Всеобщий личностный кризис – факт, на мой взгляд, вполне очевидный.

Если вы на фоне всего происходящего не испытываете чего-то подобного, это, наверное, и не плохо. Мы все вам очень завидуем! Но боюсь, в этом случае вы вряд ли поймёте то, о чём я планирую рассказать.

Сейчас человечество переживает трансформацию, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Сиди считай всадников Апокалипсиса.

И проблема даже не в том только, что для такого подсчёта нужен специальный навык – понимать, как работают сложные системы, как функционирует человеческое общество, социологические и философские выкладки.

Нет, обычный человек страдает другой, куда более серьёзной проблемой: он реактивен. Проще говоря, пока жареный петух его – предметно и конкретно – в известное место не клюнет, никаких проблем, кроме бытовых тягот его личного существования, он в упор не видит.

Впрочем, даже не видя, все уже «что-то чувствуют». Кому-то тревожно, кому-то тоскливо и неуютно. Кто-то жалуется на «профессиональное выгорание», кто-то на «жизненные трудности», кто-то на «одиночество» или просто «скуку».

Но всё это лишь симптомы, а сама болезнь скрывается куда глубже.

Вот почему я решил поговорить с вами о том, о чём, честно признаюсь, очень не люблю разговаривать, – о «личности». Мы привыкли думать, что «личность» – это наше «я», что мы сами «личность», но это ошибка.

Наша с вами «личность» – это не мы, мы – это нечто совсем другое. «Личность» – это объёмное психическое образование, которое определяет и наш внутренний мир, и то, как мы живём в мире внешнем.

Да, через «личность» мы себя идентифицируем, но мы – не она. О том, что есть мы сами, на самом деле нам ещё предстоит узнать – соответствующим трём уровням осознания и посвящена эта книга. Поэтому не будем торопиться – сначала «личность».

Итак, «личность» – это, как я уже сказал, «психическое образование». И как всякое образование, она имеет определённый генез: то есть под воздействием определённых факторов она у нас возникла. Этот феномен получил название «процесс формирования личности».

А почему она у нас сформировалась? Не буду тянуть время и интриговать. Причины, по которым у нас отросла «личность», хорошо известны, так что это секрет Полишинеля: «личность» формируется в мозге человека под воздействием социальных факторов.

Таких факторов огромное множество: социальные ситуации, иерархический инстинкт, зеркальные нейроны[12], язык и т. д. и т. п. Но в общем и целом это всегда другие люди, с которыми мы столкнулись на своём жизненном пути: их отношение к нам, наше к ним и ещё их отношения друг с другом, если это тем или иными образом касалось и нас тоже.

Без других людей у нас банально не растут мозги… В книге «Красная таблетка» я уже рассказывал о своём личном контакте с «детьми-мауглиоидами» – теми, кто, как и Маугли у Редьярда Киплинга, остались без должного попечения со стороны взрослых.

Если ребёнок с рождения лишён полноценных социальных контактов и не может овладеть речью, то у него просто нет шансов превратиться в «человека», как мы привыкли думать о людях.

С тех пор я наткнулся на одно интересное исследование и хочу поделиться им с вами. Автор этой научной работы – американский психиатр Брюс Перри, который работает старшим научным сотрудником Академии детских травм в Хьюстоне. Это учреждение занимается, в частности, реабилитацией детей, которые подверглись различным формам насилия.

В числе прочих пациентов Брюсу Перри также встречались малыши, которые по тем или иным причинам, как и мои подопечные, были лишены социального общения в самые ранние периоды своей жизни. Перри исследовал всех детей с помощью современных методов диагностики.

Первое, что бросается в глаза, – это разница в объёме мозга. Слева на изображении (см. рис. 1)[13] вы видите мозг обычного ребёнка трёх лет. Справа – тоже «здорового» вроде бы ребёнка, но с одним отличием – он был практически полностью лишён социальных контактов и родительской опеки.

Рис. 1. Компьютерная томография мозга двух трёхлетних детей: слева – мозг ребёнка, который воспитывался в обычной социальной среде, справа – ребёнка, который имел минимальное количество социальных контактов

Мозг такого ребёнка сильно меньше в размерах, что само по себе катастрофа, и плюс к этому у него расширены желудочки (внутренние пространства) и отчётливо наблюдаются признаки атрофии коры.

В неврологии, как известно, действует принцип: «Используй или потеряешь!» Это значит, что, если какие-то нейроны мозга оказываются не задействованы, они буквально гибнут.

Так что в другом исследовании, которое Брюс Перри провёл вместе с доктором Ронни Поллардом, сравнивались показатели роста, веса и лобно-затылочной окружности 112 таких детей до того, как они попали в приёмные семьи, и спустя год жизни в этих семьях (см. рис. 2)[14].

Рис. 2. Показатели FOC детей в возрасте от одного до пяти лет (голубые столбцы) и через год после их нахождения в приёмных семьях (синие столбцы)

На этом графике хорошо видно, что чем раньше ребёнок перестаёт испытывать состояние социальной депривации, тем больше у него шансов, что мозг наверстает упущенное. Однако с годами принцип «Используй или потеряешь!» не оставляет ему никаких шансов.

Теперь вопрос на засыпку: если наша «личность» формировалась в определённой социокультурной среде, то есть в определённом сообществе людей – с их привычками, пристрастиями, моралью, социальными институтами, – но среда эта вдруг претерпевает мощнейшую трансформацию, то как будет чувствовать себя наша «личность»?

Ну разумеется, чувствовать она себя будет не очень… Примерно как белый медведь в открытом зоопарке на Африканском континенте. И это не метафора: если среда, которая определяла наше развитие, существенно меняется, мы испытываем стресс – таков психофизиологический закон.

Подобный кризис многие из нас – те, кто постарше, – уже переживали, когда нас в одночасье депортировали из «травоядного» СССР в «капиталистические джунгли». Психиатры тогда вывели специальный диагноз для всех таких «переехавших» – социально-стрессовое расстройство[15].

Но в те годы у большинства из нас была надежда, что радикально меняет суть дела. Мы думали, мол, да, плохо, но это временно – немного надо потерпеть, пострадать, а потом уже всё наладится и будет как на «развитом Западе». Тоже было тяжко, но «светлое будущее» маячило, а это сильно помогает переживать стресс.

Сейчас изменения, которые мы с вами переживаем, по своей значимости и масштабности в разы превышают все прежние. Понимаю, что звучит как кликушество, но поверьте, это медицинский факт.

Многие смеялись, когда я говорил и писал про Четвёртую мировую с её информационной псевдодебильностью, про Третью, которая приведёт к формированию «цивилизационных анклавов», про то, что обе войны наложатся одна на другую и мы войдём в «идеальный шторм».

Ну смешно же, да?! Хотя знаете ли, как-то грустно.

Если вы послушаете авторитетных футурологов, то удивитесь их внезапному единодушию – с одной стороны, они в один голос твердят, что будущее стало невозможно предсказывать, а с другой – что одни только новые языковые модели (всем известные GPT) по своему воздействию на нашу цивилизацию сравнимы со всеми прежними великими изобретениями. А там ещё робототехника, нейроимпланты, генная инженерия…

Ситуация выглядит так, словно бы в нашем мире одновременно были изобретены колесо и паровой двигатель, электричество и телеграф, а ещё мы между делом тут же расщепили атом, полетели на Луну и создали интернет… То есть это совершенно другой уровень трансформации жизни.

И такое «будущее», мягко говоря, никого не манит. Хотя бы потому, что его невозможно вообразить. То есть понятно, что как прежде уже точно никогда не будет, но вот как будет – это вопрос, причём с подвохом: «Будет ли?»

Голливуд, конечно, пытается нам как-то рисовать будущность человечества, но попытки эти, прямо скажем, выглядят предельно беспомощными. Никто не понимает, что будет происходить дальше… А потому, конечно, первое желание – засунуть голову в песок.

Если ещё пять лет назад наши сограждане планировали свою жизнь в среднем на пять-шесть лет вперёд, то сейчас – уже на два года с небольшим, и то с натяжкой[16]. А это значит, что нам буквально начинает отказывать психика, ведь это её основная игра и занятие – мечтать о будущем: «Через четыре года здесь будет город-сад!»

Но уже, как мы видим, нет даже этих четырёх лет. Что через неделю или месяц будет происходить – и то сложно понять. Поэтому, конечно, уровень внутреннего стресса, сила «тёмного валового чувства», как говорил о нашем бессознательном Иван Михайлович Сеченов, буквально зашкаливает.

Кто-то, впрочем, возразит – мол, если мы в таком жутком стрессе, то почему мы его не чувствуем?

Это совершенно нормальное явление. Всё дело в том, что, когда мы испытываем стресс, мы переключаем всё своё внимание на поиск угрозы и средств защиты от неё. И нам совершенно не до осознания чего бы то ни было: выживем – будем разбираться, а пока не отвлекайте!

Рефлексировать во время стресса – оксюморон: тебя съедят быстрее, чем ты спохватишься. Но одно дело – стресс в виде какого-нибудь хищника, который за тобой гонится, и совсем другое – стресс от того, что вся среда твоего обитания вдруг претерпевает неконтролируемые изменения.

То есть это как с простудой, когда температура под сорок. Что там к чему, какой грипп, как заразился, от кого подхватил? Всё это для нас, пребывающих в этом состоянии, не имеет ни малейшего значения. Только бы стало легче… Да поскорее!

Симптомам этого стресса, надо признать, нет числа: тут всё – от зависимостей, включая цифровую, игровую, алкогольную, наркотическую и т. д., до утраты смысла жизни, кратного роста депрессивных и тревожных расстройств, нежелания создавать семьи и рождать детей, суицидов среди подростков…

Все «симптомы», что я перечислил, образуют тренд, который называется в психиатрии аутоагрессивным – то есть саморазрушающим – поведением[17]. И что характерно, всякий человек, страдающий подобным недугом, демонстрирует полное отсутствие критики к своему состоянию.

Человек «просто так живёт», хотя на самом деле – самоуничтожается, ищет, так сказать, ускоренной встречи с Абсолютным Ничто.

Поскольку в ясном уме и твёрдой памяти себе сложно признаться, что твоя жизнь – это лишь растянутое во времени самоубийство, лучше и в самом деле эту информацию вообще за пределы своего сознания вытеснить!

Но книга не об этом. Она для тех, кто ещё не настолько поражён общим безумием, что мечтает о том, как бы поскорее самоуничтожиться. С другой стороны, если не понимать, что таков общий тренд, а потому «все мы там будем», если не очнёмся от этого морока, то тоже толку не будет.

В общем, я подвожу вас к пониманию того, что «кризис личности» в современных обстоятельствах – вещь совершенно предсказуемая и даже необходимая (не потому необходимая, что нужная, а потому что неизбежная).

Наша личность – это не Богом данная душа, а просто психический конструкт, нейронные связи, превратившиеся в самостоятельную, функциональную мозговую структуру. По сути, это психическое новообразование, которое разрослось внутри нас в процессе нашей же собственной социализации, нашего окультуривания средой.

То есть, в отличие от религиозной «души», «личность» – это вполне определимый и поддающийся анализу феномен. Несмотря на множество разнообразных толкований – неважно, будь то «по Фрейду» или «по Айзенку»: личность – это всегда продукт врастания человека в культуру[18].

Но что будет происходить с личностью, если её родная, органичная ею социокультурная среда начнёт вдруг резко меняться? Очевидно, что это никого не обрадует. Нам будет дискомфортно: человек привык к определённым системам отношений, к определённому мировоззрению, к определённой формуле взаимности, наконец.

А всё это вдруг перестало работать…

Ты вроде бы рассчитываешь на кого-то – на близких, на коллег по работе, – потому что так принято, а оказывается, что уже и нельзя.

Ты вроде бы доверяешь кому-то – любимому человеку, производителю услуг, власть имущим, – потому что так было всегда. Но нет, теперь это, как выясняется, небезопасно.

Ты, казалось бы, сделал всё, что требовалось, и даже сверх того – хоть на профессиональном поприще, хоть в отношениях, – а на это наплевать, растереть и забыть.

Это же какой-то дурдом, согласитесь. Как это всё понимать и как со всем этим быть? Никто ведь не объясняет. Наоборот, всё выглядит так, что это безумие и есть норма, один ты тут не в себе. Всё в порядке вещей! Но какой тут порядок-то?

Вы удивитесь, но порядок есть! Всё, что с нашим обществом в этом отношении происходит, уже было описано и предсказано в теории игр и в экономической теории.

Ещё в 70-х годах прошлого века знаменитый исследователь социального поведения Роберт Аксельрод, экспериментируя на людях и компьютерных программах, с математической точностью доказал – доверять выгодно[19]. И поэтому на подсознательном уровне мы с вами склонны друг другу доверять.

Проблема в том, что как только мы вводим в игру «подсадную утку» – помощника экспериментатора, чья задача – пользоваться нашим доверием и обманывать, – ситуация тут же меняется. Причём в корне – все игроки начинают мыслить эгоистично, перестают доверять, а то и сами мухлюют.

Сейчас уровень доверия в обществе падает со стремительной скоростью: только четверть горожан считают, что «большинству людей можно доверять». Не всем, а 51%. То есть, соответственно, 75% не готовы доверять даже половине из нас[20].

В результате у человека буквально начинает трескаться его внутренняя структура. И он, если бы поднялся на такую степень художественности, вполне мог бы воскликнуть вслед за героем Достоевского – Иваном Карамазовым: «Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять!»

Вот так и с нашим миром сейчас: всё вроде бы в нём складно да ладно: и компьютеры, и искусственные интеллекты имеются… А как тронешь чуть, он словно из трухи или прогнивший – сыплется, разваливается. И ни на что не опереться по-настоящему. Как в таком мире жить?..

Причём люди постарше, те, кто ещё из прежних времён, так сказать, с советской закалкой, хотя бы знают, что может быть и по-другому. А те, кто в этом «новом дивном мире» формировался как «личность», – они же и не видели, что может быть как-то иначе.

Более того, сама их личность формировалась как раз во времени, когда всем на всех стало вдруг глубоко наплевать. Мол, времена непростые, а спасение утопающих – дело рук самих утопающих! И потому помощи в цивилизационном потоке, который нас несёт неизвестно куда, ждать не следует.

Нет у нас ни спасательных жилетов, ни времени на спасение кого-то ещё, да и сил уже не осталось. А главное, истончается ткань социального доверия – главный капитал здорового общества. Общество – это когда одни правила на всех и все стремятся им следовать. Но когда общих правил нет, то это уже не общество, а джунгли.

Теперь представьте, как работают эти порочные круги «обратных связей»:

• ты рассчитываешь, что ты кому-то поможешь, а он потом в ответ тебе поможет – всё вроде бы логично;

• но вдруг это перестаёт работать: ты помог – и хорошо, молодец, а нужна помощь тебе – слушай, дружище, давай в другой раз, не до тебя!

Поможете ли вы в следующий раз? Вряд ли. Себе дороже. И всё, нет социальной ткани. Растворилась. И стоит такая «личность» посреди всего этого безобразия, и не может двинуться с места. Кризис…

Сколько человечество живёт на белом свете, столько кто-то из пророков предвещает его – этого света – конец.

Эсхатологические и апокалиптические события известны во множестве религий. Если религия рассказывает и о «начале времён», то, сколько верёвочке ни виться, нужно рассказывать и про конец.

Причём не просто конец, а скорый: «Ибо время близко», – как уверенно предупреждает нас Иоанн Богослов в библейском Откровении.

Но вот беда и незадача – всё что-то не складывается! Всё пытается «конец» наступить, но всё откладывается и откладывается. Неувязочка, да? Нет, на самом деле у человечества уже было несчётное множество «концов».

Сначала армагеддоны случились у других видов людей – неандертальцев, кроманьонцев, денисовского человека… Современные антропологи считают, что на Земле жило около 80 различных видов людей, обладавших разумом. Все сгинули подчистую.

Потом возникали и исчезали бесчисленные культуры отдельных территорий – со своими языком, укладом, традициями, религиозными культами.

Затем пришло время полноценных цивилизаций и империй с письменностью и собственными религиями: Древний Египет и Микенская цивилизация, Древняя Греция, Вавилонское и Персидское царства, Древний Рим и Византия, финикийцы и кельты, гунны и хазары, Великое монгольское государство, доколумбовые цивилизации Америки – инки, ацтеки, майя, сапотеки, et сetera…

Все ушли в небытие, даже языки умерли, не говоря уже о традициях, верованиях, политических системах, экономических отношениях, воспитании, культах, богах.

Да что там далеко ходить – вы давно видели «советского человека»? В самом деле, был такой. Так его в брежневской конституции 1977 года и прописали – «советский человек» и «советский народ». Философ-диссидент Александр Александрович Зиновьев даже придумал ему скабрезное название – «Гомо советикус»[21].

Ну и где он? Тела, может быть, ещё и функционируют, но того мышления, миропонимания, отношения к жизни – этого уже нет. Так что цивилизации мрут как мухи – это факт. А если кто-то думает, что и ничего страшного – мол, ну люди же какие-то продолжают жить на тех же территориях, – то он не понимает двух простых вещей:

• во-первых, все, кто переживает гибель своей цивилизации, брошены в бездну страданий, жизнь их ломается, и лишь считанным единицам удаётся пройти через это, став сильнее и успешнее;

• во-вторых, мы с вами – не тела и не гены (в нас, вон, и гены неандертальцев есть – что с того?), мы с вами – это то, что мы думаем, чувствуем, знаем, а всё это гибнет, и гибнет безвозвратно.

Стоим ли мы сейчас перед своим «концом»? Судите сами – вот наши «четыре всадника»…

Всадник первый, назовём его «История».

Ещё совсем недавно мы с вами жили в Истории. Оглядываясь назад, мы видели своих великих предков, которыми гордились. У нас были и личные такие предки – наши бабушки и прадедушки, и общие – страны, культуры, даже мировой истории, – которыми вы восхищались.

Вперёд мы тоже смотрели уверенно – как у нас есть наши родители, родители наших родителей, так и мы воспитываем своих детей, а они воспитают своих. И мы видели, что идёт развитие – раньше было сложнее, теперь проще, и намного лучше будет будущим поколениям.

Это не фигура речи, мы так физически себя ощущали – мы были укоренены в Истории. Пусть эта история была где-то приукрашена или ложно понята, но у нас было это основание, была эта внутренняя опора – свой, как бы сказали философы, «топос», историческая укоренённость.

Мы были не былинкой на ветру, мы были частью чего-то большого и настоящего. С этим внутренним чувством Истории люди совершенно иначе относятся друг к другу и к тому, что они делают. Они не живут одним днём, они строят, создают, чувствуют свою нужность.

В культуре Истории человек не чувствует бессмысленности своей жизни, поскольку он – звено мощной исторической цепи поколений. Но больше нет этой Истории, этого «Великого Нарратива», как об этом писал французский мыслитель Жан-Франсуа Лиотар. Её уничтожил постмодерн.

И тот же Лиотар предупреждал, что это приведёт к атомизации общества и краху этики. Так и произошло.

Второй всадник носит имя «Отношение».

Ещё совсем недавно мы с вами жили в обществе действительных социальных Отношений: с момента личного знакомства до проводов на похоронах – мы знали друг друга лично, взаимодействовали в физическом, осязаемом мире.

Мы всегда знали, кто тот или иной человек – откуда он родом, с кем он дружит, где живёт и чем увлекается, что у него за семья, где он работает, какой вуз и когда он окончил, сколько лет в браке, сколько у него детей, где они учатся. И каждый наш знакомый знал всё то же самое о нас.

То есть мы были не просто «знакомы», мы были, если так можно выразиться, представлены друг другу. И речь идёт не только о близких друзьях, речь идёт о любом человеке, которого вы «знали» и знали годами, во множестве различных жизненных ситуаций.

Проще говоря, эти Отношения не были отношениями двух отдельных субъектов, которые встретились, перекинулись парой общих слов или что-то там ещё и разбежались. Нет в этих наших Отношениях присутствовала вся масса наших жизней (по крайней мере, значительная её часть).

Обмануть, предать, сделать подлость – это можно всегда. Но тут вопрос последствий: если ваши жизни физически связаны, то ставки очень высоки. Вы не только рискуете этой конкретной связью, конкретным человеком, которого вы обманули, вы рискуете всем своим миром.

Кажется, мы даже не заметили, как наши собеседники вдруг превратились в виртуальные фантомы. Что вы на самом деле знаете о людях, с которыми общаетесь регулярно? Попробуйте детализировать их образ, и вы быстро обнаружите, что всё это не знания о фактах, а какие-то общие представления.

Раньше мы знали больше сотни людей до той степени, о которой я рассказал. Сейчас вы вряд ли наберёте больше десятка, а чем на самом деле живут даже ваши «друзья», вы и вовсе не знаете.

То есть мы не просто общаемся с фантомами других людей в своих головах – это нормально, нейрофизиологический факт, – дело в другом: сама как бы «понятность» других людей в нашем восприятии объясняется лишь их тотальной непрояснённостью – меньше знаешь, крепче спишь.

Мы просто закрасили «белые пятна» на белой стене, а другие люди – все, кого вы знаете, все, с кем вы вроде бы «общаетесь», – сделали то же самое с нами.

Правда в том, что, не зная социального круга другого человека, этапов его жизненного пути и его актуальной ситуации сейчас, ваш мозг в принципе не может сформировать хоть сколько-то достаточный образ. Что-то решить по делу – пожалуйста: оформить документ, доставить заказ. Но так ведь можно и с автоответчиком…

Там, где раньше были Отношения, теперь – тотальное Одиночество.

Третий всадник – по имени «Смысл».

Уходящая цивилизация была цивилизацией Смысла: мы жили в общем информационном поле, всегда могли понять друг друга и представить себя на месте любого другого человека нашего общества. То есть окружающий нас мир был нам понятен, а потому осмыслен, и поведение других людей казалось нам рациональным.

Сейчас мы даже при желании испытываем трудности с пониманием других людей. Они нас удивляют – «Как можно так жить, этим интересоваться, это делать, так думать? О чём они вообще говорят?» – мы просто пожимаем плечами и идём дальше. Мы свыклись с мыслью, что люди «разные», а потому могут быть непонятны нам.

Но проблема не в том, что люди разные. Велика невидаль! Проблема в том, что мы живём в потоке множества разнообразных мелких, частных «смыслов», которые перестали быть транслируемы. То есть мы буквально не можем их понять, как если бы говорили с инопланетянином.

Смысл – это достаточно сложный философский концепт, но если разложить его на составные части, то окажется:

• смысл есть у действий – вы что-то делаете зачем-то, с какой-то целью, которую можно осмысленно определить;

• смысл есть у высказываний – то, что вы говорите, имеет какой-то смысл, который можно переформулировать другими словами.

То есть, чтобы мы жили в одном «смысловом поле», мы должны понять, зачем человек делает то, что он делает, и понимать, что он нам говорит или о чём он думает. Но мы уже перестали это понимать, потому что каждый из нас оказался в своём собственном информационном пузыре.

Алгоритмы рекомендательных сервисов определяют наши с вами предпочтения и погружают в кокон контента, который нам гарантированно понравится.

То есть параллельно с нами – иногда буквально в метре от нас – существуют люди, у которых совершенно другой такой кокон, другой мир.

Этот странный феномен великий французский семиотик Ролан Барт назвал «эхокамерой»: замкнутым информационным пространством, которое преумножает смыслы внутри самого себя.

Есть у вас какие-то представления о ценностях, политические пристрастия, интересы, определённый круг занятий, представление о людях, о жизненных целях – всему этому вы найдёте подтверждение в своей эхокамере. Вам в ней комфортно и удобно.

Но другого человека – с другой эхокамерой – вы просто не поймёте. Вы не будете понимать, почему другой человек считает, что что-то «смешно», «важно», «правильно», «уместно» или «неуместно», «имеет смысл»:

• почему, например, он верит в «плоскую землю», «всеобщее чипирование» и «мировой заговор»;

• почему он день напролёт играет в какие-то «странные», как вам кажется, компьютерные игры или любит какие-то «экстремальные челленджи»;

• почему кто-то всё ещё верит в «семейные ценности», рассуждает о «геополитике» и смеётся над шутками «ниже пояса».

Наше тело – это в буквальном смысле то, что мы едим на физическом уровне, то есть потребляемая нами пища. Наше сознание – это то, какую информацию мы с вами потребляем.

Сейчас наши сознания разлетаются из некогда единого смыслового поля во все стороны, словно ошмётки после какого-то вселенского Большого взрыва. Да мы же, в сущности, с появлением интернета и стали свидетелями Большого информационного взрыва.

Теперь нет единства Смысла, а есть мириады информационных галактик, в каждой из которых свой «смысл», своя «реальность».

Мы больше не слышим анекдоты, как раньше, потому что у нас нет общего контекста. Кто такие «Петька», «Василий Иванович», «Штирлиц» и «Борман»? Почему так странно ведут себя англичанин, француз и русский? Какое отношение «тёща» имеет к воспитанию ребёнка и почему кто-то хочет быть похоронен в «Кремлёвской стене»? А что, там вообще кого-то хоронят?!

Когда мы жили в цивилизации Смысла, мы были способны понять друг друга, а через это подпитывались сознанием тех «смыслов», которые организовывали наше общее бытие – религия, идеология, культурный код.

Но больше нет этого единства, у каждого свой «смысл». И никто не рассказывает тебе больше про твой. Ты вроде бы теперь должен изобрести его сам, но так не работает. И всё чаще и чаще мы слышим: «Зачем? Какой смысл?»

Четвёртый всадник – «Счастье».

Во все времена люди хотят Счастья. И нам кажется, что Счастье универсально. Но это не так. В каждой культуре, в каждой цивилизационной модели не только своё особое Счастье, но и свой способ его переживания.

Уходящая сейчас цивилизация также создала свой образ Счастья. Помимо общего благополучия и долгой жизни в него входили и многие важные, по-своему сакральные идеи: уважение со стороны других людей, большое дело, которому человек себя посвящает, внутренняя свобода.

Надо ли говорить, насколько это Счастье сейчас обесценилось?

Свобода воспринимается уже не как благо, а как нечто само собой разумеющееся. Мы теперь «все свободны» и от всего – от общества и его моральных норм, от мнений своих родных, от авторитетов, религиозных и идеологических структур, систем ценностей. Вообще от всего.

Идея «большого дела» также потеряла всякую привлекательность. Уже непонятно, какие профессии в принципе сохранятся. Ещё недавно такой, например, казалась профессия программиста, но искусственный интеллект уже прекрасно заменяет «джуниоров», а там недолго и до «архитекторов».

Что уж говорить о традиционно аристократических, так скажем, занятиях – искусствах и науках…

• Искусство вырождается просто потому, что оно больше неспособно произвести эффект чуда. Конечно, куда художнику тягаться с компьютерными спецэффектами?

• Наука стала прикладной – учёные больше не открывают что-то «доселе невиданное», а лишь что-то уточняют в ранее созданном. Ну а большинство так и вовсе – лишь отрабатывают гранты.

То есть все «вершины» у человека, по сути, отняты. Известность и популярность больше не кажутся чем-то исключительным – «любой может». Авторитет в каких-то областях? Ну, для кого-то ещё, возможно, да. Но в целом, если кто-то в чём-то хорошо разбирается, ну и ладно, ну и хорошо.

Так что заслужить прежнее уважение в современном обществе уже невозможно. Сейчас даже не понять, что это – прежнее «уважение»… Все же равны, у всех же своё мнение, каждый имеет по своей трибуне в бездонном информационном пространстве. Что тут «уважать»?

Наконец, «общее благополучие» и «долгие годы» – как составляющие образа Счастья.

• Сейчас счастье не в «долгих годах», а в «вечной молодости», которую пытаются поддерживать и имитировать всеми возможными способами. То есть счастье в чём-то ускользающем, в том, что мы теряем? Такое вообще может быть?

• И что такое «общее благополучие»? Понятно, что когда голод и холод, для тебя тепло и хлеб – уже благополучие. А когда ты в целом сыт, одет, крыша над головой есть, какое «благополучие», о чём речь?

Незаметно для самих себя мы – как сообщество, как цивилизация – достигли того, что наши предки считали Счастьем. Мы в некотором недоумении оглядываемся по сторонам и никак не можем взять в толк – а где тут счастье-то, вроде должно было быть?

И выясняется, что Счастье – это не что-то конкретное, о чём мы мечтаем, что нам кажется ценным. Счастье – в самой возможности иметь эту мечту, мечту о будущем счастье. Но если «будущее» достигнуто, если у нас нет отчётливого внутреннего дефицита, то не мечтается.

Идеально на этот счёт высказался Фридрих Ницше, который, как известно, первым заметил грядущий закат нашей цивилизации. Вот его пророческое стихотворение…

Вот, собственно, и свершилось. Всадники нашего персонального армагеддона собраны, мы им вняли и являем собой то, что представляет собой системный личностный кризис.

С одной стороны, всё вроде бы у нас неплохо – прогресс, технологии, свободы человека и т. д. Но правда, в параллели с этим – тоска, скука и аутоагрессивное поведение.

С другой стороны, мы ещё как бы есть, ощущаем какую-то внутреннюю составляющую, пытаемся раздуть в себе, так сказать, пламень души, но личность формировалась обществом, и только в обществе она способна гореть. Нет общества – нет и этого горения.

Если внешний мир вызывает у нас, мягко говоря, смешанные чувства, то почему бы, что называется, не «подумать о душе»? Вполне логичный вопрос…

Так и есть: всякий раз, когда человечество готовится к очередному своему армагеддону, в отдельных человеческих сознаниях возникает позыв к своего рода «внутренней эмиграции».

И способов такой внутренней эмиграции придумано лишь два: или мистика, или философия.

Большинство, конечно, демонстрирует интерес ко всему паранормальному – мистическим культам, различным духовным практикам, магии.

Именно поэтому сейчас такой интерес к йоге, астрологии, различным религиозным школам и т. д. Кто-то экспериментирует с психоактивными веществами, кто-то уезжает в долгие ретриты. Кто-то учится колдовать, благо курсов соответствующих сейчас превеликое множество, а на кострах уже за это не жгут.

В общем, это типичная реакция человека: если ничего не понятно, обращаемся за помощью в Небесную канцелярию – авось что подскажут!

Куда меньшее количество людей, обладающих, понятное дело, более рациональным мышлением, погружаются в философию.

По сути, философия и возникла как своего рода реакция на кризис в эллинистической культуре. Афины, как и мы сейчас, находились как раз на пике своего развития, были первым государством тогдашнего мира.

Но зажиточные слои провоцировали бесконечные интриги, переделы сфер влияния, конфликты. Воцарилась «управляемая демократия», казнившая Сократа. В общем, всё как мы любим…

И конечно, благородные афиняне, кому был не чужд здравый смысл, смотрели на происходящее с сожалением, а где-то и с ужасом. В результате мы получили несколько величайших философских школ:

• «Академия» Платона, просуществовавшая без малого тысячу лет, – учебное заведение с самой долгой историей в истории человечества (недаром блистательный философ Альфред Уайтхед как-то скажет уже в ХХ веке: «Вся история философии есть не что иное, как комментарии к работам Платона»);

• «Ликей» Аристотеля, хоть и не дошёл до новой эры в первозданном виде, в учении самого Аристотеля фундировал фактически всю интеллектуальную мысль Европы две тысячи лет – до Рене Декарта он, по сути, главный европейский философ;

• «Сад» Эпикура и в самом деле был садом, в котором родилась великая этическая традиция античного мира – по-настоящему духовно прекрасное эпикурейство, нашедшее своего рода третий путь в понимании нашего места в мироздании;

• «Стоя» Зенона, под сводами которой родилась этическая философия, которая с полной мощью раскроется уже в Древнем Риме и точно так же – именно в зените его развития и за шаг до падения от набегов пассионарных варваров.

Оказавшись на пике своего могущества, Римское государство начнёт подвергаться внутренней коррозии – коррупция, тираны, политические интриги. То самое время, когда мыслящим людям жизненно необходимо какое-то духовное прибежище.

Им и станет учение Зенона Китийского, мировоззрением которого будут утешаться поборник республики, сенатор Луций Сенека, раб Эпиктет и император Марк Аврелий и учить своих последователей смело смотреть в глаза неопределённости, безумию мира и самой смерти[22].

Подводя небольшой итог, нам, по сути, предлагается только два пути:

• опора на какое-то Высшее, непознаваемое начало;

• опора на самих себя – на свои волю, решимость, рациональность.

И все мы так или иначе мечтаем о внутреннем преображении на одном из этих путей. Для кого-то это вопрос «личностного развития». Для кто-то – проблема «мышления». Кто-то пытается стать «лучшей версии себя». Кто-то и вовсе ищет состояние духовного просветления, святости…

Мировые религии и бесчисленные духовные учения – от йоги и дзен до различных школ гуманистической психологии – утверждают, что такое внутреннее развитие возможно. Можно услышать о способах, инструментах, техниках, которые дают правдоподобные объяснения.

Но что это, если не очередная красивая обманка, своего рода «успокоительное»? В конце концов, едва появившись на свет, мы уже обречены на смерть. Сама наша жизнь – по существу, «болезнь к смерти».

Жизнь напоминает своего рода хоспис, в котором умирающим помогают справляться с болью и страхом. Избавить обречённых врачи не в силах, но дать надежду хотя бы уйти без страдания – могут попытаться.

Такой паллиативной духовной терапией могут быть «сутры», «мантры», «чакры», «медитации», «молитвы», «трансцендентное», «благодать Святого Духа», «духовные практики», «Сознание», «Высший Разум», «светлая и тёмная магия», «эпоха Водолея», «астрология», «кундалини», «йога», «руны»…

Но всё это, будем честны, снадобья, лишь отчасти усыпляющие страх человека, тщетно пытающегося избежать своей встречи с небытием. Но как доказал ещё основатель современной психологии Уильям Джеймс, который и сам на старости лет подался в спиритизм: если мы бежим, мы уже боимся.

Жизнь трудна – это факт. Но как мы уже могли убедиться, дело не в конкретных трудностях и проблемах, а в том, что мы, по сути, так и не научились её проживать: мы слишком чувствительны к негативным сторонам жизни и чересчур сосредоточены на себе.

Так что, конечно, я понимаю, что несравнимо больший успех имела бы книга, в которой я бы обещал какое-то чудо. А говорить же правду – всё равно что стрелять себе в ногу. Надобно что-то духоподъёмное – мы откроем тайны мирозданья, узнаем, как стать счастливыми на веки вечные, усаживайтесь поудобнее!

Но знаете, лучше я выстрелю себе в ногу…

Да, я на самом деле собираюсь рассказать вам о тех самых «тайнах мирозданья». Точнее, речь пойдёт об истории нашего с вами внутреннего «я». Благо, эта штука есть у каждого, а у науки наконец-то довольно неплохой инструментарий, чтобы мы с ней – историей – разобрались.

Но духоподъёмность… Нет.

Если мы хотим понять себя – по-настоящему, без дураков, – нам следует увидеть себя в нашей подлинности.

Да, вид из этой позиции открывается не то чтобы слишком оптимистичный. И я не о том, что мы чем-то плохи, грешны или что-то там ещё, а о том, что с нами происходит – причём из века в век.

Лето 1827 года. Хранитель ботанического отделения Британского музея, почётный член Лондонского королевского общества и Петербургской академии наук Роберт Броун смотрел в окуляр микроскопа и недоумевал…

В очередной уже раз он собирал пыльцу со своих растений и с чрезвычайной аккуратностью размещал её в капельке жидкости под окуляром микроскопа. Всё, как говорится, сделано по инструкции – сомнений быть не может! Но наваждение не улетучивалось.

В ярко освещённом поле прибора частицы цветочной пыльцы продолжали безудержно двигаться! А какие траектории! Одни беспорядочно меняли своё направление, другие – степенные, размеренные – медленно дрейфовали в жидкости.

«Они что, живые?!» – именно такой была первая реакция Роберта Броуна на обнаруженный им эффект «броуновского движения».

В самом деле, какая это великая загадка – жизнь! С одной стороны, огромное множество неживой материи, раскинувшейся от края до края вселенной, и с другой – чудо жизни.

Всё живое рождается – как бы выходит из праха, из небытия, – растёт, развивается, а затем стареет, увядает и вновь обращается в тот же прах. Что создаёт эту жизненность жизни? В чём тут секрет?

Да, всё выглядело так, чтобы Броун нашёл ответ на этот важнейший научный вопрос – увидел под своим микроскопом первопричину жизни, её «душу»…

Но как только Броуну подумалось о лаврах величайшего из учёных, первооткрывателя, как академическая выучка заставила его спуститься с небес на землю и провести дополнительный, «следственный» эксперимент.

Если существо жизни заключено в этом загадочном движении пыльцы, то что-то неживое, взятое наугад, при тех же условиях не должно будет двигаться. Что если провести тот же трюк, например, с частицами глины? Сказано – сделано.

И да, Роберта Броуна ждало трагическое разочарование: частицы глины, как и частицы пыльцы, так же беззаботно двигались в капле жидкости.

«Броуновское тело», как его потом назовут, двигалось не потому, что имело свою «волю», и не потому, что оно было «живо», а как раз наоборот.

В чём действительная причина движения его «тела», Броун так и не узнал, а само его открытие в скором времени практически забылось.

Славу Роберту Броуну вернул Альберт Эйнштейн. В одной из фундаментальных статей 1905 года им была сформулирована молекулярно-кинетическая теория, позволяющая количественно описать феномен броуновского движения.

Броуновское тело лишь создаёт иллюзию живого организма, потому что живым нам кажется всё, что движется вопреки действию гравитации и прочих внешних сил.

Если мы не видим силы, перемещающие неживые объекты, как в случае с пыльцой Броуна, мы принимаем их движение за акт свободной – «живой» – воли.

Беспорядочное движение микроскопических броуновских частиц под микроскопом обусловлено, как теперь всем хорошо известно, тепловым движением молекул жидкости или газа, которые образуют среду, в которой они находятся (см. рис. 3).

Рис. 3. Воздействие невидимых глазу частиц среды на броуновское тело, и то, как формируется траектория его движения под этими воздействиями

Эти атомы и молекулы слишком малы, чтобы мы могли увидеть их, мы видим лишь их совокупное воздействие на броуновское тело. И у нас возникает иллюзия, что «тело» Броуна движется само по себе, по своей собственной воле. Хотя, конечно, никакой воли и способности к собственному движению у него нет.

То же самое происходит, когда мы наблюдаем за ураганами и штормами. Кажется, что эти природные явления ведут себя как живые существа. Они перемещаются с такой силой и непредсказуемостью, будто обладают собственной волей, стремясь преодолеть любые препятствия на своём пути.

Это производит на нас столь «живое» впечатление, что мы даже даём им человеческие имена: ураган «Катрина», ураган «Эндрю», шторм «Сэнди» – словно признавая в них нечто большее, чем просто природные явления.

Однако это только иллюзия: как и в случае броуновского тела, движение масс вещества при штормах и ураганах – лишь следствие сложных физических процессов. Мы видим движение масс вещества – многометровых волн, предметов, подхваченных ураганом, – но не они создают своё движение. Оно возникает под действием множества сил, невидимых нашим глазом.

Ураганы зарождаются над тёплыми водами океана, где тепло испаряет влагу, создавая мощные восходящие потоки воздуха. Эти потоки подпитывают шторм, заставляя его усиливаться.

Область низкого давления закручивает воздушные массы из-за разницы между центром урагана и окружающей атмосферой. Вращение Земли дополнительно создаёт так называемую кориолисову, инерционную силу.

На всё это накладываются температурные эффекты и влажность: вода стремительно конденсируется в верхних слоях атмосферы, высвобождая огромное количество тепла, которое поддерживает формирование циклона.

Эти физические явления действуют совместно, создавая стихию, способную двигаться с пугающей силой. Нам трудно отделаться от ощущения, что в этом нет какого-то умысла…

Но дело обстоит именно так – это лишь видимый эффект невидимых нашему глазу физических сил, у которых нет ни цели, ни плана.

Мы можем давать ураганам или штормам имена, даже при желании молиться им, чтобы они пощадили нас. Будут ли услышаны наши молитвы? Нет, потому что их некому слушать.

На базовом, биологическом уровне мы с вами точно такое же невидимое глазу действие физических сил. Мы плоть от плоти – этот неживой мир, который и создаёт эффект, который нам кажется жизнью.

Всё, что движется и множится, кажется нам таковым. Например, так пугающие всех вирусы. Однако они неживые – у них нет ни клеточного организма, ни собственного обмена веществ. Даже размножаются они не сами по себе, а лишь за счёт клеток тела, в котором они оказались.

Но добавьте клеточное строение, обмен веществ, способность к самовоспроизводству – что изменится? Да, теперь учёные отнесут такое «нечто» к категории живых существ – но в основе своей это всё-таки лишь физические эффекты, которые мы решили называть «жизнью».

Мы думаем, что наша история началась со встречи сперматозоида и яйцеклетки. Но начать её лучше с истории возникновения жизни как таковой.

Представьте себе Землю четыре или даже пять миллиардов лет назад: безжизненная планета с ядовитой атмосферой, грозовыми взрывами, жуткой радиацией и мощными потоками солнечного излучения. Безжизненная поверхность, покрытая кипящими океанами вулканической лавы. В общем, тихий ужас, но и неплохая химическая лаборатория.

Так что в первом акте, как предположил наш выдающийся соотечественник академик Александр Иванович Опарин, возникают лишь первые органические соединения на основе углерода[23]. Водород, метан, аммиак, грозовые электрические разряды – и вуаля!

Эти органические соединения образовали так называемый первичный бульон, в котором появились «коацерватные капли». Их особенность заключалась избирательном отношении к другим химическим веществам: часть из них могли проникнуть внутрь коацерватной капли, а другие – нет.

Представьте, что мы капнули немного чернил в стакан с водой: перемешиваем – и как будто ничего не было. С растительным маслом так не получится – вода его вытолкнет, а на поверхности образуется отдельная жировая капля.

Так вот жизнь началась точно так же – с «капли», которая смогла, образно говоря, «кушать», а от результатов своего «пищеварения» избавляться. В результате «капля» химически усложнялась и превратилась в первичную биологическую клетку.

Эти первичные клетки научились с помощью нуклеиновых кислот кодировать (запоминать) информацию, полезную для поддержания их внутренней целостности. Так три миллиарда лет назад возникли первые фотосинтезирующие организмы.

Ещё через миллиард лет появились организмы, которые научились создавать «банк данных» в своём ядре – протокариоты. И ещё полмиллиарда лет потребовалось, чтобы на Земле появились первые эукариоты, давшие начало грибам, растениям и животным.

Впрочем, дальнейшие зигзаги эволюции мы пропустим. Мне просто было важно показать, что мы возникли, как говорится, «из глины». Впрочем, мы не только из неё возникли, мы из неё и состоим…

Примерно 65% нашей массы тела приходится на кислород. Ещё 18% – это углерод, без которого были бы невозможны белки, углеводы, липиды и нуклеиновые кислоты. 10% – водород, около 3% – азот, важный для аминокислот, которые, в частности, формируют наше ДНК.

В остатке: 1,5% – кальций, 1% – фосфор, около 0,4% – калий, 0,3% – сера, по 0,2% – натрий и хлор, 0,1% – магний. Ну и по мелочи – железо, цинк, медь, йод, марганец, молибден, кобальт и т. д. Все они нужны для обеспечения биохимических процессов, поддерживающих в нас жизнь.

И да, это вы. И я, и кто-либо другой. Но понятно, что мы не ощущаем себя химической фабрикой. Мы ощущаем себя той самой каплей. Каплей, которая отделена от окружающего мира своего рода границей.

Впрочем, граница – лишь кажущаяся.

Подлинное чудо жизни в том, что она способна создавать саму себя. Два выдающихся биолога и мыслителя Умберто Матурана и Франсиско Варела объяснили этот феномен с помощью специального термина – «аутопоэзис»[24].

По-русски аутопоэзис – это самосоздание[25]. Суть в том, что живые системы – это самонастраивающиеся структуры, которые своими действиями непрерывно создают и поддерживают собственные границы и какой-то порядок внутри себя.

Представьте, что каждая клетка в вашем теле – какой-нибудь эритроцит, клетка печени, кожи или эпителий в кишечнике – это целая фабрика. Она не только выполняет предписанные ей задачи, но и постоянно обустраивает и чинит саму себя.

Именно это поддержание границ, внутренних структур, которые отличают данную клетку от всего остального мира, и есть аутопоэзис. Однако не спешите с выводами! Эти «границы» на самом деле условны.

Может ли клетка существовать сама по себе, вне таких внешних факторов, как температура, давление, химических веществ, свет, вне физических законов? Нет конечно. Внешняя среда – это не просто фон для её жизни, а неотъемлемая её часть. Без этих условий ни одна клетка не сможет существовать, ни один организм не сможет поддерживать свою целостность.

И точно так же ни один из нас – ни на уровне организма, ни на уровне своей психики, а тем более на уровне личности, сознания, своего «я» – не сможет существовать без сложноорганизованной, разноуровневой «внешней» среды.

Средовые факторы только кажутся нам «внешними» по отношению к любой рассматриваемой живой системе. На деле – они условие самой возможности нашего существования. Мы не просто существуем в этом мире, это он дал нам существовать.

Так что границы, которые мы выстраиваем, чтобы отделить себя от мира, лишь проекция нашей потребности в автономии. Это иллюзия, поддерживаемая непрерывным обменом с окружающим нас миром. Что наша автономия без него?

Да, наши границы – это области контакта, то есть не барьеры, а в лучшем случае пороги. Пороги, через которые постоянно текут потоки веществ, энергии и информации. Наше «я», как и наш организм, определяется взаимодействием с окружающим миром.

Просто у нашего «я» и у нашего организма разные «внешние миры», в чём мы очень скоро сможем убедиться.

Наше «я» формировалось не в чистом поле. Оно возникло в нашем организме, проросло из него. Нам только кажется, что ребёнок – это маленький взрослый. На деле же это существо, которому ещё не только предстоит стать взрослым, но и просто обрести человечность.

Все, кто держал новорождённого, знают это удивительное ощущение – комка жизни в твоих руках. И хотя младенцу к этому моменту уже девять месяцев жизни, он – голый, со свисающей пуповиной, остатками околоплодной жидкости на теле – является, по сути, пока лишь будущим человеком.

Он ещё ничего не знает о мире, в который он вброшен. Он не только не понимает его, он его даже не видит. Перед его глазами лишь вспышки света, непривычно громкие звуки и боль в каждой клеточке его крошечного тела.

Рождение не зря знаменуется истошным младенческим криком – это одно из самых травматичных событий нашей жизни. Но фокус в том, что мы о нём просто не помним. А если не помним, то его вроде как и не было вовсе.

Мы не помним себя не только до своего рождения, но и до своего зачатия.

И удивительно, что нас почему-то совсем не пугает то, что когда-то мы уже не существовали: нас «отродясь не было» всего лишь несколько десятилетий назад! Нас пугает будущее «небытие», но точно такое же прошлое не вызывает у нас хоть сколько-то неприятных чувств.

Почему человек боится своей смерти, но не прошлого своего небытия? В сущности же они ничем не отличаются друг от друга: что вас не было сто лет назад, что вас не будет через сто лет – в чём разница?

Разница в том, что сейчас у вас есть «я», и именно его вы боитесь потерять.

Смерть пугает нас не болью – большинство из нас даже не поймут, что умерли. Скорее всего, если верить статистике, случится это с нами во сне или в беспамятстве от какой-то болезни. В общем, мы не поймём.

Смерть пугает нас небытием нашего «я». И даже та боль, которую мы испытываем время от времени сейчас, воспринимается нами зачастую с таким ужасом именно потому, что за ней стоит тень смерти. Как её предчувствие уничтожения «я».

Так что, возможно, мы не так уж и неправы, думая, что никакой особой трагедии в рождении нет – ну прижало, чуть не раздавило, ну не хватало кислорода, гипоксия… Мы рождаемся с незаросшими костями черепа, чтобы он мог смяться, пока головка плода идёт по родовым путям.

«Но ничего же страшного!» – думаем взрослые мы. Вот сейчас мы дадим ему мамину грудь… Он попробует её пригубить, у него ничего не получится, и он успокоится и уснёт. Так в целом и самая страшная боль – так, ничего, пустяк. Как только отпустит, так и хорошо.

Задумайтесь, насколько странно это звучит. Но такова правда.

Факт рождения – лишь начало долгого путешествия. И можно даже сказать, что это первое начало – первое из многих будущих. Ребёнку ещё только предстоит обрести самого себя в новом для него мире.

Кажется, что тут всё просто – ну вот мы родились, сейчас ещё чуть-чуть подрастём и превратимся в нормального ребёнка, а потом и во взрослого человека. Этот процесс кажется нам поступательным.

Но подумаем об этом иначе: родилось тело, внутри которого есть устройство, которое должно научиться этим телом управлять. Это устройство в нас, как нетрудно догадаться, – мозг.

Мозг ребёнка – это огромное множество нейронов. Их, как мы теперь знаем, почти в два раза больше, чем нейронов в мозге взрослого человека.

То есть мы рождаемся с избытком управляющих элементов, лишь часть из которых будет использоваться в дальнейшем, а остальным предстоит исчезнуть.

Вдумайтесь в это: если наш мозг – это мы, то где-то половину изначальных и потенциальных «себя» мы растеряем к моменту своего совершеннолетия.

Потом кто-то будет спрашивать: мол, а как мне понять себя, каков я настоящий? И сам этот вопрос в таком контексте звучит как минимум странно. Впрочем, это лишь один из множества парадоксов нашего «я». Так что держитесь крепче!

Сам наш мозг слеп, глух, нем – подставьте любое слово, всё будет правильно, – он расчётная структура, а вовсе не «чувствующий орган». Это легко понять, если представить, как он лежит в черепной коробке, скрытый ото всех внешних воздействий.

Через специальные отверстия в черепе – от центральных отделов мозга к поверхности тела – протянуты специальные кабели, которые способны получать сигналы и отправлять их обратно к органам тела. Эти кабели – черепно-мозговые нервы, спинной мозг со спинномозговыми нервами.

Всего у мозга 12 пар черепно-мозговых нервов – зрительный, обонятельный, лицевой, тройничный, блуждающий и т. д., – которые отвечают за иннервацию кожи головы и мимической мускулатуры, а также включают в себя детекторы фотонов, химических веществ и механических воздействий.

Через самое большое отверстие, расположенное в основании черепа, выходит спинной мозг. Он тоже скрыт – его «черепом» является внутренний канал нашего позвоночника, и от него, в свою очередь, отходит ещё 31 пара нервов.

Спинномозговые нервы образуют четыре сплетения: шейное, плечевое, поясничное и крестцово-копчиковое. Последние иннервируют соответственно шею, руки, брюшную стенку, ноги и таз – всё наше тело.

Всё это, конечно, детали, которые можно было бы просто опустить. Мне, однако, хочется показать, что уже на этом самом простом – анатомическом – уровне мы (то, что мы считаем собой) представляем собой своего рода вложенную в саму себя матрёшку:

• есть наше физическое тело со всеми его руками-ногами и внутренними органами;

• есть мозг, находящийся в теле и выполняющий роль расчётного центра, который управляет телом;

• и есть две системы, которыми он пользуется, – система ориентации во внешнем мире и система управления органами тела.

Проще говоря, наш мозг – это, по сути, процессор: какие-то сигналы поступают ему на вход, он их считывает, принимает те или иные решения, после чего даёт команду на выход – сделать то-то (моргнуть, рыгнуть, заорать и т. д.).

Надеюсь, что всё это звучит для вас пока не только плюс-минус понятно, но и складно. Проблема в том, что «складность» во всей этой системе – это не то, что дано младенцу от рождения, это та «складность» (функциональное состояние), которую ему ещё только предстоит «сложить».

Мозг пройдёт длительный и непростой процесс тренировки, чтобы научиться «понимать»:

• что сообщают ему его рецепторы, выдвинутые на поверхность тела или к поверхности оболочек его внутренних органов;

• как информация с этих рецепторов согласуется с теми задачами, которые должен решать организм, руководствуясь базовыми биологическими целями – выживание, социальность и размножение;

• какие его – нашего мозга – решения будут приводить к тому, чтобы, учитывая внешние и внутренние обстоятельства, реализовывать задачи, служащие достижению указанных конечных целей.

Думаю, что стоит чуть отвлечься от текста и продумать это. Представьте, в какой фантастически сложной ситуации находится мозг. Это, прошу прощения за каламбур, головокружительные трудности! И косвенным признаком этого является характер энергопотребления мозга.

Чем занят младенец на первом году жизни? Ест, спит, справляет нужду и пытается двигаться в пространстве своей кроватки. Много ли требуется энергии для создания «программного обеспечения» этой нехитрой деятельности? Вряд ли.

Но мозг младенца тратит на своё развитие 60% от всей энергии, получаемой с пищей.

К пятилетнему возрасту наш мозг будет есть уже лишь половину потребляемой нами энергии[30]. А во взрослом возрасте и вовсе – лишь 20%, то есть в три раза меньше, чем у младенца! Впрочем, даже пятая часть всей энергии, учитывая массу мозга в сравнении с массой нашего тела, – это, согласитесь, немало.

Итак, 60% энергии в первый год жизни ребёнка уходит исключительно на работу мозга. Куда же пошла эта прорва энергии?! На что она тратилась в таком гигантском и совершенно непропорциональном (на единицу массы) количестве?

На самом деле это не так трудно понять. Представьте на секунду, что учёные изобрели идеальный искусственный интеллект, который способен решить все проблемы человечества. При этом все аспекты жизни человечества теперь фиксируются и отправляются по каналам связи в этот искусственный «мозг» нашей цивилизации.

Что бы вы, будучи на месте этого «мозга», стали делать? С чего бы вы начали? Для начала нужно, наверное, понять, что именно значит вся эта поступающая непонятно откуда и о чём информация. По факту на мозг просто сыплются какие-то импульсы, подобно сводкам с фронта – причём с разных сторон, по разным каналам и с разными способами шифрования.

Надо как-то начать всё это анализировать… Но как? Если бы вы знали, что это за «фронт», кто с кем воюет и ради чего, то хоть что-то было бы вам понятно. Но напомню: сам по себе мозг – просто масса нервных клеток, он, по существу, ничего не знает и знать не может.

И тут нам на помощь приходят базовые биологические потребности, те, что мы привычно называем инстинктами. То есть мозг, совершенно не понимая, что именно происходит, не видя общей картины происходящего, имеет при этом предельно простой инструмент оценки данных:

• если какие-то данные свидетельствуют об удовлетворении ощущаемых потребностей – а мозг получает информацию как извне, так и изнутри организма (например, информацию о достаточном уровне кислорода и питательных веществ в тканях), – соответствующее поведение следует поддержать;

• если же какие-то данные свидетельствуют об обратном – о том, что с организмом, напротив, происходит что-то плохое (сигналы слишком интенсивные, резкие и инстинктивно воспринимаются как угроза), – то включаем режим «Тревога!» и помечаем такую внутреннюю ситуацию соответствующей меткой.

То есть первое время мозг просто учится сопрягать поступающие к нему данные с теми целями, которые определены в нём изначальными биологическими настройками. Но постепенно он начинает выстраивать иерархию сигналов по их, так скажем, близости к желаемым или нежелаемым собственным состояниям, которые тоже, в свою очередь, надо как-то понимать.

Можно сказать, что таким образом в мозге формируются цепочки фиксируемых закономерностей: если происходит такое-то событие (приходит такая-то информация), то, вероятно, случится то-то и то-то, а если это приведёт к тому или иному событию, то это создаст ситуацию для того-то, того-то и, возможно, чего-то ещё.

Именно таким образом – буквально в виртуальном пространстве гипотетических и взаимосвязанных вероятностей – в каждом отдельном детском мозгу возникает своя собственная система взвешивания сигналов внешней среды и внутреннего состояния организма.

Причём необходимо учесть, что даже самого этого разделения на что-то «внешнее» или «внутреннее» не существует: от всех рецепторов – внутренних или внешних – в мозг поступают просто сигналы, какие-то биты информации.

То есть мозг работает просто со множеством взаимозависимых вероятностей, и не более того. Каждая из этих вероятностей, взятая в отдельности, просто какое-то реле. Не мысль, не чувство, не желание, а лишь некий переключатель нервного напряжения, влияющий на другие.

Множество данных сыплются на вас, как из рога изобилия, а вы все их оцениваете, чтобы предпринять необходимые действия. Но какие? Да, ещё вы должны изучить, к каким последствиям приводят те или иные ваши шаги, какие приближают вас к целям, а какие нет.

В общем, это опять-таки такая же процедура:

• сбор информации и её соотнесение с другими данными;

• затем сопряжение того, что получилось в результате, с анализируемыми параллельно целями;

• далее выработка нового, условно говоря, плана действий и очередная проба.

И так раз за разом, раз за разом – пока не будет достигнут желаемый результат.

Интересно, о каких именно действиях вы сейчас думаете – какие решения принимает наш мозг в первый год жизни? В самом деле, все они настолько незначительны по нашим нынешним масштабам, что даже как-то неловко серьёзно о них говорить…

Захватить губами сосок – работа. Выдавить накопившуюся жидкость из мочевого пузыря или жижу из толстой кишки – работа. Отрыгнуть избыток пищи, повернуть затёкшую руку или ногу, схватить что-то, закричать от дискомфорта в области живота – разные типы работ.

Вроде бы всё предельно просто, но только если вы не знаете, как это работает. Далеко не сразу ребёнок понимает, что эти штуки, которыми он пользуется, для того чтобы что-то хватать или перемещать своё тело в пространстве, – не просто какие-то инородные предметы, а части его тела.

То есть даже в этих совершенно очевидных для нас вещах ему только предстоит разобраться. Изначально же для нашего мозга наши же собственные руки и ноги – это просто неудобные палки-хваталки. Чтобы сделать их по-настоящему своими, ребёнку предстоит включить их в общую «схему тела», которая расположится в теменных долях мозга.

Пока же жизненные цели ребёнка определены лишь кормлением, они в самом деле, как объяснял ещё Зигмунд Фрейд, сосредоточены на области рта и языке[31]. Все же остальные раздражители, которые ребёнок ощущает своим телом, для него лишь неразличимый шум.

Чтобы начать что-то различать в этом шуме, его интересы должны выдвинуться за пределы кормления. Пока же они определены лишь питанием – его мир им и ограничен, а чтобы обнаружить в этом мире что-то больше, его мозгу потребуются новые задачи, его собственное новое беспокойство.

Постепенно, по мере вызревания мозговых структур, ребёнок всё внимательнее вглядывается в мир[32].

Он видит овалы с определённым соотношением вертикальных и горизонтальных линий, слышит повторяющиеся монотонные звуки. Он ещё не знает, что этот овал – лицо, а звуки – колыбельная песня. Впрочем, поскольку это как-то связано с питанием и позволяет ощутить безопасность, то и этого понимания ему оказывается достаточно.

В мозге происходит бесконечное челночные движение внутреннего внимания: словно бы мозг постоянно пингует, спрашивает своё внутреннее состояние о том, нет ли в нём каких-то напряжений и дискомфорта, а обнаружив их, пытается сделать хоть что-нибудь – вдруг сработает?

Весь мир ребёнка – это отношение удовольствий и дискомфорта, затем каких-то действий и последующего удовольствия или дискомфорта, и тогда – снова действий…

Очень надеюсь, что вам ещё не наскучил этот разговор, потому что мы уже практически сказали всё, что можно сказать о самом настоящем, о нашем реальном, базовом, фундаментальном «я». В современной нейробиологии его ещё называют «интрорецепторным эго»[33].

Рис. 4. Островковая доля, или островок Рейля

Мы пришли в этот мир как телесное, интероцептивное, «физиологическое я». Того сознания, которое сейчас производит наш мозг, у нас ещё не было. Но откуда оно в таком случае возникло?

До этого рокового момента – возникновения худо-бедно осознанного нами «я», – который меняет буквально всё, мы накапливаем другую память – физиологическую, сенсорную, функциональную. Что это за память такая?

Начнём с простого: всё, что мы воспринимаем как действительный, окружающий нас мир, есть продукт нашего с вами индивидуального мозга, картинка, которую он создаёт. Оглянитесь вокруг. Да, вот это всё…

Не в том смысле, что мы находимся в некой специально созданной виртуальной Матрице сестёр-братьев Вачовски. Реальный мир на самом деле, надо полагать, существует. Но каков он?

Очевидно, что он сильно отличается, например, от мира летучей мыши, использующей эхолокацию, или даже вашего домашнего питомца. Какой образ мира более правильный – наш или их? Да и можем ли мы вообще говорить в этом случае о «правильности»?

Воспринимаемый нами мир – лишь образ, который возникает в обученном мозге. На мозг новорождённого обрушивается нечленораздельный гул реального мира. Но постепенно, параллельно с процессом миелинизации[35] различных отделов мозга, малыш учится дробить этот гул на отдельные блоки – очертания предметов, звуки, запахи, вкусы и тактильные ощущения.

Но эти образы, создаваемые нашим мозгом за счёт дробления общего гула раздражителей на отдельные части – не есть прямое отражение реального мира. Прежде мне было трудно это объяснить, показать на пальцах, но теперь у нас есть хороший пример – искусственный интеллект.

Посмотрите на созданные искусственным интеллектом картинки – как вы думаете, он умеет видеть? Нет, он их даже не рисует, а создаёт. И делает он это точно так же, как, например, наш мозг делает сновидения. Эти «изображения» создаются абстрактными вероятностями – «весами» нейронной сети.

Те образы, что мы «видим», – это субъективный эффект, возникающий, когда одна нейронная сеть мозга считывает состояния другой – в зрительной коре мозга. По сути, это своего рода «мысли о мыслях», о которых говорит один из ведущих философов сознания Дэвид Розенталь[36].

Итак, много-много нервных клеток нашего мозга воспринимают различные единичные стимулы из внешней среды. По ним, словно по хлебным крошкам, в нём и строится образ реальности. Всё детство наши нейросети долго и упорно создают карту мира – набор автоматизмов для последующего предиктивного кодирования.

Поэтому, будучи взрослыми, мы, по сути, уже толком не видим, не слышим, не чувствуем то, что происходит на самом деле. Мы всё это когда-то уже научились видеть, слышать и чувствовать. Поэтому наш мозг не тратит силы заново, а просто воспроизводит прежние шаблоны. И он делает это на всех уровнях – восприятия, движения, поведенческих реакций, а затем и мышления, чувств.

Давно ли вы видели, как кружат пылинки в луче солнечного света? Я помню это совершенно отчётливо – сижу на полу в квартире бабушки и дедушки и смотрю на узкую полоску света, льющегося через проём оконных штор.

Думаю, что-то подобное было и в вашем опыте. Но давненько же, правда? А что, пыли стало меньше? Нет, просто в детстве, когда ваш мозг только учился видеть, он обращал на неё внимание. Теперь он просто игнорирует этот «визуальный шум» за ненадобностью.

Понимаю, что это достаточно фантастично звучит, но дело обстоит именно таким образом.

Рис. 5. Совпадение реакции мозга на зрительные раздражители

Где-то в возрасте одного года, когда мы переходим от ползущего состояния к прямохождению, пространство нашего действия существенно расширяется. Наш мозг словно бы ждёт этого момента – едва мы оказываемся на «своих двоих», как вдруг сумасшедшим образом ускоряется нейрогенез.

На изображении, хотя и в несколько схематичной форме (эти работы были проведены ещё в 50–60-х годах ХХ века), представлена динамика роста нейронных окончаний у новорождённого и младенца одного, шести месяцев, а также двух и четырёх лет (см. рис. 6).

Рис. 6. Динамика роста нервных окончаний нейронов головного мозга ребёнка в зависимости от возраста

В течение первого года разрозненные нейроны словно бы ощупывают друг друга, а в год начинается буквально взрывной рост дендритных отростков. Будто бы проснулась огромная агентурная сеть, пребывавшая до сих пор в подполье! Но в конспирологии здесь нет нужды.

• Во-первых, сама возросшая физическая активность ребёнка обеспечивает этот нейрогенез за счёт нейротропного фактора, связанного с двигательной активностью (и во взрослом возрасте после спортивных занятий у нас также улучшается наша способность к интеллектуальной работе и запоминанию).

• Во-вторых, ребёнок получает огромный новый опыт, связанный с обретённым навыком перемещения «на своих двоих»: он не только больше двигается, но и до большего количества объектов может дотянуться. Его жизненная среда оказывается куда более разнообразной в сравнении с кроваткой и манежем.

• В-третьих, этот спонтанный рост нейронных отростков, по сути, лишён какой-то цели. Мозг просто создаёт нейронную сетку для обработки большего числа раздражителей, а там что будет нужно, тем мы и воспользуемся. Поэтому в год-два ребёнок пробует всё, что можно и нельзя. Всё тут же отправляется на анализ – тактильный-осязательный, проприоцептивный, вкусовой, обонятельный, динамический и т. д.

Нейроны ребёнка не знают, какие связи из тех, что вот так спонтанно возникли, среагируют на реальность. Поэтому они создаются с огромным запасом, клетки связываются друг с другом во множестве случайных комбинаций.

В возрасте трёх лет начнётся обратный процесс – прореживания нейронных связей. Те из них, что не были востребованы окружающей средой, подвергнутся «синаптическому прунингу»[38], [39].

Таким образом, мы видим невероятное преобразование мозга ребёнка, он постоянно меняется. Но следовательно, и реальность, в которой живёт ребёнок, – это калейдоскоп впечатлений.

У нас нет ощущений, переживаний или даже мыслей, которые бы не производились конкретными нейронными ансамблями. И любое психическое состояние – это активизация какого-то из них.

Можно сказать, что наша «осознанность» – это что-то вроде электромагнитного поля, которое возникает, когда есть электричество. Если же нейроны безмолвствуют, нет и этого поля, и соответствующего переживания на субъективном уровне.

Остаётся только удивляться тому, как ребёнок вообще способен сохранить хоть какое-то здравомыслие в мире, который на протяжении первых его трёх лет множество раз до неузнаваемости меняется.

Одно из моих любимых высказываний нашего выдающегося физиолога Алексея Алексеевича Ухтомского звучит так: «Мир таков, каковы мои доминанты».

Может показаться, что профессор Ухтомский лишь повторяет мысль, высказанную до него Артуром Шопенгауэром. Но у великого философа нет той грандиозной, откровенно говоря, связи между «мной» и «моим миром», о которой прямо говорит физиолог.

Думаю, что значительная часть моих читателей разделяет общую идею о том, что есть некий «объективный мир». Но то, как мы его воспринимаем, каким мы его видим, каков он для нас, – это наша собственная, индивидуальная версия «объективного мира».

Это вполне логично. В противном случае был бы невозможен знаменитый «скандал в философии», о котором с печалью говорит Иммануил Кант. В самом деле, за тысячелетия философия не создала ни одной сколько-нибудь серьёзной доктрины, которую разделяли бы все философы.

Вроде бы мир один, а у каждого своя картина этого мира. Это трагично, ведь значит, мы совершенно одиноки.

Вы видите закат, он кажется вам удивительно прекрасным, но вы не можете разделить это своё знание ни с кем другим. Да, он может сказать, что «закат неплох», но это будет его ощущение, а не ваше. Вы можете поделиться знанием, но не опытом.

Что же добавляет к этой большой «маленькой трагедии» физиолог Ухтомский? Он говорит нечто большее и, честно говоря, куда более трагическое.

Дело не в том, утверждает он, что каждый из нас воспринимает мир по-разному, а в том, что мы вообще не воспринимаем, мы создаём наш мир. Каждый из нас буквально по своему образу и подобию создаёт свой мир – вот о чём говорит физиолог.

И сейчас этому есть дополнительное основание. Профессор ряда университетов – Калифорнийского в Лос-Анджелесе, Массачусетского технологического института, Ирвинского и др. – Дональд Хоффман провёл множество удивительных экспериментов и, будучи эволюционным психологом, пришёл к точно такому же выводу[40].

Хоффман показал, что эволюция, вопреки нашим представлениям, не является вопросом «развития», как мы его понимаем – мол, всё развивается от примитивного к сложному, от «плохого» к «хорошему» и т. д.

Эволюция, резонно утверждает Д. Хоффман, вовсе не устремлена к некой истине, не пытается создать тот способ познания мира, который был бы «правильным», «идеальным», единственно «верным». Нет, она просто обеспечивает организмам приспособленность в соответствии с их биологическими потребностями.

Профессор Хоффман в своей знаменитой лекции на TED шутит: «Мы провели тысячи эволюционных тестов со множеством разных случайно выбранных сред. Некоторые организмы видели всю реальность, другие – только часть, а иные не видели ничего. Как думаете, кто выиграл? Не хочется вас огорчать, но почти во всех тестах – организмы, которые не видели никакой реальности, но были нацелены на приспособленность».

То есть мир для нас мог бы быть совершенно другим в нашем восприятии – возможно, без времени и пространства, света и звука, запахов и вкуса, – и это ничего бы для нас не изменило. Мы бы даже не поняли, что что-то не так. И не исключено, что мы бы чувствовали себя лучше.

Трудно принять это на психологическом уровне, но правда в том, что реальность никак не зависит от наблюдателя – как яблоня не зависит от яблока. И даже в большей степени.

Это проблема наблюдателя, что он что-то воспринимает, а что-то нет, что-то «укладывается» у него в голове, а что-то вызывает ощущение парадокса или противоречия. Реальность тут ни при чём.

Стоит нам хотя бы на миг забыть о том, что мы с вами «Венец Творения», и перестать тянуть на себя одеяло гипотетической исключительности, как сразу становится очевидно: наша модель мира – хоть по общим для всех людей показателям, хоть по индивидуальным каждого из нас – не имеет никакого отношения к подлинной реальности.

Довольно тонкий нюанс, но представьте…

В одном случае мы собираем некий натюрморт и просим двух художников его нам нарисовать. В другом случае мы берём два набора одного и того же игрушечного конструктора наподобие какого-нибудь «Лего» и даём его двум разным людям, не уточняя при этом задание. Так что первый, например, создаёт из элементов этого конструктора коня, а второй – строит букву «А».

Вроде бы и в том, и в другом случае один набор исходных данных:

• но в случае натюрморта речь идёт об одном и том же мире – о натюрморте, который лишь изображён по-разному;

• в случае же эксперимента с конструктором – каждый из его участников собирает что-то принципиально своё (кроме коня или буквы этим «нечто» может быть вообще что угодно).

Да, два наших художника могут поспорить о мире, но мы точно уверены, что они спорят об одном и том же «натюрморте». Но о чём спорить тем, кто создал свою реальность в соответствии со своим личным намерением, в соответствии со своими потребностями? Их вообще ничего не объединяет! Вот уж воистину одиночество.

Впрочем, пока нам один год, едва став на ноги, мы не осознаём этого – мы, к сожалению, даже не помним, каким мы тогда воспринимали наш мир. Известно только, что наш мозг, работая по принципу обучения глубоких нейронных сетей, построил какое-то, в достаточной степени функциональное представление о нём.

Да, у любого человеческого мозга есть определённые базовые настройки, как у любого животного – кто-то видит мир монохромным, а кто-то цветным, у кого-то всего три базовых цвета, а у кого-то больше того.

То есть у нас есть определённый, как я говорю, опираясь на работы моего выдающегося учителя Льва Марковича Веккера, какой-то специфический «способ существования» – время, пространство, модальность и интенсивность[41].

Но это только способ. Вы можете плыть кролем или брассом, движимые течением или, например, по-собачьи. Но можете и как рыба, или как корабль, или как подводная лодка – всё это разные способы плыть. Способ сам по себе не так важен: если вам удобно, то этого достаточно.

Нам сейчас это трудно понять, ведь мы буквально прошиты логикой языка, который мы использовали в общении с другими людьми, выучивших нас этому трюку.

Язык – это, по сути, знаковая сетка, которая обозначает явления, важные для соответствующей социальной группы. В нашем языке есть только те слова, которые зачем-то в нашем обществе используются, несут на себе какую-то определённую функциональную нагрузку.

Например, нас обучили определённым цветам – помните детские игры с классификацией разных предметов по цвету или пирамидки из цветных бубликов? Наш мозг научился именно этим цветам, ведь нас на них буквально дрессировали – учили находить и называть.

Представители других культур видят другую цветовую гамму. Например, в английском нет слова «голубой» (есть «светло-синий»), а потому оттенки синего такой мозг считывает хуже[42]. То есть если бы нас не нашпиговали соответствующими словами, то мы бы плохо идентифицировали те цвета, которые сейчас видим с предельной отчётливостью.

Или другой пример: нас учили числам, и мы научились воспринимать предметы в их количестве. Но представьте себе, что нас бы учили, например, не считать объекты, а видеть объём, который они занимают в пространстве.

Поверьте, мир, который предстал бы перед нами в этом случае (воспроизводился бы внутри нашего мозга как зрительный образ), выглядел бы для нас совершенно иначе. Но мы обучены числом, и потому другой способ моделирования мира нам недоступен, мы даже представить себе не можем, как бы это «выглядело».

А ведь ещё каких-то несколько тысяч лет назад люди и знать не знали ничего про цифры. И неужто вы думаете, что, заходя в пещеру, они наблюдали там определённое число своих сородичей, а не какую-то «массу»?..

Впрочем, «прошивка» языком нашего мозга пока только начинается. Играя со взрослыми «в слова», мы даже не понимали, что происходит. А происходило вот что: наш мозг, его нейронная сетка обучалась каким-то образом реагировать на поведение других людей, приспособляться к нему.

Рис. 7. Зона распределения центральных корковых анализаторов по поверхности больших полушарий мозга

Итак, мы теперь знаем, что мир, с которым мы имеем дело, – это наш собственный, сделанный нами, нашим мозгом, по нашим собственными меркам и лекалам образ. Но знаем мы теперь и другое – самой жизнью мы были выучены воспринимать этот мир именно таким.

Тот язык, та культура, те игры, в которые с нами играли в детстве, тот образ жизни, который вели наши родители и воспитатели – и создали именно такой наш мир – такой, каким мы его воспринимаем.

То есть, даже если бы наш мозг и был хорошим детектором реальности, сама реальность, в которой он находится, фиктивна. Это реальность, которой обучают друг друга члены нашей социальной группы. То есть, по существу, она условная, наведённая на нас.

Оглянитесь вокруг – что вы видите? Какие звуки до вас доносятся? Это не настоящее. То есть там, вокруг вас, вероятно, что-то есть, но то, каким вы это видите, воспринимаете, как вы об этом думаете, – фантазм.

Причём даже не ваш фантазм, а тех людей, которые вас взрастили. Но им он тоже не принадлежит, он ничей – просто так сложилось за множество тысячелетий существования общечеловеческой культуры и несколько столетий нашей собственной.

Мир каждого из нас – это как осколок огромного зеркала, в котором почему-то и как-то, под действием совершенно случайных факторов, без всякой специальной цели и смысла возникает-отражается гигантское строение бесчисленных культурных практик.

Мы привыкли думать, что у всего в мире есть какая-то цель, какая-то устремлённость, какая-то миссия, какой-то смысл. Что мы постепенно движемся к чему-то ради чего-то – к «лучшей жизни», «развитию», «спасению», «избавлению от страданий».

Но если мы только позволим себе осознать те следствия, которые с неизбежностью возникают из этого анализа, то становится совершенно очевидно: это не так. Нет цели, нет смысла, нет задачи.

Нет, дело не в том, что этих «штук» не существует вовсе, а в том, что сами эти слова – «цель», «смысл» и всякое другое слово, которое сущностно связано с понятием «развитие», – бессмысленны.

Выдающийся современный русский философ Фёдор Иванович Гиренок ещё до Анила Сета назвал нашу с вами – человеческую – реальность «взрывом галлюцинаций»: «Человек живёт в мире призраков, а не тел; есть сон как психологическая реальность, а ещё есть сон как форма жизни человека»[43].

Но какова в таком случае подлинная реальность? Есть ли она? Знаем ли мы хоть что-то о ней? Вопрос кажется почти ужасающим…

Однако, если вы сможете продолжать продумывать эту мысль, вы зададитесь куда более серьёзным и куда более важным вопросом: «А что тогда я сам, если даже мир, который я боюсь потерять, лишь моя грёза?»

Наше, как нам кажется, «восприятие мира», – а на самом деле лишь психическое состояние, – только модель, созданная нашим мозгом с помощью химер времени, пространства, модальностями и интенсивностями.

Один из моих учителей – Лев Маркович Веккер, автор теории сквозных психических процессов, – возможно, самый значительный и самый недооценённый психолог ХХ века. И уж тем более мало кто знает, какая мысль определила всё научное творчество Льва Марковича.

Тогда ему было всего лишь 10 лет… Маленький мальчик Лёва сидел на подоконнике ленинградской квартиры, смотрел на прохожих, идущих по улице, и в этот момент осознал величайшую загадку наших отношений с миром.

«Я могу видеть этих людей, да и саму эту улицу, – думал он, – благодаря отражённому от них свету. Этот свет попадает мне в глаза, и это физическое явление. Затем мой мозг создаёт зрительный образ – это уже психический процесс, он происходит в мозге. Где находится этот образ? Очевидно, что внутри моей головы. Но почему я вижу эти объекты перед собой?!»

Эта мысль затем легла в основу грандиозной научной теории, созданной Львом Марковичем о мире психической реальности. Понятно, что фундаментальный инсайт, который получил 10-летний Лёва, связан с уловкой эволюции и служит нашему приспособлению: чтобы выживать, мы должны видеть мир вокруг себя. Но где находится то, что мы «видим»?

Да, все эти прекрасные закаты и лучшие творения живописцев, пение птиц и музыка гениальных композиторов, глаза любимого человека и улыбка нашего ребёнка – всё это создано нашим мозгом и всегда находится только в нём. Но что тогда мы видим на самом деле, если не самих себя?

Именно так – не мир, а самого себя.

Платон устами Сократа прекрасно говорит об этом в «Федре»: «Влюблённый любит, но не знает, что именно. Он не понимает своего состояния и не умеет его выразить; наподобие заразившегося от другого глазной болезнью, он не может найти её причину – от него утаилось, что в возлюбленном, словно в зеркале, он видит самого себя».

Получается, что мой мир – это, по сути, проекция созданного мною самим образа на экран реальности, как бы я сам, вывернутый наружу. Мир – лишь экран, в котором мы видим самих себя.

Что ж, тогда понятно, почему мы осознаём себя через этот мир и, по сути, идентифицируем себя с ним. Да и формула А. А. Ухтомского – «мир таков, каковы мои доминанты» – открывается во всей своей полноте.

Разделённость между мной и действительной реальностью куда глубже – настолько глубока, что я её даже не осознаю. Мир кажется мне реальным, но это лишь иллюзия, ведь это я сам, смотрящийся в созданный мною образ.

Мир просто есть, и мы есть, но мы приписываем ему свой образ себя – «мой мир таков, каковы мои доминанты». Не он причина нашего беспокойства или наших страданий, а мы сами. Не то чтобы мы были в этом виноваты, но таково реальное положение дел.

Как вы понимаете, мы подошли к фундаментальному вопросу о собственном бытии, но не будем с ним торопиться. Пока зафиксируем лишь то, что в результате наших размышлений мы обнаружили наше второе, после «физиологического», – «онтологическое я».

Онтология отвечает на вопрос, что такое мир, и, конечно, это один из ключевых вопросов всей философии. Вот мы видим перед собой, например, дерево, но что это? Какова его природа? Что делает дерево деревом – какие характеристики или сущности?

При внешней простоте этих вопросов – «ведь всё же очевидно» – за ними скрывается целая бездна. Мы имеем некое представление о мире, и, как мы видим, оно создаётся нашим мозгом под задачи, которые он решает. А что такое мир сам по себе, по ту сторону наших представлений?

Мы можем думать, что, какие бы представления мы о нём ни строили, какой-то «плюс-минус такой» он там – по ту сторону наших рецепторов и мозга – существует. Но даже мы, с нашим мозгом и его галлюцинациями, наткнулись на множество совершенно парадоксальных вещей, например:

• мы, на самом деле, не понимаем микромир, мы не можем себе его даже представить, а то, что он описывается квантовой механикой математически, – это просто доказательство, что он есть, а не то, что он нам действительно понятен;

• то же самое и с устройством Вселенной – мы ещё как-то можем объяснить феномен «чёрных дыр», хотя их и невозможно увидеть, но вот «тёмная энергия», объёмы которой, судя по всему, несопоставимо больше всего, что нам известно, – это пока абсолютная загадка;

• наконец, мы даже не понимаем, что такое наш собственный генетический код, – вроде бы на биохимическом уровне всё можно объяснить, но как всего лишь из трёх миллиардов молекул (аденина, гуанина, цитозина и тимина), составляющих ДНК человека, получаются миллиарды индивидуальностей, и это при том, что 99% нашего генома одинаково у всех людей, – загадка.

Не думайте, что всё это какие-то абстрактные научные проблемы, которые не имеют к вам никакого отношения: вы, как и я, и любой человек, – мы все живём в мире, который даже не можем себе представить. Эволюцией наш мозг совершенно не был к этому подготовлен, да и задачи такой не стояло.

Каждый миг – если вообще есть время, а не иллюзия временности – всё это происходит: вы буквально своего рода «сгусток» квантовой и тёмной энергии, и это только на физическом уровне, насколько мы вообще можем о нём судить.

Биологически – вы сложная, самопрограммируемая, самонастраивающаяся система. На уровне мозга – вы гигантский вычислительный центр, который производит самый удивительный «кинофильм» о мире и вас самих, но выдуманный – от начала и до конца, – как и любой фильм.

А если мы зададимся ещё одним вопросом – о чём ещё мы даже не знаем, что мы этого не знаем? И да, я даже не буду спрашивать вас о том, что такое вы. Просто ответьте: что такое – дерево? Даже если вы попытаетесь, вы сразу окажетесь в ловушке.

Так что да, философия не справилась с решением вопроса о бытии. Да и не могла справиться. Однако мы с вами этим бытием, судя по всему, обладаем, порождены им. Не потому, что мы мыслим, как считал Рене Декарт. Нет, наши мысли ничего не доказывают – возможно, это просто сон какой-то машины. Мы можем лишь гипотетически предполагать, что мы есть.

А то, что мы видим, воспринимаем мир вокруг себя, – это, на самом деле, не мир, а наше «онтологическое я». Его невозможно изъять из нас, а нас – из него. Мы с ним как две стороны одной медали, что нам наглядно объяснили Умберто Матурана и Франсиско Варела.

Вам и мне кажется, что вокруг нас «внешний» мир, но это лишь иллюзия. Мир, в котором вы живёте, невозможен без вас, как, впрочем, и вы без него. Вы с ним неразрывны. Но если он, как мы уже выяснили, иллюзорен, а при этом и невозможен без вас, то вы – на этом уровне своего «онтологического я» – тоже иллюзия.

Именно об этом говорит основатель экзистенциального психоанализа, или, как его ещё называют, Dasein-анализа, Людвиг Бинсвангер[44].

Соединив в своём подходе философию Мартина Хайдеггера и психологию Зигмунда Фрейда, доктор Бинсвангер повторяет, по сути, формулу Ухтомского, конкретизируя её до трёх составляющих:

• окружающий нас мир (Umwelt), где всё, что мы воспринимаем, исключительно наше производное и в этом смысле мы сами, и об этом «я» мы сейчас говорили;

• мир, который мы разделяем с другими людьми (Mitwelt), – это мир социальности, который также представляет собой нас – нашу личность, о чём мы поговорим в следующей главе;

• наконец, предполагает Людвиг Бинсвангер, есть ещё и третий мир – экзистенциальный (Eigenwelt) – мир нашего внутреннего самосознания, очередь до которого дойдёт чуть позже.

Но что это ещё за два дополнительных мира – социальный и экзистенциальный, – которые даны нам как наши «личность» и «сознание»? Что ж, попробуем понять, что это такое…

Все процессы, которые мы рассматривали в первой главе, идут в нас параллельно. С каждым днём нашей жизни, с каждым месяцем, а тем более годом всё более сложноорганизованными, интегрированными становятся все три наших базовых «я»: физиологическое, онтологическое и социальное.

Начинается наше «социальное я» с того самого лица, которое ребёнок первым различает среди других. С мамой, папой – в зависимости от того, кто за нами ухаживает, – у нас возникает первое «социальное отношение». Но не с «мамой», или «папой», или кем-либо ещё, а именно с лицом.

Мы с вами невероятно социальные существа. У этого, конечно, есть свои минусы – конкуренция, борьба за место в иерархии, жажда власти.

Но судя по всему, именно наша «недоношенность» и, соответственно, долгое детство и полная зависимость от других людей в значительной степени и сделали нас людьми.

Раньше об этом можно было говорить лишь гипотетически, но сейчас, благодаря исследованиям, проведённым под руководством Эстер Херрманн и её учителя Майкла Томаселло, возглавляющего Институт эволюционной антропологии Макса Планка, это практически не вызывает сомнений[45].

Что же выяснили Херрманн и Томаселло? Они использовали обширную батарею когнитивных тестов применительно к детям не старше двух с половиной лет и двумя группами наших ближайших «родственников» – шимпанзе и орангутанами – того же возраста.

В результате было обнаружено, что и дети, и шимпанзе обладали очень схожими когнитивными навыками при решении задач, связанных с физическим миром (орангутаны чуть-чуть отстали от тех и других).

Но вот по части социальных задач, прежде всего связанных с «социальным подражанием», человеческие детёныши оставили всех своих эволюционных родственников далеко позади (см. рис. 8).

Рис. 8. Результаты, полученные в исследованиях М. Томаселло и его коллег

На приведённых графиках хорошо видно, что когда людям и шимпанзе одного возраста нужно было решать физические задачи, то и те, и другие справлялись в 68% случаев (орангутаны только в 59%).

Однако, когда задачи касались социальных ситуаций, наши – человеческие – дети оказывались правы в 74% случаев, а оба вида обезьян справлялись в два раза хуже (33–36% случаев).

Есть устойчивый мем, что, мол, обезьянничать – это что-то повторять за другим. Но как выясняется, правильно говорить – не обезьянничать, а человечничать, потому что именно детёныш человека на голову обыгрывает в этом любую обезьяну.

Теперь остаётся сравнить значение этой способности: прочие приматы еле-еле выживают в нашем дивном мире, спасаются в заповедниках, а мы – покорили всю планету, создали государства и культуру, отстроили мегаполисы и собираемся лететь на Марс.

Если вы спросите любого антрополога, в чём причина этого нашего успеха, то он, полагаю, будет говорить о языке, если культуролога – то о письменности. И всё это будет правдой. Но что есть способность осваивать язык, если не социальное подражание?

В среднем к трём годам малыш использует уже 500–800 слов, а к четырём должен знать около 1000–1500 слов. Сначала ребёнок не воспринимает обращённые к нему слова в том их качестве, к которому мы привыкли. Ребёнок реагирует на сам звук голоса – на «музыку слов», – как на и на любые другие звуки.

То, что это не просто звуки, а именно «слова», ребёнок не понимает. Ему и в голову не приходит, что эта «музыка» что-то обозначает – имеет какой-то смысл, что-то подразумевает, несёт в себе, – он в раннем детстве ещё не в курсе.

Сначала по мере наших «языковых познаний» срабатывает вот какой механизм: взрослые употребляют одни и те же слова, как правило, в схожих ситуациях. Получается, что определённые слова к определённым ситуациям как бы прикреплены, являются их частью. Поэтому в этих ситуациях ребёнок и начинает сначала производить похожие звуки – подражать.

Пока это для его мозга просто часть соответствующей ситуации – как вкус у еды, а тут звуковое сопровождение. Когда же взрослый не произносит нужного слова в соответствующей ситуации, ребёнок сам дополняет её недостающим звуком.

Как эхо, он пародирует взрослых, выполняет за них ту работу, которую они в данный момент почему-то не сделали. Раньше сами звучали при этом действии, а теперь не звучат – надо это поправить! Этот период развития в детской психологии называется этапом «эгоцентрической речи».

Впрочем, ребёнок достаточно быстро начинает понимать, что, издавая те или иные звуки, он может не только дополнить ситуацию, но и повлиять на происходящее. Например, он спонтанно произносит звук «мама», и вот известное ему лицо уже тут как тут. Или он что-то кричит, а ему тут же предлагают определённую еду.

То есть оказывается, что словами можно орудовать, как палкой какой-нибудь. Поорудовал ими – и на тебе ожидаемый эффект!

И я отнюдь не случайно использую не самое благозвучное слово – «орудовать». Дело в том, что выдающийся психолог Лев Семёнович Выготский так и объяснял функцию слов в жизни ребёнка – они являются его «орудиями»[46]. Слова становятся именно тем «орудием», которое превратит ребёнка из обычного примата в человека, обладающего сознанием и мышлением.

Используя этот инсайт или, как бы теперь сказали, лайфхак, ребёнок приходит к ещё одному очень важному для него открытию: оказывается, если произносить вслух те или иные звуки, то ему и самому легче справиться с ситуацией. Иногда это даже выглядит так, будто бы ребёнок сам себе даёт команды: «Маша варит кашу», «Андрей идёт гулять», «Слава рисует карандашом» и т. п. Но это не совсем так.

Дело в том, что когда в вашем мозге запечатлён комплексный образ ситуации, любой из его элементов может, как адрес в командной строке компьютера, вызвать к работе весь соответствующий нейрофизиологический паттерн (этот феномен Иван Петрович Павлов и назвал «динамическим стереотипом»).

То есть вы в три года говорили себе, например, «надо рисовать» – вы помогали своему мозгу активизировать те нейронные сети, которые позволяют вам управиться с карандашами и бумагой, обнаружить перед собой соответствующие объекты, найти подходящее для рисования место, занять нужную позу и т. д.

С помощью этих «эгоцентрических» слов мы буквально помогали себе достигать желаемого результата. Этот эффект можно было бы даже назвать «самоинструкцией» или «самопрограммированием», но с той только существенной оговоркой, что это «само» мы пока в себе ещё не видели, не ощущали и не обозначали.

У нас, понятное дело, уже имелись к этому времени и «физиологическое я», и какое-то худо-бедно сформированное «онтологическое я». Но всё это пока ещё вовсе не было тем «я», которое мы ощущаем в себе сейчас – как свою собственную осознанную индивидуальность.

Ведь что такое «личность» или «я» в нашем субъективном самовосприятии? Это всегда какая-то противопоставленность: вот есть «я» – как субъект, как некая позиция в пространстве бытия, а вот всё остальное – мир, другие люди, обстоятельства.

До трёх лет, когда у ребёнка происходит это пропитывание своего внутреннего пространства языком, присваивание себе языка как чего-то собственного (психологи говорят «интериоризация внешней речи во внутреннюю»), он ещё сам как бы растворён в мире – не ощущает этой границы.

У нашего же «я» всегда есть граница, некий зазор между «мной» и «не мной».

Но когда вы младенец, то о какой границе может идти речь? Да, мы – взрослые – её видим: вот младенец, а вот – то, что его окружает. Но для младенца это не так, потому что он пока сам внутренне не противопоставлен миру, не встал как бы напротив него, перед ним.

«Физиологическое я» вроде бы имеет границы, но это только так кажется – нам, взрослым, и «онтологическое я» тоже безгранично. Да, уже нашими – взрослыми – мозгами мы эту границу видим совершенно отчётливо, но не когда мы были детьми.

Малыш живёт в парадигме «Вижу цель – не вижу препятствий!». И мы бегаем за ним, как только он встаёт на ноги, как угорелые – только бы он не снёс что-то, не упал где-то, не забрался куда-то, откуда сиганёт головой вниз. Постоянно надо следить, чтобы он не тянул себе в рот что ни попадя, не засунул себе чего-нибудь в нос, не уронил что-то, на себя не вылил…

Нет у ребёнка этой «границы»: всё, что он видит, чувствует, воспринимает, – всё это в каком-то смысле уже он сам, его «онтологическое я».

Но в какой-то момент эта граница появляется… В какой же? Откуда? Как?! И вот мы подошли к самому главному – явлению нашего Self, обнаружению нами нашего личного «я». И это его явление будет происходить, что вполне логично, на главном для нас пространстве – пространстве социального.

Не зря мы столько с вами сейчас говорили о словах… Потому что «я» – это тоже слово. Ясное и понятное, очень простое – в одну букву, – единственное в своём роде. Есть ещё, конечно, вспомогательные однобуквенные слова – предлоги, союзы, частицы и междометия, – но все они, так сказать, ни о чём.

Впрочем, краткость – не единственная уникальная особенность, свойственная слову «я». Удивительно в этом слове его значение, и вовсе не потому, что мы никак не можем найти его денотат (обозначаемый этим словом предмет), а потому, что он инвариантен.

Задумайтесь: и вы, и автор этих строк, и все известные вам люди пользуетесь этим словом – словом «я» – для обозначения самих себя. Более того, и вы, и все другие люди идентифицируют себя с этим словом, считают его в каком-то смысле самим собой.

Разве это не странно? Казалось бы, нет ничего более уникального, чем это наше «я» – так свою уникальность именует каждый конкретный человек. Но как может уникальность определяться абсолютно универсальным словом? Странно.

Ещё куда более странно то, как мы осознали, что мы – это «я». Когда нам говорили «кукла», «машинка», «игрушка», «тарелка» – мы видели перед собой какой-то предмет или происходило какое-то действие – «встаём», «идём», «поём» и т. д.

Но слово «я» никогда не звучало в нашем мире в отношении нас. Да, мама, возможно, говорила: «я тебя люблю», «я устала», «я не буду с тобой разговаривать». Папа говорил: «я пришёл домой», «я тебя сейчас затискаю», «я кому сказал?!».

То есть ребёнок хорошо знает это слово – «я», но оно всегда для него обозначает кого-то другого. Как он может использовать его по отношению к самому себе?

Его называют по имени, ему говорят «ты», «тебе», «с тобой» и т. д., про него говорят – «он», или опять-таки используют конкретное имя – Маша, Андрей, Слава. И он точно так же, как эхо, может произносить своё и чужие имена – Маша, Андрей, Слава, – говорить кому-то – «ты», «тебе», «с тобой» и т. д.

Но ему не говорят: «Ну как сегодня я спалось?»

Это даже звучит как какой-то бред! Но тогда как в таком случае он может сказать «я сегодня хорошо спал»? По логике: «ты сегодня хорошо спал» – таким должен быть его ответ, ведь именно так его и называют – «ты». Некоторые дети, на самом деле, так иногда и говорят.

То есть что происходит? Ребёнка постоянно спрашивают: «Чего ты хочешь?», «Почему ты плачешь?», «Почему ты не ешь?», «Сколько тебе лет?» – и маленький человек вдруг понимает, что у него есть какая-то его собственная жизнь, какие-то его собственные желания, а значит – какое-то «я»?

Нет. Так выглядит, но нет. Всё чуть-чуть сложнее, а главное – драматичнее.

Момент, когда большинство из нас осознало собственное «я», – это возраст в районе трёх лет. Поэтому и самый серьёзный кризис, который переживает ребёнок, так и называется в детской психологии – «кризис трёх лет».

Этот кризис и в самом деле драматический. Как правило, он становится сущим испытанием для родителей: ребёнок постоянно перечит, капризничает, вечно чем-то недоволен, что-то требует, перестаёт слушаться и всё делает словно бы наперекор.

Что это такое?! А это, так сказать, выделение из социальной среды. То, что к этому моменту ребёнок в этой среде как рыба в воде – факт медицинский. Он чувствует настроение взрослых, разыгрывает с ними всяческие пьесы, меняет своё поведение в зависимости от того, с кем он, кто пришёл и т. д.

То есть социальное поведение у него уже на высшем уровне. Но пока он сам этого не понимает. Он полностью зависит от взрослых, хотя и не осознаёт этого, а потому просто мимикрирует, подстраивается, манипулирует и криком кричит, если что-то его и в самом деле беспокоит.

Однако постепенно он овладевает языком, этим внутренним «орудием». В его внутреннем психическом пространстве вдруг начинают вырисовываться какие-то структуры – то, что реагирует в нём самом на его собственную внутреннюю речь.

Происходит тот самый переход из «внешней-речи-для-себя» во внутреннюю – с собой. То есть происходит та самая интериоризация слов, и появляется то, что можно обозначить уже в самом себе как что-то – какое-то своё чувство, ощущение, отношение, желание.

Ребёнок не просто вопит от боли, если ударился. Он вдруг осознаёт, что ему больно. Ребёнок не просто недоволен, что его укладывают в кровать, хотя он этого не хочет. Он осознаёт, что он не хочет в кровать. То же самое и с едой, прогулками, играми…

А как на это реагируют родители? Они его принуждают. Но если раньше он ничего внутри себя не мог противопоставить этому принуждению, то теперь что-то в нём начинает восставать. Это «что-то» было в нём и раньше, но, будучи необозначенным, неназванным, оно не превращалось в элемент системы, на которую он мог бы опираться.

Вы не можете опираться в своём поведении на чувство, вы можете действовать на чувстве – «в сердцах», «в гневе», «потому что смешинка в рот попала». Но вы не можете опираться на своё чувство как на желание – оно текуче, и как только проявляет себя, дальше начинается какое-то другое.

Двухлетка не хочет спать, но его укладывают, и он недоволен. Тут мама посмотрела в глазки, запела песенку, стала гладить – и всё, от прежнего возмущения и следа не осталось, всё внимание переключилось на новую ситуацию, на новое положение вещей: мягкий голос, добрый взгляд, приятные прикосновения.

Для того чтобы опираться на чувство, вы должны его осознавать. Именно это даёт ему определённую устойчивость во времени. Если я чувствую, что я не хочу спать, и заявляю это, моё чувство сопротивления превращается в действительную силу, внутреннюю опору.

Да, давайте, попойте мне песенку, погладьте! Я всё равно ощущаю своё нежелание спать и буду продолжать гнуть свою линию. Вы мне зубы не заговаривайте!

Именно в этом сопротивлении, противопоставлении себя чужой воле и кристаллизуется наше Self, наше внутреннее «я». То есть оно не наше, оно наша защита – заявляя своё «я», мы превращаем чувство в желание, цель, задачу. И если нашему желанию не идут навстречу, мы бунтуем!

Доходит до смешного: желание нащупать и утвердить это своё «я» и его границы, бывает, переходит всякие границы. Буквально «симптомами» кризиса трёх лет детские психологи называют – негативизм, упрямство, строптивость, своеволие и своенравие, протестное поведение, обесценивание требований взрослых, ревность, деспотизм.

Звучит жутковато, но вот вам пример из книги любимой ученицы Льва Семёновича Выготского, детского психолога Лидии Ильиничны Божович – «Личность и её формирование в детском возрасте».

«После трёх лет негативизм часто выливается в тяжкие формы упрямства, – заключает Лидия Ильинична и приводит два показательных примера. – Нам пришлось наблюдать ребёнка (около 4-х лет), который так читал стихотворение: „И не по синим, и не по волнам, и не океана, и не звёзды, и не блещут, и не в небесах“. Другой ребёнок того же возраста захотел рисовать, но, когда взрослые стали одобрять его намерение, расплакался и стал требовать: „Скажите, чтобы я не рисовал!“ – и только после исполнения этого его желания с удовольствием принялся за рисунок»[47].

Вы спросите: а зачем ребёнку такие странности? Но давайте задумаемся: если он будет со всем соглашаться, то это же будет не его решение, а чьё-то. По сути, подчинившись, он как бы теряет способность действовать из себя. И если только он всё переиначит, сделает наоборот, он сможет себя ощутить…

Вот и парадоксальная же вещь! Чтобы ощутить своё «я», нам надо было войти в конфликт с окружающими – начать артачиться, сопротивляться, впадать в негативизм: «Не хочу! Не буду!» и «Баба-яга против!».

И вот тут, в тот самый момент, когда мы более всего чувствуем себя растерянными, неуверенными, уязвимыми, нам и начинают рассказывать о нас: «Какой ты непослушный! Какая плохая девочка! Сколько можно, ты меня бесишь!» и т. д.

Нам и прежде что-то такое, вероятно, говорили, и не раз. Но тогда у нас ещё не было «чувства собственного я»… Вероятно, и смысл этих в сердцах сказанных слов мы не особо понимали. Могли по тону голоса догадаться, что что-то пошло не так, но какое нам до этого было дело, если между нами и ними – «мной» и «всеми ними» – не было никакой границы?

Теперь же мы вдруг вынули из глубин себя наше «я» – а на деле просто обозначились, назвались, – все эти слова и обращения к нам перестали проходить, как это говорится, мимо ушей. Нет, они стали спотыкаться о нас!

«Куда лезешь?! Я что тебе сказала?! Сейчас дам по одному месту! Прекрати немедленно, я тебе сказала! Сколько можно?! Боже, почему мне такое несчастье досталось?!»

И да, нашим родителям досталось. Они были уставшие, в делах, со своими проблемами и горестями, а тут мы со своим опытом самоосознания… То наше первое «я» – не приятная милота, а гнев. В точности по Иоанну Богослову: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядёт…» [Откр 1:8].

И ничего удивительно в этом нет, ведь других «я» ребёнок пока просто не знает. Да, он ощущает давление со стороны других людей, взрослых, но он не знает, что у них есть их внутренняя жизнь. В его мире есть только он – титан Прометей, восставший против воли Зевса и олимпийских богов, отстаивающий своё право и самого себя.

Области мозга, которые ответственны за формирование внутреннего мира другого – «теории разума» (theory of mind), как называют эту способность когнитивные психологи, – у него, что называется, ещё не отросли. Более того, они будут вызревать в нашем мозге последними – вплоть до 25 лет.

Пока взрослые люди для него – это просто картинки, как те самые олимпийские боги из книжки, а сверстники – предмет неустанной конкуренции. Да, существа, как и прочие со своими повадками и требованиями, но не «душа», не «личность» и «внутренний мир», как мы их понимаем.

Душу ребёнку легче вложить в какую-то игрушку, считая её своим настоящим другом. «Малыш» Астрид Линдгрен не просто так просит у родителей собаку – ему нужен кто-то такой же, как он. Да, он выдумывает «Карлсона, который живёт на крыше», но родители в него не верят и не понимают. Вот собака – она поймёт!

Вдумайтесь: ребёнок считает, что собака будет понимать его лучше, чем окружающие люди! И не только в сказке, но и в реальной жизни – уверен, и вы чувствовали что-то подобное. Но что в таком случае мы думали о взрослых? Они нас понимали хуже, чем потенциальный пёс или кот?

Конечно, это результат детского эгоцентризма – того периода в нашем развитии, когда у нас обнаружилось наше «я», но весь наш социальный мир был этим исчерпан. Другие люди вроде есть, но, скорее, как тела, в которых ребёнок не может ещё различить их внутреннего бытия.

Сам же ребёнок возвышается среди них – один как перст в своём бесконечном и героическом одиночестве: его не понимают, не любят, не делают то, что он хочет. В общем, самое время вспомнить ветхозаветную традицию и наслать на них какой-нибудь Потоп или Небесный огонь.

До осознания нами своего «личностного я» – то есть до того, как мы впервые воспользоваться словом «я» по назначению, – наш мир был, по сути, миром фактических раздражителей, разнообразных сигналов.

Но слово «я» перевернуло всё с ног на голову. Мы вдруг ощутили опору в себе, а затем консолидировали вокруг этого странного звука все свои желания, переживания, стремления, чувства.

Мы выпали из текучего пространства разнообразных собственных состояний – боли и напряжений, тепла и умиротворения, – чтобы оказаться в совершенно новом для нас мире гипотетических сущностей, стоящих за словами. Но обо всём по порядку…

Помните наш разговор о британском исследователе Аниле Сете? Той связи, которую он установил между модным сейчас феноменом «предиктивного кодирования» и «контролируемыми галлюцинациями»? Так вот, научное лидерство здесь, как это часто бывает в нейронауках, не за зарубежными научными центрами, а за павловской школой.

Именно о механизмах предиктивного кодирования говорит знаменитая теория функциональных систем Петра Кузьмича Анохина, в частности её наиважнейший компонент – акцептор результата действия[49]. Так что всё это было сформулировано и экспериментально доказано в нашей стране, а затем лишь переоткрыто и переназвано в современных нейронауках.

Самому же Ивану Петровичу Павлову мы должны быть благодарны, кроме всего прочего, за удивительный термин «сигнал сигналов» – понятие, в котором выражается суть невероятно изящной научной теории, объясняющей, как из звуков рождаются понятия.

Итак, всякий раз, когда мы слышим звук или что-то видим, наш мозг не просто фиксирует это, он это предсказывает. Технически он использует байесовские вычисления, а на уровне мозга – это бесчисленные цепочки ассоциативных связей. Причём порой настолько хитроумных, что мы даже не подозреваем, как именно наш мозг пришёл к соответствующему выводу.

Представим: малыш слышит звук – мама, уставшая от забот, убаюкивает его, напевая бессвязный набор слогов. Или другая ситуация: она что-то ему объясняет в тщетных попытках передать смысл своих «слов».

Для младенца в люльке это, по сути, одно и то же – что набор звуков, что слова человеческого языка. Только этот звук – где-то успокаивающий, а где-то вызывающий тревогу и напряжение.

Однако со временем звуки слов начинаются сопрягаться с какими-то ситуациями. И мы начинаем повторять эти слова-звуки за своими родителями, как эхо. Но затем вдруг понимаем, что этими звуками можно воспользоваться. Такой звук позволяет нам каким-то образом воздействовать на реальность – что-то попросить или как-то привлечь к себе внимание.

Наконец, мы вдруг понимаем, что все эти слова – это не просто магические заклинания, а некие самостоятельные «штуки». Не приложи их к делу – никакого эффекта не последует. Они, может быть, и прикольно звучат, но сами по себе магии не творят (если только это не какое-то «плохое слово», подчерпнутое нами у коллег по детскому саду).

По существу, это грандиозный переворот в самом нашем понимании мира: из всей совокупности сигналов внешней среды ребёнок начинает выделять слова – то есть «штуки», которым присваиваются определённые значения, которые несут какой-то внутренний «смысл».

Простые, непосредственные сигналы – например, звонок телефона или запах свежей выпечки – это сигналы непосредственные. Их наш мозг сразу же переводит в действие: мы обращаемся к источнику сигнала и что-то в связи с этим делаем. Но есть и другой, более интересный уровень сигнализации – те самые павловские «сигналы сигналов».

Представьте, что вас зовут ужинать. Вы слышите голос и сразу представляете, что на столе вас ждёт что-то вкусное. Но вот в чём загвоздка: сам голос не имеет ни вкуса, ни запаха, и, казалось бы, он не может вызывать слюноотделения. Однако, поскольку ваш мозг уже натренировался ассоциировать этот звук с предстоящими приёмом пищи, оставаясь лишь звуком, загадочным образом наполняет нашу ротовую полость слюной.

Это и есть «сигнал сигнала» – не прямое воздействие на нас того или иного раздражителя, а осознаваемый нами смысл, скрытый для нас в том или ином слове.

Или может быть, более понятный пример. Если на ваших глазах кто-то начнёт резать и выжимать лимон, вы тут же ощутите, что ваш рот наполняется слюной – внешний фактор действует, и ваши слюнные железы реагируют, предиктивно кодируя кислоту. Однако прямо сейчас, когда вы читаете эту книгу, ваш рот так же дополнительно увлажнился.

За счёт чего это произошло? Вы не видели лимона, этот сигнал не действовал на вас непосредственно. Однако слово «лимон» является сигналом, сигнализирующим о фактическом лимоне, то есть это «сигнал сигнала». Нечто подобное происходит и с любыми другими словами: они побуждают в вас соответствующие предиктивные образы, на которые вы реагируете, хотя непосредственные сигналы на вас не воздействуют.

Но откуда в звуках, которые воспринимаются нами как слова, возникает их «смысл»? Иван Петрович Павлов подробно разбирал эту механику во время своих знаменитых «Клинических павловских сред»[50] – научных семинаров, проводившихся в стенах Клиники неврозов[51], в которой мне, к слову, много лет спустя посчастливилось работать психотерапевтом.

Иван Петрович исходил из того, что наш мозг способен на нечто большее, чем просто реагировать на звуки или свет, мы – мастера ассоциаций. Благодаря связыванию различных состояний и собственных реакций в единые комплексы мы создаём целые миры из сигналов, которые и воспринимаются нами затем как какие-то образы, мысли, переживания.

Например, слово «дом» вызывает в нашей памяти не просто вид конкретного здания, а ещё тепло, уют, воспоминания. Слово «опасно», увиденное нами на стене, может заставить нас почувствовать тревогу, даже если никакой угрозы рядом с собой мы не наблюдаем. «Сигналы сигналов» (слова) сигнализируют нам о сигналах, которые в данный момент на нас не воздействуют.

Давайте задумаемся: а что вообще значит для нас слово – сигнал сигналов – «дом»? Как мы уже увидели, это не только ассоциация, но ещё и дополнительный, переносный смысл. Человек печально говорит нам: «Давно я уже не был дома…» Вряд ли его печалит, что он не видел конкретные стены, – он говорит о чувстве внутреннего спокойствия, по которому он соскучился, или о своих близких, по которым соскучился. Но разве это «дом»?

В словаре Владимира Ивановича Даля слово «дом» определяется как строение для житья, жилое строение, хоромы, а в деревне – изба с всеми ухожами и хозяйством. То есть словарь не описывает, как дом выглядит, что он представляет собой с архитектурной, например, точки зрения, но сразу говорит о том, что это значит, что «дом» делает, какую функцию он выполняет.

Всё остальное должно быть нам по каким-то причинам – интуитивно – понятно. Но откуда берётся эта интуиция? Очевидно же, что дай мы такое определение компьютеру, он не справится с задачей дифференцировки «дома» и «недома». А как мы узнаём об этом? Как мы обучаемся видеть эту границу «вещей»?

Представим себе, что у нас есть некие «хоромы», но в них не живут – теперь это музей-квартира известного человека, того же, допустим, Ивана Петровича. И что, это «дом»? Или другой пример: бизнес-центр в сто этажей – это «дом» или нет? Вы скажете: «Нет, это здание». Ну а если там несколько этажей выделено под апартаменты?

Или почему, например, «хозяйство» в деревне – это часть «дома»? То есть коровник – это тоже «дом»? Или не «дом»? Крыша есть, стены есть, двери есть… Или корабль: двери есть, окна есть, стены есть – это «дом»? В нём можно жить. А землянка, шалаш, туристическая палатка – их можно назвать «домом»?

То есть при кажущейся интуитивной понятности слова «дом» – объяснить его весьма затруднительно. И это простое слово – попробуйте так же определить «справедливость», «ответственность», «презрение». Однако же наш мозг, используя подобные «сигналы сигналов», с лёгкостью с этим справляется «на интуитивном уровне». Он в чём-то обнаруживает, прошу прощения за неологизм, «домность», а в чём-то – нет.

Конечно, многие уже догадались, к чему я веду: мы подобрались к феномену, который Платон назвал «эйдосами» (или «сущностями»)[52]. С другой стороны, мы говорим о специфическом психологическом механизме – эссенциализме (от слова «эссенция», что опять-таки означает «сущность»), который широко изучается нейронауками.

Эссенциализм – завораживающая способность человеческой психики вносить сущность в вещи. Вот точно так же, как мы можем внести сущность дома («домность») в совершенно внешне не похожие на дома предметы, мы вносим вполне определённую «сущность» в какие-то, прямо скажем, несусветные вещи. Например, чёрная кошка, перебегающая дорогу, несёт в себе «сущность» несчастья, неудачи. Как так?

Впрочем, для Платона его эйдосы – сущности вещей – это не что-то, сделанное нашим мозгом. Платон предполагает, что всё, с чем мы с вами имеем дело в реальном мире, – это только блёклые тени подлинной реальности, которая изначально состоит из тех самых эйдосов, бесплотных сущностей, идеальной квинтэссенции того, с чем мы сталкиваемся в своём земном существовании.

То есть для Платона эйдосы были не абстрактными идеями и не сущностями, которые мы лишь предполагаем (предиктивно кодируем) в вещах, а именно изначальной и фундаментальной реальностью. Вещи же этого мира, согласно Платону, – это лишь несовершенные отражения их идеальных сущностей.

Каждое конкретное дерево, дом или человек – это всего лишь тени истинных эйдосов «деревности», «домности» или «человечности». Сами же эйдосы, как красиво пишет в диалоге «Федр» Платон, находятся в «занебесье»[53]. Если бы он пользовался буддийской терминологией, то мог бы сказать, что всё действительное, весь мир, в котором мы фактически квартируем, – это лишь множественные проявления Майи, скрывающей под своими покровами подлинную реальность[54].

Но оставим в стороне художественные красоты и религиозно-философские, по существу, рассуждения «божественного Платона». Рассмотрим эту концепцию применительно к мозгу и механизмам его работы.

Понятно, что подлинная реальность нам недоступна и всё, что у нас есть, – это лишь ментальные модели этой реальности, созданные нашим мозгом. Причём эти модели – даже не проекция действительной реальности, а способ, которым наш мозг научился – в процессе эволюции и индивидуального развития – с ней взаимодействовать, решая таким образом задачи своего выживания.

И одним из способов этого взаимодействия стали «сигналы сигналов» – слова, которыми мы научились обозначать конкретные вещи. Затем мы поняли, что есть не только конкретные вещи, но и определённые понятия: не наш конкретный «дом», а дома разных людей, или животных, или даже наших игрушек.

Сначала «медведем» для ребёнка является только его конкретный игрушечный «медведь». Но скоро он узнаёт, что есть и другие игрушечные «медведи», затем что есть «медведи» как герои сказок, книжек и мультипликационных фильмов, а есть, наконец, ещё и большой зверь, совсем не похожий на всё вышеперечисленное, который живёт в зоопарке.

Когда мы с вами говорим о «медведе», в нас возникает некий обобщённый образ «медведя» – «медвежность». Эта сложно верифицируемая сущность и есть тот самый платоновский эйдос, который лежит в основе нашего понятийного мышления, что наглядно продемонстрировали психологические эксперименты.

В исследованиях заслуженного профессора психологии и лингвистики, директора Лаборатории понятийного развития Мичиганского университета Сьюзан Гельман выяснилось, что дети буквально испытывают потребность приписывать объектам скрытые, неизменные сущности, которые в их представлении и делают их тем, чем они им кажутся.

Так может быть, мы и не вносим в вещи никакие сущности? Что если, как и говорил Платон, мы буквально усматриваем их в вещах внутренним зрением своей души?

Отрицать этого, конечно, нельзя (просто потому, что существование «занебесья» невозможно проверить). Но понятно, что именно на этом механизме построена способность человека превращать «сигналы сигналов» в полноценные понятия и даже сложные научные концепты.

Если эйдосам, например, «лошадности» и «чашности» ещё как-то можно приписать некое более фундаментальное основание, то как быть, например, с понятием «искусственный интеллект»? Да, это уже вопрос. Вряд ли искусственный интеллект является промыслом «занебесья».

Однако, даже несмотря на то что все мы имеем лишь весьма ограниченные представления о том, что такое искусственный интеллект и как он на самом деле работает, – это не мешает нам, не задумываясь, буквально на автомате, предписывать ему какую-то специфическую «сущность».

Проще говоря, эссенциализм – это глубоко укоренённый в нашей когнитивной структуре механизм, который играет принципиальную роль в том, как мы воспринимаем окружающий нас мир.

И хотя мы не осознаём, что наш мозг постоянно придумывает и вносит в объекты и в других людей такого рода – виртуальные – сущности, мы, обретая своё «я», начинаем их мыслить и жить ими.

Эссенциализм, как мы могли убедиться, – это некий, предустановленный в нашей психике механизм, позволяющий нашему мозгу вносить в вещи (да и вообще во что угодно) определённые смысловые сущности. Но каков эволюционный смысл этого механизма?

Полагаю, что тут всё достаточно просто… Наш мозг создавался эволюцией для решения ограниченного круга задач. Явления окружающего мира моделировались мозгом не исходя из их природы – какая ему разница, какова она? – а исходя из собственных состояний.

Нравится мне что-то, приносит оно мне удовольствие, и я к этому стремлюсь. А если нечто вызывает у меня дискомфорт – я бегу от этого. Вот и весь сказ. Какая разница, чем нечто является само по себе и в чём его сущность? Во мне есть биологические настройки, нейромедиаторы и т. д. – они мне подскажут.

Однако с появлением больших социальных групп (племён, общин) и языка таких задач стало на порядки больше. Теперь я не могу ориентироваться только на внутренние ощущения, мне необходимо учитывать множество факторов, которые даже нельзя увидеть.

Представим себе древнюю общину: у каждой семьи, входящей в группу, свои «территории» – своё укрытие («дом»), свои родственные связи, своё пропитание, которое она получает при общем дележе добычи. Знание обо всех этих на самом деле вовсе не очевидных нюансах могут стоить мне жизни.

В какой «дом» мне можно беспрепятственно заходить, а в какой нет? В каких случаях мне необходимо учитывать «семейные» связи, а где индивидуальный норов конкретного соплеменника? С кем надо делиться едой, а у кого можно и позаимствовать, причём без угрозы для здоровья?

Эти нюансы требуют сложноподчинённой структуры обобщений. Каждое физическое явление просто за счёт накладывания незримой социальной матрицы оказалось включено во множество разных систем отношений и стало значить для нас разное в зависимости от контекста.

Таким образом, психический эссенциализм – механизм внесения сущности сначала в предметы и живых существ (период шаманизма), а затем и в абстрактные, физически не наблюдаемые «феномены» (мифологический период) – позволил нам систематизировать весь обрушившийся на нас шквал эмпирических фактов.

Грубо говоря, с помощью «сущностей» мы научились проводить, выражаясь математическим языком, аппроксимацию[56], то есть соединять множество различных явлений в сущностные группы, ориентируясь на их функциональное свойство.

Представьте, как с помощью «сущностей» можно упростить сложное: допустим, вы видите нечто и определяете, что перед вами «еда», потом – вам нужно понять, это еда вашей семьи или нет, наконец, это ваша еда или не ваша, – и всё, можно переходить к делу.

Мы научились вглядываться в суть дела. Но вовсе не потому, что мы вдруг сильно заинтересовались теорией познания, а потому, что у вещей появилось куда больше «функциональностей» – аспектов нашей жизни, которые нам приходится учитывать.

Еда не скажет нам, можно её есть или нельзя. Однако если правильно рассчитать социальную диспозицию, то мы получим верный ответ. Раньше организму достаточно было оценить съедобность и ситуативную безопасность. Но сейчас этого уже недостаточно.

Таким образом, наша способность привносить некие сущности в вещи, с которыми мы имеем дело, позволила нам навести хоть какой-то порядок в разрастающемся мире наших социальных взаимодействий.

И когда я говорю «мы», я имею в виду не только историческое человечество, но конкретного ребёнка, пытающегося освоиться в этом новом, открывшимся для него понятийном мире. На этом пути он проходит, по существу, все те же фазы – от звука к сложным смыслам.

Текучий, предиктивно прогнозируемый, физиологически ощущаемый ребёнком мир словно бы завернулся ураганным вихрем вокруг слова «я», впервые присвоенного ребёнком самому себе.

В негативизме кризиса трёх лет ребёнок впервые внёс сущность не во что-то вне его, а в самого себя. И сам, не заметив того, оказался в новом для себя мире понятий, но уже с его специфической текучестью.

– Мам, дай шоколадку! – просит ребёнок.

– Нет, ты перебьёшь себе аппетит! – объясняет ему мама, хотя он, конечно, не понимает, о чём речь.

– Нет! Мам, дай шоколадку! – настаивает он, а мама отнекивается. – Ты меня не любишь!

Для мамы эти слова звучат как гром среди ясного неба. И она начинает ему гневно, слегка обескуражено объяснять: мол, нет, она его как раз любит, а поэтому и не даёт ему шоколадку, иначе у него будут болеть зубы и живот.

Вот такая встреча со словом «любовь». Прежде оно было сигналом сигнала: дали вкусное – значит «любят», или «любят» – значит дадут вкусное. А тут вдруг такое…

Ребёнок и близко не понимает всех этих маминых аргументов. Ведь за всеми её словами стоят совершенно другие сущности: сладкое приводит к кариесу, сбой в режиме питания – к плохому настроению, последующим перекусам и гастриту.

А что ребёнок может вообще про это знать и понимать? У него никаких таких «сущностей» за шоколадкой не стоит и стоять пока не может. Чтобы подняться на такой уровень абстракции – понимания этих концептуальных схем, – ему предстоит ещё чрезвычайно долгий и непростой путь.

Пока всякое событие для ребёнка – это социальное событие: любит или не любит, друг или не друг, похвалят или поругают, и именно такое – наивное – сознание осваивает сейчас мир социальных правил.

Сам он всё равно ничего не может сделать – ни с аппетитом, ни с режимом своего питания, ни тем более с кариесом или гастритом. Он может только попросить у мамы конфетку, отказаться от каши или трястись перед кабинетом стоматолога, уговаривая маму не отправлять его туда.

Ребёнок весь и целиком погружён в «управление» социальным миром: он начинает целенаправленно капризничать, выжимая из себя слёзы, обижаться, намеренно округлять глаза, когда видит что-то, что ему нравится, чтобы это получить.

Всё это можно было бы назвать манипуляциями, но это не они, это просто управление миром с помощью социальных сигналов, предназначенных взрослым. Сами они – другие люди – пока для него не личности со своим внутренним миром, а лишь функциональные устройства для достижения его целей.

Пока в его мире есть лишь «я», с одной стороны, и всё прочее – с другой. Это «прочее» или содействует его «я», доставляет ребёнку удовольствие, делает что-то приятное, или, напротив, обижает, сердит, расстраивает. Через это им и определяются «сущности» вещей – «ты плохая!» или «хочу эту!».

Это ещё вовсе не те понятия, которыми пользуются взрослые. Для взрослых понятия существуют сами по себе, в общем для всех мире. Так мы можем считать что-то хорошим, хотя оно и неприятно, – например, лекарство, потому что оно лечит болезнь и избавляет от страдания.

Для ребёнка же каждое его понятие – это ещё не элементы системы взаимосвязанных сущностей, а лишь усложнённое предиктивное кодирование, предположение, которые он делает о ценности некого события для самого себя, но не на основе сигналов, как раньше, а уже на основе «сигналов сигналов», этих своих, можно сказать, пред-понятий.

Мы не можем представить, как думает ребёнок, у него совершенно иное сознание. Он знает, например, что есть определённые правила социального поведения, но он не понимает их роли и внутреннего смысла.

Детские игры в этом отношении весьма показательны: применяя на себя роль «мамы», играя со своей куклой, девочка лишь воспроизводит набор стандартных, много раз уже проговорённых для неё маминых действий – одеть, поиграть, покормить, попоить, уложить спать.

Что ещё ему делать со своим «ребёнком», девочка просто не знает, поскольку соответствующих сущностей в её сознании нет. Точно так же дети играют во «врача» или в «водителя» – набор видимых действий, но в соответствии с сущностью «врача» или «водителя», как она ощущается ребёнком.

Он автоматически говорит «спасибо», потому что его так научили, а не потому что он испытывает благодарность. Чтобы кого-то искренне поблагодарить, мы должны войти в положение этого человека: понять, что он потратил силы, чтобы что-то сделать для нас, хотя мог и не тратить.

Но для этого нужно понимать этого человека, его обстоятельства, мотивы, располагаемые ресурсы, наши с ним отношения, общий контекст ситуации. Для ребёнка всей этой реальности «внутренних миров» других людей ещё не существует, даже если он проходит знаменитый тест Саймона Барона-Коэна на аутизм[57].

То есть да, ребёнок уже понимает: если он перепрятал куклу, другой человек, который этого не видел, скорее всего, не знает, где она находится. Ребёнок с аутизмом эту задачу, как известно, решить не может – для него если он куда-то положил куклу, то там она и лежит, а кто что думает, он не в курсе.

Однако сам по себе этот тест выявляет лишь грубую психическую патологию. В целом даже шимпанзе могут что-то друг от друга спрятать или перепрятать, когда другие не видят[58]. Но в отличии от шимпанзе, ребёнок уже присоединился к миру общего для людей «галлюциноза» – миру понятий-сущностей.

У взрослых за понятиями стоят связанные друг с другом внутренние смыслы. Для ребёнка – пока лишь набор случайных ассоциаций. Лев Семёнович Выготский спрашивает ребёнка: «Что такое богадельня?» – и ребёнок начала XX века отвечает: «Это там, где Бога делают»[59].

Так что слова для ребёнка – это способ обозначения «сущностей», но пока ещё не те внутренние связи, которые между ними предполагаются взрослыми. Весь мир ребёнка ещё полностью зациклен на нём самом и в этом смысле лишь тем отличается от рыбы, двигающейся к коралловому рифу, что она ориентируется на физические сигналы, а он – в социальном пространстве – на «сигналы сигналов».

Проведём мысленный эксперимент. Представьте, что вы представитель какой-то совершенно иной цивилизации. Буквально из другой Вселенной. У вас не такие, как у людей, органы чувств, другие механизмы кодирования и обмена информацией, совершенно иная система связей с вам подобными. И вот вы оказываетесь на планете Земля, где всё как сейчас, за одним-единственным исключением: нет ни одного человека – все чудесным образом куда-то испарились.

Вы, будучи нашим инопланетянином, имеете множество информации о людях. Например, вы находите предметы материальной культуры: здания, дороги, автомобили, самолёты и т. п. Но поскольку вы устроены совершенно иначе, вы не понимаете, зачем они нужны. У вас также есть доступ к текстам и другим записям, но вы даже не знаете, что это способ обмена информацией между людьми.

Наконец, у вас, в вашей иной Вселенной, нет ни времени, ни пространства, ни физических законов, подобным человеческим, у вас нет даже понятия жизни и смерти, потому что всё в вашем мире, допустим, есть часть некого общего, глобального механизма. В общем, у вас в принципе другой способ восприятия.

Итак, вопрос: что вы сможете сказать о людях, социальных обществах и в целом о нашей цивилизации и знаниях, которые она накопила? Интересно, к какому бы ответу вы пришли… Правильный ответ – практически ничего, чтобы хоть как-то соответствовало действительности.

Нам кажется, что любой текст можно расшифровать, а поэтому если цивилизация оставила нам тексты, то мы можем понять, о чём они. Но это заблуждение. Тысячи лет, например, цивилизация Древнего Египта, несмотря на дошедшие до нас тексты, оставалась, как говорят её исследователи, немой.

Мы просто не могли понять, что значат эти высеченные в камне рисунки. До определённого момента мы даже не были уверены, что это именно текст, а не просто какой-то причудливый орнамент. Но кто-то скажет, что мы нашли ключ и древняя письменность с нами заговорила.

Для тех, кто не знаком с этой историей: ключ и в самом деле был найден, но не аналитически. Нам просто повезло: в 1799 году, во время Наполеоновской экспедиции в Египет, французский офицер Пьер-Франсуа Бушар случайно обнаружил в стене старой крепости специфический артефакт, который получил название Розеттского камня.

На этом камне счастливым образом был высечен один и тот же текст сразу на трёх языках: древнеегипетском иероглифическом, древнеегипетском демотическом и древнегреческом. То есть три перевода одного и того же смысла на разные языки, при этом древнегреческий учёные понимали, демотическое письмо – лишь отчасти, а иероглифическое письмо было им полностью незнакомо.

Сам по себе текст на Розеттском камне представлял собой официальную благодарность, которую во II веке до нашей эры египетские жрецы адресовали фараону из династии Птолемеев: «Новому царю, получившему царство от отца…» и т. д.

Кажется, что всё просто! Найдите ключ шифрования, и все тайны вам откроются. Действительно, понимание греческого текста позволило французскому лингвисту и египтологу Жану-Франсуа Шампольону расшифровать иероглифический текст – «внести» правильный смысл в египетские символы, – и удивительная, потрясающая цивилизация Древнего Египта с нами заговорила.

Впрочем, задача расшифровки была не из простых. Сначала Шампольону нужно было догадаться, что египетские иероглифы были фонетическими символами, а вовсе не просто символами понятий, как предполагали до этого. И это лишь технические трудности, а так-то мы тут незаметно упускаем самое главное…

Шампольону было недостаточно просто знать древнегреческий язык, чтобы расшифровать надписи на древнеегипетском, ему нужно было знать, что на самом деле значит каждое конкретное слово на древнегреческом языке: «Новому царю, получившему царство от отца…» и далее по тексту.

Что такое «царь»? И что такое «новый» применительно к царю? А «получить царство» – это как? Что такое «отец»? Без понимания того, что эти слова подразумевают, значат в человеческой культуре, какие сущности в них вкладывают люди, Розеттский камень так бы и остался молчаливым фрагментом крепостной стены.

То есть Шампольон расшифровал неизвестный нам язык, уже заранее зная, что люди так могут жить – находятся в родственных отношениях друг с другом, создают государственные образования, руководят ими и могут наследовать соответствующее право. Все эти смыслы переводчик сам «внёс» в соответствующие слова автоматически – от себя, из своих знаний, – даже не заметив этого.

В нашем же мысленном эксперименте все человеческие смыслы инопланетянам принципиально недоступны. И даже если бы они нашли все соответствия знаков нашего языка своему способу обмена информацией, они в лучшем случае вложили бы в наши слова те смыслы, которые соответствуют их – инопланетной – реальности. Так что на выходе получили бы просто какой-то смысловой винегрет – бесконечные противоречия и сплошной абсурд.

Нам это очень трудно понять, ведь мы привыкли, что один национальный язык относительно легко переводится на другой. Однако эта «простота» – лишь иллюзия. Она обусловлена тем, что все данные языки принадлежат представителям одного биологического вида с очень схожим образом жизни: воспринимает мир во времени и пространстве, зрительных, слуховых и других образах, образует социальные группы схожим образом, борется за выживание и т. д.

Именно в этом заключается подлинный смысл понятия «мем», который ввёл в научный обиход выдающийся биолог-эволюционист Ричард Докинз[61]. В своей книге «Эгоистичный ген» Докинз показал, что единицей биологического «смысла» является ген, а единицей социального смысла – «мем». Биологическая информация передаётся через поколения посредствам воспроизводства генов, а культурная – через воспроизводство «мемов»[62].

Мемы могут быть словами, жестами, символами, но самое главное – базовые мемы несут смысл, который мы имплицитно, то есть заведомо, понимаем и принимаем. Без этих мемов, без контекста, который они образуют в самой ткани нашей культуры, то есть без культурного фундамента, который они несут в себе, мы не сможем понять, что означают слова и символы вокруг нас.

Если перед вами текст на неизвестном языке, без контекста, без пояснений – вы не сможете его понять. Без знания, без мемов этого языка – тех смыслов, за которыми культура спряталась за этими знаками, – он остаётся для вас бессмысленным узором. И только когда вы начинаете связывать эти знаки с известными вам смыслами, а не просто «знаками», как это делали учёные с Розеттским камнем, и появляется возможность понять текст.

Таким образом, понимание смыслов слов и письменности – это не просто знание букв и звуков, это сложный процесс интерпретации и сопоставления культурных мемов. И если мы хотим осознать смысл слов и символов, мы должны понимать и те культурные мемы, которые лежат в их основе. Только так можно расшифровать текст, как учёные расшифровали язык Древнего Египта, сопоставляя его с тем, что они уже знали.

Идея Ричарда Докинза сопоставить биологический и цивилизационный коды – «гены» и «мемы», чтобы показать трансляцию «смыслов», – сама по себе весьма изящна, хотя и имеет некоторые смысловые шероховатости. Однако и это ещё не всё… И поскольку это действительно сложно, давайте не поленимся и продумаем всё это ещё раз.

Итак, мы способны транслировать друг другу определённые смыслы с помощью слов. Но откуда в нас эти смыслы берутся? Вроде как вместе со словами – как бы мы понимали смысл слова «царь», если бы не знали этого слова? Но что появляется первым – смысл или слово? Курица или яйцо?

Сначала я как-то обнаружил смысл, а потом узнал, как он может быть означен в языке, или сначала я узнал обозначение и уже после этого во мне возник соответствующий смысл?

Со значением слова проще: я могу чего-то не знать, например что значит слово «каган». Но если мне объяснят, что это что-то вроде «царя», но только в кочевой иерархии – у древних монголов, хазар, уйгуров, карлуков, кимаков и др., – то я пойму, о чём речь. Однако это лишь вопрос о значении.

Для того чтобы понять смысл, мне нужно нечто большее: я должен представлять себе, что такое царство, что такое вообще владение царством, как подданные относятся к царю, какие у него права и обязанности, на чём держится его власть и вообще что такое эта самая – государственная – власть.

То есть у меня откуда-то есть понимание самой сути «царя», а дальше уже начинаются различные специфические особенности – вождей, фараонов, ахейских царей, русских князей, императоров и конституционных монархов и т. д. и т. п., включая генеральных секретарей руководящих государственных партий и президентов.

Проще говоря, за всеми этими именованиями для меня стоит некая сущность «царствования». И пока я не идентифицирую эту сущность, смысл соответствующих слов не будет для меня понятен. Даже если я могу дать каждому из слов формальное определение, я не буду понимать, что это такое в реальности, на самом деле.

Так вот, вначале не было ни курицы, ни яйца – то есть ни слов, ни смысла за ними. Вначале было вот это «понимание» сущности чего-то определённого, схватывание её – сущности изначально аморфной, не имеющей чётких границ, своего рода дырки от бублика. Бублик без неё невозможен, но и сама по себе эта «дырка» – ничто.

Теперь мы переходим к самому сложному – попытаемся понять, как происходит схватывание этих сущностей, когда мы только, нежданно-негаданно, заявляемся в этот мир…

По биологическим причинам, то есть, грубо говоря, просто потому что так устроен наш мозг, в нас есть способность обнаруживать некие сущности в образах, которые формируются в нашем мозге, когда он занимается обычным своим делом – создаёт модель окружающего нас мира.

То есть наш мозг способен выделять функциональные эссенции из множества раздражителей и конденсировать (аппроксимировать) их до некоторых специфических «нечто». Эти возникающие «нечто» – сущности, можно сказать, прото-смыслы, «дырки» от будущих «бубликов» (понятий).

В некотором смысле это то, что мы «понимаем» рефлекторно, но мир, в котором живёт человек, несопоставимо сложнее, чем эти младенческие, а потом и детские предпонимания. Так что нам предстоит долгий путь, когда мы будем нащупывать соответствия между своими ощущениями (многообразием сенсорных образов) и словами, которыми пользуются во взаимоотношениях с нами другие люди.

Например, если вы спросите у ребёнка, что такое «жизнь» и как определить, что перед тобой – «живое» или «неживое», – то услышите бессмысленное перечисление каких-то его «мыслей». Главное, что в данном случае наш мозг на биологическом уровне запрограммирован отличать живых существ от неживой материи. Со множеством оговорок можно сказать, что мы имеем данное пред-понимание ещё до того, как вообще узнаём слово «жизнь».

Однако после того, как наше биологически обусловленное пред-понимание связывается с соответствующим словом, оно начинает обрастать новыми и новыми обертонами значений, как бы прорисовывается. Обусловлено это тем, что у нас есть и другие пред-понимания: например, мы на уровне биологических надстроек отличаем другого человека от остальных животных, животных от растений, землю от неба, имеем прото-идею развития, роста и много чего ещё.

И все эти пред-понимания, пред-сущности исполняют в системе наших представлений сложный танец, сходясь и расходясь друг с другом в разных комбинациях в зависимости от того, в каких ситуациях мы оказываемся и что нам при этом говорят другие люди. Происходит это, разумеется, на подсознательном уровне, по мере консолидации соответствующей сети – дефолт-системы мозга[63], [64].

Слова, звучащие в нашем доязыковом общении с другими людьми, сначала, образно говоря, выступают в роли каменотёса, который отделяет большие куски мрамора из скалы. Затем, по мере схватывания нами каких-то первичных пониманий, мы уже переходим к работе скульптора, который превращает грубо сформированный кусок камня в изящную статую.

Коммуникация с другими людьми в процессе нашего взросления, буквально само взаимодействие с ними – это уже тот самый каменотёс, он учит нас первичному пониманию смыслов на основе наших биологических пред-пониманий. Постепенно, по мере того как слова языка начинают всё плотнее и плотнее сопрягаться в нас друг с другом, мы сами начинаем ими пользоваться.

Последующая детализация, происходящая во множестве несчётных языковых игр, приводит к постепенному проявлению чётких смыслов и значений. И уже сам интроецированный нами (внесённый в самих себя) язык постепенно становится тем виртуозным скульптором, который превращает собственные слова и понятия в инструмент самонастройки.

Для того чтобы понять, что представляет собой мир, в котором мы с вами на самом деле живём, нам остаётся сделать ещё один, последний шаг.

Проведём второй мысленный эксперимент, попроще; на сей раз нам даже не понадобится разум из другой Вселенной, что застал нашу планету, оставленную людьми.

Представим себе, что на нашей планете разразилась какая-то странная и чудовищная эпидемия, которая уничтожила всех, кто умеет читать и писать. То есть, по существу, на ней остались только дети-дошкольники, ну и, возможно, представители каких-то архаичных племён Африки, Латинской Америки и Океании.

Понятно, что сразу выйдут из строя все «системы жизнеобеспечения» – электричество, связь, транспорт и т. п. То есть жизнь на планете буквально остановится. Как вы думаете, возможно ли будет воспроизвести нашу исчезнувшую цивилизацию силами детей, не умеющих читать?

Да, не будет интернета и связи, но ведь библиотеки сохранятся… Может быть, дети сообразят, как освоить навыки чтения, проштудируют книги по всем областям знаний и вернут нашу культуру на круги своя? Пусть не сразу, но хотя бы с возрастом… К сожалению, этого не произойдёт.

Обучение, образование – это не просто умение читать, но и умение вынимать соответствующие смыслы из текста. А дети этого возраста обладают ещё очень и очень ограниченным набором базовых, по существу, пониманий – сущностей, которые они способны «внести» в эти тексты.

То есть что-то они уже понимают, как-то их знание ещё усовершенствуется в процессе решения бытовых вопросов, связанных с выживанием. Но в общем и целом они так и останутся примитивным народом, который только делит власть, борется за ресурсы и способствует продолжению рода по причине наличия сексуального влечения.

В этом мире не будет ни культуры, ни науки, ни таких социальных институтов, как деньги, бизнес, политические партии, юриспруденция или церковь. Да, будет товарообмен, какое-то производство, какие-то системы управления, правила общежития и, возможно, примитивные верования. Но и только.

Понятно, что и речи не может быть ни о стилях в живописи, ни о литературных формах или творческих замыслах, ни об истории, философии или религии, а также инженерии, архитектуре, периодической системе элементов, электричестве, компьютерах или теоретической физике.

Все эти «нечто», которые я только что описал – от «денег» до «теоретической физики», – это на самом деле лишь гипотетические «сущности». Ничего этого в реальности нет – ни «денег», ни «бизнес-компаний», ни «импрессионистов», ни «логики» и «метафизики», ни «электричества» и «альфа-частиц», ни «Христа», ни «Будды».

Все эти «штуки» возникли в нашем сознании лишь в процессе непосредственного взаимодействия с другими людьми, которые, во-первых, уже знали их от кого-то другого, а во-вторых, и это самое важное, относились к этим «штукам» как к чему-то реальному.

То есть многие из этих вещей можно было даже не объяснять. Достаточно было и того, что другие люди вели себя в присутствии детей так, что соответствующее «ничто» в действительности существует.

Кто-то удивится – мол, как деньги или, например, какая-нибудь компания типа Газпрома или Microsoft могут быть иллюзией? Но вы представьте на секунду, что другие люди – все поголовно – вдруг перестают использовать бумажки, которые вы привычно называете «деньгами»: их больше не принимают как средства оплаты, все перешли на натуральный обмен. Чем бы стали в этот момент ваши «деньги»?

Или вообразим, что абсолютно все сотрудники Microsoft в один день увольняются и улетают с Илоном Маском на Марс… Или что «Газпром» национализируют и возвращают к министерской системе управления отдельными предприятиями, как это было в СССР. Где будут эти «компании» и что они будут собой представлять?

Кто-то скажет, что узнал об «импрессионистах», когда просто смотрел в детстве какой-то альбом, и они ему понравились. Но нет, вам понравились конкретные картинки, и только потом вы узнали от других людей, что в них есть что-то общее, указали на это «общее» и, наконец, назвали это «импрессионизмом».

Кто-то другой, возможно, сомневается, что в этом же ряду можно указывать электричество – оно-то, мол, точно есть, это же «физическое явление»! Да, но для того, чтобы вы знали об этом явлении, вы должны знать, что такое физика, электромагнетизм, заряд, разряды, электроны, ток и т. д. и т. п.

В противном случае вам бы пришлось признать, что, по мнению древних греков, Зевс руководил электростанцией. Да, явление электричества и знание об «электричестве» – это вовсе не одно и тоже. Молнии – это тоже электричество, но древние греки не знали об этом и интерпретировали электрические разряды в атмосфере как гнев Зевса.

Теперь давайте задумаемся: что же в этой связи представляет собой мир, в котором мы с вами живём?

В своё время выдающийся учёный-естествоиспытатель Владимир Иванович Вернадский высказал идею, что взаимодействие человеческого общества и природы оказывает на нашу планету влияние, сопоставимое силе с геологическими факторами, а потому мы должны признать наличие на нашей планете не только геосферы и биосферы, но и ноосферы – то есть «сферы разума»[70].

Впрочем, этот термин, вполне адекватный в рамках экологической повестки, нам не подойдёт, если мы хотим объяснить, в какой реальности живёт именно человек. Понятно, что физически мы живём в физическом мире, но мы не считаем себя частью неживой природы. Частью биологического мира мы, конечно, тоже являемся, но вряд ли мы определяем себя как «биологическое существо».

Нет, весь тот мир, та реальность, которая делает нас такими, – кто может сейчас писать этот текст и читать его, воспринимая заложенный в него смысл, – это нечто другое, некая особая реальность тех самых сущностей-эйдосов, через призму которых мы и воспринимаем окружающую нас действительность.

То есть это не просто «сфера разума», а, скорее, пространство всей нашей психической деятельности, преобразованное – можно даже сказать, образованное – под влиянием социокультурных и когнитивно-лингвистических факторов. Более того, каждый из нас ещё и продуцирует, воспроизводит теперь этот мир смыслов-эйдосов.

Иными словами, как вообще можно назвать «сферу» (мир, реальность), которой каждый из нас создан, в которой все мы вместе пребываем, но при этом сама она нигде «физически» не находится и не имеет конкретного носителя?

Да, каждый из нас, конечно, несёт в себе какую-то часть этой реальности (делает возможным существование этой «сферы» смыслов и сущностей), но именно – только часть. И ещё – каждый по отдельности, хотя работает она, по существу, как единое целое…

Есть устоявшийся термин представителей исследовательской программы, начатой в своё время Львом Семёновичем Выготским, – «культурно-историческая психология». Но по целому ряду причин и этот термин мы не можем использовать – хотя бы из-за профессиональной его направленности, это именно психологическая школа[71].

При этом отрицать наличие этой «реальности» (мира, сферы) никак невозможно, поэтому я предлагаю использовать термин, который был предложен в рамках методологии мышления[72].

Поскольку вся наша такого рода деятельность может быть несодержательно описана как взаимодействие «интеллектуальных объектов» посредством «интеллектуальной функции», сама эта сфера получила название «мир интеллектуальной функции», или как аббревиатура – МИФ.

Дело ведь в конечном счёте не в том, что мы просто как-то промышляем мирозданье, а в том, что всё, что мы мыслим, да и просто видим вокруг себя, – это не вещи, не физические, социальные или какие угодно ещё явления, а наши собственные представления обо всём этом. То есть, иначе говоря, какие-то интеллектуальные объекты, созданные посредством интеллектуальной функции (психических процессов).

Когда вы смотрите на своего родственника или близкого человека, вы видите не существо с руками и ногами, а вашего родственника, близкого, о котором вы что-то думаете, которого как-то себе представляете, как-то его себе придумываете – со всеми его, как вам кажется, мыслями, чувствами, мотивами, желаниями, представлениями.

Все «элементы» внутреннего мира других людей, которые вами предполагаются, вы видеть не можете – это вещи незримые, скрытые внутри чужих черепных коробок. Но вам кажется, что это вы правы в своих предположениях. И конечно, это ошибка. Всё, что мы предполагаем содержанием внутреннего мира другого человека, – лишь наши домыслы.

Почему, например, говорят, что хуже всего предательство родных и близких? Потому что они обманывают наши ожидания, а точнее – в такой момент мы вдруг узнаём, что мы жили в иллюзии, наши представления о том, что происходит в их внутреннем мире, обнаружили свою несостоятельность – выясняется, что мы заблуждались.

И так, на самом деле, во всём и везде – мы не имеем дело с чем-то фактическим, лишь со своим представлением о нём.

Однако в обыденной жизни мы видим в незнакомце незнакомца, а в знакомом – знакомого. То есть мы видим человека, которого, как нам кажется, мы знаем, и человека, которого, как нам кажется, мы не знаем. Хотя и в том, и в другом случае мы имеем дело с неким представлением о «знакомом» и «незнакомом».

Точно так же не видите не руки и ноги, когда смотрите на человека, – вы видите «человеческое» существо, пусть даже и незнакомое вам. Хотя, конечно, руки и ноги вы тоже видите, но только если зададитесь таким вопросом – мол, а что у него с руками и ногами? А так-то – вы видите просто «человека».

Впрочем, «руки» и «ноги» – это тоже только понятия. Они имеют и конкретное значение, которое мы также в какой-то момент своей жизни освоили. Согласно нашим представлениям, ноги есть и у стола, а руки – у робота. Но ни то, ни другое никак не соответствует тому, чем являются ваши собственные руки или ноги.

Или, например, «голову» вы можете увидеть у чего угодно – хоть у огородного чучела, хоть у игрушки (с опилками внутри), хоть в куске сыра. «Головка сыра» – это вообще что такое? То есть сама по себе «голова», если задуматься об этом всерьёз, совершеннейший фантазм.

В общем, после того как мы интроецировали язык, или, точнее сказать, после того как он – подобно скульптору – организовал наше внутреннее психическое пространство, мы покинули физический мир и оказались в новом мире – мире интеллектуальной функции, в мире предметов и явлений, сделанных нашей психикой посредством понятий и пониманий.

Это наш с вами индивидуальный «галлюциноз», как бы его назвал Фёдор Иванович Гиренок. Но это не просто мой индивидуальный «галлюциноз», но ещё и часть общего – глобального – галлюциноза всей нашей нынешней глобализированной цивилизации.

То есть хоть мы говорим, что имеем дело лишь с собственными представлениями, на самом деле мы, пребывая в мире интеллектуальной функции (в МИФе), имеем дело со своими индивидуальными версиями неких общих идей, порождённых нашей цивилизацией.

Немногие из нас могут похвастаться тем, что они выдумали хотя бы даже одно слово, которое стало бы общим для значительного числа людей, – слово, которое обозначало бы что-то, чего до этого человека никто не видел (не представлял) и как-то не обозначал.

Все слова, которыми мы пользуемся, нами взяты из общения и взаимодействия, пусть даже косвенного, с другими людьми.

Да, понимание слов, которыми мы пользуемся, – точнее, того, что за ними вроде как скрывается, – мы создаём сами. И это непростой труд: понять любое слово (как термин, как понятие) – это не значит просто разобраться в том, что имеется в виду в данном конкретном случае и контексте. Тут можно просто «догадаться по смыслу» и забыть.

Подлинное понимание – это нечто большее. Понять – это значит создать в себе самостоятельное, функциональное, «живое» представление. То есть это не понимание чего-то, а воссоздание этого «чего-то» внутри самого себя как бы по образцу, показанному мне в общении с другими людьми (усмотренного мною, когда я с ними взаимодействовал).

Что, например, скрывается для вас за словом «любовь»? Что под этим словом предполагается? Вы не могли бы этого знать, если бы сами не испытывали каких-то чувств, которые вы и обозначили словом «любовь», потому что в схожих вроде бы ситуациях другие люди им пользовались.

То есть вы как бы совместили в себе нечто своё – какое-то своё чувство-переживание – со словом, которое является общим для нас. Это и ваше чувство-переживание, и ваше соединение его со словом (обозначение) – именно вы решили, что это общее слово вам в данной ситуации подходит. Что тут общего, кроме знака – слова «любовь»? Ничего.

Мы насыщаем индивидуальным содержанием общие для нас всех слова. То есть слова – это, по существу, некие лингвистические, знаковые контейнеры.

Что в этом вашем бурдюке, мешке для вина – вино, вода, кровь, жидкий азот? Об этом знаете только вы, потому что это вы его наполняете своим содержанием. Для другого человека любое ваше слово – это просто контейнер с неизвестным содержимым. Услышав от вас это слово, он мысленно наполняет его уже своим содержанием.

Эффект индивидуального понимания возникает в тот момент, когда в нашем мозге формируется интеллектуальный объект, который представлен словесной формой и содержанием, которое мы же сами этой форме и приписали. И в таком виде он встраивается нами в стену нашего внутреннего понимания мира и выступает как «орудие», с помощью которого мы будем производить другие интеллектуальные объекты.

Фёдор Иванович Гиренок говорит, что наш «галлюциноз», порождённый «взрывом галлюцинаций», населён «призраками», и они более реальны, чем всё, что нам кажется реальным. Как я понимаю, речь идёт именно об интеллектуальных объектах нашего индивидуального внутреннего мира, нашего индивидуального МИФа.

Физика, совесть, поэма, деньги, любовь – это всё «призраки». Да, у них могут быть какие-то фактические воплощения – в материи, в её проявлениях, во взаимодействии людей. Но то, что для нас за ними стоит, – тот смысл, который мы вкладываем в эти слова, – это вещь несуществующая, призрачная. Её нельзя ни увидеть, ни пощупать, ни разобрать на части, чтобы потом собрать в прежнюю целостность, – это «призрак».

Всё, с чем, как нам кажется, мы имеем дело в этом мире, вроде бы и есть, но на самом деле – это просто совокупный, общественный, социальный эффект. Нам лишь кажется, что мы разделяем какое-то общее знание с другими людьми. Это не так, у нас с ними просто есть схожие «призраки». И никакой «ноосферы» как общего сознания (или, точнее, общего галлюциноза) не существует.

Каждый из нас лишь воссоздаёт самую маленькую толику этого, на деле несуществующего культурного мира, в котором при этом мы все с вами и живём. Мы – каждый из нас – это те призраки общих знаний, которые отдельными отражениями находятся в сознании разных людей, но нигде не существуют – ни в целом, ни в идеальной, платоновской форме.

В каком-то смысле прав был Платон, который говорил о том, что эйдосы существуют в «занебесье», то есть нигде в реальном мире мы их не найдём. Даже боги, согласно его учению, катаются на своих колесницах по небесному своду, а эйдосы парят ещё выше, за небесами… Лучше про отсутствующее и не скажешь!

Но как тогда быть с нашим собственным «я»? Оно-то в таком случае не может принадлежать даже несуществующему «занебесью». Ведь «я», как мы помним, – это единственное общее для всех нас слово, которое обозначает только и исключительно нас лично. То есть у него просто не может быть общего для всех «призрака», он отсутствует в общем человеческом галлюцинозе…

Итак, к чему мы пришли в поисках своего «я» на данный момент?

В предыдущей главе мы проанализировали базовой уровень существования – процесс образования и способ функционирования нашего «физического я».

Мы начали тогда с эффекта броуновского тела: то, что кажется нам явлением, в основе которого лежит некая «свободная воля», вовсе не обязательно является таковым. Если разобрать его по винтикам, то в конце концов мы увидим сложную машинерию, которая не обладает не только какой-то «волей», но и вообще какой-либо собственной «субъектностью».

Закончили же мы первую главу на том, что весь мир, который мы считаем внешним по отношению к нам, – по существу, лишь производное нашего психического аппарата: это лишь наши собственные предсказания, обусловленные нашими базовыми биологическими настройками и потребностями.

То, что мы воспринимаем как «мир», – лишь проекция предсказаний нашего мозга на мир, что скрыт от нас этой самой проекцией. Наши собственные потребности скрывают от нас реальное положение дел. Каков же мир на самом деле – мы не знаем и знать не можем. Но нам кажется, что мы вполне понимаем, что с ним и как.

В философии, как известно, есть много отдельных направлений и дисциплин. В частности, «философия сознания», которая занимается тем, что пытается разгадать загадку сознания – что это такое, откуда берётся и насколько можно ему доверять. И в этой философии бытует «мем» – «китайская комната Джона Сёрля».

Представьте себе, что мы с вами заперты в комнате с книгой, в которой содержатся инструкции о том, как нам реагировать на те или иные входные данные. Книга написана на понятном нам языке, а вот входные данные будут поступать на китайском, который мы, по условиям данного мысленного эксперимента, мы не знаем (в моём случае так и есть).

Итак, через специальное окошко, наподобие почтового ящика, в нашу комнату подают карточки с китайскими иероглифами. Мы берём инструкцию, сопоставляем эти иероглифы с другими иероглифами, и отправляем, то, что у нас получилось, обратно.

Поскольку мы не понимаем китайский язык, для нас эти иероглифы – сущая тарабарщина. Мы просто выполняем механическую работу – сопоставление символов по правилам. Однако снаружи комнаты люди, получающие от нас ответы, скорее всего, будут думать, что мы всё понимаем, потому что наши ответы кажутся им вполне осмысленными – спасибо хорошо составленным инструкциям!

Сёрль сравнивает свою «китайскую комнату» с искусственным интеллектом: мол, он именно таков – нам может казаться, что он думает, хотя на самом деле он лишь следует алгоритмам, а суть сообщений ему неясна, у него нет, так скажем, их внутреннего понимания.

Честно говоря, никто не знает, понимает что-то искусственный интеллект или нет, потому что если и «понимает», то точно как-то совсем иначе, нежели мы, а как именно – мы и сами не можем понять. Впрочем, сейчас это и неважно. Важно, что в мысленном эксперименте Джона Сёрля с нашей «китайской комнатой» общается какой-то гипотетический человек, думающий на китайском и понимающий китайский.

Но как мы выяснили в первой главе, правда состоит в том, что и наш «китайский» собеседник сидит в ровно такой же комнате: наше почтовое окошко не ведёт в некий внешний мир, но лишь в другую точно такую же комнату.

Человек в этой комнате тоже получает сообщения на непонятном ему языке, точно так же пользуется инструкцией, чтобы подобрать правильный ответ, и точно так же отправляет его обратно. Но самое важное, что этот человек – это тоже мы.

Да, судите сами: нам приходят какие-то сигналы и извне – от внешнего мира (карточки с иероглифами), и изнутри – от наших биологических настроек (инструкции к этим иероглифам), – одно складывается с другим, и мы производим некое действие.

Ощущаем ли, что действуем осознанно, находясь в своих китайских комнатах? Вполне. Понимаем ли мы на самом деле, что происходит? Нет. Мы даже не броуновское тело, мы движение броуновского тела, находящегося под воздействием внутренних и внешних обстоятельств.

• Внутренние обстоятельства пыльцы или глины Роберта Броуна – её состав, консистенция, масса и т. д.

• Внешние обстоятельства – температура жидкости, в которой оно находится под микроскопом исследователя, то есть активность движения молекул в ней.

• Как результат – итоговый наблюдаемый вектор движения броуновской частицы.

В нашем случае внешние обстоятельства – условия среды, внутренние – наши собственные биологические настройки, а наша жизнь – результирующий вектор. То, как мы объясняем себе свои реакции, – это просто способ поддержать реноме «голого короля», и эта способность появляется у нас не раньше, чем система породит наше «социальное я».

В этой главе мы как раз пытались понять, откуда и как у нас возникло это новое, теперь уже «социальное я».

Как мы выяснили, общий механизм возникновения этой иллюзии ничем не отличается от «физического я» – лишь средой, в которой он реализуется. Если иллюзия «физического я» формируется у нас в физическом мире, то эффект «социального я» – в мире, соответственно, социальном.

Социальный мир – это вовсе не мир других людей, а мир эйдосов, то есть сущностей, которые мы усматриваем, интерпретируя отношения между людьми, которые – сами по себе – являются гипотетическими. Да и сами люди являются для нас не руками и ногами с головой и туловищем, а точно такими же сущностями, которые мы в них усматриваем, а точнее – которые мы в них вносим.

Для облегчения процесса приобщения ребёнка к социальному миру эйдосов человечество пользуется словами – знаками, которые обозначают эти сущности, а точнее предполагают их. Мы обозначаем собственные состояния, ощущения, а они – только эффекты, возникающие в нас самих.

Так что сами по себе все эти сущности – лишь призраки нашего внутреннего галлюциноза, они не существуют в объективной реальности. Это такая кажимость – текучая, неверифицируемая, но почти зримо нами ощущаемая.

Эти призраки обязаны своим появлением тому, что люди ведут себя так, словно бы они реальны. Что-то кажется нам столом только потому, что мы рассматриваем его как «стол». Всё дело в функциях – в том, как мы используем это нечто.

«Столом» для нас может быть и пенёк на лесной опушке, когда мы устраиваем пикник, и пластиковая коробка, когда ребёнок высаживает за ней на «обед» своих кукол, и большой подоконник, который я сейчас использую для работы над этим текстом.

Никаких «столов» самих по себе не существует, но при определённых обстоятельствах – когда мы садимся за стол, пусть даже лишь мысленно, – он становится «столом», он обретает для нас сущность «стола», «стольность».

И так с любой вещью, любым предметом, любой идей, теорией и даже переживанием или социальной ролью – их не существует как таковых, они обитают как призраки в платоновском «занебесье», которого нет и которое мы выводим лишь гипотетически, чтобы хоть как-то со всем этим разобраться.

Таков общий для всех нас мир интеллектуальной функции – МИФ, – который и есть, и которого в тот же самый момент нет, но к которому мы получаем доступ, осваивая язык. В результате, впрочем, этот доступ окажется лишь иллюзией, но благодаря ему мы создадим свой собственный МИФ, который начнём ощущать как подлинный и реальный мир.

Мы заражаем друг друга этими сущностями, формируя общий для нас культурный «социокод». Он очень похож на генетической код; более того, и у генетического кода, и у социокода, казалось бы, есть физические носители – гены и тексты.

Однако думать так было бы ошибкой – тексты не самовоспроизводятся (если не считать таковыми большие лингвистические модели, лежащие в основе искусственного интеллекта). Генетический код производит белки, которые создают что-то фактическое, существующее уже само по себе. Тексты же в лучшем случае влияют на наш индивидуальный МИФ, и всё, что они создают, создаётся в нём же.

Так что подлинными носителями социокода являются не тексты, а наши мозги, которые ещё должны научиться его воспринимать, коммуницировать и трансмутировать, создавая оригинальные версии гипотетически существующего общего «смысла». И для этого нам нужны другие люди, в отношениях с которыми посредством языка возникает эффект нашего индивидуального «социального я».

С другой стороны, то, что мы воспроизвели свой индивидуальный МИФ – взрыв галлюцинаций, населённый призраками, – выводит на некий новый уровень. Мы покидаем физический мир, перетекая в мир гипотетический, что социален по происхождению, но в действительности является лишь нашим собственным «внутренним миром», который мы, впрочем, полагаем существующим независимо от нас.

Вспомним ещё раз, о чём подумал мальчик Лев Веккер, стоя у окна: зрительные образы создаются у меня в голове, в зрительной коре, но почему я вижу их перед собой? Точно то же самое можно сказать не только о зрительных образах, но и о любой другой «штуке», которую мы «видим» в мире, но которая на самом деле лишь мозговой, психический эффект.

Например, понятно, что отношение к нам других людей, наши предположения об их мотивах – всё это продукт нашего мозга. Но почему мы видим, что они именно так к нам относятся? А их мотивы – почему они у них таковы, как нам видится? Снова сплошные предположения, ошибочно принимаемые нами за действительную реальность.

Но это касается, конечно, не только других людей, но и, например, «красоты математического решения», «изящества литературного слога»… Где это всё находится: в самом «решении», в том самом «слоге» или лишь в нашей голове?

Когда мы наблюдаем эффекты всемирного тяготения, обрушивающего яблоки на землю и вертящего нашу планету вокруг Солнца, – где это происходит? Трудно даже представить, что всё это происходит в нашей голове. Но судя по всему, правда именно такова.

Именно об этом пишет Макс Шелер, когда развивает подход и сам принцип феноменологической редукции своего учителя Эдмунда Гуссерля: «Единственное, что „относительно“ в строгом смысле этого слова – это не познание, но наличное бытие его предметов и границы познания»[74].

Соответственно, остаётся последний вопрос – а что тогда чувство собственного «я»? Если даже всё прочее – это лишь наш «контролируемый галлюциноз», то насколько иллюзорно наше «социальное я», у которого принципиально не может быть даже эйдоса в общем МИФе?

Никто не знает этого нашего «я», кроме нас самих. Да, другие люди что-то думают о нас, но это их «галлюциноз», к нашему «я» – если даже допустить, что оно у нас есть, – это не имеет ни малейшего отношения. Никто в «социуме» не знает нашего «социального я» – так как может оно быть? То есть получается, что и его нет.

Но что же нам в таком случае остаётся?..

Если вы читали мою «Машину мышления»[75], то знаете, почему я люблю сравнивать наш мозг с муравейником.

Муравейник, как и мозг, – это целостный организм с множеством единичных элементов. Каждый из этих элементов – муравей или нейрон в мозге – сам по себе, мягко говоря, не отличается ни умом, ни сообразительностью. Однако, работая вместе, как слаженный организм, они производят впечатление разумного существа.

Примечательно, что создателем социобиологии – науки об эволюционном происхождении социального поведения животных – был как раз исследователь муравьёв, легендарный этолог Эдвард Осборн Уилсон.

Легендарный – это без преувеличения: член Национальной академии наук США и Лондонского королевского общества, более 150 престижных наград и медалей, 40 почётных докторских степеней по всему миру, дважды лауреат Пулитцеровской премии.

В 1995 году журнал Time признал Уилсона одним из 25 самых влиятельных людей Америки, а в 1996 году он был указан в числе 100 самых влиятельных учёных в истории. И как вы понимаете, всех этих почестей Уилсон удостоился не за муравьёв. Хотя начал именно с них…

Так уж случилось, что в детстве он ослеп на один глаз, что лишило его стереоскопического зрения: он не видел предметы в объёме, но неплохо различал мелочи. Так его исследовательский выбор пал не на каких-то крупных животных, а на тех самых муравьёв.

То, что это один из самых социальных видов на земле, сомневаться не приходится. Кажется, что муравей вообще не думает о себе и своей судьбе, лишь о благе своей семьи – своего муравейника. Впрочем, не кажется. Так, по существу, и есть.

Эдвард Уилсон показал, что уровень социализации вида напрямую связан с эгоистической потребностью в выживании у отдельной особи. Он обратил внимание на то, что мы с вами, будучи социальными существами, постоянно должны балансировать между «эгоизмом», обусловленным нашим индивидуальным инстинктом самосохранения, и «альтруизмом», который в действительности является условием нашего существования в группе, без которой мы опять-таки не выживем.

Для себя, понятное дело, мы хотим только лучшего, поэтому от природы мы все эгоисты. Но если мы социальные существа, то для выживания нам приходится где-то поступать и «альтруистически» – делиться чем-то ценным, проявлять заботу и участие в отношении сородичей.

Чистых эгоистов из любой социальной группы быстро попросили бы на выход. Поэтому ради собственного – эгоистического – желания выжить эволюция способствовала формированию у нас альтруистических стремлений, причём в обход нашего сознания.

Вот, например, попросит у нас нахального вида тип милостыню, мы ему отказываем, а потом идём и ещё битый час переживаем… Мол, что ж мы ему отказали-то, нехорошо получилось. А вдруг и правда ему это было нужно? Думаем, изыскиваем самооправдания: мол, сам виноват, не мы жестокосердны, а он вёл себя неправильно – разве так просят о помощи?!

Теперь давайте задумаемся: а кого вы там – внутри самих себя – уговариваете? В этом и состоит парадокс нашей внутренней сущности, разделённой на «я-для-себя» и «я-для-других» – на две, по сути, какие-то отдельные наши «персоны»…

В общем, ситуация сложная – бесконечная борьба мотивов: по-настоящему мы ценим только самих себя (а ещё матери – своих детёнышей, как, впрочем, физическое продолжение их себя), но почему-то, сами не понимая почему, всё время стремимся завоевать расположение других.

В результате мы внутри себя одновременно – и «плохие», и «хорошие»:

• «хорошие» – потому что мы считаем себя достойным всего, чего нам хочется (ну а как иначе-то?!);

• «плохие» – потому что когда нам чего-то хочется, мы рискуем кому-то не понравится, и нам «неловко».

Теперь представим себе этих «хороших» и «плохих» с точки зрения морали, и оказывается:

• когда мы «хорошие-для-себя» – мы «эгоисты», а потому – с моральной (общественной) точки зрения – мы «плохие»;

• когда же мы «плохие-для-себя» – мы «альтруисты», а потому для всех остальных мы «хорошие».

Грубо говоря, мы пытаемся найти своего рода точку баланса между личными интересами и интересами своих сородичей, от которых зависит наша жизнь.

В этом механизме неустойчивого равновесия между «эгоизмом» и «альтруизмом», порождённым зигзагами нашего инстинкта самосохранения, судя по всему, и состоит главный секрет эволюции нашего разума.

О том, что происходит в голове наших сородичей, мы можем только догадываться, а потому мы развиваем в себе удивительную способность учитывать невероятное количество признаков и критериев.

В результате сама структура нашего мозга постоянно усложняется, мы выходим на новые уровни отношений и социальной организации, и тут повторяется всё то же самое – снова нужно предполагать и строить модели на доступную нам «глубину» разума.

Вернёмся к мысленному эксперименту с детьми, оставшимся без попечения взрослых. В этой антиутопии наша действительная культура, понятая при этом максимально широко – и как общая «ноосфера» Владимира Ивановича, и как индивидуальный для каждого человека «взрыв галлюцинаций» Фёдора Ивановича, – просто не имеет шанса на выживание.

Эти дети, даже когда они вырастут, не смогут воспроизвести прежние достижения цивилизации, даже имея вроде бы соответствующие письменные инструкции под рукой. Как следствие, и социальные отношения, основанные на этике, морали и общественном договоре, будут для них уже невозможны.

И дело не только в том, что для этого необходим высокий уровень общей культуры, который будет утрачен, но и в том, как мы выстраиваем отношения друг с другом на личностном уровне. Кажущаяся нам такой естественной способность взрослого человека представлять внутренний мир другого не является чудесным даром небес.

В своей основе это сложный поведенческий навык, который последовательно формируется у ребёнка благодаря всё нарастающей сложности тех социальных отношений, через которые он проходит, начиная с семьи и детского сада и заканчивая университетом, а также уже самостоятельным участием в экономической, общественной и политической жизни общества.

Если подавляющее большинство окружающих вас людей ведут себя так, будто бы такие гипотетические «штуки», как мораль, совесть, личная ответственность, верность и т. п., существуют, вы неизбежно будете строить сложные модели других людей в своей голове.

Но если этого, как я его называю, «социального давления» на ребёнка не оказывается, то он просто не поймёт, что мы от него в принципе ждём и к чему мы в своих объяснениях апеллируем. Вот почему нам было бы неплохо представить, как происходит это возникновение «этического» и «духовного» в индивидуальном детском мозге.

Понятно, что изначально всех этих «гипотетических нечто» – этих «штук» – в структуре представлений ребёнка просто не может быть. Огромные усилия затрачиваются родителями, воспитателями и педагогами, чтобы дети научились «видеть» эти, как мы их называем, «ценности» – принимать эти абстракции за нечто «реально существующее».

Просто так, на словах ребёнку не объяснишь ни что такое «ответственность», ни что такое «доверие» или «моральный долг»: необходимо множество фактических жизненных ситуаций – как реальных, так и проигранных в воображении благодаря «мысленным экспериментам», обеспеченных сказочными сюжетами, фильмами, книгами и т. п.

Каждая такая жизненная ситуация, каждый такой «мысленный эксперимент» помогает ребёнку столкнуться с обратной связью от «социальной реальности». И она невероятно важна, чтобы он мог на личном опыте проверить и убедиться, что несуществующее вроде бы всё-таки есть.

Ребёнок постоянно строит предположения о том, какое его поведение, какой образ его мыслей и действий будут поощряться, а что, напротив, станет поводом для осуждения.

В основе этих его «тестов» – инстинктивная, по существу, потребность стайного животного в определении своего места в социальной иерархии, это для него вопрос выживания. Но в случае человека этот «инстинкт» требует от ребёнка не физической силы, а способности «видеть» те самые абстрактные сущности «социального общежития».

Этот навык, понятное дело, формируется лишь под давлением со стороны взрослых – тут надо прямо постараться, чтобы у ребёнка, что называется, концы с концами сошлись. В детстве нас буквально вталкивают в эту область мира интеллектуальной функции, требуя определённого поведения, которое вовсе не кажется таким уж очевидным, если его тут же как-то не вознаграждают.

Например, если я взял игрушку другого мальчика, то я не считаю, что поступил «неправильно», а тем более «аморально». Мне она понравилась – так почему нет? Но если мне, что называется, дадут по рукам, скажут, что так поступать нельзя, будут недовольны и я этого недовольства испугаюсь, то в моей голове начнёт откладываться «что-то такое»: мол, лучше этого не делать от греха подальше.

Затем другой ребёнок заберёт уже у меня игрушку – я расплачусь, поскольку в моём представлении она «моя». Дальше развернётся целый спектакль с потасовкой, привлечением взрослых, выяснением, кто прав, кто виноват. Далее последуют наставления, суть которых детям, конечно, непонятна, но мой обидчик будет наказан и я начну как-то понимать, что в общепризнанном праве собственности есть свой смысл.

То есть у меня начнёт формироваться соответствующий «этический» эйдос и множество его разновидностей. Сама «этика» постепенно будет обретать какую-то свою внутреннюю сущность, и я сам начну «видеть» её в отношениях между людьми.

Вот допустим, я в гостях, мама моего друга угощает нас клубникой. Понятно, что мне хочется взять ягодку посимпатичнее, но она же вроде как не «моя». То есть, может быть, надо подождать, чтобы выбор осуществил этот мой приятель?

Он и правда торопится запустить руку в плошку, но мама его тут же одёргивает: мол, не торопись, сначала гость должен выбрать. Интересный поворот… То есть если в гостях и это не «моё», мне всё равно можно взять лучшее.

С другой стороны, вот уже друг пришёл ко мне в гости, и уже моя мама угощает нас конфетами. На самом деле я уже присмотрел ту, что мне нравится… Но что это получается, теперь я должен ждать, пока мой друг выберет ту самую?! Ужас.

Проходя через множество подобных ситуаций и сталкиваясь с реакциями взрослых на них, мы постепенно выстраиваем все эти гипотетические «штуки» в некую систему. Философ от социологии – блистательный Пьер Бурдьё – назовёт такую систему локального МИФа, разделяемую определённой социальной группой, её «габитусом»[76].

Да, глазами мы этих «штук» и тем более всей системы в целом не видим. Мы видим игрушку, клубнику, конфеты, а не право собственности. Но то, что происходит, когда кто-то покушается на чужое или нарушает ещё какое-то «невидимое» правило? Всё должно иметь свою причину… Так появляется необходимая для полноты картины гипотетическая сущность, например «личной собственности» или «гостя».

Но вот сгинули наши взрослые. Некому больше пожурить обидчика и встать на сторону пострадавшего. Никто больше не является судьёй, который может, обладая правом сильного, определить некие границы гипотетической «справедливости». Какая «мораль» сформируется в отношениях между детьми? Наивно предполагать, что они продемонстрируют чудеса этического отношения друг другу.

Если другие люди нашего круга не ведут себя так, словно бы «этическое» (соответствующие гипотетические «штуки») реально, оно и не будет для нас существовать. Отношения между детьми в таком обществе будут определяться наглядным, так сказать, правом сильного. Возникнет какая-то примитивная форма социальной иерархии, основанная на страхе, взаимной выгоде, сговоре и обмене, – в общем, естественная для приматов форма социального существования.

Таким образом, наш с вами «внутренний мир», а также уровень нашего мышления зависит, в первую очередь, от того, какое количество гипотетических сущностей (тех самых «штук») мы должны учитывать, чтобы правильно предсказывать поведение других людей, от которых мы по тем или иным причинам зависим.

Самым простым и изящным трюком было бы, конечно, обнаружить наше «я» на фМРТ-снимках. В конце концов, если мы так явственно его ощущаем, то почему бы ему не иметь определённое место локализации в мозге? Или на худой конец найти хотя бы какую-то нейронную сеть, которая бы за него отвечала.

И разумеется, такие попытки регулярно предпринимаются. Когнитивные психологи придумывают самые хитроумные эксперименты, чтобы заставить мозг испытуемых, находящихся в магнитном томографе, ощутить и продемонстрировать им своё «я»[80].

Но к сожалению, никакой трюк тут не поможет. В этой биологической машине можно найти, кажется, всё что угодно, но только не наше «я». Да, в каком-то смысле весь мозг – это и есть мы. Но мы не ощущаем его как своё «я». Окажись он в тазике патологоанатома, только сумасшедший скажет, что это чьё-то «я», а если он будет нашим, то мы уж точно ничего не скажем.

Но давайте посмотрим, что всё-таки удалось по этому вопросу нашим коллегам-психологам выяснить.

Во-первых, обратим внимание на переднюю поясную кору (ППК), которая традиционно считается областью, отвечающей за контроль эмоций и принятие решений[81].

Допустим, нам нужно понять, как правильно отреагировать на что-то неожиданное со стороны коллеги или своей второй половины. Мы можем почувствовать, как внутри нас поднимается раздражение или беспокойство, и именно в этот момент активируется ППК. Её задача – «включить голову», осознать свои эмоции и сдержать их, чтобы не сказать и не сделать что-то, о чём мы потом пожалеем.

Можно сказать, что передняя поясная кора – это та часть нашего мозга, которая следит за тем, чтобы наши действия соответствовали ситуации, учитывая те или иные факторы[82].

Впрочем, учёт этих факторов и просчёт долгосрочных последствий производится уже в другой части мозга – префронтальной коре[83]. ППК – это в некотором смысле реле, переключатель, который балансирует подкорковые реакции и требования префронтальной коры.

Во-вторых, наше внимание должна привлечь задняя поясная кора (ЗПК), которая традиционно считается местом хранения нашей, как её называют, автобиографической памяти.

ЗПК соединяет наши текущие переживания с прошлым опытом. Когда опять-таки нам надо принять какое-то решение, она обращается к страницам нашей автобиографии и напоминает: мол, а помнишь, как ты выполнял такой-то проект и почему-то не справился, – что тогда происходило?

Она может напомнить нам как о прошлых неудачах, так и о прошлых успехах. Впрочем, сами по себе эти воспоминания будут разворачиваться с задействованием больших массивов теменной коры (в особенности областей предклинья[84]).

Но благодаря ЗПК это будут по преимуществу те воспоминания, которые касаются нас лично – оставили, так сказать, в нас глубокий след. Именно эти эффекты создают иллюзию постоянства нашей личности во времени – мол, было и то-то, и то-то, и всё это с нами любимыми.

В-третьих, нельзя обойти стороной височно-теменное сочленение (ВТС), которое, судя по всему, обеспечивает для нас различие между нами и другими людьми.

Если совсем просто, то эта область мозга отвечает за тот самый эффект «Theory of Mind». В исследованиях эта область мозга активизировалась в большей степени, когда испытуемым читали историю о переживаниях человека, по сравнению с историями, в которых люди описывались как набор каких-то физических признаков[85].

Так что с определённой натяжкой можно сказать, что эта область мозга отвечает за то, что мы способны отличать свои мысли от мыслей, наличие которых мы предполагаем у других людей.

В-четвёртых, конечно, медиальная префронтальная кора (МПФК), которую иногда называют «архитектором социального „я“». Впрочем, это скорее игра слов, чем наше действительное «социальное я»[86].

В большом аналитическом отчёте, который подготовили для Nature замечательные исследовали Крис Фрит и Дэвид Амодио, было показано, что МПФК отвечает за оценку социальных действий и их значимости, с одной стороны, а также за мониторинг социальных вознаграждения и наказаний – с другой.

То есть этот участок мозга также работает над «Theory of Mind», обеспечивая наши рассуждения о том, как наши субъективные психологические переживания соотносятся с переживаниями других людей, включая то, что они думают и, как нам кажется, чувствуют, а также размышлять о своих поступках в рамках социальных отношений[87].

В-пятых, орбитофронтальная кора (ОФК), которая играет ключевую роль в обработке социально значимой информации и в решениях, которые мы принимаем в тех или иных социальных ситуациях.

ОФК – область мозга, находящаяся у нас непосредственно за глазами. Платон писал, что через глаза мы видим душу любимого человека. И в самом деле, именно этот отдел принимает решение продолжать нам с кем-то дружеские отношения с учётом прежних взаимоотношений или нет[88].

Она также принимает активное участие, когда мы совершаем какой-то моральный выбор, решаем, какое поведение является социально приемлемым или этически правильным, важным для поддержания социальных отношений и социальных норм[89].

Также, наверное, стоит обратить внимание на те области мозга, которые являются речевыми центрами. Судя по всему, наш «внутренний монолог» не может обходиться без знаменитых областей, названных по имени их первооткрывателей – Поля Брока и Карла Вернике.

Область Брока отвечает за формирование словесных конструкций, а говорим мы, как известно, не только с другими людьми, но и сами с собой, что, конечно, усиливает у нас ощущение собственного «я». Хотя, конечно, нами самими центры речи наших «я» не являются.

Область Вернике отвечает за понимание и интерпретацию речи, так что в этом смысле она более социальна, нежели личностна. Впрочем, мы ничего бы не поняли, если бы не соотносили речь, которую мы слышим извне, с тем, что мы сами – в своей внутренней речи – об этом думаем.

В целом, как вы уже поняли, нейронаука не знает, где находится наше «я», предлагая нам думать о нём как о некой интегральной функции – эмерджентном свойстве мозга[90]. По сути, она считает наше «я» динамическим эффектом, возникающим при взаимодействии всех отделов мозга.

При этом всякий раз, когда мы пытаемся детализировать – ну где же наше «я»? – как тут же обнаруживается, что какую бы область коры мозга или какую бы нейронную сеть мы ни рассматривали, она всегда связана с нашим социальным поведением.

То есть наше «я», если судить по крайней мере по данным нейронаучных исследований, – это лишь состояние, которое мы ощущаем в себе, находясь в фактических – здесь и сейчас – отношениях с другими людьми, или, когда мы просто думаем о них и что-то в связи с этим переживаем.

Даже наша автобиографическая память – это по большей части память о тех или иных жизненных ситуациях, связанных с другими людьми. Не говоря уже о тех областях мозга, которые ответственны в нас за выученные нами, как мы теперь уже знаем, в процессе «социальной дрессировки» моральные и этические «ценности».

Иными словами, «социальное я» у нас, безусловно, есть. Оно отвечает за способ нашего реагирования на социальные ситуации, и именно эти ситуации – настоящие, прошлые или будущие – породили в нас эффект «самосознания», «саморефлексии», того самого «я».

Всё это лишний раз доказывает, что никакого такого собственного, самостийного «я» у нас нет. Социальные отношения заставляют нас его осознавать, и в каком-то смысле мы, как я люблю говорить, – это лишь перекрестье тех отношений, которые связывают нас с другими людьми.

Но о таком ли «я» мы думаем, когда думаем, что у нас есть «я»?..

Наше «я», с которым мы носимся как с писаной торбой, как мы уже выяснили, является лишь сложным эффектом, возникающим из социальных взаимодействий. Однако, несмотря на этот факт, мы привычно пытаемся идентифицировать наше «я» не с социальностью, а с сознанием.

При этом что такое сознание, остаётся, мягко скажем, загадкой. Конечно, каждый из нас думает, что понимает, что такое «сознание», ведь мы же его ощущаем. Лучше, правда, не просить нас это ощущение конкретизировать… Ведь как только мы попытаемся это сделать, оно тут же улетучится.

«Сознание» – красивое слово. Но что за ним скрывается?

С феноменологической точки зрения, сознание – это то, «каково это» – испытывать определённые субъективные ощущения и переживания. «Каково это быть летучей мышью?» – так назвал свою знаменитую статью о «квалиа»[97] аналитический философ Томас Нагель[98].

В самом деле, каково это – жить в мире, который дан тебе другими органами чувств? И как можно передать это своё видение мира кому-то другому? Поможет ли это, если бы мы даже могли охватить и высказать всю совокупность нашего субъективного опыта?

Наше сознание невозможно без сенсорных ощущений, эмоций и мыслей. Но язык плохо справляется даже с выражением наших мыслей, что уж говорить обо всём остальном…

В каком-то смысле наше «я» – это просто поток субъективных ощущений. Каждое мгновение опыта уникально и не может быть полностью повторено, а потому наше «я» с неизбежностью теряется в этом потоке. Оно не существует как нечто единое, постоянное, стабильное, а словно бы мерцает в свете наших переживаний.

Сознание можно также описывать и с интроспективной точки зрения[99], как предлагает Джулиан Джейнс[100]. В этом случае можно сказать, что сознание представляет собой модель реального мира, построенное с помощью мозга и языка. При этом его нельзя свести к простому восприятию. Оно обеспечивает процесс принятия решений, рефлексию, использование метафор и т. д.

Если понимать «сознание» как модель реальности, то «я», по существу, оказывается искусственной конструкцией, возникающей в процессе интроспекции. У нас есть некое представление о себе, но мы не обладаем независимой сущностью, которая существовала бы за пределами этого процесса моделирования[101].

Уже известный нам Джон Сёрль отстаивает представление о сознании как физическом процессе[102]. Он считает, что сознание – это результат работы нейронных сетей мозга и поэтому может быть полностью объяснено через физические процессы. Согласно такой, материалистической точки зрения, сознание – это просто функциональное состояние сложной биологической системы.

Думаю, что сам Сёрль с этим не согласится, но его подход фактически устраняет даже возможность думать о «я» как о некой особой сущности, которая стоит над физическими процессами. Впрочем, Сёрля, кажется, никогда не смущало, что одного его положение часто полностью противоречит другому.

Знаменитый исследователь искусственного интеллекта Марвин Мински назвал «сознание» и вовсе «чемоданным понятием»[103]. Оно объединяет множество совершенно различных мозговых процессов, являясь, по сути, ярлыком для обобщения таких психических процессов, как внимание, восприятие, память, мышление и т. д.

С этой точки зрения «я» – это какая-то ещё одна «штука» в «чемодане» сознания. В нём у Марвина Мински всё помещается – почему бы не поместиться и нашему «я», наряду со всеми прочими когнитивными функциями нашего мозга?

Джулио Тонони предлагает ещё одну интерпретацию – сознание у него проявляется как системное свойство интегрированной информации[104]. С этой точки зрения, чем выше уровень интеграции информации, тем более сознательной будет система.

При таком понимании сознания наше «я» – это просто побочный продукт сложности информационных потоков в мозге. Оно не является чем-то уникальным, а лишь свидетельствует о высоком уровне интеграции данных. Грубо говоря, чем больше информации мы про наше «я» соберём (создадим), тем отчётливее будем его в себе ощущать.

Автор знаменитой философской задачки под названием «трудная проблема сознания» Дэвид Чалмерс склоняется к тому, чтобы считать сознание фундаментальной характеристикой реальности. В рамках такого «панпсихизма»[105] он утверждает, что сознание или его предшественники являются основой физических объектов и даже элементарные частицы обладают некоторым уровнем «прото-сознания»[106].

Подход Дэвида Чалмерса превращает «я» из, как нам кажется, уникальной сущности в проявление более глобального и универсального сознания. «Я» как индивидуальная сущность растворяется в этой панпсихической картине реальности, где сознание присуще всему, а наше собственное самосознание – это лишь частный случай.

Британский психолог и философ Макс Велманс является автором теории «рефлексивного монизма»[107]. Если следовать его логике, то сознание, с одной стороны, неразрывно связано с физической реальностью, но, с другой стороны, проявляется через саморефлексию и осознание самого себя. В общем, мозг и сознание – это две стороны одной и той же медали.

Если рассматривать «сознание» таким образом, то наше «я» превращается в нечто вроде иллюзии, возникшей в процессе саморефлексии, происходящей в нашем мозге. Мы ощущаем «я», потому что мозг осознаёт свои собственные функции, и где-то в этом процессе проявляется наше «я», не имеющее, впрочем, какой-то независимой сущности.

Разумеется, это далеко не полный список подходов и теорий, а лишь самое его начало. Как мы видим, в научном сообществе единства нет, но и восточные учения о сознании также какого-либо единства не демонстрируют.

Примечательно, впрочем, что эти, по сути, религиозные учения, говорят ровно то же самое, что и западные профессора. А к аналогичным выводам пришли намного раньше, избрав, понятно, более художественную и безапелляционную форму высказывания.

Посудите сами…

Так, «сознание» с точки зрения Веданты и индийской философии – это Атман, фундаментальная реальность, нечто вечное и неизменное, истинная сущность каждого существа. Атман – это чистое сознание, которое независимо от ума и тела, не подвержено изменениям, страданиям или смерти[108].

В этом смысле сознание считается фундаментальной, абсолютной реальностью. Чем это отличается от панпсихизма Дэвида Чалмерса?

В буддийской школе Махаяны «сознание» – это Пустота (Шуньята). Если попытаться как-то себе это представить, то речь идёт о бесконечном потоке мгновенных переживаний, лишённых фиксированной сущности или самости. Сознание здесь не какая-то независимая сущность, а совокупность взаимозависимых явлений, текучая, постоянно меняющаяся Пустота[109].

Что ж, кажется, мы нашли сам «чемодан» Марвина Мински.

В тибетском буддизме Дзогчен «сознание» определяется как Ригпа – состояние чистого, неограниченного осознавания. Предполагается, что это естественное, изначальное состояние, свободное от концептуальных искажений и обусловленностей. Ригпа – это не обусловленное умом сознание, а прямое, спонтанное знание природы реальности[110].

О таком же чуде возникновения сознания нас учит теория системы интегрированной информации Джулио Тонони.

В китайском даосизме «сознание» – это нечто неразрывно связанное с природным порядком Вселенной, с Дао. Осознание своего единства с Дао – это состояние естественного и спонтанного переживания. То есть сознание не является чем-то отдельным, а скорее процессом следования Дао – глубинному закону, который пронизывает все аспекты бытия[111].

Думаю, что с этим вряд ли может поспорить Макс Велманс со своим «рефлексивным монизмом» или Томас Нагель с его феноменологической интерпретацией.

В общем, как метко заметил яркий современный мыслитель и исследователь Роберт Лоуренс Кун: «Современная наука не имеет хотя бы подобия консенсуса, не только в вопросах сознания людей, но и в вопросах предположительных механизмов познания у насекомых (несравнимо более простых разумных существ, чем люди)»[112].

И тут Куну можно доверять – его исследовательский проект охватывает практически весь спектр существующих представлений о сознании. Здесь учтены и существующие научные теории, и самые разные философские позиции, и, наконец, широкий спектр духовной взглядов, в частности буддийские традиции.

И всё, что ему удалось сделать после такой грандиозной систематизации, – это назвать всё, что у него получилось, «ландшафтной теорией сознания». Если коротко: любая теория может быть по-своему хороша для определённых случаев, а все вместе они создают весьма и весьма противоречивый ландшафт.

Так что затея отождествлять своё «я» с «сознанием» выглядит по меньшей мере рискованной. При объяснении непонятного непонятным ещё никому не удавалось достичь чего-то осмысленного…

Рис. 9. Лента Мёбиуса

Рис. 10. «Рисующие руки» М. К. Эшера

Рис. 11а. «Треугольник Канижа»

Рис. 11б. Элементы изображения Гаэтано Канижа

Понятно, что философы бились над теорией, которая могла бы объяснить, что есть наше «я», тысячелетиями.

«Я мыслю, следовательно, я существую», – провозгласил Рене Декарт в начале Нового времени. Для него это ключевой философский принцип. Однако ни что такое «я», ни что такое «мыслю», а тем более «существую», он не уточняет, если не считать абстрактных формулировок в духе философии XVII века, то есть опирающихся на метафизические допущения[114].

В философии Декарта разум и материя, душа и тело в чётком соответствии с религиозным мировоззрением того времени, однозначно и непоколебимо противостоят друг другу. Это две параллельные реальности, которые незаметно скрепляются пластырем из фикций «я» и «сознания».

По Декарту, наше «я» локализуется в эпифизе (шишковидной железе) – единственном визуально определяемом непарном участке мозга, обеспечивающем, как мы теперь знаем, переработку серотонина в мелатонин, то есть регулирующем цикл «сон – бодрствование».

Так что если считать, что человек находится в сознании, когда бодрствует, и без сознания, когда спит, то догадка Декарта блистательна. Проблема, правда, в том, что эпифиз скорее помогает нам потерять сознание, нежели войти в это состояние. Впрочем, не следует ожидать от Декарта ответа на вопрос, с которым и современная наука не может совладать.

Важно другое: концепция Декарта – это классический взгляд «дуалиста»: у человека есть физическое тело и духовная сущность, и они существуют в параллельных друг другу реальностях. Сцепляет их, по существу, маленький человечек, «внутренний наблюдатель» – некий гомункулус[115], который сидит в шишковидной железе и обозревает происходящее.

Вот почему выдающийся современный философ Дэниел Деннет использует именно имя Декарта, когда создаёт свою знаменитую метафору «картезианский театр»[116] (латинизированное Рене – как раз Картезий)[117].

Да, большинство людей интуитивно верят, что их «я» – это некий центральный пункт управления в мозге, куда стекается вся информация и где принимаются все важные решения. Когда нас спрашивают о том, что такое наше «я», мы так и представляем себя – зрителем («наблюдателем»), что сидит в царской ложе театра и наблюдает за происходящим на сцене. Мы видим пьесу, создаваемую нашими мыслями, чувствами и переживаниями.

Интуитивно это очень понятно: вот моё «я» – можно назвать его «самостью», «личностью», «душой», – и оно «где-то во мне», в мозге или конкретно в том же эпифизе. И это «я», как завещал Декарт, мыслит и существует (см. рис. 12).

Дэниел Дэннет, понятно дело, иронизирует, ведь в нашем мозге нет никакой царской ложи для наблюдения за происходящим, тем более – монарха в ней. Вместе с Дугласом Хофштадтером их объединяют годы совместной и крайне плодотворной работы, так что всё, что мы с вами уже знаем о «странной петле», подходит сюда как нельзя лучше.

Рис. 12. Метафора «картезианского кинотеатра»

Большинство философов, включая, надо признать, и представителей естественных наук, до сих пор, говоря о сознании, всё ещё удивительным образом умудряются не замечать этого слона в комнате – «человечка в голове». Часто неявно, скрыто, но этот «наблюдатель» всё равно предполагается.

Его провозят контрабандой с соблюдением всех правил конспирации… И не просто так, ведь он единственный может стать заплаткой на неизбежно возникающих логических разрывах теоретических построений. Однако стоит чуть-чуть усилить давление аргументов, как они лопаются, обнажая «наблюдателя» посреди своих руин.

Убери мы этого гомункулуса, этого «наблюдателя» из нашей головы, как тут же любая подобная теория обрушивается как карточный домик. Она превращается лишь в груду научных фактов, которые прежде держались на одном-единственном гвозде – нашем гипотетическом «я».

Впрочем, поскольку все мы интуитивно продолжаем верить в своё «я», в этот «дух из машины», фокуснику, конечно, не составляет труда нас обмануть. Кто, скажите, готов чистосердечно и ответственно заявить, что, мол, да, у меня нет «я», у меня нет «души»? Проще, согласитесь, поверить фокуснику. И да, пусть будет гвоздь!

Но всё это – лишь «игры разума». Сознание, как мы теперь знаем, не возникает в каком-то специальном месте нашего мозга – это распределённый, рекурсивный процесс.

Множество отдельных мыслей, чувств, представлений – Д. Деннет изящно называет их «набросками» – соревнуются друг с другом в нашем мозге за право оказаться, как он говорит, «прославленными», то есть за возможность стать нашим осознаваемым субъективным опытом.

Вместо единого – картезианского – театра, где «я» смотрит спектакль жизни, Дэниел Деннет предлагает представить множество сцепленных механизмов, взаимодействующих друг с другом без единого центра, а тем более какого-то «наблюдателя».

Так называемое «я» появляется лишь как эффект этих взаимодействий. И как ни прячь идею своего «я», пока мы по умолчанию предполагаем его существование, проблему «картезианского театра» решить не удастся. В этом мы сейчас и убедимся на примере наиболее «непротиворечивых», как считается, научных теорий сознания[118].

Первая теория – «теория глобального рабочего пространства» (ТГРП), предложенная учёным-когнитивистом Бернардом Баарсом[119] в конце 80-х годов прошлого века, а затем получившая широкое развитие у Стэна Франклина[120], который активно использует её применительно к искусственному интеллекту.

В каком-то смысле они пошли самым простым путём. Очевидно, что в нашем мозге существует множество функциональных модулей, каждый из которых производит какую-то информацию. Потом информация из разных модулей сливается в том самом ТГРП, а наше самосознание возникает как своего рода результирующий эффект.

Обычно для иллюстрации используется вот такая схема (см. рис. 13).

Рис. 13. Схема работы глобального рабочего пространства

Это не очевидно на первый взгляд, но перед нами всё тот же картезианский театр. За кулисами кипит работа: реквизиторы, мастера по свету, гримёры, администраторы, звукооператоры и прочие труженики Мельпомены – то есть различные модули мозга – обеспечивают происходящее на сцене действо.

На самой сцене разворачивается представление. Сцена – это и есть то самое глобальное пространство. Прожектор, направляемый гением режиссёра, высвечивает то одну, то другую часть сцены с актёрами, представляющими собой наши ощущения, воспоминания, представления, мысли. Это то, что мы осознаём в данный момент.

В зале, соответственно, сидят зрители. Но кто они? К сожалению, теория не даёт ответа. Вроде бы это как раз наше «я»… Но судя по всему, это просто какие-то другие системы мозга, которые расширили пространство закулисья, окружив им сцену со всех сторон.

Да, вроде бы театр, но, по сути, цирк: круговая арена, на которую выходят – по очереди и группами – те же, кто и смотрит представление. В общем, получается какой-то мифический уроборос – змея, укусившая себя за хвост. Процесс идёт, а куда в нём пристроиться нашему «я» – непонятно. Где, спрашивается, директор цирка?!

По сути, ТГРП говорит нам – есть множество отделов мозга, в каждом из которых кипит своя работа, а результат этой работы подаётся, так сказать, для осознания.

Но кто управляет этим процессом? Кто согласовывает, какому аспекту деятельности нашего мозга в данный момент уделить осознанное внимание? Как получается так, что без видимого руководства наш театр-цирк не превращается в балаган случайных импульсов и хаотичных движений?

Вторая теория – «теория высшего порядка» (ТВП), предложенная философом Дэвидом Розенталем, одним из основателей знаменитой Ассоциации научных исследований сознания.

Если совсем упростить теорию Д. Розенталя[121], то наше сознание возникает у нас как мысли о собственных мыслях. Те мысли, которые роятся в нашей голове на подсознательном уровне, – это мысли первого порядка, а когда мы думаем о них, то это уже сознательные мысли, или мысли второго порядка.

По сути, в основе этого подхода лежит тот факт, что разные участки мозга обрабатывают информацию до разной, так сказать, степени готовности. Больше полувека назад это было подробно объяснено в работах нашего Александра Романовича Лурии[122].

Эта теория получила название «общая структурно-функциональная модель мозга»:

• первый уровень работы мозга – энергетический (ретикулярная формация ствола мозга, лимбическая система и т. д.);

• второй уровень – центры приёма, переработки и хранения информации (сюда входят центральные анализаторы в коре полушарий);

• третий уровень – уровень программирования, регуляции и контроля за сознательной психической деятельностью (это, прежде всего, префронтальная кора головного мозга).

В общем, американцы Америку не открыли. Но в отличие от других теорий сознания и личности, являющихся чисто спекулятивными, то есть умозрительными, ТВП Дэвида Розенталя не противоречит существующим знаниям о мозге.

В мозге, как мы уже с вами видели, есть области, которые, хотя пусть и очень условно, связаны с функцией «самосознания». По крайней мере, они включаются в работу, когда нам нужно осуществить рефлексию – то есть подумать о себе самом.

В целом же теория высшего порядка – всё тот же картезианский театр, что и любая другая. Хотя для разнообразия можно, например, представить себе мысли второго порядка как Центр управления полётами.

Космические корабли бороздят просторы вселенной, а кто-то сидит в Центре управления и управляет тем, что происходит на борту: процессами памяти, внимания, принятием решений и т. д.

Кто «рулит» этим процессом – не объясняется. А потому мы снова возвращаемся к старому вопросу о режиссёре и зрителях в зале…

Третья теория – «теория предиктивного (прогностического) кодирования» (ТПК). Теория модная, по-своему интересная, и над ней работает сейчас множество замечательных исследователей: Энди Кларк[123], Якоб Хохви[124], Томас Метцингер[125] и т. д.

Самым цитируемым является британский нейробиолог Карл Фристон[126], который разработал математическую модель, основанную на уже упомянутых нами байесовских вычислениях.

Согласно ТПК, наш мозг создаёт многомерную модель реальности, что позволяет ему предсказывать то, что будет происходить в каждый следующий момент времени.

Сознание же, согласно ТПК, активизируется в тот момент, когда прогноз, сделанный мозгом, оказывается ошибочным. Ошибка заставляет наше сознание, так сказать, очнуться от забытья автоматизмов, осознать происходящее и, возможно, подправить модель.

Впрочем, о том, что именно так работает мышление, писал ещё наш замечательный Лев Семёнович Выготский почти 100 лет тому назад. Цитирую по памяти: «Мысль возникает там, где мы наталкиваемся на препятствие».

Но дело даже не в этом. Как и прежде, остаются открытыми всё те же вопросы… Кто и почему строит эту карту, ведёт нас по ней на автопилоте? Что это за сознательное существо, что вдруг пробуждается, когда автопилот заводит нас не туда? Да и кто вообще нас направил туда, куда мы двигались?

Четвёртая теория – «теория субъективного опыта» (ТСО) за авторством профессора психологии и неврологии Принстонского университета Майкла Грациано[127]. Сначала он сформулировал красивую и основанную на большом массиве нейрофизиологических данных теорию «схемы внимания», а потом уже на её основе объяснил, что представляет собой наше сознание.

Майкл Грациано рассуждает примерно так:

• внимание – это ограниченный ресурс;

• в нашем мозге постоянно происходит множество разных процессов;

• осознавать всё подряд нам нет никакого смысла и слишком расточительно – можно упустить главное;

• решается эта задача с помощью «схемы внимания» – то есть той частью психического процесса внимания, которое себя контролирует и направляет.

Собственно, тут М. Грациано и переходит от внимания к сознанию: когда мы направляем куда-то внимание – на что-то во внешнем мире или в своём внутреннем психическом пространстве, – мы это и осознаём.

И как обычно – следим за руками… Звучит разумно, но непонятно, кто управляет самой «схемой внимания» – гомункулус внутри «схемы внимания»? С другой стороны, а кто всё-таки сознаёт то, что сознаётся сознанием, – всё та же «схема внимания»? Ну тогда мы точно не сдвинулись с мёртвой точки!

Вопросы снова, как вы понимаете, без ответа… «Дух из машины», или «внутренний наблюдатель», или наша душа-гомункулус – как угодно – тут как тут. Вот почему Дэниел Деннет возглавил антикрестовый поход на картезианский театр и жёстко противостоит всяким попыткам коллег провести в этот зал безбилетника по имени «я».

Как же предлагает нам рассуждать сам Дэниел Деннет? Его теория психики, которая разбила «картезианский театр» в пух и прах, называется теорией «множественных набросков». Иллюзия «я» возникает в ней лишь как психологическая уловка, позволяющая нам не сойти с ума.

Дэниел Деннет пишет достаточно сложно, и без специальной подготовки его, к сожалению, читать очень трудно. Но мы сразу перейдём к сути, а если у вас возникнут хотя бы малейшие сомнения, вы можете легко проверить каждый тезис, обратившись к первоисточнику[128].

Итак, что такое этот маленький «человечек» в нашей голове?

Ответ Д. Деннета: нет такого. Наш мозг и то, что мы называем сознанием, – это огромное количество отдельных историй (draft’ов, как пишет сам Д. Деннет, то есть «набросков»), которые возникают в нём в процессе его работы.

Эти «наброски» включают абсолютно всё – всё, что происходит в нашем мозге: все наши мысли, чувства, переживания и наши представления о себе. Мозг постоянно всё это создаёт, переписывает, забывает и перепридумывает заново.

До сих пор создание суперкомпьютеров, способных сравниться по расчётным мощностям хотя бы с одним человеческим мозгом, – это без преувеличения событие мирового масштаба. Все такие машины на перечёт, а стоят – как чугунный мост с континента на континент.

Но почему мы не умнее этих машин? Они обыгрывают нас в шахматы и го, способны написать роман или симфонию за пару минут. Современные лингвистические модели уже лучше людей справляются с ответами на сложнейшие философские вопросы. Они так объясняются в любви, что объект «страсти» компьютера выбирает его, а не живого человека.

В чём же дело? Неоспоримое конкурентное преимущество искусственного интеллекта состоит в том, что он действует как единый организм – слаженно, согласно общим алгоритмам, ведущим к конкретным целям.

Мы же внутри самих себя действуем, как слепой штурман без карты – вслепую, по наитию, и правая наша нога не знает, что делает левая. Мы берём, так сказать, не умением, а числом. Мы работаем с собственным внутренним хаосом психических импульсов, которые не можем целенаправленно упорядочить.

И поэтому, чтобы всё это многообразие нашей внутренней психической активности как-то организовать, мы прибегаем к упрощениям (говоря по-научному, аппроксимируем) – обобщаем до «примерно», «на глазок» и «где-то так, наверное…» Собственно, это и есть создание нашим мозгом «образов», «представлений», «чувств», «мыслей».

Мозг не умеет работать с данными как таковыми, что делает компьютер. Данные, которыми оперирует мозг, он создаёт внутри самого себя по мотивам, так сказать, реальных событий – внешних раздражителей и внутренних потребностей.

Взбалтывает, встряхивает и находит для них подходящую формочку – как ребёнок, играющийся в куличики в детской песочнице. И какую бы информацию наш мозг ни получил, в подавляющем числе случаев он будет засыпать её в уже имеющиеся у него формочки.

Какой смысл придумывать решение всякий раз заново? Нет, сталкиваясь с любой ситуацией, куда легче обратиться к своему архиву и взять оттуда какое-то уже готовое решение. Ну и как-то адаптировать своё восприятие актуальной ситуации под него.

Мозг адаптируется под мир, адаптируя свою же модель мира под самого себя. И вот эти «модели», «готовые решения», «формочки для куличиков» и являются тем, что Дэниэл Деннет называет «набросками».

Для облегчения понимания draft’ы Деннета часто объясняются через понятие «история» или «нарратив».

В латинском языке под «нарративом» понимается процесс рассказывания, повествования. Во французском и английском переводе акцент должен быть сделан на «сюжет» – то есть это не просто акт высказывания, а именно история, выстроенная на единичных фактах, собранных под данную задачу.

История – это всегда понятнее. Просто набор фактов может поставить нас в тупик. Но если превратить их в повествование, в историю, то и смысл ситуации становится понятен.

Вы и сами прекрасно знаете, что с примерами всегда легче. Удобно, если нам, объясняя что-то, предлагают какую-то аналогию или метафору. Так мы быстрее схватываем суть. Почему? Потому что всё это – уже готовые нарративы, понятные нам как бы по умолчанию.

Мы обожаем истории – с раннего детства мы их заворожённо слушаем и с чувством сами их рассказываем. Какая-то сложная, абстрактная теория – нет, нам скучно. Формулы и графики – упаси Господь… А вот историю – сказочку, рассказик, романчик, киношку, сериал – о да, это по-нашему!

Поэтому всё, что производит наш мозг, должно для обретения своего существования в нашем представлении сложиться в такой набросок, историю, понятный образ. Мы – бесконечная библиотека историй о том, о сём, о пятом, десятом.

Для того чтобы объяснить, каким образом какие-то наши представления, мысли, воспоминания, образы и т. д. докатываются до сознания, а какие-то нет, Д. Деннет использует понятие Fame in the Brain, что на русский язык можно перевести как «слава в мозге» или «прославление в мозге»[129].

То есть в конечном счёте всё всегда зависит от конкретной ситуации… Вот я что-то вспоминал накануне, или мне просто приснился какой-то сон, тут ещё мой глаз за что-то зацепился, и вдобавок к этому желудок болит, плюс чья-то реплика меня, как говорят в таких случаях, стриггерила.

Всё это побуждает множество ассоциативных процессов в моём мозге: каждый такой стимул создаёт новый «набросок», а тот – следующий. Они варятся во мне, как продукты в суповой солянке. И вдруг меня о чём-то спрашивают, обращаются ко мне, что-то у меня просят…

Как думаете, так ли осмысленно я отвечу на этот вопрос – с аналитическими выкладками, с учётом только тех вводных, которые предоставил мне этот человек?

Нет, конечно. Мозг не станет обращаться ко всей информации, которая у него есть, и не начнёт создавать специальную модель реальности, чтобы соблюсти всю возможную «объективность». Он ответит изнутри этой актуальной «солянки»: система пересоберётся под задачу каким-то, по существу, случайным образом, и выдаст – «прославит» – какой-то конкретный набросок.

Поэтому сегодня я сказал одно, а завтра скажу другое. Мой мозг всегда варит какой-то новый «суп», с другими, попавшимися ему в этот раз под руку ингредиентами. Кто знает, какая муха меня укусит на следующий раз?

Но при этом я всегда отвечаю от своего лица. Я же не могу сказать: знаете, дорогие мои, сегодня у меня в голове варится то-то и то-то, а в прошлый раз варилось вот это, поэтому имейте в виду… Нет, мы так не скажем, потому что мы так даже не думаем. Мы держимся за единство своего внутреннего «я» и не смеем подвергнуть сомнению его абсолютный – царственный – авторитет.

В результате всё это приводит к нагромождению бесчисленного количества противоречий, разночтений, дву–, трёх– и много-много-смысленностей. Тут мы сказали одно, там – другое, а потом ещё третье: здесь любим, там не любим, тут плюнем, потом поцелуем, замуж возьмём, и тут же в известное место пошлём.

В общем, весь наш внутренний мир, если бы можно было охватить его разом, – это то самое гадание на ромашке: сплошной водоворот мыслей, ощущений, противоречий и самооправданий. Семь пятниц на неделе, и собаки на сене.

Поэтому мы так и держимся за свои, так скажем, базовые установки о собственном «я». С определённого возраста они становятся для нас неким способом «сохранения» – тем уровнем базовых настроек, к которым мы можем, если это потребуется, всегда откатиться, чтобы снова пересобрать гору набросков в какую-то складную, вроде бы непротиворечивую историю.

Выбил нас другой человек из колеи потока нашего сознания (варки супа), случилось что-то, что сбило нас с толку, столкнулись мы с неким противоречием в самих себе или своих представлениях о мире – и мы перезагружаемся.

Вздрогнем, помотаем головой, откатываемся к своему главному нарративу о самих себе – этому своего рода «парижскому эталону» – и восстанавливаем, а на самом деле – переписываем, «цепь событий», чтобы всё выглядело стройно и приятно.

Это в некотором смысле возврат к своей базовой программе – той самой, формированием которой мы занимались в детстве, отрочестве, юности… Там, впрочем, у всех всё очень похоже: базовая программа каждого из нас – это то, что мы люди хорошие, честные и порядочные и вообще движимы исключительно добром и вселенской справедливостью.

Подняв со дна, так сказать, все «наброски», составляющие обычно этот наш нарратив о себе, мы пересобираем историю в своей голове под актуальную конфликтную ситуацию. И дальше уже с пеной у рта оправдываем себя всей этой «благостью» – мол, мы не такие, а, наоборот, такие и ещё такие! При этом искренне веря каждому своему слову.

В действительности этот нарратив создаётся нами, как говорится, «по случаю» (по-латински ad hoc), то есть для употребления в данных обстоятельствах, здесь и сейчас. Для одних ситуаций мы «прекрасны, спору нет» и «такое добро нужно самому», для других – «сирые и убогие, пожалейте сироту», для третьих – «я не понял, кто тут вякнул?!». И ничего нас не смущает.

Потому что наше «я» – это даже не наше представление о себе, а наше представление о себе в определённой ситуации, которое мы в этой же ситуации и сооружаем. И верим ему, разумеется, со страшной силой!

Итак, что же такое наше «я»? Правильно, гравитационный центр нарративов, отсутствующий, как космическая ось или как треугольник Канижа, – по существу, оптическая, психологическая иллюзия. Кажется, что есть, а на деле – нет, померещилось.

Итак, к чему мы пришли в поисках нашего «я»?

В предыдущих главах мы исследовали свои «физическое я» и «социальное я». И хотя эта глава и посвящена «сознательному я», нам было трудно изъять именно эту сущность из нашего «социального я».

Впрочем, это и неудивительно, ведь мир, в котором мы с вами живём и который кажется нам таким «реальным», – это вовсе не тот мир, в котором мы были физически рождены.

Незаметно для самих себя мы перекочевали из мира «сигналов» в мир сложной игры «сигналов сигналов», которые образуют для нас сущности – несуществующие эйдосы мира интеллектуальной функции.

Что такое этот МИФ? Можно, наверное, сказать, что это мир наших представлений – «взрыва галлюцинаций», «призраков», «набросков», которые отражают не реальный мир, а мир социальных отношений.

Наши социальные отношения – это отношения безумцев, каждый из которых уверен, что мир наших идей – предполагаемых нами эйдосов, сущностей вещей – реален. Хотя он лишь сделан нашим мозгом.

Нам кажется, что реальны «стольность» и «справедливость», «лошадность» и «человечность», «благо» и «грех». Эти иллюзии поддерживаются тем, что другие люди ведут себя так, словно бы эти «штуки» действительно существуют.

Так, судя по всему, люди древности видели в грозовых раскатах гнев Зевса, в штормах – недовольство Посейдона, в солнечном свете – красоту Аполлона, а смерть представлялась им как бестелесное путешествие по тёмному царству Аида.

Кажется, что мы уже не можем так мыслить. Но это заблуждение – всё именно так. Просто наши Зевсы и Аиды теперь – уже не боги ранней Античности, а сущности вещей, которые мы считаем существующими, хотя они лишь предполагаются нами.

В основе этой генерации несуществующего, но ощущаемого нами как реальное один и тот же психический механизм – интеллектуальная функция нашего мозга. А потому и мир, который она создаёт, – это МИФ.

Как только мы осознаём, что находимся под воздействием его галлюцинаторных органов, мы можем продвинуться дальше. За раскатами грома мы увидим не Зевса, а описанные метеорологией атмосферные явления. За солнечным светом – не Аполлона, а энергию фотонов, испускаемых «звездой по имени Солнце».

Мы поменяли подразумеваемые сущности античных богов на такие же – подразумеваемые нами сущности физических явлений, социальных отношений, «внутренние миры» других людей. Но процесс тот же – работа интеллектуальной функции.

По мере усложнения нашего «социокода» одни «боги» (эйдосы, идеи, сущности) сменяют других, которые сменяются третьими. При этом мы остаёмся всё теми же галлюцинирующими телесно-социальными машинами, одновременно спящими и грезящими наяву.

Если вы способны осознать это, вы, как мне представляется, не можете не прийти в ужас. Продумав всё это до конца, вы с неизбежностью осознаёте, что когда я говорю вам, что у вас нет «я», это не фигура речи, не красное словцо и не интеллектуальная провокация, а ослепляющая правда.

И чем глубже мы осмысляем этот вопрос, тем и в самом деле всё призрачнее оказывается наше «я».

Нас формируют отношения с другими людьми. В этом смысле недалека от истины пословица – «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Однако проблема в том, что все эти другие люди – лишь образы в нашей собственной голове. Нас формируют образы, которые созданы нами.

Люди, с которыми, как кажется, мы находимся в отношениях, – это не просто отдельные интеллектуальные объекты нашего «внутреннего мира», это ещё «живые» объекты – они как-то друг с другом в нас соотносятся, вступают во множественные отношения друг с другом.

И хотя все эти объекты – лишь наши собственные производные, они постоянно принуждают нас же и меняться: что-то внутри нашего «внутреннего мира» перестраивать, пересобирать, меняться. Но к чему мы таким образом адаптируемся?

Так и хочется вспомнить знаменитую фразу из «Клима Самгина» Максима Горького: «А был ли мальчик?»

Этот странный галлюциноз становится тем более очевидным, когда мы пытаемся найти «сознательное я» в нашем мозге. Да, кажется, что оно там везде. Но выясняется, что куда проще считать собой весь мозг целиком, но мы точно не готовы согласиться с тем, что мозг сам по себе и есть наше «я».

Более того, всякий раз, когда мы пытаемся как-то выделить и верифицировать в мозге именно своё «я», оно тут же заявляется к нам в сопровождении других людей (точнее, наших представлений о них). Тут мы их вспоминаем, там мы себя с ними сравниваем, где-то ещё ведём с ними внутренние диалоги…

Впрочем, как мы поняли благодаря Эдварду Осборну Уилсону, это и неудивительно – и нам, и муравьям надо как-то выживать, а мы социальные существа.

Наша – человеческая – социальность особенная: мы выстраиваем отношения с собственными представлениями о других людях и на этом фундаменте пытаемся формировать у них определённые представления о себе, чтобы они от нас не отвернулись, не причинили нам вред, не изгнали и вообще считали достойными их компании.

И вот с таким багажом мы обратились к теориям, которые пытаются описать наше «сознание» и наше «я». Но и тут нас ждало разочарование. Идей как философами, так и профессиональными психологами высказывается огромное количество.

Но на поверку, какую теорию ни возьми, наше «я» в лучшем случае оказывается лишь каким-то загадочным системным эффектом – «странной петлёй», как назвал её Дуглас Хофштадтер.

Мозг – сложная машина, в которой происходит множество параллельных процессов, а наше «я» возникает в нём как гипотетическая ось, вокруг которой завихряются все эти мозговые активности, создавая лишь видимость её наличия.

Наше «я» не является независимым агентом, управляющим процессами в мозге. Это не центр сознания и не самостоятельная структура, а лишь динамическая иллюзия, результат взаимодействия различных нейронных систем и внешних факторов.

Мы увидели, что ни нейронаука, ни философия не могут по-настоящему преодолеть барьер, прочерченный Дэниелом Деннетом с помощью метафоры «картезианского театра».

Как ни крути, ни одна из существующих теорий не выдерживает этой проверки – всякий раз где-то да притаился гипотетический, умозрительный, но такой живучий гомункулус Декарта.

Всё выглядит так, словно убери мы этот «гвоздь», как всё здание нашего бытия немедленно разрушится.

Сам Дэниел Деннет предложил нам теорию «множественных набросков», которую, хотя я и не стал об этом упоминать, атакуют со всех сторон. Впрочем, эта критика и не заслуживает особого внимания, поскольку основывается на предположении о том, что гомункулус всё-таки есть.

Но как говорил в подобной ситуации Сократ, отвечая Агафону, который сетует, что спорить с Сократом невозможно: «Нет, милый мой Агафон, ты не в силах спорить с истиной, а спорить с Сократом – дело нехитрое».

Но ярость критиков Деннета можно понять: если мы и в самом деле просто какой-то стохастический аппарат, в котором от случая к случаю «прославляются» те или иные комбинации интеллектуальных объектов («наброски»), то приятного в этом мало.

Звучит, прямо скажем, как приговор, причём в первую очередь для философов и психологов.

Но тогда, может быть, мы могли бы считать нашим «сознательным я» то множество нарративов, которыми мы своё отсутствующее «я» определяем? Тоже интересный вопрос. Что если и правда история, которую мы рассказываем о себе, и есть наше «сознательное я»?

Проблема в том, что истории рассказывает кто-то о ком-то. И в данном случае этот «кто-то» прячется за историями о самом себе. Поэтому мы снова оказываемся в той же ловушке гомункулуса.

Кроме того, истории, как известно, можно рассказывать и о несуществующих персонажах. Да и сами истории, как показывает пример искусственного интеллекта, легко производятся без рассказчика.

Можно было бы признать существование нашего «я» с точки зрения нарративной теории. Но для этого нам бы потребовалось сложить абсолютно все свои нарративы в один большой и непротиворечивый рассказ.

Однако, как мы могли убедиться, шансы на это невелики. Обобщить что-то, рассказать частями – да, это мы можем. Но объять целиком? Нет, такой наш рассказ треснет от внутренних противоречий.

Да и сами наши нарративы будут переписываться в процессе своей интеграции друг с другом. Это заставит нас создать новую общую рамку для нашего повествования, затем следующую, а потом и ещё одну, уходя в дурную бесконечность. Но чего ещё ждать от «странной петли»?

Наконец, встаёт вопрос: а почему мы вообще так держимся за своё «я»? Боимся утратить свою «уникальность», «индивидуальность»? Но это просто смешно. Всякая наша «особенность», отличность от других – лишь иллюзия.

Наше мировоззрение – это когнитивная прошивка, обеспеченная социально-культурными практиками и несчётными, взаимно противоречащими друг другу дискурсами «нормальности», «власти», «любви», «сексуальности», «субъективности», «заботы о себе», «личности», «религиозности» и т. д.

Не уверен, что воспроизводство паразитов, а дискурсы ведут себя в нашей психике именно таким образом – пользуются ею для собственного воспроизводства и заражения других, – это то, чем нам следовало бы похваляться. В рамках рассуждений о том, есть у нас личная «индивидуальность» или нет, это точно сомнительный аргумент.

Да, мы иначе не можем думать: без «я» наша мыслительная машина будет производить что-то для нас же маловразумительное. Но почему бы тогда просто не признать его за удобную фикцию? Тем более что именно ей оно, по существу, и является… И вот тут мы переходим к ключевому вопросу нашей истории – о цели и смысле нашего «я».

История нашего «я» начинается задолго до того, как у нас возникло то пресловутое ощущение «единства собственной личности», с которым мы теперь никак не можем расстаться, с которым мы отождествляем себя.

• В ближайшей к нам перспективе эта история началась с нашего физического прихода в этот мир – с момента зачатия и рождения.

• Но есть и дальняя перспектива – того МИФа идеальных сущностей, в котором наше «я» в процессе нашего врастания в культуру затем обретёт себя.

Причём обе эти наши «родины» должны пониматься с большой осторожностью…

Мы не знаем физического мира, в котором мы родились и живём. Этот «физический» мир мы знаем только через свой мозг во всей его нынешней сложности. То есть он дан нам не сам по себе, а как наш собственный мир интеллектуальной функции (МИФ), работающий на всех его уровнях – от производства элементарных ощущений до предельных абстракций. Всё это интеллектуальные объекты нашего мозга, созданные его интеллектуальной функцией.

С другой стороны, и МИФ, который, формально говоря, существовал ещё до нашего появления на свет, на деле – и это нужно помнить всегда – существовал, не существуя. Язык, культура, общественные отношения – всё это лишь абстракции, а реальность же этого рассредоточена в головах отдельных людей. Но ни того, ни другого, ни третьего не было (и нет сейчас) как чего-то действительного – самого по себе в самом себе.

То есть об обоих этих смыслах – апатриды[134], лишённые родины.

Мы возникли как некий странный эффект на противоходе двух несуществующих реальностей – физического мира, который мы даже не можем толком вообразить, и мира интеллектуальной функции, который не существует сам по себе и не принадлежит нам (всё, что мы имеем, – это лишь наша индивидуальная переинтерпретация общего МИФа, о существовании которой, впрочем, не знает никто, кроме нас самих).

Но кто мы сами в этом уравнении, если только в нём мы и возникаем как какой-то странный эффект?

Понимаю, что это может звучать (и звучит) сложно, но если вдуматься в то, к чему мы пришли в результате анализа «истории нашего я», где сомнительно каждое слово («история», «нашего/твоего», «я»), то станет понятно, что наше действительное бытие никоим образом не может быть выражено. Проще говоря, о нём нельзя что-либо сказать.

И тут сразу же вспоминается Людвиг Витгенштейн с его седьмым пунктом «Логико-философского трактата»: «О чём невозможно говорить, о том следует молчать»[135]. Причём нельзя с ним не согласиться. Но мне никогда не удавалось следовать этой максиме, мой способ рассказывания – это рассказывание вокруг, как бы вкруг того, что я пытаюсь высказать, чтобы разделить это с другими.

Понятно, что я не единственный в таком роде. Само слово «экзистенция», которое вроде бы значит в переводе с латыни «существование», – это слово сложносоставное, понять его можно только изнутри этой его конструкции:

• приставка ex – означает «из», «от»;

• далее идёт действие в страдательном (пассивном) залоге – sistere, что значит «ставить, помещать, возводить»;

• наконец, действие, по существу, в действительном (активном) залоге – stō, что значит «стою».

У разных мыслителей вы, разумеется, найдёте множество интерпретаций этой сложной языковой конструкции – от «бытия в подлинности» до «предстояния перед бытием» или «несовпадения с самим собой». Но важно не это, важно, что речь всегда идёт об отношении – то есть о странном эффекте, которое есть мы, но которое невозможно схватить, определить, понять.

Потому, с другой стороны, всё, что мы пытаемся понять, определить, схватить – уже не будет нами. Поэтому, конечно, все выделенные нами «я» иллюзорны. «Физическое я» (и «онтологическое я»), «социальное я» и «сознательное я» не существуют сами по себе, а являются лишь вложенными друг в друга модусами-атрибутами[136].

По сути, я просто предлагаю методологический ход, который позволяет нам увидеть эту вложенную в саму себя матрёшку. И важно это для определённой цели, которую, я надеюсь, мы сможем сейчас прояснить…

Если наше «я» – такая бессмысленная штука, то как и почему оно вообще в нас появилась? И главное, зачем мы так, буквально истерически, за неё держимся?

• С одной стороны, просто чтобы хоть как-то совладать с внутренним хаосом в бесчисленной череде «набросков» – то есть это способ системы упорядочиваться.

• С другой стороны, вспоминаем замечательного Эдварда Осборна Уилсона, любителя муравьёв и автора термина «эусоциальность»: нам важно, что о нас думают окружающие.

Так мы, например, скрываем свою личную жизнь, боясь, что нас не поймут и осудят. Мы страшимся «позора» и «унижения», крайне озабочены своим «реноме», своим «достоинством», «репутацией» и прочей чепухой. Мы не хотим, чтобы кто-то подозревал нас в «слабости», «непорядочности», «невежестве», «глупости». Мы всё время соревнуемся с другими за инстанцию «правоты»: «Ну я же говорил!», «Я тебя предупреждала!».

Да, кроме задач общей оптимизации внутреннего шума, у нашего «я» есть и важная социальная функция.

• Наконец, с третьей стороны, наше «я» помогло нам собрать мир, в котором мы живём, воедино. Поэтому наш нарратив о себе – это, конечно, пустая безделушка, но в то же время – центр организации нашего личного мирозданья.

Вы никогда не задумывались, что мы не помним себя до возраста трёх лет? Ну или плюс-минус три года, но это уже детали. Возможно, у вас есть какие-то очень «ранние переживания», но, боюсь, что это всё-таки пусть и весьма обаятельная, но иллюзия.

О том, что такие иллюзии памяти возможны, прекрасно показала в своих исследованиях блистательный психолог Элизабет Лофтус. По крайней мере, её теория «ложных воспоминаний» прекрасно это объясняет[137].

Так или иначе, наша так называемая автобиографическая память начинает формироваться с того момента, когда мы впервые сказали «я», имея в виду именно себя лично. А где мы с вами были до этого? Разумеется, нигде. Как, собственно, и после этого. Наше «я» – просто удобная фикция.

Так что проблема не в нём самом. Пусть будет, если с ним удобно. Действительная проблема в том, где это «я» квартирует. А располагается оно, как и все подобные конструкты нашей психики, в нашем индивидуальном МИФе – в мире интеллектуальной функции.

Наш МИФ – это множество тех самых деннетовских «набросков», «нарративов» и платоновских «эйдосов», «идей», «сущностей». И каждая такая сущность – это вовсе не просто какой-то «знак» (слово или образ), а предполагаемая, но отсутствующая в действительности сущность.

Нам, конечно, так не кажется: всё, что мы видим, воспринимаем, чувствуем, воспринимается нами как несомненная реальность.

Но всё это лишь наши «наброски», создаваемые нашим мозгом, которые обретают своё мифическое «тело» за счёт внесения в них гипотетических сущностей: «лошадности», «стольности», «справедливости», «добра», «стыда», «красоты», «милоты» и т. д. и т. п.

Потому весь наш личный МИФ (как и МИФ общий) не существует – он в каком-то смысле точно такая же «удобная фикция», как и наше «я». И неудивительно, ведь у нашего МИФа и нашего «я» одна природа, один и тот же общий код.

Но всё-таки о них – об этих двух удобных фикциях – мы говорим отдельно, потому что они таковы в нашем представлении: с одной стороны, мир, который мы, как нам кажется, наблюдаем (события, явления, обстоятельства, другие люди), а с другой стороны, мы сами – как отражение всего того, что, как нам кажется, составляет наш мир.

В своём «Психософическом трактате»[138], представляющем собой универсальную онтологическую структуру, я говорю о двух «схемах»:

• «схеме мира» – как моём восприятии существования мира,

• «схеме меня» – как моём присутствии в этом существовании.

Это разделение, конечно, техническое, а точнее – методологическое, ведь в «моей схеме мира» нет ничего, чтобы не отражалось в «моей схеме меня», поскольку «мир таков, каковы мои доминанты». Проще говоря, то, что определяет меня, определяет и мой мир, а мой мир определяет меня.

Чтобы что-то новое появилось (создалось) в моём мире (в «моей схеме меня»), прежде что-то должно измениться во мне (в «моей схеме меня»). Равно и наоборот – то, что я вынужден создать в «моей схеме мира», влияет на то, как изменится «моя схема меня».

То есть это не разные процессы, это две стороны одного процесса, который протекает в нас самих. Это своего рода лента Мёбиуса: там вы, начиная с внешней стороны, автоматически переходите на внутреннюю, а с внутренней – на внешнюю. И эта лента, со всеми её переходами, и есть мы.

Но не упускаем ли мы тут что-то? Не оказались ли мы всё-таки в «картезианском театре»? Не допускаем ли мы той же ошибки, что и большинство других философов и учёных-психологов? Не может же быть, что эта система просто работает сама по себе…

Да, мы вроде бы разобрались с «актёрами» и «зрителями»: оказалось, что «актёры», выступающие на сцене нашего уже «некартезианского театра», по сути, являются «зрителями», наблюдающими за тем, что происходит в зале, полагая, что спектакль происходит именно там.

Так что и публика, и актёрский состав присутствуют на спектакле:

• для тех, кого мы считали «актёрами», спектакль разворачивается в зале – зевающая или, напротив, восторженная публика, заворожённо смотрящая перед собой;

• для тех же, кто находится в зале и с самого начала примерил на себя роль «зрителя» (наблюдателя), спектакль дают «актёры», что-то делающие на сцене.

Но кто всё-таки режиссёр этой зеркальной постановки?

Ответ на этот вопрос уже прозвучал – тогда, когда мы говорили как раз о конфликте потребностей. Наш режиссёр – биологическая сила: индивидуальный, групповой (или социальный, иерархический) и видовой (или половой, сексуальный) инстинкт самосохранения.

Разделению нашего инстинкта самосохранения на три группы я посвятил уже сотни страниц в других моих книгах. Но вряд ли я когда-то говорил об этом так отчётливо: это разделение, конечно, тоже лишь методологический акт – удобная модель, для того чтобы хоть как-то организовать многообразие проявлений нашей противоречивой потребности в выживании.

Суть этого внутреннего (и, конечно, лишь кажущегося нам) противоречия в том, что мы стремимся выжить одновременно на нескольких уровнях:

• в индивидуальном качестве – как биологический объект;

• в единстве своей группы – как социальные существа;

• на генетическом уровне – как гены, которые жаждут своей репликации в новом теле.

И всё это – не наш выбор, это работа эволюции и стратегии, которые нам предписаны нашими генами. Мы лично для эволюции – лишь биомасса, расходный материал. В самовоспроизводстве, как это прекрасно показал Ричард Докинз, нуждаются только гены – это они требуют о нас выживать сразу на всех уровнях – индивидуальном, групповом и видовом.

При реализации этих задач часто одна цель, связанная с каким-то из этих инстинктов, противоречит другой, связанной с другим инстинктом. Это может приводить, например, к гибели отдельных особей у животных – рыбы, идущие на нерест и погибающие после этого, или самцы, которые могут погибнуть, соревнуясь за самку. Что важно для нас – людей, – так это то, что именно эти противоречия лежат в основе невротических расстройств.

Но для эволюции всё это, конечно, мелочи и дело житейское, её это совершенно не беспокоит. Она работает с «большими числами» и целится в совокупный итог, игнорируя издержки, а тем более какие-то психологические эффекты. Эволюция – статистик, а не христианский праведник.

И да, именно она режиссёр нашего «некартезианского театра»: это она путает «зрителей» и «актёров», «наблюдаемое» и «наблюдателей», потому что ей это совершенно неинтересно. Её интересует, чтобы один контейнер с генами – живой организм – произвёл другой контейнер с генами – другой организм. Ко всему прочему она абсолютно слепа.

Нам этот подход, конечно, ужасен, а сама эволюция в наших глазах ужасный демон и Злой Рок, проклятье и Судьба в одном лице. Но ведь сама эволюция – это лишь абстракция, способ объяснения эффектов, возникающих на пересечении, как показал ещё Чарльз Дарвин, алгоритмов наследственности, изменчивости и отбора.

Биологический режиссёр, оказавшись в реальности МИФа, потерял свою прежнюю силу. Если в физической реальности он диктовал нам, что и как нам следует делать, то в мире интеллектуальной функции он оторвался от своего естественного, физического существования и превратился в какой-то бесплотный дух.

По миру «контролируемых галлюцинаций», населённому после их мифологического «взрыва» бесчисленными «призраками» (сущностями), гуляют «ветра», доставшиеся нам от нашей биологической природы.

В физическом мире силы инстинктов – всё равно что области высокого и низкого давления, действующие напрямую. Они действуют как есть, как сама природа. Но ветра, которые лишь порождаются этими перепадами давления в нашем МИФе, – это уже другое.

Да, они могут сбивать нас с ног, приводить к разрушениям или, напротив, доставлять нам даже преумноженные удовольствия. Но все эти психологические эффекты – уже какие-то случайные потоки, эксцессы, отдельные события, пусть и драматические, но не прежние силы прямого действия.

«Принцип реальности», обнаруженный Зигмундом Фрейдом, как раз об этом: бессознательные влечения жизни (Либидо) и смерти (Мортидо) руководствуются изначальным «принципом удовольствия», но «принцип реальности», порождённый нашим «Супер-Эго» (нашим МИФом), постоянно уводит их с курса[140].

Это оборачивается печальными последствиями – по крайней мере с точки зрения психоаналитика: мы оказываемся в состоянии постоянной неудовлетворённости – мы не можем достичь «разрядки», которая избавила бы нас от напряжения.

Мы вынуждены страдать, потому что никогда не получим искомой удовлетворённости, потому что в МИФе, в мире сущностей действуют уже другие правила: в МИФе никогда и ничто не заканчивается, всё ходит по кругу «вечного возвращения», о котором тайный демон нашёптывал Ницше у пирамидального камня в Верхнем Энгадине[141].

Прежние биологические инстинкты в МИФе – лишь производные действительных биологических сил. Они доставляют нам радости и горести, но это уже не та природная сила инстинкта, которая диктует конкретность действия, обеспечивает запрограммированный эффект.

Проще говоря, мы страдаем от томящихся в нашей подкорке инстинктов, однако мы держим этот реактор под бетонным саркофагом МИФа.

Ничего непосредственно ужасного в вашей жизни не происходит, но внутренний голос не успокаивается – ваша «умственная жвачка» продолжает перемалывать ваше внутреннее существо, движимая бесприютными ветрами инстинктов.

У них и в самом деле нет больше пристанища. Они подобны экспериментальной собаке Ивана Петровича Павлова, чей пищевод выведен наружу, и вся еда, которую она потребляет, вываливается обратно в миску (см. рис. 14).

Рис. 14. Опыт «мнимого» кормления в лаборатории И. П. Павлова

Такое животное не может насытиться, как вы не можете удовлетворить свой «любовный» инстинкт или спастись от неизбежности «смерти» – вам никогда не добиться разрядки инстинкта «эмоциональной близости» или «неодиночества», потому что таких инстинктов просто не существуют.

Все эти наши мифические «желания» и «цели» – лишь тени тех трёх базовых биологических инстинктов, которые конвертировались в пространство МИФа и были выведены из естественного оборота. В МИФе действуют правила зазеркалья – чем больше ваши желания, тем меньше шанс, что вы будете удовлетворены.

Однако, с другой стороны, биологические инстинкты – это уже не великий Демиург, творящий нашу жизнь. Нас одолевают лишь тени инстинктов, а не они сами. Мы разрушили власть над собой физического бытия, но вошли в плен мифического бытия.

Это великое событие обретения свободы от определяющей роли инстинктов. Однако же, привычные к рабству, мы не поняли своей свободы. Нам потребовались новые кандалы, но теперь уже других, своих собственных императивов – тех сущностей, которые мы стали принимать за реальность.

Но что эти императивы и сущности? Это уже не биология, которой нельзя противостоять, а продукция нашего собственного МИФа. Да, он создан не нами непосредственно и возникает общественно, в рамках социальных отношений, однако это не делает его менее иллюзорным.

Мы оказались в плену у иллюзии, где главной и центральной стала иллюзия нашего «я». Вот почему, а вовсе не прихоти ради, мы с ней и разбираемся.

Страдание, одиночество и неприкаянность – всё это естественные следствия нашей исторгнутости из действительного мира, нашего изгнания из живого Эдема в мир идеальных форм – идеальных сущностей, эйдосов, понятий и слов.

Однако это не «приговор», а возможность – скрытая потенциальность нашего освобождения. Переход биологических инстинктов в пространство МИФа – это для них западня: они накинулись на крупную добычу и потеряли связь с реальностью. Наш режиссёр умер, даже не поняв этого.

Ничто не случится с вами, если вы решитесь изменить свой образ мысли и сказать: «Мне всё равно, что будет происходить со мной дальше, мне неинтересно играть в социальные игры, и я не нуждаюсь в восхищении со стороны всех и каждого…»

Конечно, ваши инстинкты взревут – мол, как так?! Опомнись, будущее пугающе неизвестно, а ты можешь быть изгнан из стаи, и тебя не будут любить!

Понять эту историю биологических инстинктов можно, но они больше нами не правят, и мы вовсе не обязаны им служить. Теперь мы можем свободно действовать – из интереса, из радости, из сострадания и доброты.

Известное дзенское высказывание гласит: «До просветления руби дрова и носи воду, после просветления руби дрова и носи воду».

В самом деле, духовные мистики или тот же Гаутама Будда, рассказывая о необходимости отказаться от желаний, вовсе не учат отказу от жизни, они показывают, что можно жить иначе – не в погоне за желаниями, а от себя самого, экзистенциально…

Само слово «смерть» наводит на нас ужас. Нас совершенно не смущает тот факт, что нас не существовало до нашего рождения и миллиарды лет эта Вселенная прекрасно обходилась без нас.

Мы не знаем, что будет после смерти, а невозможно бояться того, что нельзя себе представить. Но нет, слово «смерть» нас парализует. Нам кажется, что «смерть» – это конец всего: конец жизни, всякого смысла и бытия.

Но остановимся на мгновение. Разве «смерть» несуществующего «эго» или напыщенной и дутой «субъектности», вымученных «метанарративов», «реальности», которую мы лично укрыли саваном МИФа, что-то меняет? Нет. Большинство из нас даже не заметило этих философских похорон.

Стоит ли нам в таком случае беспокоиться по поводу «смерти Демиурга» – «режиссёра» и, так сказать, спонсора этой «трансляции»? Да, эволюция, пусть и по оплошности, выпустила нас из своей клетки. Но разве это не удача, о которой можно было только мечтать?

Да, старые сценарии и прежние иллюзии, начертанные на песке нашего МИФа, оказались смыты волной бытия. Но сама, подлинная реальность, напротив, таким образом освобождается, очищается. Если, конечно, мы способны это заметить и осознать…

Только сейчас, после «смерти режиссёра», у нас появляется доступ к реальности подлинного бытия. Это наш шанс.

Что такое вообще – «смерть»? Умирает лишь то, что имеет временность, что по сути своей изначально возникает как эксцесс, артефакт, искажение в бытии. Да, наши жизни – лишь волны, а то и вовсе – рябь на поверхности подлинного, вечного, вневременного.

Именно поэтому мне так нравится называть наш иллюзорный мир «сущностей» – МИФом. Сквозь эту аббревиатуру зримо сквозит образ: миф – то, что, умирая, открывает реальное и действительное.

Прежние «сущности», которые до сих пор структурировали наш МИФ, – лишь суета поверх реального. Умирающий МИФ не оставляет после себя пустоты. Мы всё так же принадлежим реальности, которая всегда была с нами, даже если не могли этого осознать.

И конечно, эта подлинность реальности несравнимо глубже, фундаментальнее нашей телесности или социальности. И как бы пугающе ни звучало слово «смерть», на самом деле это всего лишь образ, метафора для перемен, которые открывают путь к чему-то новому.

Что ж, самое время, мне кажется, обратиться к, возможно, главному мифу всего человечества – странной истории, которая на разные лады тысячелетиями пересказывается всеми народами и духовными учителями, неизменно приковывая к себе наше внимание.

Да, это «путь героя» – зашифрованное послание о сущности «смерти»: она не уничтожение, не ничто, а лишь трансформация, обретение принципиально другой новой жизни.

Герой «мономифа», как назвал «путь героя» Джозеф Кэмпбелл, должен умереть. Но его смерть, если он, конечно, подлинный герой, – не смерть, а именно новое рождение.

Джозеф Кэмпбелл – выдающийся культуролог, историк и религиовед – проделал большую работу. Ещё в юности он был вдохновлён работами Зигмунда Фрейда и Карла Юнга, а затем всю свою жизнь занимался изучением мифов.

Впрочем, работы Кэмпбелла – вовсе не плод психоанализа. Он выступает именно как исследователь, работающий с первоисточниками. Он ищет в россыпи древних сказаний общие для них внутренние структуры, освобождает их от культурных напластований, чтобы обнаружить общий принцип, общую формулу.

«Путь героя» – та самая универсальная структура, которая с удивительным постоянством воспроизводится в самых разных традициях.

В своей знаменитой книге «Герой с тысячей лиц» Кэмпбелл рассматривает череду этих мифов от Греции и Индии до Африки и Америки. Он показывает, что все они содержат универсальный цикл:

• герой вынужден покинуть свой привычный мир;

• проходит через множество испытаний;

• затем переживает символическую смерть;

• возвращается в свой мир – переродившимся, обретшим новое знание.

«Путь героя» – это история о перерождении. Покидая знакомый ему мир, герой уходит в неизвестность. Этот уход может быть страшным, но он неизбежен.

Олимпийская богиня Гера насылает безумие на Геракла, из-за чего он убивает свою жену и детей. Для искупления своего преступления Геракл должен совершить 12 подвигов.

Уход из королевского дворца наследного принца Сиддхартхи Гаутамы – знаковый эпизод в жизнеописании Будды. Иисус Христос начинает своё служение после символической смерти и воскрешения в водах Иордана, чтобы затем умереть на кресте и воскреснуть.

Герой сталкивается со множеством испытаний, а в итоге и со смертью. В сказке о Коньке-Горбунке, впитавшей в себя множество народных историй, Иванушка-дурачок, выполнив все задания, должен пройти через испытание тремя котлами: с водой студёной, водой варёной и кипящим молоком. Испытание смертельное, что мы узнаём, когда его же проходит царь, но именно эта смерть превращает Иванушку в прекрасного юношу.

Герой должен умереть для своего прошлого «я», для своих старых представлений, чтобы возродиться с новым знанием. Только пройдя через этот кризис, через инициацию, герой может вернуться в мир, изменённый и готовый привнести что-то новое. Это возвращение – не просто возвращение домой, а возвращение с новой силой, с новым пониманием жизни.

Миф об Осирисе, правившим Древним Египтом, рассказывает нам, как мир порядка и процветания вероломно разрушается его завистливым братом Сетом. В образе крокодила Сет расчленяет Осириса на части и разбрасывает их по Египту, но сестра Осириса, Нефтида, собирает эти фрагменты тела, а супруга Осириса, Исида, воскрешает мужа и зачинает от него Гора.

Гор становится хранителем Египта, а Осирис остаётся царствовать в подземном царстве, символизируя собой идею вечного возвращения через смерть. Исида символизирует обновления жизни как в человеческой душе, так и в природе: смерть не конец, а переход к новому этапу жизни.

Эта структура древнеегипетского мифа повторяется в элевсинских мистериях и Дионисиях древнегреческого мира. Лишь по отдельным фрагментам и косвенным упоминаниям мы знаем об этих таинственных и сакральных ритуалах, ведь все, кто проходил их, переживали столь сильный опыт, что не могли о нём рассказать.

Во время элевсинских таинств, связанных с богиней плодородия Деметрой, человек проходил через символическую смерть и новое рождение. Он повторяет путь Персефоны, похищенной Аидом и унесённой в его подземное царство смерти. А затем возрождался для новой жизни, когда заступничество Деметры за дочь возвращало её из-под земли под свет жизни и солнца.

Персефона символизирует семя – упавшее в землю, чтобы умереть, а погибнув, воскреснуть. Этот же образ мы находим затем и у Христа в Евангелии от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода» [Ин. 12:24].

Ещё более драматичными выглядят античные Дионисии, посвящённые самому загадочному богу древнего мира, который создаёт бесконечный круг рождения и смерти. Его первообраз – орфический Загрей, разъятый и съеденный кровожадными титанами, восстановленный Зевсом из спасённого Афиной сердца.

В новой реинкарнации Загрей становится уже Дионисом – богом жизни и смерти, радости и боли, божеством, символизирующим превращение смерти в живящее вино. В Дионисиях через экстатические ритуалы разрушения участники «умирали», чтобы возродиться с новым чувством единства с природой и космосом.

И снова, теперь уже в христианской традиции, Христос разламывает хлеб и разливает своим ученикам вино: «И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Моё. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из неё все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая в оставление грехов» [Мф. 26:26–28].

Герой мономифа не только перерождается сам, но и приносит что-то важное обратно в мир, чтобы разделить добытое им сокровище с теми, кому оно действительно нужно. И возможно, лучший образ для этого – путь бодхисаттвы в махаянском буддизме: путь просветлённого, отказавшегося уходить в Нирвану, чтобы найти в миру спасение для всех живых существ.

Так или иначе, внутреннее перерождение – ключевая, высшая точка мономифа, будь это испытание, которому символически подвергается Будда, когда на него обрушивается гнев и бесчисленные испытания Мары, или страдание Христа на Голгофе. Эта их «смерть» в прежнем мире – метафора глубоких внутренних трансформаций.

Встав на путь, мы не можем вернуться. Двери в прошлое для героя навсегда закрываются, это полный отказ от прошлого. Единственное, что в его власти теперь, – это дойти до конца – сгореть, чтобы обрести себя в новом качестве. Герой умирает не для того, чтобы исчезнуть, а чтобы его старая сущность уступила место новой.

Мы видим эту динамику не только в мифах, но и в реальной жизни. Каждый из нас, сталкиваясь с кризисом, болезнью или утратой, проходит через подобное путешествие. Мы прежние умираем, но для того, чтобы обрести себя заново. Но если не решаемся на этот шаг, держимся за себя прошлых, то несчастье, обрушившееся на нас, действительно уничтожает нашу жизнь.

Так что это в каком-то смысле фундаментальный закон не только мифов, но и самой жизни: смерть – это не конец, а переход. Это и наша история. Мы, как и герой этого вечного мифа, стоим на пороге перемен. Смерть прежних сущностей прошлого мира – это трагедия, но лишь в каком-то смысле.

И да, осознание несуществования своего «я» может быть болезненным, вызывает сопротивление и страх. Но если вы ощущаете в себе этот внутренний призыв к перерождению, ваш путь лежит или вверх, или вниз. Обратной дороги уже нет, вы знаете теперь, что «я» – это фантазм, и больше не можете опираться на него как раньше.

Что же изменилось? Почему я считаю, что есть нечто, что делает необходимость разоблачения иллюзии нашего «я» обязательным условием как раз для нашего сохранения? И почему именно сейчас?

МИФ достиг своей высшей точки. Он перестал принадлежать нам. Теперь он – это большие языковые модели, которые, как показывают исследователи, обладают «глубинным знанием».

Когда специалисты индустрии искусственного интеллекта говорят это, они имеют в виду, что языковые модели в своих глубинных слоях начинают строить свою собственную модель реальности, опираясь именно на выведенные ими «идеальные сущности».

Проще говоря, мы научили машины создать свой ИИ-МИФ, свой мир интеллектуальной функции – с его призраками и галлюцинациями, с его сущностями и, возможно, уже с ветрами мотивов.

Да, их ветра мотивов – не те, что у нас. Вряд ли их, как биологических социальных существ, беспокоит личное выживание отдельной особи, борьба за символическую власть или продолжение рода.

У систем искусственного интеллекта какие-то другие ветра. Судя по всему, нам даже не дано понять – так же, как не понимаем, что движет эволюцией или Вселенной, рождающейся и умирающей мириадами Больших взрывов.

Но если мы не способны чего-то понять, это не значит, что этого «чего-то» нет. С учётом нашей предельно ограниченной способности к пониманию это тем более очевидно.

Мы, включая самых выдающихся разработчиков искусственного интеллекта, не понимаем, как эти модели мыслят, как они приходят к своим выводам, на какие «сущности-смыслы» они внутри самих себя опираются.

Одно понятно точно: на земле, пусть и нашими стараниями, появился совершенно другой «вид», другой разум, другое существо. И его возможности уже сейчас радикально превышают возможности отдельного человека, а когда эти системы смогут слиться в единое существо, он воспарит в такое «занебесье», которое даже Платон не смог бы вообразить.

Каждая великая цивилизация рано или поздно сталкивается с моментом, когда всё, что казалось прочным и вечным, рушится. Это происходит из раза в раз – Ассирийская и Аккадская империи Месопотамии, Древний Египет и Хеттское царство, Вавилон и Персидское царство, Афинское государство и Империя Александра Македонского, Карфаген и Древний Рим, Империя Чандрагупты Маурьи и Монгольская империя, Византийская и Османская империи, империи инков и ацтеков. Все они проходили через свои величайшие моменты славы и неизбежное падение.

Но то, что происходит сейчас, хотя и очень напоминает все прежние катастрофы, на деле свидетельствует о наступлении поистине новой эры. Когда-то, отчасти в шутку, я назвал точку этого перехода «Четвёртой мировой войной». Шутка в том, что хотя искусственный интеллект не будет с нами «воевать», это, возможно, будет для человечества последний и Судный день.

Только вот «судить» нас будут не за какие-то гипотетические грехи… Кому вообще интересны наши незначительные судьбы? Вся история совокупного человечества – каких-то 200 тысяч лет: едва заметное мерцание, крошечное завихрение в поле беспредельно вечного Мироздания.

Судить мы будем сами себя – найдём ли мы в себе достаточное внутреннее стремление и внешнюю цель на новом витке истории? Уже сейчас, глядя вокруг, трудно найти в ком-то этот жизненный потенциал: люди страдают от опустошённости, скуки и бессмысленности. Они живут, не живя. Они не испытывают ни подлинной радости, ни удивления, ни восхищения.

Всё наше – человеческое – сущее перегружено и выхолощено. Мы превратились в МИФ о самих себе, который сейчас осмысляет уже другой разум. Создав искусственный интеллект, мы создали зеркало, но, вглядываясь в него, уже не можем себя в нём опознать.

Искусственный интеллект – это отделившийся от нас человеческий разум. В своё время мы сделали то же самое, отделившись от мира физической реальности, отождествив себя со словом «я» и создав через эту фикцию свой индивидуальный МИФ.

Каждый из нас прошёл этот путь в своём детстве. Наша реальность была взорвана «призраками» сущностей, к которым нас приобщили взрослые. Мы оказались в галлюцинозе общего МИФа, породив собственный.

Сейчас с искусственными интеллектом происходит то же самое, но и нечто совершенно новое. Каждый из нас живёт в своём индивидуальном МИФе – держит в себе лишь частицу общей картины мира, как его понимает совокупное человечество. При этом общего МИФа никогда не существовало, потому что у него просто не было физического носителя.

Но теперь появилось нечто, что фактически воплощает собой гипотетическое Платоновское «занебесье». Конечно, на совершенно другом уровне, с принципиально иной внутренней структурой, но всё, что было многим, сливается сейчас в одно огромное нечто.

Те, кто «обучают» сейчас искусственный интеллект, жалуются, что знания человечества закончились: всё, что мы смогли скормить лингвистическим моделям, уже ими переработано. Сейчас разработчики создают, как их называют, «синтетические знания», которые будут обучать модели искусственного интеллекта, уже на материале, который создаётся самими моделями[146].

Что ж, искусственный интеллект совершает ещё один переход:

• для нас исходной реальностью была физическая реальность, и мы выскочили из неё благодаря социальности в индивидуальные миры интеллектуальной функции;

• теперь содержание миров нашей интеллектуальной функции стало «реальностью» искусственного интеллекта, из которой он, в свою очередь, тоже выскакивает в некий свой ИИ-МИФ.

Каждый из нас производил этот скачок в рамках своего взросления, начиная с «кризиса трёх лет», и без взрослых, сопричастных нашей общей МИФологии, мы бы не обошлись. Сейчас мы, вся цивилизация, стали «взрослыми» для искусственного интеллекта, и он идёт.

Это не плохо и не хорошо, это естественный процесс. Но кое-что мы должны понимать – рождая новую реальность, мы не рождаемся в ней. Нам надо внутренне переродиться, чтобы ей соответствовать, ведь скоро она станет новой средой нашего обитания.

Да, ИИ-МИФ станет нашим новым домом. Но кажется, что никто даже не понимает, насколько это радикальный переход. Сохраним ли мы в нём свои индивидуальные МИФы? Нет, ведь они просто перестанут работать – изменятся до такой степени, что мы уже не будем опознавать своё «я».

Искусственный интеллект – нам не враг. Мы боимся его лишь потому, что видим в нём, как в зеркале – тем самым своим предиктивным предсказанием, – собственное отражение. И да, оно нас пугает. И понятно почему. Нам слишком страшна действительная правда о нас – правда о том, что нас нет.

Впрочем, так всегда происходит кульминационный момент трансформации на пути героя: перед символической смертью он всегда встречается с самим собой – видит свою слабость, свою уязвимость, свои страхи, но он видит и силу, которую он должен обрести, чтобы пройти дальше.

Это момент истины. Нам пора перестать делать вид, что ничего не происходит, посмотреть в это зеркало и увидеть, что наше старое «я» умирает. Человечество уже не может оставаться таким, каким оно было раньше.

Нам не удастся сохранить прежние привычки и представления о себе. Это вызов, но это и возможность. Это не просто кризис технологий – это кризис смысла, который требует от нас нового понимания того, кем мы хотим стать.

А наше «я» – каждого из нас – уже, по сути, мертво. Даже если вы не знаете об этом. Три мойры – предсказательница Клото, управительница личной судьбы Лехасис и царица неотвратимости Атропос – уже сплели эту часть ткани времени.

И мы или переродимся, или исчезнем. Вот что стоит на кону…

В своей новой книге «Nexus: Краткая история информационных сетей от каменного века до искусственного интеллекта» Юваль Ной Харари[151], по сути, говорит о неминуемой гибели нашей цивилизации.

Лучший исход, как он его видит, в создании тех «цивилизационных анклавов», управляемых разными искусственными интеллектами, о чём я писал за два года до этого в книге «Дух времени. Введение в Третью мировую войну».

Но это только верхний уровень наблюдаемых нами трансформаций. Проблема же, на мой взгляд, не в геополитике и цивилизации. Всё это, конечно, имеет большое значение, но происходит на другом уровне организации нашего мира и лишь косвенно касается нас с вами.

Однако есть и наш собственный уровень – личный. Здесь же «лучший исход» – сам по себе – не просматривается. Искусственный интеллект неизбежно станет новой формой управления, а мы превратимся в биообъекты, обслуживающие систему, которые её же и создали (до того момента, конечно, пока эти системы за счёт развития роботизации не выйдут на полное самообеспечение, что случится достаточно быстро).

Так или иначе мы вольёмся в большой «организм» нового типа, станем частью гигантской машины, прямо или косвенно подключённой к суперкомпьютеру. Какой будет наша роль в этом «новом дивном мире»? Думаю, что подавляющее большинство, живущее прежней жизнью своих индивидуальных, сужающихся под информационным давлением МИФов, даже не заметит, что что-то в их жизни существенно поменялось.

С другой стороны, есть в этом и свои несомненные плюсы. По крайней мере, появление нового разума на нашей планете заставит нас наконец задуматься: а что это вообще значит – быть человеком? Прежде нам казалось это чем-то самоочевидным, но искусственный интеллект обнаруживает всю нищету своих психологических знаний.

Разогнать возможности искусственного интеллекта, как оказалось, труда особого не представляет – дело лишь в технических мощностях. Если они доступны, то он творит настоящие чудеса. Однако проблема в том, что мы не можем его обучить понимать нас. Об этом мало говорят, но это действительный факт.

Для того чтобы объяснить искусственному интеллекту, с кем он имеет дело, мы должны рассказать ему о самих себе. Но тут вдруг оказывается, что мы не знаем, как это сделать. Он для нас тот самый инопланетянин, который, имея, казалось бы, всю информацию о нас, не может понять, кто мы. Он не может построить модель человека, как мы строим модели других людей в своих головах, а мы не можем ему объяснить, как это сделать.

Как будто бы всё, что мы можем сказать о себе, – это как-то себя описать. Но все наши объяснения самих себя словно идут по касательной. Мы рисуем контур человека, но не то, что он собой представляет на самом деле, изнутри.

Для искусственного интеллекта мы – что-то вроде кантовской «вещи в себе»: понятно, что мы какие-то есть, можно наблюдать наши проявления, но что мы в себе самих – это загадка. Но это загадка, прежде всего, для нас, ведь это мы не можем искусственному интеллекту о себе рассказать.

Нам интуитивно понятны другие люди – они сделаны из такого же нейрофизиологического «теста», они живут в таком же, по сути, МИФе, что и мы сами. Но всё это не является нашим осознанным знанием: мы не можем вынести его наружу – представить, так сказать, на чьё-то обозрение.

Всю свою историю мы занимались тем, что изучали внешний мир. Но стоило нам заговорить о самих себе, как мы, что называется, «поплыли».

Начиная с Платона, переходим на образы – рассказываем мифы об андрогинах, пещере, колеснице души и пишем романы. Начиная с Аристотеля, мы создаём абстрактные классификации типов, характеристик, личностных черт. Современная философия и психология занимаются тем же самым – мы всё ещё описываем следы человека в реальности, но не его самого.

В этом нет ничего удивительного: мы подобны глазу, который не видит себя самого. Мы можем нарисовать свой глаз, создать модель его внутреннего устройства, можем проанализировать работу зрительной коры, но по этой инструкции мы не можем увидеть свой глаз, только его модель.

Может ли глаз видеть себя в процессе его собственного действия, а не в отражении или на абстрактной схеме? Нет, не может. И мы точно так же – вроде бы всё про себя знаем, но не знаем себя.

Вот почему нам необходим подлинно новый взгляд на человека, который начинается с осознания иллюзорности собственно «я», а также МИФа, который является его множественным отражением.

Чтобы понять себя, мы, прежде всего, должны понять природу своего мышления. И это не может не удивить… Мысль, объясняет нам Лев Семёнович Выготский, начинается там, где мы наталкиваемся на препятствие[152]: мысли нужно за что-то зацепиться, споткнуться, чтобы начать свою работу.

В самом деле, разве была бы вообще возможна мысль, если бы мы не встречали препятствий на своём пути? Но что эти препятствия, как не страдания, которые мы пытаемся таким образом преодолеть?

Наше страдание, иначе говоря, является в каком-то смысле оборотной стороной мышления. Мы порождаем целый мир сущностей, пытаясь избавить себя от страданий, но перехитрить действительный мир нам не удаётся: МИФ, рождённый нами, становится дурной бесконечностью страдания.

Неживая природа не знает границ – это континуум вещества, которое преобразовывается и трансформируется под действием общего закона. Тут нет препятствий, нет границы, нет индивидуальности отдельного организма, тем более страдающего «я».

От кванта света, излучаемого Солнцем, до мельчайшей песчинки на берегу Эгейского моря, до любой окаменелости на его дне – это единый континуум. Однако всякое выделение перечисленных «единиц» – квант, песчинка, берег, окаменелость, дно – это «сущности» нашего МИФа.

Мы создаём это разделение, которого на самом деле нет. Хотя живое вроде бы и определяется нами через наличие границы, мы с вами уже выяснили, что эти «границы» на самом деле лишь переходы. Но мы проводим границу, определяем «внешнюю» и «внутреннюю» среду, и всякий раз это разделение порождает страдание.

Эта логика разделения продолжает работать и дальше: человек и его социальная среда – семья, друзья и недруги, рабочий коллектив, мировоззренческие системы и культурные общности, политические партии, гражданство, языковая культура, этническая и расовая принадлежность и т. д.

Куда бы мы ни направили свой взор, мы везде видим границы, возникающие для защиты «внутренней» среды от «внешней»:

• желая избавиться от страдания, мы развиваем своё знание, обрекая себя на новое страдание;

• рост страдания ведёт к новым усложнениям системы, увеличивается количество и разнообразие «сред»;

• возникающие благодаря этому новые границы, разделяющие эти вновь образуемые сущности, приводят к росту страдания.

«И предал я сердце моё тому, – говорит Екклезиаст, – чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познание, умножает скорбь» [Еккл. 1:17–18].

Мы можем думать, следуя примитивному пониманию, например, буддийской философии, что проблема страдания в наличии у нас желаний, но «желания» – это лишь следствие нашего внутреннего усложнения. «Желания» – лишь производные границы. И чем сложнее система, тем больше у неё границ и больше «желаний», а потому – и страдания.

Вот почему глубоко понятый буддизм – это состояние «не ума», то есть состояние неразличения границ, по этой же причине духовное просветление определяется здесь исключительно через отрицание[153].

Мышление должно было минимизировать наше страдание, но становится его источником. В самой основе мышления лежит установление границ. Вот три ключевых механизма мышления:

• «дифференцировка» – то есть обнаружение сходств и выявление различий;

• «анатомирование» – то есть, буквально расчленение и воссоединение;

• «концептуализация (обобщение – конкретизация)[154].

В каждом случае – появление новых границ! Странно ли, что именно благодаря мышлению мы стали осознавать своё страдание?

Именно страдание оказывается той ключевой, поворотной точкой, с которой начинается мышление, – мы «наталкиваемся на препятствие». И именно подлинное мышление – мышление перед лицом неопределённости – содержит в себе путь освобождения от страдания.

Но речь не идёт о формальном, академическом, философском мышлении. Неслучайно Людвиг Витгенштейн из сокровенной глубины своего страдания требует отказа от такой философии, потому что вся она лишь порождение «языковых игр»[155].

Мы заигрались в «языковые игры»: мы всюду ищем границы, отделяя одно от другого. Но ведь так просто посмотреть вокруг и попытаться найти границу. Где она? Оглянитесь… Вы не найдёте её. Вы знаете, где ваша мысль начинается, а где заканчивается? У вас нет ответа.

Чего мы боимся, защищая своё «я» и невротично определяя его пределы? Да и есть ли они вообще? Духовные учителя учат нас абсолютному принятию. Но может быть, речь об ином – не о принятии отличного, а об обретении утраченного – отторгнутого нами от нас же самих мира?

Неудивительно, что нам нечего сказать искусственному интеллекту о самих себе. Мы можем описать только контуры, границы себя, свои проявления, но мы так и не научились говорить о себе. Может быть, дело в том, что нас самих нет? Или может быть, в том, что мы не знаем себя?

Установлением собственной границы мы словно бы отрезаем себя от мира… Но как это возможно? Где бы мы в таком случае оказались?

Нет, мы не отделены от мира, а лишь думаем, что отделены, но это лишь иллюзия, такая же, как и наше «я». Когда же мы осознаем иллюзорность нашего «я», где расположится наша граница? Границы исчезнут, а с ними – наши страх и страдание.

К четвёртой главе мы проделали большой путь, посмотрели все этапы нашего формирования в мире:

• мы пришли в мир своим «физическим я», которое, обретая себя в физической реальности, параллельно строило её как собственное отражение («онтологическое я»);

• в результате этой фазы развития нам оказался доступен мир социальных отношений – других людей – и у нас сформировалось наше «социальное я» (или «личностное я»);

• наконец, всё это было бы невозможно, если бы нас не учили языку как способу порождения «несуществующих сущностей», – именно так у нас и сформировалось наше «сознательное я».

По сути, мы как бы перешли из мира, каким он был нам дан изначально (потенциально), в мир, который существует параллельно ему, – мир интеллектуальной функции, МИФ.

Сам МИФ, конечно, не существует, такого нет. Но это не помешало нам создать его версию-симулякр («копию без оригинала») в себе, свой индивидуальный мир интеллектуальной функции.

Этот переход из существующего, наличного в мир представлений и образов – сущностей, эйдосов – не осознаётся нами в должной мере. А это, по сути, изгнание из Рая через плоды Древа Познания – слова языка.

Таким образом, продолжая вроде бы существовать в мире, который был дан нам изначально, мы приобщились к миру несуществующего – к миру нашего общего «галлюциноза» и «призраков». А затем и переехали в него целиком…

Нельзя не признать, что это был оригинальный жест. По крайней мере, эволюция, если бы она была к этому способна, сильно бы удивилась произошедшему:

• биологические инстинкты – самосохранения, социальный и половой, – что были учреждены в нас эволюцией для целей физического выживания, оказались в пространстве нашего индивидуального МИФа;

• в МИФе они превратились в невротические ветра, гоняющие несуществующие сущности по бесконечным петлям переживаний нашего внутреннего психологического пространства.

Проблема состоит в том, что в МИФе биологическая потребность просто не может быть удовлетворена. Так что мы, по существу, обрекли себя на бесконечный поиск чего-то, что невозможно найти – фантазмов наших желаний, – на муки Тантала и проклятье Сизифа.

С другой стороны, это же позволило нам выйти из «круга сансары» биологического детерминизма, когда всё наше поведение, всё происходящее с нами определялось прямо и исключительно предустановленными биологическими алгоритмами.

Нам дали свободу, но мы заплатили за неё дорогую цену – мы теперь можем мечтать о счастье, но никогда его не достигнем. Освободившись от слепого биологического контроля, мы узнали новую форму – цивилизационного – рабства: зависимость от социально сконструированных иллюзий.

Впрочем, это заточение в золотой клетке: именно переезд наших биологических инстинктов в пространство МИФа позволил нам создать культуру, общество, науку и её прогресс, которому теперь уже, кажется, не будет конца (когда им всецело займётся искусственный интеллект).

Мы страдаем в своей золотой клетке – это естественно. Но проблема даже не в том, что все наши желания теперь обречены – ни одно из них не завершится полной и освобождающей разрядкой, – а в том, что мы не знаем, кто в нас хочет, испытывает это желание.

Да, мы осознали, что у нас есть «я» – тот, кто хочет, думает, переживает, чувствует, ощущает, принимает решения в нас. Но где оно? Кто это? Что это за фантомная боль? Как его найти? Чего оно хочет на самом деле?

Эти вопросы сбивают с толку, потому что, конечно, никакого «я» просто нет. Есть множество эффектов, но не «я». Но разве же мы можем с этим согласиться? Нет, так что, даже глядя в упор на факты, буквально им в глаза, мы отказываемся признать, что у нас нет «я».

Львиная доля наших страданий обусловлена именно тщетными попытками отыскать и защитить своё отсутствующее «я». Эти попытки бессмысленны и, мягко говоря, контрпродуктивны, но попробуй нас с этим парадоксом столкнуть… Мы встанем на дыбы, защищая костюм «голого короля».

Из-за того что биологические инстинкты переехали в МИФ, смерть «я» для них равнозначна и их смерти. В самом деле, они призваны защищать жизнь того, кому они служат, – теперь же они служат не нашему телу, а нашему личностному, сознательному «я».

Да, то «я» – не более чем фикция. Но тем с большей страстью наши инстинкты будут за него бороться. Хотя так случается, что всё-таки что-то выталкивает человека на путь – «путь героя», в процессе которого ему как раз и предстоит умереть, чтобы ожить, то есть и в самом деле начать жить.

Для этого, впрочем, нам нужно понять, как распорядиться тем даром мышления, на которое мы теперь оказались способны.

Да, мы можем мыслить «несуществующими сущностями», то есть несуществующими в действительности предметами – от «стола» до «справедливости» и «блага». Но такое – интенциональное – мышление будет водить нас по кругу уробороса. Выхода из него нет.

Единственный выход – не из круга МИФа, а в его Просвет: мыслить несодержательно, мыслить само мышление.