросами Империи, выброшенными на берег её столицы. Все оттенки кожи, все виды религий и суеверий собрались в вопиющей нищете среди миазмов самого отвратительного смрада.
Катон невольно ускорил шаг, чтобы когорта как можно скорее достигла открытой местности. Но сначала им предстояло преодолеть некрополь, менее фешенебельный, чем тот, что вырос по обе стороны Аппиевой дороги. Более новые гробницы всё ещё патрулировались сторожами, нанятыми богатыми, чтобы гарантировать, что они не будут повреждены или разграблены. Старые гробницы, давно заброшенные последующими поколениями, теперь использовались «самовольщиками»31, теми, кто был слишком беден или слишком уязвим, чтобы найти своё место в трущобах. Время от времени колонна проходила мимо измождённых тел, измученных голодом, болезнью, возрастом или всем вместе сразу, лишённых всякой одежды и растерзанных дикими собаками и кошками, прежде чем они стали добычей птиц-падальщиков. Хорошее настроение первых километров марша быстро угасало.
В трех километрах от городской стены Остийская дорога, наконец, вышла на открытое пространство, и Катон глубоко вдохнул воздух, пропитанный запахом диких трав и цветов, росших вдоль пути. Хотя большую часть грузов и пассажиров между Римом и Остией перевозили баржи по Тибру, по дороге всё равно тянулись телеги, повозки и путники. Замечая тёмные тучи, гонимые с побережья резким ветром, многие торопились, прибавляя шагу. Катон почувствовал, как падает температура.
- Буря точно идёт сюда.
- Буря? Пф-ф! - Макрон взглянул на небо. - Так, мелкая морось. Лучше средства, чтобы прочистить паутину в голове, не придумать.
- Лёгкую прочистку я переживу. Но эти тучи обещают нам хорошую, мать её, промывку.
- Тем лучше – обучим этих бездельников терпеть небольшие неудобства. Хоть чуточку прочухаются. А то слишком долго жили в тепле и жирке.
- В любом случае, давай дадим им отдых в полдень перед обратным маршем в казармы. К тому времени должны пройти больше половины пути до Остии.
Макрон прикинул расстояние, посмотрел вдоль колонны и кивнул.
- Идём быстро. И отстающих нет. Да и не должно быть.
Катон уловил скрытый смысл этих слов и тоже кивнул. Пока что от Макрина и других недовольных не было ни шума, ни возни. Либо они затаились, либо не хотели становиться мишенью ярости Макрона.
Когда они прошли следующий дорожный камень, начался лёгкий дождь, бьющий им в лица косыми струями – ветер всё крепчал. Макрон поднял голову и улыбнулся.
- А вот и освежающий душ, от пота в самый раз.
Они продолжали марш, и дождь перешёл в сильный ливень, а ветер подхватил ветви тополей по обе стороны дороги, наполняя воздух оглушительным шорохом, который хлестал по плащам солдат. Большинство путников сошло с дороги, укрываясь под деревьями или под навесами и решётками придорожных таверен. Оттуда они с недоумением наблюдали, как солдаты шагали мимо – головы втянуты в мокрые, тяжёлые плащи.
Катон и Макрон хорошо знали все ориентиры вдоль этой дороги, и вскоре Катон заметил святилище, возведённое на полпути между Римом и Остией. Несмотря на удовольствие, которое Макрон получал от марша и возможности «поддать жару» людям, Катон почувствовал облегчение – скоро они повернут обратно. Он уже предвкушал парную в маленьких банях неподалёку от ворот лагеря. А после – горячую еду в таверне по соседству.
К тому времени, как они дошли до святилища и Макрон скомандовал «стой!», дождь сек солдат холодными бронзовыми струями, гонимыми ветром, и люди уже дрожали от холода.
- Им нельзя долго стоять, - сказал он. - Лучше как можно быстрее возвращаться в лагерь.
Катон ухмыльнулся.
- Уже не так весело, да?
- До костей пробирает сильнее, чем раньше, - признал Макрон, затем быстро добавил оборонительным тоном. - Это не жалоба.
- Конечно нет.
Их разговор прервал всадник, несшийся по дороге во весь опор. Когда он подъехал ближе, Катон увидел на нём форму императорской службы гонцов.
- Куда это он ломится? - спросил Макрон.
- Сейчас узнаем.
Катон шагнул на середину дороги и поднял руку. Всадник сбавил скорость и остановился на расстоянии копья. Ноздри лошади раздувались, на морде выступала пена. Обычно гонцы императора держали спокойный галоп между станциями. Темп этого всадника говорил о том, что он вёз нечто важное.
Он уже собирался окликнуть Катона за преграждение дороги, но, узнав старшего офицера, вместо этого отдал честь.
- К чему такая спешка? Что-то стряслось – нам нужно знать? - крикнул Катон, перекрывая вой усиливающейся бури.
Всадник, удерживая лошадь и переводя дыхание, заговорил.
- На море сильный шторм. Поднялся почти без предупреждения и накрыл зерновой конвой, когда они подходили к гавани. Их сносит прямо к берегу.
Катон и Макрон переглянулись. Каждый месяц в Остию прибывал крупный караван из провинций, кормивших Рим. Огромные трюмы были набиты зерном – этого груза хватало, чтобы держать римскую толпу сытой и, в целом, довольной. Зерно было важнейшим продуктом для населения Рима. Порой урожай терпел неудачу или непогода задерживала корабли, и бедняки голодали. А голодная толпа быстро превращалась в опасную.
- Прошу вас, господин, - сказал гонец. - Уберите людей. Мне нужно доставить донесение во дворец.
- Езжай! - Катон махнул рукой, и всадник хлестнул лошадь, вновь переходя на галоп и промчался мимо сдвинувшихся в строю солдат.
- Если мы потеряем зерновой конвой, городская когорта может понадобиться, чтобы удержать порядок, - рассудил Катон. - Если до этого дойдёт, они должны быть готовы.
- Ага, - Макрон бросил взгляд в сторону столицы. - Если прибавим ходу, успеем вернуться до темноты. Прикажешь?
Катон смотрел в противоположном направлении – туда, где была Остия, - быстро соображая.
- Командир?
- Постой… Нет. Мы не возвращаемся. Маршируем в Остию. Там может понадобиться наша помощь, чтобы разобраться с последствиями шторма. Отправь опциона в лагерь: сообщить трибуну Марцеллу, что он принимает временное командование остальными когортами, пока мы не вернёмся.
Пока Макрон пошёл выполнять приказ, Катон поднял лицо к низко несущимся тучам, моргая от капель, ударявших ему в глаза. Нетрудно было представить, что творилось сейчас у берегов Остии: зерновой флот, вздымаемый огромными волнами, разбивающимися о берег грохочущими шлейфами пены. И всё это время береговой ветер гнал корабли прямо к суше, на погибель. Отчаянные команды наверняка делали всё возможное, чтобы увести суда обратно в открытое море. Но их тяжёлые корабли почти ничего не могли противопоставить такому ветру – ветру, который уже завывал вокруг людей Катона, а на море был ещё свирепее.
И только сами боги могли теперь предотвратить бедствие, которое Катон ясно видел перед внутренним взором.
Когда опцион замыкающей центурии повернул обратно к Риму ровной рысью, Макрон приказал людям перестроить колонну и готовиться продолжать марш, его громогласный голос едва пробивался сквозь рев стихии.
- Надо прибавить шаг, - сказал Катон, когда Макрон вновь занял место рядом с ним во главе когорты. - Не останавливаемся, пока не дойдём до Остии.
- Этот марш-бросок окажется куда жёстче, чем все рассчитывали. Я прослежу, чтобы люди выдержали.
- А ты сам? - спросил Катон с полуулыбкой.
- Со мной всё в порядке, - резко бросил Макрон. - Годы, может, и идут, но я не какой-нибудь хрен ленивый. И всё ещё могу отмахать больше тебя, хоть сейчас.
- Это мы ещё посмотрим, старик.
Они брели вперёд по блестящим от дождя плитам дороги, пробиваясь сквозь ветер и ливень. Катон на миг улыбнулся. Как ни крути, приятно было снова погрузиться в привычное поддразнивание – неизменную часть их солдатской службы за многие годы. Эта мысль немного согревала его, пока он опускал голову, заслоняя лицо от колючих струй дождя. Успокаивало то, что Макрон, как и всегда, идёт рядом, что бы ни случилось.
С каждым километром холод всё глубже пробирался сквозь промокшую одежду, вползал в кости. Катон не мог сдержать дрожи и стискивал зубы, чтобы они не стучали. Надежды, что буря утихнет, быстро исчезли – дождь и ветер только набирали силу, кромсая пейзаж. По обеим сторонам дороги люди захлопывали ставни на фермах, в лавках и придорожных харчевнях. В полях коровы и овцы сбились в плотные кучки, опустив головы и отворачиваясь от дождевых струй.
За три километра до Остии дорога поднималась на холм. С его вершины Катон смог различить очертания города и гавани за ним. В море он едва угадывал несколько кораблей, которые швыряло волнами, несущимися к берегу.
- С дороги! - донёсся окрик откуда-то сзади, и Катон уступил место на обочине, пока голова колонны проходила мимо. Крик повторился уже ближе, и он увидел группу всадников, приближающихся рысью.
- Кто бы это мог быть? - спросил Макрон, поравнявшись с Катоном.
- Пока не разгляжу…
Когда всадники приблизились, стало видно, что впереди идёт разъезд всадников-преторианцев. Их офицер, хрипло надрывая голос, отчаянно размахивал рукой.
- Освободить дорогу! Дорогу Цезарю!
Катон и Макрон поспешили на обочину за мгновение до того, как преторианцы пронеслись мимо грохочущим галопом. Неподалёку следовала императорская свита. Катон узнал Бурра, Нерона, Тигеллина и ещё нескольких.
Бурр осадил коня и остановился.
- Префект. Что ваши люди делают здесь?
- Учебный марш, господин. Получили известие, что зерновой флот попал в шторм. Я решил вести людей прямо в Остию – на случай, если понадобимся.
- Уверен, так и будет.
Нерон подвёл коня ближе, и Катон с Макроном отдали честь. На нём был пурпурный плащ, тяжело облепленный дождём. Искусно завитые кудри, которые Катон видел во дворце, теперь были приглажены к голове, а потоки дождя стекали по лицу, капая с бровей и носа.
- Катон, похоже, если ты не сражаешься с нашими врагами, то воюешь со стихией, - выдавил Нерон улыбку и указал в сторону Остии. - Веди своих людей в порт как можно быстрее и жди там приказов.
- Слушаюсь, Цезарь.
Тигеллин поджал коня и подался вперёд.
- Цезарь, нельзя терять времени. В Остии вы нужны сейчас же.
- Да, да, конечно. - Нерон кивнул Катону, дёрнул поводья и погнал коня в рысь, догоняя преторианцев.
Когда императорская свита исчезла вдали, Катон приказал когорте двигаться дальше ускоренным шагом. Хотя путь от лагеря в Риме до Остии был обычным дневным маршем для легионеров и ауксиллариев, тяжёлые условия дали себя знать – Катон отметил усталость, отпечатавшуюся на лицах людей, шедших в головных рядах.
- Не ожидал увидеть Нерона в такую погодку, - заметил Макрон. - Честно говоря, он – последний человек, которого я бы подумал встретить на дороге.
Катон кивнул. Он был удивлён не меньше. Но, с другой стороны, судьба зернового флота имела первостепенное значение для жителей Рима – и, возможно, для самого выживания Нерона, если голодная чернь начнёт бунтовать. Грань между благими намерениями и банальным самосохранением у императоров всегда была тоньше волоса.
Когда они подошли к воротам Остии, Катон смог различить рёв прибоя и глухие удары волн о волнолом, защищавший гавань от открытого моря. Сумерки наступили рано, и теперь вспышки молний освещали тучи изнутри, усиливая величественное и пугающее зрелище разбушевавшейся стихии. На улицах города было больше укрытия, чем в открытой местности, и там всё ещё бродили люди – многие спешили к гавани, чтобы увидеть яростное море и обречённые корабли, отчаянно борющиеся за жизнь под ударами шторма.
Катон и Макрон вели своих людей по главной улице, прошли через форум и дальше, к складам, тянувшимся позади причалов. Над черепичными крышами Катон различал верхушки мачт пришвартованных судов, качающихся на фоне серого неба. Подойдя к открытому пространству вокруг гавани, они увидели толпы зевак, застывших и глядевших в море с ошеломлёнными лицами.
Макрон резко остановился, взглянул на развернувшуюся картину и с отвисшей челюстью выдохнул:
- Святой Юпитер Наилучший Величайший...
******
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Картина, развернувшаяся перед Макроном и Катоном, не походила ни на что, что им когда-либо доводилось видеть. Штормы, которые бушевали у берегов Британии, блекли перед яростью урагана, обрушившегося на Остию.
Даже внутри гавани корабли и мелкие суда швыряло на волнах, что прокатывались через разрыв между молом и мысом. На некоторых были плохо поставлены якоря, и их тащило, заставляя сталкиваться с другими судами, путать реи и снасти в чудовищный клубок. Несколько кораблей были перегружены, и их экипажи в отчаянии сбрасывали груз за борт, чтобы облегчить их. Другие уже тонули, тяжело оседая в набухшем от шторма море. Лодки с брошенных судов пытались добраться до причала, лавируя, чтобы не разбиться о груду камней у основания мола. Некоторые уже погибали, и разбитые обломки их корпусов торчали среди волн, налетающих на волнолом. Те моряки, кому удалось выжить после удара, цеплялись за скалы и пытались выбраться, выжидая мгновения между накатывающими волнами. Они взывали к людям на причале, умоляя о помощи, и Катон слышал их жалобные крики, прорывающиеся между оглушительными ударами прибоя.
За пределами мола буря свирепствовала во всю силу. Морские валы казались исполинскими рядом с судами, оказавшимися в открытом море. Они взмывали на гребень каждой волны, их носы и кормы взлетали под безумными углами, прежде чем исчезнуть в очередной провальной яме. На глазах у Катона большой грузовой корабль лёг на бок, перевернулся, мачта хрустнула, как сухая ветка, и потянула за собой парус и снасти. Корпус исчез на миг, а затем вновь вынырнул, как блестящая, выгнутая спина морского чудовища.
Волны, врезаясь в мол и перекатываясь через него, взрывались исполинскими веерами белой пены, последние капли замирали в воздухе на миг, прежде чем рассыпаться. Каждый удар звучал глухим громом, и Катон с Макроном ощущали его через подошвы калиг. Над ними рвались вспышки молний, больше не желавших скрываться за тучами. Ослепительные разряды били прямо в море, на мгновение застывая картиной безумного мраморного рельефа, высеченного каким-то сумасшедшим скульптором.
Вдоль причала среди толпы возникло суетливое движение – Бурр на полном скаку прорвавшись сквозь людей, направлялся прямо к Катону.
- Хвала богам, что ты здесь! - крикнул он, когда его конь круто остановился, брызгая грязью. Он указал на конец мола. - Гони своих людей туда, живо! Нужно вытащить с камней всех, кого ещё можно спасти.
- Где Цезарь?
- Он руководит спасением. Быстро, парень!
Бурр развернул коня и умчался обратно.
Катон приказал когорте следовать за ним, и солдаты, расталкивая толпу, пробивались вперёд. Тех, кто слишком медлил, грубо оттесняли в сторону. Некоторые возмущённо выкрикивали протесты – до тех пор, пока Макрон не поднимал свой витис. После этого недовольные сразу притихали и спешили уступить дорогу. Большинство же стояли ошеломлённые, с немыми лицами, глядя на бушующее море - и не нуждались в излишних уговорах, чтобы дать проход солдатам.
Впереди Катон различил группу преторианцев у подножия маяка, что стоял у входа на мол. Над ними, на парапете смотровой площадки, виднелись Нерон и ещё несколько человек. Их фигуры освещал красноватый, пляшущий свет костра маяка, который поддерживали день и ночь, чтобы огонь не погас ни при каких обстоятельствах. В этот вечер маяк не мог привести суда в безопасную гавань – он лишь предупреждал капитанов об опасной близости изрезанного бурей берега. Самые опытные и стойкие капитаны держались в открытом море, надеясь пережить шторм. Те же, кого разум покинул, всё ещё пытались прорваться в пролив между молом и берегом – к мнимой безопасности гавани.
Остановив уставших людей, Катон вошёл в маяк, Макрон шагал рядом. Когда они начали подниматься по лестнице, внезапное затишье – отсутствие ветра и дождя – резало слух, и их шаги зазвучали необычно громко в замкнутом пространстве башни. Наверху у лестницы стояли двое преторианцев, скрестив копья, преграждая вход на площадку.
- Пропустить их! - приказал Бурр, а затем обернулся к людям на парапете.
Катон и Макрон склонили головы. Нерон сделал жест, приглашая их подойти ближе.
- Будто сами боги, в ярости своей, объявили войну людям…
Катон заметил бешеный огонёк в глазах императора: Нерон вцепился в каменную кладку и не моргая смотрел сквозь дождь и ветер. Несколько ударов сердца его лицо было искажено смесью ужаса и благоговения, пока Бурр не окликнул.
- Цезарь…
Заклятье рассеялось, и Нерон повернулся к нему, моргая.
- Что? Что такое?
- Вы должны отдать приказ.
- Да… да, конечно. Нерон бросил взгляд на Катона и указал на мол. - Тех людей на камнях нужно спасти. Отправьте людей немедленно.
Катон оглядел волнолом, омываемый яростными волнами. Дорожка вдоль него защищалась от ветра только парапетом по пояс, но несколько пролётов уже сорвало штормом. Любая попытка добраться до тех, кто цеплялся за скалы, была бы смертельно опасной.
Нерон нахмурился, заметив его колебание.
- Фурии тебя побери, Катон! Чего ты ждёшь?
- Цезарь, мы можем потерять больше людей, чем спасём, - ответил Катон.
- Император отдал тебе приказ, префект! - рявкнул Тигеллин. – Исполняй!
Катон уже набрал воздуха, чтобы защитить своё мнение, что это будет бессмысленной тратой жизней, но Нерон опередил его.
- Нет причин для тревоги, Катон. - Голос у него был спокойный и обнадёживающий. - Я пойду с вами.
Глаза Тигеллина округлились от ужаса.
- Но, Цезарь…
Нерон заставил его замолчать одним быстрым взмахом руки.
- Со мной всё будет в порядке. Вы правда думаете, что боги пожелают мне зла? К тому же префект и его люди должны видеть, что Цезарь стоит рядом с ними.
Тигеллин покачал головой, рот чуть приоткрылся – он не мог подобрать слов. А Нерон уже направлялся к лестнице, жестом приказывая Катону и Макрону следовать. Бурр помедлил, затем последовал за ними.
Когда они спускались по лестнице в нескольких шагах за императором, Макрон посмотрел на Катона, вскинул бровь, потом кивнул в сторону Нерона и показал большой палец – одобрительно. Катон был далеко не так уверен. Он удивился жесту Нерона не меньше друга, но теперь самое интересное – посмотреть, насколько хватит решимости императора, когда тот окажется лицом к лицу с яростью волн, что накатывали на мол.
- Нужна верёвка, - сказал Катон, выходя из маяка. Он отыскал Лемула. - Возьми первые четыре центурии и прочеши склады и палубы ближайших кораблей. Нужно столько верёвки, сколько найдёшь.
- Есть, командир.
Пока центурион спешил выполнять приказ, Катон увидел, что император уже идёт по проходу на мол, широким шагом, с Бурром за плечом. Первые сотни шагов мола были шире, чем узкий хребет, тянущаяся ко входу в гавань, и волны разбивались достаточно далеко, лишь окатывая их дождём и брызгами, но не угрожая смести.
- Пусть первые три центурии оставят копья и щиты здесь, - приказал Катон. - Шлемы и доспехи тоже. - Не было смысла рисковать тем, что люди окажутся в воде и пойдут ко дну под тяжестью снаряжения.
Макрон отдал честь и начал реветь приказы, перекрывая вой ветра, свист дождя и гром ударов волн. Катон сам начал расстёгивать ремни, заторопившись за Нероном: бросил шлем, затем стянул чешуйчатый панцирь и швырнул его за собой. Его поразило спокойствие императора, тот, не колеблясь ни мгновения, двигался к тому участку, где мол изгибался и становился уже, полностью открытым для ярости моря.
Первый пролом в парапете был всего в пятидесяти шагах – и растягивался примерно на такую же длину, прежде чем вновь появлялось хоть какое-то укрытие. На скалах за разрывом висели трое человек, цепляясь за выступы.
Катон догнал Нерона и Бурра как раз в тот момент, когда они вышли к разрыву в парапете. Он увидел огромную волну, что надвигалась, взрываясь вдоль мола каскадами гигантских облаков пены и потоков воды. Нерон был на несколько шагов впереди – прямо под открытым небом – и замедлил шаг, почувствовав на себе приближение волны. Затем, словно бросая вызов морю, выпрямил плечи и сделал ещё шаг по скользкой каменной дорожке.
- Цезарь! - крикнул Бурр.
Он рванулся вперёд, но поскользнулся на мокром камне и рухнул на руки и колени.
Катон рванул вперёд, обгоняя Бурра, едва удерживаясь на ногах, пока пробирался к императору. Он успел схватить Нерона за плечи в тот миг, когда накатившая волна обрушилась на внешнюю сторону мола, и, сбивая их обоих с ног, Катон попытался накрыть императора собой. Лавина морской воды обрушилась на открытую дорожку и потащила их к самому краю. Вода мгновенно забила Катону глаза, рот и уши, его тело тянуло вниз, и он изо всех сил удерживал императора одной рукой, а пальцами другой отчаянно пытался за что-нибудь зацепиться. Он нащупал неровный край каменной плиты и впился в него кончиками пальцев, пока волна накатывала и давила всё сильнее. Мышцы на предплечье горели от усилий, прежде чем вода схлынула, оставив обоих людей кашлять и жадно хватать воздух.
Бурр подскочил вместе с Макроном и несколькими солдатами. Они подняли обоих с дорожки и, сгибаясь под очередным ударом волны, оттащили к укрытию за целым участком парапета. Катон, упав на камень, чувствовал, как бешено колотится сердце.
- Ты в порядке, парень? - спросил Макрон, наклоняясь над ним.
- В порядке… Совершенно в порядке. А Цезарь?
Макрон кивнул в сторону, и Катон увидел Нерона в нескольких метрах – император судорожно кашлял, выхлёбывая морскую воду из лёгких, но, похоже, серьёзных повреждений не получил. Бурр смотрел на него с ужасом.
- Цезарь, вы должны вернуться в маяк. Здесь слишком опасно.
Нерон попытался ответить, но его вырвало. Он мотнул головой и оттолкнул руку Бурра. Когда смог отдышаться, прохрипел.
- Нет… Мои люди… нуждаются во мне.
- Ваш народ нуждается в вас, Цезарь. Если с вами что-то случится – это будет катастрофа для Рима.
Макрон посмотрел на Катона и едва заметно закатил глаза.
- Я не уйду, пока есть хоть одна жизнь, которую можно спасти, - твёрдо сказал Нерон и, пошатываясь, поднялся, вцепившись в край парапета, пока новая волна бросала на них фонтаны брызг.
Бурр беспомощно посмотрел на Катона.
- Во имя Юпитера, помоги мне убедить его уйти, - прохрипел он.
Катон задумался на одно короткое мгновение и почти поддался желанию поддержать Бурра – уговорить императора уйти. Но вдруг в груди шевельнулось другое чувство. Он понял, что это было уважение – впервые за всё время, что он знал Нерона. Исчезла привычная заносчивая бравада, исчезла самодовольная маска. На её месте появилась решимость – борьба со страхом и желание поступить правильно. Редкая возможность для юного императора испытать себя вдали от удобств и лести придворных. И Катон решил дать ему шанс доказать свою стойкость.
Он проигнорировал просьбу Бурра, оттолкнул его в сторону и присел рядом с императором.
- Цезарь, нам нужно быть осторожными, чтобы нас не смыло волнами. Держитесь рядом со мной.
Нерон слегка напрягся, будто собирался что-то возразить, но потом остановился и кивнул. В его глазах мелькнуло сомнение. Катон улыбнулся ободряюще и наклонился ближе.
- Спокойно. Делайте, как я скажу – и всё будет в порядке.
- Вот Лемул, - сказал Макрон.
Катон обернулся и увидел центуриона с двумя десятками людей, бегущих вдоль парапета под его прикрытием, тащившими бухты каната. Лемул остановил их у пролома и дождался, пока очередная волна накроет мол, после чего рывком провёл людей вперёд – туда, где ждали Катон и остальные. Увидев императора, центурион оторопел и сунул вперёд корявый салют, пропуская воинов дальше.
- Головы ниже, ребята. Или хотите до лагеря вплавь добираться?
Он повернулся к Катону. - Каков план, господин?
- Используйте рымы, чтобы закрепить верёвки, - указал Катон на тяжёлые железные кольца, вбитые в камень парапета ещё со времён строительства мола. - Потом сбросьте их тем людям на камни, как можно быстрее, пока у них остаются силы. Мы займёмся ближайшей группой. Ты веди своих дальше. И следите за волнами – двигаться только когда безопасно. Понял?
- Так точно, командир.
Они обменялись коротким кивком, и Лемул умчался дальше, оставив Катона с мотком веревки. Катон донёс её до ближайшего кольца и надёжно закрепил конец. Затем подошёл к краю дорожки и заглянул вниз. Последние тусклые отблески дня почти исчезли, но он всё же различил трёх людей – они цеплялись за мокрые камни под ним. Тот, что был ближе всех, увидев Катона, вскинул руки, моля о помощи, хотя его крики тонули в грохоте очередного водяного обвала.
Катон собрал веревку в руке и метнул её вниз так, чтобы конец упал как можно ближе к утопающему. Тот потянулся, но не достал. Катон быстро вытащил веревку и бросил снова. На этот раз верёвка упала рядом, и человек ухватился за неё обеими руками, сжимая так, будто от этого зависела сама жизнь.
- Он схватил! - крикнул Катон и обернулся к Макрону и Нерону. - Тяните его!
Макрон протиснулся между ним и императором и повернулся к последнему.
- Считаю. На «три» тянете изо всех сил.
Нерон кивнул, ухватился за грубый канат и упёрся ногами.
- Раз! Два! Три! Тяни!
Они натянули верёвку и начали медленно поднимать человека к дорожке. В этот момент за их спинами взлетела новая волна и окатила всех с головой. Макрон услышал, как Нерон удивлённо вскрикнул – канат выскользнул у него из рук.
- Держи, тупица! Это всего лишь верёвка, а не грёбаная змея! - рявкнул Макрон, даже не подумав о последствиях. - И чтоб тебе фурии хвост не дали – не смей больше отпускать!
В ту же секунду Нерон вновь вцепился в канат так, словно от этого зависело его достоинство, и они продолжили тянуть, пока первый спасённый не добрался до края, перевалился через него и не пополз к укрытию под парапетом. Катон выдернул у него из рук дрожащий конец веревки.
- Следующий! Готовьтесь!
Веревка достигла второго с первого же броска, и его так же быстро подняли наверх. Но третий находился в куда более тяжёлом положении: ниже остальных, наполовину погружённый в ледяную пену, которую вздувал прибой. Когда конец верёвки упал рядом, тот только уставился на него и не смог заставить себя разжать пальцы, вцепившиеся в скользкий камень.
- Возьми её! - заорал Катон вниз. - Во имя всех богов, хватай же!
Человек поднял к нему глаза, полные животного ужаса, но так и не двинулся. Очередная волна накрыла его с головой, сорвала с губ хрип, и он вновь прижался к камню, словно хотел в нём раствориться.
- Плутон тебя … - пробормотал Катон.
Он рванул верёвку обратно, протянул её конец под ремнём дважды, затянул узел и сильно дёрнул, проверяя надёжность.
- Что ты задумал? - рявкнул Макрон.
- Спускаюсь за ним.
- Хрен тебе. Пойду я.
- Некогда спорить, - отрезал Катон. Он глянул поверх плеча Макрона и впился взглядом в Нерона. - Смотрите не отпустите веревку. Что бы ни случилось.
- Не отпущу.
Катон подполз к самому краю дорожки и начал спускаться по мокрым валунам к третьему матросу. Каждый раз, когда очередной поток воды накрывал его с головой, он вжимался в скользкий камень и терпел, пока можно было двигаться дальше. Тот парень уже почти срывался: скользил ниже, пальцы дрожали, тело – чужое от усталости.
Спуск занял дольше, чем Катон ожидал, но наконец он дотянулся до него, схватил за руку и потянул вверх.
- Держись, пока я развяжу верёвку! - заорал он прямо ему в ухо. - Прикреплю её к нам обоим, и полезем наверх. Ясно?
Парень кивнул. Вблизи Катон увидел, что тому едва ли больше двадцати – бледный, северянин какой-нибудь. Узел затянуло намертво, и Катону пришлось изрядно повозиться, останавливаясь каждый раз, когда над ними прокатывалась новая волна. Наконец узел поддался. Катон протянул руку, чтобы сначала закрепить конец верёвки на юнце.
И тут тот молниеносно выхватил веревку у него из пальцев, и, как крыса, бросился карабкаться вверх к спасительной площадке.
- Стоять, идиот! - взревел Катон.
Но тот не слушал. В груди у Катона вскипели ярость и отчаяние, и тут раздался ревущий окрик Макрона.
- Катон! Держись! Большая! Волна идёт!
Катон распластался по плите, вцепился пальцами в каменный край, задержал дыхание. В следующий миг раздался оглушительный грохот – волна ударила по внешней стороне мола, и над головой взметнулось огромное облако брызг. Вода хлынула через прореху в парапете и рухнула по обе стороны. Сквозь рев он услышал, как Макрон орёт Нерону держаться крепче – и тут гигантская масса солёной воды накрыла самого Катона с головой. Что-то ударило его в плечо, вырвав хрип.
И вот – всё схлынуло. Катон глотнул воздуха. Верёвка лежала извивающейся змейкой у него сбоку. Он метнулся взглядом вокруг, но юнца не было ни рядом, ни среди бешеных вод под камнями. Море забрало его, и не оставило ни следа.
С тяжёлым, будто свинцом налитым сердцем Катон собрался, ухватил канат и полез вверх, помогая себе ногами. Макрон и Нерон подтащили его на дорожку, где он распластался, успев укрыться, когда очередная волна ударила по молу. Потом он дополз до парапета и сел, привалившись к холодному камню.
- Я не смог его спасти, - выдохнул он.
- Я видел, - отозвался Макрон. - Он сам виноват. Паника его сгубила. Ещё повезло, что он тебя с собой не утянул.
Катон кивнул. Его всё ещё трясло – страх ещё бился в теле, как пойманная птица. Он спрашивал себя, не сделал бы он сам то же самое, окажись на месте того юнца. Но сейчас не время, хватит. Он усилием воли отбросил мысль и оглядел дорожку, высматривая, как справляются Лемул и остальные. В сгущавшихся сумерках их едва можно было различить – они спасали последних уцелевших, пользуясь тем, что длинный участок парапета ещё держал удар стихии. Всего несколько человек ждали помощи, и Катон понял, что на моле его дело сделано.
Через гавань он видел, как суда бились бортами, как ломались реи и мачты, как сумасшедше хлопали вырванные паруса. Люди, крошечные в этом аду, яростно пытались спасти корабли от новых ударов, опуская рангоут и отталкивая приближающиеся суда дрекольем и шестами. Множество кораблей уже легли на бок или перевернулись, их корпуса тяжело вздымались и падали в хаосе воды и обломков. Катон подумал, сколько же кораблей хлебного флота погибло, и сколько зерна утянуло море. Казалось неизбежным, что Рим вскоре начнёт голодать.
- Ну, хотя бы этих двоих вытащили, - сказал Нерон.
Катон повернулся к нему и кивнул.
- Вытащили… - проговорил он. Он сглотнул, и они обменялись мрачными, короткими улыбками, прежде чем в мысли Катона снова вернулось сознание пропасти между ним и императором. - Благодарю за помощь, Цезарь.
Мгновение опасности прошло – и вместе с ним исчезла та краткая, почти товарищеская связь, возникшая на краю гибели. Макрон неловко прокашлялся, явно собираясь высказаться.
- Эм… насчёт слов, которые я… э-э… употребил в ваш адрес, Цезарь… Прошу прощения. Момент аффекта, накал эмоций и всё такое…
Нерон, кажется, не обратил на него внимания. Он осторожно поднялся на ноги, расправил мокрые складки плаща и, ухватившись за верх парапета, снова уставился на бушующее море, будто, не замечая летящих в лицо брызг.
Катон подтолкнул Макрона плечом и тихо шепнул ему в ухо.
- Пока он задумался, давай-ка отведём этих двоих обратно к причалу.
- Так! - кивнул Макрон и поманил выживших следовать за ним. Те присели, затаившись, дождались, пока очередная волна перекатится через пролом, и быстро перебежали по дорожке к относительно безопасному участку за парапетом. Катон проводил их взглядом, убедился, что они в укрытии, и только тогда подошёл к Нерону.
- Нам нужно уходить отсюда, Цезарь, - мягко сказал он.
Император, казалось, не слышал. Катон задумался, не ошеломил ли его весь пережитый ужас. Он прочистил горло и сказал громче.
- Цезарь?
Нерон продолжал смотреть вперёд. Катон обернулся и понял, что его так поразило. Меньше чем в четверти километра от берега большую корабельную тушу несло прямо на россыпь скал. Прикрывая глаза ладонью от ветра и дождя, Катон разглядел бирему – возможно, один из кораблей сопровождения хлебного флота. Мачта лежала, переброшенная через палубу, обвешанная снастями и лохмотьями парусов, которые метались на ветру. Команда – матросы и морские пехотинцы – что было сил пытались мечами и топорами обрубить обломки. Тем временем гребцы на двух скамьях вёсел отчаянно пытались оттащить судно прочь от скал. Безнадёжно – в бушующем море никакого согласованного гребка быть не могло, и длинные вёсла беспомощно колотились вразнобой. Было ясно: корабль обречён.
- Бедолаги…
- Что? - обернулся Нерон. - Что ты сказал?
- Им уже ничто не поможет, Цезарь.
- Ничто? НЕТ! Этого я не потерплю!
Нерон взметнул руки и, глубоко вдохнув, закричал в ревущее море.
- Нерон, сын божественного Клавдия и потомок Августа, повелевает тебе, о Нептун: даруй спасение тому кораблю и людям на нём! Я повелеваю именем Цезаря! Утихомирь волны и верни их к берегу в безопасности! Такова моя воля!
Вспышка молнии разорвала тьму – и на миг ослепительный свет высек из императора мраморную статую: руки раскинуты, плечи откинуты назад, подбородок гордо вздёрнут. В тот же миг и бирема, и море вокруг неё будто замерли в ледяной дымке, прежде чем сумрак и дождь вновь поглотили всё.
Катон увидел, как с открытого моря накатывает исполинская волна. На ходу она росла, поднимая бирему, накреняя её так, что несколько людей сорвались в воду. А потом корабль, как щепка, рванулся вперёд и со скрежетом, слышным даже с мола, врезался в скалы.
- Нет… - прошептал Нерон и замотал головой. - Этого не может быть! Как ты смеешь?!
Он сжал кулаки и, потрясая ими, взревел в сторону бушующих волн.
- Нептун, я проклинаю тебя! Слышишь?! Да вырвет Юпитер твои глаза и язык! Да сдерёт он твою плоть и разорвёт твои члены – по живому!
Катон инстинктивно отступил на шаг – так безумен был гнев, исказивший лицо императора. Затем он снова посмотрел на обречённый корабль, которого волны швыряли о чёрные скалы. Каждый новый удар дробил его всё дальше. Шторм повернул бирему кормой к берегу, и вскоре от некогда гордого военного судна оставались только клочья кормовой палубы и изящный веерообразный хвост руля, выгнутый над местом, где некогда стоял кормчий. Человек двенадцать ещё цеплялись за изломанные поручни.
- Пощади их! - завыл Нерон. - Ради милосердия, Юпитер Наилучший Величайший, я повелеваю…
Очередная гигантская волна обрушилась на то, что осталось от корпуса, и когда смертоносная масса воды откатила назад, не осталось уже ничего. Лишь щепки, кружащиеся в кипящей пене. Катон успел заметить одного человека – руки мелькнули над водой, но крутой обратный поток рванул его вниз, и он исчез.
Нерон медленно опустил руки. Голова его поникла – скорбь и отчаяние исказили его лицо. Катон секунду колебался, затем шагнул ближе и положил руку ему на плечо.
- Цезарь… Пойдём. Здесь уже ничего не сделать. Прошу.
Нерон поднял голову и кивнул. Катон обернулся и увидел Лемула с его людьми – вместе с несколькими спасёнными моряками они пробирались по дорожке обратно.
- Уходим, - твёрдо сказал он и повёл Нерона вперёд. Они промчались мимо пролома в парапете, ловя момент между волнами, затем поспешили к берегу, где их уже ждали Макрон и остальные.
******
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Шторм выдохся в предрассветные часы, так что, когда над Остией занялась заря, небо было уже чистым, а с моря тянул лишь лёгкий бриз, рябящий ленивую зыбь. Спокойствие после бури будто насмехалось над тем разгромом, что открылся в гавани и вдоль берега по обе стороны порта. Десятки кораблей затонули – над неподвижной водой торчали только мачты. Другие перевернулись, и их обросшие ракушками корпуса покачивались, точно дохлая рыба в пруду. Мелкие суда – рыбацкие лодки, ялики, прогулочные барки – были разнесены в щепки столкновениями с крупными кораблями или раздавлены между ними и причалом; от них остались лишь щепы, плавающие среди обломков и тел, разбросанных по глади порта. Лодки уже ходили туда-сюда, вытаскивая мёртвых, и воздух резал плач родных, когда трупы выкладывали длинным рядом вдоль пристани. Пройдут дни, прежде чем последних утопленников выбросит на берег, чтобы и они получили погребение – или, если никто их не опознает, легли в братскую могилу.
Сам порт тоже пострадал. С крыш зданий сорвало черепицу, с одного склада унесло всю кровлю, и дождь испортил весь груз внутри. Но больше всего поражали потери зерна: огромные запасы, шедшие с конвоем из Сицилии, ушли на дно вместе с судами, когда их настиг шторм. Лишь пять зерновозов уцелели, и даже на них шторм так тряхнул трюмы, что груз сместился, амфоры перебились, а содержимое пролилось в грязные, зловонные лужи внизу – сделав их непригодными к употреблению.
Люди Катона всю ночь помогали в спасательных работах, вытаскивали всё, что ещё можно было выудить с судов у причала. Параллельно они охраняли склады и патрулировали тёмные улицы, удерживая воров и грабителей, которые было ринулись воспользоваться суматохой. Теперь, с наступлением утра, порт казался затихшим, если не считать плача скорбящих, криков чаек, пикирующих на добычу, и команд, которыми капитаны уцелевших кораблей подгоняли людей, пытавшихся разъединить перепутавшиеся суда и вычерпать воду. Одна из центурий стояла на страже у складов и набережной, в то время как их измотанные товарищи спали там, где нашли хоть какой-то угол от ветра.
- Вот же дерьмо… - тихо сказал Макрон, глядя с площадки у подножия маяка. - Разгребать всё это и возвращать порт к нормальной работе – задача не на один день.
Катон сидел неподалёку, прислонившись спиной к основанию маяка. Он кивнул, зевнул и потер затуманенный взгляд. Язык казался деревянным; он сделал глоток из фляги, а остатки плеснул себе на лицо, надеясь хоть немного прийти в себя.
- В лучшем случае – несколько дней, пока расчистят гавань, - заключил он. - А чтобы поднять и раздолбить на части эти суда – ещё дольше. Если император пошлёт за новым зерном, то свежий конвой прибудет не раньше чем через месяц.
- Когда в Риме узнают, поднимется шум, - Макрон бросил взгляд в сторону штаб-квартиры начальника порта, где Нерон с небольшой свитой пережидал ночь. У входа стоял караул преторианцев, опершись о щиты. Макрон почесал щетину. - У Нерона будет забот по горло… Мне это даже на руку. Как думаешь, он простит мне… э-э… крепкое словцо вчера? Кажется, его не часто посылают таким манером, как простого легионера.
- Скорее всего, нет, - Катон коротко усмехнулся. - Но думаю, сейчас у него куда более насущные проблемы. И будут ещё несколько дней. Я бы не слишком переживал. Поспорил бы, что он втайне даже гордится тем, что его хоть на миг приняли за одного из солдат.
Макрон чуть приободрился его словами.
- Надо признать, что, несмотря на всё, что о нём говорят, парень вчера проявил яйца, - добавил он.
- Да… - устало произнёс Катон.
Даже его измученному мозгу не стоило труда вызвать в памяти жуткие картины ночи: ревущий шторм, тот миг, когда верёвку вырвало из его рук, и он вцепился в скалу, ожидая возможности вырваться из-под волны. Умирать можно по-разному, но захлебнуться – это то, чего он боялся больше всего. Он заставил себя отогнать эти воспоминания и сосредоточиться на словах Макрона о Нероне. Катон и сам видел императора иначе после вчерашней ночи. Немногие мужчины добровольно разделили бы тот риск, который для Катона и Макрона был обязанностью. Уж точно не большинство аристократов и придворных.
Он задумался, поставили бы себя заговорщики вокруг Веспасиана под удар так же добровольно, как это сделал Нерон.
- Он удивил меня, - продолжил Катон. - Этого у него не отнимешь.
Но тут же в памяти всплыл миг, когда Нерон стоял у парапета и вопил к богам, требуя, чтобы они услышали и повиновались. Широко раскрытые глаза, надсадный визг – всё это отдавало тревожным фанатизмом. И хуже всего – его уверенность, что он не просто разговаривает с богами, но способен приказывать им. В лучшем случае это было заблуждение; в худшем – признаки безумия. И это тот сорт безумия, которым правитель обладать не должен, а народ – терпеть.
Проблема быть живым божеством состояла в искушении вести себя как бог. Люди такого склада представляли опасность для всех остальных – так думал Катон.
Но если не Нерон – то кто? Кто ещё способен удержать верность легионов и толпы и сохранить тонкий баланс сил, не давая Риму скатиться в ужасы гражданских войн, терзавших страну последние десятилетия Республики? Уж точно не большинство тех, кто собрался у Веспасиана обсуждать свержение императора. Из всех только Веспасиан внушал хоть какую-то надежду на приличного правителя, и тот не подал ни малейшего вида, что он сам метит на трон.
Катон прервал ход своих мыслей.
А может, бывший командир всё-таки лелеял такие амбиции? Что если он играет в долгую партию? Потихоньку собирает вокруг себя сторонников, по шагу прокладывая путь к пурпурной тоге? А его прямолинейность боевого ветерана – лишь ширма, за которой уже начинается осторожная дорога к власти? И использует ли он для этого окружающих, в том числе самого Катона?
Катон надеялся, что нет. Надеялся, что знает Веспасиана достаточно, чтобы быть уверенным: тот держит себя на куда более высокой нравственной планке. Но амбиции – штука коварная. Часто они проявлялись не сразу, а постепенно. И порой становились неизбежностью – во имя общего блага… или самосохранения.
Стремление к власти ради добродетели – скорее исключение, чем правило.
Амбиции должны быть куда крепче.
Его размышления резко оборвались, когда он увидел, как император с приближёнными выходит из штаб-квартиры начальника порта. Пока слуги вели лошадей из конюшен, к Катону стремительно подскочил Тигеллин.
- Поднимай своих людей. Твоей когорте оказана честь сопровождать Цезаря обратно в Рим.
Катон уставился на него пустым взглядом, пока измученный мозг переваривал приказ.
- Чего ты ждёшь, префект Катон? - Тигеллин сложил ладони, подталкивая жестом. - Встать! Шевелись.
Катон поднялся, распрямляясь со скрипом и потирая спину.
- Нам нужно оставить людей здесь, чтобы охранять склады. Городская стража сама не справится.
Тигеллин посмотрел вдоль причала, где кучковались люди, явно готовые к неприятностям. Он снова повернулся к Катону.
- Ладно. Оставишь две центурии. Их потом можно будет отозвать или заменить, если понадобится. Но остальные пусть строятся немедленно. Не вздумай тянуть, префект. Нерон жаждет вернуться в Рим.
- Тогда почему бы ему не ехать без нас?
Ноздри Тигеллина едва заметно дрогнули, и ему пришлось взять себя в руки, прежде чем ответить.
- Потому что Цезарь желает воздать тебе и твоим людям честь за спасённые прошлой ночью жизни. Лично я считаю, что вы просто делали свою работу. Но он смотрит на это иначе. Однако, советую не испытывать судьбу и не задерживать его без нужды.
Не дожидаясь ответа и не добавив ни слова, Тигеллин развернулся и зашагал обратно к императору.
Катон покатил головой, размяв шею.
- Ты слышал. Вторая центурия остаётся здесь с Лемулом и его людьми. Отправь его ко мне.
Макрон поднялся с гримасой и сложил ладони рупором.
- Первая когорта! Третья, четвёртая, пятая и шестая – в строй и готовиться к маршу! Центурион Лемул!
Люди нехотя зашевелились, и глаза Макрона сверкнули. Он зашёлся яростью, шагнув к ближайшей кучке солдат и отвесив пинок тому, кто всё ещё спал.
- Ты, мать твою, оглох? Или уже сдох? Потому что очень скоро ты захочешь сдохнуть, если продолжишь валяться здесь, как залежавшаяся какашка на дне сортирной ямы! На ноги, солдат!
Последнюю фразу он взвизгнул так, что тот несчастный сжался, мигом схватил своё снаряжение и припустил к товарищам. Макрон шёл дальше, награждая таких же медлительных такими же «ободряющими» словами и подзатыльниками. Остальные центурионы и опционы взяли пример, поднимая своих измотанных людей и вгоняя их в порядок.
Лемул подбежал и отдал честь.
- Вызывали, командир?
Катон с удовлетворением отметил, что старый служака выглядит так, будто вовсе не знает усталости, несмотря на вчерашний марш и ночные опасные работы.
- Я веду большую часть когорты обратно в Рим. Похоже, нам выпала честь быть эскортом Цезаря.
Бровь Лемула поползла вверх.
- Для нашей братии это почёт, скажу я вам. За все мои годы такого не бывало. Да и при Тигеллине такого бы точно не дождались.
Катон пропустил замечание мимо ушей.
- Вторая центурия остаётся здесь вместе с твоими людьми – под твоим командованием. Проследишь, чтобы никто не полез в склады, и чтобы на улицах не было беспорядков. Применяй любую силу, какую сочтёшь нужной. Остаёшься до получения дальнейших приказов.
- Есть, господин.
Катон уловил лёгкое напряжение в голосе – Лемулу, видимо, было неприятно оставаться в стороне от императорского эскорта.
- Передай своим людям, что они отлично потрудились прошлой ночью. Когда вернутся в лагерь – пусть получат день увольнительной.
Лемул улыбнулся.
- Это им понравится.
- Всего один день, - добавил Катон. - А потом – обратно к тренировкам.
- Жду не дождусь.
Они обменялись салютами, и Лемул быстро вернулся к своим людям, которые с нескрываемым удовольствием наблюдали за тем, как другие готовятся к маршу. Катона всегда забавляло, как солдаты любят смотреть, когда кому-то достаётся служба тяжелее, чем у них самих. В ответ же воины других центурий выкрикивали ругательства и обещания наведаться к женщинам тех, кто остаётся в Остии.
Когда последние люди заняли свои места, Макрон рявкнул команду. Солдаты выровняли строй и встали «вольно».
- Когорта к маршу готова, командир!
- Очень хорошо, центурион.
Застёгивая ремни шлема, Катон занял место во главе центурии, которая должна была вывести колонну из порта. Императорский отряд и преторианцы уже были в седле, и Нерон ехал впереди, принимая приветствия каждой центурии по очереди. Он натянул поводья, когда достиг Катона, и заговорил громко, так чтобы слышали все.
- Нам доставляет огромное удовольствие видеть столь доблестных людей, префект Катон. Будь уверен: Цезарь не забудет того, что они сделали прошлой ночью. Им есть чем гордиться.
«Приукрашивает», - подумал Катон. Его люди сделали лишь то, что должны, и в основном поддерживали порядок. Лишь Лемул и его ребята действительно рисковали шкурами. Но Катон не возражал против похвалы – для духа солдат это было полезно.
- Цезарь слишком добр.
- Отнюдь. И я не забуду и храбрость их командира.
Катон склонил голову в благодарность, успев заметить, как Тигеллин немного позади императора метнул в него гневный, кислый взгляд.
- В путь! - объявил Нерон и повёл свой небольшой конный отряд по главной улице к городским воротам.
Катон выдержал дистанцию в десять шагов и затем вывел вперёд первую центурию. Остальные последовали за ним, явно стремясь вернуться к уюту римских казарм.
Небо ещё оставалось хмурым, но по мере того как утро тянулось, лучи солнца время от времени прорывали облака и мягко ложились на землю. Несмотря на мокрую одежду и сырую амуницию, настроение у людей заметно поднялось. Не осталось и следа от мрачного раздражения вчерашнего марша. Они изменились – так, как меняются солдаты, прошедшие вместе через трудности. Теперь они были куда больше похожи на тех воинов, какими Катон хотел их видеть.
Кто-то в головной центурии завёл походную песню, и её быстро подхватила вся колонна. Впереди Нерон обернулся в седле и ухмыльнулся – как и подобает командиру, у которого за спиной идут бодрые, довольные воины.
- Сегодня они прямо сияют, - заметил Макрон Катону. - Пусть бы так и дальше.
Он внимательно посмотрел на друга, встревоженный его тоном.
- Что с тобой, парень? Погода хорошая, настроение отличное, мы у императора почти любимчики. Наслаждайся моментом.
- Наслаждаюсь.
- Если это твое довольное лицо, то хрен знает, как ты выглядишь, когда ты недоволен.
Катон невольно улыбнулся.
- Вот так лучше! - Макрон хлопнул его по плечу. - Мы ещё сделаем из тебя оптимиста.
- Я предпочту оставаться реалистом.
- Да ну? Тогда по-реальному: что тебе сейчас не нравится?
- Кроме того, что почти весь зерновой конвой лежит на дне моря? В Риме будут проблемы.
- Первый раз, что ли, задержки с зерном? Именно для таких случаев и держат хороший запас в складах Форума Боариума. Ну, цены подрастут ненадолго, но если чернь начнёт ворчать – Нерон сбацает пару дней гладиаторских боёв или ещё каких-нибудь колесничных гонок. Толпа моментально переключится. Всегда работало. Так что подбородок выше и хватит киснуть.
Катон понимал, что друг говорит разумные вещи, однако назойливое чувство тревоги и ожидания беды продолжало саднить в глубине сознания. Он слишком хорошо знал себя – такой уж у него характер, и ни логика, ни бодрая бравада Макрона не могли это изменить. Тем не менее он решил изобразить улыбку – ради солдат в строю.
- Вот так-то! - рассмеялся Макрон и, набрав побольше воздуха, присоединился к хору остальных, громогласно выводя особенно непристойные строчки походной песни. Через мгновение Катон тоже подтянулся и почувствовал, как напряжение внутри начинает понемногу отпускать.
Они прошли почти половину пути до Рима, когда Нерон отвёл коня в сторону, махнул своему эскорту продолжать движение вперёд и сам откатился назад – к голове когорты. Макрон и Катон мгновенно смолкли и склонили головы в приветствии, когда император повернул коня, чтобы ехать рядом с ними. Несмотря на свежую смену одежды, волосы Нерона были спутаны, как после ночёвки в конюшне, а вместо привычной бледности на щеках проступил румянец, и держался он куда более расслабленно, чем когда-либо видел его Катон.
- Осталось уже недалеко, офицеры, - начал он слегка неловко. Кивнул назад через плечо. - Ваши солдаты сегодня в хорошем голосе. Я всерьёз подумываю выставить их хором в следующей пьесе, которую напишу. Что скажете?
Макрон фыркнул.
- Не знаю, Цезарь. Мы с префектом и так по уши заняты, пытаясь сделать из них приличных солдат. Понятия не имею, с чего начать, чтобы лепить из них актёров. Это уж работа для политиков. Они в этом куда лучше нас разбираются.
Нерон расхохотался.
- Тут ты прав, мой друг! Актёры – каждый до последнего. Вот только не слишком хорошие. Я-то в этом ремесле разбираюсь и плохую игру за версту чую.
Катон едва удержался от кривой усмешки – сомнительное заявление, учитывая, как охотно император принимал самую топорную лесть за чистую монету.
Нерон разошёлся.
- Мне нужны хорошие люди вокруг. Да, я счастлив иметь таких советников, как Сенека и Бурр, и таких приятелей, как Тигеллин. Но мне нужны и те, кому я могу доверять. Люди, которые не побоятся назвать вещи своими именами. Которые готовы высказаться… - он сделал паузу. - Достаточно честные, чтобы сказать… как там было? Ах да! «Держи крепче, тупица! Это же просто верёвка, а не грёбаная змея!» - вот такие слова.
Макрон поперхнулся и сбился с шага, продолжив идти уже не поднимая глаз. Нерон снова громко расхохотался.
- Может, вставлю эту реплику в какое-нибудь своё сочинение. Вдохновляюще, фурии тебя побери, вдохновляюще. Не бойся, центурион Макрон. Я ценю твою прямоту и солдатскую речь… Только не делай это привычкой, ладно? - Он наклонился в седле и дружелюбно похлопал Макрона по шлему. Затем тронул коня и поскакал вперёд, чтобы присоединиться к свите.
Макрон тяжело выдохнул.
- Вот же ж… трахни меня Марс …
Катон покачал головой.
- Да ты просто баловень Фортуны, брат.
Макрон оглянулся с выражением чистого ужаса.
- Да что, в самом деле, на меня нашло, когда я это ляпнул?
- «Нашло» - значит думал, - сухо напомнил Катон. - В чём проблема? Ты только что выбрался сухим из воды после того, как окликнул Цезаря так, что любому другому давно бы голову отрубили. Наслаждайся моментом.
Макрон зыркнул.
- Ха-ха, очень смешно, на хрен.
Впереди Нерон и его свита осадили коней и о чём-то оживлённо советовались. Катон отдал приказ остановиться, и песня мгновенно оборвалась.
- Что там теперь? - Макрон вытянул шею, пытаясь разглядеть императора и его спутников.
Взгляд Катона метнулся дальше – к далёкой столице. Его рост позволял увидеть то, что вызвало смятение. Даже в такой ясный день над Римом всегда висела грязноватая дымка. Но сейчас сквозь неё поднимался густой столб дыма – слишком массивный, чтобы быть чем-то мелким.
- Пожар, - сказал он.
- Пожар? Где? - Макрон заметался взглядом.
Катон указал вперёд.
- В Риме.
Макрон поднялся на цыпочки и тихо выругался сквозь зубы.
- Сначала шторм, теперь это, - промолвил Катон. - Боюсь, худшее ещё впереди.
Макрон дёрнулся, как от удара.
- Петронелла… Бардея… Милостивый Юпитер Наилучший Величайший… пощади их. Умоляю…
******
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Император со свитой умчались во весь опор, и Катон приказал колонне возобновить марш, добавив ходу, чтобы как можно скорее достичь города. Следа от прежнего приподнятого настроения не осталось: люди спешили по дороге с мрачными лицами. Впереди столб дыма рос и ширился, вздымаясь над маревом всё выше. Приблизившись, Катон и Макрон увидели клубящиеся завихрения чёрного дыма, а затем – дрожащий, искристый отблеск пламени на фоне храмового комплекса на Капитолии. Огонь полз в сторону Виминала, и Макрон с тревогой прикусил губу.
- Петронелла справится, - сказал Катон. - Если будет хоть какая-то опасность, она улизнёт вместе с Бардеей.
- Дай боги, чтоб ты был прав… А если начнётся паника?
Замечание было по делу, и Катон это знал. Большинство улиц Рима и в обычные-то дни были узкими и труднопроходимыми, особенно во время игр или празднеств. А уж если люди в страхе бегут от опасности – эти же улицы превращаются в пробку, да ещё и смертельно опасную.
- Петронелла знает, что делать, - заверил Катон. - Если кто и способен выбраться из любой передряги – так это она. Ты же сам это знаешь.
Макрон кивнул.
- Верно.
Не было сомнений: пожар только набирал силу. «Судя по всему, его сердце полыхало в районе Форума Боариума, у самого Тибра, а не среди жилых кварталов. Это давало какое-никакое утешение», - размышлял Катон. У большинства жителей, чьи дома лежали на пути огня, ещё было время уйти, пока пламя не поглотило тесные инсулы, лавки и частные жилища, которые были вечной добычей для огня, вспыхивавшего в городе раз за разом. И всё же многие жили прямо над своими лавками на Форуме Боариуме – и сейчас рисковали потерять всё, чем зарабатывали на жизнь.
На фоне разрушений, оставленных бурей, пожар выглядел дурным предзнаменованием. Будто боги отвернулись от Рима и швыряли в него кару за карой. «И за что, собственно?», - подумал Катон. Как бы там ни было, ясно одно: найдутся те, кто воспользуется бедами, чтобы ткнуть пальцем в тех, кого им давно хотелось ослабить или вовсе прибрать к рукам. Одни станут обвинять в пожаре какие-нибудь малые общины столицы. Другие заявят, что безбожность времён вызвала гнев богов. Третьи укажут на человека, который правит Империей и, по божественному статусу, служит связующим звеном между народом и небесами. Они возложат на Нерона ответственность и за бурю, и за пожар – и зададутся вопросом, не лучше ли Риму жить без него. Те самые люди, что несколько дней назад пытались втянуть Катона в свою заговорщицкую игру.
Катон почувствовал резкий, почти злой всплеск отвращения к мысли, что кто-то способен вот так цинично наживаться на страданиях людей. К тому же его собственное отношение к Нерону изменилось: он уже не был столь уверен, что император то чудовище, каким его выставляли.
С последнего холма перед городскими воротами Катон и Макрон наконец увидели истинный масштаб новой беды, обрушившейся на римлян. Действительно, эпицентр огня находился на Форуме Боариуме – особенно в том нагромождении складов, что тянулось вдоль реки. Огромные языки пламени взвивались вверх из зданий на причале и из плотно стоящих барж, пришвартованных бок о бок. Даже суда, стоявшие дальше от берега, уже полыхали, и несколько горящих остовов, подхваченных течением, проплыли мимо Катона и его людей, когда они двигались вдоль Тибра.
Люди толпами высыпали за стены, неся самое ценное или толкая перед собой тележки, нагруженные всем, что успели схватить. Их бегство замедлялось трущобами, облепившими стены, и лишь выбравшись к открытому месту, они останавливались, чтобы обернуться и с отчаянием посмотреть на охваченную огнём родную столицу.
Навстречу по дороге бежал опцион преторианской гвардии. Измотанный, он пристроился рядом с Катоном, вскинул руку в приветствии и только после этого смог выдавить из себя слова.
- Префект Катон… Бурр приказал вам и вашим людям… явиться к нему на ближний конец Большого Цирка.
- Передай, что будем там, как только сможем, - велел Катон. - Но нам придётся проталкиваться сквозь тех, кто бежит из города. А что с остальными моими людьми? Двумя когортами, что оставались в лагере?
- Их уже бросили на тушение пожара, господин. Почти всех преторианцев тоже. Но пока что это битва, которую мы проигрываем.
Катон кивнул.
- Доложи Бурру.
Опцион развернулся и побежал обратно, лавируя сквозь поток людей, хлынувший из ворот. Лёгкий ветер разносил дым, и тот стелился тяжёлой пеленой, сквозь которую солнце едва проглядывало. Хотя был лишь поздний полдень, казалось, что наступили сумерки. Катон повернулся к Макрону.
- Придётся пробиваться через ворота и улицы, иначе к Бурру не попадём. Передай по колонне – пусть сомкнутся плотным строем. Будем щитами пробивать путь, а копья опустим – вдруг кому-то взбредёт в голову создавать проблемы.
- Ради такого я их и муштровал. Посмотрим, чему научились, - усмехнулся Макрон и затрусил вдоль колонны, передавая приказ.
Когда он вернулся, оба офицера заняли место позади первого контуберния третьей центурии – так они могли контролировать продвижение. Команда была подана, воины подняли щиты и зашагали по дороге. Жители перед ними расступались, и колонна двигалась довольно уверенно. Но у окраины трущоб беглецов стало так много, что им приходилось втискиваться в узкие проходы по сторонам, лишь бы не оказаться под ногами солдат. Перед самыми воротами толпа уже превратилась в плотную, медленно текущую человеческую массу, которая едва могла отползать от надвигающейся опасности.
- Так дело не пойдёт, - буркнул Макрон. - Мы через эту свалку не пролезем. Надо их сдвинуть. Время копий.
Катон нехотя кивнул.
Макрон сложил ладони рупором и рявкнул так, чтобы слышали и солдаты впереди, и толпа.
- Первые два ряда! Копья вперёд!
Передний ряд опустил острия на уровень груди толпы, а второй поднял свои на высоту плеч, выставив их над щитами - грозный частокол, от которого любому здравомыслящему хотелось бы убраться. Послышались крики ужаса, люди рванули к переулкам и хлипким лачугам по обеим сторонам, некоторые из которых посыпались под напором. Испуг быстро перерос в панику – люди спотыкались и падали, их топтали другие, не успевшие остановиться. Но Катон знал: сейчас нельзя тратить время на спасение каждого. Он должен был ввести своих людей в город, чтобы помочь остальным солдатам, которые сражались с огнём, жравшим Форум Боариум и грозившим подточить трущобы у подножия Авентинского холма. Лучше несколько погибнут здесь, чем сотни сгорят заживо, если его люди не успеют сыграть свою роль в сдерживании этого пламени.
Колонна продолжала двигаться ровным, неумолимым шагом, гнав перед собой людей и заставляя толпу расступаться под вопли ужаса и возмущения. Мгновение спустя с левой стороны в Катона метнулся небольшой камень. К счастью, человек промахнулся, и он перелетел через головы солдат, угодив в людей на противоположной стороне.
- Щиты вверх! - рявкнул Макрон. - И держать! Жить хотите – держать!
Подгонять никого не пришлось: с обеих сторон посыпались новые снаряды – камни, обломки досок, черепки разбитой посуды и даже горсти грязи вперемешку с дерьмом. Воздух наполнился глухими ударами и дребезгом попаданий, перемешанными с яростным ревом толпы, мимо которой протискивалась колонна. Какие-то снаряды достигали цели, звеня по шлемам и стегая открытые руки и ноги. Те немногие, кто был ранен, смещались в центр колонны, а их места сразу занимали товарищи из задних рядов.
Тень легла на головы первых рядов, и Катон взглянул вверх – прямо перед ними поднимались арки городских ворот.
- В левую арку!
Передний ряд сразу сместился, как и рассчитывал Катон, и люди, толпившиеся перед ними, поспешили метнуться к другой арке, лишь бы избежать столкновения с вооружёнными солдатами. Как только первая шеренга вышла на широкую улицу за воротами, Макрон проревел вперёд.
- Дорогу!
Здесь толпа была уже не такой густой и могла держаться подальше, пока колонна ускоряла шаг и направлялась к закруглённой громаде дальнего конца Большого Цирка. Над головами вихрем кружились дым, зола и огненные искры, а гул пламени и редкие грохоты обрушивающихся стен и балок отражались от зданий по обе стороны улицы.
Чем ближе колонна подходила к очагу пожара, тем реже попадались люди, и Макрон приказал поднять копья и опустить щиты – опасность со стороны разъярённой толпы миновала. Улица вывела на широкое пространство вокруг Большого Цирка, и там Катон увидел Бурра и горстку его штабных офицеров, которые пытались привести в порядок усилия по борьбе с бушующим адом.
- Остановить людей здесь, - приказал Катон, прежде чем поспешить к командиру Преторианской гвардии. Бурр поднял взгляд, но, закончив отдавать распоряжения одному из своих, лишь тогда махнул Катону, чтобы тот подошёл.
- Ты не очень-то торопился. - Он даже не дал Катону возможности объясниться и сразу указал в сторону Форума Боариума. Там над рыночным комплексом и складами вздымались гигантские дрожащие полотнища огня, и даже с расстояния в несколько сот шагов Катон ощущал, как от пожара волнами катит жар. - Нужно создать противопожарные заграждения, иначе пламя прорвётся дальше рынка. Твои люди помогут преторианцам снести всё, что можно, между этим местом и Тибром. Остальные твои когорты делают то же самое на противоположной стороне. Стражники и преторианцы бьются с огнём меж двух линий. В акведуках воды много, но насосов и вёдер – кот наплакал. - Он пожал плечами. - Вот такой план. И твоя роль в нём. За работу.
- Нам нужны инструменты – кирки, крюки и верёвки.
Бурр кивнул на ряд повозок у Большого цирка.
- Там. Бери, что нужно. И пошевеливайся, парень!
Бойцы когорты сложили щиты и копья у повозок и столпились вокруг, пока офицеры раздавали инструменты. Катон подумывал приказать им снять доспехи, чтобы не таскать лишний вес, но решил, что от падающих балок и обломков они будут куда лучше защищены в броне. Получив всё необходимое, он повёл людей к огню.
На улицах ещё оставались горожане – кто цеплялся за своё имущество до последнего, надеясь, что огонь их минует. Другие, завидев солдат, разворачивались и пускались наутёк.
- Хреновы мародёры, - проворчал Макрон. - Хочешь, если кого поймаем, я… ну, сам понимаешь, займусь делом?
- Сейчас не до этого. Продолжаем.
Жар всё усиливался по мере того, как они приближались к Форуму Боариуму, и Катон чувствовал, как пот стекает по лицу. Они вышли из последней узкой улицы и оказались на рыночной площади. Огонь был ещё в нескольких зданиях от рынка и вздымался устрашающей стеной сверкающих красных и золотых языков под клубящимся дымом. Рёв и треск сопровождались грохотом падающих черепиц, взрывами лопающихся балок и криками преторианских офицеров, которые управляли рабочими группами, начавшими ломать склады, выходившие задней стеной на рынок.
Трибун, увидев прибытие Катона и его людей, подбежал к ним.
- Господин, со складами мы справимся. Вашим людям нужно разобрать рыночные прилавки и приняться за жилые дома вон там, на спуске к реке. Сколько вас?
- Четыре центурии.
- Четыре центурии?.. - трибун оглядел колонну, входящую на рынок. - А где остальные городские когорты?
- Уже задействованы по другую сторону пожара.
- Четырёх центурий недостаточно.
- Это всё, что есть. Так что лучше позволь нам заняться делом и возвращайся к своим людям.
- Да, господин.
Катон окинул взглядом прилавки, занимавшие пространство между колоннами зданий по обе стороны Форума Боариума. Многие были опрокинуты, товары рассыпаны по каменным плитам. Другие стояли целыми – доверху набитые корзинами с продуктами, кучами дешёвой глиняной утвари, тюками ткани. Всё ценное либо вытащили владельцы, либо утащили мародёры.
- Макрон, пусть люди разберут прилавки и свалят весь хлам вот на эту сторону рынка. Надо очистить место от всего, что горит.
- Есть, командир.
- И проследи, чтобы никто не решил отложить себе что-нибудь «на потом».
Оставив Макрона организовывать рабочие группы, Катон подошёл осмотреть жилые дома. Уже издали было видно, что это типичные постройки этих кварталов: старые, обветшалые, давно не знавшие ремонта. Ближайший даже подпирали наклонённые из улицы балки. Трещины тянулись вверх по стенам, а сами здания источали кислый запах блевотины, гнилых овощей и многодневных нечистот. Снести их будет несложно, но работа тяжёлая и опасная, особенно учитывая, как быстро нужно всё сделать.
Макрон снял шлем, чтобы вытереть пот, пока наблюдал, как его люди опрокидывают прилавки и разбирают их в щепки. Остатки навесов, столбов и торговых столов сваливались в кучу на той стороне рынка, что была дальше всего от пламени, солдаты работали до изнеможения под палящим жаром. Как только площадка была очищена, он приказал перебраться к ближайшему жилому дому, где Катон проверял, насколько крепко стоит одна из подпорок. Макрон поднял глаза – здание высилось в четыре этажа. Как это обычно бывало в трущобных кварталах Рима, лучшие комнаты находились внизу, ближе к улице, а выше помещения становились всё теснее, дешевле и, соответственно, хуже.
- И как мы это будем валить?
Катон напряг уставший мозг.
- Начнём с этих подпорок. Это должно уложить здание довольно быстро. Дальше по улице к реке есть ещё несколько таких же – с ними будет то же самое. Остальные придётся валить, выбивая несущие стены и пытаясь хоть как-то контролировать обрушение.
- Легко сказать… Парням придётся дергать со всех ног, если рухнет не туда.
- Ну да. Именно так. Значит, за работу.
К четырём подпоркам первого дома привязали канаты, отвели их к рыночной площади, где солдаты выстроились и натянули линию.
- На счёт три! - Макрон поднял руку. - Раз! Два! Три! ТЯ-НИ!
Люди навалились изо всех сил, подгоняемые офицерами, и первая подпорка дёрнулась и рухнула. Солдаты на линии пошатнулись, некоторые даже потеряли равновесие. Катон увидел, как на первом этаже пошла трещина, штукатурка осыпалась. Остальные подпорки поддались почти сразу, и с глухим грохотом дом рухнул в удушливом вихре пыли, который быстро рассеялся, открыв груду развалин.
Макрон откашлялся, прочистил горло и сплюнул:
- Ну, это было несложно. И сколько нам ещё таких класть?
- Ещё восемь до самой реки. Пять из них подпёрты так же, как этот. Остальные стоят крепче и с ними будет сложнее. Это займёт время.
- А времени у нас совсем нет, парень, - буркнул Макрон, кивая на пламя, которое уже подбиралось к улице, где должен был пройти антипожарный разрыв.
Катон оглядел плотно набитые жилые дома, у следующего уже копошились его люди, готовя его к сносу.
- Если огонь ворвётся туда, его уже ничем не остановишь. Надо работать быстрее.
Следующие четыре здания рухнули по той же схеме: три легли сразу, как только подпорки выдрали. Четвёртое же упрямо стояло, и пришлось использовать крепкие железные крюки и дополнительные канаты, чтобы дотащить дело до конца. Когда пыль осела, Макрон уже гнал людей прочесывать завалы, вытаскивая всё дерево и прочий горючий хлам, чтобы бросить его к куче от рыночных прилавков. Всё это время пламя подбиралось всё ближе, а жар больно жалил голые руки и лица солдат, которые рвали жилы, пытаясь остановить огонь.
Катон заранее осмотрел снаружи ближайшее из оставшихся зданий и углём из лавки кузнеца на соседней улице отметил участки, по которым нужно было бить кирками и импровизированными таранами, чтобы ослабить конструкцию. Когда Макрон и назначенная на снос центурия собрались вокруг, Катон быстро изложил план.
- Сначала кирками. Разрыхлить штукатурку и кирпичи на углах. Потом – тараном. Один угол за раз. Не буду вам врать – работа будет дерьмовая. Дом может рухнуть в любой момент, так что уши держать востро. Если я скомандую «Бежать!» - бросаете таран и убираетесь к церберовой матери, как зелёная команда на скачках.
«Зелёные» были любимцами преторианцев, подражавших императору, и эта реплика вызвала у солдат смешки и издёвки, как Катон и рассчитывал. Он усмехнулся.
- Ладно, даже быстрее, чем «зелёные»! А теперь – кирки в дело! Покажи им, как надо, центурион Макрон.
- С удовольствием, командир.
Макрон театрально сплюнул на ладони, ухватил инструмент и шагнул к ближайшему углу. Уперев ноги, он занёс кирку и изо всей силы врезал в стену – штукатурка и куски кирпичей разлетелись в стороны. Остальные бойцы последовали его примеру, а Катон отошёл на шаг, чтобы наблюдать за зданием и высматривать первые признаки обрушения. Жар и клубы дыма мешали дышать, но он только сильнее подгонял людей взглядом.
И тут наверху он заметил движение: узкий деревянный балкончик на верхнем этаже просел на одном конце, оторвался и начал падать.
- Берегись! - крикнул он.
Ближайшая группа шарахнулась в сторону, и балкон с грохотом рухнул на мостовую. Один из солдат нервно хихикнул и тут же нарвался на Макрона.
- Что, к фуриям, смешного? Никогда раньше балконы на голову не падали? Обычный денёк в армии! А теперь задницу в движение! Для тебя у Цезаря не почасовая оплата!
Воздух наполнился ритмичным звоном кирок, вгрызающихся в стену. Вскоре Катон заметил лёгкую дрожь, и несколько черепиц рухнули на улицу.
- Пошло! Бегом, парни!
Макрон и остальные сорвались с места, отбегая от подножия здания, пока на стенах раскрывались трещины, а верхние этажи медленно наклонялись к соседнему дому. Снова раздался оглушительный рёв, взрыв пыли – Катон прикрыл глаза, зажал рот и нос, когда облако накрыло его. Он подождал мгновение, прежде чем прищуриться. Макрон издал победный вопль.
- Два по цене одного!
Здание рухнуло вместе со своим соседом. От них осталась лишь рваная линия первого этажа среди завалов.
- А ну не стоять столбами! - рявкнул Макрон. Он откашлялся, сплюнул и продолжил. - Разбирай брёвна!
Солдаты кинулись вперёд, а двое офицеров осмотрели обстановку. Оставалось снести ещё один дом, но разрыв между жильём вдоль Тибра и складским кварталом, где бушевал огонь, уже превышал метров тридцать.
- Надеюсь, хватит, - пробормотал Макрон.
- Должно хватить, - отозвался Катоy, кивнув на завесу пламени за крышей последнего склада перед разрывом. - Когда этот дом ляжет, расширять прорыв будет уже некогда. За дело.
Макрон вывел людей на позиции, затем занял место за углом от Катона. Он оказался прямо на берегу реки. Между стеной и сваями, вбитыми в дно Тибра ещё поколениями раньше для поддержки построек, нависших над водой, оставалась узкая полоска – едва ли в два шага шириной перед отвесным падением в бурное течение в трех метрах внизу. Боковая дверь висела на одной петле, открывая грязный коридор и нижний пролёт лестницы.
- Смотрите под ноги, парни. Когда префект скажет «всё!», я не хочу, чтобы кто-то из вас сиганул в реку и испортил мне день тем, что придётся прыгать за вами.
Один из солдат покачал головой с притворным восхищением.
- Вы бы ради нас так сделали, дорогой центурион?
- Может быть, - хмыкнул Макрон. - А может, я сам вышвырну вас, сукиных сынов, туда для развлечения… За работу!
Они ударили с удвоенной яростью – каждый чувствовал, как всё сильнее жарит кожа от подбирающегося огня. Грязные куски штукатурки отлетали легко, следом – кирпичи, отсыревшие за годы соседства с Тибром. Макрон ощущал, как мышцы горят от напряжения, а всё тело ноет после двух дней марша и жалких крошек сна. Пот капал с бровей, и он на миг остановился, вытирая лицо тыльной стороной руки. Именно в этот момент он услышал – жалобный крик, едва различимый сквозь треск пламени и звон кирок. Он на мгновение решил, что ему померещилось, и напряг слух, вслушиваясь в направление звука. Крик повторился – уже отчётливее, не оставляя сомнений.
- Там ребёнок…
Ближайший солдат опустил кирку.
- Что, командир?
- Тсс! Слушай!
Тишина. Солдат пожал плечами.
- Говорю тебе, я слышал. - Макрон поднял взгляд на пятый этаж, где ставни болтались настежь. И снова – еле слышно, но достаточно, чтобы мороз по коже. Макрон бросил кирку и рванул ко входу, оттолкнув обломки двери.
- Господин? - окликнул солдат. - Что вы делаете?
- Пойду найду ребёнка. А вы работайте. Вернусь быстрее, чем спаржа доварится.
Макрон исчез за дверью, и солдат услышал, как его калиги громыхают по лестнице. Он покачал головой и снова принялся разбивать кирпичную кладку.
На другом конце здания Катон всматривался в огонь и прикидывал, что они, пожалуй, успеют закончить работу, но лишь чудом, с минимальным запасом времени. Всё же в животе неприятно сжалось, будто сам огонь тянул нервы в тугой узел, пока он почти мысленно подталкивал дом к обрушению.
- Ну же, Дисовы дети… давайте! - процедил он яростно.
Раздался глухой хруст, и ближайшая стена дёрнулась – сверху начали падать обломки. Катон сложил ладони рупором и перекричал грохот.
- Поехала!
Люди, давно готовые к опасности, бросились через завалы так быстро, как только позволяли ноги. И, кажется, удача наконец-то решила им подмигнуть: дом ещё держался, давая им драгоценные мгновения, чтобы уйти на безопасное расстояние.
Катон ждал, но больше никакого движения. Он боялся, что придётся снова гнать людей к зданию, чтобы добить его, рискуя, что оно рухнет в один миг и похоронит их под собой. И тут он увидел, как стена, обращённая к улице, складывается внутрь, увлекая крышу, а следом и остальные стены пошли за ней. Катон снова зажмурился, прикрыл рот и нос – и вместе с облаком пыли почувствовал накатывающую волну облегчения: противопожарный разрыв создан. Какой-никакой, но есть. Он и его люди сделали своё дело, сделали честно и храбро, и он испытывал к ним искреннюю гордость.
Когда пыль начала оседать, он крикнул.
- Всё! Заканчиваем! Возвращаемся на край рынка и строимся по центуриям!
Из тающих клубов пыли стали выбираться фигуры – люди настолько покрытые грязью и пеплом, что в колеблющемся, зловещем свете пламени их едва можно было различить друг от друга. Катон взглядом искал поперечный гребень на шлеме Макрона. Огонь уже пожирал склады по другую сторону разрыва, и жар становился почти нестерпим. Некоторые из его людей едва держались на ногах от изнеможения.
- Шевелитесь, пока нас тут не поджарило!
Люди проходили мимо, но Макрона всё не было.
- Центурион Макрон!.. Макрон! Уходим!
Он моргнул, стряхивая из глаз мелкую пыль, щурился, пытаясь разглядеть завалы, когда один из солдат подошёл, откашлялся и сплюнул, прочищая горло.
- Командир… - выдавил солдат и болезненно закашлялся. - Его нет.
- Что? Что ты несёшь? Кого «нет»?
И пока он задавал этот вопрос, холодный ужас уже сжимал ему сердце.
- Центурион Макрон, господин. Он был внутри, когда дом рухнул.
- Внутри? Да что за проклятая чепуха?
- Он вбежал, командир. Я сам видел. Он поднялся по лестнице.
- Зачем?! - рявкнул Катон.
Дикий, искажённый яростью взгляд префекта заставил солдата инстинктивно отшатнуться.
- Господин… он сказал, что услышал кого-то внутри. Говорил, что это ребёнок. Сказал, что вернётся как можно быстрее. Но… - он беспомощно махнул на груду обломков.
На миг всё словно застыло. Катон смотрел на наваленные друг на друга руины – настолько перемешанные, что трудно было даже угадать, где стояло какое здание. Каждый нерв его протестовал, отказываясь принять мысль, что Макрон лежит там, размолотый камнем и деревом.
Он уже открыл рот, чтобы приказать людям вернуться и начать поиски, когда раздался грохот: крыша соседнего склада обрушилась. Сквозь образовавшийся провал вырвалось пламя и лизнуло кроваво-красное облако дыма над городом. Жар ударил так сильно, будто по нему приложились кулаком. Катон и солдат пригнули головы и прикрыли лица руками.
Поздно. Уже слишком поздно. Макрону ничем нельзя было помочь. Даже если – чудом – он пережил обрушение последнего дома, его тело было бы переломано насквозь, а сам он зажат под завалами. И там его бы просто заживо зажарило, даже если бы противопожарный разрыв удержал пламя. От самой мысли Катону стало дурно, и он молился лишь о том, чтобы его друг погиб сразу и избежал ужаса сгореть живьём.
- Префект! - солдат схватил его за рукав и рванул прочь от развалин. - Нам нужно уходить! Сейчас же!
Катон молча кивнул, когда тот развернулся и побежал прочь от жара. Сам он задержался ещё на мгновение – ровно столько, сколько мог вынести, - затем сгорбился и тоже рванул, вынужденный оставить всё позади.
******
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Макрон взлетел на первый пролёт лестницы и замер на площадке. Доски под ногами слегка дрожали от ударов кирок и глухого буханья бруса, которым били как тараном. Он прислушался, стараясь уловить тот самый крик, который услышал раньше, хоть как-то выхватить его из грохота разбираемого здания и рёва пламени.
И снова – вот он. Тонкий, жалобный вой. Макрон рванулся на следующий этаж и проверил по очереди все четыре крошечных помещения – грязные комнатушки, пропахшие человеческим запахом. Пусто. Оставался только последний этаж. Добравшись до него, он услышал, как Катон орёт предупреждение, и звук кирок с тараном мгновенно смолк.
- Вот дерьмо… - выругался Макрон.
Он вломился в первую дверь, быстро осмотрел потертые циновки, брошенные тряпки и горстку вещей. Звук повторился – из квартиры напротив. Макрон развернулся и перескочил узкую площадку. Лихорадочно осматриваясь в поисках ребёнка, он заметил движение в маленьком ящике у распахнутого окна и бросился туда. Внутри, среди обрывков ткани, сидел коричневый щенок, виляющий хвостом и издающий тот самый высокий, жалобный писк.
- Да вы издеваетесь… - пробормотал Макрон.
Пол под ногами пошёл ходуном. Макрон схватил щенка, прижал к себе и развернулся, бросившись прочь.
Черепица уже пробивала стропила и с шумом осыпалась на пол, когда он выскочил на площадку и помчался вниз, прыгая через три ступени махом. Вокруг всё тряслось, воздух был насыщен звуками рушащегося здания. На следующей площадке лестница впереди рухнула вниз, образовав зияющую пропасть и отрезав путь к спасению.
Не раздумывая, Макрон метнулся в одну из пустых квартир и бросился к выходу на шаткий балкон. Вокруг валились черепицы и кирпичи. Он не стал думать. Уперев ноги, на секунду собрался и рванул вперёд, прыгнув через узкую щель между домом и крышей соседнего склада.
Во время прыжка его зацепили куски падающих обломков, в ушах засвистел воздух, а затем он тяжело ударился о крышу, так что из лёгких вышибло воздух. Черепицы обрушились вокруг, и Макрон со щенком рухнули на кучу хвороста и старых мешков, смягчивших падение.
На мгновение всё погрузилось в черноту, а потом Макрон почувствовал движение у себя на груди – сознание начало возвращаться. Что-то коснулось его подбородка, и по губам прошёлся тёплый язык.
- Мм-ммнгх… - промямлил Макрон, когда в конечности вернулось ощущение. - Не сейчас, Петронелла. Слишком рано для таких штук, родная. Мне ещё надо…
Сознание прорезало туман, и он распахнул глаза – прямо на смотрящего на него щенка.
- Какого хрена?.. Свалил с меня, псина. - Он ухватил зверёнка за шкирку, уселся и огляделся.
Внутри склада царил розоватый полумрак: сквозь прорехи в крыше пробивались лучи света. На мешковину вокруг него осыпались обломки рухнувшего дома, а кое-где тлели жаркие угли. Воздух был почти такой же горячий, как у горна кузнеца, и Макрон вспомнил, что пламя уже почти добралось до этого склада. Он погладил щенка по мягкой шерсти на макушке, и тот снова яростно замахал хвостом.
- Нам надо отсюда валить, дружок. И побыстрее. - Он рывком поднялся и тут же скривился от острой боли в боку. Посмотрев вниз, он не заметил повреждений кольчуги, но понял: он приземлился на жердь, та вышибла из него дух и, скорее всего, треснула пару рёбер. Он усмехнулся щенку.
- Повезло тебе, что дядя Макрон оказался под рукой и смягчил тебе приземление, да?
Он попытался вдохнуть, но всё, что глубже лёгкого вздоха, отзывалось резкой болью. Да и воздух был едким от дыма – вызывающий кашель. Прижав щенка к груди, Макрон огляделся, прикинул направление и двинулся мимо кип тканей, корзин с глиняной утварью и прочего хлама к дальнему концу склада, что выходил к реке.
Там были две большие двери, ведущие на пристань, и по их краям просачивалось зловещее оранжевое сияние. Макрон попробовал их и понял, что двери заперты снаружи. Затем услышал звяканье цепи.
- Горгоновы змеи… и дерьмо вдобавок.
Он заметил штабель винных амфор и какие-то инструменты на верстаке сбоку и двинулся туда, кашляя, когда в лёгкие пополз тонкий язычок дыма. Времени оставалось совсем мало: скоро огонь доберётся до склада и сожжёт всё внутри. Поставив щенка на пол, Макрон порылся в инструментах, пока не наткнулся на ржавый топорик. Поднял его, взвесил в руке.
- Сойдёт. Куда деваться.
Он вернулся к дверям; щенок носился рядом, визгливо тявкая, будто Макрон собрался играть с ним в какую-то идиотскую игру. Левая створка выглядела более изношенной: сырость разъела нижнюю часть, и доски уже начали расходиться трещинами. Уперевшись как следует, Макрон размахнулся и ударил топориком – дерево разлетелось щепками. Щенок от испуга замолчал и метнулся под верстак, устроившись там так, что наружу торчала только мордочка.
Макрон продолжал рубить дверь, разламывая прогнившие доски и проделывая маленькое рваное отверстие, сквозь которое пробивалось жутковатое оранжевое сияние – будто глаз какого-то кошмарного чудища. Воздух становился всё жарче, дым – всё плотнее, и дышать было всё труднее. Работая лихорадочно, он расширил дыру, затем откатился назад и пнул одну из досок. Та поддалась без сопротивления. Он взялся за следующую: по его расчётам, если выбить три, появится достаточно широкий проход, чтобы вылезти.
«А вылезать куда?», - усмехнулся он про себя. Вполне возможно, его там уже окружает пламя. Он отогнал мысль, отказавшись даже представить себе конечный провал, и занялся делом с удвоенной яростью, размахивая топориком в бешеном темпе.
Когда отверстие стало достаточно большим, он отбросил топор и начал срывать с себя доспех, шлем и пояс с мечом. Размотав шейный платок, он подошёл к амфорам и пинком опрокинул одну – та разлетелась на каменном полу. Плиты залило красное вино; Макрон окунул ткань, пропитал её насквозь и завязал перед лицом, закрыв рот и нос. Вино резко ударило в ноздри.
- Какая трата хорошего фалернского вина … - пробормотал он.
Щенок всё ещё жался под верстаком. Времени уговаривать не было: Макрон просто схватил дрожащий комок шерсти и выволок наружу. Сквозь рваную дыру в двери уже клубился дым, и сквозь него Макрон видел вспышки пламени, бегущие по снастям и мачте корабля, пришвартованного у пристани.
Он замялся, затем поднял нижнюю часть разбитой амфоры и плеснул вином на щенка. Тот взвыл от возмущения и заморгал, когда капли обожгли глаза. Макрон засунул пушистый комок под верх своей туники, прижал одной рукой и, сделав настолько глубокий вдох, насколько позволяла боль в рёбрах, шагнул в пролом.
Снаружи его встретило одно из самых жутких зрелищ, какие он видел в жизни. Дикие, ослепительные языки пламени рвали на клочья стены склада и других построек, тянущихся вдоль пристани так далеко вверх по течению, куда хватало взгляда. Все вокруг было наполнено оглушительным треском, а сильный поток воздуха всасывался внутрь огненной бури.
Пробиваться в сторону противопожарного разрыва было невозможно – груды груза там уже полыхали. Впереди же – корабли и баржи, пришвартованные к пристани, – тоже горели. Но идти можно было только туда. В этом направлении таилась единственная надежда на спасение.
Он ощущал, как кожа буквально жарится, а едкий запах подпаливающихся волос на руке едва не вызвал рвотный спазм. Щенок забился под его пальцами, и Макрон крепче прижал его, когда бросился через пристань, затем остановился и посмотрел вниз на стремительное течение Тибра. Туника уже начинала тлеть.
Он бросил последний взгляд назад, прикрывая глаза ладонью. Пламя вздымалось выше зданий, стоявших вдоль реки, и сквозь огненный занавес он различал огромные колонны храма Юпитера на Капитолии, залитые дрожащим кроваво-красным светом.
Собравшись, он двинулся вдоль пристани, пока не нашёл промежуток между двумя горящими судами, и спрыгнул вниз. Вода сомкнулась над головой, и мгновенно его обняла прохлада. Но наслаждаться было некогда.
Он заработал ногами и свободной рукой, стремясь пробиться к тусклому оранжевому свечению поверхности. Наконец голова вырвалась наружу, и он жадно вдохнул. Течение уже унесло его к борту баржи. Он врезался в её деревянный борт, затем оттолкнулся и позволил воде унести себя дальше.
Освободив извивающегося щенка, Макрон поднял его повыше над водой. Щенок захрипел, отфыркнулся и яростно затряс головой, а Макрон огляделся в поисках того, за что можно было хоть как-то ухватиться.
В реке было полно обломков – помимо обычного городского мусора, что стекал в Тибр из Большой Клоаки. Что-то толкнуло его в плечо, и, повернувшись, он увидел полузатонувшую деревянную конструкцию. Только приглядевшись, он понял, что это – искорёженные останки балкончика.
- Ну вот так. - Он поднял щенка так, чтобы его передние лапы оказались на перекладине балкончика, и крепко удерживал зверька, пока течение уносило их прочь от пожара.
В воде были и другие. Макрон увидел человека, барахтающегося яростно метрах в двадцати, – его тут же затянуло под воду, и больше он не всплыл. Несколько человек плыли к дальнему берегу, другие, как Макрон, цеплялись за всё, что могло держаться на плаву, и кричали о помощи.
Поворачиваясь медленно вместе с обломком балкона, Макрон видел весь огненный ад на набережной: сотни шагов бушующего пламени, чьё дрожащее отражение в реке выглядело ещё страшнее. На противоположном берегу стояли зрители – молча, словно окаменевшие. На мгновение он подумал, почему никто не пытается спасти тех, кто тонет, – и тут же понял: загоревшиеся суда опасны для любой лодки, которая рискнёт выйти на воду.
Щенок снова начал скулить, и Макрон попытался его успокоить.
- Ну-ну, парень… или девка. - Он внезапно осознал, что понятия не имеет, кто перед ним, и решил пока считать его «мальчиком». - Так, дружок. Из огня да в воду, и хвала богам, что живы. Прорвёмся, вот увидишь. А когда выберемся, отнесу тебя домой, познакомлю с Петронеллой и Бардеей. Понравятся они тебе – они к таким, как ты, слабые. Только сделай это своё дело – глаза вот так и хвостик – и всё, можно считать, что ты приёмыш. Нам как раз нужна новая псина после того, как мы потеряли Кассия в Британии. Верный был пёс. Уродливый как ублюдок, так что тут ты уже выигрываешь. Держись, дружище, и прекращай дрожать…
Течение несло их дальше, прочь от огня, за городские стены. Шум пожара стихал, как и крики людей в воде. Многие барахтались всё слабее – и один за другим исчезали под поверхностью. Те, кому повезло ухватиться за какой-то обломок, тоже умолкали, понимая, что помощи ни с одного берега не будет.
Макрон попытался оттолкнуться ногами и свободной рукой направить балкончик к ближайшему берегу, но боль в груди заставила его тут же прекратить и просто вцепиться покрепче. Пламя постепенно таяло в ночном мраке, и, когда их вынесло на изгиб реки, исчезло из вида, оставив лишь красноватое зарево над клубами дыма.
Над головой последние тучи после бури рассеялись, и небо рассыпалось звёздами – острыми, яркими, словно вколотыми в бархатную тьму. Когда холод начал просачиваться в конечности, Макрон вдруг осознал, насколько измучено его тело. Два дня марша, ливень, который промочил до нитки, и жар пожара, от которого он буквально запекался, сделали своё дело. Он боялся, что остатки сил просто иссякнут, если он не выберется из реки.
И тут, чуть впереди, он заметил тёмный силуэт на воде. Небольшая лодчонка – метра три длиной, не более, сидящая низко над водой.
Обломок балкончика мягко стукнулся о её борт, и Макрон первым делом поднял щенка внутрь, затем ухватился за бортик и попытался подтянуться. Лодчонка накренилась, и он испугался, что она сейчас перевернётся. Он прекратил бороться на миг, собирая силы для второй, менее неуклюжей попытки. Щенок опять тявкнул и вдруг ткнулся носом в его пальцы, облизывая их.
- Дай мне секунду, псина…
Он попытался снова – на этот раз аккуратнее, чтобы не раскачивать лодку. Но силы снова сдали, и он с плеском рухнул назад в воду. Он закрыл ноющие глаза, и на мгновение его накрыло желанием просто сдаться, расслабиться и перестать бороться. Он моргнул, встряхнулся.
- Да не стану я, фурии бы вас подрал, рыбьей жратвой… И тебя, пушистый дружок, я тоже не брошу. Держись. Сейчас залезу.
Собрав последние остатки сил, он стиснул зубы и попытался ещё раз – и теперь ему удалось зацепить ногой борт, используя её как рычаг, чтобы перевалиться внутрь лодчонки, шлёпнувшись в воду, плескавшуюся на дне. Щенок перебрался к нему через лужу и улёгся на его груди, положив мордочку между лап, дрожа от холода и страха.
Макрон увидел, что воды в лодке всего по уши, и утонуть она ему не даст. Он остался лежать, гладя мокрую шерсть щенка и глядя на звёзды. Веки сомкнулись сами собой – и вскоре он уже спал.
Он очнулся, вздрогнув, когда почувствовал, что лодчонка качнулась. Звёзды исчезли, вокруг стоял бледный свет наступающего рассвета. Он попытался подняться, но тело не слушалось, и он лишь повернул голову вбок, услышав плеск воды совсем рядом.
- В этой вроде труп, - окликнул кто-то.
- Я не труп, вот уж благодарю, - хрипло пробормотал Макрон.
- Богами клянусь… живой!
Над ним возникла тень – молодой парень, к которому тут же присоединился второй. Они ухватились за лодку и подтянули её к камышам у берега, посадив на участок грязи у подножия травяного склона. Макрона вытащили из полузатопленной лодчонки и уложили на траву, чтобы осмотреть поближе. Свет бил в глаза, и ему пришлось их закрыть.
- Что он там, один? - послышался другой голос. - У него что-нибудь ценное при себе?
Макрон почувствовал, как чьи-то руки шарят по складкам его туники.
- Эй! - вмешался первый голос. - Видишь татуировку? Он солдат.
- И что?
- А то, что солдат не обирают. Мой отец – бывший легионер. Он этого не потерпит.
- Его никто не спрашивает. Чего он не знает – того ему вреда не причинит.
- Ладно, помоги-ка. Дотащим его до трактира старика.
Макрона подняли под руки, каждый взял его за плечо.
- Постой… - выдохнул Макрон. - Щенка… Возьмите щенка… В лодке.
Один из них вернулся к лодчонке и вскоре принёс жалкий, промокший комок, безвольно висящий в руке. На мгновение Макрон похолодел, но потом увидел, как тот дёрнулся, и облегчение накрыло его волной.
Они поднялись по речному откосу и вышли на тропу, откуда открывался вид на сельские угодья. Вдали Макрон различил дорогу, что тянулась между Римом и Остией. На северо-западе отчётливо виднелся столб дыма над Римом.
Парень – сын бывшего легионера – спросил.
- Хочешь рассказать, как оказался в лодке?
- Потом… - прохрипел Макрон: язык и горло были сухими и распухшими. - Сначала воды.
- Ладно. Но предупреждаю сразу: если окажешься жуликом, мой отец притащит тебя в цепях обратно в Рим – или куда там ты плыл.
- Справедливо… - согласился Макрон.
Постоялый двор стоял недалеко от дороги, и хозяин, заметив их, сразу поспешил навстречу.
- Что это у тебя, сынок?
- Нашли его в реке. Его и щенка.
- Добыча дня, значит? - хмыкнул трактирщик, но быстро посерьёзнел, приглядываясь к Макрону.
- Он солдат, - сказал его сын. - У него татуировка.
- Да я не слепой, парень. - Трактирщик перевёл взгляд на Макрона. - И что это солдат делает в реке? На морского пехотинца ты не похож.
Макрон провёл языком по пересохшим губам.
- Не в реке… В лодке… Пить… Воды.
Трактирщик оглядел его промокшую тунику.
- Похоже, воды ты уже нахлебался достаточно. Каска, принеси разбавленного вина. И таз с губкой – пусть человек умоется.
Парень, который до этого шарил по карманам Макрона в поисках добычи, поник и поплёлся выполнять приказ.
- И поесть бы не помешало, - добавил Макрон.
- Верю тебе. Но я держу постоялый двор, а не бесплатную похлёбочную для бродяг. Ты, может, солдат, а может, просто так нарисовал себе что-то, чтобы разжалобить меня.
- Да ради всех богов… - выдохнул Макрон, распрямив спину. - Центурион Макрон, бывшая армия в Британии, ныне приписан к городским когортам. А теперь, если не трудно, принеси чего-нибудь выпить мне и псу.
Он забрал щенка и уселся на одну из лавок у дороги.
- Так что это за дело – центурион, выброшенный в лодке на наш участок Тибра? - снова спросил трактирщик.
- Длинная история. Отрезало от отряда во время тушения пожара – пришлось прыгнуть в реку.
- А щенок? Он тоже пожар тушил?
Макрон покачал головой:
- Нет. Из-за него меня и оторвало от отряда. Я вытащил его из горящего дома.
Щенок сел у него на коленях, положил лапы ему на грудь и облизал подбородок, снова энергично виляя хвостом.
- Похоже, любовь с первого взгляда, - заметил трактирщик.
- Он останется со мной, - ответил Макрон. - После того, что мы вместе прошли, заслужил своё место.
Трактирщик хотел что-то сказать, но вдруг всмотрелся в Макрона внимательнее.
- Погоди-ка… Разве я тебя не знаю?
Макрон пожал плечами.
- Да… да, вспомнил. Ты останавливался здесь пару лет назад. Ты и ещё один офицер, женщина и мальчишка. И собака была. Большая такая, страшная. Гляжу, ты нашёл ему замену.
- Тот пёс погиб. В Британии, во время мятежа.
- Жаль. Ну, раз уж я тебя вспомнил, центурион, накормлю и напою тебя с твоим щенком как следует, прежде чем отправишься дальше. Обратно в Рим, полагаю.
Он повернулся к сыну и отправил его за тушёным мясом, хлебом и двумя мисками. Потом сел напротив Макрона и кивнул в сторону города.
- До нас дошли вести о пожаре вчера. Он и вправду был таким сильным, как говорят?
- Хуже. Когда меня унесло вниз по реке, почти все склады уже сгорели, вместе с Форумом Боариумом. План был удержать огонь в границах, но не знаю, вышло у них или нет. А после того, что случилось в Остии, начинаю думать, что боги слегка разозлились на Рим.
- Про бурю мы слышали. Да и если боги ещё недостаточно рассвирепели, то дальше – хуже. Если слухи верны, Цезарь собирается бросить жену и жениться на той честолюбивой дряни, Поппее. Она яд, говорят. Во всяком случае, так судачат. Я-то сам судить не берусь, - добавил хозяин поспешно, понимая, что болтает лишнее в присутствии солдата Нерона. - А вот Октавия – хорошая. Честь Риму и жена, достойная любого Цезаря. Народ её любит. Нерону бы очень не стоило её бросать. После всей той истории с его матерью он уже многих настроил против себя. Говорят, он теперь ходит по тонкому льду.
- Может, и так. Мудрые люди дважды подумают, прежде чем болтать вслух такие вещи. Дружеский совет.
- Понимаю. Я обычно слежу за языком перед постояльцами, но сейчас я говорю как «солдат – солдату». А, вот и еда с питьём, и вода, чтобы ты мог привести себя в порядок.
Макрон кивнул благодарно и с жадностью принялся есть, пока вдруг не вспомнил о щенке. Он наложил немного тушёного рагу во вторую миску и поставил возле лавки.
- Держи, солнышко.
Тут он сообразил, что всё ещё не знает, кто это у него – мальчик или девочка. Поднял щенка.
- Мальчик, значит. Ну что, дружище, мы с тобой прошли полный ад, и я рисковал своей долбанной шеей ради тебя. Это долг, который ты будешь выплачивать всю жизнь. Так что имя тебе нужно… - Он задумался. - Фламиний, пожалуй.
Щенок его полностью игнорировал, уткнувшись мордой в миску и жадно заглатывая еду, весь дёргаясь от каждого торопливого куска. Макрон вернулся к своей пище, и, доев, собрал остатки соуса хлебом и откинулся назад, довольно отрыгнув.
- Всегда приятно, когда мою стряпню ценят, - сказал трактирщик, подходя ближе. - Полагаю, тебе уже пора возвращаться к своему подразделению. Хочешь, велю сыну оседлать пару мулов?
Мысль о том, чтобы трястись на костлявой скотине, Макрону не понравилась, и он покачал головой.
- Дойдём пешком, спасибо.
Он потянулся было к кошелю и выругался, вспомнив, что тот был привязан к его поясу.
- Придётся расплатиться, когда снова здесь буду.
На лице трактирщика мелькнул циничный взгляд. Солдаты по всей Империи славились тем, что предпочитают не платить. Он ухмыльнулся.
- Не нужно, центурион. Но спасибо за намерение.
Они пожали друг другу предплечья на прощание. Потом Макрон подхватил щенка, который изо всех сил вылизывал миску до последней капли, и направился обратно в сторону Рима.
******
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Следующий рассвет был омрачён тёмно-серой пеленой, повисшей над городом. В воздухе императорского дворца всё ещё стоял едкий запах гари, хотя большую часть пожара к этому часу уже либо потушили, либо он выгорел сам за ночь. Два противопожарных заграждения сделали своё дело и успели остановить пламя прежде, чем оно пожрало новые кварталы столицы.
Тем не менее почти весь складской район лежал в руинах, вместе с большей частью Форума Боариума и несколькими кварталами бедняков вокруг него. Тысячи людей остались без крова, а римские торговцы потеряли целые состояния: их ценные товары, доставленные со всех концов Империи, превратились в пепел. Но не эти товары представляли собой наибольшую потерю для Рима. Гораздо большее беспокойство императору и его советникам доставляло зерно - то, что сгорело или обуглилось в огне, плюс огромные запасы, ушедшие на дно во время шторма прошлой ночью.
Аудиенция Нерона проходила в зале, густо прокуренном благовониями - рабы зажгли их в тщетной попытке перебить смрад, оставшийся после пожара. Сам император ещё не явился, и небольшая группа человек, ожидавших его, была напряжена и измучена. Помимо Сенеки, Бурра и Тигеллина здесь стояли квестор, ведавший распределением зерна в городе, глава гильдии зерноторговцев, трибуны преторианской гвардии, а также префекты городских вигилов и городских когорт.
Катон и его люди боролись с пожаром всю ночь, и его вызвали прямо с передовой линии, чтобы присоединиться к экстренному совету во дворце. Его открытая кожа была покрыта полосами сажи, а за последние двое суток он спал всего несколько часов. Каждая мышца его тела ныла от изнеможения.
И всё же, как бы он ни жаждал отдыха, он знал: покоя не будет, пока он не сообщит Петронелле и Бардее о судьбе Макрона. Одно это поручение внушало ему ужас.
Он уже думал, что потерял своего ближайшего друга после падения Камулодунума, когда город захватили мятежники Боудикки, - но Макрон тогда вырвался и вернулся в строй. Однако теперь… теперь даже хитрость и живучесть Макрона вряд ли могли спасти его от рухнувшего сверху многоквартирного дома. На этот раз, казалось, сомнений быть не могло: он погиб.
И всё же… Катон не мог прогнать последнюю, отчаянную надежду - насколько бы безумной она ни казалась - что Макрон и на этот раз каким-то чудом избежал смерти. Как только последние очаги огня будут потушены, он прикажет обыскать руины в поисках тела Макрона. Он обязан этим Петронелле.
Тяжёлая занавесь в глубине зала была отдёрнута одним из германских телохранителей, который замер смирно, когда император прошёл мимо. Нерон легко взбежал на помост и устроился на троне, в то время как стоявшие перед ним почтительно склонили головы.
- Господа, - начал он, - мы практически победили пожар. Теперь пришло время подсчитать ущерб. Самый насущный вопрос - что делать с зерном, которое было уничтожено, как здесь, в Риме, так и в Остии. Сейчас народ ещё ошеломлён пылавшим огнём и вестью о шторме. Они еще не осознали, что одно бедствие, совпавшее с другим, может парализовать поставки зерна. Когда они начнут голодать, толпа станет искать виноватых. И найдутся горячие головы, которые укажут пальцем на меня, чтобы подогреть ярость народа. Этого я не допущу. Вы этого не допустите…
Слова звучали скорее как угроза, чем как приказ, подумал Катон.
- На вас ляжет задача поддерживать порядок. В ближайшие дни я хочу видеть демонстрацию силы на улицах. Ни у кого из преторианцев не будет возможности рассиживаться и бездельничать в казармах. То же самое касается городской стражи и вигилов. Если начнутся беспорядки, любые волнения – вы примените любые меры, какие потребуются, чтобы их подавить. Я ясно изъясняюсь?
- Да, Цезарь, - ответил Тигеллин. - Если эта мразь попробует что-то устроить, будьте уверены: преторианцы сделают с ними то, что они заслужили.
Бурр кашлянул.
- Они ещё не твои люди, Тигеллин.
- Но и не твои, - резко перебил Нерон. - Они мои. И их офицеров выбираю - и увольняю - тоже я. Я не потерплю раздоров среди своих офицеров. Если вы двое хотите кудахтать, как старые клуши, я найду новых людей взамен.
Катону показалось, что Тигеллин вот-вот возразит, но благоразумие пересилило, и он промолчал. Бурр опустил голову:
- Как прикажет Цезарь.
- Сейчас главная задача – удержать улицы под контролем, - продолжил Нерон.
- Цезарь, - вмешался Сенека, - я полагаю, первоочередная задача - найти экстренные запасы зерна для народа. Когда люди сыты, им куда менее охота выходить на улицы. Как говорится, любое царство или империя находятся не более чем в пяти приёмах пищи от восстания. Хлеб и зрелища – лучшие средства поддержания порядка.
Нерон медленно кивнул:
- Верно.
Он повернулся к квестору:
- Сколько зерна осталось в городе?
- Цезарь, мы ещё не успели подсчитать…
- Мне нужны ответы, а не оправдания, - рявкнул Нерон.
Молодой чиновник поспешно глянул на восковую табличку:
- Как Цезарю уже докладывали, пожар уничтожил склады, где хранилось зерно. Я… я полагаю, что весь запас погиб или стал непригодным. Возможно, кое-что ещё можно спасти, - добавил он воодушевлённо. - Оно обуглено, но, думаю, съедобно.
- Ты думаешь, - презрительно повторил Нерон. - Я бы хотел посмотреть, как ты это будешь есть.
Он перевёл взгляд на главу гильдии зерноторговцев:
- Надеюсь, у тебя новости получше. Сколько зерна имеют ваши люди в Риме?
Тот нервно облизнул губы:
- Недостаточно, чтобы прокормить население, Цезарь. Мы снабжаем тех, кто не получает зернового пайка или не нуждается в нём. Если мы откроем наши хранилища для вас…
Нерон поднял бровь:
- Если?
Глава гильдии покачал головой:
- Простите меня, Цезарь. Разумеется, наши члены сделают всё возможное, чтобы помочь Риму в трудный час.
- Какой благородный порыв. Так сколько дней запасов вы и ваши приятели сможете дать?
- Два… возможно, три дня, Цезарь.
- Понятно. Значит, если мы не найдём решения, через три дня город останется без зерна.
Повисла тишина, пока остальные осознавали чудовищный смысл этих слов. Зерновой паёк получали около четверти миллиона граждан – чтобы кормить свои семьи. Но, как знал Катон, этого едва хватало, чтобы держать людей всего в нескольких шагах от голодной смерти.
Если станет известно, что до голода – три дня, начнётся паника.
Затем отчаяние. А за ним – ярость, на которую способен только человек, видевший, как умирают с голода его дети.
- Тогда нужно действовать, господа, - сказал Нерон. - Хочу, чтобы во все города в пределах ста пятидесяти километров от Рима отправили гонцов: пусть везут нам любые запасы зерна, какие у них есть. А пока мы объявим, что я беру запасы гильдии под свой контроль и лично обеспечу, чтобы мой народ был накормлен. Это сильно успокоит толпу.
Катон ощутил тревогу от этих слов. Он мгновенно перебрал в голове практическую сторону вопроса: чтобы сообщение дошло до самых дальних городов, потребуются дни. Потом ещё дни, чтобы они отправили обозы. Воловья повозка за хороший день осиливает всего тридцать с небольшим километров. К тому времени, как первые поставки появятся у стен Рима, порядок в городе может рухнуть полностью, а улицы – превратиться в реки крови. И бедняки будут далеко не единственными жертвами, когда толпа обрушит ярость на богачей.
Приказы императора – пусть и благие – были недостаточны. Должен быть лучший выход.
Катон оглядел присутствующих, остановив взгляд на Сенеке. Уж мудрейший советник Нерона должен видеть опасность. Но Сенека молчал, а его лицо застыло каменной маской, по которой невозможно было понять, что он думает.
Нерон уже поднялся, собираясь уйти, и Катон понял: у него есть лишь несколько секунд, чтобы предупредить правителя о серьёзнейшей угрозе.
- Цезарь, могу я говорить?
Нерон замер, потом снова опустился на трон. Остальные посмотрели на Катона с разными выражениями: удивлением, любопытством, а Тигеллин - с плохо скрываемым злорадством.
Император нахмурился:
- Что такое, префект Катон? И учти: если уж ты заговорил, пусть твои слова стоят того. У нас мало времени. Я готов выслушать тебя только из благодарности за службу, что ты оказал мне в последние два дня, и из уважения к смерти твоего товарища, центуриона Макрона. Говорят, он был одним из лучших солдат, что когда-либо жили.
- Да, Цезарь. - Снова в сердце Катон поднялась волна горя, но он подавил её. Для этого будет время позже. - Мне пришло в голову: если народу сказать, что вы взяли под контроль запасы гильдии, то они быстро поймут, что этих запасов хватит ненадолго. Им нужно нечто другое – уверенность.
- И каким образом, по-твоему, я должен её им дать?
- Им нужно верить, что зерна достаточно, чтобы переждать временный голод.
- Ты предлагаешь мне солгать им?
- Когда правда ведёт к катастрофе, обман обычно выглядит предпочтительнее.
- Ха! - фыркнул Тигеллин. - Ты предлагаешь Цезарю лгать своему народу! Как ты смеешь распространять такую клевету?
- Цезарь, прошу, дослушайте! - перекрыл Катон его голос.
Тигеллин шагнул вперёд к помосту, намереваясь продолжить возмущение, но Нерон поднял руку:
- Молчать. Я хочу услышать его.
Тигеллин отступил. Император повернулся к Катону:
- Подбирай слова осторожно, префект. Было бы крайне… неприятно, если бы твой недавний назначенный пост вдруг оказался кратким. - Последние два слова он выделил особенно тяжёлым тоном.
- Благодарю, Цезарь. Я не предлагаю вам лгать. Лишь… не говорить всей правды. Народу нужно быть уверенным, что вы контролируете ситуацию, и что они не останутся голодными. Было бы разумно скрыть, что вы отправили за запасами зерна. Если слухи об этом просочатся, они поймут, насколько отчаянное положение в Риме, и начнётся паника. Им нужно верить, что в городе уже есть достаточно зерна.
- Но ведь его недостаточно, так?
- Нет, Цезарь. Но вы должны убедить их в обратном.
- Как?
- Предлагаю жест. Квестор говорит, что кое-что из повреждённого зерна ещё можно спасти – частично подгоревшее, частично пропитанное дымом. Я предлагаю вам велеть выбросить всё это зерно в Тибр.
- Что?! - взревел Тигеллин, не удержавшись. - Ты в своём уме? Это то самое зерно, которым можно прокормить тысячи людей! Цезарь, это безумие!
- Тысячи, возможно, - продолжил Катон. - Но это мало что изменит через день-другой. Более того, если народу предложить испорченное зерно, это только покажет, насколько отчаянно наше положение. Как Цезарь и сказал, никто бы не стал есть такую дрянь.
- В обычных обстоятельствах – нет.
- А мы живём не в обычных обстоятельствах. И сейчас нам нужно, чтобы народ верил: у императора есть средство наготове. Если Цезарь публично объявит, что повреждённое зерно будет уничтожено, и что запасов достаточно, чтобы прокормить людей, - они успокоятся.
- А когда выяснится, что это не так? - бросил Тигеллин. - Они захотят наших голов.
- Ваших голов, может быть, - перебил Нерон. - Их я и предложу, если понадобится усмирить толпу. Продолжай, Катон.
- Если действовать быстро, мы можем получить первые обозы из ближайших городков до того, как иссякнут последние остатки запасов. А дальше – вопрос лишь в том, чтобы подвозить достаточно зерна, чтобы поддерживать иллюзию до тех пор, пока очередной крупный караван не достигнет Остии. Признаю, всё будет держаться на ниточке. Но что ещё мы можем сделать? Если сказать людям правду… - Катон покачал головой. - А пока им стоит дать отвлечение. Устроить развлечения в Большом цирке. Бега подойдут. Или гладиаторские игры.
Нерон погладил подбородок, обдумывая план Катона. Наконец он тяжело вздохнул:
- Всё это случилось в неудачнейший момент. Я ведь собирался объявить, что разведусь с Октавией и женюсь на моей Поппее. Это вызовет недовольство. Теперь же не могу действовать, пока мы не решим вопрос с зерном. И это тоже обернётся проблемами. Поппея – не самая терпеливая женщина.
Он сжал кулак и несколько раз стукнул им по челюсти:
- Даже боги, похоже, против моих планов. Одно бедствие за другим… Сначала вся эта ярость из-за казни рабов, потом буря, потом пожар – и всё это откладывает то, что нужно сделать, чтобы избавиться от Октавии и обеспечить себе плодородную жену и наследника Империи. Неужели эти неблагодарные болваны там, внизу, не понимают, что я делаю это ради них? Если не будет чёткой линии преемственности, после моего вознесения к богам начнётся хаос. Я намерен обеспечить мирную передачу власти своему наследнику.
Театральные мучения императора казались Катону немного чрезмерными. В конце концов, любой предыдущий приход к власти шёл по одной и той же проторенной дороге – усеянной заговорами, убийствами и такими «случайностями», что даже боги бы покраснели, - пока вопрос преемника наконец не решался.
Нерон резко выпрямился.
- Подождите… Тут есть нечто большее, чем кажется.
Он умолк, и Сенека осторожно прокашлялся:
- Цезарь?
- Буря – это одно. Но пожар на следующую же ночь? Пожар, который случайно начинается именно там, где стоят императорские зерновые склады? Это не может быть простым совпадением.
- В этом и смысл совпадений, цезарь, - мягко ответил Сенека. - Между событиями часто нет связи, как бы нам ни хотелось видеть в них порядок. Кроме того, зерно - это лишь часть того, что было уничтожено. Я бы сказал, что вам стоит списать это на невезение. Плохой момент, как вы сами заметили. Я не вижу между бурей и пожаром ничего общего, кроме положения, в которое оба события нас загнали.
Нерон усмехнулся:
- Дорогой Сенека, твой разум – редкий дар, но сердце у тебя философское. А философы слишком склонны видеть в людях добро и не замечать мрака в человеческих душах. Император же не может позволить себе такую наивность. Я вижу всё. Я вижу тупую непостоянность толпы: сегодня они упиваются любовью ко мне, завтра требуют моей крови, а послезавтра их можно купить зрелищем и подачкой. На них можно играть как на дешевой кифаре. И, как нам обоим известно, нет музыканта лучше меня.
Он улыбнулся, и Сенека, склоняя голову, развёл ладонями, признавая аргумент. Но лицо Нерона вновь окаменело.
- Я вижу и другое: ненасытный голод по заговору, в котором тешатся наши сенаторы и их приспешники. Заговорщики подобны тварям в подвалах – крысам, что шмыгают из одной подземной щели в другую, лишь бы перешептаться со своими сородичами. Их преданность друг другу так же мелка, как глубоки их личные амбиции. Нет границ тому, что они готовы сделать ради своих целей. Им плевать, что народ будет доведён до бунта от голода, лишь бы всё рухнуло – и открылось поле для тех, кто жаждет занять моё место.
Глаза Нерона расширились, почти в благоговении:
- Какая высокомерная наглость! Неужели эти смертные всерьёз думают, что способны управлять Империей так, как управляю ею я? Глупцы. Проклятые глупцы. Я – Рим, и Рим – это я. Без меня не может быть Рима!
Он запрокинул голову и уставился на своих советников, будто бросая им вызов ответить. Тигеллин охотно воспользовался моментом – как Катон и ожидал.
- Цезарь, вы – любимец богов, кумир Сената и народа Рима. Если и возникает недовольство, то, как вы справедливо говорите, оно может быть лишь следствием тёмных дел, что творятся в тени. И никак иначе.
- Именно так, мой друг. Поэтому я хочу, чтобы ты и Бурр разобрались в причинах этого пожара. Пошлите своих соглядатаев по всему городу. Пусть заглянут в каждую таверну, игорный притон, бордель и на каждый рынок. Мне нужно, чтобы каждый сенатор был под наблюдением. Кто-то знает правду о том, кто за этим стоит. Случай это или преднамеренность – кто-то знает. И когда мы его найдём, мы сделаем из него пример, чтобы все поняли, какова цена провала перед Цезарем и народом Рима.
- Каждый сенатор, цезарь? - уточнил Сенека. - Это действительно необходимо?
- Без исключений. Мы выкурим этих предателей так или иначе. Бурр, Тигеллин, у вас есть приказ. Приступайте немедленно. Мне нужны результаты, и быстро. Как только поймаем виновных, я отдам их толпе, и мы оба знаем, как эти «ягнята» любят обращаться с теми, кто попадает им в лапы. Что касается остальных – хочу, чтобы ваши люди были при полном вооружении и на улицах. Никаких беспорядков. Разгонять скопления, ломать головы, хватать всех, кого заподозрите в запасании еды. Вернуться в казармы, отдать приказы. Свободны.
Небольшая группа советников поклонилась и, пятясь, начала отходить к выходу из зала.
- Префект Катон, останьтесь.
Нерон жестом велел ему приблизиться к помосту.
Сердце у Катона забилось быстрее. Он пошёл на риск, заговорив ранее, и теперь отлично понимал – его судьба зависит от успеха той хитрости, к которой он уговорил императора. И не только его судьба: если снабжение зерном рухнет или окажется слишком скудным, чтобы удержать голод на расстоянии, судьбы множества людей повиснут на волоске. Возможно, и самого Нерона. И оставалась ещё опасность, что правда всплывёт наружу – тогда молва Рима разнесёт её, как яд, и паника с насилием, которых так боялся Катон, захлестнут город.
Он подошёл к помосту, и Нерон подождал, пока остальные советники покинут зал. Тигеллин уходил последним, задержавшись в проёме, чтобы бросить Катону последний злобный взгляд. Затем германские телохранители по обе стороны закрыли двери. Император несколько мгновений смотрел на Катона почти сочувственно.
- Нет никакой надежды, что центурион Макрон жив?
- Надежда всегда есть, цезарь. Особенно когда речь идёт о Макроне.
- Ты правда в это веришь? Будь честен.
Катон замялся на долю секунды, затем покачал головой.
- Как жаль. Хотел бы я знать его лучше. Вы были близки?
- Настолько близки, насколько бывает. Он был моим лучшим другом…
почти братом. А ещё – мужем и отцом. – Катон осёкся. Усталость окутывала сознание туманом – иначе он бы ни за что не дал ни намёка на существование Бардеи. Если правда о её происхождении когда-либо всплывёт, её настигнут те, чья жажда мщения за зверства восстания Боудикки до сих пор не утолена. Проглотив ком в горле, он поспешил исправиться: - Мне нужно передать эту весть его жене как можно скорее, цезарь.
- Конечно. - Нерон задумчиво кивнул. - Печальная история. Прямо трагедия. Возможно, я использую её как вдохновение для плача. Или, может, для поэмы. Все нужные ингредиенты для художника тут есть.
- Да, цезарь, - безжизненно ответил Катон. - Уверен, его убитой горем вдове это принесёт величайшее утешение.
- Несомненно, - сказал Нерон. - Быть так увековеченным… Впрочем, может быть, однажды я смогу сделать то же и для тебя.
- Вы слишком добры, цезарь.
Нерон благосклонно кивнул и поднял палец в сторону дверей.
- Можешь идти. Продолжай служить мне верно, префект Катон, - и ты далеко пойдёшь.
******
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Сенека ждал его во внешнем дворе и подошёл к Катону, когда тот вышел из главного входа дворцового комплекса.
- Вы постоянно меня удивляете, префект Катон.
- Надеюсь, приятно.
- Не возражаете, если я пройдусь с вами часть пути? Полагаю, мы оба держим курс в одном направлении.
При всём кажущемся непринуждённом тоне, это была фраза с подтекстом, и Катон понял: перед ним человек, для которого подобные намёки – рабочий инструмент. Та безмятежная отрешённость, что исходила от Сенеки, была рассчитана на то, чтобы обезоруживать. Он создавал впечатление не того, кто что-то скрывает, а того, кому попросту лень ввязываться в интриги – и потому ему можно доверять куда больше, чем тем, кто носит свою амбицию, как знак почета. Хитрая маска. И, надо признать, весьма действенная.
- Насколько я понимаю, у вас имеется роскошный дом на Авентине. А я возвращаюсь в лагерь городских когорт. Сомневаюсь, что наши дороги сильно пересекаются, не находите?
Сенека улыбнулся:
- Побалуйте старика. Пройдёмся немного в вашу сторону. Мне не помешают упражнения… и чуть-чуть живого разговора. В окружении цезаря, знаете ли, этого очень не хватает.
- Как пожелаете.
Катон направился к пандусу, ведущему вниз, на Форум, и Сенеке пришлось сделать несколько быстрых шагов, чтобы идти рядом.
- Должен сказать, это была впечатляющая работа, - заметил сенатор, заложив руки за спину. - И смелая, разумеется. Не уверен, что мне бы так легко сошло с рук – убедить Нерона столь открыто солгать толпе.
- О, уверен, вы бы справились ничуть не хуже, и с куда большим изяществом. К тому же, если зерно подоспеет вовремя, никакой это не наглый обман – лишь некоторая экономия правды. Политик, думаю, именно так бы и оправдал подобную хитрость, чтобы отвести от себя любые обвинения в нечестности. А вот как бы он ужился с этим внутри собственной совести – кто знает? - Катон пожал плечами.
- Вы, похоже, не жалуете тех, кто имеет честь носить сенаторский ранг, верно? Неужели действительно считаете, что у вас больше порядочности?
- Моя неприязнь – не вопрос порядочности, - ответил Катон. - Скорее плод тяжело добытого опыта.
- Тогда по опыту вы знаете, что в любой аристократической прослойке есть достойные исключения, как бы порочно ни выглядело большинство.
Катон метнул на него кривоватый взгляд:
- Такие как вы, полагаю?
Сенека коротко рассмеялся:
- О, боги милостивые, только не я. Уже нет. Когда-то, в молодости, я был тем идеалистом, каким Нерону удобно меня считать. Почти настоящим стоиком-философом32. Но тот Сенека давно высох и сгнил. Слишком много лет рядом с упрямым и порочным правителем, пытаясь направить его к тому, чтобы он исполнял свои обязанности должным образом.
- Исполнение обязанностей – занятный выбор слов.
- Ну же, Катон! - в его голосе прозвучала тень раздражения. - Не будьте таким ханжой. За свои годы службы вы видели достаточно крови. Готов поспорить, вы признаете, что большая её часть была необходимой – или, по крайней мере, неизбежной ценой ради какой-то благой цели. Так ведь?
Это было справедливо, признал Катон, но отвечать не стал.
- Мы оба служим Империи, только каждый по-своему, - продолжал Сенека. - Враги Рима умирают при любом раскладе. Так что избавьте меня от нравственных высот. Если между солдатами и государственными мужами и существует разница, то только в том, что вам легче определить, кто ваш враг. Нам, в моём положении, куда труднее. Особенно если враг – тот, кто предаёт интересы народа Рима, - оказывается его собственным правителем.
Они дошли до конца пандуса, и Катон замер на полушаге, быстро оглянувшись. Люди в одиночку и маленькими группами проходили мимо – к дворцу или от него, но никто, казалось, не обращал на них внимания.
- Вам стоит следить за языком, сенатор, - тихо сказал он. - Такие слова имеют неприятное свойство доходить до опасных людей. Таких, как Тигеллин.
- Я говорил абстрактно.
- Конечно… абстрактно.
- Императоры приходят и уходят. Хорошие обычно не наживают врагов в Сенате и работают с нами ради блага Рима. Плохие – так или иначе – удаляются, прежде чем успеют натворить слишком много бед. Рим – история успеха, префект Катон. И чтобы всё оставалось так же, мы должны помнить одно: чтобы ничего не менялось, многое должно меняться. Включая императоров. Так было со времён Августа. Пока что цезарь играл свою партию правильно – под моим присмотром. Он держал слово, работал с Сенатом и не поддавался искушению устраивать политические расправы.
- Но…
Сенека оглянулся, затем наклонился и продолжил почти шёпотом:
- Боюсь, он стоит на пороге перемены курса – и может втянуть нас в конфликт между дворцом, Сенатом и толпой. Когда… если это случится, каждому из нас придётся выбрать сторону.
- А вы, сенатор? Сумеете поступить правильно и храбро – поставить Рим выше вашей присяги?
- Я сделаю всё, что потребуется.
- Даже если для этого придётся сжечь Рим дотла?
Глаза Сенеки сузились.
- Надеюсь, вы не намекаете, будто я имел отношение к пожару.
- А имели?
- Нет.
Катон всмотрелся в его лицо, но на нём уже вновь застыла непроницаемая маска.
- Останется ли у вас мужество поставить Рим выше собственной жизни? - пробормотал он. - Вот в чём вопрос…
- Без колебаний, - резко ответил Сенека, выпрямляясь. - И то же сделали бы многие в Сенате. И не только они – многие всадники тоже. Люди вашего круга.
- Тогда я вам не нужен.
- В такие времена как раз вы и нужны.
- Вы имеете в виду – люди, за спиной у которых тысячи солдат.
- Ну, в этом тоже есть доля истины…
Катон кивнул.
- Отлично. Наконец-то немного честности. Иногда правда весит больше, чем лесть или ложь - запомните.
- Я запомню. Хотя все три подхода имеют свои достоинства – что вы только что блестяще продемонстрировали Нерону.
Сознание Катона туманило изнурение, и ему становилось всё труднее следить за словесными играми, в которые вплетал его старший собеседник. Нужно было уходить. Уйти от дворца, вернуться в лагерь. Там он сможет хоть немного отдохнуть, расчистить голову и приготовиться к тому, что ждало его у Петронеллы и Бардеи. Он подавил зевок и несколько раз моргнул, пытаясь прогнать сухость из глаз.
- На этом наши дороги расходятся, сенатор. Сомневаюсь, что в ближайшие дни мы будем двигаться в одном направлении. Если вообще когда-нибудь. Всего доброго.
Он уже повернулся, но Сенека вытянул палец и упёр его Катону в грудь.
- Подумайте над тем, что я сказал. Придёт момент, когда вам придётся выбрать. И раньше, чем вы думаете.
Он впился в Катона тёмным взглядом, затем опустил руку. Окинув взглядом идущих от дворца, он вдруг радостно выкрикнул:
- Гай Серторий! Старина, сколько лет, сколько зим! Где пропадал?
И упругой, почти кошачьей походкой направился к бледному мужчине в тоге, который из последних сил пытался скрыть солидный живот.
Катон глубоко вдохнул и зашагал через Форум в направлении лагеря. Слева от него тонкие струйки дыма всё ещё поднимались над местом пожара. Возможно, Сенека говорил правду и не имел отношения к поджогу складов. Возможно, это всего лишь совпало со штормом. Но если так, то уж слишком кстати это совпадение падало в руки любому, кто замышлял что-то против императора. Слишком удобно, чтобы нравиться Катону.
Он вспомнил ту компанию, с которой столкнулся у Веспасиана несколько ночей назад. Способны ли они на такое? Само представление о том, что кто-то использует голод десятков тысяч как оружие против одного человека, вызывало у него отвращение. Но он вполне мог поверить, что такие, как Пизон или Лукан, на такое пойдут. Может, даже сам Сенека, который легко бы оправдал страдания «в интересах общего блага». Для людей их круга бедняки и угнетённые всегда были не более чем пылью на заднем плане, частью удобного им образа Рима – и не более.
Однако больше всего Катона терзали мысли о возможной причастности Веспасиана. Он впервые встретил легата вскоре после того, как прибыл ко Второму легиону в его каструм на северной границе. С первой же встречи он восхищался своим командиром и считал его одним из лучших старших офицеров армии. Умный, гибкий, смелый, вдохновляющий, движимый чувством долга – и жаждой доказать, что, несмотря на отсутствие знатного рода, его ничуть не меньше можно считать героем Рима, чем его высокородных соперников. Это особенно отзывалось в душе Катона – в его собственных амбициях. Пусть сенатором он никогда не станет, но в армии он поднялся куда выше, чем мечтал, когда впервые поступил на службу простым опционом в центурии Макрона.
И если Веспасиан действительно приложил руку к пожару, это стало бы сокрушительным ударом по той вере, которую он вкладывал в честь своего командира.
«Веспасиан лучше этого», – убеждал он себя, тяжело шагая обратно в лагерь. Но мысли неизменно возвращались к Макрону, и ему приходилось брать себя в руки. Скорбеть будет время позже. Сейчас ему надо готовить людей, чтобы удерживать порядок на улицах столицы в ближайшие дни. План, который он изложил Нерону, был отчаянной мерой и сработает только в том случае, если новое зерно успеет прибыть вовремя и правда останется скрытой. Стоило врагам императора разнести слухи об истинной угрозе – и буря, что обрушится на город, затмит всё, что уже случилось за последние два дня.
Катон вошёл в лагерь, машинально отвечая на приветствие часовых у ворот. На плацу люди валялись прямо на земле, провалившись в сон перед душными бараками. Другие возились с ранеными, перебинтовывая ожоги и раны от обрушившихся конструкций. Несколько солдат погибли в огне. Предстояло устроить похороны тем, чьи тела нашли, и сказать поминальные речи тем, чьи останки всё ещё лежали под завалами – в числе которых был и Макрон. В ближайшие дни на такие формальности вряд ли найдётся время. Каждый солдат в Риме будет нужен на улицах.
Катон решил дать людям отдохнуть хотя бы ещё несколько часов, прежде чем отправлять первые патрули.
Когда он добрался до башни штаба, то нашёл её пустой. Каждый человек был брошен на борьбу с пожаром, и даже писцы, без сомнения, тоже отдыхали. Катон поднялся по лестнице, намереваясь велеть Требонию принести ему поесть и попить, прежде чем он завалится в койку хотя бы на несколько часов. Но, едва достигнув апартаментов командира, он услышал глубокий, раскатистый храп и невольно улыбнулся. Даже его слуга пал жертвой изнеможения. Жаль… Он глубоко вдохнул, входя в таблиний, готовясь отдать распоряжения.
- Треб…
Он застыл на полушаге, челюсть отвисла от потрясения.
На кушетке под открытым окном лежал Макрон – рот приоткрыт, грудь равномерно вздымалась, и каждый выдох сопровождался хриплым, почти уютным фырканьем. Взгляд Катона привлёк шевелящийся комок под кушеткой: наружу выбрался щенок. Он сделал два робких шага, широко зевнул, потом встряхнулся и бодро затрусил вперёд. Катон опустился на колено, чтобы погладить мягкие складки шерсти вдоль его спины.
- Интересно, какая у тебя история, мой маленький друг? Ладно, потом разберёмся. Более важно другое – какая, к демонам, история у Макрона?
Он выпрямился, глядя на друга с изумлением. Да у Макрона жизней больше, чем у кота. У нескольких котов. В груди Катона вспухло и закружилось что-то дикое – облегчение, радость, нежность; он шагнул вперёд и тряхнул друга за плечо.
- Макрон! Клянусь всеми богами…
Макрон моргнул, встряхнул головой, пытаясь сфокусироваться на знакомой ухмыляющейся физиономии. Он откашлялся, прочищая пересохшее горло.
- А, это ты. Что случилось, парень? Глядишь так, будто привидение увидел.
- По ощущениям – так и есть!
Он поднялся, свесил ноги с кушетки, и тут заметил щенка, который пытался вскарабкаться по ноге Катона.
- А, вижу, ты уже познакомился с маленьким Фламинием.
- Фламинием? - переспросил Катон, глядя вниз. - Ты исчезаешь, тебя считают мёртвым, а ты, оказывается, был занят поисками… домашнего любимца? Скажи, что я ошибаюсь.
Макрон ухватил щенка за загривок и посадил его к себе на колени.
- Именно из-за этого малого я и полез в тот трухлявый дом. Он весьма убедительно изобразил младенца, кричащего на всю улицу. Пока я до него добрался, здание уже разваливалось. Мы еле успели выскочить, но нас отрезало, пришлось сигануть в реку, иначе бы нас зажарило. А Тибр, скажу я тебе, холодный, как сердце ростовщика, и течение там – будь здоров. Но так или иначе, нас унесло течением до самого низовья, прежде чем мы выкарабкались на сушу и добрались сюда. Встретили Лемула с ребятами, они как раз возвращались из Остии, когда входили в город.
Катон усмехнулся:
- Только ты способен рассказать о побеге от смерти на волосок так, будто речь идёт о прогулке до лавки винодела.
Макрон сделал вид, что смертельно оскорблён:
- Что? Ты и вправду думал, что это конец старине центуриону Макрону? Святые боги, парень… Ты меня знаешь лучше. Харону придётся много часов работать сверхурочно, прежде чем он до меня доберётся. Я никуда не денусь. Хотя бы потому, что Петронелла бы меня и на том свете отхлестала, если б я дал дуба. - Его лицо посерьёзнело. - Кстати… о Петронелле. Давай-ка поменьше подробностей, ладно?
Катон кивнул.
- Думаю, нам обоим сейчас не помешает вина.
Он вышел ненадолго и вскоре вернулся с кувшином фалернского и двумя серебряными кубками. Макрон тем временем сидел на кушетке и нежно тёр щенку живот, тот раскинулся на спине между его бёдер, лапы в стороны, глаза закрыты от полного блаженства.
- И что ты собираешься с ним делать? - спросил Катон, ставя кубки и вытаскивая пробку, чтобы разлить вино.
- Учитывая, что он мне устроил, по справедливости я должен был бы вышвырнуть его на улицу. Но этот маленький негодяй успел мне в душу влезть.
- Щенки такое умеют.
- Ага…
На миг оба вспомнили Кассия, верного пса-дворнягу, который когда-то прибился к Катону, а потом погиб при штурме Камулодунума войсками Боудикки.
- Решил оставить. Правда, мне не нужен талисман, бегающий за мной по лагерю, так что отдам его Бардее. Ей будет о ком заботиться… и отвлечёт от тяжёлых мыслей.
- Хорошая идея.
Катон подал ему кубок, и Макрон поднял его в тосте:
- За Фортуну. Пусть она всегда щадит своих любимчиков.
- И пусть она избавит меня от необходимости однажды сообщать Петронелле, что её любимчик наконец-то исчерпал свой запас удачи, - с чувством произнёс Катон.
- Это тоже, - буркнул Макрон.
Они осушили кубки одним махом, позволяя хорошему вину утолить жажду и согреть душу. Катон снова наполнил их и подтянул табурет, и они посидели немного, молча прихлёбывая. Слова тут были ни к чему. Наконец он устало вздохнул:
- Тебе бы домой и выспаться. Нас ждут тяжёлые времена.
- Да? Ну-ка, выкладывай.
Катон рассказал всё – и о совещании во дворце, и о плане, который Нерон решил принять.
- Отчаянная штука, - протянул Макрон. - Ты правда думаешь, что от людей можно скрывать правду достаточно долго, чтобы всё это сработало? Ты же знаешь, какая эта столица мельница слухов.
- А у нас есть выбор? Узнают – Рим станет словно бочка со смолой, и следующий пожар будет куда сложнее потушить. У меня меньше двух тысяч солдат под началом, у преторианцев – десять тысяч. Вигилы – не настоящие бойцы, толку от них будет мало. В сумме – двенадцать тысяч человек, которым предстоит удерживать миллионный город. И это ещё в лучшие времена. А как только народ начнёт голодать – всё, край. Стоит им узнать правду, и город разнесут в клочья. Без вариантов.
- Я бы тоже так думал. И кто их осудит? - заметил Макрон.
Катон пожал плечами:
- Может быть. Но мы обязаны держать порядок, нравится это нам или нет. Варвары ли на границе, или наши же горожане на улицах – нас держит присяга и приказы.
- Правда? - Макрон уставился на него. - А я вот помню, что ты очень даже гибко относился к приказам. Причем много раз. С чего вдруг святость в голосе?
Катон помолчал, подбирая слова:
- Есть люди в Риме, которые готовы использовать эту ситуацию как оружие. Чтобы убрать Нерона.
- Да они всегда есть. При каждом правителе. Что тут нового?
- Я встретил их лично.
- Ага… - Макрон слегка откашлялся. - Когда говоришь «встретил» - ты имеешь в виду…
Катон пересказал детали ужина в доме Веспасиана и свой разговор с Сенекой. Помедлив, он спросил:
- Что ты думаешь о Веспасиане? Это человек, которому можно доверять?
Макрон задумался ненадолго:
- Сложно сказать. Когда мы служили под его началом, я был уверен в его умении командовать и доверял, что он не пустит наши жизни под откос зазря. Я уважал его как солдата. Если это и есть доверие – тогда да, тогда я ему доверял. А сейчас? Он давно ушёл от солдатской службы к делам куда покрупнее. Теперь он политик. - Макрон покачал головой. - Так с большинством его сорта и бывает. Лишь редкие остаются в армии до конца. Корбулон, к примеру. Тот, если я что-то понимаю в людях, умрёт в солдатском плаще. С чего вдруг такие вопросы?
- Я начинаю думать, что наш бывший командир становится чересчур политичным. Дело не только в том, что он связан с группой, выступающей против Нерона. Они явно что-то замышляют, хотя я понятия не имею, насколько далеко зашли их планы. А ещё пожар – сразу после шторма. Два удара по хлебным запасам города за два дня. Первый – прихоть природы. Второй? Становится слишком похоже на несовпадение.
- Хочешь сказать, это они виноваты в пожаре? Ты правда думаешь, что Веспасиан мог быть в этом замешан? Тяжело в это поверить, даже если он уже не тот человек, каким был раньше.
Прежде чем Катон успел ответить, они услышали шаги по лестнице. Обернувшись, увидели на пороге человека в дворцовой тунике.
- Префект Катон?
- Это я.
- Сообщение для вас, господин. От префекта Бурра. Крайне срочно.
Он подошёл и протянул кожаный тубус. Катон взял его, и посланец сделал шаг назад.
- Ну что ещё? - устало пробормотал Катон. - Ты хоть примерно знаешь, о чём речь?
- Я не в том положении, чтобы это знать, господин.
- Нужен ли от меня ответ?
Тот покачал головой, и Катон жестом отпустил его. Посланец быстро прошумел обратно к лестнице. Катон сломал печать, вытащил на вид хлипкий свёрток папируса, развернул его и принялся читать.
******
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Макрон слушал внимательно, пока Катон зачитывал послание вслух.
Катон опустил папирус, и Макрон покачал головой:
- Это, пожалуй, самый витиеватый способ сказать «
Катон без труда понял, что стоит за этой Бурровской многословностью. Тот пытался намекнуть ему, что инициатива исходит вовсе не от него – это люди, стоящие ближе к Нерону, подсунули императору такую идею. Скорее всего Тигеллин. Не исключено, что и Поппея приложила руку.
- Они тебя подставляют, - заметил Макрон. - Если всё пойдёт наперекосяк и чернь останется голодной, за твоей головой придут первой. Ты будешь крайним за то, что сбросил испорченное зерно в реку. Нерон тебя волкам скормит. А если вдруг чудом всё получится – то уж будь уверен, благодарности на ростре получишь не ты. Это место займёт золотой мальчик.
- Разумеется, - сухо откликнулся Катон. - Так оно было всегда.
- Воняет это всё, - заключил Макрон.
Он кивнул и тяжело выдохнул, затем распрямился, пытаясь стряхнуть с себя усталость. Если предстоят неприятности, он хотел видеть за спиной лучших людей. Перейдя к окну, выходящему на внутренний плац лагеря, он крикнул:
- Первая когорта – построиться немедленно!
Он увидел, как люди встрепенулись и обернулись к башне, лица у многих всё ещё были измазаны копотью. По ним можно было ощутить почти физическую усталость.
Макрон опустил Фламиния на пол и широким шагом подошёл к Катону:
- Вы слышали префекта! На ноги и в строй! Если я увижу хоть одного бездельника, когда спущусь вниз, так двину ему под зад, что у него зубы через нос вылетят! Живо!
Он отступил от окна, наблюдая, как внизу бойцы бросились исполнять приказ, и вновь подхватил щенка.
- Есть комната, где я могу его запереть?
- Куда угодно, только не в кладовку. Посади его на террасу – там он будет в безопасности. Потом отвезёшь его к Бардее, когда мы закончим нашу маленькую прогулку до Форума.
***
Макрон и Катон вывели Первую когорту из казарм вскоре после этого. Был почти полдень, и хотя солнце тщетно пыталось пробиться сквозь дымное марево над городом, на улицах стояла духота. Запах горелого только усиливал мучения – першил в горле, оставлял на языке горечь. Взгляд людей, мимо которых они проходили, был натянут, насторожен, и Катон почувствовал, как у него за шиворотом встают дыбом волосы.
Перед выходом из лагеря он обратился к солдатам, отметив на их лицах измождённость и нервное напряжение. Несмотря на то что он был доволен их строевой выправкой – плечи назад, головы высоко, готовность к службе – он понимал: усталые люди легко совершают глупости.
Донёс до них приказ Бурра и ясно дал понять: солдаты когорты не имеют права провоцировать толпу. Какие бы оскорбления или предметы ни полетели в их сторону, отвечать запрещено, пока Катон не отдаст приказ. Он надеялся, что его слова войдут в голову.
«Позже», подумал он, «будет время дать когорте отдых до следующего дня». Вторая когорта выйдет патрулировать ночью, её сменит Третья утром, а Первая станет резервом – готовым в любой момент сорваться и прийти на помощь туда, где понадобится.
Такой режим будет держаться ближайшие дни, а может, и месяцы - пока поставки зерна не восстановятся полностью. Нагрузка на людей будет огромной, но, вспомнив недавние тренировки, Катон был уверен: они справятся.
Они дошли до подножия Капитолийского холма, где колонна разделилась: Лемул взял две центурии и повёл их к руинам складов и обугленным корпусам зерновых барж. По приказу Катона он должен был подготовить всё для выброса обугленного зерна, отложив в сторону любые уцелевшие запасы и поставив их под охрану, пока их не перенесут в подвалы дворца.
Когда Лемул увёл людей, Макрон посмотрел им вслед с тоской:
- Нам бы не помешали лишние две центурии, если всё пойдёт наперекосяк на Форуме.
- Если дойдёт до такого, - ответил Катон, - сомневаюсь, что ещё две центурии что-то решат. Гораздо важнее, чтобы люди увидели: уничтожение зерна уже началось. Тогда будет поздно кому-либо вставлять палки в колёса.
- Ну и будет поздно жалеть о твоей идее, если она окажется ошибкой, парень. Наши головы могут догнать зерно и нырнуть в Тибр следом.
Катон взвесил всё это ещё до того, как отправить Лемула. Макрон был по-своему прав, но Катон рассчитывал, что народ куда спокойнее реагирует на то, что уже идёт полным ходом.
- Будем надеяться, что этого не случится, а? - пробормотал он.
Когда подошла третья центурия, они оба заняли своё место во главе поредевшей колонны, на следующем перекрёстке свернув к Форуму, протиснувшись между храмом Юпитера на Капитолии и императорским дворцом на Палатине. Катон не мог не задуматься: не стоят ли сейчас там, наверху, Нерон со свитой, ожидая и наблюдая, как он сообщит толпе неприятную весть и попытается её умиротворить.
Гул собравшихся на Форуме напоминал шум прибоя, лениво накатывающего на берег. Шипящий, ровный звук – гораздо тише обычного хаоса, когда торговцы, зазывалы и жонглёры перекрикивают друг друга, пытаясь привлечь внимание. Сегодня в воздухе висело напряжённое ожидание. Катон чувствовал это кожей, пока вёл своих людей в открытое пространство, раскинувшееся в сердце огромной столицы.
Увидев колонну солдат, стоящие ближе всех к ней расступились и стихли. Катон повёл людей через мощёную площадь к ступеням, ведущим на ростру. Платформа для выступлений была построена в виде носовой части огромного боевого корабля, нависающего над Форумом. Она стояла здесь сотни лет; с неё обращались к городу самые выдающиеся – и самые одиозные – деятели Рима. Здесь объявляли великие победы, ужасные поражения, чествовали героев и клеймили предателей.
Катон чувствовал весь груз этой истории и на миг замер перед последним пролётом ступеней.
Макрон приказал людям построиться полукольцом, на верхних ступенях, что окружали широкую площадку позади ростры. Солдаты сомкнули строй, стоя в четыре ряда, с поднятыми щитами и опущенными в камень копьями.
Когда Катон вышел к краю ростры, перед ним раскрылась масса лиц, обращённых вверх с выражениями любопытства, тревоги и скрытой злости. Тишина прокатилась по толпе, как рябь по воде, и всё застыло в ожидании: что означает его появление? Сердце у него забилось быстрее, на него смотрели десятки тысяч глаз. Он бросил взгляд на террасы дворца, надеясь увидеть императора с приближёнными, хоть что-то, что отвлекло бы толпу и избавило его от необходимости начинать. Но если Нерон и остальные наблюдали, то делали это так, чтобы никто не заметил. Катон беззвучно выругался на них, затем глубоко вдохнул и поднял руки.
- Народ Рима! Я – Квинт Лициний Катон, префект городских когорт!
Голос его отразился от стен дворца, храмов и прочих зданий на Форуме, усилив каждое слово.
- Меня послал к вам Цезарь, чтобы заверить: последние языки пламени потушены, и сейчас оценивается масштаб ущерба. Цезарь повелевает….
- Зерно! - выкрикнул кто-то. - Что с зерном? Баржи сгорели, склады тоже! Нам теперь голодать?
Катон медленно покачал головой, вновь подняв руки, пока к первому крику не присоединились другие, требуя ответа.
- Тихо! - рявкнул он. - Смирите языки!
Жёсткость его голоса заставила толпу умолкнуть. Он выждал, пока снова сможет говорить так, чтобы его слышали ясно.
- Цезарь даёт своё слово: никто не останется голодным! Да, значительная часть зерна погибла в огне …
- А как же буря? - выкрикнул другой. - Флотилия, перевозившая зерно, потерпела крушение! Зерна нет!
Катон резко перехватил инициативу, прежде чем слова мужчины успели поджечь толпу:
- Это ложь! Зерна более чем достаточно, чтобы прокормить Рим! Цезарь был достаточно мудр, чтобы всегда держать запас в огромных хранилищах под дворцом! И в эту минуту квестор, ведающий зерновым довольствием, и его люди делают всё, чтобы накормить каждого из вас!
- Чушь собачья! - рявкнул кто-то. - Сам-то не захлебнись во лжи! Никакого запаса нет! Мы подохнем с голоду!
Прежде чем Катон успел ответить, гневные крики и обвинения прокатились по всему Форуму. Люди потрясали кулаками, тыкали в него пальцами, изрыгая страх и ярость. Он снова поднял руки, пытаясь успокоить толпу, но протесты только громчали.
Внезапно он выхватил меч и с силой провёл лезвием по гранитному парапету ростры. Резкий металлический скрежет рассёк шум, взметнулись искры, и крики мгновенно стихли, десятки тысяч взглядов снова уставились на одинокую фигуру на трибуне.
Катон опустил меч к бедру.
- Никто не умрёт с голоду! Цезарь дал слово! Если кто-то здесь сомневается в слове Цезаря, - выходи и скажи об этом!
Как он и рассчитывал, нашёлся ровно ноль желающих. Он выдержал короткую паузу.
- У вас есть обещание Цезаря, что он накормит свой народ. Я верю ему. Я сам видел зерно в подвалах, целые горы. Хватит на много месяцев! Нет причин для тревоги. Нет причин бояться голода. Те, кто твердит обратное, кто распространяет ложные слухи - предатели! Приспешники заговорщиков, замышляющих зло против нашего любимого Цезаря. Трусы, что выползают из тени, льют яд вам в уши, чтобы настроить против человека, который днём и ночью хлопочет о том, чтобы ваши животы были полны, а жизнь весела и щедро украшена зрелищами и дарами!
Катон поднял руку в сторону дворца:
- Даже сейчас он составляет распоряжения, чтобы ни один нечистоплотный торговец не посмел прятать зерно или взвинчивать цены, пользуясь временной нехваткой, вызванной бурей и пожаром! Он делает это для вас! Он ставит ваше благополучие выше всего! Он делает это потому, что любит вас и стремится лишь защитить вас, народ Рима.
- Чушь собачья! - рявкнул здоровяк шагах в двадцати, сложив ладони рупором. - Нерон любит только себя и ту шлюху Поппею! Его издевательства над Октавией – позор! Позорище для всего Рима!
Некоторые одобрительно загудели, но Катон видел: большинство людей побледнели от тревоги. И правильно. Такие слова могли стоить человеку жизни. Толпа заворочалась, нервно оглядываясь, будто ожидая, что солдаты за рострой вот-вот ринутся вперёд. У Катона неприятно сжался живот. По его собственному мнению, человек сказал чистую правду, но дать ситуации вырваться из-под контроля он не мог. Уже нарастал гул голосов, ритмичный, грозный, четыре чётких слога, перекатившихся через весь Форум:
- Ок-та-ви-я!- Ок-та-ви-я!
Нерон наверняка слышал этот скандирующий рев, и Катон боялся, что тот предпримет. И боялся не только за себя. Перед ним стояли десятки тысяч людей. Если префект гвардии бросит преторианцев в толпу, начнётся паника, давка, крики, а к вечеру Форум будет залит кровью как после бойни.
Катон откашлялся, сплюнул в сторону и перекрыл шум новым криком:
- Ложь говорить, будто Цезарь вас не любит! Он отдал вам множество своих садов в Риме – вам, своему народу! Когда вы страдали, он плакал вместе с вами! Его главная забота – благо Рима! А чтобы править правильно, нужен порядок, и чтобы порядок держался, нужен наследник. Госпожа Октавия благородна, добродетельна и почитаема, как немногие женщины в истории Рима. Но она бесплодна. Это её бремя. Но это и бремя Цезаря – а значит и наше бремя. Вот почему ему нужна другая – мать будущего наследника. Он делает это для вас!
Он выбросил руку вперёд, указав на толпу:
- Для вас! Для Рима! Для величайшей империи, которую когда-либо видел мир!
По лицам людей читалось замешательство, колебание настроение толпы висело на волоске. Катон понял: нужно действовать немедленно, пока чаша весов не качнулась не туда.
- Кто из вас настолько ничтожен, что повторяет гнусную ложь о честности Цезаря? Кто из вас столь труслив, что делает работу врагов Цезаря? А ведь враги Цезаря, это и наши враги! Кто из вас, не римлянин, а такая же мерзкая крыса, что шныряет по нечистотам Великой Клоаки?
Он дал своему вызову раскатиться эхом по стенам храмов и общественных зданий вокруг, обводя толпу тяжёлым взглядом, будто вызывая любого осмелиться перечить ему. Затем снова взметнул меч над головой.
- Как Цезарь дал своё слово – так и я даю своё! Я поклялся служить и защищать Рим. Всю свою жизнь я посвятил борьбе с врагами Рима и ношу на себе шрамы, чтобы доказать это. Я с готовностью отдам жизнь за Рим, за его народ и за Цезаря. И если я, отдавший столько, как и все солдаты, что стоят на границе империи, если мы готовы на такую жертву, то кто из вас рискнёт предать кровь, пролитую нами ради вас? Кто осмелится так опозорить себя, вторя воплям предателей? Кто падёт так низко, чтобы отвергнуть любовь, которой Цезарь одаряет нас?
Он отыскал глазами того самого бугая – тот пятился, вжимаясь в толпу – и ткнул в него пальцем, выкрикнув:
- Ты! Ты бы и предал!
Мужик развернулся и попытался прорваться к дальнему краю Форума. Не прошёл и десятка шагов, как кто-то врезал ему в челюсть. Затем ещё удар, и ещё – он пошатнулся, потерял равновесие и исчез под градом кулаков. Зрелище вызвало у Катона приступ тошноты, и к горлу подкатила волна стыда. Он понимал, что сам это спровоцировал. Но он же и убеждал себя: иначе нельзя. Точно так же он отдал сотни приказов, отправляя людей на смертельную опасность, - потому что долг требовал. Необходимость оправдывает ложь. Сенека, подумал он, наверняка бы так и сказал. Но для Катона эти слова были ядом, и привкус этого яда расползался во рту тяжёлой горечью, почти невыносимой.
Он взял себя в руки и заставил продолжить:
- Голодать вы не будете. Терпимости к тем, кто распускает слухи и клевещет на Цезаря, не будет. Терпимости к тем, кто пытается разжечь насилие, не будет. Раздача зерна продолжится, как и прежде, и спекулянтам, взвинчивающим цены, также не будет пощады.
Он выдержал паузу, сглотнул, теперь наступал момент, ради которого всё это затевалось:
- Так велика уверенность Цезаря в том, что зерна более чем достаточно для всего народа, что он приказал уничтожить все запасы, повреждённые пожаром. Прямо сейчас их бросают в воды Тибра вместе с прочими испорченными и обгоревшими грузами со сгоревших барж и разрушенных складов…
Над толпой повисла тишина, тяжёлая, глухая, как перед ударом молнии. Народ переваривал его слова. На одних лицах читалось потрясение, на других – страх. На третьих – злость. Но никто не осмелился выкрикнуть возражение, и Катон вовсе не собирался давать им время набраться храбрости. Он вскинул руку в салюте.
- Слава Цезарю! А теперь – расходись по своим делам!
Он бросил толпе последний суровый взгляд, затем вложил меч в ножны, развернулся и спустился с ростры, чтобы присоединиться к Макрону и остальным. Он избегал смотреть тому в глаза – слишком ярко жгло стыдом. Дело было не только во лжи о зерне. Он ощущал, как будто предал собственную честь ради шаткого мира. Если эта жертва предотвратит беспорядки и спасёт жизни, он готов был жить с позором до самого смертного одра. Но если всё же вспыхнет насилие, он будет проклят вдвойне: и перед собой, и перед всеми, кто его знал.
Макрон молчал, но смотрел на друга с такой болью и состраданием, что Катон чувствовал это почти физически. Он понимал, какой ценой далась Катону эта речь, и понимал, что ни обсуждать, ни облегчать это сейчас нельзя. Вместо этого он просто отдал честь и официально доложил:
- Ваши приказания, господин?
- Приказания… - Катон собрал мысли. - Соединяемся с Лемулом, заканчиваем выброс порчёного зерна. Потом обратно в лагерь.
***
Когда колонна добралась до Тибра, многие из тех, кто стоял в Форуме, уже успели сюда добежать. Они наблюдали, оцепенев, как солдаты на уцелевших баржах опрокидывали обгоревшие амфоры и выливали чёрные комья в стремительный поток. Другие испорченные товары отправлялись туда же. А суда, которым уже не было спасения, попросту обрезали канаты и пускали вниз по реке.
Лемул заранее получил строгий приказ не позволять своим людям ничего грабить и не позволять делать то же самое гражданским лицам. Когда Катон подошёл ближе, он увидел, как контуберний городских когорт оттеснял группу людей, пытавшихся пробраться в развалины одного из прибрежных складов. Солдаты били мародёров щитами, а тех, кто пытался рыпнуться, - гнали с выставленными остриём копьями.
Лемул заметил Катона и сразу подошёл; мужчины обменялись салютом.
- Проблемы были? - спросил Катон.
- Немного. Пришлось очистить причал и склады, прежде чем начать выгрузку зерна в реку. Популярности это нам точно не добавит, господин.
- Понимаю. Жертвы есть?
- Наши – целы. А вот остальные… - Лемул кивнул на несколько тел дальше по причалу. Катон внутренне поморщился. Когда слух об этом разойдётся по кварталам погибших, там начнут кипеть злость и обида. Ещё одна искра в хрупком пороховом погребе, который вот-вот мог обратить Рим в пепел.
- Пусть наши лекари сделают всё, что могут. Перевяжут и отправят по домам.
- Будет сделано, господин.
- Как продвигается с зерном?
Центурион огляделся.
- Со складами покончено. Осталось всего несколько барж, и дело сделано.
Катон кивнул, удовлетворённый:
- Отлично. Закончите – и возвращаемся в лагерь.
- Как все прошло на Форуме, господин?
Катон сохранил спокойное выражение лица:
- Сказано было всё, что должно было быть сказано.
Он прошёл мимо центуриона, направляясь к краю причала, будто намереваясь осмотреть разгрузку последних барж. Лемул смотрел ему вслед секунду, затем перевёл взгляд на Макрона:
- Что с префектом? Полагаю, всё прошло не так уж гладко?
- Я бы не стал на твоём месте лезть с вопросами. - Макрон скользнул взглядом по мрачной толпе, наблюдавшей за утилизацией зерна. - Чем быстрее уберёмся обратно в лагерь, тем лучше. Продолжай работу.
Лемул вернулся к своим людям, а Макрон почесал жёсткую щетину и так широко зевнул, что аж хрустнуло в челюсти. Все были выжаты донельзя, стояли на ногах только по инерции – и это в тот момент, когда огромная толпа городского люда балансировала на грани взрыва. О каком отдыхе тут могла идти речь? Да ни о каком, по меньшей мере ещё долго.
Макрон вспомнил о некоторых из самых тяжёлых кампаний в своей армейской жизни. Ирония судьбы: казалось бы, служба в великом городе должна быть спокойным, удобным назначением… а выходит, причин для большего напряжения, тревоги и бессонных ночей тут больше, чем на марше через самое сердце вражеской земли.
******
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Три дня спустя после пожара Нерон устроил зрелище. Дворцовые чиновники, отвечавшие за увеселения, наскоро слепили программу. В неё входили привычные номера – процессия гладиаторов, зверей и преступников, которым предстояло участвовать в боях и казнях на песке Большого Цирка, жертвоприношение богам и толкование предзнаменований жрецами- фламинами33. Затем – утро схваток и охоты: бестиарии34 выходили против зверья, а животные – друг против друга. К полудню наступало время казней: осуждённых отправляли на тот свет, разыгрывая перед толпой мифы и эпизоды из древней истории. И лишь после этого наступал главный номер дня – гладиаторские бои.
С учётом того, как мало времени им было отпущено, дворец, по мнению Катона, справился на удивление недурно, пока он и его люди прочёсывали огромные массы, что стекались на представление или толпились снаружи. Организаторы раздобыли нескольких львов и медведей, да ещё слона – настолько древнего, что, казалось, он мог бы лично переходить Альпы вместе с Ганнибалом35. С ланистами, державшими городские школы гладиаторов, быстро договорились о выходе на арену нескольких «звёзд» гладиаторской элиты. Это должно было хоть как-то отвлечь народ от разговоров о зерне. Первые поставки из соседних городов и портов уже начали прибывать, но их было ничтожное количество, а жалкие остатки запасов после бури и пожара стремительно таяли.
Бойцы Третьей когорты патрулировали Большой Цирк, следя за тем, чтобы вспыхнувшие драки или попытки подзадорить толпу пресекались на месте. Буянов хватали, волокли в камеры тюрьмы Туллианум, задавали им хорошую взбучку и держали там достаточно долго, чтобы отбить охоту повторять подобное. Несколько других патрулей прочёсывали дальние кварталы, но, поскольку треть жителей города находилась либо внутри Цирка, либо поблизости, беспорядков в остальных районах почти не опасались.
Преторианцы обеспечивали охрану внутри: целая когорта стояла вокруг императорской ложи, а тысячи других их товарищей были расставлены по периметру Цирка. Пока что ни тем, ни другим особых хлопот не доставили.
Помимо своих прямых обязанностей, Катон был втянут во внутренний круг советников Нерона и оказался обязан присутствовать на утренних совещаниях, посвящённых растущей угрозе голода в Риме. Император проникся к нему симпатией, но если для большинства это стало бы честью и возможностью выдвинуться, то для Катона всё выглядело как опасная ноша. Каждый раз, когда Нерон обращался к нему за мнением, он замечал враждебные выражения на лицах Тигеллина и ещё пары придворных. Людей, которые останутся рядом с Нероном, когда кризис уляжется, тогда как Катон отслужит свой срок префектом городских когорт и вернётся в своё сельское поместье. Он не питал никаких иллюзий насчёт того, насколько силён аппетит к мести у таких, как Тигеллин. Что касается нынешнего расположения Нерона к Катону, то оно, как и многое в жизни молодого императора, было прихотью, которая пройдёт так же быстро, как и появилась. Катона могли отбросить так же легко, как яркий плащ – надеть раз, а потом откинуть в сторону. И когда это случится, дело будет лишь за временем: Тигеллин примется подтачивать его репутацию и убеждать Нерона, что его бывший фаворит – предатель.
Он отогнал частные тревоги, когда к нему подошёл Макрон, неся пару пирожков.
- На, парнишка. Съешь один. Гляжу, тебе не помешает.
Катон кивнул в знак благодарности и сделал укус. Под толстой коркой скрывалась начинка из рубленой свинины, перемешанной со сладкими кусочками фрукта, который он определил как абрикос. Вкус показался восхитительным, и тут он понял, насколько голоден – ведь с предыдущего дня так и не поел. Он набросился на пирожок с жадностью, и Макрон не удержался от усмешки.
- Богами клянусь, я бы сходил ещё за одним, будь эти проныры помилосерднее с ценой. Сейчас за такую лепёшку – руку-ногу отдай!
Катон проглотил последний кусок и вытер губы тыльной стороной ладони.
- Из-за нормирования зерна растёт давление на все остальные продукты. Сначала станет хуже, а уж потом, возможно, лучше. В этом можешь не сомневаться.
- Ну надо же, какой ты сегодня бодрый и жизнерадостный, - проворчал Макрон, закатив глаза, и откусил от своего пирожка, неторопливо жуя, пока они оглядывали толпу со ступеней ближайшего храма. - Попробуй хоть немного насладиться моментом. Солнце светит, народ доволен, и если мирно посидят, то, глядишь, даже развлечения увидим. Ну и пирожки эти… - Он театрально облизнул губы. - Может, куплю ещё парочку, к фуриям цену. Пару нам с тобой и пару нашим дамам дома. Петронелла бы от радости пищала.
- Пожалуй… Как у неё дела с Бардеей?
- Девчонка души не чает в щенке, хотя навесила ему какое-то кельтское имя, язык сломаешь. Видать, Фламиний ей показался недостаточно хорош.
- И правильно. Кому хочется, чтобы тебе каждый день напоминали про тот пожар? Кстати, что ты сказал Петронелле?
- Сказал, что свалился в реку, когда спасал щенка. Этого ей достаточно. Нечего добавлять к её тревогам, от нехватки еды она и так места себе не находит.
- Поверила?
Макрон пожал плечами.
- Кто его знает? По крайней мере, истерик не устраивает. И это уже хорошо, учитывая, что я годами обещаю ей тихую отставку, а всё никак судьба не разворачивается в эту сторону.
Катон взглянул на него сочувственно.
- Как-то не вижу я тебя в отставке, брат. Ты солдат до мозга костей, и неприятности сами находят дорогу к твоему порогу – хочешь ты того или нет.
Макрон медленно кивнул.
- Вот-вот. Как бы я ни любил Петронеллу и ни заботился теперь о Бардее, всё равно знаю: мне милее меч на боку и витис в руке, чем сидеть и стареть без дела. Честно признаться, лучше уж рисковать жизнью и чувствовать, что живу, чем встретить долгие годы скуки.
- Возможно. Но годы против тебя. Настанет день, когда ты будешь слишком стар, чтобы быть солдатом.
Макрон тронул пальцем губы и вытащил кусочек мяса, застрявший между зубов.
- Только не сегодня. А вот когда придёт… тогда и посмотрим.
- Приятно знать, что ты с нами ещё надолго.
Они оба замолчали на какое-то время, наблюдая, как толпа растянулась перед ними. Затем Катон заметил группу рабов в добротных туниках, расталкивающих людей, чтобы освободить дорогу для сенаторов в тогах с красными полосами, сопровождаемых жёнами и семьями. Позади шли мелкие аристократы и всадники. Когда они приблизились к ближайшему входу в Большой Цирк, Катон разглядел Веспасиана и его сыновей. Они шли рядом с Пизоном и дружелюбно беседовали.
Веспасиан оглянулся и заметил Катона с Макроном. Он на секунду замялся, затем поднял руку в знак приветствия, перекинулся парой слов с сопровождавшими его людьми и направился к храму. При виде старшего по званию Катон и Макрон распрямились и по старой привычке стряхнули крошки с доспехов – рефлекс, выработанный годами службы.
На губах Веспасиана мелькнула улыбка, когда он поднялся по ступеням.
- Старые привычки тяжело выкорчевать, а, парни?
Трое обменялись понимающим взглядом, и Веспасиан продолжил.
- Далеко мы ушли от наших дней в Британии. До сих пор помню тот липкий холод, что окутывал остров, когда приходила зима. Бр-р-р. И не говоря уже о диких кельтах и их друзьях-друидах. Не самая гостеприимная провинция, скажем прямо.
Макрона передёрнуло от пренебрежительного тона.
- С вашего последнего визита, господин, там многое изменилось. Настоящие города, дороги, да и местные понемногу начали перенимать наши порядки. Теперь, когда мятеж подавлен, это дело пойдёт только вперёд. Британия станет такой же приличной провинцией, как и остальные.
- Ценю твой оптимизм, центурион Макрон. В Риме нам бы сейчас такого не помешало. - Веспасиан оглядел толпу. - Народ доволен днями зрелищ, но как только всё это закончится, они вновь начнут думать, откуда возьмётся следующая порция хлеба. И если слухи верны – я их, признаться, понимаю.
Катон посмотрел на него внимательно.
- Слухи, господин?
- Ох, вероятно, пустяки. Вы же знаете людей. Несмотря на клятву Цезаря, что Рим будет накормлен, ходят разговоры, что зерна едва хватает изо дня в день. - Он наклонился ближе и понизил голос. - Есть те, кто шепчут, будто во дворце вообще нет никакого резерва.
- Я бы был осторожнее с повторением подобных слухов, господин, - сказал Катон. - Они противоречат гарантированным обещаниям Цезаря. Разумнее всего не верить им и молчать.
- Гарантии даёт не только Цезарь, разве нет? - Веспасиан склонил голову. - Я слышал твоё обращение к народу на Форуме. Выступил ты достойно. Прямо оратор. Но, понимаешь, слова – это слова, а дела – другое. Если вдруг окажется, что слухи правдивы, твоё выступление может сыграть против тебя. - Он резко откинулся назад и развёл руки. - Но не будем портить такой славный день. Вы оба при исполнении?
- К сожалению, да, - проворчал Макрон. - Первые толковые игры, которые Нерон устроил с тех пор, как мы вернулись из Британии, а мы торчим снаружи и следим, чтобы народ не буянул.
- Такие зрелища реже, чем ты думаешь, Макрон. Цезарь обожает колесничные гонки, но вот кровавые представления ему не по душе. Предпочитает ставить поэтические чтения, пьесы, музыкальные представления. Не совсем то, что нужно тем из нас, кто ценит арену.
Макрон с чувством кивнул. Он вырос на публичных казнях и кровавых состязаниях, как и большинство римлян, и никак не мог понять, что за удовольствие – часами слушать актёров и писак.
- А ты, Катон? Разделяешь наш вкус или скорее придерживаешься взглядов Цезаря?
- Каждому своё, - отрезал Катон, совершенно уверенный, что Веспасиан испытывает его так же, как Сенека несколькими днями раньше.
- Понимаю. - Веспасиан несколько секунд смотрел на него, затем хлопнул ладонями. - Мне нужно вернуться к своим, не хотелось бы пропустить ещё больше представления. Рад видеть старых товарищей. Нас связывает куда больше, чем большинство тех, кто сейчас в Риме.
Он спустился на пару ступеней, затем обернулся.
- Если выкроите минуту, буду рад, если присоединитесь ко мне и моим людям на части представления. У нас хорошая еда, вино, и места в первом ряду, недалеко от императорской ложи. Отличная точка, чтобы насладиться зрелищем.
- Это любезно с вашей стороны, господин, но будет нехорошо, если мы бросим свой пост.
- Сказано настоящим солдатом. Ну что ж, передумаете – мы будем там весь день. - Он широко улыбнулся. - А вот еда и вино, боюсь, столько не протянут.
С коротким кивком на прощание он оставил их и протиснулся сквозь толпу к ближайшему входу.
- Хорошо, что старик удосужился нас отыскать, - сказал Макрон. - И приглашение его щедрое. Хотя, по правде, вряд ли он ожидал, что мы примем его всерьёз. Люди его ранга таковы: считают, что простым смертным будет неловко принять приглашение. Вот будь мы не при исполнении, я бы только ради вида на их лица туда влетел. - Он ухмыльнулся, но тут заметил серьёзный взгляд Катона. - Что на этот раз? Вид у тебя такой, будто ты денарий потерял, а нашёл только сестерций. Катон?
Катон моргнул и покачал головой.
- Прости, задумался.
- Это я вижу… И не впервые после пожара. Неужели ты всё ещё предполагаешь, что Веспасиан мог иметь к этому отношение?
Катон не ответил сразу, всё смотрел, как сенатор исчезает под аркой входа. Потом повернулся к Макрону.
- Думаю, я воспользуюсь его предложением. Примешь командование на себя. Если что – сразу посылай за мной человека.
- Ладно. Но слушай, парень… если это зрелище не для тебя, можешь спокойно отпустить меня вместо себя.
Катон почувствовал укол вины – отнимать у Макрона возможность насладиться играми было жестоко. Но разговор с Веспасианом был нужен. Он заставил себя улыбнуться.
- У чина свои привилегии, брат. Я попробую добыть тебе пару угощений. И помни: любое осложнение – шлёшь за мной.
- Из вредности могу и без осложнений послать, - проворчал Макрон.
Последние звериные бои только что завершились, когда Катон поднялся по ступеням и посмотрел на раскинувшийся по обе стороны Великий Цирк. Он был заполнен до последнего места – над ареной стоял густой гул голосов, смешанный с тяжелым запахом человеческой толчеи, ещё более отвратительным на дневной жаре.
На огромной, покрытой песком дорожке рабы убирали туши зверей. Прямо перед Катоном бригада тащила слона. Крючья были вбиты в его серую тушу, и люди тянули канаты, волоча гигантское тело через пропитанную кровью землю. Хобот – с отрубленным концом – безжизненно волочился следом. В других местах рабы оттаскивали быков, медведей и пару львов, собирали сломанные стрелы, брошенное оружие, а также тела нескольких бестиариев, которых звери разорвали в клочья.
Катон нахмурился. Зрелище было жалким.
Он остановился, оглядывая сенаторские ряды по обе стороны от императорской ложи. На мгновение его взгляд задержался на Нероне, сидевшем под огромным пурпурным навесом, с Поппеей рядом и свитой советников, льстецов и развлечителей, а также выстроившихся позади стройной стеной преторианцев. Катона поразило наглядное свидетельство того, насколько боязливым и недоверчивым стал император. По обе стороны императорской ложи стояли преторианцы, они же заполнили места выше и позади, а в глубине ложи маячило с два десятка германцев-телохранителей. Такой кордон охраны отпугнул бы любого покушавшегося – будь он хоть безумцем.
Он задержал взгляд на сотнях сенаторов, их семьях и гостях, пока не нашёл Веспасиана и его компанию – в первом ряду слева от императорской ложи. На парапете перед ними разложили угощения и кувшины с вином, и сенаторы, судя по всему, болтали в хорошем настроении, ожидая следующего пункта программы.
Катон осторожно спустился по ступеням, пробираясь через тех, кто не поместился на трибунах, пока не вышел к низкой стене, отделяющей аристократов от простолюдинов.
При его приближении раб поднял руку.
- Только для сенаторов и их гостей, господин.
Катон показал перстень всадника.
- Сенатор Веспасиан пригласил меня. Пропусти.
Тот колебался ровно настолько, чтобы это выглядело словно одолжение, а потом отступил в сторону. Спускаясь по последнему пролёту между сенаторскими рядами, Катон видел подушечки, корзины и прочие изыски римской элиты – и понимал, что эти люди никогда не узнают голода или страха быть заживо сожжёнными в полуразвалившихся многоэтажках. Если в городе вспыхнет насилие, они просто скроются за высокими стенами своих дворцов, задвинут засовы или переберутся на виллы в Байях или каком-нибудь другом приморском убежище и будут ждать, пока буря пройдёт. Такие люди почти всегда были защищены от всех лишений, что выпадали на долю подавляющего большинства римлян.
Если только они сами не окажутся настолько глупы, чтобы навлечь на себя гнев императора.
Добравшись до края ипподрома, он увидел, что Тит, старший сын Веспасиана, заметил его и вполголоса сказал что-то отцу. Веспасиан повернулся, и его широкое, простоватое лицо расплылось в приветливой улыбке.
- Катон! Ах, я так надеялся, что ты присоединишься к нам! Идём, садись, вот здесь, рядом со мной. Тит, налей нашему гостю вина.
Катон принял кубок и сел рядом с сенатором. Кивнул Пизону, пока Веспасиан представлял остальных спутников, - но имена вылетали у него из головы, едва будучи произнесёнными. Его куда больше занимало, как подступиться к Веспасиану с вопросом о том, кто стоит за пожаром.
Последовало немного пустой болтовни об ожидающихся гладиаторских поединках, были сделаны ставки. Хозяин кратко рассказал, откуда он знает Катона, и вспомнил их первую встречу, когда оборванный Катон явился в каструм36 Второго легиона на рейнской границе, сжимая в руках рекомендательное письмо от одного из секретарей императора Клавдия. Это был далеко не лучший момент в жизни Катона, и обычно он корчился от стыда, вспоминая собственную юношескую наивность. Но сейчас его это ничуть не трогало. На кону стояло слишком многое, чтобы позволить себе уязвлённую гордость.
На ипподроме работники быстро убрали окровавленный мусор утреннего представления, хотя со слоном у них всё ещё возникали трудности – не могли протащить тушу через служебные ворота под трибунами. В конце концов они бросили это дело, оставив серую массу там, где она рухнула, надеясь, что она не станет помехой для дальнейшей программы.
На платформе, тянувшейся по вершине центральной оси иподрома, появилась фигура – под фанфары дюжины преторианских буцинаторов. Разговоры в один миг стихли: все глаза обратились к человеку, который поднёс к губам рупор и заговорил – отчётливо, громко, в манере опытного глашатая.
- Великий Цезарь и граждане Рима! Приветствую вас! Через час начнутся первые гладиаторские поединки сегодняшнего дня!
Толпа взревела одобрением, раздались аплодисменты; глашатай ждал, пока шум уляжется, затем продолжил.
- А пока, по воле Цезаря, вас ожидает казнь нескольких гнусных преступников. Первый из них удостоится чести повторить судьбу славного Гая Муция Сцеволы37!
Толпа снова взревела, а затем, полная нетерпеливого ожидания, стихла, когда на центральный гребень арены подняли большой жаровню и разожгли огонь. Четверо служителей втащили узника по ступеням и приковали его лодыжки к железным кольцам поблизости, после чего защёлкнули кандалы на его правом запястье. Затем двое быстро обошли огонь вокруг, взяв в руки конец цепи, соединённой с кандалами, и приготовились.
Веспасиан заговорил ровно настолько громко, чтобы Катон услышал.
- Знаешь, за что этот человек осуждён?
- С чего бы мне знать?
- Тогда расскажу. Его поймали за тем, что он, перебрав лишнего, на задней стене храма выводил похабные рисунки. Говорят, весьма точное изображение Нерона, которого отхлёстывает Поппея. За это его схватили вигилы, доставили во дворец, пытали и приговорили к смерти. Я узнал об этом лишь потому, что его отец – один из моих вольноотпущенников – умолял меня вмешаться, попытаться спасти сыну жизнь. Я сделал всё, что мог, но… - он развёл руками, указывая на человека, ожидающего начала мучений. - Хорошо, что ты тут и видишь своими глазами. Такова судьба тех, кто смеет насмехаться над Цезарем.
Катон взглянул в сторону и увидел, как Нерон даёт знак начать казнь. В ту же секунду служители рванули за цепь, вытягивая руку осуждённого над огнём жаровни. Толпа молча следила, как плоть начинает запекаться. Некоторое время он напрягал каждую жилку, стараясь преодолеть боль и не закричать. Катон предположил, что ему пообещали пощаду, если он выдержит пытку, подобно Сцеволе, который когда-то держал кулак над пламенем, демонстрируя царю Ларсу Порсенне доблесть римлян.
Но мужество покинуло беднягу: он взвыл, заёрзал, когда его рука почернела и покраснела, а кожа скрутилась пузырями. Над ареной разнёсся рёв насмешек – толпа орала, пока несчастный метался и выл, пока наконец не обмяк. Тотчас его рывком поставили на ноги, и служители с противоположной стороны жаровни потянули цепь ещё дальше вперёд, так что в пламя попали его голова и плечи.
Катон отвернулся и лишь тогда заметил, что рука, державшая кубок, дрожит. Он сжал её другой рукой, поставил кубок и полуобернулся к Веспасиану.
- Собственно, я пришёл поговорить с вами о пожаре.
- Вот как? - приподнял бровь Веспасиан.
- Где-нибудь мы могли бы поговорить наедине?
- Ты хочешь, чтобы я бросил своих гостей? - Веспасиан изобразил оскорблённый вид.
- Господин, давайте без притворных любезностей и игр. Вы прекрасно понимаете, о чём я.
- Не уверен, что понимаю, но ради тебя потерплю. - Сенатор поднялся и обернулся к своим спутникам. - Прошу извинить. Надо обсудить дело там, где можно услышать друг друга как следует. Я скоро вернусь.
Он повёл Катона к крытому пролёту лестницы, уходившей вниз в глубину трибун. Внизу тянулся коридор, уходящий в обе стороны, освещённый арками, выходившими на широкую улицу снаружи. По коридору сновали несколько фигур – в основном рабы – неся кувшины с вином и корзины с угощением. С полсотни шагов дальше у ещё одной лестницы, ведущей наверх, к императорской ложе, стояла пара преторианцев.
- Сюда. - Веспасиан указал на ближайшую арку. Они остановились напротив друг друга: Катон – в полном свете полуденного солнца, Веспасиан – в тени, привалившись к кирпичной кладке. - Итак, что тебя так гложет насчёт пожара, что ты заставляешь меня покидать своих людей?
- Мне надо знать, кто его начал.
Веспасиан смотрел на него, лицо – камень.
- Зачем? Чтобы донести во дворец и добиться чьего-то ареста?
- Мне нужно знать.
- Почему спрашиваешь у меня? Хочешь сказать, что я к этому причастен?
- Это вы скажите.
Брови Веспасиана сдвинулись, он шумно втянул воздух.
- Осторожнее с обвинениями, Катон. Твоё нынешнее положение при Нероне долго не продлится. Когда он от тебя устанет, а это обязательно случится, на кого ты тогда рассчитываешь? С тех пор как мы расстались в Британии, я следил за твоей карьерой и всегда говорил о тебе хорошо перед старшими офицерами, которых знаю. До сих пор ты оправдывал то влияние, которое я приложил, чтобы продвинуть тебя. Так что прости, если найду твоё нынешнее обвинение не только неблагодарным, но и оскорбительным.
Слова бывшего командира больно его задели, но Катону нужна была правда, и он продолжил:
- Господин, я вас не обвинял. Я спросил, знаете ли вы, кто начал пожар.
- Да ты фактически и обвинил, - отрезал Веспасиан. - Однако, ради того уважения, которое я питал к тебе в прошлом, отвечу прямо. Я не имею ни малейшего понятия, как начался пожар или кто его устроил. Ты примешь моё слово? Или тебе нужно, чтобы я поклялся священной клятвой, что говорю правду?
Повисла долгая пауза. Катон вглядывался в лицо собеседника, пытаясь понять, лжёт тот или нет, но Веспасиан ничем себя не выдал. Наконец Катон медленно кивнул.
- Хорошо. У меня есть ваше слово. Ради моего уважения и преданности вам я приму, что это правда.
- Ну что ж. Как великодушно с твоей стороны, - произнёс Веспасиан, и в каждом слове сочилась едкая насмешка. - А теперь, если позволишь, я вернусь к своим друзьям. К своим настоящим друзьям. Не думаю, что мы когда-нибудь ещё встретимся как таковые. Не после этого. Какая бы связь ни была между нами – командира и подчинённого, старых товарищей – она разорвана. Я искренне надеюсь, что ты выяснишь, кто был виновен в пожаре. Правда. А когда это случится, пусть этот миг всплывёт у тебя в памяти вместе со всем тем заслуженным стыдом, что должен будет на тебя обрушиться.
Он бросил на Катона взгляд чистого презрения, затем вышел из тени и зашагал прочь, не оглядываясь.
Катон дождался, пока сенатор достиг лестницы и исчез из виду. Он не мог избавиться от тяжёлого чувства утраты, прежде чем справиться с новым приступом раздражения, он ничуть не продвинулся в поисках виновных.
Если это были не Веспасиан и его круг, то кто?
Он ещё постоял на месте, обдумывая вопрос. Казалось, в Риме может действовать ещё одна группа заговорщиков – более скрытная, чем те, кто видит себя новыми «Освободителями». Если это так, город находится в куда большей опасности, чем он думал раньше.
И всё же Катон никак не мог полностью отогнать мысль, что Веспасиан солгал ему.
******
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
На следующее утро Нерон объявил, что разводится с Октавией. Глашатаи из дворца разошлись по улицам, провозглашая новость, а длинное заявление было вывешено на главных воротах императорского дворца и на большой доске для общественных объявлений на Форуме. В нём говорилось, что Нерон глубоко опечален необходимостью расторгнуть брак. Его жена описывалась как верная и любящая, воплощающая все добродетели и благородные качества, которыми славятся лучшие римские матроны. Единственный её недостаток заключался в том, что она не смогла подарить императору ребёнка и продолжить династию, ведущую начало от Августа и самого великого Юлия Цезаря38.
Бесплодие Октавии, продолжало заявление, не являлось её виной. Она – лишь невинная жертва воли богов. Тем не менее император вынужден был найти новую жену, способную дать ему наследника, и он возносит благодарность Юпитеру за то, что его избранница, Поппея, носит под сердцем ребёнка. Их брак состоится при первой же возможности. А пока, в знак признательности за верность Октавии, Нерон даровал ей несколько больших поместий, чтобы она могла спокойно уйти в частную жизнь, окружённая благодарностью Цезаря, Сената и народа Рима.
- Никогда не слышал такой чуши, - фыркнул Макрон, стоя подле Катона и читая объявление. - Кто вообще поверит в это благочестивое дерьмо?
Катон тревожно огляделся, но рассвет едва занимался над городом, людей ещё почти не было, и никто не стоял достаточно близко, чтобы услышать Макрона.
- Думаю, очень немногие, - ответил он. - Гораздо больше этому разозлятся, учитывая, как Нерон обращался с Октавией в последние годы.
- Обращался? Да он её гнобил! Я слышал, что он несколько раз пытался придушить её своими руками. А когда не пытался убить бедняжку – обращался с ней как с грязью. Это всем известно, парень. И сомневаюсь, что пара домишек, которые он конфисковал у других жертв, заставит народ вдруг растрогаться, как он, видимо, надеется. Да и момент выбрал – самое время! Пока чернь кипит оттого, что солдаты патрулируют улицы, он такое вытворяет…
- Точно подмечено.
До сих пор преторианцы и городские когорты умудрялись поддерживать порядок и днём, и ночью. Патрули разгоняли любые толпы, которые могли выйти из-под контроля, и отвешивали трёпку карманникам и прочим мелким преступникам, попадавшимся им под руку. После того, как несколькими ночами ранее пьяная драка вспыхнула между фанатами соперничающих колесничных команд, Нерон объявил комендантский час на время темноты. Ночные патрули назначали новые порции побоев тем, кто осмеливался бродить по улицам, нарушая запрет. Арестов больше не было – каждая тюремная камера в городе была забита до отказа после того, как норму зерна урезали меньше чем через пять дней после пожара и выступления Катона перед толпой на Форуме.
- А вот и Макрин, - сообщил Макрон, кивнув в сторону переулка, куда центурион с частью своих людей рванули в погоню за шайкой мальчишек, забрасывавших их ошметьями отбросов и оскорблениями. - Похоже, он взял пленных, - добавил он сухо.
Макрин нёс под мышками двух мальчишек, одного с каждой стороны. Катон прикинул: им было не больше двенадцати. Третьего тащили двое солдат, держась за его руки и ворот. Центурион швырнул свою ношу на землю и приказал ближайшим бойцам взять их под стражу, заламывая руки за спину. Он сам замыкал колонну, оглядываясь через широкое плечо – не следует ли за ними остальная часть банды.
Когда они вышли на Форум, он перешёл на рысь и направился туда, где Катон и Макрон ждали с остальными бойцами центурии. Солдаты поднялись со ступеней Курии и близлежащих храмов, быстро выстраиваясь в шеренгу. Они рвались обратно в лагерь – поесть и отдохнуть, – и были откровенно недовольны, что их задержали, пока Макрин со своими бойцами вновь не появился.
На лице центуриона сияло торжество, когда мальчишек бросили на колени перед Катоном и Макроном.
- Поймали их, командир. Эти мелкие ублюдки думали, что ушли от нас, но забежали в тупик. Большинство перемахнуло через стену, но этих троих мы схватили.
Макрон оглядел мальчишек. Двое – бледные, тощие, босые, в каких-то лохмотьях. Слишком запуганные, чтобы поднять голову и встретиться с ним взглядом. Третий – крупнее, одет лучше – смотрел нагло, с вызывающим выражением лица.
- Надеюсь, они не слишком вам там накостыляли, Макрин? А то, глядишь, вы бы и в передрягу попали. Девять против троих – не самый выгодный расклад.
Глаза Макрина сузились.
- Да их было не меньше двадцати, когда мы рванули за ними.
- О, ну это совсем другое дело, - протянул Макрон и повернулся к Катону. - Как думаешь? Представим его к награде?
Катон поднял руку, пресёк попытку Макрона продолжить поддразнивание центуриона. Он раздумывал о наказании. В сущности, он был больше зол на Макрина за то, что тот вышел из строя, погнавшись за шайкой. Но мальчишки сами виноваты: швыряться дерьмом и оскорблениями в солдат – просто глупость. А раз уж их поймали, отпустить без наказания он их тоже не мог.
- Что прикажете с ними сделать, господин? - спросил Макрин. - Их надо проучить. Нельзя позволять им такое и отпускать без последствий. - Он указал на пару коричневых пятен на своём плече. - Надо подать пример.
- Я отлично понимаю, центурион, - раздражённо рявкнул Катон. Он глубоко вдохнул. - Раз у них такая любовь к грязи, заберём их в лагерь и заставим вычистить латрины. Потом отпустим.
- Мы не будем твоё дерьмо убирать, - пробормотал самый крупный мальчишка.
Макрон вскинул кулак.
- А ну молчать!
- И это всё? - кисло протянул Макрин. - День дежурства по нужникам?
- А он прав, - сказал Макрон. - Можем ещё и распять их – для примера товарищам.
Младший из мальчишек вскинул взгляд полный неподдельного ужаса. Катону стоило труда не улыбнуться. Он провёл пальцами по подбородку, будто обдумывая приговор, разглядывая синяки, ссадины и порезы, полученные, несомненно, когда Макрин с людьми схватили их.
- Будет им дежурство по нужникам. Но если вы трое снова попадёте ко мне – передам вас центуриону Макрону. - Он подчеркнул угрозу, проведя большим пальцем по горлу. Мальчишки вздрогнули от страха. - Раз всё решено, возвращаемся в лагерь.
Когда солдаты выстроились в колонну, а троих мальчишек повели в хвосте подразделения, Катон окликнул Макрина.
- Командир?
- На пару слов, центурион, - сказал Катон твёрдым, полуглухим голосом. - В следующий раз, когда какая-нибудь уличная шпана нахамит тебе, и ты выйдешь из строя, чтобы погнаться за ними, – в латринах будешь работать уже ты.
Макрин открыл рот, чтобы возразить.
- Не смей! - прорычал Катон. - Ты, фурии тебя забери, центурион. Должен понимать лучше. Мы здесь, чтобы поддерживать порядок на улицах, а не избивать горстку мальчишек. Ты, может, и успел попривыкнуть в Риме командовать полуголодной детворой, но в поле, против настоящего врага, не протянешь и удара сердца. Если я ещё раз увижу, что ты срываешься на них или на кого бы то ни было и бросаешь своё подразделение, – отвечать будешь передо мной. Дежурство по нужникам покажется тебе милостью. Это ясно?
Сквозь сжатые зубы, подавив злость, Макрин ответил.
- Да, командир.
- Продолжать.
Он отдал неохотный салют и ушёл, шагнув на деревянных ногах. Катон смотрел ему вслед с презрением. Дешёвый забияка, к тому же коррумпированный. Неудивительно, что он прибился к дружкам Тигеллина.
Катон решил вести людей в лагерь через Субуру39, чтобы дать понять местным, что нет в Риме района, который бы не контролировали патрули городских когорт. Субура была самым преступным местом города, она занимала склоны между Квириналом и Виминалом. Забитая разваливающимися инсулами, с тяжёлым, душным воздухом, летом она становилась настоящей парилкой. Большинство городских борделей и грязных кабаков находилось там же, как и самые влиятельные бандиты, жившие за счёт мелких торговцев, сутенёров, проституток и мальчиков-проститутов.
Беднота трущоб жила в страхе перед бандами, произвольным насилием, голодом и тем, что их жилище рухнет или вспыхнет, как факел. Жизнь там была короткой и жалкой, и остальные жители Рима обходили район стороной – если только не искали неприятностей или разврата.
И всё же, Субура дала жизнь не одному поэту, да и сам Юлий Цезарь в молодости жил здесь. Настолько широкого разреза римского общества больше нигде не встретишь, подумал Катон, когда он и его люди поднялись на Аргилетум – главную улицу, пересекавшую мрачное сердце Субуры.
- Никогда мне это место не нравилось, даже когда был сам мелюзгой, - пробурчал Макрон. - Здесь нужны глаза и на затылке – от всех этих карманников, грабил и головорезов, что торчат кругом, как стервятники. Жаль, что пожар не здесь начался.
Хотя улица была широкой, высота домов по обе стороны и нависающие верхние этажи отрезали большую часть света, превращая дорогу в лоскутное одеяло из ярких полос солнца и густых теней. Катону пришлось замедлить ход колонны, чтобы люди успевали отойти в сторону. Враждебные лица молча наблюдали, как мимо шагали солдаты, такие же взгляды свисали сверху, из некоторых окон.
Несмотря на то что было всего лишь раннее утро, воздух уже казался спертым и душным, и с восходом солнца становился только тяжелее, раскаляя город долгими часами полуденного и вечернего зноя, прежде чем ночь приносила хоть какое-то облегчение. Но с наступлением темноты эти грязные улицы и переулки приобретали совсем иной, человеческий облик угнетения, когда тени заполнялись ворами и убийцами, терпеливо ожидавшими добычу.
Они прошли едва ли пять сотен метров по Аргилетуму, когда Катон услышал суматоху в хвосте колонны – раздражённые крики и визг. Он приказал остановиться и вместе с Макроном двинулся назад. Он увидел нескольких женщин, орущих и бранящихся на солдат, державших трёх мальчишек. Самая высокая – тёмные волосы уложены в витые косы, зелёная столa с белой вышивкой по краю. Необычно роскошный вид для этого района, отметил Катон.
- Какого Плутона здесь эта заваруха? - рявкнул Макрон, когда оба офицера подошли.
Опцион, командовавший замыкающим контубернием, уже собирался ответить, но женщина развернулась к Макрону, ткнула в него пальцем и сунула вперёд голову.
- Заваруха? Ты мне скажи! Это мой мальчишка у тебя! - её голос был грубым, визгливым – совершенно не соответствующим её наряду. - Вы что, в хренов цирк играете, таская детей в тюрьму?!
- Никто не собирается тащить их в тюрьму, - заявил Макрон, подняв руки, пытаясь её успокоить. - Эти мальцы и их дружки немного докучали нашим ребятам – их нужно проучить, и всё. К концу дня их отпустят домой. А теперь проваливай.
- «Проваливай», говорит! - женщина выпрямилась во весь рост, а это, к несчастью Макрона, было на несколько сантиметров выше его, и зло уставилась на него.
- Ты на нашей территории, дружок. - Она обвела рукой окрестности. - Эту округу держат Бронзовые Клинки. А мой муж – глава Клинков. Так что, если тебе жизнь дорога, отдавай моего пацана и вали отсюда ко всем фуриям.
Она метнулась к старшему из мальчишек и дала ему подзатыльник.
- И что, по-твоему, скажет отец, когда услышит, что ты дал себя поймать, как какого-то сраного салагу?! - Она схватила сына за руку и попыталась вырвать его у солдат.
- Эй! А ну хватит! - Макрон вмешался и резко оттолкнул её. Женщина сделала пару шатких шагов и с визгом рухнула на задницу. Остальные замолкли, поражённые.
- Мальчишка пойдёт с нами. Будет себя нормально вести – вернётся домой вечером. А если ты ещё рот откроешь – пойдёшь вместе с ним чистить нужники. Поняла?
Она уставилась на него, открыв рот, но не находя слов.
- А теперь смотайся с дороги. Ты и вся твоя фуриева кодла.
Катон повернулся к замыкаюшим строй.
- Никаких задержек. Держите этих троих крепко и ни на кого не отвлекайтесь. Кто сунется – получите право вломить ему по башке. Макрон, за мной.
Когда они возвращались к голове колонны, женщина уже поднялась, осыпала солдат сочными проклятиями и вместе со своими спутницами юркнула в боковой переулок.
- Клянусь всем святым, - покачал головой Макрон. - Голос у неё такой, что тысячу кораблей пустит ко дну, без шуток.
Колонна продолжила движение, и Катон заметил, что людей становилось всё больше – они выходили посмотреть, как проходят солдаты. Прежние мрачные, враждебные взгляды сменились напряжённым ожиданием. Лишь изредка он ловил движение в тенях переулков: фигуры скользили по параллельным улицам.
- Макрон…
- Вижу. Похоже, сейчас что-то начнётся. - Макрон сплюнул в сторону. - Благодарю тебя, Макрин…
Чуть дальше улица выходила на площадь с общественным фонтаном посередине, вокруг которого толпилась большая группа мужчин. В руках – дубины, шипастые палки, топорики, тесаки. Когда солдаты приблизились, один из них взобрался на край фонтана, расставив ноги пошире и упёршись большими пальцами в широкий кожаный пояс. На боку – меч, на руках и ногах – кожаные наручи и поножи, на груди – кожаный же панцирь, на лбу – чёрная повязка. Выглядел он лет на тридцать, но трудно было сказать точно: на его широком лице шрамы соперничали с морщинами и складками.
- Стой! - крикнул он, подняв руку, когда голова колонны вошла на площадь. - Остановились!
Катон не сделал попытки ответить, и люди того типа тут же рассыпались, перекрыв дорогу. Пришлось отдать приказ остановиться и сомкнуть ряды.
- Вот так лучше. - Мужчина кивнул. - Жена говорит, у вас мой парень, Урсон и двое его дружков. Отпускаете их и вы со своими спокойно проходите дальше. Без каких-либо проблем.
Макрон фыркнул.
- А может, это вы уберётесь к Церберу в пасть, и тогда у вас не будет проблем? - Он похлопал по рукояти меча, придавая угрозе вес. - Ты кто, к чёрту, такой, чтобы нам указывать?
Мужчина хлопнул себя по широкой груди.
- Позволь представиться. Ну-ка, парни, скажите ему, как меня зовут!
- Буллон! - рявкнули его люди так, что имя отразилось от стен.
- А мы кто?! - крикнул он, раскинув руки.
- Бронзовые Клинки!
Когда крик стих, он осклабился.
- Вот. Тебя, центурион, я по имени не спрошу – скоро с нашего пятачка свалишь, да и назад вход будет закрыт. А вот товарища твоего я знаю. Префект Катон. Я был на Форуме, когда он лил свою хрень про зерновые запасы.
- Ах ты… - Макрон сделал полшага вперёд, пальцы уже сомкнулись на рукояти меча. Катон вскинул руку, преграждая ему путь.
- Спокойно, - процедил он. - Попробуем пройти без крови.
Катон обратился к главарю банды.
- Твоего сына задержали за нарушение порядка на Форуме. Его отпустят на закате, если он больше не доставит хлопот.
- Отпустишь его сейчас, префект, или хлопоты будут уже у тебя –
слово даю.
Катон оглядел площадь. Человек пятьдесят – крепкие, жилистые, но всё же не соперники хорошо вооружённым солдатам.
- Если начнётся драка, твои понесут большие потери, Буллон.
- Ты так думаешь? — тот поднёс пальцы к губам и издал пронзительный свист.
Мгновенно ставни на окнах по обеим сторонам улицы и вокруг площади распахнулись с грохотом, и десятки новых лиц высунулись наружу. Люди, держащие кирпичи, черепицу, булыжники – демонстративно, чтобы Катон видел. По оценке Катона – ещё сотня, не меньше.
Теперь силы были на стороне Буллона.
- Щиты вверх! Сомкнуть ряды! - приказал Катон.
Колонна быстро перестроилась – четыре в ряд, щиты подняты. Трёх мальчишек сжали в центре строя.
- Обнажить мечи!
Катон ухватил рукоять своего клинка, и тот вышел из ножен с металлическим скрежетом. Почти одновременно выскользнул меч Макрона. Они оба направили остриё на Буллона.
- Советую приказать своим отойти, если вам жизнь дорога, - сказал Катон.
Буллон уставился на него, прикидывая, блеф это или нет. Потом громко, с горечью вздохнул и вытащил собственный меч.
- Последний шанс, префект. Отпусти мальцов.
Катон крикнул через плечо.
- Медленным шагом – вперёд!
Ни у него, ни у Макрона не было щита, но они встали в центре первого ряда, когда колонна двинулась вперёд. Между солдатами и головорезами – не больше десяти шагов. Те не отступали, подняв кто что держал: дубины, топоры, ножи, кирпичи. Катон стиснул челюсти, крепче перехватил меч. Макрон выдернул кинжал и взвесил его в левой руке, готовый ударить.
Катону оставалось лишь надеяться, что это Буллон блефует, и в этот миг главарь спрыгнул с фонтана, сложил ладонь рупором и заревел.
- Навались, парни!
С яростным рёвом люди Буллона рванули вперёд, а те, кто был в окнах, начали забрасывать солдат кирпичами, черепицей и камнями. Бандиты обрушились на голову колонны, дико размахивая оружием. Солдаты со щитами по обе стороны от Катона и Макрона легко отбивали удары и тут же отвечали короткими выпадами. Оба офицера подняли своё оружие – пришла пора драться за жизнь.
Щуплый бандит с рябым лицом бросился на Катона, занеся топорик. Катон шагнул вперёд, перехватил его запястье и одновременно ударил мечом по горлу. Удар был чистым рефлексом – не зацепил крупных сосудов, но всё равно разорвал мягкую плоть. Как только кровь хлынула, Катон откинул руку назад и врезал противнику рукоятью меча по лицу. Тот качнулся в сторону - прямо под удар Макрона, который всадил ему кинжал в живот и оттолкнул назад, на другого головореза, уже замахивавшегося тесаком на центуриона. Оба рухнули, и солдаты сзади добили их, пока колонна медленно, но неумолимо продвигалась через площадь, вдаваясь в ряды Буллона и его оказавшихся в меньшинстве сподручных.
Люди в окнах быстро выровняли силы: град кирпичей, черепицы и камней сшиб нескольких солдат, двоих оглушило прямым попаданием в шлем. Тех стянули в центр колонны, а их позиции тут же заняли другие.
Могло быть куда хуже, если бы не присутствие трёх мальчишек.
Из одного окна раздался визгливый голос жены Буллона.
- Стоять! Долбаные идиоты! Кто-нибудь попадёт по моему мальчугану – яйца отрежу и псам кину!
Этого хватило. Обстрел прекратился, и головорезы исчезли из окон – побежали вниз, присоединяться к драке внизу.
Быстро оглядевшись, Катон понял, что силы начинают работать против него и его людей. Единственный шанс не оказаться сметёнными – прорваться и выбраться с площади на улицу, где бандиты могли бы атаковать только с узкого фронта.
Голова колонны уже прошла фонтан, но впереди ещё шагов двадцать до ближайшего прохода. Катон поднял меч и указал.
- Туда, Макрон!
Он отбил удар дубиной гардой меча и сделал обманное движение клинком, заставив противника отскочить назад, чтобы не попасть под острие.
- Двигайтесь, парни! - проревел Макроy сквозь грохот оружия и удары, бухавшие по щитам солдат.
Шаг за шагом центурия прорубалась к дальнему краю площади, уложив не меньше дюжины людей Буллона и ранив множество других. В ответ бандиты сумели ранить лишь нескольких, и те, кто был задет, отходили в центр колонны, где могли как-то перевязать порезы, не отставая от товарищей.
- Мальчишки! - заорал Буллон. - Спасите наших мальчишек!
Нападавшие впереди колонны отхлынули и переключились на её хвост, где Урсон и двое других всё ещё крепко удерживались назначенными для этого солдатами. Толпа навалилась на них, рубя по щитам с обеих сторон строя или пытаясь вырвать их из рук солдат. Они платили за это дорого, становясь лёгкой добычей для клинков, коловших из-под щитов.
Голова колонны уже вырвалась из окружения и достигла улицы. Хотелось ускорить шаг, но это разорвало бы строй, и противник немедленно этим воспользовался бы – разделил бы солдат и перебил по частям.
- Помедленнее, Юпитер вас в задницу! - рявкнул Катон на людей по бокам от него и на Макрона, когда те чуть вырвались вперёд. - Держать строй!
Как только они вышли на улицу, он поискал Макрина и приказал тому занять место во главе центурии и регулировать темп, пока он с Макроном будет удерживать хвост колонны, оказавшийся под усиленным давлением. Продвигаясь по центру колонны, они добрались до группы, сопровождавшей мальчишек.
Двое младших рыдали от ужаса. У одного на плече была рана – попал кирпич или черепица. Яркая кровь стекала по тонким рукам, оставляя за собой тёмно-красный след. Старший, Урсон, висел безвольно между двумя солдатами Катона. Его голова была вся в крови. У Катона сжалось нутро, когда он поднял подбородок мальчика и увидел закатившиеся глаза и отвисшую челюсть.
- Дерьмо…
Он попытался нащупать пульс на шее, но это было невозможно – слишком плотная давка вокруг. Урсон был тяжело ранен, если не мёртв. Лучше отдать его родителям, чем тащить в лагерь.
Как бы Катону ни было неприятно дарить Буллону такую победу и подрывать авторитет городских когорт, он понимал, что сейчас важнее остановить бойню и не допустить новых жертв.
- Отпустить их! - крикнул Катон так, чтобы услышали все вокруг. - Буллон! Мы освобождаем мальчишек! Прикажи своим отходить! Сейчас же!
Повисла пауза, прежде чем раздалось рычание главаря.
- Отставить, парни! Хватит.
После последних обменов ударами люди Буллона отступили, настороженно отступая на несколько шагов. Площадь погрузилась в напряжённую тишину, пока Буллон не протиснулся вперёд и не ткнул мечом в сторону Катона.
- Я хочу своего пацана. И его дружков.
Катон присел над двумя младшими.
- Твоему сыну нужна помощь. Несите его к отцу.
Он помог уложить руки Урсона на плечи его людей; те ухватили складки туники юноши и, спотыкаясь, поплелись через разомкнутый солдатами проход.
- Парень в плохом состоянии, - тихо сказал Макрон. - Надеюсь боги сохранят его живым. Иначе всё пойдёт намного хуже.
Катон кивнул.
- Надо уходить.
- Сомкнуть ряды! - приказал Макрон, и центурия быстро свернула строй. - Шагом!
Они уверенно вышли с площади именно в тот момент, когда Буллон кинулся к сыну. За его спиной мелькнуло движение – его жена бросилась вперёд, но, увидев окровавленную голову Урсона, остановилась и прижала руку ко рту. Когда мальчика уложили на землю, Буллон склонился над ним, затем метнул взгляд в сторону Катона.
- Что вы, ублюдки, с ним сделали?!
- Это не мы! - крикнул Катон в ответ. - Он получил удар от одного из ваших наверху. Был бы жив-здоров, если бы вы не подняли эту заваруху…
Буллон осторожно поднял сына, голова мальчика безвольно откинулась, руки и ноги болтались в воздухе.
- Освободите дорогу! Моему мальчику нужна помощь! Камилла! Тащи врача! Быстро!
Он сделал лишь несколько шагов, когда его жена вдруг издала звериный вопль, схватила окровавленный топорик, брошенный кем-то в бою, вскинула его над головой и ринулась на хвост колонны.
- Вы, скоты! Вы моего сына убили! Я вас всех, ублюдков, перережу!
Она бросилась за ними по улице, одной рукой приподнимая подол своей столы, лицо искажено бездонной яростью. Задний ряд развернулся к ней и поднял щиты непрерывной линией, пятясь назад под команды опциона. Мгновение спустя женщина настигла их и яростно ударила топориком по щитам – глухие удары разносились эхом по тесным стенам улицы. Она преследовала их ещё несколько шагов, затем остановилась и повернулась к толпе, наблюдавшей с площади.
- Чего вы, на хрен, тут стоите?! - взвизгнула она. - Они моего Урсона убили! Сына Буллона! Почему, никто ни хрена не сделает, вы, поганые трусы?!
Она развернулась обратно, тяжело дыша, и снова пошла в атаку. За её спиной Катон заметил, что некоторые из головорезов двинулись вперёд. Он понимал: нужно остановить этот фарс, пока ещё кто-то не пострадал.
Он подошёл к заднему ряду, выбрав момент так, чтобы просочиться меж солдат сразу после нового удара по щиту. Женщина уже поднимала топорик, но Катон схватил её за запястье одной рукой, а другой мгновенно выбил оружие.
- Достаточно! Мальчишек ты получила, Камилла. Иди назад и займись сыном.
Она бешено смотрела на него и пыталась вырваться, заставив Катона схватить её и за другую руку. Она извивалась, как разъярённая кошка, и ударила его ногой по голени. К счастью, вскользь. Она прошипела и плеснула ему в лицо слюной, затем дёрнула головой и попыталась укусить его за предплечье.
- Хренова ведьма! - рыкнул он, разжав правую ладонь и врезав ей по щеке. На миг она застыла, ошарашенная, но затем сузила глаза и замахнулась. Катон снова поднял руку.
- Не вынуждай! В следующий раз я тебя уроню, и ты больше не поднимешься!
Она замерла, затем прорычала.
- Ты за Урсона ответишь, гад!
- То, что с ним случилось, – твоя вина, - резко отрубил Катон. - Этого всего бы не было, если бы не ты. Твой сын был бы цел, как и мои люди, и твои. Вон отсюда! Убирайся от меня. Если ты или твои дружки попробуете ещё хоть что-то – отвечать будешь ты. Я вернусь сюда с людьми и выловлю каждого, и клянусь богами – пощады не будет.
Она увидела ярость и враждебность в его глазах и попыталась отступить. Катон ещё крепче сжал её запястье, показывая, что настроен решительно, а затем резко отпустил. Женщина пошатнулась и едва не упала. Первый из людей Буллона подбежал и подхватил её, но она тут же оттолкнула его.
- Отстань, придурок!
Катон развернулся и быстрым шагом направился обратно к строю. Позади него женщина тяжело дышала секунду, а затем выкрикнула.
- Молись, чтоб с моим мальцом всё было хорошо! Если он сдохнет, так клянусь Юпитером Наилучшим Величайшим, я тебя найду и голыми руками убью! Плевать, сколько времени уйдёт – я переломаю кости тебе, твоей семье и всем твоим людям! В могилу загоню…
******
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
В последующие дни Катон стал ещё более настороже, водя патрули по улицам. Угроза со стороны жены Буллона тревожила его всерьёз. Одно дело, когда какой-нибудь варвар на дальнем рубеже клянётся лично свести с тобой счёты, и совсем другое, когда под удар могут попасть Луций и Клавдия. Он не сомневался в возможностях римских банд. Захотят и найдут любого, в городе или в его окрестностях.
Катон чувствовал облегчение от того, что ещё после ужина у Веспасиана отправил Клавдии послание с предупреждением: смотреть в оба и обращать внимание на любых чужаков, появлявшихся у виллы или в ближайшем поселении. Он также просил выделить людей для охраны самой виллы и следить, чтобы Луций ни на миг не оставался без присмотра. Макрон тоже предупредил Петронеллу – на случай, если Буллон выяснит, кому принадлежит дом в Риме, и решит нагрянуть туда со своими головорезами.
Однако никаких признаков того, что Буллон ведёт на них охоту, так и не появилось, и спустя десять дней тревога Катона начала понемногу отступать. Мысли снова сосредоточились на его главной обязанности – поддержании порядка. Зерно больше не нормировали, поскольку поставки в город наладились, и напряжение в толпе слегка спало. Всё ещё ходили слухи, что в кладовых дворца не осталось запасов, но пока зерно выдавали регулярно, такие пересуды большого вреда не приносили. «И всё же», - размышлял Катон, - «стоило случиться серьёзному сбою с поставками, и недовольство вспыхнет моментально. Истина, старая как мир: любая цивилизация, хоть самая утончённая и дисциплинированная, отделена от бунта всего несколькими пропущенными приёмами пищи. И Рим, при всём своём величии, не был исключением».
Жизнь изо дня в день, под гул едва сдерживаемой ярости толпы, которая в любой момент могла сорваться и перейти в открытое кипение, ложилась тяжким бременем на командира, офицеров и рядовых городских когорт. Бременем, от которого Катону стало хоть немного легче, когда Тигеллин перевёл центуриона Макрина на службу в императорский дворец.
Напряжение на улицах усугублялось легкомысленным обращением Нерона с Октавией и тем, как бесстыдно он выставлял Поппею напоказ. Несмотря на то что зрелище в Большом цирке ненадолго отвлекло толпу от тревог из-за зерна, вид императора, умиляющегося своей любовнице, вызвал насмешки и выкрики с требованием изгнать Поппею. Сначала Нерон делал вид, что не замечает, но на третий, заключительный день представлений его всё-таки довели.
Когорта преторианцев ворвалась в самый шумный сектор трибун, размахивая дубинками, и разогнала народ, уложив десятки и ранив сотни. Остальные зрители вскочили на ноги и взвыли от возмущения, но тут в проходы вошли новые преторианцы и встали перед толпой. Крики постепенно стихли, и люди молча смотрели на избиение, пока Нерон не поднялся со своего ложа, чтобы обратиться к ним. Это, заявил он, предупреждение каждому, кто осмелится оскорбить женщину, которую он избрал новой императрицей. Отныне все обязаны проявлять к ней верность и любовь или же расплачиваться.
Результат того дня был предсказуем: настроение римлян, и без того измотанных удушающей жарой слишком раннего лета, поднялось до точки кипения. Дождя не было больше месяца, и накопившаяся в сточных каналах вонища, поднимаясь из люков, будто оседала на каждом здании, заполняя каждую улицу, так что каждый вдох напоминал о грязи, в которой живёт народ. Казалось, будто над Римом тяготеет проклятие, и сами боги отвернулись от города. Летний мор, ежегодно уносящий стариков и слабых, в этот раз был куда свирепее, и каждый день сотни тел увозили на захоронение в бескрайние некрополи вдоль дорог, тянувшихся прочь от Рима. Дым погребальных костров поднимался тонкими струями к суровому лазурному небу без единого облачка.
Внутри городских стен те, кто мог, избегали улиц и открытых мест в самые жаркие часы дня. Бездомные укрывались в тени пыльных деревьев среди выжженной травы общественных садов, отдыхали или спали, пока не спадал невыносимый зной. Лишь богачи могли позволить себе передышку, уезжая из Рима в усадьбы на прохладных холмах или на приморские виллы. В другое время и Нерон последовал бы их примеру, но угроза в городе была столь ощутимой, что его советники, включая Катона, убедили его остаться в столице, чтобы народ видел, что и он разделяет их тяготы.
Но всё это было не более чем жест доброй воли: дни Нерон проводил под тенями тентов, натянутых над дворцовыми террасами и садами, растянувшись на мягких ложах, пока рабы обмахивали его опахалами и охлаждали ему горло смесью воды и вина, остуженной льдом из кладовых глубоко под дворцом.
Когда май подходил к концу и жара не думала отступать, Катон и Макрон направились во дворец на ежедневное совещание, которое Цезарь проводил, чтобы отслеживать положение с зерном и настроение в народе. День уже выдался длинным. Городские когорты арестовали больше пятидесяти человек после того, как огромная толпа собралаcь у дома торговца, про которого ходили слухи, что он прячет зерно. Толпа смела телохранителей, ворвалась в его дом, перебила самого торговца, его жену, детей и почти всю прислугу. Когда Катон явился с Макроном и двумя центуриями, чтобы окружить дом, погромщики всё ещё занимались грабёжом. Арестованных отвели в переполненные камеры Туллианума – ждать своей участи.
Держа шлемы под мышками и обливаясь потом, оба офицера поднялись по пандусу от Форума ко дворцу.
- А это точно обязательно, чтоб я с тобой тащился? - проворчал Макрон. Он устал, скис от жары и мечтал поскорее попасть домой – к жене и дочери. После столкновения с Буллоном он опасался за их безопасность. - Не думаю, что в этом сборище я скажу что-то, чего ты сам не можешь сказать за двоих. Да и вообще, после той истории во время шторма я бы предпочёл затаиться.
- Мне нужно, чтобы ты был рядом. Нерон знает твою физиономию и вспомнит, как ты спас ему жизнь несколько лет назад.
- Ты тоже тогда немалую роль сыграл, парень.
- Тем лучше, - отозвался Катон. - Значит, у нас будет вдвое больше шансов, что он посмотрит на нас благосклонно. И потом, если со мной что-нибудь случится, ты должен будешь сразу сообщить Клавдии. Не хочу, чтобы она или Луций оставались на вилле, если люди Нерона внезапно явятся конфисковывать имущество.
Макрон бросил на него сомнительный взгляд.
- Думаешь, дело может дойти до этого?
- Кто ж его знает… Пока Нерон считает, что я ему нужен, я в безопасности. Но так будет ровно до тех пор, пока кто-нибудь не нашепчет ему что-нибудь против меня.
- Кто-нибудь вроде Тигеллина или Поппеи?
- Именно. Или пока ему не понадобится козёл отпущения, которого можно швырнуть толпе. В любом случае, ощущение такое, будто живу за одолженное время. Так что, если со мной что-то случится…
- Я сразу передам весть Клавдии, - пообещал Макрон, - прямо после того как найду лучшие кувшины в твоём винном погребе и опустошу твой денежный сундук.
Катон тяжело, но терпеливо вздохнул.
- Приятно знать, что меня будут так скорбно оплакивать.
Преторианцы на посту пропустили офицеров во дворец, и Макрон, который не был здесь много лет, поразился контрасту между нервозной, взведённой атмосферой улиц и упорядоченной роскошью окружения Нерона. Вонь трущоб, облепивших дворец, здесь перебивал сладкий запах благовоний, струившийся из небольших блюдечек, подвешенных среди стоек с масляными лампами. На мгновение это показалось приятным, но слащавый, приторный аромат быстро стал почти таким же отвратительным, как всепроникающая вонища города снаружи.
Убранство, которое Макрон помнил ещё со времён Клавдия, сменилось пёстрыми настенными тканями и золотыми росписями, щедро украшенными дорогими золотыми и лазуритовыми вставками. Казалось, у императора был ненасытный аппетит на золото, при полном отсутствии понимания того, что подобное богатство скорее кричит о безвкусице, чем свидетельствует о тонкости.
Их остановили перед одним из входов в личные покои Нерона – некогда это был целый кластер больших аристократических домов, возведённых ещё во времена Августа. С тех пор преемники перестроили их в единую роскошную резиденцию, которая любому гостю казалась настоящим лабиринтом.
- Цезарь приказал советникам явиться к нему в перистиль, - пояснил опцион преторианцев. - Я пошлю человека, который проводит вас. Но сначала… - он указал на маленький стол, на котором лежало несколько ремней и кинжалов.
Катон и Макрон сдали оружие и прошли досмотр, после чего их провели внутрь. Они проследовали по нескольким коридорам и вышли в вытянутое открытое пространство – уменьшенную копию Большого цирка, шагов пятьдесят в длину и двадцать в ширину, с тенистыми нишами по периметру. В одних стояли статуи, в других – лавки, где-то были расставлены горшки с растениями. Пол открытой площадки был вымощен плитами. На дальнем конце возвышалась изогнутая подпорная стена метров семь высотой.
Под большим навесом находилась приподнятая платформа, и Катон различил на ней Нерона и Поппею, возлежащих рядом на ложе. Ниже, на табуретах, сидела небольшая группа мужчин. Из дальней ниши доносились звуки флейты – тонкие, чистые. Он заметил стройного юношу, который играл на инструменте за спиной Нерона.
Когда они подошли ближе, Макрон тихо присвистнул.
- Видишь? - пробурчал он. - Вон там, слева.
Катон заметил женщину, сидящую в тени одной из ниш. Это была Октавия. Она сидела неподвижно, чуть опустив голову и сложив руки на коленях.
- Что она здесь делает? - прошептал Макрон. - Я думал, Нерон с ней уже покончил.
- Я тоже так думал.
Нерон поднял взгляд, заметив приближающихся троих. Он слегка нахмурился, узнав Катона, и мельком глянул на Макрона. Затем выпрямился и окликнул.
- Вы опоздали, префект Катон.
Катон глубоко поклонился, и Макрон последовал его примеру.
- Прошу прощения, Цезарь. Мы пришли так быстро, как могли.
- Хм, - протянул Нерон. - Ну, раз уж вы здесь, садись. Ты и…
Его взгляд переместился на Макрона, и он на секунду задумался.
- Ах да. Центурион Макрон, если не ошибаюсь.
- Так точно, Цезарь, - Макрон снова поклонился, молясь всем богам, чтобы император забыл его не слишком дипломатичные выражения в ту бурю. - Для меня честь, что вы меня помните.
- Я никогда не забываю лица. И одолжение тоже не забываю. И обиду, нанесённую мне, тем более, - холодно сказал Нерон. - И вам об этом забывать не стоит. Некоторые забыли и поплатились за это жизнью.
Вдруг он широко ухмыльнулся и хлопнул в ладоши.
- Садитесь! Ну вот, раз все в сборе, у меня превосходные новости. Час назад я получил сообщение от командира флота в Мизене, Анцета. Он пишет, что новый конвой с зерном вышел с Сицилии. Если ветер и погода не подведут, он должен прибыть в Остию дней через пять. А раз Бурр вычислил, что у нас в Риме и в пути зерна хватит как минимум на этот срок, выходит, мы наконец выбрались из беды!
Он расплылся в улыбке, и его советники немедленно одарили его радостными гримасами, стараясь наперебой выразить своё восхищение. Тигеллин мгновенно вскочил на ноги и широким жестом указал на остальных, обращаясь к Нерону.
- Цезарь, уверен, что говорю от имени всех присутствующих: нам невероятно повезло жить под властью столь мудрого и дальновидного государя, как вы. Благодаря вашему суждению, вашей заботе о народе и воле богов мы прошли сквозь эти мрачные дни и теперь можем с надеждой ожидать наступления золотого века. Вы накормили Рим и сохранили порядок на наших улицах, и ваша непреклонная стойкость стала для всех нас примером.
Макрон наклонился к Катону и хмуро прошептал.
- Ага. Словно мы ни хрена не сделали, укрощая толпу после шторма и пожара.
Когда Тигеллин сел под одобрительные хлопки и кивки, Нерон скромно склонил голову.
- Прекрасные слова, мой дорогой друг, и истиннее не скажешь. Но не нужно недооценивать влияние богов в подобных делах и вклад тех, кто столь умело выполнял мои распоряжения. Таких людей, как наши верные слуги центурион Макрон и префект Катон.
На них обернулись лица, и Нерон выжидающе замер. Катон поспешно подбирал ответ.
- Цезарь, мы лишь исполнили свой долг и следовали вашим приказам. Уверен, любые другие офицеры сделали бы то же самое. Как сказал Тигеллин, нам просто повезло служить в эпоху, когда вы – Цезарь.
- Какое благородное смирение, - произнёс Нерон, коснувшись пальцами лба. - Мне, в свою очередь, выпала удача видеть столь значимую преданность и любовь со стороны тех, кто мне служит. Удача… и тронут я до глубины…
На мгновение Катону показалось, что император вот-вот пустит слезу, но он быстро понял: это всего лишь спектакль. Маленькая сценическая уловка, подсмотренная у какого-нибудь актёра из его артистической свиты.
Нерон отмахнулся от воображаемой слезы и выпрямился.
- Довольно об этом. Переходим к повестке дня. Хотя зерновой кризис занимал нас какое-то время, есть и другие, не менее важные вопросы, требующие внимания. И в первую очередь – положение на восточной границе. Долголетнее соперничество между Римом и Парфией за контроль над Арменией отравляло мне жизнь с самого начала моего правления, как отравляло и моему предшественнику. Пришло время положить конец этой борьбе.
Катон одобрительно кивнул. На его взгляд – как и на взгляд многих солдат – в этой бесконечной возне уже пролито слишком много крови и золота ради упрямого самолюбия римских и парфянских владык, а вовсе не какой-то великой стратегии. Постоянный мир между двумя державами был назревшим давным-давно, и недавнее прибытие парфянского посольства для переговоров о мире все восприняли как добрый знак.
Лоб Нерона сдвинулся в суровую складку, когда он продолжил.
- Слишком долго парфяне бросали нам вызов, тайком замышляя новые войны против Рима и его союзников, в то время как лицемерно болтали о мирном сосуществовании. Им нужно преподать урок. Даже больше чем урок. Парфию нужно…
Он сделал паузу, подыскивая подходящее выражение.
- Парфию нужно стереть с лица земли, полностью, чтобы она больше никогда не угрожала нашим восточным провинциям. У нас достаточно легионов на месте, и к тому же там действует один из лучших наших полководцев – Корбулон. Самый подходящий человек, чтобы подарить мне великую победу, которую я буду праздновать здесь, в Риме.
Катон видел, что слова Нерона вызвали явное смятение среди присутствующих, и Сенека нерешительно поднялся.
- Цезарь, - начал он, - командующий Корбулон уже больше года вынужден исправлять катастрофу, которую потерпел Луций Цезенний Пет. Он едва сдерживает парфян в нынешних условиях. Мы должны быть благодарны хотя бы за то, что ему удалось склонить их к признанию нейтралитета Армении и взаимному отводу войск. Посольство прибыло именно затем, чтобы закрепить условия этого договора. Цезарь, мы стоим на пороге исторического мира, который устранит угрозу Парфии. Разве не мира вы добиваетесь?
Губы Нерона презрительно скривились.
- Мира? Да. Римского мира. Мира на наших условиях. Мира под нашей властью. Всё остальное – это слабость, которой наши враги тут же воспользуются. Слишком долго Рим раздавал пряники вместо того, чтобы показывать розги. Пришла пора снова напомнить им о величии Рима.
Сенека покачал головой.
- Но что же тогда с посольством, Цезарь? Что вы им скажете? Они ожидают услышать слова мира, а не войны… ещё большей войны… бесконечной войны…
- Отправьте эту шваль обратно их царю. Я не собираюсь удостаивать их тем, чтобы говорить с ними лично. Скажите им, что Цезарь устал от их интриг. Цезарь требует признать, что Армения входит в сферу влияния Рима, и что римские войска защитят её, если потребуется. Если они откажутся – мы сокрушим Парфию и сделаем её вассалом Римской империи.
Глаза Сенеки на миг расширились от шока, но он быстро взял себя в руки и повернулся к Бурру.
- Вы – старший военный при Цезаре, а значит, лучше всех понимаете ситуацию. Скажите нам: достаточно ли армии Корбулона, чтобы исполнить волю императора?
Лицо префекта преторианцев – и без того исхудавшее и измождённое болезнью – словно провалилось ещё глубже в мрачное отчаяние, пока он подбирал ответ. Когда он заговорил, Катон заметил хрипоту, которой раньше у него не было. Силы медленно уходили из Бурра, и конец, похоже, был уже близко.
- Да, Корбулон – прекрасный полководец, - начал Бурр. - И хороший солдат. Он превратил своих людей в выдающееся оружие. Однако, как отметил Сенека, его силы растянуты по уязвимой границе. Он способен удержать то, что уже занято. Но у него нет сил, чтобы захватить Армению, не говоря уже о вторжении в Парфию. Это невозможно.
- Это будет сделано! - взревел Нерон. - Потому что я так велю. Я что, окружён трусами и изменниками? Мы все знаем, какая судьба ждёт таких людей!
Он подался вперёд, вцепившись в подлокотники кресла так сильно, что костяшки побелели, словно мрамор. Челюсть у него дрожала от ярости, глаза горели, и Катон вдруг испугался за жизнь каждого в этом помещении.
******
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Флейтист опустил инструмент, испугавшись вспышки ярости, и Нерон тут же обернулся к нему.
- Я говорил тебе прекращать, Эвкаен? Играй. Или я велю засунуть эту флейту тебе так глубоко в глотку, что ты ей и задохнёшься.
Музыкант мгновенно поднёс флейту к губам и выдавил несколько дрожащих нот, прежде чем страх отпустил его настолько, чтобы он смог перейти на более ровную мелодию.
Бурр помолчал. Когда он заговорил, голос его был спокойным и ровным.
- Цезарь, я долгие годы служил тебе верно. Всё это время я добросовестно исполнял свой долг, стремясь воплотить твои намерения во благо Рима. Как солдат, я доказал мужество в бою и никогда не нарушал клятвы верности. И сейчас я говорю с тобой, опираясь на всю эту службу. Когда я утверждаю, что Корбулон не сможет исполнить твою волю – это так. Если он попытается, исход будет лишь катастрофой, учитывая силы, что у него под рукой.
Он перевёл дух и продолжил.
- Я не изменник. Я всегда говорил тебе правду, и верю, что это качество ты ценишь. Некоторые солдаты жаждут славы, но лишь потому, что им не хватает мудрости понять цену мира. Если приходит война, то только потому, что те, кто командует солдатами, потерпели поражение в деле мира. А цена этого поражения – мёртвые и покалеченные люди. Всегда. Разве не лучше принять мир, который нам предлагают парфяне? Особенно когда у нас нет возможности вести успешную войну против них. Цезарь, я говорю тебе от сердца, в отличие от тех, кто лишь повторяет твои желания и соревнуется в том, кто выразит тебе похвалу громче. Ради долгих лет моей верной службы прошу: послушай моего совета. Прими мир.
В комнате повисла тишина. Катон перевёл взгляд с ошеломлённых лиц советников на выражение императора. Лицо Нерона было пустым, словно он не понял ни слова или не имел ни малейшего представления, как на это ответить. Катон понял: тот слишком долго жил среди почтительных поклонов и лжи, чтобы уметь воспринимать честное, неприукрашенное мнение.
Первой тишину нарушила Поппея. Она разглядывала виноградную гроздь, которую только что сорвала с ближайшей тарелки с фруктами.
- Если у Корбулона не хватает сил исполнить волю Цезаря, - сказала она, тогда отправьте ему больше легионов. Ведь достаточно же легионов сидит без дела в мирных провинциях.
- Госпожа, эти провинции мирны именно благодаря тому, что там стоят легионы, - терпеливо, почти как ребёнку, пояснил Бурр.
Она взглянула на него прямо.
- Не все же, вы уверены? Вы всерьёз полагаете, что Египет, Испания или Африка вспыхнут бунтом, если их легионы временно перебросить, чтобы разгромить Парфию? В этих провинциях царит мир уже больше ста лет. Они так привыкли быть частью Империи, что не могут представить себе жизнь без Рима. Разве вы не согласны?
Она сладко улыбнулась.
- Конечно, при такой власти, сосредоточенной в руках Корбулона, следовало бы задуматься о том, как удержать его от соблазна злоупотребить ей. Хотя всё-таки его семья здесь, в Риме…
И в этот момент Катон понял, насколько проницательна любовница Нерона. Она была вовсе не только лишь красавица. Ум у неё был острый, как у любого в этом помещении, и жестокостью она им точно не уступала. Нерон мог править Римом, но если Поппея правила Нероном, то именно она была той силой, с которой приходилось считаться.
- Поппея права, - объявил Нерон. - Мы должны усилить наши силы на Востоке. Ведь Парфия – не единственная угроза. Наши города на северных берегах Понта Эвксинского под давлением скифов. Мы обязаны защитить свои интересы. У Корбулона будет достаточно дел, чтобы не помышлять о мятеже. И потом, как моя возлюбленная справедливо заметила, он едва ли рискнёт выступить против меня, пока его семья в моих руках.
- И всё же, - добавила Поппея, - было бы разумно ограничить любые искушения, которые могут ему представиться. Подкрепления для его армии можно сосредоточить где-нибудь вне Сирии, и лишь затем перебросить против Парфии, когда придёт время. Например, в Египте. Тихая окраина, под управлением всаднического префекта, назначенного непосредственно Цезарем. Достаточно близко к Сирии, чтобы быстро выдвинуть войска, и достаточно далеко, чтобы не разжечь амбиции Корбулона.
- Превосходно! - Нерон улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать Поппею в лоб, а потом снова повернулся к советникам. - Видите? Нет причин бояться столкновения с Парфией. На этот раз мы бросим в дело столько людей, что окончательно закончим начатое, а саму Парфию превратим в краткую сноску в учебниках истории. Путь открыт! Нужно лишь набраться духу и идти по нему к победе.
Катон видел, как плечи Сенеки осели в поражении, но Бурр сдаваться не собирался. Он закашлялся, болезненно сморщившись, и снова бросил вызов Нерону.
- Цезарь, дело не только в количестве. Краcс однажды повёл в Парфию могучую армию и потерял и войско, и свою жизнь. Великий Марк Антоний, и тот не смог усмирить врага, имея ещё более сильную армию. Почему же Корбулону должно повезти больше? Сама земля там враждебна захватчику – любой служивший на Востоке это подтвердит. Не так ли, префект Катон? Вы и центурион Макрон знаете этот край лучше любого… - он наклонил голову в сторону Поппеи, - по крайней мере – любого здесь.
Все взгляды обратились на двух офицеров. Катон почувствовал, как Макрон напрягся рядом, а сам он мгновенно собрался с мыслями. Если есть хоть малейший шанс склонить Нерона к миру – его надо использовать.
- Да, мы с центурионом служили в Сирии, Иудее и Армении. Корбулон отправлял меня и в Парфию, к их царю. Префект Бурр прав: дело не только в численности. Нельзя сомневаться, что наши солдаты – лучшие в Ойкумене. Один на один они перебьют любую армию, которую Парфия выставит в правильном сражении. Но сперва придётся пройти без дорог и троп по пустыням под беспощадным солнцем днём и в леденящий холод ночью, страдая от жажды. К моменту встречи с врагом войско уже будет небоеспособно.
- И это ещё не всё. Я сталкивался с парфянами. Они не воюют, как мы. Они умеют отдавать пространство, чтобы выигрывать время, изматывая врага до основного удара. Их конные лучники будут методично выбивать нас на марше. Пошлём конницу за ними, они уведут её прямо под копья тяжёлой кавалерии-катафрактов, которые сметут наших всадников, как волна разбивает лодку о скалу. Они примут бой только тогда, когда наши люди будут обессилены, изнурены жаждой и голодом, когда ряды поредеют. А когда этот момент наступит – будет уже слишком поздно. И отступить тоже не удастся. Об этом армия Красса узнала на своей шкуре…
Катон сделал паузу и заключил.
- Цезарь, с учётом того, что мы с центурионом видели и пережили, я бы советовал выбрать мирный путь. Пусть Армения будет нейтральной. Вас могу уверить в одном: царь Парфии никогда не согласится позволить ей стать вассалом Рима.
- Вот почему Армения должна быть нашей! - взревел Нерон, глаза его расширились от ярости. - Я – император! И моей волей Армения будет принадлежать Риму. Мы не можем позволить какой-то помеси варвара, псу из пустыни бросать вызов воле Цезаря. Ты говоришь о мире, хотя любой дурак видит, что для толпы это будет выглядеть как позорная сдача. Этого ты добиваешься?
Катон понял, что ещё одно неверное слово может стоить ему жизни – и, возможно, Макрону тоже. Он промолчал, лишь не отводя взгляда от Нерона, пока тот не перевёл внимание обратно на Бурра.
- Неужели я один здесь обладаю мужеством сделать то, что необходимо, чтобы защитить славу Рима? Никто не выступит за честь нашего народа?
Как по команде, Тигеллин вскочил на ноги.
- Прогоните парфянское посольство, Цезарь! Пусть передадут своему царю, что Рим не склоняется под их волю. Скажите им, что Рим не ведёт переговоров с варварами. Если должен быть мир, то только на условиях, которые диктует Цезарь. В противном случае им предстоит война, какой мир ещё не видел!
Его прихлебатели тут же закивали, поддерживая выступление, а Нерон поднял подбородок с холодным удовлетворением и жестом велел Тигеллину садиться.
- Что ж… Наше послание Парфии таково. Армения будет аннексирована Римом. Если Парфия согласится – будет мир. Если нет – будет война. - Он кивнул писцу, сидевшему на табурете сбоку. - Запиши это и передай главе парфянского посольства. И скажи ему, что он и его люди должны покинуть Рим до конца дня, если хотят избежать моей ярости. Иди!
Писарь в спешке закончил запись, сложил свои письменные принадлежности в суму, поднялся, поклонился и, пятясь, вышел из зала. Катон оглядел остальных советников и увидел отчаяние на лицах Бурра, Сенеки и тех, кто думал так же. Тигеллин же, напротив, едва скрывал удовольствие от того, что оказался в унисон с императором. Было ясно: благосклонность Нерона сместилась в его сторону, и вспышка честности Бурра обошлась ему очень дорого.
- Остался ещё один вопрос, который нам предстоит решить сегодня, мои друзья. - Нерон повернулся к Октавии, которая всё это время сидела неподвижно, пережидая бурю. Несомненно, подумал Катон, надеясь, что её забыли и не заметят. Она вздрогнула, когда взгляд императора упал на неё, как ястреб, бросающийся на добычу из солнечного неба. Она сжалась, будто стараясь стать меньше, пока он продолжал буравить её глазами. Катон почувствовал вспышку омерзения, увидев на лице Нерона почти животную радость от предстоящей жестокости, а Поппея в это время небрежно бросила в рот последнюю виноградину и швырнула голую веточку на пол перед ложем.
- Нам стало известно, - продолжил Нерон, - что друзья и сторонники моей бывшей жены пытались настроить народ против меня. Это, конечно же, измена. А измена карается смертью. Однако из уважения к памяти её отца, божественного Клавдия…
Он сделал паузу, наслаждаясь ухмылками и льстивым смешком тех, кто отозвался на его ядовитую иронию.
- …и из симпатии, пусть и незаслуженной, которую до сих пор питают к ней некоторые плебеи, я пока даровал ей милость.
- Началось, - пробормотал Макрон.
- Но, - продолжил Нерон, - вместо того чтобы вести себя как кроткий образец добродетели, кем она притворяется, я недавно узнал, что моя бывшая жена, пока состояла в браке со мной, состояла в тайной, незаконной связи.
- Нет! - вскрикнула Октавия. - Это ложь!
- Молчать! - рявкнул Нерон, ткнув в неё пальцем. - Ты заговоришь, когда я скажу. Осмелишься перебить меня ещё раз – прикажу преторианцу заткнуть тебе рот кляпом. Твоё слово будет тогда, когда тебя будут судить.
Октавия бессильно откинулась в глубину ниши.
- Так-то лучше. Как я и говорил… связи с человеком низкого происхождения из моего дома. И более того, эта связь продолжается по сей день. И имя любовника моей бывшей жены стало мне известно сегодня. Имя человека, который сейчас находится здесь, среди нас.
Он сделал театральную паузу и медленно провёл взглядом по лицам сидящих перед ним. Каждый ощутил, как холодный страх сомкнулся у него под рёбрами. Наконец Нерон поднял глаза к потолку и вздохнул.
- Можешь прекратить своё представление, Эвкаен. В обоих смыслах.
Звук флейты оборвался. Музыкант издал сдавленный, дрожащий голос.
- Цезарь?..
- Ты слышал меня. Именно ты – коварный мерзавец, который совершил прелюбодеяние с Октавией.
Катон видел, как кровь отхлынула от лица музыканта. Эвкаен задрожал.
- Нет! Нет! Это неправда! Цезарь, клянусь жизнью, это ложь!
- Значит, ты называешь меня лжецом? - спокойно спросил Нерон.
Слишком поздно Эвкаен понял ловушку и в панике попытался выбраться из неё.
- Нет, Цезарь. Конечно нет.
- Тогда, если это не ложь, - значит, правда.
Движение в стороне привлекло взгляд Катона: он увидел, как Октавия поднимается на ноги. Она раскрыла рот, чтобы возразить, но Поппея швырнула в неё серебряный кубок – промахнулась всего на палец – и завизжала.
- Молчать, шлюха! Тебя предупредили, что будет, если ты заговоришь. Сядь, пока тебя не привязали.
Катон, Макрон и остальные сидели неподвижно, словно окаменев, наблюдая, как обвинённый музыкант дрожит, как новорождённый ягнёнок, с одной стороны от Нерона и его любовницы, а с другой – Октавия смотрит на всех с отвращением. Собрав всю смелость и решимость, она заговорила.
- Делайте со мной что хотите. Но знайте одно: до последнего вздоха я буду говорить правду. Я никогда не была прелюбодейкой. В отличие от тебя, Нерон. Ты развратничал на протяжении всех мучительных лет нашего брака, совокупляясь с любой женщиной, достаточно глупой, чтобы раздвинуть ноги перед тобой, и насилуя тех, кто не желал подчиниться. Ты – отвратительное чудовище и тиран, такой же самодовольный и тупой, что веришь каждому слову лести, которой тебя осыпают твои прихлебатели. Меня передёргивает, когда я вспоминаю твои руки у себя на теле в те, к счастью, редкие разы, когда ты пытался меня оплодотворить. Когда-то я винила себя, что не могу подарить тебе наследника. Теперь же я рада, что не смогла. Я бы не хотела приносить в этот мир ребёнка, в чьих жилах текла бы твоя гнусная кровь.
- Видите?! - взревел Нерон. - Видите, как она говорит измену?! Вы все свидетели. Она сама осудила себя своими словами!
Он повернулся к ближайшему преторианцу.
- Уберите эту суку отсюда! Бросьте её в темницу, пока я решаю, что с ней делать.
Преторианцы исполнили приказ мгновенно, словно только и ждали его, подумал Катон. Они схватили её за руки, и один из них зажал ей рот, чтобы она не могла больше произнести ни слова, пока её волокли из комнаты.
Нерон повернулся к Эвкаену.
- Раз вы оба отрицаете обвинение, единственный способ добраться до правды – пытка. Если у тебя есть хоть капля рассудка, сознайся сразу. Если же нет, то, даже если переживёшь допрос, играть на флейте ты уже не сможешь. Скорее всего, превратишься в слепого калеку или же попрошайку на улицах, если я хоть немного понимаю методы наших императорских палачей. Стража, уберите его с глаз моих. Заприте в камеру рядом с Октавией, чтобы она слышала его крики и его неизбежное признание.
Прежде чем преторианцы успели двинуться, Бурр поднялся со своего места и расправил плечи.
- Стоять!
Солдаты замерли, и Катон увидел в этот миг: их первое, автоматическое послушание направлено не императору, а командиру. Нерон мог назначать или смещать префекта, но приказы они принимали от Бурра. Катон заметил, как страх мелькнул в глазах императора, но Бурр заговорил раньше, чем тот успел что-то ответить.
- Цезарь, это неправильно. То, что вы делаете с Октавией, - безнравственно и неразумно. Каждый в этой комнате это знает, даже если молчит. Вы получили то, чего желали. Развод завершён, вы можете жениться на Поппее, и когда родится ваш ребёнок, весь Рим разделит вашу радость и будет праздновать это событие. Нет нужды преследовать вашу бывшую жену. Какой толк делать из неё мученицу? Народ Рима любит её – от последнего уличного нищего до самых почтенных сенаторов. И не без причины. Она не представляет для вас угрозы и желает лишь прожить свои дни в мире. Почему вы не можете позволить ей это сделать?
Вопрос повис в воздухе. Нерон был слишком ошарашен дерзостью префекта преторианцев, чтобы ответить, а его советники были слишком напуганы, чтобы позволить себе хотя бы вдохнуть глубже.
- Я был, и всегда буду, вашим верным слугой, Цезарь. Я говорил вам правду так, как есть, и в те редкие минуты, когда я не соглашался с вашими решениями, я делал это из заботы о вашей славе. Поэтому сейчас я говорю вам прямо, перед вашими советниками: вы поступаете неправильно. Хуже – вы совершаете ошибку. Какими бы ни были ваши личные мотивы, прошу, отбросьте их и подумайте о том, как это будет выглядеть в глазах народа. Они будут сомневаться в вашей мудрости. Они осудят ваше отношение к Октавии. Их неодобрение обратится в презрение, презрение – в гнев, гнев – в насилие. И никто из нас не знает, куда это может привести. Оставьте Октавию. Отпустите Эвкаена. Сошлите его, если хотите. А если нет…
Бурр не закончил фразу – в этом не было нужды. Угроза прозвучала достаточно ясно, даже без слов.
Лицо Нерона побледнело, губы дрожали. Нельзя было понять – от ярости или от страха, или и того, и другого сразу. Поппея наклонилась к нему и прошептала что-то на ухо, одновременно беря его за руку и поглаживая тыльную сторону большим пальцем, словно успокаивая ребёнка. Император не сводил глаз с Бурра, пока слушал её. Когда она закончила, он кивнул и снова опустился рядом с ней на ложе. Он глубоко вздохнул и лишь потом спокойно обратился к префекту.
- В знак благодарности за долгие годы твоей службы и потому, что болезнь твоя прогрессирует, я готов закрыть глаза на то, что ты сейчас сказал. Болезнь часто туманит людям разум, и ты сейчас не в себе, Бурр. Это всем очевидно. Однако… может быть, в твоих словах есть крупица мудрости. Мне нужно время, чтобы всё обдумать, прежде чем решу, что делать с Октавией. Да, порой я действительно склонен действовать слишком поспешно, не вникая в последствия. Я рад, что среди моих советников есть те, кто обладает мужеством говорить со мной прямо – как ты. Пока что она останется под стражей во дворце. О её судьбе я объявлю, когда учту все обстоятельства. Ты устал, старый друг. Тебе нужен отдых. Оставь свои обязанности чиновникам и возвращайся в штаб преторианцев. Сложи свои заботы до конца месяца, и вернёшься к службе, когда наберёшься сил. Иди.
Плечи Бурра поникли в смирении. Он поклонился и повернулся, чтобы выйти из зала. Нерон дождался, пока он уйдёт, и лишь тогда обратил взгляд на остальных.
- Пусть никто из вас не думает, что я потерплю подобную дерзость ещё раз. Как бы ни были справедливы слова Бурра – я Цезарь. Я решаю, что лучше для меня, для моего народа и для Рима. Никто другой. Советую помнить это, чтобы подобного не повторилось. Вы тоже свободны. Убирайтесь.
Катон, Макрон и остальные поднялись, поклонились и, пятясь, отошли на несколько шагов, затем повернулись к выходу. Катон задержался и вышел последним. Он увидел, как Поппея тянется за новой виноградной гроздью. Эвкаен убрал флейту в футляр и собирался следовать за всеми, но его остановил короткий, резкий приказ Нерона.
- Не ты.
Император указал на ближайшего преторианца, затем на Эвкаена – и Катон не сомневался в том, какая судьба ждёт музыканта.
******
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
- Святой сраный Юпитер, - выдохнул Макрон, когда они покинули дворец и начали спускаться к Форуму. - Что там творилось у Бурра в голове? Он что, жить устал?
- Ты видел, в каком он состоянии. Думаю, ему остались недели… может, даже дни. Возможно, он уже перестал бояться последствий, когда речь идёт о правильном поступке.
- И всё же… скажу честно, впервые в жизни он меня по-настоящему впечатлил. Никогда бы не подумал, что у старика Бурра яйца из железа. Ты видел выражение на лице Нерона? - Макрон присвистнул. - Думаю, никто в той комнате это не забудет. На миг я решил, что он сейчас прикажет подать голову Бурра на блюде той его бабе. А Поппея? Ледышка ходячая, долбанная Медуза. У такой сердце никогда не растает. Даже не знаю, кого мне бояться больше – Нерона или её.
- Бояться нужно обоих. А если добавить к ним Тигеллина, эта троица будет капать свой яд на управление Римом каждый по капле. Они проигнорируют всё, что сказал Бурр про Октавию. Поппея хочет убрать соперницу, которую обожает народ. Тигеллин хочет столкнуть Бурра в сторону, чтобы занять его место префекта преторианцев, и он не собирается ждать, пока болезнь добьёт его. А Нерон хочет ровно то, что эти двое внушат ему хотеть. - Катон покачал головой. - Боги! Когда мы возвращались из Британии, я меньше всего ожидал, что придётся выживать, барахтаясь в дворцовой вязкой жиже.
- А вот, пожалуйста – опять по уши в дерьме. Я тебе что скажу, Катон: неприятности бегут за нами как вонь за дохлой собакой.
- Ну да. Пожалуй. - Катон на мгновение задумался над тем, что они только что пережили. - Ты заметил тот момент, когда Бурр отменил приказ Нерона?
Макрон вспомнил.
- Ага. Когда он скомандовал преторианцам, они тут же подчинились.
- Показательно, правда?
Макрон бросил на него взгляд.
- Это ещё почему?
- Если в кризисе придётся выбирать, чьим приказам повиноваться – Нерона или Бурра, я не уверен, как поведут себя преторианцы. Думаю, Нерон ошибается, отправляя Бурра обратно в лагерь преторианцев.
- Может быть. Но какой кризис? Ты же слышал – опасность с зерном миновала.
- Не совсем. В городе всё ещё напряжённо. Мы сами видели сегодня. Слух порождает слух, народ беспокоится, а это всегда опасно. Игрища неплохо отвлекли толпу, но теперь у них появились новые дрова для волнений. История с Октавией – это как подбросить свежие щепки в тлеющий костёр. Как только на улицы просочится весть, что её арестовали и посадили в камеру, начнутся протесты.
- Да всегда найдётся парочка крикунов, чтобы взбаламутить толпу.
- В этот раз – больше, чем парочка. И будет достаточно тех, кто захочет их слушать. - Катон сделал паузу, снял шейный платок и вытер пот со лба. – И эта жара тоже не помогает. Не знаю, как ты, Макрон, а мне кажется, что город превратился в пороховую бочку. Достаточно одной искры, и всё взлетит к Харону. Думаю, тебе стоит увезти Петронеллу и Бардею из Рима как можно скорее. Пусть переберутся на мою виллу, пока не станет безопаснее.
- Ты правда считаешь, что им что-то угрожает?
- Полагаю, что всем нам угрожает. Тебе, мне, им, всему Риму. Даже Нерону, если он не будет действовать осторожно.
- После сегодняшнего я бы сказал, что это почти гарантировано, - пробурчал Макрон. - Ладно, займусь этим, как только сменюсь. Если, конечно, ты не против, что я отлучусь из лагеря на пару часов.
- Разумеется, не против. Главное – объясни им, что нужно торопиться. Я не знаю, сколько у нас есть до того, как слухи об Октавии попадут на улицы.
- Всегда остается надежда, что совет Бурра дошёл до Нерона.
- Надежда всегда есть, - согласился Катон. - Но если опыт чему-то учит, так это тому, что надежда почти никогда не оправдывается.
Макрон сухо усмехнулся.
- Если уж в этом мире есть хоть что-то надёжное, парень, так это то, что ты всегда найдёшь дорогу к амфоре, которая наполовину пуста.
***
Потребовалось два дня, прежде чем первые слухи пробились на улицы Рима. Катон и Макрон отправились на Форум в старых и изрядно поношенных туниках, с обтрепанными рукавами. С тряпичными повязками на головах и в дешёвых сандалиях они легко сходили за двоих из тех тысяч подёнщиков, что едва сводили концы с концами в столице. Постоянные патрули городских когорт пока сдерживали нарастающее напряжение, вызванное несвоевременной жарой, но Катон знал, что ему нужно получить информацию о настроениях народа из первых рук. Особенно теперь, когда Нерон раздувал новые искры, которые вот-вот могли вспыхнуть в разъярённое пламя.
За час до полудня они пробирались через торговые ряды, прислушиваясь к разговорам покупателей и лавочников, к болтовне бездельников у фонтанов, выискивая признаки тех самых перешёптываний, которые говорили о перемене в общественных настроениях. Главное – не быть слишком заметными и не застаиваться возле людей, привыкших опасаться подслушивания.
От пекаря, беседовавшего с постоянной покупательницей, Катон узнал, что слухи об аресте Октавии просочились из дворца. Он и Макрон пошли за женщиной, купившей два хлеба и пирог, и увидели, как она, понизив голос, пересказывает новость знакомой. Катону стало ясно, что ещё до захода солнца почти весь город будет знать о случившемся. Женщина вдруг оглянулась и уставилась на них, сузив глаза – узнала их по лицам из пекарни. Она резко оборвала разговор и поспешила прочь, то и дело оглядываясь, не преследуют ли её. Гнаться за ней не имело смысла, и Катон направился к фонтану перед храмом Весты. Вода в чаше была на низком уровне, из-за засухи, и мутная жижа внизу выглядела непригодной для питья. Он снял повязку и смочил её, чтобы хоть немного освежиться.
- Думаю, мы уже достаточно услышали, чтобы понять, куда дует ветер, - заключил он. - А теперь мне бы не помешал хороший глоток.
- Это лучшее, что я сегодня слышал, - буркнул Макрон и огляделся в поисках ближайшей забегаловки. Толпа на Форуме редела, люди искали тень, спасаясь от палящего солнца. Макрон указал на харчевню на углу, в пятидесяти шагах. С сосисок, развешанных на крюках, стекал жир, над котлами с рагу клубился пар, заманивая прохожих. С железного крюка свисала ярко раскрашенная вывеска: двое улыбающихся мужчин, поднявших кубки в тост, под вычурной надписью «Счастливые братья».
Публика в таверне была как обычно: подёнщики, бездельники и праздные юнцы из приличных семей, которые ищут «настоящую» римскую уличную жизнь. Катон и Макрон заняли единственный свободный стол – в углу, рядом с решётками, под которыми грелось рагу. Жара там стояла адская, и, едва они уселись, Катон понял, почему этот стол пустовал. Но прежде чем они успели подняться и поискать место получше, рядом возник мальчишка-разносчик и принялся спрашивать, что заказывать.
Катон взглянул на Макрона.
- Может, найдём что-то другое?
- Нет смысла. В это время дня нам повезёт, если вообще где-то будет свободный стол.
Катон повернулся к мальчику.
- Что у вас есть?
- Рагу дня или рагу вчерашнего дня.
- И чем они отличаются?
- Вчерашнее – вдвое дешевле.
Макрон фыркнул.
- А если мы возьмём рагу позавчерашнего дня? Его-то, выходит, должны отдавать даром, а?
Мальчишка тупо уставился на него, не поняв шутки.
- Нам рагу дня, - сказал Катон. - И кувшин разбавленного вина.
- Лучше уж вино дня, - добавил Макрон.
Не желая слушать больше подобных комментариев, мальчишка резко развернулся и направился к стойке передавать заказ.
Осматриваясь, Катон оценивал настроение в зале. Некоторые посетители сидели в одиночестве, что-то пожевывая или потягивая, но большинство устроились группами, сгрудившись на скамьях вокруг столов. У стола через два от них одна компания уже явно напивалась с раннего утра – и теперь была достаточно навеселе, чтобы орать, не заботясь о том, кто услышит. Они жаловались на то, какими короткими были игры, устроенные Нероном, и вспоминали куда более впечатляющие представления при прежних императорах.
«Ну хоть не о зерне или Октавии бормочут», - подумал Катон.
- Клиентура тут, мягко говоря, не самая весёлая, несмотря на название, - заметил Катон.
Макрон кивнул.
- Наверное, думали о Ромуле и Реме, когда рисовали вывеску.
Мальчишка вернулся с подносом и поставил на стол две миски рагу, маленький кувшин и две самийские чаши. Макрон ткнул в кувшин пальцем.
- Эй, парниша, как ты это называешь?
- Кувшин вина, господин.
- Мы похожи на карликов? Мне пить нужно, а не губы мочить. Принеси нормальный кувшин.
- Это будет стоить дороже, господин.
Макрон смерил его тяжёлым взглядом.
- Гляжу, чаевые тебе не светят.
- Я постараюсь, господин.
- Вот и постарайся. Макрон сунул ему кувшин обратно.
- И передай хозяину: если он просто разбавит заказ водой, я сам с ним поговорю.
Когда мальчишка отошёл, Катон покачал головой.
- Мы вообще-то должны не привлекать к себе внимания. Ты ещё чем-нибудь недоволен?
В ответ Макрон зачерпнул ложкой рагу, поднял её и дал жидкой, жирной жидкости стекать обратно в миску.
- С чего бы мне начать?
- Довольно. Держи голову ниже, а уши открытыми и постарайся не замечать, что ты ешь.
Мальчишка вернулся с кувшином вдвое больше прежнего, и Катон с Макроном склонились над своей «рабочей трапезой», время от времени запивая рагу вином, чтобы заглушить вкус.
Через некоторое время после начала еды в таверну вошёл мужчина и остановился у порога, привыкая к полумраку. Кто-то за столом неподалёку от Катона и Макрона заметил его и поманил рукой.
- Апуллий! Иди к нам, парень!
Когда новичок подошёл ближе, Катон увидел, что тот совсем молод – не больше двадцати – и одет в тунику императорского вольноотпущенника, с пурпурной каймой. Катон мгновенно напрягся, обострив слух.
Апуллию плеснули вина, собравшиеся наклонились к нему.
- Какие новости из дома Поппеи? - спросил один.
Это вызвало волну хохота за столом и немало косых взглядов от других посетителей.
Апуллий сделал глоток и тяжело, нарочито драматично вздохнул.
- Ну всё, он это сделал. Цезарь собирается судить Октавию за прелюбодеяние.
- Старые новости, - фыркнул один из его приятелей. - Я ещё с утра это слышал. Какая-то чушь про неё и флейтиста.
- Эвкаен? - Апуллий покачал головой. - Нет, не он. У меня приятель носит объедки вниз, к камерам. Говорит, что Эвкаен под пытками ничего не сказал. Совсем. Вот тут-то большой начальник и оказался в тупике. Так вот, слухи теперь такие: он договорился с Анцитом, адмиралом флота в Мизене. Мол, получит тёплую ссылку, если признается, что переспал с Октавией, когда она была замужем за Нероном. Вот теперь уж точно ей конец.
- Чушь! Враки всё это!
- Ни хрена подобного! - огрызнулся Апуллий. - Мне это передал дегустатор, который был в комнате, когда Анцит согласился принять на себя удар ради Нерона. Это было пару часов назад. Могу поспорить, старик уже сундуки собирает.
- А Октавия?
- Пишет завещание. Если хочешь знать моё мнение. Ей ещё повезёт, если Нерон ограничится тем же. Эта ведьма Поппея не успокоится, пока ей не принесут голову.
По столу прокатился рык протеста, и Катон увидел, что многие в таверне повернулись, чтобы слушать разговор. Тут один из них – старик, хрупкий, но с глазами, пылающими злостью – встал и потряс кулаком.
- Это же долбанная мерзость, то, что творит Нерон! Он и его подлая шлюха! Он всем обязан отцу Октавии, и вот как он отплачивает!
Один из мужчин за столом расхохотался.
- Сядь, старый дурак. И что ты собираешься сделать? Помахать своей палкой у ворот дворца? Да толку-то?
- Долой Поппею! Долой Нерона! - выкрикнул старик и обвёл взглядом зал, подбивая других присоединиться. И, один за другим, большинство посетителей подхватили его крик.
Хозяин харчевни побледнел от ужаса и, не зная, что делать, поднял железную сковороду и со всего маху ударил по ней половником из котла с рагу.
- Эй! Хватит этого! - взревел хозяин. - Вы что, хотите, чтобы городские когорты пришли и прикрыли мою лавку? Мне тут закрывать мое дело ни к чему! Хотите бузить – валите на улицу! А ещё лучше – ко дворцу! Заткнитесь или проваливайте!
- Ладно, - отозвался один из сидевших за столом. - Пойдём, ребята? Все вместе. Давайте, все, кто тут есть. Пошли!
Он и его приятели резко поднялись и вышли наружу. Слишком поздно трактирщик понял, что к чему, и выскочил из-за стойки.
- Эй, стойте! Сначала платите за еду и вино, негодяи!
Но остальные посетители уже толпой проталкивались мимо него и вываливали на улицу, присоединяясь к хору голосов, выкрикивающих проклятия Поппее.
Катон отложил ложку и отодвинул миску, наклоняясь к Макрону.
- Всё. Как только слух разойдётся, город рванёт. Я возвращаюсь в лагерь – поднимать людей по тревоге. Ты присоединяйся, когда отправишь Петронеллу и Бардею. Вывези их из Рима как можно быстрее, а моему управляющему скажи – запереть дом до последнего засовa и ждать.
Макрон замялся, разрываясь между долгом солдата и долгом мужа и отца. Катон протянул руку и положил ему на плечо.
- Ступай, брат. Пока не поздно.
Макрон кивнул, вскочил и бросился наружу.
Катон уже собирался следовать за ним, когда заметил, как хозяин шагнул к дверному проёму. Катон сунул руку в кошель, вынул блестящий денарий и, подняв, показал трактирщику, а затем шлёпнул монету на стол.
- Благодарствую, господин! - хозяин поклонился и посторонился.
Катон остановился на пороге.
- На твоём месте я бы закрылся на сегодня и забил окна досками.
После чего шагнул на улицу и перешёл на бег, направляясь в сторону лагеря городских когорт.
******
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
- Давай же! - Макрон колотил кулаком по двери. - Открывайте, чтоб вас!
Он замер, услышав топот множества ног где-то в конце улицы. Схватив за рукоять кинжала, спрятанного под туникой, он отступил вглубь портика.
Мгновение спустя по улице пронеслась толпа – человек пятьдесят. Все направлялись к Форуму. Некоторые тащили дубинки и прочее оружие, у большинства лица были завязаны тряпками. Когда они скрылись, Макрон отпустил рукоять и снова ударил в дверь.
На уровне глаз щёлкнул засов, и в решётке открылось окошко – управляющий выглянул наружу. Увидев Макрона, он поспешно отодвинул засовы. Макрон шагнул в атриум, захлопнул дверь за собой и запер.
- Где моя жена?
- В саду, господин. Под навесом у задней стены.
- Собери две дорожные сумы. Еды и питья на два дня. И положи хороший, острый нож в каждую.
- Господин?..
- Делай, как сказал, фурии тебя забери. Быстро.
- Да, господин.
Макрон оттолкнул его и зашагал по коридору, ведущему в сад. Несмотря на середину дня, здесь было прохладнее, чем на улице. Травы и цветы, которыми занималась Петронелла, наполняли воздух приятным ароматом. Навес, который она велела установить, тянулся вдоль дальней стены сада, рядом с небольшим фонтаном.
Петронелла лежала на боку, с закрытыми глазами, обмахиваясь маленьким веером. Она моргнула, услышав хруст гравия под сандалиями Макрона.
- Вставай! - приказал он.
Она мгновенно свесила ноги с лежака, полностью собравшись.
- Что случилось? Я тебя не ждала до конца дежурства.
- Тебе и Бардее нужно немедленно убираться из города.
У неё чуть отвисла челюсть от неожиданности, но она быстро взяла себя в руки.
- Макрон, скажи мне, что происходит.
- Похоже, город вот-вот пойдёт к Харону в полном составе.
Он коротко пересказал её всё: шаги Нерона против Октавии и реакцию толпы. После того как он расстался с Катоном, по пути домой Макрон наткнулся на разъярённую толпу, двигающуюся к Форуму, чтобы устроить протест у дворца. Неуверенность последних дней, изматывающая жара и новость об Октавии довели настроение горожан до точки кипения, и теперь любой повод превращался в искру для накопившейся ярости.
Петронелла слушала, тревожно нахмурившись, а когда Макрон закончил, покачала головой в изумлении.
- Я с утра выходила за покупками. Ничего даже не намекало на беспорядки. Не верится, что всё настолько быстро вышло из-под контроля.
- Придётся поверить. Я велел собрать вам с Бардеей провиант. Он понадобится вам в дороге.
- В дороге? - переспросила она. - О чём ты вообще говоришь?
- Как и сказал: вы должны покинуть Рим. Поезжайте на виллу Катона и ждите вестей от меня там. Я напишу, когда – и если – здесь станет безопасно.
Она попыталась возразить, но он наклонился и быстро поцеловал её.
- Не спорь со мной, любовь моя. Просто делай, что говорю. К еде я ещё велел Тавру дать вам ножи – на всякий случай. Надеюсь, не придётся ими воспользоваться.
Он огляделся.
- Где Бардея?
- Её нет дома.
У Макрона сердце ухнуло в пятки.
- Где она, тёмные боги её побери?
- Пошла к подруге. Хотела показать щенка.
- К какой подруге? - Макрон нахмурился. Как любая новенькая в чужой стране, Бардея пугалась размеров и хаоса столицы и до недавнего времени боялась выходить одна. И тут он заметил виноватое выражение на лице жены.
- Я собиралась сказать тебе, когда придет время, - начала она.
- Сказать мне что?
- Она познакомилась с мальчиком. Сын торговца, у которого я покупала ткань для навеса. Хороший парень. Тихий, воспитанный, и они ладят. Ничего плохого.
Макрон хлопнул себя по лбу – от ярости и отчаяния.
- О боги! О чём ты думала? Она же не привыкла к жизни в городе. Такой парень съест её на завтрак!
- Сомневаюсь. После всего, что она пережила в Британии.
Он шумно втянул воздух.
- Сейчас не время. Потом поговорим. Где он живёт?
- На Целии.
- Трахни меня… Сраный Юпитер! - выругался Макрон. Пробираться через весь город - слишком долго. Даже если найдут дом, вовсе не факт, что Бардея там. Он живо представил, как она идет вместе с этим мальчишкой на Форум – в самую гущу толпы у дворца.
- Она сказала, что вернётся задолго до сумерек, - заметила Петронелла.
- И ты ей поверила?
- Конечно. Почему нет? Я ей доверяю. И ты должен.
Макрон сразу увидел тревожные признаки: как брови жены сошлись, как губы сжались в упрямую складку. Но времени нянчиться с её чувствами не было.
- Ладно… Ты хотя бы можешь начать собираться. Надень что-нибудь простое, незаметное, и жди у парадной двери. Я присоединюсь, когда закончу. Иди.
Петронелла поспешила в дом, а Макрон, скрипя зубами, начал мерить шагами сад, обдумывая, что делать. Если Бардея скоро не вернётся, он хотя бы сможет вывести Петронеллу. Дочь придётся оставить – пусть остаётся в доме, под защитой слуг, рабов, высоким забором и запертыми воротами. Горько, до дрожи в груди, но выбора нет. Катон ждёт его в лагере как можно скорее. Макрон хотя бы отправит ему записку, объяснит, что происходит, и пообещает присоединиться, как только женщины будут в относительной безопасности.
Он обвёл взглядом стены сада; они были достаточно высоки, чтобы отпугнуть случайных грабителей – на то он и рассчитывал. Затем вернулся в атриум, где управляющий уже стоял с двумя упряжными сумами. Он распахнул их, чтобы Макрон мог проверить ножи и убедиться, что лезвия достаточно крепкие, чтобы отпугнуть кого угодно, кто рискнёт угрожать Петронелле и Бардее. Рядом с оружием лежали фляги с водой, маленькие хлеба, сыр и яблоки.
- Хорошая работа. А теперь последнее дело… - Макрон направился на кухню, где повар резал мясо для вечерней трапезы. Его помощник – десятилетний мальчишка по имени Гелос – сидел на табурете, чистя овощи. Оба поклонились, когда Макрон вошёл.
- Парень, мне нужно, чтобы ты срочно сбегал по одному делу. Ты знаешь лагерь городских когорт?
Гелос кивнул.
- Ты пойдёшь туда и передашь префекту от меня записку. Скажешь, что я могу немного задержаться. Объясню, когда прибуду. Передай, что если они уже выступили к Форуму, я найду его там. Всё понял?
- Да, господин.
- Ступай. И бегом. Ни на что не отвлекайся.
Мальчишка сорвался с места и убежал, а Макрон повернулся к повару.
- Бросай мясо. Раздай всем в доме, кому сможешь, ножи и тесла.
- Господин?..
- Делай, что сказал. И выполняй приказы Тавра, когда мы с женой уйдём.
- Да, господин.
Когда Макрон вернулся в атриум, дверь на улицу уже захлопнулась за кухонным мальчишкой. Управляющий снова занял своё место у решётки и наблюдал, как теперь к процессии на улице добавлялось всё больше людей – их сопровождали яростные выкрики против Поппеи и Нерона.
Петронелла вышла из коридора и пересекла центральное пространство. Она переоделась в простую коричневую столу и чёрный плащ, а на ногах у неё были крепкие сандалии. Под мышкой она несла запасной плащ для Бардеи и положила его рядом с сумками.
Макрон оглядел её с головы до ног и кивнул.
- Сойдёт.
Она наклонила голову набок.
- Благодарю за столь щедрую похвалу, муж.
Он был рад, что она воспрянула духом после его приказа покинуть Рим.
- Ты готова идти? - спросил он.
- Пока Бардея не вернётся – нет.
- Нет нужды её ждать. Когда вернётся, здесь она будет в безопасности.
Петронелла скрестила руки.
- Если так, то почему ты так рвёшься вывезти меня из Рима? Если Бардeя будет здесь в безопасности, значит и я тоже.
Макрон резко выдохнул, словно пар из котла.
- Ладно! Здесь она не будет так уж в безопасности, как была бы на вилле. Признаю. Но если я могу вывезти в безопасное место хотя бы одну из вас – я это сделаю. И точка. Без споров. Ты уезжаешь.
- Заставь.
- Юпитер Всеблагой… Петронелла, как, по-твоему, я могу делать своё дело, пока трясусь за вас обеих? Я пытаюсь сделать лучшее для вас. Не моя, на хрен, вина, что она ушла к своему дружку. Не моя, на хрен, вина, что я вообще не знал, что у неё есть дружок. Это на твоей совести. Сейчас мне нужно, чтобы ты помогла мне сделать всё возможное в этой ситуации. А это – отвезти тебя в безопасное место.
- Я никуда не поеду.
- Да поедешь, будь уверена!
Их перебил управляющий.
- Она здесь, господин. Бардея.
Он отодвинул засовы и распахнул дверь.
Бардея вошла, неся щенка в перевязи, и удивлённо уставилась на обоих – по лицам было видно, что они только что ругались.
- Что случилось?
Макрон сверкнул глазами.
- Ты только что была на улице. Ты как-то умудрилась не заметить толпы, несущиеся ко дворцу?
- А, так вот что это было, - протянула она.
Макрон закатил глаза.
- Благодарю богов… Ладно. Надень старый плащ. Быстро.
- Зачем?
В нём поднялась волна ярости.
- Что с вами двумя такое?! Просто делайте, что сказано.
Бардея на миг замерла, затем аккуратно поставила щенка на пол и надела плащ, который принесла Петронелла. Когда она наклонилась, чтобы забрать Фламиния, обнюхивавшего край пруда, Макрон покачал головой.
- Оставь его здесь.
- Оставить его? - Бардея сначала удивилась, потом нахмурилась. - Ни за что. И вообще… мы куда-то идём?
- Вы обе покидаете Рим на несколько дней. И спорить не вздумайте. Своего дружка увидишь, когда вернёшься.
Бардея бросила быстрый виноватый взгляд на Петронеллу, затем подняла щенка и снова устроила его в перевязи через плечо. Повернувшись к Макрону с серьёзным, почти взрослым выражением – в котором тот болезненно узнал черты её матери, Боудикки, – она хотела было что-то сказать, но в этот момент мимо двери прошла очередная толпа, выкрикивая лозунги. Макрон понял, что времени на перепалки с двумя строптивыми женщинами в его жизни уже не осталось.
- Ладно! Берите хренову собаку. Теперь хватайте сумки. Там еда, вода и оружие. Не спрашивай зачем, Бардея. Просто бери и пошли.
Пока женщины заканчивали сборы, Макрон повернулся к управителю.
- Держи двери запертыми и никого не впускай. Если начнётся заварушка, постарайся удержать их снаружи. Не выйдет – не геройствуй. Отдай им что захотят. В доме припасов на несколько дней хватит. К тому времени либо всё уляжется, либо город к фуриям сгорит. Ты здесь за старшего. Делай всё, что нужно, чтобы защитить остальных. Я буду в городе, загляну, как смогу. Удачи.
Он протянул руку, и управитель крепко пожал её.
- Да хранят вас боги, господин.
На улице никого не было, когда они вышли из дома. Макрон заранее продумал, как идти к Коллинским воротам, а оттуда – на дорогу, ведущую на виллу. Нужно было обойти подозрительные кварталы, но часть риска всё равно оставалась: чем быстрее он выведет женщин из города, тем скорее сможет вернуться в лагерь. И без того было понятно – если он успеет присоединиться к Катону до наступления темноты, это будет чудо.
Они двинулись вверх по улице, к гребню Виминала и низкой перемычке, соединяющей его с Квириналом. Между холмами лежал преступный трущёбный квартал; Макрон обошёл его стороной. Вдали уже тянулась к городу чёрная кромка грозовых туч. Навстречу им шли всё новые и новые люди, направлявшиеся в центр, но встречались и такие, что, как и он, торопились прочь.
Макрон подгонял Петронеллу и Бардею как мог. По его расчётам оставалось не больше трёх часов светлого времени. Крики из центра Рима доносились почти так же громко, как рев зрителей в Большом цирке – значит, там уже толпились десятки тысяч. Три когорты под командованием Катона не удержат эту лавину долго. Скоро Нерону придётся бросить в дело все десять преторианских когорт, если он рассчитывает хоть как-то навести порядок.
Солдаты понадобятся все до единого, и эта мысль подгоняла Макрона вперёд, пока две женщины из последних сил старались не отставать.
Троица свернула на улицу, которая вела прямо к Коллинским воротам – те были всего в пятистах шагах впереди. Макрон с облегчением заметил, что улица почти пуста. Двери лавок и мастерских уже были наглухо закрыты, а те немногие хозяева, кто ещё не закончил, торопливо сгребали остатки товара с порогов и запирали ставни. Бардея испуганно озиралась по сторонам, крепче прижимая щенка к груди – теперь она уже полностью осознала опасность. Впереди становилось слышнее возмущённое ревение толпы, и, когда они свернули за последний угол, Макрон увидел человек двести, собравшихся перед закрытыми воротами. Подойдя ближе, они разглядели двойной строй преторианцев, державших разъярённых людей на расстоянии.
- Почему ворота закрыты? - спросила Петронелла.
Макрон лишь покачал головой. Обычно ворота стояли открыты день и ночь, и только пара городских стражников сонно следила, чтобы рабы не попытались удрать.
- Подождите здесь, - бросил он и стал протискиваться сквозь толпу к преторианцам и молодому, нервному опциону, командующему ими.
- Что всё это значит? - рявкнул он. - Почему ворота закрыты?
- Приказ, - отрезал опцион. - А теперь катись отсюда.
Макрон не сдвинулся ни на шаг.
- Ты бы лучше проявил уважение к центуриону городских когорт, парень. Иначе я доложу твоему начальству о твоём неповиновении – и быстро.
Опцион смерил его подозрительным взглядом, но, распознав воинскую выправку Макрона, нехотя сменил тон.
- У меня приказ запечатать ворота, господин. До дальнейшего распоряжения никого не впускать и не выпускать из города.
- Приказ? От кого?
- От трибуна Руфрия Галла, господин. Утверждён лично Бурром. То же самое у всех остальных ворот.
Мимо Макрона протиснулся крупный мужик и ткнул опциону пальцем в грудь.
- Да не имеешь ты права нас держать! Мы уйти хотим!
- У меня есть приказ, - спокойно повторил оптион.
Макрон видел, что громила вот-вот полезет в драку, и, втиснувшись между ними, попытался говорить разумно.
- Полагаю, твой приказ – чтобы к толпе на Форуме не примкнули новые люди. Эти хотят покинуть город, наоборот, чтобы избежать неприятностей. Какой в этом вред, а?
- Приказ был ясен, господин. Никто не проходит через ворота. Ни туда, ни обратно.
- Здесь женщины и дети. Хоть их-то пропусти.
- Простите, господин. Не могу.
- Тогда дай я поговорю с твоим начальством в лагере. Он-то поймёт.
- Нет.
- Фурии тебя забери, парень! - рявкнул Макрон. - Я старший офицер. Я приказываю тебе меня пропустить.
Он шагнул вперёд, пытаясь протиснуться, но опцион резко оттолкнул его назад и взялся за рукоять меча.
- Это против приказа. Особенно для солдат или тех, кого прислали из дворца. Никто не пройдёт… Простите, господин. Ничем не могу помочь. А теперь назад! Все назад! - крикнул он, перекрывая голоса толпы, напиравшей всё сильнее.
Кто-то швырнул ком грязи, и он шлёпнулся о шлем преторианца рядом с опционом. Тот вздрогнул и отдал команду.
- Мечи наголо! Предупреждаю! Ещё шаг – и я велю рубить вас! Назад, я сказал!!
Когда блестящие концы клинков показались из-за щитов, люди на переднем ряду инстинктивно отпрянули, навалившись на тех, кто стоял позади. Началась заминка, давка, раздались вопли и проклятия. Макрон протолкался обратно к Петронелле и Бардее.
- Не выйдет уйти этим путём. И, по словам опциона, все остальные городские ворота тоже закрыты.
- Почему? - нахмурилась Петронелла. - Какой в этом смысл?
- Понятия не имею… - Макрон лихорадочно пытался придумать запасной план, одновременно перебирая в голове возможные причины приказа опциона. И почему тому было велено особенно не выпускать солдат и представителей дворца? Никакой логики он пока что не видел; придётся размышлять об этом позже. Сейчас нужно было одно – вывести женщин в безопасное место.
- Придётся возвращаться домой, - решил он вслух. - Если мы не можем выбраться из Рима, вариантов нет. Пошли.
Они отвернулись от кипевшей у ворот толпы и стали протискиваться обратно. За их спинами опцион выкрикнул последнее предупреждение – и вскоре воздух разорвали визги и яростный рёв.
- Не останавливайтесь. Не оборачивайтесь, - процедил Макрон.
Его тошнило от тревоги. Они оказались в ловушке – внутри города, готового вот-вот взорваться от насилия. А он не мог сделать ничего, ничего, чтобы уберечь жену и дочь от надвигающейся беды.
******
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Раскатистое эхо далёкого грома от надвигающейся грозы соперничало с ревом толпы, доносившимся с той стороны Капитолия, пока Катон вёл свои три когорты по улицам, тянувшимся параллельно Тибру. Они шли быстро – улицы были почти пусты. Те, кто не отправился на Форум требовать освобождения Октавии, сидели по домам, добровольно введя для себя комендантский час, ожидая, что принесёт утро.
Катон взял с собой каждого, кто был в состоянии держать оружие. Лагерь он оставил под командованием одного из опционов, раненного во время пожара, - вместе с несколькими «ходячими ранеными», которым предстояло удерживать вход, если толпа внезапно ринется в их сторону. Опциону было велено отправить Макрону весть, чтобы он догонял основную колонну, если тот вернётся в лагерь. Катон сильно беспокоился за друга и надеялся, что тому удалось вывести Петронеллу и Бардею из города без приключений. Времени на раскачку не было: нужно было собрать когорты и немедленно выдвигаться ко дворцу, и Макрону теперь придётся догонять их, как сумеет.
Со стороны дворца никаких вестей не поступало с тех пор, как они покинули собрание советников Нерона несколько часов назад. Катон действовал по собственной инициативе, ведя своих людей к Форуму, и лишь надеялся, что его упреждающий шаг воспримут как попытку предотвратить насилие, а не как участие в заговоре против Нерона. Если ему удастся встать между толпой и дворцом и дело дойдёт до кровавой свалки, вся вина может лечь на него. «Это была не проблема выбора правильного решения», -подумал он, - «а надежда на то, что он выбрал наименее опасный путь».
Колонна как раз достигла развилки, где дорога уходила к мосту через реку на остров Тиберина, когда фигура в дворцовых одеяниях стремглав выскочила им навстречу. Лемул, возглавлявший маленький авангард, остановил бегущего, и между ними быстро зашёл разговор, пока Катон трусцой подбегал к ним.
- Этот человек говорит, что несёт послание от Тигеллина, командир.
- Что там? - резко спросил Катон.
Дворцовый раб тяжело дышал, понадобилось мгновение, чтобы он смог выдавить слова.
- Благодарите богов, что вы… уже в пути.
- Громче, человек! - гaркнул Катон. - Послание! Что за послание?
Тон Катона мгновенно привёл слугу в чувство.
- Толпа у ворот внешнего двора, господин. Тигеллин боится, что они в любую минуту попытаются прорваться внутрь. Он послал за городскими когортами, чтобы защитить дворец.
Катон испытал слабое чувство облегчения – решение поднять людей было оправдано. Но тут же его настигла другая мысль.
- А преторианцы?
- На месте только те, кто заступил в караул, господин. В преторианский лагерь отправили гонца, приказав вывести их на Форум, но ответа не последовало, и Бурра с людьми никто не видел. Поэтому меня и послали искать вас, господин.
- Какого же Плутона там происходит? - рявкнул Лемул. - Чем это Бурр занимается?
Катон уже догадывался, какая интрига раскручивается, но обсуждать это с центурионом было некогда. Он сосредоточился на слуге.
- Сколько преторианцев при дворце?
- Только дежурная центурия, господин, и несколько человек, что оказались там по делам. Около ста пятидесяти. На помощь вигилов рассчитывать не стоит. Те, кого не заперло в их собственных постах, заняты разгулом мародёров в других кварталах города.
- А германская стража? - спросил Катон, отчаянно цепляясь за любую возможность.
Германские наёмники служили при нескольких императорах до Нерона – считалось, что они с меньшей вероятностью втянутся в заговоры, поскольку не говорили по-латыни. Но Нерон признал их грубыми варварами и сильно сократил их число. Теперь одна лишь центурия оставалась только в казармах при дворце.
- Их уже подняли, господин. Они охраняют личные покои Цезаря.
Последняя линия обороны, хмуро отметил про себя Катон. Толку от неё, правда, будет мало, если толпа ворвётся во дворец – не защитят ни Нерона, ни Поппею. Жизненно важно было как можно быстрее поставить своих людей на позиции, иначе произойдёт резня: императорская семья, сотни слуг и рабов – всех сметут. Если толпа уже наваливается на вход во внешний двор, пробиваться к воротам когортам не вариант. Придётся вести их другим путём.
- По какому пути ты пришёл?
- Через служебный вход с тыльной стороны дворца. Со стороны Большого цирка, господин.
- Сколько там народу собралось?
- Не так уж много, когда я уходил, господин. Большинство – на Форуме. Их там тысячи и тысячи, - добавил слуга, и голос у него задрожал.
- Тогда этим путём мы и войдём. Беги обратно к Тигеллину, сколько хватит духу. Скажи ему, что городские когорты уже в пути и войдут в дворцовый комплекс тем же маршрутом, которым пришёл ты. Беги.
Как только слуга сорвался с места и умчался по улице, Катон повернулся к Лемулу.
- Меняем план. Пойдём через Форум Боариум. Быстрым шагом. Передай команду, но тихо, по цепочке. Не привлекаем внимания больше, чем необходимо.
Даже без выкриков и трубных сигналов шум от двух тысяч солдат, обутых в тяжёлые армейские калиги, шедших плотной колонной между жилыми блоками, был оглушительным. К счастью, нарастающий гул со стороны Форума заглушал наступление Катона и его людей.
У развилки, где дорога уходила к Форуму и ко дворцу, они свернули в полусгоревший Форум Боариум. Даже спустя столько дней после пожара в удушливом воздухе здесь держался едкий запах. На окраинах рынка стояли уцелевшие строения, но и на их стенах виднелись чёрные полосы копоти от дыма и разлетавшихся тлеющих углей. Там, где жар был сильнее, штукатурка скукожилась и пошла трещинами.
Они подошли к остаткам домов, отмечавших линию противопожарного разрыва. Проезды вдоль улиц были расчищены, а завалы свалены по краям. Катон заметил нескольких людей, копавшихся в руинах в поисках хоть чего-нибудь ценного, что могло пережить огненную бурю. Завидев солдат, люди настороженно уставились, но Катон не обращал на них внимания. Сейчас не было ни времени арестовывать мародёров, ни гонять их прочь. Те быстро поняли, что их трогать не станут, и вернулись к своей охоте за добычей.
Катон мысленно отметил, что, когда Рим перестанет висеть над пропастью, придётся усилить патрули по всей выжженной зоне.
Если, конечно, он сам доживёт до этого, мрачно подумал он.
Колонна пересекла почерневшую от огня пустошь и вошла в тесные трущобы за ней, затем начала подниматься по склону к закруглённому торцу Большого цирка. В домах по обеим сторонам улицы нашлись такие, кого захлестнул мятежный дух момента, они осмеливались орать ругательства из окон и с покосившихся балкончиков, нависающих над улицей. Окрылённые собственной смелостью, они начали выливать и содержимое ночных горшков. Лемул, шедший рядом с Катоном, оказался накрыт настоящей волной мочи.
- Да что за хрень?! - взревел он и застыл, уставившись вверх на женщину с пустым ведром, которая хохотала с безопасного третьего этажа. - Я тебя достану, ведьма!
- Не сейчас, - отрезал Катон. - Идём.
Лемул ткнул пальцем в женщину.
- Лучше бы ей не попасться мне на глаза, когда я обратно тут пройду…
Солдаты двигались дальше, пригнув головы, пока на них сыпались новые «почести». Катон, тихо посмеиваясь над неудачей Лемула, решил, что его самого миновала эта участь. Но стоило им дойти до края трущоб, когда уже над ними возвышался торец Большого цирка, как в Катона врезалось ведро нечистот – мерзкая вонючая смесь сгнившей еды, мочи и фекалий. Он остановился на полушаге, возмущённый и взбешённый. Лемул бросил на него косой взгляд.
- Не сейчас, да, командир? Самое время просто двигаться дальше.
Катон промолчал и продолжил путь, смахивая как мог большую часть дряни с плеч, пока они выходили на открытое пространство вокруг огромного стадиона. Как и в других частях города, харчевни, трактиры и лавочки были наглухо закрыты. На этой стороне дворца тоже начала собираться толпа, но их яростные крики стихли, едва они заметили приближающихся солдат. Те, кто стоял прямо перед колонной, мгновенно рассеялись от небольшого служебного входа, где они только что осыпали руганью горстку преторианцев перед крепкими воротами.
За воротами виднелась груда построек – некогда величественные дома времён Республики, а теперь склады и жильё для множества рабов и вольноотпущенников, составлявших обслуживающий персонал императорского дворца.
- Открывайте! - приказал Катон, подходя к воротам.
Преторианцы поспешно подчинились – они были откровенно рады видеть подкрепление, способное укрепить оборону дворца. За воротами раскидывался большой двор, где стояли несколько тяжёлых повозок, готовых к разгрузке. Но этим утром рабы, которые обычно занимались работой в служебных помещениях, куда-то исчезли. Многие просто заперлись у себя в комнатах. Остальным выдали что смогли – кому копьё, кому кухонный нож, кому колотушку – лишь бы включить в число обороняющихся.
Для трёх когорт места во дворе хватало впритык, и Катон повернулся к трибуну, командовавшему Второй.
- Марцелл, пусть один из преторианцев проведёт твоих людей через дворец, в подкрепление внешнего двора. Дальнейшие распоряжения пришлю, как только пойму, что к чему.
- Слушаюсь, командир.
Пока люди Марцелла уходили в узкий проход, ведущий вверх через служебный сектор дворца, Катон приказал Лемулу с людьми держать двор, а Третью когорту – оставить в резерве.
Он достаточно хорошо знал планировку дворца, чтобы вылавировать по лабиринту узких проходов и коридоров, ведущих к императорским покоям, возвышавшимся над самым Форумом. Его пропустили через заслон германской стражи – центурион коротко кивнул, и Катона впустили.
Был поздний день, солнце стояло низко, заливая крыши храмов и общественных зданий вокруг Форума огненно-красным, словно кровью. «Плохая примета», - подумал Катон. Большая часть Форума уже лежала в тени, но даже без прямых лучей жар стоял адский, подхлёстывая беспокойную ярость толпы.
Через большую арочную нишу он видел, что весь Форум – сплошная бурлящая масса людей, размахивающих кулаками и тычущих пальцами вверх, в сторону императорских покоев, выкрикивая оскорбления в адрес Поппеи и Нерона и требуя освободить Октавию.
Когда Катона провели в высокое помещение с выходами на узкую садовую террасу, нависающую над Форумом, Нерон, Поппея, Тигеллин и несколько людей из ближайшего окружения императора уже были там. Четверо германских телохранителей стояли в стороне, безучастные и неподвижные – едва ли не единственные, кого ситуация не трогала вовсе.
Рёв толпы наполнял воздух почти осязаемым напряжением, когда Катон подошёл и склонил голову перед Нероном.
- Префект Катон! - воскликнул император, бросаясь к нему. - Хвала богам, ты здесь! Где твои люди?
- Одну когорту я отправил во внешний двор, Цезарь. Остальные стоят позади дворца в ожидании приказов.
- Хорошо, хорошо… - Нерон сцепил руки. Затем губы его скривились в презрительной ухмылке. - Теперь у нас достаточно людей, чтобы не пустить эту чернь во дворец.
Катон быстро прикинул размеры дворцового комплекса и расположение всех входов. Людей у него не хватало – ни на что. Даже с учётом вооружённых слуг и рабов, плюс горстки преторианцев и германцев, их было слишком мало, чтобы прикрыть весь периметр.
- Цезарь, а Бурр и его люди идут сюда?
На лице императора промелькнула тёмная тень; он обменялся быстрым взглядом с Тигеллином и Поппеей, прежде чем ответить.
- Похоже, в городе завелась измена. Приказ доставить Бурру распоряжение выступать ко дворцу был отправлен в лагерь преторианцев. Но вестового развернули у городских ворот, и он не смог пройти. Он попытался прорваться ещё через трое ворот, прежде чем вернулся с докладом. Город перекрыт, и ждать помощи от преторианского лагеря или кого-либо ещё за пределами Рима не приходится.
- Понятно… - ровно сказал Катон. Именно этого он опасался, ещё когда услышал весть от гонца по дороге во дворец.
- Либо Бурр смещен заговорщиками из числа собственных офицеров, - продолжил Нерон, - либо он сам в заговоре. А если второе – я велю растерзать его дикими зверями на песке Большого цирка, перед глазами всей толпы. Его и каждого пса-предателя, который плетёт эти сети против меня. Пусть весь Рим видит, что бывает с теми, кто смеет нарушить присягу на верность своему императору.
В глазах Нерона вспыхнул яростный блеск – он наслаждался самой мыслью о мести.
- Их и их семьи, - добавил он с мрачной сладостью. - Их будут преследовать до края империи. Преследовать и истреблять…
Нерон уставился куда-то поверх плеча Катона, взгляд его стекал в пустоту. Он будто оглох к растущему рёву толпы на Форуме и ослеп к той смертельной угрозе, что нависла над ним и его домочадцами. Катон мягко прокашлялся, и император дёрнул головой, возвращаясь в действительность.
- Цезарь, нужно готовиться к обороне.
- Что? Ах да, да… Я оставлю это тебе и Тигеллину. Это ваша область, не моя. Разберись с этим, префект Катон. Проведи нас через это – и не подумай, что я останусь неблагодарным. Верных людей всегда награждают.
«Пока тебе не взбредёт в голову, что они неверные», - подумал Катон. Он кивнул. - Как прикажешь, Цезарь.
Нерон отступил к Поппее, которая подошла к одному из широких проёмов и с ненавистью смотрела вниз, на кипящую массу людей, многие из которых уже требовали её смерти.
- Послушай их, - скривилась Поппея. - Грязная чернь… Хуже животных. Я их смрад отсюда чувствую. Мерзость.
Нерон обнял её за плечи и поцеловал в шею.
- Не обращай внимания на плебс. Я знаю твою ценность, а я – Цезарь. Я выбрал тебя, и скоро они будут любить тебя так же, как и я. Мир гнётся под моей волей.
- Размечтался… - пробормотал Катон себе под нос и направился к Тигеллину.
- Сколько человек ты привёл? - спросил тот без всяких вступлений.
- Почти две тысячи.
- Этого катастрофически мало, чтобы удержать весь периметр против такой толпы.
- Ну, дополнительную тысячу я из задницы не вытащу, так что придётся обходиться тем, что есть.
Тигеллин едва заметно усмехнулся.
- Ладно… соперничество в сторону. Сейчас ты тут единственный с настоящим военным опытом. Каков план, префект Катон?
- Во-первых, я тебе не соперник, - ответил Катон прямо. - Я солдат и выполняю свой долг. Мне плевать на соревнования за звание с Нероновым подпевалой, что бы ты там ни думал.
Тигеллин холодно его оглядел.
- Это я уже слышал. И сам говорил нечто подобное. Никто никогда это не имеет в виду. Так что давай понимать друг друга, Катон: ты произвёл хорошее первое впечатление на Цезаря, получил немного политического веса. Но это я разговариваю с ним каждый день. Поэтому я здесь главный пёс.
- Серьёзно? - Катон едва заметным жестом кивнул в сторону императора и его любовницы. - Не похоже.
Тигеллин ухмыльнулся.
- Мы с ней прекрасно понимаем друг друга. Рядом с Нероном нам двоим место найдётся. Больше никому. Для тебя, боюсь, роли не предусмотрено. Как говорится, двоим уютно, втроём – толпа.
- Похоже, у тебя с арифметикой так же туго, как с оценкой обстановки, - парировал Катон. - Третьим в вашей уютной стайке будешь как раз ты.
Тигеллин нахмурился и отмахнулся рукой.
- Хватит. Что мы делаем с толпой?
- Если хочешь с ними торговаться – отдай им то, чего они требуют. Освободи Октавию и прекрати судебный процесс. Для надёжности можешь ещё сослать Поппею, если хочешь закрепить результат. Но мы оба понимаем, этого не будет. Значит, успокоить их мы не сможем. Всё, на что мы можем рассчитывать, - не пустить их во дворец. Мои люди перекроют входы в комплекс. Ты возьмёшь под командование германцев и всех преторианцев, которые ещё здесь остались. Заодно потренируешься перед тем, как тебя возведут в преторианские префекты после всей этой заварухи… если, конечно, выживем.
- То есть не тебя? - прищурился Тигеллин. - Никаких планов занять место Бурра вместо меня?
- Никаких. Я хочу вернуться на свою виллу, и чтобы меня оставили в покое. Можешь считать эту должность своей – и удачи с ней. Но если серьёзно, лучший выход сейчас – как можно скорее освободить Октавию. Это сильно остудит головы тем, кто там вопит на Форуме.
Взгляд Тигеллина потускнел, он отвёл глаза вниз.
- Это уже невозможно.
В груди у Катона будто полыхнул холод.
- Что вы с ней сделали?
- Ничего. Пока ничего. Нерон приказал вывести её из Рима и сопроводить на остров Пандатерия. Я поручил это центуриону Макрину и отобранному отряду преторианцев.
- Макрин? Он ведь из твоих людей, так?
- Я его продвинул, да. Он был мне предан и из тех, кому можно доверить деликатное поручение. Что до Пандатерии – это была идея Поппеи. Она настояла. Убедила Нерона, что пока Октавия в Риме, её сторонники будут использовать арест, чтобы поднимать толпу против него.
Катон покачал головой.
- Ну да, отлично вы придумали. Послушай их – они уже сейчас на взводе. Представь, что будет, когда узнают, что их любимица сослана. Молись, чтобы с ней ничего не случилось по дороге на остров или, когда она туда прибудет. Отвечать будет не только Макрин.
- Она отправлена в ссылку, Катон. Не на казнь. Я клянусь.
- Если она умрёт, толпа разорвёт на куски Нерона, Поппею и всю их свору. Включая тебя.
- Меня нет. Я выживу. Беспокойся лучше о себе, Катон.
- Если Октавия погибнет, я, возможно, буду уже на стороне толпы. Я и мои люди.
Катон дал угрозе осесть в сознании Тигеллина, прежде чем продолжил.
- Хватит терять время. Ты командуешь здесь. Ты – последняя линия обороны императора. Хотя толку от этого будет мало, если толпа прорвётся мимо меня и моих людей. Я займусь внешним периметром. Удачи.
Он развернулся и покинул покои, незамеченный Нероном и Поппеей, которые всё ещё обнимались и шептались, глядя на бушующую массу людей внизу.
Катон спустился во внешний двор, где трибун Марцелл уже выстроил свою когорту за воротами – несколько плотных рядов, а две центурии держал в резерве. По ту сторону ворот и вдоль стен, уходивших вправо и влево, толпа осыпала солдат оскорблениями и насмешками, вперемешку с тем, что могла использовать как метательные снаряды. Большую часть приняли на щиты, но Катон заметил двух человек на ступенях, ведущих во внутренний двор, – им обрабатывали раны на лицах.
- Здесь всё под контролем, господин, - Марцелл отсалютовал. - Эти ублюдки через нас не прорвутся.
- Меня беспокоят не только эти ворота. На этой стороне дворца есть ещё несколько небольших входов и калиток. Сейчас там стоят пара преторианцев и дворцовая прислуга. Найди кого-нибудь, кто хорошо знает планировку, возьми одну из своих центурий из строя, плюс одну из резервных, и распределите их по тем входам.
- Тогда здесь у нас будет дырка в обороне, командир. Когда ждать преторианские когорты?
- Ждать не стоит. Они не придут. Мы одни.
Трибун даже не попытался скрыть удивления.
- Как так? Цезарь же наверняка послал за ними?
- Послал. Только приказ к ним не дошёл. Теперь всё на нас. Если эта толпа пойдёт в атаку и прорвётся внутрь – нам, как и императору, конец.
- Понимаю. Мы с парнями удержим линию. Можете на нас рассчитывать.
- Я знаю. Теперь поставь те две центурии по местам. Если я понадоблюсь – буду с Третьей когортой у зала аудиенций. Если начнётся драка, я буду перебрасывать их туда, где прорыв. Будем надеяться, что эта орава там, снаружи, накричится и разойдётся, выпустив пар.
Трибун кивнул, но было видно: в мирный исход событий он верит ровно столько же, сколько и Катон – то есть нисколько.
- Если на твоём участке что-то изменится – немедленно пришли ко мне человека.
- Слушаюсь, господин.
Катон бросил последний взгляд на перекошенные яростью лица по ту сторону железных ворот и заметил, что град метательных снарядов усилился, пока он говорил с трибуном. Теперь оставалось лишь ждать, когда толпа перейдёт от слов к делу. Он поднялся по ступеням и быстрым шагом направился к задней части дворца, где Лемул велел своим людям подтянуть повозки и выстроить их заслоном за воротами. Катон повторил ему те же приказы, что и Марцеллу, затем повёл резервную когорту в огромный вестибюль у зала аудиенций Нерона, на вершине Палатина. Отсюда их можно было бросить к любой точке периметра максимально быстро.
Когда люди заняли позиции, Катон мысленно прокрутил все приготовления, пытаясь предугадать, что произойдёт, если толпа нападёт. Конечно, в ближнем бою толпа не соперник солдатам – один на один почти-легионеры разнесут их. Но угроза была в другом: если им удастся где-то проломиться до того, как он успеет заткнуть дыру. Пролезет достаточно – и тогда они ринутся во дворец, как в нору. Игра будет проиграна: его люди и прочие защитники окажутся отрезаны. Каждый будет спасаться сам, в лучшем случае успев забaррикадироваться в какой-нибудь комнате, пока толпа не насытится дракой и грабежом.
А дальше – огонь. Стоило кому-нибудь из толпы решить поджечь дворец, и все, кто внутри, сгорят заживо…
Если бы Нерон смог показать толпе, что Октавия жива, и, что он отпустил её – всё можно было бы уладить без крови. «Но», - подумал Катон, - «так же можно было бы попросить у неба Луну».
Другая, не менее острая тревога касалась поведения преторианской гвардии. Чем именно занимается Бурр – или тот, кто сейчас командует лагерем? Преторианцев держали взаперти, будто кто-то ждал, когда толпа выполнит грязную работу, а потом намеревался выйти вперёд и взять власть в свои руки, когда дворец падёт – вместе с Нероном и Поппеей. Катон гадал, не является ли это частью заговора, о котором ему намекнули месяц назад.
Но тогда ведь сам Нерон своими действиями разжёг толпу. Заговорщики такого предсказать не могли. Возможно, они просто пользуются шансом, который сам император невольно бросил им к ногам, так же как могли воспользоваться бурей, чтобы устроить пожар.
Однако одно обстоятельство тревожило Катона сильнее других: заговорщики ни разу не упоминали, что Бурр на их стороне. Катон никогда не считал Бурра человеком, способным на участие в заговоре – тот был слишком прямолинеен, слишком предан долгу и моральному кодексу, чтобы примкнуть к Пизону и его людям. Значит, его обезвредили, а часть офицеров захватила командование преторианцами.
Оставался вопрос: знали ли сами преторианцы, что ими манипулируют? Это казалось невероятным. Одно дело – втянуть в заговор горстку офицеров. Совсем другое – заставить десять тысяч солдат повернуть оружие против своего императора. Если преторианцы действительно перешли на сторону заговорщиков, у Катона и защитников дворца не было бы ни малейшего шанса выстоять – ни против них, ни против толпы. Люди городских когорт окажутся перед жёстким выбором: остаться верными Нерону и погибнуть рядом с ним или переметнуться к заговорщикам и спасти свою шкуру.
Он отогнал тягостные мысли, когда уловил нарастающий рев толпы на Форуме. Катон испугался, что это может означать начало штурма. Но звона оружия и выкриков офицеров не слышно. Значит, происходит что-то другое.
Катон поспешил через зал аудиенций к источнику шума, который оказался громче всего прямо под императорскими покоями. Выбежав на узкий балкон, тянувшийся вдоль стены и выходивший на Форум, он поднял взгляд – и увидел знакомую фигуру Нерона, стоящего у балюстрады садовой террасы.
Император поднял руки и вытянул их под углом.
«О милосердный Юпитер Наилучший Величайший», - торопливо взмолился Катон. – «Только бы он не стал говорить. Только не это. Не сейчас».
Гул толпы продолжал расти. Надежда Нерона, что одно лишь его появление усмирит протестующих, провалилась с треском. Он несколько раз вздымал руки, призывая к тишине, но его мольбы игнорировали.
Он на секунду обернулся, взял что-то у раба, стоявшего позади, – и в следующее мгновение швырнул на Форум пригоршню серебряных монет, вспыхнувших в медовом отблеске заходящего солнца. Затем ещё, и ещё. Монеты ливнем посыпались вниз, и выкрики толпы стихли, когда люди ринулись к падающему серебру.
Воспользовавшись отвлечённостью, он выкрикнул.
- Римляне! Цезарь приветствует вас на Форуме и осыпает серебром так же, как кормит и развлекает вас! Ведь Цезарь любит вас, как собственных детей!
Он метнул новую горсть монет, бросая их так далеко, как позволяла рука. Теперь Катон мог слышать, что в толпе кое-кто уже одобрительно кричит в ответ. Его первый ужас по поводу того, что Нерон решился обратиться к толпе, начал понемногу отступать. Возможно, у императора получится переломить настроение.
Нерон принял эти крики благосклонно: скромно склонил голову и приложил руку к груди, перед тем как продолжить.
- Я никогда не принимал вашу любовь как должное, и понимаю те сильные чувства, что привели вас сюда сегодня. Я – отец народа. И как любой отец, я нуждаюсь в наследнике. В ребёнке, которого смог бы представить своему любимому народу. В сыне, который однажды будет править Римом и любить вас так же, как я люблю. А если не в сыне – то в дочери, которая станет матерью будущего императора! Вы все знаете, что Октавия не смогла подарить мне ребёнка, и по этой единственной причине мне была нужна другая жена. Это не из-за отсутствия любви или уважения я был вынужден развестись с ней!
Он сделал паузу, позволяя своим словам отразиться от зданий, окружавших Форум. К удивлению Катона, почти все лица в толпе были обращены вверх, к императору, внимательно слушая его импровизированную речь. Он завладел их вниманием и сумел притушить их ярость – и Катон нехотя признал, что Нерон достаточно талантливый артист, чтобы, возможно, повернуть толпу в свою сторону.
- Мне нужен наследник! Риму нужен наследник! Во имя порядка и мира. И, хвала богам, Рим был благословлён тем, кто способен исполнить эту нужду!
Надежда Катона рухнула так же быстро, как и поднялась.
- Боги даровали мне – и Риму – самую прекрасную и любящую женщину, чтобы исполнить долг, который наша дорогая Октавия исполнить не смогла. Представляю вам мою новую жену, вашу новую императрицу – Поппею!
Когда он вывел её вперёд, её светлые волосы вспыхнули, словно пламя, в умирающем солнечном свете. Нерон указал на лёгкое округление её живота и вновь воззвал.
- Смотрите! Мой ребёнок растёт в её утробе. Мой ребёнок. Мой наследник. Я делю эту радость с вами!
- Бросьте шлюху в Тибр! - выкрикнул кто-то, и толпа взревела одобрительно, перекрывая Нерона новыми оскорблениями в адрес его и Поппеи.
Нерон попытался вновь усмирить их, но он утратил контроль, и даже новый дождь серебряных монет не смог отвлечь людей. Ярость кипела в толпе сильнее, чем прежде, и какофония криков полностью заглушила императора; его дальнейшие попытки говорить выглядели только всё более унизительно.
Ситуацию усугубила и Поппея: она потрясла кулаком в сторону толпы, затем высокомерно отвернулась и ушла, пропадая из виду под оглушительный хохот, свист, глумление и вопли людей, набившихся на Форум.
Насмешки стремительно переросли в ярость, а та – в бешенство. С тошнотворным ощущением под ложечкой Катон увидел, как толпа сжимается у ворот внешнего двора. Некоторые притащили верёвки, быстро привязали их к железным створкам, и толпа дружно взялась за концы. Прежде чем защитники успели отвязать или перерезать верёвки, воротина дёрнулась, петли лопнули, и она рухнула, размазывая тех несчастных, кто не успел отпрыгнуть. Толпа хлынула в образовавшийся пролом; часть людей задержалась, чтобы оттолкнуть вторую створку в сторону, и затем яростным потоком понеслась на людей Катона, в тот миг как их трибун приказал им сомкнуть щиты и бить без команды.
Катон вцепился в край балкона, сердце провалилось в пропасть, когда он увидел, как обезумевшая толпа врезается в передний строй его солдат. Он заметил новые толчки толпы и у других входов дворцового комплекса – люди Нерона жаждали его крови.
- Вот дерьмо… Понеслось.
******
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Катон наклонился вперёд настолько, насколько осмеливался, чтобы разглядеть атаку на главный вход во дворец. Толпа давила вверх по пандусу, через распахнутые ворота, наваливаясь на щиты солдат, выстроившихся поперёк двора. Те уже вытащили мечи, но пытались оттеснять людей щитами, а не рубить – хотя было ясно: вопрос лишь во времени, когда польётся кровь и схватка превратится в бойню.
Инстинкт вопил, что нужно спуститься во внешний двор и лично удерживать людей от паники. Но Катон понимал: он должен оставаться наверху, командовать всей ситуацией, держать связь со всеми секторами обороны, получать доклады и перебрасывать подкрепления. Хоть его и подмывало лично влиться в оборону, он слишком давно служил, чтобы не понимать разницы между боевым офицером и общим командиром.
Воины Второй когорты пока держались, и Катон перевёл взгляд вдоль периметра дворца, где у других входов вспыхивали локальные стычки. Как бы толпа ни рвалась вперёд, лучше вооружённым защитникам они пока не могли ничего противопоставить.
Из внешнего двора раздался пронзительный женский визг. Катон обернулся и увидел, как вокруг упавшей женщины образовалось свободное пространство. Мужчина попытался поднять её, но она обмякла, как тряпичная кукла. Он отпустил её и взметнул вверх руки, перемазанные кровью, выкрикивая.
- Убийцы! Убийцы!
По толпе прокатилась звериная волна ярости: люди отхлынули от щитов и обрушили на солдат бешеный град метательных снарядов, выдирая из мостовой камни и кидая их в людей Катона.
В сгущающихся сумерках какой-то отблеск привлёк его внимание. Он увидел, как несколько человек несут жаровню из соседнего храма. Их товарищи расчистили путь, и жаровню поставили у пролома ворот, где начали подбрасывать горючий хлам – обломки дерева, корзины и всё, что удалось вытащить из ближайших лавок и рядов.
По всему Форуму один за другим вспыхивали огоньки новых костров. Горящие предметы полетели по дуге – в защитников у ворот и через внешнюю стену дворцового комплекса. На одной из нижних террас сада уже разгорался пожар: сосна, высохшая под знойным солнцем, вспыхнула ярким факелом, окрашивая всё вокруг жутким, кровавым светом.
Потоки искр взвивались к небу: большинство гасло вскоре, но некоторые долетали до других участков сада – и там уже вспыхивали новые, тревожно мерцающие огоньки.
Людей катастрофически не хватало, и Катону пришлось вернуться к резервной когорте и выделить полцентурии, чтобы вывести их к периметру и тушить пожары как те смогут. Люди только-только побежали по коридору, когда другой солдат подскочил, хватая ртом воздух, чтобы доложить.
- Центурион Лемул передаёт… что к толпе с тыла присоединились… ещё тысячи бунтовщиков, командир.
- Они атаковали?
- Когда я уходил – нет, господин. Но обстановка накалялась. Центурион боится, что ему понадобится подкрепление.
- Следуй за мной, - приказал Катон.
Он подвёл солдата к балюстраде, чтобы тот сам увидел драку внизу и цепочку пожаров, ползущих у подножия Палатинского холма.
- Передашь Лемулу то, что видишь. И скажешь, что я сейчас не могу выделить ни одного человека из резерва. Если на него нападут – он должен немедленно сообщить мне. Если он сочтёт, что без подкреплений линию не удержать, то только тогда он может их запросить. Но не раньше. Передай: главный удар – здесь.
- Слушаюсь, командир.
Катон горько качнул головой. Он надеялся, что Лемул проявит больше стойкости. Тот ведь должен понимать: люди городских когорт распылены по периметру, и Катон не может позволить себе отправлять подмогу так рано.
- Харон бы его побрал, - пробормотал он.
Факелов и пожаров теперь было достаточно, чтобы Форум заливался рваными пятнами света, и Катону удалось различить повозку, которую через толпу катили к пандусу, ведущему во внешний двор. У ворот повозка замедлилась – люди вокруг пытались перетащить её через железные перекладины. Потом кто-то поднёс факел и швырнул его на сваленные в повозке материалы.
Как только огонь начал разрастаться, огромная группа мужчин навалилась всем телом, толкая пылающую телегу на солдат. Толпа взревела одобрительно, звериным ревом. Горящая повозка покатилась всё быстрее, и тем, кто её толкал, пришлось пригибать головы, прикрывая лица от обжигающего жара.
Катон не мог оторвать взгляда от происходящего. Повозка грохотала по плитам двора, а солдаты пытались упереться и встретить удар. Но исход мог быть только один.
Телега прорвала строй, разметав людей Катона и сбив двоих – тяжёлые колёса перемололи их, даже не замедлив ход. Толпа ринулась в образовавшийся пролом и обрушилась на расстроенный порядок с обеих сторон, хватая за края щитов, выламывая их и тут же обрушивая на солдат град ударов – кто чем мог: самодельными дубинами, ножами, голыми кулаками.
Пылающая повозка остановилась посреди двора, и трибун Марцелл приказал своим людям отступать к ступеням. Другого выхода у него не было. Мечи теперь работали без оглядки – десятки бунтовщиков падали, пока солдаты отходили маленькими группами или по одному. Катон видел, как толпа сметает нескольких его людей, валит их на землю и там – добивает: бьёт, колет, рвёт в клочья. Их мечи, кинжалы и щиты мгновенно подхватывали из рук мертвецов, чтобы тут же обратиться против оставшихся солдат.
Всего за несколько мгновений положение стало отчаянным. Если Вторая когорта рухнет – толпа получит почти свободный доступ ко всему дворцовому комплексу.
Вернувшись к резервной когорте, Катон приказал двум центуриям идти на помощь тем, кто сражался за внешний двор.
Битва едва началась, а почти половину резерва уже пришлось ввести в дело. Требовалось больше людей. Единственная сила, что приходила Катону в голову, – это небольшой отряд германских телохранителей, охранявших императора. Если периметр падёт, их сметут за считаные минуты.
Гораздо больше пользы они принесут, усилив оборону снаружи, решил Катон.
Катон разыскал трибуна Пантеллу.
- Ты командуешь здесь. Я вернусь как можно скорее. Если Лемул запросит подкрепление – убедись, что ему оно действительно нужно, прежде чем кого-то отправлять.
- Слушаюсь, командир.
Катон поспешил через зал аудиенций и поднялся по лестнице в императорские покои. У входа стояли около двух десятков германских телохранителей под началом римского офицера.
- Пропустите. Мне нужно поговорить с Цезарем.
- Никак нет, господин. Он приказал никого не впускать.
- Это срочно, фурии тебя забери! Ты же знаешь, кто я. - Катон попытался было пройти мимо опциона, но двое рослых германцев шагнули вперёд, перегородив путь. Их длинные волосы, свисающие усы и бороды, колоритные доспехи и оружие напомнили Катону первую схватку с их сородичами на рейнской границе – и старая дрожь страха качнулась где-то внутри.
Эти люди были убийцами – отборными, закалёнными и преданными своему нанимателю. Они скорее перережут ему глотку, чем позволят пройти к Нерону. Катон отступил на шаг.
- Послушай. Мне нужно поговорить с Цезарем. Мне нужно, чтобы он передал большую часть этих людей под моё командование. Они нужны внизу, чтобы держать бунтовщиков подальше от дворца. Толку от них там будет куда больше, чем здесь. Пропусти.
- Нет, господин. У меня чёткий приказ, и он лично от Цезаря.
По выражению лица Катон понял – этого человека не сдвинешь. Приказ есть приказ. Нужно было искать другой путь.
- Кто ещё там с ним?
- Только Поппея, господин. Он всех остальных отослал.
- А Тигеллин? - спросил Катон. Как бы он ни относился к нему, но Тигеллин точно понимал бы степень опасности и поддержал бы просьбу Катона.
- Тигеллин ушёл, господин. Цезарь послал его найти вас и доложить, как держится оборона. Он не вернулся.
- И ко мне он тоже не приходил… Похоже, он уже очень далеко отсюда.
- Вполне в его духе, - мрачно заметил опцион. - Этот всегда только о себе думает. Я это сразу понял.
Катон неопределённо кивнул. Тигеллин был его лучшей надеждой пробиться к Нерону. Теперь, когда тот струсил и сбежал, единственным человеком, способным убедить императора передать германских телохранителей под командование Катона, оставалась Поппея – та самая, по чьей вине всё это вообще началось. Она будет слишком занята утешением своего любовника, чтобы слушать Катона, пусть даже речь шла о спасении их жизней. Катон тяжело вздохнул от бессилия.
- Надеюсь, ты и твои люди останетесь здесь до конца.
- Останемся. Некоторые из нас знают, что такое верность, префект Катон. Удачи вам, господин.
Катон кивнул и побежал обратно к своему командному пункту, браня Тигеллина за то, что тот сбежал, впервые получив шанс поступить хоть раз в жизни достойно.
***
Когда Макрон сопроводил Петронеллу и Бардeю домой и добрался до Форума, солнце уже село. Пандус, ведущий вниз, в самое сердце Рима, открывал перед ним широкий вид на гигантскую толпу, окружившую дворец. Многие держали факелы, и их свет дрожал, бросая рваные тени на взвинченные, перекошенные лица. Другие размахивали кулаками и оружием, выкрикивая оскорбления и требования ко дворцу и его защитникам. Ворота главного входа были сломаны, а за ними яростно полыхала повозка, пока линия солдат удерживала ступени, ведущие во внутренний двор. На нижних террасах сада уже вспыхнули новые пожары.
- Яйца Юпитера… - выдохнул Макрон.
Он окинул взглядом всё это безумие – и тут же долг перед Катоном и товарищами рванул его в движение. Он перешёл на рысь, спускаясь по пандусу. Толпа ходила волнами, то накатывая на входы во дворец, то откатываясь назад, и Макрон, расталкивая людей плечами, сумел протиснуться вперёд, пока не добрался до подходов к главным воротам.
Там он увидел первых раненых – их несли на руках товарищи. Мужчины и несколько женщин с рублеными ранами, с разбитыми головами от камней и обломков, которые метали другие бунтовщики. Некоторые уже были мертвы. Но многие мучились, корчились от боли, стонали и вопили, пока их усаживали у подножий ближайших зданий и перевязывали раны лоскутами ткани – чем придётся.
Будучи ниже ростом большинства мужчин, Макрон ориентировался по высотам Палатинского холма, пока пробивался сквозь плотную, сжимающуюся и расползающуюся массу тел. В какой-то момент он оказался прямо в центре группы людей, которые потрясали кулаками и скандировали.
- Смерть Поппее!
Когда он промолчал и попытался протиснуться дальше, какой-то мужик, явно пьяный, схватил его за плечо.
- Давай, братец! Смерть Поппее! Кричи от души!
Макро сжал кулак и вскинул его над головой:
- Смерть Поппее!
Мужик заулыбался, но продолжал держать его за плечо.
- Вот так. Хорошо же, а?
- Почти так же хорошо, как вот это, - буркнул Макрон и врезал ему коленом в пах, затем мягко отодвинул в сторону, пока тот складывался пополам. Один из его приятелей оглянулся, и центурион покачал головой.
- Бедняга… последняя амфора была лишней.
Он продолжил пробиваться вперёд, перелез через ворота и оказался во дворе. Гул бунтовщиков стоял такой, что закладывало уши, воздух был полон яростных проклятий, камни и кирпичи просвистывали над головой. Сквозь разрыв в толпе впереди он увидел линию солдат – их шлемы торчали над кромкой щитов, поднятых чуть ниже уровня глаз. Между щитами торчали острия мечей, некоторые – уже в крови. У ног городской стражи лежали мёртвые, умирающие и раненые бунтовщики.
Между двумя сторонами образовался зазор, и время от времени кто-то из толпы бросался вперёд – нанести удар или ухватиться за край щита, чтобы вырвать его у зазевавшегося солдата. Но те, кто были в строю, просто делали шаг назад, втягивая нападавшего вперёд – туда, где его могли проткнуть с обеих сторон, - или вынуждая его отпустить щит и несолоно хлебавши отскочить обратно в толпу.
Момент был весьма опасный, и Макрон это прекрасно понимал. Если он окликнет солдат и назовётся, толпа может схватить его и забить насмерть. Если рванёт вперёд и попытается просунуться между щитов, его, скорее всего, проткнут раньше, чем он успеет объясниться. Нужно было выбрать идеальный момент.
Но прежде чем Макрон успел что-то предпринять, сзади прошла новая волна импульса, и толпа просто вытолкнула его к линии щитов. Отступить было невозможно – плотная масса людей неумолимо несла его вперёд.
- Вот дерьмо! - прорычал он.
Время будто замедлилось – ровно настолько, чтобы он успел ощутить горечь: его убьёт кто-то из своих. В последний миг он рухнул на землю перед ближайшими солдатами, рискуя быть раздавленным насмерть теми, кто напирал сзади, и прополз под двумя щитами. Прополз чуть дальше, повернулся на бок и вскинул руки.
В сгущающихся сумерках над ним навис опцион, занеся меч для удара.
- СВОЙ! - взревел Макрон. – Я центурион Макрон!
Но для опциона в темноте это ничего не значило – меч опустился. Макрон резко вывернул корпус, и острие клинка лишь едва не вошло ему в живот. Металл со скрежетом задел плиты, выбив сноп искр.
Макрон схватил опциона за запястье и дёрнул, выворачивая тому равновесие так, что тот рухнул на одно колено рядом.
- Хрен обосранный, да это же я – Макрон! Центурион Макрон!
Человек замер на мгновение, затем ослабил руку с мечом.
- Макрон?
- Самый, нахрен, настоящий. А теперь помоги мне встать, ты, недоделанный засранец.
Он поднялся и тут же снова пригнулся, когда небольшой камень просвистел у него над головой. Склоняясь, он спросил опциона.
- Где префект?
- На холме, командир. Командный пункт у зала аудиенций Цезаря. Провести вас?
- Я знаю дорогу. А вот что мне нужно – так это щит.
Опцион метнулся к месту, где лежало оружие и снаряжение раненых, которых отнесли во внутренний двор, пока Макрон разглядывал свои содранные в кровь колени.
- Чего только ни сделаешь ради Цезаря и Рима… - проворчал он.
Опцион вернулся со щитом и протянул его.
- Вы с парнями держитесь неплохо.
- Пока что, - ответил опцион.
Макрон уловил в его голосе страх.
- В первый раз дерёшься?
- В таком масштабе – да.
- Я видел и похуже. Многократно. Всё будет нормально. Держи меч повыше – и мордой к врагу, понял?
- Так точно, господин.
Макрон похлопал его по плечу, и ему показалось странным, что он называет своих же римлян врагами. Но когда в тебя летят камни, и тебя пытаются разорвать на части – другого слова и быть не может.
Приподняв щит, закрывая голову и корпус, он стал пятиться вверх по ступеням к внутреннему двору, каждый раз вздрагивая, когда очередной снаряд с треском ударялся о поверхность. Он прошёл через внутренние ворота, где воины резервной центурии настороженно уставились на него, пока он не опустил щит и они его не узнали.
- Не пускайте ни одного ублюдка, парни! - крикнул он, направляясь к лестнице, ведущей в зал аудиенций.
Катон как раз отдавал приказ одному из солдат, который тут же помчался к задней части дворца, когда Макрон подошёл.
- Рад тебя видеть, как больной – лекаря, - усмехнулся Катон. - Уж было подумал, ты нашел себе занятие поважнее, чем присоединиться к нам в этой возне.
- Тут и присоединяться-то не к чему, командир, - фыркнул Макрон. - Но у меня в расписании всё равно было пусто.
Стоявшие рядом солдаты ухмыльнулись. Макрон и Катон обменялись улыбками и крепко пожали друг другу предплечья.
- Как у нас дела? - негромко спросил Макрон, и Катон увёл его в относительную тишину зала.
- Ты доставил Петронеллу и Бардею в безопасность?
Макрон покачал головой.
- Какой-то подлец приказал преторианцам перекрыть город. Пришлось отвести их обратно домой. Поэтому и задержался – пока добрался, посмотрел, в какую задницу вы здесь попали. Прямо как в старые добрые времена.
- Лучше и не пожелаешь. Так много мы говорили о тихой отставке, а? Начинаю думать, что нам с тобой это никогда не светит. - Катон вздохнул, и лицо его посерьёзнело. - Тот, кто удерживает преторианцев от вмешательства, использует эти беспорядки в своих целях.
- Они хотят свалить Нерона? - Макрон выгнул бровь.
- А что ещё? И им плевать, если ты, я и каждый солдат городских когорт ляжем рядом с ним.
- Долбанные политиканы… - Макрон сжал кулаки. - Если выберемся, у меня будет парочка «теплых слов» для тех, кто за этим стоит.
- Без сомнений. Но сперва – выжить.
Катон быстро изложил, где стоят его люди и какие угрозы нависли над каждым участком обороны, затем заключил.
- Периметр слишком большой, долго мы его не удержим. Нужно исходить из того, что бунтовщики всё-таки где-то прорвутся. Когда это случится, они смогут использовать все эти проходы и коридоры дворца, чтобы атаковать наши отряды со всех сторон. Тогда я отдам приказ стягиваться к императорским покоям. Остаётся надеяться, что все успеют услышать сигнал, когда до этого дойдёт.
- Ну значит, последний бой для нас и Цезаря, так выходит, - сказал Макрон, покачав головой. - Вот уж не думал, что если и придётся отдать жизнь за какое-то дело, то это будет попытка вытащить Нерона из жопы.
- Солдаты редко выбирают, за что им умирать, брат, - ответил Катон. - Если не за Нерона, то друг за друга.
- Мне этого достаточно, - кивнул Макрон.
- Найди себе снаряжение. Потом возьмёшь на себя командование на другой стороне дворца. Я уже не уверен, что Лемул – тот кремень, каким я его считал. Мне нужен там человек, на которого можно положиться, кто удержит линию и позовёт подмогу только тогда, когда это действительно будет нужно.
- Я прослежу, чтобы Лемул не филонил.
- Знаю. Прислушивайся к сигналу и действуй быстро, когда он последует.
- Если последует.
Катон натянуто улыбнулся.
- Да. Если последует.
Макрон ушёл, а Катон вернулся на балкон, выходящий на Форум, чтобы заново оценить обстановку.
Люди, дерущиеся у служебных входов, не подавали ни малейших признаков того, что готовы отступить. Те, кто тушил мелкие пожары на террасах сада и во внутренних дворах, тоже справлялись. Во внешнем дворе Вторая когорта стояла крепко. Бунтовщики откатились назад, оставив промежуток шагов в пять, откуда беспрерывно забрасывали защитников камнями и крыли их громовыми проклятиями.
И всё же Катон почувствовал какое-то подобие надежды, несмотря на то, что говорил Макрон мгновениями раньше. Линия держалась – и без преторианцев. Он гордился людьми, которых они с Макроном сумели снова вылепить в настоящих солдат.
Правда, это была не та битва, что они знали раньше. С одной стороны – хорошо вооружённые и подготовленные воины. С другой – толпа, вооружённая чем попало, ведомая мимолётной яростью, которая вспыхнет и погаснет так же быстро. Как бы там ни было, никто из тех, кто пережил эту ночь, не забудет ни кровопролитие, ни ярость, ни страх.
Крики во внешнем дворе постепенно стихли, и град метательных снарядов ослаб, а затем и вовсе прекратился – толпа отхлынула назад, расступаясь, открывая путь разболтанной колонне людей, поднимающихся по пандусу. Четыреста, может, пятьсот человек, прикинул Катон. Несколько несли факелы, и в их дрожащем свете он различил грозный набор оружия и доспехов, которыми те были увешаны. У многих на плечах болтались вязанки хвороста. А впереди всех шагал мужчина в посеребренном панцире, с кожаными наручами и поножами. В одной руке – изогнутый меч, в другой – поднятый факел. Катон почувствовал, как у него сжался желудок: он узнал это лицо.
Буллон. Главарь «Бронзовых клинков».
Тот остановился в десяти шагах от линии солдат и повернулся лицом к толпе. Хотя где-то дальше рев продолжался, Катон напряг слух – и сумел различить слова.
- Вы все меня знаете! Все знаете мою славу! Я – Буллон, вожак самой сильной банды Рима! - проревел он. - Некоторые зовут меня вором. Преступником. А вы знаете, кто эти «некоторые»? Жирные свиньи, сидящие в Сенате, жрущие до отвала, пока простой народ Рима голодает и живёт посреди помоев! Но самая жирная из всех этих свиней живёт вот там!
Он ткнул факелом вверх, в сторону Палатина, и Катону показалось, будто Буллон указывает прямо на него. Ещё одна зарубка в длинном списке несправедливостей, что Нерон успел ему навесить с тех пор, как снова втянул в службу.
- Там, наверху, он жрёт в роскоши, какой нам и не снилось! Вокруг него – лучшие яства, золото, серебро, сокровища! Сокровища, которые могли бы быть нашими. Должны быть нашими! Всё лежит под рукой, друзья! Между нами и богатством, которого хватит на всех, стоят только эти сопливые выродки из городских когорт! Они называют себя солдатами… - презрение в его голосе было осязаемым. - Да они просто головорезы в доспехах. Псы Цезаря, его убийцы, которым платят за то, чтобы держать нас подальше от того, что по праву должно быть нашим! Слишком долго мы терпели!
Буллон сделал паузу и когда продолжил, в его голосе дрогнула нота ярости и боли.
- Они убили моего сына. Эти ублюдки убили моего единственного сына! Так же, как они убили ваших детей, ваших отцов, братьев, даже ваших женщин! Они должны сдохнуть – все до единого, вместе со всяким, кто станет у нас на пути в этом дворце! Кто со мной?!
Он взметнул меч в воздух, и его люди повторили за ним, потрясая оружием и кулаками в сторону людей Катона.
- Смерть Поппее! - заревел Буллон. - Смерть Нерону! Смерть врагам народа Рима!
Его крик подхватили головорезы, и вскоре он, словно волна, разошёлся по всей толпе, превращаясь в ритмичный рёв, вибрирующий в ночном воздухе так, что Катон ощущал его гул нутром даже отсюда. Рёв нарастал, грозя сорваться в ярость, когда Буллон опустил меч и махнул людям вперёд. Они не бросились в атаку – лишь подошли вплотную, на несколько шагов от солдат, подняв оружие. Позади факелы поднесли к вязанкам хвороста – и те мгновенно вспыхнули яростным пламенем.
Буллон взмахнул мечом вперёд, и горящие связки полетели в людей Катона, разлетаясь искрами и угольками по их щитам. Некоторые перелетали линию и падали безвредно, но другие – проскакивали в щели между щитами и осыпали солдат горящими фрагментами. Только огонь способен так стремительно сеять панику. Люди били по пылающим клочкам на туниках и на открытой коже. Строй дрогнул и рассыпался, отшатнувшись от новой угрозы.
Буллон поднёс ладонь ко рту.
- Ну же, ребята! Взять их!
С боевым воплем он бросился вперёд, и люди ринулись за ним. Они пробили дрогнувший центр Второй когорты и тут же рванулись по сторонам, расширяя разрыв, чтобы за ними хлынула вся толпа. Катон наблюдал это с тошнотворным ощущением ужаса, видя, как его людей сметают, выбивают из строя и заставляют сбиваться в маленькие защитные круги, где каждый сражался за свою жизнь. Те, кто оказался отрезанным или попытался бежать по ступеням, были настигнуты и зарублены без пощады.
Настал момент, которого он боялся. Периметр больше не удержать. Теперь оставалось одно – отступить к императорским покоям и сделать их последним оплотом. Там придётся держаться, надеясь, что тяжёлые потери, иссякающий запал и насытившийся грабежом народ в конце концов рассеется, а защитники дотянут до рассвета. Если нет – они хотя бы умрут с честью, сражаясь до последнего.
Он развернулся и позвал буцинатора. Когда тот выбежал на террасу, Катон кивнул ему:
- Дай сигнал отступать.
******
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Когда ноты сигнала прокатились по дворцу, Катон поспешно начал планировать оборону зала аудиенций и императорских покоев за ним. В передней части дворца у него было под командованием более четырёх сотен человек из Третьей когорты. Помещение имело несколько дверных проёмов помимо главного входа и было почти пустым – лишь несколько скамей вдоль стен. Катон решил, что удержать такое пространство будет сложно. Лучше отступить в сам зал аудиенций, где всего два входа: один вел обратно в переднюю, другой – за помостом с тронами – поднимался по короткой лестнице в императорские покои.
Под потолком имелись несколько проёмов для света, но Катон решил, что бунтовщики едва ли смогут воспользоваться ими, чтобы проникнуть внутрь.
Указывая на скамьи, он приказал ближайшим солдатам перенести их в зал. Помещение было столь же пустым: только позолоченный трон Нерона с подушками, да два трона поменьше, стоявшие позади – по одному с каждой стороны. Годы назад его мать нарушила протокол, заявив, что будет присутствовать при государственных делах. Теперь её место заняла Поппея. Нероном его женщины владели так же, как льстецы, отметил Катон с горечью.
Он поставил две центурии прикрывать входы в зал аудиенций, чтобы они оставались открытыми для тех, кому удастся добраться раньше толпы. Он понимал, что его разрозненные силы рискуют быть смяты, и доверял своим офицерам: если они не смогут прорваться к залу, то по примеру самого Катона найдут подходящее место и забаррикадируются там. Большинство, по его расчётам, успеет добраться до командного пункта. Но без потерь не обойтись.
Погибнут раненые, которых придётся оставить. Те, кто не сумеет вырваться от преследователей. И те, кто решит стоять насмерть.
Он вернулся в зал аудиенций и отдал приказ одному из опционов.
- Хочу, чтобы эти троны были вот здесь, у дверей, чтобы мы могли их перегородить. Выглядят достаточно крепкими для такой работы.
- В том-то и дело, господин, - ответил опцион. - Я только что пытался их сдвинуть. Только боги знают, сколько эти хароновы штуки весят.
- Тогда используй столько людей, сколько потребуется. Главное – поставить их на место.
- Слушаюсь, командир.
Катон прошёл через зал и поднялся по лестнице в императорские покои. Офицер у дверей шагнул ему навстречу.
- Что означает этот сигнал трубы, господин?
- Бунтовщики прорвали периметр. Передайте Цезарю, что я стягиваю всех, кого смогу, в зал аудиенций и попробую удержать их там. Но если это окажется невозможно, я намерен отступить в императорские покои и держать оборону здесь до конца. - Он особенно выделил последние слова. - Если Фортуна к нам благосклонна, мы переживём эту ночь. Если нет… Цезарю стоит решить заранее, что он хочет, чтобы с ним сделали. Сомневаюсь, что он пожелает попасться в их руки живым. То же самое касается Поппеи.
- Я передам, командир. - Офицер понизил голос, тревожно. - Всё действительно так плохо?
- Уже да. Убедись, что Цезарь понял ситуацию.
Катон поспешил обратно в зал – туда как раз вползли первые люди, откликнувшиеся на сигнал: задыхаясь, согнувшись пополам после долгого подъёма по лестницам и пандусам. Ни Макрона, ни Лемула, ни людей Первой когорты пока не было видно.
- Проходите в зал аудиенций! - приказал Катон подошедшим. - Строиться там! Живо!
Он подошёл ко входу и взглянул вниз по коридору, ведущему во внутренний двор. Навстречу ему бежали люди. Он с облегчением отметил, что большинство сохранили щиты и оружие. Торжествующий рёв толпы доносился уже отчётливо, и Катон почувствовал озноб страха от этой жажды крови.
Отступив в сторону, чтобы пропустить первых бегущих, он сам побежал по коридору вперёд и перехватил одного солдата – молодого опциона. Тот попытался проскочить мимо, но Катон схватил его за руку.
- Где трибун?
Потребовалось несколько секунд, прежде чем человек взял себя в руки настолько, чтобы ответить своему командиру.
- Он с арьергардом, господин.
- Отлично. Прежде чем присоединишься к остальным – возьми себя в руки. Офицеры подают пример, понял? Люди смотрят на тебя. Так что дальше идёшь с поднятой головой.
Опцион глубоко вдохнул и кивнул.
- Простите, командир.
- Всё в порядке, сынок. Только больше так не делай.
Катон отпустил его и продолжил движение к концу коридора. Несколько человек прошли мимо – почти не замечая его, спешили туда, где было хоть какое-то подобие безопасности. На вершине лестницы он остановился.
Внизу он увидел полцентурии солдат Первой когорты, которые медленно, но организованно отходили назад под команды одного из центурионов. Трибун Марцелл стоял в стороне, прижимая руку к ране на предплечье, пытаясь остановить кровь. Катон спустился по ступеням, чтобы присоединиться к нему.
Он быстро оценил обстановку: солдаты, шаг за шагом отступающие в коридоре; и кипящая толпа за ними, заполняющая широкий проход, ведущий назад к внутреннему двору. В ограниченном пространстве шум стоял адский: рев толпы, звон оружия, удары по щитам. Многие из бунтовщиков уже были вооружены мечами, щитами и шлемами, снятыми с убитых солдат.
Катон наклонился к Марцеллу и крикнул ему прямо в ухо.
- Где остальные солдаты когорты?
Трибун покачал головой и перекричал шум.
- Это все, кого я смог собрать, господин! Некоторые, возможно, прорвались в другие части дворца. Мы потеряли многих, когда линия рухнула. Я смог собрать этих – и мы отступаем, сражаясь за каждый шаг!
В тесноте коридора и на лестнице сомкнутый строй солдат мог уверенно сдерживать натиск. Но Катон слишком хорошо знал планировку дворца – бунтовщики легко могли обойти их, пройти какими-нибудь боковыми ходами и перерезать арьергард прежде чем он дойдет до зала аудиенций.
- Нужно ускориться, трибун. Держи строй, но отходи к командному пункту как можно быстрее. Я выставлю прикрытие на последнем участке коридора. Продолжайте.
- Слушаюсь, командир.
Когда Катон поднимался по лестнице, что-то ударило его между плеч. Он пошатнулся, сделал шаг, обернулся – на ступенях лежал кинжал. К счастью, его задела рукоять вращавшегося оружия. Удар всё равно онемил плечо, и Катон втянул голову, прыгая по три ступени сразу, чтобы как можно быстрее уйти из зоны досягаемости следующего метательного сюрприза.
Вернувшись, он нашёл Лемула и большую часть Первой когорты в зале.
- Где центурион Макрон?
- Уже идёт, командир. Он отправил меня и ребят вперёд вместе со слугами и рабами, а сам оставил одну центурию держать ворота, пока отставшие не получат шанс вернуться.
- Понятно, - процедил Катон. Его кольнуло знакомое раздражение. Это было в духе Макрона: центурион до мозга костей, живущий по кодексу – первым в бой, последним из боя. Храбрость выше здравого смысла, каждый раз.
- Передай ему, чтобы он и его люди немедленно отходили к командному пункту.
- Есть, командир, - сказал Лемул и уже повернулся к одному из солдат, но вспышка гнева у Катона пересилила.
- Ты сам, центурион.
- Господин?
- Ты передашь приказ. И быстро. Я не желаю терять больше людей.
Лемул хотел было возразить, но передумал, развернулся и ринулся из зала.
Катон увидел, что в помещение продолжают врываться люди через боковые входы, и разместил там последние свежие силы – на случай, если бунтовщики уже прорвались достаточно близко, чтобы атаковать. Раненых он приказал немедленно переносить в зал аудиенций, чтобы заняться их ранами. Он уже собирался выйти на террасу и в последний раз оценить ход атаки, когда к нему подошёл один из центурионов.
- Командир, вам лучше пройти в зал аудиенций.
- В чём дело?
- Это Цезарь, господин. Он требует поговорить с вами.
- Сейчас? Хрен бы его...
- Он сказал: немедленно, господин.
По тону солдата Катон без труда догадался: Нерон сегодня был ещё более важным, чем обычно.
- Ладно. Пойдём.
По ту сторону тяжёлых дверей, разделявших два помещения, император стоял, широко расставив ноги и упёршись руками в бока, командуя нескольким людям Катона водрузить его трон обратно на помост. Увидев Катона, он взорвался.
- Как ты смеешь так варварски обращаться с моим троном, префект Катон?! Я этого не потерплю! Эта штука бесценна. Это золото, болван. А под леопардовой шкурой – самые редкие утиные перья. Но, конечно, с твоим происхождением, откуда тебе знать толк в подобных вещах?
Катон выдержал этот поток желчи, сжав зубы, пока Нерон не выговорился.
- Цезарь, бунтовщики уже во дворце и идут сюда, пока мы говорим. Если я не смогу запереть двери в зал и завалить их хоть чем-нибудь, мы все трупы. Мне нужен трон, чтобы перекрыть им путь.
Нерон вгляделся в него, лицо исказила мука сомнений. Затем он кивнул.
- Если ты так ставишь вопрос, я понимаю. Хорошо. Делай по-твоему, префект. Но в следующий раз сначала спроси.
- В следующий раз? - вырвалось у Катона прежде, чем он успел прикусить язык. - Да, Цезарь. Постараюсь, чтобы трону не было причинено вреда. Что-нибудь ещё?
Нерон взглянул на солдат; те тут же отвели глаза, делая вид, что внимательно проверяют снаряжение. Он наклонился ближе к Катону и заговорил вполголоса.
- Мой офицер сказал, что ты считаешь: надо быть готовыми к худшему.
- Верно, Цезарь.
- Понимаю… - Нерон замялся, заметно смутившись. - Дело в том, что я… не очень уверен, какой именно способ… ну… Я не уверен, что сделал бы всё правильно, понимаешь? Не хотелось бы опозориться в последний миг. Для потомства важно, чтобы я встретил конец достойно. Если до этого дойдёт…
Катон пожал плечами.
- Когда-то же приходится впервые кончать с собой, Цезарь. Обычно для тех, кто делает это как надо, это же и в последний раз. Уверен, вы разберётесь.
- Я никогда в жизни никого не убивал, - сказал Нерон. - Я приказывал убивать, но это любой дурак сможет. А ты… ты сделал карьеру на убийствах.
В Катоне шевельнулась холодная ярость.
- Я сделал карьеру, служа Риму, его гражданам и его императорам, Цезарь. А не потому, что мне доставляло удовольствие убивать.
- Конечно, нет, - Нерон попытался улыбнуться. - Я не хотел тебя обидеть. Я просто хотел быть уверен, что если придёт конец, ты… позаботишься о Поппее и обо мне.
Катона чуть не вывернуло от отвращения, но он выдавил ответ сквозь стиснутые зубы.
- С готовностью, Цезарь.
- Вот и хорошо. - Нерон облегчённо вздохнул. - Ладно, не стану мешать. Только… постарайся поменьше тут все разломать.
- Да, Цезарь.
Нерон повернулся к солдатам у трона.
- Я передумал. Поставьте его обратно. Быстро! - Он щёлкнул пальцами и зашагал к задней части зала, затем скрылся вверх по ступенькам, ведущим в императорские покои.
Катон бросил на людей сердитый взгляд.
- Вы слышали императора. Тащите эту фуриеву штуку обратно к дверям!
Он позволил себе мгновение насладиться мыслью о том, что мог бы покончить с Нероном, затем вернулся в коридор. При свете масляных ламп вдоль стен он увидел, что арьергард Второй когорты уже добрался до верхних ступеней и, пятясь, отступает к нему. За их спинами толпа наседала, колотя по щитам солдат. Кто-то насадил голову одного из людей Катона на копьё, и теперь этим жутким трофеем размахивали перед строем, издеваясь над защитниками.
Катон понял: времени для Макрона и его людей почти не осталось. Им нужно добраться до переднего зала, пока мятежники не отрежут путь.
Он поспешил на террасу позади зала и взглянул вниз, во двор, который удерживали Макрон и его арьергард. Но их и след простыл. Толпа между дворцом и Великим цирком разрослась, став почти столь же огромной, как та, что заполнила Форум. Ворота двора были распахнуты настежь, и бунтовщики хлынули внутрь.
Вернувшись в коридор, он поспешил к раненому трибуну и указал на проём, откуда должен был появиться Макрон.
- Нужно остановить людей прямо перед этим местом и держать строй, пока я не дам приказ отходить в зал аудиенций. Мы ждём последних, кто должен прорваться к командному пункту, - объяснил он.
Трибун надул щёки.
- Сделаем всё, что сможем, командир.
- Знаю. От этого зависит жизнь наших товарищей.
Катон видел, что арьергард был в разы меньше толпы – лишь вопрос времени, когда их оттеснят и отрежут от остальных. Его тянуло броситься искать друга, но он знал: долг требует оставаться там, где остальные солдаты. Командир обязан держать личные чувства при себе – одна из тех нош, что идут в комплекте с высокими званиями. «Где же Лемул? Он давно должен был вернуться. Не дошло ли сообщение до Макрона? Или Лемул не выдержал и затаился в каком-нибудь уголке дворца? Дурная мысль»,- одёрнул он себя. Человек он лучше, чем кажется. Единственное, что было ясно наверняка – ворота и двор, который Макрон удерживал, уже в руках толпы. Возможно, Макрон и его горстка людей уже на пути сюда. Катон быстро пробормотал молитву – если боги и прислушивались, то уж слишком поздно.
Из переднего зала раздался встревоженный крик, и он бросился внутрь. Первая группа бунтовщиков добралась до одного из проходов и уже сцепилась с солдатами, которых он поставил там. Проём был настолько узкий, что лишь трое могли выставить щиты, и пока он не станет шире, толпе было не прорваться.
Катон на мгновение задумался: удерживать передний зал и коридор? Это возможно – ценой жизней ещё нескольких людей. Нет. Лучше отойти в зал аудиенций, забаррикадироваться и переждать бурю. К тому же передний зал уже ломился от его солдат и дворцовых людей, сражавшихся плечом к плечу. Большой зал был им нужнее.
Вдруг послышалась суета, и в зал ворвалась группа вооружённых рабов, за ними – Лемул и почти все с арьергарда. Катон подошёл к нему.
- Где Макрон?
- Он был прямо за мной, командир, - ответил Лемул оправдательно.
Катон оттолкнул его и выскочил в коридор. Макрон и с два десятка других отбивались от бунтовщиков, пятясь по последним ступеням. Одновременно арьергард, державший для них проход, был оттеснён почти к самому входу в передний зал. За их спинами Катон слышал, как Буллон подзадоривает своих.
- Давай, парни! Последний рывок – и богатства императорских покоев наши!
Катон крикнул трибуну.
- Отходи! И ты тоже, Макрон! Ко мне!
Солдаты обеих когорт сомкнулись, обогнув Катона, и стали медленно отступать к распахнутым дверям. Почувствовав, что победа у них в руках, толпа обрушилась с новой яростью. Один из людей рухнул назад прямо на Катона – его руку рассекло почти до кости, кровь хлестала потоком. Катон подхватил его и втолкнул внутрь. Солдаты проходили один за другим, Макрон – среди последних, и их товарищи начали закрывать двери. На мгновение напор снаружи удержал створки, но затем солдаты пересилили, и двери хлопнули, закрываясь. Макрон сунул меч в железные кольца, чтобы заклинить двери, и отступил, тяжело дыша.
- Надолго это не удержит.
- Хватит и этого, - бросил Катон, передавая раненого одному из солдат, чтобы тот отнёс его в зал аудиенций. Он оглянулся – бунтовщики уже ломились во все проёмы с одной стороны. Пора было отходить к последнему рубежу.
- Лемул!
- Командир?
- Кроме тех, кто держит проёмы, выводи всех отсюда. Ты тоже, Макрон. Ты своё сделал.
- Я так не думаю, - огрызнулся Макрон, наклоняясь, чтобы подобрать окровавленный меч, брошенный раненым.
Спорить было некогда, и Катон лишь кивнул, приказывая двум контуберниям выстроиться по бокам и медленно отходить по мраморному полу. Проходя мимо каждого проёма, солдаты, державшие его, присоединялись к ним, а бунтовщики уже пролезали в зал и теснили отступающих. Некоторые, завидев настенные ткани, вовсе забывали о драке – с яростным восторгом рвали дорогие полотнища и сворачивали их в тюки. Лишь через какое-то время одному из них хватило ума броситься к двери и попытаться выдернуть меч Макрона. Давление снаружи мешало, и ему пришлось выложиться целиком, чтобы выдернуть клинок из железного кольца. Двери тут же распахнулись внутрь, и Катон увидел Буллона во главе своих людей, когда те ворвались в зал.
Но они опоздали. Солдаты уже добежали до дверей зала аудиенций, и последние успели проскользнуть внутрь, захлопнув тяжёлые створки прямо перед лицами бунтовщиков. Пока часть его людей навалилась на двери, удерживая их, Катон приказал подтащить троны вплотную и вогнать лавки в распорки. Пока мятежники колотили по толстым доскам, Катон и его люди попятились, хватая воздух ртом, готовясь к надвигающемуся штурму.
******
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
После оглушительного грохота боя в коридоре зал аудиенций казался почти тихим – несмотря на удары, глухо гремевшие по дверям. Люди, стоявшие посреди помещения, переглядывались с притуплённым облегчением. Катон видел, что рабы и слуги дворца были потрясены до дрожи – впрочем, как и многие солдаты. Нужно было немедленно занять их чем-то, чтобы выбить страх из головы.
- Офицеры! Собрать подразделения, провести перекличку! Как только будут числа – доклад мне! Люди из дворца, если у вас ещё нет оружия – берите его у наших раненых и будьте готовы пустить в дело. Единственный путь, по которому эти ублюдки снаружи могут подойти к нам, – это эти двери. Если, конечно, сумеют их взломать. Даже если войдут – в проёме мы их удержим сколько надо. Так что пока вы в безопасности.
Слова его рабы и слуги восприняли без особого утешения, но Катону нечего было предложить лучше. Да, зал аудиенций можно было удерживать… но Буллон уже доказал, что он не дурак и действует смело. Он вполне мог найти способ прорваться внутрь. Или просто попытаться морить их голодом, если толпа останется во дворце на следующие дни. В зале не было ни воды, ни еды для сотен людей, а жара вскоре превратит жажду в мучение. Катон купил им время. Только время – и ничего больше.
Удары по двери внезапно стихли, и яростные крики в коридоре начали затихать.
- Что они теперь выдумывают? - пробормотал Макрон.
Катон покачал головой.
И тут голос Буллона разнёсся так отчётливо, будто он стоял в самой комнате.
- Префект Катон! Я знаю, что ты там. Слушай! Ты и твои люди в ловушке – вместе с Цезарем и той гадюкой, с которой он блудит. У вас нет выхода. Поэтому мы с друзьями предлагаем сделку. Откроете двери, сложите оружие и сдадитесь – твоих людей пощадят и позволят уйти из дворца. Наш счёт — только с Цезарем. Нерона пощадят, если он согласится освободить госпожу Октавию. Поппею мы отдадим толпе – пусть сама решит её судьбу. Ещё одна жизнь, которую мы потребуем, – твоя, префект Катон. Ты убил моего сына, и я отомщу. Таковы наши условия. Примете – все выживут. Ну, или почти все. Откажетесь – никто не уйдёт живым!
Катон ощутил на себе взгляды солдат и рабов – все ждали, что он скажет.
Макрон сплюнул в сторону дверей.
- Дай я ему скажу, куда он может пойти… Пусть все идут нахрен, один за другим.
Катон задержал ответ на секунду, чтобы говорить спокойно.
- Я ему не верю. Тут дело не в Октавии и не в Нероне. Буллон – глава банды. Ему плевать на то, какую несправедливость пережила Октавия. Он говорит это только затем, чтобы толпа держалась за него. Он хочет ограбить дворец.
- А насчёт тебя? - спросил Макрон.
- О, мою голову он действительно хочет. Это чистая правда. А вот всё остальное…
Катон отвернулся от двери и заговорил уже для всех.
- Он врёт, что отпустит вас. Он отдаст всех вас в руки толпы, и она перебьёт вас вмиг. Мы остаёмся здесь и ждём.
- Ждать? - один из слуг покачал головой. - Чего ждать?
- Они уйдут сами, когда вычистят дворец до последней ценности. Тогда и выйдем. Живыми – и с оружием в руках, если что.
- А если они устроят засаду? - не сдавался слуга. - Нас перебьют. Я говорю: сдаёмся!
Несколько голосов поддержали его.
Макрон подошёл к нему и с одного мощного удара отправил человека на пол.
- А я говорю: рот свой поганый закрой.
Он обвёл взглядом всех в зале – холодно, зло.
- Ещё у кого-то язык чешется? Нет? Вот и решили. Никакой постыдной сдачи.
С другой стороны двери раздался громкий стук.
- Префект Катон? Каков твой ответ на наше предложение?
Макрон вернулся к Катону и вопросительно выгнул бровь.
- Прошу, - сказал Катон. - Твой выход.
Макрон прочистил горло.
- Я говорю от имени префекта Катона, командира городских когорт, у которого есть дела поважнее, чем торговаться с уличным мордоворотом, вылезшим из римской Клоаки. Ответ префекта Катона таков: ты и вся твоя шваль можете катиться к Харону и идти трахнуть сами себя.
Наступила короткая пауза, а затем снаружи раздался рев ярости. Голос Буллона перекрыл гул.
- Тогда вы все умрёте!
Катон посмотрел на Макрона и кивнул с ухмылкой.
- Отлично сказано, центурион Макрон. Думаю, они поняли общий смысл.
Снаружи возобновилась яростная молотьба кулаков и камней по тяжёлым дверным створкам, и Катон пробормотал.
- Интересно, что они теперь придумают?
- Да особо нечего им придумывать. Получился тупик.
- Хотелось бы… - он вздохнул. - Ладно, наведём-ка здесь порядок.
Толпа за дверями, в основном, затихла. Слышались только далёкие пьяные вопли где-то в глубине дворца. Снаружи небеса заволокло, и почти весь город погрузился во тьму, разорванную вспышками факелов, жаровен и пожаров, всё ещё пылавших на Форуме и в некоторых крыльях дворца. Воздух казался душным и тяжёлым, подумал Катон, пока вдали неуклюже ворочался гром.
Макрон закончил совещание с офицерами и поднялся к подножию лестницы, ведущей к императорским покоям. Катон стоял в арке, откуда открывался вид на Форум. Макрон отрапортовал.
- Счет от мясника, командир.
- Говори.
- Двести шестьдесят три бойца из Первой достигли командного пункта. Плюс триста два из Третьей. Второй когорте повезло меньше всех – всего восемьдесят один.
Катон прикрыл глаза на секунду. Из всех людей, которых он ввёл во дворец всего несколько часов назад, под его командованием осталось меньше половины.
- Конечно, - продолжил Макрон, - наверняка куча наших живы и сидят в засадах где-нибудь по дворцу, так же как мы, забарикадировавшись.
- Будем надеяться.
Оба молча смотрели вниз, на Форум. Там всё ещё стояли тысячи людей. Пьяные компании толпились вокруг винных кувшинов, вытащенных из разграбленных таверн. Поодиночке и небольшими шайками люди тащили всё ценное, что смогли умыкнуть из дворца. Разъярённые толпы линчевали любого, кого подозревали в сочувствии Нерону.
- Вот тебе и «величайшая цивилизация известного мира», - мрачно заметил Катон. - Никогда бы не поверил, что она так быстро скатится в такое.
- Рим – это не вся Империя, - возразил Макрон. - Да, столица… но она всегда была рассадником интриг, напряжения и резни. Сейчас не хуже, чем в последние десятилетия Республики. Тогда кровопролитие и полный развал власти были обычным делом.
Катон покосился на него с кривой усмешкой.
- Да ты, гляжу, стал большим любителем истории.
- А что ещё делать на пенсии? Не всё же время пить и кости кидать.
- Ты прав. Просто я надеялся, что стабильность, которую Август завещал Риму, продержится. Но, похоже, мы снова съезжаем в старые мерзости. Вместо сенаторских подлянок у нас – череда продажных диктаторов. Нерон, пожалуй, худший из них. Я уже вижу, какой он: пустой, тщеславный, эгоистичный, ни до кого ему дела нет. Для него мы все – инструмент его забав. Он, не моргнув глазом, бросит нас под колёса, если так спасёт свою шкуру. Хуже того, он вообще не понимает, что требуется, чтобы управлять могущественной державой. Принимает решения по прихоти, а через пару дней отменяет… Будет не такой уж большой утратой для Рима, если Буллон прикончит его вместе с нами.
- Может быть, - пожал плечами Макрон. - Я тут не ради Нерона и его шлюшки. Я просто хочу дожить до того дня, когда снова увижу Петронеллу и Бардею. А пока буду драться за своих. А жить или умереть – решат боги. Как всегда, а, Катон?
Катон усмехнулся мрачно.
- Как всегда, брат.
- Командир!
Они обернулись – Лемул стоял у подножия лестницы.
- Что такое? - требовательно спросил Катон.
- Вам лучше подойти немедленно. Похоже, Буллон делает свой ход.
Из-под дверей уже стелился дым, а сами створки были подсвечены слабым, но растущим пламенем с той стороны. Катон сжал губы.
- Я боялся, что он это сделает. Похоже, месть за сына ему важнее, чем сокровища Нерона. На том и закончились наши надежды, что они уйдут, насытившись добычей.
- Зато теперь о сдаче даже думать нечего, - заметил Макрон. - Через огонь не выйдешь. Это хоть немного придаст храбрости тем, кто тут внутри дрожит. Хотя наличие храбрости не делает тебя огнеупорным…
Катон повернулся к Лемулу.
- Затыкать дверь тряпьём – под порогом, по краям. Хоть немного задержим дым.
Пока Лемул занимался делом, Катон поднял взгляд на высокие проёмы под потолком. Он указал один Макрону.
- Видишь? Этот отсвет? Буллон разводит ещё костры вокруг зала. И держу пари, то же самое он задумал с императорскими покоями. Как я и говорил: ему нужна кровь, не добыча.
- Интересно, как он это объясняет толпе? - спросил Макрон.
- А ты хотел бы спорить с ним и его головорезами? Да и потом, если есть зрелище, где люди умирают, толпа всегда за. С их точки зрения, мы теперь часть неких игрищ.
Чем быстрее Лемул и его люди закрывали двери от дыма, тем быстрее дым проникал внутрь через высокие проёмы, принесённый налетающим ветром – предвестником надвигающейся бури. Он заволакивал потолок, расписанный небом и усыпанный стеклянными «звёздами». Отсвет огня под проёмами нарастал, и потрескивание пламени становилось отчётливо слышно в зале. Паника снова охватила дворцовую обслугу – да и некоторых солдат.
Вперёд протолкнули одного из слуг – освобождённого раба, что читалось по бронзовой табличке на цепочке у него на шее. Он заговорил, будто представляя всех остальных.
- Префект, мы должны сдаться, пока ещё есть время!
Катон покачал головой.
- Даже если им удастся притушить огонь у двери и выпустить нас, всех нас тут же перебьют. Пока мы здесь – у нас ещё есть надежда.
- Если мы останемся, нас же живьём сожжёт!
Макрон фыркнул, еле заметно усмехнувшись.
- Тогда мы в любом случае трупы. Какая разница?
Освобождённый раб отчаянно пытался найти выход.
- А если мы откроем двери и потушим пожар? У вас ещё полно солдат. Можно попробовать прорваться.
- Нет, - жёстко отрезал Катон. - Нам нечем тушить огонь. Ни воды, ни кусков ткани, чтобы сбить пламя. И даже если бы были – какой шанс у нескольких сотен прорубить себе путь через десятки тысяч? Это почти то же самоубийство.
Вольноотпущенник помедлил, затем кивнул в сторону Макрона.
- Ваш друг сказал, что мы всё равно мертвы. Так что нам терять?
Макрон отвёл взгляд и проворчал.
- Знаешь… в этом есть смысл. Обгорим, конечно, до костей, не спорю. Но хоть шанс подраться будет.
Катон откашлялся и заговорил громко, чтобы слышали все.
- Остаёмся где стоим. Ситуация может измениться. До тех пор – никаких разговоров о сдаче.
Он обвёл взглядом комнату, как бы призывая любого возразить. Никто не решился, и вольноотпущенник попятился назад к своим.
Они ждали в тишине, пока пламя всё выше облизывало проёмы, а дым густел, забивая горло. Через несколько минут офицер германской охраны вбежал в зал, остановился, оценивая обстановку, и подошёл к Катону.
- Бунтовщики разводят костры вокруг императорских покоев.
- Добро пожаловать в клуб, - хмыкнул Макрон.
- Цезарь требует, чтобы вы и ваши люди потушили их. Немедленно.
Катон указал на двери – их края уже светились: набивка, зажатая в щелях, начинала тлеть.
- И как Цезарь предлагает нам это сделать? За огнём – тысячи головорезов, готовых нас порубить. Мы до них просто не доберёмся. Так что, друг мой, если у Цезаря есть план получше – я слушаю.
Офицер почесал подбородок.
- Что я должен ему передать?
- Это уже твоя проблема, - сказал Макрон. - Можешь сообщить, что мы будем рады, если он спустится сам и всё разрешит здесь.
Офицер выпрямился и с холодной официальностью произнёс.
- Цезарь отдал вам приказ. Вы обязаны его выполнить. Я скажу ему, что передал вам его слова. Если вы ослушаетесь, вы предстанете перед ним и понесёте последствия.
Катону захотелось расхохотаться этому человеку в лицо. Какая власть, по его мнению, была у Цезаря над ними теперь? В их положении угроза гнева Нерона была не самой страшной перспективой. Перед лицом смерти все равны. Звание не значит ничего. Важно только то, как человек встретит свой конец.
- Советую тебе вернуться к Цезарю и объяснить ситуацию. Я не больше способен тушить эти пожары, чем улететь из города по воздуху. Передай Цезарю, что у него, как и у всех здесь присутствующих, есть выбор смерти…
Макрон расплылся в ухмылке, оценив намёк друга на «право выбора смерти» – формулировку, с которой аристократам, осуждённым императором, позволялось решать: броситься на меч самостоятельно или ждать, пока их прирежут преторианцы. «Кто чем размахивал – тем и огреют», - подумал он.- «Даже самого Цезаря».
Плечи офицера поникли.
- Я передам… Да помогут вам боги.
- Пусть помогут всем нам, - ответил Катон.
Офицер повернулся и покинул зал. Почти сразу клуб дыма сорвался с потолка и заставил всех в зале закашляться. Снаружи мелькнула ослепительная вспышка молнии, а затем грянул оглушительный удар грома. Следом разнёсся долгий раскат, так мощно прокатившийся по каменным сводам, что задрожали стены дворца. И над треском пламени послышалось шипение дождя, который стремительно перешёл в ливень: ветер налетел в полную силу, и буря, зревшая много дней, наконец обрушилась на Рим.
Новые вспышки молний заливали светом высокие проёмы, вырывая из тьмы лица людей в зале – испуганные, ошеломлённые… но главное, появилась надежда.
Макрон фыркнул со смесью облегчения и восторга.
- Похоже, боги всё-таки на нашей стороне!
Но облегчение Катона длилось недолго. Снаружи раздались крики. Двери почти прогорели, сквозь трещины в обугленных досках пробивался свет. Потом он погас, и в следующую секунду вода потекла под дверью, разливаясь по каменным плитам.
- Они тушат огонь… Стройся! - приказал он. - Лемул! Первая когорта – на меня!
Солдаты мгновенно рванулись с места, схватили свои щиты и заняли позиции. Катон приказал дворцовой прислуге отойти назад и сам встал в передний ряд рядом с Макроном и Лемулом, пока пламя за дверью постепенно гасили.
- Похоже, у Буллона терпение лопнуло, - пробурчал Макрон.
- Тогда он дурак, - отозвался Катон. - Если он хочет боя – обойдётся ему это дорого.
- Может, он готов заплатить эту цену…
Они стояли, подняв щиты, с обнажёнными мечами, натянутыми мышцами, прислушиваясь, как за дверью тушат последние языки пламени и разгребают обгоревшие обломки. Затем створки глухо дрогнули под ударом чего-то тяжёлого – деревянные доски ещё сильнее треснули.
- Держим строй, парни! – крикнул Макрон. - Когда они ворвутся, заставьте их ответить за каждого нашего товарища, кого они уложили сегодня!
Обугленные троны начали сдвигаться, скрежеща по мрамору. Щель между дверьми постепенно расширялась, и Катон различил блеск оружия и доспехов в тёмном пролёте коридора. Потом, с резким рывком, двери распахнулись, и трон Нерона рухнул набок. Катон поднял меч, упёрся ногами, стиснул зубы, готовый встретить удар.
Первые две фигуры шагнули внутрь. Преторианцы. Они тут же остановились, подняв мечи, увидев перед собой закопчённые лица и щиты солдат, выстроившихся поперёк зала. Следом вошла третья фигура. Взгляд Тигеллина тотчас нашёл Катона, и он расплылся в ухмылке.
- Какая прекрасная встреча, префект Катон!
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Буря продолжалась почти всю ночь, хлестая город потоками дождя, что низвергались с холмов, стремительно пересекали Форум и, бурля, вливались в Тибр. Огонь, разожжённый мятежниками в самом дворце и вокруг него, вскоре был залит, и на рассвете тучи медленно ушли к побережью, освобождая небо.
С первыми лучами стало видно, какой след оставила ночная резня. Тела валялись на Форуме и на подходах к дворцовому комплексу. Ещё больше лежало внутри. Почти все – из числа толпы, которую преторианцы вылавливали по всему дворцу. Те действовали жёстко, рубя каждого, кто сопротивлялся… да и некоторых тех, кто и не думал сопротивляться. Пару умников пытались выдать себя за дворцовую прислугу, когда те выбрались из укрытий, но их быстро вывели на чистую воду. Взяли множество пленных, в том числе Буллона и нескольких его людей. С первыми лучами солнца над Римом их согнали в рабочие бригады и заставили разгребать весь тот бардак во дворце и вокруг него.
Трупы мятежников вытаскивали наружу и сваливали в кучу на внешнем дворе, тогда как погибших из городских когорт и дворцовой стражи аккуратно раскладывали рядами, чтобы можно было опознать и подготовить к погребению. Нерон распорядился вывезти тела мятежников за пределы города и закопать в общей яме у некрополя. Никаких церемоний – лишь холм земли, который будет подтверждением их последнего пристанища.
Больше половины людей, отсутствовавших в строевых списках городских когорт, всё-таки ухитрились найти себе укрытие во тьме, после того как преторианцы отбили дворец. Катон перевёл своих людей во внутренний двор, и вскоре к ним присоединились товарищи, которые не смогли пробиться обратно в зал аудиенций. Пока Катон и Макрон следили за сбором печаток погибших и занесением их данных, к ним подошёл молодой трибун Преторианской гвардии. По его виду было ясно, что ночь далась ему нелегко; руку он держал перебинтованной, кровавой, а другой сжимал дощечку, покрытую воском.
- Префект Тигеллин передаёт свои почтения, господин. Вот ваши приказания.
- Префект Тигеллин? - Катон приподнял бровь. - А что стало с Бурром?
Трибун замялся, прежде чем ответить.
- Бывший командир умер вскоре после передачи полномочий Тигеллину, господин.
- Умер? Как?
- Мне сказали, что он скончался в результате болезни, командир.
- Значит, естественные причины, - цинично буркнул Макрон. - В Риме это, похоже, обычное дело среди тех, кто сидит на высоких табуретах. Я бы на твоём месте не слишком рвался к повышению, парень.
Катон быстро пробежал взглядом линии, процарапанные на воске, и только затем обратился к Макрону.
- Городским когортам приказано возвращаться в лагерь, забрав с собой наших мёртвых. Похоже, преторианцы теперь тут командуют.
- Как обычно, - проворчал Макрон. - Всю грязную работу делаем мы, а они приходят вовремя, чтобы снять сливки и объявить себя героями.
Трибун выпрямился, как копье.
- Прошу не выражаться так. Это мы спасли вам жизни.
- Это вы, не выполнив приказ вовремя выступить ко дворцу, эти жизни и поставили под угрозу, - парировал Макрон.
- Мы не знали о приказе, пока префект Тигеллин не вошёл в преторианский лагерь с письмом о назначении от самого Цезаря. Мы двинулись ко дворцу, как только смогли.
- Что-нибудь ещё? - вмешался Катон. - Какие-то дополнительные распоряжения?
- Да, господин. Префект приказывает вам и центуриону Макрону явиться к Цезарю, как только ваши когорты покинут дворец. Это всё, что мне велено передать.
- Понятно. А есть что-нибудь, что вы могли бы нам передать, но вам не велели?
Трибун нахмурился, пытаясь распутать вопрос.
- Господин?
- Я о причине, по которой городским когортам, моим людям, приказано уходить в лагерь без нас.
- Как я уже сказал, господин: теперь дворец и императора охраняет Преторианская гвардия. Вы и ваши люди больше не нужны здесь. Полагаю, вас вернут к патрулированию улиц при первой же возможности. Это всё, командир?
- Всё. Свободен.
Макрон с тёмной складкой на лбу проводил взглядом удаляющегося трибуна.
- Приятно видеть, что преторианские щенки по-прежнему держат высокую планку заносчивости и тупости. Им бы только хорошего пинка под зад – глядишь, и поумнели бы.
- Ага… - откликнулся Катон. - Интересно, зачем Нерону понадобилось видеть нас только после того, как наши люди уйдут из дворца? Не нравится мне это.
- Мне тоже, - отрезал Макрон.
***
Императорские покои оказались одним из немногих мест дворцового комплекса, которые толпа не успела разорить. Здесь всё ещё царила безмятежная роскошь, хотя в мягких тканях и обивке въелся запах дыма. Макрона и Катона разоружили германские телохранители и проводили на садовую террасу с видом на Форум. Нерон стоял там, сцепив руки за спиной, и обозревал открывавшуюся картину. Рядом находился Тигеллин – в чёрной кирасе, украшенной серебряными венками. Под большим белым навесом на ложe лежала Поппея; раб обмахивал её огромным веером из перьев.
Когда Макрон и Катон подошли ближе, Нерон и Тигеллин прекратили разговор. Германская охрана остановила их в трёх шагах и жестом показала, что дальше подходить нельзя.
Нерон выглядел уставшим, но всё же изобразил тонкую улыбку приветствия и отмахнулся от стражника. Тот низко поклонился и отступил, однако ладонь оставил на рукояти меча.
- Префект Катон, центурион Макрон, рад, что и вы уцелели – благодаря моему быстро соображающему другу Тигеллину.
Тот скромно склонил голову.
- Вы слишком добры, Цезарь.
- Чепуха, дорогой мой. Мы обязаны тебе жизнью. Если бы ты не добрался до преторианского лагеря и не разоблачил предателя Бурра и его прихвостней, сейчас мы бы уже все были трупами, а дворец – дымящимися руинами.
- Несомненно, Цезарь, - подал голос Катон. - Должен признать, я был удивлён увидеть, как Тигеллин ведёт преторианцев нам на помощь, учитывая, с какой скоростью он ретировался раньше.
Тигеллин нахмурился лишь на мгновение, затем ровно ответил.
- Я должен был позаботиться о безопасности Цезаря, когда узнал, что преторианцы отказываются исполнять его приказы. Я решил сам подделать распоряжение Цезаря об отстранении Бурра и назначении меня командующим Преторианской гвардией. Этого оказалось достаточно, чтобы пройти через преторианцев у городских ворот и войти в лагерь. К счастью, сторонников Бурра было куда меньше, чем тех, кто остался верен Цезарю.
- Вот как всё было, - задумчиво произнёс Катон.
Нерон оживился и даже улыбнулся шире.
- Да! И я бесконечно благодарен Тигеллину за его инициативу и дерзость в час опасности. Поэтому я и назначил его сегодня утром командующим преторианцами. На этот раз с настоящим письмом о назначении, хе-хе.
Он дружески подтолкнул Тигеллина, который изобразил смущение.
- Бурр мёртв, увы, - продолжил Нерон. - Я бы с удовольствием увидел его в компании Руфрия Галла, его сообщников и зачинщиков мятежа на арене, когда им будет уготована смерть. Хищники наедятся их мясом до отвала, - добавил он с мрачным удовольствием.
- Сообщников, Цезарь? - переспросил Катон.
- Да, Катон. Разве ты не понимаешь? Бурр действовал вместе с другими заговорщиками, чтобы свергнуть меня. Именно они организовали беспорядки на улицах из-за всей этой истории с Октавией. Не удивлюсь, если за всем стояла она и её сторонники. Ты ведь был там, когда Бурр выступал в её защиту.
Катон опасался отвечать слишком прямо и тщательно взвесил слова. Хотя он знал о группе заговорщиков, связанных с Веспасианом, трудно было поверить, что у них хватило бы влияния, чтобы поднять целый город.
- Да, Цезарь. Но госпожа Октавия всегда была любимицей римского народа. Их гнев из-за того, как с ней обошлись – пусть он и заблуждение – был, на мой взгляд, вспышкой спонтанной ярости. Сомневаюсь, что какая-либо группа заговорщиков сумела бы так быстро и так жестоко стравить толпу, как мы видели вчера.
- Возможно… - задумчиво протянул Нерон.
Тигеллин тут же вмешался.
- Возможно, Цезарь, но, скорее всего, Бурр и его друзья воспользовались вспышкой мятежа, чтобы вывести преторианцев из игры и позволить толпе сделать за них грязную работу.
- Да, подлые трусы… Они должны заплатить и заплатят.
- Разумеется, они заслуживают наказания, - сказал Катон. - Но, учитывая, что Рим только что пережил, я бы посоветовал Цезарю действовать осторожно, пока толпа всё ещё взвинчена. Возможно, стоит дать им что-то, что немного усмирит их настроение.
Нерон задумался ненадолго.
- И что ты предлагаешь, префект?
- Искра, которая заставила их вспыхнуть, - известие об аресте Октавии. Если хотите вернуть расположение толпы, освободите её. Это может серьёзно изменить ситуацию к лучшему.
- Это может выглядеть как слабость, Цезарь, - вставил Тигеллин.
Нерон провёл рукой по подбородку и посмотрел на Поппею, которая лежала на ложе и внимательно слушала разговор.
- Что скажешь, моя любовь? Стоит ли вернуть Октавию из ссылки?
С учётом всей той желчи, которую Поппея изливала на бывшую жену Нерона прежде, Катон ожидал взрыва. Но она едва шевельнулась, отвечая лениво.
- Делай как хочешь, Цезарь. Вызови её. Оставь в ссылке на Пандатерии. Мне это больше не важно.
Она медленно опустила ноги с ложа и, коснувшись виска, поднялась.
- У меня болит голова. Пойду и немного посплю. В моём положении это необходимо.
Она провела рукой по округлившемуся животу, и Нерон сразу подошёл к ней и нежно поцеловал.
- Ты должна беречь себя, моя любовь. От ребёнка в твоём чреве зависит очень многое. Иди и отдыхай. Я займусь этим делом.
Поппея не спеша удалилась за лёгкие занавесы входа в покои, а раб всё так же обмахивал её веером. Когда она скрылась из глаз, Нерон снова повернулся к мужчинам.
- Важно, чтобы Октавия была доставлена в Рим в безопасности. Этим должны заниматься люди, которым я могу доверять.
- Я уверен, что центурион Макрин способен на это, Цезарь, - заметил Тигеллин.
- Возможно… Но если уж говорить о надёжности, не вижу никого лучше Катона и Макрона.
Катон вздрогнул.
- Цезарь, городские когорты нужно реформировать и вернуть к их обязанностям. Я должен этим заняться.
- Тигеллин займётся этим за тебя.
- Но… - Катон осёкся, заметив раздражение на лице Нерона. Он сглотнул и склонил голову. - Как прикажет Цезарь.
- Тигеллин, подготовь документ для моей печати и распорядись оседлать быстрых коней для префекта, центуриона и десяти преторианцев. Они отправятся сразу же, как только всё будет готово.
***
Через три дня, на рассвете, Катон и Макрон стояли на баке биремы, на которой они вышли с военно-морской базы в Мизене. Километрах в восьми впереди показалась тонкая полоска Пандатерии. Чуть левее и немного ближе возвышалась её «подруга» – голая скала, торчащая из моря, как кротовая куча. Пандарея была не больше полутора километра в длину и полукилометра в ширину. Мрачное, оторванное от мира убежище, служившее тюрьмой для нескольких членов императорской семьи ещё со времён Августа.
- Могу представить места и приятнее для ссылки, - пробормотал Макрон, щурясь, пытаясь рассмотреть детали. - Удивлюсь, если она там уже не свихнулась к демонам.
- Буду рад, если это самое худшее, что с ней случилось, - ответил Катон.
Макрон резко повернулся к нему.
- Что ты имеешь в виду, парень? Думаешь, Нерон рискнул бы велеть её убить? После того, как толпа устроила – ему бы голову снесли.
- Если бы он хотел её смерти, приказ был бы отдан до начала мятежа.
- А, верно. Тогда пусть молится, чтобы она была жива, если он не хочет новых беспорядков.
- Не уверен, что молитва ему чем-то поможет.
Ветер едва шевелился, и бирема шла под вёслами – мягкий накат волны и ритмичные всплески сопровождались лёгкой качкой под ногами. Оба замолчали, пока Макрон не нарушил тишину вновь.
- Не знаю, как ты, а мне не по душе, что командование преторианцами отдали Тигеллину. Бурр мог быть старым ворчуном старой закалки, но солдат он был до мозга костей. А у Тигеллина, как по мне, одна единственная «добродетель», если её так можно назвать, – преданность Нерону.
- Возможно, сейчас это единственное, что имеет значение, - сказал Катон. - С уходом Бурра следующим будет Сенека. А там гляди, начнётся постепенная замена наместников, легатов и всех прочих теми, кто верен Нерону, Поппее и Тигеллину. Честно, к нашему возвращению в Рим я удивлюсь, если останусь командиром городских когорт. Может, именно поэтому их так быстро отправили обратно в лагерь, а нас с тобой – за Октавией.
- Ты правда так думаешь?
- Скоро узнаем.
- А что тогда будет с нами, парень?
- Если повезёт – я вернусь на виллу доживать свои дни с Клавдией и Луцием, а ты – к Петронелле и Бардее и наконец-то начнёшь наслаждаться своей заслуженной отставкой.
- А если не повезёт?
Катон надул щёки и выдохнул.
- Ну… в списках на казнь на арене всегда найдётся место ещё для двух бедолаг…
***
Спустя чуть больше часа бирема осторожно вошла в маленькую бухту, служившую единственной гаванью острова. Кроме сигнальной башни на конце узкого волнолома, кучки рыбацких хижин, пары торговых лавок и постоялого двора, единственным заметным строением была скромная вилла, насаженная на холм, возвышавшийся над гаванью. Август когда-то намеревался сделать её своей загородной резиденцией, но, проведя на острове несколько дней и осмотрев строительство, бросил затею, и с тех пор недостроенные здания использовались как тюрьма.
«Пандатерия была местом, подходящим разве что для простых рыбаков и пастухов», - подумал Катон. Любого другого одиночество довело бы до сумасшествия.
Когда бирема свернула к полоске пляжа, где на берег были вытянуты несколько рыбацких лодок, Катон заметил внушительную фигуру в военном облачении, стоявшую на гальке и наблюдавшую за ними.
- Это ведь Макрин, да?
- Да, - ответил Макрон. - Интересно, нас ли он ждал?
Триерарх биремы скомандовал убрать вёсла, и длинные древки загрохотали, уходя внутрь корпуса, пока судно скользило к берегу и мягко не село на гальку мелководья. Двое матросов опустили сходню, и Катон с Макроном спустились, ступив в воду по щиколотку. Они вышли на берег и обменялись салютом с Макрином.
- Городские когорты скучают по тебе, центурион, - сказал Макрон. - Не очень-то прилично было смыться, не дав нам ни слова.
- У меня не было выбора. Тигеллин вызвал меня во дворец, вручил приказ и отправил сюда с четырьмя людьми охранять Октавию.
- Миф то занятный.
- Но всё же правдивый.
Катон вынул кожаный тубус с приказом о передаче Октавии под его ответственность и протянул Макрину, одновременно указав на императорскую печать.
- Я уже надеялся получить новые распоряжения, - сказал Макрин. - Чем скорее уберусь с этого острова и от этой вонищи, тем лучше.
Макрон поднял подбородок, принюхался, затем пожал плечами.
- Раз ты так говоришь.
Макрин сломал печать, вынул небольшой свиток папируса и прочитал. Пока он читал, Катон заметил, как тот тревожно сглотнул, и как едва-едва дрогнула его рука. Он перечитал короткий документ ещё раз, затем поднял голову и покачал ею.
- Я этого не понимаю.
- Что именно? - резко спросил Катон, чувствуя, как в животе холодеет дурное предчувствие. - Всё же ясно. Ты должен передать свою пленницу нам для доставки в Рим.
Макрин закусил губу.
- Лучше вам пойти со мной, господин.
Он быстро поднялся по пляжу к тропе, что вела на холм к вилле. Катон обернулся к преторианцам, которые начали сходить по трапу, и приказал им следовать за ним. Отряд двинулся за Макрином ко входу в остов виллы, где Катон теперь различал четырёх мужчин. Завидев офицеров за спиной Макрина, они поднялись и вытянулись по стойке «смирно».
Ворота отсутствовали – их никогда и не ставили. В этом не было нужды: узникам некуда было бежать с голой скалы Пандатерии.
- Ждать здесь, - приказал Катон преторианцам.
Он и Макрон последовали за Макрином во внутренний дворик виллы – открытое пространство метров десять поперёк. В углу стоял колодец, питаемый цистернами, построенными на первом этапе строительства. Лишь одна сторона была завершена; остальные представляли собой недостроенные стены без крыш, дверей и ставен.
Макрин указал на помещение без крыши.
- Она там.
Они подошли ко входу, но ещё не достигли его, как Катон услышал жужжание мух и почувствовал сладковатый запах разложения. Макрин отошёл в сторону и жестом велел входить.
Это была маленькая комната, чуть больше спального закутка. В глубине стояла низкая кровать с деревянной рамой и тонким, потертым матрасом. На ней лежало женское тело, почти полностью накрытое одеялом. Оголённые плечи и руки уже покрылись сине-чёрными пятнами. Запястья и предплечья были перерезаны в нескольких местах и почернели от засохшей крови, на которой копошились мухи. Голова была отделена и положена в корзину рядом с кроватью. Локоны волос частично закрывали бледное, пятнистое лицо.
У Катона сдавило горло, а желудок словно перевернулся. Он собрал всю силу воли, чтобы не вырвало. Рядом он услышал, как Макрон глубоко втянул воздух и выдохнул глухим рыком ярости и отвращения. Проглотив подступившую желчь, Катон сумел выговорить.
- Как давно это произошло?
- Сразу как мы прибыли, два дня назад, - ответил Макрин, стоя в дверях. - В приказе говорилось, что ей нужно предложить выбор смерти, как только мы ступим на остров. Она отказалась лишить себя жизни. Тогда мы с остальными должны были удержать её и перерезать ей вены. Она сопротивлялась изо всех сил, и… вы сами видите. Нам велено было сделать так, будто это самоубийство, прежде чем отделить голову. А затем дождаться корабля, который доставит её тело в Рим и представит голову Поппее. Вот почему я не понимаю тот приказ, что вы только что принесли. Он не имеет смысла.
Макрон откашлялся, прочистив горло.
- Кто приказал вам сделать с ней это?
После кратчайшей заминки Макрин ответил.
- Поппея. Прямо перед нашим отплытием в Остию. Мы привезли пленницу сюда на одной из яхт Нерона.
- Поппея… - медленно повторил Катон. - Ты утверждаешь, что это её рук дело?
Макрин кивнул.
- Она дала тебе это распоряжение письменно?
- Нет. Сказала, что это решение Нерона.
- И ты не подумал проверить это у самого Цезаря?
Макрин уставился на него почти обвиняюще.
- Ты бы рискнул усомниться в слове Поппеи?
- Возможно. Если бы думал, что от этого зависит моя жизнь.
- Легко тебе говорить, префект Катон. Ты там не был. Как ты думаешь, что бы со мной стало, если бы я подверг её приказ сомнению? Она бы меня сразу прикончила.
- Может быть, - сказал Катон. - Но хотя бы избавила бы тебя от этой поездки… Макрон, задержи его.
- С удовольствием.
Прежде чем Макрин успел отпрянуть, Макрон резко развернулся и впечатал его спиной в дверной косяк. Голова глухо ударилась о потемневшее дерево, и пока Макрин ещё не пришёл в себя, Макрон рванул его в сторону и заломил руки за спину. Катон уже вытащил меч и поставил острие под углом к животу Макрина, наклонившись к его лицу.
- Если хочешь избежать того, что пережила Октавия, советую стоять тихо.
Глаза Макрина расширились от ужаса, и он хрипло выдохнул.
- Нет! Пожалуйста! Я просто выполнял приказ! Клянусь!
- Расскажешь Харону.
Катон напряг мышцы и вогнал клинок под рёбра, прямо в сердце. Голова Макрина дёрнулась назад, рот раскрылся в рваном, пронзительном крике, тело выгибалось, пытаясь вырваться из железной хватки Макрона, но, несмотря на внушительный рост, он не мог сравниться со все еще крепким центурионом. Его силы быстро иссякли, и он обмяк, стеклянно глядя перед собой.
Они осторожно уложили тело на землю у входа в келью. Катон выдёрнул свой меч, вытер кровь о тунику мертвеца и вернул клинок в ножны.
- Что теперь? - тихо спросил Макрон.
- Нас послали вернуть Октавию Цезарю. Значит, мы и должны её вернуть.
Катон пересёк двор и подошёл ко входу, обратившись к офицеру, командовавшему отрядом, который прибыл с ними из дворца.
- Опцион, внутри лежит тело женщины. Её нужно завернуть в одеяла и связать. Голову – положить вместе с телом. Потом используйте ремни этих людей, чтобы всё закрепить. После того как убьёте их.
- Командир?
Катон кивнул на четырёх людей, которые помогали Макрину убить пленницу.
- Ты слышал меня. Выполняй приказ и прикончи их…
******
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
В небольшой приватной опочивальне императорских покоев стояла тишина. Нерон сидел на ложе за письменным столом. Поппея стояла у него за спиной, играя локонами, спадавшими ему на шею. Тигеллин, в тончайшей тоге, носил на груди цепь с подвеской префекта Преторианской гвардии – ту самую, что перешла ему от Бурра. Перед ними стояли Катон и Макрон. Последний только что расстегнул ремни, стягивавшие одеяла вокруг тела и головы Октавии. Её изуродованный труп еще больше потемнел и позеленел от признаков разложения после обратной дороги в Рим, и смрад дошёл до каждого в комнате.
Нос Поппеи сморщился, и она пробормотала.
- Отвратительно…
Нерон выглядел так, будто его вот-вот вырвет. Кровь отхлынула от лица, и он прижал руку ко рту, сглотнул, прежде чем смог выговорить.
- Как такое возможно? Я велел отправить её в ссылку. Не… это. Объяснись, префект Катон.
- Она была мертва задолго до того, как мы добрались до Пандатерии, Цезарь. Центурион Макрин сообщил, что предложил ей выбор смерти. Она отказалась от самоубийства, и тогда он со своими людьми пустил ей кровь.
- Пустил кровь? Да это скорее резня была. Бедная Октавия. Она этого не заслужила.
После прежних вспышек ненависти Нерона к бывшей жене Катону было трудно всерьёз поверить в искренность его нынешнего горя.
- Нет, Цезарь. Не заслужила.
Поппея наклонилась вперёд и тихо произнесла.
- Заслужила она это или нет – не имеет значения. Это она стала причиной бунта. Из-за её сторонников нас чуть не растерзала толпа. Тебя, меня и ребёнка. Грустно, что её больше нет, но, по крайней мере, она больше не сможет подогревать смуту. Скорби по ней, если тебе так нужно, мой дорогой, моя любовь… но никогда не забывай, какой вред она нанесла.
Нерон медленно кивнул, затем отвёл взгляд от трупа и обратился к Катону.
- Макрин никогда бы не рискнул убить её по собственной инициативе. Значит, кто-то приказал ему. Кто мог отдать такой приказ?
Катон выдержал паузу, прежде чем ответить, стараясь не смотреть прямо на Поппею. И всё же он почувствовал, как её пальцы застыли – она больше не играла с кудрями Нерона.
- Он не сказал, Цезарь.
- Где он? Немедленно доставить его во дворец. Пусть твои палачи займутся им, Тигеллин. Я хочу знать, кто за этим стоит.
- Цезарь, Макрин мёртв, - сказал Катон. - Я казнил его и его людей на месте, как только узнал, что они натворили.
- Жаль. Твои действия понятны, префект Катон, но теперь мы не сможем узнать, кто отдал приказ выполнить убийство.
- Может, так даже лучше, - предложила Поппея.
Нерон резко повернулся к ней.
- Почему это?
Она слегка пожала плечами.
- Если ты выяснишь, кто приказал Макрину убить Октавию, ты дашь толпе новую цель для ярости. А это может стать поводом для новой вспышки насилия.
- Но если я не выясню, кто за этим был, толпа обвинит меня. Или решит, что я прикрываю виновного. Ни один вариант мне не на пользу.
Она погладила его по щеке и поцеловала в лоб.
- Нерон, милый, тебе не нужно делать ни того, ни другого. Повернись и посмотри. Ответ, который тебе нужен, лежит прямо перед тобой.
Он послушался, хотя и нехотя, – взгляд снова упал на тело Октавии.
Поппея мягко разминала его плечи, продолжая.
- А если она покончила с собой? Истерзанная чувством вины из-за измены с Анцитом, она выбрала почётную смерть. Весь Рим знает, какая она была поборница чести и добродетели. Самоубийство – единственный выход, и она мужественно приняла свою участь.
- Но она же себя не убивала…
Катон заметил, как Поппея закатила глаза, прежде чем сильнее надавила пальцами на шею императора.
- Никому об этом знать не нужно. Если ты скажешь народу, что она умерла – с храбростью, с достоинством, своей рукой, – то у них не будет того, на кого свалить вину, верно? Вместо этого мы все можем устроить показное горе и использовать случай, чтобы объединить римлян вокруг своего Цезаря. Теперь понимаешь?
Нерон медленно улыбнулся.
- Понимаю. Да… да, это хорошо. Очень хорошо.
Поппея кивнула в сторону тела.
- Разумеется, нужно будет укрыть её погребальным покрывалом, пропитанным благовониями, для публичных похорон. Пускай Сенека сочинит трогательную прощальную речь, и народ у тебя в кулаке. Остаётся лишь последнее дело.
Она посмотрела на мужчин в комнате.
- Вы трое не должны произнести ни слова о том, что было сказано сегодня. Ни слова. Это дороже ваших жизней. Мы понимаем друг друга?
- Разумеется, - кивнул Тигеллин.
Катон взглянул на неё, не моргнув.
- Мы с центурионом понимаем.
Поппея покачала головой.
- Не уверена. А может, вы понимаете
- «Убраться» – это в смысле в ссылку, госпожа? - уточнил Макрон. - А не «убраться навсегда»?
Поппея расхохоталась от дерзости центуриона.
- Ох, эти двое мне нравятся! Отличные солдаты, но в политике – полные младенцы. Их надо отправить подальше от Рима хотя бы ради их же безопасности.
Она наклонилась, чтобы прошептать Нерону.
- Кажется, на днях я слышала разговор о новой кампании на восточной границе.
- Да, угроза со стороны Парфии всё никак не утихает. И ещё опасность нашим землям вдоль побережья Эвксинского моря.
- Ну вот и прекрасно! - Поппея улыбнулась. - Отправь их на восток. Пусть торчат там, пока мы – ты – не разрешишь им вернуться. У них семьи в Риме, так что они не станут болтать, думая будто такие слухи не доходят до ушей Цезаря или его жены. Тигеллин…
- Госпожа?
- Ты можешь подготовить документы о назначении их в восточные армии.
- Да, госпожа. Я уже назначил нового командира городских когорт, так что нет причин задерживать их отправку.
Нерон выдернул себя из её рук.
- Постойте! Я – Цезарь. Не ты. Я отдаю приказы!
- Конечно, мой дорогой. Прости, я лишь хотела избавить тебя от части тягот правления, которые так тебя изнуряют. Ты отдашь приказ Тигеллину.
Нерон надулся и повернулся к префекту преторианцев.
- Немедленно отправить этих двух офицеров на восток.
- Да, Цезарь.
- Я устал. Мне нужно отдохнуть. Пойдём, Поппея!
Катон, Макрон и Тигеллин склонились, когда император, обнявшись со своей фавориткой, вышел из комнаты, аккуратно обходя тело. Как только они ушли, Макрон тяжело выдохнул.
- Ну, теперь хотя бы ясно, кто из этой парочки носит тогу.
- Замечание не из умных, - заметил Тигеллин. - Она права. Вы двое в политике и дня не протянете. Хорошо хоть, что вас отправляют на восток.
- Да брось! - возмутился Макрон. - Цезарь через час уже и не вспомнит, что отдал такой приказ. У него будут дела поважнее, если я хоть чуть-чуть понимаю, как Поппея им вертит.
- Он может забыть. Она – нет. Я знаю её хорошо, и поверь, вам двоим в Риме небезопасно.
Макрон покачал головой.
- Фурии дери… Мы пробыли в городе всего каких-то несколько месяцев – и нас уже выпихивают. Петронелла меня убьёт.
Катон разделял гнев и раздражение друга, но не рискнул упомянуть о своих собственных семейных обстоятельствах.
- Пойдём, Макрон. Тигеллин прав. Мы каждую секунду испытываем судьбу, пока остаёмся во дворце. Пора уходить.
Друг мрачно кивнул и направился к двери. Катон задержался и пристально посмотрел на префекта преторианцев.
- Один вопрос. Ты знал об этом? - Он кивнул в сторону тела Октавии.
- Нет. Я лично дал Макрину указания. Он должен был доставить её на Пандатерию и держать там до дальнейших распоряжений. Клянусь, это чистая правда.
- Но ты ведь отлично понимаешь, кто приказал Макрину убить её, независимо от того, что ты ему велел.
Тигеллин замер на мгновение, затем кивнул.
- Я бы на твоём месте оглядывался почаще, - сказал Катон. - При всём блеске и богатствах, которыми тебя одаривает близость к Нерону, может статься, что тебе лучше туда же, куда отправят меня с Макроном. Как думаешь, сколько времени понадобится Поппее, чтобы обернуться против тебя? Есть над чем подумать. Прощай, Тигеллин. Не думаю, что мы ещё увидимся – да и вряд ли этого захотим.
Он зашагал рядом с Макроном, и они вышли из опочивальни, потом и из дворца. Они не произнесли ни слова, пока не пересекли Форум.
- Увидимся у дома, - сказал Катон. - Мне сперва нужно кое-что уладить.
- А? Но ведь не нужно возвращаться в лагерь за вещами. Можем отправить приказ – и всё принесут.
- Дело не в этом. Есть вопрос, на который я должен получить ответ перед тем, как покинем Рим. Я ненадолго.
- Ладно. Как хочешь. Тогда увидимся дома. - Макрон поднялся по улице, ведущей с Форума. Катон посмотрел ему вслед, затем повернул в другую сторону.
***
Веспасиан принимал массаж в банях своей виллы, когда Катон прибыл. Сказав, что дело не терпит отлагательств, Катон был проведён на веранду с видом на скромный, но аккуратно уходенный перистиль. Он сел на скамью и откинулся к стене. В центре журчал фонтан, и приятный звук воды дополнял спокойствие места.
После событий последних недель Катон не мог отделаться от ощущения, будто всё вокруг – какая-то иллюзия: ровно подрезанные кусты, изящные статуи, пёстрые клумбы, выбеленные стены и колонны. Вместо облегчения от того, что командование городскими когортами у него забрали, он чувствовал измождённость до самых костей; дух его был подавлен, онемевшим от пережитого. И всё же он оставался твёрдо настроен докопаться до ответов на вопросы, которые не давали ему покоя.
Пока он ждал, раб принёс ему охлаждённую в погребе воду с лимоном. Катон сделал несколько глотков, не испытывая к её вкусу большего интереса, чем к мирному пейзажу вокруг.
Наконец Веспасиан появился на дорожке, затенённой с обеих сторон деревьями. На нём была простая белая туника и сандалии. Редкие волосы по краю лысеющей головы были влажными, а лицо раскраснелось от жара бань. Он не улыбнулся и не протянул руки, когда Катон поднялся со скамьи.
- Так что за неотложное дело привело тебя сюда, префект Катон? - спросил он сухо.
- Меня освободили от командования, и меня с центурионом Макроном отправляют на восточную границу.
Веспасиан осторожно опустился на другой конец скамьи, и Катон снова сел.
- Печально. Знаю, вы оба рассчитывали на спокойную передышку от армейской службы.
- Передышку? Мы надеялись уйти в отставку.
Веспасиан бросил на него насмешливый взгляд.
- Думаю, судьбы ещё не закончили с вами обоими. Некоторые из нас рождены быть воинами до последнего вздоха. Вы с Макроном – как раз такие, если судить по тому, что я видел. Мир – не конечная цель для таких людей, как вы. Это лишь пауза между тем, ради чего вы живёте. Со мной то же самое. Я веду похожую жизнь на службе Риму. И, к слову, я тоже скоро уезжаю.
- Вот как?
- Да. Отправляюсь в африканскую провинцию принимать должность наместника. Там я хоть смогу приносить пользу, а не сидеть на заднице в Риме и смотреть, как при Нероне всё катится от плохого к худшему. Теперь, когда Бурр умер, а Сенека решил удалиться в свои поместья, у императора больше не осталось ничего, что бы сдерживало его низменные порывы. Этот человек станет чудовищем.
- Я того же мнения, - кивнул Катон. - История, возможно, сочтёт, что вы с вашими друзьями были правы, замышляя заговор против него.
Веспасиан резко повернулся и уставился на него жёстко.
- Ты пришёл обвинить меня в измене? Тебя Тигеллин прислал?
- Нет. Я пришёл за ответами. Чтобы успокоить собственную совесть.
- Правда? - Веспасиан приподнял бровь. - Осторожнее, Катон. Некоторые ответы приносят боли больше, чем пользы.
- Возможно, - ответил Катон. - Но мне нужны эти ответы, что бы ни было.
- Понимаю… Прежде чем мы продолжим, правильно ли я понимаю, что всё, о чём мы поговорим, останется между нами? На твоё священное слово римского офицера?
- Даю слово.
Веспасиан недолго раздумывал.
- От большинства людей этого было бы мало. Но ты – не большинство, Катон. Хорошо. Задавай свои вопросы. Я отвечу, чем смогу.
- Насколько далеко зашли вы и ваши друзья в том, что касается пожара и нападения на дворец?
- Они мне больше не друзья. Я оборвал с ними всякие связи. Не потому что не разделяю их целей, а потому что они полные дилетанты, у которых ни чутья, ни средств, чтобы организовать успешный заговор против императора. Они беспечны там, где нужна осторожность, и представляют для себя куда большую опасность, чем Тигеллин и его люди. Пизон и Лукан – высокомерные любители, совершенно не годные к игре во власть. Поэтому они и провалились на этот раз и будут проваливаться дальше – пока их возню не раскроют, не схватят всех разом и не казнят.
- Значит, попытка избавиться от Нерона всё-таки была?
Веспасиан горько усмехнулся.
- Если это вообще можно так назвать. Лукан и его приятели устроили пожар. Я не знал этого, когда говорил с тобой в прошлый раз. Узнал позже. Так же, как и то, что они собирались организовать убийство Октавии руками одного из своих людей.
В голове Катона внезапно встали на место несколько недостающих частей мозаики.
- Макрин?
Веспасиан кивнул.
- Как ты догадался?
- Я как раз не догадывался – до этой секунды. Был уверен, что он человек Тигеллина.
- Так и есть. Но, как и у большинства людей, что примазываются к таким, как Тигеллин, у него была своя цена. Нам нужен был кто-то как можно ближе к любимчику Нерона. Когда Пизон узнал, что Макрину поручили сопроводить Октавию на Пандатерию, он решил убить её, чтобы подлить масла в ненависть толпы к Нерону и Поппее. Я сказал, что не стану в этом участвовать. Толпа и так была взбешена. Покушаться на Октавию – за гранью допустимого. В конце концов он согласился. Но к тому моменту я уже понял, что у заговора в Риме нет никаких шансов.
Бурр перешёл на нашу сторону слишком поздно, запер город, запер преторианцев в лагере, но даже он не смог увлечь за собой достаточное число офицеров, чтобы гарантировать поддержку преторианцев в свержении Нерона. Достаточно было появиться Тигеллину с императорским поручением и обещанием денежной премии – и поддержка Бурра рассыпалась. Теперь он мёртв, а офицеры, верные ему, обречены.
Правда в том, что если Нерон когда-нибудь и будет свергнут, произойдёт это только по воле человека, стоящего во главе легионов за пределами Италии.
- Кого-то вроде вас, возможно.
Веспасиан улыбнулся.
- Возможно, меня. Но скорее – кого-то другого. В должности провинциального наместника я не смогу влиять на события. Но если когда-нибудь получу командование достаточно большой армией – кто знает? Пока что я ставлю на Корбулона. У него достаточно людей, чтобы довести дело до конца, но вот хватает ли у него честолюбия – вот в чём вопрос.
Катон слушал вполуха, собираясь с духом перед тем, что собирался сказать.
- Вы говорите, Пизон отказался от плана убить Октавию.
- Так и есть, - нахмурился Веспасиан. - А что?
- Октавия мертва. Убита Макрином.
Веспасиан резко втянул воздух, затем его глаза сузились от ярости.
- Скотина Пизон! Солгал мне.
- А может, и нет, - сказал Катон. - Перед тем, как я убил Макрина, тот сказал, что получил приказ заставить Октавию покончить с собой. А если она откажется – сделать так, чтобы выглядело, будто она это сделала.
- Кто отдал ему такой приказ? Нерон?
- Поппея, по его словам. Я не верю, что Нерон был в этом замешан. Судя по тому, что я видел, Поппея вполне способна быть зачинщицей. Несомненно, потому что видела в Октавии соперницу – не только в глазах толпы, но и в плане влияния. Её положение рядом с Нероном не было в безопасности, пока Октавия жива, и Нерон не мог рассчитывать на полную преданность народа.
- Милостивый Юпитер… - Веспасиан сцепил руки. - Рим окончательно и бесповоротно в дерьме, раз уж он в лапах у этой парочки. Кто-то должен будет от них избавиться…
- Но не я. С меня хватит политики. Как по мне, все, кто в неё играет, стоят друг друга. Нерон, Тигеллин, Поппея, Пизон, Сенека… даже вы.
Веспасиан резко повернулся к нему и пару мгновений зло сверлил взглядом, прежде чем заговорить.
- Ты можешь так думать, Катон. Но правда в том, что ты уже занял своё место во всадническом сословии. Теперь ты – часть аристократии. Кто знает, насколько высоко ты ещё поднимешься? Хочешь ты того или нет, человек твоего ранга уже принадлежит нашему миру, и однажды ты сам окажешься в положении, подобном моему. И что ты тогда сделаешь?
- Сделаю то, что правильно. Как всегда старался. Я останусь солдатом и не стану лезть в политику.
- Ради богов, Катон, очнись. Ты умнее, чем притворяешься. Хватит вести себя как какой-то новичок в Академии Платона40. Мир вокруг – сплошная каша. В нём нет философских или моральных абсолютов. Мы живём, действуем и умираем в зависимости от обстоятельств, которые нас поджимают. Так было всегда для тех, кто служит Риму. Вся эта правда прячется под красивыми сказками о чести, славе, традициях и божественном предназначении. Мы делаем то, что делаем, чтобы выжить и получить власть, которая обеспечит нам это выживание. Если это совпадает с благом Рима, мы так это и объясняем другим и самим себе, когда не хватает честности. Не поймёшь сейчас, поймёшь позже. Поверь мне.
- Поверить вам? После такой речи? Я и не знаю, с чего начать верить человеку, который говорит такое.
- Ну что ж. - Веспасиан резко поднялся. - Тебе пора. Нам обоим нужно готовиться к отъезду из Рима.
Он проводил Катона до двери виллы. На пороге они остановились лицом друг к другу. Повисла неловкая пауза, после которой Веспасиан протянул ему руку.
- Удачи, Катон. Что бы ты обо мне ни думал, я желаю тебе добра. И буду молиться за твою безопасность и успех. И за этого прохвоста Макрона тоже.
Катон помедлил, затем пожал руку сенатора.
- И пусть вам сопутствует Фортуна, командир.
Ослабив рукопожатие, он развернулся, вышел за дверь, спустился по нескольким ступенькам и направился к своему дому. Мысли тяготили его сильнее, чем прежде – как и предупреждал Веспасиан. Ответы нередко оказываются проклятием куда хуже, чем вопросы, что их вызывают.
Идя по улицам Рима, он всей душой желал выбраться из этого города и от всех тех, кто плёл интриги, врал и толкался локтями в погоне за властью, не считая, по каким трупам придётся пройти ради своего честолюбия. Он понял – как никогда прежде, – что самое большое, на что вообще можно надеяться, это найти тех немногих друзей и близких, кому можно доверить свою жизнь. И самому отвечать на их привязанность и верность тем же.
При этой мысли сердце его немного оттаяло. Он с нетерпением ждал, когда снова будет служить рядом с Макроном. А прежде, когда сможет провести хотя бы немного времени с Клавдией и Луцием, наслаждаясь каждым мгновением. Только боги знали, сколько их у него будет, прежде чем придут новые приказы, и им снова придётся сражаться за Рим.
*************
ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА
Почти сразу после своей смерти император Нерон стал объектом ожесточённых нападок со стороны многих своих современников – тон, который затем подхватили римские историки, писавшие о нём позже. Как отмечает Мэри Бирд в своей превосходной работе об императорах,
В случае Нерона нет особых сомнений: он был посредственностью, чьё самолюбование так и не было должным образом обуздано окружающими, и потому они тоже разделяют ответственность за его злоупотребления. Он был инстинктивно мстительным и избавлялся от тех, кого считал превосходящими его собственные скромные таланты певца, музыканта, писателя или актёра. Он убил свою мать и сыграл ключевую роль в смерти своей бывшей жены. Вместо того чтобы служить интересам своего народа, он оставлял повседневное управление империей другим, сам же предаваясь самолюбованию и наслаждениям, одновременно настаивая, что никто ничего не знает лучше него.
И всё же Нерон – или его советники, или те и другие – прекрасно понимали необходимость потакать аппетитам толпы. Он устраивал пышные развлечения и обеспечивал жителей Рима продовольствием. После большого пожара он постарался быть замеченным в роли покровителя пострадавших – и в то же время выделил подходящее меньшинство, чтобы представить его виновником катастрофы. Точно так же на протяжении всей истории козлы отпущения подвергались жестоким нападкам со стороны популистских политиков, стремящихся отвлечь массы и направить их недовольство друг против друга, а не против тех, кто их угнетает.
В этом смысле (подпевайте, друзья) Нерон был самым что ни на есть образцовым современным мегаломаном…
Как и всякий тиран, Нерон опирался на военную силу, чтобы защититься от убийц, преследовать врагов и навязывать свою волю. В этом смысле ему верно служили командиры Преторианской гвардии – Бурр и Тигеллин. Хорошо известно, что преторианцы часто играли решающую роль в «системе» передачи власти в империи, свергая одних императоров и возводя на трон других. Поэтому императоры из кожи вон лезли, чтобы обеспечить их лояльность щедрыми наградами. В то же время ещё при Августе, первом императоре, стало ясно, что преторианцы представляют собой определённую угрозу. И тогда Август выделил три преторианские когорты и сформировал из них отдельное подразделение – Городские когорты. Это позволило несколько уравновесить военную силу в столице и давало императорам возможность стравливать одну часть гарнизона с другой.
В других частях империи легионы и многочисленные вспомогательные когорты были рассеяны по различным провинциям. Императоры следили за тем, чтобы солдатам хорошо платили и время от времени выдавали щедрые премии. При этом такая рассредоточенность затрудняла для полевых командиров сбор достаточной силы, чтобы бросить вызов императору. Опасность возникала тогда, когда требовались крупные армии для крупных кампаний, и за такими полководцами, как Корбулон, присматривали очень внимательно, чтобы они не соблазнились использовать свою власть в личных целях. Под конец правления Нерона его советники всё больше тревожились из-за ненадёжности некоторых полевых командиров: их вызывали в Рим, чтобы отчитались перед Нероном, а затем быстро избавлялись от них. Та же участь в конце концов постигла и Корбулона.
Последний кризис правления Нерона разразился тогда, когда полководцы и их армии выступили против него. Он понял опасность слишком поздно и был вынужден бежать из Рима, прежде чем преторианцы – почувствовав, куда дует ветер, – тоже повернулись против него. Преследуемый противниками, он покончил с собой – или позволил сделать это другому – прежде чем его могли схватить. После его смерти последовал тяжёлый год борьбы за власть, пока новый император не восстановил порядок.
Дальнейшие истории Катона и Макрона всё глубже будут переплетаться с этими политическими течениями, пока они прокладывают путь через новые угрозы. А пока они пережили очередную схватку римских интриг и снова направляются на границу империи – навстречу врагам Рима.
*************
Переведено для группы: «Саймон Скэрроу | Eagles of the Empire»
в 2025 году.
Любое коммерческое использование данного перевода запрещено!
Данный перевод не является коммерческим продуктом и предлагается в сугубо ознакомительных целях.
Notes
[
←1
]
Виминальский холм (лат. collis Viminalis) — один из семи холмов в пределах территории древнего Рима.
[
←2
]
Ице́ны (лат. Iceni) — кельтское племя древней Британии, населявшее одну из юго-восточных областей острова (теперь Норфолк и Саффолк).
[
←3
]
Боудикка (лат. Boadicea) — жена Прасутага, тигерна зависимого от Рима бриттского племени иценов.
После смерти мужа римские войска заняли её земли, а император Нерон лишил её титула, что побудило её возглавить антиримское восстание 61 года н.э.
[
←4
]
Мамертинская тюрьма (
[
←5
]
Вигилы (лат. vigilis — «неустанно бодрствующие») — древнеримские полувоенные формирования, которые несли службу пожарной охраны и ночной стражи, выполняя свои обязанности наряду с преторианской гвардией.
[
←6
]
Ростра (лат. rostra, множественное число от лат. rostrum — нос, клюв) — носовая часть античного корабля. В 338 году до нашей эры в Риме, между Комицием (местом собраний патрициев по куриям) и Римским Форумом, возвели ораторскую трибуну — помост, украшенный носами вражеских кораблей, захваченных консулом Гаем Мением в морском сражении с флотом Антия. К рострам прикрепили бронзовые доски — «законы двенадцати таблиц».
[
←7
]
Палатин (лат. Mons Pălātīnus, Pălātĭum) — центральный из семи главных холмов Рима высотой 40 м, одно из самых древнезаселенных мест в Риме.
[
←8
]
Курия (лат.
[
←9
]
Большой цирк (лат. Circus Maximus) — самый обширный ипподром в древнем Риме. Располагался в долине между холмами Авентином и Палатином. В соревнованиях на ипподроме могло одновременно принимать участие 12 колесниц.
[
←10
]
Бычий форум (лат. Forum Boarium) — древнейший форум (торговая площадь) Рима.
[
←11
]
Буцина (лат. buccina/bucina) — медный духовой инструмент в древнеримской армии.
[
←12
]
Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик (лат. Tiberius Claudius Caesar Augustus Germanicus) (1 августа 10 до н. э. — 13 октября 54) — римский император из династии Юлиев-Клавдиев.
[
←13
]
Легион II «Авгу́ста» (лат. Legio II Augusta Antoninina) — римский легион, сформированный Октавианом Августом не позднее 26 г. до н. э. Прекратил своё существование в начале V века.
[
←14
]
Тит Фла́вий Веспасиан (лат. Titus Flavius Vespasianus, 17 ноября 9 года – 24 июня 79 года), вошедший в историю под именем Веспасиан, – римский император в 69-79 годах, основатель династии Флавиев, пришедший к власти по итогам «года четырёх императоров».
[
←15
]
Гай Софоний (или Офо́ний) Тигелли́н (лат. Gaius Sofonius/Ofonius Tigellinus; родился, предположительно, около 10 года н. э., Агригент, Сицилия — погиб в 69 году, Синуэсса, Кампанья) — советник Нерона.
[
←16
]
Секст Афраний Бурр (лат. Sextus Afranius Burrus; 1-62) — римский военачальник и государственный деятель, префект преторианцев во время правления императора Нерона.
[
←17
]
Префект претория (лат. Praefectus praetorio) — командующий преторианской гвардией.
[
←18
]
Клавдия Октавия (лат. Claudia Octavia), редко — Клавдия Неронис (лат. Claudia Neronis); (42 — 9 июня 62) — дочь императора Клавдия, первая жена императора Нерона.
[
←19
]
Поппея Сабина (лат. Poppeia Sabina), официальное имя — Божественная Августа Поппея Сабина (лат. Divi Poppeia Sabina Augusta; 30, Помпеи — 65, Рим) — вторая жена императора Нерона.
[
←20
]
Марк Сальвий Отон (лат. Marcus Salvius Otho; родился 28 апреля 32 года — погиб 15, 16 или 17 апреля 69 года, Брикселл) — римский император с 15 января по 16 апреля 69 года, в «год четырёх императоров».
[
←21
]
Тиберий Клавдий Цезарь Британник (лат. Tiberius Claudius Caesar Britannicus; 12 февраля 41 года, Рим — 55 год) — сын римского императора Клавдия и его третьей жены Валерии Мессалины, сводный брат императора Нерона. Родился менее чем через месяц после провозглашения его отца Клавдия императором, и был объявлен его наследником. 13 октября 54 года Клавдий был отравлен Агриппиной, а несколько месяцев спустя по приказу Нерона был отравлен и Британник.
[
←22
]
Луций Анней Сенека (лат. Lucius Annaeus Sĕnĕca minor), Се́не́ка Мла́дший, или просто Се́не́ка (4 до н. э., Кордуба — 65, Рим) — римский философ-стоик, поэт и государственный деятель. Воспитатель Нерона и один из крупнейших представителей стоицизма. Автор ряда философских трактатов и трагедий.
[
←23
]
Гай Светоний Паулин (лат. Gaius Suetonius Paulinus) — римский претор, военачальник, правитель Британии с 58 года по 62 год н.э. в должности пропретора.
[
←24
]
IX Испанский Легион (лат. Legio IX Hispana или лат. Legio Nono Hispana)[1] — боевое подразделение регулярной римской армии, существовавшее с I века до нашей эры до, по меньшей мере, 120 года нашей эры. Легион воевал в различных провинциях поздней Республики и ранней Империи. Он был расположен в Британии после начавшегося в 43 году римского завоевания. В 61 году легион был практически уничтожен (погибло до 80% солдат), понеся огромные потери при попытке Квинта Петиллия Цериалиса противостоять восстанию Боудикки. Остатки легиона вместе с Цериалисом отступили на континент.
[
←25
]
Каций Дециан – (лат.Catus Decianus) был прокуратором Римской Британии в 60 или 61 году нашей эры. Тацит обвиняет его «алчность» в том, что она спровоцировала восстание Боудикки.
[
←26
]
Марсово поле (лат. Campus Martius; (итал. Campo Marzio) называлась часть города Рима на левом берегу реки Тибр, первоначально предназначенная для военных и гимнастических упражнений. Со времени изгнания Тарквиниев здесь происходили военные и гражданские собрания. Как место военных упражнений, поле было посвящено древнеримскому богу Марсу, который имел в его центре свой алтарь.
[
←27
]
Концессия (от лат. concessio — «разрешение, уступка») — форма государственно-частного партнёрства, при которой государство передаёт частной компании или организации право на управление и эксплуатацию определённых объектов или услуг.
[
←28
]
Sub rosa — латинское крылатое выражение. Дословно переводится как «под розой». Соответствует русским «тайно», «втайне», «по секрету».
[
←29
]
Манумиссия — это акт освобождения рабов своим владельцем.
[
←30
]
Фурка (лат. furca) — древнеримское приспособление для переноски легионерами необходимого груза. Выглядело как шест с крестовидной перекладиной. Вещи (еда, материалы для постройки лагеря, боеприпасы, оружие и т.д.) упаковывались в кожаные сумки и вешались на перекладину, а сам шест солдаты взваливали на плечо, облегчая свою ношу. Распространение фурка получила после военных реформ Гая Мария (конец II века до н. э.). Вес переносимого груза составлял около 45 кг.
[
←31
]
Самовольщики, сквоттеры (от англ. squat — «сидеть на корточках») — самовольное заселение в чужую недвижимость без разрешения владельца. Людей, которые занимаются сквоттингом, называют сквоттерами, занятое жильё — сквотом. Прим. переводчика.
[
←32
]
Стоицизм — философская школа, возникшая в Афинах ок. 300 г. до н. э. во времена раннего эллинизма и сохранившая влияние вплоть до конца античного мира.
[
←33
]
Фламины (лат. flamines, единственное число flamen) — жрецы отдельных божеств в Древнем Риме. Фламины делились на трёх старших — избирались из патрициев и осуществляли культ Юпитера, Марса и Квирина, и двенадцать младших — выбирались из плебейских родов и служили второстепенным богам (Вулкану, Флоре и т. д.). они носили специальный головной убор, называемый апекс (лат.
[
←34
]
Бестиарий (от лат. bestia — «зверь, животное») — тип малозащищённого и слабовооружённого гладиатора времён Римской империи. Изначально бестиариями становились осуждённые на смерть преступники. Они не имели специальной подготовки, поэтому сражались обычно плохо.
[
←35
]
Ганнибал Барка (247-183 до н. э.) — карфагенский военачальник. Считается одним из величайших полководцев и государственных деятелей древности. Был заклятым врагом Римской Республики и последним значимым лидером Карфагена перед его падением в серии Пунических войн.
[
←36
]
Каструм (лат. Castrum) — распространённый во времена античности тип римского военного поселения, постоянный военный лагерь.
[
←37
]
Гай Муций Сцевола (лат. Gāĭus Mūcĭus Scaevŏla (Scaevŭla) умер после 509 года до н. э.) — легендарный римский герой, юноша-патриций. Гай Муций прославился тем, что, согласно одной из версий легенды, попытался убить царя этрусского города Клузий Ларса Порсену, осадившего Рим в 509 году до н. э. Юношу схватили и привели к царю. Не испугавшись, он заявил: «Я римский гражданин, зовут меня Гай Муций. Я вышел на тебя как враг на врага, и готов умереть, как готов был убить: римляне умеют и действовать, и страдать с отвагою». Затем Гай Муций объявил, что каждый из римских юношей готов сражаться один на один. Порсена, пытаясь узнать, что скрывается за такими гордыми словами и непонятной ему угрозой, велел развести костёр для пытки. Тогда Муций, заявив: «Знай же, сколь мало ценят плоть те, кто чает великой славы!» — положил правую руку в горящий жертвенник и «жёг её, будто ничего не чувствуя». Поражённый таким мужеством, царь отпустил Гая Муция, получившего впоследствии за потерю правой руки прозвание Сцевола (Левша). Порсена снял осаду и покинул римские земли.
[
←38
]
Гай Юлий Цезарь (лат. Gaius Iulius Caesar [ˈgaːjʊs ˈjuːliʊs ˈkae̯sar]; 12 июля 100 г. до н. э. — 15 марта 44 г. до н. э.) — древнеримский государственный и политический деятель, полководец,
[
←39
]
Субура (лат. Subura) — в античности название района Древнего Рима. Субура, располагавшаяся в низине между холмами Эсквилин, Виминал, Квиринал и Циспий, являлась оживлённым местом, населённым в основном бедняками, с большим количеством притонов.
[
←40
]
Платоновская Академия — религиозно-философский союз, основанный Платоном в 380-х годах до н. э. близ Афин в местности, названной в честь мифического героя Академа. В Академии разрабатывался широкий круг дисциплин: философия, математика, астрономия, естествознание и другие.