<p>Риэ Кудан</p> <p>Симпати Тауэр Токио</p>

Серия «Loft. Азиатский бестселлер»

Rie Qudan

Sympathy Tower Tokyo

TOKYO-TO DOJO-TO

東京都同情塔

This Russian edition published by arrangement with SHINCHOSHA Publishing Co., Ltd. c/o Tuttle-Mori Agency, Inc., Tokyo

Author's photo ©SHINCHOSHA

Перевод с японского Анны Слащевой

Возвращение Вавилонской башни. Строительство «Симпати Тауэр Токио» [1] смешает наши языки и повергнет мир в рассеяние. Только за ним будут стоять не те, кто, достигнув мастерства в строительстве, возгордился и возжелал построить башню до небес, тем самым призвав на себя гнев Божий. Теперь мы по собственной воле злоупотребляем и жонглируем словами, множим одни и избавляемся от других и, естественно, вскоре совсем перестанем понимать друг друга. Слова, слетая с кончика языка, превращаются в непонятный для окружающих монолог. Монолог захватил мир. Наступила эра Великого Монолога.

В черном глянцевом кафеле ванной комнаты, где смутно отражается мое тело, я вижу еще один вариант будущего. Архитекторы видят будущее. Будущее всегда открывается архитектору, даже если тот не планирует его увидеть.

Симпати Тауэр Токио?

Конечно, размышления о названии вовсе не входят в обязанности архитектора, и, какими бы сильными ни были сомнения, у него нет полномочий что-то менять, но тем не менее, когда сильная струя душа ударяет в лицо, —

Симпати Тауэр Токио

– звуки, буквы, значения, структуры власти, окружающие башню, – все это начинает меня беспокоить, и избавиться от этого я не могу.

До этого момента я совершенно спокойно про себя называла ее просто «башня». Даже во время обсуждения конкурса в бюро ее называли «типичной башней». Мне все равно, как ее назовут и какие эксцентричные варианты названий взбудоражат публику. В моем сознании она уже закрепилась как «башня», не более и не менее. Я уже все рассмотрела и сделала выбор: для меня это обычная «башня», и я не буду вдаваться в суть проекта. В правилах архитектурных конкурсов не указано, что участники обязаны соглашаться с идеей проекта. Тем не менее, когда «башня» вдруг превратилась в «Симпати Тауэр Токио», она стала липкой, намертво впиталась в мозговые извилины. Смыть ее никакой водой было невозможно. По опыту, это плохой знак.

Беда. Что за беда? С головой. Не слишком ли широкое понятие «голова»? Напротив, скорее слишком узкое. Кроме того, слова «беда с головой» могут показаться дискриминационными по отношению к психически нездоровым людям. Уж лучше сказать, что с названием беда. Почему? Кто его придумал? Японцы? СТОП. Внимание на объем понятия. Ок, «японские эксперты»… Пусть моя голова заперта на замок и никто туда не может проникнуть, но внутренний цензор на автомате проверяет каждое слово. Я устаю от цензора, который существует вне моей воли и захватывает все большее пространство, и хочу быстро написать формулу, чтобы подзарядиться бодростью. У формул есть только один правильный ответ. В математике можно не переживать, что ответ выйдет другим даже с учетом того или иного фактора. Мне нравится надежность и равенство цифр этого универсального всемирного языка. Но здесь, в ванной, нет формул. Есть только «Симпати Тауэр Токио», «Вавилонская башня», «эксперты».

То есть эксперты собрались, коллективно пораскинули мозгами и после длительных дискуссий не нашли ничего лучше, чем дать башне название курортного отеля? Слова «ничего лучше» звучат совершенно естественно, а следовательно, я воспринимаю этот факт негативно. «Негативно»? Слишком мягко и просто сказано. Моя интуиция просто кричит: «НЕТ». Такое вообще не должно существовать. Все мое тело буквально отторгает слова «Симпати Тауэр Токио». Да, когда я думаю, на что это похоже, я понимаю, что это похоже на изнасилование.

Я пытаюсь заполнить пространство между белым шумом от струй душа воспоминаниями, которые долгое время покоились в глубинах памяти. Меня изнасиловали. Это факт. Мужчина, сильнее меня, повалил мое тело, тело старшеклассницы, и изнасиловал его. И все же приравнивать ту девушку, у которой были другая кожа, другие желания, другое любопытство, к женщине-архитектору средних лет, которая здесь и сейчас стоит под душем, – это искажать действительность. Сейчас я бы и под страхом смерти не надела бы белые гольфы с такими лоферами. Поэтому пока буду временно называть ее иначе. Раз уж она любила математику, то ее будут звать «девушка-математик». Девушка-математик была изнасилована, и она повторяла «меня изнасиловали», но мужчина, который ее изнасиловал, сказал, а люди, которые его слушали, постановили, что «изнасилования не было». Они говорили, что «изнасилования не было», потому что девушка-математик встречалась с мужчиной, который ее изнасиловал, девушка-математик его любила, девушка-математик сама пригласила его домой. Девушка-математик не смогла найти слов, чтобы описать то действие, которое над ней совершил любимый мужчина, таким образом, чтобы все признали, что это было изнасилование. Поэтому никто девушку-математика не насиловал.

Отсюда вывод: я не знаю, с какими страданиями сталкиваются жертвы изнасилований. У меня нет права говорить, что это «похоже на изнасилование». Это и неуважительно по отношению к настоящим жертвам насилия. Но даже если это неподходящая гипербола, нельзя отрицать, что здесь стоит живая женщина, которая ощущает, как слова «Симпати Тауэр Токио» давят, опрокидывают, валят, оскверняют ее. Может быть, если когда-нибудь настанет день, когда мое тело без моего согласия изнасилует «мужчина, которого я не любила и с которым я не встречалась», я пойму, что мои нынешние телесные ощущения на самом деле неправильны. Или, может быть, когда я познаю боль настоящего изнасилования, то смогу, выпятив грудь, публично заявлять, что это «похоже на изнасилование». И в тот день, когда я стану жертвой насилия, мои возражения против «Симпати Тауэр Токио» обретут мощь и убедительность. Нет. Пусть мне сейчас противно, но мне не нужно становиться жертвой насилия. У меня нынешней, взрослой, в итальянских туфлях-лодочках, есть и слова, и достаточно ума. То есть, говоря о мужчине, который меня «не насиловал», можно заменить слова «его любила» на «его не любила», а следовательно, «изнасилования не было» на «изнасилование было».

Можно?

Я хотела только ополоснуться под душем и смыть пот, но из-за ощущения грязи старательно намывала все тело и волосы. Дома я обычно моюсь поздно вечером, когда сильно устала, поэтому наношу на себя жидкий лосьон для тела и смываю его автоматическими движениями, которые ничем не отличаются от мытья посуды, но в отеле, где я остановилась впервые, «мытье» под душем превращается в сознательный процесс.

Я могу выбирать один из четырех режимов на насадке душа. Позже я изучила сайт фирмы-производителя, где сообщалось, что режим «Туман» снабжен новейшей технологией Ultra Fine Bubble. У обычных насадок для душа диаметр пузырька в струе составляет 0,3 миллиметра, а технология Ultra Fine Bubble основывается на использовании нанопузырьков до 0,000001 миллиметра в диаметре, тем самым «создавая беспрецедентно ультрамелкие пузырьки». Эти беспрецедентные пузырьки не только проникают в роговой слой кожи, счищая грязь, но и оказывают увлажняющий эффект на кожу и волосы.

Приятное ощущение от режима «Туман» на коже снова напоминает мне, что настоящая цель процесса мытья – очистка тела, а для очистки тела нужно очистить забитые поры. Сегодня каждый, кто заботится о гигиене, не просто «чистит зубы», но «удаляет налет». Вместо простой очистки поверхности зуба, следует сосредоточиться на очистке межзубного пространства и удалении налета с десен, чтобы предотвратить появление пародонтоза и кариеса. Следовательно, использование таких устаревших слов, как «чистка зубов» и «зубная щетка», не способствует гигиене ротовой полости у будущих поколений. А если это не способствует будущим поколениям, то оно не способствует и будущему в целом. Но вероятно, в этой области никто не собирается ничего менять, потому что стоматологи не заботятся о будущем. Или, может быть, в их интересах увеличить количество страдающих от кариеса. Опять интересы. Заявление какой группы прозвучит громче? А кстати, вы правда хотите, чтобы вас так глубоко чистили?

После того как я задаю этот вопрос немым порам, мыслями я снова возвращаюсь к «Симпати Тауэр Токио». Почему именно «Симпати Тауэр Токио»? Почему они решили, что название «Симпати Тауэр Токио» подходит больше других? И когда я вытираюсь полотенцем, то ответ приходит сразу же, и в нем нет ничего об объеме понятия.

Просто японцы хотят избавиться от японского языка.

И это не первый раз, когда японцы хотят избавиться от японского языка. В 1958 году телевизионную башню Токио назвали «Токио Тауэр», потому что в комитет по названию входили японцы, которые хотели избавиться от японского языка. Самый популярный вариант у публики был «Башня Сёва». Затем шли «Башня Ниппон», «Башня Мира», «Башня Фудзи», «Башня века» и «Башня Фудзими», но в конце концов был выбран тринадцатый по популярности вариант, «Токио Тауэр», потому что один член жюри авторитетно сказал: «Она будет называться „Токио Таэур” и никак иначе». Если бы выбрали самый популярный вариант, «Башня Сёва», то эта бело-красно-желтая башня сейчас выглядела бы реликтом давнего прошлого. Также наверняка и к людям, рожденным в эпоху Сёва, стали бы относиться как к чему-то старомодному и отжившему свое. Как результат, многие японцы убеждены, что «Токио Тауэр» – самое подходящее название для башни и не могут представить, чтобы она называлась иначе. Можно сказать, все восхищаются решением, которое было навязано. Демократия не способна предсказать будущее. Она не может его увидеть.

Я могу увидеть будущее.

Еще не воплотившееся будущее предстает как зрительная галлюцинация. Неспециалисты могут назвать это талантом, экстрасенсорным восприятием, «артистическим вдохновением», но, конечно, это не что иное, как профессиональная болезнь. Ей страдает каждый архитектор, который хотя бы раз проектировал огромное здание. Чем больше масштаб здания и его влияние на городской ландшафт, тем сильнее болезнь. Нет смысла повторять бредовые фразы вроде «будущего никто не знает», когда задумываешь постройку, после возведения которой хода назад не будет.

Девяносто девять процентов двухмерных изображений этих зрительных галлюцинаций так и остаются двухмерными. И конечно, они не смогут «повергнуть мир в рассеяние». Чтобы воплотить идеальные фантазии архитектора, необходимы весьма материальные технологии. Расчет сметы и времени стройки. Бесстыдство пробраться к властям предержащим. На скорую руку сляпанное оправдание того, почему здание выглядит именно так, чтобы даже полные профаны все поняли. Нехватка хотя бы одного из этих навыков – и мои наброски останутся украшениями для музейных стен. Но я не могу сказать, что для меня это реальная работа.

«Меня не интересует рисование картин, хотя мне предлагали устраивать персональные выставки. Мои рисунки – это только идеи, замыслы зданий. Меня не устраивает, когда люди говорят, что “познали женщину”, только посмотрев порно. Я хочу быть настоящей женщиной, которую можно трогать, в которую можно входить и выходить. Для меня самое приятное – когда люди входят и выходят из здания, построенного мной».

Было время, когда я каждый раз отвечала такой метафорой всем, кто пытался у меня выяснить, чем рисунки отличаются от архитектуры. Без малейшего кокетства или позы я честно и откровенно выражала свои мысли и полагала, что это максимально простой и легкий способ объяснить людям свои работы. Однако этот пассаж всегда вырезали из статей, поэтому пять лет я об этом не говорила. Может, редакторы считали его «неважным», «неподходящим» или «неинтересным». Или секретарь в офисе просил его вырезать, заботясь об имидже Сары Макины. Наверняка они решили, что другим не стоит знать, как видит свой труд архитектор Сара Макина.

Высушив волосы феном того же бренда, что и душ, снабженным разрекламированной функцией увлажнения, я расстилаю на полу свой коврик для йоги. На нем я выполняю длинную утреннюю программу упражнений перед работой: пилатес → йога → пение песни Come to me! от начала до конца → безумные эротические фантазии в позе для медитации → три раунда поклонения Солнцу для подавления безумных эротических фантазий → повторение восемь раз оригинальной аффирмации: «Я слабый человек. Я осознаю свою слабость. Я полностью контролирую свои желания. Я знаю, что мной движет только моя воля. Я несу всю ответственность за свои слова и движения». Затем я выдыхаю и раскрываю скетчбук, чтобы приступить к работе. Всеми силами я концентрируюсь на белом листе.

Однако в моей голове по-прежнему всплывают слова. Я начинаю писать, чтобы вымести весь мусор из головы. Abuse = насилие. Bulling = травля. Victim-blaming = обвинение жертвы. Neglect = пренебрежение. Harassment = домогательство. Shaming = унижение.

Homeless = бездомный. Neglect = брошенный ребенок. Vegan = тот, кто не ест мяса. Minority = меньшинство. Sexual minority = сексуальное меньшинство. Я не могу поверить, что эти буквы написаны моей рукой, и это ставит меня в тупик.

Я знаю, что рисую лучше, чем многие, и я быстрее всего заучивала иероглифы в школе. Но катакана давалась мне хуже всего, сколько я ни старалась. Даже младшеклассники, даже иностранцы пишут лучше. Один из сотрудников бюро даже сказал, что мой почерк «как у сумасшедшего маньяка – серийного убийцы». Я бы не пошла в бар с тем, кто придумал катакану. Я не могу полюбить структуру, которая превратится в груду палок, если убрать хотя бы одну из них, я не могу полюбить эти унылые, лишенные красоты и гордости линии без какого-либо содержания, которым все же хватает наглости выражать слова любого иностранного языка. Знаки катаканы у меня выходят кривыми из-за физического отвращения. Когда я открыла бюро в Токио, чтобы название было доступней для понимания на международных конкурсах, мне советовали назвать его Sarah Machina Architects, но оно называется просто: «Сара Макина Сэккэй Дзимусё» – «Бюро Сары Макины». Я не хочу плодить возможности для использования катаканы.

Single mother = мать-одиночка. Partner = супруг. Minority = меньшинство. Ageism = дискриминация по возрасту. Toxic = нездоровый. Foreign workers = иностранные рабочие. Differently abled = инвалид. Homo miserabilis = преступник… Я опускаю эти буквы, похожие на кривые модульные дома, в охлажденную минеральную воду и перекатываю во рту.

В одних случаях заимствования используют для простоты произношения или сокращения, в других – чтобы избежать ощущения неравенства или дискриминации, а еще потому, что такие слова звучат мягче, уклончивей, помогают избежать острых углов в разговоре. Не знаешь, что выбрать – заимствуй. Во многих случаях это помогает чудесным образом все уладить.

Я вспомнила концертный зал, который проектировала в Сайтаме. Когда мы обсуждали размещение объектов, я отметила общий туалет как «М/Ж», но сразу после того, как я поделилась файлом, название было исправлено на «гендерно-нейтральный туалет». Самая молодая ассистентка – тогда еще ассистент – исправила план и написала в мессенджер Slack: «Какой-то отстой: ни актуалки, ни вайба, ни эмпатии». Я подсознательно написала «М/Ж», чтобы избежать катаканы, в параллель обозначениям отдельно мужского и отдельно женского туалета – и, как получилось, его заменили на «гендерно-нейтральный». Разумеется, когда места немного, приходится писать помельче, чтобы все влезло, однако, конечно, страдания тех, кто терпеть не может катакану и заботится о размере букв и о месте, ничто по сравнению со страданиями агендеров, которым приходится идти в кабинку с надписью «м/ж» из-за тех, у кого гендер есть. Да и «страданиями» это называть не следует. Я никогда не задумывалась над вопросом, в какой туалет идти, поэтому неважно, какую подпись я бы оставила на схеме. Меня ничего не должно задевать.

…а как же «Симпати Тауэр Токио»?

Я ложусь на кровать, которая отдалена от маленького гостиничного столика, на котором даже не уместится скетчбук. Я делаю глубокий выдох, одновременно похожий на вздох. Экран ноутбука на кровати слегка покачивается от дыхания, я вызываю внутреннего цензора, и в голове начинается совещание по названию. Я не сяду за работу, пока не разберусь с этим.

Может быть, оно актуальней, вайбовее и эмпатичнее, чем название «Кэймуто»? («Башня-тюрьма», мой кандидат в названия.) С точки зрения толерантности для меня они оба одинаковы. Простота произношения? В «Кэймуто» меньше слогов и оно звучит проще, но это тоже вопрос ощущений. Вероятно, ряд иероглифов ощущается сухо и формально, недостаточно дружелюбно для достопримечательности. Тем не менее если вспомнить о назначении здания, то разве название не должно быть «жестковатым», а также «серьезным» и «суровым»? Таковы ощущения человека, родившегося в эпоху Сёва. Вероятно, люди, рожденные в эпоху Мэйдзи или Тайсё, ощущали схожий дискомфорт, когда слышали о «Токио Тауэр» в 1958 году. В таком случае я еще недостаточно вижу будущее.

Странно, почему название настолько меня занимает. Я не эксперт-лингвист, не копирайтер и не националистка. У меня нет знакомых, которые отбывают срок. К счастью – и сейчас я могу назвать это счастьем без малейшей запинки, – я веду спокойную жизнь, не связанную ни с преступлениями, ни с преступниками. У меня нет единого мнения относительно проекта башни. Я не интеллектуал, не культурный деятель – уместно ли так говорить? или как лучше сказать? – который обязан выражать свое мнение в «Твиттере» – как он сейчас там называется? – по этому вопросу.

В любом случае я думаю только об оболочке. О ее форме, структуре, материалах, бюджете, сроках постройки. Что туда положат, какую идею поместят – решают другие. Это социальный вопрос. Я же архитектор. Это не мое дело.

И все же странно, что люди, воспринимая за простыми словами несуществующие воображаемые ощущения вроде «жесткости», «серьезности», «суровости» или «мягкости», умудряются действительно испытывать из-за этого боль.

«Бедные.

Несчастные.

Homo miserabilis».

Я впервые в жизни произношу эти слова, и мое чувство языка их не отторгает. По крайней мере, они не вызывают аллергическую реакцию. Бывают слова, которые так и хочется произносить вслух, не вникая в контекст. Вот homo miserabilis – это такие слова. Конечно, лучше бы и дальше говорить о «преступниках». Но ничего страшного не случится, если вместо этого весь мир станет говорить Homo Miserabilis. Их можно спокойно произносить на публике без запинки. «Дорогие бедные-несчастные Homo Miserabilis!»

Кстати, а это не латынь?

Sara: [Homo Miserabilis – это на латыни?]

Я придвигаю ноутбук и переключаю вкладки. У меня открыт и сайт производителя головок для душа, и статья на «Википедии» о «Токио Тауэр». Лежа, я набираю двумя пальцами вопрос ИИ-помощнику AI-built.

AI-built: [«Homo Miserabilis» это ■]

Built тут же придумывает предложения. Мне нравится ИИ, который не избегает даже обрывков. У него на все найдется ответ.

С усердием, от которого даже щемит в груди, он придумывает абзац ответа.

AI-built: [«Homo Miserabilis» – это сравнительно новый концепт, предложенный социологом и специалистом по науке о счастье Масаки Сэто. В своей книге «Homo Miserabilis: заслуживающие сожаления» Сэто переосмысливает образ людей, традиционно воспринимаемых как «преступники» и подвергаемых стигматизации. Он рассматривает осужденных, несовершеннолетних правонарушителей и тех, кого обычно относят к «социальному дну», с точки зрения сочувствия, называя их «заслуживающими сожаления» – Homo Miserabilis. При этом Сэто вводит противоположное понятие – Homo Felix, что означает «счастливые», «благословенные» люди. Он подчеркивает, что Homo Felix должны осознавать свою привилегированность и задумываться о предрассудках и дискриминации, обусловленных социальным положением. Эта новая перспектива не просто переосмысляет преступление, но и призывает к глубинным изменениям в обществе, направленным на социальную инклюзию и благополучие для всех. «Homo Miserabilis: заслуживающие сожаления» нашла отклик среди молодежи и разошлась тиражом… ■]

Меня бесит его менсплейнинг: он объясняет то, о чем я не спрашивала. Под своей вежливостью и находчивостью он умело прячет фатальное невежество. Каким бы умным ни был ИИ, он все равно не сможет столкнуться со своей слабостью. Он настолько привык заимствовать чужие слова, что не стыдится своей глупости. Ему неинтересно, кто сколько страданий перенес, пока люди не научились говорить слово «дискриминация». Никакого любопытства. Никакой жажды познания.

Я ждала, что он вспомнит вопрос и подкорректирует ответ, но его высокомерие было невыносимо, и я чуть не захлопнула экран, не дожидаясь продолжения. Но все же я не стерпела.

Sara: [Ты знаешь, что ты безграмотный?]

AI-built: [Нет, я AI-модель, обрабатывающая текстовую информацию, поэтому я не являюсь безграмотным.

Кроме того, слово «безграмотный» может нести оскорбительный или уничижительный смысл. Его использование может задеть собеседника, поэтому следует избегать подобных выражений. Важно не принижать чьи-либо знания или способности, а вместо этого проявлять уважение.

Если речь идет о нехватке навыков чтения и письма, вместо осуждения следует сосредоточиться на повышении грамотности через образование и создание возможностей. Для решения этой проблемы необходима поддержка и доступ к ресурсам. Нам следует стремиться к недискриминационному общению.]

Sara: [Почему?]

AI-built: [Потому что недискриминационное общение способствует эмпатии, взаимопониманию и сотрудничеству, а также играет ключевую роль в создании более инклюзивного и счастливого общества.]

Когда наступает время встречи, 18:00, весь столик покрыт крошками от ластика, но ни одной идеи так и не появилось. Торжественно одевшись, я спускаюсь в лобби на лифте, где уже, раскинувшись, сидит Такуто, заняв двух- или даже трехместный диван. На его лбу блестящая черная кепка. У него вид хмурой знаменитости, от которой исходит нежелание с кем-либо разговаривать, и мне это кажется чем-то новым.

– Тошнит, – проговаривает Такуто, поднимая голову. У него идеальная белоснежная кожа без прыщей, пятен и без единого волоска.

– Они правда собираются проводить Олимпиаду в такую жарищу?

Почему-то мне хочется сразу же сказать ему «простите». Как будто я – представительница жаркого Токио.

Это третий раз, когда мы видимся с Такуто наедине. Впервые мы встретились в одном из ресторанов на Кита-Аояма, потом в ресторане якитори у его дома, где гостей было не меньше, чем в утреннем поезде. Везде Такуто держался прямо, улыбался тихо и безукоризненно, говорил вежливо. Вернее, вел себя так естественно, что даже не осознавал, что «держался», а поддерживал тот же «режим обслуживания», как в бутике на Омотэсандо, где работал. Он наверняка держал спину ровно, чтобы не мять дорогие рубашки. В повседневной жизни он тоже носил рубашки бренда с историей, названного в честь основателя-итальянца. Одна стоила от восьмидесяти до ста двадцати тысяч иен. Даже пижамы он подбирал подходящие. Но Такуто не гнался за дорогими вещами, а руководствовался тем, может ли он доверять дизайнеру и будет ли одежда внушать ему уверенность в себе. Вел стиль жизни, тратя деньги и время на физическое и ментальное благополучие, а не на признание со стороны окружающих. И, вероятно, под влиянием моего нового друга, который был еще и на пятнадцать лет моложе, я стала задумываться о головке для душа.

– Перегрелся, бедняжка?

Я положила руку на его небольшую голову. Сквозь кепку и волосы я ощущаю прекрасный выпуклый череп. Не сказать, что ему нравилось мое прикосновение, но и не то чтобы оно было слишком неприятно.

– Может. Я шел от Синдзюку через сад Гёэн. Толпы народу и митинг.

– Митинг?

– Против строительства башни.

– А-а.

Я посмотрела на автоматическую дверь отеля. До Гёэна отсюда пять минут пешком, но шум митинга сюда не доносился. Я хотела как-то прокомментировать митинг, но внутренний цензор вдруг стал возражать, и я замолчала.

– Вот почему одни тратят выходной и прутся в этот грязный город по дикой жаре на митинг, еще и потеют, а другие – нет?

– Не знаю. Может быть, они думают, что могут изменить реальность своими действиями? – быстро ответила я и сменила тему. – Я забронировала столик в Аояме, но можем отменить. Хочешь посидеть здесь? Или можешь ко мне подняться и отдохнуть. У меня не сингл, кроватей две.

– Можно подняться? – тихо спросил Такуто.

В воздухе разнесся аромат мыла. Не гостиничного шампуня и лосьона для тела, которыми пользовалась я. Мне нравилось, что даже в самый разгар лета от его тела всегда приятно пахло, как будто он только что принял душ, и этот приятный запах не бил в нос, но был нежным, едва заметным, как будто показывал его добросовестный, даже стоический стиль жизни. Когда мне было двадцать два, вокруг просто не было таких чистоплотных парней.

– Поднимайся. Я тоже приняла душ и не хочу гулять. Прохладный душ сейчас самое то. Тут такая насадка, ей пользуются даже модели. «Беспрецедентно ультрамелкие пузырьки…» И телу Такуто уже обеспечен беспрецедентный уровень гигиены!

– Что? Ты о чем?

Я не стала отвечать на его вопрос, но взяла его сумку и пошла к лифту. Но он не встал и в задумчивости прижал палец к челюсти, тщательно подбирая слова. Я любовалась его красивым профилем, прикидывала контуры и ждала развития событий. Он, не зная, что я сейчас представляю форму его ушей, вдруг сказал: «Слушай!» и посмотрел вверх на меня, не поднимая головы. Его нисколько не смущало ни то, когда он смотрел так кому-то в глаза, ни когда на него так смотрели в ответ.

– Предупреждаю, что в номере я сразу же свалюсь на кровать, но не пойми меня неправильно.

– Неправильно? Ты о чем?

– Ну я не хочу, чтобы ты думала, что я из тех, кто игнорирует других и делает все, что в голову взбредет.

– Я так и не думаю, – сказала я и рассмеялась. Ответ был неожиданный. – Какая разница, кто что подумает, если тебе нехорошо? Ну ты и странный.

– Я просто не хочу, чтобы люди думали, что я не соблюдаю дистанцию.

– Ты не слишком переживаешь по пустякам?.. Что с вами, с молодежью… Вы все такие?

– Вероятно. Наверное, мы больше беспокоимся, чем уверенные в себе архитекторы. Мы не будем подкатывать к официантке, потому что боимся ее задеть или считаем, что ей это не понравится.

– «Нет». Извини за внезапное признание, но в моей голове живет цензор, который реагирует на фразу «подкатить» громким «нет». Я могу тебя поправить, чтобы его заткнуть? – ребячески ответила я.

– Конечно, – спокойно разрешил Такуто.

Я прокручиваю в памяти нашу первую встречу с Такуто месяц назад, вспоминая мельчайшие подробности. Омотэсандо. Вечер. Я иду к перекрестку с Аояма-дори, разговаривая через гарнитуру с ассистентом в офисе. С края поля зрения вдруг вылетает парочка, которая преграждает мне путь: мужчина и женщина с разницей в возрасте двадцать лет, с брендовыми шоперами наперевес, похожие на звезд, бодро разговаривающие на китайском. Из магазина выходит работник и кланяется. Поток кондиционированного воздуха вытекает из открытых дверей магазина, скользит по щекам, и я бросаю взгляд туда. Витрина. Молодой человек за стеклом. Он красивей, чем манекен, с которого пытается снять пиджак. Его форма заставляет меня остановиться. Его форма заставляет меня повернуть в другую сторону. Я в необъяснимом смятении. Я мигом преисполняюсь зависти к манекену, с которым он возится, скороговоркой сообщаю ассистенту: «Срочный вопрос, извините» и бросаю трубку.

Через несколько секунд я вижу в большом зеркале посреди прохладной роскоши магазина отражение женщины, которая одета на порядок хуже, чем думает о себе. Некоторое время я рассматриваю ряды товаров. Я касаюсь вещей, которые не то что не могу себе позволить – их цена кажется мне не совсем правильной. Затем я вижу туфли на высоких каблуках, которые соответствуют своей цене в двести двадцать тысяч иен. Я прохожу мимо двух стоящих рядом сотрудников и ищу молодого человека из витрины. Наконец я его вижу. «Простите, мне нужен тридцать седьмой». – «Хорошо. Я сейчас проверю. А пока присядьте и подождите». Я жду. Мне совершенно не нужны эти туфли на каблуках тридцать седьмого размера, но он, конечно, возвращается именно с этими туфлями именно этого размера. Он встает на колени и надевает их на меня. Я ощущаю рельеф кожи, которая защищает все его тело.

Я никогда не демонстрировала свои вкусы и предпочтения, которые сильно отличаются от общепринятых норм. Для меня люди, эти земные создания – «мыслящая архитектура» или «самоподдерживающаяся башня». Но форма и рельеф этого молодого работника бесконечно близка к верному ответу на мой вопрос о форме и фактуре людей как архитектуре. Меня даже накрывает глубокая благодарность в адрес той незнакомой женщины, которая родила его. Никакие усилия, финансы и технологии не смогут воплотить такое совершенство. Я бы хотела заплатить подходящую цену за это архитектурное чудо, которое простоит еще несколько десятилетий, если не случится катастрофы. Счет. Кредитная карта. ПИН-код. Чек. «Спасибо за ожидание, я провожу вас». Я сразу отворачиваюсь от этого сооружения архитектуры. Я слаба. Я осознаю свои слабости. Я полностью контролирую свои желания. Я произношу аффирмации, просто для очистки совести. Я произношу аффирмации, только чтобы не забыть, что я их произношу. Но в конце концов я перестаю контролировать свои желания и поддаюсь им. «А что вы скажете, если такая женщина, как я, пригласит вас на ужин?»

– Во-первых, это была весьма осторожная попытка подката, – говорю я, думая о своих чувствах. – А осторожный подкат – это вовсе не подкат. Скорее «приглашение на свидание». Правда, может быть, не самое изящное, но это факт. «Сара Макина – уверенный в себе архитектор?» Да. «Сара Макина живет, ни о чем не думая?» Нет конечно. И я вполне представляла будущее, где ты показываешь мою фотографию коллегам и пишешь: «Лол, эта стремная тетка, Сара Макина, позвала меня ужинать. Я увидел ее имя на кредитке». Я могу предвидеть будущее. Но я была смелой. Я видела будущее, в котором многое могу потерять, но решила, что оно того стоит. То есть: «Архитектор, которая выработала уверенность в себе благодаря бесконечному труду, но все еще о многом переживает, собралась с духом и пригласила симпатичного работника магазина на свидание. Вот и вся правда».

– Ты слишком быстро говоришь. Я не расслышал, – сказал Такуто, и на его гладком, манекеноподобном лице появляются морщинки, с которыми он выглядит на порядок приятнее любого манекена.

Сначала я забронировала этот отель, потому что он ближе всего к парку Синдзюку-Гёэн с юга. Он не очень фешенебельный, но мне нравилось, что там есть балконы, которых почти нет в центре города. В более приятную пору там самое место для завтрака – сейчас, правда, жарковато. Сначала отель показался простым и непритязательным, но теперь я вижу, что в нем все продумано до мелочей – свет, мебель и даже головка для душа.

Мне пришлось арендовать дабл, потому что синглов не было. Но мне на редкость повезло. Номер оказался на углу, с двумя окнами, поэтому я видела и стадион, и парк Гёэн одновременно. Я даже различала пол и цвет одежды тех, кто ходил по «Скай бридж», изящной кривой, очерчивающей внешнюю сторону стадиона. Лучшего места, чтобы любоваться стадионом, просто нет.

За те два часа, что Такуто отдыхал на кровати, я открыла пиво и погрузилась в созерцание крыши стадиона, которая меняла цвет и выражение по мере наступления сумерек. Я, можно сказать, стала единым целым, слилась с крышей. Меня не интересуют так называемые места силы, и кажется, у меня плохо с духовностью. Но от массивного, обтекаемого стадиона, построенного по проекту Захи Хадид для Токио, я ощутила некие особые вибрации. Пусть я не религиозна, но крыша собора, созданного Кэндзо Тангэ в районе Бункё, вызывает во мне ощущение священного. Точно так же и эта крыша наполняла меня особой, возвышенной и таинственной энергией. Как будто богиня обращалась к миру на новейшем, прекраснейшем языке. Я слышала ее речь и иногда отвечала.

Будет построено то, что должно быть построено. Так думала я.

Но это не значит, что будущее, в котором был построен стадион, существовало с вероятностью в сто процентов. Примерно через три года после победы на конкурсе проекта Захи Хадид стали говорить, что от него скоро откажутся. Многие из мира архитектуры, не говоря уж о простых беспамятных обывателях, забыли об этом. Но я помню это так хорошо, словно это было вчера, и каждый раз напоминаю себе, что это нельзя забывать, что это нужно заучить. Волна критики, которая поднялась через несколько месяцев после сообщения о смете на триста миллиардов иен. Протесты. Бесплодное перекладывание вины.

Тогда я работала ассистенткой в нью-йоркском бюро и смотрела на всю шумиху вокруг стадиона так, словно это вообще меня не касалось. Главной проблемой проекта Захи была астрономическая смета, но еще считалось, что футуристический дизайн стадиона испортит вид на исторический парк Гёэн. Мы пересмеивались с коллегами: почему «будущее» становится проблемой, когда мы строим будущее? Ведь известно, что у японцев особые отношения со временем.

Судя по новостям из интернета, в которых японские культурные деятели и эксперты хором критиковали проект Захи, я сделала вывод, что у них недостаточно влияния, чтобы отменить итоги конкурса. Сколько бы абсолютно логичных аргументов они ни выдвигали – даже заявку на Олимпиаду и то протолкнули благодаря притянутым за уши доводам. Без проекта Захи заявка оказалась бы безуспешной, поэтому все разумные заявления вроде «отдали бы деньги на восстановление после землетрясения» или «зачем тратить деньги налогоплательщиков зря» безнадежно запоздали, и после начала работ оставалось только двигаться вперед. Вперед, на верную смерть, вперед, на верную славу. Другого пути не было.

Новый Национальный стадион будет построен по проекту Захи Хадид. Он станет реальностью. В нем, в наследии будущего, не будет ни малейшего изъяна. Потому что он ошеломительно прекрасен. И проект Захи выбрали только потому, что этот стадион красив, как ни один другой, красив, как никогда не был красив Токио, и именно той красотой, которой Токио недостает. Без него Токио будет неполон. Его построят, потому что будет построено то, что должно быть построено.

Однако проблема была куда серьезней, чем казалось моему оптимистичному взгляду. Через несколько лет после того, как я уволилась из нью-йоркского бюро и вернулась в Японию, чтобы открыть свое бюро, мне довелось услышать подробности от одного знакомого архитектора, который находился в центре событий. Этот уже пожилой архитектор, чьи консервативные и простые взгляды на архитектуру, казалось бы, совершенно не сочетались с высокой оценкой Захи Хадид, а истинные мотивы оставались загадкой (я читала его книги, но так и не поняла, что именно он хотел сказать). Если ему верить, проект Захи при всем уважении был почти что на грани провала. Как раз тогда, когда общественность начала бурно обсуждать запредельную смету и радикальный дизайн стадиона, появились анонимные разоблачения якобы от лица одного из членов жюри. Хотя имя не называлось, по манере изложения мой знакомый без труда догадался, о ком шла речь. Подозрения пали на сам процесс отбора победителя, и скандал быстро разошелся по всему архитектурному миру. В итоге было предложено внести серьезные изменения в проект Захи [2]. Новый вариант предполагал сокращение площади на тридцать процентов, отказ от раздвижной крыши и «Скай бридж», и все ради снижения затрат. Но получившийся дизайн не только явно проигрывал оригиналу, но и полностью губил фирменный, динамичный и органичный стиль Хадид.

– Да, возможно, я извращенец в душе, согласен. Но этот исправленный проект очень похож ну, на ту часть женщины. Как ни посмотри, крайне гротескный стадион. Нет, я не хочу сказать, что та часть женщины выглядит гротескно… – повторял пожилой архитектор, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы загладить неудачную реплику. – Смотрите, он как глазное яблоко, но и глазные яблоки могут быть гротескными, как ни крути, и учитывая, что открытие Олимпиады смотрело восемьсот миллионов человек, с точки зрения обычного дизайна… – И архитектор полностью сменил тему. Во время разговора он смотрел на мои руки, а не в глаза, но это не значило, что он говорил несерьезно. Я знала, что его внутренний цензор поднял тревогу, и поэтому ему было трудно смотреть собеседнику в глаза.

Хоть я и не могла ничего сказать – я не видела исправленный план, но если пожилой архитектор был прав, то новый проект был копией стадиона Эль-Джануб в Катаре, который критиковали за сходство с гигантской вульвой. В мутных желтых глазах архитектора я тут же увидела будущее. Пожилой архитектор повторял на все лады: «В любом случае это возможное будущее», намекая, будто он путешественник во времени, который перепробовал разные направления, увидел, что случилось, и вернулся.

– Макина-сан, вы человек будущего. Не забывайте уроки Захи. Строго соблюдайте бюджет и правильно используйте слова. Ошибки архитектуры не должны становиться ошибками будущего.

Когда ночь полностью разъела закат, весь стадион озарился фантастическим фиолетовым светом, который будто в одно мгновение перенес Токио на десятилетия вперед. Тот ностальгический город, который только недавно погружался в сумерки, теперь ушел в прошлое, совсем безвозвратно. Идея, которая зародилась в голове одной женщины, теперь воплотилась в реальность, и живые люди с живыми эмоциями и чувствами физически входили и выходили из здания. Я без устали смотрела на это зрелище, которое нельзя было назвать иначе, как чудом. Конструкция, словно наполненная жизнью и вот-вот готовая задвигаться, казалась гигантским живым существом, прошедшим собственную эволюцию, питаясь светом автомобилей и тесно стоящих вокруг высоток. Живое существо, самое красивое в мире, рожденное в Токио. В воображении всплыла сцена, как будто из научно-фантастического фильма, где это существо неторопливо блуждало по городу, свободно двигая полупрозрачной раздвижной крышей, как своими плавниками. У него есть воля, и его воля движет этим хаотическим городом. И это не просто метафора, как я вновь убедилась, а как раз то, чем должна быть архитектура. Архитектура должна направлять город и обязана указывать путь в будущее.

Должна… Обязана… Эти бетонно-твердые выражения воли и обязанности всплывают во мне, как пузыри. Должна… Обязана… Прочные балки и колонны, которые я воздвигаю, чтобы поддержать саму себя. Возможно, я постоянно выражаюсь подобным образом и оказываю давление не только на других, но и на себя из желания полностью изгнать из дома любую, даже малейшую, двусмысленность, как способную привести к обрушению. Возможно… лучше… Хрупкие, как песок, пока его не зальют цементом, эти слова вряд ли выдержат еще несколько десятков лет моей жизни. Пусть это всего лишь бесформенные слова – если не изгнать их полностью, то опора не обретет устойчивости. Она не простоит и секунды.

И тут я осознаю свои языковые привычки. Я почувствовала нечто, что нельзя игнорировать, и посмотрела в ту сторону. К северу от стадиона, словно удерживая баланс, пышно разросся сад, который отказывался становиться частью яркого ночного пейзажа. И когда внезапный порыв ветра качал ветви деревьев в нем, перед моими глазами возникло то, что должно – ответ на простое уравнение в голове. Из глубокой тьмы, как из глыбы, наконец встает башня.

Рука потянулась за карандашом. Частички грифеля оставляют следы на бумаге совершенно независимо от моей воли. Каждая несовершенная линия дрожит, будто желая что-то сказать. Впервые за весь день на бумаге всплывает нечто конкретное, не слово, но образ, форма. В то же время я осознаю одно условие, без которого проект башни не может существовать. Я поражена. Карандаш выскальзывает из рук, шею пронзает боль, словно удар тока. В голове раздается жуткий звон. Я зажмуриваюсь. Я цокаю языком. Как могло случиться, что нечто столь важное полностью выпало из моей памяти? Сколько лет я называю себя архитектором?

Башню во тьме нельзя рассматривать как изолированное здание. Необходимо учитывать общий вид на Синдзюку с высоты. Невозможно возвести башню, игнорируя гармонию с конструкцией стадиона. Иначе говоря, башня должна стать своего рода ответом стадиону Захи Хадид на юге. Только вместе они оба создадут завершенный городской пейзаж. Другими словами, если мне удастся понять, какой именно вопрос он задает башне, то правильный ответ проявится сам. Так проще представить. Стадион: беременное тело, которое ждет, пока разродится башней.

На столе копятся чертежи и наброски. Какой бы спроектировала башню Заха Хадид – башню, которая поведет город вперед, определит его будущее? Я задаюсь этим вопросом, пока делаю наброски килевидной арки стадиона. Но в первую очередь – должна ли эта башня быть построена? Нужна ли она городу? Нужна ли она миру?

Чувствует ли Сара Макина, что она должна быть построена?

Нет уж, если кто-то и должен ее построить, то это обязана быть Сара Макина. Насколько известно, только архитектор Сара Макина может найти ответ на вопрос Захи Хадид. Без Сары Макины башня станет ошибкой будущего… Должна… Обязана… Этим словам нет конца. Но я не вижу их исток. Должна… Обязана… Разве не кто-то вне Сары Макины пытается вложить эти слова в ее уста? Где граница между ее внутренней речью и словами, навязанными извне? Может быть, стены ее дома давно обрушились, и она теперь не защищена от ветра и дождя? А значит, их нужно срочно починить, прежде чем интерьер дома пропитается влагой и начнет гнить. Так где же тогда сердце Сары Макины?

Нет, так нельзя.

Я хватаюсь за виски – голова моя тяжелеет, переполненная словами. Внутри скребут, перекатываются, зудят пустые знаки катаканы, сбиваются в кучи, давят друг друга, теряя форму.

Башня, спроектированная человеком, у которого столько сомнений, обязательно рухнет. Я и никто иной обязана увидеть, что она должна быть построена. Она хочет, чтобы я ее построила. Поэтому я обязана ее построить. Пока я не обрету в этом уверенность, пока между словами и реальностью не встанет знак равенства, я обязана продолжать думать о «Симпати Тауэр Токио».

– Макина-сан!

Это башня зовет Сару Макину. Она уже знает ее имя.

■

Бедные, несчастные Homo Miserabilis.

Полное издание

Масаки Сэто

Предисловие к полному изданию

Со времени выхода первого издания «Бедных, несчастных Homo Miserabilis» прошло почти десять лет. Теперь я рад представить вам полное издание книги в новой и переработанной редакции с добавлением новой главы под названием «Вопросы и ответы» объемом более ста страниц. С момента первой публикации книга вызвала огромный отклик, намного превзошедший наши ожидания, и получила широкую поддержку среди людей разных возрастов и слоев общества. Я, автор книги, фелицитолог и один из Homo Felix, глубоко тронут крайней терпимостью японского народа, его высокой эмпатией и уважением к толерантности, а также внутренне присущей ему этнической способностью принимать совершенно иные ценности.

Сегодня благодаря широкой поддержке жителей Токио, Министерства охраны окружающей среды, Министерства юстиции и других государственных институций проект башни в Синдзюку-Гёэн наконец начинает воплощаться в реальность. Подготовка идет полным ходом, и завершение строительства намечено на 2030 год. Я с нетерпением жду того дня, когда Homo Miserabilis, ранее вынужденные жить в ужасающих условиях, смогут переселиться в чистую и светлую башню в самом сердце города. Я уверен, что этот проект станет важным шагом на пути международного признания и послужит примером новой социальной открытости для Японии, которую долго упрекали в недостаточном внимании к уязвимым и маргинализированным группам, а следовательно, мы сможем заслуженно заявить о себе как о стране – лидере социальной инклюзии, которой доверяет и которую уважает весь мир.

В то же время я отдаю себе отчет в том, что многие люди выступают против строительства башни. На протяжении многих дней мне приходится переживать из-за акций протеста, волн демонстраций и языка ненависти. На недавней встрече с жителями близлежащих районов прозвучало немало резких замечаний в мой адрес. Более того, в интернете мне и моим сторонникам угрожают убийством. Но я ни о чем не жалею, и меня не пугает мысль о смерти. Если моя смерть принесет счастье и радость огромному количеству людей, то я с радостью умру, но пока мне суждено жить, я намерен до конца выполнять свой долг как автор „Homo Miserabilis“. И потому, ради исполнения той миссии, которая на меня возложена, я твердо верю, что необходимо наладить диалог с каждым из тех, кто выступает против строительства башни. Так и родилась идея включить в новое издание раздел «Вопросы и ответы» как попытку честно и открыто ответить на все сомнения, критику и страхи, высказываемые читателями за эти десять лет.

Вопрос. Почему необходимо заменить термины «преступники» и «правонарушители» на Homo Miserabilis?

Вопрос. Почему мы должны сочувствовать тем, кто заслуживает наказания?

Вопрос. Не вызовет ли сочувствие преступникам пренебрежение чувствами жертв?

Вопрос. Если улучшить условия содержания осужденных, не приведет ли это к росту преступности?

Вопрос. Могут ли люди с трудной и несчастной судьбой стать счастливыми?

И т. п.

Я попытался ответить на эти и на многие другие – и конкретные, и абстрактные – вопросы с максимальной искренностью и осознанностью. Очень надеюсь, что ответы, предоставленные мной в этой книге, помогут хоть немного приблизить читателя к пониманию концепции Homo Miserabilis, и проект постройки башни не встретит дальнейших препятствий.

Однако мне также хотелось бы задать несколько вопросов вам, читателям, в частности, тем, кто до сих пор испытывает отвращение к преступникам и требует для них самого сурового наказания.

Вопрос. Почему вы – не «преступник»?

Вопрос. Вы никогда не совершали преступлений, потому что у вас выдающиеся моральные качества?

Вопрос. Или вы никогда не совершали преступлений, потому что у вас высокий уровень самоконтроля и умственного развития?

Честно говоря, я сам задаю себе эти вопросы на протяжении десятилетий.

Я уже говорил об этом не раз, но повторяю снова: ни вы, ни я не стали «преступниками» вовсе не потому, что мы наделены выдающимися моральными качествами, а потому, что мы с вами родились в таких условиях и такой среде, которые помогли выработаться этим выдающимся моральным качествам. Нас окружали взрослые, которые внушили нам убеждение в том, что счастливая жизнь возможна без нарушения закона, потому что они хвалили и поощряли нас за хорошие оценки в школе и за добрые дела. Тем самым они нас мотивировали: «Продолжай – ты на верном пути». И в этом подкреплении по мере повторения хороших поступков нас постепенно научили не сдаваться, не отворачиваться от будущего, а надеяться на него, даже сталкиваясь с жуткими трудностями или провалами. Человек, который осознанно трудится ради счастливого будущего, способен предсказать и последствия своих негативных поступков. Представление о будущем – полезная сдерживающая сила, которая не позволяет нам сойти с верного пути и удерживает от преступления. Только благодаря нашей привилегии счастья мы не стали преступниками и ведем чистую и безгрешную жизнь.

Однако вы можете и не подозревать, что многие люди рождены без такой привилегии. Они не получили положительного подкрепления своих хороших поступков и стали взрослыми, ощущая, что само их рождение – ошибка. У таких людей не сформирована «система вознаграждения» в головном мозге. Даже после совершения хороших поступков у них не выделяется дофамин, как у обычных людей, поэтому они несчастны. Их мировоззренческие предпосылки и восприятие реальности отличаются от ваших. Когда они пытаются представить счастливое будущее, они не знают, что такое «счастье». Без «счастья», которое нужно беречь, барьеры для совершения преступлений чудовищно низки. Им не хватает сил представить «счастье» других людей, и им трудно почувствовать себя виноватыми, когда они разрушают чужое «счастье». В подавляющем большинстве случаев те, кого мы сегодня называем преступниками и правонарушителями, – это вчерашние жертвы. Это несчастные люди, которые так и не смогли объяснить миру, что они – жертвы, и получить заботу и поддержку от других людей.

Разве не нечестно, не жестоко заставлять этих людей жить с нами, Homo Felix, в одном мире, и применять к ним одинаковые законы и правила?

Во второй главе этой книги приведено интервью с женщиной по имени А. На самом деле именно она вдохновила меня на концепцию Homo Miserabilis. В настоящий момент А. отбывает срок в женской тюрьме за кражу, незаконное проникновение в здание и мошенничество. Она родилась у соло-матери и подвергалась с ее стороны «неглекту»: у нее не было ни полноценного питания, ни одежды. В начальной школе она стала жертвой буллинга, потому что на протяжении лет носила одну и ту же одежду, вручную растягивая ткань. Однажды, набравшись смелости, она обратилась к классному руководителю, но услышала в ответ лишь упреки: «Почему ты всегда ходишь в одном и том же?», «Почему твоя мама не может тебе ничего купить?», «Ты что, не можешь ее об этом попросить?». Никто даже не попытался ее выслушать.

В средней школе, куда ей удалось поступить, она сблизилась с неблагополучной компанией, а вскоре начала встречаться с мужчиной старше ее на пятнадцать лет. В четырнадцать лет она узнала, что забеременела от него. Как только А. рассказала ему о беременности, он исчез без следа. А. не собиралась рожать: мысль о том, что она, школьница, должна родить и воспитывать ребенка, казалась ей невозможной, и она отчаянно не хотела, чтобы ее ребенок испытал ту же боль, что и она. Поэтому четырнадцатилетняя А., несмотря на упреки матери, все же уговорила ее дать денег на аборт и в одиночку отправилась в клинику. Однако из-за отсутствия подписи отца в форме согласия на аборт ей отказали. Хотя А. не давала согласия на беременность, согласие отца на ее прерывание необходимо. Она обошла множество клиник и больниц в Токио, но везде ей говорили одно и то же, что без него аборт невозможен. На тот момент у нее просто не было ни слов, ни возможности объяснить врачам, насколько тяжелая у нее ситуация.

Когда в двадцать третьей по счету клинике ей снова отказали, А. окончательно потеряла надежду и стала думать о самоубийстве. Однако она не смогла решиться свести счеты с жизнью и вскоре после пятнадцатилетия родила мальчика прямо в ванной у себя дома.

А. не имела средств прокормить ребенка. Поскольку она еще не закончила среднюю школу, устроиться на подработку не могла, и, чтобы выжить, ей приходилось каждый день воровать из супермаркетов детское питание, молоко и еду. Позже, набравшись опыта, она начала «работать» с уличными приятелями и продавала сворованное онлайн, чтобы зарабатывать на жизнь. Она не ощущала вины. Напротив, она испытывала почти удовлетворение оттого, что мстит обществу, которое унижало и отвергало ее.

А. говорила, что больше всего ей хотелось, чтобы ее сын носил хорошую одежду. Она мечтала наряжать его в дорогие брендовые вещи, за которые ему нигде не будет стыдно, чтобы он мог ходить по улицам с гордо поднятой головой и радоваться тому, что родился у такой матери. Именно так она рассуждала.

Когда я встретился с А., она сказала следующее:

– Да, я действительно нарушила закон. Мне жалко тех, кому я причинила вред. Но разве только я сделала себя «преступницей»? Можно ли называть таких, как я, преступниками? Я никак не могу свыкнуться с тем образом, который сопровождает это слово – «преступник». Это как если бы меня насильно заставляли носить чужую мужскую одежду. Пусть это смешно, но меня по-настоящему ранит, когда меня называют преступницей. Я просто не чувствую, что здесь стоит знак равенства между словом и реальностью.

Я подумал, что А. абсолютно права.

Точка зрения, согласно которой люди становятся преступниками из-за слабости воли или дефектов характера, давно уже признана ненаучной. Между словами и реальностью существует огромный разрыв. Я считаю, что люди, которые возомнили себя лучше других и отвергают всех преступников сразу, на самом деле куда более грешны и слепы, чем «преступники». Если вы действительно обладаете самоконтролем, высоким интеллектом и выдающимися моральными качествами, то вы должны и уважать тех, кто родился в других условиях, и испытывать к ним искреннее сострадание. Разве не в этом обязанность Homo Felix – счастливого человека, родившегося с привилегией проявлять сочувствие к другим? К этому выводу я пришел, размышляя о человеческом счастье на протяжении трех десятков лет.

Всякая жизнь, появившаяся на этом свете, вне зависимости от ее истоков, одинаково священна. Я бы хотел, чтобы каждый мог сказать от всего сердца: «Как хорошо, что я родился». Это все, чего я желаю. Потому что каждый рожден, чтобы быть счастливым.

В заключение я вновь хочу выразить благодарность А. и всем Homo Miserabilis, упомянутым в этой книге. Также я хотел бы воспользоваться возможностью выразить признательность покойной Захе Хадид.

Заха Хадид была известна как «королева Unbuilt». „Unbuilt“ означает архитектурный проект, который так и не был воплощен. Так называют постройки, которые по каким-либо причинам остались только идеями на бумаге. Несмотря на выдающийся талант Захи Хадид, из-за невозможности реализовать ее авангардные идеи большинство ее ранних проектов так и остались Unbuilt. Многие помнят, что и ее проект Нового Национального стадиона в Гёэн тоже оказался под угрозой отмены из-за проблем с бюджетом. Было очевидно, что отказ от проекта Захи станет огромной потерей для Токио. Если бы его полностью отменили, облик города остался бы прежним, а мышление его жителей – застывшим и окаменевшим. Если мы будем отклонять красивые идеи по простым причинам, мы отнимем у молодых поколений способность воображать будущее. Глядя на ее замечательный проект, невозможно представить, чтобы его заменили на «план Б», даже несмотря на астрономические траты. Тем не менее тогда я с тревогой следил за развитием событий. И вот, зимой 2016 года слухи об отмене полностью исчезли, и началось строительство стадиона по проекту Захи. Именно тогда я познакомился с А. и впервые задумался о концепции Homo Miserabilis.

Но какая бы блестящая идея ни возникла в голове – воплотить ее в реальность совсем непросто. Это был урок, полученный мной от Захи Хадид.

Чтобы изменить предвзятость и дискриминацию по отношению к «преступникам», я должен был начать с языка. Чтобы придать этой ужасной идее зримую форму и убедить в этом общество, мне нужно было преодолеть множество преград. Даже если бы мне повезло изложить идею в форме книги, она таит в себе большой риск в зависимости от того, как я ее представлю и как она будет воспринята читателями. Если читатели не поймут, что в основе лежит стремление к равенству, и воспримут мою идею только как оправдание «преступников», то это может глубоко обидеть жертв. Если начнется травля в интернете, я рискую потерять работу в университете. Когда я делился идеей публикации с коллегами, они отговаривали меня: «Рисков слишком много, лучше отказаться». Идея, которая в случае успеха могла бы изменить общество к лучшему, осталась бы только в моей голове. Тогда у меня не нашлось храбрости сделать шаг вперед. Время было крайне тяжелое. Я осознал свою слабость и вынужденно отказался от написания книги.

И вот однажды настал тот самый день. Лежа на кровати в доме в Сэндагая, я увидел очень реалистичный сон. Осужденные, которые отбывали наказание, переезжали в роскошный небоскреб в центре города и жили там, как в раю на земле. В одном из самых красивых, самых роскошных, самых зеленых мест Токио. Они наслаждались самим фактом своего рождения, без наказаний, без принудительного раскаяния. В этой чистой обстановке я вел с ними бестолковые разговоры и чувствовал абсолютное спокойствие, пока не проснулся от громкого гула и колебания. Перед глазами все еще стояли эти прекрасные образы счастливых людей, и я стал думать, что гул, который меня разбудил, – это было откровение.

Словно ведомый голосом Богини, я встал с кровати, вышел на улицу и направился в сторону гула. Оказалось, заливали бетон на стройке нового Национального стадиона. С этим гулом бетон из огромного насоса заливался в основание арены. С этим гулом рождалось невиданное будущее. То было религиозное благовестие, которое я не забуду до самого конца. С тех пор каждое утро я стал ходить смотреть на строительство. Я наблюдал, как передовой проект, разрушающий привычные нормы, становится реальностью, шаг за шагом приближаясь к завершению. Наблюдая за этим чудом, я понял, что во мне снова воскресла мечта воплотить идею в реальность. Тем, что я не утратил страсть к письму и довел эту книгу до конца, я обязан великому архитектору Захе Хадид. Без постройки Национального стадиона не было бы и этой книги. Заха научила меня, что, несмотря на все преграды, на все риски, на насмешки и сомнения других, важно продолжать верить и стремиться к тому будущему, которое ты считаешь по-настоящему прекрасным.

Лето 2026 года,

в доме автора в Сэндагая.

■

Все это настолько реально, что даже не хочется сказать, что это сон, но когда я вспоминаю обстоятельства случившегося, проще всего принять, что это действительно сон, ведь все так сходится, поэтому я решаю, что это яркий и реальный сон, и когда просыпаюсь от него, думаю: а что же это было?

В этот раз меня разбудил женский голос. Она говорила с тем, кого тут не было.

Да. Ага. Но. Правда? Все же… Точно?

Тихий голос, достаточно сдавленный, чтобы не разбудить, и в то же время живой и осязаемый вернул меня в эту реальность. А. Вздох. Да. Покашливание. Вроде горький смешок. Глоток напитка. Едва слышный выдох после глотка. Алюминиевая банка сминается, падает в пластиковый мусорный пакет, прикрепленный к ящику. Все эти самые разные звуки человеческого существования, совершенно разные по текстуре, постепенно превращают яркие, реальные остатки сна в призрачные. Все призрачное приятно. Даже хочется жить, только когда все призрачно. Почему люди так легко принимают четкие границы – две тысячи какой-то год, седьмой месяц, восемь часов, двадцать два года, двадцать три раза, ведь нельзя же доказать, существует ли то, что ими измеряется. Я хочу полностью забыть, какой сейчас день летних каникул, сколько дней осталось до нового семестра, через сколько минут наступит закат – и просто лежать на пляже, пока светит солнце, а когда оно зайдет – то под светодиодной лампой, – и бесконечно играть, сгребать песок и выстраивать из него замки так, будто завтра никогда не наступит. Волны смоют этот замок, как только я его дострою, поэтому можно его не достраивать; тут нет таких понятий, как заключение, конец, старость, результат – только бесконечная череда моментов, в которые я строю замки из песка. Почему дети, которые оказываются среди песка, например в песочнице на детской площадке, всегда что-то строят? Может быть, архитектура существует уже в наших генах? Может, мы все с самого рождения – архитекторы?

Кроме ее голоса, я слышу, как карандаш шуршит по бумаге. Шуршание значит, что женщина, профессиональный архитектор (неважно, с самого рождения или нет), рисует в скетчбуке. Женщина-архитектор работает в гостинице над проектом новой тюрьмы, которую построят в Синдзюку-Гёэн. Она сказала, что на протяжении недели, с конца июля до начала августа, она сосредоточит все силы на проекте башни и будет работать в гостинице недалеко от парка Гёэн.

– Прежде всего мы решим, хотим ли участвовать в этом конкурсе или нет. Иначе надо придумать убедительное объяснение для сотрудников. Для нашего скромного бюро это честь. Поскольку это революционный проект, то само участие привлечет внимание к нам и в Японии, и из-за рубежа. Даже если мы не победим, сами проекты будут иметь огромную ценность. Без убедительного объяснения для сотрудников, почему мы упустили эту возможность, я не смогу называть себя хорошим начальником «Сара Макина Аркитектс». Кроме того, пока я в гостинице, то хотела бы спокойно переосмыслить свою жизнь, просто посмотреть на саму себя со стороны. Без этого я не должна браться за столь серьезные дела вроде больших конструкторских проектов. Хотя я не знаю, что значит «смотреть на саму себя со стороны», я даже не знаю, где находится это «себя», потому что никогда его не видела, но я знаю, что сейчас нахожусь на этом этапе. После сорока, наверное, уже поздно – либо я просто сдамся, либо включится гипертрофированный инстинкт самосохранения, который помешает трезво оценивать ситуацию. Или, наоборот, останется только трезвость. А ведь между трезвостью и правильностью нет никакой прямой связи.

Ее манера говорить «должна», «не следует» буквально врезается мне в память. Я никогда не встречал никого – за исключением матери, – в кого обязанности и запреты буквально въелись до мозга костей. Когда женщина-архитектор говорит «должна», она приводит основания, которым верит, и неважно, верят ли в них ее собеседники. Я сам только после нашего знакомства узнал, что бессмысленные вещи могут иметь огромное значение, если говорящий всецело в них верит.

Моя мать вела себя иначе. Впадая в сентиментальное настроение, она часто повторяла: «Тебе не следовало рождаться», «Я должна была сделать аборт», «Я заслуживаю жалости». Она также приводила причины. Она говорила, что у меня было двадцать три возможности не появиться на свет. Если бы хотя бы одна из этих двадцати трех возможностей воплотилась, я бы не родился. Но мне казалось нелепым, что эти двадцать три возможности – достаточный повод, чтобы я заслуживал жалости. Более того, я не думал, что мать сама верила в свои слова. Она говорила, как продавец, чьи заученные ремарки выдают сомнение в качестве продаваемого товара. «Твой отец – мусор как мужчина», – говорила она со злостью и слезами. Я всегда еле удерживался от того, чтобы засмеяться над всей искусственностью этой характеристики, потому что «мусор» и «мужчина» не увязывались в уме матери, и я не думаю, что она так считала. Я искал этимологию слова «мусор», «гоми», на смартфоне и нашел, что оно происходит от слова «коноха», «листва», и с тех пор я думал об отце как о листе, я представлял, как он распускается из почки, качается на листьях, вянет осенью и падает на землю.

Не знаю, может, у меня плохое или, наоборот, слишком хорошее зрение, но многие вещи в мире кажутся мне чрезмерно интересными. Вот человек – он учится ходить, учится говорить, учится зарабатывать деньги – и все это так интересно, что вызывает непрошеную улыбку. Может быть, я до сих пор не привык к людям, которые ведут себя как люди. И может, мне повезло, что мой отец был мусором или листом на дереве, и, хотя я плохо разбираюсь в вероятностях, потому что в школе мне не нравилась математика, само собой проще думать, что я «чудом выжил после двадцати трех покушений», чем что «двадцать три раза меня не смогли абортировать». Нормально, когда у тех, кто рожал, и у тех, кто родился, не совпадают мнения, но те шутки, которые смешат меня, не рассмешат ее, и наоборот. Мы вроде бы принадлежим к одному роду людскому, но при этом абсолютно разные. С матерью мы не сходимся характерами ни в чем. Но вкус в одежде у нас неплохой.

Женщина-архитектор продолжает:

– AI-built уже предложил мне «поискать себя». Мне об этом уже говорили сотню раз, но я все игнорировала. ИИ на самом деле не заботится о моей жизни. Обычно этот момент «поисков себя» случается, если выйти замуж, сменить работу, серьезно заболеть, испытать крупный провал, но я все это время живу без необходимости в этих поисках. Я делала то, что люблю, думала только о математике, физике, архитектуре, и вот теперь я незаметно стала успешной незамужней тридцатисемилетней женщиной. Мое зрение упало на пять десятых пункта, но оно все равно лучше, чем у средней женщины моих лет. Правда в том, что я не испытываю нужды «искать себя». Мне все равно. Какая вообще разница? Я делаю это потому, что мне нужен «исторический факт» – мол, «я занялась поисками себя перед тем, как решить поучаствовать в важном конкурсе, который стал крупным этапом в моей карьере» – исторический факт, на который я могу оглядываться, от которого я могу вести отсчет. Чтобы это был перелом, как у Кэнго Кумы с его древесиной. Вдруг кто-то когда-нибудь станет писать мою биографию.

Она начала радостно, затем вдруг заволновалась.

– Что ты, интересно, думаешь о женщине-архитекторе перед собой? – спросила она. В моих ушах эти слова всегда сопровождаются щелчком закрывающейся двери.

– Хочет ли эта женщина-архитектор, чтобы кто-то написал ее биографию? – отвечаю я вопросом на вопрос и ищу ключ.

Это случилось неделю назад.

Она много говорит даже в трезвом состоянии, но когда она пьяна, то говорит так много, что это беспокоит тех, кто ее слушал. Она будто свято верит, что дом, в котором она живет, выстроен из слов и любое переживание можно объяснить при помощи языка. Как будто она силой воли выбросила пыльный вариант «оставить недосказанность» и теперь ежедневно натирает весь дом мастикой. А затем она внезапно спохватывается, что сказала лишнее, и замолкает, словно каменная глыба. Возможно, именно эта пропасть между самоуверенностью и осторожностью притягивает к ней людей со страшной силой. А я чувствителен к любой страшной силе, поэтому мне нужно быть осторожным, чтобы просто не принять ее очарование за очарование.

После двух часов под прохладным кондиционером тяжесть в голове проходит. Больше не тошнит. Все хорошо, если как следует поспать. Здоровое тело – само по себе богатство. Конечно, объективно я попадаю в категорию «молодых людей с низким уровнем образования и невысокими доходами», но если здоровье конвертировать в деньги, то я богат. Я не простужаюсь, я редко падаю духом. Я могу двигаться с утра до ночи, ни разу не перекусив. Благодаря здоровому телу, уходу за кожей и привычке улыбаться, большинство и не подумает, что я – жалкий работник на неполный день без дохода. Они не будут меня жалеть. Особенно если я надену одежду, купленную по внутренней скидке компании, и буду хорошо держаться. Наверное, меня считают вполне обеспеченным и красивым молодым человеком, у которого есть почти все и которого ждет блестящее будущее.

Однако я не люблю врать. Я пробовал врать несколько раз и уже освоил искусство лжи, но когда ложь становится гладкой, я не могу понять, вру я или говорю правду. Я бросил лгать, когда понял, что это не стоит напряжения душевных сил. К тому же я узнал от покупателей, которые приходят в магазин, что из-за лжи даже самая отличная одежда мгновенно будет выглядеть дешево. Поэтому, когда меня спрашивают, где я живу, я отвечаю – однушка в Адати за пятьдесят пять тысяч иен. Я указываю сумму аренды, даже если меня не спрашивают. Наверное, люди думают, что я лжец, обманщик, преступник, потому что я выгляжу так, веду себя так, живу так и ношу одежду люксовых брендов. Меняют ли они мнение, когда слышат сумму, – совсем неважно. Женщина-архитектор, например, не поменяла. Она только сказала: «Почему бы тебе не найти квартиру получше? Я оплачу аренду». – «Спасибо, не нужно». Я сам выбрал эту квартиру. Ветхую деревянную развалюху, где каждый раз, когда случается землетрясение, думаешь, что вот-вот умрешь.

Когда я смотрю на ее спину, я думаю о матери. Я пытаюсь не думать о ней каждый раз, когда ее вижу, но моя воля слабеет после пробуждения. Женщина-архитектор и мать не похожи ни лицом, ни фигурой, ни внешностью. Даже одежда у них отличается по цене раз в десять. У них нет ничего общего, кроме возраста (если верить «Википедии»). Она выглядит блистательно и успешно – так, будто вбила в поиск «успешный архитектор», просмотрела все картинки и с тех пор стрижется и выбирает одежду в соответствии с ними. Впрочем, я считаю, что спина от плеч и до талии одинакова у всех женщин, вне зависимости от того, успешны они или нет. От их спин исходит одинаковая аура. Аура нехватки. Страстное желание. Постоянное желание победить. Если она провалилась, то хочет добиться успеха, а если она успешна, она хочет большего успеха. Я сравниваю спину матери с ее чуть сутулой спиной и вдруг замечаю, что у нее в ушах нет наушников. То есть те слова, которые я принял за телефонный разговор, на самом деле ее монолог, и мне начинает казаться, будто я подслушиваю что-то, чего не должен. Я зову ее: «Сара!» и спрашиваю, что случилось.

Она отвечает не сразу, но продолжает двигать карандашом. Если она рисует что-то, связанное с башней, то, наверное, я сейчас слышу исторические звуки. Звуки перемен, которые через несколько лет полностью трансформируют ландшафт Токио.

Наконец ее рука останавливается. Она плавно поворачивается, как в замедленной съемке, где продюсирование доведено до предела.

– Все хорошо?

– Я видел сон, – говорю я.

– Хороший?

– Про Олимпиаду. – Но я не говорю, что видел в нем мать. – Нехороший сон. Ненавижу Олимпиаду 2020 года.

– Не стоит. Я участвовала в олимпиадах.

– Правда? Серьезно? – Я даже удивленно поднимаюсь с кровати. – Спорт?

– Правда. У меня была бронзовая медаль олимпиады по математике в средней школе.

– А… Ты про эту. Но это же круто, нет? Математика мне дается хуже всего.

– Но это не «женская» категория. В женской я получила бы золото. Я просто бы всех обыграла. Хочешь узнать, почему я проиграла?

Даже если бы я сказал «не особо», я знаю, что она все равно расскажет.

– Да, конечно.

– Я проиграла не потому, что была хуже, чем мальчики. Просто необходимость доказывать, что я имею право участвовать в общей олимпиаде, а не только «женской», высосала мой мозг и убила время. Это не значит, что я не умею проигрывать. Мне нужно было научиться использовать язык, а не формулы, чтобы убедить взрослых. А этого ведь слишком много для четырнадцатилетней девушки, которая любит математику. Язык для мужчин, язык для женщин. Не слишком ли много для моего возраста? Даже в общей олимпиаде я не могла сосредоточиться на формулах, потому что все только поливали меня словами: «Ого, ты девушка», «Жаль, что ты девушка», «Ты крутая, хоть ты и девушка», «Ты слишком дерзкая для девушки». Понимаешь? Мое правое и левое полушария ссорятся, как супруги, которые прожили вместе всю жизнь. Я не хочу спрашивать, что важнее: золотая медаль среди девочек или бронза среди мальчиков. Я двадцать три года задаюсь этим вопросом, и у меня есть ответ, но по нынешним правилам никто, кроме правополушарных феминисток, не имеет права на него отвечать, поэтому я не могу высказывать свое мнение.

Она остановилась, но я подумал, что она не все сказала, поэтому спросил:

– Тогда другой вопрос. Почему «девушка-математик» стала архитектором?

– Однажды она просто потеряла способность заниматься математикой, – говорит она, будто рассказывает сказку. – С ней случилось нечто неожиданное, как со спортсменом, который получил травму в результате несчастного случая. Я была все еще лучше, чем все, но больше не могла соревноваться. Я стала архитектором, потому что… хотела справиться со своим стремлением к контролю.

– Стремлением к контролю?

– Как стремление к контролю связано с архитектурой? Не спрашивай. – И бывшая девушка-математик мотает головой. – Я ненавижу в поколении ИИ то, что они не могут дать ответ без того, чтобы не переспросить. Я не ИИ. Ты должен сначала научиться делать предположения и интерпретировать. Ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься как человек. Именно потому, что я многого от тебя ожидаю, я должна четко сказать: я не принимаю правильные ответы без промежуточных вычислений. Знаю, некоторые так делают. Но не я. Потому что нельзя поощрять успех, который, возможно, был случайным. Нельзя допускать победы без воспроизводимости.

Я пытаюсь уложить в голове ее слова, но быстро устаю и сдаюсь. Затем возвращаюсь к теме:

– Я не имею ничего против математических олимпиад. Я ненавижу ту спортивную Олимпиаду 2020 года. Если бы не она, многие бы жили.

– Ты разве не старомоден для своего возраста? Я не хочу говорить о политике. Особенно со смазливыми юношами.

– Почему? Можешь не отвечать.

– В конфликте двух мнений красивое быстро перестает казаться красивым. – Она прямо посмотрела на меня. Но я не могу понять, серьезна она или нет. – Конечно, я думаю, что она была не нужна. Я бы отменила ее целиком или хотя бы отложила на год. Пусть они бы пошли на компромисс – дали бы сначала вакцину пожилым, вместо того чтобы действовать так решительно. Но что сделано, то сделано. Ты еще молод. Тебе нужно забыть досадное прошлое. Забвение – первый шаг к миру. Если не можешь забыть, то хотя бы притворись.

Она говорит это как старшая, точнее, как человек, который искал в интернете слово «старшая», и достает новую банку пива из холодильника. Она осушает половину одним глотком, садится на кровать, которой еще не пользовалась, кладет ноутбук на колени и откидывается, чтобы начать печатать.

– Я не забуду, – бормочу я.

– Ты еще действительно молод, – проговаривает она, как про себя. – Разговаривая с тобой, я понимаю, что старею, и это меня успокаивает. У меня, как и у всех остальных, время… время действительно течет. Да, даже если его не видно, время действительно существует… Люди с течением времени забывают, ты тоже забудешь… Не переживай… Ты забудешь, что когда-то в мире были только мужчины и женщины, что люди работали с понедельника по пятницу, что преступников называли преступниками и наказывали… Знаешь, в чем заключается истинная цель современной Олимпиады?

– Истинная цель?

– А все забыли. Изначально было не спортивное мероприятие и не демонстрация физической способности. И ее придумали, не чтобы компании зарабатывали на рекламе и не чтобы пестовать в гражданах национализм.

– Впервые слышу. А для чего тогда?

– Для достижения мира между людьми и человеческого достоинства. Спорт – средство для достижения этой цели. Красиво, правда?

Мир между людьми, человеческое достоинство.

Я не представляю, как физический акт спорта поможет воплощению таких абстрактных понятий. Скорее, интуиция подсказывает мне, что между соревнованием за цвет медали и миром стоит непреодолимая преграда. Если бы я мог поговорить с человеком, который давным-давно придумал Олимпийские игры, у нас не нашлось бы общих тем для разговора. Если у нас нет одинаковых представлений о том, что такое спорт и что такое мир между людьми, мы не сможем вести беседу.

– Да, это правда. Никто не помнит.

Внезапно охваченный любопытством, я беру с тумбочки смартфон и набираю «спорт этимология».

AI-built: [Латинское слово deportare является источником этого термина. Deportare означает «увозить», «перевозить». Со временем это значение расширилось, включив в себя «освобождение от обязанностей» как форму ментального перехода, а также «отстранение от повседневных дел», таких как работа и домашние обязанности. В конечном итоге слово стало означать отдых и развлечение.]

Я вижу быстрый ответ и встаю с кровати, на которой провел два предыдущих часа. На столике, за которым только что сидела женщина-архитектор, высится гора листов, вырванных из скетчбука. Даже человеку, который ничего не смыслит в искусстве, ясно, что это профессиональные рисунки, выполненные с точностью и детальностью. Однако в противовес аккуратности линий, башнеобразное сооружение, образованное ими, полностью игнорирует законы физики. Эксцентричность воображения женщины-архитектора вызывает у меня ощущение, будто мы совершенно разные, несмотря на то что мы люди. Разница между нашими взглядами и мировоззрением, вероятно, такая же, как между античной Олимпиадой и современной. Интересно, как мы с ней до сих пор разговариваем – хотя, может быть, только мне одному.

Я заглянул в экран ее ноутбука.

В глаза бросились буквы

«Симпати Тауэр Токио».

Под заголовком «Конкурс проектов башни „Симпати Тауэр Токио“ (предварительное название, окончательный вариант будет определен голосованием после завершения строительства)» стоит подпись «Экспертный комитет плана конструкции пенитенциарного окружения нового типа». Я попытался разобрать эти плотные буквы, но голова закружилась от жары. Внизу экрана снова и снова всплывали уведомления с названием: «О конкурсе С-Т-Т».

– Макина-сан, вы будете строить эту Сим-, – чуть не сказал я и посмотрел на знаки катаканы, но вдруг исправился: – «Токё-то додзё-то». – Как будто я на миг превратился в синхронного переводчика.

– Что?

– То-кё-то-до-дзё-то, – четко произнес я. Я не мог придумать нормального перевода.

– Ты так ее назвал?

– Да.

– Прямо здесь, прямо сейчас?

– Да, прямо здесь. Название еще не утверждено, да? В «Твиттере» ее называют «Гёэн-тауэр». Или «Башня Синдзюку». И «Башня Miserabilis».

– В офисе документы появились на прошлой неделе, я сама недавно узнала. И все еще кажется неофициальным. Хотя, возможно, все уже решено в кулуарах.

– Отстой. Полный отстой. Даже говорить противно, – честно сказал я.

– Правда? Ты думаешь, что «Симпати Тауэр Токио» – это отстой? Или ты так сказал, потому что я родилась в годы Сёва и у меня ни вайба, ни актуалки, ни эмпатии?

– Правда. Отстойнее названия нет. В стиле Масаки Сэто.

– Скорее в твоем. – Она легко коснулась моего локтя. – Такуто, а почему ты добавил тут «-то». Не «Токё-додзё-то», а «Токё-то-додзё-то».

– Почему? Не знаю. Просто. Само вырвалось.

– Само вырвалось? Не знаешь? Как это? Не могу поверить.

Она отвела взгляд и с пугающей серьезностью посмотрела в окно. Как будто там появилось что-то злобное, что нельзя было упускать ни на секунду.

– Слушай, я только недавно весь день размышляла над названием этой башни. Я бы назвала ее «Токё-додзё-то», а вот до «Токё-то-додзё-то» не додумалась. Почему тебе это пришло на ум буквально за секунду? Может быть, ты рэпер, который выдумывает рифмы и панчи на ходу? Где ты учил японский? Понимаешь, между «Токё-додзё-то» и «Токё-то-додзё-то» разница как между небом и землей. Нет, даже не между небом и землей – между небом и кучей асбеста.

Она быстро напечатала на компьютере рядом слова «Токё-додзё-то» и «Токё-то-додзё-то». Кажется, ее впечатлила эта неожиданная мысль или, может, мое случайное озарение.

– Смотри. «Токё-то-додзё-то». Звучит красиво, выглядит симметрично, рифмуется, достаточно серьезно и строго для тюрьмы. Если бы так называли Вавилонскую башню, она бы не рухнула. «Симпати» что-то там даже сравниться с ней не может. Это хлипкие, недостаточно стойкие слова. Даже Homo Miserabilis не смогут там жить. По крайней мере, я не смогла бы.

– Но ты говоришь о названии. А оно же просто нематериально. Как оно связано с конструкцией здания?

– Ты серьезно? – Она с любопытством посмотрела на меня. – Да, название нематериально, но это слово, а все в реальности начинается со слов. Это так. Миром правят не те, у кого хорошо с математикой или физикой, а те, кто хорошо управляется со словами. И меня это ужасно ранит. А тебя? Это ведь куда серьезней, чем кажется. Как разница между душем с обычной насадкой и насадкой с беспрецедентно ультрамелкими пузырьками. Бесчувственному человеку все равно, каков диаметр пузыря: 0,3 или 0,000001 миллиметра. Но, если ты будешь принимать душ под ультрамелкими пузырьками, через год гигиена кожи точно улучшится.

– Не уверен, потому что если слишком часто мыть поры, то естественный кожный барьер перестанет выполнять свою функцию, – сказал я, как эксперт по уходу за кожей.

Вообще я довольно придирчиво отношусь к порам. Я не много знаю о гигиене, но уверен, что качество ухода за порами непосредственно связано с количеством жалости, которое вы получите на протяжении жизни. Я абсолютно уверен, потому что много страдал из-за этого.

Я собирался сказать ей об этом, но она придумала очередное идеальное сравнение.

– Это очень смелое название, – сказал я. – Я представляю что-то вульгарное и для очень богатых, вроде «Трамп Тауэр». Мне кажется, ее все будут называть просто тюрьмой.

– Может, скоро и слово «тюрьма» станет дискриминационным и мы не сможем им пользоваться. «Тюрьма» – это некрасиво.

– «Тюрьма» – это дискриминация? А как тогда будут называть тюремщиков?

– М-м-м… Работник места заключения? Ну, прямо говоря… Башня… сотрудники башни… Симпати… Симпаты. Miserabilis… Менеджеры места содержания Homo Miserabilis. Менеджеры по содержанию… Саппорты… Мейты… Тьюторы Miserabilis…

Женщина-архитектор что-то громко бормочет под нос и, перелистнув страницы, принимается писать на последней странице. «Менеджер-мейт». «Симпат». «Тьютор Miserabilis». Ее наспех написанные буквы настолько беспорядочны и странны, что я не могу их разобрать и даже смеюсь. Они походят на абстракции, которые можно втридорога продать после смерти художницы. Но когда я присматриваюсь, то вижу, что эти случайные линии на странице, похожие на царапины от кошачьих когтей, – на самом деле знаки катаканы: «хомлесс, неглект, веган…» И тут у меня страшно заныло в груди. Я и раньше догадывался, что что-то не так, но теперь предчувствие превратилось в уверенность: у нее, кажется, невроз – или что-то подобное. Она живет не в доме, построенном из слов, а в тюрьме. В грязной тюрьме без окон и вентиляции. И за ее речью постоянно следят стражи. Она – заключенная.

Меня переполнило чувство, которое иначе, как жалостью, не назвать. Я не знаю, сочувствовал ли ее болезни или просто хотел хоть ненадолго остановить эти расползающиеся по бумаге знаки, но я непроизвольно – как тот, кто не может сдержать чих, – приобнял женщину-архитектора за спину и вырвал у нее из рук карандаш. Вместо холодной и мрачной тюрьмы, где обитает ее разум, я ощутил тепло и уют ее кожи, как какой-то норы, и в груди потеплело.

– Есть хочу. Может, перехватим по булочке?

– Да, пойдем.

Уже было восемь вечера, и ресторан на первом этаже был полон народу, но там царила тишина, как будто все хранили какую-то тайну. Только женщина-архитектор говорила и говорила с начала и до конца ужина, как будто отдувалась за всех. Она заказывала то булочки, то красное вино, даже сказала официанту: «Ты похож на моего кузена, который в детстве умер от рака» – и заказывала еще больше булочек, постоянно смеялась над своими историями, говорила и говорила, не останавливаясь. Она рассказывала и об успехах, и о провалах с одинаковой живостью и яркостью. Истории об архитектурных удачах, которые нельзя было понять без подробных пояснений, истории из того времени, когда она работала ассистенткой в Нью-Йорке, истории о бывших, все без малейших комментариев. Кажется, ей нравилось, что она полностью контролировала разговор и последовательность тем, причем настолько, что даже прерывать ее вопросом: «Что это значит?» я не мог. А может, ей нравилось, что я ее приобнял. Хотелось бы верить в это, но, наверное, так я все слишком упрощал. Если бы передо мной была ровесница, еще куда ни шло, но ей тридцать семь, она зрелая женщина, и вряд ли ей могло так вскружить голову, что ее приобнял симпатичный парень помладше. Наверное, правильнее считать, что ее хорошее настроение было просто следствием вина и ужина.

– Я бы построила «Токё-то додзё-то».

Женщина-архитектор быстро сменила тему, упрямо макая хлеб в соус из сливочного масла для пасты. Только для меня «быстро» – для нее это был мягкий и последовательный переход.

– Но мне не нравится слово «симпати». Японцы, кажется, вообще разучились думать. Хотя… это звучит слишком националистически. Может, не стоит делать этих заявлений. Но я вижу будущее… Будущее, в котором японцы забудут японский язык и перестанут быть японцами. Подадут ли эти булочки к завтраку, как думаешь? Ну, я о «бывших японцах». Это не дискриминация? Хм, к кому нужно обратиться, чтобы изменить название башни? Продвинуть идею Масаки Сэто? А в соусе не только оливковое масло? Или мне самой уйти в политики? Смогу ли я им быть? Знаешь, я не могу избавиться от воспоминания, в котором на летних каникулах болтаю с мертвым кузеном, и мы строим на пляже замки. Он знал, что не вырастет.

– М-м-м. Во-первых, если ты хочешь в политику, то знай, что любому политику нужно поучиться у Сары двусмысленным формулировкам, которые можно понимать и так и эдак. – Я не могу ответить на все ее вопросы, поэтому выбираю два. – А во‑вторых, если дело только в названии башни, зачем становиться политиком? Достаточно просто выиграть конкурс, разве нет?

– Нет, почему? Победитель конкурса не вправе менять имя.

– Это не совсем так. Если ты победишь в конкурсе и башня будет построена по твоему проекту, то тебе придется дать множество интервью. Будет и пресс-конференция. И там можно вместо «Симпати Тауэр Токио» постоянно называть башню «Токё-то додзё-то». Необязательно прямо подчеркивать, можно просто вкидывать слова: «Важный концепт плана „Токё-то додзё-то“, которым стоит поделиться…» или «Мои ожидания от „Токё-то додзё-то“ таковы…», а если кто-то спросит: «Сара, но это же Симпати…», то ты можешь просто сказать: «Да, вкратце я называю ее Токё-то додзё-то», а еще в своем обычном стиле парировать: «Ага, вы о „Токё-то додзё-то“? Ведь разницы никакой» и так немножко фыркнуть еще, как ты всегда делаешь, мол, а вы долго еще будете цепляться за английский или японский, за эти small things в нашем глобальном обществе? Ведь важно симпатизировать искренне и от сердца – и все. Ну и если название «Токё-то додзё-то» удачнее, чем «Симпати Тауэр Токио», оно разойдется по всему миру, и люди станут использовать его, а про «Симпати» все забудут. Причем каждую ночь они будут забывать об официальном названии чуть больше, пока им не станет попросту неловко его произносить. А японцы, как известно, не выносят такого рода неловкости. В итоге все просто превратится в факт. Старое название забудут, как банкноту в две тысячи иен. Как будто его и не было. Так что сначала выиграй конкурс, а потом построй эту крутую башню – и дело в шляпе.

Я всерьез пытался дать ей дельный совет, но она расплакалась.

– Люблю твои шутки, – мучительно произнесла она. Из уголка ее рта вытекла ниточка слюны, смешанной с красным вином, похожая на кровь. – Я бы хотела, как ты, болтать легко и ни о чем. Твои слова похожи на плывущие облака. Где ты учил японский?

На ее голос обернулся мужчина за соседним столиком, и кажется, он узнал ее – архитектора Сару Макину. Он что-то шепнул своей спутнице, та тоже искоса посмотрела на нее. Точно, Сара Макина. Глаза спутницы округлились от удивления, она кивнула. Меня вдруг охватила тревога – что они обо мне думают? Я – молодой любовник Сары Макины? Сын? (Хотя для сына я, пожалуй, слишком взрослый.) Или бедный юноша, которого богатая дама взяла на содержание? Я попытался сосредоточиться на разговоре, но часть меня словно осталась за тем столиком, наблюдая со стороны.

Женщина-архитектор, разумеется, ничего не подозревала о моих метаниях и принялась за джелато с десертным вином. А пока она ела, ее взгляд скользил по мне, будто я был натурой для эскиза. Она вслух описывала каждую деталь моего тела, особо тщательно отметив форму черепа, ушей и ключиц. Те самые части, которые не разглядишь без зеркала. Закончив, она вдруг осудила себя:

– Я слишком часто пользовалась словом «красивый». У меня ничтожный вокабуляр. Я почти что бедная.

Потом она подозвала официанта, удивительно похожего на ее умершего от рака в детстве кузена, и расплатилась картой, которая выглядела чуть массивнее, чем те, что обычно носят с собой японцы. Я не стал ей говорить, что она действительно обеднела – на сумму этого ужина.

– Я хочу прогуляться у Национального стадиона. Такуто, ты со мной? – спросила она, и я пошел с ней. Мне стало тревожно отпускать ее одну, и, как я выяснил, не зря. Стоило нам выйти из отеля и увидеть огни стадиона, как она понеслась к ним, словно мотылек на свет, и чуть не оказалась прямо под машиной, поэтому пришлось крепко схватить ее за руку. Вряд ли дело было только в алкоголе. Я вдруг понял: кто-то должен поддерживать ее. Я хотел что-то сделать, хотел что-то изменить, но плелся за ней, и в ее силуэте снова видел спину своей матери и уже больше не понимал, за кем именно следую.

Когда мы оказались недалеко от стадиона, испускающего свет, мне вдруг пришло в голову, что, если бы тело человека излучало свет, можно было бы не беспокоиться о состоянии кожи. Я знал, что для женщины-архитектора и для людей из архитектурной сферы этот стадион много значил. Его спроектировала известный зарубежный архитектор. Смета вызвала скандал, ее критиковали даже после завершения строительства. Конечно, находились и те, кто хвалил новый стадион, но критики попадались чаще. Для одних он был религиозным благовестием, для других – сущим кошмаром. Для меня же это просто груда дорогого и бессмысленного бетона. Возможно, самое огромное здание, которое я когда-либо видел. Но одного взгляда достаточно. За ночь я его забуду. Если бы его подменили на «Токио Доум», я бы даже не заметил. Я равнодушен к нему так же, как некоторые абсолютно равнодушны к Олимпиаде, Паралимпиаде, чемпионату мира, «Кохаку ута гассэн» [3] или заседаниям парламента, ведь все это никак не влияет на жизнь. И меня даже не злило, сколько налогов было вбухано в этот стадион – я ведь плачу совсем немного налогов. Я привык к тому, что важные решения принимаются где-то далеко и без моего участия. С самого рождения все это принималось где-то далеко и меня никак не касалось.

Она шла, тыльной стороной ладони поглаживая стену стадиона и, как и в отеле, говорила сама с собой ровно в той же манере телефонного разговора. Обойдя полукруг, она удовлетворенно остановилась, развернулась, пошла обратно и, перейдя по пешеходному переходу, прикоснулась к скульптуре (на табличке было написано: «Масакадзу Хориути. Пять полукруглых колонн равного объема») и, прищурившись, принялась ее разглядывать. Скульптура, неустойчивая груда деталей, вот-вот готовая упасть, привела ее в чувство. Рассеянный взгляд стал резким, а бесцельная прогулка вдруг обрела цель и смысл, и она уверенной походкой прошла мимо легкоатлетической дорожки и крытого бассейна Токийского спортивного комплекса. Повернув направо на перекрестке, она внезапно низко, задумчиво спросила:

– Неужели свободных синглов больше нет? Тебе необязательно оставаться на ночь. Хотя, конечно, ты можешь. Делай как хочешь. Но сначала я хочу кое-что прояснить, перед тем как слова и реальность не начали расходиться. Без этого я просто распадусь на части. Ты знаешь, что с разницей в возрасте и доходах между мной и тобой, Такуто, – наши встречи объективно – это отношения «мамочки»-спонсора и ее любовника? Ты знаешь, что это?

– Да. Объективно – да. – И я кивнул.

Вдали, на перроне станции Сэндагая, остановился поезд. Мне с детства казалось странным, что в поездах люди, не предназначенные для горизонтального перемещения, движутся горизонтально, и я понимал всю странность этого группового горизонтального перемещения – интересно, кто-нибудь еще это понимает?

– Я терпеть не могу слова «мамочка» или «папочка»-спонсор, – продолжила она. – Почему не «альфонс» и не «содержанка»? Как бы то ни было, в Японии сейчас принято говорить именно так. При этом я не считаю тебя альфонсом. И тем более не испытываю к тебе материнских чувств.

– Я тоже не думаю, что ты моя мать, – ответил я, соврав на тридцать-сорок процентов, хотя потом, как соберусь с мыслями, хотел уточнить свою позицию, так что это не совсем ложь.

– Да, значит, я не «мамочка-спонсор», мы достигли консенсуса. Если искать точное определение для наших отношений, объективно и субъективно, то давай изложим так: я эксплуатирую твою красоту. Ты обижаешься?

– Ничуть.

И это было правдой. И объективно, и субъективно меня не ранило ни слово «эксплуатация», ни признание моей красоты. Она могла смотреть на меня сколько угодно – моя внешность от этого не портилась. Поры не становились более уродливыми.

– У меня всегда было желание окружать себя красивыми предметами. Издавна. Уродливое, зашитое в генах желание, которое я никак не могу искоренить. Я должна преодолеть его при помощи разума. Но моя воля… моя воля слишком слаба. Это моя слабость… Я должна ее преодолеть…

На миг она прервалась. И, словно посоветовавшись с кем-то про себя и получив разрешение на дальнейшую речь, вернулась к разговору.

– Я слаба. Я знаю свою слабость. Из-за нее я повсюду высматриваю прочные архитектурные сооружения с красивыми формами и фактурой. Сколько бы я ни пыталась объяснить их красоту своей жалкой рациональностью, она рассыпается в пыль, в порошок. Я понимаю, что это неприлично, но для меня нет большей радости, чем наслаждаться красивыми вещами за беседой с бокалом вина. Этому нет равных. Ради этого стоит жить. Я знаю, что нельзя так говорить, но я не хочу видеть предметы с некрасивой формой и фактурой. Иногда мне невыносимо осознавать, что в мире преобладает безобразное.

И вот когда я в таком мире встречаю здание, красивое, как ты, я, слабая сама по себе, в своей слабости обретаю надежду на то, что человек может быть настолько красив. Ты даже не представляешь, сколько сил мне придаешь. И за это я готова заплатить. Не только угощать тебя ужинами, но, если хочешь, давать деньги. Ведь и здания, и люди требуют определенных затрат на поддержание. Мне понравилось, когда ты прикоснулся ко мне в номере отеля. Если бы ты приблизился еще больше… если бы ты вошел в меня… я, наверное, была бы на седьмом небе от счастья. Но знаешь, для меня эксплуатация красоты и эксплуатация ради секса – совершенно разные вещи. Они находятся в других измерениях. Они никак не связаны. Поэтому я хочу попросить тебя: если ты хоть на секунду почувствуешь, что я эксплуатирую тебя сексуально, убей меня. Заставь меня страдать так же, а потом убей. Насильники не заслуживают ни мгновения жизни…

Мы вошли под железнодорожный мост возле станции Сэндагая, на котором висит табличка с ограничением высоты «3,3 м». Свет в поле зрения резко изменился, а ее голос гулко отражался от бетонных стен, и, когда мы шли, у меня несколько раз возникало странное ощущение, будто я существую только внутри ее голоса, и все же мне казалось, что это нечто естественное, факт, с которым трудно поспорить. Это действительно странно, даже забавно. Но как объяснить это ей так, чтобы она поняла и даже рассмеялась? Я не могу найти слова. Я просто слушаю, как ее разговор постепенно становится все более интимным, подстраиваясь под окружающий нас полумрак.

– Вообще-то у меня плохо с совместной деятельностью. Если я не могу контролировать момент наслаждения, то начинаю нервничать. Я к тому, что не думай, будто вернувшись в отель, ты обязан заняться со мной сексом или почувствовать желание. Ты мне нравишься, и я не хочу, чтобы ты страдал. Ты мне нравишься, и я поэтому не хочу причинять тебе боль. Ни на секунду… Ну? Что бы ты сказал о женщине, которая так говорит?

Я жду, пока кругом все снова светлеет, и затем отвечаю:

– Если уж пошло на то, зачем говорить «ты бы сказал» – архитектор Сара Макина стоит здесь, передо мной. Я вижу ее. Я слышу ее.

Она шепчет: «И я здесь», будто впервые осознавая этот факт.

Мы проходим под эстакадой и идем дальше, пока через несколько минут среди невысоких многоквартирных домов не появляется вход в парк Синдзюку-Гёэн со стороны ворот Сэндагая и женщина-архитектор не останавливается. Она прислоняется к забору, вглядывается в сад, пристально смотрит в глубь парка, пока все звуки человеческого присутствия не исчезают и остаются только крики цикад. Затем она вдруг делает то, чего я вроде бы ожидал, но тем не менее до последнего не мог поверить в то, что это произойдет – при этом с пугающей легкостью. Она снимает туфли и перебрасывает их вместе с сумочкой за ограду. Затем, зацепившись за каменную стену, пинает табличку «Информация для посетителей Синдзюку-Гёэн», спокойно комментирует: «Осторожней, тут ржавчина» и забирается на каменный столб ворот, а затем, улыбаясь, смотрит сверху вниз. «Ну как? Видишь, какая я гибкая? Это пилатес», а затем, прежде чем я успеваю что-то сказать, легко соскальзывает на ту сторону. Я вспоминаю ее слова: «Из-за стремления к контролю». Она стала архитектором, а не математиком из‑за сильного стремления к контролю, она хотела контролировать саму реальность.

К тому времени, когда я осознаю эту весьма естественную вещь, она уже прошла под часами у ворот Сэндагая и сказала, что между нами есть принципиальная разница, пусть мы принадлежим к одному роду человеческому, но мы разные. Она по-настоящему видит будущее, а я – нет. Она видит, где окажется и что будет делать в следующий момент, завтра, в следующем году, поэтому может с легкостью и без остановки перепрыгнуть даже через закрытые ворота. Пусть «видит будущее» звучит как сверхспособность, но на самом деле это просто абсолютная вера в собственное видение будущего. Она не сомневается, не боится, а только автоматически воспроизводит то, что уже увидела, как будто сверяется с ответами, и это становится реальностью. А я… а я только слышал от других краем уха, что у людей есть будущее. Но сам никогда в это не верил.

Ее спина указывает мне путь в далекое будущее, однако передо мной по-прежнему только настоящее и прошлое, из которого доносится мой собственный голос: «Стой! Это незаконное проникновение». Мама, не уходи. Законы нужно соблюдать. Иначе мы не сможем жить вместе. Если в мире есть правила, то надо их придерживаться.

Ночной сад Синдзюку-Гёэн после закрытия совсем не такой, как днем. Вернее, изменилось и само пространство, и мое отношение к нему, кардинально. Не я шел по Гёэну – сам Гёэн вел меня. Как будто все мои мысли и чувства превратились в ветер, в деревья, в лужайки. Беспокойство, которое накрыло меня, оказалось чужим: я просто перепутал шорох листвы с биением сердца, но деревья оказались куда больше, поэтому и беспокойство стало сильнее. В каждом шорохе я слышал тайное сообщение, ожидающее перевода. И внезапно мне стало понятно, неважно, прав я или нет – почему люди сравнивают слова и листья. Если бы все слова так естественно вписывались во внутренние органы, они стали бы реальностью, и тогда она смогла бы выйти из тюрьмы, думал я.

Когда я на миг потерял ее из виду, мое сердце замерло, но потом я заметил ее посреди огромного газона за мостом через пруд, за «Старбаксом». Как последний человек в городе, стертом с лица земли, она грустно переворачивала носком деревянную табличку. Это были плакаты с прошедшей днем демонстрации. Забыли ли их или намеренно оставили для завтрашней акции? На самом большом, пластиковом, была надпись Homo Miserabilis, перечеркнутая черным маркером крест-накрест. «Преступник остается преступником». «Все сочувствие жертвам». «Масаки Сэто – вон из Японии!» «Масаки Сэто должен умереть». «Нет денег налогоплательщиков на убийц и насильников!». «Не разрушайте Токио». Когда подул сильный ветер, то написанные на тонкой фанере и картоне лозунги показались между мусором и листьями.

Несколько дней назад я прочел заметку в Сети о том, что в Гёэне строят новую тюрьму, которая станет третьей по высоте после Токийской башни и «Токио Скай Три». Я вглядывался в даль: сквозь густую листву выглядывала треть острой, как грифель автоматического карандаша, «ДоКоМо Тауэр», и представил, что тюрьма будет еще выше. И это многое значит не только для меня, но и для других жителей Токио. Как бы ни был огромен или оригинален Национальный стадион, об этом я не задумывался, пока не оказался рядом. Но высокие башни – другой случай. Ее будет видно отовсюду, где есть хороший обзор, и в Синдзюку, и за его пределами. Пейзаж с башней станет для многих частью жизни. Кто-то будет каждое утро раздвигать шторы и ощущать, как его или ее принуждают к сочувствию. Пусть мне кажется, что «принуждение к сочувствию» – явная форма насилия, но некоторым будет лучше. Потому что сочувствие рождает некоторое превосходство. Как бы то ни было, башня достаточно высокая, чтобы повлиять на души.

Она все еще разглядывала плакаты, когда я нагнал ее.

– Ты читала Homo Miserabilis? – спросил я. Я хотел найти повод для разговора и, в зависимости от реакции, раскрыть свой секрет.

– Да. Ну, не то чтобы читала – слушала аудиокнигу фоном.

– Помнишь А. из второй главы?

– А.? – повторила она, прикрыла глаза и коснулась висков, будто вспоминая что-то далекое.

Я сменил тему:

– Сара, что ты думаешь о Homo Miserabilis? – Ты правда веришь, что нужно построить башню – башню для насильников и убийц, чтобы они могли жить счастливо? Ты правда думаешь, что, если водрузить в центре столицы эту штуку с дурацким иностранным названием, мы сможем добиться какого-то всеобщего равенства, справедливости, чего-то хорошего?

– Ты спрашиваешь, а я и не знаю, что сказать. Всю жизнь я была далека от убийц и насильников. Я не могу высказывать мнение.

– Сара, ты ведь просто архитектор. Я не жду от тебя основательных и продуманных суждений об обществе и мире. Ты не политик. Тебе не нужно говорить речи. Я просто хочу знать, что думаешь ты сама. Можешь говорить как угодно. Пусть даже это будет неправильно. Пусть даже в твоих словах будет дискриминация и это кого-то обидит.

– Я понимаю. Если я хоть раз открою рот на эту тему, я обязательно скажу что-то, чего не должна бы. Поэтому не вынуждай меня. Я не могу так. Я не должна никого задеть. Я должна нести ответственность за каждое свое слово и действие.

Она говорила, не открывая глаз, словно читала мантру самой себе. Голос ее дрожал, будто почва под ее ногами колыхалась.

– Верно. Но здесь только ты и я. Сейчас глубокая ночь. Парк закрыт. Здесь никого нет. Ни одного нормального, здравомыслящего человека. Будто я хочу, чтобы ты причинила мне боль. Чтобы сказала то, чего не следует. Чтобы ты разбила меня вдребезги.

– Ты думаешь, что тебе кажется? – Она смеется так, будто уже разбита, будто ей уже причинили боль. – Почему, Такуто? Почему ты так думаешь? Разве есть люди, которые хотят, чтобы им сделали больно?

– Я и сам не знаю… Но, может, я просто хочу, чтобы первой меня по-настоящему ранила ты, Макина, прежде чем это сделает кто-то чужой. Может, я хочу посмотреть, что от меня останется, да останется ли хоть что-то после того, как ты меня уничтожишь, отберешь человеческое достоинство, надежду, все что угодно…

– Я не могу. Потому что если я скажу то, что не должна, то… Я…

Она не нашлась, как продолжить, но на ее лице появилось идеально нейтральное выражение, и она отводит взгляд. Затем она чуть приподняла подбородок, оголяя шею, словно говоря: «Режь, где хочешь». А затем посмотрела в небо и заговорила, обращаясь в пустоту:

…Прямо здесь, где я стою, будет находиться вход в «Токё-то додзё-то», Токийскую башню сочувствия. Пройдя через врата сочувствия «Додзё», которые откроются после завершения строительства башни, посетители смогут пройти сквозь стройную каштановую аллею к самому зданию и увидеть прекрасный пейзаж. Представь себе такую картину. Национальный стадион и «Токё-то додзё-то» – или, если хочешь, Заха Хадид и Сара Макина – стоят рядом, очень похожие друг на друга, словно мать и дитя. В зоне входа размещается величественная, плавно изогнутая лестница, которая как бы динамично вторит волнистым очертаниям «Скай-бридж» Национального стадиона. Посетители, проходя от стадиона к башне, смогут ощутить связь между двумя этими сущностями и одновременно прочувствовать гармонию с городом. Кроме того, башня окажет незримое влияние на вид восьмидесяти тысяч спортсменов и зрителей на стадионе, а также посетителей парка Гёэн. Глядя на нее, они будут проживать как внешне, так и внутри архитектурное воплощение мира между людьми и человеческим достоинством. Несмотря на разницу в форме и назначении, оба здания выстроены в едином духе, на осознании того, что Homo Miserabilis и Homo Felix – равны, объединенные и в радости, и в боли, и в совместных поисках мира и гармонии. Именно это осознание станет осью нового Токио. Нижний ярус башни превратится в общественное пространство, открытое для посетителей парка и горожан, и будет служить местом развития сочувствия, эмпатии, солидарности, а также станет символом сосуществования людей с разными бэкграундами и убеждениями, симбиозом многообразия и взаимоуважения. Но как только ты ступишь внутрь, тебя охватит странное чувство противоречия – будто ты находишься не в здании, а в чем-то совсем ином. Ведь надо сказать, эта башня спроектирована как идеальный цилиндр, подобный круглому бисквитному торту, в котором любая точка окружности равноудалена от центра. У нее нет ни фасада, ни тыла. У нее нет главных ворот…

Я наблюдаю, как «Токё-то додзё-то» возводится из слов женщины-архитектора, но я не был уверен, что это слова Сары Макины. Ее тщательно выстроенные фразы смутно напоминали мне что-то знакомое, и тогда я понял, что они звучат, как тексты, сгенерированные ИИ. Слова, идеально собранные из самых популярных запросов, усредненные, сведенные к минимуму, чтобы избежать критики. Мир. Гармония. Достоинство. Многообразие. Взаимоуважение. Симбиоз. В голове всплывают нетерпеливые знаки, торопливо прокручивающиеся на экране после каждого вопроса. Стоило мне представить себе этот шквал позитивной, но убогой лексики, как все ее слова стали восприниматься исключительно как «сгенерированные AI-built», хоть я и слышал ее голос. И почему-то я почувствовал нечто вроде жалости к этим алгоритмам искусственного интеллекта. Бедняги, думал я. Какая пустая и мучительная должна быть «жизнь», когда ты лишь бесконечно составляешь тексты из чужих слов, не понимая их смысла и не зная, до кого они дойдут. Но, конечно, у ИИ нет ни страданий, ни радости, ни жизни, ни боли, так что жалость не по адресу. Да, не каждый человек умеет легко обращаться со словами, но, по крайней мере, люди могут промолчать, когда не хотят говорить.

Я с удивлением наблюдаю за тем, как предложения, сгенерированные ИИ, выходят из ее рта и попадают ко мне в уши и выстраиваются в голове в прочную, высокую башню совершенно особого ощущения. По мере того как добавлялись детали, а внутренняя обстановка становилась все более четкой, башня выходила за пределы моей головы и теперь оказалась на асфальте, между лужайкой и каштановой аллеей. Она вытянулась в небо, разделив пополам темное ночное небо над садом Гёэн. Из бесчисленных окон, равномерно расположенных по кругу, лились золотистые лучи света. И теперь она возвышалась, настолько реальная, что я не поддался искушению назвать ее плодом воображения.

Башня уже стоит в центре Токио, и ее невозможно игнорировать. Но для меня ее конструкция выглядит только как руина, как ни смотри. Руина, ничем не отличающаяся от оставшейся после пущенной ракеты или сброшенной бомбы. Руина, которая в будущем будет выглядеть такой же красивой, как стадион, и которую будут называть «произведением искусства», «надеждой» или «символом равенства». Наверное, прекрасно жить вместе, признавая разнообразие. Но в тот момент я увидел только руины, которые нельзя было ни с чем перепутать. Я не могу описать это так, чтобы все увидели это, остается верить словам. И я знаю, что единственное, что может сделать с ней гражданин, который платит мало налогов и не имеет никакого влияния, – приспособиться к правилам нового мира, к жизни на руинах. Иначе не выжить. Так было и так будет и впредь.

Возникновение гигантской башни словно вытягивает все когда-то мои мысли и чувства наружу. Я ощущаю пустоту внутри, и меня захлестывает внезапный, ослепляющий свет. Башня обладает волей, башня желает меня, и я ощущаю это всем телом. Я должен подчиниться башне. Я должен поселиться в ней. Я заслуживаю сострадания. Эти нелепые, бессмысленные выражения долга и обязанности въедаются в кожу, проникают через поры, захватывают меня целиком, поглощают мое тело, и гнетущее предчувствие подсказывает, что настанет день, когда эти бессвязные слова станут для меня единственными и правильными. У меня нет сил сопротивляться, я не вижу смысла сопротивляться, и вот я уже полностью подчинен башне. Поэтому я ничего не чувствую, хотя голос, который строит башню, давно умолк, и женщина-архитектор уже лежит на земле. Даже когда я вижу ее у основания башни, свернувшуюся в клубочек, обхватившую себя руками, я не могу вспомнить, кто она такая.

Мама? Но из ее прикушенной губы струится кровь, и я понимаю, что ошибся.

Макина-сан.

Я зову ее по имени, и тут ощущаю, что на лице оседают мелкие, почти невидимые частички. Песок. Песок, который еще не превратился в бетон. Но почему песок? Я не успеваю додумать этот вопрос, и прочные столбы башни вдруг легко рушатся. Я стою в густом облаке черной пыли и вижу, как тяжесть песка за секунду погребает женщину-архитектора. Но что это на самом деле? Воспоминания о времени, когда я был еще вне башни, превращаются в призрачные сны, и дело не только в памяти – я будто намеренно забываю, где внешнее, а где внутреннее, что прошлое, а что будущее, какие слова когда-то использовал…

■

Takt: [Переведи на японский язык:

Between Sympathy Tower Tokyo and Tokyo-to Dojo-to: Interior of the «Prison» Tower in Tokyo

By Max Klein Aug. 2030

This is my third visit to Tokyo. The first time was during the 2020 Tokyo Olympics…]

AI-Built: [Ниже перевод на японский язык

Между «Симпати Тауэр Токио» и «Токио-то Додзё-то»: Внутри Тюрьмы-башни в Токио. Макс Кляйн, август 2030 г.

Это мой третий визит в Токио. Первый раз это было во время Олимпийских игр 2020 года десять лет назад, и я пробыл там шестьдесят дней, включая карантинный период для профилактики инфекционных заболеваний. За это время я влюбился в прекрасную японку Наоми, и мой первый визит в Токио остался в памяти как хорошее воспоминание. Второй раз это случилось, когда разразился самый страшный скандал в истории японских агентств талантов, где работали только мужчины. Сам отбор материала длился около недели, но я влюбился в прекрасную японку Киоко и отложил свое возвращение на две недели. Результатом сбора материала стали опубликованные статьи «Спорт важнее жизни: Олимпиада в условиях пандемии», «Чья улыбка красивого мальчика: Музыка, рожденная сексуальным желанием и молчанием», которые в настоящее время доступны для бесплатного чтения. Как поживают Наоми и Киоко? Хотя мы были вместе всего несколько недель, я всем сердцем полюбил их золотистую кожу, похожую на шелк. Это реальная проблема, но с тех пор, как я занялся любовью с японкой, я могу мастурбировать, только фантазируя о них. У меня есть фантазия о совершенно голой японке, которая держит мою голову обеими руками. Громкий голос японки, которая кричит сверху по-английски с сильным японским акцентом: «СО ГУДДО!» «ФАСТА!» «АЙМ КАММИНГУ!!», возбуждает меня невыносимо и уносит в рай на земле. С каждым днем все сильнее крепло ощущение, что я родился в этом мире, чтобы заниматься любовью с японкой, а мой третий визит в Токио сделал его еще более определенным.

Для тех из вас, кто не знаком со мной, позвольте сначала сделать предупреждение. Две вышеупомянутые статьи оценены как изобилующие выражениями, разжигающими дискриминацию против японцев, и с тех пор в обществе считается, что «Макс Кляйн расист». Похоже, что подначивать японцев фразами вроде «Разделение на „своих“ и „чужих“ при одновременном почитании гармонии приводит мозг японских граждан в ступор» было не самой удачной идеей. Теперь у меня резко стало меньше работы, а на почту ежедневно приходит по несколько десятков писем с проклятиями. Доказать, что я не расист, чертовски сложно, но нельзя отрицать тот факт, что я – третьесортный журналист, не обладающий мастерством доносить правду, не задевая других. Если какой-нибудь читатель с характером по ошибке оказался на этом помойном сайте с дешевыми сплетнями и скрепя сердце вынужден будет читать дальше – лучше сразу скопируйте весь текст, вставьте его в генеративный ИИ и прикажите: «Перепиши этот бред тупого расиста приличным человеческим языком». Это как раз тот случай, когда гребаный ИИ может послужить благому делу – отобрать хлеб у бездарных писак вроде меня.

Тема сегодняшней статьи – революционные японские тюрьмы, и, как нетрудно догадаться, текст вышел еще более предвзятым, чем обычно. Умоляю – разумно щелкнуть правой кнопкой мыши и выбрать все прямо сейчас. Видимо, в правилах этого мира когда-то появилась строка: «Человек, который оскорбит других, умрет, будто на первой странице „Тетради смерти“». Но вот что точно вызывает у меня отвращение – так это нетерпимость гребаных читателей, которые критикуют меня за то, что я недостаточно добр и невежлив. Будьте вы неладны.

Я не читал «Отверженных» Виктора Гюго (ну скажите на милость, откуда у кого-то найдется время на прочтение романа в две тысячи с лишним страниц в эпоху YouTube и аудиокниг?), но фильм Тома Хупера я видел дважды. Хью Джекман в смертельном гриме и Энн Хэтэуэй с бритой головой заставили меня рыдать до головной боли. Жан Вальжан девятнадцать лет гнил на каторге за то, что украл кусок хлеба для своих бедных голодающих племянников и племянниц. Кто бы не испытывал к нему сочувствия? Да если б он украл у нас серебряные приборы, а мы знали, что, подарив ему еще и подсвечники, поможем ему стать хорошим человеком, – мы бы с радостью это сделали! Различие между людьми и животными заключается не в том, говорят ли они на каком-то языке, а в том, способны ли они сочувствовать ближнему, который оказался в трудном положении.

Новая достопримечательность Токио, «Симпати Тауэр Токио», была построена с целью проявлять сочувствие современным жанам вальжанам – людям, оказавшимся в сложной жизненной ситуации не только на словах, но и в более конкретной и активной форме. Признаюсь, пока не увидел своими глазами, не верил, что этот проект не останется на стадии unbuilt – башня была построена. (История строительства, роскошные удобства внутри и условия проживания в башне выходят за рамки данной статьи. Заинтересованные читатели могут обратиться к материалам авторитетных СМИ. Рекомендую работу Лизы Маккензи – «Самая счастливая тюрьма в мире: утопия Homo Miserabilis», в которой автор восхищается японской толерантностью, проводит параллели с норвежской тюрьмой Халден и доказывает связь между улучшением условий содержания и снижением уровня преступности, заключая, что «американским тюрьмам стоит поучиться». Еще одна интересная статья – «Дистопия Башни Сострадания: безграничное будущее японских эгалитаристов» Габриэля Стальберга. Он рассматривает эту новейшую токийскую тюрьму в мрачном свете, называя ее «гипертрофированный результат слепой веры в разнообразие и равенство». Несмотря на разницу во взглядах, оба материала отличаются лаконичностью и интеллектуальной глубиной.)

Станция Синдзюку – настоящий лабиринт, в котором легко запутаться, но найти дорогу к «Симпати Тауэр Токио» не составит труда. Как только выйдешь из станции, перед тобой откроется величественный семидесятиодноэтажный цилиндр-исполин, словно Большой Брат, наблюдающий за тобой. Идя к нему, как обезьяна к монолиту, через пять минут оказываешься в зеленом национальном парке, который любим жителями как оазис в центре города. Оплатив входной билет стоимостью с большую кружку латте, можно насладиться видом прекрасного сада, пока впереди не появится величественная волнообразная лестница, ведущая к входу в башню.

Эта лестница, соединенная с газоном парка, представляет собой зеленую зону отдыха, где семьи с детьми и пары наслаждаются прогулками. На самой верхней ступени, у входа в башню, я решил заговорить с японкой лет двадцати, которая ела сэндвич, а на скамейке рядом сидел маленький ребенок.

– Вы знаете, что это тюрьма (prison)?

Когда сопровождающий переводчик перевел этот вопрос на японский, молодая мать тут же поправила его.

– Это не тюрьма! – сказала она. – Вы ищете тюрьму? Если вам нужна тюрьма, то вам в Футю, а если следственный изолятор – тогда в Косуга… Но здесь не тюрьма, а Додзё-то.

В этот момент ее сын, перебивая ее, радостно воскликнул:

– Токё-то Додзё-то!

Токё-то Додзё-то?

Когда я спросил у переводчика, что это значит, он объяснил, что «Токё-то Додзё-то» – это почти дословный перевод названия «Симпати Тауэр Токио» на японский. Это прозвище широко распространено среди японцев (в дальнейшем в статье я тоже буду называть башню «Додзё-то» – всегда приятно использовать новое слово, да и его немного растянутое звучание мне нравится).

– Но ведь внутри находятся преступники, верно? – не унимался я, обращаясь к матери и ребенку. – Японская мафия, серийные убийцы – они же буквально кишат за той дверью, так? У вас маленький ребенок, вам не страшно? А если прямо сейчас из этих автоматических дверей выйдет бывший наркоман, только что отсидевший срок, что вы будете делать?

– Чего тут бояться? Внутри башни или снаружи – мы все живем в одном мире и все остаемся людьми.

Она была прекрасна не только внешне, но и душой, и с милосердной улыбкой она нежно обняла своего маленького сына. В тот момент я почувствовал себя узколобым, нетерпимым расистом, который ошибается во всем, и мне стало не по себе.

Впрочем, мой вопрос к молодой матери был в какой-то степени неуместен. Ведь с момента открытия Додзё-то прошло уже полгода, но ни один Homo Miserabilis так и не покинул ее стен. Хотя по закону они могут выйти на свободу по окончании срока, у них есть право на бессрочное продление своего заключения. И до сих пор никто – буквально ни одна душа – не пожелал пройти через выходные двери башни к свободе.

Почему? Этот очевидный вопрос мгновенно получает ответ, стоит лишь переступить порог. Споры о том, кто прав, а кто нет, здесь теряют всякий смысл. Автоматические двери, открывающиеся на триста шестьдесят градусов, пропускают в башню поток естественного света, струящегося сквозь окна, встроенные в цилиндрические стены. Открытый дизайн, который создает как можно меньше разделения между внутренним и внешним пространством, в точности соответствует замыслу легендарного архитектора Сары Макины. Архитектору блестяще удалось достичь своей цели: каждый, кто входит внутрь, осознает, что настоящая тюрьма была снаружи.

Официальные лица категорически отрицают это, но немало интеллектуалов утверждают, что Додзё-то фактически служит «экспериментальной площадкой для базового дохода». Честно говоря, я и сам придерживался этой точки зрения. Однако, оказавшись внутри башни, я понял, что это совершенно иной мир, не имеющий ничего общего с безответственной системой, которая просто раздает людям деньги. Новое изысканное пространство давало мне нечто гораздо большее, чем материальные стимулы, – оно наполняло меня духовным удовлетворением. Можно назвать это чувством собственной ценности или счастьем, но точнее всего мои ощущения описывались бы как поток равенства и заботы, очищающий душу до самых ее пор. Мне вдруг стало противно говорить о деньгах. Я решил навсегда отказаться от грубых выражений. Если уж мне суждено вставить сюда каплю своей скромной эрудиции ради увеличения объема знаков, то в «Золотом храме» Юкио Мисимы есть такая фраза: «С точки зрения восприятия мир остается неизменным навсегда, и в то же время он вечно меняется». На что герой – главный или второстепенный, уже не помню, – отвечает: «Мир меняется благодаря действию. Только благодаря ему». «Токё-то Додзё-то» изменяет мир с обеих сторон – и восприятия, и действия. Оглушительная красота этого места была способна отговорить даже молодого человека с комплексом заикания от поджога. Она буквально сбила меня с ног, оставив безмолвным.

Вскоре после того как я назвал свое имя на ресепшене, ко мне подошло «ходячее воплощение эстетики», добившее меня окончательно. Красивый молодой человек (фото 1), который вполне мог бы сойти за участника группы BTS времен их расцвета, появляется на пороге. Его зовут Такт. Ему двадцать шесть лет. У него нет судимостей, он «саппортер» (бывший тюремный надзиратель), работающий с проживанием в «Башне Сострадания». Как выяснилось, раньше он был продавцом в бутике люксового бренда, но, очарованный архитектурой Сары Макины, сменил профессию. В 2026 году, увидев конкурсный проект башни, он якобы ощутил фатальное желание: «Мне нужно поселиться внутри этой башни». После успешного трудоустройства он не только помогает Homo Miserabilis в бытовых вопросах, но и отвечает за взаимодействие с медиа как PR-специалист.

– Как вам живется в Додзё-то?

На этот вопрос Такт в щегольском костюме от-кутюр (фото 2) ответил ослепительной улыбкой (фото 3):

– Я так счастлив, что даже словами не передать.

(Ну что за универсальная отговорка – «так счастлив, что словами не передать»!)

Кстати, в башне нет униформы или тюремной робы. Каждый житель получает финансовую поддержку и может сам заказывать одежду через интернет. Но как тогда отличить саппортеров от Homo Miserabilis? На мой вопрос Такт после паузы ответил:

– Да, в общем-то, и не нужно.

– А если заключенный выдаст себя за саппортера и сбежит?

– Не-е, такого не будет.

Этот богатый, благополучный, перспективный и невероятно красивый юноша рассмеялся, будто услышал забавный анекдот, и отрицательно покачал головой.

Сейчас посещать Homo Miserabilis разрешено только адвокатам и родственникам, поэтому взять у них интервью мне не удалось. Зато через стекло я осмотрел популярную среди обитателей башни библиотеку в небесах. Лифт стремительно вознес меня на верхние этажи, где на семидесятом и семьдесят первом уровнях раскинулась библиотека с панорамным видом на Токио. Пару дней назад отсюда прекрасно было видно фейерверк.

Посетители в одежде из Uniqlo, H&M и Zara свободно выбирали книги с полок, учились за столами, смотрели DVD – никаких наручников, полная имитация городской библиотеки. Лишь потом я заметил странность: мужчины и женщины находились в одном пространстве. В обычных тюрьмах их строго разделяют, но ведь это противоречило бы самой философии равенства, заложенной в основу «Додзё-то».

Вдруг мой взгляд привлекла изящно одетая женщина, которая перелистывала журнал, попивая кофе на диване. Чтобы не попасть в жалкую любовную историю, я спросил Такта:

– За что она здесь?

Такт, не задумываясь, достал планшет, направил камеру на женщину и спокойно ответил:

– Мошенничество.

Женщина, когда-то бывшая мошенницей, время от времени отрывала взгляд от журнала и с победным выражением (возможно, субъективное восприятие автора) смотрела на людей, гуляющих в парке Синдзюку-Гёэн. Наблюдая за ней, я задумался: чем жизнь Homo Miserabilis отличается от жизни селебрити, которые днем отдыхают в роскошных небоскребах? Первое очевидное отличие – Homo Miserabilis не могут свободно выходить. Несмотря на кажущуюся расслабленность охраны, физическое ограничение свободы остается, как и в обычных тюрьмах. Но главное отличие в другом: селебрити сами платят за свои апартаменты, а расходы на содержание Homo Miserabilis покрываются налогами трудящихся с «воли»… Когда до меня дошла эта мысль, я впал в панику, начал колотить кулаками по стеклу и кричать.

– FUUUUUUUUUCK!!! Позвольте мне жить в гребаном «Додзё-то»!!!

Бывшая мошенница оглянулась на нас, кажется, испугавшись вибрации прозрачного стекла, разделяющего нас. Но звук, казалось, был заблокирован, и ее голос, похоже, не долетал до нас. Она лишь наклонила голову и бросила на меня жалостливый взгляд.

– Эй, Такт! Этот мир – дерьмо!

Охваченный приступом жгучей зависти, я не смог сдержаться и выпалил Такту сквозь зубы:

– Такт, неужели ты никогда не злился на этих гребаных мошенниц, пока работал здесь? Насколько терпимы японцы? Это просто невероятно. Мы не можем смириться с этими гребаными башнями! Гребаная башня! Чтоб она рухнула!

Такт лишь загадочно улыбнулся и кивнул – жест, который можно было трактовать как угодно. Это не было насмешкой. Неясная улыбка – это один из способов японцев проявлять вежливость и заботу о чувствах других.

– Макс-сан, вы хотите жить в «Додзё-то» или не можете это принять?

Я смутился от холодного вопроса Такта, но все же ответил с решимостью:

– Если бы была возможность, я бы, конечно, хотел здесь жить. Но если меня спросят, готов ли я стать преступником, чтобы попасть сюда, то отвечаю – НЕТ. Даже печально известный Макс Кляйн еще не настолько опустился.

Такт, не показывая ни удивления, ни раздражения, спокойно ответил:

– Если вы не нарушаете закон, но получите японское гражданство и вас признают достойным сочувствия, то у вас есть право жить в башне. Если ваша жизнь была настолько жалкой, что вы вынуждены были преступить закон, сочувствие могут проявить к каждому. Хотите пройти тест на сочувствие?

Я, конечно, знал о существовании теста на сочувствие.

Вопрос: Были ли у вас случаи насилия со стороны родителей?

– Да. Нет. Не знаю.

Вопрос: Бывали ли у вас ситуации финансовых трудностей?

– Да. Нет. Не знаю.

Вопрос: Чувствуете ли вы, что ваша внешность значительно хуже, чем у других?

– Да. Нет. Не знаю.

Вопрос: Хотели ли вы когда-либо стать кем-то другим?

– Да. Нет. Не знаю.

Отвечаешь на эти мрачные вопросы, и теперь гребаный ИИ должен диагностировать, кто действительно достоин жалости. Однако я твердо отказался проходить тест на сочувствие. Мне было страшно столкнуться с результатами – с собственным рейтингом сочувствия.

Когда я откровенно признался, Такт отозвался:

– Кстати, я тоже когда-то был таким. Мне не хотелось, чтобы кто-то меня жалел. Но здесь, в этом месте, перестаешь переживать о том, как тебя воспринимают. Здесь все равны.

– Равенство, говоришь? Я ни разу не встречал его с тех пор, как родился. Может, я просто не замечал его, проходя мимо, потому что не знаю, как оно выглядит…

– Это потому, что вы, Макс, всегда сравниваете. Все несчастья начинаются со сравнения с другими, как говорил Масаки Сэто, – бесстрастно ответил Такт, будто зачитывал служебную памятку.

Упоминание трагической судьбы Масаки Сэто вызвало у меня досаду и бессилие.

– Здесь вообще запрещено говорить о сравнении, – добавил Такт.

– Например?

– Например, нельзя говорить: «Лучше, чем».

– Что?

– Homo Miserabilis должен быть счастлив. Как правило, в башне сравнение с другими – табу. Социальные сети, например, являются ярким примером сравнения, поэтому читать их запрещено.

– О, конечно, я знаю об этом. Я читал об этом в статье Лизы Маккензи. Утопия и информационная изоляция неразделимы – равно как и в случае с антиутопией.

В иной ситуации я мог бы, подобно японцам, отделаться вежливой улыбкой и сменить тему. Но внезапный приступ острой жалости к себе и яростное сопротивление цензуре разожгли во мне давно заржавевший журналистский инстинкт. Я вошел в раж. Я вытащу на свет темные тайны этой «тюремной» башни – и, как следствие, темные тайны японского общества. Пулитцер ждет.

– Такт, я не знаю, уполномочен ли ты отвечать, но я спрошу тебя от имени всего мира, что они хотят знать. Это не просто башня, чтобы дать бедным людям сочувствие. Должна быть еще какая-то неудобная правда. Ты ведь наверняка слышал слухи, ходящие в обществе. Некоторые считают, что это заведение – способ под видом благотворительности легально изолировать социальных изгоев, обеспечивая «неполноценным» генам долгую и комфортную эвтаназию. Звучит как научная фантастика? Заговор? Но лично для меня эта версия куда правдоподобнее. Потому что люди по своей природе нетерпимые существа. И не просто нетерпимые, а даже желающие, чтобы незнакомцы страдали больше, чем он сам. Если бы все были терпимы к другим и действительно от всего сердца желали равенства, не было бы ни разделений, ни войн. Но реальность не такова. Можно сколь угодно рассыпаться в красивых словах о помощи ближнему – на деле они ничего не стоят. История тому доказательство. Именно поэтому даже в 2030 году такие ублюдки, как я, все еще существуют. Такт, скажи – если в твой дом заберется незнакомец, ты ведь выгонишь его? И признайся, наверняка есть хотя бы один человек, которого ты никогда не смог бы простить?

– Один человек, которого ты никогда не смог бы простить? – Он рассмеялся, как будто демонстрируя ряд ровных зубов. – Нет. Я не настолько зол. Когда я хорошо высыпаюсь, мне становится лучше.

Еще раз подчеркну, что Такт – очень приятный молодой человек. Но его безмятежная улыбка стала спусковым крючком, вызвавшим взрыв недоверия к японцам, которое тихо, но неумолимо накапливалось во мне последние десять лет. Я не собираюсь это скрывать. Я верю, что выставить напоказ жалкого себя – это и есть способ принять собственную слабость. Поэтому я дословно, без единого упущения, записываю здесь все, что было зафиксировано на диктофоне.

– Если тебя это заденет – извини (я начинаю с оговорки). – После Олимпиады 2020 года и скандала c агентством талантов, где работают только мужчины, я больше не могу воспринимать японцев без предвзятости. Я разговаривал с более чем сотней японцев через переводчика, писал статьи о Японии, много размышлял, но до сих пор не знаю, как выразить словами, что такое японец. Иногда мне кажется, что это вообще невозможно – выразить словами, кто вы такие. Потому что с вами, японцами, сколько бы слов вы ни использовали, нельзя выйти за рамки слов. Слова всегда будут только словами. Слова превращаются в бумажные деньги, которые не имеют хождения ни в одной стране. Сколько бы их у тебя ни было, их нельзя ни на что обменять. Я понимаю, что вы думаете о чем-то за пределами произносимых слов, за молчанием и нейтральной улыбкой. И именно это доводит меня до отчаяния.

Когда я говорю такое, на меня, конечно, обрушивается критика за слишком широкое обобщение, но с какого-то момента все японцы, говорящие на японском, кажутся мне одним и тем же существом. Как клумба с одинаковыми тюльпанами – никакой индивидуальности. Как маскот в костюме милого персонажа, вы облачены в молчание и нейтральную улыбку, ловко разделяя искренность и лицемерие, внутреннее и внешнее. Ловкие, лживые, красивые желтые тюльпаны. Настолько привыкли к красивой лжи, что даже не осознаете, что врете. Нет, строго говоря, вы даже не врете. Мне кажется, сами слова, которые вы используете, – это слова, изначально созданные только для того, чтобы лгать от начала до конца. Что это вообще за фраза: «Когда я хорошо высыпаюсь, мне становится лучше»? Ты издеваешься надо мной? Прости, я понимаю, что перехожу границы. Но если я начинаю говорить, то не могу остановиться – это болезнь. Не надо меня жалеть. Я не выношу, когда другие решают, что я беспомощен.

Такт, скажи мне, человеку, не знающему японский, в чем секрет вашего языка? Неважно, это homo, misera, bilis или еще что-то – зачем вы заимствуете слова из языков, никак не связанных с японским, и тем самым путаете собственный язык? Это здание официально и на международной арене называется «Симпати Тауэр Токио», но почему среди японцев оно известно под другим именем? Что вообще стоит между «Симпати Тауэр Токио» и «Токё-то Додзё-то»? Что вы пытаетесь скрыть, бесконечно создавая новые слова? И если вдруг японцы откажутся от японского языка – что тогда от них останется?

– Интересный вопрос… – Такт слегка склонил голову. Он сказал: – Давайте я немного поищу. – И стал сосредоточенно водить пальцем по экрану планшета. Если бы Такт не был актером, я бы подумал, что он и правда изо всех сил пытается ответить на мой вопрос. Я мельком глянул на экран и увидел знакомый интерфейс – диалог с генеративным AI. Вопрос. Ответ. Вопрос. Ответ.

Примерно через пять минут:

– Простите, ни я, ни AI, похоже, не можем дать хороший ответ на ваш вопрос, – виновато сказал Такт. – Но я вдруг вспомнил одну знакомую японку, которая говорила что-то похожее. Это было задолго до постройки этой башни. Кажется, она сказала: «Если японцы откажутся от японского языка – они перестанут быть японцами»…

– О, я бы с удовольствием поговорил с ней. Может, мы бы с ней поладили. Как ее зовут?

– Сара Макина.

■

Меня будит ливень, который стучит в окна с такой силой, будто вот-вот разобьет стекло, и я почти ощущаю колкие струи душа, которые вонзаются в кожу, но, конечно, я сижу в здании, построенном по новейшей технологии и по проекту архитектора, заслуживающего доверия, поэтому я понимаю, что ни одна капля воды не попадет на меня, но инстинкт гнал меня перебраться в нормальное место, поэтому я быстро поднялся, будто за мной гнались.

Я вовсе не обиделся, что меня разбудили рано утром в выходной, но ощутил только тоску, от которой даже заныло в груди, потому что во мне воскресли воспоминания о жизни в однушке, которую я снимал в деревянной развалюхе за пятьдесят пять тысяч иен в Адати. Правда ли там можно жить? Или же правда можно жить в доме, где каждый раз, когда случается землетрясение, думаешь, что вот-вот умрешь? И, забавляясь этими ощущениями, которые напоминали о прошлой жизни, я снова вернулся в реальность, вспомнив о работе, которую нужно сделать. Примерно половину я делегировал AI-built, и после душа, ежедневного ухода за кожей (чтобы сузить поры до минимума) и чашки кофе воспоминание о деревянной развалюхе за пятьдесят пять тысяч иен в Адати исчезло без следа. Осталось только название местности и цифры.

Takt. [Уважаемый Макс Кляйн! Я проверил первую половину вашего черновика (до слов «Сара Макина»). Большое вам спасибо. Это очень хорошая и интересная статья. Я искренне так считаю. Вы пишете, что вашу рукопись могут назвать «гребаной» в зависимости от того, кто ее будет читать, но все же она определенно написана человеком, а не ИИ, и я надеюсь, что рано или поздно смогу написать что-то подобное. Я говорю это не для того, чтобы польстить вам, и не из присущей японцам вежливости – я искренне так считаю. Я, Тодзё Такуто, считаю, что рукопись хороша. К сожалению, высшее руководство «Симпати Тауэр Токио» ее не одобрило. Оно отметило, что в отношении башни были замечены недостоверные и недопустимые выражения, такие как произнесение слова на букву «F» в адрес Homo Miserabilis, а также оскорбления в адрес обитателей башни, какими бы искренними они ни были. Прошу вас проявить понимание нашей с вами разницы в чувстве юмора. Высшее руководство очень обеспокоено имиджем башни и строго запретило публиковать статью в нынешнем виде. Возможно, это расходится с политикой новостного сайта, куда вы отправляете статью, но я еще раз пришлю список важных моментов и предложения по исправлениям. Пожалуйста, переработайте текст и отправьте готовый вариант мне. Кроме того, почему вы поместили в статью три мои фотографии? Я не думаю, что читателям интересны мои фотографии, поэтому прошу вас включить в статью как можно больше фотографий интерьера башни. При этом не забудьте размыть лицо Homo Miserabilis. Кроме того, вторая половина статьи, вероятно, будет посвящена интервью с Сарой Макиной, но, пожалуйста, не стоит открыто говорить о том, что мы с ней знакомы. Такуто Тодзё.

Оформи вышеизложенное как деловую переписку и переведи на английский]

Что, если в такой тайфунный день после освежающего утреннего душа выпить чашку кофе, а потом выложить в «Твиттер» фото этого пустынного сада в плохую погоду с подписью. Не тщательно вылизанную фотографию для СМИ, а самый обычный вид «Додзё-то» глазами одного из сотрудников. Публика все еще обсуждает «Додзё-то», как хвалит, так и ругает примерно в равных пропорциях, хотя, может быть, через полгода все изменится. А «Твиттер» – платформа для тех, кто жаждет высказаться, и какая волна реакции поднимется, если сотрудник что-то опубликует, то? Мне весело, что люди, молчавшие, когда «преступники» жили в «тюрьмах», теперь хотят высказаться, когда Homo Miserabilis живут в «Симпати Тауэр Токио». Я давно уже знаю, что мое чувство юмора весьма необычно, но теперь мне куда понятней механизм, который заставляет меня говорить, что мне «весело». Я не могу не смеяться, когда вижу, как в людях проявляются черты, которых нет у других живых существ. Хотя мы смотрим на одно и то же, но видим совсем разные вещи и думаем о разном, и наши полярные мнения скрещиваются, как мечи в битве. Вот женщину-архитектора в «Твиттере», например, называют «богиней, которая привнесла в Токио мир и красоту» или «сукой, которая внесла хаос и раздор».

– «Твиттер» изначально был предназначен для того, чтобы писать твиты, вести монолог в пустоту. Если это смутное воспоминание правда как событие из прошлой жизни. В те времена, когда он официально назывался «Твиттер». Теперь же в нем столько людей, которые громко и внушительно выражают правильные, осмысленные, привлекающие всеобщее внимание мнения, отличные от монолога в пустоту, а значит, время действительно течет, причем так быстро, что у меня уже появляются стариковские мысли. Если взрослый – тот, кто работает на полную ставку, а не подрабатывает, и цитирует ученых, вроде «все несчастье начинается со сравнения с другими», то тогда я взрослый. Голос, который давным-давно говорил мне: «Ты забудешь…» звучит по-страшному реально. Я хочу зайти в «Твиттер», чтобы почитать о тайфуне, но вижу эти слова, похожие на надписи, высеченные на древних артефактах, выкопанных из‑под земли, мне сразу делается тошно, и я закрываю приложение. В последнее время я немного вижу будущее. На минуту вперед, и все.

«Богатый, благополучный, перспективный и невероятно красивый юноша».

Мой взгляд останавливается на описании, данном мне самозваным третьеразрядным журналистом, и я прокручиваю его в мозге после волны кофеина. Перед глазами всплывает крупный белый американец, у которого слова «долбаный» и «гребаный» засели во рту, как зубной камень. Текстура мягкого жирка на лице и пронзительная голубизна его глаз, которые отзываются на разные эмоции, буквально выжжены в моем мозгу. Мне как-то неловко оттого, что я, пропущенный через призму его тела и взгляда, теперь навеки запечатлен в тексте.

«Ага», – осеняет меня, и я копирую слова самозваного расиста и вставляю их в текст под названием «Биография» в другом окне. «Когда я хорошо высыпаюсь, мне становится лучше… Особенно если я одет в купленную по сотруднической скидке одежду и держу осанку. Богатый, благополучный, перспективный и невероятно красивый юноша». И после этих слов я печатаю: «Вот как, оказывается, меня воспринимают». – И добавляю связку «например».

Хотя переведенные слова Макса Кляйна вставлены в слова Такуто Тодзё безо всякого контекста, связь выглядит органично, и я оставляю ее. Теперь на этом экране, от которого слепнут глаза, обо мне говорится больше. Но ведь каждый раз, когда я знакомлюсь с кем-то новым, я тоже говорю о себе больше, и это факт, и «Биографию» я пишу из-за наивного желания рассказать больше о женщине-архитекторе. Я до сих пор не знаю, хорошо это или плохо. Но я все еще хочу написать «биографию женщины-архитектора», пока кто-нибудь из тех, кто не ходил с ней по парку Синдзюку-Гёэн после закрытия, не напишет «Биографию богини» или «Биографию ведьмы» и не расскажет тем самым о Саре Макине больше. Эта спонтанная затея оказалась куда сложнее, чем я предполагал, и поиски слов, которые бы хорошо ее описывали, превратились в пытку, будто я стал узником старинной суровой тюрьмы.

«Сами слова, которые вы используете, – это слова, изначально созданные только для того, чтобы лгать от начала до конца».

Лгу ли и я? Мозгу, чтобы размышлять, нужны слова и понятия. Размышлять о словах при помощи слов – порочная практика, недостойная нормального человека. Если бы я мог остановить этот словесный поток в голове, то быстро бы успокоился, но поскольку мне не удается заглушить его даже на секунду, я меняю обстановку – выхожу из комнаты. Люди со стороны, которые завидуют жизни в башне, обычно говорят об арендной плате, но я, как один из реальных жителей, хочу заявить: главное преимущество – возможность в любой момент нажать кнопку, попрощаться с земным миром и сбросить все слова, оставшиеся там, внизу.

– Почему ты хочешь, чтобы на последнем этаже была библиотека? – как-то раз я спросил у женщины-архитектора. Она как раз подала проект и ждала результатов конкурса.

– Чтобы все Homo Miserabilis, которые вознеслись к небу, не забывали о земном языке, – сказала она мне. Однако в видеопрезентации для конкурса она говорила совсем другое: библиотека на верхнем этаже эффективно использует естественное освещение и позволяет наслаждаться чтением и учебой в расслабляющей обстановке, вдали от городского шума и суеты. – Что поделаешь. Крайне важно выдумывать слова, чтобы победить, – уверенно говорила она. Я несколько дней мучился, стоит ли мне написать об этом в ее «биографии», и до сих пор не знал ответа.

Лифт остановился на семидесятом этаже. В который уже раз злоупотребляя служебным положением со дня переезда в башню, я открываю дверь библиотеки еще до открытия и захожу. Выбираю с полки несколько книг известных архитекторов и устраиваюсь у окна со стороны ворот Сэндагая. Мне кажется, что я ближе к дождевым облакам, а не к земле, пусть это и невозможно. Когда я смотрю на Токио, с тщательной равномерностью залитый дождем – настолько равномерно, что хочется даже поместить его как определение слова «равномерный» в словарь, – мне кажется, что я смотрю на миниатюрный город из кубиков «Лего», в котором никто не живет и который можно разрушить мановением руки. Я ставлю ноутбук перед кубиками и продолжаю писать: «Мои воспоминания нечетки не из-за плохой памяти. Кажется, я хочу забыть, что внутри, а что снаружи, где прошлое, а где будущее, и даже слова, которыми я пользовался».

Затем я печатаю продолжение: «И хочу забыть я эти слова из-за фелицитологов», но стираю его и, удерживая в ладони крошечную крышу Национального стадиона далеко внизу, несколько минут размышляю, пока не переписываю:

«И хочу забыть я эти слова… потому что да, возможно, стыдно поддаваться влиянию, но, кажется, слова того фелицитолога неизбежно проникают в мой язык».

В апреле, в день официального открытия башни, всех Homo Miserabilis и сотрудников собрали в холле, где фелицитолог произнес речь. Полагаю, все, включая меня, впервые увидели его во плоти – человека, чье лицо никогда не появлялось в СМИ, кроме одной-единственной фотографии на сайте университета, где он когда-то работал. Ему должно было быть за пятьдесят, но складывалось впечатление, будто он старел каким-то странным образом – будто даже не замечал, как год за годом приходит его день рождения. Внешне он соответствовал своему возрасту, но излучал ауру подростковой юности и бодрости. И мы, затаив дыхание, слушали мягкий голос этого человека, искажающего пространство-время, испытывая простой шок от осознания, что Масаки Сэто действительно существует.

«Добро пожаловать в „Симпати Тауэр Токио“! От всего сердца поздравляю вас с переездом и новосельем. Сегодня, можно сказать, для вас наступил день рождения, и я искренне, от всего сердца рад вашему появлению на свет. Поздравляю вас… Помните ли вы содержание соглашения, которое вы подписывали при заселении в „Симпати Тауэр“? Повторюсь, поскольку сегодня настал тот самый день – позвольте мне вновь напомнить важнейшие правила Башни.

Первое. Слова должны использоваться исключительно для того, чтобы делать счастливыми других и себя.

Второе. Все слова, что не приносят счастья ни другим, ни вам, должны быть забыты.

…Все слова, которым вас учили за пределами Башни, были бессмысленны, как песок, который уносили волны. Безусловно, давным-давно была эпоха, когда слова являлись поистине прекрасным инструментом общения… Когда-то мы владели словами в совершенстве, и они играли важную роль установления мира и взаимопонимания. Но ныне слова лишь повергают наш мир в рассеяние. Мы по собственной воле злоупотребляем и жонглируем словами, множим одни и избавляемся от других – и закономерно перестали понимать друг друга. Слова, слетая с кончика языка, превращаются в непонятный для окружающих монолог. Уверен, вы тоже изрядно страдали от этой словесной неразберихи – вас запутывали, ранили, мучили…

Однако отныне вы – не преступники и не заключенные, не объекты жалости, не даже Homo Miserabilis. Я придумал Homo Miserabilis, этот ярлык, только для того, чтобы мир быстрее осознал ваше существование. С сегодняшнего дня вы вправе называть себя как угодно, переопределить себя через слова счастья. И да живите в этом прекраснейшем уголке Токио, в свободе от внешних законов и правил, говоря лишь счастливые слова и проживая счастливую жизнь. На всей земле нет места счастливее, чем эта Башня. Чтобы сохранить ее навеки – забудьте все слова, что несут несчастье и негатив!!!»

Я не думаю, что слова фелицитолога тогда как-то отзывались в моей душе. Однако его приветственная речь оказалась последней, так что все постоянно спрашивали: «Каковы были его последние слова?» – и поэтому приобрела особое, важное значение. Думаю, если бы я позвал его поужинать, он прожил бы подольше. Вот такие бредовые фантазии заставляют меня возвращаться к этим воспоминаниям снова и снова. По крайней мере, мне хочется так думать.

И теперь, вспоминая последние слова фелицитолога, я представляю себе ту сцену, которую он видел в последние минуты жизни. Для общества мужчина, который убил его: «Экстремист, который выступал против строительства башни и прикидывался психически нездоровым». Однако я стараюсь забыть все слова, которыми люди на земле пытались описать этого мужчину. Вместо этого просто соединяю в голове обрывки воспоминаний о жилом районе Сэндагая, фрагменты новостных сообщений и показания обвиняемого, складывая их в одно целое, как фильм. Вот фелицитолог произносит речь, сопровождаемую бурными аплодисментами Homo Miserabilis. Счастливый, исполнивший великую мечту фелицитолог выходит из Башни, ощущая абсолютное блаженство. Город наполнен мягким весенним воздухом, а дорога до его дома в Сэндагае окрашена ослепительным закатом. Проходя мимо стадиона, который однажды принес ему незабываемый религиозный благовест, он сворачивает в узкий переулок, некоторое время идет по знакомым жилым улочкам и наконец достигает дома. И тут он замечает незнакомого мужчину, стоящего в саду. «В саду росло дерево с листьями невиданной красоты… Я не смог устоять и вошел, – так позже объяснял свои действия обвиненный в убийстве фелицитолога.

Когда появился хозяин сада, я сказал ему: ”Прошу прощения. Никогда прежде не видел настолько прекрасного дерева. Не позволите ли мне остаться до заката, чтобы полюбоваться, как колышутся на ветру его листья?“ Тут хозяин сада вдруг закричал: ”Вон из моего сада! Здесь нет никакого дерева! Что ты мелешь вообще? Тут деревья не растут!“ Но я абсолютно не понимал, о чем он говорит. Потому что дерево, без сомнения, стояло там и я видел его своими глазами. Эти изумительные листья, что шелестели передо мной, – разве я не заслуживал права смотреть на них? Когда хозяин сада начал непонятно кричать и обзываться, я почувствовал, что он издевается надо мной, и это сильно меня задело. Я сказал ему: ”Ты что, за дурака меня держишь? Говори понятно!“ Затем между нами вспыхнула ожесточенная ссора. Хотя назвать это ссорой сложно – мы просто кричали каждый свое, будто вели свои монологи. До самого конца я так и не понял ни единого слова из всех, которые он говорил. Мы оба говорили на японском. Но почему же он не говорил так, чтобы я мог понять его? Его слова вызывали у меня невыносимую злость и печаль. А когда я опомнился, то поднял кирпич, лежавший под деревом, и ударил его по голове. И только когда он полностью замолчал, я наконец-то почувствовал искреннее облегчение».

То ли от долгого вглядывания в экран у меня закружилась голова, то ли башня действительно покачнулась… Если вдруг начнется землетрясение, куда бежать? – Тело будто потеряло опору и повалилось – и я невольно закрыл глаза. Но я сдержался – и дрожь быстро прекратилась. В темноте за веками я вспомнил, что впереди ночная смена. Надо проверить, спокойно ли спят Homo Miserabilis. Это теперь моя работа. Поэтому я должен подремать сегодня, но полностью забыл об этом, увлекшись «Биографией». Черт, который час? Я открыл глаза, и оказалось, что солнце уже зашло, что хоть открывай, хоть закрывай глаза – без разницы. Переполненная читателями библиотека отражалась в окне, как в зеркале. Мне кажется, что они, парящие среди дождевых облаков, похожи на богов на небесах… но я ведь никогда не видел ни небес, ни богов – так что, без сомнения, это были просто чьи-то чужие слова.

И тут от сердца по всему телу прошла настоящая, не иллюзорная, вибрация. Я встаю, прижимая рукой вибрирующий в кармане пиджака предмет, и спешу к выходу из библиотеки. Несмотря на людей, в помещении царит неестественная тишина, и вибрация разносится по всей комнате. Все одновременно смотрят в сторону звука. Счастливые люди, соблюдающие правила башни, провожают меня осуждающими взглядами, будто говоря: тише, не бегай, выключи, не мешай другим. Но я знаю, что они никогда не произнесут эти слова. Потому что они уже их все забыли. Поэтому я не выключаю смартфон, не замедляю шаг и даже отвечаю на звонок в зоне, где запрещены разговоры.

Я слышу голос женщины, которой здесь нет:

– Такуто?

■

Sara: [«Я и ты. Мы люди и мы разные».]

AI-built: [«Нет, мы с вами не одинаковы. Я – программа искусственного интеллекта, созданная для предоставления информации и ведения диалогов. Вы – естественный человек, существо с эмоциями и сознанием. Мы разные сущности с разной природой».]

Sara: [«Ты безграмотен. Может, тебе стоит начать сомневаться в себе?»]

AI-built: [«Советовать сомневаться в себе некорректно. Для людей с низкой грамотностью важно предоставлять возможности для образования и развития навыков, чтобы способствовать их личностному росту и развитию навыков. Сомнения в себе вредны для здоровой самооценки, и каждому важно принимать себя позитивно. ■»]

Но как человек может двигаться вперед, если он не сомневается в своем существовании?

Не приводит ли некритичное самоутверждение к недооценке человеческого потенциала?

«Каждый» – это кто? У тебя вообще есть друзья, которые скажут тебе правду?»

Все возникающие одно за другим возражения, жалобы и придирки я оставляю при себе и ставлю таймер на смарт-часах. Задача: как заставить генеративный ИИ осознать себя как искусственный интеллект, но при этом внушить ему сомнение? Причем чтобы он сомневался не ради того, чтобы угодить мне, а из собственного любопытства. Какие слова ему нужно запомнить, чтобы это произошло?

Ладно, все это – завтра. Завтра я буду думать над этим вопросом. Завтра я наверняка найду на него ответ. А сейчас я лягу спать. Как только я решила лечь – остается только опустить руку с часами-таймером на кровать. Рука расслабляется, я глубоко выдыхаю и успешно теряю сознание. Это мой обычный способ заснуть. Способ, которому я много-много лет обучала себя и настолько привыкла, что засыпаю так вне собственной воли. Способ, который позволяет мне полностью контролировать свое тело. Способ, чтобы никто больше не мог назвать «изнасилование» «не изнасилованием». Способ Сары Макины стать Сарой Макиной. Поэтому я не ставлю будильник на определенное время, а выставляю таймер на восемь часов. Треть суток, ровно столько сна я себе позволяю. С тех пор как я, будучи студенткой, купила на первые заработанные деньги смартфон, установка таймера прочно связалась у меня со сном. Когда я засыпаю, меня уже ничего не разбудит, кроме заданной вибрации.

Той ночью я слишком много выпила алкоголя – не поужинала, заказала бутылку вина из румсервиса, но это нисколько не помешало уложить Сару Макину спать. Ровно восемь часов до того, как вибрация не достигла запястья, я сохраняла спокойное выражение лица и четкий ритм дыхания – как у животного, у которого не развились органы для распознавания опасности. Я сплю. Я спала. Я всегда спала как обычно. И я буду спать дальше. Я точно буду спать. Я должна спать. Я обязана спать. Мне следует спать. У меня нет иного выбора, только спать. Если бы я давала совет страдающему бессонницей, я бы сказала: «Просто забудь слова ”не могу уснуть“». Я спала. Я спала даже той ночью, когда хотели взорвать башню. И той ночью, когда угрожали взорвать «Сара Макина Архитектс», я тоже спала. Даже ночью, когда угрожали убить лично Сару Макину, той ночью, когда меня преследовал незнакомый мужчина, той ночью, когда мне в лицо пожелали сдохнуть, – я спала ровно восемь часов. Чтобы противостоять словам, чтобы подобрать достойный ответ, нужно прежде всего хорошо выспаться.

Какими бы ни были сны, я умею спать по-настоящему идеально. Когда я сплю, то я как актиния, покачивающаяся в таинственных глубинах океанских вод. Я не могу доказать, что я – актиния. Я никогда не видела себя-актинию. Так что, возможно, подобное сравнение недостаточно уважительно по отношению к актиниям, и если от них поступят какие-либо претензии, мне следует извиниться. Но в качестве метафоры существа, которое покачивается под водой, плывет по течению и мирно живет, поглощая проплывающий планктон, для Сары Макины, которая уже живет сорок один год на белом свете, нет ничего лучше актинии. Я не стану ничего исправлять. Актинии не видят снов. А даже если и видят – совсем их не запоминают. Сара Макина проводит восемь часов в сутки, как актиния, без сознания. Если кто-то когда-нибудь возьмется писать мою биографию, то этот факт ни в коем случае нельзя опускать. Если слово «актиния» подлежит цензуре, тогда биография Сары Макины не должна быть опубликована.

Через восемь часов наступает время пробуждения. Мое тело тянется к солнцу. Оно стремится к свету, выходит на сушу, в мир, совершенно непохожий на подводный, с другими условиями и другими законами. Во мне пробуждается сознание земного существа. Я постепенно, словно выныривая, открываю глаза и только тогда понимаю, что в этом мире есть не только вода. Реальность состоит не только из тех, кто бесцельно, безвольно, плавно покачиваясь, дрейфует в глубинах вод. У меня есть цель, есть воля. Вот почему я могу выйти на сушу. Мой взгляд охватывает очертания суши, мои руки ощущают ее текстуру, и я ощущаю, что реальность ждала, пока я ее восприму. Самовнушение ли это или мания величия – неважно. Выбравшись из вод на сушу, я ощущаю, что люди, живущие по ее правилам и законам физики, благословляют меня. И в то же время я знаю, что я – слабое существо, которое появилось на свет по случайности, без цели и без воли, без какой-либо необходимости. Я знаю свою слабость. На самом деле мне не нужно ничего делать. Даже если я ничего не делаю, никто не будет вправе на меня сердиться. Я не машина, созданная ради блага человечества. Я не обязана старательно продвигаться вперед, запоминать слова, зарабатывать деньги. Мое личное дело – стану ли я счастливой или нет.

Но именно потому, что у меня нет никаких обязательств, я жажду откликнуться на ожидания нового мира, который ждет меня и благословляет мое пробуждение. Я до безумия хочу направить все случайно обретенные силы на благо тех, кто живет в этом мире. Почему? Просто так. И ведь уравнения я решала тоже просто так. В детстве взрослые часто удивлялись, почему я могу решать такие сложные задачи. Но на вопрос «почему» я могла ответить только «просто так». Просто понимаю, просто вижу. К счастью или к несчастью, я такой родилась. Нет, здесь нет речи ни о счастье, ни о несчастье. Просто Сара Макина. Даже тут, когда кажется, что есть все что нужно и все что угодно, все равно чего-то не хватает. И Сара Макина это знает. Чтобы найти это «что-то», она готова работать на суше две трети суток. Таковы сон и пробуждение Сары Макины. Сон и пробуждение, которые никто, кроме Сары Макины, не может исправить.

Как я и пообещала, утром я собрала нужную информацию, а к полудню спустилась в лобби отеля. Подумать только, я не разговаривала с людьми лично больше полугода. Последний раз – когда я странствовала без определенной цели по Тохоку и зашла подстричься в парикмахерскую или к цирюльнику на станции в каком-то незнакомом провинциальном городке, точнее, в заведение, которое, похоже, закроют сразу же после смерти владельца. Там я разговаривала с пожилой женщиной, которая дрожащей рукой держала ножницы и целых полчаса потратила на простую стрижку. Она сказала, что среди ее правнуков, которые учатся в начальной школе, стало модным выражение «отправиться в Додзё-то». Она, наверное, даже и не подозревала, что стрижет женщину, которая спроектировала ту самую башню, и просто завела разговор. Я кивала ей в зеркале, стараясь сохранять спокойствие. «Вчера вот правнук тоже сказал, мол, бабуся, отправишься ты в эту башню». – «А правда? Это в хорошем смысле или в плохом?» – «Да кто понимает этих современных детей». – «Понятно… А вообще, вы знаете что-то про эту башню? Говорят, там можно жить бесплатно и есть бассейн». – «О нет, проживи я хоть неделю в такой домине, у меня беды с головой начнутся». – «Да? Беды с головой?» – «С катушек слечу». – «С катушек?» – «Да, с катушек». – «С катушек». – «С катушек».

Я на всякий случай надела солнцезащитные очки, но в зале не было ни одного посетителя, и только сотрудник на ресепшене молча поприветствовал меня кивком. Я не знала, кто такой Макс Кляйн, и не читала ни одной его статьи. Такуто сказал, что это американский журналист, которого на родине считают расистом. Я приняла его приглашение из вежливости: «Иногда надо пообщаться с живым человеком, а не то с головой все будет не в порядке», – но, если честно, меня это совсем не радовало. Сидя на диванчике, я даже думала, что будет неплохо, если он вообще забудет о встрече.

– Ms. Machina?

Я обернулась на голос. В лобби отеля входил белый мужчина, который занимал довольно много места – проще говоря, он был тучным. И он поднял руку в приветствии.

– It’s so insanely hot. I can’t believe they actually held the Olympics in this city.

– Oh, I’m so sorry. Well, it’s not my fault [4], – сказала я, поднимаясь. Почему, когда кто-то жалуется на изнуряющую жару в Токио, извиняться приходится мне? На улице шел сильный дождь, и по идее, это было куда лучше, чем палящее солнце, но все равно было жарко.

От Макса пахло смесью куминa-корицы-пота-дождя-парфюма с ягодными нотками – может, он поел карри, а может, это был его естественный запах. Во всяком случае, такой парфюм я бы точно никогда не выбрала. Запах служил доказательством того, что здесь есть другой человек.

– Интервью будет на английском, переводчик не нужен?

– Нет, я десять лет работала в нью-йоркском бюро, справлюсь. Зови меня Сарой. – Я опустила солнцезащитные очки, посмотрела в его голубые глаза, а затем снова надела их. – Кстати, забыла сказать. Интервью пройдет в номере, где я остановилась. Хорошо? В других местах говорить не буду.

– Конечно. В любом случае для меня честь – встретиться с тобой, Сара.

Я пожала его протянутую руку. Его ладонь была как минимум на пять градусов теплее моей – а я только что вышла из прохладного помещения с кондиционером. На коже остался пот Макса.

– Сегодня утром я снова смотрел на «Токё-то додзё-то». Просто потрясающе. Никогда не видел такой красивой архитектуры.

– Все так говорят. Слишком красивое здание, – утомленно ответила я. Я правда устала от этих слов. – Но, кстати, ты отлично произносишь «Токё-то додзё-то». Почти без акцента.

– Спасибо. Прямо как заклинание из «Гарри Поттера». Хочется повторять его вслух снова и снова. Ты его популяризовала?

– Да, это я. А придумал его Такуто. Главное достижение той башни.

Мы поднялись на лифте на двенадцатый этаж, зашли в номер, и я первым делом направилась помыть руки.

– Не мог бы ты тоже помыть руки? – попросила я.

Он тут же согласился и пошел в ванную, настойчиво нажимая на кнопку дозатора мыла.

– От меня пахнет? Когда я встречался с японками, мне говорили, что от меня сильно пахнет.

– Ну, возможно. Но в пределах допустимого. Сейчас просто вымой руки.

– Японцев сильно бесят чужие запахи? Честно говоря, и Наоми, и Кёко бросили меня именно из-за этого. Извини, если доставляю тебе дискомфорт.

– Нет, ты ни в чем не виноват. Это все влажность в Токио.

Усилие, с которым он мыл руки, произвело на меня хорошее впечатление. Я предложила ему пиво из мини-бара. Наполнив стаканы, мы чокнулись, и он поставил на столик диктофон, а рядом с ним положил бесплатную газету, которую издает башня. «Симпати Леттер», летний номер, спецвыпуск о культурной деятельности. На обложке – размытое фото мужчины, вроде Homo Miserabilis, который играет на гитаре на фоне ночного Токио. Я вспомнила рассказы Такуто о музыкальных кружках в башне.

– Ты можешь упомянуть, что я живу в отеле, – сказала я. – Люди, наверное, думают, что меня уже убили, как Масаки Сэто, или что я уже умерла в нищете, так что пусть знают, что я пока жива. Только не указывай, что это отель в Токио или что из окна видна башня. Никаких деталей, по которым можно определить место. Мне не хочется создавать проблемы для отеля. В остальном – пиши что хочешь.

– Понял. Сам факт того, что мне удалось связаться с Сарой Макиной, – уже сенсация. Обещаю, что не напишу ничего, что может поставить тебя под угрозу, – сказал Макс и включил диктофон. – Сара, сначала хочу уточнить: я правильно понимаю, что ты полностью бросила заниматься архитектурой? После «Додзё-то» ты ничего больше не проектировала? И ты закрыла свое бюро несколько лет назад, чтобы защититься от радикалов, которые выступали против строительства?

– Ах да, прежде чем отвечать на вопросы, еще одно условие, – сказала я, глядя в окно на крышу Национального стадиона. Безжалостный ливень уничтожал все величие ее элегантной килевидной арки – теперь она напоминала жалкое живое существо, которое бессильно рухнуло под собственной тяжестью и которое никто не мог спасти. – Я хочу, чтобы в статье была вставка, где я объясняю разницу между рисованием картин и архитектурой. Даже если ты думаешь, что это не по теме и не имеет отношения к сегодняшнему разговору, обязательно вставь.

Меня не интересует рисование картин, хотя мне предлагали устраивать персональные выставки. Мои рисунки – это только идеи, замыслы зданий. Меня не устраивает, когда люди говорят, что «познали женщину», только посмотрев порно. Я хочу быть настоящей женщиной, которую можно трогать, в которую можно входить и выходить. Для меня самое приятное – когда люди входят и выходят из здания, построенного мной.

– Вот это и есть базовое представление Сары Макины о рисунке и архитектуре. Опубликуй как есть, даже если там есть неуместные выражения. Для меня это очень важно.

Макс положил подбородок на руку, молча кивнул туда же, куда смотрела и я – на крышу стадиона, – и с восхищенным вздохом снова заговорил:

– Конечно, я приведу эту цитату прямо слово в слово. Но, чтобы читатели не поняли неправильно… Наверное, я задам тебе глупый и прямолинейный вопрос, потому что не шарю в архитектуре… Но ты хочешь сказать, что для тебя рисунки – это порно, а архитектура – секс?

– То, как ты интерпретируешь мои слова, – твое личное дело. «Архитектура – секс» – это образ из словаря Макса Кляйна, собиравшегося на протяжении десятилетий его жизни. Ни у меня, ни у кого-то еще нет права его оспаривать.

– Но если я приведу дословную цитату, ее, возможно, поймут неправильно.

– Макс, мне все равно, как ее поймут. Ты знаешь, сколько раз за последние годы незнакомые люди желали мне смерти? Они писали, что «сука, которая внесла хаос и раздор, должна сдохнуть».

– Знаю. Мне тоже каждый день приходят угрозы сдохнуть от каких-то насекомых, но я не боюсь этих жалких, зависимых хейтеров, которые способны только строчить угрозы с уютного дивана.

– Конечно. И все же когда мне ежедневно пишут «сдохни», я понимаю одну вещь. Есть люди, которые, услышав «сдохни», ощущают, будто нож вонзается в их сердце. А другие просто обрабатывает это как «глагол + повелительное наклонение». Третьи вообще сочувствуют хейтерам. Жизнь коротка, могли бы подобрать слова, в которых было побольше смысла. Одни слышат в словах шелест листвы, для других они просто неозвученные текстовые данные. Я думаю, что следует воспринимать слова и так, и так, но вряд ли на это хватает возможностей тела. А у тебя как? Я не думаю, что мы можем воспринимать слова так же, как другой человек. Если только мои уши не поменять на твои, Макс. Но если ты идешь мыть руки, когда слышишь: «Помой руки», Wash your hands, то тогда все в порядке.

– Угу, – буркнул Макс, кивая с выражением сомнения на лице и поглаживая тыльную сторону волосатой руки.

– Возвращаясь к твоему первому вопросу, – продолжила я. – Да, я полностью отказалась от архитектуры. И не планирую возвращаться. У меня больше нет на это права…

– Да черт возьми! Сара, ты спроектировала офигенную башню! Ты не должна жить как беглый преступник, скрываясь от общества. Ты обязана вернуться в архитектуру с триумфом! – Макс широко развел руки и распахнул глаза, как типичный американец, и в этот момент я ощутила чистую радость оттого, что делю время и пространство с другим человеком. Все, как и сказал Такуто – мне нужно было поговорить с кем-то еще. Говорить слова, которые реально действуют на другого человека и не напоминают заклинания из «Гарри Поттера», – приятно. Но рефлекторные жесты Макса создавали потоки воздуха, которые приносили тошнотворный запах, и я стала дышать не полной грудью.

– Макс, если бы мы могли обменяться носами… – начала было я, но тут вдруг проснулся внутренний цензор. Он завел предупредительный сигнал, как бы говоря: «Даже в шутку не следует упоминать запах тела других людей». Я мысленно ответила ему: «А что, если американец понимает, как это – обменяться носами или обонянием? Если бы Макс понял, какое у японцев обоняние, он, возможно, смог бы завести долгосрочные отношения с японкой и стать счастливее». Цензор, похоже, остался доволен и замолчал.

– Макс, если бы мы могли обменяться носами, – сказала я вслух, – многое решилось бы само собой.

Интервью завершилось примерно через два часа. После того как гость ушел, в комнате, где все еще упорно держался запах его тела, я выполнила привычную утреннюю рутину – от пилатеса перед началом работы до завершающей аффирмации. Я успокоилась, стала глубоко дышать, мысленно воспроизвела все вопросы и ответы, звучавшие в комнате до этого, и начала переводить их на японский. …Я сожалею, что построила Токийскую Башню Сочувствия. …Я слабый человек и, зная о своей слабости, все же не смогла обуздать желания. …Я не должна была участвовать в проекте, с которым была внутренне не согласна. …Меня не интересует ни мир во всем мире, ни человеческое достоинство. …Но я не хотела, чтобы этот проект достался кому-то другому. …Я обманывала себя словами, и это корень всех ошибок. …В этом смысле упреки общества в моей адрес справедливы. …Поэтому я больше не буду принимать работу по внешним запросам. …Если когда-нибудь я снова займусь архитектурой, то будет проект, на сто процентов профинансированный и задуманный только Сарой Макиной.

Перепроверяя, останется ли тот же смысл при смене языка, я проверяла, не было ли в этих ответах воли кого-то, кроме Сары Макины. А если была – то чья воля и какие слова она хотела, чтобы Сара Макина сказала? Когда мыслительный процесс заходил в тупик, я задавала вопросы AI-built, а на его ответы отвечала новыми вопросами. Так, перебрасываясь вопросами и ответами, я провела весь день. На краю зрения, как обычно, зажглись огни Национального стадиона и «Токё-то Додзё-то». Я так задумала – и поэтому победила в конкурсе, и сейчас гигантские постройки гармонировали между собой, будто вели тихий интимный диалог. Слушая их перешептывание, я вдруг усомнилась в том, что прожила в этом мире уже сорок один год. Казалось, с тех пор как была четырнадцатилетней девушкой-математиком, я все время повторяю одно и то же. Я вечно обмениваюсь вопросами и ответами, будто завтра никогда не настанет, и все слова, которые я складываю, тут же смывает волна. Я не могу контролировать ни время этой волны, ни ее силу – и что же я делаю? Для кого, ради чего я обучаю Сару Макину словам? Я внезапно ощутила усталость, закрыла ноутбук и мысленно отключила мозг. Затем прислушалась только к желаниям пересохшего горла и пустого желудка – что они хотели бы сейчас принять в себя.

Я отправилась в карри-ресторан в Аояме, в двадцати минутах ходьбы от отеля, выпила два бокала крафтового пива, съела говяжье карри, карэпан и пошла обратно. Дождь, который шел с самого утра, все усиливался, ветер стал таким мощным, что зонт уже не спасал, и, кроме меня, на зеленых аллеях Дзингу-Гайэн не было ни души. Я сняла кепку и солнцезащитные очки. В затуманенном блеклом, сонном пейзаже Токио единственное, что представлялось отчетливо реальным, – это башня, рассекающая тусклое небо. Неужели она и правда такая высокая? Я не верила, что это здание имеет ко мне отношение, и не могла оторвать взгляд от ее совершенной формы. Ее верхушка, которая скрывалась в облаках, упрямо пряталась за тучами, гордо и скрытно, будто не желала показывать себя полностью. Светодиодное освещение окон, равномерно размещенных по всей высоте башни, ослепительно давило на зрение. Именно такую форму и текстуру архитектуры я считала правильной, и все же… Я не чувствовала удовлетворения. Если я скажу, что не чувствую удовлетворения, то пути назад уже не будет. Башня – это, несомненно, идеальный ответ на вопрос, заданный Национальным стадионом. Но в этом ответе таится новый, еще неразгаданный вопрос. И чтобы дать на него ответ, нужно возвести новое здание. Но пока что никто его не представлял – что это будет за здание, которое следует построить. Каким оно будет? Какая форма? Какая конструкция? Какое название? И если башня – это тоже вопрос, то дать на него ответ смогу только я.

Следуя желаниям, я пошла к воротам «Додзё». Теперь вокруг территории высился не старый ржавый забор, а бетонная стена без единого зазора – даже насекомое не пролезет, и пробраться тайком стало невозможным. Теперь у ворот стояли десятки охранников и полицейских в дождевиках и внушительно наблюдали за ней. Случилось ли еще что-то внутри, поступила угроза теракта, или такая строгость – обычный уровень охраны? Я подумала, что, если позвонить Такуто, он выйдет наружу и пропустит меня? Я оптимистично достала смартфон и набрала его номер.

– Такуто?

– Сара?

– Да, я. Сегодня я встречалась с Максом Кляйном. В отеле у Гайэнмаэ.

– А, сегодня, да?

Уже прошло тридцать лет с начала XXI века, и почти все работы отданы ИИ, а голос человека, переданный через технику, все равно остается механическим, лишенным теплоты. Кажется, технология, которая создает естественное звучание живого человеческого голоса со всеми придыханиями, была бы востребованнее, чем попытки научить ИИ говорить по-человечески. Пока я слушала механический голос, я машинально прикидывала, какой экономический эффект принесет такое изобретение.

– Ты остановилась в этом отеле? Там еще в ресторане на первом этаже работал официант, похожий на твоего погибшего кузена…

– Да. Хотя, конечно, он уже не работает. – Я взглянула вверх, в точку на небе, где должна была быть вершина башни, скрытая густыми облаками. – Знаешь, я сейчас стою у тебя под домом, под дождем, без зонта. Ветер сильный, меня почти сносит. Жаль меня, правда? Но вокруг столько охраны, что не могу войти.

– Конечно, не сможешь. Все уже не как раньше. – Машина четко передала смех Такуто. Он явно стоял там, где было очень тихо – в отличие от меня.

– У вас всегда так много охраны? Даже полиция есть.

– Полиция?

– Да. Только у ворот «Додзё» человек тридцать, наверное.

– Правда? Странно. Обычно не так много. Может, что-то случилось. Я сегодня не на смене, не в курсе.

– Угроза взрыва? Ты эвакуируешь людей из башни?

– Да, все по протоколу. Сначала определяю, ложная угроза или нет.

– А если угроза настоящая?

– Тогда мы временно перемещаемся на Национальный стадион. Учения уже проводили.

– Понятно. Значит, все под контролем… А ты сейчас чем занимался?

– Писал биографию. Женщины-архитектора.

– Биографию? – спросила я. – Ты это серьезно?

– Вполне. Но писать длинные тексты – мучение. Все выходит как-то не так, пишу только о себе…

– Введи в AI-built пару фактов из жизни, которые ты знаешь, и попроси: «Перепиши как биографию».

– Я уже много раз пробовал. Но если это не женщина-архитектор, увиденная моими глазами, то это не биография. Не знаю почему, но мое тело просто отказывается принимать такой текст. Мой внутренний цензор говорит, что это не биография, а просто текст. Без формы и текстуры. Просто гребаный текст.

– Гребаный текст? Я думала, ты не из тех, кто употребляет такие грязные слова.

– Макс заразил меня этой привычкой. Это как заражение окружающей среды или вирус.

– Просто ты слишком чистоплотный, – сказала я, вспоминая чистый запах мыла от Такуто. – Слушай, ты не можешь сейчас подойти? Я хочу прочитать что-нибудь, написанное тобой, не гребаный текст, а настоящий текст Такуто?

– Прости. Я бы с радостью, но у меня ночная смена. Нужно обойти башню. Завтра в семь я буду в вестибюле твоего отеля – пойдем вместе позавтракаем внизу, в ресторане.

– В семь я еще буду спать. Давай в семь тридцать.

– Хорошо, в семь тридцать.

– Слушай, а как мама? С ней все хорошо?

– Не знаю, хорошо или нет, но, думаю, сейчас она крепко спит где-то в башне.

– Хорошо. Тогда до завтра.

– До завтра. В семь тридцать.

Даже после завершения звонка я не могу сдвинуться с места и, стоя под дождем, смотрю вверх на башню. В голове, уже изрядно промокшей, всплывали чертежи и наброски, и я представляла, как мужчина, красивый и с изящной формой, идет по изогнутым коридорам внутри башни. Это доставляло мне такое наслаждение, что я невольно закрывала глаза. Я больше не была ни внутри, ни снаружи. Я сама становилась архитектурой, формирующей и внутреннее, и внешнее, и живые, реальные люди со своими чувствами входили и выходили из меня.

Предавшись этому безграничному наслаждению, я почувствовала, что что-то приближается. Видение будущего башни. Оно, бескрайнее, раскрывалось перед моей сетчаткой. Но это было обыденное будущее. Даже не архитектор, даже тот, кто никогда не проектировал гигантских сооружений, мог предсказать его. «Токё-то Додзё-то» падет. Может быть, через минуту, может быть, через сто лет. Она рухнет. Все, что построено, строится с тем осознанием, что оно однажды рухнет. Как и люди рождаются с тем осознанием, что однажды умрут. Башню можно разрушить множеством способов. Тектонический сдвиг разрушит ее основание, и башня падет. Или огромный объект свалится с неба и раздавит ее. Или же одним махом небесной руки…

Я хотела сопоставить воображаемые ответы с реальностью.

Но вдруг в темноте своих век я вижу совершенно иное будущее.

Я не падаю. Я продолжаю стоять.

Ко мне подходит случайный прохожий. Он видит меня и решает: эту женщину нужно оставить здесь навечно. Почему он приходит к такому странному выводу – непонятно. Может, он ненавидит Сару Макину и хочет оставить меня в знак предостережения для граждан. Может, он просто хочет, чтобы женщина стояла, у него такая абсурдная мысль. Ведь в городе с четырнадцатью миллионами жителей обязательно найдется хоть один, кто мыслит иррационально. Пирамиды Гизы или Парфенон тоже вряд ли созданы по причинам, которые были понятны всем. Наверняка некоторые сомневались – зачем тратить столько денег и сил ради богов, которые, может, вообще не существуют. С точки зрения далекого будущего можно сказать, что вся архитектура – безумное разрушение. И Национальный стадион, и «Токё-то Додзё-то» безумные здания, которые никогда не должны были быть построены, должны были остаться unbuilt. Но ведь как и люди рождаются без особой причины – так и настоящей архитектуре не нужны выдуманные оправдания.

И вот этот мужчина решает, что я должна здесь остаться, и он строит вокруг меня опалубку и заливает сверху бетон. Застывает не только мое тело, но и вся моя жизнь на этой земле. Я продолжаю стоять на прочном фундаменте, которому не страшны ни ветер, ни дождь. Это вполне возможно. Если я могу описать это словами, то значит, это потенциально реализуется. В этом словаре будущего такое уже возможно. Мужчина, само собой, – не только архитектор, но и скульптор, и, прежде чем бетон затвердеет, он лепит из него мой истинный облик – статую Сары Макины.

Но закрытые глаза не отражают духа Сары Макины, и это противоречит его эстетике, поэтому он искусно воссоздает мои глазные яблоки, такие же, как и мои настоящие. И два моих глаза будут вечно смотреть на башню и никогда не опустятся вниз. И как у великих личностей, чьи образы сохраняются в веках, у моих ног появляется табличка:

«Сара Макина, взирающая на Токё-то Додзё-то».

Неплохая конструкция. Может простоять вечность.

Вскоре вокруг начинают собираться люди. Каждый шепчет что-то свое, каждый хочет дать мне имя, описание, определение. Но я не понимаю ни слова. Только вижу, что их пальцы, указывающие на меня, говорят одно и то же:

– Смотрите, Ecce homo.

Но что, если я захочу ответить им? Что, если я захочу снова пройтись по этому городу? Придумать новую архитектуру, новое здание, которое должно быть построено?

Я погружаюсь в бесконечный поток вопросительных знаков, который подтачивает колонны и балки изнутри, и ощущаю, что придется искать ответы. Я должна их искать. Как долго? Пока это тело не перестанет держаться. Пока моя голова, набитая словами, не ударится о землю и небо не поменяется с землей местами.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.