Я понимаю, о чем говорят другие. Для этого мне не приходится напрягать слух, поворачиваться лицом к собеседникам и всматриваться в их губы. Не приходится концентрироваться и улавливать контекст.

Я стою на парковочном пустыре в Риге, пристроившись к очереди в автобус. Еще час назад я заходила в супермаркет, размышляя, на каком языке обратиться к пожилому кассиру: английский он может не знать, на русский может обидеться. Может, он не любит россиян и все с ними связанное. А может, сам говорит только на русском. Как тут угадать? А в очереди в автобус, на лобовое стекло которого прикреплена белая табличка с черными буквами «МОСКВА», мы все равны, все связаны, все зачем-то едем в Россию. Вокруг меня снова говорят на русском языке. Я по привычке рассматриваю цвета паспортов стоящих рядом людей. Мой ровесник, парень лет тридцати, переминает в руках бордовый паспорт. Он стоит далеко, не могу разобрать, российский у него или латвийский. А вот мужчина постарше рядом точно с российским, вижу кириллицу на обложке. Пенсионерки выстроились в шеренгу: все с бордовыми паспортами. Или россиянки, живущие в Латвии, или латышки, навещающие семью в России.

Одна женщина с синим паспортом, этот паспорт я могу узнать даже издалека. Зачем она едет в Россию?

— На границе встрянем, — бормочет себе под нос мужчина с бордовым паспортом, недовольно поглядывая на женщину с синим паспортом. Он стоит в очереди один, без друзей или семьи, его некому слушать, он бормочет никому и всем одновременно. Я надеюсь, что женщина с синим паспортом его не слышит.

Водитель внимательно рассматривает наши визы, проверяет, на каких основаниях мы находимся в Евросоюзе. Если на латвийской границе окажется, что кто-то был по просроченным документам, пассажиров придется высадить и оставить глубокой ночью в глубокой глуши наудачу ловить попутки в обратную сторону. Этого водитель хочет избежать. Но если будет нужно, бросит любого из нас. Даже глубокой ночью и в глубокой глуши. Я протягиваю ему переливающуюся розовую карточку с немецким видом на жительство, она его полностью устраивает. Закидываю чемодан в багажник и поднимаюсь на второй этаж, чтобы занять свое место у окошка. Я готовлюсь закрыться от реальности, как люди на космическом корабле в мультике «Валл-и».

Достаю из рюкзака подушку для шеи, надуть ее получается только спустя десять минут мучений. Покрасневшие от усилий щеки напоминают, что я бросила курить всего полгода назад. Этот срок кажется огромным мне, но не моим легким. Они до сих пор едва справляются даже с воздушными шариками.

Я создаю успокаивающий плейлист под названием «Гибернация» в «Спотифае». Добавляю в него пару альбомов Moderat и странных японцев, скребущих микрофон жестяными ложками. На случай, если музыка надоест, заранее выбираю пару подкастов и скачиваю их, чтобы они не прерывались, когда пропадет интернет. В целом не важно, что будет в ушах. Главное, чтобы было монотонно и помогало уснуть. А еще заглушало ревущих в автобусе детей, дедов, которым приспичит послушать новости через динамик телефона в пять утра, и смех веселых компаний.

Маску для сна я пока что просто надеваю на лоб.

Я много путешествовала на автобусах, когда была студенткой. Ночь в автобусе помогала сэкономить одновременно на самолете и отеле. Уже тогда, разминая затекшую спину, я надеялась, что вырасту и автобусы исчезнут из моей жизни. И они вроде бы исчезли.

А потом я переехала в Германию.

А потом самолеты перестали летать в Москву.

А потом мне понадобилось поехать в Москву.

И теперь я снова в автобусе.

В соседнее кресло садится накачанный парень в тельняшке. Мы вежливо киваем друг другу, но диалог не начинаем.

А сидящий перед нами мужчина начинает разговор со своей соседкой, причем сразу с насущного:

— Закон приняли недавно. Что если замечен был за домашним насилием, то лишают вида на жительство на пятнадцать дней. И иди на эти пятнадцать дней куда хочешь, в стране оставаться нельзя. Ну где это видано? Как они себе это представляют?

— А может, и хороший закон, — замечает соседка. — Нечего руки на женщин поднимать.

— Ага, конечно. У меня друга жена недавно намеренно спровоцировала, чтобы на две недели от него избавиться.

— А друг хороший?

— Хороший! Отличный мужик.

— Ну не знаю тогда. Сложно это как-то. — Женщина старательно пытается выйти из этого диалога.

В поисках наушников я расстегиваю молнию на поясной сумке и вспоминаю, что она набита мятыми долларовыми купюрами, которые я судорожно напихала даже не пересчитывая, думала, что потом аккуратно разложу, закрывшись где-нибудь в кабинке туалета. Но я забыла это сделать, а теперь не хочу доставать деньги у всех на глазах. Наушники я тоже почему-то не достаю. Говорю себе, что заряда не хватит на всю поездку, лучше приберечь на время сна, когда я успокоюсь. Если я успокоюсь.

Я слышу всех через все ряды, я слышу двух мужчин, я не видела их паспортов, но уверена, что их паспорта бордовые, потому что только мужчины с бордовыми паспортами обсуждают такие темы.

— Билеты-то до Москвы мы все купили, а доедут не все. Я часто езжу, такого навидался…

— Какого? — Это спрашивает его собеседник, а я думаю, боже, ну зачем он это сделал, но продолжаю вслушиваться.

— Ну вот, например. В прошлый раз. Пересекли границу с Россией, и вдруг автобус уже почти на границе остановился, зашел мужчина какой-то со списком, знал, кто в автобусе едет, они же все данные наши сливают, назвал фамилии, сказал этим людям: «На выход!» — а я из окна смотрел; их погрузили в другой автобус и увезли. Вот и все. И никто даже не пискнул, все это проглотили.

Я замечаю, прислушиваются уже многие. Мой сосед теребит крестик на шее. И вдруг вмешивается:

— Ты дебил, что ли? У них билеты были до Питера, а не до Москвы, их просто пересадили на другой автобус, чтоб они в Москву не уехали.

Да, лучше надеть наушники. Я включаю подкаст о политике в Германии. Под объяснение ведущего, чем климатическая повестка отличается от экологической и почему они противоречат друг другу, я все же вырубаюсь, так и не решив, какая из них мне ближе. Впрочем, этот вопрос можно отложить, проблемы планеты кажутся как никогда далекими.

Сосед будит меня, аккуратно прикоснувшись к плечу. Аккуратно, но я все равно вздрагиваю. Я вытаскиваю из ушей разряженные наушники и убираю их в чехол заряжаться, сосед говорит, что мы подъезжаем к латвийской границе.

Эксперт по поездкам на автобусе Рига — Москва комментирует происходящее:

— Хорошо едем, раз в час ночи уже к границе подбираемся, пробки не было на подъезд. — Инспектирует сидящих рядом: — А у вас сумочки какого бренда? А то знаете же, европейским пограничникам сейчас положено отслеживать, чтобы никакие ценности в Россию не привозили. Санкционка. Если айфоны родственникам везете, то вы их из коробочки вытащите, чтобы погранцы не подумали, что они новые. Говорите, что все свое, личное, может, и прокатит.

Автобус останавливается. Включается верхний свет. Пассажиры начинают шебуршать на своих местах. Я пытаюсь обуться, ноги опухли в дороге, запихнуть их в зашнурованные кроссовки не получается, и я раздраженно морщусь.

К нам поднимается мужчина в изумрудно-зеленой форме. Здоровается на русском языке. Просит передать ему паспорта. Я снимаю со своего паспорта обложку с красным советским ковром — латвийский пограничник об этом не просит, но российские научили меня снимать обложку на всю жизнь вперед. Вкладываю в паспорт между страниц карточку с видом на жительство, протягиваю мужчине, когда висящая на его поясе черная дубинка оказывается на уровне моего лица. Спрашиваю:

— Карточка не выпадет так?

— Не выпадет, не переживайте.

Я пишу Саше, что пересекаю границу с Латвией. В час ночи он уже обычно спит, но я хочу, чтобы с утра у него был таймлайн моих передвижений, чтобы, если что-то случится, он знал, где в последний раз у меня еще был с собой телефон.

Я пишу Саше, что удаляю «Телеграм» и буду писать ему в «Вотсапе». Удаляю «Телеграм». Захожу в галерею телефона, пытаюсь посмотреть на нее чужим взглядом. Есть ли среди фотографий что-то подозрительное? Я не могу перестать теребить языком коронку во рту. А среди скриншотов? Сначала все кажется мне нормальным, потом все кажется мне подозрительным. От размышлений, надо ли удалить мем, в котором на первом кадре мент стоит в лесу и спрашивает: «И что вы здесь ищете, молодой человек?», а на втором кадре в лесу стоит Гарри Поттер и отвечает: «Крестраж», меня отвлекает водитель автобуса с пачкой проштампованных паспортов в руках. Он по очереди открывает каждый паспорт, выкрикивает фамилию, владельцы паспортов вскидывают руки и кричат «я», и их паспорта передают им по рядам, как мелочь в маршрутке. Услышав свою фамилию, я кричу, что это мой, уже вскакиваю, чтобы пойти за ним, но мне говорят сидеть, передадут. Я пролистываю паспорт, нахожу в нем новый черный штамп с машинкой. Латвийцы даже не стали досматривать вещи и говорить с нами. Можно разуваться обратно.

Спустя пять минут водитель называет в микрофон примерно десять фамилий и просит этих людей пройти на выход.

Видя мой удивленный взгляд, сосед успокаивает меня, говорит, что нескольких человек всегда просят выйти и сдать отпечатки пальцев. Вроде выбирают случайным образом. Потом сосед дважды чихает, я протягиваю ему бумажный платок и говорю, что раз чихнул, значит, правда. Да продуло где-то под кондиционером, отвечает он, сморкаясь в салфетку. И зачем-то добавляет, что он моряк.

Пишу мужу:

Латвию прошла.

Натягиваю на глаза маску и мгновенно засыпаю.

В следующий раз я просыпаюсь от громких женских голосов. Ругаются, думаю я сначала. Потом прислушиваюсь и понимаю, что они не ругаются, а, наоборот, воссоединились в солидарном возмущении.

— Уже третий час не движемся, да сколько можно.

— Да не говорите, давно бы дома уже были, а все стоим да стоим.

— Теперь с опозданием в Москву приедем.

— Вот-вот. А чего стоим-то?

Я проверяю время на телефоне: три тридцать утра. Выглядываю из окна: мы действительно так и не отъехали от латвийской границы.

— Это все та украинка. Из-за нее стоим.

— Пигалица. Задерживает весь автобус.

— Давайте ее вещи из автобуса выставим и поедем себе.

Я открываю «Гугл Карты», потом вспоминаю, что уже пора переходить на «Яндекс Карты», открываю «Яндекс Карты» и вижу, что вся дорога до российской границы жирно выделена красным. Я хочу сказать, давайте выкинем из автобуса тех, кто мешает всем спать своим пиздежом, но вовремя передумываю. В эту минуту автобус трогается.

На российской границе нас просят выйти из автобуса и взять с собой все-все-все свои вещи. Я снова впихиваю ноги в кроссовки и достаю рюкзак из-под переднего сиденья. Голова гудит от того, что я резко проснулась, глаза чешутся. Это даже хорошо. Нет ничего лучше во время прохождения границы, чем уставший заспанный вид. К тому же так я больше похожа на свою фотографию в паспорте, где я лохматая и испуганно пучусь в камеру.

Четыре утра. Я отправляю мужу сообщение, что подхожу к российской границе, подбираю на улице свой чемодан, стоящий в куче вещей, выгруженных водителем из багажника.

Мы заходим в КПП и выстраиваемся в очередь.

Освещение в помещении слишком яркое и холодное. После темноты автобуса оно больно бьет по заспанным глазам, и я думаю, что наверняка этот свет настроили так специально. Я рассматриваю объявления на стене: бесконечные перечисления нельзя-штраф-наказание, истории о том, как людей сажали за взятки, требование не фотографировать.

Сначала надо просветить вещи через рентген-машину. Женщину передо мной спрашивают:

— Денег с собой сколько?

— Пять тыщ.

— Чего?

— Пять тысяч.

— Я спрашиваю, пять тысяч чего? Евро?

— А-а-а! Я и не поняла сначала. Рублей!

— Это все? Больше денег нет?

Женщина мнется. Потом говорит:

— Ну есть еще немножко…

— Доставайте.

— Они в лифчике…

— Боже, женщина, не задерживайте очередь.

В лифчике у нее оказывается десять тысяч рублей, и пограничник закатывает глаза.

Мой чемодан проверяют невнимательно. Даже раскиданный между нижним бельем твердый сыр, который я везу в Россию, как возят в качестве универсальной валюты сигареты в тюрьму, не вызывает вопросов.

Я перехожу в очередь на паспортный контроль. Она движется быстро, пограничница ставит штампы стоящим передо мной пожилым женщинам почти не глядя. Наверное, ей лень в четыре утра мучить людей вопросами. Хорошая граница.

Я подхожу к окошку уверенно, с максимально безразличным лицом. Отдаю паспорт и вид на жительство. Дальше не знаю, куда смотреть, нахожу взглядом камеру, смотрю в нее как порядочная гражданка. Ничего не происходит. Я перевожу взгляд на пограничницу. Она листает мой паспорт, внимательно рассматривая каждую страницу. Дойдя до конца, начинает заново. Смотрит на меня. Снова в паспорт. Долистывает до конца. Начинает заново.

Куда бы смотрел в этот момент человек, которому нечего скрывать? Как мне, например. Мне же нечего скрывать? Улыбнуться ей, что ли, слегка? Нет, не буду. Все же улыбаюсь.

Она долистывает паспорт до конца и начинает заново. Каждый раз, доходя до фотографии, смотрит мне в лицо, потом в компьютер, вздыхает. Листает.

Я чувствую, что, если она что-то спросит, мой голос задрожит. Не знаю, смогу ли я вообще что-то ответить.

Наконец она обращается ко мне:

— У вас номер телефона российский есть?

Я киваю.

— Вот, запишите его на бумажке.

Я записываю. Мои руки почти не дрожат. Я гадаю, что можно узнать обо мне, если пробить номер телефона. Все адреса, на которые я заказывала суши до переезда, попавшие в слитую базу «Яндекс Еды». Как выглядело мое выпускное платье, которое я продавала на «Авито» двенадцать лет назад, — какой-то сторонний сайт заархивировал то древнее объявление.

Может быть, слитую базу наблюдателей на выборах. Но это уже если по закрытым источникам.

— Посидите в зале ожидания. К вам выйдут. Следующий!

Она. Не отдает. Мой. Гребаный. Паспорт.

Блять.

Я прохожу в зал ожидания, словно ничего не произошло. Никто на меня не смотрит, никто ничего не заметил. Всем, кто стоял после меня, пограничница продолжает мгновенно ставить штампы. Кажется, только со мной что-то не так. Когда очередь подходит к концу, все продолжают стоять в зале. Выходить на улицу нельзя до тех пор, пока не просветят автобус. Люди переговариваются между собой, все еще на русском языке, но я перестаю разбирать их речь. Это разговоры тех, кому вернули паспорт.

Я не решаюсь взять в руки телефон. Мне кажется, за мной следят, проверяют, нервничаю ли я, паникую ли я. Если буду что-то печатать, подумают, что я пишу адвокатам, подумают, что я в чем-то виновата.

Говорят, как только мы заходим в аэропорт или на вокзал, за нами начинают следить: не нервничаем ли мы, не скрываем ли что-то. Я что, показалась им слишком напряженной?

Но в туалет сходить можно. В туалет может захотеть кто угодно.

Туалетом оказывается маленькое помещение с грязно-зелеными стенами и пожелтевшим фарфоровым унитазом с треснувшим ободком. Я оглядываюсь, задираю голову, чтобы проверить, есть ли здесь камеры. Хотя если они есть, то лучше бы на камерах не было видно, что я ищу камеры. Камер нет. Наконец-то за мной никто не наблюдает. А может быть, следят, как долго меня нет.

Я смотрю в зеркало и вижу отекшее от недосыпа лицо. Лет пять назад это сбавило бы возраст за счет припухших подростковых щечек, но теперь, когда мне тридцать, щеки просто тяжелеют и устало опускаются. Побледневшая кожа. Растрепанные брови — я смачиваю их ледяной водой, горячей нет, и пытаюсь расправить волоски пальцами. Затем умываю все лицо. Руки вытереть нечем, наклоняюсь к унитазу за туалетной бумагой. Бумага однослойная, серая, от воды она рвется и прилипает к рукам. Сосредоточенно убираю обрывки с пальцев и стараюсь ни о чем не думать. Подлезаю языком к основанию коронки и внезапно чувствую, что что-то там движется. Я срочно сплевываю, чтобы не подавиться, и вижу на ладони крупный зуб. Открываю рот перед зеркалом: на десне осталась кровавая вмятина на месте потери.

Я кладу выпавший зуб в карман джинсов и улыбаюсь. Если у меня начинают выпадать или крошиться зубы, значит, я сплю. Я умею выбираться из снов про зубы. Пусть хоть десять выпадет, надо просто сказать себе проснуться.

И я разрешаю себе вернуться в реальность.

Но ничего не происходит.

Наконец я делаю десять глубоких вдохов. Всегда считала это чушью, но почему бы и не попробовать. Выхожу обратно к людям.

Я стою и жду, разглядывая свои ноги. Потом стену. Руки не хотят согреваться после холодной воды.

Сотрудница приграничного пункта подходит к одной из дверей во внутренние помещения и отпирает ее ключом. Из-за двери высовывается симпатичный парень моих лет и протягивает ей пустую бутылку:

— Можете налить воды? Пожалуйста!

— Могу.

— А вы не знаете, мой автобус уже уехал? — Парень бегло оглядывает зал через щель приоткрытой двери.

— Молодой человек, он сутки назад уехал.

Я перевожу в своей голове: его задержали вчера, когда он ехал на таком же рейсовом автобусе Рига — Москва и проходил границу.

— А сколько сейчас времени?

Я перевожу в своей голове: у него забрали телефон.

— Пять утра.

Пограничница берет пустую бутылку из его рук и снова запирает дверь.

Никто не смотрит на эту дверь, никто ничего не заметил. Люди ведут разговоры тех, кто получил штамп в паспорт.

Я задумываюсь, что если это сон, то все в нем слишком логично и складно. Во снах всегда есть какие-то глупые переходы из сцены в сцену, необъяснимые вещи, случайные знакомые оказываются в неожиданных декорациях.

Я все же достаю телефон из кармана и набираю сообщения Саше:

забрали паспорт на российской границе

и не отдают

если что, вот номер моего менеджера

на всякий случай

не знаю какой

Я прикрепляю контакт с номером и стираю сообщения только у себя, чтобы их не было видно с моего телефона. Потом дописываю:

блять чтобы я еще раз на это решилась

больше не поеду никогда домой

Стираю у себя.

Хочу включить музыку, но почему-то не решаюсь, мне кажется, что в мой «Спотифай» можно залезть и понять, что я слушаю, сделать какие-то выводы. Не знаю какие.

Я гуглю, как определить, что ты не во сне. Проверить равномерность времени. Смотрю на часы. Мне не возвращают паспорт уже целый час. Чувствуется час как вечность, но в реальность это вполне вписывается. Проверьте, все ли органы чувств вам доступны. Зрение доступно — лампа светит в глаза; слух на месте — я слышу, как переговариваются мои попутчики; надавить ногтем на кожу больно; парфюм стоящего рядом со мной мужчины ощущается, даже чересчур. Я бы дала ему название «Ночной охотник», написала бы это золотым жирным шрифтом поверх черного флакона. Все органы чувств при мне.

В зал ожидания заходит водитель автобуса и командует всем, кто готов, выйти и занять свои места. Сам он встает на улице у дверей и прикуривает сигарету с желтым фильтром. Я хочу стрельнуть у него одну, раз, возможно, сплю, но останавливаю себя, потому что знаю, что у меня действительно отвалилась коронка и это не сон.

Все, кроме меня, уходят.

Чтобы сделать первое сальто назад, нужно обмануть тело. Мы не собираемся прыгать назад, рискуя сломать себе шею, мы вообще не собираемся прыгать, просто перетаптываемся с одной ноги на другую, подпрыгиваем чуток на месте, а прыгать и в прыжке назад пытаться перевернуться — не собираемся, не собираемся прыгать, мы не собира… И в этот момент, когда мы уже в трансе и убедили себя, что ничего глупого делать не собираемся, надо резко оттолкнуться ногами и просто сделать это сальто.

Я не покупаю билеты в Россию заранее, откладываю решение до последнего. Вроде бы можно и съездить. Вроде бы многие ездят, и ничего.

Когда я говорю начальнику, что собираюсь в отпуск в Россию, он задает мне самый европейский вопрос: «А ты уверена, что это безопасно в текущей политической обстановке? Может, пропустишь этот год, да и следующий лучше тоже. А там все успокоится, поедешь домой».

Он не зря занимает свое место, он хорошо умеет просчитывать риски. Бюджетируя проект, он всегда закладывает чуть больше времени, чем требуется, на случай непредвиденных обстоятельств. Назначая инженера на проект, он заранее думает о том, кто сможет довести дело до конца, если с этим человеком что-то произойдет. Мой отпуск в России для него фактор, который нужно учесть.

На следующий день он перезванивает мне рано утром, словно всю ночь думал о том, как меня схватят на границе, и просит не брать с собой визитки, футболки с нашим логотипом, ничего, что могло бы свидетельствовать, что я работаю в американской компании.

Я искренне благодарю его за заботу обо мне в восемь утра. После звонка я смеюсь. О том, что я работаю в американской компании, написано в моем паспорте, в визе, дающей мне право жить в Германии. Потеряешь работу — собирай вещи домой, ласково предупреждает голубая наклейка. Какие уж тут визитки? След американской корпорации в документах пугает меня меньше всего.

— Я бы даже к Латвии не приближался сейчас. Пока все не закончится. — Это говорит мне уже другой коллега, в то время как мы в командировке запиваем вином посредственную пиццу за двадцать франков на веранде швейцарского города.

— Ну куда ты едешь? Пересиди это время здесь.

Я спрашиваю, а как он проведет свой отпуск? Он рассказывает, что давно потерял вкус к путешествиям, так что просто поедет к дочке в гости, будет сидеть с внуками.

— Ну понятно, — отвечаю я. — Планируешь отпуск с семьей.

— А что, родители твои не могут к тебе приехать?

Я пожимаю плечами и забиваю рот куском пиццы с тунцом. Не люблю портить атмосферу прямыми ответами.

Однажды в Москве мне попался разговорчивый таксист. Я села на заднее сиденье, наискосок от водителя, говорят, им комфортнее, когда садишься назад, но так, чтобы тебя было видно. И он действительно стал рассматривать меня через зеркало. Спросил:

— Откуда ты?

— Из Москвы.

— А приехала откуда?

Я всегда знаю, к чему ведут эти вопросы, но упрощать не пытаюсь.

— Я родилась в Москве.

— А родители?

— Папа из Азербайджана.

— Во-о-от! Ну я же вижу. А мама?

— Мама относительно русская.

Таксист тоже оказался азербайджанцем. Назвал меня землячкой.

— Ну какая из меня землячка? Я не была никогда в Азербайджане. И отец не рассказывал мне ничего ни о нем, ни об азербайджанской культуре.

— Это плохо. А сама не пыталась спрашивать?

— Мы не общаемся. Отец лишен родительских прав и вообще человек так себе. Очень много нам бед принес.

— Грустно такое слышать. Про папу. Папы должны быть другими. Но зато с мамой ты, наверное, очень близка?

— Она умерла, когда мне было девять.

Вот такие получаются светские беседы, если я отвечаю прямо и честно.

Я добавила, что отец не учил меня азербайджанскому. Попросила таксиста научить меня слову «спасибо». На прощание улыбнулась ему, сказала выученное «саголун» и оставила кататься по городу с осадком от нашего разговора.

В общем, коллеге я ничего не объясняю. У него и без того уже коленка трясется от одного упоминания моей страны. Я не объясняю коллеге, что в Москве у меня не родители, а бабушка с дедушкой, которым уже под восемьдесят, не объясняю, что у меня, может быть, нет в запасе лишней пары лет на это «пересидеть». Не объясняю, что не верю, что пережидать придется всего пару дет. Не объясняю, что бабушка будет накрывать стол на двадцатые поминки моей матери. И не то чтобы мне по почте приходило официальное приглашение, но я сама знаю, что мне надо там появиться.

Так что я выбираю билеты домой. Вбиваю маршрут Франкфурт — Москва в «Скайсканер». Ноль результатов и приписка:

Понятно, спасибо. Я тоже искренне надеюсь.

Перехожу на «Авиасейлс». Сервис по покупке дешевых авиабилетов предлагает билеты за сто пятьдесят тысяч рублей, причем ночью еще придется перебираться из одного аэропорта в другой.

Я покупаю билет на самолет до Риги и билет на семнадцатичасовой автобус Рига — Москва. Самолет прилетит в Ригу утром, автобус отъедет вечером. Успею пообедать где-нибудь в центре.

Звоню бабушке.

Я провела опрос среди друзей в «Телеграме». Спросила: «Как часто вы звоните родителям?», потом подумала и дописала: «(ну или тому, кто у вас за них)».

Пятьдесят шесть друзей ответило на мой вопрос. Лидировали восемнадцать человек, звонящих домой раз в неделю. Еще двадцать три человека звонили родителям чаще раза в неделю. Я скромно присоединилась к трем другим друзьям, звонящим домой раз в несколько месяцев. И порадовалась, что есть еще три человека, звонящих и того реже.

Не знаю, как я попала в эту точку.

В школьные годы бабушка заставляла меня писать ей эсэмэски каждый раз, когда я доезжала до школы. Если я забывала отправить эсэмэс, она приезжала проверять, не сбила ли меня машина, пока я переходила дорогу. Иногда она отбирала у меня телефон в наказание за забывчивость.

Когда мне было семнадцать, во время первой сессии я на неделю переехала в санаторий-профилакторий, находящийся в соседнем от университета здании. Хотела сэкономить время на дорогу. Под конец недели бабушка позвонила мне, и по ее тону я сразу поняла, что где-то накосячила. Оказалось, не отзванивалась каждый вечер. Бабушка тогда сказала: «Ты съедешь и вообще про нас не вспомнишь, мы тебе совсем не нужны». Я возмущенно огрызалась в ответ, но ее фраза виноватой пульсацией билась у меня в голове. Уедешь и не вспомнишь. Мы тебе не нужны. Не вспомнишь. Не нужны.

В девятнадцать лет я переехала в отдельную квартиру. Первый год мы созванивались каждый день. Бабушка намеренно звонила на домашний телефон, чтобы проверить, что я у себя. Как-то вечером мы поболтали, я сказала, что планов на вечер у меня нет, буду смотреть дома сериал. После разговора я пошла в душ. Из душа вылетела с остатками пены на плечах и за ушами: мобильник и домашний телефон визжали одновременно. Я схватила трубку, бабушка была в панике: я пропала. «Ба, я в душе была, да и куда я могла пропасть, я же с тобой только что из дома говорила! Что, меня инопланетяне похитили?» — «Да, может, и инопланетяне», — отвечала бабушка.

Бабушка приучала меня звонить. Если я не звонила, то она звонила сама, заставая меня врасплох, и сам факт ее звонка уже был намеком на то, что я слишком долго не звонила и теперь меня надо разыскивать. Тревога заполняла ее, выплескивалась на меня, смешивалась с моей, и мы обе боялись своих телефонов. Бабушка — из-за того, что телефон не звонил; я — что мой телефон зазвонит в неудобный момент.

Когда мы обнимались на прощание, наши тревоги вцепились друг в друга и поменялись местами. Бабушка перестала звонить, и меня пугал молчащий телефон. Когда я звонила бабушке, ей становилось страшно и казалось, что со мной что-то произошло.

Я звоню бабушке, и она долго не отвечает. Я знаю, что ее не украли инопланетяне, просто дома всегда включены три телевизора в разных комнатах. Сначала бабушке нужно услышать телефон, потом дойти до него. Возможно, еще вымыть руки, скорее всего, она что-то готовит. Она всегда что-то готовит: яичницу с помидорами на завтрак; закрутки с протертыми помидорами, чтобы приготовить яичницу с помидорами на завтрак; огромную кастрюлю супа, чтобы есть его с дедушкой на обед еще неделю; овощи жареные, сразу побольше, чтобы потом расфасовать их по вымытым пластиковым лоточкам от плавленого сыра или сметаны и затолкнуть в отдельную морозилку, стоящую в моей бывшей комнате, туда же — ягоды на зиму. Бабушка добирается до телефона, когда я звоню во второй раз.

— А, это ты, Жужа? А я «Голос» смотрю.

— Ба, я не слышу тебя, можешь громкость на телевизоре убавить?

— Да, сейчас, сейчас. — Она на минуту пропадает. Становится чуть тише. — Тут твой любимый! Антон Беляев. В жюри теперь. Хорошенький.

Антон Беляев нравился мне, когда сам участвовал во втором сезоне «Голоса». Тогда я еще жила с бабушкой и дедушкой, и все передачи по телевизору мы смотрели вместе.

— Прикольно, и как он?

— Еще не знаю, он только команду набирает. Да ты сама в «Ютубе» набери, посмотришь на него.

Я обещаю обязательно набрать Антона Беляева в «Ютубе». Не говорю, что не вспоминала о нем уже лет десять, а теперь сам факт того, что ему до сих пор можно выступать на Первом канале, меня только расстраивает.

— А ты чего звонишь?

— Да просто.

— Да, ты молодец, что звонишь, ты умничка.

— Как дела у вас?

— У нас? Да потихоньку. Ну какие у нас могут быть дела?

— А я билеты в Москву купила.

Бабушка молчит.

— Ау!

— Подожди, подожди, тут такая девочка поет!

Я жду.

— Что ты говорила?

— Билеты в Москву купила.

— А. Хорошо. Что-то случилось?

— Э-э, да вроде нет. Типа, к вам еду.

Бабушка снова молчит.

— Ба!

— А-а-а, да я «Голос» смотрю.

— Это я поняла. В другой раз тогда поговорим?

— Давай, Жужа, давай, мой хороший.

Наши разговоры не всегда проходят так. Но иногда так. Я не каждый день говорю, что приеду в Москву. Но и «Голос» не каждый день по телевизору показывают.

Я очень, очень плоха в объявлении важных вещей.

Три года назад мне пришло электронное письмо от Госуслуг.

Я кивнула своему сосредоточенно уткнувшемуся в ноутбук Саше, нажала на кнопку «к заявлению» в конце письма и что-то там заполнила.

Позвонила домашним, пригласила в загс. После росписи пообещала посиделки в ресторане узким семейным кругом.

Их удивил этот звонок. После семи лет в отношениях, семи лет, в течение которых я злилась и отмахивалась на вопрос «А вы не хотите расписаться?», во всей семье что-то всколыхнулось.

Бабушка по ночам посылала мне сообщения.

Мы с тобой так и не поговорили по душам. Кроме хи-хи да ха-ха, ничего. Теперь пора как-то потихонечку сближаться с родителями будущего мужа, называть их мамой и папой, сначала хотя бы в третьем лице, а потом будет легче. Ты им нравишься, будь помягче, контактнее. Надо уже выпить на тохтершафт и перешагнуть этот порожек. Тохтершафт — это я сама придумала.

Я отмалчивалась.

Началась стадия переговоров.

— А какое платье у тебя будет? Пышное? Длинное?

— Довольно короткое. Но зато белое. С цветочной вышивкой на груди.

— А на ногах что будет? Большой каблук тебе нельзя, но, может, маленький? Только не говори, что будешь в кроссовках.

— Обижаешь. Какие кроссовки! У меня для таких праздничных случаев «конверсы» есть. Я их всего шесть раз носила, они еще почти белые.

(Перед свадьбой подруги подарят мне абсолютно новые белые «конверсы», и я обрадую бабушку, что кеды будут чистыми, но она почему-то не разделит мой восторг.)

— Ну а волосы уложишь?

— Волосы уложу. И даже подкрашу перед свадьбой, чтобы цвет был свежий.

— А в какой цвет?

— В бирюзовый. Под цветы на платье подойдет.

— Ну да, бирюзовый — это красиво. Молодец.

Я хотела, чтобы Саша был на свадьбе в черных шортах, белой майке и потертой темно-серой джинсовке из «Толмана» вместо пиджака. С распущенными длинными кудрявыми волосами. Шорты и джинсовку семья была готова потерпеть, но на майку договориться не получилось: наденет майку, и на фотографиях будет видно татуировку с мандалами на груди, а фотографии потом еще показывать родственникам, которые про татуировку не знают. Сошлись на белой футболке. Но фотографии родственникам потом все равно никто не стал показывать из-за распущенных длинных кудрявых волос.

Сложнее всего было с кольцами. Мы оба их никогда не носили. Решили, если в будущем где-нибудь увидим красивые, то купим. Но однажды я все же дошла до ювелирки в торговом центре у метро. Все кольца уродовали мои пальцы, после пяти неудачных попыток я вернулась домой, уничижительно бормоча под нос про пальцы-сосиски.

Отсутствие колец расстроило всех, абсолютно всех.

Даже сотрудницу в загсе. Когда мы вдвоем зашли в кабинет проверить документы, она спросила, есть ли у нас кольца. Надо отдать кольца ей, чтобы их вынесли во время церемонии. А колец не было. Мы постарались заверить ее, что все хорошо, все в порядке, ничего страшного не происходит. Мы вышли в зал ожидания, где уже собрались наши семьи.

На меня набросилась крестная — она приехала в загс прямо с дачи, и цветы у нее в руках тоже были дачные, герберы вперемежку с флоксами. В детстве мы с подружкой играли с их раскрывшимися бутонами как с куклами: венчики становились пышными бальными платьями, а основания — тонкими талиями принцесс. Мы старались не срывать цветы, собирать опавшие и больше всего ценили белые флоксы с розовой серединкой. Я все-таки иногда намеренно их срывала, а потом врала, что нашла на земле. И вот крестная срезала их для меня сама.

— Ох, какая ты красотка! — сказала она, потом повернулась к Саше, окинула его взглядом с головы до ног, от футболки до старых кед. — Ну а тебе просто привет.

Мы начали со всеми фотографироваться. Спустя пять минут сотрудница загса подошла к нам.

— Ребята, вы не передумали, может, у вас все же есть кольца? — спросила она громко, явно надеясь на родственников: вдруг кто-нибудь внезапно достанет кольца из кармана и прокричит: «Сюрприз!»

Мы снова принялись объяснять, что колец не будет. Даже бабушка подключилась, сказала: «Все нормально, они дурные просто». Это не помешало гостям широко улыбаться и утирать слезы во время бракосочетания. Не помню, когда в последний раз видела свою семью такой счастливой. Когда выпускалась из школы, может быть? Не так много больших событий я позволяла разделить со мной.

На улице я рассматривала припаркованный у загса для кого-то другого лимузин: вытянутый розовый «хаммер», обвешанный пластиковыми венками расцветки российского флага, с красными ленточками и золотистыми надписями «молодожены». Потопталась по разбросанному по асфальту для кого-то другого рису и фальшивым банкнотам и начала вызывать старшим родственникам такси в ресторан. Вдохновившись роскошью чужой свадьбы, я выбрала в приложении опцию «Комфорт плюс» вместо привычного «Эконома». Мы с мужем проконтролировали, чтобы все расселись по машинам с правильными номерами, потом вызвали такси и себе: тут моя рука дрогнула, и за нами приехал привычный «Хендай-Солярис».

В машине мы тихо переговаривались. «Не говори ничего конкретного, — предлагал Саша. — Давай будем вводить их в курс дел постепенно, не надо им пока знать, что сроки уже поджимают. Скажи между делом, что ну вот, пока это просто все в воздухе витает как идея. Минутку это обсудим, потом продолжим поднимать за нас бокалы как ни в чем не бывало».

Таксист высадил нас у грузинского ресторана. Однажды я приглашала семью на сырное фондю, дедушка ушел голодным. С японской доставкой произошло то же самое. Попробовал пару суши из вежливости, а дальше ждал человеческой еды. А вот с грузинской кухней у всех случилась любовь. Кроме меня: я не ем мясо и не люблю хачапури с сулугуни.

Разговоры в ресторанах у нас всегда идут неловко. Нужно время привыкнуть к обстановке. И понять, о чем говорить, когда вино подают в тонких бокалах, а официанты обращаются услужливо-вежливо.

Мы заказали хинкали, пхали, хачапури, от жадности набрали явно слишком много пирогов. Я отказалась от вина, сказала, что не хочу выглядеть оплывшей на свадебных фотографиях.

Постепенно все пообвыклись. Обсудили церемонию в загсе, поглядывали на соседний стол, там девчонки заказали «маму-хинкалину», и официант принес им хинкалину размером с большой торт, подождал, пока они начнут снимать происходящее на телефон, и сделал маме-хинкалине кесарево сечение: во все стороны потек околоплодный бульон, запахло кинзой, и объективам камер показались маленькие хинкалята. Родители Саши посетовали, что мы не догадались заказать себе такое шоу. Я все никак не решалась рассказать о наших новостях, хотела выждать еще немного. Смену блюд, например. Чай? Десерт? Если на них место будет. Или бутылку вина?

Приятный темно-желтый свет сменился на клубно-синий. Я посмотрела на часы: восемь вечера. Пятница в Китай-городе. Я отвлеклась от общей беседы, прикидывая, как именно мне сказать невзначай. Над нашим столом зафонила колонка, все вздрогнули.

— О, смотрите! — Бабушка махнула головой в сторону противоположной стены, чтобы не показывать пальцем.

Пока мы праздновали, официанты успели раздвинуть столы и вынести на освободившееся место синтезатор и микрофон.

— Добрый вечер, дорогие гости! — У микрофона стоял мужчина лет сорока: черная короткая борода, костюм, слишком официальный для такого места, и даже галстук.

Начала играть аранжировка, громкость выкрутили на максимум, музыка полностью перехватила внимание. Я обменялась растерянным взглядом с мужем. У меня что-то спрашивали, я не слышала ничего, кроме певца, переключившегося с репертуара Стаса Михайлова на песни на грузинском.

Мы попросили пересадить нас от колонки, но свободных мест не осталось.

Певец сделал паузу между песнями, чтобы сказать: «А сегодня в этом зале среди нас есть молодожены! Поздравляем их с этим прекрасным событием, и давайте вместе все прокричим: ГО-ОРЬКО-О-О!»

Следующая песня была для нас. Наши семьи сидели выпрямив спины и не знали, куда себя деть: танцевать никто не начинал, подпевать тоже было как-то неловко, есть уже не было сил, уезжать рано.

Наконец певец вставил микрофон в держатель, объявил пятиминутный перекур и вышел на улицу. Ушам полегчало.

Я почему-то принялась извиняться за слишком громкую музыку.

Боковым зрением я увидела через стекло двери, как певец выбрасывает бычок в мусорку. Надо было решаться.

— Слушайте, я хотела сказать кое-что. — Про эту фразу Саша мне потом будет говорить: «Ты бы еще на табуретку встала и постучала вилкой по бокалу». — Я прошла собеседование на позицию в Германии. Там еще не точно! Но если сложится, минимум два года…

И музыка включилась обратно, оборвав меня на середине оправданий. Я начала вглядываться в лица, все смотрели кто куда — в тарелки, в стену, но не на меня. Слушали музыку. Бабушка начала покачивать головой в такт и подпевать одними губами: «Помолимся-а за родителе-ей». Следующие сорок минут выступления никто даже не пытался разговаривать. Когда оно закончилось, я предложила заказать десерт, но бабушка уже поправляла помаду на губах, глядя в маленькое зеркальце, крестная осматривалась в поисках своей сумки, а от Сашиных родителей доносилось: «Что ж…» и «Ну, пора…»

Спустя три дня бабушка позвонила и сказала, что за все эти ночи она не сомкнула глаз. Думала о том, как я уеду в Германию и там меня съедят.

Мы никогда не обсуждали с бабушкой и дедушкой, почему я решила уехать. В глазах семьи я уезжала куда-то, а не откуда. Вроде по работе и на пару лет. Уже идет четвертый год, в Германии я «на заработках».

Я не любила врать, но отлично недоговаривала и скрывалась.

Я с десятого класса курила, запшикивая волосы ядреными яблочными духами DKNY, чтобы перебить запах табака перед приходом домой. Пачки сигарет я держала в сумке, а сумку закидывала глубоко под стол, зная, что у бабушки болит спина и ей сложно нагибаться.

Когда мне было пятнадцать лет, я пыталась попросить у бабушки с дедушкой разрешения сделать татуировку, и их реакция была ужасной. Они боялись, что с татуировкой я никогда не найду работу, не выйду замуж, а во время нанесения заражусь ВИЧ.

По этому я дождалась девятнадцати лет и, переехав в свою квартиру, тайком сходила в тату-салон. Из кожи, разукрашенной бутонами садовых цветов, текла свежая кровь, я смывала ее детским мылом под проточной водой, аккуратно промакивала влажную сукровицу бумажными полотенцами, а затем перевязывала припухшие бедра детскими пеленками из аптеки. С тех пор я приезжала в гости к бабушке с дедушкой только в джинсах. Если я гуляла по городу в коротком платье, а перед встречей с ними времени заехать домой переодеться не было, я заходила в супермаркет и покупала плотные колготки. Потом я приучила себя всегда на всякий случай носить в рюкзаке легинсы.

Я начала заниматься пол-дэнсом. Когда бабушка звонила мне во время тренировок, я сбрасывала, а потом говорила ей, что хожу на фитнес. Боялась, что пол-дэнс покажется ей извращением. Боялась, что она захочет посмотреть видео с моими успехами, а там мои голые ноги с татуировками. Я поставила пилон у себя в квартире в Германии, чтобы оттачивать не дающийся мне флажок. С тех пор я не могла показывать бабушке квартиру целиком. Фотографируя новогоднюю елку, я искала ракурсы, с которых пилон не будет виден.

Я плодила тайны и старалась поддерживать покой в семье всеми силами. С каждым новым днем рождения бабушки и дедушки убеждать себя, что оберегать их душевное спокойствие — мой прямой долг, становилось все легче и легче. Сердце, давление… Не надо их беспокоить лишний раз. Я не создаю проблем.

Я переехала жить к бабушке с дедушкой на другой конец города после смерти матери, когда мне было девять лет. Две вещи произошли одновременно: я перешла в новую школу и впервые получила доступ в интернет.

В интернете было интереснее.

В новой школе приходилось выбирать, с кем сесть за парту, а все, как назло, уже распределились по парам до моего прихода.

В интернете же можно было ворваться в любую комнату к кому угодно. В онлайн-игре я спасла от гоблинов незадачливого мага, а потом дала ему мешок с золотом, кристаллический меч и номер своей аськи, чтобы он в следующий раз не гулял по лесам Язеса один и звал меня на подмогу. Выяснилось, что мага звали Андрей, ему было шестнадцать и он жил в Подмосковье. Андрей прислал свою фотографию, он показался мне одновременно Леголасом и Джонни Деппом. Я выбирала фотографию, которую можно было бы прислать ему в ответ. Отсканировала снятую бабушкой на мыльницу фотографию с первого сентября, но забраковала ее. На ней я была в купленных в детском магазине пиджаке и белой блузке, с двумя высокими хвостами, стянутыми широкими красными резинками, с букетом цветов. На ней я выглядела на свои десять лет. Такая фотография мне не подходила.

На одной из воскресно-макдоналдсных встреч отец подарил мне свой старый телефон с камерой в 0,3 мегапикселя. Дома я настроила черно-белый фильтр, подошла к окну, чтобы засветить кожу. Подобрала нужный ракурс, чуть выпятила губы. На получившемся фото я выглядела на все тринадцать. Как в результатах тестов на психологический возраст, которыми я гордо делилась в своем онлайн-дневнике.

Через пару месяцев мы с Андреем начали встречаться. Виртуально. С планами увидеться вживую, когда я стану старше и меня отпустят гулять одну. Бабушка с дедушкой не подозревали о существовании Андрея. Мои новые одноклассники и одноклассницы тоже. Андрей обещал жениться, когда мне будет восемнадцать. Мы расстанемся, когда мне будет двенадцать, успев встретиться один раз и поцеловаться.

Андрей был гитаристом в рок-группе, и мне показалось важным написать для него текст для песни. Вдохновившись творчеством «Короля и Шута» и «Арии», а также готичными картинками, популярными в то время в интернете, в десять лет я написала свое первое стихотворение. Это была трагическая баллада о волчице, чьего сына похитил злой волк. Половину баллады волчица отчаянно выла на луну. Я перечитала получившийся текст и пришла к выводу, что это какое-то пафосное дерьмо. Чем дольше я смотрела на строчки, тем стыднее мне за них становилось. Баллада о волчице не заслуживала увидеть свет. Я спрягала ее в стопке школьных тетрадок и решила, что напишу что-нибудь другое, с нуля.

Баллада о волчице увидела свет на следующий день. Я вернулась домой после школы и заметила, что мое стихотворение лежит на столе в гостиной. Поверх моих черных чернил пристроились бабушкины красные. Бабушка перерыла мои вещи и решила стать редакторкой моего творчества.

— Я причесала твой стих, — гордо сказала бабушка.

Я бегло прошлась по строчкам. Она действительно неплохо поправила ритм. Но история о волчице оставалась банальной и нелепой даже после того, как бабушка без моего разрешения упаковала ее в идеальный трехстопный ямб. Я молча забрала листок и перепрятала его еще усерднее, боясь, как бы бабушке не пришло в голову зачитывать стихи родственникам по телефону.

Бабушка придумывала правила нашей новой жизни. Радиус, на который мне разрешено отдаляться от дома. Время, в которое мне надо возвращаться домой. С кем я могу видеться. Во сколько я должна ложиться спать. Я ненавидела правила. Мне казалось, что с мамой все было бы по-другому. Бабушка кричала, что если мне не нравятся порядки в этом доме, то я могу собрать вещи и уйти жить к отцу. Я кричала в ответ, что не могу дождаться момента, когда мне исполнится восемнадцать и я стану свободной от ее гнета. Кричала, что мечтаю свалить из этого дурдома. Потом бабушка меня бойкотировала. Наутро я молча проходила мимо нее, привыкнув, что она со мной не разговаривает. Но бабушка то ли злобно, то ли обиженно произносила, не глядя на меня, что вообще-то по утрам даже незнакомые люди здороваются друг с другом. Без каких-либо извинений мы заключали перемирие, чтобы вечером поссориться снова.

И все же я была очень хорошей девочкой. Я училась в новой школе и переживала из-за одной четверки в четверти по русскому языку.

Дедушка был очень хорошим дедушкой. Вставал в пять утра, чтобы ехать на завод и зарабатывать деньги на всю нашу семью. На заводе он всегда задерживался, бабушка говорила, что из него там варят мыло. Вечером он возвращался, ел разогретый бабушкой суп и засыпал в кресле перед телевизором. Я пыталась выключать телевизор, чтобы он не мешал дедушке спать, но дедушка бормотал: «Я смотрю, я смотрю». А потом будильник снова звенел в пять утра. Поскольку он был не на телефоне, а в электронных часах, кнопки «передвинуть на пять минут» не было. Будильник звенел в пять утра, дедушка вставал и ехал на завод.

В новой школе надо было носить форму. У девочек — белая блузка, черная юбка и колготки. Колготки рвались о зацепки на деревянных стульях. «Ну это невозможно — каждую неделю покупать по пачке колготок», — возмущалась бабушка. Она вела бюджет семьи, следила за тем, чтобы дедушкиной зарплаты хватало на все, а не только на колготки.

Бабушка научила меня штопать, с советских времен у нее остался деревянный гриб, который можно было просунуть под ткань, чтобы не зашивать на весу. В стопку с рваными колготками бабушка подкладывала мне дедушкины носки, их в конце надо было рассортировать по парам, чтобы сэкономить дедушке время с утра. Я послушно все штопала, но ходить с уродливыми швами на голенях не хотела. Тогда бабушка придумала носить гетры поверх колготок. Так она изобрела мне идентичность пятиклассницы с яркими полосатыми гетрами.

Бабушка была очень хорошей бабушкой. Она активно включалась в мое обучение. Однажды в школе задали написать доклад на тему «Моя семья в годы Великой Отечественной войны». Основную часть текста я переписала из найденных прабабушкиных воспоминаний о войне. Бабушка помогала мне написать вступление. Она диктовала: «Великая Отечественная война была для России освободительной». Я записывала ее слова на листе А4, который до этого с помощью линейки и карандаша расчертила ровными строчками. Я спросила бабушку, что это значит, что такое освободительная война. Бабушка объяснила, что это Германия первая напала на Россию, а Россия только защищалась.

Двадцать четвертого февраля 2024 года мы созвонились и спустя пять минут разговора приняли соглашение не обсуждать происходящее. Я не знала, как дальше рассказывать о своей жизни, не обсуждая происходящее. Что-то всегда всплывало. В нашей речи появились эвфемизмы: «когда все началось», «ну вот это все».

Однажды я решила написать бабушке с дедушкой бумажное письмо. Мне показалось, что в переписке мы сможем говорить свободнее. Я упомянула, что в сентябре ко мне должна будет заехать в гости подруга.

Спустя месяц бабушка позвонила и сказала, что ей очень понравилось мое письмо, что на бумаге я рассказываю гораздо больше о своей жизни, чем по телефону. Но она так на него и не ответила. Только один раз в телефонном разговоре поинтересовалась, как прошла наша встреча с подругой. В этот момент я убиралась в комнате и была сосредоточена на сортировке немецких счетов за квартиру. Наверное, поэтому я не успела собраться с мыслями и придумать какую-то полуправду. Я сказала все как было: подруга не доехала до меня, потому что объявление о мобилизации застало ее в Италии и она решила податься там на беженство, без права покидать страну. Бабушка ответила:

И я поняла, что сказала что-то, что не должно было быть произнесено. Я поспешно добавила, что это долгая история, а мне надо бежать по делам. Эту долгую историю я так ей и не рассказала. А она не попросила ее рассказать.

Когда бабушка сказала: «Ты съедешь от нас и вообще про нас не вспомнишь, мы тебе совсем не нужны», я поставила себе цель доказать, что я не буду неблагодарной, что я не исчезну. И пыталась компенсировать свое отсутствие. Заказывала торт с доставкой на день рождения дедушки. Договорилась с курьеркой, дала ей адрес. Когда она позвонила в домофон и сказала «вам подарок», дедушка подумал, что это какие-то мошенники пытаются попасть в дом. Согласился открыть дверь только со второй попытки. Я заказывала подарки экспресс-доставкой, и бабушка гадала, сколько же это стоит, когда что-то привозят вот так домой в течение часа. Современные сервисы вызывали у них тревогу. Я покупала им билеты в кино и театр, чтобы они выходили из дома.

Но им не нужны были все эти билеты, им нужно было, чтобы я была где-то рядом.

Наверное, можно сказать, что я разрушила нашу семью.

Мы никогда не обсуждали, почему я редко приезжаю в Россию. Но мне начало казаться, что этот невысказанный вопрос прилипает к каждому нашему разговору. Кажется, бабушка придумала, что у меня много работы и сложный график отпусков. Это довольно удобное объяснение. Хотя бабушка приняла его даже слишком просто. Почему она не задает этот вопрос? Может быть, все уже потеряно и нет смысла?

Я перестала понимать, ждут ли от меня, что я буду приезжать чаще.

Бабушка все-таки перезвонит мне на следующий день после нашего разговора. Она будет рада, что я собираюсь приехать. Спросит, что мне приготовить, чем меня встретить.

Я попрошу приготовить сырники.

Я вызываю такси до аэропорта в «Убере» и расстраиваюсь, что уже вышла из дома, а время ожидания — пятнадцать минут. До аэропорта ехать двадцать, и это стоит тридцать пять евро. За эти деньги за мной приедет мерседес с прозрачным люком в крыше.

За рулем всегда иммигранты.

Я почти не говорю по-немецки в Германии. Немцы с первых слов, услышав мой акцент, переключаются на английский. Я использую немецкий только для того, чтобы общаться с таксистами. Раньше я не могла представить, что буду говорить на немецком с афганцами, пакистанцами, арабами, сирийцами. Я вообще не могла представить, что буду с ними говорить, что встречу их. Но я благодарна немецкому за то, что это возможно и мы можем понимать друг друга.

Сегодня мне достается таксист из Ирана.

Откуда он — не очень важно. Почти с любым таксистом мы говорим по одному и тому же шаблону и находим одни и те же общие темы.

До наших стран нет прямых перелетов. Мы редко видим свои семьи. Нам нравится наша жизнь в Германии. Но мы бы никогда ее не выбрали, если бы в наших странах все было хорошо.

Таксист рассказывает, что его брат живет в Америке, сестра — во Франции, семья жены — в Англии. «Красиво звучит? — спрашивает он. — Просто мечта. Мы не собирались за одним столом уже десять лет».

Я не завидую успеху его семьи. Он тоже не считает, что этому можно завидовать.

Если спросить любого таксиста в Германии, хотел бы он вернуться в свою страну, тот ответит «да». В будущем. Когда все наладится. Если назвать это будущее прекрасным, получится экстремистский слоган.

На прощание я зачем-то говорю, что надеюсь однажды побывать в Иране. Может, по работе. Это лукавство, в нашей компании Иран находится в списке красных стран, вместе с Венесуэлой, Беларусью и Россией, командировки туда запрещены. Таксист смеется и говорит: «Иран пытается построить демократию уже сто двадцать пять лет и вряд ли построит на твоем веку. Лучше я тебе посоветую персидское кафе рядом с твоим домом».

Я открываю багажник и уже тянусь руками к своему чемодану, я привыкла, что в Германии таксисты не помогают с багажом. Но водитель опережает меня: подхватывает чемодан, ставит его на асфальт и передает мне.

Я захожу в здание. Во франкфуртском аэропорту все автоматизировано и практически нет сотрудников. Я огибаю толпу туристов, не понимающих, как получить посадочный талон и сдать вещи, подхожу к автомату «Люфтганзы» и сканирую куар-код, пришедший мне по электронной почте. Автомат печатает наклейку для чемодана со штрихкодом и моим именем. Я гружу чемодан на ленту и смотрю, как он заезжает в окошко в стене и уплывает в скрытый внутренний лабиринт аэропорта.

Проходя досмотр, я позволяю сотруднице полиции снять с меня кроссовки. Она встает передо мной на колени и осторожными, но уверенными движениями прощупывает мои стопы. На левой ноге я отношусь к этому еще безразлично, но на правой немного вздрагиваю и ловлю себя на том, что кожа покрылась мурашками. Женщина поднимается с колен, улыбается мне, благодарит и желает хорошего дня. В паре метров от нее на стене висят две кнопки-рожицы, красная и зеленая. Обычно такие устанавливают на стенах туалета, чтобы посетители оценивали его чистоту, но здесь кнопки нужны для того, чтобы оценить, как прошел досмотр. Я без раздумий ставлю этому опыту зеленую рожицу.

Я могу пойти к своему гейту и немного там подремать, но призраки маркетологов неслышно уговаривают меня зайти в дьюти-фри.

Дьюти-фри. Дью-ти-фри. Дьюти-фри в аэропорту Франкфурта напоминает мне рождественскую ярмарку с глинтвейном, которую в детстве я видела только по телевизору в американских фильмах. Торговый центр под Новый год с красно-золотыми блестящими шарами и гирляндами.

Нам было по десять лет, и моя одноклассница заболела. Я звонила ей по домашнему телефону, чтобы спросить, как она там, и продиктовать задание по русскому, но трубку никто не брал. Целую неделю. Я начала волноваться, а потом она вернулась после болезни загорелая, хотя был январь. И завела по всем предметам новые тетрадки с надписями на немецком языке на обложке. А еще в ее сумке лежал набор бальзамов для губ из дьюти-фри, каждый в яркой круглой металлической коробочке. Мы открывали их все по очереди, обмазывали ими пальцы и пробовали на вкус: малина, персик, тутти-фрутти, киви, папайя. Бальзамы быстро пачкались от того, что мы лезли в них пальцами, металлическая крышка гнулась, и ее становилось тяжело открывать, а губы сохли от ароматизаторов в составе. Но мы сходили с ума от этих бальзамов. Мы мечтали о них, потому что их можно было купить только перед посадкой в самолет.

Из дьюти-фри привозили темный шоколад с ядреной ментолово-сливочной начинкой. Несуразно большой «Тик-так». Зачем-то маленькие батончики «Сникерс», «Баунти» и «Марс».

Мне было десять лет, и из органов опеки пришло приглашение в бесплатный детский лагерь в Крыму. Всего пять минут до пляжа, обещал директор на дне открытых дверей. Представьте, солнце, Черное море и золотистый песок два раза в день, и все это будет полностью оплачено государством.

Меня поселили в комнату с двумя другими девочками. Мы уселись каждая на свою кровать и выжидающе посмотрели друг на друга. Нам предстояло стать лучшими подругами на ближайший месяц.

«Меня зовут Катя, — представилась первая девочка. — Мне девять лет. Я перехожу в четвертый класс. Три месяца назад моя мама выпила две бутылки вина, вышла на балкон и сорвалась вниз. С восьмого этажа. Я спустилась за ней. Она еще была жива и корчилась от боли сорок минут. Потом умерла».

Привет, Катя.

Я думала, мы будем называть друг другу своих любимых певиц и актрис. Но Кате было виднее, что важно.

Вторую девочку звали Анжела. Анжела рассказала, что ей одиннадцать лет и этот лагерь — ее чистилище, месяц в безвременье, который надо пережить. Дома ее ждал новый бойфренд, Паша. Анжела не могла дождаться, когда они воссоединятся и на школьной дискотеке она подойдет к нему совсем близко, встанет спиной и присядет, сделав волну телом и соблазнительно потеревшись о него попой на глазах у одноклассников и одноклассниц. А ее папу убили бандиты, давно.

Нас объединил и желание сбежать из лагеря и нездоровый интерес к смерти.

Пиковую даму вызывают любые дети, но не у всех есть к ней вопросы. У нас были. Мы одалживали спички у старших отрядов и зажигали свечи под кроватью после отбоя. Призывали духов умерших родителей, рисовали круг с алфавитом на листе бумаги и раскачивали над ним Катин золотой кулон, ожидая, что он остановится у нужной буквы, передав нам послание из загробного мира. Буквы не складывались в слова.

На пляже Анжела собирала бычки от сигарет и прятала их под своим матрасом. Мы согласились ей помогать, и она выдала инструкции: ее отец курил только «Винстон», поэтому мы должны проверять, что написано на окурках, а не тащить ей все подряд. Кате понравился ритуал, и она дополнила список: к окуркам добавились блестящие синие крышки от пива «Эфес» в честь алкоголизма ее мамы.

Я выбрала собирать клешни прибитых волнами к берегу мертвых крабов. К концу смены мы выяснили, что, полежав месяц под матрасом, они воняют сильнее сигарет.

Бабушка Анжелы поделилась с ней самым главным предостережением: мертвецы приходят за живыми во сне. Дед Анжелы приходил к ее бабке дважды. Первый раз — на третий день после смерти. Второй раз — на девятый день. На сороковой день он не пришел. Но если придет в третий раз, позовет с собой, говорила бабка.

В лагере Анжеле впервые приснился покойный отец, и она решила вести зарубки о его посещениях в своем личном дневнике. Пока была всего одна палочка. Через неделю отец приснился ей снова. «Ты можешь вторую палочку не параллельно в ряд поставить, а сделать крест, как на церкви», — посоветовала Катя, когда Анжела, всхлипывая от страха, открыла дневник.

Мы никогда не встречались после этой смены, и я не знаю, приходил ли отец к Анжеле в третий раз.

Я не боялась снов о маме. Я была уверена, что если она придет, то не будет звать меня за собой. Мама не могла быть злым духом вроде деда Анжелы.

Первой мама приснилась своей лучшей подруге. Мои догадки подтвердились: мама не пыталась ее забрать, наоборот, мама хотела остаться.

«Такой глупый сон, — смущенно рассказывала подруга. — Она приходит, а я говорю: „Ты что, живая? Слушай, надо спрятать тебя, наверное, как-то. А то неловко, поминки же уже были, люди стол накрывали, а с тобой все в порядке“».

И мои сны были такими же. Мама просто появлялась у нас дома. Во сне я помнила, что она болела, умерла. Но вот она была здесь. И мы делали вид, что все в порядке.

Эти сны не прекращаются. Не приятные, не кошмарные. Они неловкие.

В очередном сне, обнаружив маму у себя дома, я рассеянно подумала, как бы нам наверстать упущенные годы. На тот момент ее не было в живых уже семнадцать лет. Я побежала в магазин покупать ей телефон, самым важным мне показалось сделать ей подписку на «Спотифай», чтобы она могла слушать любую музыку, которую захочет.

В другом сне ее воскрешение и вовсе осталось чем-то неважным на фоне рутины моей жизни. Я жила в другой квартире и занималась своими делами, в какой-то момент вспомнила о том, что она жива, и неуверенно позвонила ей, не зная, о чем говорить.

Она будет продолжать мне сниться бесконечно, потому что мы никогда не решимся обсудить ее воскрешение. А бабушка Анжелы, я думаю, хотела, чтобы дед забрал ее, и обо всем договорилась еще в первом сне.

В дьюти-фри я выбираю бабушке красивые духи, которые она вряд ли когда-нибудь достанет из упаковки. Может быть, передарит одной из подруг. Или предложит мне лет через пять. Они пахнут зеленым чаем. В дьюти-фри я мажу лицо жирным кремом перед самолетом. На самом деле даже больше: выдавливаю на руку из тестера пенку для лица, аккуратно несу ее на ладони в туалет и там умываюсь. А уже потом возвращаюсь и мажу лицо швейцарским кремом, упаковка которого стоит тысячу евро, и мне приятно думать, что я выдавила этого крема себе на лицо уже на стоимость билета на самолет. Я лениво разглядываю блоки сигарет. Раздражаюсь, что в Евросоюзе не продают мои любимые вишневые сигареты, раздражаюсь на себя, что скучаю по вишневым сигаретам, хотя бросила курить. Примеряю солнцезащитные очки с крупным золотым логотипом «Прада» на дужке, хотя знаю, что мне было бы неловко надеть их за пределами аэропорта.

Сев в самолет, я игнорирую бортпроводницу, показывающую, как пользоваться спасательными жилетами и кислородными масками, инструктаж я видела уже миллион раз. Вместо него я пытаюсь выжать максимум из последних минут, когда интернет еще ловит: утыкаюсь в телефон и ищу в «Телеграме» латвийские чаты. Именно сейчас, когда самолет вот-вот вылетит в Латвию, мне интересно почитать свежие истории про проход латвийско-российской границы. В самом крупном чате, с семью тысячами подписчиков, я пробиваю слово «автобус» и начинаю перебирать результаты. Бортпроводница проверяет, пристегнулась ли я, и просит полностью открыть створку иллюминатора.

Самолет начинает медленно катиться, я не отключаю интернет и продолжаю судорожно листать сообщения в латвийском чате. Очевидцы сухопутной границы пророчат пробку на подъезде к ней часов на пять. Мое внимание привлекает сообщение: «Всем привет, подскажите, пожалуйста, сколько разрешено вывозить из Латвии наличкой евро в Россию?» И ответ на него от Алекса Эл: «Ноль».

Самолет ускоряется, еще, еще, я прикрываю глаза. Самолет взлетает, и я ощущаю теплый толчок где-то в районе груди, а потом невесомость в животе, я сглатываю от перепада давления. Самолет кренится, и тепло стекает от солнечного сплетения к правому боку.

Я перевожу телефон в авиарежим. Все же, если подумать, я так и не узнала, как достать из-под кресла спасательный жилет, как его надуть, как надеть эту кислородную маску, которая непонятно откуда выпадет, и как вспомнить, что все это надо проделать, если самолет начнет падать.

Я думаю о конверте с пятью тысячами евро в рюкзаке, которые я везу в Россию. Листаю сообщения в чате, которые успели прогрузиться до того, как мы взлетели. Санкции Евросоюза. Нельзя вывозить валюту Евросоюза в Россию.

Пользователи Андрей Д. и Светлана Р. вовсю спорили, можно ли взять с собой хотя бы на личные нужды шестьдесят евро.

Андрей Д. написал:

На прошлой неделе знакомый ехал в Москву, в кармане было шестьдесят евро, они проверяли. Пропустили. За бо́льшую сумму вчера знакомого знакомых задержали, но подробностей нет пока.

Светлана Р. уточнила:

По санкциям экспорт купюр евро запрещен, но есть оговорка, что для личных нужд путешествующего можно, правда ни слова сколько. Дальше уже отсебятина каждой страны.

Алекс Л. позанудничал, что санкции запрещают не евро, а любые валюты Евросоюза.

Скриншот новости о том, как россиянина арестовали за попытку вывезти евро в Россию, не прогрузился, и в этом был плюс отсутствия связи на большой высоте. Осталась только подпись: «Вот о чем я говорил: что вчера человека арестовали, а не просто развернули и прочее».

Можно сделать закладку. Закопать где-нибудь в Риге эти деньги. И выкопать на обратном пути.

Но деньги чужие. И сумма такая… Неприятно будет ее не выкопать.

Я везу деньги Мие, она немка, но последние пять лет работает в Москве. Ее зарплата приходит на европейскую карту, но снять деньги из-за санкций невозможно. А хозяйка квартиры, которую она снимает, требует платить за аренду в валюте. Перевести деньги мне в Германию, попросить их обналичить и привезти в Россию проще, чем объяснить хозяйке, что в последние годы что-то произошло. Мия сказала, что привезти ей наличные — это опционально, только если мне нетрудно. Я согласилась. Мне совсем не трудно.

Было. До тех пор, пока я не задумалась, где буду копать землю так, чтобы меня никто не увидел. И чем буду копать? Ногтями?

Пилот объявляет, что мы идем на снижение, и просит пристегнуть ремни безопасности.

Я не удерживаюсь и возвращаюсь к латвийскому чату, хотя знаю, что это меня только накрутит. На удивление, где-то между спорами о том, глупо или не глупо врать пограничникам, находится дельный совет.

Доллары. Можно вывозить доллары. Осталось успеть поменять их на пересадке в Латвии.

Самолет врезается колесами в асфальт, нас немного встряхивает, слышатся редкие аплодисменты.

Пилот объявляет, что в Риге плюс восемнадцать.

Я забираю чемодан, вызываю такси. Пытаюсь угадать по имени водителя, на русском мне с ним поздороваться или на английском, но его зовут Александр, и это мне ни о чем не говорит. Поэтому я политкорректно (неловко, глупо и невоспитанно) молчу вместо приветствия. Он первый говорит «здравствуйте», и я запоздало здороваюсь в ответ. Александр не спрашивает меня, откуда я прилетела, где я родилась, ему ничего обо мне не интересно, и это радует. С пятью тысячами евро в конверте и билетом на автобус Рига — Москва кажется, что, если спросить меня, кто я, я отвечу, что я контрабандистка.

Меня высаживают у вокзала: я хочу закинуть чемодан в камеру хранения, чтобы не таскаться с ним по городу следующие пять часов. Еще на вокзале есть обменник. Я поменяю свои евро на доллары и перестану быть нарушительницей правил Евросоюза.

Чтобы сдать вещи в камеру, нужна монетка в два евро. Монетки у меня нет, только купюры. Я иду в обменник, в нем два окошка, я выбираю девушку в правом окошке. Я здороваюсь с ней на русском языке. «Извините, вы не могли бы разменять десять евро? Автомат принимает только монетки». Она дружелюбно улыбается и достает из кассы мелочь. Мы облучаем друг друга волнами симпатии: она всем видом показывает, что ей совсем не сложно мне помочь, я в ответ показываю, что она сделала огромное одолжение и вообще спасла мою жизнь. Я благодарю ее и обещаю вернуться минут через пять, чтобы на этот раз действительно обменять деньги.

Но когда я, избавившись от чемодана, возвращаюсь, она уже занята другим клиентом. Поэтому я подхожу к соседнему окошку, где сидит парень в белой рубашке и с прической андеркат. Я посылаю ему улыбку, которую только что отработала на его коллеге, и говорю: «Здравствуйте».

Ему мое «здравствуйте» не нравится. Он отвечает на русском языке, но смотрит на меня с отвращением. Или я себя накручиваю. Может быть, у него болит живот. Или тяжелый день. Он не обязан мне улыбаться.

— Я бы хотела поменять пять тысяч евро на доллары.

— Ваше гражданство?

— Россия.

Он вздыхает и немного морщится. Может быть, у него болит живот. Или тяжелый день.

— Ваши документы, — просит он.

Я передаю ему за стекло свой бордовый паспорт. Он листает его — видимо, ищет визу. Я молча просовываю в щель еще и вид на жительство. Парень говорит:

— Гражданам РФ можно максимум полторы тысячи.

— Ну хорошо.

— Документы будем оформлять.

— Ладно.

— Долго будем оформлять. Полчаса минимум. Уверены?

— Да, давайте.

Он смотрит на меня, и по его взгляду я понимаю, что если его день и не был тяжелым до этого, то сейчас он точно становится тяжелым. И в этом виновата я.

Он достает анкету, анкета бесконечна. Бесконечна на все четыре страницы мелким шрифтом.

Чтобы поменять деньги, он переписывает мое имя. Мою дату рождения. Номер моего паспорта. Телефона. Домашний адрес. Он спрашивает, еду ли я в Россию, я от неожиданности даже не додумываюсь соврать, что не еду. Он просит мой билет на автобус и записывает номер рейса и время отправления.

— Вы не врите, могут проверить, — говорит он.

Я представляю, что, как только мы попрощаемся, он позвонит латвийским пограничникам и скажет им повнимательнее присмотреться к автобусу, который едет этой ночью в Москву, и обыскать меня. Он спрашивает, откуда у меня деньги. Я отвечаю, что работаю в Германии. Он спрашивает мое место работы, адрес офиса, просит указать зарплату и дату выхода на работу.

— Вы не врите, могут проверить, — еще раз говорит он.

Он спрашивает, что я буду делать с деньгами. Везу ли я их кому-то. На каждый мой ответ он делает пометку в анкете.

— А теперь распишитесь, что ни разу мне не солгали.

К тому моменту, когда он наконец-то обменивает мне полторы тысячи евро, ему известно обо мне больше, чем моей семье. Он смотрит на меня недовольно, и я жду, что, как только уйду, он кому-нибудь позвонит и скажет: «фас». Хватайте ее. Я поймал. Или, может быть, у него болит живот.

Но на всякий случай я ему больше не улыбаюсь. Я хочу, чтобы мое лицо стало незаметным и он никогда обо мне больше не вспоминал. Я думаю, что надо было сказать ему не «здравствуйте», а «хеллоу». Меня сбил с пути таксист, который сам заговорил со мной на русском. И эта дружелюбная девушка из соседнего окошка. Я слишком расслабилась.

Я ухожу с вокзала подозрительно быстрым шагом. И с подозрительными деньгами. Надо что-то делать. Срочно. Я чувствую, как времени до посадки на автобус становится все меньше. В автобусе я буду заперта с деньгами. Можно найти еще три обменника и пройти через эту унизительную процедуру еще три раза.

Радио в следующем обменнике напоминает мне о существовании Ираклия Пирцхалавы. Кроме меня, в помещении нет других посетителей, только сотрудница за стеклянной перегородкой. Ей ближе к пятидесяти, ее губы выделены фиолетовой помадой, подходящей под завитые на бигуди баклажановые волосы. На груди к ее темно-синему платью в белый горошек приколот бейджик, на нем игривым курсивом написано: «Надежда».

Ее имя вдохновляет меня попробовать.

— Здравствуйте. Мне нужно поменять на доллары три тысячи пятьсот евро.

— Девушка, у нас правило: до полутора тысяч евро — без оформления документов.

— О, значит, если оформим документы, то можно все три с половиной тысячи поменять?

Надежда изгибает синеватую татуажную бровь и протяжно артикулирует:

— Я вам еще раз повторя-а-а-аю: до полутора тысяч евро — без оформления документов.

Начинаю раздражаться: я у нее одно спрашиваю, а она мне про другое.

А потом я догоняю. И вторю ее заклинанию:

— До полутора тысяч евро — без оформления документов.

Она сияет: я оказалась не такой тупой, как она уже успела подумать.

— Я и говорю: до полутора тысяч евро — без оформления документов.

Я нерешительно на нее смотрю, я мнусь, я неуклюже спрашиваю:

— А если мы… ну… три раза…

— Да ради бога. — Она благосклонна и величественна. Украдкой кивает на камеру наблюдения: — Только не подряд три раза. Один раз меняем, и потом идите погуляйте минут пятнадцать. Насладитесь историческим центром. Брусчаточкой. И возвращайтесь, лапушка.

Она меняет мне полторы тысячи евро, я, не пересчитывая полученные купюры, быстро засовываю их в поясную сумку, без конверта, просто так. Комкаю деньги, боясь, что все это окажется шуткой и их отнимут.

Я выхожу из обменника и ставлю на телефоне таймер на пятнадцать минут. Надежда, наверное, выбрала эту цифру от балды, но мне хочется выполнять ее указания четко, будто готовлю яйцо пашот и важна каждая секунда. Я не иду гулять по центру, а начинаю наматывать круги вокруг здания, но на пятой минуте мне приходит в голову, что камеры могут быть и снаружи и по ним будет видно, что я из обменника вышла, пятнадцать минут вокруг него бродила, а потом зашла обратно. И я ухожу путать следы по дворам. Хорошо, что Надежда меня не видит. Она бы пожалела, что связалась со мной.

Обменяв деньги в три захода, я пытаюсь пообедать: прихожу в ресторан, заказываю пасту. Ее приносят почти сразу. Макароны красиво плавают в грибном соусе, а я медленно гоняю их вилкой по тарелке и не могу уговорить себя поесть.

— Так, ну а ты чего не идешь в автобус? — Водитель проверяет, все ли вышли из зала ожидания российского пограничного пункта, и находит меня, уставшую стоять и присевшую на стул.

— Мне не вернули паспорт.

— А что не так с ним? Постирала в машинке с одеждой? Было тут такое на прошлой неделе. Три часа мурыжили девчонку.

— Без понятия. Нормально все с ним. Вроде.

— Да ты не переживай так. Проверят твой паспорт, выдадут путевку в санаторий с трехразовым питанием бесплатным.

Когда до меня доходит смысл его шутки, я понимаю, что можно было бы нахамить в ответ, но вместо этого я вежливо улыбаюсь:

— Ха-ха. Вы уедете без меня?

Интересно, сколько ждали вчера того парня, который сейчас заперт в служебном помещении КПП, прежде чем уехать без него.

— Ну подожду немного.

— Немного? Это сколько? Часто такое бывает вообще?

— Я ничего не знаю, — жестко отвечает водитель автобуса. — Да не ссы ты так. Хочешь, покурим пойдем?

— Нет, спасибо.

— Ну как знаешь, а я пойду.

Я прикидываю, что было бы, если бы я просто пошла в автобус вместе со всеми, без паспорта.

Впрочем, нет. Мой паспорт мне слишком дорог. И он совсем новый.

Я получала его уже во Франкфурте. В Германию я приехала с паспортом, срока действия которого хватило только на два года.

Я купила для своего паспорта кожаную обложку, потому что мне казалось, что бордовый цвет слишком гордый. Я путалась в своих чувствах каждый раз, когда приходилось доставать паспорт. Протягивала его на стойках регистрации, в пунктах выдачи заказов, в поездах всегда немного зажмурившись. И все же именно он давал мне возможность находиться в Германии. И его срок истекал.

Я читала новости по привычке. В Канаде не пустили в посольство россиянку из-за подписки на оппозиционную группу в соцсетях. Она живет в Канаде уже десять лет, ее дети ходят в местную школу. Возможно, без нового паспорта ей придется уехать. Чем ближе был день подачи документов, тем больше появлялось таких новостей. Я не понимала, это тенденция или я просто слишком много читаю новости. Я перестала писать в социальных сетях. Мне хотелось быть незаметной и неважной.

Я взяла отгул на работе. В моих руках был квиток с записью на 9:04. Оделась слишком легко для февраля, и это было опрометчивое решение. Я не успела уложить волосы, кудри выглядели неопрятно. Фотография выйдет плохая.

«Держи лицо», — говорила я себе, подходя к зданию консульства. Перед кем держать лицо? Я не знала.

По левую сторону дороги — оплот России в Германии, блочное здание с массивным фасадом из розового мрамора, на котором выпячивался золотой двуглавый орел, такой неуместный в окружении европейских исторических домов. И забор. Конечно, забор. Наверное, единственный на весь город.

По правую сторону дороги — бессрочный украинский протест. Весь тротуар был заставлен плакатам и и транспарантами — большими и маленькими, распечатанными и нарисованными от руки детьми, взрослыми, с лозунгами на украинском, русском, английском и немецком. Свечи и фотографии погибших детей. Угрозы и крики о помощи.

Вся улица вокруг российского консульства утопала в желто-синем цвете.

Я прошла мимо протестующих украинцев, не глядя на них, и выбрала свою сторону дороги, ту, на которой толпились мои соотечественники, безуспешно пытавшиеся организоваться в очередь на вход в здание.

Я встала в самый конец.

В хвосте очереди еще было видно женщину по другую сторону дороги, укрывавшую плечи украинским флагом. Она запустила музыку на мощных колонках. Протяжная лиричная песня «Океана Ельзи» тоскливо слилась с морозным ветром раннего утра, и люди в очереди застыли под нее. Надо было спросить, кто последний, но я не могла выйти из оцепенения. Решила стоять просто так.

Наконец очередь продвинулась, я — вслед за ней, за забор, на территорию консульства. За забором не видно плакатов, не видно украинцев, я оказалась в толпе людей, озабоченных своими документами, они нервно поглядывали на часы. Нет-нет да и проносилось: «Извините, а у меня вот запись через пять минут, пропустите меня вперед». — «Девушка, да у нас тут у всех запись через пять минут, все стоят, и вы постоите!»

Забор мог закрыть вид на плакаты, но не скрывал от сокрушительно громкой украинской музыки, заглушавшей все попытки местного сотрудника организовать посетителей. Какие они? Мне некуда больше смотреть, я смотрела на людей. Старые. В большинстве своем старые. Простые. Не какая-то там богатая элита или европейские зажиточные пенсионеры. Пожилые бабки и деды, неизвестно как сюда попавшие. По еврейской линии? Может, дети вывезли? И они стеснялись говорить. Вот уж невиданное дело. Я и сама не спешила открывать рот: пользоваться русским непривычно. Или все просто замерли в тоске момента?

Грустные песни из колонки сменились на задорные народные. Казалось, они орали на нас еще громче.

Ни одного комментария. Ни одного словечка. Вот эта женщина на в красном пуховичке рядом со мной, о чем она думала в тот момент? Разрывалась от возмущения? Или, наоборот, еле сдерживалась, чтобы не пуститься в пляс прямо здесь?

В Германии россиянин россиянину волк. Музыка становилась бодрее с каждой секундой. Люди заключили молчаливое соглашение не реагировать. Только я с любопытством вертела головой, всматриваясь в чужие лица.

По очереди прокатился слушок, что внутрь пускают только в медицинской маске, хотя противоковидные меры уже отменили. Все суетливо начали рыться по карманам и сумкам, находили на дне залежавшуюся грязную измятую маску и вздыхали с облегчением, сияли от своей подготовленности. У меня маски не было. Мой вопрос, нет ли у кого-нибудь запасной маски, завис в воздухе. Вот так простор для злорадства! Бабки хитро переглядывались друг с другом. А все-таки задевает их эта музыка, подумала я, когда все свое напряжение они вложили в ехидство по поводу того, что я пришла без маски. Внезапно кто-то коснулся моей руки: стоящая вдалеке молодая женщина с ребенком в слинге молча протянула мне свежую маску, запакованную в полиэтиленовый пакет, и улыбнулась в ответ на мою благодарность.

Я была уже совсем близко. Из колонок вырвалась жемчужина этой музыкальной сессии: веселый бит, под который министр иностранных дел Российской Федерации повторял раз за разом:

Я всегда подозревала, что у Мии дома установлена прослушка. Или в телефоне. Иногда это казалось мне полной чушью, иногда — чем-то абсолютно очевидным. Сама Мия тоже не была до конца уверена. Вроде все говорило о том, что прослушку вполне могли поставить. С другой стороны, самой Мии было сложно представить, что с ней могло такое случиться. Она видела себя обычной. Вырубающейся от усталости ночью на диване. Листающей тиктоки, сидя на унитазе. Зависимой от запасов пломбира в морозилке. Она не носила смокинг и черные солнечные очки, не прятала оружие в потайном отделе шкафа с косметикой. Она просто писала репортажи о России для немцев.

Однажды она перепугалась, когда хотела подключиться к колонке, а в списке доступных устройств увидела четыре колонки JBL, пару умных телевизоров и нечто под названием «следственный комитет». Мия сделала скриншот и отправила его мне. Это было нашей типичной взаимопомощью. Я посылала ей фотографии своих счетов за электричество, если не понимала какие-то сложные формулировки на немецком. Мия в ответ просила меня помочь разобраться с техподдержкой «Сбербанка» на русском. Погуглить, где можно сделать прививку без российского гражданства. Погуглить, нормально ли это, если в твоей квартире ловится сигнал от блютус-устройства с названием «следственный комитет». Я заверила ее, что, скорее всего, у соседей специфичное чувство юмора. Она тоже склонялась к такому же варианту. Но я на всякий случай периодически напоминала ей проверять в настройках мессенджеров последние устройства, с которых заходили в аккаунт.

Мия пересказала мне легенду, услышанную в офисе. В девяностые, когда коллега возвращался домой в Германию, хозяева квартиры, которую он снимал, решили переложить паркет и нашли под полом кучу подозрительных проводов, которых там не должно было быть. Звучит бредово, заметила я тогда, и Мия со мной согласилась, Зная, что обычно из себя представляют старые дома, я предполагала, что под полом в квартире Мии прячутся не провода, а строительный мусор и задубевшие ботинки столетней давности. И все же вечер того дня я провела, читая о современных методах прослушки, и в следующий раз, зайдя к ней в гости, внимательно осмотрела все комнаты, проверяя, не видно ли где-нибудь красных лучей, которые выглядят так, словно дети из соседнего дома балуются с лазерной указкой.

Я любила квартиру Мии, с прослушкой или без. Я была рада, когда Мия предложила мне остановиться в Москве у нее.

Мы познакомились до моего переезда, я искала кого-нибудь, с кем можно попрактиковать немецкий, она — кого-нибудь, с кем можно попрактиковать русский. Для приличия мы пятнадцать минут переписывались на немецком, пятнадцать — на русском, а потом перешли на английский и стали лучшими подругами. Про идею языкового обмена мы стабильно вспоминали раз в год в формулировках «ну да, как-нибудь надо попробовать, выбрать, может быть, день и время…», заранее понимая, что заниматься этим мы не будем.

За пять лет Мия успела глубоко изучить жизнь в России. Побывала в пермском ночном клубе, выучив тексты пары песен группы «Тату», чтобы сойти там за свою, сходила на концерт «Ленинграда», а в ее плейлисте я однажды наткнулась на Мальбека и Сюзанну. Она разбиралась в родственных связях участников известного дачного кооператива, знала по именам всех политиков России и слышала о ЮКОСе, переставшем существовать задолго до ее переезда.

Мия перезнакомилась со всеми соседями и умудрилась подружиться с вредной консьержкой с первого этажа. О доме, в котором живет, она тоже многое разузнала. Это был генеральский дом, построенный в пятидесятых. Удивляло, как так вышло, что в огромной квартире кухня совсем крошечная, еле вмещающая небольшой круглый деревянный стол. Проведя расследование, она узнала, что в те годы кухни в генеральских квартирах намеренно делали маленькими, чтобы люди ходили есть в столовые. Тогда Мия начала посещать модный японский ресторан, расположенный в пяти минутах от дома. Официант из Узбекистана сразу запомнил ее, пригласил к себе в гости, если она когда-нибудь окажется в его стране, и стал начислять ей бонусные баллы других посетителей.

Я подхожу к двери квартиры и задумчиво разглядываю красную кнопку звонка с застывшей капелькой краски на боку. В какой-то момент наше поколение почувствовало, что звонить по телефону без предварительного предупреждения неприлично. Примерно тогда же меня начали напрягать дверные звонки. Я отключала их везде, где жила, раздражая этим друзей и курьеров.

Я набираю Мие сообщение, что стою под дверью, и неотрывно смотрю на экран, прикидывая, сразу ли она увидит уведомление на телефоне и сколько я готова ждать. И не спит ли она в семь утра. Мия открывает мне почти мгновенно и обеспокоенно спрашивает, не сломался ли звонок. Я пожимаю плечами и крепко ее обнимаю:

— Пожалуй, все планы на эту поездку отменяются, я просто буду стоять и бесконечно обнимать тебя.

«Бесконечно», которое я ей обещаю, заканчивается через сорок хороших теплых секунд.

Мия относит мой чемодан в гостевую комнату, пока я в качестве легкого смолтока рассказываю ей о допросе в обменном пункте и об отобранном на границе паспорте. Я присаживаюсь на кровать, расстегиваю молнию поясной сумки и вываливаю на покрывало смятые долларовые купюры. Извиняюсь, что все в таком виде, говорю, что куда-то на дно рюкзака я кинула несколько евро монетками, которые мне дали в качестве сдачи в обменнике. Мия машет рукой, не волнуют оставшиеся монетки, и ей жутко стыдно, что она попросила меня привезти деньги. Я уверяю ее, что все нормально. Что у меня был отличный запасной план просто закопать деньги где-нибудь в Латвии и выкопать на обратном пути.

Мия предлагает мне типичный немецкий завтрак: свежий хлеб из пекарни (в ее случае из «Азбуки вкуса»), сырную нарезку и джем к нему. Я извиняюсь, мне нужно бежать к бабушке с дедушкой. Я в Москве всего пару часов, но уже кажется, что выбиваюсь из графика и везде опаздываю. Успеваю только принять душ: Мия выделяет мне гостевой санузел, чтобы мы не мешались друг другу по утрам, там на полке стоят пузырьки от Natura Siberica, о которой она, конечно же, тоже успела узнать.

Спускаясь в метро, чувствую, что в голове разблокировался участок, которым я не пользовалась уже несколько лет. Люди настороженно смотрят на меня, я включаю режим защиты. Если кто-то попробует пристать, с моих губ сорвутся заготовленные агрессивные фразы. Никому не улыбаться. Не смотреть в глаза. Встретиться взглядом и улыбнуться — значит дать разрешение. На Таганской я случайно задеваю плечом женщину на эскалаторе и извиняюсь. Она оборачивается на меня и кричит, что я совсем ебанулась. Я терпеливо говорю, что извинилась.

Она спрашивает:

— И че?

Я кричу ей вслед:

— Ну и пошла ты тогда нахуй!

Наконец-то я действительно чувствую, что вернулась домой. Мне хочется зайти в «Дикси» и послушать, как в очереди кричат на кассиров, а те огрызаются в ответ. Может, даже поучаствовать самой и повозмущаться, что товары, которые обещают по акции, пробивают по полной цене. Это был бы восторг. Лучше вегетарианского борща из «ВкусВилла».

Я попадаю на утренний час пик и взываю к мышечной памяти. Чтобы влезть в поезд, приходится растолкать застывших плотными рядами людей на платформе и вмять себя в твердую массу людей в дверном проходе. Задержать дыхание, чтобы двери смогли закрыться. Иначе пропустила бы еще поездов пять. Люди не удивляются и не реагируют на неудобство, я веду себя как своя, опытная. Рука затекает в неудобном согнутом положении, прижатая к чужому телу. В школе на уроках ОБЖ учитель рассказывал нам о первой помощи при синдроме длительного сдавления: как накладывать жгут на руку, если на нее упало дерево. Или сел слон. Или в поезде придавило в толпе. Меня учили выживать в метро в час пик с детства, и я делаю это интуитивно.

Выйдя из метро, я решаю пройтись пешком по знакомым улицам. В подростковые годы я часто соглашалась добираться домой из школы длинными, неудобными мне путями. Не хотелось идти в одиночестве. Подстраивалась под подругу, шла с ней до кинотеатра, мы останавливались у перекрестка. Дальше ей было по прямой, а мне — ждать автобус. Мы оттягивали момент прощания и разглядывали сокровища в ларьке Союзпечати, выбирая, на что будем откладывать мелочь в ближайший месяц: на тамагочи с персонажем из аниме, ручку необычного цвета или тетрис.

Этот ларек снесли в рамках собянинской зачистки города от самостроя. Вместо него поставили аккуратный киоск с мороженым. Над нашим перекрестком высится билборд «Наша профессия — Родину защищать».

Похожие плакаты я нахожу на всех автобусных остановках на пути, название каждой из них я помню наизусть.

Прохожу кладбище и расположенный рядом с ним пустырь шиномонтажа. С пустыря на меня лают бездомные черные дворняги, как в детстве. Их отстреливали в год олимпиады, в год чемпионата мира по футболу, но пустырь, кажется, научился генерировать новых. Я рычу на них в ответ и иду мимо.

У дома бабушки с дедушкой за время моего отсутствия расцвел ЖКХ-арт. Кто-то из соседей поставил под окнами табуретку и аккуратно усадил на нее манекен женщины. Его нарядили в красное платье с белым кружевным воротничком, надели косынку на голову и сунули в руки игрушечного младенца, укутанного в одеяльце. Я мысленно обозвала эту даму Люсей.

Я набираю код домофона по памяти, даже не вспоминая цифры, пальцы находят нужные сами, без моего участия, и дверь приветственно пищит. В лифте висит объявление о задолженностях по оплате коммуналки — те же квартиры, что и всегда.

Здесь я не стесняюсь звонить в дверь, наоборот, звоню трижды, чтобы бабушка с дедушкой точно услышали. Мы по очереди обнимаемся, бабушка пытается прикусить мне ухо, и я по привычке истошно ору:

— Жру-у-ут, меня пытаются сожра-а-а-а-ать! — Отскакиваю от бабушки, говорю, что больше никогда не буду с ней обниматься, но потом благосклонно подставляю шею: — Ну ладно, ладно, кусай, если хочешь.

Это лучше, чем «наполеон» с малиной из «ВкусВилла».

Бабушка утопывает хлопотать на кухню, а я иду к дедушке в комнату доставать кошку. Кошку я принесла бабушке с дедушкой без предупреждения, месячным котенком, буквально в подоле, чтобы им не было одиноко. Спустя пару месяцев она перестала меня признавать и превратилась в шипящее чудовище с восемнадцатью острыми когтями, постоянно направленными в мою сторону. Дотрагиваться до себя она разрешала исключительно дедушке. Бабушка могла погладить только в том случае, если кошка нежилась на солнце, лежа на микроволновке. Но и бабушку с дедушкой кошка периодически подло кусала за ноги без причины. Бабушка смиренно говорила: «Ну, ты тоже не всегда подарок, но мы же тебя любим. Вот и ее любим».

Кошка просыпается, как только я захожу в комнату, и сразу шипит на меня. Дедушка пытается показать мне мастер-класс по приручению дракона, но на него она тоже поднимает лапу с выставленными когтями.

— Это потому, что ты рядом. Она нервничает. А когда мы одни, она ласковая, — оправдывается дедушка. Потом добавляет: — Иногда.

Я верю на слово.

Дедушка садится за компьютер, краем глаза я вижу, что в браузере у него открыты вкладки с новостями. После выхода на пенсию дедушка открыл для себя интернет: научился искать видео с котами на «Ютубе», стал регулярно читать российские СМИ, нашел сайт, на котором можно играть в шарики и «Зуму». Бабушка сидела за компьютером меньше, но увлеклась мессенджерами: добавила в контакты всех своих друзей и знакомых, и они по кругу пересылали друг другу видео с животными, ностальгическими стихами под грустную музыку, детьми, поющими военные песни, и статьи про здоровье, в которых советовали лечить рак свежевыжатыми соками натощак.

Почему-то мы с дедушкой начинаем обсуждать ресайклинг. Ему интересно мнение, есть ли смысл разделять мусор в Москве. Он рассказывает, что у них появился контейнер для переработки, но в нем все свалено в одну кучу. Я вспоминаю свой опыт ресайклинга до переезда, тогда я перерыла весь интернет в поисках информации, разбираясь, какие фирмы действительно занимаются переработкой, а какие только делают вид. Пытаюсь убедить дедушку, что в хороших пунктах переработки мусор проходит вторичную сортировку. Мы немножко ругаемся, когда я объясняю, что пластик нужно предварительно вымыть, с бутылок снять этикетки, что крышки бутылок сделаны из другого вида пластика и их тоже стоит выбрасывать отдельно. Дедушке это кажется глупым и замороченным, и он злится. Я не настаиваю, знаю, что дедушка с бабушкой освоили Zero Waste задолго до миллениалов.

Бабушка разрезала тетрапаковские пакеты и использовала их как подставки, мыла упаковки от сметаны и творожного сыра и клала их на полку с контейнерами. У пустых пятилитровых бутылок от воды отрезала горлышко, так они превращались в вазы для цветов, или хранила в них пакеты под раковиной. Сами пакеты она использовала бесконечное количество раз, иногда даже мыла их и сушила. Когда дедушка работал на заводе, однажды у них поменяли формат бланков по технике безопасности, и в течение недели он каждый вечер приносил домой по стопке старых непригодных бланков. После этого мы всей семьей годами использовали их как черновики: обратная сторона листов была чистой. Бабушка вообще следила, чтобы бумага не попадала в мусор до того, как будет исписана с обеих сторон. В конце каждой школьной четверти она проходилась по моим тетрадям, вырывала из них неиспользованные листы и складывала в специальный ящик под телевизором, в котором хранились черновики. Обвинять бабушку с дедушкой в неэкологичности я никогда бы не стала, временами мне казалось, что планета до сих пор не погибла только благодаря их привычке к бережливости.

Переехав жить в свою квартиру, первое время я бунтовала против всех навязанных мне правил. Обзавелась пачкой плотной бумаги для принтера и писала на ней все подряд, не экономя место и смело выбрасывая. Накупила красивых контейнеров в «Икее» и обновляла их, стоило только пластику немного пожелтеть. Выбрасывала пакеты, чтобы пакет с пакетами не захватывал все место в шкафу. Но со временем приняла мудрость поколений, переименовав из «бедности» в «экологичность».

Бабушка кричит:

— Кошки, к столу! — Из кухни, громко, чтобы мы услышали голос поверх телесериала про добрую наивную девушку из провинции, приехавшую покорять Москву.

Мы откликаемся на зов сырников. Те ждут нас на большой тарелке из чуть поблекшего фарфора с цветочной росписью на краях. Корочка сырников щедро пропитана маслом. Бабушка просит меня принести с кухни сметану, уточняет, чтобы я нашла в холодильнике не открытую банку «Красной цены», а закрытую, получше, от «Росагроэкспорта». Мне положена сметана для гостей.

Когда я сажусь за стол, мы с бабушкой синхронно зеваем.

— А ты чего такая снулая, чучундра? — спрашивает бабушка. Я не знаю, кто такая чучундра, но привыкла, что это, видимо, я. — Как добралась?

— Нормально, — сокращаю свой долгий переезд до одного слова. — Но устала так долго ехать. А ты чего сама снулая?

— А бабушка у нас по ночам не спит, бабушка по ночам своего любимого Соловьева смотрит, ябедничает дедушка.

— Совсем распоясалась.

Бабушка говорит немного наигранно:

— Ой, ну конечно, напали на бабушку. Вы лучше скажите, как сырники — удались? Я в них сахара старалась поменьше класть. И щепотку соли добавила, чтобы вкуснее было.

— Сырники супер. — В доказательство я накладываю себе на тарелку три, помимо двух уже съеденных.

— Ну ты только смотри не переедай, а то попа в дверь не пролезет. Будешь как Винни Пух в гостях у Кролика.

— Сама ты Винни Пух. — Лью поверх сметаны перетертую с сахаром клубнику. Каждое лето бабушка закупает у знакомых с огорода килограмм по сорок клубники и потом неделю сидит, перебирает ее, размалывает в блендере с сахаром и замораживает. Потом круглый год подает к блинам и сырникам или разбавляет молоком и пьет как коктейль.

Пока я ем, бабушка смотрит на меня влюбленно-печальными глазами. Так сентиментально, что становится не по себе.

Я внимательно рассматриваю бабушку с дедушкой. Пытаюсь понять, мои ли они бабушка с дедушкой. Они выглядят моими бабушкой с дедушкой. С теми же фразочками, интонациями. С теми же вопросами.

— Ну как тебе там живется? — Бабушка растягивает гласные в каждом слове этого вопроса.

— Да хорошо.

Бабушка с дедушкой внимательно рассматривают меня. Та ли я самая? Можно ли со мной себя вести как всегда? Когда было это «всегда»? Не скрываю ли я что-то?

— А вот скажи, — начинает дедушка, — сколько примерно зарабатывает инженер в Германии?

— Вкусная клубника. — Я пытаюсь сменить тему, но никто не ведется. — Смотря какой. По-разному.

— Ну какой-какой. Ты, например, — поддерживает бабушка.

Дедушка подливает нам чай в маленькие красные кружки с золотой каемкой.

— Достаточно, чтобы снимать хорошую квартиру в центре города, путешествовать и ни в чем себе не отказывать. — Я понимаю, что не назову им конкретную цифру даже под пытками.

— А больше, чем в России?

Но я даже не рассказывала им, сколько получала в России.

— Больше. Я не голодаю, правда.

— Точно?

— Точно-точно.

— Не вытащишь из нее ничего, — жалуется дедушке бабушка.

Они смотрят на меня и хотят спросить: мы тебе нужны?

Я замечаю, что на подоконнике вразброс лежат какие-то бумажки и тетрадки, и спрашиваю, что это.

— Да я тут к твоему приезду коробки перебирала. Хочу перепечатать стихи, которые мы все сочиняли. Мои, которые я вам на дни рождения писала, мамы твоей песни, которые она переделывала на праздники. Твои стихи там тоже какие-то были. Правда, не все, самых первых стихов нет.

— И слава богу. — Возможность стать частью рассылки семейных архивов по чатам мессенджеров меня не сильно воодушевляет.

— Там был какой-то очень страшный стих. Про волчицу. Он очень меня напугал. И я его потом выкинула.

Вот так, оказывается, человечество лишилось раннего образца моего литературного наследия. Хорошо, что она не добралась до второго стиха, про вампирессу Сабриэль, страдающую от необходимости жить вечно. Его я предусмотрительно написала не от руки, а сразу в «Пэйнте», желтым курсивом поверх темной картинки с вампиром из какой-то компьютерной игры.

— Ну, ты вообще не должна была видеть, я его не для тебя писала. — Почему-то я не могу удержаться от этой реплики даже двадцать лет спустя.

— Да я не помню уже, как он у меня оказался. Но он был очень, очень страшный.

А я помню, как он у нее оказался. И мне кажется, бабушка тоже помнит. Я отворачиваюсь к стене, знаю, что в такие моменты лицо кривится в кислой усмешке, с которой я ничего не могу сделать. Я не высказываю бабушке, что рыться в моих вещах двадцать лет назад было неправильно. Не добавляю, что до сих пор машинально сворачиваю окно браузера, если в комнату заходит муж. Что гашу экран телефона, если он смотрит в мою сторону. Хотя мне нечего от него скрывать, а ему абсолютно нет дела до того, чем я занимаюсь. Если в офисе ко мне подходит руководитель, я прячу содержимое монитора и от него. Даже пришлось уточнить, что не скрываю порно или пасьянс.

Когда я возвращаюсь к Мие, она говорит, что может сделать перерыв в работе, и предлагает погулять по району. Прогулкой по району оказывается дорога до Усачевского рынка. Мии он кажется чем-то обычным. Я ловлю себя на мысли, что с немецкой зарплатой могу себе позволить купить там все что угодно, но все равно чувствую себя неловко. Я рассматриваю людей, которые тоже пришли на этот рынок, и не могу себя с ними соотнести. Мне понятнее стихийные рынки из моего детства, где мы с бабушкой ходили от прилавка к прилавку и сравнивали цены на помидоры. Бабушка носила с собой собственные весы и перевзвешивала купленные овощи. Как правило, выяснялось, что нас обманули грамм на двести, и мы незамедлительно сообщали об этом, выторговывая скидку. На Усачевском рынке никто никого не пытается обмануть с весом, весь обман заранее заложен в ценники, стоимость продуктов завышена раза в два. Красивые, уверенные в себе люди оплачивают товары картой, не глядя на стоимость. Не отбирают помидоры получше, те уже лежат на стойке ровными рядами, как на выставке сельскохозяйственных достижений страны.

Мия покупает вегетарианскую пиццу, мы садимся за стол, потом она просит меня подождать и приносит еще по бокалу белого вина.

— Я подумала, ты не откажешься. — говорит она.

А я бы и не подумала отказываться ни от чего, что предлагает мне Мия. Если ей кажется, что нам надо в обеденное время пить вино на рынке, то я рада ей подчиниться.

Я давно не пытаюсь предложить заплатить за себя, Мия в ответ только начнет махать руками. Сначала мне было некомфортно, я сомневалась, уместно ли заказывать закуску или второй бокал вина, если плачу не я. Перестала предлагать места, куда мы можем пойти, боялась, что она подумает, будто я выбираю подороже, заранее зная, что платить будет она. Потом я поняла, что Мия действительно не заморачивается. И тоже перестала.

Я рассказываю ей, что бабушка была в шоке, когда я сказала, что в Москве остановлюсь у подруги. Почему не с семьей? С какими-то чужими людьми.

Мия мне совсем не чужая, но они об этом не знают.

Она сочувственно улыбается и говорит, что я могу пригласить бабушку с дедушкой к ней в гости, если им от этого станет легче. Что ей это абсолютно ок.

Я благодарю и говорю: как же хорошо, что мы обе знаем — этого не случится. Мия смеется, она и не сомневалась, что я не воспользуюсь предложением.

Я не хочу, чтобы бабушка с дедушкой видели квартиру Мии. Задирали голову, чтобы разглядеть высокие потолки, сравнивали размер коридора в квартире с размером гостиной в своей. Я не хочу, чтобы они знали, что такие квартиры вообще бывают, не хочу, чтобы они думали, что я остановилась у Мии, потому что квартира лучше. Я остановилась у Мии, потому что скучала по ней, потому что мы умели жить вместе, не раздражая друг друга и уважая личные границы. Потому что я хотела окунуться в иллюзию жизни до переезда из Москвы. Если бы я остановилась у бабушки с дедушкой, я бы окунулась в свою подростковую жизнь. Остановившись у Мии, я возвращалась в жизнь взрослую.

Мие всегда достается лучшая версия меня. С ней я много шучу, внимательно слушаю, мне важно ее мнение. Если она изредка говорит что-то, с чем я не согласна, я отвечаю: «Ты знаешь, в девяносто девяти процентах случаев я согласна с тобой во всем, но сейчас — нет. Но я готова принять этот наш с тобой один процент различий». И обычно это относится к тому, что Мия ест картофельные оладьи как немка: с яблочным пюре, а не со сметаной.

Бабушке с дедушкой достается та версия меня, которой лучше бы вообще не было. Снисходительная, скрытная, раздраженная, нетерпеливая.

Доев, мы с Мией немного бродим по рынку. Останавливаемся на второй бокал вина в ресторане с панорамными окнами.

Я так сосредоточена на ней, что не сразу понимаю, что потеряла телефон. Я замечаю это, когда она уходит в туалет, и мои руки впервые за последний час тянутся за телефоном, чтобы что-нибудь бездумно поскроллить. Но телефона нет на столе, нет в карманах. Я три раза подряд опустошаю рюкзак и проверяю все его внутренние и потайные карманы. Мия возвращается, я прошу позвонить мне. Телефона нет.

Я не позволяю себе нервничать, запускать цепочку мыслей обо всем, что хранится в телефоне и будет потеряно вместе с ним, потому что я не делала резервные копии. Я буду решать проблемы по мере их поступления.

Мы с Мией обходим все места, где были, телефона нигде нет. Я обращаюсь к официанту, он отводит меня к своей менеджерке. Та переговаривается с кем-то по рации, уточняет, не находили ли телефон. Его никто не находил. Менеджерка заверяет меня, что здесь каждый угол нашпигован камерами и никому из персонала не пришло бы в голову украсть мой телефон.

Мы идем смотреть записи с камер.

На них видно каждое мое движение, каждое движение Мии. Это даже пугает. Видно, как мы протираем руки антисептиком перед тем, как начать есть.

Сотрудник службы безопасности помогает следить за моим телефоном. Тот лежит на столе. Я перекладываю его в карман, когда мы встаем из-за стола. Мы подходим к стойке с дегустацией сыра, и я убираю телефон в рюкзак. Достаю телефон из рюкзака у грузинской лавки — там мы выяснили, что Мия никогда не ела чурчхелу, и купили одну на пробу за пятьсот рублей. На камере видно, как я перекладываю телефон из одной руки в другую, видимо, в тот момент, когда говорила Мие, что сомневаюсь, что чурчхела за пятьсот рублей может быть вкусной, вкусная чурчхела должна быть в пять раз дешевле.

Но потом мы оказываемся в мертвой зоне камер, дальше ничего не понятно.

Мы с Мией выходим на улицу. Я беру ее телефон, вспоминаю пароль от своего айклауда. Первым делом блокирую свой телефон и выставляю на его экране сообщение с просьбой любому, кто найдет, позвонить по номеру Мии. Потом проверяю геолокацию, слабо веря в успех. Если телефон украли, скорее всего, его уже выключили и вытащили из него сим-карту.

Но, к моему удивлению, телефон не выключен. И я вижу его местоположение на карте. Мой телефон замер в одной точке. На Парке культуры.

Мия предчувствует приключение. Она заказывает такси.

— Будем преследовать точку, — говорит Мия. — Как детективы.

Дом, к которому мы приезжаем, вызывает недоумение. В нем нет никаких магазинов или компаний. Это жилой дом. Историческое здание. С вензелями, колоннами. Мы даже перепроверяем, не ошиблись ли адресом. Но все верно.

Я все же решаюсь зайти. Подъезд неловко называть подъездом, в голове всплывает питерское «парадная».

Нас встречает консьерж:

— Девушки, вы к кому?

Я неуверенно рассказываю ему всю историю. Показываю точку на карте — где-то в этом доме прячется мой телефон. Консьерж смеется. Он спрашивает, представляю ли я вообще, какие люди живут в этом доме. Я в целом представляю. После долгих переговоров консьерж разрешает мне быстро пробежаться по этажам.

Я поднимаюсь по лестнице, через мой аккаунт в айклауде Мия включает сигнализацию поиска на моем телефоне. План заключается в том, что я смогу услышать громкий ор своего телефона в чьей-то квартире. План не учитывает того, что у каждой квартиры в этом доме огромная массивная дверь. Я понимаю, что каждая такая дверь стоит минимум как пять моих телефонов. Оценку точнее я дать не могу, концепции настолько дорогих входных дверей в моей жизни никогда не было.

Я признаю неудачу, консьерж вторит мне вслед «а-я-же-вам-говорил».

Я сажусь на ступеньки у входа в подъезд. В парадную. Мия стоит рядом, ей не хочется пачкать штаны.

Телефон Мии начинает звонить. Она в панике передает его мне — Мия хорошо говорит по-русски, но ненавидит делать это по телефону. Я быстро выхватываю его у нее из рук и отвечаю. Звонят с моего номера.

Со мной здоровается мужчина. Говорит, что нашел мой телефон.

— А где именно? — спрашиваю я.

— Ну как где? Лежал вот там. А я его взял. А то, думаю, приберет к к рукам кто-нибудь другой, а там же в телефоне вашем — сим-карта, все номера. Неприятно было бы потерять все это.

— Вы, получается, мой ангел-хранитель?

— Ну что вы, что вы. Я сам был в такой ситуации, знаю, каково это. На рынке этом одни мигранты работают, хватают все, что плохо лежит. Вот и я подобрал, отдам вам.

Говорю мужчине, что я уже на Парке культуры, и предлагаю встретиться. Он извиняется: сейчас у него совещания и миллион важных дел, но он позвонит мне, как только освободится. Я спрашиваю у него его номер для связи, но он кладет трубку и не успевает дать никаких контактов. Ладно. Телефон нашелся.

Мы едем домой воодушевленные. Мия возвращается к работе, а я маюсь без телефона, который за годы успел стать продолжением руки. Без него я не умею даже чистить зубы, мне обязательно надо положить его на раковину, открыв какой-нибудь текст, и пялиться в экран, пока электрическая щетка делает свое дело. От скуки я ложусь на диван, стащив с книжной полки Мии какой-то комикс на немецком. В нем подружки-школьницы пытаются понять, почему они очнулись в кинотеатре, ничего не помня о том, что случилось двумя часами раньше. Пока они ищут ответы на вопросы, пространство города мрачно сжимается вокруг них.

Мия прибегает ко мне, она в больших наушниках, с ноутбуком в руке: поставила на мьют рабочее совещание, потому что наконец-то снова позвонили с моего телефона. Жестами она показывает мне что-то в стиле «сама разберись». Я забираю у нее телефон, изображаю в ответ пантомиму «премного благодарна, забей, я дальше сама», и она убегает с ноутбуком в руках обратно к себе в комнату работать.

Я снимаю трубку и несколько раз говорю «алло», но мужчина меня не слышит. Зато я слышу его разговор с кем-то другим. В отдалении он рассказывает кому-то, как нашел мой телефон. Мама называла такое «позвонить жопой». Он звонит мне жопой и не знает, что он мне звонит. Кажется, он говорит с кем-то в салоне связи.

Он все-таки догадывается поговорить со мной. Он. Я так и не знаю, как его зовут. Он назначает мне встречу на Кропоткинской через полчаса. На улице, у памятника. Я говорю, что у меня фиолетовые волосы, он говорит, что у него голубая рубашка в полоску. Мы точно найдемся.

Я весь день размышляла, как поблагодарить мужчину за то, что он нашел мой телефон. Откуда-то в голове появилась мысль, что стандартная такса за такую услугу — пять тысяч рублей. Или коробка рафаэлок. И то и другое казалось мне глупым, когда я вспоминала двери в его доме. Мия пожимала плечами и предлагала купить ему бутылку вина. А я не понимала, насколько дорогим должно быть это вино.

Но теперь, когда через полчаса надо быть на Кропоткинской, решение находится мгновенно. Я достаю из чемодана, который даже не пыталась разбирать, банку своего любимого варенья из фермерских яблок с кальвадосом — привезла ее из Франкфурта на случай, если кому-нибудь нужно будет подарить сувенир. Во Франкфурте все просто помешаны на яблоках. И я тоже. Варенье должно быть достойной наградой для моего богача. Я снова отвлекаю Мию от совещания и прошу вызвать такси, она машет мне на прощание и утыкается обратно в экран ноутбука.

Таксист высаживает меня у Кропоткинской площади, и я подхожу к памятнику Энгельсу. Это очень не вовремя, но до боли хочется в туалет. Я боюсь отойти и проворонить своего спасителя. Я рассматриваю мужчин вокруг, пытаясь найти того самого. Один кажется мне подходящим: одет в темно-синие брюки с выглаженными стрелками, в них заправлена голубая в тонкую полоску рубашка с вышитым на груди игроком в поло на лошади, галстук на шее завязан выверенным ровным узлом. Я подхожу к нему и неловко спрашиваю, не меня ли он, случайно, ждет. Он с улыбкой отвечает, что, может быть, и ждал меня всю жизнь, но явно ненамеренно и не сейчас. Я извиняюсь и возвращаюсь к Энгельсу.

Без часов на телефоне я не понимаю, как долго жду. Я решаю медленно отсчитывать цифры в голове, чтобы не потерять ход времени, периодически сбиваясь и стоически скрещивая ноги, чтобы не описаться. Начинает моросить, и все случайные и неслучайные люди исчезают с улицы, прячась в метро, рестораны и офисы.

Когда я мысленно произношу «шестьсот сорок пять», ко мне подходит мужчина пенсионного возраста. Он выглядит совсем не так, как я ожидала: рубашка оказалась мятым голубым поло в широкую белую полоску, штаны красные, спортивные. Седые волосы спутанно смотрят во все стороны, скучая по расческе.

— Ну привет, — говорит он, показывает мой телефон и убирает его в карман.

Я вежливо здороваюсь, улыбаюсь, еще раз благодарю его за то, что подобрал мой телефон. Он кивает и спрашивает:

— А как ты будешь меня благодарить?

Это звучит так глумливо, что мне кажется, он ждет, что я встану перед ним на колени на влажную плитку и потяну вниз резинку его спортивок.

Я торопливо достаю варенье из рюкзака и, чувствуя себя полной идиоткой, начинаю его рекламировать.

— Я сахар не ем. Диабет, возраст, сама понимаешь. — Он ухмыляется шире.

— Ну, может, ваша жена ест?

— О, жена. Ха-ха. Нет, думаю, она тоже не ест сахар.

Я перестаю улыбаться, оглядываюсь вокруг: никого.

— Хорошо, что же вы тогда хотите в благодарность?

— Ну ты сама предложи. Смотри, я твой телефон возил в МТС, чтобы зарядить, настроить, они там с меня уже пятьсот рублей взяли. Так что ты подумай хорошенько. — Он снова достает мой телефон и вертит его в руках. — И мне всё предлагали твой телефон выкупить. Я смотрю, айфон, дорогой, наверное. У меня такого никогда не было.

— Зачем вам это? Я была у вас дома, на Парке культуры. Не думаю, что вам нужны деньги. — Боже, как же хочется в туалет. Секунду я рассматриваю вариант развернуться и просто уйти.

Но мысль о том, что придется восстанавливать немецкую сим-карту, побеждает.

— Ну чего ты расстроилась, моя дорогая? Раньше так улыбалась красиво. А теперь совсем строго со мной говоришь. Какой Парк культуры? Не был я там никогда. Это ты напридумывала.

Я уже сама не понимаю, имеет ли он отношение к тому дому.

— Сколько?

— Предлагай сама, дорогая.

— Вы от меня требуете денег, вы и предлагайте. Не перекладывайте это на меня.

— Пять тысяч.

Я мысленно выдыхаю. Столько я и сама думала дать ему в благодарность.

— Ладно. Только у меня нет с собой наличных. Я как-то не думала, что вы будете вымогать у меня деньги.

— О, ничего страшного. Тут банкоматик рядом, сейчас дойдем вместе.

Мы переходим дорогу, он ведет меня куда-то по улице под дождем. Я выискиваю глазами полицию, которой здесь обычно много, но никого не нахожу. Мы не встречаем ни единого человека, к которому я могла бы обратиться за помощью. С каждого дома на нас безразлично пялятся камеры видеонаблюдения.

Банкомат прячется в узком переулке, мой спутник здесь явно не в первый раз. Я снимаю пять тысяч рублей с карты и молча протягиваю их ему. Несмотря на мои опасения, он забирает деньги, отдает мне телефон и быстрым шагом уходит.

Мне даже как-то расхотелось в туалет.

Я внимательно рассматриваю свой телефон. С ним вроде бы все в порядке, но все равно он кажется мне чужеродным, испачканным. Хочется раскрутить все болты и проверить содержимое, я представляю паркет квартиры, скрывающий под собой провода непонятного происхождения.

Я ввожу пароль и проверяю сообщения.

Одно из них от Леры. Она узнала меня и готова встретиться.

Я решаю, что, пожалуй, будет достаточно протереть телефон антисептиком.

Перед эмиграцией я составляла список своих потенциальных грехов, тревожно смакуя, как сломаются все налаженные процессы и связи, если я уеду. Как мир перестанет функционировать без меня.

Думала о бабушке с дедушкой, которые так хорошо подружились с интернетом, что вместо похода к врачу стали забивать свои симптомы в поисковую строку. Бабушка жаловалась на ноги, я предлагала ей записаться к хирургу, а она говорила, что уже все выяснила по первой ссылке «Яндекса». Тогда я вела ее в платную клинику и тихо договаривалась на ресепшене, что чек на оплату отдадут мне, а ей не покажут. Всю обратную дорогу бабушка выпытывала, сколько стоила консультация: «ну-мне-просто-любопытно». Под конец я сдавалась и говорила, что две тысячи, хотя на самом деле это были три тысячи, а она округляла глаза. Обещала, что в следующий раз съездит сама: «деньги-то-у-меня-есть-ты-не-беспокойся», — и не ездила. Дедушку она направляла уже сразу в районную поликлинику, с записью на месяц вперед.

Я приносила бабушке дорогие шампуни для чувствительной кожи головы. Объясняла, что покупала для себя, но мне они не подошли, просила их спасти. Такая схема работала. Если бы я заказала ей тот же шампунь по интернету, она бы увидела цену и стала бы использовать его экономно. Или передарила бы кому-нибудь. И так было не только с шампунями. Возьми это постельное белье, мне оно не по размеру. Мне не понравился этот крем. Да что угодно.

Я оплачивала бабушке с дедушкой такси корпоративной картой. Это было единственное условие, при котором они соглашались на нем ездить. Когда я подписала заявление об увольнении перед переездом, бабушка сказала: «Халява закончилась». Я предложила и дальше заказывать им такси, за свой счет. Бабушка заверила меня, что они и сами умеют. Но, конечно, больше они его не заказывали.

Так бабушка с дедушкой стали реже ездить на кладбище.

Последнюю неделю перед эмиграцией я забила делами, которые нужно было успеть сделать до отъезда. Сдать экзамен на водительские права, получить их, оформить международные. Попрощаться с коллегами и забрать барахло из офиса. Упаковать вещи, раздать книги, которые я не хочу везти с собой. Найти жильцов в свою квартиру, заключить с ними договор. Сходить к нотариусу за доверенностью. Устроить прощальную вечеринку с друзьями, на следующее утро убраться в квартире после вечеринки, тем же днем пригласить на обед всю семью, свою и мужа, после — еще раз убраться в квартире.

Боже.

Пока я сидела в очереди к нотариусу, бабушка позвонила и сказала, что я должна съездить на могилу к маме. Я отмахнулась, что мне некогда. Бабушка переживала, что я совсем не езжу на кладбище.

Нет, иногда я ездила. С бабушкой и дедушкой за компанию. Раз в пару лет. Потому что им это было важно, а мне было важно быть хорошей и не расстраивать их. Я никогда не ездила на кладбище одна. Я вообще смутно помнила, куда ехать. Однажды бабушка позвонила мне ночью и начала подробно описывать, как добраться до маминой могилы, чтобы я рисовала схему на бумажке под диктовку. Доезжаешь до северного входа. По главной дороге до огромного белого памятника с армянином во весь рост. Сворачиваешь. Дальше не помню. Схему я потеряла. Через неделю после этого звонка я случайно узнала, что бабушка тогда тайком от меня на пару дней ложилась в больницу. Биопсия показала, что опухоль доброкачественная, можно не переживать. Если бабушка мне не соврала.

Наверное, бабушка должна была сказать прямо, что им тоже хочется съездить на кладбище в этом году. Тогда я бы позлилась, пораздражалась, но как-нибудь впихнула бы кладбище в свой график.

На самом деле на кладбище мне просто не хотелось. Вместо кладбища я поехала в Чертаново, на улицу, где я жила первые девять лет своей жизни. До тех пор, пока мама не умерла и я не переехала к бабушке с дедушкой.

В Чертаново мы с мамой и папой жили на первом этаже панельного дома типовой серии II-68-01/16ю-2/78, в коммунальной квартире.

Сначала из трех комнат нам принадлежала только одна, самая маленькая, девять квадратных метров. В доме постоянно что-то было не так: стены в туалете пропитывались влагой сантиметров на тридцать от пола, мама рассказывала, что периодически на первый этаж заливалась вода из канализации, а из подвала могли прибегать крысы. Однажды загорелась проводка, отец выбивал окна и помогал всем выпрыгивать на улицу. Где-то на этом этапе сдалась и съехала первая соседская семья: вторая комната, тринадцать квадратных метров, досталась нам.

Семья Носовых (мать, отец и дочь-подросток) занимала самую большую комнату, и я никогда не была у них в гостях. Мы делили общую прихожую, санузел, ванную и кухню. Кухня была рассечена невидимой линией на две части, и у каждой из семей все было свое: своя мебель, свои холодильники, свои столы. Никогда в жизни мне не пришло бы в голову открыть дверцу их холодильника или порыться в их шкафах. Территория соседей была неприкосновенной.

Взрослые постоянно говорили о том, кто в каком году встал в очередь на улучшение жилищных условий. Все пытались придумать, как получить квартиру от государства побыстрее, делились историями друзей, прописывающих по десять человек в одну комнату. Но квартиры от государства никто из них не получал. Слышалось только: «стою в очереди уже семь лет», «глупая бабка подохла, теперь нас трое всего в этой комнате прописано, лет десять очереди нам накинула». Единственным действенным способом перестать жить в коммунальной квартире было вытеснить из нее соседей.

Этим и решил заняться мой отец. Подвыпив, он избил соседа. Уже через три дня Носовы собрали вещи и съехали навсегда. Квартира на первом этаже панельного дома типовой II-68-01/16ю-2/78 района Чертаново Центральное перестала быть коммунальной.

Потом в ней заболела мама. Умерла. Квартиру решили продать. Десятилетняя, я помогала риелтору показывать квартиру потенциальным покупателям: молодой паре, они ждали ребенка. Я носилась из комнаты в комнату, рассказывая, как у нас все было устроено. Квартира им понравилась. Они обсудили, что надо обновить пол, побелить потолок, поменять обои, купить новую кухню. Переложить плитку в ванной. Ну в общем, сделать небольшой косметический ремонт, никаких капитальных вложений, радостно подвел итог риелтор. «Они здесь все переделают», — в ужасе думала я. Надеялась, им не дадут ипотеку. Ипотеку им дали. Они купили нашу квартиру.

Я до сих пор постоянно оказываюсь в этой квартире в своих снах. Сомневаюсь, что ключ подойдет, но он всегда подходит.

Экскурсоводка по Чертанову из меня получилась бы самая бесполезная.

Видите эти деревянные мостики на прудах? В моем детстве здесь была пластиковая сине-желтая детская площадка — продактплейсмент больше не существующего магазина «Седьмой континент». Сюда мы убегали играть с мальчиком, который был в меня влюблен в начальной школе. В пятом классе он начал курить, когда узнал, что я ушла из школы и переехала в другой район — неожиданно, без прощаний и объяснения причин.

Вот это Битцевский лес, здесь новости из телевизора встречались с реальностью, я боялась сюда ходить из-за битцевского маньяка.

Это перекресток, на котором бабушка нашла меня, когда я потерялась, хотя на самом деле сидела дома у Леры.

Рядом — отделение милиции, в котором папа давал взятки, когда избивал соседа или маму, чтобы не заводили дело.

Мой дом и его важные приметы: лавочка у входа в подъезд, где раньше сидели местные бабки, шпионившие за соседями, балкон моей бывшей квартиры.

На месте рынка «Ашхабад», где мы с мамой брали свежий хрустящий лаваш у армян, пока ждали автобус до дома, построили торговый центр, обитый ярко-зеленым сайдингом. Помещение хозяйственного магазина у моего дома поделили «Пятерочка» и отделение «Озона».

Один из малых бизнесов времен девяностых выжил. Из единственного магазина поблизости, в который меня посылали за сметаной и хлебом, он превратился в неказистый продуктовый на задворках «Пятерочки», теперь хлеб и сметана здесь только маскировали преобладающие стенды с пивом в полуторалитровых бутылках.

Магазин интересовал меня сильнее кладбища. Но бабушку с дедушкой кладбище впечатляло сильнее магазина. А я проделала весь этот путь, унижалась в рижском обменнике, провела ночь в автобусе и на границе без паспорта, сутки добиралась в Россию ради поминок. В этот раз все будет образцово.

Вызывая такси для нас с бабушкой и дедушкой, я удивляюсь незнакомому китайскому названию машины. Водитель слушает «Камеди-радио» все полтора часа дороги, а я стесняюсь попросить его переключиться на другую волну.

Чтобы дойти до маминой могилы, нам приходится пробираться через слякоть земляных тропинок и протискиваться между грязными ржавыми заборами вокруг чужих участков.

Наш участок завален жухлыми листьями. Этой осени, прошлой осени, любой осени, когда меня не было рядом, чтобы их разгрести. Под листьями видны посеревшие искусственные розы, уже несколько лет впитывающие принесенную ветром землю. Бабушка протягивает мне старые тряпичные рабочие перчатки, под надзором я собираю руками листья и вываливаю их за забор. Бабушка подсказывает мне через плечо, где я пропустила листик или лишнюю веточку, а я отвечаю: «ага», «да», «угу», «конечно», слабо скрывая раздражение. Старые розы она просит переложить на соседнюю могилу, куда никто никогда не приходит, памятник на ней уже покрылся то ли плесенью, то ли мхом, имя не разобрать. Бабушке почему-то кажется, что в этой могиле похоронен мужчина.

Закончив уборку, я ухожу к колонке на перекрестке набрать воды в пустую пятилитровку, которую мне выдала бабушка. Я обмываю памятник с выгравированной на нем маминой фотографией. Памятник организовал отец. Мама была на себя не похожа. Так говорила бабушка. Для меня за двадцать лет поездок на кладбище мама с фотографии на памятнике успела превратиться из нелепой пародии, точечно выбитой по камню не знавшим ее мастером, в оригинал. Может, она так и выглядела.

Отмыв памятник, я срываю растущий на обочине папоротник и втыкаю его в землю. Наверное, он простоит пару дней, а потом завянет. Я этого уже не увижу.

К нам подходит мужчина в спецовке и протягивает визитку. Садовник. Он предлагает услуги по уходу за могилой, триста рублей за одну уборку. Когда он уходит, я говорю дедушке, что это вообще-то не самая плохая идея. Мы приезжаем редко, а он бы прибирался чаще. И недорого берет…

Дедушка расстраивается. Говорит, что это неправильно. Что вся суть в том, чтобы самим ухаживать за могилой. Так устанавливается связь. Дедушка расстраивается сильнее, чем когда я заказываю мороженое в «Яндекс Лавке» вместо того, чтобы самой сходить в «Пятерочку». В детстве, когда дедушка возил нас на дачу, мы всегда вставали в многочасовую пробку. Все машины объезжали по обочине, дедушка по обочине никогда не ездил. Все должно быть честно.

Мы стоим. Я пялюсь на папоротник. Не знаю, чем заняться. Фотографирую вычищенный участок, скидываю фото в семейный чат.

Я не понимаю, как все это работает. Бабушка воспитывала меня в православии. С вечера готовила к причастию, читая вслух молитвослов. Помимо молитв, в нем был свод правил, которые нельзя нарушать. Уже лет в семь я поняла, что нарушаю их все. Даже играть в карты было запрещено, а я просто обожала играть в карты. Хотелось начать жить заново. Но православие предлагало прощение. Перед сном можно было мысленно проговаривать все грехи, совершенные за день, и Бог это слышал. А потом на исповеди рассказать батюшке все накопившиеся грехи оптом. Батюшка всегда слушал перечни прегрешений, которые я зачитывала вслух по заготовленной бумажке, невнимательно и перебивал меня, говорил, что в таком возрасте главное — слушаться родителей. Я поспешно каялась, что не заправила с утра кровать, хотя меня просили. Даже с урезанной версией ответственности перед Богом я не справлялась.

Когда мама заболела, мы поехали на долгую воскресную службу молиться о здоровье. Мне быстро надоело стоять, и я присела на лавочку. Стоящие рядом бабки зашикали, что я слишком молодая, чтобы отсиживаться. Пришлось встать и терпеть три часа проповедей, пытаясь думать о Боге, а не о затекших ногах.

Когда мама умерла, я начала разбираться, почему молитвы не помогли. Из-за того, что я нарушила ритуал и села на скамейку? Или Бога просто нет и некому было нас услышать?

Я следила за тем, чтобы случайно ни над чем не посмеяться и не повеселиться первые сорок дней после маминой смерти, пока решалась судьба души. На похоронах тетушки-родственницы шептали, что мама будет присматривать за мной с небес.

Это пугало и путало. Я пыталась разобраться в механике процесса. Наблюдает ли она за всем в режиме реального времени? Было бы неплохо, если бы она могла увидеть, как я удачно решаю уравнение у доски на уроке математики. Но все же я надеялась, что в туалете она меня не преследует. Все первые опыты мастурбации я параллельно калибровала свои представления о загробной жизни.

Бабушка часто говорила с мамой. Просто на кухне или бродя по коридорам квартиры, громким шепотом, обычно там было что-то про то, что я совсем не слушаюсь. Слышала ли мама? Или эти причитания предназначались мне?

Бабушка говорит с могилой. Значит ли это, что канат связи открывается именно здесь? Может, бабушка просто находит утешение в физической близости к телу своей дочери. Гранитная плита становится для нее объектом, с которым она может общаться, который, вероятно, что-то ей отвечает и о чем-то напоминает. Я могу только механически убирать опавшие листья с участка, не понимая, какое отношение этот маленький кусочек земли имеет к моей жизни. И когда бабушка говорит с могилой, я не знаю, куда себя деть от смущения. Бабушку вроде ничего не смущает. Смущаю только я, молчащая.

Бабушка говорит могиле что-то незначительное: «Ну вот мы и пришли к тебе, доченька». Грустным голосом.

Я думаю о том, что если бы и посмела что-то сказать, не показаться глупой, разговаривая с надгробием, на котором выгравирована мама, не похожая на маму, то говорила бы по делу. Если исходить из того, что мама все-таки не наблюдает за мной постоянно, а слышит, только когда мы приходим к останкам, то нужно дать ей какой-то апдейт. Как друзьям, с которыми встречаешься раз в год и вываливаешь, что с тобой произошло за это время.

Привет, я переехала в Германию. Кстати, перед этим я вышла замуж. Это не очень важная новость, мы и так давно вместе были, у нас и без свадьбы все хорошо, но вроде мамам обычно важно, когда отношения переходят в брак. Наверное, и тебе важно. Надеюсь, ты не видела, как меня стошнило в унитаз, когда мы с Мией перед сном выпили по бутылке вина. Ну пока, может быть, увидимся. Но я теперь живу в Германии, и с этим сложно, сама понимаешь.

Я могла бы сказать: «Я здесь. Завтра мы вспомним тебя настоящую. Я узнаю тебя настоящую».

Но никакой долгий переезд с унижениями в обменном пункте, ночью в автобусе и на границе без паспорта не помогает мне открыть рот и сделать все образцово.

Я молчу, как молчала всегда.

Прорывает меня только на обратном пути, хоть и на другую тему. Пока дедушка заходит в здание администрации кладбища, чтобы уладить какой-то бюрократический вопрос, я говорю бабушке:

— Помнишь, когда мы жили в Чертаново, а мама болела, я не вернулась домой после школы и ты потеряла меня?

— Конечно, помню, как такое забыть. Я чуть с ума не сошла. Ты сказала, что просто гуляла.

— Я была у Леры. Ее мама согласилась не говорить тебе.

Я рассуждаю вслух, что ладно я, но мама Леры же была взрослой, не странно ли это. Бабушка не комментирует, она смотрит на меня, а я не могу считать ее взгляд, и от этого только больше и быстрее болтаю.

Я прошу бабушку сказать наконец что-нибудь.

Бабушка говорит, что в тот день сидела дома с мамой. Маму нужно было накормить, бабушка провела день, разрываясь между кухней и спальней. На кухне она проворачивала через мясорубку куски постной говядины, потом бежала в спальню, проверяла, дышит ли мама, снова на кухню — формировать котлеты из фарша, обратно в спальню, еле успевая протереть руки, чтобы поставить маме укол. Бабушка кинула котлеты в пароварку, жареные котлеты мамин желудок не принимал. У маминого организма было четкое расписание приемов пищи, с учетом всех препаратов, на которых она сидела. Время пришло, и бабушка обнаружила, что поставила пароварку, но забыла включить в розетку. Котлеты остались сырыми. И тогда же бабушка поняла, что я пропала. Бабушка думала, что можно отпускать меня ходить одной от школы до дома, идти всего десять минут, хоть и надо один раз перейти по светофору широкую дорогу. Но я не вернулась из школы. А мама осталась без обеда. Бабушка выбирала между нами, кого спасать.

Я тихо отвечаю, что со мной все было в порядке. Я просто не хотела идти домой.

Бабушка смотрит на меня с опоздавшей на двадцать лет досадой. Бабушка спрашивает, эта Лера вообще того стоила? Та самая Лера, которая бросила меня? Бабушка говорит, что той осенью она рассказала маме Леры про «нашу ситуацию». И почти сразу после того разговора между взрослыми я начала жаловаться бабушке, что Лера перестала со мной дружить. Бабушка не стала тогда огорчать меня и делиться догадками, что это дело рук Лериной мамы. Что та, видимо, посоветовала дочке найти других подруг. Менее проблемных.

Дедушка возвращается, он подходит к нам, улыбаясь, и мы обрываем разговор. Я бодро говорю, что сейчас закажу им такси до дома, а сама выйду у ближайшей станции метро.

Я знаю, что бабушка права. Я и сама подозревала, что Лера отказалась от меня из-за моей неблагополучности.

Я еду, даже забыв включить музыку. Рассматриваю карту метро. Удивляюсь тому, как много новых станций появилось, пока меня не было. Карта метро, которую я раньше знала наизусть, теперь кажется совсем незнакомой. Я впервые вижу станцию «Филатов Луг». «Пыхтино». «Кленовый бульвар». Вряд ли я уже когда-нибудь на них побываю.

На Кольцевой я сажусь на сиденье, которое все остальные пассажиры подозрительно игнорируют. Мне все равно. Я бешусь из-за того, что мама Леры не стала даже пытаться объяснить своей дочери, что сейчас происходит с подругой. Не попыталась воспользоваться возможностью впервые поговорить о смерти. Она просто решила изолировать дочь от меня. На всякий случай. В моей голове селится монотонный голос, он повторяет:

Это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо.

Скорее всего, до меня на этом месте сидел бездомный. Наверное, он вышел на предыдущей станции, до того, как в поезд зашла я. И все его видели и запомнили. Теперь для них это сиденье заразное, и воздух вокруг него прокаженный. От этого места держатся подальше на всякий случай. Мне тоже стоило бы.

Маме Леры я казалась такой же заразной. Чем я была заражена? Чем я могла навредить Лерочке?

Мне хочется посмотреть маме Леры в глаза.

Я думаю, она меня даже не узнает. Я буду с вызовом смотреть ей в глаза, а она будет смотреть на меня растерянно. Я притащу ей стопку грамот из школы за победы в олимпиадах, активное участие в жизни класса, сертификат по «Русскому медвежонку» и почерневшую в первый же год золотую медаль за окончание школы на одни пятерки. Весь этот мусор, который бабушка хранит и периодически трепетно перебирает. Вот тебе, мама Леры, вот, смотри, от кого ты защищала свою доченьку.

Я сижу на месте, которое все обходят стороной, и бормочу себе под нос, пользуясь тем, что в вагоне шумно и никто меня не услышит:

— Со мной все было в порядке, со мной все было в порядке, со мной все было в порядке.

Обида на маму Леры заполняет меня от пяток до макушки и колет в бока. Обида пытается вытеснить собой другое чувство, которое стыдливо прячется во мне, которое говорит: «А в чем мама Леры была не права?» Говорит, что на самом деле бабушка рылась в моих вещах, когда я была подростком, чтобы знать, не планирую ли я покончить с собой. Чтобы знать, не попала ли я в плохую компанию. Не обижают ли меня. Не обижаю ли я других. Не начала ли я курить, пить, употреблять наркотики.

Потому что это то, что делают дети, когда теряют родителей. Становятся проблемными.

Мама Леры подозревала, что из-за болезни, а потом и из-за смерти матери я стану проблемной с минуты на минуту.

Я не была в порядке. Расстраивалась каждое утро, что проснулась.

Я становилась проблемной. В разгаре ссоры моя рука дала пощечину бабушке. Моя рука, не я. Я боялась своей руки. Я схватилась за бабушку, говорила «прости-прости-прости-прости». Бабушка молчала, бабушка не боялась моей руки, она боялась меня.

Может быть, мама Леры была права и все это справедливо. Может быть, я бы еще снесла ее Лерочку на своем пути.

Застывшая в оскале морда волчицы обрамлена массивным черным кокошником. Его гребень украшен металлическими кружевами, керамическими глазами с опухшими веками и россыпью пепельных камней. Я рассматриваю девушку, руки обнажены и кажутся особенно худыми на контрасте с надетой на нее крупной волчьей головой. На запястье девушки надет ярко-желтый бумажный браслет персонала клуба. Пальцы вслепую нащупывают выложенную перед ней на белой скатерти горсть белого винограда. Берут виноград за ветку и тянут к себе. Несколько виноградин рассыпаются по столу, сбегая. Руки гладят горсть винограда, массируют ее. Наконец отрывают несколько ягод и просовывают их между волчьих клыков. Постепенно ее кисть целиком утопает в пасти.

Рядом с волчицей трапезничает парень с лунно-бледной головой гидроцефала, сделанной из папье-маше. Перед ним по медной тарелке размазано пюре, он попеременно зацепляет пюре то ложкой, которую держит в правой руке, то вилкой, которую держит в левой, и просовывает добытую еду в ухо своей искусственной головы, за которой, видимо, прячется его настоящий рот. Затем он протирает ушную раковину ладонью, стирая попавший на нее картофель.

Все тринадцать стульев стоят по одну сторону вытянутого стола и заняты разной нечистью. Хищный дрозд льет вино из бронзового бокала себе в прорезь глаза. Справа от него ломти хлеба исчезают в ноздрях ритуальной маски, напоминающей мне лица, высеченные на храмах Ангкор-Вата.

Я делаю пару снимков перформанса и протискиваюсь сквозь разреженную толпу в темноту соседнего зала. Там шелестит эмбиент. По периметру комнаты стоят свечи, в центре раскинут шатер из тонких оранжевых полотен, подсвеченных изнутри. Я пару минут стесняюсь, не решаясь на взаимодействие, но желание узнать, что происходит внутри, пересиливает. Я аккуратно раздвигаю ткань и захожу внутрь. Ноги наступают на хаотично разбросанные по полу персидские ковры, головы касается спускающийся с верхушки плющ.

В шатре сидят две девушки. У одной из них выцветшие розовые волосы с прямой короткой челкой, пирсинг в губе, она одета в струящуюся черную сетку с золотыми стрелами созвездий. В руках колода карт непривычно большого размера. Вторая девушка сидит напротив, рыжая в этом оранжевом шатре. Ей гадают, и она сосредоточенно разглядывает вытянутую карту. Я спрашиваю, не помешала ли. Девушки приветливо улыбаются, приглашают присесть, и я приземляюсь на мягкую подушку на ковре.

Гадалка предлагает сделать расклад. Я смущенно признаюсь, что мне нравится в этом шатре, но я не верю в Таро. Она смеется и говорит, что никто не верит в Таро, включая ее саму, и что это совсем не важно. Но карты она сама нарисовала специально для этого вечера. Может быть, специально для меня. Она обещает, если так будет проще, не забивать мне голову расшифровками, просто оставить меня наедине с полученным образом.

Она просит мысленно задать какой-нибудь вопрос и вытянуть карту. Я прикрываю глаза и протягиваю ладонь к россыпи карт на столе. Трогаю края плотной бумаги, ногтями подцепляю самую закопанную карту и переворачиваю ее. Девушки с любопытством наклоняются поближе, чтобы увидеть, что я достала. На карте я вижу женский профиль. Голова опущена в воду, но не полностью. Затылок остается на поверхности, длинные волосы охвачены морскими волнами, сливаются с ними. Но все лицо — глаза, уши, нос, рот — уже в воде. Губы женщины приоткрыты, но, если она и хочет что-то сказать, изо рта выплывают только гвоздики. Картинка под водой четче, веки женщины распахнуты, она уверенно смотрит вглубь, и к ней навстречу со дна прорастает трава.

Я благодарю и говорю, что это очень красивая карта. Гадалка улыбается мне и разрешает забрать карту на память. Предлагает выйти на улицу покурить. Я соглашаюсь сходить за компанию и мысленно умоляю себя не стрелять сигареты. Спускаясь по освещенной темно-красными лампами лестнице, я узнаю, что гадалку зовут Яна, а вторую девушку — Василиса.

Мы ленимся забрать куртки из гардероба, и октябрьский вечерний воздух обжигает холодом голые руки. Мы садимся на спресованные стога сена, расставленные вокруг разведенного во дворе клуба костра. Со стороны стога выглядят уютными и шелково-мягкими, но я мгновенно чувствую, как торчащие из них сухие стебли колют ноги через джинсы. Я молча мотаю головой, когда Яна приглашающе приоткрывает передо мной пачку сигарет, Василиса соглашается. Яна зажигает сигарету о пламя костра и передает Василисе, чтобы та подкурила об уже горящий кончик.

Когда Василиса спрашивает, как я оказалась одна в клубе в будний день, я беру в руки стоящую рядом в качестве декора свечку и рассказываю, что сегодня была на кладбище, убирала могилу своей мамы, а завтра пойду на ее поминки, и это двадцатые поминки. И что двадцать — это какое-то запредельное число, которое я до сих пор не могу как-либо охарактеризовать или осознать. Что это так много, что вообще непонятно, важно ли это еще и актуально ли. Не стало ли это уже историей.

Василиса с Яной покачивают головой, кивая в такт моим словам, им это кажется понятным ответом. Как в детском лагере, я по кругу передаю свечку у костра Василисе.

Василиса рассказывает, что осенью 2022 года она внезапно поняла, что ей срочно нужно получить образование в Великобритании. В связи с этим она почувствовала, как в ней пробуждается еврейская кровь. Василиса старательно выцеживала эту кровь по каплям, но консул Израиля сказал, что ее недостаточно. Тогда она начала присматриваться к своему мужу. Через экран «Зума», потому что муж перебрался в Армению. Муж оказался евреем по покойной прабабушке и сказал Василисе, что если ей это важно, то подтверждающие документы придется искать в архивах Кемерово самой. Василиса укуталась в самый теплый пуховик и отправилась в Сибирь. Трижды. За последние два года она обошла пять кемеровских заводов, на которых работала прабабушка мужа, — разыскивала в архивах трудовую книжку прабабушки, в которой могла быть указана национальность. Поскандалила в десяти отделениях полиции, чтобы у нее приняли заявления на поиск копии паспорта еврейской прабабушки. Все это время Василиса продолжала жить в Москве, а муж — в Ереване. Квест выполнен, документы собраны. Завтра она вылетает к мужу.

Василиса передает свечу Яне, а Яна в ответ передает Василисе вторую сигарету. Мы разглядываем небо, но из-за светового шума на нем не видно звезд. Луна находится во втором дне второй четверти своего роста.

Яна устроилась работать менеджером проектов в американскую корпорацию в начале февраля 2022 года. У нее не было опыта, но обещали всему научить. За первые три недели Яна успела получить доступ к почте, ко всем внутренним системам и разобраться, где лежат нужные эксельки. На четвертой неделе всему российскому офису заблокировали доступ к внутренним системам, почте и чатам. Головной офис в Техасе притаился и выжидал. Яна девять месяцев продолжала получать зарплату. Вместо работы, которая была, но которой не было, она своими руками делала ремонт в квартире, не понимая, зачем вообще его начала. Сам процесс ее успокаивал, но с каждой новой положенной плиткой в ванной комнате Яна все больше привязывалась к дому. Когда компания наконец приняла решение распустить российское отделение, Яна добавила в резюме запись, что работала в международной компании с громким именем, округлив стаж до полного года. В российских корпорациях Яне стали предлагать более высокие позиции. Развивать «VK Видео», разрабатывать голосовой робот-коллектор для модного банка или заниматься кибербезопасностью. Яне соглашались дать ту зарплату, которую она называла, а она называла слишком большую, по ее представлениям, сумму, чтобы эти компании сами от нее отвалили. Яна смотрела по сторонам. Мир рушился, а карьера неожиданно развивалась. Иногда Яна просыпалась ночью из-за кошмаров и пыталась уговорить мужа спать в ванной комнате. Иногда Яна сравнивала условия ипотек в разных банках. Яна каждый день делала расклады на свой жизненный путь. Она выбирала карту, смотрела на нее, а потом ей казалось, что вот это сейчас она вытянула как-то не так. Решала, что надо попробовать еще раз. Это повторялось, повторялись карты, ей не хотелось ничего выбирать, и каждый раз она думала, что выбирает неправильно. Тогда Яна решила гадать всем встречным в клубе, отдавая им выпавшие карты, а последнюю забирать себе.

Ветер раздувает пламя свечи, и теплый воск стекает на раскрытые ладони Яны, почти сразу застывая на холоде. Я спрашиваю у Яны, что убеждает ее оставаться. Она швыряет бычок в огонь. Встает со стога сена и машет головой в сторону клуба, обещая показать ответ. Василиса тоже выбрасывает свой окурок, и мы трусцой добегаем до входа, вспоминая, как же холодно без куртки и не у костра.

Яна проводит нас мимо охранников на верхний этаж, на главную сцену. Я ожидаю услышать агрессивное безличное техно и увидеть под стробоскопами ритмично повторяющую одни и те же движения толпу. Я готова встроиться в ряды. Вместо этого я попадаю в помещение, где музыка нежно обволакивает меня. Глицерин испаряется в воздухе, его подкрашивают снизу желтым светом. Бывший завод превращается в джунгли на рассвете. Стереосистема делает каждый звук объемнее.

В зале много людей. Музыка раскрывает внутри воспоминания о том, как в детстве облака казались съедобными и упруго-мягкими. Никто не пытается разговаривать, все слушают молча и внимательно, стараясь не отвлекать друг друга лишними движениями. В первых рядах у сцены некоторые люди лежат прямо на деревянном полу, закрыв глаза и закинув руки за голову. Остальной зал занят десятками кругов, побольше и поменьше, из сидящих на коленях или по-турецки людей. Все они держатся за руки.

Яна приводит нас к самому большому кругу, люди с готовностью раздвигаются и освобождают место, почувствовав наши шаги. Яна хватает нас с Василисой за руки, и мы занимаем пустующее место в круге.

В одной ладони я держу Янину руку. Она еще холодная после улицы и немного пахнет сигаретами, по которым я тоскую.

Я закрываю глаза и протягиваю вторую руку сидящему справа от меня незнакомцу.

Оцените свою боль от одного до десяти.

Я никогда не понимала, как отвечать на такой вопрос врачей.

Обычно шкала предполагает наличие эталона для верхней и нижней границы. Твердость минералов по шкале Мооса: единице соответствует тальк, десяти — алмаз. Нет минерала хрупче талька, как и нет минерала тверже алмаза.

Прося оценить боль от одного до десяти, врачи ожидают услышать ответ, на основании которого будут принимать решение о дальнейшем лечении.

С чем сравнивать боль? Какую оценку своей боли даст ребенок, впервые разбивший коленки об асфальт, если боли сильнее в его жизни не случалось? Десять ли это? Стоит ли отправлять такого ребенка на рентген и прописывать ему болеутоляющее?

Вонг и Бейкер предлагают шкалу гримас для оценки боли. Предложенные ими в качестве эталона лица напоминают смайлики.

Ноль — боли нет. Человечек улыбается. Я не испытываю боли, набирая этот текст, но лицо расслаблено, а уголки губ слегка опущены.

Два — боль незначительная. Слабая улыбка. При незначительной боли мы улыбнулись бы, разве чтобы подбодрить обеспокоенного собеседника: все не так уж и страшно.

К шестерке — терпимой боли — брови рожицы начинают хмуриться.

При невыносимой боли — десятке — рожица начинает рыдать.

Ребенок с разбитыми коленками, вероятно, зарыдал бы, но вряд ли его боль была бы невыносимой.

И все же именно на нас ложится ответственность оценить серьезность своей боли. Летом 2004-го я упала с качелей и завопила. Боль в руке была резкой и не проходила, запястье опухло, ничего похожего в моей жизни до этого не случалось. Десять из десяти. Я не могла представить боли сильнее. Травмпункт был закрыт, и бабушка примотала предплечье бинтом к картонке, вырезанной из пакета молока, чтобы зафиксировать руку до утра.

Постанывая от каждого неаккуратного движения, я присоединилась к маме, лежавшей на кровати.

Я спросила ее, когда перестанет болеть. Она ответила, что мне скоро полегчает. Надо перетерпеть этот вечер, а завтра наложат гипс и я перестану чувствовать какой-либо дискомфорт.

Бабушка сидела за столом рядом с нами и ушивала мамины штаны. За то лето мама сильно похудела, и вся одежда стала ей велика. Маме шло быть худой. Раньше она носила каре, и прическа расширялась книзу ровным треугольником, передние пряди волос прикрывали пухлые щечки. Теперь от щек не осталось и следа, а на их место пришли острые скулы, открытые моему взгляду: она заранее коротко отстригла волосы, чтобы не расстраиваться, когда они начнут выпадать.

Глядя, как мама уменьшилась, я испытывала гордость от того, какая она красивая. Тает на глазах, говорила бабушка, почему-то не радуясь переменам, хотя до этого все в нашей семье были безуспешно зациклены на похудении.

Бабушка слышала наш разговор. Она сказала мне, что да, моя боль завтра пройдет, а маме больно каждый день на протяжении последних четырех месяцев.

«Опиши свою боль, — попросила я маму. — Что у тебя болит?»

Она не держалась ни за какую часть тела, не плакала от боли. Лицо не выражало ничего, кроме усталости, несильно, впрочем, отличавшейся от той, которую я замечала за ней и раньше, когда она возвращалась домой после длинного рабочего дня. По шкале Вонг — Бейкер от нуля отделяло только отсутствие маниакальной улыбки, которая полагается человеку, не испытывающему никакой боли.

Мама сказала, что у нее сильно болит живот. Уже давно. Каждый день. Весь день.

Оцените вашу боль в животе. Какая она? Колющая? Режущая? Ноющая? Жгущая? Как можно дать определение боли в животе, если никто никогда не колол в него спицей, не резал его ножом, не растягивал пальцами изнутри, не прижигал желудок сигаретой?

Мы с мамой лежали на кровати, и я пыталась сравнить нашу боль. Боль в животе была постоянной, казалось, она к ней привыкла. Моя боль в руке была новой и резкой. Какая боль сильнее: долгая, интенсивная, но ставшая почта родной или быстрая, но ошеломляющая? Кто страдает больше? И если это соревнование, то что лучше: победить или проиграть?

В тот вечер мне хотелось победить. Мне врач прописал месяц носить гипс и держать руку в покое. Маме врач прописал омнопон — смесь морфина и кодеина. Его выдавали по рецепту в стеклянных ампулах, их нужно было самостоятельно разбивать и заливать прозрачную жидкость в шприц. «У меня уже попа болит от этих уколов», — жаловалась мама.

Представить боль от разъедаемых опухолью внутренних органов я не могла, представить боль от уколов было проще. Поэтому именно они казались мне самым страшным, хоть и приносили ей успокоение. После уколов мама не вставала с кровати и лежала с мечтательной улыбкой на лице. Она объясняла, что летает.

По ночам я забиралась к маме под одеяло и просила рассказать какую-нибудь сказку. Первая сказка меня очень удивила: в истории Золушки внезапно появился людоед из «Кота в сапогах». Мама этого даже не заметила. Я рассмеялась, обрадованная тем, что заметила ошибку, которую мама допустила в полубреду, и это стало нашей общей шуткой. В следующие ночи мама намеренно запускала поток своих галлюцинаций на синтезирование новых сказок, в которых встречались мои любимые герои из разных вселенных, и получалось гораздо интереснее, чем в оригинале. Я умышленно подгадывала моменты, когда у нее начинался приход, чтобы попросить рассказать что-нибудь перед сном.

После смерти выданные с запасом нераспакованные пачки омнопона, которые она не успела использовать, остались у нас дома: аккуратно подписав, бабушка положила их в аптечку, и все об этом знали. Когда тяжело заболела наша первая кошка, я часами смотрела на соблазнительные ампулы, думая, не было бы правильнее вколоть парочку, вместо того чтобы возить к ветеринару на мучительные капельницы, которые не особо ей помогали. Лицо кошки не выражало никаких эмоций, не давало мне подсказки, насколько тяжела боль и чего ей хочется — растянуть лечение или умереть в блаженстве.

Дети с врожденной нечувствительностью к боли расчесывают себе глаза, рискуя лишиться их, до крови грызут пальцы, когда прорезаются первые зубы, и не замечают ожогов. Одни рассказы об увечьях, которые они наносят сами себе по случайности, вызывают дискомфорт.

Боль — это сигнализация тела, призыв к действию. Всегда есть соблазн сигнализацию заглушить.

Боль приятно контролировать. Держать руку над пламенем свечи, зная, что всегда сможешь отдернуть ее, если станет слишком горячо. Позволить чужим пальцам сдавить тебе шею, зная, что всегда можешь сказать «хватит». Продолжать идти, когда темнеет в глазах.

Я много раз задавала себе вопрос, почему мама игнорировала первые месяцы боли, продолжая работать, вместо того чтобы обратиться к врачу и найти рак на ранней стадии? Почему молчала? Попросила о помощи, только когда врач сказал, что оперировать уже нечего и ей осталось жить несколько месяцев.

Бабушка стала мнительной. Она прислушивалась к каждому моему чиху и сразу подозревала худшее. Возила меня в онкологию, когда воспалился лимфоузел за ухом. Раз в полгода устраивала допрос, не возвращается ли ко мне гастрит, который я пролечила, когда мне было пятнадцать. После переезда в отдельную квартиру я переживала из-за каждой простуды.

Я не выросла ипохондриком. Я выросла вруньей. Нет, у меня не осип голос, просто я еще с утра ни с кем не говорила. Нет, я не кашляю, просто подавилась слюной. Нос заложен? Это аллергия.

Утром перед поминками я просыпаюсь у Мии дома и понимаю, что простудилась. Баллов на восемь по шкале Вонг — Бейкер. Но кажется, что на все десять. К черту эту шкалу.

Мия оставляет на столе пакетик с жаропонижающим, перед тем как уехать снимать репортаж. Я благодарно пью малиновый кипяток, но понимаю, что чуда не случится и на выздоровление уйдет несколько дней. Которых у меня нет.

Я два часа лежу в постели и страдаю, пытаясь принять решение.

Попросить перенести поминки на пару дней. Но бабушка уже три дня готовит еду. Гости приглашены.

Или.

Прийти в маске, чтобы никого не заразить. Но тогда все узнают, что я болею, начнут паниковать, что я их заражу. Особенно крестная. Призраки ковида занудно тыкают пальцем в мою совесть.

Или.

Не прийти на поминки. Но они двадцатые. Юбилейные. Говорят ли «юбилей» про поминки? Эта мысль отвлекает меня на пять минут, и я не успокаиваюсь, пока не загугливаю этимологию и историю слова «юбилей».

Говорить, что я заболела, или не говорить?

Я героически поднимаюсь, игнорируя головокружение, и иду на кухню конвертировать тревожность в поминальные блины.

Замешивая яйца с молоком, сахаром и мукой, я думаю, что раз приехала провести образцовые поминки, то надо сделать что-то символичное. Например, с каждым выпеченным блином я могу вспоминать по факту о маме.

Первая порция теста растекается по смазанной сливочным маслом сковородке. Факт номер один: у мамы была электрическая блинница, на которой она пекла маленькие блинчики. Этот факт настолько слабый, что блин прилипает к лопатке и превращается в мерзкого слипшегося монстра, когда я пытаюсь его перевернуть.

Я просеиваю в миску одну ложку муки, сковородка разогревается до оптимальной температуры, и блины начинают получаться.

Училась в МГУ (окончила с красным дипломом? Вроде да).

Собирала игрушки из киндер-сюрприза.

У нее были горчичные штаны.

Из таких фактов просто невозможно склеить живого человека.

Отказалась купить мне плюшевого Пикачу за восемьдесят рублей, сказав, что нет денег, а потом в тот же день купила мне за эти восемьдесят рублей голубую кофточку. Этот факт вообще не про нее, он про мои детские хотелки. Блин скворчит на сковородке и рвется, показывая, что я жульничаю.

Ходила на митинг против захвата НТВ. Кажется, я узнала об этом от бабушки, потому что она переживала. Мама мне об этом ничего не рассказывала.

Ей нравился Джордж Клуни в сериале «Скорая помощь».

На седьмом бесполезном факте я прикидываю, что теста хватит блинов на тридцать, а моих воспоминаний — нет.

Тогда я переключаюсь на то, чего я о ней не знаю. Почему она вышла за папу, что ей в нем понравилось? Планировала ли рожать меня? За кого она голосовала в 2000-м? Что ей нравилось читать? Курила ли она когда-нибудь? Влюблялась ли когда-нибудь в подруг? Кем бы хотела работать? Знала ли английский язык? О каком будущем для меня мечтала? Навещала ли бы она меня в Германии? За кого бы голосовала в наши дни?

Так я могу продолжать до бесконечности, стопка блинов дорастет Вавилонской башней до небес. Ну или сколько там теста в миске.

Жар от плиты сливается с жаром моего простуженного тела. Я звоню бабушке узнать, как она. Когда бабушка снимает трубку, я отключаю микрофон, чтобы она не услышала, как я сморкаюсь, а потом включаю его обратно и говорю, что это связь прерывалась. У бабушки усталый голос, она просит приехать пораньше, помочь нарезать салаты. Я соглашаюсь, ни слова о болезни.

В такси я малодушно не надеваю маску, чтобы не пугать водителя. Он быстро оглядывается на меня, когда я кашляю в локоть. Его лицо не выражает ни испуга, ни злости, ни презрения, но мне кажется, что мысленно он меня проклинает. Свой следующий кашель я пытаюсь подавить, и меня начинает подташнивать от спазма в горле. Приложение обещает пятьдесят шесть минут пытки. К моменту, когда они сокращаются до пятнадцати, лицо становится красным и карта ведет не в ту сторону, меняя мнение по поводу того, куда нам свернуть, каждую пару секунд.

— Да что же это такое? — возмущается таксист, поняв, что происходит что-то не то. — Мы не в центре, зачем навигацию глушат?

— Тут военное училище рядом. — Мой голос хриплый от кашля. — Давайте я буду вам говорить, куда ехать. Сейчас прямо.

Дальше мы едем по моим указаниям, игнорируя скачущую стрелку.

Я выхожу из машины и прячусь от дождя под козырьком, чтобы как следует прочистить горло и вернуть себе нормальный, неподозрительный голос.

Манекен Люся все так же сидит у дома, в этот раз кто-то заботливо укутал его в голубой пластиковый дождевик.

Я репетирую вслух приветствие. Когда меня наконец устраивает, как оно звучит, я ввожу код от домофона и захожу в подъезд.

Мама умерла в 2004 году. Бабушка говорила: «В високосный год ничего хорошего не жди».

Шестое февраля: теракт в московском метро в перегоне между «Автозаводской» и «Павелецкой».

Девятнадцатое февраля: теракт в Воронеже.

Шестнадцатое марта: взрыв жилого дома в Архангельске.

Двадцатое марта: кажется, у мамы болит живот.

Девятое мая: теракт в Грозном.

Двадцать четвертое мая: мамин гастрит оказывается раком в терминальной стадии.

Четвертое июня: взрыв на рынке в Самаре.

Девятнадцатое июля: теракт в Воронеже.

Двадцать шестое июля: теракт в Воронеже.

Двадцать четвертое августа: теракты на борту двух пассажирских самолетов.

Тридцать первое августа: теракт у станции метро «Рижская».

Первое сентября: боевики захватили школу в Беслане.

Девятое октября: мама впадает в кому.

Десятое октября: мама умирает.

Двенадцатое октября: тридцать четвертый день рождения мамы. Мог бы быть.

По восточному календарю это был год Обезьяны. Ей-то от нас и досталось.

«Обезьяна забрала нашу дочь», — постановило семейное собрание. Была проведена ревизия игрушек. Всех найденных обезьянок выставили на подоконник в подъезде. Там были стены казенно-голубого цвета, я любила находить на них сколы и подцеплять пальцами: куски краски откалывались вместе со штукатуркой, принося мне чувство удовлетворения, словно я срывала корочку с незажившей ранки. На втором этаже на стенах красовалось творчество наших соседей: члены разных размеров и конфигураций, надписи «Смерть хачам», «Россия для русских» и «Вася был тут», хотя никакого Васи в нашем доме не было.

Бабушка с дедушкой следили за чистотой в нашей квартире, учили меня регулярно протирать плинтуса и вычищать грязь на розетках спиртом. А в подъезде пахло мочой. Их это коробило. Заходя в подъезд, бабушка принюхивалась и морщила нос, греша на соседских кошек.

Я не рассказывала ей, но этих кошек я знала. Я познакомилась с девочками-ровесницами из нашего дома, когда нам было по шесть лет. Мы вместе играли во дворе, собирали мелочь, завалившуюся под ларьки, и покупали кислые шипучие конфеты, перелезали через забор с колючей проволокой в военную часть, располагавшуюся в десяти минутах от нас, чтобы поиграть с живущими там щенками разродившейся уличной собаки.

А эти девочки ссали у нас в подъезде. Родители Лизы, главной в нашей компании, пили. Каждый день, начинали за завтраком. Видеть Лизу дома они хотели как можно реже: утром отправляли гулять и никогда не искали, даже когда она возвращалась домой ближе к полуночи. Если она забегала попить воды, пьяные родители начинали на нее орать. Ходить в туалет дома ей тоже было нельзя. Я всегда предлагала зайти к нам. Бабушка была только за и попутно наливала нам чай и кормила обедом. Но в глазах родителей Лизы это было бы попрошайничеством. Они просили не позорить их.

Мы заходили в наш подъезд и поднимались на второй этаж. Девочки садились на корточки на последней ступеньке лестничного пролета, задирали юбки, приспускали трусы и гордо писали. Меня, никогда не принимавшую в этом участия, ставили на стрем: я должна была дать знак, если увижу соседей. Для каждой из девочек было важно, чтобы струя мочи утекла дальше, чем у остальных. Желтый ручеек на два этажа (четыре пролета) был Лизиным рекордом. Через полчаса моча испарялась, на каменных плитках оставался только подсохший след. Через час о преступлении говорил только запах в подъезде, который можно было свалить на соседских кошек.

И в этот подъезд мы выгнали всех обезьян. Плюшевую мартышку в розовом комбинезоне, грозную черную гориллу, которая пела «Макарену», если нажать ей на живот, мамину коллекцию обезьянок из киндер-сюрприза. Их новыми джунглями стал подоконник с облезлой белой краской, сидя на котором они заглядывали в глаза соседям, приходившим выбросить мусор в мусоропровод, покурить сигареты или гашиш, и просили забрать их в новый дом.

Мы стали переключать канал, если по телевизору показывали мультик «Обезьянки». Выбросили кассету с фильмом про Кинг-Конга. Я больше не пересматривала мультик про Тарзана.

Презрение к обезьянам преследовало меня следующие двенадцать лет. Однажды одноклассница, рассказывая о путешествии в Доминикану, объявила, что местные мартышки являются переносчиками ВИЧ. Так я стала опасаться и живых обезьян. Путеводитель по Камбодже предупреждал, что обезьянам в Ангкор-Вате нельзя смотреть в глаза, нужно прятать от них телефоны, очки и блестящие предметы. «Спидозная», — бурчала я себе под нос, глядя на мартышку, выхватившую малиновую питахайю из рук туристки.

Примирение с обезьянами произошло в Индии, по совпадению через двенадцать лет после смерти матери — в следующий год Обезьяны. На крыше магазина я увидела мартышку, к пузу которой присосались дети, и бросила ей манго. Она ловко поймала его цепкими лапками и начала снимать кожуру маленькими тонкими пальчиками. Я пересчитала их: пять, как у меня, пальцев с такими же, как у меня, фалангами и крошечными ногтями. Мартышка вгрызлась зубами в мякоть фрукта, и по выражению морды я поняла, что она пробует манго впервые: она схватилась за голову, широко распахнув глаза и изумленно раскрыв рот.

Обезьяна была задобрена.

Дверь квартиры открыта, меня ждут. По гудящим ушам неприятно ударяет стерео трех одновременно работающих в разных комнатах телевизоров:

Ложь долетает до людей на лифте, а вот правда поднимается по ступенькам.

    Ложь долетает до людей на лифте, а вот правда поднимается по ступенькам.

        Ложь долетает до людей на лифте, а вот правда поднимается по ступенькам.

Я — биологическое оружие, бациллы кружат вокруг меня как голодная мошкара и готовы перескочить на любого, кто подойдет слишком близко.

Я не иду обниматься с бабушкой, пользуясь тем, что она возится на кухне и не вышла меня встречать. Дедушка здесь, но с ним не обняться проще. Наши объятия всегда происходят по моей инициативе, так что я просто не делаю шаг ему навстречу. Из-за этого мерзкое чувство вины надоедливо колет меня в бок, но боль в горле перебивает его.

— Забирай блины. — Достаю контейнер из рюкзака и пытаюсь сделать вид, что это я вся такая деятельная, сразу перехожу к делу, поэтому и не здороваюсь как следует.

Я запираюсь в ванной, отсчитываю положенные тридцать секунд, пока мою руки, пытаюсь сморкаться бесшумно. Инспектирую отражение в зеркале. Покрасневший нос можно попробовать списать на холодную погоду. Разве что попробовать. Выгляжу плохо. Бабушка мгновенно догадается, что я болею, когда увидит меня.

Но бабушка ничего не замечает. Она из пытливой бабушки превратилась в машину по приготовлению еды, на меня внимания не хватает. У бабушки есть список действий, написанный от руки карандашом на вырванном из моей старой школьной тетрадки листке. Первые пункты уже вычеркнуты, это заготовки для салатов, их она успела сделать накануне. По ее указанию в холодильнике я нахожу лотки с вареной курицей и жареными креветками, сваренные яйца, картошку. В гостиной разложен стол, точнее, два стола: второй одолжили у соседей. И все равно наши шансы уместить всю еду даже на двух столах близки к нулю. Что-то придется убрать на шкаф и весь вечер защищать от кошки.

История от первого лица о том, как простых американцев заставляют менять веру, ценности и пол.

    История от первого лица о том, как простых американцев заставляют менять веру, ценности и пол.

        История от первого лица о том, как простых американцев заставляют менять веру, ценности и пол.

— Ну ты и наготовила, — не удерживаюсь я.

— Да я так, по минимуму…

Бабушка по-любому наготовила бы. Я перед отъездом, приглашая всю семью, свою и мужа, не хотела заморачиваться с готовкой и заказала суши, хинкали и грузинские пироги. Крестная, увидев такой стол, рассмеялась и назвала меня нахалкой. Но в итоге все ушли довольные и сытые. Более того, бабушка даже захотела подрезать у меня эту идею. Я поделилась с ней номером ресторана, из которого заказывала доставку. На следующем празднике, где меня уже не было, она воспользовалась моим советом и заказала кучу грузинской еды. Но не вместо готовки, а поверх всего, что сама приготовила, поверх стандартного набора «никто-не-уйдет-живым».

Дедушка хочет помочь и идет к раковине, но бабушка его одергивает:

— Нечего тебе посуду мыть с твоим бинтом.

Тут только я замечаю, что дедушкина левая рука перевязана.

— А что случилось? — Я оттесняю дедушку в сторону от мойки и перехватываю грязную доску из его рук.

Что заставило многодетную семью срочно бежать из Америки в Россию?

    Что заставило многодетную семью срочно бежать из Америки в Россию?

        Что заставило многодетную семью срочно бежать из Америки в Россию?

— Что случилось? Ну скажи ей, что случилось.

Я мою посуду так, как положено мыть у бабушки с дедушкой: сначала старательно намыливаю губкой, что лежит в раковине, не включая воду.

— Ничего не случилось, нечего тут обсуждать, — ворчит дедушка.

— Он срезал с пустой бутылки колечко, которое осталось от крышки, и порезался. А знаешь, почему он это делал?

Я улыбаюсь и наконец включаю воду, чтобы ополоснуть сразу всю посуду.

— Потому что бутылка сделана из ПЭТ, а крышка и колечко — из полиэтилена и их надо разделять для переработки?

Вода затекает в рукава толстовки, и локти начинают чесаться.

— Выучилась химии на нашу голову, — вздыхает бабушка, перебирая помидоры. Она собирается приготовить помидоры с чесноком и выбирает самые красивые и сочные из тех, что специально купила на рынке вместо обычных подешевле из «Ашана».

Я говорю дедушке, что он молодец. Потом добавляю, что он, наверное, единственный, кто зашел настолько далеко, можно так не заморачиваться. Дедушка возражает: если уж что-то делать, то делать это надо правильно.

Домыв посуду, я иду в гостиную готовить салаты.

Кто и зачем пишет им эту историю, которая как та морская свинка: и не морская, и вовсе не свинка?

    Кто и зачем пишет им эту историю, которая как та морская свинка: и не морская, и вовсе не свинка?

        Кто и зачем пишет им эту историю, которая как та морская свинка: и не морская, и вовсе не свинка?

Я нахожу нужные плошки для салатов и начинаю нарезать ингредиенты. В крабовый салат — яйца, огурцы, крабовое мясо и картошку. Банку кукурузы не получается открыть с первого раза, руки слабые, мягкие, не могут как следует потянуть за металлическое кольцо. Крошу курицу в салат с черносливом. Грецкие орехи для него бабушка измельчила несколько дней назад.

Бабушка приходит проконтролировать процесс. Я заправляю салаты майонезом, перемешиваю их демонстративно медленно и аккуратно, чтобы бабушка не ругалась, что я превращаю их в кашу.

В Америке вы идете в магазин и видите мужчин, которые носят женскую одежду.

    В Америке вы идете в магазин и видите мужчин, которые носят женскую одежду.

        В Америке вы идете в магазин и видите мужчин, которые носят женскую одежду.

Бабушка сосредоточенно кивает. Вроде тому, что я все правильно делаю, а не телевизору, но сказать наверняка сложно. Стоит отвлечься, и она посыпает крабовый салат мелко нарезанным укропом.

— Ба, ну ты куда, я же укроп ненавижу.

— Ой, — говорит бабушка. — Да блин! — говорит бабушка. И оседает на кровать. И начинает плакать. Рыдать.

— Ба, ты чего? Да ничего страшного, я просто этот салат есть не буду, и все.

По правде говоря, я вообще вряд ли буду есть хоть что-то, меня тошнит даже после жаропонижающего.

Я присаживаюсь рядом с бабушкой, растерянно размышляя, обнять ее, окружив всеми своими микробами, или сохранить дистанцию.

В Америке я перестал водить своих дочек в продуктовые магазины.

    В Америке я перестал водить своих дочек в продуктовые магазины.

        В Америке я перестал водить своих дочек в продуктовые магазины.

В итоге ни туда ни сюда, просто неловко сижу рядом.

— Да я не могу так больше, как угодить вам всем? Один одно не ест, другая — другое.

— Ба, серьезно, ничего не случилось, все хорошо. Ты просто устала, успокаивайся.

В России качество еды намного выше, в Америке — сплошные ГМО.

    В России качество еды намного выше, в Америке — сплошные ГМО.

        В России качество еды намного выше, в Америке — сплошные ГМО.

Я не знаю, что делать с бабушкиными слезами. Когда она плачет, я становлюсь угловатой и неловкой, бесполезной и неуместной. Я ищу в себе любовь и нежность, чтобы окутать ими бабушку, утешить бабушку, но то, что нахожу внутри, выглядит непонятно и нелепо, и я стесняюсь этого странного суррогата.

Я замерла и молчу. Мне срочно хочется оказаться в другом месте.

— А пирог с капустой будет? — осторожно спрашиваю я.

— Да будет, конечно. Я начинку на прошлой неделе сделала и заморозила. — Она прерывается на всхлип. — Вчера вечером тесто месила, сегодня с шести утра пеку, три пирога сделала. Мы их в твоей комнате от кошки прячем.

— Пойду посмотрю.

Вот и повод сбежать.

— Только дверь в комнату сразу на щеколду закрой, от кошки.

Я проскакиваю в свою бывшую комнату и запираю дверь на щеколду. Когда я здесь жила, пользоваться щеколдой мне не разрешали. Я глухо кашляю в локоть, пользуясь тем, что никто меня не видит.

Пироги лежат на столе, на кровати, на подоконнике, бережно укрытые чистыми кухонными полотенцами. Выглядят идеально. Нужно будет взять с собой, рано или поздно простуда отступит, аппетит вернется.

Моя комната выглядит непривычно. Она превратилась в склад. На кровати лежат стопки постельного белья, пакеты с одеждой. Я вспоминаю, как бабушка упоминала, что они с крестной собирают одежду, чтобы передать на Донбасс. Приоткрываю пакет, вижу свой старый голубой свитер, который перестала носить в седьмом классе.

Вещей на кровати столько, что, если бы я захотела остаться здесь на ночь, спальное место пришлось бы искать в другой комнате.

В моей комнате все перестало быть моим. Кроме книжных полок. Подборка книг на них так себе — только то, что я не захотела забирать с собой во взрослую жизнь.

Бесконечные тома Лукьяненко (за них сейчас очень стыдно).

Много «Тани Троттер».

Мерзкий салатовый учебник по грамматике английского языка. В детстве я больше всего ненавидела упражнения на Present Perfect. Present Perfect мне не давался. Я сидела над домашними заданиями часами: надо было раскрыть скобки, но скобки упорно не раскрывались. Чем дольше я перечитывала предложения, тем сильнее расплывались слова, а смысл ускользал. Мне было себя жалко. В школе объявили набор на вечерние занятия английским. Я попала в группу для продолжающих, в которой учились одни старшеклассники, хотя на английском не знала ни слова. Группа для начинающих просто не набралась, и мне пришлось нагонять, а я не понимала, чего от меня хотят. Я помню, как раскрыла скобки наугад и расплакалась над учебником из-за того, что совсем не справлялась. А бабушка зашла в комнату и увидела, что я рыдаю за письменным столом, громко всхлипывая, словно случилось что-то непоправимое. Бабушка испугалась. Что стряслось, пока она готовила гороховый суп на обед? Я все рассказала. Про группу английского, в которой все старше меня, уже столько всего прошли, а я такая маленькая, глупая по сравнению с ними, у меня ничего не получается. Я хотела, чтобы бабушка разрешила мне бросить английским.

Но бабушка нахмурилась. Бабушка молчала, молчала, а потом я заметила, как лицо стало кривиться, губы задрожали и она начала задыхаться в спазме.

Бабушка сказала: «Лучше бы ты так рыдала, когда умерла мама» — и ушла, хлопнув дверью. Дверь открылась снова спустя буквально пару мгновений. «Она умирала, а ты забрала у нее музыкальный центр», — бросила бабушка, и дверь снова закрылась.

Мама умирала в Чертаново, в той комнате, в которой раньше жили Носовы, в той комнате, которую папа отвоевал кровью. Мама проводила много времени в кровати, вставая все реже и реже с каждым днем, музыкальный центр стоял у нее, и она на повторе слушала альбом «Районы-кварталы» группы «Звери». Вот один факт про маму: она обожала «Зверей». Вот один вопрос к маме: слушала ли бы она «Зверей» сейчас?

От старшеклассниц с курсов английского мне перепал диск со всеми альбомами группы Linkin Park, и в честь этого я забрала музыкальный центр к себе в комнату. Он так и остался у меня, я слушала музыку с утра до ночи, а однажды вечером мама умерла в своей комнате в полной тишине.

Бабушка говорила, что я холодная. Я не знаю, плачет ли бабушка из-за испорченного укропом салата. Или из-за чего-то другого. Из-за двадцатых поминок дочери, например.

Момент, когда гости еще не приехали и мы дома одни, идеально подошел бы для разговора по душам.

Я прячусь в своей комнате и отсчитываю минуты до того, как кто-нибудь придет и спасет нас.

Мне говорят, что я хорошенькая. Говорят, что я чуток поднабрала. Шутят, что я до сих пор говорю без акцента. Я вызываюсь поставить принесенные гостями цветы в вазу, чтобы закрыться в ванной и от души прокашляться.

Я не справляюсь с обращениями. С крестной в детстве я была на «вы», потом обращение на «вы» стало казаться просроченным, а нового не появилось. С родителями Саши у меня никогда не было разговора о том, как их называть. Мне странно обзывать людей дядями и тетями. Не хочется называть членов семьи по имени-отчеству, от этого кажется, что они могут вызвать меня к доске. Так мои близкие теряют имена. Даже в мыслях я называю их «крестная», «муж крестной», «мама Саши», «папа Саши». Когда они мне звонят, я беру трубку и говорю «привет-привет», пропуская обращение. Выстраиваю фразы так, чтобы обходить местоимения «ты» и «вы». Мне кажется, что поднимать этот вопрос спустя десять лет слишком поздно, и мы продолжаем притворяться, что никто не замечает неловкости.

Я забираюсь на табуретку, чтобы поставить вазу поглубже на полку, где ее не собьет кошка. Чуть выдыхаю, когда от рывка кружится голова. Проходящая мимо бабушка причитает, что я сверзнусь с этой табуретки. Я предлагаю бабушке не говорить мне под ноги, что я упаду, в тот момент, когда я рискую упасть, и что у меня все под контролем. Сашин папа предлагает в следующий раз попросить его, он выше меня и дотянется куда угодно и без табуретки. Сашина мама вспоминает, что принесла вино из дачной антоновки. Говорит, что яблоки-то, между прочим, с участка бабушки с дедушкой. Бабушка с дедушкой в последние годы перестали справляться с дачей. Они приезжали туда два раза за сезон. Первый — чтобы скосить выросшую до пояса траву. За некошеную траву было бы стыдно перед соседями. Второй — вместе с Сашиными родителями, чтобы те помогли им собрать яблоки. За несобранные яблоки было бы стыдно перед яблоней.

Крестная с мужем справлялись со своей дачей лучше всех, несмотря на то что были ровесниками бабушки с дедушкой. На летних школьных каникулах меня отправляли на дачу к крестной, чтобы я не мешалась под ногами и не проводила все дни за компьютером. Дача крестной была для меня эталоном дачи, все другие дачи могли только стремиться приблизиться к ее величию. В доме все было сделано руками мужа крестной, на улице — засажено руками крестной. Я любила ложиться на траву между кустами малины и крыжовника и читать взятые из шкафа детективы Донцовой или книги из серии «Я — вор в законе». Сок ягод капал с пальцев на страницы, но крестная прощала мне это варварство. Она добавляла в еду много сливочного масла и сахара. Я млела от ее оладий и белого хлеба, вымоченного в молоке и обжаренного с сахаром. По вечерам муж крестной разводил костер, чтобы я жарила сосиски на палке.

Бабушка тяжело ходит. Ей как будто надо решаться на каждый шаг. Я успеваю досчитать до трех, пока она переступает с одной ноги на другую. Я посыпаю салаты перцем и своим стыдом за то, что приехала помогать только сегодня.

Сашины родители расспрашивают меня, ну что я, ну как я, ну как я там, ну как мне тут. Я пытаюсь вытащить из себя какую-нибудь смешную историю, но на ум не приходит ничего смешного, и я просто повторяю: «хорошо, хорошо, нормально, все хорошо, да, все хорошо». Когда крестная перехватывает беседу и начинает обсуждать с Сашиной мамой, на какие спектакли и музыкальные концерты им сходить вместе, я с облегчением оседаю на табуретке. Мне досадно, за сегодня я хочу успеть раздать каждому максимальное количество своего внимания, так, чтобы восполнить все, что им не досталось за последние годы, пока меня не было рядом. Но у меня нет сил быть очаровательной. Я чувствую сонливость и апатию, мой организм перестал генерировать эмоции, чтобы сэкономленной энергии хватило на основное функционирование. Сегодня я всех разочарую.

Бабушка не может прекратить суетиться и раз за разом повторяет, что ей еще только минутку, но за стол не садится. Я слежу за минутной стрелкой на часах с кукушкой, которые стоят на шкафу, в голове время тянется, но стрелка не двигается, а бабушка не приходит. Я жду и жду, смотрю на стрелку, крестная рассказывает про концерт Волчкова; наверное, стрелка просто не движется.

Бабушка уже за столом, дедушка выносит стопку блинов. Блины надо есть в самом начале и запивать красным вином или компотом. Потом можно есть что угодно. Кутьи не будет. Компота тоже, по рюмкам разливают «Лыхны». Бабушка с дедушкой всегда пьют вино из рюмок. Бабушка передает мне блин, щедро наполненный красной икрой. Я знаю, что за этой икрой она специально ездила в магазин, где продаются морепродукты с Камчатки. Магазин в двух станциях метро от дома, но она верит в качество тамошней икры, и ей важно накормить меня хорошей икрой.

От жара меня подташнивает, я вялыми руками режу блин на небольшие кусочки. Жую машинально, нехотя, насильно заставляю себя сглатывать. На ближайшие пятнадцать минут я ставлю себе задачу: съесть блин с икрой, чтобы порадовать бабушку. Кажется, мой желудок кто-то вытащил из розетки, и еда застревает в пищеводе, понимая, что ей некуда падать.

Я двигаю челюстями, полностью сосредоточенная на этом усилии. Не вслушиваюсь в разговор. Доносится: «Сметанка… Лей прям в эту… Вкусно… Да-да… Посолить чуток… С сахарком… Нравится…» Гул восхищения блинами резко стихает, и я отрываю взгляд от тарелки, чтобы понять, что происходит.

Бабушка взяла рюмку. Наши лица приобретают очень серьезное выражение. Бабушка молчит пару мгновений, собираясь с духом, на глаза наворачиваются слезы. Я замечаю, что у бабушки совсем нет отросших седых корней, — видимо, она покрасилась перед приходом гостей, не стала просить меня. Научилась справляться сама. Бабушка поднимает руку с рюмкой и говорит тихо, ее голос дрожит:

— Ну, за нашу доченьку.

Мы поднимаем свои рюмки с вином вслед за ней.

Началось. Меня скукоживает от смущения. Я никогда не выдавлю из себя такую слезу, произнося тост. Я так хотела пережить этот день вместе, но теперь хочу снова стать ребенком, чтобы можно было встать с табуретки, залезть под стол и спрятаться, умыкнув из хрустальной розетки пару консервированных маслин.

Сашин папа передает мне рулетики из баклажана с майонезом с другого конца стола. Я благодарю его кивком и улыбкой, чувствую, что, если открою рот хоть на секунду, из меня вырвется весь запас сдерживаемого кашля. Меня, как всегда, посадили в узком проеме между столом и чехословацкой стенкой, как самую маленькую, так что, когда я встаю, приходится протискиваться. В туалете я сразу нажимаю на смыв, чтобы рев воды заглушил кашель. В ванной тщательно мою руки с мылом и умываюсь, пытаясь охладить горящие щеки и лоб. Насухо вытираю лицо, чтобы не возникло вопросов, почему я умывалась.

Возвращаясь, я слышу смех, слышу, как мама Саши произносит слово «пахатиши», и все смеются еще громче.

Бабушка рассказывает одни и те же три истории про маму на каждых поминках.

Пропущенную первую я могу воспроизвести дословно:

Крестная хвалит морковный паштет. Бабушка встревоженно спрашивает, достаточно ли он нежный, а то ей кажется, что она добавила в него мало сливочного масла. Мама Саши подтверждает, что паштет отличный. Крестная спрашивает, чего я не ем паштет. Я бормочу, что в нем печень, стараясь не привлекать внимание к тому, что я что-то там не ем. Дедушка ухаживает за дамами, наливая мне и крестной еще по рюмке вина. Папа Саши ухаживает за дамами на другой половине стола.

Встает муж крестной. Он лезет рукой в карман брюк, дедушка видит этот жест и довольно улыбается:

— О, молодец, не с пустыми руками пришел!

Муж крестной достает из кармана пару сложенных бумажек, разворачивает их и выбирает нужную:

Бабушкины глаза слезятся, мой нос течет, и я, чтобы не вызывать подозрения, в этот раз иду на балкон, пусть думают, что подышать воздухом. Пока я сбегаю, бабушка начинает рассказывать про Толстого — вторую историю для каждых поминок по моей матери:

Когда я возвращаюсь с балкона, по телевизору начинаются новости. Я оглядываюсь в поисках пульта, нахожу его на полке и тянусь к нему. Перебираю каналы и останавливаюсь на видео, снятом на камеру, подвешенную на грудь велосипедиста. Мы видим его руки на руле и лавандовые поля, которые он неспешно пересекает.

— Так потише будет, а то не слышно друг друга, — объясняю я дедушке, когда ловлю его взгляд.

— О, а я люблю этот канал, — радуется бабушка. — Там разное показывают: пустыни, как поезда в горах ходят, города ночные. Приятный такой канал.

Мы подходим к концу обязательной программы. Бабушка рассказывает третью историю для поминок моей мамы:

Все смеются так заразительно, словно слышат эти истории в первый раз, хотя они уже давно стали нашей классикой. «Я для него маленькая, а он для меня глупенький» стоит на одной полке с «Какая гадость эта ваша заливная рыба».

Мама умерла за два дня до своего тридцать четвертого дня рождения, но других историй про нее не осталось.

Я хочу, чтобы все говорили о маме новое, настоящее, хотя сама места себе не нахожу во время таких разговоров. Сразу делаю безразличное лицо, чтобы не выказать ни грусти, ни нежности. Им еще самим станет неуютно, что заговорили о ней при мне.

Я хочу, чтобы о ней говорили, но сама не могу произнести ни одного тоста.

Я не заготовила ни одной смешной истории про «пахатижи», хождение по муке и глупенького мальчика. У меня есть только три истории, которые нельзя рассказывать на поминках моей матери.

Шесть часов до автобуса.

Лера приходит в бежевых замшевых сапогах, и замша выглядит настолько новой, что я начинаю подозревать Леру в способности левитировать.

Я в кроссовках, черных. Бабушка говорит, это практичный цвет. На моих черных практичных кроссовках контрастно отсвечивают брызги осенних луж.

Принцесса-снежинка и муха встретились в кофейне.

Лера рассказывает, что ей известно о судьбах наших одноклассников. Я с трудом вспоминаю их имена, мы попрощались еще в четвертом классе. Она долго говорит о том, на ком женился Игорь и где он работает, я помню об Игоре только, что, когда нам было семь лет, мы играли в салочки на футбольном поле и он врезался лицом в ворота. Крови было много. Миша подсел на ставки на спорт и постоянно всем врет, занимая деньги, что попал в автокатастрофу или что его папа в больнице, а потом не возвращает долг годами. Я даже не помню, как выглядел Миша.

Мне кажется, что я сижу как-то неправильно. Руки лежат на столе, но неестественно. Я убираю их под стол, получается нелепее. От моей неловкости руки становятся больше, плечи пухнут, грудь странно зависает в воздухе. Я пытаюсь вспомнить, как люди вообще управляются со своими конечностями. Как расслабляют плечи. Лера сидит, лениво облокотившись на стол, и я пытаюсь отзеркалить позу. Но я не Лера, я в такой позе просто скрючиваюсь над столом.

Лера спрашивает, кем я работаю. Я отвечаю скупо, подобно ребенку, которого родители спрашивают, как прошел день, отвечаю, отбивая все желание углубляться в подробности. Я даже не говорю, что живу в Германии. Взрослая Лера кажется мне чужеродной. Да и о прежней Лере я ничего не помню, кроме своих детских ощущений: я хочу быть подругой Леры; я хочу быть Лерой; Лера любит меня не так сильно, как я ее.

Взрослая Лера не вызывает у меня никакого интереса, я даже не пытаюсь дать ей шанс. Во взрослом лице Леры я вижу черты ее матери, и мне хочется выплеснуть на это лицо кипяток из стоящего между нами чайника.

Я извиняюсь и говорю, что отойду вымыть руки.

В туалете я осматриваюсь по сторонам, убеждаюсь, что рядом никого нет. Разуваюсь и аккуратно мочу запачканные кроссовки водой с каплей мыла, потом стираю его влажной ладонью. Я слышу приближающиеся шаги и быстро влезаю обратно в обувь.

На стене рядом с зеркалом черным маркером написано: «Кто ты, когда тебя никто не видит?»

Пять часов тридцать минут до автобуса.

Я пытаюсь произнести это вслух, мозг отправляет команду, но рот не открывается. Я пробую еще раз, еще, импульс затухает где-то на середине пути. Язык уже немножко напрягается, но губы все еще сжаты, спазм проходит волной по горлу. Я вжимаюсь ногтями в ладони, и слова наконец-то выходят из меня:

— Лера, можно задать тебе вопрос?

— Да. — Лера вроде отвлекается от телефона, в который успела залипнуть, пока я молчала, но не до конца: уши уже со мной, а глаза нет.

— Почему мы перестали дружить?

— Что? В смысле? — Теперь уже и глаза Леры вернулись ко мне.

— Ты перестала со мной дружить в четвертом классе.

— Ты же перешла в другую школу.

— Нет, ты перестала со мной общаться до этого. Я тогда не ушла в другую школу.

Лера молчит, раздумывая над ответом. Вероятно, подбирает формулировку. Я вижу, как ей резко стало неуютно за нашим столом, и радуюсь, что мы наконец-то на одной волне.

— Ты можешь мне рассказать, это же уже неважно, — подбадриваю я ее.

Это все еще важно.

— Да, — вздыхает Лера. — это очень неловко, но это было давно и действительно уже неважно. Уже можно рассказать.

Это все еще важно.

И я хочу услышать, как Лера назовет вслух настоящую причину. Я хочу услышать, как плохо это звучит. Я хочу, чтобы Лера положила голову на плаху. А я проявлю милосердие.

— В общем, я была влюблена в Игоря. А он сказал мне по секрету, что ему нравишься ты, хотел, чтобы я помогла ему найти к тебе подход. И я разозлилась и подумала, что ненавижу тебя.

Я пялюсь на Леру и не могу придумать, что сказать, Лера нервно продолжает:

— Я знаю, что это было очень глупо, а Игорь вообще того не стоил. Извини.

Это было давно и действительно уже неважно.

Я одержимо слежу за сторис Леры в «Телеграме» последние полгода. Я злорадствую, когда вижу, что она перебарщивает с тональником. Я подмечаю, что каблуки, которые она носит, давно вышли из моды и выглядят пошло. Я смеюсь над тем, как вздернуты ее губы из-за гиалуронки. Голову на плаху надо класть мне.

Я смотрю на Леру и искренне улыбаюсь, впервые с того момента, как мы встретились. Я говорю ей:

— Ладно. А что у тебя было дальше с Игорем, после того как я ушла из школы?

Лера неуверенно улыбается в ответ:

— О-о, это долгая история.

Я проверяю время на телефоне и предлагаю ей попробовать уложить эту историю в полчаса. Пока Лера рассказывает, как сходилась и расходилась с одноклассником, которого я едва помню, я думаю, что мы с ней могли бы быть наравне. Принцессой и бабочкой. Если бы это еще было важно.

— …Ну учила я этот латышский, учила, а говорю только на русском. Я не хочу говорить на чужом языке, как грузин на русском. Зачем же я буду их красивый язык коверкать? А вы не хотите хлеба? У меня тут и хлеб, и колбаска, сырок есть. Говорят, в Африке воды нет. Не могу я это понять… Не понимаю. Такой у нас прогресс, технологии. А тут не организовали, сплоховали. Как-то не устроено у нас все в мире. Зеленский, по телевизору говорили, наркоман. Видели, какой он уже успел своей жене дом в Израиле отгрохать? Колбаску-то берите.

Я не беру колбаску, но вежливо улыбаюсь своей соседке по автобусу — вышедшей на пенсию учительнице русского языка в рижской школе. Мне резко кажется, что я что-то перепутала, когда покупала билеты на самолет Рига — Франкфурт, что я купила их не на тот день. Или что вылет окажется раньше моего приезда в Ригу. Проверяю приложение с календарем, в который должен был автоматически занестись мой рейс. В календаре много напоминаний. По субботам — поход в супермаркет, потому что по воскресеньям в Германии закрываются все магазины. По вторникам — спорт, по четвергам — подготовка к экзамену по немецкому. Каждый день после обеда — зайти в «Дуолинго» (это напоминание я уже полгода как игнорирую). Первого числа каждого месяца — напоминание под кодовым словом «подвиг». Сделать что-нибудь приятное для Саши. Приготовить на завтрак сырники. Или хотя бы вынести вонючую урну с компостом. Подвиги могут быть разными, и я пытаюсь совершать их регулярно.

— …У нас в подъезде женщина новая появилась, мы на улице встретились, поздоровались, а она мне сразу и говорит: «Я из Мариуполя приехала, там бомбят». Ну вот зачем она мне это говорит? Я спрашивала разве… Неуместно так… Что она этим сказать хочет… Все-таки прав был Трамп, что строил стену от мексиканцев.

Я не хочу строить стены. В календаре свободен вечер среды. Я нажимаю на кнопку «Добавить событие». Называю его «позвони бабушке», выставляю время на 19:00. Повторять каждую неделю. Напомнить за полчаса.

Когда на российской границе нас приглашают выйти из автобуса, я первая спускаюсь по ступенькам и подаю руку соседке.

Я смотрю отзывы на наш пограничный пункт в приложении с картами. Люди жалуются на отсутствие дьюти-фри и кафе. Хвалят вежливых пограничников.

Я встаю напротив пограничника, смотрю ему в глаза, пока он сверяет лицо с фотографией в паспорте. Потом я разглядываю его руки. Заусенец на безымянном пальце и чернила от печати, размазавшиеся по мизинцу. Обручального кольца нет.

Я думаю о том, что если он выйдет из здания и прогуляется в обеденный перерыв в сторону Латвии, то попадет в другую страну. Но он не сделает этого, потому что ему нельзя выезжать из России. И выходить пешком тоже. Он — на краю своего мира.

Я смотрю на его руки — они листают мой паспорт слишком долго. Его руки убирают мой паспорт в ящик стола.

— Пройдите в комнату отдыха. — Он действительно говорит это вежливо.

— Отдыха?

— Туда. — Он машет рукой в сторону зала ожидания и теряет ко мне интерес.

Во время работы над этой повестью я посмотрела фильм «Прощание» (The Farewell, 2019) про американку китайского происхождения, которая приехала в Китай навестить свою бабушку. Многое в этом фильме показалось мне родным. Если вам понравилась моя книга, обязательно посмотрите его. Если вам не понравилась моя книга, тем более посмотрите его — фильм-то точно отличный, расстанемся на хорошей ноте.

Спасибо Алесе Атрощенко за то, что помогла придумать, как рассказать эту историю, и стала первой, кто прочитал черновик рукописи. Мне очень помог твой взгляд со стороны, и твое мнение было ценно.

Спасибо Юле Петропавловской за серию «Есть смысл», которую я нежно любила еще до нашего знакомства, и за то, что дала мне шанс в ней издаться. Без Юли этот текст был бы совсем другим. Каждую минуту, пока мы работали вместе, я думала, как же мне повезло.

Спасибо Дарине Якуниной, Марии Выбурской, Юлии Кузминой, Ольге Явич, Ксении Казак, Юлии Бойцовой и всей команде издательства NoAge за ваш труд. Вы делаете самые классные книжки, я была рада вам довериться.

Спасибо Оксане Васякиной за то, что вдохновила меня писать. И «разрешила» мне это делать. Я не знаю, почему нам всем нужно разрешение, но это действительно работает.

Спасибо Егане Джаббаровой, Жене Некрасовой, Ольге Брейнингер и всем остальным преподавательницам годового курса «Современные литературные практики», до вас я чувствовала себя слепым беспомощным котенком.

Спасибо моим одногруппницам и одногруппникам по «Современным литературным практикам» и по курсу «Писать о себе» с Оксаной за то, что приняли меня в комьюнити, вдохновляли своим талантом и поддерживали. Отдельное спасибо Алеше, что прочитал готовую рукопись еще до того, как я переписала последние главы.

Спасибо моей подруге Соне за то, что у нее всегда находятся для меня добрые слова.

Спасибо всем, кто доверил мне свои истории. Я представляю, как странно видеть их видоизмененными и вплетенными в сюжет. Если вам кажется, что в жизни все было совсем не так, вы правы.

Спасибо Саше за то, что читал все черновики, поддерживал меня, готовил мне и следил, чтобы я отдыхала, а не только целыми днями работала, училась и писала.

И спасибо всей моей семье за то, что я всегда, вне зависимости от обстоятельств, вне зависимости от того, как себя вела, где находилась, во что верила, чувствовала вашу безусловную любовь. Я вас тоже очень люблю.

Евгения Захарчук — выпускница курсов Оксаны Васякиной «Писать о себе» и курса «Современные литературные практики» Школы литпрактик и CWS. Публиковалась в журнале «Прочтение» и проекте «Что я знаю о папе?». Женя родилась в Москве, окончила магистратуру по специальности «Химическая технология» и в 2021 году переехала в Германию. В своих текстах она работает с темами семьи, утраты и эмиграции.

Издательство NoAge в серии «Есть смысл» выпускает прозу молодых российских авторов, которые ищут новые способы осмысления нашей действительности. Книги посвящены преодолению поколенческого и идеологического разрыва, непонимания внутри общества.