Анже, 17 июня 1912 г., понедельник

Луи-Жозеф Баро всегда был открыт новым идеям. Когда ты всю молодость служишь военным врачом в Сенегале, Судане и в Береге Слоновой Кости, без этого никак. Баро считал себя немного философом, немного писателем и хотел служить примером свободомыслящего человека.

В своём «Практическом путеводителе европейца в Западной Африке» он писал, что «европеец, особенно если он живёт там впервые, слишком часто начинает вести себя с чёрными как конкистадор, в то время как мы в первую очередь должны брать на себя роль учителей и защитников». Он говорил, что в Африке белый человек должен знать всё: право, военное искусство, медицину, ботанику, геологию, сельское хозяйство, потому что здесь он проходит экзамен в школе индивидуальной и социальной инициативы. Куда бы европеец ни приходил просиxть ночлега, его встречал предводитель деревни и дарил ему курицу, яйца, молоко или овощи, протягивая руку дружбы. Луи Баро ценил гостеприимство и открытость чернокожих и призывал французов к справедливости в отношениях с местным населением. Например, чтобы не заразиться нехорошей болезнью и заручиться уважением окружающих, холостым европейцам он советовал завести в Африке одну временную чёрную супругу. Так можно было и язык побыстрее выучить, и «не впасть в алкоголизм или сексуальный дебош».

Его книги и призывы к пробуждению лучших человеческих качеств во французских колонизаторах окончательно поставили крест на карьере, но открыли перед Баро двери франкмасонской ложи «Право человека» в городе Анже, а уже затем и двери власти в этой древней столице провинции. 19 мая Луи-Жозеф Баро стал мэром города. Теперь «чистота воздуха» здесь зависела от него. И он решил, что это будет воздух свободных искусств и филантропии. Через месяц после официальной церемонии инвеституры Баро пригласил всех жителей на серию концертов Изольды Понс. О её сопрано ходили легенды.

Сегодня на последнее выступление парижской этуали собрались все главные шишки города. Большой театр Анже переливался позолотой стен, а рубины на ожерельях дам вторили кровавым креслам. На сцене слева стоял рояль, а справа – белоснежная Изольда Понс. Баро ухмылялся в свои пышные усы и бороду, наблюдая за тем, какой эффект производил голос певицы. Нет, она не исполняла классику. В этом пункте Баро ещё больше удивил публику. Изольда Понс исполняла совершенно революционное сочинение Арнольда Шёнберга «Лунный Пьеро».

Если бы не франкмасонские связи, то этот концерт никогда бы не увидел свет. Однако, по счастливому случаю, у Арнольда Шёнберга в Анже работал двоюродный брат – Ганс Шёнберг. Ганс был у мэра в долгу: тот обеспечил ему место главного администратора в новеньком «Отеле Франции». Отель только-только построили напротив вокзала, и для управления отелем требовалось твёрдая рука. Баро пригласил Ганса Шёнберга, а тот, в свою очередь, попросил брата выслать ему партитуру «Лунного Пьеро». Иначе Изольда Понс никогда бы не согласилась выступать в провинциальном театре с классическим, избитым репертуаром. Надо же обеспечивать жителям города равный доступ к самым передовым культурным течениям. Баро снова нахохлился и подмигнул своей супруге.

Концерт подходил к концу, и скоро мэр будет принимать поздравления и благодарности. Все сборы от концерта он как расчётливый политик отправит на открытие «Отеля Франции», а часть – хотя в газетах напишут, что все сборы, – пойдёт на благотворительность. Журналисты уже выслали ему черновики своих статей о том, что средства определят на нужды инвалидов войны. Республиканский строй требовал подробного отчёта о расходах.

До Арнольда Шёнберга ещё никто не творил ничего более необычного. Композитор написал музыку к серии стихотворений французского поэта Альбера Жиро так, чтобы у певицы была полная свобода самовыражения. «Лунного Пьеро» можно было исполнять речитативом, а где-то пропевать. Изольда Понс сразу поняла весь потенциал этой современной постановки! Она решила стать первой, кто исполнит «Лунного Пьеро» во Франции, и даже отказ участвовать в этом «лицедействе» её импресарио Фабио Крига не остановил Изольду. Баро не пришлось её долго уговаривать.

На сцене певица облачилась в костюм Пьеро. Он был сшит в виде японского мужского кимоно. В руках она держала веер. Из складок кимоно на каждое стихотворение певица извлекала разные аксессуары. Голос её походил на волшебный заговор. Он то взлетал к гениям на расписном плафоне театра, то разбивался волнами по зрительному залу, то бежал за мелодией, то резал её контрастным речитативом. Эти модуляции голоса и нарочито театральные жесты певицы гипнотизировали публику, словно традиционный японский спектакль кабуки. Все чувствовали, что присутствуют на очень важном, непонятном представлении, но ни один зритель открыто бы не признался в том, что он не понимает. Здесь был Анже, а не Париж. Да и зачем что-то понимать, если сопрано мадемуазель Изольды проникает в самую душу?

Особым успехом с самого начала пользовалось стихотворение «Вальс Шопена»:

Точно бледный блёклый цвет Крови на устах больного, Проступает в этих звуках Прелесть гибельных страстей.

Здесь Изольда Понс была особенно хороша. Она заканчивала с широко раскрытыми, безумными глазами и продолжала петь:

Дикий всплеск аккордов рушит Лёд отчаяния и сна – Словно бледный, блёклый цвет Крови на устах больного.

Музыка играла громче. Изольда двигалась в такт и заламывала руки над головой, продолжая:

Пламя счастья, боль томленья, Грусть утраты в хмуром вальсе – Никогда не покидают, Держат в плену мои мысли, Точно крови блёклый цвет.

Наконец она замолкала, поднимала к лицу раскрытый веер и незаметно доставала из-за пояса нож. Веер падал, и Изольда резким движением делала вид, что перерезает себе горло.

Публика ликовала. Все кричали и хлопали в ладоши. Певица держала паузу, а затем плавно отводила руку от себя и кланялась, собирая всё новые и новые аплодисменты. Каждый вечер этот фокус повторялся с неизменным успехом.

Сегодня публика снова бисировала. Изольда кивнула аккомпаниатору, и Баро снова в предвкушении прижал к себе лорнет. Зазвучала музыка. Мелодия то и дело сливалась с голосом Изольды. Зал замер в ожидании последних слов певицы. Наконец она проговорила: «Точно крови блёклый цвет» – и закрыла лицо веером, выдерживая паузу.

Зрители захлопали в ладоши. Кто-то свистнул, кто-то закричал «Браво!» С галёрки кто-то повторил последнюю музыкальную строку на губной гармошке.

Изольда уронила веер, а затем с силой провела лезвием ножа по горлу. По шее потекла кровь. Певица всхлипнула и медленно опустилась на сцену вслед за своим японским веером. Зал взорвался аплодисментами.

Только Баро никак не мог отвести своего лорнета от сцены. Его словно парализовало. Бывший военный врач и мэр города Анже Луи-Жозеф Баро прекрасно видел, что Изольда перерезала себе горло по-настоящему, и никак не мог поверить своим глазам. Он отчаянно обвёл взглядом зрительный зал.

Неужели никто больше этого не заметил?

Он только месяц назад избран мэром города, а тут сразу такое безумие. Куда же податься? На кого рассчитывать? Местные полицейские умеют только бумаги подписывать. Жандармы? Тоже нет. Эти только распугают всех. Разве что… Недавно из Парижа прислали к ним агента префектуры полиции и оформили тренером по боксу. Он не местный и, говорят, имеет большой опыт в таких деликатных делах. Раскрыл много преступлений в столице, а здесь ведёт аскетический образ жизни. Горе у него какое-то случилось.

Из-за прилива крови к вискам Баро совсем разнервничался. Как же зовут этого парижанина? Ах да! Мсье Ленуар!

Накануне представления

Мадлен как можно ниже опустила на глаза козырёк своей форменной фуражки и, опустив голову, перешла площадь собора Святого Маврикия до жандармерии. Сегодня это был самый опасный участок: если заметят, что она надела отцовскую форму почтальона, то ей несдобровать. Хорошо ещё, что мундир зелёного цвета с красной окантовкой и позолоченными пуговицами был трёхлетним и не бросался в глаза своей поношенностью. Мадлен всегда помогала отцу за ним следить: чистила кокарду на фуражке, подшивала оторвавшийся кант на рукавах, натирала до блеска козырёк. Если бы в почтальоны брали женщин, то из неё вышел бы образцовый служащий! Она знала все улицы старого города и никогда бы не останавливалась пропустить стаканчик-другой в местных рюмочных во время разноса писем по своему круговому маршруту, как делали все остальные. Но женщины для этой работы считались слабым полом, и их в почтальоны не брали.

Новый мэр Анже Луи Баро обещал дать больше прав женщинам, но вот только когда? У Мадлен не было времени ждать официального разрешения.

Она засеменила к почтовому ящику жандармерии и быстро засунула туда пачку писем. Ух, пронесло! Сегодня охранник её не окликнул, чтобы отдать исходящие письма. Мадлен уже собралась было уходить, как её взгляд остановился в глубине двора. Пока трое жандармов отдыхали от тренировки по французскому боксу, какой-то усач с взъерошенными волосами отбивал ритм кулаками в висевший перед ним потёртый мешок с песком. Мадлен уже слышала, что в Анже перевели парижского сыщика по фамилии Ленуар. Кажется, отец рассказывал, что он распутывал самые сложные дела, но в последний раз что-то пошло не так, и этот парижский агент префектуры полиции потерял свою возлюбленную[1]. Её то ли зарезали, то ли застрелили прямо у него на глазах. И с тех пор Ленуара перевели из Парижа в Анже. Как будто у них в городе никогда никого не убивают… Ещё как убивают! Только расследовать – не расследуют. Убийцей всегда оказывается кто-то из близких.

Мадлен знала обо всех громких происшествиях в городе. Когда твой отец работает почтальоном, обо всём узнаёшь раньше, чем об этом напишут в утренних газетах. Вот и про Ленуара отец ей уже рассказал, что тот не занимается теперь расследованиями, почти ни с кем не говорит, а всё время проводит здесь, сражаясь с мешком песка.

Ленуар ещё пару раз ударил по мешку. Затем остановился, с удивлением рассматривая свои руки. Кожа на костяшках пальцев стёрлась, и теперь они оставляли на мешке кровавые следы. Ленуар подошёл к бочке с водой и вылил воду сначала на руки, затем на свои иссиня-чёрные волосы, и обернулся.

Мадлен вздрогнула от взгляда его невидящих глаз и поспешила отойти в сторону от входа. Надо спешить. Осталось ещё разнести почту по улицам Соборного квартала. Зачем она вообще здесь замешкалась? Что, если этот странный парижанин заметил, что на него загляделась девушка, а не почтальон?

Соборный квартал пролегал между замком Анже и собором Святого Маврикия. Его заселяли священнослужители, учителя семинарии, а также жители города, унаследовавшие от своих родителей старые частные дома. Обычно днём здесь было тихо, только дети иногда играли в стеклянные шарики да в колесо. А ночью в этот квартал с его узкими кривыми улочками простые жители Анже предпочитали не ходить. Ночью квартал держали под своим контролем владельцы рюмочных и корзинщики.

Корзинщиками называли семью Нонкеров, в которой уродилось семеро сыновей. О них по городу ходили разные слухи. Старший за баловство уже успел побывать на каторге, а у третьего, Жан-Пьера, – Мадлен сама видела – был сломан нос и порвано левое ухо.

Они держали лавку на улице Донадьё де Пюишарика, перегораживая спуск от собора к реке своими корзинками, плетёными стульями и шляпами из лозы и соломы.

Мадлен опасалась этих парней, но сегодня отступать было поздно. Осталось отнести письма на улицу Святого Павла, и можно было спокойно возвращаться домой в Дутр. Вот только дорога домой проходила мимо корзинщиков. Ну да ладно, Мадлен ещё раз натянула фуражку на глаза и пошла к спуску. Обычно улицы в это время пустели. Все жители Соборного квартала на вечерней службе. Авось пронесёт и ей не придётся иметь дело с Нонкерами.

То, что корзинщики на улице, она увидела ещё издалека. Сегодня плели сиденья для стульев только самые младшие братья Нонкеры. Старшие курили грязные папиросы и о чём-то тихо переговаривались. Мадлен ускорила шаг, чтобы пройти быстрее. Только бы они её не позвали. Только бы не позвали. Мадлен уже прошла мимо лавки, когда услышала за спиной голос:

– Эй, господин почтальон, а господин почтальон! Про нас забыли?

Мадлен замешкалась, но, когда снова сделала шаг вперёд, ей на плечо опустилась чья-то тяжёлая рука.

– Ты что, оглох? – Лицо Мадлен обдало запахом дешёвого пойла. У неё перехватило дыхание. – А наши письма?

Старший корзинщик в этот момент быстро открыл сумку Мадлен и бросил туда свой непотушенный окурок.

– Что ты делаешь? – воскликнула девушка, быстро раскрывая сумку. – Там же письма могут сгореть! Тогда отцу придётся платить большой штраф! – Окурок никак не удавалось достать голыми руками…

– Ой, а кто это у нас? – загудел насмешливым голосом один из корзинщиков и заглянул под фуражку Мадлен. – У-тю-тю! Так это не почтальон, а мамзель!

При этом он сорвал с головы девушки фуражку с кокардой и красным кантом и бросил её своему брату. Волосы Мадлен, которые она так долго сегодня утром прикалывала к фуражке, рассыпались на плечи.

– О-о! Посмотрите, какая у нас тут цыпочка! – прогремел ей в ухо голос Жан-Пьера.

Девушка дёрнулась за фуражкой, но тут же упёрлась в грудь самому старшему из братьев. Но его фартуке краснели пятна засохшей крови и грязные разводы.

– Здравствуй, Мадлен! – прохрипел он. – Куда ты так спешишь?

Кровь на пальцах от тёплой крови Николь.

Вспышка.

Бам-бам!

«Я люблю тебя», – шепчут её губы.

Бам-бам!

Ленуар удар за ударом пытался выбить из головы воспоминания и боль.

Бам-бам!

Его руки ударяли по песку, а на пальцах алела кровь. В животе всё переворачивалось, и Ленуар с силой обрушивался на самого себя через этот ненавистный, равнодушный песок. Она касалась его ещё тёплыми пальцами, а потом они постепенно застывали. Как и губы Николь над растерзанным горлом. Он не смог её спасти. Как не смог когда-то спасти Элизу.

Бам-бам!

В голове всё взрывалось, и Ленуар молился о том, чтобы силы отпустили его, чтобы земля забрала его и боль отступила.

Элизе было семнадцать лет, когда ему сказали, что его любимая прыгнула с крыши отеля «Лютеция». Сказали, что это был просто несчастный случай. Администратор выпроводил его из отеля. Он сказал, что такое иногда бывает. Он сказал, что, возможно, Элиза бросилась с крыши из-за несчастной любви, что, возможно, он, Ленуар, её чем-то обидел. Он сказал, что девушка разбила себе лицо, проломив череп при ударе об асфальт во дворе отеля. Сколько бы Ленуар тогда ни просил показать ему тело Элизы, сколько бы ни умолял, чтобы начали расследовать это дело, дирекция отеля и полицейские только хмурились в ответ и повторяли, что такие случаи бывают, чтобы он крепился, что они очень сожалеют, но девушка шагнула с крыши самостоятельно.

Бам-бам!

Ленуар чувствовал себя таким же беспомощным, как тогда, в свои семнадцать лет.

Бам! Бам-бам-бам!

Перед глазами всё начинало двоиться. Агент парижской префектуры полиции из бригады краж и убийств, блестящий сыщик, распутывающий самые сложные дела в столице Франции, приехал в Анже, на родину своих предков, герцогов Анжуйских, в надежде либо найти свой путь, либо сдохнуть, опустившись в отцовский склеп.

Марсель Пизон, его начальник, уговаривал его остаться в Париже, чтобы тот забылся в работе, но Ленуар словно впал в спячку, становясь с каждым днём всё более профнепригодным для сыска. Тогда Пизон написал ходатайство, чтобы Ленуара временно взяли инструктором по французскому боксу в жандармерию Анже. В конце концов, спорт лечит. Однако с тех пор Ленуар боксировал больше по-английски – нанося удары только перед собой, борясь со своими внутренними кошмарами и проигрывая в этой битве свою душу. Бам!

Ленуар развернулся. Ему показалось, что на него кто-то смотрит. Молоденький почтальон, на котором мешком висела униформа. Элиза?! Нет, это девушка, но не Элиза. Почтальон вздрогнул и скрылся за воротами. Ленуар ещё раз опустил руки в ведро колодезной воды, затем вылил её на голову. Приступ боли отступил. Почему эта девушка переоделась в униформу почтальона? Куда она пошла? Она напомнила ему Элизу.

Ленуар перевязал бинтами руки и пошёл в том же направлении, что и самозванка. В конце дня он всё равно спускался к берегу реки Мен. Вид на старый порт на противоположном берегу успокаивал его до наступления следующего дня.

От собора Святого Маврикия дорога круто спускалась к реке. Дойдя до улицы Донадьё де Пюишарика, Ленуар услышал громкое сопение и звуки ударов, похожих на пощёчины. Что там за суета? Ленуар шагнул во тьму улицы и тут увидел её. Девушка-почтальон со всех сил брыкалась, лупя ногами по ногам и в животы семерых парней. Её фуражка валялась на земле. Все письма из сумки выпали и перемешались с дорожной пылью. Она не звала на помощь, сразу понятно – рассчитывает только на себя. Однако против таких крепышей ей не выстоять!

Ленуар бросился к самому старшему из корзинщиков и, схватив его за волосы, врезал по уху локтем. Бам! Его сражение продолжалось. Рука уверенно повторила траекторию в обратную сторону. Шассе! Второй противник упал в грязь. Ногой Ленуар врезал третьему. Реверс! Затем хук согнутой рукой и ещё один хук – бам! В голове снова загудело и закипело. Апперкот и бам – фуэте! Последний паренёк сбежал в лавку, запирая за собой дверь. Но Ленуара было уже не остановить.

– Эй! Куда? – Он схватил стул и со всего маху отправил его в витрину лавки. Послышался звук битого стекла. Кто-то рядом застонал. Голубые глаза Ленуара застилала тьма. Он схватил второй стул и надел его на голову встающего на ноги корзинщика. – Всемером на девушку? Молокососы! Вон отсюда!

Ленуар тяжело дышал, когда почувствовал, как его коснулись чьи-то пальцы. Он хотел было замахнуться, но понял, что это горе-почтальон. Глаза девушки светились.

– Пойдёмте! Скорее! Сейчас сюда придут люди! – прошептала незнакомка. Ленуар позволил ей увлечь себя за собой вниз к реке. Она заговорила с ним только у моста через Мен: – Спасибо, мсье! Вы меня спасли!

От этих слов Ленуар вздрогнул и снова посмотрел на свою спутницу.

– Ты не кричала, потому что не хотела, чтобы тебя увидели в чужой униформе? – спросил он.

Из глаз девушки полились слёзы.

– Они не разрешают женщинам работать почтальонами, а мой отец очень заболел. Он еле ходит. Работал на государство почтальоном последние пятнадцать лет, но теперь ноги уже не те. Все кости ломит, а болеть на такой работе нельзя. Каждый пропущенный день вычитают из жалованья. Вот я и надела отцовскую форму. Но об этом никто не должен знать. Я представлялась всем Морисом, хотя на самом деле меня зовут Мадлен. Мадлен Муано, как «Воробей».

Девушка опустила глаза и поправила в сумке грязные письма, которые она успела подобрать после драки. Она была маленького роста и напоминала движениями Элизу.

– Где ты живёшь, Мадлен Муано? – спросил Ленуар. – Давай я тебя провожу.

– В Дутре, по другую сторону от Верденского моста. У церкви.

Ленуар молча пропустил жестом девушку вперёд и пошёл за ней в один из самых бедных районов Анже.

Анже, 17 июня 1912 г.

– Наверное, на топливо денег не хватило! Понастраивают новые аэропланы, а заправить как следует, всё проверить перед разгоном – это для крестьян. – Сторож спортивного клуба «Бокс и трость» раскрыл свежий выпуск газеты Le Matin, прищурился и убил зазевавшуюся на солнышке муху.

– Мсье Ленуар, вы слышите? Я что говорю: «Стальной голубь»-то Эмиля Ладуня долетел, но «вынужден был совершить аварийное приземление в полях Туара». Чёрт бы побрал этого пройдоху Жюпона, что заставил на него пятак поставить! Мсье, вы слышите? Жюпон сказал: «Ставь на голубя, немцы такие уже два года выпускают». «Таубэ» – это по-ихнему «голубь». Значит, выходит, что боши[2] на своих голубях летают, а наши только красиво фотокарточки умеют с ними делать. Всё, выпью сегодня сидра! Ещё пятак потрачу – душа болит! Мсье, купите мне сидра?

За «Пробег Анжу», организованный в этом году Французским аэроклубом, полагался Гран-при. Фотографии Пьера Дивтена с его монопланом национального производства опубликовали все газеты Анже. Однако из-за дождей пилот не справился с управлением своего «голубя». Победу одержал Ролан Гаррос на Blériot, работающий на моторе «Гном». Ну а кто ставит на гномов? Гномы обычно по небу не летают.

Сторож посмотрел на свинцовое небо и плюнул. Только что было солнце, а теперь от духоты не продохнуть.

– С такой погодкой никакой голубь до дома не долетит, – поворчал старик. – Мсье! Вы меня слышите? Я отлучусь на минутку – горло промочить, что-то совсем невмоготу мне тут сидеть…

В ответ – снова молчание. Тогда сторож с лязгом отворил ворота и, не оборачиваясь, поковылял к ближайшему бару.

Ленуар вздрогнул от скрежета ржавых петель и остановился. Из пальцев на его руках снова пробивалась кровь. Он развязал бандажи и смочил руки в бочке с дождевой водой, которая стояла у входа. От духоты кружилась голова. Всё тело Ленуара словно испарялось от соприкосновения с влагой. Он закрыл глаза. Сначала по щеке, потом по плечам с неба попадали большие капли. Ленуар сглотнул, почувствовав во рту солёный вкус влаги. Ещё секунду, и летний ливень смоет его с земли. Ленуар стоял с закрытыми глазами в ожидании природной казни.

Наконец дождь сорвался с неба и хлынул на землю, на клуб, на Ленуара, остервенело лупя его по лицу и рукам.

– Вернись! Вернись! – орал он в уши.

– Вер-нись! Вер-нись! – шипела разгорячённая земля под ногами Ленуара, и он уже не знал, где теперь его место: среди живых или мёртвых.

– Вернитесь! – вдруг отчётливо услышал он чей-то голос. Ленуар оглянулся в сторону, откуда доносились слова. Сквозь серую стену дождя на него смотрели два больших глаза вчерашнего маленького почтальона. Из-под кепки торчали мокрые волосы, скупо намекая, что они принадлежат существу женского пола. Старые штаны закрывались только на одну лямку, а рубаха неопределённого цвета выбивалась из-под пояса и только делала вид, что утром её тоже заправили.

– Вернитесь в зал! – сказала девушка. – Вы же полностью промокнете! Простудитесь! Это я, Мадлен Муано.

Ленуар зашёл обратно в спортивный зал, но ничего не ответил.

– Вы вчера меня спасли и проводили! Помните? Я вам яиц принесла, чтобы отблагодарить! – показала девушка на свою промокшую корзинку.

– Что? – не понял Ленуар.

– Яиц, говорю, принесла. Свежих, вы не подумайте! Больше у нас ничего такого нет, но куры несут хорошие яйца, большие!

Девушка подошла к Ленуару и торопливо поставила перед ним корзинку.

– Вот! Отец узнал, что случилось, и сегодня сам пошёл разносить письма, хотя он почти не встаёт. За то, что дал без разрешения начальства свою форму, тем более женщине, ему теперь назначили штраф и сделали выговор. Хорошо, что хоть я пуговицы вчера не растеряла: собрала их в пыли да потом пришила на место, а то где такие же искать? Иначе пришлось бы ещё платить за порчу государственного имущества. Вот, держите полотенце – с вас вода течёт, – девушка протянула ткань, которая прикрывала яйца в корзинке.

– Спасибо! – сказал Ленуар.

– Это вам спасибо! Без вас бы мне вчера туго пришлось! – ответила Мадлен.

Ленуар вытер плечи и посмотрел на неё. Она не двигалась.

– Передавай родителям мою благодарность, – сказал Ленуар. – За яйца.

– А я у них разрешения не спрашивала. Так взяла, но если бы спросила, то они бы точно дали, – развела руками Мадлен.

– С-спасибо… Ну, не хочу тебя задерживать… – ответил Ленуар. Однако Мадлен продолжала стоять перед ним и явно никуда не торопилась.

– Мсье, вы вчера меня спасли… – замялась Мадлен.

– Не стоит…

– Но я и сама смогла бы за себя постоять! Вам не нужно было вмешиваться, – закончила свою мысль Мадлен.

– Против семерых парней? – спросил Ленуар. – Если бы ты могла с ними справиться, мне не пришлось бы вмешиваться.

– Да, но теперь вы тоже мой должник, мсье, – выпалила Мадлен, шмыгая носом. – Не смотрите на меня так. Вы из Парижа, я знаю. Уедете, на меня снова нападут. Кто тогда будет меня спасать? Вот вы удивляетесь, а ведь в Париже небось женщины ходят на курсы самообороны. Это здесь, в Анже, меня в ваш зал только подметать иногда берут. Мсье Панколь отказывается со мной заниматься боксом.

– Что? – снова сказал Ленуар.

– Да! Вот я и думаю, что в наше время это возмутительно. Я предлагала ему за это убирать в зале, но он отказался. Говорит, что женщинам бокс не нужен. А вы сами вчера убедились, что очень даже нужен.

– Постойте, но… – начал было Ленуар.

– Или вы думаете, что я не знаю, что в полиции вас уже двадцать лет как обучают боксу?

– Я больше не работаю в полиции.

– А разве можно сначала работать, а потом вдруг не работать в полиции? Я думала, что в полицейские просто так не берут и тех, кто раскрыл много дел, на пенсию так рано не отправляют. Или отправляют? – спохватилась Мадлен.

– Нет, – вздохнул Ленуар.

– Тогда обучите меня самообороне? Я всех мальчишек дворовых била, и удар у меня что надо – сами вчера изволили убедиться. Мне просто науки не хватает. Я в мешок с песком знаете, как ударить могу? Вот так! – Мадлен размахнулась и со всего маху влепила кулаком по подвешенному мешку с песком. Удар получился знатный: мешок отлетел к Ленуару и толкнул его в плечо – тот слегка пошатнулся.

– Я не даю частные уроки бокса. Если вы что-то понимаете, то, стуча руками по мешку, ничему не научитесь.

– Но вы ведь уже несколько дней только и делаете, что просто лупите по мешку! – удивилась Мадлен. – Или вы уже всему научились?

Ленуар замолчал и медленно намотал на руки новые бандажи.

– Тебе нужно не кулаки набивать, а скорость реакции тренировать, – сказал Ленуар, смягчившись. – Твой удар зависит не от тебя, а от того, кто и как на тебя нападает. Женщинам легче всего просто удерживать противника на расстоянии прямыми ударами в грудь, но ты же не будешь задирать ноги…

Не успел Ленуар договорить, как Мадлен развернулась и, словно раскручивающаяся плётка, ударила его в грудь ногой. У Ленуара от неожиданности перехватило дыхание.

– Вот так? – спросила она.

– Примерно.

– Возьмёте меня в ученики?

Ленуар посмотрел на пустой зал и безлюдную улицу, на накрапывающий дождь и сказал:

– Хорошо. На овладение техникой нужны месяцы. Я смогу посвятить тебе только один день. Сегодня.

По крыше снова застучали капли, и Ленуар сначала решил объяснить Мадлен, почему, собственно, урок будет длиться только сегодня:

– Самый действенный метод самообороны для женщин – это среагировать ещё до того, как противник подойдёт на расстояние удара: на первой дистанции в таком случае эффективнее всего воспользоваться зонтиком или тростью. – Ленуар посмотрел на потрёпанные штаны Мадлен и добавил: – Если у женщины их нет, то противник успеет подойти на вторую дистанцию – расстояние, на котором удобно наносить удар ногой или кулаком на выпаде. Желательно именно так и поступить, нанеся удар в подбородок или прямо в лицо.

– Бывают и другие дистанции? – спросила Мадлен.

– Да. На третьей дистанции можно успеть нанести удар согнутой рукой, как это делают англичане: хук или апперкот. Но на этой дистанции нужно в первую очередь учиться не наносить удары, а парировать их.

– Это самая близкая дистанция? – подошла к Ленуару поближе Мадлен.

– Нет, на дистанции, когда тебя уже схватили, ты в любом случае уже проиграла бой. В этом случае противник победит не за счёт своих умений, а за счёт массы своего тела… Поэтому, если ты хочешь чему-то научиться, возьми пока мою трость и начнём с четвёртой дистанции. Становись в позицию «К бою!». Вот так: одна нога впереди, вторая нога смотрит в сторону. Это позволит удерживать равновесие.

– Я и так отлично держу равновесие, – возразила Мадлен. – Иначе получается, как в танцах…

Ленуар развернулся и легонько потянул девушку за руку и назад по диагонали. Она покачнулась и шлёпнулась на филейные части.

– Так вот, – продолжил Ленуар, – к бою! Это в английском боксе участвует только верхняя часть тела. Во французском в схватке участвуют и руки, и ноги. – Ленуар встал в позицию и сделал несколько демонстративных выпадов руками и ногами. – Равновесие – это залог успеха. Нет равновесия, и ты уже летишь в дорожную пыль. В боксе нога и кулак действуют попеременно, создавая периоды, рисуя фразы и красные строки боя. Когда я тренируюсь, то часто напеваю себе мотив какой-нибудь песенки, чтобы запомнить последовательность движений.

– Вы поёте песни? – растерянно спросила Мадлен.

– Да. Смотри. Например, ты хочешь нанести удар тростью. Сначала замахиваешься два раза с одной стороны. Тогда твой противник приготовится обороняться, но в третий раз ты без замаха бьёшь тростью с другой стороны. Порядок движений прекрасно ложится на мотив песенки про Мальбрука:

Мальбрук в поход собрался, Миронтон, миронтон, миронтень, Мальбрук в поход собрался, Воротится ли он?

Когда ты поёшь «миронтон, миронтон», то делаешь ложные замахи, а на «миронтень» наносишь удар. Бум! Поняла? Давай, попробуй.

Мадлен подняла трость вверх и начала кружиться вокруг бочки с водой, Ленуар запел. На словах припева он подал знак Мадлен, чтобы она нанесла удар, тогда она ударила по бочке, но без ритма. Казалось, что мадемуазель совершенно забыла всю его историю про песню.

– Так, хорошо, тогда просто считай до трёх: раз, два, три!

Трость Ленуара с шумом обрушилась на бочку. Та покачнулась и упала, разлив всё своё содержимое на улицу. Ленуар впервые за последние десять дней рассмеялся.

– Порча казённого имущества… Мсье Ленуар, прекратите бесчинствовать! – раздался голос городового.

– Простите, сейчас мы всё поправим! – благодушно ответил Ленуар, поднимая бочку обратно и замечая, что ботфорты городового запачканы грязью. За ним стояли его два помощника. Обычно городовые в таком составе не гуляют по улицам без особой причины…

– Мсье Ленуар, от имени Французской Республики имею честь задержать вас за вчерашний погром лавки братьев Нонкеров, – с лёгким поклоном проговорил городовой. Мадлен всплеснула руками и уронила трость. Ленуар поднял трость и молча кивнул.

– Если вы окажете сопротивление, то только усугубите ваше положение, – сдержанно проговорил городовой. При этом он держался так, словно писал в штаны от переполнявших его страха и гордости за то, что сейчас он арестует не просто какую-то мелкую сошку, а самого агента безопасности парижской префектуры полиции Габриэля Ленуара.

– Куда вы меня поведёте на время следствия? Неужто в скрипку? – спросил Ленуар, собирая вещи.

– Просим проследовать за нами к мэру города Анже – господину Луи Баро.

Тело певицы лежало красно-белым пятном на сцене. Зрители уже успели разбежаться. Рядом с трупом оставались пианист Жорж Треви и мэр города Анже. Баро с сомнением переводил взгляд с недвижного тела на взъерошенные волосы Ленуара и его пыльные брюки. Сам Ленуар ни на кого не обращал внимания, полностью погрузившись в свои мысли.

Изуродованная шея певицы напомнила ему о Николь. В голове стучали колёса удаляющегося трамвая. В глазах двоилось. Ленуар опустился на колени. Лицо Изольды покрывал слой белого грима, и от этого рваная дыра под подбородком казалась ещё темнее. Её чёрные длинные волосы были уложены в два пучка на голове, а нож до сих пор сжимали мёртвой хваткой тонкие пальцы.

– Она сама выбрала партию «Лунного Пьеро»? – спросил Ленуар.

– Нет, эту партию для исполнения предложил ей я, – ответил Луи Баро. – Но какое это имеет отношение к её жесту?

У мэра города не хватало мужества произнести слово «самоубийство».

– Обычно для артистических натур такие мелочи всегда имеют символическое значение, – ответил Ленуар. – В каком расположении духа пребывала мадемуазель Понс накануне спектакля?

– В самом благодушном, – сказал пианист. – Ещё бы ей не пребывать в благодушном расположении духа! Изольда Понс недавно подписала новый контракт на серию сольных концертов в Опере Гарнье, причём сама, без помощи и протекции своего импресарио. А в Анже она запросила такой гонорар, словно давно уже звезда оперы.

– И вы согласились?

– Не совсем, – ответил Баро. – Я предложил компенсировать завышенные требования певицы репертуаром. Я попросил её исполнить у нас «Лунного Пьеро» Шёнберга.

– Как вы сказали? – Ленуар уже где-то слышал эту фамилию.

– Шёнберга. Арнольда Шёнберга, австрийского композитора.

– Она каждый день репетировала эту роль. У Изольды были очень высокие требования к себе и к окружающим… – добавил пианист.

– К вам тоже? – спросил Ленуар, наблюдая за тем, как музыкант снимает с себя тугой галстук.

– С нашим Треви Изольда была особенно требовательна и строга. Изначально она хотела ангажировать пианиста из парижской оперы, но её импресарио счёл это за каприз и велел выделить пианиста из нашего театра, – ответил мэр. – Так вот, мадемуазель Понс издевалась над Треви, придираясь к каждой мелочи. Совсем его замучила.

– Это правда? – обратился Ленуар к пианисту. – В чём это выражалось, мсье?

– Мадемуазель Понс была очень талантливой. Она обладала абсолютным слухом. Я очень старался, но любая фальшивая нота или сбой в ритме… А партитура Шёнберга сама по себе очень сложная, это новое слово в музыке… В общем, любое отступление от партитуры вызывало у мадемуазель мигрень.

– Она постоянно одёргивала Жоржа, словно он не пианист, а тапёр в кабаке, – добавил Баро.

– Но вы не подумайте, для меня было честью работать с такой знаменитой артисткой! – приложив ладонь к груди, заверил Треви. – Я до сих пор не понимаю, что сподвигло мадемуазель Понс пойти на подобную крайность!

– На такие крайности людей могут толкнуть самые простые вещи. Вы не замечали ничего странного в её поведении накануне спектакля или во время исполнения «Вальса Шопена»? – спросил Ленуар, осматривая ухоженные ногти певицы. Казалось, она во всём любила точность и аккуратность. Мелкие порезы и царапины на руках контрастировали с белизной её ухоженной кожи.

Жорж замялся, а потом сказал:

– Не знаю, но меня удивила одна деталь. Возможно, я просто никогда раньше не имел дело с самоубийцами…

– Что именно?

– Мадемуазель Понс, как раз перед тем, как перерезать себе горло, закрывшись веером, она… она улыбалась.

Ленуар задумался. Смертельная гримаса певицы сейчас совсем не походила на улыбку.

– А откуда у неё этот нож? Разве на сцене не используют бутафорские ножи и аксессуары?

– Не знаю. Изольда накануне спектакля оставила свою костюмершу в отеле. Получается, что она вполне могла заменить бутафорский нож на настоящий, – ответил мэр.

– А что вы скажете о ране? Вы ведь работали раньше врачом? – заметил Ленуар.

Баро поправил рукава своей рубашки с дорогими запонками и ответил:

– Разрез нанесён неумелой рукой, но могу сказать, что в данном случае отсутствие опыта компенсировалось остротой ножа.

Ленуар вытащил из кармана носовой платок, поднял нож и натянул его со стороны окровавленного лезвия. Платок с лёгкостью разошёлся на две части. Перед глазами Ленуара снова задвоилось. Он вспомнил нож, которым перерезали горло Николь.

– Его заточили совсем недавно. Это заметно по тому, как блестит лезвие. Странно, что певица решила покончить с собой прямо на сцене. Может, она находилась под воздействием алкоголя или лекарств, воздействующих на нервную систему? – спросил Ленуар.

Баро в ответ только развёл руками.

– Отправьте жандарма с запросом на аутопсию. Вам точно не откажут. Если повезёт, то врач сделает её уже утром.

Ленуар осмотрел карманы кимоно и рукава Изольды Понс. В них были сложены экстравагантные перья павлина, зеркало, подзорная труба, лорнет – аксессуары, которые Изольда использовала в своём спектакле. Для ножа были предусмотрены ножны на поясе оби.

Настал черёд веера. Он всё ещё лежал рядом. Это был классический японский веер с перламутровыми вставками. Ленуар раскрыл его и невольно залюбовался изящными стрекозами и цветами. Затем он повернул веер внутренней стороной и замер. В самом центре, на одной из перламутровых вставок, спичками было выжжено слово «Умри!».

– Так кто, вы сказали, отвечал за костюмы певицы? – спросил он.

Анже, 18 июня 1912 г.

«Отель Франции» опоясывал полукружием часть привокзальной площади, словно распахивая свои объятия гостям города. Элегантные фронтоны наличников окон на последнем этаже и серая крыша напоминали замки Луары эпохи Возрождения, а рустовка первого этажа – камни, из которых они были построены. Суровые пасти львов охраняли главный вход и поддерживали цепь ажурных балконов. На круглых колоннах, устремившихся вверх, стояли изящные кариатиды. Весь отель дышал современным комфортом и роскошью начала двадцатого века.

Сегодня Габриэля Ленуара было не узнать: уложенные воском усы, мягкая волна чёрных волос, начищенные туфли английской кожи, – от вчерашнего дня в этом парижском денди, казалось, не осталось ничего, кроме смутных воспоминаний.

Швейцар с поклоном отворил массивную дверь перед столичным гостем, и уже через две минуты Ленуар стоял посреди самого большого номера гостиницы – номера Изольды Понс.

Молодая костюмерша с проседью у левого виска представилась как Тифен Бургсталь. На ней было чёрное платье в пол. Такой фасон давно вышел из моды. Странно, что костюмерша не следовала рекомендациям летнего сезона женских журналов. Её шея была обёрнута в кружево, а сверху белела камея из слоновой кости с изображением якоря. Протягивая список всех аксессуаров, составленный рукой самой Изольды, девушка добавила:

– Мадемуазель была очень щепетильной в выборе костюмов и украшений. Она продумывала каждую мелочь.

– Вы давно на неё работаете? – спросил Ленуар.

– Нет, но я давно работаю в Опере. Когда мадемуазель подписала контракт с нами, то попросила меня сопроводить её в Анже. Это был исключительный случай, но директор меня отпустил.

– И вы согласились?

– Да, у мадемуазель Понс был очень скверный характер, – прости меня Господи, что я так отзываюсь о покойной. Но она была очень щедрой.

– Это она оплачивала все счета? – уточнил Ленуар.

– Нет, её импресарио.

– И аксессуары тоже?

– Да, и платья, и костюмы, и аксессуары. Я их покупала, но счета высылала импресарио. Жалованье и чаевые платила мне сама мадемуазель. Но, мсье, это не я купила тот нож! Поверьте, я не знаю, откуда он появился. – Костюмерша прижала руки к груди и опустилась на стул.

Ленуар вытащил из сумки вчерашний нож, завёрнутый в бумагу. Он до сих пор был в крови, поэтому костюмерша при виде оружия поёжилась и обхватила себя руками, словно по комнате гулял сквозняк.

– Я никогда не видела этого ножа. Значит, мадемуазель Понс именно им перерезала себе горло?

Ленуар промолчал в ответ. Костюмерша встала и подошла к нему поближе.

– Я обычно дважды всё проверяю, но этого ножа никогда раньше не видела, поверьте! Наверное, мадемуазель Понс купила его самостоятельно.

Ленуар кивнул и обвёл глазами номер. Все платья были аккуратно развешаны за ширмой. На столе вместо бумаги для корреспонденции стояли букеты цветов. На кресле и полках были разбросаны ноты Малера, Гана, Равеля и партитура «Лунного Пьеро». Внутри она была вся испещрена карандашными пометками Изольды. Кажется, певица действительно серьёзно подходила к своему делу. На письменном столе стояло маленькое, словно игрушечное, пианино. Проследив за направлением взгляда Ленуара, костюмерша сказала:

– Оно настоящее. Мадемуазель Понс использовала его для того, чтобы распеваться перед спектаклями.

Под пианино лежали открытка и письмо от Благотворительного общества в пользу инвалидов войны, в котором Изольду приглашали на торжественный вечер в её честь, а также письмо от импресарио певицы, в котором он её поздравлял и спрашивал, каким поездом она собирается вернуться в Париж. Рядом валялись свежие газеты и записка из букета цветов от Ганса Шёнберга. Самих цветов нигде не было. Сохранилась только ленточка фиолетового цвета.

В этот момент в номер без стука вошёл пятидесятилетний мужчина с бакенбардами в униформе администратора.

– Ах, какое несчастье! Какое несчастье! Я со вчерашнего вечера не нахожу себе места! – Его глаза навыкате ещё больше округлились. – Простите, что не представился. Я администратор этого отеля.

– Заходите, мсье, – показывая жестом на кресло, сказал Ленуар.

– Какая потеря для нашей культуры! Изольда была чудесная, ослепительная, великолепная. Весь город лежал у её ног. Кто бы мог подумать, что у женщины на сердце была такая убийственная тоска…

Администратор быстро пересёк комнату и сел в кресло.

– Вы были близко знакомы с Изольдой Понс? – спросил Ленуар.

– Да. Вернее, нет. Но она была почётной гостьей нашего отеля. Отель только-только открылся, и подобные клиенты, как вы знаете, делают хорошую рекламу нашему учреждению, а тут такая неприятная история… Что же теперь будет с нашей репутацией? И, честно говоря, я не понимаю, зачем здесь полиция? Ведь Понс покончила жизнь самоубийством. Присутствие полиции в отеле отпугивает клиентов…

Ленуар внимательно посмотрел на администратора. От мужчины несло ароматом магнолии и слащавости. Его лицо ему показалось знакомым.

– Я почти закончил осмотр номера, господин…

– Шёнберг. Ганс Шёнберг.

В военном госпитале пахло марсельским мылом. Медсёстры в белых передниках сновали между койками больных, искоса поглядывая на трость Ленуара. На её ручке были вырезан череп из слоновьей кости, что очень контрастировало с крестами распятий, подвешенных над изголовьями больных.

Судебный эксперт Николя Фошон уже ждал столичного сыщика в своём кабинете. Это был низенький пухлый господин с бритой макушкой. При виде Ленуара он поправил очки и жестом пригласил его сесть на стул перед его письменным столом.

– Я не могу отказать в аутопсии господину Баро, мсье, но вы сами знаете об обстоятельствах смерти Изольды Понс: она перерезала себе горло на глазах у тысячи свидетелей. Об убийстве здесь речь не идёт, поэтому заставлять меня делать аутопсию в шесть утра – это было слишком…

– Слишком поздно? – спросил Ленуар, закидывая ногу на ногу. – В следующий раз попрошу, чтобы труп перевезли сюда не мешкая. Луи Баро просил передать свою благодарность за вашу готовность оказать ему важную и своевременную услугу.

Фошон прикусил нижнюю губу и медленно закивал в ответ.

– Бросьте эти условности, доктор. Давайте лучше сразу…

– Это в Париже вы привыкли жить без условностей и уважения к чинам. В Анже мы, знаете ли, всё делаем по старинке, и у нас не принято входить без стука, – Фошон скрестил пальцы перед собой, показывая, кто в госпитале главный.

– Даже если к вам обращается брат из масонской ложи? – спросил Ленуар. Заметив смятение на лице Фошона, он добавил: – У вас на столе печать с циркулем и наугольником. Такое же изображение я видел на перстне Баро. Если вы хотите оставить свою деятельность секретной, вам следует более аккуратно выбирать аксессуары. А теперь давайте к делу. Вы составили отчёт об аутопсии?

Фошон молча посмотрел на Ленуара, затем вытащил из своего стола отчёт и протянул его сыщику.

В преамбуле убористым почерком были сделаны традиционные пометки о дате аутопсии, о том, что эксперт судебной медицины принёс надлежащую клятву, и подпись медбрата, присутствовавшего во время вскрытия.

Ленуар пробежал глазами вторую часть, где говорилось об обстоятельствах самоубийства, и сразу перешёл к части visum et repertum о ходе вскрытия.

– Как вы видите, Изольда была в полном здравии на момент самоубийства. В отделах мозга, груди и живота мною не замечено никаких болезненных патологий.

– Я не вижу… Ах, вот здесь вы пишите, что в крови мадемуазель Понс не обнаружено ни алкоголя, ни опиума, ни морфия, которые могли бы повлиять на её психическое состояние.

– Да, всё верно, мсье Ленуар. Анализ её желудка также показал, что девушку не отравили, а на обед она съела салат с креветками и телячий язык с запечённой картошкой.

– А что вы можете сказать про царапины на её руках?

– Вы тоже их заметили? – поджал губы Фошон. – Я описал царапины в отчёте, но затрудняюсь определить их происхождение.

– Может, это след от чьих-то ногтей или от острого ножа?

– Нет, это точно не нож. От ножа остались бы более глубокие и ровные порезы. От ногтей, наоборот, царапины неровные и длинные, так что здесь не ногти. Эти царапины были нанесены чем-то маленьким и острым.

Ленуар снова обратился к отчёту. Когда он увидел последнюю запись, то понял, что не зря пришёл к Фошону лично.

– На ленте на рукоятке ножа, которым Изольда перерезала себе горло, вы обнаружили пятно и смогли его идентифицировать как…

– Да, как пятно спермы. Знаете ли, здесь сложно ошибиться. Семенные пузырьки в обилии вырабатывают цилиндрические эпителиальные клетки, лейкоциты, эритроциты, особенно при длительном отсутствии коитуса. В сперме пожилых людей очень обильны фосфаты, карбонатная известь и азот…

Фошону нравилось следить за реакцией Ленуара. Обычно описание таких физиологических подробностей было неприятно, но парижанин даже глазом не моргнул. Ясно – все они там испорченные.

– Вы подтвердили этот тест на микроскопе? – спросил сыщик.

– Да, я срезал ленточку с рукоятки ножа, чтобы опустить её чистую часть в часовое стекло, наполненной водой с сернокислой средой. Затем скальпелем соскрёб материал, добавил йод для контраста и – вуаля. Кроме того, разрыв вульвы на теле мадемуазель Понс свидетельствует о том, что её сношение с любовником состоялось в день спектакля и носило грубый характер или, во всяком случае, причинило усопшей боль. Артистки – ветреные особы. Когда мой сын привёл домой артистку оперетты, я их обоих выставил за дверь…

– Вы можете уточнить время сношения? – cпросил Ленуар.

– С точностью нет, но судя по цвету разрыва – всё случилось в первой половине дня в день концерта.

– Французскому боксу можно обучиться, как обучаются грамматике, рисунку или музыке, – голос Ленуара громко раскатывался по двору жандармерии.

Сегодня сыщика в очередной раз ждали ученики, и он не мог не появиться на уроке. Многие заметили, что Ленуар изменился. От лохматого хулигана, каким он выглядел ещё вчера, осталась только непредсказуемость движений.

– Кроме того, вы должны составить общий образ противника, иметь представление о его темпераменте, его манере защищаться и нападать. Главное – уметь принимать правильные решения в зависимости от атаки. Здесь важны точность, собранность и…

– Сила удара? – спросил один из жандармов.

– Нет, Клеман, умение внутренне расслабляться важнее силы. Только в этом состоянии вы сможете быстро дать отпор нападающему. Ваша цель – не убить противника, ваша цель – убедить его, что сопротивление бесполезно. А это можно сделать, только оказывая психологическое воздействие, через внутреннее спокойствие.

– Мсье Ленуар, кажется, вас ждёт здесь какая-то девушка.

Сыщик встрепенулся, а жандармы заухмылялись:

– Спокойствие, мсье Ленуар!

– Господа, на сегодня урок окончен, – сказал Ленуар, взял свою трость и направился к выходу.

У ворот его ждала Мадлен. Её волосы, как всегда, были собраны под старой кепкой.

– Возьмёте меня в ученики, мсье? – спросила она вместо приветствия.

– Нет, – ответил сыщик, накидывая свой пиджак, – у тебя уже был один частный урок.

– Ну, вы же сами говорили, что для овладения мастерством нужны месяцы!

– Нужны годы. А у тебя другое предназначение, Мадлен. Тебе ещё замуж выходить.

– Так одно другому не мешает! И замуж я не собираюсь.

– Отставить! Меня в любом случае ждут дела. – Ленуар поклонился и пошёл в сторону собора.

– Вы теперь расследуете убийство Изольды?

– Откуда тебе это известно?

– Так об этом в газете написали: что вас не попросили бы просто так расследовать это дело. Давайте я вам помогу. Я всех в городе знаю. Мой отец – почтальон…

Ленуар остановился и поправил усы. От девушки невозможно было просто так избавиться, но и времени на разговоры у него тоже не было.

– Хорошо, где здесь продают ножи?

– Смотря какие… Вы думаете, что на сцене она использовала нож одного из наших мастеров?

– Это нам и нужно выяснить, Мадлен Муано.

Девушка поправила чёлку и решительно зашагала вперёд.

– Тогда идти недалеко, на Птичью улицу. Там раньше продавали индюков, куриц да канареек. Вот название и осталось. А теперь продают всякую всячину, в том числе самые острые ножи в городе! Там покупают ножи повара, а ещё местные аптекари и травники. Одни – чтобы резать, другие – чтобы фасовать лекарства…

Проходя мимо дома Адама и Евы, Мадлен сильнее натянула кепку на лицо.

– Боишься, что тебя ещё кто-нибудь увидит? – спросил Ленуар.

– Нет, боюсь увидеть Трёхъяйцового.

– Кого-кого?

Мадлен вместо ответа показала пальцем на деревянную статую, украшающую большой фахверковый дом. Статуя изображала крестьянина, который с вызовом спустил штаны и демонстрировал то, чем наградил его бог. Ленуар усмехнулся. В Анже, видимо, ещё не до конца пережили Средние века.

Тем временем они свернули на Птичью улицу. Мадлен подошла к лавке в деревянном доме, над которой висела табличка «Ножи Б. Сумон».

Над входной дверью прозвенел колокольчик, и они вошли внутрь.

Крошечная лавка была заполнена людьми.

– Дайте мне вот тот тесак! – требовал свой нож господин в рваных штанах. – Мы сегодня свинью будем резать. У сына именины. Давайте новый, а старые я вам на заточку оставлю, идёт, Сумон?

Юркий продавец кивал и ловко раскладывал старые ножи в ящик, прикрепляя на них бирки. Затем он выпроводил последнего посетителя и с волнением посмотрел на Ленуара.

– Вы по какому вопросу? Вы ведь не за ножами? – высоким голосом проговорил он.

– С чего вы так решили? – спросил Ленуар.

– Всех остальных посетителей я давно знаю. Да и руки у вас нежные, вы не повар и не мясник. Вы здесь недавно, верно?

Ленуар удивился наблюдательности продавца и решил сразу перейти к делу:

– Мсье Баро попросил меня расследовать обстоятельства смерти Изольды Понс.

– Ах вот оно что! Да, мне говорили, что эта певица перерезала себе горло… Постойте, она сделала это моим ножом? – Владелец лавки поспешно закрыл входную дверь и повесил табличку «Ушёл на обед». – Если в городе об этом узнают, то я лишусь прибыли, здесь люди очень суеверные.

– Погодите, я покажу вам нож, а вы мне скажете, вашего он производства или нет и кто его у вас покупал. Вы же всех своих клиентов знаете…

При этом Ленуар вытащил из наплечной замшевой сумки нож, которым Изольда перерезала себе горло, и выложил его на прилавок.

Сумон побледнел.

– Да, его купили у меня. Видите, вот здесь, на рукоятке всех своих ножей, я ставлю буквы: «B. S.» Это защита от подделок и моё личное клеймо… Рукоятка отделана перламутром, поэтому я её изначально оборачиваю лентой, чтобы не поцарапать. Таких ножей в Анже почти никто не покупает, так как дорогие – по тридцать пять франков.

– Вы помните, кто у вас его купил?

– Одна очень прилично одетая дама.

– Изольда Понс?

– Может быть, а может быть, и нет. Я никогда не видел эту певицу…

Ленуар вытащил вырезку из газеты с портретом Изольды и положил её рядом с ножом.

– Это она купила у вас нож?

Владелец лавки надел пенсне и внимательно посмотрел на фотопортрет.

– Да, это эта дама. Погодите, сейчас-сейчас… – Он открыл хозяйственную книгу на 16 июня и повернул её к Ленуару. – Вот здесь, видите? «Нож с китайским перламутром длиной 23 см. Купила иностранка. 35 фр.»

– Почему вы написали, что женщина – иностранка?

– Мне показалось, что у неё был лёгкий акцент. Да и одета она была оригинально: в платье с очень узкой длинной юбкой. В Анже таких не носят… Когда она семенила по тротуару, то я думал, что споткнётся и упадёт.

Ленуар задумался. Значит, Изольда Понс говорила с акцентом и одевалась по последней моде. Накануне последнего представления она пришла сюда и купила остро заточенный дорогой нож. Для сцены или для самозащиты? Не рыбу же чистить она им собиралась.

На улице палило белое солнце. Прохожие укрывались от него под парасолями и в соборе Святого Маврикия. Ленуар тоже направился в собор, в спасительную прохладу. Мадлен последовала за ним.

Однако в соборе сыщик не сел на лавку для посетителей, как делали все прихожане, не зажёг свечу, как думала Мадлен, а пошёл вокруг, вдоль каменных стен.

На душе было тяжело. Пока всё указывало на то, что Изольда совершила самоубийство, причём заранее его спланировала. Зачем молодой женщине, карьера которой на пике успеха, идти на такой шаг? Болезней у неё не было, ребёнка тоже не было, проблем с деньгами не было… Её никто не убил, как Николь. Разве что из-за мужчины решила наложить на себя руки, но зачем это делать на сцене?

Ленуар поднял голову и прямо перед собой увидел огромные статуи. Таких больших скульптур из дерева он давно не видел. Казалось, что гиганты не просто поддерживают орган, а смотрят на него свысока и сейчас раздавят своей массой. Он, Габриэль Ленуар, спас тогда убийцу, а Николь спасти не смог… Как не смог он спасти и защитить Элизу двадцать лет назад. Прошлое не хотело его отпускать. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Николь и Элиза. Элиза тоже тогда совершила самоубийство. Во всяком случае, в этом его пытался убедить администратор отеля «Лютеция». И тут Ленуар вспомнил, где раньше видел Шёнберга. Ганс Шёнберг был тем самым администратором отеля! Только тогда у него ещё не было бакенбардов и седины в волосах. Но теперь сыщик был уверен: это он.

Тогда, двадцать лет назад, Ленуар ничего не мог с ним поделать. Но теперь он агент парижской префектуры полиции, и на этот раз сыщик не оставит это дело просто так.

– Мадлен, кажется, мне действительно понадобится твоя помощь.

Девушка с готовностью убрала чёлку с глаз и обратилась в слух.

В Анже наступило время, когда замок города начинал всё больше походить на древнего рыцаря в чёрных доспехах. Его снесённые конусообразные крыши парили призраками-инвалидами над холодным камнем.

Мадлен подошла к чёрному ходу «Отеля Франции» и замерла, молясь, чтобы оттуда вышел не грум, не повар и не швейцар, а простая горничная. Время шло, но дверь оставалась закрытой. Наконец дворник выкатил на улицу тачку мусора.

– Мсье! Мсье, простите…

– Я-то тебя прощу, паренёк, только нет у меня лишних монет, а ошиваться тебе здесь нельзя. У нас здесь не гостиница и не таверна, а палас…

– А я…

– Так ты девчонка! – прищурился дворник.

– Да, я хотела узнать, не ищут ли в отеле прислугу? Я и на кухне могу помочь, и убирать тоже умею.

– Какая бойкая! Я этим не занимаюсь, – прокряхтел дворник. От него сильно несло табаком. – Ладно, постой тут. В таком виде в холле всё равно появляться нельзя. Я тебе сейчас Жанну позову. Она в отеле уже пару месяцев работает, с открытия…

Мадлен снова замерла. А что, если дворник её выдаст и вызовет администратора? Что, если Жанна не выйдет или сразу прогонит её? На улице подул вечерний ветер. Тень Мадлен слилась со стенами здания.

Наконец из дверей вышла, вытирая о передник руки, Жанна. Это была женщина с туго зачёсанными волосами и морщинистыми руками.

– Это ты ищешь работу? – спросила она у Мадлен.

Пока девушка собиралась с мыслями, рядом с ними вырос Ленуар.

– Мадам, я из полиции, мне нужно с вами поговорить, – сказал он.

– Со мной? Что-то случилось с моей сестрой? Если нет, то вам лучше сразу с господином Шёнбергом поговорить.

– Нет-нет, это дело очень конфиденциальное. Скажите, кто обычно убирал номер Изольды Понс?

Женщина побледнела и часто заморгала.

– Я, но… Что вам от меня нужно? Вы действительно из полиции? Роже! Роже! – закричала дворнику.

Ленуар сделал шаг вперёд и медленно приложил свой палец к губам Жанны. Горничная остолбенела и замолчала.

– Мадам, вы помните, вчера утром в номере Изольды Понс были цветы?

– Цветы? – всё ещё трясясь от смущения и страха, спросила Жанна. – Да… Да, у неё на столе стоял букет свежих роз, но не утром. Их принесли после обеда. Мадам взяла цветы и, увидев, от кого они, разорвала весь букет на лепестки. Я хотела её успокоить, но она меня не слышала. Только рвала цветы, пока от букета ничего не осталось, а потом отправилась в уборную, потому что по пальцам текла кровь. Наверное, поцарапалась.

– Вы убрали после этого номер? – спросил Ленуар.

– Да, пришлось очень быстро всё убрать, потому что у мадам случился припадок. Она кричала, чтобы её оставили в покое. Кажется, в ванной комнате даже плакала. Никогда не видела, чтобы кто-то так реагировал на букет свежих роз…

Ленуар помолчал и задал ещё один вопрос:

– Когда вы убирали, вы не почувствовали ещё какой-то аромат, кроме роз? Может, в комнате пахло чем-то ещё?

Жанна обернулась на входную дверь и ответила:

– Да, кресло пахло магнолиями…

– Магнолиями? – переспросил Ленуар. – То есть духами, которыми пользуется господин Шёнберг? Он часто заходил к мадемуазель Понс?

– Д-да. Он был её горячим поклонником, – ответила горничная и смущённо опустила глаза.

Когда Ленуар вошёл в кабинет Шёнберга, солнце уже закатилось за горизонт, и «Отель Франции» не торопился встречать гостей. Кабинет был отделан красным деревом, и современные электрические лампы не делали его светлее. Шёнберг недовольно повернулся к нему.

– Ах, это вы, господин полицейский! Какие-то новости по делу Изольды Понс? – спросил он, откладывая самопишущее перо в сторону.

– Господин Шёнберг, господин мэр сказал, что часть средств от концертов мадемуазель Понс муниципалитет выделил на открытие вашего отеля. С чем это связано?

– Как? Это была инициатива самой Изольды? Я не знал… – встрепенулся Шёнберг.

– Это была инициатива Луи Баро.

– Жаль… Вернее, это очень щедрый жест со стороны нашего мэра. – Шёнберг сложил письмо и засунул его в конверт. – Но разве это преступление? Получать поддержку от мэрии за вклад в развитие инфраструктуры города? «Отель Франции» станет лицом Анже. Это первое здание, которое видят посетители при выходе с вокзала.

– Какие отношения вас связывали с Изольдой? – спросил Ленуар.

– А при чём здесь наши с ней отношения? – откинулся на спинку кресла Шёнберг. – Я был её преданным поклонником. Она исполняла произведение моего двоюродного брата… У нас с ней были деловые отношения.

– Я не знал, что деловые отношения предполагают плотские утехи.

– На что вы намекаете?..

– Не отпирайтесь, господин Шёнберг. Это вы подарили букет роз Изольде в день её выступления.

– И не только я, господин полицейский! Изольда получает десятки букетов от поклонников.

– Но только ваши цветы она разорвала, поцарапав себе руки.

Шёнберг сжал губы, потом сказал:

– Возможно, она просто не любила розы…

– Нет, вас она тоже не любила.

– Для деловых отношений любовная страсть вредна.

– Она губительна. Вас охватила эта страсть, а отказ Изольды только раззадорил. В день самоубийства певицы вы пришли в её номер…

– В мой номер. В этой гостинице все номера – мои, – уверенно сказал Шёнберг.

– Вы пришли в номер, а когда мадемуазель Понс отказала вам, вы овладели ей силой.

Шёнберг натужно рассмеялся.

– Вот ведь как у вас воображение дивно работает!

– Моё воображение всегда основывается на фактах. После вашего посещения Изольда плакала, а на декоративной ленте вокруг рукоятки ножа, которым она перерезала себе горло, нашли следы того, как разыгралось воображение у вас, господин Шёнберг. Накануне певица купила нож в местной лавке, видимо, желая защититься от вас. Однако не смогла. Вы перехватили у неё нож и использовали против неё. На ленте ножа остались следы вашей спермы, господин Шёнберг. Спермы пожилого человека, который не выносит, когда ему отказывает женщина. Я пришёл вас арестовать за насилие над мадемуазель Понс.

Шёнберг вскочил с кресла. Его ноздри гневно раздувались.

– Господин полицейский, – снова зашипел он, – вы ошибаетесь. Вы совершаете ошибку, которая может стоить вам карьеры…

– За свою карьеру я не боюсь. – Ленуар подошёл к письменному столу Шёнберга и посмотрел ему прямо в глаза. – А вот ваша карьера точно на этом закончится.

Шёнберг замер, потом опустил глаза и вытащил портсигар.

– А вам не приходило в голову, что наш эпизод страсти с Изольдой был совершён по обоюдному желанию? Что огонь охватил не только моё сердце, но и её? Это она меня соблазнила! Изольда – не испуганная лань, а видавшая виды женщина и певица, любящая и ценящая мужское внимание. А внимание красивым женщинам оказывать я умею. У меня, видите ли, есть на это средства. – Шёнберг дрожащими руками зажёг сигару и сделал длинную затяжку.

– Как вы оказывали когда-то внимание горничной в отеле «Лютеция»? Горничной, которую звали Элиза де Фижак? – Ленуар не отводил взгляда от этого напыщенного индюка. Все мышцы его напряглись, как пружина.

– Кто-кто? Ах, вы о той бедной девочке, которая прыгнула с крыши отеля? При чём же здесь я, если этой дурочке из-за безответной любви или из-за какой-то другой смешной причины взбрело в голову свести счёты с жизнью? Постойте. – Шёнберг прищурился, вышел из-за стола и сделал следующую затяжку. – Точно! Теперь я вспомнил. Это были вы! Молокосос, который никак не мог угомониться после той истории. Похоже, жизнь вас за двадцать лет ничему не научила: тогда самоубийство безмозглой куколки, теперь самоубийство Изольды… Может, это вы притягиваете смерть, а не я, господин…

Не успел Шёнберг договорить, как кулак Ленуара выбил у него изо рта сигару. Удар согнутой рукой сбоку – раз! Апперкот – два! – и администратор «Отеля Франции» распластался на своём широком письменном столе.

– Фы фто? Фто фы себе позфоляете? – заорал он, закрывая лицо руками. – И фсё из-за нефрастенички! Фы мне зуб фыбили! Идиот! Фаша Элиза была умалишённой нефрастеничкой, готовой на фсё ради любфи и фысших идеалов! Я буду на фас жаловаться мэру города!

Ленуар отступил на шаг назад, проводя рукой по волосам. «Ради любви» к кому? Он так любил Элизу. Он был готов на всё ради этой девушки. Неужели она пошла на самоубийство из-за него? Из-за того, что он отказался сбежать с ней из дома и отправиться на поиски счастья в другой стране.

– Впрофем, Элиза больше ферила в свои идеалы, фем ф фашу любофь, – словно отвечая на вопросы Ленуара, сказал Шёнберг. – Иначе зафем бы она пофла работать тогда в «Лютецию»?

«Лютеция»… Сколько символов отражалось в самом названии! История Парижа, города света и Просвещения. Элиза выбрала тогда отель «Лютеция» именно из-за названия. Сколько раз они сидели на крыше её дома и спорили о том, что такое свобода, что такое равенство и братство. Элиза в такие минуты распалялась всё больше и больше. Как нравился румянец её щёк Ленуару! Она заставила его поклясться, что они сделают этот мир лучше и светлее. В новом мире женщины будут иметь равные права с мужчинами. В их новом мире негров не будут показывать на всемирных выставках в человеческих зоопарках. В их новом мире не будет гнёта семьи и религии и каждый сможет выбирать своё будущее и открыто высказывать своё мнение. Ленуар сам приносил Элизе Монтескьё «О духе законов» и Жана-Жака Руссо. Она хотела построить новый мир. Он просто хотел быть с ней и жить этой любовью.

– Фы ф то фремя были ещё офень молоды и глупы. Фаши жалобы изрядно мне тогда подпортили репутацию. Но фам всё мало! Теперь фы и здесь решили запятнать моё имя. Я фам не позволю сорфать открытие отеля!

– Открытие отеля состоится. Просто без вас, – тихо ответил Ленуар.

– Если фы лишились ума настолько, фто будете меня публично обфинять, то фам придётся доказывать сфою ферсию. – Шёнберг с трудом подошёл к шкафчику рядом с окном и налил себе абсент. – А у фас нет существенных доказательстф. Только слофа.

Шёнберг опрокинул рюмку. Ленуар подошёл к креслу и задвинул им входную дверь.

– Ваша история отношений с Изольдой Понс – в ваших руках. Для меня очевидно, что она не нуждается в дополнительных доказательствах. Все доказательства есть в отчётах судебного эксперта и в том, что о вас говорят в вашем собственном отеле. Но дайте мне свою версию того, что произошло двадцать лет назад в «Лютеции», и я подумаю, что будет с вашей карьерой. Почему вы тогда скрывали правду? Почему отказались передать тело Элизы на вскрытие?

Шёнберг молча посмотрел на запертую дверь и сидящего в кресле Ленуара, затем сказал:

– Фас удифит простота этого дела, Ленуар. Фы не остафляете мне фыбора? Что ж, фсё рафно придётся признать офефидное: та дефофка поступила так же, как Изольда дфа дня назад. Они обе приняли самостоятельное решение о сфоей смерти.

Париж, 1892 г.

В тридцать лет, когда тебя только-только назначили администратором в отель «Лютеция», кажется, что ты добился вершины успеха. Ганс Шёнберг зачесал бриллиантином волосы и расправил свои широкие плечи. Пусть в нём мало роста, но люди слушаются не из-за роста, а из-за внутреннего огонька, и такой огонёк в Гансе был. Он тщательно натёр свои туфли и, довольный результатом, поднялся на второй этаж, в музыкальную гостиную. Столы были застелены белоснежными скатертями и украшены свежими цветами. Никого. Ганс подтянул штаны и крикнул:

– Ну что, Маркиз? Снова будем играть в прятки? Вылезай, облезлая твоя шкура!

С этими словами Ганс опустился на четвереньки и посмотрел под столами. Слева у открытого окна мелькнула рыжая тень.

– Вот ты где? А ну, вылезай, стервец!

Ганс подошёл к нужному столу и медленно наклонился, доставая из кармана шёлковый платочек. Раскрыв его, он положил туда кусок страсбургской колбасы и протянул её рыжему коту. Глаза полосатого заблестели зелёным огнём. Как только кот цепанул колбасу когтями, Ганс схватил его за шкирку.

– Попался!

Кот не отпускал колбасу из лап и завертелся во все стороны, но Ганс уже решительно шёл в сторону выхода.

Перед тем как появиться в вестибюле, Ганс поднял кота на руки и принялся его гладить и шептать на ухо:

– Ну-ну-ну, всё хорошо, мерзкая тварь! В следующий раз подумай, прежде чем залезать в наш отель по крыше кафе и запрыгивать в окно. Лучше оставайся дома со своей хозяйкой!

У стойки регистрации стояла полная дама в закрытом платье с корсетом.

– Ганс! Вы мой спаситель! Маркизочка! Как ты, наверное, испугался! Иди к мамочке. Ганс, на вас всегда можно положиться!

– Мадам Бонифас, если Маркиз ещё раз к нам пожалует, я всегда буду рад его принести обратно! Для меня ваш кот – такой же важный гость отеля, как все остальные наши клиенты!

– Ах, Ганс, какой вы любезный! – ответила мадам, протягивая администратору пять франков и довольно уплывая из отеля к себе.

«Приятное соседство, – подумал Ганс и потёр поцарапанную руку. – А новая бумажка – ещё приятнее!»

Ганс обвёл цепким взглядом вестибюль. В углу у колонны стоял какой-то студент. Голубые глаза, чёрные волосы… Нет, это не клиент отеля. Этот молодой человек с авоськой и цветами ухаживает за одной из горничных, чёрт бы его побрал!

– Что вы опять здесь забыли? Я ведь предупреждал: ваша пассия освободится не раньше восьми вечера!

– Мсье, прошу, не сердитесь! Я нашёл для Элизы книгу, которую она давно искала. Вы ей передайте, пожалуйста, а то мы с дядей уезжаем сегодня вечером. Боюсь, что я не смогу увидеться с Элизой после восьми.

– Разве я похож на сводника? – рявкнул раздражённый Ганс. – Небось «Фантомаса» какого-нибудь принесли.

– Нет, это редкое издание переписки Монтескьё. Такого томика нет даже в лавке у отца Элизы.

Молодой человек, видимо, упал с Луны. Ганс не раз уже имел дело с кавалерами своих горничных, но тут его терпению пришёл конец: этот парень топчется здесь почти каждый день! Ганс вызвал швейцара:

– Николя! Помогите этому господину найти выход!

– Но, мсье… – начал было кавалер.

– Я вас предупреждал! Отель «Лютеция» – это одна из самых престижных парижских гостиниц, а не проходной двор. Оставьте свои цветы и книгу и уходите. Мари, – обратился Ганс на ходу к уборщице, – а вы не забудьте протереть поручни лестниц. Сегодня мы ожидаем действительно важных гостей.

Швейцар выпроводил молодого героя-любовника. Ганс вздохнул. Нужно побыстрее избавиться от книги и цветов. Если господа увидят, что администратор занят работой прислуги, то его на смех поднимут! А ему ещё музыкальную гостиную нужно проверить. Сегодня там снова даёт концерт очаровательная Августа фон Варенсфельд. Соберутся все гости отеля, даже префект округа может нагрянуть…

– Где Элиза? – спросил Ганс у уборщицы.

– Она уже в музыкальной гостиной, мсье.

Музыкальная гостиная отеля была магнитом, притягивающим всех клиентов заведения. Здесь всё дышало свежестью и роскошью. Мягкие кресла с голубой обивкой в тон со стенами и креслами. Огромные вазы Севрской мануфактуры и зелёные листья экзотических растений – всё в этом помещении было создано для услады глаз и ушей.

Элиза в белоснежном переднике подвязывала тяжёлые шторы. Волосы чуть выбились из-под чепца, а щёки покраснели от работы, но при Гансе девушка улыбнулась так, словно её рабочий день только что начался.

– Элиза, ваш ухажёр оставил вам подарок. Берите его и побыстрее возвращайтесь к делам. Сегодня к семи здесь всё должно быть готово!

– Спасибо, мсье Шёнберг, – раскраснелась девушка, протягивая руки за букетом. – Это от… Ах, это от Габриэля…

Едва загоревшиеся глаза её потухли, когда она увидела книгу. Девушка поклонилась, опустила книгу в карман и подняла букет к солнцу.

– Если позволите, мсье Шёнберг, эти хризантемы будут прекрасно смотреться в вазе на камине у рояля!

– Разве вы не хотите оставить цветы себе? – спросил Ганс.

– Да нет, просто мне кажется, что они лучше украсят гостиную, чем комнату для прислуги. Цветы прекрасны. И Габриэль будет только рад.

Ганс обвёл глазами музыкальную гостиную: цветы здесь были везде, и букет хризантем ничего не менял в общем убранстве гостиной. Элиза прошла мимо пианиста, репетирующего свою партитуру, и, встав перед ним, изящно поставила цветы в вазу. Они переглянулись. Элиза улыбнулась и сказала:

– Это для Августы. Она любит хризантемы.

– Вы придёте сегодня на наш концерт? – тихо спросил пианист, пробегая по клавишам пальцами до самых высоких нот.

– Непременно.

Ганс покачал головой: все горничные старались закончить уборку пораньше, чтобы в последний момент проскользнуть в музыкальную гостиную и послушать выступление музыкантов. Особенно любила концерты Элиза. Каждый раз девушка не могла отвести глаз от фортепьяно, где стояла и пела Августа фон Варенсфельд. Горничная словно преображалась, отправляясь под звуки голоса и волшебной музыки пианиста в страну грёз.

Гансу это не нравилось. Каждый должен знать своё место, а не отвлекаться по пустякам. Вот возьмём его самого. У него не было музыкального слуха или художественного чутья, но разве его назначили бы администратором «Лютеции» только за эти таланты? Его талант состоял не в музыкальной чувствительности, а в том, что он был способен предугадывать желания клиентов гостиницы. Порой самые сокровенные желания.

Раздав последние приказы, Ганс наконец зашёл к себе в кабинет и попросил принести крепкого кофе. Дел оставалось ещё много, но и корреспонденцию следовало разобрать до концерта.

Чашек кофе потребовалось сегодня две вместо одной, но через тридцать минут он снова был на ногах. Осталось проверить, готовы ли закуски и ужин, готовы ли грумы к приёму новых гостей, готовы ли номера и выехал ли наконец граф Дримон со своей любовницей. И тогда можно будет начинать концерт.

Однако рядом с кухней, в кладовке, Ганс услышал чьи-то всхлипывания. Администратор остановился и прислушался. Ещё не хватало, чтобы гости увидели, как плачет прислуга…

– Ты должна взять себя в руки! – послышался голос Элизы. – Это был несчастный случай. Нужно пойти к знающим людям, они помогут…

– Несчастный случай? – воскликнула Клеманс.

Ганс узнал бы её звонкий голос из сотни. Клеманс Ранье – его самая задиристая горничная. Вечно попадает в разные истории. Что же случилось на этот раз?

– Ты называешь ребёнка «несчастным случаем»?

– Но он же никогда его не признает! Ваши отношения были случайностью. Я тебя понимаю. Когда такой мужчина вдруг проявляет к тебе интерес, можно и голову потерять, но…

– Элиза – гадина ты! Как это «не признает»? Признает! Я всё ему расскажу, а если понадобится, то и полиции.

– Успокойся! Это же будет скандал! Никому не нужен скандал. «Горничная забеременела от…»

– Он меня любит! Знаешь, что он мне говорил? Ты просто завидуешь. Думаешь, я не вижу, как ты на него косишься? Он говорил, что женится на мне, что увезёт с собой в другую страну. И пусть! И пусть будет скандал! Разве не ты говорила, что женщины должны отстаивать свои права? Всё это из-за…

Ганс распахнул дверь и вошёл в кладовку.

– Нет, скандала никакого в «Лютеции» я не допущу, мадемуазель Ранье. У вас полчаса, чтобы собрать свои вещи и покинуть здание гостиницы через чёрный ход. Полный расчёт получите в конце месяца.

Клеманс Ранье вытаращила глаза и схватилась за сердце.

– Вы не думаете, что я буду терпеть в моем отеле горничную, которая заводит шашни с клиентами? Да ещё имеет глупость понести от одного из них. Кто он?

– Нет, прошу вас, господин Шёнберг! – запричитала почти шёпотом Клеманс. – Прошу, он обещал жениться.

– Собирайте свои вещи и вон отсюда, – тихо ответил Ганс. – Если закатите истерику, я велю вышвырнуть вас сейчас же.

– Мсье Шёнберг… – вмешалась Элиза.

– Оставьте.

– Зачем ты вообще устроилась работать в «Лютецию»? – закричала Клеманс, поворачиваясь к Элизе. – Здесь тебе не место.

Элиза сильно побледнела и сжала губы.

– Это ты настроила его против меня, – тыкнула в неё пальцем Клеманс.

– Я никому ничего не говорила. Мсье Шёнберг, позвольте…

Однако в этот момент Клеманс размахнулась и хлестнула Элизу по щеке. Ганс схватил её за руку и позвал дворника.

Элиза продолжала стоять на одном месте, прижимая ладонь к лицу.

Клеманс проводили в комнату для прислуги и дали успокоительное. Постепенно девушка сникла и стала собирать вещи.

Концерт должен был начаться через полчаса. Ганс спустился в музыкальную гостиную. Надоели уже эти мелодрамы! Дворник поможет выставить Клеманс, а завтра придётся искать новую прислугу. Ни минуты покоя!

Чуть позже, когда пианист взял первый аккорд и зазвучал голос певицы, Ганс следил за тем, всем ли гостям предложили напитки. Вдруг в дверях показался швейцар с выпученными глазами. Не дрогнув ни одним мускулом лица, Ганс с улыбкой направился к выходу.

– Что у тебя? – спросил он, закрывая за собой дверь.

– Это Элиза… Элиза де Фижак. Горничная… Она бросилась с крыши… Всё лицо – как кусок мяса… Господи Иисусе! – швейцар перекрестился.

– Элиза? Точно Элиза? А Клеманс Ранье где?

– Так она же вещи собрала и ушла. Хотела в музыкальную гостиную зайти к вам, но я её уже не пустил. Тогда она поднялась за вещами, а потом ушла. В кармане у Элизы книгу нашли. Монтескью какого-то. Что же нам теперь делать?

Анже, 19 июня 1912 г., среда

– Надеюсь, мсье Ленуар, вы понимаете, что ни мэрия, ни жандармерия больше в ваших услугах не нуждаются. – Луи Баро встал из-за стола и направился к двери своего кабинета. – Я думал, что вы поможете мне разобраться с этим, более чем странным, случаем, а вы отправились ломать нос одному из самых почтенных граждан нашего города.

– Я не сломал ему нос, а подкорректировал прикус, – ответил Ленуар, тоже поднимаясь со стула. – Ваш Шёнберг, возможно, и не убийца, но точно отъявленный негодяй.

– Значит, вы оба цените друг друга по достоинству. Он придерживается о вас такого же мнения, но поскольку у вас все зубы целые, то для равноправия – а я всегда за то, чтобы всем жителям города Анже предоставлять равные права, – прошу впредь вести себя тихо или вернуться в Париж. Мы приняли вас здесь по просьбе господина Пизона и в память о заслугах вашего отца. Однако лимит моего доверия исчерпан…

На улице лил дождь, и сыщик чувствовал себя как бездомный пёс. В стене дождя он видел то лицо Элизы, то образ Николь с перерезанным горлом, и от этого становилось ещё хуже. Брюки насквозь промокли. Со шляпы капала вода, и он с трудом переставлял ноги по бульвару маршала Фоша. Повернув на улицу Углов и пройдя мимо старого домика, осевшего в земле на полметра, он наконец оказался на перекрёстке пяти улиц, где снимал квартиру на последнем этаже.

Современные пятиэтажные здания с балконами устремляли свои носы на перекрёсток, словно бросали друг другу вызов. Ленуар зашёл в дом и наконец подошёл к своей двери и остановился. Дверь была приоткрыта. Сыщик точно помнил, что закрывал её за собой, когда уходил. Он подкинул трость и перехватил её пониже, чтобы при случае ей можно было защититься. Снял туфли. Прислушался. Никого.

Кто же настолько глуп, чтобы забираться в квартиру к агенту префектуры полиции? Или на него устроили охоту? Шёнберг? Убийца Изольды или корзинщики выследили? Ленуар тихонько открыл дверь. Пру! Что это? Из-за ширмы выбежала чёрная кошка. Откуда у него в квартире чёрная кошка?

Ленуар вошёл в комнату. Её пять углов словно зажимали его со всех сторон. Кровать не тронута. Бумаги на письменном столе всё так же прижаты словарём медицинских терминов. Шкаф закрыт. Никого. Сыщик шагнул к балкону и открыл дверь. В комнату ворвался свежий вечерний воздух и последние лучи солнца. Ленуар вздохнул и повернулся к столику перед камином. На нём в вазе стоял букет незабудок. Что это за наваждение?

Ленуар спустился к консьержке и спросил, не она ли оставила ему цветы. Нет, сегодня она даже не поднималась делать уборку. Нет, она ничего странного не заметила. Правда, в районе пяти выходила за сливками…

По возвращении в комнату Ленуар ещё раз тщательно всё осмотрел. Странно, всё на местах. Только эти цветы в вазе. На полу – никаких следов. В замке – тоже нет следов взлома. Походив по комнате, Ленуар выбросил цветы и упал в кресло. Мысль о том, что ни Элиза, ни Изольда не могли просто так покончить с собой, не давала ему покоя. Разве что у них появился мотив, о котором он не знал. Шёнбергу верить не хотелось, но доказательств его вины в смерти Элизы не было. Единственные свидетели мертвы. Сейчас администратор виновен только в том, что не дал расследовать обстоятельства смерти Элизы. Если бы тогда провели вскрытие, то, возможно, в крови у неё обнаружили бы яд или дурманное вещество. С другой стороны, в крови Изольды ничего тоже не нашли. Голова шла кругом.

Тут в боку что-то кольнуло. Веер! Веер Изольды Понс до сих пор лежал у него в кармане. Ленуар раскрыл его и посмотрел на надпись «Умри!». Буква «м» выведена так, словно это две буквы «н». Сыщик вытащил список аксессуаров и провёл по нему пальцем. Пятой строкой значилось: «Веер традиционный, китайский с перламутровыми вставками». Что это? Показалось? Ленуар ещё раз провёл пальцем по списку, обращая внимание только на букву «м». Все они были написаны как двойная буква «н»…

Так это всё-таки была Тифен Бургсталь, костюмерша? Она уехала в Париж ещё вчера вечером. С ней же отправили все вещи Изольды для доставки в квартиру. Если здесь замешана костюмерша, то как же ей удалось убить Изольду – и почему? И кто ему сегодня принёс эти незабудки?

Ленуар посмотрел на стол, где стояли цветы, и вспомнил о том, как Шёнберг ему рассказывал вчера, что Элиза украсила его букетом хризантем музыкальную гостиную для концерта Августы фон Варенсфельд. Что Шёнберг сказал об этой певице? Что она обладала волшебным голосом и, узнав о смерти Элизы, была настолько потрясена тем, что самоубийство произошло во время её концерта, что отменила все остальные выступления в гостинице. Где же сейчас эта Августа фон Варенсфельд?

Ленуар встал и начал собирать свои вещи. Больше в Анже его ничего не держало. Жаль, что нет времени попрощаться с Мадлен, но девочка поймёт.

Париж, 20 июня 1912 г., четверг

Париж встретил агента безопасности криками извозчиков и шофёров такси. От мирной жизни в Анже его отделяло всего несколько часов на поезде, а казалось, пара десятилетий. Убегая от столичной пыли и суеты в начале июня, Ленуар не мог себе представить, что вернётся в Париж с нетерпением влюблённого после долгой разлуки. По вокзалу праздно летали голуби, и Ленуар чувствовал себя ночной совой, лавирующей в толпе путешественников и предугадывающей траекторию движения каждого из них. Если действовать быстро, то мышь попадёт к нему в цепкие лапы ещё до рассвета.

– Доставьте этот чемодан на улицу Бюси, на имя Габриэля Ленуара. Плачу пятёрку, ваш регистрационный номер я запомнил, – сыщик на лету дал указание первому в очереди таксисту. Затем обратился ко второму шофёру и велел отвезти его в павильон «Ганновер».

Его тёзка, Габриэль Астрюк, был самым ловким импресарио в Париже. Без его участия или молчаливого покровительства не обходился ни один столичный концерт. Если кто-то и может помочь Ленуару, то точно этот кит в музыкальных водах искусства и денег, нажитых на зарубежных талантах и любителях всего прекрасного. Автомобиль подпрыгивал на мостовой, распугивая зазевавшихся прохожих, и через полчаса швейцар павильона «Ганновер» уже открывал Ленуару дверь.

– Господин Ленуар? У меня очень мало времени, но, узнав, что ко мне пожаловали лично вы, я отменил свой визит к графине Греффюль. Впрочем, вы спасли мне весь русский сезон в этом году, а она мне только обещает своё покровительство на будущий сезон. Как понимаете, сомневался я недолго. Так что привело агента парижской префектуры полиции в мои скромные апартаменты? Только не говорите, что вам срочно потребовался билет в Оперу, – провёл пухлыми пальцами Астрюк по нижней губе и улыбнулся.

– Нет, я к вам по другому делу, но тоже оперному, – ответил Ленуар, садясь в кресло напротив импресарио.

– Судя по всему, парой минут мы не обойдёмся, – сказал Астрюк, с любопытством и тревогой разглядывая щетину на щеках Ленуара и его мешки под глазами. Затем он встал и, отпустив слугу, сам налил кофе. – Так чем я могу вам быть полезен?

– Вы знаете Августу фон Варенсфельд? – спросил Ленуар.

– Как вы сказали? Фон Вафельрельд?.. Нет, фамилия кажется знакомой, но либо я не знаю этой женщины, либо, если речь идёт об артистке, она уже давно не выступает в Париже. Кажется… Нет, я никогда с ней не встречался. А что, она замешана в каком-то преступлении?

– Она нет, но это действительно была певица. Она лет двадцать назад выступала в Париже с концертами и, возможно, стала свидетельницей убийства.

– Раз так, то позвольте мне проверить свои архивы. Может, мне удастся что-нибудь о ней найти, Ленуар. Я вам об этом сообщу. – Астрюк записал имя Августы фон Варенсфельд и положил листок к себе в карман. – Это всё?

– Нет, – сказал Ленуар, – Габриэль, что вы знаете об Изольде Понс?

Астрюк с облегчением выдохнул, сел на своё место и размешал сахар в кофе.

– Ах вот вы по какому делу! Ну постойте, разве Изольдочка не перерезала себе горло на концерте в Анже? Бедная, дерзкая девочка. Я всегда знал, что рано или поздно она плохо кончит.

– Вы знали её лично? – спросил Ленуар, сжимая пальцы на своей трости.

– Как я мог не знать лично мадемуазель Понс? В моём имени есть латинский корень от слова «астра», «звезда». Я – то солнце, вокруг которого крутится много разных певиц. А Изольдочка была к тому же очень талантливой. У неё был только один очень существенный недостаток, иначе она бы сделала блестящую карьеру.

Астрюк ухмыльнулся и отпил из чашки кофе.

– У неё были слишком высокие запросы?

– У всех артистов слишком высокие запросы. Нет, недостаток Изольды заключался в том, что она не работала со мной! У неё всегда был свой собственный импресарио и непрофессиональный подход к работе.

– Что вы имеете в виду? – спросил Ленуар. – Думаете, что она не способна была покончить с собой из-за любви?

– Изольдочка любила только славу и деньги. Впрочем, кто же из артистов не любит славы? Только всё должно быть в меру, правильно? А Изольде хотелось, чтобы все были у её ног. Вы знаете, как её называли в наших кругах? Её называли очковой коброй и разрушительницей семей. Да, вот такая это была ядовитая девочка. Если Изольда после концерта выбирала себе жертву из семейных состоятельных мужчин, то всё – пиши пропало. То ли она гипнотизировала своих жертв, то ли очаровывала, но все потом тратили на Изольдочку своё состояние, что неминуемо приводило к семейным скандалам и даже разводам. Я бы, скорее, поставил на то, что из-за неё кто-то бы повесился или убился, но не она. В ней был сценический надрыв чувств, она любила эффектную драму, но Изольдочка не из тех, кто из-за любви будет резать себе горло. Когда я прочитал об этом досадном происшествии, то очень удивился.

– Вот как? И много семей успела разрушить мадемуазель Понс? – спросил Ленуар.

– До меня доходили разные слухи, но, пожалуй, самым значительным её трофеем стала любовь одного отставного адмирала. Бедняга влюбился в Изольду и полностью потерял рассудок: делал ей дорогие подарки, одевал у лучших кутюрье, уезжал с ней на заграничные гастроли, – и всё это на глазах у супруги и дочери! Никто не мог вернуть его на правильный путь. У человека случилось затмение, а когда у него закончились средства и остались одни чувства, Изольдочка уползла, а адмирала хватил удар. Вот такая это была артистка.

Ленуар покачал головой и посмотрел на письменный стол Астрюка. Почерк импресарио был беглым, и все буквы «м» в его письме напоминали лёгких птичек.

– Это был адмирал Бургсталь?

– Да, именно он, Бернар Бургсталь. Вы тоже слышали эту историю? – удивлённо спросил Астрюк.

– Нет, но я видел его дочь. Она одевается в чёрное. А ещё носит на шее камею с изображением якоря. Скорее всего, подарок отца…

Астрюк сделал ещё один глоток кофе и посмотрел на сыщика.

В голубых глазах Ленуара зажёгся огонь.

Париж, 21 июня 1912 г., пятница

В салоне окна были зашторены, словно в доме боялись прямых солнечных лучей. Ширма с изогнутыми ветвями виноградной лозы напоминала о былом состоянии семьи. В остальном салон пытался сохранить чувство собственного достоинства, но протёртые подлокотники кресел всё равно выглядывали из-под накинутых сверху пледов, а взгляд адмиральской жены, казалось, никак не мог сконцентрироваться на непрошеном госте и метался от портьеры к книжным шкафам и обратно. Дочь стояла у холодного камина, повернувшись к Ленуару спиной.

– Как вы узнали о связи вашего супруга с Изольдой Понс? – спросил Ленуар.

Мадам Бургсталь вытянулась, словно струна на арфе.

– Мадемуазель Понс была очаровательной женщиной… – начала она тихим голосом. – Она выступала с концертами в военном министерстве, исполняла оперы Вагнера и Бизе. Она нравилась многим, у неё был талант к музыке.

Дочь адмирала взяла с каминной полки часы и со стуком поставила их обратно.

– Она была змеёй, мама.

– Тифен! – Мадам Бургсталь округлила глаза и накинула на плечи старенькую шаль. – У неё было хорошее воспитание, но музыка и гастроли её развратили. Столько цветов, столько внимания… Она была ещё ребёнком. Бернар, он никогда мне не изменял, это было временное помешательство. Он тогда только вернулся в Париж. Я болела и не могла ему дать того внимания, к которому он привык. А эта девушка…

– Эта стерва! Эта дрянная немецкая кошка, она любила только себя! – Костюмерша Изольды Понс сжимала руки. Они побелели, как камея у неё на шее.

– Она дала тебе работу, Тифен.

– Она не знала, кто я, когда согласилась взять меня костюмершей. И так до смерти своей и не узнала.

– Как ты можешь так говорить об этой женщине? Господи, успокой её душу! – мадам Бургсталь перекрестилась и приложила пальцы к губам.

– Мама, а как ты можешь так спокойно говорить о женщине, которая разрушила нашу жизнь?

– Тифен! – Мадам Бургсталь встала и снова прикрыла дрожащие губы ладонью. – Мсье Ленуар, эта Изольда действительно лишила нас той жизни, к который мы привыкли, но это не её вина. Если бы мой муж был другим человеком, то ничего бы не случилось. Он очень страстный. Всегда говорил, что однолюб, но после возвращения из Африки его словно подменили. Он начал тратить на эту девушку всё больше и больше денег, осыпая её подарками. Он хотел купить её внимание и любовь. А ей всё было мало.

– Она высосала из отца всё, что могла! А потом бросила его тело, как пустоголовую марионетку. А мама всегда терпела. Когда отца хватил удар, я хотела вызвать репортёров. Если бы вызвала, от этой Изольды живого места бы не осталось.

– И отчего же не вызвали? – спросил Ленуар.

– Мама, ты не хочешь рассказать?

Мадам Бургсталь села в кресло и молча укуталась в шаль.

– Бернара нам уже не вернуть таким, каким он был раньше. А денег у нас уже не было. Выяснилось, что за мужем ещё числятся карточные долги, поэтому когда к нам пришёл Криг, импресарио мадемуазель Понс, и предложил замять скандал…

– Он купил мамино молчание.

– Тифен! Если бы не его финансовая поддержка, я бы даже не смогла оплатить Бернару сиделку.

– А зачем такому отцу, как мой, нужна сиделка? Пусть бы убирался к своей певичке! Она бы ему на ночь колыбельные пела. Ах, хотя сейчас уже не смогла бы. Горлышко себе – тютю, – Тифен сделала характерный жест, словно режет себе горло. – Теперь будет петь в аду.

Мадам Бургсталь в этот раз не остановила дочь. Она опустила глаза, и её взгляд снова заблуждал по гостиной.

– Значит, именно из-за этого вы решились устроиться костюмершей к Изольде Понс. Вы хотели ей отомстить за отца и за мать и убили её? – спросил Ленуар.

– Да, я хотела стать как она. Очковой коброй, безжалостной змеёй, поэтому и написала на её веере «Умри!». Если бы я знала, что это заденет её совесть настолько, чтобы наложить на себя руки, то написала бы гораздо раньше.

– Тифен! Господин Ленуар, моя дочь не убивала певицу. Не слушайте её, у неё доброе сердце. Это она из-за сильных чувств, из-за отца. Она никому бы не смогла перерезать горло. Она вид крови с трудом выносит.

Мадам Бургсталь снова встала и закрыла собой дочь, будто Ленуар готовился вести Тифен на эшафот.

Сыщик вздохнул и погладил ладонью череп на своей трости.

– Я пришёл сюда не арестовывать вашу дочь. Я пришёл разобраться в том, что произошло в Анже. К сожалению, Тифен, вы оказались напрямую замешаны в том деле. Успокойтесь, на каторгу вас за это не отправят, но прошу вас в интересах следствия не покидать Париж, – сказал Ленуар и снова обратился к матери: – А у вас, мадам, позвольте узнать, при каких обстоятельствах у вашего супруга случился удар?

Тифен молча сверкала глазами, как загнанный зверь, а мать подошла к секретеру и вытащила из него старую газету Le Rappel.

– Я помню точную дату, когда это произошло. 4 июля прошлого года. Накануне он вернулся с концерта Изольды и сказал, что между ними всё кончено. Он уверял меня, что совершил ошибку, умолял простить его. Сказал, что его на старости лет бес попутал и что он нас очень любит и знает, как вернуть растраченные деньги. Я тогда ему поверила. Бернар пребывал в возбуждении, но говорил искренне.

– И что случилось потом? Он сказал, каким именно способом он хотел вернуть ваше состояние?

– Нет. Он просто молил довериться ему, и я не стала расспрашивать. После всех пролитых слёз у меня больше не было на это сил. Однако всё пошло по-другому. На следующее утро он надел свой парадный мундир и велел приготовить завтрак. А за завтраком Бернар всегда читал газеты, поэтому в тот день ему тоже принесли этот номер Le Rappel. Он взял газету в руки, и у него случился удар. Доктора сказали «апоплексический удар». С тех пор Бернара разбил паралич. Он может только лежать. Видит, но двигаться и разговаривать ему больше не суждено.

– Можно взглянуть на этот номер газеты? – спросил Ленуар.

Мадам Бургсталь молча протянула ему Le Rappel. Сыщик развернул номер. На первой полосе было несколько статей о политике: о кризисе в Марокко и о республиканской армии, а на следующей странице – большая фотография в сценическом костюме из оперы «Тристан и Изольда». Голова мадемуазель Понс слегка отклонилась назад, словно она смотрела на читателей свысока, как будто знала секрет, известный только ей одной.

– Могу я увидеть господина Бургсталя? – спросил Ленуар, не выпуская газеты из рук.

– Он не в том состоянии, чтобы принимать гостей, – сухо ответила Тифен.

– Я настаиваю.

Тифен хотела было возразить, но мать положила ей руку на плечо и ответила:

– Хорошо, следуйте за мной.

В спальне адмирала стояла тишина, а в редких солнечных лучах крутились пылинки. Бургсталь лежал на старой кровати и не сводил с них взгляда.

– Бернар, к тебе пришли из полиции. Мсье Ленуар. Он работает в отделе безопасности Луи Лепина.

Сыщик подошёл к кровати и опустился на стул.

– Он не может говорить и уже год не двигается… – сказала мадам.

– Мсье Бургсталь, посмотрите на эту газету, – Ленуар поднёс к лицу адмирала Le Rappel первой полосой. – Вы помните, какая статья вас тогда потрясла?

Старик уставился невидящими глазами на первую полосу газеты.

– Вы меня слышите? Какая статья в газете вас тогда потрясла?

В этот момент в глазах адмирала словно что-то заискрилось. По щеке покатилась слеза.

– Вы плачете? – Ленуар перевернул страницу и показал адмиралу фотографию Изольды: – Вы плачете из-за неё?

Увидев портрет Изольды, старик закрыл глаза.

– Господин Ленуар, разве вам не достаточно, что эта женщина искалечила жизнь моему отцу? Зачем вы мучаете нас? С меня довольно! – сказала Тифен и вышла из спальни.

Париж, 21 июня 1912 г., пятница

На мосту на него оборачивались прохожие, но молодому человеку не казалось это странным. Он обернул голову белым шарфом и быстро шагал по тротуару к своему дереву. Сегодня этим деревом была железная леди Парижа – башня Эйфеля. У северной опоры, как всегда, высыпала толпа туристов, но Франца это не остановило. В голове его звучала музыка Малера, и он не слышал криков продавщицы леденцов и соломенных шляп, не слышал голоса детей, дёргающих своих мамашек за юбки, чтобы они купили им сладкую вату.

Франц сегодня сам на себя не походил, но чувствовал себя живее всех живых.

– Вас ждут в кафетерии для выступления? – спросил озадаченный контролёр в фуражке.

В ответ Франц протянул ему в белой перчатке свой билет и только вежливо поклонился. Контролёр автоматически прокомпостировал билетик и смотрел вслед идущему к лестнице Францу, пока на него не обрушилась семья с четырьмя детьми, которые тоже мечтали взобраться на Эйфелеву башню и посмотреть оттуда на крыши Парижа.

– Мама, смотри, этот дядя как аист! – показала липкими от мороженого пальцами младшая дочка, но в суматохе её никто не услышал.

В обычные дни Франц не любил высоту. Даже когда его приглашали на работу на последние этажи, он иногда отказывался, находя при этом более приличную отговорку, чем головокружение. Но не в этот раз. Каждый пролёт железной лестницы поднимал его сегодня в собственных глазах, и Франц шагал уверенно и не останавливался ни на минуту.

Достигнув первого этажа, он поддался сиюминутной слабости и купил себе сироп. Но что такое одна минута по сравнению с вечной славой, которая ждала его впереди?

Франц обвёл толпу глазами, но никто его не замечал. Да и зачем обращать внимание на эксцентричного туриста, когда перед тобой открывается такой потрясающий вид на Париж?

С одной стороны – Марсово поле и золотой купол собора Дома инвалидов, в котором похоронен Наполеон. С другой стороны – холм Монмартра и собор Парижской Богоматери. И эти крыши, бесконечные серые и тёмно-синие крыши, как крылья голубей, покрывающие дома жителей столицы.

Франц подошёл к перилам и посмотрел на Сен-Жерменский холм. В это время суток его окутывала прозрачная дымка. Как хорошо быть свободным! Как хорошо, когда можно взглянуть на весь мир свысока!

Девочка, которая заметила его внизу, снова показала на Франца пальцем и сказала:

– Мама, смотри, а у него крылья!

Однако мама была занята тем, что вытирала нос младшему сыну, и снова не обратила на Франца внимания.

Между тем молодой человек попросил стул, залез на перила и расправил руки в разные стороны. Его белый плащ развевался на ветру, отчего девочке показалось, что перед ней ангел.

Тут раздался громкий свист сторожа Эйфелевой башни, ангел подмигнул девочке и, взмахнув крыльями, полетел вниз. Девочка от восторга выронила мороженое на платье и захлопала в ладоши.

Париж, 22 июня 1912 г., суббота

– Он прыгнул с первого этажа Эйфелевой башни, Ленуар. Свидетели говорят, что самоубийца вёл себя очень спокойно. Спокойно нацепил костюм аиста, спокойно забрался по лестнице на башню и спокойно оттуда спрыгнул, размахивая руками, как крыльями. – Марсель Пизон, глава бригады краж и убийств, взял со стола карандаш и, подбросив его вверх, показал, как его автоматическое достижение науки с вставным грифелем разбивается об пол парижской префектуры. – Раз ты теперь снова в строю, займись-ка этим делом!

– Но это же не убийство, а самоубийство, – возразил Ленуар. – Вы же сами говорили, что самоубийство – не по нашей части.

– Это не нам решать. Здесь что-то не складывается, Чёрный.

– То, что Франц Шмид, тридцати трёх лет от роду, переоделся для своего финального представления в аиста?

– Нет, то, что Франц Шмид – настройщик клавишных инструментов и три дня назад он настраивал фортепьяно для самого Луи Лепина.

Ленуар понимающе посмотрел на Пизона и кивнул.

– Если выяснится, что этот молодой человек не просто наложил на себя руки, а на то была особая, политическая причина, Лепин нам это просто так со счетов не спишет.

Пизон подошёл к своему шкафу и машинально протёр полку носовым платком. Начальник Ленуара занимался подобной уборкой только в тех случаях, когда его что-то раздражало.

– Лепин узнал настройщика по фотокарточке из сегодняшней газеты и с утра телефонировал мне. Он сказал, что Франц Шмид показал себя очень рассудительным настройщиком, ничем не выдавая ни истерии, ни возбуждённых нервов, ни склонности к эпатажу. Наоборот, молодой человек пришёл к Лепину по рекомендации. У него прекрасные манеры и абсолютный слух. Но самое главное – это то, что у него кружилась голова от высоты. Малый даже к окну открытому лишний раз не подходил, а тут такой прыжок.

– Прыжок Человека-птицы, – уточнил Ленуар.

– Ты про аиста? – не понял Пизон.

– Шеф, вы помните о том, что случилось в феврале? Тогда об этом тоже писали все газеты. Нет? 4 февраля портной Франц Райхельт, тридцати трёх лет, решил прорекламировать свой новый плащ-парашют. Для этого он поднялся на Эйфелеву башню, вызвал фотографов и синеастов, покружился перед ними, показывая со всех сторон свой плащ, а потом сиганул с высоты в пятьдесят восемь метров вниз. Конечно, плащ не превратился в парашют, и Франц Райхельт разбился насмерть. Думаете, что у обоих Францев обострение одной и той же болезни? Райхельта тогда прозвали Человеком-птицей, а Шмида сегодня называют Человеком-аистом. Вам не кажется, что слишком много совпадений для одной маленькой столицы? Судя по их именам, они оба австрийского происхождения, а аистов особенно чтут где? В Эльзасе и в Австрии.

Пизон с облегчением вздохнул и сел за свой письменный стол.

– Чёрный, нам тебя не хватало. Возьмись за это дело и…

– Я как раз пришёл просить у вас о дополнительном отпуске. Мне кажется, что за самоубийством Изольды тоже скрывается тайна.

– Тайны, Ленуар, есть у всех. Шеф жандармов города Анже уведомил меня, что ты успел натворить там во время психофизиологического отпуска, который я тебе любезно организовал.

– Значит, здесь самоубийство настоящее, а там придуманное?

– Я этого не говорил. – Пизон поправил воротник своей сорочки. – Но так считает Лепин. А кто я такой, чтобы с ним спорить?

Ленуар молча посмотрел на тюлевые занавески, мирно колышущиеся на ветру в кабинете Пизона.

– Чёрный, что тебе мешает заняться обоими делами? Ты же сам сказал, что Изольда – тоже австрийского происхождения. То есть там и там речь идёт об австрийцах. Более того, похоже, у них обоих была тяга к сценическим эффектам. Я ведь не прошу тебя бросать дело Изольды: знаю, что ты всё равно не отступишь, пока не похоронишь всех своих призраков. Просто тебе нужно работать, а не боксировать, понимаешь? Ты сыщик, а не спортсмен.

– Вы сомневаетесь в моей физической форме, шеф? – усмехнулся Ленуар, вставая и поправляя свой сюртук.

– Я сомневаюсь, что ты должен растрачивать свой талант только на механическое повторение одних и тех же движений. Отпуск в Анже помог тебе не сойти с ума, но это не может продолжаться вечно. Ты нам нужен.

– Вы знаете, что Изольда Понс сама себе перерезала горло? Никто не держал нож у неё перед глазами. Как на такое может пойти человек, который только что подписал договор на серию концертов в Опере Гарнье? Николь лишили жизни, она хотела жить. Она хотела быть со мной, но её убили. Что же двигало Изольдой Понс?

– А что заставило Франца Шмида прыгнуть с Эйфелевой башни? – Пизон тоже встал с кресла и подтянул штаны. – Вот и разберись с этим, Чёрный. Ты не веришь в бессмысленную смерть. Я тоже в неё не верю. Есть только бессмысленная жизнь. Но здесь не наш случай.

– Шеф, я больше не могу работать нормальным агентом безопасности.

– Если бы мне нужен был нормальный агент безопасности, я бы сейчас с тобой не разговаривал, Чёрный. Мне нужен ты. Кроме того, никто из других моих агентов не разбирается ни в искусстве, ни в музыке…

– Так я вам нужен только из-за того, что могу отличить Чайковского от Штрауса? – поворачиваясь к двери, спросил Ленуар.

– Ты мне нужен, потому что ты способен понять, что у них творилось в голове, когда они сочиняли свои вальсы.

Выходя из кабинета Пизона, Ленуар спросил у его секретаря:

– Каби, как называется самый известный вальс Чайковского?

– А Чайковский писал вальсы? Я думал, что это русский анархист.

– «Вальс цветов», – задумчиво ответил Ленуар. Затем он застегнул свой сюртук и повернул в архивный отдел.

В зале, где лежали газеты за последние месяцы, сыщик взял несколько номеров Le Petit Parisien и начал просматривать частные объявления. Тонкие листы знакомой бумаги шуршали и заламывались точь-в-точь, как в тот день, когда они с Николь просматривали газеты в поисках статьи о научных исследованиях. От воспоминаний о Николь в глазах потемнело. Ленуар медленно потёр себе виски. Если бы он тогда не спас того фанатика, Николь была бы жива. Что же ему теперь делать? В этот момент взгляд сыщика остановился на рекламном объявлении, которое он искал, а потом на другом. На обоих повторялся один и тот же текст:

«Настройка роялей у вас на дому. Пунктуальность и чистота в воспроизведении звуков. Быстрая и качественная работа. Ф. Шмид. Обращаться по телефону в “Ад”».

«Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины»[3].

Данте Алигьери знал, что жизненный ад острее всего чувствуется в середине жизни. В свои тридцать семь лет Габриэль Ленуар стоял у раскрытой пасти чудовища и смотрел на острые рога и клыки, нависшие над входом в кабаре «Ад». Ленуар был не большим любителем театральных мизансцен и декораций, но нужно было отдать должное владельцу кабаре, мсье Антонину Александру: бывший учитель литературы прекрасно знал итальянскую классику. Фасад второго этажа украшали черти, разжигающие огонь, и скульптура легкомысленной обнажённой девушки, попавшейся к ним на пир. Все они словно танцевали кровавый танец на голове чудища, вылезающего из болота и готового поглотить новую жертву главного аттракциона «Путеводителя по злачным местам Парижа».

Ленуар постучался в деревянную дверь. Она беззвучно открылась, будто механическая музыкальная шкатулка, и из чрева «Ада» донёсся хриплый от огненной воды шёпот портье:

– Входи, проклятый чёрт… Входи, нечестивец… Входи, грешник, мы ждём тебя и твою душу… Добро пожаловать на середину твоего жизненного пути, пути самоубийц…

У Ленуара пересохло во рту. Что сказал этот клоун, одетый в костюм дьявола? Путь самоубийц? Ленуар уже несколько раз бывал в «Аду», но ему впервые стало не по себе. Он снял перчатки и ослабил галстук, прежде чем пройти в Преисподнюю.

Его личный ад начался после гибели Николь. Именно в тот момент Ленуар осознал, как зыбка жизнь. Перед смертью Николь смотрела на него с надеждой и с непониманием. Он спас её убийцу. У Данте в девятом кругу ада путников встречают предатели. Ленуару казалось, что он сейчас именно там и его предали его собственные принципы. Разглядывая шпалеры «Апокалипсиса» в Анже, он ещё тогда почувствовал, что многорукий идол, воздвигнутый людьми, насмехается над ним. А от полураздетых официантов «Ада» Ленуара просто затошнило. Кто-то изображал сатира, кто-то чёрта, и все они смешивались в одну массу бурлящего хаоса, где не оставалось места, чтобы продолжать верить в добро.

Сыщик наклонился под давящими потолками Преисподней и сел рядом с чёрным пианино, на котором уже успели зажечь пять оплавившихся свечей.

– Что пожелает ваша грешная душа? – спросил один из демонов «Ада». – Три капли непотребства с щепоткой серы?

– Нет, сегодня кофе с коньяком я не пью, – ответил Ленуар, считывая местный диалект.

– Будете простой кофе?

– Буду простой коньяк. И попросите разделить со мной напиток Антонина.

– Дьявол ещё не спустился в «Ад», – ответил официант, скаля на Ленуара намазанные углём зубы. – У вас к нему срочное дело? Учтите, он вас проклянёт, если вы вызовете его раньше положенного часа.

– Скажи ему, что Чёрный уже проклят и не будет ждать дольше получаса.

Официант театрально засмеялся, затем принёс и поставил перед Ленуаром полную бутылку коньяка.

– Мсье Антонин сказал, что без акцизного сбора он спуститься не может. Эта бутылка, естественно, за ваш счёт.

Ленуар налил себе коньяк и залпом выпил отвратительное пойло. Добро пожаловать в «Ад»!

Через час рядом с ним сел низкий мужчина. У него были подкрашенные драматическим треугольником брови, а кончики усов расходились в разные стороны.

– Ты решил сегодня меня отравить? – голос Ленуара начинал отдавать хрипотцой портье. – И где сегодня твои красные чулки?

Владелец кабаре любил переодеваться в Мефистофеля и встречать своих гостей в костюме в полосатых цветных бутонах, из которых изящно торчали стебельками его ноги в чулках. Прикрывая эту красоту длинным плащом, он обычно надевал специальную шапку с тонкими круглыми рогами. Однако сегодня…

– Сегодня мало туристов, а в костюм я ещё успею переодеться, Ленуар. Что тебя привело в мир грешников? Страдания других или муки совести? За коньяк французская полиция заплатила, так что выкладывай.

– Меня привела к тебе любовь к прекрасной музыке, – ответил сыщик, прислушиваясь к звукам пианино. – Ваш тапёр сегодня в ударе. Бьёт по клавишам, словно его одолела лихорадка. Хорошо, что инструмент настроен, иначе все клиенты от такой какофонии давно бы разбежались.

– А что, отличная идея! Попрошу не настраивать пока пианино. Для атмосферы ада.

– Думаю, что больше вам некому будет его настраивать. Ты уже слышал о прыжке Человека-аиста?

– Ты знаешь, что души самоубийц долго не находят себе покоя и маются, прежде чем попасть в «Ад». Если ты пришёл искать Человека-аиста здесь…

– Это был Франц Шмид.

Антонин Александр вскинул накрашенные брови и покачал головой:

– Погоди. В газетах ничего не написали о том, кто это был. С Эйфелевой башни прыгнул наш настройщик?

– Именно так. Он жил чуть дальше, на бульваре Клиши, по соседству. Я был уверен, что именно он отвечает у вас за качество музыкальных вечеров, – задумчиво сказал Ленуар и снова обратился к владельцу кабаре: – Ты можешь мне объяснить, что сподвигло мужчину средних лет переодеться в аиста и прыгнуть с пятидесяти восьми метров вниз?

– Хм. Так это действительно был Франц Шмид?.. Бедный мальчик. Но погоди, Францишек не мог переодеться в аиста. Он не любил карнавальные костюмы, говорил, что это профанация искусства.

– Ты думаешь, что он изменил тебе с «Небесами»?

Кабаре «Небеса» соперничало с «Адом», предлагая по соседству место, где показывали божественные мистерии. Антонин Александр относился к своим конкурентам с плохо скрываемой неприязнью, но стоически.

– Не говори чепухи. У них ангелы, а не аисты. Франц жил одинокой жизнью ценителя классической немецкой музыки.

– Он пил только минеральную воду, а за границей ходил на экскурсии с записной книжкой, предусмотрительно взяв с собой зонтик и бутерброд? – От выпитой бутылки коньяка Ленуара начинало штормить.

– Ты не поверишь, но я никогда не езжу за границу со своим настройщиком пианино! – мсье Александр негодующе снова поднял брови и хмыкнул. – Нет, Францишек обычно лишний раз и нос не высовывал из своей конуры. Жил один на последнем этаже, в доме за «Небесами». Когда я предлагал ему…

– Значит всё-таки предлагал.

– Нет, этот парень даже не пил. Никогда! Знаешь, мне кажется, он был из тех, кому не нужно пить, чтобы взглянуть на мир сквозь новую призму.

Ленуар мрачно посмотрел на свою опустевшую бутылку коньяка.

– Он не пил, – продолжил владелец. – Не гулял. Похоже, у него была только своя Беатриче. Кто знает, может, ошибка молодости или безответная любовь, но Шмид упоминал о какой-то женщине, которая смущала его ум. Называл её Тихой Звездой. Но я сомневаюсь, что она действительно существует. Наверняка Франц её выдумал, чтобы оправдать свой холостяцкий образ жизни.

– А что он о ней говорил?

– Ничего особенного. Красивая, с волшебным голосом. Говорил, что сначала изменил ей, но теперь всегда будет хранить ей верность, что ждал только знака. В общем, настоящая Беатриче, понимаешь?

– Может, это была Изольда? – спросил Ленуар. – Изольда Понс – магнетическая натура, да и звёздности ей было не занимать.

– Изольда и Францишек? Нет, это сродни союзу чистокровной арабской лошадки и запуганного ослика. С другой стороны, любая девушка рядом с нашим настройщиком выглядела как дьяволица в моём «Аду».

Мимо них прошелестела полуобнажённая официантка с длинным плащом, прикрывавшим её плечи.

Ленуар не обратил на неё внимания, а мсье Александр проводил мадемуазель взглядом хозяина, осматривающего качество своей скотины перед ярмаркой.

– Шмид настраивал у Понс пианино. Это я точно тебе могу сказать.

– Откуда такая точность?

– Ленуар, я сам порекомендовал Франца Изольде пару лет назад.

– Почему именно его?

– Потому что у него был особый дар – абсолютный слух. Он работал, как слепые настройщики при Второй империи. Франц мало общался с людьми, но прекрасно чувствовал себя в мире музыки. Он часто недоумевал, почему мы не можем различить ми-бемоль и ре второй октавы. В игре он не был виртуозом, но мелодии запоминал, как звукозаписывающий граммофон, и мог напеть и записать партитуру любой музыкальной фантазии. Держу пари, у Изольды до него никогда не было такого настройщика.

– Когда ты в последний раз видел Шмида?

– Он к нам часто по вечерам заходил. В последний раз я его видел в четверг. Постой, это же накануне его смерти, получается? Ленуар, ох, мне больно, – владелец «Ада» схватился за грудь. – Неужели его убили эти черти?

– Какие черти?

– Я пригласил в четверг вечером сыграть негров из Американских штатов. Ну, для антуража атмосферы Преисподней. У нас же очень модное заведение. Так вот, они играли очень своеобразную по ритму музыку, джаз. В результате все мои гости покачивались в такт музыке, вечер получился чудесный. Только Франц сидел с широко раскрытыми глазами и слушал концерт, не двигаясь. Вот ей-богу, Чёрный! Музыканты играли на пианино, на кларнете и трубе, только скрипку заменили. Может, Францишек никогда раньше не слышал джаза? Или его околдовала атмосфера «Ада»… Но не в первый же раз он спускался в нашу Преисподнюю!

– На что походила их музыка?

– На музыку учёных аборигенов. Никакой классической техники, только ритм и импровизация, но за эту музыку любой из моих клиентов теперь будет готов продать свою душу. Ха-ха-ха! Недаром же я Мефистофель!

– Джаз… Джаз. Твои гости танцевали?

– У нас нет места для танцев, но этот джаз воздействует на струны души, когда тебе уже не требуется танец, чтобы чувствовать жизнь и смерть. Ты знаешь, что Alexander's ragtime Band Ирвинга Берлина играли на «Титанике»? Говорят, именно эта мелодия звучала, когда пароход врезался в айсберг. «Come on and hear, come on and hear, Alexander's ragtime band!» Сегодня музыканты снова будут играть. Оставайся, может, тоже попадёшь под чары этой музыки.

– Кажется, в Париже начнётся мода на джаз только потому, что кабаре «Ад» принадлежит Антонину Александру!

– Пусть парижане слушают джаз и напевают моё имя! Что в этом плохого? Ещё один стаканчик коньяка? Расслабься за счёт заведения, Чёрный.

На этом владелец «Ада» оставил Ленуара за столиком одного, а сам пошёл переодеваться. Сыщик остался смотреть на сцену через свой гранёный стакан, пока на ней не собрались пятеро музыкантов. Зал постепенно наполнился, словно пузырьками шампанского, туристами и местными завсегдатаями. Официанты с настоящими бородами и накладными рогами всё чаще пробегали мимо. В глазах у Ленуара всё плыло, а когда заиграла музыка, он замер точно так же, как описывал Антонин Александр, говоря о Шмиде.

Звуки пианино раскачивали публику и вызывали довольные улыбки. Губная гармошка соревновалась с трубой в ритме джаза, но Ленуар не двигался. Если бы сейчас с ним была Элиза, ей бы понравился этот пир во время чумы в тёмном зале «Ада». В глазах сыщика отражались чудовища Преисподней и гости праздника, на котором он чувствовал себя чужим. Будто он не агент парижской полиции, а вот этот сталактит, спускающийся с потолка и захватывающий своим холодом незнакомое ему пространство.

Они танцевали с Элизой. Габриэль касался её рук и держал за талию. Как она любила музыку! Она любила музыку, а он любил её блестящие глаза, её длинные волосы, аккуратно уложенные перед тем, как идти в «Лютецию», её тихий голос, который он мог узнать из сотни девичьих голосов, её прямую спину, словно девушка никогда не занималась уборкой и не помогала отцу в антикварной лавке, а только и делала, что танцевала.

– Освободите место, если вы не с нами! – толкнул в бок Ленуара иностранец. – Мы тоже заплатили за вход.

Ленуар повернулся и со всего маху влепил туристу пощёчину. Тот ошарашенно посмотрел на Ленуара и уже было замахнулся врезать ему в ответ, как рядом возник Мефистофель в своём парадном облачении.

– Добро пожаловать в «Ад»! Как помочь вам вспомнить обо всех земных прегрешениях? Поджечь вас на костре или повыдёргивать ваши американские усы по волоску?

– Но этот господин…

– Он – только часть того, за что вы заплатили, заходя в моё заведение, – сказал с улыбкой Антонин Александр и махнул Ленуару, чтобы тот возвращался к своим земным мучениям.

Сыщик встал. Его воспоминания растаяли, как кусочек льда в горячем кофе. Захватив с собой трость, он направился к выходу. Толпа посетителей ударила по́том ему в нос, и Ленуара затошнило. Он взял у барной стойки старые газеты, чтобы при необходимости сделать из них бумажный кулёк, и вышел на улицу. Сделав два шага в сторону соседнего кабаре «Небеса», Ленуар согнулся и вытошнил весь коньяк, всю свою боль и запах людских тел под дерево. Руки непроизвольно смяли газеты, и Ленуар вытерся платком, стараясь не смотреть на прохожих. В голове звенело. Он зашагал к ближайшей скамейке на бульваре Клиши и выдохнул, с удивлением замечая, что газеты до сих пор зажаты в правой руке.

Опьянение постепенно отступало. Что это? Первая газета датировалась четвёртым июля 1911 г. Тот самый номер, который видел адмирал Бургсталь.

Ленуар открыл первый разворот и посмотрел в глаза Изольды. От этой женщины исходил аромат фальши. Взгляд Медузы, приковавший адмирала Бургсталя к постели. Сразу под фотографией поместили расписание концертов мадемуазель Понс. Театр «Аполлон», театр «Шатле», залы музыкальных салонов Парижа… Получается, что одного взгляда на Изольду было вполне достаточно, чтобы Бургсталя разбил паралич. Бедный сумасшедший старик!

Ленуар пробежал глазами всю страницу, а затем по инерции посмотрел на предыдущую. В самом центре поместили статью «Удар в Агадире» о подводной лодке «Пантера». В небольшой статье сообщалось, что немцы ввели её в Агадир 1 июля.

Передышка вернула Ленуара в состояние, когда тело снова подчиняется человеку. Часы показывали десять вечера. Обыскивать комнату Франца Шмида придётся завтра. К тому же сегодня его в дом никто не пустит.

Ленуар с трудом поднялся и забрал у газетного киоска свой верный велосипед «Ласточка». Ночной город взъерошил его волосы, и сыщик быстро набрал скорость. Колёса крутились, и Ленуар летел ночным призраком, только что вышедшим из «Ада».

Доминик ещё не спала. Верная консьержка вязала подстилку для своего кота. Увидев Ленуара, она закудахтала:

– Мсье Ленуар, ваш чемодан оставили у входа, я проследила, чтобы никто вещи не трогал.

– Спасибо, Дом.

Ленуар уже хотел подняться, как консьержка добавила:

– Её тоже никто не трогал… Я только молоком угостила, и всё.

– Меня кто-то ждёт?..

На последнем этаже у входа в квартиру сыщика его действительно кто-то ждал. Гостья скрутилась клубочком на чемодане Ленуара и, прислонившись к двери, спала.

Париж, 23 июня 1912 г., воскресенье

– Господин Ленуар, вы верите в судьбу?

Мадемуазель закатала рукава, как рабочая полиграфической фабрики, и натянула кепку на самые глаза. Она шла за Ленуаром, отчаянно пытаясь идти с ним в ногу и то и дело попадая в лужи от ночного дождя.

– Я верю только в себя.

– Прекрасно! Я тоже в вас верю, поэтому и приехала за вами в Париж, понимаете? Я верю в вас и в судьбу. Только у каждого она своя. Когда вы спасли меня тогда, вы же на личном примере показали, что человек может всё изменить.

– Самостоятельно, – завершил её тираду Ленуар. – Человек, чтобы повзрослеть, должен менять свою судьбу самостоятельно, а не рассчитывать на помощь первого попавшегося прохожего.

– Но я ведь самостоятельно приехала в Париж, самостоятельно нашла ваш адрес, самостоятельно решила, что отныне буду с вами работать, понимаете? И потом, какой же вы простой прохожий? То есть тогда вы действительно проходили мимо меня, но к простым обывателям даже мой отец бы вас не отнёс. Знаете, сначала я мечтала о том, чтобы вы обучили меня самостоятельно защищаться от обидчиков, но ведь вы сами изволили меня бросить. А я оставила вам незабудки, понимаете?

– Так это была ты?

– Да, я знала, знала, что вы сразу поймёте, что нельзя забывать о данных обещаниях. Ваша хозяйка тогда оставила дверь открытой, вот я и зашла. А теперь я приехала, иначе вы не исполните данного мне обещания, а вам этого делать никак нельзя. Вы же очень ответственный человек, понимаете?

– Мадлен, чего ты от меня добиваешься? Работать со мной ты не имеешь права, жить – тем более! Доминик до сих пор не верится, что сегодняшнюю ночь ты провела у меня на диване! Непристойно это – девушке твоего возраста приезжать ночью к агенту безопасности средних лет.

– А я приехала ещё днём, в приличное время, в поисках поддержки и безопасности.

– И отец просто так тебя взял и отпустил?

– Отец умер…

– Что?

Мадлен молча старалась идти дальше, но у киоска с кокосовым мороженым они остановились и девушке теперь некуда было себя деть. Ленуар смотрел на неё в упор.

– Папа умер. Ещё в тот день, когда мы охотились на Шёнберга. Он снова вышел на работу. Его вызвали и назначили штраф за то, что я надела казённую форму. Он ходил больной целый день по городу, разносил почту, а ночью сердце не выдержало и папа нас оставил.

– Мадлен, бедная девочка. Вам, наверное, пришлось очень тяжело. Но как же семья? Как тебя отпустили одну в Париж?

– Старшие сёстры уже подрабатывают портнихами. А я так, лишний рот и источник неприятностей. Мать была убита горем и сказала, что все беды из-за меня. Не надень я тогда папину форму, он был бы ещё жив.

Мадлен крепко сжала губы, чтобы не расклеиться перед этим парижским полицейским. Она твёрдо стояла на ногах и исподлобья смотрела на Ленуара.

– Я им никто. Вот и решила жить теперь самостоятельно. Вы мне поможете, господин Ленуар?

Ленуар рассеянно взял Мадлен за руку и сжал её в своих ладонях.

– Дорогая…

Тут девушка не выдержала, и по её щекам предательски покатились слёзы.

– Успокойся… Прошу тебя, что же это… Давай тогда вместе решать, какое направление возьмёт твоя судьба.

Мадлен бросилась к Ленуару и со всей силы прижалась мокрой щекой к его груди.

– Спасибо! Я вас так… Я хочу сказать, вы и есть моя судьба, понимаете?

Ленуар тяжело вздохнул и погладил Мадлен по плечу.

– Ну-ну, брось. Так, сейчас девять утра. Значит, раз мы не едем на вокзал, то самое время отправиться на воскресную прогулку.

– На Эйфелеву башню, откуда открывается вид на весь Париж и Сену? Где ходят самые благородные господа и самые элегантные дамы?

– Нет. Мы пойдём туда, где менее благородные и элегантные дамы и господа гуляют со своими детьми.

Через полчаса они вошли в парк Люксембург.

Шум от игр и беготни здесь удивительным образом рассеивался в кронах деревьев, создавая гармонию и лёгкое чувство отдыха. Дети в костюмах с короткими штанишками запускали в пруду большие кораблики с белыми парусами. Их гувернантки и няни в шляпках и чепцах собирались стайками, садились в кружки на зелёные стулья и отводили душу, периодически строгим голосом покрикивая на детей, чтобы те не упали в воду. Малышня тут же копалась в песке, ползая на коленках вокруг. Живущие по соседству с парком Люксембург старички выходили погреться на солнышке и обсудить последние слухи. В воздухе пахло беспечностью, и никто не обратил внимания на спешащего усача с пареньком, который, впрочем, при ближайшем рассмотрении был девушкой в потёртых штанах и кепке.

Ленуар прошёл мимо пруда в поисках знакомых лиц и, никого не встретив, потащил Мадлен дальше, в сторону карусели. Однако и там никого не оказалось. Наконец, заметив лохматую голову Дени, сына своего друга Люсьена де Фижака, Ленуар подошёл к театру марионеток.

По воскресеньям здесь давали несколько представлений. Главным и любимым героем детворы был забияка Гиньоль, рабочий шёлковой мануфактуры в Лионе. На сцене он уличил судью во взяточничестве и, пока его жена Мадонна пекла ему булочки, отправился колотить судью вместе со своим другом Ньяфроном.

Дети следили за движениями марионеток с открытыми ртами. Дени тоже не заметил дядю Ленуара, а вот Ленуар наконец-то нашёл всех, кого искал. Пока Мадлен остановилась рядом с сидящими на маленьких скамейках детьми, чтобы посмотреть спектакль, Ленуар подошел к де Фижакам.

– Габриэль? – удивилась Беатрис. – Что-то случилось?

– Ты решил примерить на себя семейный образ жизни? – спросил Люсьен. На часах ещё не было десяти, а Люсьен выглядел таким уставшим, что невольно производил жалкое впечатление. Беатрис с чувством толкнула мужа аккурат в левый бок и проговорила сквозь зубы:

– Габриэль только что потерял свою любовь, а ты такое говоришь!

– Прости, приятель! Мою старшую, Агату, всю ночь лихорадило. У меня с утра мысли путаются.

– Ваша бонна к вам так и не вернулась? – спросил Ленуар.

– Нет! Эта дрянная девчонка нашла себе ухажёра, соседского мясника. Ушла от нас, не стесняясь, к нему домой, – ответила Беатрис. – Даже не предупредила заранее. Что за мода сейчас пошла? Каждый думает только о себе. А мне стирать на шестерых, готовить на всю семью, да ещё и Агата заболела.

– А с каких это пор тебя волнует личная жизнь нашей служанки? – спросил Люсьен.

– Кажется, у меня есть решение проблемы, – ответил, подкручивая ус, Ленуар.

– У тебя есть на примете знакомая бонна с хорошими рекомендациями?

– У меня есть Мадлен Муано.

Ленуар показал жестом на девушку в кепке, которая хлопала в ладоши так же искренне, как дети, сидящие на лавочках.

– У неё есть рекомендации? – спросила Беатрис.

– Я её очень рекомендую, – продолжая смотреть на Мадлен, ответил Ленуар.

– А что она умеет делать?

Ленуар вспомнил о подвигах Мадлен в Анже и о том, что она младшая в семье, поэтому наверняка дома даже не готовила, и сказал:

– Она верный человек и никогда не бросит в беде своих хозяев, как это сделала ваша бонна.

– Мы её берём! – сказал Люсьен. – Будет жить в детской.

Художник явно уже представлял, как вместо воскресной семейной прогулки, где он то и дело бегал за детьми, он спокойно поработает теперь у себя в мастерской и напишет новый портрет на заказ.

– Но мы ведь её даже не знаем, Люсьен! – возразила Беатрис.

– Беа, за неё поручился сам Ленуар! Какие тебе ещё нужны рекомендации?

Беатрис посмотрела на бегающих вокруг детей и покачала головой.

После спектакля Мадлен, счастливая, подбежала к Ленуару, и он познакомил её с семейством де Фижаков.

– Но я хочу работать не с детьми, а с вами! – прошептала Мадлен. – Что вы меня держите за маленькую девочку!

– Если ты согласишься поработать у них хотя бы один день, я обещаю, что свожу тебя завтра на Эйфелеву башню.

– Правда? – спросила Мадлен. – И купите оранжад? В газетах писали, что на башне он самый вкусный.

Ленуар закатил глаза и кивнул.

Тогда Мадлен взяла с собой Дени и повела его кататься на механических лошадках. Дени сначала удивился, когда Мадлен, вместо того чтобы бегать вокруг него и каждую минуту повторять, чтобы он держался покрепче, села на вторую лошадку и закричала «Йохо!», но потом мальчик понял, что, вероятно, теперь у него появится настоящий друг, и улыбнулся.

В каморку настройщика Ленуар приехал только после обеда. Мадлен принесла свой мешок с вещами к де Фижакам. Беатрис не удержалась и накормила всех картошкой на топлёном жире и запечённой куропаткой. Мадлен смущалась и за столом говорила только с Дени. Ленуар рассказал о своей ночной встрече с Шёнбергом и об Элизе. Когда де Фижак спустился провожать Ленуара, то на прощание крепко пожал ему руку. Уж выручил, так выручил. Затем Люсьен посмотрел на друга и сказал:

– А ты это серьёзно про Элизу? Видел, как на тебя смотрела Мадлен, когда ты о ней рассказывал? Девочка, кажется, начинает испытывать к тебе совсем не детские чувства.

– Она мне тогда помогла попасть в отель. Мадлен стала бы очень способным помощником.

– Тогда почему ты оставляешь её нам?

– Потому что я работаю один. Из-за меня уже пострадало столько людей.

– Но Николь погибла не из-за тебя.

– Нет. Если бы не я, она сейчас продолжала бы работать в газете. У Мадлен умер отец, я хотел помочь ей и тебе. Ей тоже нужно жить. А со мной на долгую спокойную жизнь рассчитывать не приходится.

– Непохоже, что она собирается жить спокойную жизнь. Долгую – да, а вот спокойную…

– И спокойную. Что ты думаешь о том, что мне рассказал Шёнберг?

– Думаю, что ты зря набил ему физиономию. И Элизу этим не вернёшь.

– Но если бы я не набил ему физиономию, то не вернулся бы в Париж. Я думаю, что нам тогда специально отказались показывать труп, Люсьен, и я с этим ещё разберусь.

Люсьен молча покачал головой и снова пожал Ленуару руку.

– Ты всё ещё думаешь о ней? Я заметил, что Мадлен похожа на Элизу. Ленуар, оставь прошлое в прошлом. Мне тоже не хватает сестры, но то, что тогда произошло, не вернёт тебе любовь.

– Мне не нужно возвращать любовь. Любовь к погибшим людям никогда не проходит. Она часть меня, я ей пропитан, благодаря ей я всё ещё Ленуар, агент безопасности. И теперь я разберусь, что тогда произошло в «Лютеции». Люди не прыгают с крыши просто так, Люсьен.

– Нет, но их может утянуть за собой вниз личная боль, и ты тут не при чём, Габриэль.

Но сыщик уже не слышал. Он быстрыми шагами пошёл прочь. Де Фижак продолжал стоять, пока не почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он обернулся.

– Мадлен? Ты давно тут стоишь?

– Мадам ждёт вас, чтобы сервировать десерт, – ответила девушка и опустила глаза.

– Вы заходили в комнату Франца Шмида вчера вечером или сегодня ночью? – обратился Ленуар к хозяйке дома, которая по совместительству работала и консьержкой, и уборщицей.

Дом на бульваре Клиши, где жил настройщик, был настолько узок, что на трёх его этажах помещалось всего по три комнаты, поэтому мадам Фенелон со шваброй в одной руке и хозяйственной книгой в другой показалась Ленуару естественной частью этого дома.

– Простите, господин полицейский, я сейчас здесь приберусь, – ответила поспешно хозяйка и положила свою хозяйственную книгу на стол. – Вчера не успела, сын был в гостях…

– Ни в коем случае. Ничего не трогайте. Сегодня сюда приедут мои коллеги из префектуры полиции, чтобы снять отпечатки пальцев…

– Что, простите?

– Ничего пока не трогайте, вы сможете убрать комнату завтра утром. Значит, вы сюда не заходили?

– Нет.

– Тогда почему у шкафа остались эти следы от промокших туфель? Сегодня ночью шёл дождь, следы уже высохли, но грязь осталась, видите? – Ленуар указал тростью на серые следы слева от камина, прямо перед шкафом.

– Может быть, их оставил сам господин Шмид? Он особой опрятностью не отличался. Вечно ходил по комнате в уличной обуви, – развела руками мадам Фенелон.

– Нет. У Франца Шмида нога гораздо больше. Посмотрите: у дверей стоят ботинки и калоши. Судя по ним, для его роста у Шмида был гигантский размер обуви. А здесь туфли сорокового размера. Причём туфли с квадратным каблуком. – Ленуар присел измерить следы. – Такие могли носить и женщина, и мужчина.

Хозяйка с тревогой наблюдала за перемещениями сыщика.

– Сейчас мужчины всё чаще носят женские аксессуары, а женщины надевают брюки. Если так пойдёт и дальше, то для доказательства своего пола человеку придётся показывать грудь или яйца.

Ленуар невольно улыбнулся.

– Наличие яиц ещё не делает из мужчины мужчину, как брюки не делают из женщины мужчину. Как костюм аиста не сделал из Шмида птицу… Похоже, что кто-то здесь побывал до нас с вами, мадам Фенелон. И он открыл дверь своим ключом – следы взлома отсутствуют. Посмотрите, в комнате что-то пропало?

Ленуар проследил за взглядом мадам. На столе рядом с её хозяйственной книгой лежали старые ноты и приглашения на концерты в частные музыкальные салоны. Возле кровати, накрытой серым креповым покрывалом, стоял ящик с молоточками, ключами, скрученными в кольца струнами и кусочками проволоки, аграфы, шультеры, экстракторы и бентики – инструменты настройщика пианино. В потёртом деревянном шкафу висели костюмы Франца Шмида. По сравнению с бедной обстановкой комнаты они выглядели очень дорого – из английской шерсти и провансальского льна. На письменном столе у окна лежали вырезки из газет. При ближайшем рассмотрении Ленуар нашёл здесь портреты певиц и музыкантов Парижа. Увидев среди них портрет Изольды Понс и портрет Луи Лепина в каске пожарного, Ленуар сделал вывод, что настройщик коллекционировал изображения своих клиентов. Здесь же валялась вырезка из февральской газеты с фотокарточкой Франца Райхельта, Человека-птицы. Может, портной тоже был всего лишь клиентом Франца Шмида?

Рядом с вырезками и газетами лежали учебники по математике, франко-немецкий словарь, сборники стихотворений французских поэтов и «Фауст» Гёте.

– Нет, по-моему, ничего особенного не пропало. Разве что у господина Шмида были какие-то ценности. Он всегда закрывал ящик своего письменного стола перед тем, как я приходила у него убирать. Не доверял. Но я за это его не виню. Сама всё запираю на ключ, когда ухожу из дома. А ключ ношу на цепочке на груди. Знаете, в наше время никому нельзя доверять.

– Мадам Фенелон, могу я попросить вас об одной услуге?

– Конечно, сложить здесь всё, чтобы навести порядок?

– Нет. Приготовьте нам, пожалуйста, кофейник, пока я жду своих коллег, – ответил Ленуар.

Убедившись, что хозяйка спустилась, Ленуар быстро подошёл к письменному столу. Ящик был заперт на ключ. Сыщик взял кусок проволоки из инструментов Шмида, обрезал его, сложил пополам и медленно повернул самодельную отмычку в замке. Ящик открылся – в нём лежала пачка писем, адресованных Герхарду Шмиду. Недолго думая, Ленуар аккуратно сложил их к себе во внутренний карман. Именно в этот момент послышались шаркающие шаги мадам, а за ней топот ног бригады «микробов», как Ленуар называл криминалистов из отдела сигнализации.

Мадам Фенелон держала перед собой поднос с большим кофейником и чашечками на блюдцах из фаянса города Жьен.

– Спасибо, мадам. Господа, угощайтесь кофе и приступайте к работе, – сказал Ленуар, а сам подошёл к шкафу.

Издалека казалось, что в нём висели одни костюмы. Ленуар отодвинул их в сторону. На полке между коробками обуви чернела пустота. Габриэль нагнулся и посмотрел поближе. Эта пустота имела чёткие очертания: с четырёх сторон по краям невидимого прямоугольника можно было различить круги, вокруг которых скопилась пыль – явные следы от какого-то предмета, стоявшего здесь ещё недавно на подставке на круглых ножках. Если в квартире что-то и украли, то это что-то Шмид прятал в шкафу. Ленуар взял свой метр и тщательно измерил размер прямоугольника, образованного ножками: тридцать на сорок пять сантиметров.

Судя по размеру, это могла быть шкатулка, ящичек или подставка, но догадки строить бесполезно. Ленуар записал результаты своих измерений в записную книжку и снова обратился к мадам Фенелон:

– Мадам, а кто отправлял письма Франца Шмида? Он просил вас иногда ходить для него на почту?

– Да, он часто отвечал клиентам, чтобы подтвердить время своего визита или отправить поздравительные карточки.

– Вы помните среди адресатов Герхарда Шмида? Это брат Франца?

– У господина Шмида не было братьев и сестёр. Герхард Шмид – это его отец.

– И часто вы отправляли ему письма? Получал ли Франц корреспонденцию от отца?

Мадам Фенелон всплеснула руками и сказала:

– Что? Как можно? Отец господина Шмида уже давно умер от чахотки.

Утром понедельника Париж не хотел просыпаться, натягивая на себя тяжёлое свинцовое небо, как одеяло. Ветер разгонял тучи в разные стороны. Они ревели, прячась по разным районам французской столицы. Прохожие прятались от их слёз под зонтиками, и огромный зонт Ленуара закрывал от дождя его самого и Мадлен.

Девушка проработала целый день у де Фижаков, и Ленуар вёл её на Эйфелеву башню. Он всегда держал своё слово. Мадлен призналась, что от высоты у неё бывает головокружение. О своих головокружениях сыщик тактично промолчал, но ему было приятно, что сегодня он будет бояться высоты не один.

Контролёр пропустил их на лестницу, ведущую на первый этаж Железной леди, и они пошли наверх. Редкие посетители стучали зонтиками по железным ступенькам. Грузная дама в круглой шляпе шла рядом и тяжело дышала. Её полные пальцы с силой впивались в круглые перила, она периодически охала, но Мадлен не замечала никого вокруг. Сегодня у неё было свидание с Ленуаром и Парижем.

На лифте Мадлен ехать отказалась. Оттуда бы она ничего толком не увидела. Не то, что сейчас. Марсово поле становилось всё шире, голуби летали всё ближе, а серое небо отсюда уже не казалось таким далёким.

На первом этаже, пока Мадлен с восторгом глазела по сторонам, Ленуар подошёл к сторожу в форме с двумя рядами пуговиц на груди. В его кожаных сапогах и карих глазах отражалась пелена дождя. Ленуар снова раскрыл свой зонтик и спросил:

– Скажите, в пятницу вы следили здесь за порядком? Я из префектуры полиции, Габриэль Ленуар. – В этот момент к нему подошла его спутница и сыщик добавил: – А это моя помощница.

Мадлен покраснела, и от переполнявших её чувств только кивнула.

– Я следил, – ответил сторож. – Следил, да не уследил. Вы, наверное, по поводу Человека-аиста? Я сначала подумал, что парень идёт выступать в наш театр, поэтому и нацепил на себя белые крылья. А он – вон как, расшибся насмерть. Прямо как в феврале. Только этот не пригласил журналюг да компанию Pathé, чтобы те запечатлели для истории его прыжок. Ходячий мертвец, что уж говорить.

– Опишите, как он это сделал? Вы его видели в этот момент?

– Да. У нас в эльзасской закусочной всё по-простому. Это у мсье Бребана в ресторане с видом на Марсово поле все шикуют. Приличные господа только там собираются. Самые прогрессивные и любители экзотики ходят в русский ресторан, а с этой стороны – простые французы. Если у кого голова закружится, официантки вот эти, в эльзасских костюмах, стульчик предложить могут, сидра нальют или пива…

– Так у Человека-аиста голова закружилась?

– Он же хитрый оказался! Гад-птеродактиль! Говорит: «У меня кружение в голове и звон в ушах. Подайте стул». Вот я и принёс ему стул из эльзасского ресторана. Думал, помогу, доброе дело сделаю, на небесах зачтётся, а этот Аист вон какую штуку-то учудил. На перила не встать, они круглые, так что он встал на стул, прямо как Франц Райхельт до него в феврале. Встал, постоял пять секунд да и сиганул вниз. – Сторож подбоченился, расставил руки и показал, как прыгал Франц Шмид.

Мадлен потянула Ленуара к перилам, и они оба посмотрели вниз. Пятьдесят восемь метров высоты. Ленуара затошнило, но он заметил, что Мадлен в том же состоянии, взял её за руку и сказал:

– Держись, сейчас приступ пройдёт.

Мадлен насупилась и помотала головой.

– А почему вы его в эту минуту не остановили? – спросил Ленуар у сторожа. – Сколько у вас каждый год таких людей-птиц?

– Два-три раза в год кто-то летает. Обычно перед Рождеством, черти окаянные. Я всегда в эти дни отпрашиваюсь с работы, чтобы не видеть, да и от греха подальше. А здесь, видишь, бес снова попутал.

– Вы уже не первый раз подаёте самоубийце стул?

– Первый! Что за вопросы! Но пять лет назад налетел на меня один. Бежал сразу к перилам. Я ору: «Чу!» В свисток дую. Наперерез побежал, в ноги ему упасть думал и остановить. Так тот зуб мне выбил. Видите, вот здесь пришлось потом золотой зуб вставлять, – сторож оттопырил верхнюю губу и показал свой потемневший зуб. – С тех пор я больше перед Рождеством не работаю.

– А когда Шмид встал на стул, почему на этот раз не остановили, ведь вы же были рядом? – спросил Ленуар.

– Так у него в глазах уже смерть отражалась. Он уже мертвецом пришёл. Нельзя вставать между человеком, который решил умереть, и смертью. Я такие глаза ещё в молодости во времена войны с Пруссией видал. Мы таких «ходячими мертвецами» звали. Обычно те, кто становился у них на пути, тоже умирали. А у меня же ещё внуки, да дочери тоже есть. Мне ещё рано умирать-то.

Мадлен на шаг отступила от перил, невольно дёрнув Ленуара за руку.

– А что в тот день давали в театре, не помните?

– Итальянскую комедь. Вот я его, аиста-то этого, и принял за Пьеро. Думал, он в русский ресторан или в театр пойдёт.

Ленуар вспомнил об убийце Николь. Не нужно было вставать между ним и смертью. Тогда они с Николь сегодня вместе зашли бы в знаменитый русский ресторан на Эйфелевой башне.

Ресторан здесь открыли ещё во времена Всемирной выставки 1889 года. Деревянные павильоны нарисовал Стефен Савестр. Павильон русского ресторана состоял из трёх частей, увенчанных крышами, которые одновременно напоминали вокзал и русские купола. Над ними развевались флаги в честь франко-русского альянса. Посетители с любопытством заглядывали в огромные стеклянные витрины, а тех, кто заходил внутрь, удерживали на месте ароматы традиционных русских расстегаев и пирогов.

– Вы обещали угостить меня оранжадом! – вернула Ленуара к действительности Мадлен. – Ну, я ведь первый раз на такой высоте, понимаете?

– До этого у нас ещё есть дела, мадемуазель! Сначала в театр.

У Мадлен горели глаза, и она с готовностью проследовала за Ленуаром в сторону эльзасской закусочной, где по соседству и располагался просторный театр Эйфелевой башни. Внутри десять рядов сидений полукругом обнимали сцену. Посетители занимали свои места – в театре собиралась дать концерт новая звезда парижской сцены – Аннабель Норин. Ленуар посмотрел программку и убедился, что организатором концерта значился Фабио Криг, бывший импресарио Изабель Понс.

Ленуар оставил Мадлен в зрительном зале, а сам подошёл к сцене. Там раздавал указания рабочим и декораторам высокий господин, по виду – ровесник Ленуара.

– Рояль прошу повернуть на тридцать градусов, вот так! Зрители не должны видеть пианиста, всё внимание сегодня на Аннабель. Так, пожалуйста, электрический луч наведите на моё место. Вот сюда, я помечу его крестом, так вам будет понятнее?

Прямая спина и звучный тенор. Такие люди привыкли к тому, что их слушают.

– Господин Криг? – обратился сыщик. – Я из префектуры полиции. Моя фамилия Ленуар.

– Ленуар? – переспросил импресарио. – Я где-то уже слышал вашу фамилию.

Он посмотрел на сыщика, слегка прищурив глаза.

– Я расследую обстоятельства смерти Изольды Понс.

– Изольды? Когда я узнал о её гибели, то никак не мог поверить в случившееся. Она была ещё так молода. Но, позвольте, разве речь идёт об убийстве?

– На её веере кто-то написал «Умри!», и певица после этого перерезала себе горло.

– То есть она сделала это сама, – сказал Криг, словно подводя итоги. – У неё было много завистников, но Изольда никого не боялась. Всегда шла вперёд. Она была настоящей этуалью.

– Перед ней открывались даже двери Оперы. Она подписала договор через вас или сама?

– Изольда всегда стремилась к независимости, – поправив манжеты, ответил Криг. – В ней жил дух непокорности и свободы, я в любом случае не смог бы её удержать. И потом Фабио Криг – не хозяин, выгуливающий породистых собак. Фабио Криг – создатель и разводчик. Я нахожу будущих звёзд и зажигаю их. Изольда должна была сиять ещё много лет. Как жаль, что она оказалась не готовой к успеху. Чтобы вынести успех, нужно иметь крепкие плечи, а не только мечты и желания.

– Вы давно работали с Изольдой Понс?

– Последние пять лет.

– Долгий период, чтобы вырастить звезду.

– Звёзды на дороге не валяются, господин Ленуар. Теперь моей музой стала Аннабель. Мы работаем вместе уже почти год. Оставайтесь на концерт. Вы будете очарованы её голосом. Мне жаль Изольду, это настоящая трагедия, но нужно смотреть вперёд. И однажды контракт с оперой Гарнье подпишет уже Аннабель.

– Где вы знакомитесь со своими протеже?

– На частных музыкальных салонах, где же ещё? Обе певицы обладают уникальным талантом и терапевтическим голосом. Оставайтесь, это будет волшебно. – Криг повернулся к рабочим и прикрикнул: – Не сюда, идиоты! Табурет и подставка для цветов должны стоять здесь.

– А почему вы не поехали с Изольдой в Анже? – спросил Ленуар.

– Свободная птица не должна чувствовать рядом с собой клетку, – медленно ответил Криг, наблюдая за Мадлен. – Разве можно удержать женщину при себе насильно? Это вы пытаетесь удержать при себе женщин, Габриэль, но женщины сами решают, когда приходить, а когда уходить, оставляя нас ни с чем. Лучше не оставляйте одну вашу спутницу, – сказал Криг, показывая глазами на Мадлен.

Девушка подошла к противоположному краю сцены и с удовольствием запустила нос в большую декоративную корзинку с цветами.

– Господин Ленуар, я вижу, что вы чем-то подавлены, – продолжил импресарио. – Вам нужно чаще слушать музыку. Вы знаете, что сейчас в Париже действует несколько терапевтических музыкальных обществ? Даже такому суровому полицейскому сеанс терапии пойдёт на пользу. Ах, Бернар, прошу, садитесь в первом ряду, – обратился Криг к одному из приглашённых музыкальных критиков. – Вот увидите, мадемуазель Норин – чистый самородок.

Ленуар подошёл к Мадлен. Что-то в разговоре с Кригом показалось ему странным, но он не мог понять, что именно.

– Мадлен, нас приглашают на концерт. Пойдём занимать места.

– Да? А может, лучше ещё погуляем? Обидно оставаться в зале, когда там такой вид… – сказала мечтательно девушка. – Что вам сообщил этот господин? Что он бросил Изольду ради новой певички?

– Мы останемся здесь. Когда ты ещё попадёшь в театр на Эйфелевой башне, дорогая? Присаживайся. Криг сказал, что не он изменил Изольде, а она ему. А теперь давай молча послушаем музыку.

Мадлен ничего не ответила, втянув в голову в плечи. Зрители заняли свои места. Пианист вышел под аплодисменты на сцену и скрылся за повёрнутый на тридцать градусов рояль. И вот на сцене появилась она, новая звезда Фабио Крига. Аннабель Норин, казалось, не шла, а плыла по небосклону. Её платье переливалось золотой нитью в лучах современного электрического прожектора, а волосы украшала диадема от Cartier в египетском стиле. Заиграли первые ноты, и голос Аннабель Норин взмыл под самый потолок театра поставленным сопрано. Зал дружно зааплодировал.

Ленуар закрыл глаза, сказав себе, что раз музыка лечит, то он воспользуется её терапевтическими свойствами. Однако единения чувств и мыслей не случилось. Ленуар слушал музыку, но его сердце продолжало биться равномерно. Он открыл глаза. Почему же так происходит? Аннабель двигалась по сцене, но каждый её жест, каждая вибрация голоса были просчитаны настолько, что она казалась куклой-автоматом, играющим на механическом пианино. Неужели это и есть новая звезда? Ленуар скрестил на груди руки и огляделся по сторонам. Кто-то таращился в просвет на серое небо, кто-то листал программку… Но после первого номера зрители оглушительно захлопали в ладоши и, умело имитируя истерическое исступление, заорали: «Бис!» Музыкальный критик, которого Криг посадил в первый ряд, недоуменно огляделся и, чуть помедлив, тоже присоединился к овациям.

То же самое повторилось и после второй части концертной программы. Что это: новая мода и погоня за последним веянием в музыке?

– Мадлен, публика куплена. И если мы останемся здесь ещё хотя бы полчаса, то в конце концов тоже начнём аплодировать этому искусству. Мадлен? Мадлен!

Ленуар повернулся к девушке, и по его спине пробежал холодок. Мадлен крепко зажимала уши и раскачивалась из стороны в сторону. Её глаза уставились в одну точку перед собой, а губы крепко сжимались.

– Что с тобой? – Ленуар коснулся плеча своей спутницы, но она продолжала раскачиваться. – Мадлен! Мадлен, давай выйдем на воздух, прошу, обопрись на меня. Тебе плохо?

Мадлен повернулась к Ленуару и с ужасом посмотрела ему в глаза.

– Здесь слишком много шума, – прошептала она.

Тем временем музыкант на сцене ещё сильнее ударил по клавишам, певица подхватила аккорд, и Мадлен задрожала.

Ленуар схватил её за руку, обнял за плечи и с силой заставил подняться и выйти с ним из зала.

На площадке перед театром дул сильный ветер. Ленуар снял свой пиджак и накинул на плечи Мадлен. Она разжала руки и захлопала глазами.

– Простите! Простите, господин Ленуар! Я не хотела…

– Если бы я знал, что у тебя может случиться такой приступ, то отправился бы на Эйфелеву башню один. Ты увидела призрака?

– Нет, я просто…

Девушка прижала руку к груди и тяжело задышала.

– Я просто не переношу слишком громкую музыку, понимаете? Я её не слышу. В детстве я всегда удивлялась, как людям удаётся петь по нотам и почему всем так нравится сидеть и слушать звуки фортепьяно. Мне тоже иногда приходилось повторять слова школьных песен, но звуки инструментов для меня, как звуки кастрюль на кухне, – это просто шум. А когда такой громкий шум, как сегодня, мне становится плохо.

– Ты не слышишь звуков музыки? – удивился Ленуар. – Но тогда почему ты согласилась пойти со мной на концерт?

– Я думала, вам будет приятно. Простите, я не хотела всё испортить.

– Хм, в конце концов, это даже к лучшему, – надел перчатки Ленуар. – Концерт был отвратительный. Я тоже очень хотел закрыть уши.

– Это правда? – Мадлен мяла пальцами пуговицы на своих подтяжках и с надеждой смотрела на Ленуара.

Вместо ответа он поднял трость и показал в сторону русского ресторана.

– Кажется, я обещал угостить тебя оранжадом.

Они пошли к деревянным павильонам на другой стороне башни. И тут Ленуар вспомнил, что ему показалось странным в разговоре с Кригом. Криг назвал его по имени, но ведь до этого сыщик не говорил, что его зовут Габриэль.

Париж, 25 июня 1912 г., вторник

– Габриэль! Габриэль, ты помнишь, что говорил Гаргантюа? «Что касается меня, то я, уж верно, происхожу от какого-нибудь богатого короля или владетельного князя, жившего в незапамятные времена, ибо не родился ещё на свет такой человек, который сильнее меня желал бы стать королём и разбогатеть…» – Элиза повернулась к Габриэлю, и он продолжил цитату:

– «… Для того, чтобы пировать, ничего не делать, ни о чём не заботиться и щедрой рукой одарять своих приятелей и всех порядочных и просвещённых людей».

– «…Однако я себя утешаю, что в ином мире я непременно буду королём, да ещё столь великим, что сейчас и помыслить о том не смею. Придумайте же и вы себе такое или даже ещё лучшее утешение в несчастье и пейте на здоровье, коли есть охота».

Они подняли стаканы с домашним вином, высланным де Фижакам их дядей, и выпили за свои мечты. Затем Элиза разбила стакан, наклонилась к Ленуару и прошептала:

– Помнишь, как мы мечтали, Габриэль? А ты меня разбил…

И Ленуар вдруг полетел вниз. Дыхание спёрло. Он с силой заставил себя раскрыть глаза. Подушка промокла от пота. Перед глазами плыл белый потолок. Наверное, это всё из-за того, что они вчера поднимались на уровень шестиэтажного дома. Голова до сих пор кружилась. А что, если Элиза тогда покончила с собой из-за него? Ленуар встал и умылся холодной водой.

В префектуре полиции в то утро никого не было. Ленуар взял справочник жителей Парижа и окрестностей и раскрыл его на букву «р». Регилон… Ранур… Ранье… Всего в городе проживало пять семей с фамилией «Ранье». Ленуар посмотрел адреса. Четверо семей жили в рабочих кварталах. И только одна на улице Шерш-миди. Обычно в отеле брали на работу тех, кто жил неподалёку, чтобы бонны, швейцары, повара и дворники не опаздывали и могли при необходимости оставаться в гостинице допоздна. Но прошло уже двадцать лет! За это время много воды утекло. Какова вероятность, что семья Клеманс Ранье осталась жить по тому же адресу, ведь обычно у наёмных работников съёмные комнаты? И всё-таки это нужно было проверить. Ленуар хотел узнать, из-за него тогда прыгнула Элиза или всё было так, как ему рассказал Шёнберг?

До улицы Шерш-миди было рукой подать. На своей «Ласточке» Ленуар доехал до нужного адреса за пять минут. Проезжая мимо «Лютеции», сыщик невольно поёжился. У входа сразу стало понятно, почему семья осталась жить на той же улице. На первом этаже красовалась вывеска «А. Ранье. Телефоны». Значит, один из членов семьи открыл здесь свой магазин и разбогател, а затем купил над ним квартиру. Не муж ли это Клеманс Ранье?

Ленуар открыл дверь и оказался в магазине будущего. В витринах висели телефоны разных моделей: Mildé, SIT, Type 10 и новенькие Marty.

– Собираетесь оборудовать свою квартиру телефоном? Добро пожаловать в магазин самых современных телефонов Александра Ранье! Вас прислала мадам? – подмигнул Ленуару хозяин магазина, лысый и надутый, словно монгольфьер, господин. – Эх, какой бы мы ни выбрали телефон, наши дамы всегда желают получить что-то ещё. Но не волнуйтесь, у меня есть модели любых цветов!

– Я пришёл поговорить с вами о Клеманс Ранье, – прямо ответил Ленуар. – Судя по возрасту, вы её брат или супруг? Это она вам посоветовала скупить все расцветки телефонных аппаратов?

Александр опустил руки на прилавок и молча посмотрел на непрошеного гостя.

– Кто вы?

– Я из префектуры полиции.

К удивлению Ленуара, хозяин магазина только пожал плечами, но остался спокоен.

– И при чём здесь я?

– Я хотел бы поговорить с Клеманс Ранье.

– Её нет.

– Так, значит, вы всё-таки знаете, о ком я говорю, – заметил Ленуар. – И когда же она вернётся?

– Никогда, мсье. Моя сестра никогда уже сюда не вернётся. Очень надеюсь, что вы объясните мне цель вашего визита. Эта дурёха Клеманс давно здесь не живёт.

– Она умерла?

– Кто её знает. Но я был бы этому рад. Она что-то натворила? Мы уже много лет с ней не виделись, поэтому если эта дрянная кошка совершила преступление, то я и моя семья тут ни при чём.

– Когда вы в последний раз видели Клеманс? – спросил Ленуар.

– Это допрос?

– У вас же сейчас нет очереди за новыми телефонами. Считайте, что мы просто разговариваем.

– Просто разговаривать я могу и сам с собой. А с Клеманс мы не виделись уже двадцать лет. С тех пор как…

– С тех пор как она работала в отеле «Лютеция»?

– Да. С тех пор, как из-за неё умерла наша мать.

– Клеманс Ранье убила вашу матушку? – спросил Ленуар.

– Да. Это из-за неё мать сильно заболела. У неё и так было слабое сердце, а эта дрянная кошка только о себе и думала!

– Расскажите, что тогда произошло? Всё из-за беременности вашей сестры?

– Откуда вам это известно? – Ранье быстро покрылся красными пятнами.

– От бывшего администратора отеля «Лютеция» – Ганса Шёнберга.

– Ах, от этой крысы! – Александр Ранье явно питал неприязнь ко всем, кто был связан с «Лютеций» и его сестрой. – Значит, он всё узнал! Клеманс действительно забрюхатела от одного из клиентов отеля. Я говорил ей вытравить плод, чтобы её не уволили, но она ни в какую. А у нас тогда было всего две комнаты. Мать больная, Клеманс, я и ещё пятеро моих братьев. Работали только мы с Клеманс, и из-за её увольнения я боялся, что не смогу один прокормить все рты. Да только вышло всё ещё хуже.

– Шёнберг уволил Клеманс в тот же день, когда она сообщила ему о беременности?

– Она никому не говорила о ребёнке! Только своей подруге, с которой работала в отеле.

– Элизе?

Александр Ранье отшатнулся и выпучил глаза на Ленуара.

– А вы откуда знаете? Да, Элизе. Той, которая прыгнула с крыши отеля. Элизе или Элоизе, уже точно не помню. Шёнбергу о таких новостях нельзя было говорить. Она поступила тогда ещё хуже.

– Вытравила плод? – спросил Ленуар.

– Мать жаль. Она в Клеманс души не чаяла. Единственная дочь. Кошка драная! Нет, она тогда не вытравила плод. Она забрала все наши деньги и сбежала со своим любовником. Через месяц сердце матери не выдержало, и она умерла. Никогда я Клеманс за это не прощу! Мать до конца надеялась, что эта дурёха одумается и вернётся хотя бы благословение материнское попросить. Но нет, она просто исчезла! Тот самый Шёнберг из «Лютеции» сказал, что она уволилась и больше в отеле не появлялась. Я тогда чуть с ума не сошёл, брался за любую работу, чтобы принести в дом хлеб, а Клеманс в это время со своим любовником прохлаждалась. Иначе вернулась бы в родной дом, поджавши хвост. Она не хотела никогда замуж, ей нравилось быть содержанкой, любовницей. Если бы здесь не устроили магазин телефонов и не взяли бы меня сначала уборщиком, а потом продавцом, то я не знаю, как сложилась бы тогда судьба нашей семьи.

– А когда ваша сестра взяла из дома деньги, вы не помните?

– В тот день, когда эта её подружка прыгнула с крыши. Клеманс пришла поздно вечером. Её только наша горничная видела, все уже спали. Она прошла на кухню, сказала ей, что не ужинала и чтобы та не волновалась, мол, она сама поест. Наутро из дома исчезли все наши деньги вместе с Клеманс. Больше я сестру никогда не видел, но я и не хотел её больше видеть. А почему вас интересует моя сестра? Она снова появилась в Париже? Если так, то скажите ей, что тут её не ждут.

– Если она всё-таки зайдёт к вам, то обязательно сообщите об этом в префектуру полиции! Я ищу Клеманс, потому что хочу расспросить её о последних днях жизни её подруги Элизы.

– Через двадцать лет? Ах, понимаю… Элиза – ваша сестра?

– Нет, Элиза – не моя сестра. Просто двадцать лет назад я был слишком молод, чтобы задавать вопросы по поводу её смерти, а сейчас время пришло.

– Вы любили её?

Ленуар посмотрел на Ранье и промолчал.

– Вы её любили! Клеманс говорила, что эта девушка всем кружила головы. Невинная, с хорошими манерами. Она мечтала о том, чтобы все люди стали равны, и хотела посмотреть мир. Знаете, есть такие женщины, которым ничего не нужно делать, чтобы привлечь внимание мужчин. Они сами похожи на мечты. Клеманс никогда не считала Элизу своей близкой подругой. Она говорила, что её раздражала невинность Элизы, потому что на самом деле Элиза была девушкой себе на уме и руководствовалась только собственными интересами.

Ленуар не узнавал в этом описании любовь своей молодости.

– В чём же это проявлялось? – обескураженно спросил он.

– Я не помню уже. Клеманс разные истории тогда рассказывала. Кажется, накануне своего самоубийства Элиза убила кошку одной из клиенток отеля и подбросила труп кошки в её номер.

– Это неправда. Ваша сестра явно завидовала Элизе. Элиза бы мухи не обидела! Она была…

– Невинна? – спросил Ранье. – Слушайте, вы хотели узнать то, что говорила Клеманс. Подробности я не помню. Да и Клеманс веры не было.

– А у вас, случайно, не сохранилась фотография вашей сестры?

– Фотография Клеманс? Отчего же не сохранилась, сохранилась! Подождите. – Ранье вышел в кладовку и вынес оттуда пыльную фотокарточку в старой рамке. На ней была изображена стройная девушка. Она гордо поднимала головку и смотрела на фотографа свысока, чуть отклонившись назад. Ленуара поразили её надменный взгляд и белизна кожи. Клеманс очень походила на Элизу.

– Можно я оставлю эту карточку у себя?

– Забирайте! Мои б глаза её не видели, – ответил Ранье.

Когда в магазин зашёл новый посетитель, Ленуар уже спешил к себе домой.

– Добрый вечер, господин Ленуар! Вы определённо пользуетесь популярностью. Сегодня к вам опять приходила мадам, но сообщения не оставила.

– Вы запомнили, как она выглядела? – спросил Ленуар. – Она представилась?

– Нет, по-моему, это та же девушка, которая ждала вас у двери, только на этот раз она была одета в платье, а лицо прикрывала вуалью.

Мадлен! Неужели де Фижаки дали ей приличное платье? И почему она не оставила записки? Может, девушка постеснялась оставлять сообщение, потому что не обучена грамоте? На сердце у Ленуара было неспокойно.

Он вошёл к себе, снял туфли и посмотрел на свой письменный стол. На нём лежали приглашения Франца Шмида на разные музыкальные салоны, а также пачка его писем к отцу. Ленуар снял свой сюртук, расстегнул сорочку и опустился в кресло. Затем он разрезал и развернул первое письмо. Оно было написано почерком человека, привыкшего управлять своей жизнью: каждую букву Шмид выводил с большим нажимом, оставляя кое-где кляксы.

Париж, 26 июня 1912 года, среда

– Габриэль, мой мальчик, я же всегда был тебе как отец!

Леон Дюрок, администратор банка Парижа и Нидерландов, развёл руки в стороны и потом засунул по обыкновению пальцы в карман пиджака, оставляя большой палец сверху. Его тело плавно погрузилось в кресло, обшитое тёмно-зелёной кожей.

– Если ты не смог успокоиться в Анже, то я не знаю, что тебе нужно. Учти, что двери моего банка всегда будут для тебя открыты. Мне жаль Николь, но её не вернёшь. Тебе пора либо смириться, либо отвлечься. Время лечит. Твоя мать тоже очень долго горевала после смерти Теобальда, но если постоянно жить с болью в сердце, то сердце не выдержит.

– Ты знаешь, что боль в моём сердце никуда не уйдёт, потому что она погибла из-за меня.

– Вздор, какой вздор! Ты решил стать полицейским, сыщиком, ты не можешь винить себя за то, что спас тогда самоубийцу. Тебе нужно отвлечься.

– Я как раз к тебе по этому поводу, дядя. Говорят, что музыка успокаивает нервы. Ты часто ходишь в музыкальные салоны Парижа и многих знаешь…

– В моём случае музыка не только успокаивает душу, но и обеспечивает мне постоянных клиентов. Что в нашей жизни бесценно? Верность клиентов. Её не купишь. – Леон Дюрок посмотрел на свои ухоженные пальцы и погладил перстень, подарок министра финансов.

– Ты теперь даёшь деньги на организацию музыкальных вечеров? – спросил Ленуар.

– Ну что ты! Это невыгодно. Нет, но вокруг рояля собираются в семейном кругу. Это интимный круг близких людей: родственников и друзей. Все слушают музыку, расслабляются, и в этой атмосфере взаимного доверия и гармонии заключаются самые выгодные договоры, мой мальчик. Не нужно давать деньги на такие мероприятия, нужно на них просто быть в списке приглашённых гостей. Люди делятся своими тайными прожектами, знакомят тебя со своими детьми, ты аплодируешь их умению играть на пианино, и потом уже дети обращаются к Леону Дюроку в поисках выгодных инвестиций. Ты же знаешь, я больше люблю живопись. Картины, – Дюрок обвёл жестом свой кабинет, украшенный голландскими пейзажами и жанровыми сценками, – никогда мне ни с кем не изменяют, не поют, не пляшут, каждый день свидание с ними успокаивает меня, старика.

– Я в тебе не сомневался, дядя.

– Что ты хочешь узнать? Ты ведь не об искусстве пришёл сегодня со мной побеседовать?

– Ты прав. Дядя, что ты знаешь об этих двух салонах?

Ленуар протянул дяде два приглашения, которые он взял из квартиры Франца Шмида. На одном значилось «Музыкальное общество автомобилистов», а на другом – «Общество новой волны».

– Если бы мне пришлось выбирать, где развлечься и отдохнуть, то я выбрал бы первое общество. Члены Музыкального общества автомобилистов любят классику и футуристические экзерсисы. Они записывают рычание своих моторов и по звуку просят участников определить, мотор какой компании только что проревел. Они пьют шампанское и умеют веселиться. Но тебе, мой мальчик, скорее всего, понравится второе общество.

– Что ты о них знаешь?

– Это Общество новой волны появилось недавно, но в наше время всё новое быстро устаревает, не так ли? Там слушают самую модную музыку и даже музыку, которую не одобряют в приличном обществе.

– Ты хочешь сказать, архиепископ Парижа не одобряет?

– И он в том числе. Он не любит танго, наши политики не любят джаз, а любители классики терпеть не могут экспериментальную фортепьянную музыку. Мне это не приносит клиентов, поэтому я только раз заглядывал в Общество новой волны. Там больше собирается прогрессивная молодёжь и парижские денди. В общем, тебе понравится. Модные платья дамочек, вызывающее поведение богатых наследников…

– Ты знаешь, как я могу заполучить туда приглашение?

– Ты действительно хочешь туда сходить? – скептически спросил Ленуара Дюрок. – Хм. Тогда позволь мне позвонить моему секретарю. Если у него нет приглашения на следующее собрание музыкального Общества новой волны, то я ничего не понимаю в людях.

Леон Дюрок телефонировал секретарю по внутренней связи и через пять минут заверил своего племянника, что приглашение у него будет.

– А сейчас прошу простить, но мне нужно подготовиться к аукциону. Завтра собираются распродавать личные вещи Изольды Понс.

– Изольды Понс?

– Да, той самой, которая пела в Анже. Ты должен был застать её концерты. Или ты на них не попал? Обычно у певиц ничего интересного нет, но тут же такой скандал. «Понс убила себя на глазах изумлённой публики». Наверняка у певицы осталось много поклонников её таланта. Леон Дюрок будет не Леон Дюрок, если не воспользуется этим случаем. Потом её вещи могут уйти с молотка за миллионы.

Мадлен Муано не спалось с самого утра. В голове мелькали люди-птицы с чёрными крыльями. Мадлен закрывала глаза, но потом неизменно ворочалась и не находила себе покоя. Она оказалась в столице и начала самостоятельную жизнь, но всё обернулось не так, как она предполагала. Вместо того чтобы работать помощницей Ленуара, она теперь няня и старшая сестра оравы ребят семьи де Фижаков. Разве можно вдруг стать старшей сестрой, когда всю жизнь была самой младшей? Да и готовить она умела только самые простые блюда: овощное рагу и пирог с мясом. Детям, конечно, нравилось, но рано или поздно ей нужно будет искать себе новое занятие для жизни.

Ленуар в Париже от неё отдалился. Его взгляд похолодел, спина выпрямилась, а движения приобрели столичное ускорение. После прогулки на Эйфелеву башню они не виделись целый день. Увидятся ли они сегодня?

В Анже Мадлен невольно воспринимала Ленуара как своего спасителя и защитника, человека, с которым она была готова идти и в огонь, и в воду. Но здесь он ей уже не принадлежал. Здесь Ленуар принадлежал только себе и городу. Девушка вздохнула и окончательно решила проснуться.

Позавчера агент безопасности всё-таки пошёл на уступку, поэтому Мадлен следовало собираться. Сегодня она пойдёт на свой первый урок французского бокса в парижскую жандармерию. Может, там будет преподавать сам Ленуар? При этой мысли сердце девушки заколотилось.

Волосы она вчера помыла, штаны постирала. Они ещё не успели окончательно обсохнуть, но высохнут по дороге. Господин де Фижак любезно согласился отпустить Мадлен брать уроки самообороны. Ленуар заверил друга, что так его новая няня при случае сможет защитить детей. Люсьен отнёсся к идее скептически, но госпожа Беатрис сказала, что если Мадлен не разобьют нос в первый день, то её ждёт большое будущее. Конечно, Беатрис заранее на всякий случай приготовила бинты и большую бутылку сливовой настойки, но Мадлен всё равно была ей признательна.

Расправив сорочку, девушка надела кепку и побежала на улицу. Главное сегодня – не ударить лицом в грязь перед господином Ленуаром. Он за неё поручился. Нужно быть на высоте.

Спортивный клуб бокса и работы с тростью в парижских казармах собирался прямо посреди двора. Когда младший сержант привёл сюда Мадлен, у неё от внутренней дрожи перехватило дыхание. Во дворе толпились мужчины в спортивных штанах и рубашках с завязками на груди. Пахло пылью, по́том и табаком. Жандармы с лихими усами показались Мадлен гигантами. Что она здесь делает? От волнения она почувствовала, что сорочка под мышками промокла. Когда её подвели к тренеру, она успела подумать, что лучше целый день просидеть за изучением нового рецепта пирога, чем выдавить из себя хоть слово.

– Вот, мсье, похоже, с нами решили сыграть какую-то шутку, – развёл руками сержант.

– Это кто тут у нас? – прогромыхал тренер. – Тебе чего, девочка?

– Да вот, Ленуар чудит, – продолжил сержант. – Просил передать вам рекомендательное письмо. Говорит, что мадемуазель Муано…

– Муано? «Воробей»? – ухмыльнулся тренер.

– Да, говорит, что у Мадлен Муано хорошие задатки для бокса. Просит допустить её на ваши тренировки. Апеллирует к тому, что она может стать примером для женщин-агентов префектуры.

После этих слов на Мадлен уже смотрели все жандармы. В их глазах сверкали искры удивления и смеха.

– Воробьишка может стать только воробьишкой, – пошутил один из них.

– Да она от одного удара обмочится! Ты только на неё посмотри, три яблока от земли, – ответил ему сосед, и все расхохотались.

Тренер грозно нахмурил брови, и они замолчали. Затем он подмигнул им и сказал:

– Что ж, раз начальство к нам тебя направило, раз видит потенциал, то давай, становись. Покажи, на что способна. Сержант, вы далеко не отходите, боюсь, что мадемуазель всё-таки погорячилась, когда пришла сюда. Может, придётся сразу вести обратно. Турно, выходи!

Потные звери.

Мадлен вспомнила рожи корзинщиков в Анже. Ничего никогда не изменится, если позволять им так с собой обращаться. Здесь ей никто не поможет, даже Ленуар. Увидев, что навстречу выходит самый огромный усач с широкими плечами и отбитыми костяшками пальцев, она сжала кулаки и зубы. Ну уж нет. Если Ленуар в неё верит, то и она должна в себя верить.

Гигант улыбнулся и под улюлюканье своих приятелей встал в стойку.

– Нападай! – прогудел он хриплым голосом.

Мадлен не шевелилась. В горле пересохло, и на зубах скрипнул песок от пыли во дворе. Все с любопытством хищников наблюдали за сценой.

Мадлен сделала глубокий вдох и шагнула вперёд. Кто-то за её спиной свистнул и сплюнул. Только бы не рассыпаться, как эта пыль под ногами. Мадлен подняла перед собой руки и задвигалась вперёд-назад, вперёд-назад. Гигант перед ней широко улыбался и демонстративно держал руки опущенными. Уверен в себе, как напыщенный индюк. Мадлен видел таких на рынке в Дутре. Только горло им резали так же, как петухам и курицам. Чик! – и нет головы. Крики вокруг распаляли Мадлен. Она сбросила кепку на землю и стала следить за своим противником. Главное, увидеть не замах, а траекторию движения. Чем противник крупнее, тем больнее ему будет падать.

Турно сделал резкий выпад вперёд. Мадлен шарахнулась в сторону. Только-только. Вокруг уже ничего не было слышно – только крики и хохот. «Траектория! траектория! – повторяла про себя Мадлен. – Только бы не упасть».

Турно снова закружился в медленном танце. Он забавлялся. Но Мадлен не смотрела ему в глаза. Её взгляд был рассеян, она вся обратилась в слух. Её тело напряглось, как пружина. И когда гигант повернулся к ней ещё раз, поднимая руки вверх, она развернулась и по всей науке бокса жахнула ему пяткой по подбородку.

От неожиданности тот покачнулся и упал. По двору промчался и замер громкий «Ох!». А затем воцарилась тишина.

«Чик – и нет головы!» – гудело в ушах Мадлен. Она расправила плечи, подняла свою кепку с земли и встала перед тренером.

– А Воробьишко-то умеет постоять за себя! – послышался возглас слева.

– Как она тебя уделала, Турно! – заметил ещё один жандарм.

Турно со смехом встал и протянул свою лапищу Мадлен.

– Добро пожаловать в наш круг! – прохрипел он и пожал ей руку. – Можете отпускать сержанта. Пусть Воробышек тренируется с нами. Если выдержит, конечно.

Через два часа румяная Мадлен возвращалась домой. Каждый шаг отзывался болью в ногах, руках и спине. Такой уставшей и счастливой она чувствовала себя впервые. В ушах всё ещё шумели команды: «Атака!», «Репост!», «Парад!», «Поворот!». А из головы никак не шёл образ Ленуара. Она выдержала! Он поверил в неё, и она выстояла. Несколько раз сегодня падала, всё её тело ныло и шаталось, но теперь она знала, что больше не отступит ни перед какой грязной рожей. Пяткой в подбородок. Чик – и нет головы!

По лицу её лупил дождь, потом перестал, но она продолжала улыбаться. Теперь её не испугает ни рецепт пирога, ни волосатый мужик.

На улице Бонапарт суетился народ. Люди собрались вокруг молодого человека в чёрном котелке. Он размахивал листовками, словно свежими газетами, и выкрикивал:

– Новейшие научные методы на службе разбитых сердец! Откройте в себе чакры любви! Примите себя и свою жизнь такой, какая она есть, и измените свою судьбу. Последние достижения науки и философии дают надежду каждому, кто решится сделать первый шаг! Записывайтесь на сеанс новой терапии. Первый сеанс по записи – бесплатный! Возьмите у меня рекламный проспект и приходите на встречу в эту субботу. Осталось всего несколько свободных мест! Спешите сделать шаг навстречу новой жизни! Новая терапия для смелых духом!

Мадлен остановилась и прислушалась. Для смелых духом? Терапия, которая поможет открыть в себе чакры любви? Сегодня, именно сегодня на её жизненном пути встретился этот человек. Сегодня, когда она больше ничего не боится! Это знак. Если она не будет трусить и научится жить по-столичному, сходит на сеанс модной современной терапии, то Ленуар посмотрит на неё другими глазами. Чакры любви… А были ли у неё чакры любви? Эх, жизнь стоила того, чтобы попробовать новое.

Мадлен улыбнулась и протянула руку, чтобы взять листок рекламного проспекта.

Париж, 27 июня 1912 года, четверг

Аукцион Друо притягивал парижан, как нектар. Каждый прилетал сюда с мечтой и уходил с химерой. Ленуар любил и ненавидел это место одновременно. Здесь пахло деньгами и отчаянием, шампанским и азартом. Сегодня зал был набит ценителями музыки и красивых женщин. Лысые, усатые, высокие и низкие, в шляпах, с тростями и перстнями – они напоминали муравьёв, готовых броситься на протянутую им кость, чтобы успеть унести с собой последние остатки живого мяса.

– Как сегодня душно, Ленуар! – Леон Дюрок поправил галстук и прошёл вперёд, поближе к пюпитру аукциониста. – Придётся вспоминать молодость. Если сегодня собралось столько поклонников таланта мадемуазель Понс, завтра её слава может принести достойный капитал.

Ленуар провёл рукой по усам и кивнул. В нём тоже проснулся азарт охотника. Утром они с дядей осмотрели представленные вещи. Большинство из них составляли платья певицы, её перчатки, обувь, сумочки, сценические аксессуары, шляпки и драгоценности, туфли, подписанные ею программы концертов, ноты, туалетные принадлежности и талисманы. Сначала продавали все мелочи, оставляя на конец самое важное для публики – платья Изольды Понс и её украшения. Каждое платье демонстрировалось заранее – на деревянных манекенах при входе в зал, чтобы посетители видели их сразу. А драгоценности держали в белых перчатках работники аукциона: каждая – в особой коробочке с подписью ювелира.

– Дамы и господа, добро пожаловать в дом Друо! Сегодняшняя распродажа посвящается одной из самых ярких звёзд французской сцены – Изольде Понс. Мадемуазель Понс любила людей и музыку, но больше всего она любила своё искусство. Жизнь певицы оборвалась на сцене именно в тот миг, какой она сама для себя выбрала. Не раньше и не позже. Помолимся за упокой её души. – Аукционист картинно сложил руки перед собой и закрыл глаза в тихой молитве. Все присутствующие последовали его примеру.

Ленуар наблюдал за происходящим, как за спектаклем. У каждого аукциона было начало, развитие, кульминация и развязка. И у этого аукциона начало было задумано трогательным и эпичным.

– А теперь приступим! Первый лот – ридикюль Изольды Понс, с которым она часто выходила в свет в последний год своей жизни. Ридикюль сделан из колец сетки чистого серебра и украшен изумрудом диаметром в один сантиметр из коллекции драгоценных камней дома Cartier. Начальная цена – триста франков.

Зал ощетинился, и аукцион начался.

– Триста пятьдесят франков – справа.

– Триста семьдесят франков! – анонсировал аукционисту помощник-крикун.

– Триста семьдесят франков – господин Меринье! Четыреста франков – слева от меня. Пятьсот пятьдесят франков… Шестьсот тридцать франков… Семьсот девяносто франков… Девятьсот франков – господин Меринье. Вы, как всегда, в форме, мсье. Кто больше? Тысяча франков! Да? Нет? Тысяча пятьдесят, тысяча сто франков. Господа, не стесняемся. Сегодня у нас вечер любви и надежды. Вы только посмотрите на этот прекрасный изумруд! Тысяча пятьсот франков! Вы берёте высоко, господин Дартс! Тысяча пятьсот франков – раз! Тысяча пятьсот франков – два! Тысяча шестьсот франков – справа от меня. Ах, какое вы создаёте напряжение! Мы только начинаем. Тысяча шестьсот франков – раз! Тысяча шестьсот франков – два! Тысяча шестьсот франков – три. Продано господину Дартсу!

– Дурак, – прокомментировал покупку Дюрок. – Такие сумочки выпускают серийно, а на фотографиях Изольды Понс этот ридикюль не появляется. Как он будет перепродавать эту вещицу, а, Ленуар? Никто ему не поверит, что это именно тот самый ридикюль Изольды Понс.

– Дядя, возможно, господину Дартсу достаточно знать самому, что сумочка принадлежала певице. Посмотрите, как он счастлив. Это поклонник. Сразу видно, – заметил Ленуар.

– Поклонник? – фыркнул Дюрок так, словно увидел муху на торте. – Никогда не понимал этих умалишённых!

– Следующий лот – туфли Изольды Понс, в которых она выступала на своём последнем концерте в Анже! На них до сих пор сохранились пятна крови певицы. Внимание, начальная цена – шестьдесят франков. Семьдесят франков! Восемьдесят франков! Сто франков!

В торг на этот раз вступил и Дюрок. Даже если на туфлях фальшивая кровь, фотографии после выступления опубликовали в газетах Анже. А это доказательство их подлинности. Значит, скупиться не стоит. Туфли Дюрок с лёгкостью продаст любителям оперы или любителям особого рода, которые собирали вещи убитых знаменитостей. Участники, как наэлектризованные, кивали, размахивали руками и ругались между собой под ритм молоточка. Крикуны всё громче анонсировали новые цены, а аукционист подогревал интерес публики к каждому предмету. Постепенно дамы и господа всё громче шипели, гудели и жалили друг друга всерьёз.

– Они мои! – воскликнул Дюрок, купив туфли. – Они мои, мои! – повторял он спустя несколько минут, купив ноты с заметками Изольды Понс и её подписью на обложке.

Азарт распалял старого банкира всё больше. И вот он уже совсем напоминал ребёнка, отобравшего лучшую ёлочную игрушку у брата на новогоднем празднике.

Ленуар сдерживал себя, уговаривая не поддаваться общей заразе. Он наблюдал за участниками, но каждый новый лот доставался всё новому и новому человеку, а деньги скупать самые ценные вещи были у меньшинства.

– Триста пятьдесят франков! – вдруг услышал он знакомый голос. Ленуар обернулся – это был Криг, импресарио Изольды и ангел-хранитель новой восходящей звезды. Что этот чопорный господин тут делает? Неужели им тоже движет страсть?

Ленуар посмотрел на лот – дорожный секретер Изольды Понс, с которым она путешествовала в Анже… На первый взгляд ничего примечательного – просто деревянная коробка с лакированным верхом, который выпуклым полукругом накрывал документы и запирался на ключ. В Анже секретер был пуст. Из ценного – только надпись – «Моей любимой звезде». Однако, присмотревшись повнимательнее, Ленуар кое-что заметил. Секретер издалека походил по размеру на тот самый четырёхугольник на ножках, который исчез из квартиры настройщика.

– Четыреста франков! – сказал Ленуар.

– Зачем тебе эта безделица? – искренне удивился Дюрок.

– Четыреста пятьдесят франков! – поднял ставку Криг.

– Четыреста восемьдесят франков! – продолжил Ленуар.

– Пятьсот франков, дамы и господа, – подхватил аукционист. – Продолжим?

– Пятьсот пятьдесят франков, – сказал Ленуар.

– Ты что, с ума сошёл? – Дюрок не понимал, что происходит. – Это же серийная рухлядь.

– Это… Пятьсот восемьдесят франков! – ответил Ленуар.

– Откуда у тебя деньги? – прошептал Дюрок. – Я тебе на этот каприз денег не кредитую!

– Шестьсот франков! – сказал Ленуар.

Криг продолжал бороться. Ставки росли как на дрожжах. Когда цифры достигли тысячи, Дюрок побледнел и положил руку на плечо Ленуара. Тот медленно начал приходить в себя.

– Тысяча франков – раз… Тысяча франков – два…

Ленуар открыл было рот, но Дюрок сильнее сжал его плечо.

– Тысяча франков – три! Лот номер двенадцать продан господину в тёмно-синем сюртуке, – сказал аукционист. – Поздравляю!

Участники аукциона зааплодировали, а Ленуар резко повернулся к дяде:

– Вероятно, ты лишил меня сейчас возможности раскрыть важное преступление.

– Я лишил тебя возможности сделать большую глупость.

– Этот секретер не так прост. Думаю, что именно его я не нашёл в квартире недавнего самоубийцы.

– Как ты можешь так уверенно рисковать тысячей франков? Моей тысячей франков! Чтобы в этом убедиться? Смотри, даже это пианино имеет большую сентиментальную ценность, чем твой бездушный секретер, – сказал Дюрок, показывая на следующий лот. – Его Изольда использовала для того, чтобы распеваться перед выступлениями. Но даже ему красная цена – девятьсот франков. Только за то, что оно стало частью легенды Изольды Понс, прекрасной певицы-самоубийцы!

Ленуар посмотрел на пианино. То самое, которое он видел в Анже. Маленькое пианино, похожее на большую музыкальную шкатулку. Ещё одна дань моде на безделушки.

Зачем Кригу секретер певицы? Может, она в нём хранила документы или записи, которые не предназначались для чтения вслух? Может, там был тайник? На аукционе продавали только пустую мебель, но что, если этот тайник просто никто до сих пор не обнаружил? Что, если этот секретер подарил ей Франц Шмид, который приходил настраивать пианино? Погружённый в собственные мысли, Ленуар подошёл к Кригу.

– А, господин полицейский! Не знал, что вы такой поклонник лирического пения! – прошептал он. – Если хотите уговорить меня уступить вам секретер, то нет. Ни за что. Этот секретер дорог мне как память об Изольде.

– На нём есть надпись.

– Да, эту надпись заказал ей я. Именно я подарил Изольде этот секретер, поэтому он останется моим.

– Тысяча сто франков! – прокричал аукционист. – Тысяча двести франков!

Цена за переносное пианино взлетела сразу до беспредела.

– Могу я хотя бы осмотреть этот секретер до того, как его упакуют? – спросил Ленуар.

– Осмотреть – осмотрите. Но заберу его я, – ответил Криг.

– Продано господину Дюроку! – крикнул аукционист. – Поздравляю! Следующий лот…

Но Ленуар уже не слушал. Он прошёл за ширму, где стояли проданные лоты, и коснулся секретера.

– Господин…

– Спокойно, я из префектуры полиции, и новый хозяин этого секретера разрешил мне его осмотреть, – остановил Ленуар работника аукциона. – Не волнуйтесь, никаких скандалов или арестов не будет.

Ленуар открыл секретер и провёл рукой по его стенкам. Секретер был сделан из чёрного дерева. Его выпуклая крышка раздвигалась полукругом, словно хлебница, и каждую дощечку украшала перламутровая вставка. Ленуар перевернул дорожный секретер и осмотрел дно и четыре ножки. Постучал – ничего. Наконец он вытащил из кармана метр и измерил его. Длина оказалась на пять сантиметров короче длины прямоугольника из квартиры Человека-аиста. Сбоку красовалась позолоченная надпись: «Моей любимой звезде». Значит, секретер здесь ни при чём. Очередная химера и пустое беспокойство.

– Следующий лот – диадема, которую Изольда Понс носила на премьере своего концерта в Анже.

Торги продолжались. Ленуар вернулся в зал. Участники боролись за каждую вещицу певицы-самоубийцы. Стервятники, а не поклонники. Лоб дяди покрыла испарина. Он, как лев, который бросается на антилопу, продолжал поднимать цены на драгоценности Изольды Понс, которые были подписаны её именем, и на ноты с её автографами. Криг купил себе кольца Изольды и одну диадему. Когда торги закончились, общая сумма от распродажи превзошла все ожидания – сто тридцать пять тысяч франков. Смерть певицы стоила дороже её жизни.

– Аккуратнее! Смотри, болван, ты же не просто ящик несёшь! – гудел Леон Дюрок, когда работники аукциона складывали приобретённые им вещи в автомобиль банкира.

– Неужели ты думаешь, что сможешь всё это кому-то продать? – заметил Ленуар, садясь за руль.

– Конечно. Я же не просто так выбросил на ветер несколько тысяч! Леон Дюрок ничего просто так не делает! Ты видел, сколько сегодня народу собралось? Если я закажу ещё пару некрологов в Le Temps и в Le Figaro, если помещу в них фотокарточки нашей певицы-самоубийцы в платье с диадемой, которую я сегодня купил, то смогу выручить на общей сделке на 30 % больше, чем вложил. Это не траты, это инвестиции. Едем в банк.

– Не домой?

– Нет, такие вещи нужно хранить в банке. Дома – жена, слуги, зачем смущать их умы? Да и если платье порвётся, то я останусь в проигрыше. Давай, поехали уже!

От аукциона Друо до банка Парижа и Нидерландов было рукой подать. Ленуар завёл автомобиль. Ветер подул ему в лицо.

За ними следом двинулся ещё кабриолет с закрытым верхом. Кто в такую жару так ездит? Ленуар доехал до перекрёстка и остановился перед регулировщиком движения с белой палочкой. Чёрный автомобиль остановился за ним. Ленуар обернулся, но из-за лучей солнца водителя было не видно. Они поехали дальше. Ленуар снизил скорость, собираясь пропустить вперёд чёрное авто, но водитель сзади тоже сбавил скорость.

– Дядя, за нами кто-то едет, не оборачивайся.

Дюрок покосился на Ленуара и фыркнул.

– Это, наверное, охрана аукциона. Они иногда сопровождают покупателей до дома, даже не спрашивая на то дополнительного разрешения. А меня они уже давно знают, я почётный клиент.

– Дорогой клиент, – сказал Ленуар. – Очень дорогой клиент.

Он проехал ещё пятьдесят метров и снова остановился на перекрёстке. Чёрный автомобиль на этот раз поравнялся с ними и встал справа.

Ленуар невольно опустил руку и нащупал у себя в кармане револьвер.

– Как продвигается твоё новое расследование? – спросил Дюрок.

– Я не хочу сейчас говорить о…

В этот момент верх в соседнем автомобиле откинулся, и Ленуар увидел, что там сидит три человека. Рука на револьвере невольно сжалась: на головах у всех троих были надеты женские чулки. Водитель повернулся в сторону Ленуара и Дюрока. В его руке тоже был зажат револьвер.

– Это ограбление, господа, – прошептал он. – Поднимите руки и медленно покиньте своё транспортное средство.

Теперь Дюрок тоже увидел грабителей и поднял руки.

– Вам нужен мой кошелёк? – спросил он, показывая на карман своего пиджака. – Не глупите. Я администратор банка…

– Выходите из автомобиля.

Люди вокруг стали шарахаться. Одна дама не выдержала и закричала. Регулировщик свистнул, но водитель чёрного автомобиля, не поворачивая головы, выстрелил в его сторону. Пуля не попала в регулировщика, но поднялся крик. Люди запаниковали. В этот момент Ленуар снова завёл мотор, и их автомобиль дёрнулся и покатил вперёд.

– Гони! – крикнул Дюрок.

– Ложись! – ответил Ленуар, разворачивая на перекрёстке автомобиль и распугивая лошадей старых экипажей.

Рядом просвистела пуля. Ленуар вынул револьвер и на ходу выстрелил в водителя автомобиля. Пам! Автомобиль резко поменял траекторию движения. Лобовое стекло разлетелось на куски.

– Попал? – спросил Дюрок, вытягивая голову.

– Ложись! – крикнул Ленуар, но в этот момент раздался ещё один выстрел, Дюрок охнул и схватился за плечо. По его ладони потекла кровь.

– Дядя! Ложись!

Ленуар снова обернулся и выстрелил. Кто-то громко закричал, но Ленуар не увидел, пассажир ли это кричал или один из прохожих. Он вылетел на площадь перед Оперой и повернул налево. Чёрный автомобиль нёсся за ними следом. Ленуар обернулся: там теперь сидел только один водитель. Ещё раз прицелившись, сыщик выстрелил и помчался вперёд, лавируя между фиакрами, лошадьми и автомобилями. Тут в его глазах потемнело.

Дюрока ранили! Дюрока, его дядю и самого близкого человека. Если он сейчас их не вывезет, то больше в жизни никого не останется. Вперёд! Ленуар ещё раз обернулся – чёрного автомобиля больше не было видно.

Рядом стонал дядя.

Куда теперь? В больницу! В военный госпиталь Валь-де-Грас. Только военные врачи смогут быстро вынуть пулю. Только бы вовремя успеть. Госпиталь Валь-де-Грас находился на левом берегу Сены…

Ленуар гнал как никогда раньше. Он словно превратился в электрическую молнию, автоматически прокладывающую себе путь по проездной части Парижа. Когда он остановился у госпиталя, он не помнил, за сколько и как сюда добрался. В голове шумело. Он выпрыгнул из машины и велел медицинским братьям помочь перенести тело дяди в госпиталь.

– Огнестрельное ранение из револьвера системы MAS военной мануфактуры Сент-Этьена. Доктор, помогите спасти этого человека, – говорил он через пять минут с военным хирургом.

– Это преступник или жертва? – Хирургу уже донесли, что раненого привёз агент парижской безопасности.

– Это мой дядя, Леон Дюрок. Жертва. В него стреляли, когда мы вышли из аукциона.

– Везите в мой операционный кабинет. Как ваш дядя переносит обезболивающее? У него есть аллергии или хронические заболевания?

– У него повышенное давление, аллергии нет, но, возможно, почки слабые.

– Употребляет алкоголь?

– Кофе…

В это время хирург надел новый фартук и шапочку, помыл руки и наконец сказал:

– Ждите и молитесь за своего дядю. Ранение свежее, опасное. Если не задеты лёгкие и важные артерии, он выживет. Если нет, то нет.

На этом Ленуара все оставили в коридоре одного. Он стоял, не шевелясь, пять минут, а потом, всю жизнь считая себя атеистом, опустился на колени и начал молиться Богу. Только бы дядя выжил!

Леон Дюрок заменил Ленуару отца. Отец умер от ранения на Франко-прусской войне, и мать бы сошла с ума от горя, если бы не Дюрок. Дядя взял племянника под своё крыло, дал образование банкира и очень надеялся, что Габриэль пойдёт по его стопам. Ленуар выбрал свой собственный путь.

Сейчас он чувствовал себя так, будто потолок спускался ему на плечи и придавливал к земле. Если Дюрок выживет, он сделает всё от него зависящее, чтобы дядя им гордился. И пусть для этого снова нужно будет сесть за счёты.

Операция длилась бесконечно долго.

Ленуар вспомнил, как улыбался ему Дюрок, когда он сдал свой первый экзамен, как гордился им, когда он сдал первый отчёт банковского инспектора.

«У тебя есть дар – ты умеешь анализировать, но самое главное, ты умеешь синтезировать информацию, такие выводы, на которые у большинства не хватает интеллектуальных способностей и смелости», – говорил дядя. Ленуар ещё раз осознал, что без Дюрока он из цветущего дерева превратится в сухой и больной ствол, потому что лишится своих корней. Эта мысль была невыносима. И сидеть здесь, ожидая результата операции, становилось невмочь. Ленуар с трудом поднялся и тяжёлыми шагами направился к их автомобилю.

Если в дядю стреляли, потому что хотели ограбить, то нельзя просто так оставлять всё купленное на аукционе без присмотра, иначе если дядя умрёт, его смерть будет бессмысленной.

На улице почти никого не было. Ленуар приоткрыл накидку – всё оставалось на своих местах: драгоценности, платья, туфли, ноты, пианино… Ленуар взял ноты и пролистал их. У Изольды Понс был очень крупный почерк, свойственный артистическим натурам, со множеством завитков. Таким писали влюблённые в искусство и в себя. В основном заметки носили чисто технический характер: певица отмечала диезы, добавляла по-итальянски или по-немецки allegro или andante, anschewekkend или bewegt. Только на одном из листов было помечено: «Nicht Ross, nicht Reisige sichern die steile Höh». Что это за слова? Часть стихотворения из Гёте или Шиллера? Ленуару казалось, что он их знал, но никак не мог вспомнить откуда.

Его взгляд остановился на пианино. Он нажал на клавишу, и слабый звук нарушил вечернюю тишину. Это действительно была нота «до». Неужели такие маленькие пианино тоже можно настраивать? Ленуар вытащил из кармана метр и измерил инструмент. Тот же! Тот же размер, что и у Шмида в квартире, да и ножки той же формы. Значит ли это, что Шмид настраивал пианино для Изольды незадолго до её поездки в Анже? Или у него было такое же? Нет, навряд ли. Ему ведь не нужно было распеваться. Связано ли их самоубийство через этот инструмент?

Ленуар аккуратно перевернул пианино. С виду – обыкновенная, мастерски выполненная миниатюра. Но что-то в форме инструмента было не так. Или Ленуар просто давно не играл и не видел современных клавишных инструментов? Сыщик вздохнул, хотел поставить пианино на место, но не выдержал, вытащил из кармана связку ключей и один из железных стержней использовал как отвёртку: быстро раскрутил четыре шурупа, на которых держалась крышка пианино.

От того, что он увидел внутри, у него пробежала по спине струйка холодного пота. Теперь становилось ясно, почему Изольда Понс везде брала с собой своё пианино… Габриэль Ленуар обернулся – никого. Он быстро прикрутил крышку обратно и вернул пианино на место.

– Можете переставить мой автомобиль во двор госпиталя? – спросил он у сторожа с рыжими усами. – Где у вас здесь телефоны? Мне нужно срочно телефонировать в полицейский участок.

Сторож помог открыть ворота во двор, но на просьбу о телефоне только развёл руками.

Когда Ленуар вернулся в здание госпиталя, его позвали в палату.

Операция закончилась. Ленуар вошёл в палату, и у него перехватило дыхание. Дюрок лежал перебинтованный на койке и не двигался. Доктор сказал:

– Теперь только ждать. Пулю я вытащил. Лёгкие не задеты, но есть риск заражения. Утром будет всё ясно. Держитесь, вашему дяде сейчас очень важна поддержка близких.

Ленуар опустился на стул рядом с кроватью. Лицо Дюрока не двигалось, и казалось, что дядя почти не дышал. Ленуар взял его за руку, пощупал пульс. Сердце продолжает стучать – значит, надежда ещё есть.

В палате лежали другие люди, но Ленуар больше никого не замечал. Пахло хлоркой и лекарствами. Где-то рядом стонали. А может, это ныло сердце сыщика? «Пулю вытащили, но есть риск заражения. Не бросай меня, дядя. Я всё ещё твой мальчик, Габриэль. Сколько бы мне ни было лет, я не готов тебя отпустить».

Ленуар подумал, какие обычно тёплые, горячие руки были у дяди и какие они сейчас холодные и чужие. Он накрыл Дюрока покрывалом и снова сел рядом и закрыл глаза. Его руки нащупывали пульс дяди. Ленуар словно погрузился в ритмичный транс. «Тук-тук-тук тук», – еле слышно стучало сердце его родного человека. «Тук-тук-тук-тук», – отвечало его собственное сердце в унисон. Их обоих окутывала тьма, но этот стук не давал ей проникнуть и поглотить их изнутри. Ленуар глубоко дышал и постепенно сливался с этим звуком.

Утром его разбудил медбрат.

– Состояние вашего дяди стабильно. Вы можете идти, мы за ним присмотрим.

– Нет. Я не могу его оставить одного, – ответил Ленуар. – Его хотели вчера убить. Здесь ему угрожает опасность. Прошу, не говорите ничего журналистам о состоянии господина Дюрока. Я прикажу перевезти его в другое место. Главное, чтобы всё осталось в тайне.

Ленуар отдал необходимые инструкции и спустился к автомобилю.

Он огляделся. Никого не было. Ворота госпиталя были закрыты так же, как и вчера вечером. Но пианино Изольды Понс исчезло. На его месте белела записка: «За трон». Почерк был грубый. Видно, что писал человек, не привыкший шутить.

Ленуар подошёл к сторожевой будке, но там сидел другой сторож.

– Вы давно приняли смену? – спросил Ленуар.

– Я ещё не сдал свою смену. У нас смена только через час. Я здесь со вчерашнего утра.

– А другого сторожа у вас нет? Рыжего?

– Никак нет, господин. Никогда у нас рыжих сторожей не водилось.

– Где телефон?!

– Давайте сейчас вас туда проведу. Отчего же не провести…

Париж, 28 июня 1912 года, пятница

– Я слышал о том, что произошло с вашим дядей, Ленуар. – Луи Лепин, префект парижской префектуры полиции, ходил по своему кабинету, удерживая руки за спиной. – Сочувствую. Нужно ли обеспечить ему дополнительную охрану? Я могу приставить к его палате жандармов.

– Нет, спасибо, я уже позаботился о безопасности дяди.

Лепин вскинул бровь.

– Его перевезли в самое охраняемое место в Париже, – продолжил Ленуар.

Лепин вскинул вторую бровь и закивал в ответ.

– Что ж… Надеюсь, что не в тюрьму! Я велел пока не писать о том, что Леон Дюрок выжил после перестрелки, но долго такую горячую информацию не утаишь: перестрелку увидела половина Парижа. Вы сами двоих убили, Ленуар.

На этот раз Ленуар ответил молчанием. Он ни о чём не жалел. Если это позволило им выйти живыми, если это позволило ему спасти Дюрока, значит, такова судьба. После убийства Николь, когда он думал о том, чтобы сохранить жизнь всем, но не смог сохранить жизнь своей любимой, совесть заключила с ним новый договор. И теперь этот договор включал пункт «сопутствующий ущерб».

– Удалось ли вам установить их личности? – спросил Ленуар.

– Один нам неизвестен. Но второй уже задерживался ранее. Только не за воровство, а за вооружённое нападение. Кажется, мы имеем дело с организованной бандой преступников, как весной имели дело с бандой Бонно. У них те же методы: те же автомобили и то же оружие.

– Вероятно, мы имеем дело с политическим заговором.

Лепин остановился и посмотрел на Ленуара.

– Ваш дядя, конечно, важный человек, но какое отношение…

– На аукционе вчера он приобрёл пианино. Миниатюрное пианино, оно больше похоже на игрушку или на музыкальную шкатулку. Оно продавалось как инструмент, который Изольда использовала для распевания. Только это не пианино. Изольде Понс не нужны были дополнительные инструменты, чтобы распеться, у неё абсолютный слух. Это было не пианино, а переносной телеграф.

– Телеграф?

– Да, именно за ним охотилась вчерашняя банда. Вчера вечером я его осмотрел и оставил в автомобиле. Сегодня телеграфа там уже не было. Такие игрушки по карману далеко не всем.

– Значит…

– Я подозреваю, что Изольда Понс не только выступала с концертами, но и работала на разведку Австро-Венгрии или Германской империи, передавая нужные ей сведения по телеграфу. Франц Шмид тоже австрийского происхождения. Я говорю о Человеке-аисте. Возможно, именно он поставлял подобные телеграфы. В его квартире мы нашли следы от предмета, размеры и форма которого полностью совпадали со вчерашним пианино. Именно по этому поводу я и попросил аудиенции с вами сегодня утром. На пианино была также надпись: «Не рыцарь и не конь хранят высокий трон…» Я сначала никак не мог вспомнить, откуда эта цитата. Но сегодня утром вспомнил. Это слова из гимна Германской империи:

Лепин молча подошёл к своему огромному письменному столу и взял трубку одного из двух телефонов.

– Соедините меня с отделом политического сыска. Спасибо! Господин Кюзо, направьте ко мне в кабинет вашего лучшего агента. Да, срочно. Симон Курсель, думаю, подойдёт. Жду.

У Ленуара всё внутри всколыхнулось.

– Господин Лепин, вы хотите полностью передать это дело политическим? Моего дядю вчера чуть не убили из-за этого телеграфа. Хотите вы или нет, но…

– Хочу, Ленуар. Вы будете работать с Курселем в связке.

– Но я работаю всегда один. У меня уже есть своя команда. Курсель…

– Он один из лучших по политическим расследованиям и знает немецкий.

– Я тоже знаю немецкий.

– Ленуар, это не обсуждается. Франции угрожает опасность со стороны иностранной разведки, и мне наплевать, что вы там думаете. Курсель – один из лучших наших специалистов по политическим делам, а вы – один из лучших по криминальным. Из вас получится прекрасный дуэт. Либо я вас отстраняю от дела. Пизон меня предупредил, что вам после смерти Николь тяжело сдерживать эмоции. Я понимаю. Но если вы не можете работать, тогда лучше сразу выходить на пенсию, Ленуар. Вы ещё молоды. Возьмите себя в руки.

Следующие полчаса ожидания в приёмной Лепина дались Ленуару нелегко. Он представлял себе, как встретится с Курселем, думал о Дюроке и об этом чёртовом телеграфе. Если бы ему не пришла в голову идея снять верхнюю крышку, то все бы так и продолжали думать, что пианино Изольды Понс имеет исключительно сентиментальное значение.

Когда в дверях появился блондин с жидкими волосами, Ленуар уже успокоился. После встречи с Лепином Симон Курсель вышел в приёмную и покосился на Ленуара:

– Если ты хочешь работать вместе, то не стоит здесь просиживать штаны. Я думал, вы в бригаде краж и убийств люди дела, а ты ждёшь моих распоряжений?

– Я жду своего коллегу, с которым мне необходимо согласовать план действий и с которым, по словам шефа, у меня получится «прекрасный дуэт». Очевидно, это не ты.

Курсель шмыгнул носом:

– А вы в своём отделе ещё и говорить умеете? Не только бросаться с огнестрельным оружием на любого человека, чья вина ещё не доказана, как ты это с блеском устроил вчера на площади перед Оперой? Сначала убиваем, показываем, какие мы сильные, а потом уже начинаем думать, да? Если бы эти двое остались живы, мы бы уже раскрыли дело. У нас умеют таких допрашивать и выбивать у них правду. Но нет, вмешался ты, надежда парижского сыска, чёрт бы тебя побрал! Тебя что, не учили стрелять так, чтобы свидетель оставался жив?

Ленуар встал и невольно сжал кулаки.

– А у тебя на глазах никогда не убивали твоих близких, грязная ты свинья? – прошептал он в ответ.

– Ты говоришь о шлюшке из Le Petit Parisien? Наслышан, наслышан о её гибели. Что, в рукопашную не смог пойти, когда твою мамзель схватили? Дать по морде преступнику кишка оказалось тонка? Дал бы ему – глядишь, они оба остались бы живы. Или теперь в бригаде краж и убийств учат только в пистолетики стрелять? Тебя в Анже отправили в отпуск, чтобы ты там что, в карты играл?

Кулак Ленуара врезал Курселю в челюсть. Тот оступился и упал.

– Скотина! В Анже я обучал наших товарищей боксу. Давай покажу тебе пару приёмчиков.

Тут дверь в кабинет открылась. Луи Лепин посмотрел на красную щёку и встающего с пола Курселя и сказал:

– Похоже, вы уже успели познакомиться. Прекрасно. Ещё раз такое увижу – обоих сошлю на каторгу. А теперь займитесь делом, – сказал Лепин и захлопнул за собой дверь.

– Так я и думал, – отплёвываясь, сказал Курсель. – Вы у себя там только болтать и кулаками махать можете.

– Не волнуйся, ваша слава политических паразитов на государственном обеспечении тоже вас опережает. Только и можете, что языком молоть, спекулируя на страхах правительства и честных граждан. Запугивать – в твоих правилах, да, Курсель? Только со мной этот номер не пройдёт. Вытри сопли, Лепин сказал работать вместе, так что давай составим план работы. А потом – каждый займётся своей частью. Тогда ты хоть не будешь путаться у меня под ногами. А то ведь я в любой момент могу и револьверчиком пошуметь, как ты сказал, идиот. И как ты уже знаешь, стреляю я метко, сразу насмерть.

Курсель уставился на Ленуара и хотел было что-то сказать, но шмыгнул носом и пошёл на улицу.

– Такие телеграфы, которые ты описал Лепину, я их знаю, – сказал он уже на набережной Сены. – Это доработанная версия английской модели Hughes. Они начали нам попадаться год назад. Вернее, я видел пока только один, его обнаружили на квартире у барона фон Крейцера. Уверен, что свою демонстрационную модель он приобрёл специально, чтобы показать французам достижения инженерной мысли в Германии. Тогда мы так и не вышли на заказчика, поэтому подумали, что телеграф действительно существовал в одном экземпляре. А когда вернулись, чтобы попросить барона передать телеграф на исследования, тот скоропостижно скончался. От удара. А его телеграф пропал.

– Тогда предлагаю тебе заняться поисками телеграфа. Для этого можно начать с анализа доставок от Франца Шмида. Наверняка он создавал подобные пианино не только для Изольды Понс.

– А ты будешь ждать от меня результатов расследования, Ленуар, чтобы доложить о них шефу?

– Я изучу, как Франц Шмид отдыхал.

– В картишки снова потянуло поиграть?

– Он знал не только Изольду Понс. Я займусь тем, что у меня лучше получается, чем бумагомарательство и простой анализ списка клиентов. Я узнаю, где знакомился Франц Шмид со своими клиентами. А именно – в каких музыкальных салонах, идиот. Завтра встретимся здесь около пяти и сверим наши часы.

Париж, 29 июня 1912 года, суббота

Музыкальные салоны в Париже бывали двух типов. Ленуару не нужно было читать газеты или спрашивать совет у более осведомлённых коллег, чтобы в этом разобраться. Либо хозяйка салона сама музицировала, либо она играла роль меценатки, вменяя себе в обязанность открывать новые таланты или поддерживать старые.

Обычно о публичных и частных салонах и приёмах писала газета Le Figaro. Здесь в разделе светской жизни хотели фигурировать все, кто считал себя настоящими парижанами. Самые знаменитые дамы раз в неделю приглашали к себе домой. Это был «их день». Впрочем, по заведённой австрийцами моде день мог вполне официально превратиться в приём, назначенный в четыре утра. А некоторые, наоборот, принимали после оперы, то есть после полуночи. В целом если подойти к вопросу досуга и репутации со всей серьёзностью, то в Париже можно было и вовсе не ложиться спать.

В последнее время стали популярны не приглашения на обед или ужин, а файф-о-клоки. Ленуар открыл свежий номер газеты и усмехнулся. Одни звали на чай в честь персидского посла, другие на полдник – в честь русского. Оставалось посочувствовать обоим: первый останется без закусок, а второй придёт на файф-о-клок, но ему не предложат даже чай.

Салон Бутоньер, салон герцогини Мекленбургской, салон мадам Лемер существовали уже давно, а у Франца Шмида было приглашение в салон… Как же он назывался? Ах да, Общество новой волны. Тот, что рекомендовал ему дядя. Сверившись с газетой, Ленуар окончательно убедился, что ему нужно именно туда: салон Общества новой волны в такой консервативной газете не упоминался ни на одной странице.

Через сорок минут Ленуар уже стоял и протягивал консьержу приглашение, добытое ему дядей. Файф-о-клоки отличались от официальных салонов тем, что дамы на них могли не надевать вечерние платья, а вполне свободно облачались в костюмы для прогулок. Именно из этих соображений Ленуар не счёл необходимым надеть смокинг. Курить в бильярдной в мужской компании он сегодня не собирался.

Когда Ленуар пришёл, со второго этажа уже доносился звон бокалов. Похоже, сегодня салон обойдётся без чая. Зал заливал белый свет знойного июня. Все женщины ослепляли белизной своих платьев, а мужчины контрастировали с ними чёрными отливами своих костюмов. Ленуар расправил плечи и вздохнул. Если бы на нём сегодня был не чёрный костюм, то он выглядел бы здесь нелепо. В бокалы наливали только белое вино, и даже рояль посреди гостиной белел невинностью и чистотой.

– Какой необыкновенный вечер! – заметила высокая дама с опалами, аккуратно заплетёнными в волосы. – Вы не находите?

– Хозяйка обладает оригинальным вкусом, – ответил Ленуар.

– Клеменции Соледад Ривьеры сегодня здесь нет. Говорят, что она всё организовала, оставив самые подробные инструкции Аннабель Норин.

– Аннабель Норин? Новой звезде и протеже Фабио Крига?

– Вы что, не знали об этом? – наморщила нос собеседница. – Она сегодня за хозяйку. Господин Криг тоже здесь. Говорят, что мадам Ривьера отправила всем слугам инструкции ещё из Аргентины, где её супруг владеет сотней скотобоен. Ничего удивительного, что она выбрала для сегодняшнего салона белый цвет. Наверное, от крови забитого скота у неё случаются мигрени.

– Она из Аргентины? – удивился Ленуар. – В Париже?

– Она испанка, но всё детство провела в Париже. А в Аргентину попала по большой любви. Или она просто любила кровавый стейк, – засмеялась собственной шутке незнакомка. – Меня зовут Милена Сансон. А вас?

– А меня, кажется, зовут в той стороне, мадам. Прошу меня извинить.

Ленуар поспешно пересёк гостиную, продолжая разглядывать публику. Здесь была даже графиня Греффюль. А значит, завтра об Обществе новой волны напишет не только Le Figaro, но и остальные газеты.

Все говорили полушёпотом, словно ожидая начала представления. Вокруг рояля стулья и кресла были расставлены таким образом, чтобы люди рассаживались по группам, образовывая островки. Между ними в больших вазах стояли букеты белых лилий. От этого запаха кружилась голова. Ленуар отметил про себя, что организовано всё было действительно с любовью к музыке, с помпой. Это высшее общество очень серьёзно всегда относилось к манерам, и здесь были соблюдены все хорошие манеры для организации музыкального салона. Приглашённых мало – не больше сотни человек. Все окна закрыты, чтобы шум улицы оставался за пределами дома. Зеркала в проёмах между окнами и дверьми закрыты белой вуалью, чтобы блики не ослепляли музыкантов. Белый цвет составлял прекрасный и вызывающий фон для музыки.

Аннабель Норин появилась в гостиной укутанной в несколько слоёв тончайшего шёлка. Её голос звенел высокими нотками то тут, то там, пока швейцар наконец не захлопнул двери за последним гостем, которого все ждали.

На фоне белого моря внутреннего убранства гостиной стоял человек в костюме горчичного цвета. Его брюки были подвёрнуты, выставляя на обозрение публики носки и волосы музыканта, а борода и пенсне в тонкой круглой оправе дополняли образ оригинала. Белую пыль, покрывавшую обувь, словно специально насыпали, чтобы музыкант казался частью этой белой гостиной.

– Эрик Сати! Эрик Сати! Вот так сюрприз! – пролетел по залу тихий шёпот. – Он шёл сюда пешком из Аркёя. Это целых одиннадцать километров.

– Простите моё опоздание! – сказал музыкант. – Если бы я знал, что меня ждёт такая почтенная публика, то не стал бы мешкать в дороге.

– Господин Cати, ну что вы! – прозвенела Аннабель Норин. – Сегодня вы открываете вечер. Дать вам воды? Садитесь, прошу. Рояль в вашем распоряжении.

Музыкант выпил два стакана воды, вытер платком лоб и сел за рояль. Все заняли свои места и замолчали. Пальцы музыканта коснулись клавиш, и Ленуар вместе с остальными гостями взлетели и повисли в этой белой гостиной, словно на облаке. Тяжёлые аккорды удерживали рояль на полу. Ноты подскакивали, плясали по клавишам, создавая атмосферу творческого, естественного хаоса, который Сати сначала упорядочивал, а потом снова распускал. Выпускник Schola cantorum, самый бедный из музыкантов и самый непримиримый и независимый. Повторы мотивов в его музыке были непредсказуемы, но позволяли слушателям отдышаться.

– Что вы думаете? – услышал Ленуар за спиной разговор членов общества.

– Говорят, эту музыку сейчас называют «мебельной». Она прекрасно создаёт атмосферу.

– Почему «мебельной»?

– В ней нет ни начала, ни развития, ни конца. Она бесконечна, как шум леса или звуки затянувшегося дождя, как шум прибоя.

Все слушали, и постепенно перед глазами Ленуара вырастали виды Парижа, его пригородов, жизнь бегущих на работу людей. Он вспомнил, как в детстве слушал, как играет мать. Она всегда была чутка к новой музыке. Ей бы понравился Сати. Новая французская волна без квашеной капусты вагнеризма. Изящество и чёткость формулировок каждой музыкальной строки.

Тут взгляд Ленуара остановился на Криге. Глаза импресарио, не двигаясь, смотрели на сыщика, словно он был прозрачным. Ленуар кивнул ему. Криг встал, прошёл мимо графини Малерб и Милены Сансон и остановился у выхода из гостиной, затем улыбнулся Ленуару и вышел.

– Вы здесь ради Аннабель Норин? – спросил его сыщик, выходя через минуту из белой гостиной.

– Я здесь ради искусства. Кроме того, я ищу таланты. После Сати будут играть самые смелые из молодых гостей. Те, кто не боится выступить после этого сумасброда, уже сами по себе достойны внимания.

– Как Аннабель Норин?

Криг подошёл к окну. Из гостиной продолжала литься музыка. Он закурил сигару.

– Зачем вам понадобился секретер Изольды? – спросил Ленуар.

– А зачем вашему дяде её миниатюрное пианино? – ответил вопросом на вопрос Криг. – Я подарил этот секретер Аннабель. Она была тронута.

– «Моей любимой звезде».

– Да, именно так. Нельзя же поклоняться погасшей звезде, только живой.

– Почему вы отпустили Изольду Понс одну в Анже? Вы её импресарио, разве вы не замечали изменений в её состоянии? Эти белые цветы в зале мне напомнили другой зал, в отеле «Лютеция». Вы помните, там когда-то тоже устраивали концерты?

Вдруг Криг затушил свою сигару и медленно продолжил говорить:

– Наше состояние – отражение наших эмоций. Наши эмоции – отражение нашего опыта. Наш опыт – отражение наших решений. Наши решения отражают любовь и отсутствие любви… Вы меня слышите, Ленуар?

Сыщик моргнул несколько раз. Он снова думал об Элизе. Эти цветы. Элиза очень любила цветы. Особенно белые… Образ её вновь появился и постепенно рассеялся. Через его прозрачную пелену на Ленуара снова смотрел Криг.

– Вы меня слышите, Ленуар?

Сыщик почему-то никак не мог вспомнить, о чём они говорили.

– Да, простите, мне нужно вернуться в гостиную.

И он на ватных ногах пошёл обратно. Когда Ленуар обернулся, Крига больше нигде не было. Что за наваждение?

У входа в гостиную его ждала Аннабель Норин.

– Господин сыщик? Что вы здесь делаете? Кого-то снова убили? – спросила она.

– Мадемуазель, скажите, вы были знакомы с Францем Шмидом, настройщиком пианино?

– Конечно, его знали многие певцы и музыканты. У Франца был удивительный слух, он по памяти мог сыграть любое произведение. Он настраивал мой рояль. И даже этот рояль мадам Ривьеры тоже настраивал он. Какое несчастье, что теперь его больше с нами нет!

– Давно вы с ним знакомы?

– Уже год. Его мне порекомендовали, а теперь его рекомендую я. То есть рекомендовала. Раньше.

– Он никогда вам не предлагал приобрести у него миниатюрное пианино?

– Нет, я такие игрушки не люблю. Лучше уж сразу все настоящие. Это Понс увлекалась всякими ненужными в обычной жизни аксессуарами.

Аннабель Норин сказала это так, будто действительно знала, что такое вести обычную жизнь.

– А вы видели у кого-нибудь ещё подобное пианино?

– Нет. Такие пианино обычно никому не нужны. Но, по-моему, Франц рассказывал, что у него покупали мини-пианино музыканты из Эльзаса.

– Вы, случайно, не помните, как их звали?

– А какое это вообще имеет дело к его самоубийству? Не покончил же он с жизнью из-за пианино и музыки? Как же их звали… Погодите… Кажется, господа Вафельсфельд.

– Как вы сказали? – переспросил Ленуар.

– Не помню. Оставьте, это просто мои предположения. Право, я не помню.

Симон Курсель был убеждён, что в преступлении перед государством, как в смертных грехах, можно обвинить любого человека. Но самое главное – ещё больше людей желают государству зла, потому что видят в нём машину, думающую только о себе. Люди забывают, что государство, как короли и сеньоры в Средние века, в первую очередь охраняло, обеспечивало безопасность своих жителей. Если бы люди могли жить сами по себе, без законов и этических правил, без уважения к старшим, без любви к своему родному дому, то давно бы уже так жили. Однако как только человек отпочковывается от всех, его тут же уносит ветер, и сил на то, чтобы раскрыться хоть листиком, хоть лепестком, у него больше нет. Он думает о своём выживании, падает и гниёт.

«Все рассуждают о свободе, – думал Курсель. – Но свобода без ответственности, когда ты раб своих слабостей и желаний, – это не та свобода, за которую стоит бороться».

Курсель выбрал свой путь ещё в десять лет. Тогда его старшая сестра во время Парижской коммуны попала в руки бошей. Они надругались над ней, сломали ей жизнь. Родители были безутешны, сестру отправили в монастырь на юг Франции, а Симон поклялся, что когда вырастет, никогда не оставит в беде своих близких и свою страну.

Военной карьеры сделать не получилось. Врачи сказали – слабое сердце. Тогда Симон Курсель решил попробовать себя в префектуре полиции. Когда не дают ловить преступников за пределами Франции, их можно попробовать поймать в самой Франции.

Здесь и расцвёл талант Симона Курселя. Его способности к методическому анализу и иностранным языкам, его отвага в работе по вскрытию анархических опухолей Парижа – всё это оценило высшее начальство, и Симон Курсель искренне считал, что нашёл свое призвание.

В префектуре полиции отдел политических преступлений считался самым важным. И Курсель прекрасно понимал, что государство не может себе позволить роскошь закрывать глаза на тёмные силы, которые хотят разрушить его, словно паразиты, изнутри.

Агентов бригады краж и убийств Курсель считал под стать ворам и убийцам. Недаром её основателем был Видок, бывший каторжник. От них можно было ожидать чего угодно, а неопределённость Курсель не любил. Он не понимал, за что Габриэля Ленуара так высоко ценит Луи Лепин. Этому игроку и фанфарону действительно удалось раскрыть несколько преступлений, но всё это произошло случайно. Такие, как Ленуар, племянники и наследники состоятельных банкиров и аристократических семей, не привыкли к систематической работе. Не то что Симон Курсель. Ему всё в жизни давалось не за «спасибо». Он внимательно изучал работу отдела сигнализации, читал самые передовые исследования о новых взрывчатых веществах и каждую неделю не брезговал ходить на сборы рабочих профсоюзов и читать их листовки. Курсель знал, откуда может разгореться новое пламя антигосударственного заговора. Но он почти ничего не знал о новом типе телеграфов, который Франц Шмид начал распространять среди своих клиентов. И теперь он с запалом скаута католической школы склонился над бесконечными списками регистрационных книг почты в поисках ключика к этой тайне.

Кому отправлял свои пианино-телеграфы Франц Шмид? Курсель уже пометил себе описание лота на аукционе Друо. Пианино весило ровно тринадцать килограммов. Чёртову дюжину. Теперь он поставил перед собой задачу найти по почерку и подписи Шмида все отметки в ближайшем к его дому почтовом отделении о доставке бандеролей. Конечно, здесь требовался систематический подход.

Сначала Курсель сам несколько раз повторил подпись Шмида. Рука настройщика выводила букву «d» так, что она напоминала острую иглу или крест – подпись упрямого, но мечтательного человека. А буква «s» свидетельствовала, что Шмид любил простоту в общении с людьми. Научившись сам выводить подпись настройщика, Курсель разложил книги с квитанциями о принятых бандеролях по месяцам и начал аккуратно их просматривать. Да, на это уйдёт несколько часов. Да, это рутинная работа, но благодаря ей он был уверен, что рыбка попадёт в расставленные сети. Все парижане пользуются почтой. Рано или поздно отметка об отправлении бандероли весом тринадцать килограммов и с подписью Шмида должна попасться на глаза.

Прошёл всего лишь час. Курсель потянулся, сделал несколько упражнений для спины и продолжил свой сизифов труд – взял новую регистрационную книгу.

Ещё через час он вывел в своей записной книжке имя и адрес Изольды Понс. А ещё через три часа Симон Курсель записал ещё одно имя с пометкой – «10 мая 1912 г., замок От-Кёнигсбург. 13 кг. Доставка со срочным курьером».

За последние три месяца Шмид отправил только два пианино-телеграфа. И скоро, очень скоро Курсель выяснит, что это были за игрушки.

Этим вечером в сторону Страсбурга с Восточного вокзала отправлялось два поезда. Первый в восемнадцать часов, а второй уже ночью. Симон Курсель назначил встречу с Габриэлем Ленуаром в самом центре главного зала. Он внутренне улыбался. Коллега удивится, когда узнает, зачем он приготовил свой чемодан и насколько благодаря его стараниям сегодня продвинулось расследование.

Ленуар пришёл вовремя. В руках у него тоже была лёгкая дорожная сумка из английской кожи.

– Ты куда-то собрался? Завтра воскресенье. Хочешь прогуляться и посмотреть автомобильные гонки? Мне рассказывали, что ты любишь скорость, – сказал Курсель.

– Я держу курс на замок От-Кёнигсбург, к Августе фон Варенсфельд.

У Курселя задёргался левый глаз. Откуда Ленуару известно её имя? Эти сведения Симон Курсель ещё никому не передавал. Именно ей Шмид отправил второе пианино!

– Ты нашёл на почте то же имя и адрес? – усмехнулся Ленуар. – Что ж, тогда мы отправимся туда, имея на руках доказательства, что госпожа фон Варенсфельд тоже получила свой телеграф.

– Он отправил ей телеграф десятого мая. Но как ты об этом узнал?

– Уж точно не из записей почтовых регистров, – снимая перчатки, ответил Ленуар.

Симон Курсель покрылся красными пятнами.

– Симон, расслабься. Я тоже не люблю работать в команде с незнакомыми людьми, но давай оставим наши ссоры, выбора всё равно нет. Главное, что мы пришли к одному и тому же заключению. Едем ночным поездом. Так мы сможем обсудить заранее план наших действий. Но сначала – в буфет. Здесь готовят прекрасную стерлядь. В вагоне-ресторане будет только несвежее мясо.

Буфет Восточного вокзала не отличался роскошью ресторана Лионского вокзала, но сегодня агенты её не искали. Они выбрали скромный столик в углу у окна и заказали шампанское. Как водится на вокзалах – заплатили за всё наперёд.

– Ты успел получить германскую визу? – спросил Ленуар. – Без неё нас в Эльзас не пустят.

– Успел. В министерстве иностранных дел всегда идут нам навстречу. Мы ведь работаем с ними в общей связке, у нас общие интересы.

– Документы на твоё имя?

– Не стоит меня недооценивать, Ленуар. С каких это пор агенты парижской префектуры полиции путешествуют под своим настоящим именем? Или ты хочешь, чтобы нас сразу повесили? – Курсель попробовал шампанское и скривился. – А ты что-нибудь успел узнать об этой Августе фон Варенсфельд?

– Этой почтенной даме около пятидесяти. Не удивлюсь, что за её именем стоит кто-то другой. В её возрасте обычно телеграфами уже не интересуются. Она бывшая певица, но давно не выступает на открытых сценах.

– Боится?

– Смущается. Когда-то в цвете лет она тоже была звездой, а теперь всё сложнее и сложнее удерживать пьедестал.

– Так как ты хочешь представиться? – спросил Курсель.

– Уж точно не как агент Лепина. Я взял с собой в сумке сменное бельё подёнщика.

У Курселя свело скулы.

– Вижу, что ты тоже. Отлично, из нас выйдет «прекрасный дуэт», – ухмыльнулся Ленуар. – Ты в карты играешь?

– Я и без карт знаю рабочий менталитет и смогу сойти за своего. А вот ты с этой формой усов сойдёшь разве что за французского иммигранта.

– Для французского иммигранта я слишком хорошо говорю по-немецки, Курсель. – Ленуар провёл пальцами по усам и задумался.

– Надеюсь, ты взял с собой оружие.

– Чтобы нас арестовали прямо на границе? Ты что, никогда не переходил границу между Францией и немецким Эльзасом? Боши там караулят всех с собаками, а псов не обманешь – они чуют французскую кровь издалека. Нет, свой револьвер я оставил дома.

Курсель закусил губу.

Официант принёс стерлядь с запечёнными грибами и с салатом из свежих овощей. Часы показывали, что до шести осталось десять минут.

– Прости, Ленуар, но я взял с собой оружие. Однако ты прав. Лучше спрятать револьвер где-то здесь, в укромном месте. А потом забрать его на обратном пути. Одну минуточку.

При этом Курсель взял свой чемодан и поднялся.

– Ты не хочешь оставить чемодан со мной? Я ведь не пёс, принюхиваться к твоим носкам не буду.

– Но нюх у тебя отменный, и потом, мы ещё слишком мало знакомы, Ленуар, чтобы я начал тебе доверять свои носки.

На этом Курсель развернулся и, оглядываясь по сторонам, пошёл к выходу.

Ленуар выпил бокал шампанского. Через минуту, когда стало очевидно, что коллега из политического отдела не торопится возвращаться, он надкусил свой хлеб, а потом принялся и за стерлядь. Её кусочки таяли у него во рту. Сыщик ещё раз поздравил себя с тем, что выбрал ужин в буфете. Тем временем часы прозвенели ровно шесть. Курсель не возвращался.

Ленуар ещё раз провёл пальцами по усам и склонился к сумке, рядом с которой только что стоял чемодан его коллеги. Боковой карман сумки странно оттопыривался. Ленуар открыл его, и рука сама сжалась в кулак.

– Идиот! – прошипел Ленуар.

Из кармана на него смотрело дуло револьвера Курселя. Ленуар скривился. Нет, из их коллаборации точно ничего не получится. Симон Курсель уехал в сторону Страсбурга на шестичасовом поезде, чтобы прибыть на место раньше Ленуара. Вот же болван! Лишил себя такого восхитительного ужина!

Ленуар отрезал себе ещё один кусочек рыбы и с удовольствием положил его в рот. М-м!

Париж, 30 июня 1912 года, воскресенье

Музыкальное терапевтическое Общество новой волны собиралось в особняке производителя кружев Поля Меззара. Мадлен узнала об этом, когда пришла по рекламному объявлению на улицу Жана де Лафонтена, дом шестьдесят. Здание ослепляло белизной камня. Сразу было видно, что его построили недавно. В Анже в этом стиле тоже строили дома, но у Мадлен они ассоциировались с сумасбродством богачей. «Модерн», – говорили они.

Особняк Меззара действительно выглядел очень современно. Казалось, в нём не было ни одного прямого угла: ни в форме окон, ни в форме дверей или фронтонов. Балконные решётки из бронзы напоминали переплетённые стебли экзотических растений, а стеклянный потолок над парадной лестницей – озеро, из которого выглядывали лампы-кувшинки.

В гостиной очертания мебели тоже размывались, расходились полукружиями в разные стороны, обнимая всех гостей и приглашая их в мир природы.

Мадлен надела сегодня платье, которое ей одолжила Беатрис, и чувствовала с непривычки неловкость. Гости носили коктейльные светлые платья и льняные костюмы. Когда одна из приглашённых заметила, что архитектура Гектора Гимара в этом особняке находила своё яркое воплощение, Мадлен совсем растерялась, но решила не подавать виду и ответила, что он, наверное, «любит зефиры гимов». Её собеседница захлопала глазами, и Мадлен быстро ретировалась в противоположную часть гостиной.

Вскоре двери в гостиную закрыли. Из-за спин собравшихся появилась Аннабель Норин. Мадлен её сразу узнала. Лёгкая походка, высокий голос.

– Сегодня день, когда вы начинаете новую жизнь! – сказала она и добавила слугам: – Прошу, уберите отсюда стулья и кресла. Почему они всё ещё здесь?

Слуги засуетились, внимая каждому слову хозяйки вечера.

– Откройте окна! – приказала она. – Позовите Шарля!

В комнату ворвался ветер, и Мадлен подумала, что, наверное, ошиблась, что пришла сюда. В гостиную вошёл старичок с длинными волосами. На нём был фрак, и он больше походил на мажордома, чем на музыканта.

Аннабель Норин жестом пригласила его сесть за рояль и обратилась к присутствующим:

– Сегодня вас двадцать человек. Двадцать человек, которые не побоялись сделать первый шаг и узнать, что такое любовь. – Здесь хозяйка вечера выдержала паузу. Говорить у неё получалось определённо лучше, чем петь. – Любовь есть в каждом из нас. Она есть в моём сердце, и в вашем, и в вашем… Но мы разучились её распознавать. Мы разучились доверять своему телу и своим чувствам.

Певица приложила руку к груди и продолжила:

– Меня зовут Аннабель Норин. Я даю концерты и с самого детства занимаюсь музыкой. Сегодня я часто выступаю перед разной публикой. Я думала, что моя жизнь – это служение музыке, но в этом году я поняла, что единственное, чему мы можем служить, единственное, о ком мы действительно можем позаботиться, это мы сами.

Это случилось на пляже в Бретани. Я приехала туда выступать в казино, а вечером вышла к морю и стала слушать волну. Я не знаю, что со мной случилось, но меня нашли на берегу только утром. Я не болела. Не умирала. Я просто заснула волшебным сном. Мне приснилось солнце, которое согрело мою душу. Его лучи наполнили меня силой и любовью. Мне приснился пояс, который развязался и освободил меня от всех условностей, тогда я почувствовала, что в ту ночь я стала частичкой природы, и Бог благословил меня, чтобы я помогала людям зажигать их сердца. Всю ночь я на берегу Атлантического океана спала и слушала волны. Несколько часов. Этот звук ритма Земли успокаивал меня и позволял груди дышать новым воздухом. Воздухом свободы.

В эту минуту зазвучала музыка. Мадлен не слышала мелодии, только характерный шум. Все приглашённые повернулись к роялю. Музыкант действительно перебирал пальцами по клавишам.

– Сегодня я хозяйка своих чувств, – продолжила Аннабель Норин. – Я хозяйка своих мыслей и сама управляю своим воображением. Раз вы пришли ко мне, значит, вы тоже готовы открыть в себе новую силу. Силу природы, любви и бесконечную силу волны.

Мадлен слушала голос Аннабель Норин и слышала только обрывки её фраз: «сила», «любовь», «волна». Голос певицы словно укачивал. Мадлен всё ещё ёжилась – то ли от сквозняка, то ли от количества окружавших её незнакомцев. Однако девушка заметила, что все они, так же как и она, внимали каждому слову мадемуазель Норин.

– Как вас зовут? – вдруг обратилась к ней хозяйка.

– Мадлен, – пролепетала она.

– Мадлен, подойдите ко мне. Зачем вы сюда сегодня пришли?

– Я… – растерялась Мадлен. – Я увидела рекламный буклет.

– Вы пришли открыть в себе чакры любви.

Мадлен покраснела и одёрнула руками платье.

– Это нормально, мадемуазель. Вы пришли узнать, как можно сегодня любить так, чтобы быть любимой. Вы все пришли сегодня за этим. Признайтесь себе. Зачем лукавить перед собой? Быть любимым – это естественная потребность человека. Мадлен, я вас люблю, – сказала Аннабель Норин и положила ей руки на плечи. Они были тёплыми, но Мадлен вздрогнула. – Я вас люблю. Вы чувствуете мою энергию? Чувствуете?

– Да, – чуть слышно ответила Мадлен.

– Это первый шаг. Вы сделали первый шаг. Давайте поаплодируем Мадлен. Она уже начинает любить себя. Садитесь в центр, на ковёр, вот сюда. В центр всей вселенной, Мадлен. Закройте глаза, Мадлен. Почувствуйте, как по вашему телу течёт новая энергия.

Мадлен боялась дышать, ощущая себя актрисой, которой дали главную роль. Она опустилась на ковёр и широко раскрытыми глазами смотрела на окружающих. Её сердце забилось быстрее, а ладони вспотели.

Аннабель Норин подошла к следующей участнице сеанса и, спросив её имя, также вывела её в центр и посадила рядом с Мадлен.

Вскоре все присутствующие сидели на ковре.

Аннабель Норин продолжала журчать своим звонким голосом, затем подошла к Шарлю и пожала ему плечо. Он заиграл на рояле что-то воздушное.

– Сегодня я хочу подарить вам ту ночь, которую я провела на берегу океана. Шарль играет нам «Море» Клода Дебюсси. Дамы, распустите волосы! Да-да, снимем с себя первые оковы.

При этом Аннабель Норин сама вытащила заколки из своих волос и сняла шляпку. Волосы тяжёлым водопадом упали ей на плечи. Мадлен с удивлением наблюдала, как остальные женщины одна за другой стали снимать свои шляпки.

– Мадлен, ваша очередь! – прошептала ей на ухо хозяйка.

Тогда Мадлен тоже вытащила заколку и распустила волосы. От страха она зажмурилась. Может, это столичные штучки? В Анже она никогда бы не показалась при чужих людях простоволосой. Ей было страшно. Вспомнились корзинщики и их злые ухмылки.

– Если вы сами себя освободите, вы станете сильнее. Вы станете морем. Вы станете волной, и вас уже никто не сможет обидеть или причинить вам боль. Разве может кто-то остановить естественный ход вещей? Разве может кто-то остановить волну?

Музыка становилась всё громче. Аннабель Норин попросила всех мужчин тоже снять свои шляпы и расстегнуть сюртуки.

– Вы чувствуете, как становитесь сильнее? Закройте глаза. Послушайте, как звучит «Море», эта музыка новой волны. Вы часть этой музыки.

Мадлен слышала только шум. Ни одна нота не доходила до её сознания. Однако, закрыв глаза, она почувствовала, что страх и смущение проходят.

– Возьмитесь за руки! Да, вот так!

Аннабель взяла Мадлен и её соседку за руки и стала раскачиваться в такт музыке. От её тёплой ладони Мадлен успокаивалась. Все начали раскачиваться, и пусть она не могла оценить «Море» Дебюсси, Мадлен качалась в такт вместе со всеми, наслаждаясь этим странным единением и свободой.

Верхний Кёнигсбург, 30 июня 1912 года, воскресенье

На фотокарточках и открытках дорисовывали замок От-Кёнигсбург, словно вид на него открывался из каждого отеля. Громада замка действительно возвышалась над всем регионом. Его гордое название значило «Высокий королевский город». Замок орлиным взглядом следил за своими владениями и готовился в любой момент кинуться на непрошеного гостя, чтобы унести его в гнездо и бросить на корм невидимой семье орлят, которые подрастали, чтобы продолжать кровавое дело отцов.

Ленуар подъехал на извозчике к подножию горы, затем переоделся и пешком поднялся к отелю Hohkönigsburg. После реконструкции древнего замка и его открытия в 1908 году отель обновился и приосанился. Ему было легко продавать удобные комнаты уставшим путешественникам. Когда они сюда доходили или доезжали, любая комната казалась удобной, а единственный ресторан с открытой террасой и видом на окрестности сразу считался самым лучшим.

Ленуар вышел на террасу. Она напоминала привокзальное кафе с той разницей, что французских гарсонов и их чувство юмора заменили серьёзные немцы, которые даже «Добро пожаловать!» говорили так, будто обращались к дорогой мебели.

– Вон отсюда! У нас работы нет! – поспешил выпроводить Ленуара с террасы управляющий. – Идите вниз, здесь собираются приличные люди.

При этом управляющий неприлично выругался. Немногочисленные гости невольно обернулись на крик.

– Вы смущаете наших гостей, идите прочь! – добавил управляющий сыщику, и одна дама закатила глаза и поспешно остановила свой взгляд на прекрасном пейзаже в долине.

Ленуар успел заметить, что обувь у большинства гостей уже успела запылиться. Значит, они уже совершили паломничество в новую обитель Германской империи. Ленуар остановился у входа на кухню. За готовку здесь явно отвечал француз: его акцент был слышен даже неискушённым ухом. Повар вышел расплатиться с охотниками за доставку зайцев и фазанов. В этот момент Ленуар обратился к нему по-французски:

– Вам помощники не нужны?

Повар сверкнул глазами и отошёл с Ленуаром в сторону.

– Здесь лучше не задерживаться, – сказал он.

– Но вы же…

– Я в отеле уже лет пятнадцать, а новых французов здесь не любят. Долго никто из наших не протягивает. Кого-то на охоте случайно подстрелят, кто-то под обрыв упадёт. Лучше иди мимо.

– Я говорю по-немецки, – перешёл на местный язык Ленуар.

– Говоришь ты чисто, но ты здесь такой не один. Сегодня утром тоже пришёл француз. С нашим управляющим говорил по-немецки, но я услышал его акцент. Ушёл в замок подёнщиком устраиваться, но на обед так и не спустился. Французов здесь не любят, лучше попытай счастья в другом месте. Кайзер даже подёнщиками велел брать только немцев. Он же видит в этом замке восточный оплот всей своей империи. Знаковое это место, а значит, опасное для нашего брата.

Ленуар понимающе кивнул.

– А много немцев сейчас в замке? Для них работа есть?

– Около пяти. В основном каменщики, плотники. Замок Бодо Эбхардт реставрирует, реставрирует, да не отреставрирует. Лучше туда не ходить. Там всё для немцев. Вильгельм Второй сюда месяц назад последний раз приезжал – там постоянно что-то новое строят.

– А когда приезжал? – продолжал Ленуар говорить по-немецки.

– Тринадцатого мая. Опять все нарядились, как артисты театра. – Повар сплюнул. – Концерты давали. С тех пор концерты дают раз в две недели. Немцы такое любят. Скукотища. Ладно, бывай. Меня на кухне ждут, скоро ужин готовить.

– А кто выступал тогда на сцене?

– А тебе зачем? Любопытство? Здесь любопытных не любят. Говорят, пассия самого Вильгельма Второго. Августа. Он – Август, и она тоже – Августа, сечёшь? – подмигнул повар Ленуару. – И всё у них густо. Только ты с вопросами не приставай. Сказал же, лучше ноги уноси. Целее будешь.

Ленуар снова кивнул и проводил повара взглядом.

Немцы явно природу ценили больше, чем людей и приятную компанию. В двух шагах от отеля путников быстро окружал лес. Ленуар всё больше ощущал себя немцем.

Отсюда открывался вид на крыши домов в деревне у подножия горы. На одной из них аисты свили гнездо. Ленуар вздохнул по своей несбывшейся семье. Он посмотрел вслед улетающему на охоту аисту и снова повернулся к замку. Ему предстояло подняться на самый верх, почти восемьсот метров над деревней.

Ленуар зашагал вперёд по лесной тропе. Двигался он тихо, налегке. Сумку с вещами заранее оставил в чаще. С собой не взял даже документов. Подъём не занял много времени. Вот уже показались отвесные стены замка. Вблизи стало очевидно, что замок не серый и не бурый, а тёмно-розовый. Он словно поднимался из скалы и продолжал её.

Верхний Кёнигсбург издревле контролировал торговые пути из Эльзаса в Лотарингию. В XII веке он принадлежал Фридриху I Гогенштауфену, известному как Фридрих Барбаросса. На рубеже XV и XVI веков замок перешёл к Габсбургам и стал играть роль западного форпоста Священной Римской империи. На юге здесь соорудили крепость, пригодную как для проживания, так и для защиты близлежащих земель. И только с 1648 г., когда её захватили французы, замок пришёл в упадок.

К концу XIX века, когда городской совет города Селеста приобрёл крепость, от неё оставались только руины. Однако с возвращением немцев в Эльзас городские власти нашли решение: они подарили Верхний Кёнигсбург императору Вильгельму II, а он нашёл средства для восстановления замка. Французские археологи уступили место немецким, и замок быстро вырос заново.

Ленуар посмотрел на его высокие стены, устремляющиеся ввысь, и почувствовал, как громада давила своей массой на человека. Для Вильгельма II главной целью реставрации было не восстановить замок, а воссоздать величие Германии. И это у него прекрасно получилось. Теперь Верхний Кёнигсбург стал открыточным замком, заверявшим немецких туристов в древности рода Гогенцоллернов и в тёмно-розовом, словно пропитанном кровью, превосходстве Германии над Францией.

Закатное солнце освещало огромные обтёсанные камни. Рабочий день подходил к концу. Ленуар с трудом по отвесным склонам обходил замок вокруг. Ворота уже были закрыты. Здесь его никто не ждал. Попасть внутрь можно было только через главный вход: все остальные стены казались неприступными. Ленуар забрался на дерево, чтобы посмотреть сверху, но так ничего, кроме башен, и не увидел. Смог ли Курсель сегодня попасть внутрь и устроиться на подработку? Сможет ли завтра утром сам Ленуар попасть в замок?

Тут в замке раздался выстрел, и в серое небо взлетела стая голубей. Ленуар посмотрел вверх. Для чего их здесь разводят? Неужели для торжественных ужинов со средневековым меню? Или это почтовые голуби?

Ленуар приставил к глазам бинокль. Голуби летели на запад, и к лапке каждой птицы была пристёгнута чёрная коробочка размером со спичечный коробок. Если это почтовые голуби, то для записки не нужно столько места… Или они использовались, чтобы засеять окрестные поля новыми семенами? Ленуар читал о таком способе разбрасывать семена нужной культуры. Он снова приставил бинокль к глазам и посмотрел.

На фоне белых голубей тёмные очертания коробочек напомнили Ленуару о недавнем салоне Общества новой волны. Птицы походили на белоснежные платья женщин, а коробочки на чёрные фраки мужчин.

В этот момент у Ленуара закружилась голова. Он вдруг понял, что продолжает сидеть на ветке дерева, которое растёт на горе высотой 757 метров над уровнем моря. Сыщик быстро опустил бинокль в карман и обхватил ветку обеими руками.

Пора было спускаться. Уже, наверное, около восьми вечера.

Верхний Кёнигсбург, 1 июля 1912 года, понедельник

Ночь Ленуар провёл в лесу. Холод и крики ночных зверей не давали спать, но огонь бы привлёк лишнее внимание. Сыщик решил не спешить и устроить себе лежанку из сухих веток.

В эти минуты он вспомнил, как мальчиком с Элизой они строили деревянную хижину в Булонском лесу. Всю жизнь Ленуар ощущал себя чужим среди своих и своим среди чужих. Теперь в этом лесу он чувствовал, как его сердце тяжелеет. Когда-то они с Элизой мечтали о том, как окажутся вместе в таком диком лесу. В тех детских мечтах, как в сказках, всегда был выход из леса. Мальчик-с-пальчик бросает белые камушки, чтобы найти дорогу домой. Портняжка пугает великана своей невиданной силой, расплющивая в руках сыр. Красную Шапочку спасает охотник.

В жизни всё было совсем не так. Темнота казалась бездонной, а если издалека и слышались голоса охотников, то это были звуки хищных зверей, которые охотились на заплутавших людей.

Ленуар с сожалением вспомнил про револьвер Курселя, который пришлось оставить в привокзальном полицейском участке, чтобы избежать ареста на границе. Сейчас с оружием было бы спокойнее.

Мысли сыщика постепенно сфокусировались на расследовании. Повар сказал, что Вильгельм II посещал замок тринадцатого мая. Курсель узнал из почтовых регистров, что пианино-телеграф Франц Шмид выслал в замок десятого мая. Что, если эта посылка на самом деле предназначалась не Августе, а самому германскому императору? За три дня её успели бы доставить курьером. Или посылку доставили Августе фон Варенсфельд, потому что она должна была передать Вильгельму II важное сообщение, которое не предназначалось для чужих ушей. Это необходимо было проверить.

Ленуар надеялся, что он сможет встретиться с этой загадочной Августой. Может, она для него даже споёт…

Утром, ровно в восемь, Ленуара разбудил звук выстрела. Он вскочил и прислушался. Снова звуки крыльев летящих на запад голубей. Ленуар проверил: на голубях снова были какие-то чёрные аксессуары. Значит, всё-таки почтовые.

Ленуар привёл себя в порядок, взял с собой бинокль и через тридцать минут подошёл к открытым воротам Верхнего Кёнигсбурга.

– Стоять! Куда? – остановил его сторож. На Ленуаре висела старая шинель и рваная рубаха.

– Я к герру Эбхардту. Каменщиков искали? – ответил Ленуар по-немецки.

– К Бодо Эбхардту? Так просто не пущу. Каменщиков уже всех нашли.

– Я слышал, что ищут сменщиков. У герра Эбхардта по приказу императора прожекты новые. Будут ставить пристройку. А я на все руки. Можете меня испытать, – сказал Ленуар. Он засучил рукава и показал свои натренированные мышцы.

Однако сторож только плюнул и крикнул:

– Солдаты! Здесь новый шпион к Эбхардту пожаловал!

Ленуар не двинулся с места. На крик сбежались три солдата. Они окружили сыщика.

– Вы на руки его посмотрите. Брешет, что каменщик-строитель, костяшки не избиты, ногти гладкие. Ведите его к нашим на допрос.

– Каменщики разные бывают, господин сторож. Бывают неопытные, которые всё пальцами да руками. А бывают такие, что и в перчатках работают. – При этом Ленуар вытащил из карманов старые пыльные перчатки из холщового сукна и надел их на руки.

– Пусть хозяин разберётся, – ответил сторож. – Ведите его сразу к Эбхардту.

Ленуара схватили и потащили в замок.

Над вторыми воротами города расправил свои крылья орёл, символ Священной Римской империи. Слева, на огромных валунах, выстраивались замковые стены, стилизованные под Средневековье. Южный фасад замка встречал Ленуара маленькими окошками, подозрительно выглядывающими из толстых стен.

Во внутреннем дворе всё оказалось удивительно тесным. Внутренние постройки толкались, опираясь и придавливая друг друга к земле. Фахверковые домики из деревянных брусьев напоминали клетки, а неровные камни кладки – тревожную историю замка. В центре двора находился колодец.

Ленуара привели в дом с высоким крыльцом. Туристов в замок сегодня не пускали. Внутренние двери были сколочены из толстых досок, соединённых между собой железными чёрными лентами. Окошко двери, словно при входе в темницу, закрывала выпирающая полукругом решётка.

В главном зале на длинном столе лежали камни разной величины и осколки рельефов. За столом сидел невысокий человек в пенсне. Перед ним простирался огромный чертёж.

– Герр, этот человек к вам. Говорит, что каменщик.

– Оставьте.

Главный реставратор замка посмотрел на Ленуара с любопытством.

– Вы понимаете в строительстве? Умелые руки нам всегда нужны. Но мы никого сейчас не ищем. Зачем вы пожаловали?

– Я ищу подёнщину. Семью кормить нужно. Да и руками я не обделён, – ответил Ленуар по-немецки.

– Вы откуда? Выговор у вас ни швабский, ни баварский…

– Моя мать была француженкой, – ответил Ленуар, – я вырос в Лотарингии.

– Мы берём… Хотя погодите, все вокруг знают, что мы берём на работу только немцев. Откуда у вас столько…

– Хозяин, – ответил Ленуар, раскрыв глаза, – я немец, у меня жена-немка, дети-немцы. Мне нужна работа. Испытайте меня. Я вырос в горах, не один дом построил.

Бодо постучал пальцами по столу и велел отпустить Ленуара.

– Дома строить мы все здесь умеем, – сказал он задумчиво, – а вот умеете ли вы рыть колодцы?

– Доводилось. Рыл, – соврал Ленуар. – Но с колодцами в здешних горах тяжело. Легче воду привозить на ослах или собирать в водохранилищах. Колодцы здесь раньше рыли, но это дело неблагодарное.

Бодо закивал Ленуару.

– Вижу, что в чём-то вы разбираетесь. Колодцев здесь действительно кот наплакал. Что ж, ведите его. Пусть шлифует камни, раз каменщик. Оплата за первый день работы – только обед и ужин с общей сменой. Сначала вы должны показать, на что способны.

– Благодарю вас, герр Эбхардт! – поклонился Ленуар.

– Только сначала обыщите его! – резко скомандовал реставратор.

Ленуар поджал губы и поднял руки вверх. Из его карманов вытащили бинокль и верёвку с подвешенным к ней грузилом.

– Значит, говоришь, мать у тебя француженка?

– Да, бинокль взял, чтобы с вершины замка на свой дом смотреть. Там у меня на крыше аисты гнездо свили. Отсюда как раз видно, но только через эти стекляшки. Брат подарил.

Эбхардт взял старый бинокль Ленуара, посмотрел в него и оставил на своём столе.

– Хорошо, мне пора работать, все вон!

Ленуара привели во второй двор, где собралась толпа таких же, как он, горемык. Одни ставили новые камни, другие их обтёсывали по заранее рассчитанным размерам. На небе собирались тучи, и робы рабочих казались темнее обычного.

При переходе между дворами они обошли ещё один старый колодец, накрытый решёткой. Похоже, с колодцами в Верхнем Кёнигсбурге действительно были нелады.

Ленуара приставили к одному из работяг, и они начали обтёсывать новый камень.

– Ты налегай при движении вперёд, всем весом, а не только руками. Иначе умаешься быстро, – сказал через час Ленуару напарник.

– Здесь что, воды не дают? – спросил сыщик, весь в поту.

– Не заслужили ещё. Каждый день кто-то приходит работу искать, но всех не берут. Берут только самых выносливых. Кому мало воды нужно.

– Вчера тоже приходил кто?

Ленуар хотел узнать о судьбе Курселя, но в открытую спрашивать у боша ведь не будешь.

– Не боись, твоё место ещё никто не успел занять. А кто приходил, того уже нет, – сказал немец с усмешкой.

Ленуар снова с ожесточением принялся обтёсывать свою сторону камня и ничего не сказал. Если Курселя убили, то это только по его собственной вине. Не нужно было играть в одиночку и подставлять Ленуара с револьвером. Похоже, знания немецкого у него тоже были весьма удовлетворительными. Но если Курсель всё-таки жив, то надо его вытаскивать! Ленуар посмотрел на растерзанного кота и отвернулся.

Через два часа всех повели на обед в отдельную пристройку. Рабочим полагалась овощная похлёбка с лепёшками и по стакану воды. Все ели с большим аппетитом. Спали рабочие тут же, в общем зале.

Впереди предстоял долгий день. Рабочие говорили мало, и Ленуар старался не выделяться на их молчаливом фоне, больше работая руками, чем языком. Следовало дождаться темноты. При свете дня точно заметят.

Часы тянулись, как тяжёлые тучи. Постепенно гору облепил со всех сторон туман. Ещё немного, и выстрел в восемь вечера возвестит об окончании рабочего дня.

После ужина все разбрелись по своим углам. Напарник показал Ленуару на тонкий матрац, набитый соломой:

– Возьми себе. Ночь будет сырой.

В общем зале затопили печь, и постепенно её жар сморил работяг. Кто-то уже храпел, кто-то шептался. Ленуар ждал поздней ночи.

Когда настала полночь, Ленуар тенью пробрался к выходу. Его сосед простонал. Сыщик остановился и замер. Затем он метнулся во двор, к сторожевой будке. Сторож сидел с зажжённым фонарём и опущенной головой. Значит, тоже спит! Ленуар быстрым движением пережал ему сонную артерию. Сторож дёрнулся и ослаб, соскальзывая на землю. Ленуар взял у него ключи и накинул длинный плащ. В рот сторожу он засунул тряпицу, связал ему руки своей бечёвкой с грузилом. Готово! Теперь надо действовать быстро, пока туман не рассеялся.

Ленуар двинулся к двери, ведущей на лестницу и в замок. Вставил несколько ключей. С третьей попытки дверь со скрежетом подалась, и сыщик проник в логово Вильгельма II.

Подвесной мост. Барельефы львов под тяжёлой дверью XII века. Выцарапанные на стенах надписи прошлых обитателей замка. Ещё один ключ, и ещё одна дверь подалась вперёд. Ещё один глубокий колодец, накрытый решёткой. Старый сторожевой проход для дозорных. Ленуар прижался к стене, обхватив связку ключей, чтобы они не бряцали. Сверху кто-то прошелестел полой плаща. И снова тишина.

Наконец Ленуар снова очутился в главном дворе замка, затем через кухни поднялся по винтовой лестнице над помещением, которое показывали туристам. Здесь не должно никого быть. Реставратор жил в отдельном доме за пределами замка. Ленуар предполагал, что самые главные тайны хранятся в парадном зале Вильгельма II. На виду у всех, когда люди видят, но не понимают того, что они видят.

Ленуар промелькнул бликом в стеклянных окнах императорских спален и вошёл в Зал кайзера. Никого. Он зажёг свечу и огляделся. Смесь романтики и память об историческом прошлом. Пустые рыцарские доспехи, гобелены на стенах и гербы с прорисовкой генеалогического древа Гогенцоллернов. Полихромные статуи и свежие росписи в исполнении Лео Шнуга. Тяжёлая мебель и ни одной книги. Всё торжественно и напоминает о новом хозяине замка – императоре Вильгельме II. Всё наивно и почти сказочно, как в сказках братьев Гримм.

Ленуар прошёл дальше, в Лотарингскую спальню, которая располагалась за трибуной музыкантов. На стене висела голова огромного вепря. Под потолком – игрушечный дракон и рога оленя. Какая удивительная смесь традиций фольклора, рассчитанная на впечатлительных туристов!

Первым жилым помещением оказался Кабинет кайзера. Но поскольку кайзер здесь появлялся раз или два раза в год, то кабинетом временно владел главный архитектор Бодо Эбхардт. Здесь также ощущалось невидимое женское присутствие: растопленная печь, огромная шаль на старинном сундуке. Библиотека и письменный стол. Здесь совсем недавно кто-то сидел: свеча была ещё тёплой. Ленуар открыл сундук. Там лежало пианино-телеграф. Такой же, как у Изольды. Сыщик аккуратно вытащил его и опустил на пол. Осмотрел. То же производство.

Затем Ленуар подошёл к столу. В первом ящике – письма на немецком, чертежи… Отодвинул бумаги – под ними лежали фотокарточки. Ленуар взял одну из них в руку и посмотрел. Вид сверху на деревню. Однако ясно, что фотосъёмка любительская – кадр не выдержан, колокольня церкви наполовину обрезана. Остальные фотографии точно такого же сорта. Вероятно, Эбхардт заказал фотосъёмку местности для дальнейших археологических раскопок. Все фотокарточки напоминали скорее планы, бесформенные виды сверху для утилитарных, а не для сувенирных нужд. Ленуар взял себе одну из карточек и засунул за сапог.

В библиотеке все книги были по истории, но одна полка выделялась. На ней скопилось несколько томов по современной социологии нравов, по психологическому анализу Зигмунда Фрейда, по последним достижениям в области психологического воздействия на людей посредством внушения, по интерпретации снов и местных немецких традиций. Ленуар взял книгу Бернгейма и не заметил, как по стене за его спиной пробежал тень. А когда услышал отчётливые шаги, было уже слишком поздно.

Он замер. В кабинет вошла дама. У неё были тонкие волосы, сухие скулы и тёмные большие глаза. Сомнений у Ленуара не оставалось. Перед ним стояла Августа фон Варенсфельд.

– Стража! – закричала она громовым голосом лирической певицы.

Ленуар схватил телеграф и посмотрел Августе прямо в глаза.

После тренировки Мадлен снова почувствовала прилив сил. Сегодня она даже улыбалась по-другому. Аннабель Норин сказала бы, что все равны, поэтому Мадлен ничем не уступает другим людям, которые пришли на тренировку. И пусть это мужчины, перед тренером они все одинаковые. Делают те же ошибки, хотят показаться сильнее и ловчее, чем они есть. Когда каждый делает своё дело и играет свою роль, больше ни о чём беспокоиться не нужно. Жизнь качается в ритме прибоя, и ничто не может её остановить. Так стоит ли тратить её впустую на страхи и смущение?

Мадлен обернулась. Турно! Когда он только успел за ней увязаться? Они уже перешли мост через Сену, а она его заметила только сейчас. Настоящий полицейский – даже при таком громадном росте умеет оставаться незаметным.

– Воробышек, куда ты так спешишь? – обратился он к Мадлен. – После занятий убежала. Я хотел узнать, как дела у мсье Ленуара. Давненько мы с ним не виделись. Давай провожу тебя. Ты живёшь в Пасси?

Мадлен вытаращила на гиганта глаза.

– Господин Турно, я не видела Габриэля Ленуара уже целых три дня. – Тут она покраснела и запнулась. – И я не знаю, где он. Мне он о своих планах ничего не докладывает.

– А должен? – спросил, ухмыльнувшись, Турно. – Мсье Ленуар обычно никому не докладывает о своих планах. Удивительно, что вы вообще с ним в последнее время общались.

– Это почему? – спросила Мадлен. – Я что, по-вашему, не имею права общаться с агентом парижской префектуры полиции? Недостойна?

У неё всё внутри кипело. Ленуар действительно уже несколько дней не давал о себе знать. Если он о ней забыл, тогда зачем ей раскрывать какие-то чакры любви? Для кого?

Турно предложил Мадлен руку, но она только шарахнулась от жандарма в сторону.

– Нравится он тебе небось? Он многим нравится. Ты не обижайся. Просто Ленуар потерял дорогого его сердцу человека. Ему сейчас нелегко. Мы с товарищами волнуемся за Чёрного. Вот, думал, что тебе про него что-то известно.

Мадлен опустила голову. Ей было очень обидно, что она ничего не знает о Ленуаре. А теперь ей стало ещё обиднее из-за того, что этот гигант интересуется ею только потому, что хочет узнать о сыщике.

– На самом деле мне о нём многое известно, но он попросил никому об этом пока не рассказывать, – тихо сказала она.

Турно почесал шею и отросшую щетину и кивнул.

– Это на него очень похоже. Воробышек, так тебя проводить? Уже темнеть начинает. Приличным девушкам в такое время опасно возвращаться одним.

Мадлен расправила плечи, всем своим видом показывая, какая она независимая, но потом решила, что гигант ещё подумает, что она неприличная девушка, если она ему откажет. Она остановилась и конфиденциально, словно боялась, что их кто-то услышит, сказала:

– Господин Турно, я сейчас иду не домой.

– Гм, у тебя свидание?

– Нет… То есть да, но не с мужчиной.

– С женщиной? – Турно ещё больше выпучил глаза.

– У меня свидание с группой мужчин и женщин, – отрезала Мадлен.

– Так ты собралась в кафе или на танцы? – догадался Турно.

– Нет! – Неужели он думает, что современная женщина может ходить только в кафе или на танцы? – Нет, я иду на встречу Общества новой волны.

– У вас рабочее собрание? Или вы там это… спиритические сеансы устраиваете? – не понял Турно. – Так это очень опасно, ты знаешь? Однажды мы с Ленуаром тоже…

– Да нет же, нет! Господин Турно, туда люди приходят на терапию, лечение души. Там слушают музыку и учатся сбрасывать с плеч лишний груз, чтобы жить без страха.

Турно нахмурился, и Мадлен истолковала его реакцию как сомнения.

– Вы мне не верите? Это очень приличное общество. Там собираются даже аристократы! – сказала она, а потом добавила: – Хотите со мной? Это отсюда не очень далеко. Так вы сами сможете во всём убедиться.

Мадлен взяла Турно за локоть, чтобы он не успел даже подумать, не то что передумать, и потянула его за собой. Она надеялась, что хозяйка их впустит.

Когда Аннабель Норин увидела Турно, то только пожала плечами.

– Наше общество открыто для всех, кто способен понять его идеалы. Только сегодня мы будем практиковать тишину. Не удивляйтесь, если поначалу будет сложно.

Ровно в восемь вечера сеанс начался. Слуги закрыли все шторы. Музыкант сыграл отрывок из незнакомого произведения. Он сказал, что это была «Прелюдия к Послеполуденному отдыху фавна» Дебюсси.

Все слушали музыку молча. Затем Аннабель Норин опять взяла слово.

– Сегодня мне приснилось, что однажды все люди станут равными, как капли в море. Только так мы сможем достигнуть наших целей. А цель наша – жить в мире и наслаждаться течением жизни. Мы все равны! Мы все одно!

– Мы все равны! Мы все одно! – повторили все участники сеанса.

– Мы не должны засорять своё сознание ненавистью, злобой, завистью. Каждый человек – по-своему уникален, как состав капли или форма снежинки, но все вместе мы – волна и снежный буран. Объединившись, мы сможем показать людям силу любви. Любовь спасает каждого человека от прозы земного существования и позволяет нам двигаться в одном ритме, следуя законам природы. Сегодня люди забывают, что жизнь – это не автомобили и новые платья, не драгоценности и шляпки, жизнь – это природа. Жизнь – это волна, а волна без любви невозможна. Ей нужна её сила. Только любовь может заставить человека превзойти его жалкую оболочку.

– Только любовь! Только любовь! – прошептали присутствующие.

– И я говорю вам – любите! Не бойтесь своих чувств, даже самых мимолётных. Они напоминают нам о том, что мы живы.

Мадлен, как в прошлый раз, закачалась в ритме слов Аннабель Норин. Она дышала полной грудью и думала о том, что готова отдаться своим чувствам. По телу пробежала приятная волна тепла.

Все участники, кроме новеньких, снова расстегнули свои сюртуки и распустили волосы. Снова заиграл рояль. Мадлен постаралась в этот момент не слушать музыку, а сосредоточиться на своём дыхании. Когда она открыла глаза, напротив неё сидел господин с растрёпанными волосами и шрамом на щеке. У него вспотел лоб, и он смотрел на Мадлен, как одержимый.

– Любовь, – продолжала Аннабель Норин. – Вы чувствуете, как мы сегодня сами создали новую волну любви? Вы чувствуете её энергию? Ей нужно найти выход. Сегодня. Сейчас.

Аннабель Норин подошла и обняла Мадлен. Тело хозяйки источало аромат магнолии. Мадлен захлопала глазами, но все участники громко зааплодировали, и она тоже в ответ обняла Аннабель Норин. Мадлен трясло.

– Мы все – волна, как музыка и природа! Мы все – одна семья, где нет места страхам. Обнимем друг друга, подарим друг другу часть нашего тепла, и оно к нам вернётся и придаст сил!

Господин напротив раскрыл свои объятия и крепко сомкнул их вокруг Мадлен. Она почувствовала его запах пота и быстро задышала.

– Что вы делаете? – услышала она знакомый голос за спиной. Турно! – Что вы делаете? Отпустите эту девушку, ей плохо. Она ещё слишком молода для таких терапевтических сеансов.

Все замолчали. Аннабель Норин встала, подошла к Турно и погладила его по голове. Он смотрел ей в глаза, словно спрашивая, правильно ли он понимает то, что происходит в гостиной.

– С возрастом люди не становятся умнее и не учатся любить, если никогда этого раньше не умели. Люди воспитывают детей так, чтобы они хорошо себя вели, но никто их не спрашивает, что они хотят на самом деле, что их делает счастливыми. Новые идеи всегда сначала пугают. В вас говорят демоны прошлого. Они не отпускают вас, держат за руки и тянут вниз. Любовь – это дело смелых людей. На неё нужно решиться. Но однажды открыв своё сердце миру, вы уже никогда не сможете жить, как прежде. Вы откроете глаза и увидите, что мир прошлого уходит во тьму. Дети не должны бояться проявлений своих чувств, они рождены свободными и должны свободно высказывать все свои желания.

Глаза Аннабель Норин горели. Она плавно проходила между рядами участников сеанса, чуть касаясь их плеч кончиками пальцев.

– Погодите, – сказал Турно, – погодите! Ваши слова меня запутали. Если мы рождены свободными, то я могу делать всё, что захочу? Но ведь это беспредел, непорядок.

Аннабель Норин повернулась к Турно и сильно ударила его по щеке. Мадлен вздрогнула и замерла. Зал опять погрузился в тишину.

– В вас говорят демоны прошлого! Вон! Вон отсюда! Уходите, демоны! – При этом она ещё раз хлестнула Турно по щеке. Он опешил и явно не знал, как реагировать. – Этот господин заблудился. Его ум цепляется за идею искусственного порядка, но в жизни этот порядок не действует. В жизни действуют естественные законы, законы природы. Они нам показывают путь и дают пример. Братья и сёстры, мы все иногда сомневаемся, но сомнения съедают душу, сомнения – это страхи и демоны. Поможем нашему брату избавиться от них и стать сильнее.

Аннабель Норин ещё раз дала пощёчину Турно, затем взяла за руку соседа и потянула его, чтобы тот встал, подошёл и повторил её жест. Господин с потным лбом и шрамом на щеке сосредоточенно посмотрел на Турно и со всей силы ударил его ладонью по скуле.

Пианист заиграл «Море» Дебюсси. Хозяйка теперь касалась каждого участника, они подходили и ударяли Турно. После каждого удара Норин повторяла:

– Оставьте его душу, демоны прошлого! Мы все – волна!

Лицо Турно покраснело от ударов. Из носа потекла кровь. Мадлен наблюдала за действиями окружающих. Всё было как во сне. В ушах звенели жестянки. Голова разрывалась от этого звука. Турно смотрел на неё так, будто говорил, что это страдание – это не страдание, а очищение. Наконец хозяйка взяла за руку саму Мадлен. Она встала и неслышными шагами подошла к Турно. Теперь его глаза уже ничего не выражали. Только пустоту загнанного животного. У неё сбилось дыхание.

– Оставьте его душу, демоны прошлого! – прозвучало где-то рядом.

Эти слова воодушевили Мадлен. Она тоже размахнулась и ударила Турно ладонью по уху. Турно пошатнулся и медленно спустился на пол.

– Мы все волна! – пролетело под потолком гостиной. Все снова зааплодировали.

Мадлен уже не понимала, кто и что говорил. Лица в её голове начали смешиваться в одно пульсирующее красное пятно. Аннабель Норин снова взяла её за руку. Кажется, тело её начало раскачиваться из стороны в сторону. Раз – два, раз – два! Прибой нельзя остановить, волна – это сила капель, заряженная любовью. Мы все рождены быть свободными и должны слушать желания своего тела. Так открываются чакры любви.

– Значит, Бодо был прав. У нас действительно появился новый каменщик, мастер на все руки, – опуская глаза на пианино, сказала Августа фон Варенсфельд. – Положите инструмент на место. Сейчас сюда придёт стража, и тогда вам точно несдобровать.

– Вы преувеличиваете силу своего голоса. Господин Эбхардт ответственно подошёл к реставрации замка. Стены тут прекрасно сдерживают звуки голоса и револьвера.

Ленуар опустил руку в карман, словно берясь за рукоятку оружия.

– Давно вы шпионите на немцев? – спросил он. – Отвечайте! Франц Шмид – ваш поставщик телеграфов?

– Вы напрасно тратите время. Какая разница, сколько я здесь живу и где жила и работала раньше? – Августа говорила тихо, не отводя взгляда. – Каждый из нас всего лишь исполняет свой долг перед государством. Моё время уже закончилось, но мне не безразлично будущее наших детей. И если Франция заключает альянс с Российской империей, захватывая мою страну с двух сторон в тиски, то я не могу просто так сидеть и спокойно за этим наблюдать в ожидании, когда нас захватят.

– Между тем не Франция начала войну в 1870 году и не Франция отобрала у Германии Эльзас и Лотарингию.

– Эльзас и Лотарингию исторически населяли немцы. Возьмите даже историю этого замка: при французах здесь обитали разбойники. При Вильгельме II этот замок вернул себе былую стать.

– Чтобы начать отсюда новое наступление на Францию.

– Чтобы восстановить великий дух наших предков и дать надежду нашим современникам на будущее процветание. Обернитесь, песенка французов уже давно спета. Все значимые научные открытия делаются в Германии, лучшие немецкие инженеры прокладывают железные дороги по всему миру, даже немецкие музыканты имеют больший вес, как музыка Вагнера, которая до сих оказывает влияние на музыкантов всего мира. На умы всего мира.

– Именно поэтому ваше творчество во Франции уже не пользуется популярностью? Именно поэтому вы уехали доживать свой век здесь, на горе, в изоляции, вместо того чтобы продолжать давать концерты в столице Европы?

Августа рассмеялась и подошла к старой печке.

– Вы не понимаете, о чём говорите. Не Германия теперь попала между Сциллой и Харибдой, а Франция. Музыка влияет на людей сильнее слов. Слова обращаются к разуму, а музыка влияет на подсознание. Она обращается к сердцу. Вы приехали сюда в поисках химеры. Вы смотрите на меня и на новые достижения германского гения, – Августа показала рукой на телеграф, – а вам нужно смотреть на самих себя. Кем вы уже стали под нашим влиянием? Вы отмечаете праздник Революции, самый жестокий праздник, который может быть в истории страны. Праздник беспорядка, террора и убийств без суда и доказательства виновности преступника. В этом году французы прозреют без нашего вмешательства. Благодарите за это самих себя! 14 июля у вас произойдёт Иллюминация, и вы поймёте, в чём истинный смысл хаоса и террора. Настанет новый век Света и Просвещения.

Ленуар помолчал. В словах Августы ему почудились нотки безумия.

– А в отеле «Лютеция» двадцать лет назад вы тоже выступали, думая о том, как будете нести свет в массы беспечных французов?

Женщина вздрогнула.

– Почему вы тогда уволились? Это вы убили Элизу де Фижак?

Августа посмотрела на Ленуара с любопытством:

– Так вот где я видела ваше лицо. Это были вы… Как удивительно устроена судьба! Нет, ту девочку убила не я. Ту девочку убили вы. Вы ведь были её женихом и носили тогда цветы, которые она спешила расставить в гостиной отеля. Ту девочку убили вы и ваша любовь. Мне вас очень жаль. Столько лет прошло, а у вас всё тот же наивный взгляд на вещи. Я уволилась тогда, потому что мне предложили новый ангажемент. Гибель вашей пассии не имеет к этому никакого отношения. Она была прелестной милой девочкой, которая, к сожалению, слишком быстро во всех влюблялась. С таким трепетным сердцем и с такой страстью долго не живут.

Ленуар поднял пианино, будто хотел его разбить, но потом просто вышел из кабинета.

Августа, как богиня мести, последовала за ним.

– Она погибла из-за вас! Она изменила вам! Со смертью. Как изменили тогда и мне!

Ленуар остановился в комнате оружия. С двух сторон взъерошенными пиками здесь торчали алебарды, копья и кистени[4].

– Куда это вы идёте? Я же вам ещё не спела, – закричала Августа фон Варенсфельд. При этом она схватила огромный кистень за палку и замахнулась на Ленуара, целясь ему в голову.

Сыщик инстинктивно поднял перед собой руки с пианино. В следующую секунду тяжёлый удар разнёс телеграф в щепки. Августа фон Варенсфельд вскрикнула и, продолжая размахивать над собой кистенём, запела партию из «Валькирии» Вагнера. Голос певицы разнёсся по замку, отражаясь эхом от стен. Он действительно был прекрасен.

– Осторожно! – закричал Ленуар, пытаясь перехватить у Августы оружие. – Нет!

Однако певица только сильнее размахнулась своим оружием. Било кистеня сделало над ней два неловких круга и с силой вонзилось железными шипами в темечко. Раздался жуткий хруст, и Августа фон Варенсфельд упала на пол. Из её головы потекла кровь.

Ленуар хотел выбежать из зала, но на сей раз на пороге показались солдаты. И они были вооружены не средневековым оружием. В руках они держали винтовки. Сыщик невольно поднял руки вверх.

Охрана замка потащила его на улицу.

– В мой колодец его! – крикнул Бодо Эбхардт, выглядывая в халате из своих покоев. – Завтра утром допросим и пойдёт на расстрел. Когда голубей будем выпускать. Так одним выстрелом двух зайцев убьём.

Ленуару выкрутили руки и повели прочь.

Сначала сыщик подумал, что его бросят в колодец, который отреставрировали в колодезной башне. Воды в нём до сих пор не было, со слов рабочих. А глубина в пятьдесят метров – достаточная, чтобы там заморить человека. Или, может, в цистерну, в которой собирали и фильтровали дождевую воду через несколько слоёв песка и камней? В этом удивительном замке несколько колодцев, но ни один из них не работал по назначению. Даже главная цистерна использовалась как резерв воды против пожаров, а питьевую воду продолжали доставлять из близлежащих источников на ослах и хранили в бочках.

Однако под «своим колодцем» Эбхардт подразумевал водонапорную башню, которую он соорудил отдельно для нужд замка. На её фронтоне гордо расправлял крылья орёл. Ленуара толкнули в помещение из красного песчаника, и дверь захлопнулась.

Из тёмного угла донёсся чей-то стон. Ленуар согнулся. Симон Курсель собственной персоной! На агента было больно смотреть. Нос сломан, на месте левого глаза всё вздулось, на шее и одежде – следы засохшей крови.

– Жив? – спросил Ленуар, прощупывая своего горе-напарника.

В ответ раздалось мычание.

– Это ненадолго, не волнуйся. Завтра утром нас собираются допросить и расстрелять.

– Расстрелять? – прохрипел Курсель. – Значит, суда не будет…

– Мы сюда проникли без официальных бумаг. И судить нас будут тоже без лишних формальностей, – сказал Ленуар. – Если, конечно, мы отсюда не выберемся.

Курсель, кряхтя, поднялся с земли и кое-как сел рядом.

– Здесь даже крыс нет, Ленуар. Не выживают. Нас сюда привели знаешь почему? Чтобы рабочие из замка ничего не видели. Бах – и нет человечка.

– Ты на чём спалился? Говорил же, что знаешь рабочих и немецкий язык. На вокзале меня одного оставил, идиот.

Курсель скривился и похлопал Ленуара по руке холодной ладонью.

– Прости, – коротко сказал он. – Но раз ты тут оказался, значит, не лучше меня лопух.

Они помолчали.

– Если не выберемся, то скоро прорастём здесь настоящими лопухами, – прошептал Ленуар. – Тогда зачем всё это было начинать? Курсель, у них действительно своя шпионская сеть в Париже. Без нас её не накрыть.

– Тебе удалось что-то узнать? – спросил Курсель.

– Я встретился с Августой фон Варенсфельд. Она уже совсем с ума сошла. Покончила жизнь самоубийством.

– Ещё одно самоубийство?

– Нет, скорее, это был несчастный случай. Она сказала, что Париж 14 июля ждёт какая-то Иллюминация.

– Салют, а не Иллюминация. Дура твоя Августа.

– Может быть. Но что, если она говорила о чём-то другом, Курсель? Что, если немцы готовятся напасть на наш город или задумали сместить правительство? Нам нужно отсюда выбираться.

Они снова помолчали. За дверью послышались голоса охраны. Им тоже не хотелось мёрзнуть на улице в туманном лесу, но выбора не было.

Ленуар вздохнул и тихо, а потом всё громче и громче запел:

Сыны отечества, вставайте, Великий, славный день настал!

– Эй, тихо там! – стукнул охранник в дверь. – Будешь петь – убью!

Ленуар запел ещё громче: Врагам на вызов отвечайте, Их стан кровавый флаг поднял…

– Заткни, пёс, свою глотку! – заорал охранник.

Тогда Курсель подмигнул Ленуару и стал подпевать куплет. Они встали. Ленуар снял с себя ремень и хлопнул им по руке. Охранники осыпали французов проклятиями.

Ленуар с Курселем встали с двух сторон от двери и заорали что было мочи припев «Марсельезы»:

К оружью, гражданин! Сомкнём наши ряды, Вперёд, вперёд! И нивы наши, и сады Вмиг кровь нечистая зальёт!

Железная дверь распахнулась, и в комнату ворвались с ружьями два охранника. Ленуар шагнул из темноты и накинул первому свой ремень на шею. Сил Курселя хватило только на то, чтобы броситься второму охраннику в ноги. Раздались выстрелы. С потолка посыпался песчаник. Справившись с первым охранником, Ленуар перехватил его ружьё и выстрелил во второго. Судьба третьего охранника решилась очень быстро. Он последовал на тот свет за своими коллегами. Четвёртый убежал с криками в сторону замка. Вооружившись, Ленуар с Курселем скрылись в тумане и побежали по тропинке прочь от своей темницы.

Курсель сильно хромал, но продолжал почти шёпотом повторять слова французского гимна:

Потерпят ли французы бесчестия груз, ведь вызов брошен нам? Навечно сбросили мы узы, их не вернуть к нашим ногам!

В этот момент за их спинами раздался лай охотничьих собак. Предрассветный туман – самый густой. Курсель поскользнулся, упал и покатился вниз по обрывистому склону.

– Чёрт тебя побери! – выругался Ленуар и бросился за напарником, хватаясь за торчащие из земли кусты.

Париж, 2 июля 1912 года, вторник

Мадлен посадила детей на карусель. Карусель набирала скорость. Дени, самый младший из де Фижаков, поправил кепку и приготовился попасть палочкой в одно из колец, которые держала на весу старуха в длинной чёрной юбке.

Мадлен подумала о Ленуаре. Куда же он пропал? Навсегда или на один день? Из событий вчерашнего вечера у неё остались только обрывки воспоминаний. Она ушла из особняка Меззара вместе с остальными участниками терапевтического сеанса. Все улыбались друг другу и жали руки. Даже в собственной семье Мадлен никогда не чувствовала столько тепла. Аннабель Норин была права: любовь – это не обязанность и не долг, это выбор каждого человека. Достаточно открыть своё сердце и избавиться от демонов прошлого.

Перед глазами Мадлен снова всплыло окровавленное лицо Турно. Ей было его жалко, но таков путь очищения. Каждый идёт по своему пути: кто-то продирается через тернии, кто-то, как она, сразу чувствует, где правда. Турно старше Мадлен, ему нужно больше времени, но потом он поймёт. Мадлен гордилась тем, как стойко он выдержал испытание. Все его потом обнимали. Хозяйка сказала, что теперь Турно стал одним из них. Братом Общества новой волны. У Турно тогда по щекам покатились слёзы. Наверное, от счастья.

Мадлен стало обидно: её ещё никто не называл сестрой, даже члены собственной семьи звали её Воробышком.

– Каждый, кто хочет постичь мудрость природы и услышать её зов, должен избавиться от демонов прошлого и очистить своё сердце от сомнений и страха, – говорила Аннабель Норин. – Мадлен, твоё время скоро наступит, ты пройдёшь обряд очищения и станешь одной из нас. У каждого свой путь и своё испытание. А теперь давайте послушаем наши сердца и помолчим.

Все присутствующие вчера опустили руки и молча смотрели друг на друга и улыбались. Эта тишина не тяготила Мадлен, как раньше, когда она оставалась одна. Это была тишина глубоких вод океана, где рыбы не разговаривали друг с другом, но слышали каждую вибрацию, различали каждое движение других обитателей океана. Это было свидание с самим собой и похожими на тебя людьми, которые всё понимали. Мадлен не могла объяснить, но в эту минуту она чувствовала себя счастливой. Её смущал только Турно. Он смотрел на собравшихся пустыми глазами. На лице засохшая кровь. Руки опущены. Но так нужно. У каждого свой путь.

Аннабель Норин сияла, излучала тепло и радушие. Она сказала вчера, что сама достигла просветления и теперь покажет всем, как это сделать. Её голос звенел и снова словно отражался эхом от стен. Аннабель сказала, что следующей будет Мадлен, и сердце Мадлен наполнилось радостью.

Значит, в столице не все думают только о себе, не все ударяются в разврат, как предупреждала мама. Париж – это всего лишь город, в котором рождаются и растут новые идеи. Жить в ногу со временем – это впитывать в себя новое и избавляться от старых предрассудков.

Мадлен закрыла глаза. За неделю её жизнь в Париже круто изменилась. Она выросла и стала современной. Мама бы её не узнала. Сегодня Мадлен надела платье и заплела волосы в косу вокруг головы. Хватит! Пусть Воробышек остаётся в Анже. В Париже она станет Мадлен, мадемуазель нового поколения, как Аннабель Норин.

– Ура! Попал! Попал! – закричал Дени с карусели.

Мадлен открыла глаза и отшатнулась. Перед ней стояла Аннабель. Волосы певицы были уложены кверху, а тёмно-синее платье спускалось до самой земли. Она двигалась, держа спину прямо. И от этого казалось, что она плыла по воздуху.

Карусель продолжала крутиться. Дети кричали, над парком Люксембург летали испуганные голуби, а Мадлен не могла отвести взгляд от Аннабель.

– Я пришла, чтобы с тобой поговорить. Мадлен, тебе очень повезло. Ты избрана.

Мадлен открыла рот, но не могла от неожиданности ничего ответить.

– Ты знаешь, – продолжила Аннабель, – мы в Обществе новой волны всегда рады, когда к нему присоединяются такие чистые и стойкие люди, как ты. Я тоже в своё время была молодой и искала чужой любви вместо того, чтобы открывать себя и дарить свою любовь. А потом я стала частью волны. Меня приняли, и теперь я хочу принять тебя. Только сможешь ли ты выдержать?

– Я смогу, – ответила Мадлен.

– Хорошо. От тебя будет многое зависеть. Возьми этот тубус, – Аннабель протянула Мадлен чёрную трубу из картона. – Если ты выдержишь испытание, то через несколько дней сможешь его открыть.

Мадлен взяла в руки тубус. Он был запечатан и показался ей лёгким.

Аннабель обняла её и улыбнулась.

– Хорошо, я только детей с карусели сниму, отведу их домой, а потом…

Но как только Мадлен повернулась в сторону карусели, она вдруг почувствовала, как кто-то сильный схватил её за руки, а на голову ей надели мешок. Она вскрикнула, но в рот тут же запихнули кляп.

– Это розыгрыш! Это розыгрыш! – говорила всем Аннабель. – Это игра!

Мадлен повели прочь из парка. Она дёргалась, думая о детях, которые остались на карусели, но не могла освободиться.

– У тебя свидание с тишиной, Мадлен. Всё будет хорошо. О детях мы позаботимся, – прошептала Аннабель.

Только когда ребята спустились с карусели, за ними так никто и не пришёл.

Верхний Кёнигсбург, 2 июля 1912 года, вторник

Впереди лес и бесконечный спуск. Все руки расцарапаны. У Курселя явно сломано ребро. Он еле тащится. Ну хоть не падает. Сам Ленуар нёс два ружья и поддерживал напарника за локоть. Сейчас не время миндальничать. По их следам пустили охотничьих псов. Выживет тот, кто доберётся до реки первым.

– Брось меня, я дальше не смогу, – прохрипел Курсель, глядя на очередной крутой спуск.

Ленуар молчал, скрипел зубами и продолжал идти.

– Брось меня.

– Заткнись, Курсель!

Они остановились. Ленуар снял шинель, пристегнул Курселя к ней ремнём и, как на санках, держась за редкие деревья, начал спускать свою ношу. Сзади лай доносился всё громче. Они снова сорвались вниз и кубарем покатились по склону. Туман такой, что ничего не видно. А собакам он не мешает, они идут на запах. Ленуар от боли закрыл глаза. Только бы добраться до реки.

Курсель что-то снова мычал, но Ленуар поднял его на ноги, и они пошли дальше.

– У тебя есть документы? – спросил чуть слышно Курсель.

– У меня есть два ружья, – ответил Ленуар.

В этот момент послышался дикий визг – на них скатился пёс и быстро вскочил на лапы. Ленуар вскинул ружьё и посмотрел в звериные глаза. Прыгнет или нет?

Когда Ленуар преподавал французский бокс, то часто приводил этот пример. Когда перед вами противник, нельзя показывать ему, что вы боитесь. Иногда достаточно будет посмотреть в глаза, чтобы отступить, отказаться от нападения. Внутреннее спокойствие – это опора. Представьте, что вы стоите и врастаете ногами в землю. Вас не сдвинуть с этого места…

– Ленуар, а-а! Он сейчас прыгнет! – закричал рядом Курсель.

Пёс оскалился и прыгнул на агента. Ленуар нажал на спуск, и по лесу прогремел звук выстрела. Грозный зверь рухнул в полёте. Пуля попала ему прямо в висок. Ленуар проверил магазин. Осталось два патрона. Вперёд! Ещё немного. Ещё немного. Вот уже туман рассеивается, и они идут по твёрдой земле. Вот уже видна река.

– Курсель, ты сможешь её переплыть самостоятельно? – спросил Ленуар. – Если я поплыву с ружьями, то они промокнут, а собаки просто так нас не отпустят.

Курсель посмотрел на другой берег. Кивнул.

– Я переплыву, ты бросишь мне ружья и переплывёшь за мной.

С этими словами напарник пошёл в воду. Речка была не широкая, но в состоянии Курселя даже слабое течение могло его смыть. Ленуар следил за движениями напарника. Тот уже опустился в воду до плеч. Плывёт. Держится. За ними раздались выстрелы. Чёрт! Ленуар размахнулся и перебросил на противоположный берег первое ружьё, потом второе, сапоги и сам поплыл вслед за Курселем. Если им удастся добраться до берега, а потом до железнодорожных путей, то они уйдут от погони.

Курсель еле дышал, но кое-как выкарабкался на берег. Ленуар тоже, но отдыхать было некогда. Следующий пёс уже выбежал на противоположный берег, где они только что заходили в воду, и залаял во всю глотку. Ленуар снова выстрелил. Остался один патрон.

Он протянул Курселю второе ружьё и сказал:

– Выбирайся отсюда. Передашь Пизону, что нужно найти все поставки телеграфов Шмида и проверить контакты Августы фон Варенсфельд. Иди. Один из нас должен выжить. Расскажи нашим об Иллюминации. Проверьте всё по своим каналам.

– А ты?

– Бери ружьё и беги, Курсель. Твоя задача – выжить, идиот! – При этом Ленуар толкнул напарника и обернулся. На противоположном берегу солдат пока не было, но скоро сюда за ними придут. Хоть один из них должен был спастись.

Ленуар проводил взглядом Курселя, а сам снова зашёл по колено в воду и вымазался глиной и илом, которые он смог собрать. Если повезёт, то он собьёт с толку охотничьих псов. А если не повезёт… Ленуар вышел обратно на берег, взял ружьё и пошёл в сторону леса. Если не повезёт, хоть подышит, чёрт побери, предрассветной свежестью.

Лес был здесь диким. Недаром триста лет назад эту гору облюбовали разбойники. Сюда никто в здравом уме не сунется. По всему телу пробегала дрожь от утреннего ветра. Промокший насквозь Ленуар старался дышать в полные лёгкие. В глазах всё расплывалось. Или это туман стелился за ним белым шлейфом? Постепенно лай собак стихал где-то за спиной. Ленуар не останавливался. Остановка – это смерть.

Он на ходу вытащил из сапога фотокарточку. Изображение от сырости набухло и начало расплываться, но Ленуар положил его в карман и двинулся дальше. Сколько времени прошло, он не знал. Ни документов, ни денег, ни надежды на то, что он выберется из леса живым, не оставалось.

Ленуар вышел на поляну. Его мучила жажда. Кожа зудела от засохшей грязи и глины. Живот скручивало от холода и голода. Сыщик опустился на землю. Чуть-чуть бы отдохнуть, перевести дух. Потом снова идти.

Он лёг на спину. Перед глазами плыли облака. Туман наконец-то рассеялся. Ленуар закрыл на минутку глаза и провалился в темноту.

Тут раздался выстрел. Выстрел или эхо выстрела – сказать было трудно. Но этот звук вернул сыщика в сознание. Он снова посмотрел в небо. Прямо над ним врассыпную разлеталась стая белых голубей. Значит, он двигался на запад. Значит, не сбился с пути.

Ленуар вскинул ружьё и выпустил последнюю пулю. Затем ему понадобилось ещё двадцать минут, чтобы найти подстреленного голубя. Он думал, что найдёт в первую очередь свой обед, но то, что он увидел, превзошло все его ожидания. Сунув свою находку за пазуху, Ленуар привязал тушку голубя к поясу и пошёл дальше. Ноги подкашивались, но теперь в нём снова зажглась уверенность, что он тоже должен выжить. Он снова верил в то, что идёт не по дороге, а следует по своему пути.

К середине дня Ленуар вышел к озеру и помылся. Теперь, когда он уже не чувствовал за каждым кустом опасности, усталость навалилась сразу на всё его тело. Однако сыщик добрёл до деревни, где выменял на голубя воды и хлеба.

В следующей деревне он обменял свою шинель на старый потрёпанный сюртук. А к вечеру дошёл до железной дороги. Пробравшись в грузовой вагон поезда, перевозившего сено, Ленуар лёг на пол и тут же заснул мёртвым сном.

Париж, 3 июля 1912 года, среда

Мадлен очнулась в запертой комнате и попыталась собраться с мыслями. Она не помнила, сколько времени прошло, а окон нигде не было. Аннабель сказала, что это будет её время. Она пройдёт инициацию и поднимется на новый уровень, сделает ещё один шаг к свету, силе и любви. Станет «Бризом».

Вот только что случилось с детьми? Отвели ли их домой к де Фижакам? Наверняка. Об этом она заставила себя не беспокоиться.

Холод пробирал до костей, хотя ветра не было. Зачем она надела платье? Сейчас бы штаны не помешали. Мадлен поправила юбку, чтобы прикрыть колени и пальцы ног, и сжалась, как нахохлившийся воробей.

Здесь пахло плесенью. Наверное, помещение не проветривается. От этого казалось, что тяжёлый смрад проникал ей в самые лёгкие. Вот если бы поспать, но как заснуть в таком холоде?

Мадлен пошарила вокруг руками и нащупала тубус. Может, в нём какая-то загадка, решив которую, она выберется из этой тьмы? Она ощупала тубус, но он по-прежнему был запечатан железным клеймом. Не открыть. Аннабель сказала просто взять тубус с собой, и если она выдержит испытание тишиной, то потом сможет его открыть. Затем Мадлен станет «Бризом» и получит подарок от Общества новой волны. А если не удастся, значит, ещё не готова. Как же хотелось доказать, что в ней не ошиблись и что на неё можно положиться!

Она встала и ощупала влажные холодные стены своей темницы. Похоже, что она в подвале. Мадлен решила, что её закрыли в подсобном помещении размером полтора на два с половиной метра. Просто побыть наедине с тишиной. Что в этом сложного?

Однако холод не давал расслабиться. Почему здесь так зябко? Сейчас же середина лета и днём солнце нагревает дома так, что тепло доходит до подвала. В подвале дома де Фижаков обычно прохладно, но после летнего зноя это приятно.

Мадлен вздрогнула. А что, если её заперли в подземелье Парижа? Она уже читала о них в газетах: их называли «катакомбами». А ещё отец рассказывал, что там захоронено много трупов, а по ночам прячутся преступники и лихие люди.

Мадлен поёжилась от этой мысли. Но зачем её запирать в таком подземелье? Может, её замуровали здесь заживо и она умрёт, а потом однажды в катакомбах найдут уже её кости? Тогда они точно сольются с природой… Нет, Аннабель не сыграла бы с ней такую шутку и она не в катакомбах. Да разве там есть закрытые комнаты? Там коридоры, грязь, крысы, черепа и кости, но разве там есть комнаты? Нет, она определённо в подвале. Возможно, это даже подвал дома Общества новой волны. Мадлен вздохнула, села в углу, обхватив себя руками, и прислушалась. Вокруг темно и тихо.

В голове невольно возник образ отца, его морщинистые горячие руки. Папа, ты всегда умел найти ласковые слова, чтобы успокоить, ты всегда ответственно относился к твоей службе на почте, не забывал спросить про здоровье у стариков и пошутить с молодыми. Прости, папа, что не слушалась твоих советов, что не говорила с тобой по вечерам, когда уставший ты возвращался домой и кряхтел от боли в суставах. Прости, что стыдилась твоих больных зубов. Ты хотя бы говорил со мной, – мать всегда только отмахивалась от нас. Она давала похлёбку вечером, убирала дом, подшивала наши вещи и работала. На остальное у неё уже не хватало сил.

По щекам Мадлен покатились слёзы. Ей стало очень себя жаль, жаль своих родителей, и братьев, и сестёр. Перед глазами снова возник образ умирающего отца и вернулось чувство беспомощности. Она ничего не могла сделать, ничего! Только ждать или молиться, но бог её не слышал. И отец не услышал и умер, оставив их одних.

Мадлен плакала, и постепенно её плач становился всё сильнее. Её трясло, но она уже не понимала, от чего дрожит больше: от холода или своих воспоминаний. Она ревела, ревела, пока у неё не закончились все слёзы. Слёзы закончились, а тишина осталась.

Неужели это и есть её судьба? Оказаться запертой в холодном подвале навсегда? Время шло и казалось бесконечным потоком пустоты. Может, прошло два часа, а может, целый день или ночь? Она уже не знала.

Но что это? Какой-то скрежет за дверью? За ней пришли? Мадлен прислушалась. Нет, ей просто почудилось. Или это крыса пробежала? Снова тишина.

Мадлен задумалась о том, кем хотела стать. Ей уже семнадцать лет. Подружки в Анже все обвенчались, а её только Воробышком дразнили. Воробышек-Воробышек, почирикай, зёрнышки поклюй! А потом Мари, её соседка, бросала в неё песок. Всё равно всегда в обносках ходишь, не жалко! Мадлен провела ладонью по льняному платью Беатрис и снова расплакалась. Снова всё, наверное, в грязи. Не создана она для платьев. Да и неудобно в платье. Пора было уже смириться. И зачем ей вообще замуж? Аннабель говорит, что брак – это пережиток прошлого и что человек от природы не создан для того, чтобы жить всю жизнь со своим супругом или супругой. Да, можно на время сойтись. Детишек нарожать, но потом что, жизнь кончена? Вон мать Мадлен только и делает, что работает днями и ночами. Сначала работала, чтобы мужу угодить, потом чтобы детей накормить. У де Фижаков целых четверо детей, но счастливы ли они? Люсьен де Фижак спешит закрыться от всех в своей мастерской. Беатрис, добрая Беатрис наняла Мадлен, чтобы присматривать за детьми. Что ж, у богатых свои привычки. Раньше Мадлен хотела работать, как отец, на почте. А теперь… теперь все её мысли были о Ленуаре. Она станет ему помогать в расследованиях, рисковать ради него жизнью, подарит ему свою любовь…

Вдруг за дверью снова раздался скрежет. Показалось? Нет, снова этот звук. Дверь открылась, и Мадлен закричала. Перед ней стояла тёмная фигура в длинном плаще. Как образ Чёрной Богоматери. Гость что-то прошептал. Мадлен ничего не смогла разобрать. А потом силуэт повернулся, достал свой музыкальный инструмент, и в тот же миг послышались звуки. Сначала тихо, потом всё громче и громче, словно сковородой били по котлам. Всё снова заскрежетало, и Мадлен закрыла уши руками. Хватит! Хватит! Что же это? Наверное, у неё галлюцинации от холода. Зубы застучали, и Мадлен снова забилась в свой угол, покрепче прижала ладони к ушам и начала молиться, чтобы Богоматерь её помиловала.

Звуки не прекращались. Мадлен расцарапала себе руки, чтобы шум отпустил. Она потеряла счёт времени. Кожа горела, уши горели, лоб горел, но наконец-то снова всё замолчало. Значит, привиделось.

Мадлен закрыла глаза и потёрла виски. Всё будет хорошо. Так сказала Аннабель Норин.

Однако ночь не хотела её отпускать.

Париж, 4 июля 1912 года, четверг

– Курсель сегодня телеграфировал из приграничного французского госпиталя. Живой. И ты, я смотрю, серый от усталости, но живой, Чертяка! – Пизон похлопал себя по бокам и достал табакерку, табаку нюхнуть. – Ну и заставил же ты за вас поволноваться! Хоть бы предупредил, что к бошам собрались!

– Шеф, вы меня с Курселем туда не отпустили бы одних, – ответил Ленуар. Голос у него хрипел, глаза от ночи в поезде наливались кровью.

– Конечно бы не отпустил! Ишь, чего вздумали: в Германию отправились умничать. А если бы вас схватили или, не дай бог, убили? Кормили бы сейчас васильки да полынь. А толку ноль. Только шаткий мир с бошами подорвали бы.

Пизон отчитал Ленуара, нюхнул табаку и чихнул. Но Ленуар заметил, что шеф не злился.

– Что тебе удалось узнать у немцев? Выкладывай! – спросил Пизон.

– Вы уже составили список всех телеграфов, разосланных Францем Шмидом?

– Составили.

– Это шпионская сеть, – чётко проговаривая каждое слово, сказал Ленуар.

– И так понятно, что не для музыки они доставлялись. Я передал этот список в политический отдел, – пусть там разбираются. – Пизон, кажется, был рад, что ему удалось избавиться от сомнительного дела.

– Все адресаты – немцы?

– Немцы или австрийцы. Все женщины, почти все замужем за французами.

– Значит, меняли фамилии при заключении брака, – заметил Ленуар. – Таких сразу и не разглядишь. К тому же главные учителя музыки во Франции – немки. Никто и не заподозрит, если им доставят такой телеграф в форме пианино. Мало ли для чего он служит. Я вот что думаю, шеф. Шпионы передавали сведения в Германию. Августа фон Варенсфельд собирала их в Верхнем Кёнигсбурге и передавала правительству кайзера. И я стал свидетелем того, что немцы действительно готовят войну против Франции. Из замка каждый день в восемь часов вечера и в восемь часов утра, в одно и то же время, выпускают стаи голубей. На первый взгляд это обычные почтовые голуби, но эти голуби не простые. Они вылетают только в одном направлении: в западном, то есть в сторону Франции. И голуби с секретом.

– Они тоже передают сообщения, но уже французам? – спросил Пизон.

– Нет, они тоже собирают секреты! – Ленуар встал, подошел к окну и посмотрел в небо, словно ища глазами парижских голубей. – Дело в том, что к каждому голубю немцы прикрепляют новый тип фотоаппарата, который автоматически делает восемь снимков через определённые промежутки времени. Раньше мы думали, что съёмку сверху можно делать только с аэропланов или дирижаблей. Но эти машины – слишком очевидная цель для врага. Кто додумается стрелять в простого голубя? А голуби, натренированные летать над границей, сами по себе сторожат её, делая регулярные снимки. Так, если к границе подходят войска противника, то немцы об этом узнают с полученных фотоизображений. А если они продолжат эти свои тренировки, то со временем голуби станут новыми немецкими шпионами.

Пизон покрутил усы и нахмурился.

– Ленуар, это всё из области волшебных сказок, тебе так не кажется?

– Шеф, я подстрелил одного такого голубя и видел снимки. Вот этот аппаратик был пристёгнут к его лапке, – при этом Ленуар вытащил миниатюрный фотоаппарат, который снял с голубя у Верхнего Кёнигсбурга, и протянул его Пизону.

Шеф бригады краж и убийств с сомнением взял аппарат в руки, покрутил несколько минут и положил на стол.

– Интересная штучка. Передадим в контрразведку. Не понимаю, как это работает, но если ты говоришь правду, то тут не до веселья. Хм, с нашей стороны мы своё дело сделали. Осталось только накрыть всю шпионскую сеть в Париже. Просто так мы этого не спустим. Завтра же попрошу Лепина выделить мне жандармов, – всех возьмём под арест, одним махом.

– Погодите, шеф, – попытался умерить пыл Пизона Ленуар. – Здесь нужно действовать филигранно: если вы их арестуете, они найдут других исполнителей. Нужно сначала попытаться перехватить их сообщения. Знать, какую информацию они передавали немцам, так же важно, как и ликвидация их организации.

– Ленуар, ты любишь всё усложнять. Пусть теперь этим делом займутся политические и контрразведка, а ты лучше выспись. Видеть тебя таким бледным не могу. Прямо как мои занавески на окнах. Тебе такая бледность ни к чему.

Однако Ленуар не слушал и продолжал измерять шагами кабинет Пизона. В окно светило закатное солнце, и сыщик всё больше походил на бледного Дракулу. Наконец он сел в кресло и снова заговорил:

– Пианино-телеграфы делает Шмид и рассылает их своим клиентам. Штрих первый. Один из его инструментов находят у Изольды Понс. Она успешная певица, которая только что подписала договор на ангажемент в Оперу. Они оба австрийского происхождения и оба кончают жизнь самоубийством, она – на сцене во время одного из самых важных для её карьеры спектаклей, он – на Эйфелевой башне. При этом оба самоубийства совершаются на глазах у сотен людей. Штрих второй. Очень удобно, не правда ли?

– То, что у них истеричный характер и склонность к суициду? – вздохнул Пизон.

– То, что их самоубийство видела целая толпа. Предположим, это были убийства. Только в теории. Тогда количество свидетелей пришлось очень на руку преступнику, не так ли?

– Так-то оно так, только они сами на себя руки наложили, и пока не доказано обратное, я отказываюсь строить пустые гипотезы.

– Здесь есть кое-что ещё… Хорошо, возможно, они оба отправились на тот свет по собственному желанию, но ни у одного, ни у другого не было для этого никаких мотивов. Можно сделать вывод…

– …что мотивы нам неизвестны, – закончил за Ленуара Пизон.

– Или что они оба стали объектами шантажа.

– Но в таких случаях угрожают убить кого-то из близких, а у Изольды никого из родственников во Франции не было, как и у Человека-аиста. – Пизон снова открыл табакерку и взял оттуда щепотку табаку.

– Всё верно. Что же их объединяет? – Ленуар помолчал, а потом продолжил: – А то, шеф, что они оба были вхожи в дома французской аристократии и сильных мира сего. Она выступала на музыкальных салонах. Ей не нужно было бегать по Парижу в поисках очередной жертвы – достаточно было получить приглашение как эксцентричной и модной певице, и наши старички из правительства сами слетались на её свет, словно мотыльки. Точно так же действовал и Шмид. Он входил в дома состоятельных и влиятельных семей через заботливые сердца дам, которые думали о своих детях и об их музыкальном образовании. К тому же во Франции все женщины из высшего общества умеют музицировать. Итак, наши австрийцы получали информацию в атмосфере частных музыкальных салонов, куда все приходят не работать, а отвести душу, расслабиться и побеседовать о приятных мелочах. В такой атмосфере, где собираются близкие люди, которым доверяешь, можно собрать самые важные сведения о состоянии французских финансов и государственных проектах нашего правительства. Штрих третий.

– И часто ты посещаешь музыкальные салоны, Ленуар? Я думал, что это твой дядя – знаток выгодных сделок и кулуарных разговоров.

– Дядю чуть не убили за пианино. Поневоле станешь знатоком музыкального мира. Если они так сильно желают избавиться от улик, значит, тайна, которую они скрывают, не сводится только к кулуарным разговорам. Те, кто это понимает, рискуют жизнью. Возьмём адмирала Бургсталя.

– Того, которого хватил паралич, когда он увидел Изольду? При чём тут этот неудачливый герой-любовник?

– А при том, что паралич его хватил не из-за фотографий Изольды, хотя и по её вине.

– Что ты имеешь в виду?

– Газету опубликовали в прошлом году 4 июля, так? На той же странице написали о том, что немецкая подводная лодка «Пантера» вошла в воды Агадира. Что за этим последовало?

– Агадирский кризис, который чуть не вылился в войну между Францией и Германией.

– Вот именно. А кто, по-вашему, подсказал немцам, когда и где лучше вводить подлодку?

– Изольда Понс?

– Да! – ответил Ленуар. – А она получила эти сведения от адмирала Бургсталя, который только что сам вернулся из Агадира. Когда адмирал увидел заметку о подлодке «Пантера» и разгоревшемся дипломатическом кризисе, способном разжечь войну, он понял, что невольно рассказал свои военные тайны Изольде, а она его использовала, чтобы передать их немцам. Вот его и хватил паралич. От такого открытия не только паралич может хватить. Удивительно, что он вообще не умер от пережитого удара.

– Хм. Выходит, Агадирский кризис случился по нашему недосмотру… – Пизон опустил глаза на свой старый массивный стол и насупился. Теперь его не радовала даже табакерка.

– Да, но промахнулись не мы, а контрразведка. Вы спросили меня, шеф, что я узнал в том замке Вильгельма II. Так вот, я узнал, что вместо того, чтобы следить за внешними границами и врагами, мы должны бороться с врагами внутренними. А Августа фон Варенсфельд также упомянула о какой-то Иллюминации, которая ожидает Францию, и что немцы там ни при чём. Нам нужно не закрывать дело, шеф, а, наоборот, землю носом рыть, чтобы всю страну в скором времени не хватил паралич. Политический и военный.

– Что за Иллюминация?

– Пока не знаю, но она сказала, что это событие произойдёт 14 июля.

– Салют в честь национального праздника?

– Не думаю. Августа фон Варенсфельд выражалась фигурально. Она имела в виду, что в этот день произойдёт событие, которое положит начало новой эпохе Просвещения.

– Бред какой-то. Она помешанная, ты говорил.

– Шеф, надо установить слежку за людьми, которые получили телеграфы, и попытаться узнать, с кем они встречаются и какую информацию передают.

– Хорошо, я поговорю с политическими, а ты…

– А я пока пойду высплюсь?

– Отличная идея. Ты мне нужен свежим.

Ленуар вышел на набережную Орфевр и потянул носом прохладу июльского вечера. Об одном он сегодня умолчал. Августа фон Варенсфельд упоминала не только Иллюминацию. Она вспомнила его самого и обвинила в смерти Элизы. От этой мысли у Ленуара снова на душе загорчило. Что она тогда сказала? Что ей тоже изменили? Её пианист? Кто же был её пианистом двадцать лет назад в отеле «Лютеция»?

Париж, 5 июля 1912 года, четверг

Вместо того чтобы спать, Ленуар отправился проведать дядю. Хранилище банка Парижа и Нидерландов меньше всего теперь напоминало самое безопасное место Франции. Оно походило на гостиную любителей искусства. Леон Дюрок полулежал в своём громадном кресле. Рядом на столе выстроились склянки с микстурами и чистые бинты, а также огромный букет хризантем. Рядом с больным, закутанным в домашний халат, сидела медсестра, а вокруг по всему залу были выставлены картины самых разных художников.

– Ты решил открыть здесь новую выставку? – спросил Ленуар, радуясь, что дядя жив, и отпуская сиделку.

– Где ты пропадал, пока твой дядя здесь боролся со смертью? – проворчал Дюрок. – Эти картины позволили мне забыть о том, что мой племянник оставил меня одного и даже не предупредил о нападении на меня свою тётку! Она узнала всё из префектуры полиции.

– Дядя, если ты не помнишь…

– Не помню!

– Так вот, это я тебя привёз в госпиталь, а потом сюда. Тебе сделали операцию и…

– И тебе на меня наплевать, Габриэль! Помочь мне некому.

– А врачи? А медсестра? А твои коллеги и тётя?

– Тебе всё равно, что у меня болит и что я чувствую!

Ленуар был рад. У дяди явно накопились силы, чтобы с ним препираться, а значит, он всё-таки идёт на поправку.

– Откуда у тебя все эти картины? – спросил он.

– Я велел вытащить их из сейфов своих клиентов. Картины должны выставляться, а не пылиться в закромах. Это меня успокаивает. Если они увидят свет, это даст мне надежду, что я тоже скоро увижу свет.

– Что говорит врач?

– Жить буду. Говорит, что в моём возрасте лучше поберечь себя. С тобой, значит, общаться пореже.

– Это ты отправился на аукцион за вещами мадемуазель Понс. Я тебя всего лишь сопровождал, а потом спас тебе жизнь.

– Что тут за жизнь? Кормят одними овощами. Я что – корова? Ох, даже в плечо отдаёт из-за нервов.

– Дядя, я хотел у тебя кое-что узнать.

– Я так и подумал. Просто навестить умирающего…

– Поправляющегося…

–…раненого дядю – этого Габриэлю Ленуару недостаточно.

– Дядя, кто-то же должен за тебя отомстить. А для этого нужно разобраться, кто на тебя напал.

– Да! Кто решил убить французского банкира прямо посреди площади Оперы? Какая наглая вера в себя!

– Дядя, я ходил в музыкальный салон Новой волны.

– Надеюсь, не для развлечения.

– Нет. Так вот, там присутствовало несколько человек из парижского бомонда: Антуан Красс, графиня Греффюль, Мари Куантро, Милена Сансон. Что ты о них можешь сказать? Нет ли среди этих людей кого-то с особенной биографией?

– Они все с особенной! У них столько денег, кроме Красса и Сансон, что биографию они себе пишут, как автопортреты, по несколько версий, в зависимости от настроения.

– Погоди, а что стало с Крассом и Сансон?

– Они заигрались в собственные игры. Занялись благотворительностью и оставили на благие дела всё своё состояние. Теперь их приглашают всё реже и реже. Удивительно, что ты их встретил на том салоне, – сказал Дюрок.

– Благотворительностью занимаются все, кому не лень. Графиня Греффюль, например, своё свободное время тратит на искусство и благотворительность. Красс и Сансон тоже спустили свои семейные накопления на развитие культуры?

– Нет, они из офицерских семей, поэтому в основном, жертвовали на госпитали, больным и увечным.

– Обществу инвалидов войны?

– Да, и им тоже. Может, даже госпиталь Валь-де-Грас всё ещё стоит благодаря Крассу и Сансон. Может, их деньги спасли мне жизнь и они святые люди! – искренне восхитился Леон Дюрок.

Ленуар задумался.

– Дядя, а ты уверен, что все их деньги доходят до адресата?

– Уверен ли я? Полагаю, что да. Наш банк не специализируется на частных клиентах, но деньги Общества инвалидов войны проходят через нас. Я, конечно, сам этим не занимаюсь, но ты можешь проверить наши архивы и посмотреть годовые финансовые отчёты этого Общества.

– Где я могу это сделать? Ты сможешь мне помочь с изучением документации? Всё равно ты же не будешь день и ночь любоваться одними картинами. А такая работа тебя развлечёт.

– Много ты понимаешь в развлечениях, – проворчал Дюрок, но позвонил в колокольчик и приказал спустить ему отчёты Общества инвалидов войны.

– Изольда Понс устраивала в Анже благотворительные концерты, и деньги шли в пользу инвалидов. Аннабель Норин на Эйфелевой башне тоже устраивала благотворительный концерт, а потом и в Салоне музыки новой волны говорили о благотворительности. Ты думаешь, всё это совпадение?

– Я думаю, что люди хотят себе славы и спасения души на том свете, а ещё не хотят постоянно краснеть и оправдываться за своё богатство. Благотворительность – это индульгенция наших дней. При этом неважно, кому ты даёшь деньги, важно, сколько денег и чтобы об этом написали журналисты, – развёл руками Дюрок.

– Да, когда жертвуют часть состояния, твоя логика работает. Но когда на благотворительность отдают все накопленные средства, оставляя ни с чем свою семью, здесь логика даёт сбой. Адмирал Бургсталь тоже все свои деньги вдруг, повинуясь сиюминутному увлечению, отдал Изольде, что не спасло ни его, ни её. Разве что им воздастся на том свете.

Тем временем принесли папки с отчётами Общества. Ленуар открыл бюллетень за 1911 год и прочитал вслух:

Дорогие товарищи!

Общество инвалидов войны имеет целью оказывать моральную и материальную поддержку нуждающимся инвалидам и помогать им найти подходящую работу, которая была бы совместима с инвалидностью. Мы поддерживаем развитие госпиталей, школ, позволяющих получить новое профессиональное образование, открытие мастерских и создание любых организаций, цель которых отвечает нашей общей цели.

Средства Общества поступают от:

1. Пожертвований;

2. Вступительных и годовых членских взносов;

3. Процентов от вкладов Общества в Банке Парижа и Нидерландов и Национальном банке Франции».

Ты слышишь, дядя, Общество может перечислять деньги любым организациям, чьи цели отвечают их целям?

– Это ещё ничего не значит. Ты посмотри их финансовую отчётность. Уставы прописывают так, чтобы позволить их самое широкое толкование.

Ленуар перевернул несколько страниц и погрузился в мир цифр.

Количество участников Общества вызывало восхищение и уважение: более десяти тысяч парижан и жителей Франции. По фамилиям и профессиям членов общества можно было сделать вывод о том, что все они из состоятельных семей: адвокаты, врачи, государственные служащие… Искать в таком большом стоге сена иголку, одно имя, которое бы пролило свет на их дело, стало бы потерей времени.

На этом Ленуар перешёл к анализу финансового отчёта. В первый месяц в статье расходов числились переводы в Пенсионный фонд инвалидов, на открытие нового госпиталя в Меце, на организацию ежегодного бала пехотных войск, на организацию праздников в честь погибших во Франко-прусской войне, на организацию помощи сиротам, оставшимся без отцов, отчисления Обществу новой волны… Во второй месяц деньги шли на поддержку открытия нового профессионального колледжа бухгалтеров, выделялись средства на школу санитаров, а также в пользу Пенсионного фонда инвалидов и снова внушительная сумма – в пользу Общества новой волны. В остальные месяцы статьи расходов повторялись.

Ленуар показал записи Леону Дюроку.

– Почему Общество инвалидов войны перечисляет деньги в пользу музыкального общества? Причём из всех остальных музыкальных обществ в этих списках фигурирует только эта Новая волна. Разве не должно быть наоборот? Мне казалось, что это Общество новой волны перечисляет деньги в качестве благотворительной помощи инвалидам. Они же организовывают концерты.

– А ты ничего не перепутал?

– Дядя, я всё ещё могу различить статьи дохода от статей расхода.

– Давай тогда проверим их источники дохода, – ответил озадаченный Дюрок.

Ленуар перелистнул ещё несколько страниц и открыл отчёт на разделе «Денежные поступления». Здесь перечислялись суммы членских взносов, прибыль от финансовых операций и суммы, полученные от частных лиц и благотворительных организаций и мероприятий. Ленуар провёл пальцем по списку: Общество филателистов, Международное общество велосипедного спорта, Общество Красного Креста, подразделения Общества инвалидов войны, но ни одного упоминания об Обществе новой волны.

– Хм, получается, либо они финансируют друг друга, что есть чепуха. Либо музыканты получают крупные суммы от инвалидов, а говорят, что собирают деньги на благотворительность, – подвёл итог своих наблюдений Ленуар.

Леон Дюрок словно помолодел. Просмотр банковской документации с Ленуаром вернул его к работе, которую он умел делать лучше всех.

– Габриэль, оставь мне эти отчёты. Ты прав, здесь что-то нечисто. Зачем деньги этим музыкантам? Не на покупку же нового пианино!

Ленуар пристально посмотрел на дядю и промолчал.

Париж, 6 июля 1912 года, пятница

Дом, где жил Антуан Красс, принадлежал его семье с Французской революции и стоял здесь уже несколько веков. Район Маре в Париже – район, где всё ещё витал дух Средневековья и Возрождения. Узенькие улочки отчаянно сопротивлялись империалистическим планам барона Османа выровнять всё и вся и одержали в этом районе победу. Иногда Маре называли районом Храма в честь тамплиеров, которые здесь когда-то проживали.

Пока щуплый Антуан приказал подать кофе, Ленуар осмотрелся. Высокие потолки, неровные стены и маленькие окна требовали соответствующей мебели, но гостиная отличалась простотой. Письменный стол будто вынесен из государственного учреждения. Такой же стоял у них в префектуре полиции. Небольшая библиотека и старые, кое-где потёртые на подлокотниках кресла, а в углу у стены – пианино.

– Простите, у нас всё по-скромному, – заметил Красс. – Я теперь стал аскетом.

– Вы отдали всё семейное состояние Обществу новой волны, почему?

Красс встряхнул длинными волосами и потёр свой шрам на лице.

– Теперь у меня нет семьи, во всяком случае, в традиционном понимании этого слова. Родители уже давно умерли. Супругой и детьми я не обзавёлся, так что мне моё состояние ни к чему. Я принял это решение в здравом уме, господин Ленуар. Да и члены Общества новой волны стали для меня теперь семьёй. «Семья» – это просто слово. Это пустое слово, если между членами семьи нет любви и понимания. В моей новой семье всё это есть, – сказал Красс и улыбнулся кончиками губ.

– Что же вам даёт Общество новой волны, чего у вас не было раньше?

– Любовь и понимание, господин полицейский, – кратко ответил Красс. – К тому же они любезно приглашают меня на свои концерты. Недавно мы имели честь слушать старика Сати в белой гостиной…

– Да, я там был.

– Правда? Значит, вы видели, с каким вниманием в обществе относятся к гостям, как щепетильны в мелочах. Это эстеты, влюблённые в природу.

– Вы тоже?

– Я тоже теперь стал членом этого общества.

– Вы знаете, что деньги, которые они собирают, официально уходят на благотворительность, например в Общество инвалидов войны, а на самом деле деньги до Общества инвалидов войны не доходят…

– Они доходят до инвалидов войны, что вы! – рассмеялся Антуан Красс.

– По моим сведениям…

– Например, Общество новой волны поддерживает меня. – Красс снял перчатку со своей правой руки и показал её сыщику. На руке было только два пальца – большой и указательный. – Мне оторвало пальцы, когда я был в Африке.

– И оторванные пальцы сломали вашу жизнь?

– Да. Потому что в прошлой жизни я был не только графом, но и пианистом, а в Африку я ездил выступать перед нашими батальонами. Так я и стал инвалидом войны.

– Когда это случилось?

– Лет пятнадцать назад. Сейчас мне пятьдесят. Тогда моя карьера была на самом пике. Вы не можете себе представить, но пальцы для пианиста – это больше, чем вся рука. Я не мог играть, не мог жить прежней жизнью. До этой поездки я выступал в самых главных концертных залах Парижа. Меня приглашали давать концерты в музыкальных салонах и музыкальных обществах.

– И в отелях?

– Что – в отелях?

– Вы играли в молодости в музыкальных гостиных отелей? Например, в отеле «Лютеция»?

– В молодости все музыканты начинают с кафе и отелей. И я не исключение. Да, кажется, играл, но недолго.

– Вам предложили более выгодное место, и вы ушли из «Лютеции»?

– Не совсем, – сложил руки на груди Красс. – Тот отель считался очень престижным местом для выступлений. Туда на сезон брали только лучших из лучших, а у меня не было ещё большого опыта выступлений перед публикой. Я тушевался, скромничал, а этого сцена не любит. Они тогда на моё место взяли Крига.

– Фабио Крига? Но он же не музыкант, а импресарио. Я недавно видел его на концерте Аннабель Норин и в Белой гостиной. Вы с ним знакомы?

– Конечно, уже давно, – сжал губы Красс. – Сейчас он импресарио, а когда-то был прекрасным пианистом. Правда, взяли его не благодаря таланту, а благодаря протекции сына владельца отеля и блистательной певице, которая тогда выступала там с концертами.

– А потом что, у него тоже случилась травма руки?

– Нет, у него другие травмы. Душевные. Эх, если бы у меня были пальцы и его таланты, я бы никогда не изменил музыке. А он изменил. И всё ради денег. Я до сих пор удивляюсь, зачем он иногда к нам приходит. Конечно, он импресарио Аннабель, но у них совсем разные интересы и желания.

– Что вы хотите этим сказать?

– Она настоящий талант и обладает удивительной, природной энергией, которая притягивает к себе людей. Она вода. Он по сравнению с ней камень.

Красс надел перчатку на изувеченную руку и поторопил слугу, чтобы подавали к столу.

– Простите, господин Красс, но, кажется, у меня больше нет возможности задерживаться и утомлять вас своими расспросами. Скажите, вы ведь были когда-то на приёме в белой гостиной. Этот особняк принадлежит Клеменции Соледад Ривьере? Вы встречались с хозяйкой? Какое мнение у вас о ней сложилось?

Красс покачал головой и встал:

– Вы правы, уже слишком поздно пить кофе. У меня тоже дела.

– И всё-таки, господин Красс, вы видели мадам Ривьеру?

– Да, видел. Она прекрасна. Это всё, что я могу вам сказать, господин Ленуар. Я не говорил с ней достаточно, чтобы у меня сложилось более полное впечатление, но она прекрасна.

Париж, 1892 год

Тот день Августа фон Варенсфельд запомнит на всю жизнь. На её концерты собирался весь парижский бомонд. А с тех пор как ей аккомпанировал Фабио, она расцветала каждый вечер, как хризантемы в музыкальной гостиной «Лютеции». Музыкант был младше её на десять лет, но он как никто другой чувствовал её: где нужно сыграть ritenuto, где allegro, ему не нужно было объяснять. Этот черноволосый красавец с английским акцентом волшебно играл. Талант Августы сиял, как бриллиант, а Фабио служил ему великолепной оправой.

Они познакомились несколько месяцев назад у мадам Сансон. Фабио тогда только-только вылупился из яйца – в Париже о нём никто не знал. Он хватался за любую возможность сыграть и говорил, что до этого год аккомпанировал артистам цирка и играл в кафе-шантанах. Августа сделала из него человека. Именно она разглядела в нём огонь и ввела в высшее общество. Теперь они выступали вместе, и Крига взяли вместе с ней на весь сезон в «Лютецию».

Сначала всё шло как во сне. Августа купалась в цветах и аплодисментах. Ей казалось, что так будет всегда. Фабио разделял с ней сначала дни, а потом и ночи. Любовник из него вышел такой же страстный, как и его игра на фортепиано. Они планировали новые концерты, Августа взяла Фабио к себе секретарём и доверяла получать за неё гонорары. Она помогала выбирать ему костюмы и баловала дорогими подарками. Она попросила выделить им постоянную горничную, Элизу. По девушке вздыхал поклонник, Августа часто замечала, как он таскал ей цветы и книги, и думала, что обвенчанная прислуга – верная прислуга.

Всё было сказочно, пока в отеле не появилась новая бонна.

Клеманс Ранье восхищалась пением Августы, но ещё больше её увлекал её пианист. Сначала Августу забавляло её чрезмерное внимание. Она передавала Августе цветы и записки, приносила им с Фабио завтраки вместо Элизы, ходила для них по магазинам, убирала вместе со своей подругой их комнаты. Всегда в хорошем настроении, всегда готовая услужить.

Однако через несколько дней Августа застала горничную, когда та обнимала концертный костюм Фабио, а ещё через несколько дней заметила, как Фабио обнимает горничную. Августа видела её платье и сразу узнала, что это была Клеманс.

Фабио тогда очень разволновался и просил прощения, умолял забыть о своей шалости, сказал, что молод и что горничная сыграла с ним злую шутку, а он, как дурак, повёлся. Августа злилась на него целую неделю, но потом простила. В конце концов, это такие мелочи: все ночи пианист всё равно проводил с ней. Он заставил её поверить, что у них любовь.

Однако сердце молодых стучит быстрее, и порой в нём находится место сразу для двоих.

В тот день Августа услышала, как администратор увольняет Клеманс за то, что та забеременела. После этого ей уже ничего не нужно было объяснять. Всё и так стало на свои места. Она пришла за полчаса до концерта в музыкальную гостиную и вылила всю воду из вазы с цветами на голову Фабио. Её крики слышал весь отель. Ей было стыдно и больно. Какой позор! Как он посмел предать её на глазах у всех с какой-то горничной? Её! Она сделала из него успешного концертиста. Она сделала из него мужчину! Августа никак не могла успокоиться.

Фабио снова умолял его простить. Говорил, что с этой горничной он оступился, что готов всё исправить ради любви к Августе, но певица была непреклонна. Она больше не могла с ним выступать. Она потребовала вызвать к ним горничную, и администратор отеля, надеясь всех успокоить, велел привести её к ним в номер. Клеманс привела её подруга, такая же русоволосая и красивая. Августа накинулась на обеих.

– Этот ребёнок – наш с господином Кригом, – нагло заявила вертихвостка. – И я не намерена от него отказываться.

– Клеманс, ну что ты такое говоришь! – начал Фабио.

– Как же здесь душно! – закричала Августа. – Мне нужен свежий воздух! Я отменяю все наши будущие концерты!

– Мадам фон Варенсфельд, но ведь билеты уже проданы. Вас так любит публика! Что вы такое говорите! – сказал администратор.

– Мсье Шёнберг, оставьте нас, я всё улажу! – попытался успокоить его Фабио.

– Как ты можешь быть таким невыносимым! Вон из моей комнаты! Вон из моей жизни! – прокричала Августа.

– Пойдёмте, мсье Криг, – сказала эта идиотка. – Я вам говорила, что вы для мадам – всего лишь игрушка.

– Замолчи! Замолчи!

Только Элиза молча смотрела на происходящее и не двигалась. Как же ненавидела Августа в этот момент весь отель!

Фабио попытался её обнять, но она его оттолкнула, а затем начала бросать в него своими вещами, туфлями, зеркалом… Больше всего ей хотелось, чтобы её оставили одну. Тогда Фабио достал губную гармошку и начал на ней играть. Он знал, что обычно её успокаивали эти звуки. Но сейчас они выводили её из себя. Особенно то, как Фабио при этом посмотрел на Клеманс.

Горничная вытаращила свои глупые глаза, плюнула на паркет и вышла. Вторая пошла вслед за ней, пытаясь взять её за руку.

– Это всё из-за тебя, Элиза! – крикнула ей Клеманс, отдёргивая руку. – Ты сломала мне жизнь!

Париж, 7 июля 1912 года, воскресенье

В парижской префектуре полиции сегодня было жарко. Солнце нещадно забиралось в окна и проводило горячими лучами по столам архива политического сыска. Кувшин с водой опустел, Ленуар взял его и подошёл к двери. В этот момент дверь открылась. На пороге стоял Симон Курсель. Брови Ленуара поползли вверх, и он чуть не выронил из рук кувшин.

– Жив и здоров? – спросил он.

– Ленуар, я прошу меня простить за неподобающее поведение тогда, на вокзале. Я не ожидал, что мы попадём в ловушку.

– Что ты попадёшь в ловушку, Курсель, – развёл руками Ленуар. – Правило номер один: никогда не следует недооценивать противника. Правило номер два: никогда не предавай друга.

– Мы не друзья. Вернее, тогда мы ещё не были друзьями, а теперь я бы посчитал за честь…

– Откуда у тебя все эти манеры? Забыл, как мы кубарем летели с горы Верхнего Кёнигсбурга? У меня до сих пор ягодицы горят.

Курсель рассмеялся и кивнул.

– Спасибо тебе. Если бы не ты, то я б того, концы бы отдал. Ну ладно, сейчас я снова на ногах. Сегодня утренним поездом приехал. Пизон сказал, что тебе может понадобиться моя помощь…

– Да, помощь будет не лишней. Тебе что-нибудь говорит фамилия Криг? Он у вас не проходил по политическим делам?

– Криг? Кажется, я уже где-то слышал это имя. Разве он не бывший импресарио Изольды? О нём писали, когда она убила себя в Анже.

– Да, именно он. Двадцать лет назад он работал пианистом, а сейчас стал организовывать концерты. Обычно пианисты никогда не становятся дельцами, понимаешь? А он стал. Я хочу узнать, откуда он родом и как он очутился во Франции.

– А с чего ты решил, что он мог проходить по политическим делам? – спросил Курсель.

– Он действует как импресарио Норин. Она проводит салоны Новой волны, где регулярно дают концерты. Мне до сих пор непонятно, куда уходят деньги, собранные во время концертов и антрактов.

– Наверняка на благотворительность. Нашим дамочкам только дай повод красиво потратить деньги.

– В том-то и дело, что нет. Более того, Общество новой волны, наоборот, получает крупные пожертвования от Общества инвалидов войны.

– И что?

– А то, что… Погоди, но эти музыканты также проводят терапевтические сеансы. Может быть, Криг в обмен на щедрые пожертвования обещает вылечить души ветеранов войны?

Ленуар снова сел за стол, забыв, что собирался сходить за водой. Как же здесь душно!

– Нет, но даже если это так, то на проведение терапии всё равно не тратится столько денег. Я подозреваю, что господин Криг отправляет деньги за границу. Деньги там большие, поэтому я и хочу узнать, на что он их тратит. Подобные суммы просто на домик на берегу океана не уходят. Отсюда предположение: не финансируем ли мы деньгами инвалидов войны политическую партию другой страны или какое-то масштабное строительство? Чтобы понять, за какую дёргать ниточку, нужно хотя бы узнать, откуда он появился во Франции.

– Ты осознаёшь, что придётся провести здесь несколько дней и в результате можно ничего не найти?

– Именно поэтому мне и пригодится твоя помощь. Бывший музыкант и благотворитель Антуан Красс сказал, что Криг двадцать лет назад устроился работать в отель «Лютеция». Туда брали только самых лучших по знакомству и рекомендациям. Так вот, рекомендовал его сын владельца отеля, который в то время симпатизировал анархистам. Я проверил записи по Кригу в других отделах – там остались только отметки о выданных ему визах и паспортах для поездок по Европе. Он также значится французским гражданином, но записей гражданского состояния нигде не сохранилось.

– Хорошо. Давай посмотрим дела анархистов. У нас есть отдельные папки на иностранцев.

Курсель провёл Ленуара вдоль книжных шкафов и показал полку с папками длиной в два метра.

– С чего начнём?

– С англичан. Фамилия Creagh имеет английское написание.

Они вытащили папку с названием «Английские анархисты» и начали просматривать документы. Фабио Криг нигде не упоминался.

Солнце постепенно сдвигалось, бесстрастно наблюдая за работой двух агентов безопасности.

– Нет, здесь ничего. Хотя погоди, за 1892 год упоминается, что член аргентинского и ирландского движения анархистов доктор Джон Криг посетил Ливерпуль, Лондон, Испанию, а потом вернулся в Аргентину.

– В 1892 году, то есть двадцать лет назад. Но кто это, если не Фабио Криг? Давай посмотрим записи об аргентинце. Общество новой волны собирается в особняке, который принадлежит аргентинскому миллионеру. Может, это как-то связано.

Курсель подставил лестницу и забрался на самый верх, чтобы вытащить докладные записки о развитии аргентинского анархизма. Найденная папка оказалась очень тонкой. Интересно, чем развитие анархизма в Аргентине вообще заинтересовало французскую полицию?

Они раскрыли документы и начали читать.

– Ленуар, я нашёл его!

– Фабио Крига?

– Нет, Джона Крига, который в Аргентине стал знаменит как Хуан Криг. Ему сейчас семьдесят один год. Ну и делов он успел натворить в Аргентине! Настоящий человек будущего, для которого границы между странами не существуют. Вот послушай:

– «Доктор Джон О'Двайер Криг (известный также как Хуан Криг) родился в Ирландии и получил диплом и квалификацию доктора с правом иметь практику.

В 1874 году по неизвестной причине он иммигрирует в Буэнос-Айрес, где попадает под влияние идей анархического движения. Особое воздействие на его склад ума оказывают публикации Эррико Малатесты и других итальянских анархистов. В 1890 году он возвращается в Шеффилд. В Шеффилде издаёт газету Sheffield Anarchist и водит дружбу с бомбистом Фредом Чарльзом. Через два года, о которых нам мало что известно, он снова возвращается в Аргентину, при этом его гражданская супруга с детьми остаётся в Шеффилде.

В Аргентине Джон Криг сначала издаёт газету El Oprimido, а в 1897 году основывает La Protesta Humana. Последняя становится в 1903 году газетой La Protesta, главным периодическим органом аргентинских анархистов. Криг совмещает свою медицинскую практику в окрестностях Буэнос-Айреса и оказывает идеологическую и финансовую поддержку ФОРА – Федерации региональных рабочих Аргентины».

– Откуда у доктора средства, чтобы поддерживать эту организацию? – спросил Ленуар.

– Видимо, за счёт подписчиков газеты. Смотри, Криг сейчас уже не в Аргентине. Здесь сказано, что в прошлом году он переехал в Лос-Анджелес и собирает там вокруг себя мексиканских анархистов, участвуя в издании местной газеты La Regenaración! Всем бы столько энергии в его возрасте.

– Так, значит, там сказано, что он оставил семью в Европе, когда переезжал, – проговорил Ленуар. – Получается, Фабио Криг – его сын. Джон Криг увлёкся идеями анархизма под влиянием итальянцев, возможно, поэтому и назвал своего сына Фабио.

Ленуар взял в руки вырезки из аргентинских газет La Protesta. Доктора Хуана Крига там называли «пионером и предвестником движения «Человеческий протест». Он говорил: «Дайте мне анархистов, готовых сейчас же умереть за анархию, и, если вы убедите пятнадцать или двадцать из них присоединиться ко мне, я обещаю, что мы нанесём сокрушительный удар по врагу». В год основания La Protesta Humana в Буэнос-Айресе существовало около тридцати разных организаций того же порядка, но ярче всех сияла звезда именно Крига.

В 1903 году Криг призывал рабочих к бойкоту Аргентины:

«Полиция нападает и опустошает карманы простых людей в столице. У наших товарищей в субботу отобрали шестьсот экземпляров La Protesta. Мы объявляем бойкот Аргентине. Да, это бойкот полицейской и иезуитской республике, которая погрязла в обмане, поборах и самодовольстве.

Вы не отнимите у нас самое ценное и естественное из прав человека: свободу думать самостоятельно!

Бойкот государству, убивающему своих моряков, детей и заключённых!

Бойкот государству без чести и самоуправления!

Бойкот государству, где происходят странные самоубийства, таинственные исчезновения и бесчинства! Бойкот его земле, прессе, воде и полям. Бойкот тебе, Аргентина!

Наши враги – все те, кто грабит, эксплуатирует нас и устраивает мистификации».

И дальше: «Левые – это цивилизованные варвары, люди, близкие к природе, люди, воплощающие природу. Только такие левые, умеющие приспосабливаться, дикие и смелые люди найдут в себе мужество восстать и отказаться от слепого повиновения власти меньшинства, сковывающего их свободу. Полной свободы можно достичь только через всеобщее восстание. И только восстание может сделать человека человеком высшего порядка!»

– Курсель, Криг-старший работает отравителем…

– Что ты сказал?

– Он отравляет умы рабочих нескольких стран, чтобы заразить их идеями анархизма.

– Да, все пропагандисты работают по одной и той же схеме. В этой твоей La Protesta описывается их modus operandi. На первом этапе в среде рабочих появляется подкованный анархист и говорит с самыми гордыми, призывая их к восстанию. На втором этапе проходит обучение в группах, когда неофиты впитывают философские идеи и политические идеалы и аргументы более опытных товарищей. На третьем этапе они уже сами читают соответствующие газеты и пишут туда свои статьи. А на четвёртом этапе они становятся носителями анархической заразы. И так происходит по кругу. Мы постоянно имеем дело с рабочими-социалистами и анархистами, которые находятся на одной из этих стадий. И наша задача пораньше разорвать кольцо. Когда человек самостоятельно начинает изучать и интерпретировать эту науку, его уже не вернуть. Он переходит на другую стадию, он переходит на сторону разрушения и тьмы, называя это Просвещением.

– Просвещением или Иллюминацией…

– Ну, можно сказать и так…

– Курсель, если Фабио Криг собирает здесь деньги и переводит их за границу, то логично предположить, что если он сохранил связи с отцом, то Общество новой волны финансирует по крайней мере анархическое движение в Буэнос-Айресе и в Лос-Анджелесе, а возможно, теперь и во Франции. Последователей они набирают из рабочего класса на местах, а адептов идей безграничной свободы – из одиноких и состоятельных, но потерявших веру французов, любителей музыки, которые стремятся к естественным, природным отношениям без социальных предрассудков.

Ленуар встал и подошёл к единственному окну архива. Солнце на горизонте начинало клониться к закату.

– Солнце по-испански – это sol. Особняк Общества новой волны принадлежит Клеменции Соледад Ривьере. Её муж – состоятельный аргентинец. Курсель, а что, если мужа нет? Что, если это просто прикрытие и ширма, призванная объяснить всем любопытствующим, откуда у госпожи Ривьеры такое состояние? Легче всего сказать, что она живёт на деньги мужа. Когда я был в Анже, администратор гостиницы мне рассказал, что двадцать лет назад он работал в отеле «Лютеция» и одну из горничных уволили. Она сбежала после этого со своим возлюбленным за границу. Горничную звали Клеманс Ранье, а роман у неё был в ту пору с кем-то из её прямого окружения. Тогда эта история осталась незамеченной, но держу пари, что забеременела она от Фабио Крига. Он увёз её с собой в Аргентину, чтобы она не опозорила семью. А из Аргентины Клеманс Ранье уже вернулась как Клеменция Соледад Ривьера. «Ривьера» – это река, которая выступает как проводник новых идей. Богатые адепты её терапевтического музыкального общества под влиянием её помощников отписывают своё состояние в пользу Общества, а на самом деле финансируют анархию. Нам нужно срочно увидеться с Кригом и этой женщиной.

Ленуар спешил. Уже седьмое июля, Августа фон Варенсфельд говорила про Иллюминацию, которая произойдёт через неделю. Оставалось всего несколько дней, но Ленуар думал, что теперь разгадка близка. Фиакр вёз его к особняку Клеменции Соледад Ривьеры.

Он представлял себе женщину южных кровей. Длинные волосы, сухие черты лица, жгучие глаза. Наверняка жизнь в Аргентине оставила на Клеманс Ранье свой отпечаток.

Подъехав к двери дома, Ленуар спрыгнул на тротуар и, не теряя ни минуты, представился швейцару. Тот на ломаном французском ему ответил:

– Вы опоздали. Они с сеньором Фабио ещё утром уехали на скачки в Монако.

– В Монако?

– У сеньоры Ривьеры есть свои кони. Она привезла их из Аргентины. Такие породистые красавцы должны участвовать в скачках, иначе зачем они нужны? А кони характерные, знатные. Загляденье. Сеньора показывала их всем слугам, когда приезжала.

– Как зовут этих коней, помните?

– Да как же не помнить? Их двое: Бас и Скрипка. Она белая, а он чёрный как смоль.

– Сказали, когда вернутся?

– Кони?

– Хозяева.

– Ах, так они никогда нам этого не говорят. Уезжают, а потом телеграммой оповещают о своём возвращении.

– Обычно, когда они уезжают в Монако, то на сколько дней? – переформулировал свой вопрос Ленуар.

– На три-четыре дня. Останавливаются там неизменно в самом лучшем отеле. Когда скачки заканчиваются, то и возвращаются потом.

Ленуар дал швейцару на чай и направился в префектуру. Он был не в настроении. Как можно было их упустить? На прогулки в Монако больше нет времени. Нужно собрать все сведения и действовать. Если повезёт, то хотя бы в префектуре застанет знакомые лица. Может, Пизону поступили отчёты по наблюдениям за владельцами телеграфов.

Однако в парижской префектуре полиции было спокойно и пусто. Секретарь Пизона Каби фыркнул при виде Ленуара и нехотя передал ему, что шеф ушёл домой, а из отчётов филёров никаких важных сведений не выудить.

– Вы сами их читали или вам подсказал внутренний голос? – спросил Ленуар, глядя сверху вниз на секретаря.

– Я не читал. Это не входит в мои обязанности. Так сказал сам шеф, а я привык полагаться на его мнение.

– Могу я на них взглянуть, Каби?

– Я уже ухожу, – вставая и задвигая за собой стул, сказал секретарь.

– Твоё присутствие необязательно. Давай мне отчёты, я их потом верну шефу.

Каби нехотя открыл ключом ящик своего письменного стола и протянул несколько листов Ленуару.

Когда секретарь уходил, Ленуар его уже не слышал.

Париж, 8 июля 1912 года, понедельник

Павильон д'Арменонвиль светился и приглашал к себе издалека. Перестроенный в стиле Второй империи, он выглядел современной огромной беседкой со стеклянными просветами и железными козырьками в форме цветов над террасой и входом.

Ленуар оставил группу полицейских в лесу и велел ждать его сигнала, а сам вместе с Турно пошёл на свет павильона.

На этот раз все приглашённые гости были одеты в голубой цвет. Длинные платья, прозрачные перчатки, васильки и фиалки на шляпах дам, летние дорожные костюмы у мсье. Перед входом толпились лошади, извозчики и модные автомобили, будто сокрушаясь, что их не пускают на праздник.

Тяжёлые люстры приспустили так, чтобы создать атмосферу сказки и уюта. Электрический свет отражался от зеркал и высоких колонн белого потолка и приветливо встречал членов Общества новой волны.

Аннабель Норин нигде не было видно, но Ленуар уже заметил среди присутствующих Антуана Красса. Истинное же удивление у него вызвало появление Мадлен. Она выглядела бледной. В новом платье с кружевной вставкой в районе декольте и белыми цветами в волосах девушку было не узнать. Изменилась даже её походка.

Увидев Ленуара и Турно, Мадлен ещё больше побледнела.

– Что вы здесь делаете? – спросила она серьёзно. – Лучше уходите. Да, так будет лучше. Господин Ленуар, вам сюда нельзя. Так будет лучше.

– Лучше для кого? – спросил Ленуар.

На глазах Мадлен выступили слёзы. От улыбчивого Воробышка словно не осталось и следа. Неужели это влияние Парижа? Стоило ему оставить девушку у своих друзей, как она превратилась в свою бледную тень.

– Мне уже поздно, – сказала, – но вы ещё можете отсюда уйти.

В этот момент заиграла музыка. На сей раз звучал духовой оркестр. Играли вальс. Турно пригласил Мадлен на танец, но она отказалась.

Ленуар оглянулся вокруг: у всех было хорошее настроение, как часто можно видеть в летних павильонах. Люди болтали, дамы кокетливо пожимали плечами, а мсье поправляли усы и предлагали дамам шампанское. Ничто не выдавало в этом лёгком развлечении опасности. Ленуар уже начал сомневаться в том, что взять с собой отряд полиции было хорошей идеей.

Однако ближе к полуночи в зале появилась Аннабель Норин. Прозрачное голубое платье в несколько слоёв обтягивало её фигуру. Она поднялась на эстраду и поприветствовала всех присутствующих.

– Братья и сёстры, сегодня у нас праздник волны. Это единственный праздник, который мы организуем в июле. Я, Аннабель, говорю вам: возрадуйтесь! Вы начинаете новую жизнь, самую интересную и полную. Прошу, если вы счастливы, делитесь этим счастьем с другими. Сегодняшний концерт мы посвящаем тем, кого уже нет рядом с нами. Мы посвящаем его тем, кто отдал за нас свои жизни и погиб за наше отечество. Все сборы от концерта пойдут на строительство нашей новой школы – Школы новой волны!

Все присутствующие громко зааплодировали и зашумели.

– Настал наш час! Благодаря вашей поддержке и участию мы откроем школу. Пусть это будет только первая школа из сотни новых школ. Пусть наша энергия согреет сердца людей и подарит им надежду. Тогда мы станем свободны и поделимся этой свободой с другими людьми. В нашу школу сможет прийти каждый желающий. Её двери будут открыты для всех! Мы поможем каждому своим собственным примером. И так постепенно капли сложатся вместе, и мы сольёмся в единую, мощную волну, полную любви, и обрушимся на невежд, которые пытаются ограничить нашу свободу и загнать вас в искусственные клетки предрассудков.

В зале снова раздались аплодисменты. Глаза Аннабель горели. Она подняла руки вверх и сказала:

– Гийом Аполлинер написал: «Под мостом Мирабо тихо Сена течёт и уносит нашу любовь… Я должен помнить: печаль пройдёт и снова радость придёт». Помните, если мы возьмёмся за руки, то под нашими мостами рук будет течь только любовь! «Ночь приближается, пробил час, мы остались, и наш свет не угас». Вот что скажу я Аполлинеру. Братья мои и сёстры, возьмёмся за руки и отдадимся музыке новой волны. Наш час настал!

В воздухе витал аромат алкоголя и легкомыслия. Люди брались за руки и раскачивались в такт музыке. Музыканты на сей раз играли не вальс, а мелодии, которые Ленуар слышал в «Аду». Джаз. В этой музыке не было ни начала, ни конца. Одна музыкальная фраза перекрывала другую, музыканты не смотрели в ноты, а импровизировали, подстраиваясь друг под друга.

Ленуар пытался найти глазами Турно. Его разбитое лицо отпугивало приглашённых, но в этом обществе все были равны, а потому даже Турно мог здесь оставаться и танцевать. Однако жандарм не двигался. Он стоял рядом с Мадлен и сжимал её руку, словно парализованный. Мадлен гладила его по руке и что-то ему говорила. Однако глаза её оставались такими же грустными, как и раньше.

Официанты сервировали всё новые и новые бутылки шампанского. Наконец часы пробили полночь. Аннабель Норин снова вышла на эстраду и махнула рукой. В зале приглушили свет.

– Настал наш час, братья, – сказала Аннабель Норин. – Час любви и свободы!

При этом хозяйка вечера распустила свои волосы, и Ленуар с удивлением наблюдал, как все присутствующие женщины тоже сняли свои шляпки и заколки.

– Мы все дети природы! Мы не должны смущаться силе наших желаний. Они от бога.

Дальше певица начала расстёгивать своё платье.

– Я избранная! И вы станете такими же, как я!

Аннабель сняла с себя платье, оставаясь в одном корсете, панталонах и кружевных чулках. В зале стало тихо. Она спустилась с эстрады и, проходя, брала за руки мужчин и женщин и объединяла их в пары. Получилось семь пар.

– Они станут первыми! – сказала Аннабель. – Семь пар, как семь нот, сегодня откроют себя и сольются с природой. Скиньте же со своих плеч груз предрассудков. Станьте единой волной.

В зале зароптали. Воздух трещал от напряжения. Тогда Аннабель подала знак одному из музыкантов. Он заиграл. В тот же миг три пары из избранных начали раздевать друг друга.

– Наш час пробил. Любите друг друга, делитесь своим теплом, – провозгласила Аннабель, соединяя руки Турно и Мадлен.

За звуками музыки слышались звуки первых поцелуев.

– Мы все волна! – кричала Норин. – В нас сила и любовь! – При этом девушка подошла к Ленуару и поцеловала его в губы.

Голова сыщика закружилась, но он отстранился от девушки и надел на её руки наручники.

– Нет! – сказала Норин. – Я не рабыня и никогда не стану ничьей рабыней. Ты можешь взять мою любовь, потому что я тебя выбрала, брат! Сними с меня эти оковы.

Оркестр заиграл в полную силу, и теперь слова хозяйки вечера тонули в звуках музыки и свободной любви.

– Турно! – позвал к себе жандарма Ленуар. – Турно, зови полицейских. Этому беспределу пора положить конец.

Турно словно вышел из ступора. Он отпустил Мадлен и потёр себе виски, а затем пустился прочь из павильона. За ним устремился Ленуар с Аннабель. На ходу он стащил белую скатерть с одного из столов и накинул на плечи певицы. Она сопротивлялась, брыкалась и пыталась повиснуть у него на руках, но Ленуар не выпускал свою добычу.

– Я тоже сделал свой выбор, красавица! – сказал он. – И ты можешь пойти со мной по собственному желанию или по моей свободной воле.

Через полчаса павильон окружили полицейские. Полураздетых избранных поочерёдно вывозили в полицейские участки. Музыканты следовали за ними. Ленуар лично повёз Аннабель в префектуру полиции.

Турно стоял посреди опустевшего зала рядом с Мадлен и прикрывал её плечи своим кителем.

– Спасибо, что позволила себя поцеловать, – тихо сказал он.

Мадлен посмотрела ему в глаза и вдруг прижалась к телу великана и разревелась, как Мадлен из прошлого, с чувством и болью. Она не понимала, что с ней происходит.

Турно покраснел и погладил Мадлен по плечу, приговаривая:

– Ну, будет, будет, Воробышек. Будет!

Париж, 9 июля 1912 года, вторник

– Я Аннабель Норин, и я не просила ни у кого денег. Мне не нужны деньги. Люди сами их приносят, потому что они хотят построить лучшее будущее. И я этому очень рада. Год назад я была всего лишь артисткой, но мне приснился сон, что теперь я Волна. Сегодня люди потеряли веру в человека, но наше искусство её возвращает.

– На Общество переписали своё состояние несколько членов, некоторые из них лишили ради этого наследства своих детей. Вы просто отбираете у людей их состояние, – говорил Пизон.

Ленуар сидел в кабинете и наблюдал за певицей. Певица из неё вышла никудышная, а вот как Волна она вела себя очень убедительно.

– Я никогда никого не призываю делать что-то против своей воли. Но и отказываться от даров я не могу. Члены нашего Общества хотят поделиться самым дорогим, что у них есть. Для кого-то – это просто любовь и внимание, для кого-то – это деньги. Я не могу отказываться от таких жестов. Они никем не продиктованы. Люди действуют по собственной воле. Каждый хочет поучаствовать в создании нового миропорядка. Я только приветствую их широту души и свободный выбор. И потом, кто вам сказал, что все родители должны оплачивать жизнь своих детей? Мы все равны, и возраст не должен диктовать нам, какой груз нести на своих плечах. Это государству выгодно, чтобы недвижимость и крупные состояния оставались в одних и тех же руках. Я говорю, что каждый сам хозяин своей жизни, и чем быстрее мы поймём, что счастье не в том, чтобы иметь, а в том, чтобы давать, тем быстрее человечество перейдёт на новую ступень развития.

– И в чём же заключается эта ступень? В чём цель вашего Общества? – спросил Пизон.

– В том, чтобы стать свободными и жить и работать с теми, кто тебе нравится, а не по привычке и не по принуждению. Вот вы, господин Пизон, держу пари, что вы живёте со своей супругой просто потому, что никогда не знали других женщин.

Пизон побагровел.

– Вот видите. Это всё сила привычки. Всё потому, что у вас есть постоянный дом и жена, которая следит, чтобы вам вовремя готовили обед и ужин. Так удобно. Но подумайте, что бы вы смогли сделать, если бы сбросили эти искусственные оковы? Возможно, вы стали бы человеком искусства и создали бы шедевры. Кто знает? Вы никогда не узнаете, на что способны, пока не очиститесь от социальных предрассудков.

– А кем стали вы, когда вас попросили взять на себя духовное руководство над Обществом новой волны, мадемуазель Норин? – спросил Ленуар.

– Я стала Волной. Мы все сначала должны очиститься, как капли родниковой воды, и очистить этот мир от зла и принуждения. Тогда мы сможем создать что-то новое.

– Что-то новое? У вас есть более конкретный план?

– Чтобы создать что-то новое, сначала нужно расчистить пространство. Когда мы освободим место, тогда сама природа нам подскажет, что делать дальше. Настанет день Иллюминации, и все поймут, куда нам идти дальше. Так говорит наш Магистр тишины, и так говорю я, Аннабель Норин.

– Кто говорит?

– Магистр тишины. Я всего лишь проводник, господин Ленуар. Я вода. Мне снятся сны, я рассказываю людям, что я вижу, я призываю их любить друг друга и не причинять друг другу боль. Магистр тишины мне привиделся во сне.

– Кто на самом деле руководит Обществом новой волны: вы или Магистр тишины?

– Нашим Обществом никто не руководит. Я только вдохновляю людей и перевожу им то, что вижу в своих снах. И они идут за мной, потому что чувствуют силу природы. Природа – это наш руководитель и наставник. Я всё отдам, чтобы быть у источника её силы и знаний.

Через час Ленуар вышел из кабинета Пизона. Какая удивительная женщина! Такие либо становятся умалишёнными, либо лишают ума других. Если долго слушать её речи, то можно самому начать в них верить.

В других помещениях допрашивали остальных задержанных членов Общества новой волны. Люди повторяли одни и те же слова, удивляясь, за что их арестовывают. Многие возмущались и говорили, что полиция их притесняет и ограничивает их свободу и права.

В коридоре сидела и ждала своей очереди женщина в скромном тёмно-коричневом платье.

– Меня долго ещё будут здесь держать?

– Как вас зовут, мадам? – спросил Ленуар.

– Милена Сансон.

Ленуар открыл папку со списком задержанных. Напротив имени «Милена Сансон» значилось: «Отписала всё своё приданое на Общество новой волны. Говорит, что стала Бризом и теперь сможет сама организовывать терапевтические сеансы».

– Раз вы теперь Бриз, – сказал Ленуар, – я не могу вас просто так отпустить. Расскажите, как вы стали Бризом.

– Я прошла испытание тишиной.

– И что вы для этого сделали?

– Я не могу вам этого рассказать в подробностях, потому что это слишком личное переживание. На этой стадии мы должны познать себя, а для этого поговорить с самими собой в тишине. Я прошла это испытание. Мне подарили за это пианолу, и теперь я стала Бризом. Я смогу дуть, подгоняя общую волну.

– Что это значит?

– Мсье, я долго ещё буду здесь сидеть? Нас задержали ни за что, а теперь ещё терпеть такое унижение!

Ленуар молчал, ожидая её ответа.

– Я смогу проводить собственные вечера, только с механическим пианино, потому что сама не обладаю талантом к музыке и пению. Только самые преданные члены Общества удостаиваются этого подарка.

– Разве вы не равны между собой? – спросил Ленуар. – Когда все равны, значит, нет более преданных и менее преданных, разве нет?

– Когда вы меня уже освободите, мсье? Мне надоело сидеть тут и тратить своё время на пустую болтовню.

– Скажите, кто руководит Обществом новой волны?

– Руководит? Я предпочитаю слово «направляет». Его направляет Аннабель, вы это и сами знаете.

– И больше никто?

– А она слушает голос Магистра тишины.

– Вы сами видели этого Магистра?

– Его можно увидеть только во сне. Это уже следующий этап саморазвития. Я пока не достигла этого уровня.

– А кто его достиг?

– Говорят, что Антуан Красс достиг, и теперь Мадлен Муано, эта новенькая девочка… Можно мне уже возвращаться домой? Я просто хочу отдохнуть, мы ведь всю ночь не спали. Отдохну и послушаю музыку. Это всё, о чем я прошу! Разве это так много?

Ленуар отпустил Милену Сансон, однако попросил проследить за ней своего верного Бернара Бланша. Если она и Мадлен стали Бризами, они находятся под воздействием психологического внушения.

Все члены Общества походили на сумасшедших, и Ленуар уже сам начал сомневаться, что ему удастся сохранить рассудок.

Воскресный вечер в центре Парижа дарил надежду, что она со всем справится. Беатрис суетилась, заставляя Люсьена передвигать мебель туда-сюда.

– Нет, здесь слишком темно! Разве можно устраивать праздники в этом угрюмом месте? Нет, Люсьен, возвращай обратно сюда книжный шкаф.

Люсьен смотрел на супругу, как загнанная лошадь, со лба его капал пот, а засученные рукава блузы двигались под действием мышц. Однако он только вздохнул и начал ставить книжный шкаф обратно.

– Дети! Вы уверены, что вам нужно столько книг? Я в вашем возрасте не имел столько книг и был счастлив, – кряхтя, проворчал он.

– И стал художником, а если бы больше читал, то стал бы, как мой отец, врачом!

Люсьен застонал.

– Так… Здесь у нас камин… Здесь окна, а у окон такие инструменты не ставят. Хм, в центре у нас стол и кресло… А что, если мы вот эту этажерку поставим вот сюда? Тогда у нас ещё останется место для новой пианолы, здесь. Да, давайте так и сделаем! – командовала Беатрис. – Ах, Мадлен, ты первая, кто из всех нянь делает нам, то есть детям, такой большой подарок! Я просто… То есть дети просто счастливы! Мы будем устраивать вечера. Я приглашу к нам подруг. Скучно же сидеть в тишине, а так будет звучать музыка. Как, ты говоришь, называется то общество, которое подарило тебе за выигрыш в конкурсе эту пианолу?

– Общество новой волны, – ответила Мадлен.

– Да, «волна» – звучит как песня. Люсьен, мы теперь заживём в ногу со временем. У нас будет не просто пианино, а пианола! Я, конечно, играла в молодости на рояле. Но ты же понимаешь, что потом я встретила тебя, и жизнь… В общем, теперь у нас четыре ребёнка. Я, конечно, ни о чём не жалею, но совершенно не представляю, как бы я снова сегодня заиграла на рояле. А граммофон ты нам так и не купил, поэтому мы до сих пор живём в тишине.

Люсьен поставил шкаф на место, посмотрел на бегающих и визжащих вокруг детей и опустился на стул.

– Что, ну что ты смотришь на детей? Я имела в виду душевную тишину, пустоту ума, которую теперь заполнит новая пианола. Я сама закажу для неё ноты. Мы с девочками будем петь.

– А кто будет играть?

– Играть будет сама пианола.

– Но, дорогая, сама она не может играть. Там всё равно нужно будет нажимать на педали.

– Значит, будешь на них нажимать ты. Для этого много ума не надо, а тебе нужно больше двигаться. Вот и будешь заниматься спортом.

В этот момент в двери постучали, и Беатрис побежала открывать и руководить рабочими, которые собрались поднимать пианолу фабрики Steck на последний этаж.

Пока Беатрис распугивала своими криками соседей, Люсьен переглянулся с Мадлен.

– Простите, господин де Фижак, – проговорила она и опустила глаза. – Я думала, что это будет хороший подарок.

– Пианола – это прелестный подарок, Мадлен. А вот моя супруга – тот ещё подарочек.

Когда пианолу установили, Беатрис запретила детям к ней прикасаться. Вместе с пианолой принесли и коробку с рулонами. Дети сели на стулья и стали терпеливо ждать, пока Беатрис наденет перчатки и откроет заветную коробку.

– Так, я видела один раз, как мадам Буфан заправляла ноты в свою пианолу. Люсьен, нет, Мадлен, лучше ты. Открой, пожалуйста, центральную часть над клавиатурой инструмента.

Мадлен растерялась.

– Для этого нужно раздвинуть две деревянные планки верхней части вправо и влево, – продолжала командовать Беатрис. – Да, вот так.

Детям было очень интересно, и Дени не выдержал и привстал на стуле.

– Дени, имей терпение, – сказала мама. – Ах, а теперь-то что делать? Так, я беру первую перфоленту. Вот эту. Открываю её, очень аккуратно, чтобы ничего не порвать… Вставляю кончик вот сюда и чуть-чуть прокручиваю.

– А теперь можно понажимать на педали? – спросил Дени.

– Тебе бы всегда бежать впереди паровоза! Сиди пока.

Беатрис набрала побольше воздуха в лёгкие и тихонько села на табурет перед пианолой. В гостиной воцарилась тишина, как перед началом церковной службы. Тут Беатрис расправила плечи, кивнула всем и несколько раз нажала на педали.

– А-а! – заверещали дети.

Дени кричал громче всех:

– Смотрите, смотрите! Они сами нажимаются. Их никто не нажимает. Клавиши сами!

Мадлен вытаращила глаза и с удивлением наблюдала, как по клавишам механического пианино словно играл невидимой рукой призрак. Ей ещё не приходилось видеть настоящих пианол в действии.

Когда в то утро ей надели на голову мешок и вывели из подвала, она думала, что умерла, а если не умерла, то сейчас её убьют. А от ночи, проведённой в подвале, у неё сохранились только обрывки воспоминаний. Всё заканчивалось на тёмном силуэте, который вошёл к ней тогда посреди ночи. Больше она ничего не помнила. Как это возможно, она не знала. Всё тело болело, в том числе в самых интимных местах, поэтому спрашивать о том, что произошло, Мадлен боялась. Лучше сразу умереть.

Однако затем её привезли на улицу Бонапарта и сказали, что она прошла ритуал инициации, что теперь она Бриз, а всем Бризам полагается от Общества новой волны подарок – новенькая пианола; что она должна гордиться собой; что она теперь свободна и что её хозяева будут очень рады получить пианолу, ведь это редкий инструмент; что пианола воплощает равенство, потому что на ней может играть даже человек, никогда не бравший дорогих уроков игры на рояле.

Тогда Мадлен тихо сидела и не могла выдавить из себя ни слова. Сейчас, когда она наблюдала, как энергично Беатрис давила на педали и как Агата, Мартин, Жоржет и Дени скакали вокруг и хлопали в ладоши, как уставший Люсьен отбивал ритм мелодии себе по колену, Мадлен тоже заулыбалась. В голове у неё раздавался громкий шум. Значит, всё было не зря. Теперь она не просто няня в этой семье, теперь она настоящая волшебница.

– Дени, Мадлен, посмотрите, какая там ещё есть перфолента, эта скоро закончится! – крикнула Беатрис, раскрасневшаяся от напряжённой работы.

– Здесь написано что-то не на французском, – ответила Мадлен. – А ещё «Море» Дебюсси.

При виде этого названия у Мадлен почему-то выступили на глазах слёзы.

– Давай то, что не на французском. Вот подруги удивятся! У нас целое международное варьете! Надо будет ещё узнать, где покупают эти перфорированные рулоны. Люсьен, если мне соседка наша ничего не расскажет, сходи завтра в Bon marché и спроси у консультанта, в каком отделе продают перфоленты. Запомнишь? Скажи, что у мадам де Фижак теперь новая пианола! То есть у нас у всех.

Париж, 10 июля 1912 года, среда

Новостей о местонахождении Крига и Ривьеры не поступало. Проведя весь день в компании членов Общества новой волны, Ленуар начал чувствовать лёгкое помешательство. Ему сложно было отличить собственные мысли от мыслей членов общества, усвоенных ими на сеансах музыкальной терапии. Всё происходящее заставляло его предполагать, что дело в гипнозе. Но возможен ли массовый гипноз?

В делах бригады краж и убийств он ещё не сталкивался с преступлениями, совершёнными под влиянием гипноза, но его друг Шуано, специалист по вскрытиям, как-то цитировал статьи доктора Ипполита Бернгейма по гипнозу. Он говорил, что доктор выступал экспертом на суде по делу девушки, которую регулярно насиловал её дантист, воздействуя на её сознание хлороформом и гипнозом. Мол, во время надругательств он заставлял девушку смотреть в потолок. Бездействие девушки заставило судью предположить гипнотическое влияние, поэтому суд и обратился тогда к Бернгейму.

Ипполит Бернгейм проживал в Страсбурге, но, когда тот отошёл к немцам, он переехал в Нанси, где основал свою школу гипноза. По словам Шуано, его взгляды разнились со взглядами главного врача и бога госпиталя Сальпетриер – Жана-Мартена Шарко. Если Шарко во всех своих публичных опытах поддерживал физическое воздействие на пациента, чтобы ввести его в состояние гипноза, то Бернгейм больше интересовался психологическим внушением и воздействием словесным. Он называл свой метод «сугестологическим».

Склоняясь сам к психологии, Ленуар решил обратиться за помощью к восточной школе французского гипноза. Кроме того, именно томик Бернгейма Ленуар видел в библиотеке немецкого замка.

Он сверился со справочником и попросил телефонировать и предупредить доктора о своём визите.

– Профессор Бернгейм ждёт вас, – поклонился слуга и провёл Габриэля Ленуара в кабинет.

Комната выглядела как иллюстрация в каталоге самой современной мебели магазина Galeries Lafayette. Огромные книжные шкафы закрывались дверцами, которые больше напоминали широкие листья экзотических цветов, чем просто застеклённые квадраты. Над письменном столом висел изящный разноцветный абажур. Шторы прикрывали добрую половину окна, что создавало в комнате полумрак.

Доктор Бернгейм сидел в очень высоком кресле и просматривал газету. Его пышные усы семидесятидвухлетнего человека свисали, как клешни краба, а цепкий взгляд выдавал живость ума. Он слушал рассказ Ленуара так, словно решал про себя уравнение о пациенте, который перед ним сидел. Когда сыщик закончил, профессор Бернгейм помолчал, потом спросил:

– Чего же вы от меня ждёте, голубчик?

– Скажите, можно ли подвергнуть гипнозу большую группу людей?

– В моей практике я пока с такими случаями не сталкивался, но вы должны понимать, что гипноз – это не единственный источник воздействия на психику человека. Любой фанатизм: религиозный, политический или социалистический, привитый фанатиком, может превратить честного человека в преступника. Гипноз даже не начнётся, а человек уже кого-то убьёт.

– То есть вы считаете, что в данном случае тоже не обошлось без гипноза?

– Меня там не было, поэтому я могу лишь предполагать, но вы должны иметь в виду, что любые сильные страсти – ярость, ненависть, любовь, обожание – могут заражать и внушать человеку сомнительные поступки, характер которых он не способен оценить самостоятельно. В любом преступлении есть элемент внушения или самовнушение, вам ли этого не знать, господин Ленуар?

– У нас некоторые участники на последнем сеансе и встрече начали публично раздеваться и готовились, так сказать, слиться воедино, а потом на допросе ничего не помнили.

– В таком случае мы действительно, возможно, имеем дело с подготовленными заранее людьми. Если вы приведёте их ко мне, я смогу ввести их в гипноз и удостовериться, правильная ли эта гипотеза или ошибочная. Когда человек находится в гипнотическом состоянии, он может по-разному относиться к совершаемым им поступкам. Одни знают, что ими кто-то руководит, и думают, что сами разыгрывают комедию. Другие не отдают себе в этом отчёта. Они убеждены, что действуют по собственной инициативе. В обычной жизни они могут выглядеть как божьи одуванчики, а под воздействием гипноза буквально преображаются. Их лица, жесты, походка – всё выдает в них других людей, с преступными наклонностями. Гипноз – это форма глубокого сна, схожая по своей сути с самим сомнамбулизмом. Когда люди просыпаются, они могут помнить только часть того, что они делали в этом состоянии, или вообще ничего не помнить. Человек с самой незапятнанной репутацией может в своей параллельной жизни стать убийцей или развратником.

– Но здесь, получается, люди действовали одинаково. Как это возможно, если вы говорите, что восприимчивость к гипнозу у всех разная? – спросил Ленуар.

– Восприимчивость изначально у всех разная, но загипнотизировать можно любого человека.

– Меня ещё никому не удавалось загипнотизировать, – сказал Ленуар.

– Вы в этом уверены?

На лице Бернгейма не было и намёка на улыбку.

– Конечно, чтобы люди одновременно начали выполнять одни и те же действия, их психика должна быть подготовлена. Несколько сеансов гипноза с одним и тем же гипнотизёром успешно с этим справляются. Любой человек со временем может погрузиться в гипнотическое состояние очень быстро. Гипнотизёру достаточно ввести определённый ключ, который будет открывать нужную дверцу. Этим ключом может стать простая команда «Спите!». Или другой звук или жест. Им может стать даже определённый запах.

Люди, наиболее подверженные гипнозу, – те, кто стремится всегда играть по правилам. Хорошие ученицы в школе, прекрасные супруги, объекты, чьё естество принимает идею обязательного подчинения определённым социальным или культурным нормам. А своя этика есть у каждого человека, господин Ленуар. Человека без этических принципов или с сильным характером дольше вводить в гипноз, но он потом может стать более острым орудием в руках гипнотизёра, замыслившего преступление. Когда человек не знает, что такое справедливое сострадание, стыд или честь, перед нами чистое поле психики, которая руководствуется животными импульсами и инстинктами. Для того, чтобы убедить таких людей совершить преступление, достаточно простого убеждения. Здесь легко можно обойтись без гипноза. Гипноз нужен для того, чтобы сломить волю сильного с моральной точки зрения человека.

У меня как-то учился один немецкий исследователь душ, Зигмунд Фрейд. Так вот, ему часто удавались эксперименты психологического воздействия без вмешательства гипноза. Конечно, он был врачом и имел исключительно благие намерения, но в то же время он был и исследователем, а настоящее исследование ограничивается только воображением учёного. Вы помните, что именно произошло до инцидента с раздеванием?

– Духовная руководительница Общества новой волны читала стихи, касалась ладонями этих людей…

– Это происходило в разное время? – спросил Бернгейм.

– Да.

– Тогда вспоминайте, что случилось за секунду до начала инцидента.

– Играла музыка.

– Какая музыка? Не помните?

Ленуар молча попытался сконцентрироваться, но никак не мог воспроизвести услышанный мотив.

– Прекрасно! Тогда позвольте предложить вам пари, господин Ленуар. Вы утверждаете, что вас невозможно загипнотизировать. Я хочу вам доказать обратное опытным путём. Если у меня получится, я спрошу у вас, какую музыку вы услышали на том приёме, и мы попытаемся её вспомнить. В любом случае вы возьмёте меня экспертом и позволите поработать с участниками последней встречи этого вашего терапевтического общества. Если вы правы и у меня ничего не выйдет, то я сам заплачу вам за сегодняшнюю встречу. Ну как? По рукам?

Ленуар мысленно составил у себя в голове карикатуру профессора Бернгейма. Его крабьи усы от возбуждения шевелились, а глаза щурились от предвкушения охоты. Однако, подумав, Ленуар согласился и пожал руку профессора. Жертвы из него сегодня не получится, но сеанс даст представление о том, как работают гипнотизёры. Он посмотрел на настенные часы. Они показывали шестнадцать часов десять минут.

Профессор встал и включил свой абажур.

– Господин Ленуар, сейчас мы приступим к нашему эксперименту, – произнёс он размеренным речитативом. – Опыт не причинит вам никакого вреда. Вы просто погрузитесь в сон, простой сон, в который погружаются люди, уставшие после долгой работы; спокойный сон, который позволит вам полностью расслабиться и снять с себя напряжение последних дней; сон, который восстановит ваше душевное равновесие и поможет восстановиться нервной системе…

Ленуар слушал и думал в этот момент, что, пожалуй, все гипнотизёры – Месмеры и их фокусы годятся разве что для милых дам.

– Посмотрите на этот абажур, – продолжал монотонным голосом Бернгейм. – Его свет напоминает о сне. Вам хочется спать. Ваши веки становятся тяжёлыми, вы чувствуете, как устали ваши глаза. Вы моргаете, потому что ваши глаза увлажняются, всё расплывается, вы закрываете глаза…

Ленуар действительно моргнул, но глаза не закрыл. Он чувствовал усталость, но это нормально: последние ночи выдались короткими. Профессор между тем повторял что-то о свете и глазах, и Ленуар решил, что если закроет глаза, то профессор хотя бы не будет его отвлекать от собственных мыслей.

Бернгейм подошёл к сыщику и сказал:

– Посмотрите на мои пальцы. Ваши веки закрываются, и вы не можете их больше открыть. – Ленуар закрыл глаза и вздохнул. – Когда вы проснётесь, господин полицейский, то не будете помнить о том, что я вас гипнотизировал. А сейчас почувствуйте, как тяжелеют ваши плечи, руки, ноги, вы больше не двигаетесь, ничего не видите, вы погружаетесь в спасительный сон. Ваше тело спускается в кресле и расслабляется. Вы словно поднимаетесь в воздух. Ваше тело больше ничего не весит. Оно левитирует. Вы дышите медленно и спокойно. Вами овладевает царство сна. Вы забываете обо всех тревогах, все неприятные мысли оставляют ваше сознание. Вы невесомы и спокойны. А теперь – спите!

Затем Бернгейм хлопнул в ладоши – Ленуар вздрогнул и открыл глаза. К его удивлению профессор не стоял рядом, а сидел в своём высоком кресле напротив. В его глазах горели искорки удовлетворённого человека.

– Господин Ленуар, я смогу принять у себя ваших пациентов в течение всего завтрашнего дня, – сказал он, двигая своими пушистыми усами.

– С чего бы это? Вы даже не начали свой сеанс гипноза, – ответил Ленуар.

– Вы в этом уверены? – Бернгейм явно был доволен собой.

Ленуар повернул голову, посмотрел на настенные часы и побледнел. Не может быть! Он вытащил из нагрудного кармана свои часы и ещё раз проверил. Нет, ошибки быть не может. И те и те часы показывали пять.

– Значит, вы правда…

– Да, как я вам сказал, загипнотизировать можно каждого. И вы не исключение, хотя с вами и пришлось повозиться.

Ленуар молчал, пытаясь осознать произошедшее.

– Давайте не будем тратить время на бесполезные споры, господин полицейский. В результате проведённого опыта мне удалось узнать две важные вещи. Во-первых, в гипнотическом состоянии вы многое вспомнили, например, что за несколько секунд до инцидента с раздеванием на сцене заиграла губная гармошка, а её мелодию потом подхватили другие инструменты. На мой взгляд, это и был ключ, запустивший весь этот спектакль. Должен признать, что ключ оригинальный. Губная гармошка – не самый распространённый музыкальный инструмент во Франции.

Ленуар побледнел ещё сильнее. После погружения в гипнотический сон он чувствовал себя уставшим, но мысли яркими вспышками пролетали у него в голове, сменяя друг друга. Незадолго до самоубийства Изольды Понс в зале раздались звуки гармошки. Накануне своего самоубийства Франц Шмид тоже слышал, как играла губная гармошка в «Аду», а на следующий день он перемахнул через перила и полетел вниз. В зале Павильона д'Арменонвиль тоже звучала губная гармошка… Значит, Криг или один из его сподвижников используют гармошку как ключ. Ленуару стало тяжело дышать. Значит, перед прыжком Элиза тоже услышала звуки губной гармошки и спрыгнула с крыши отеля «Лютеция». Криг вынуждал неугодных ему людей накладывать на себя руки.

– А что вы ещё узнали, профессор? – спросил Ленуар.

– Во-вторых, вы уж простите моё нескромное любопытство, возраст, знаете ли. Мы все к семидесяти годам становимся детьми и любим пошалить. Я не выдержал и спросил у вас, подвергались ли вы гипнозу раньше. И выяснилось, что вас загипнотизировали совсем недавно, так что я стал только вторым гипнотизёром в вашей жизни.

Париж, 11 июля 1912 года, четверг

Всю ночь Ленуару снилась Элиза. Во сне она смотрела на него влюблёнными глазами. А потом стала отдаляться всё дальше и дальше, падая и утопая в букетах ароматных цветов, которыми она любила украшать музыкальную гостиную. Он кричал, чтобы она хваталась за его руку, чтобы она не слушала музыку. Музыка отравлена. Она сразу проникает в бессознательное и начинает побуждать в нас самые потайные страхи, радости и желания. «Нет, Элиза, послушай меня!» Но девушка пребывала в блаженном сне. Вдруг глаза её распахнулись, словно она только сейчас поняла, что внизу её ждёт смерть. И Элизы не стало.

Ленуар, задыхаясь, с трудом вытащил себя из ночного кошмара. Что же тогда произошло?

Утром из префектуры новостей не поступало, а значит, Крига и Ривьеру пока так и не нашли. Сыщик выпил горький кофе, который приготовила ему Дом, сделал зарядку, начистил туфли и, почувствовав, что восстановил порядок своей жизни, хотя бы внешний, отправился к де Фижакам. Он долго откладывал этот разговор, но теперь настал момент, когда убегать оставалось только в безумие, а разум – это единственное, что Ленуар хотел сохранить без шрамов.

Семейство де Фижаков он застал за модным инструментом. Дети снова и снова садились на табурет перед пианолой Steck и нажимали на педали. Пианола стонала, но продолжала играть. Дени понял, как менять скорость воспроизведения перфоленты и двигал то направо, то налево железный рычажок.

Люсьен очень обрадовался визиту друга и сразу пригласил его к себе в студию. Ему не терпелось послушать тишину. Обычная мастерская художника сегодня казалась ему настоящим номером люкс в отеле Meurice.

– Бурбону хочешь? – спросил он Ленуара. – У меня тут есть, за печкой держу. Для таких дождливых дней, когда Беатрис уходит, а дети стоят на ушах.

– Не упрекай их за то, что они дети.

– Это не дети, это маленькие чудовища! Знаешь, что мне старшая недавно заявила? Что хочет выступать в защиту женщин, когда вырастет. Что будет учиться на юридическом факультете и станет адвокатом. Даже Беатрис растерялась от таких прогрессивных взглядов маленькой Агаты. Ты только представь: одна станет адвокатом, вторая, третья, а Дени сказал, что хочет жить как Арсен Люпен.

– Ну, раз Агата станет адвокатом, то хоть будет кому защищать его в суде. А Беатрис где?

– Беатрис ушла в магазин за перфолентой. Это Мадлен выиграла в конкурсе в каком-то музыкальном обществе. Они говорят, что избранным такие пианолы дарят. Может, просто на время дают. Уж лучше бы просто на время. Если дети будут каждый день на нём бренчать, мои нервы не выдержат.

– Вы получили эту пианолу от Общества новой волны? – удивился Ленуар. – Неслыханная щедрость!

– Да, Мадлен сказала, что безденежьем они не страдают.

Люсьен налил себе рюмку бурбона и медленно выпил.

– Как твоя служба?

– Я хотел с тобой поговорить сегодня не о службе…

– У меня свободен весь день! Скажу Беатрис, что ты пришёл, – она меня хоть в покое оставит.

– Люсьен, ты помнишь, с кем работала Элиза незадолго до своей смерти?

– Моя сестра? Брось! Уже двадцать лет с тех пор утекло. Зачем бередить прошлое? Она была мне сестрой, и, как видишь, даже я теперь о ней каждый день не вспоминаю.

– Ну, ты помнишь или нет? Она тебе что-нибудь тогда рассказывала? Были ли у неё увлечения, ссоры на работе?

– Главным её увлечением был и оставался ты, Ленуар. А остальное я уже не помню. В последнее время она была очень возбуждена. Но мы все думали тогда, что всё из-за любви. В её возрасте любовь – самое сильное чувство.

Ленуар помолчал.

– Она упоминала о некоей Клеманс Ранье или о Фабио Криге?

– Ты что, навёл справки о том, с кем она тогда работала?

– Я всегда хотел разобраться, что там тогда произошло. Нас же за нос водили, даже вскрытие запретили сделать. Люсьен, она не могла покончить с собой, она любила жизнь. Ты ведь помнишь, какой она была!

Теперь замолчал Люсьен.

– С того момента уже много воды утекло. Лучше не вскрывать рану, которая давно затянулась.

– Люсьен, она говорила тогда о Фабио Криге? Выяснилось, что в тот день исполнительницей была Августа фон Варенсфельд, и она любила Крига. Криг имел связь с Клеманс Ранье, и я хочу понять, как в этом клубке страсти оказалась замешана Элиза. Я думаю, что это они её убили.

Люсьен посмотрел на Ленуара как на сумасшедшего, но, заметив, что друг не шутит, налил себе ещё бурбона и выпил.

– Так… Элиза говорила о концертах. Она же всегда любила музыку. Сейчас бы она тоже радовалась пианоле. Она действительно рассказывала что-то о девушке, которая с ней работала, что у неё был скверный завистливый характер и что Элиза предпочитала не иметь с ней никаких дел. А вот про пианиста она ничего не рассказывала.

Ленуар посмотрел на Люсьена, будто увидел его впервые.

– Ты уверен?

– Нет, но я ничего о нём не помню.

– Тогда откуда ты знаешь, что Фабио Криг был пианистом? Я ведь сегодня об этом не упоминал.

Люсьен встал и начал вытирать свои кисти от засохшей краски.

– Я не помню, Чёрный! Ты приходишь вот так, вдруг начинаешь меня пытать, спрашивать про то, что случилось много лет назад… Криг, не Криг, я о них ничего не помню.

Ленуар подошёл и тоже налил себе бурбона, однако не выпил.

– Слушай. Ты ведь был её братом и моим другом. Люсьен, посмотри на меня. Скажи, она любила кого-то, кроме меня? Только говори прямо. Я всю жизнь думаю об Элизе. Её образ преследует меня. Мне кажется, что если бы мы тогда не полюбили друг друга, то ничего бы не случилось. Может, это из-за меня она покончила с собой?

От этого вопроса Ленуару стало плохо. В груди болело.

Люсьен подошёл к нему и похлопал по плечу.

– Чёрный, ты всегда был её главной любовью. Ты это брось. Ты только недавно Николь похоронил. Хватит себя винить во всех смертях.

Ленуар кивнул, потом медленно пошёл к двери, но перед выходом остановился и спросил:

– А где Мадлен?

– Её не было со вчерашнего дня. Она сказала, что пошла с тобой встречаться. Мы никому и не сообщали.

– Что? Встречаться со мной? Люсьен, кажется, ей угрожает опасность! Когда она вчера ушла?

– В районе шести вечера.

Ленуар кивнул и помчался обратно в префектуру полиции.

Люсьен проводил его взглядом. Затем он взял в руки рюмку бурбона и медленно её выпил. По телу пробежало приятное тепло. Он открыл окно. Париж всё так же промокал под дождём. Художник любил пасмурную погоду. В такие дни казалось, что время останавливалось. Затем он подошёл к своим картинам и снял с полки фотокарточку Элизы. Она строго смотрела в объектив. Как они с ней были похожи! Люсьен вздохнул и перевернул изображение. На обратной стороне карандашом была выведена почти стёршаяся за годы надпись: «Моей любимой звезде».

Горло горело. Мадлен попробовала сглотнуть, но тряпка во рту мешала ей это сделать. Она открыла глаза и поняла, что снова оказалась в подвале. Неужели её снова испытывают? После арестов в Павильоне д'Арменонвиль Мадлен не знала, что теперь с ней будет. Её ведь тоже должны были арестовать. Она, наверное, тоже что-то натворила, хотя и не знала, что именно.

От Ленуара прислали записку, чтобы она подошла к фонтану Сен-Мишель к шести часам. Недалеко оттуда – префектура полиции. Мадлен подумала, что сыщику там удобно с ней встретиться. Она даже надеялась, что он, как и прежде, попросит её об услуге и она поможет ему с расследованием. А если ему будет угрожать смерть, то он всегда сможет на неё рассчитывать: она его спасёт, чего бы ей это ни стоило.

Мадлен попыталась пошевелиться, но руки больно заныли. Запястья девушки и ноги были перевязаны толстой верёвкой. Вокруг снова холод и темнота. Зачем её связали? Зачем заставлять её снова страдать? Придёт ли к ней снова та тень?

Голова раскалывалась. Она лежала на холодном полу и боялась пошевелиться. Тряпка во рту мешала дышать. Девушку охватила паника, и она снова попыталась вытолкнуть языком кляп изо рта, но ничего не вышло. Мадлен дёрнулась и перевернулась на другой бок. Ей казалось, что она сейчас задохнётся, поэтому она начала лихорадочно дышать. Из глаз полились слёзы. Отсюда не выбраться.

Неужели теперь её ждёт только смерть?

Мадлен заставила себя успокоиться и дышать медленнее. Глаза всматривались в темноту. Пахло плесенью и канализацией. Никакого шума. Снова полная тишина. Она напряглась и расслабила руки. Может, верёвка растянется и ей удастся освободиться? Но от каждого движения верёвка всё сильнее впивалась в кожу.

Мадлен попыталась закричать. Опять и опять. Но крика хватило только на пару минут, а потом голос охрип и изо рта доносились только слабые стоны.

Замерев, Мадлен снова глубоко задышала, стараясь контролировать работу своих лёгких. Спокойно! Спокойно! Её найдут! Ленуар сможет её найти. От мысли о нём и всепоглощающей тишины вокруг у неё снова закапали из глаз слёзы.

Девушка лежала и молилась про себя Богу. Если её вытащат из этого подземелья, она больше никогда не будет ходить ни на какую терапию!

В углу раздался тихий шорох. Мадлен прислушалась и снова закричала.

В префектуре полиции Ленуар собрал всех на совещание. В кабинете Пизона сидели Турно и Курсель. Сыщик рассказал, как девушку заманили в ловушку, использовав его имя. Опрос дворника и официантов из близлежащих кафе ничего не дал: перед фонтаном Сен-Мишель встречаются десятки людей, и на них никто не обращает внимания. В особняке Меззара тоже никто не появлялся.

– Турно, что ещё ты можешь рассказать об Обществе новой волны? Говорили ли участники о том, как проходит инициация? Как чувствовала себя Мадлен в последнее время?

– Вы же сами допрашивали мадам Норин. Она умалишённая. Послушаешь её и начинаешь ей верить. Вот мы с Мадлен и слушали. То слова, то музыку, то тишину. У них там такой порядок был. Мадлен ведь как, она ещё зелёная, хоть и смелая девочка. Ей сказали, что она станет Бризом. Я не знаю точно, что с ней сделали, но она вернулась после этого обряда очень уставшей и растерянной. Вы сами видели.

– Турно, я видел, но целовала-то она тебя, а не меня. Что она ещё тебе рассказывала? Сосредоточься!

Турно так густо покраснел, что Ленуар сам смутился от заданного вопроса, но времени на реверансы не было.

– Мы же были под воздействием внушения. Так профессор ваш сказал. Прошу простить меня.

– Турно, не тяни! Что она говорила про инициацию? Где она проходила?

– Гм… В обществе несколько участников стали Бризами. Мадлен ничего не рассказывала. Но господин Красс, который тоже получил пианолу в подарок, помните? Он говорил, что прошёл испытание тишиной. Ему дали с собой запечатанный тубус. Мол, сидел в холодном погребе или кладовке всю ночь. Слушал тишину и сражался с призраками прошлого. Сказал, что много говорил сам с собой. Очень мало людей могут выдержать такое испытание, когда вокруг темно и тихо. Ещё говорил, что у него были видения, но он не поддался демону и сохранил рассудок. Поэтому на него теперь можно положиться, теперь ему ничего не страшно. Даже начал книги читать про силу и философию стояков.

– Стоиков! – прыснул Курсель.

– Ну, я и говорю, столбов каких-то, – закивал Турно.

– А как он понял, что это был подвал? Его закрывали в каком-то определённом доме? Там были канализационные трубы? Двери? Хлам?

– Он не был уверен, что это был подвал. Говорил, холодно было. И ничего нет, только стены и крест. Он молился, когда с демоном-то говорил. Крест не видел, нащупал пальцами.

– Может, это в крипте церкви происходило? – предположил Пизон.

– Или в катакомбах? – добавил Курсель.

– Нет, в крипте была бы другая акустика, да и места там гораздо больше, чем в простом подвале. А в катакомбах ты, Курсель, похоже, никогда не бывал, раз такое предполагаешь. Там есть кресты, кости и черепа, там влажно. Да и где двери в отдельные комнаты? Где ещё может быть тишина?

– В загородных домах? В замках? В тюрьме? – продолжал думать Курсель.

– Они бы не успели так далеко их вывезти. В тюрьму бы их не пустили. В тюрьме у нас не проходной коридор, открытый всем ветрам. Замки есть и в Париже, но тут мы возвращаемся к гипотезе подвала. В Париже есть метрополитен, поэтому чем ниже под землю мы спускаемся, тем лучше слышим эхо проходящих поездов, – сказал Ленуар.

– Но они не ходят ночью, – возразил Пизон.

– Но они ходят утром, а Красс о посторонних шумах не говорил.

– Господин этот сказал, что там слышал только собачий лай и решил, что это звуковая галлюцинация.

– Собачий лай? Где у нас тишина, но слышен иногда собачий лай? – спросил сам себя Ленуар.

Все участники совещания погрузились в раздумья.

– Где в Париже тише всего? У нас есть карта города, шеф?

Пизон с трудом поднялся, подошёл к одному из своих шкафов и вытащил большую карту Парижа.

– У меня их десять, – сказал он, раскладывая её на своём столе. – Для таких вот тупиковых случаев, чёрт бы побрал эту Новую волну, Ленуар. Сегодня уже 11 июля. Из доклада опрошенных участников вашего терапевтического сеанса следует, что все они ждут какого-то просветления, чуда. Если это чудо запланировано, как ты говоришь, на 14 июля, то мы просто здесь тратим время. Мадлен сейчас не наше основное направление работы. Мы всё ещё допрашиваем Аннабель Норин. Лепин сказал с ней не церемониться. Похвалил тебя и Курселя за накрытие шпионской сети, но она ничего общего с 14 июля не имеет. Нам нужны не размышления, а результаты, Чёрный!

Когда Пизон заводился, его трудно было остановить.

Ленуар слушал, но при этом не отрывал глаз от карты Парижа.

– Где у нас проходят испытания тишиной? Вечной тишиной? Где есть кресты, холод и тишина, а доехать из центра Парижа туда – раз плюнуть? Где по ночам лают псы, особенно под утро? Господа, Мадлен отвезли на кладбище. А обряды проходят в закрытых склепах.

Когда Ленуар закончил говорить, за открытым окном зашумели приехавшие такси и фиакры.

– Вот только на каком кладбище?.. Где находится склеп Крассов? Фамильного склепа Крига или Ривьеры в Париже быть не может, разве что Ривьера – это действительно Клеманс Ранье – и тогда нужно будет искать кладбище, где похоронены Ранье. Однако на это уйдёт весь день, а Мадлен может столько не выдержать… Какое самое тихое кладбище, которое к тому же охраняется собаками? – продолжал рассуждать Ленуар и снова смотрел на карту Парижа. – Логично предположить, что это кладбище Пер-Лашез. Оно самое большое, поэтому самое тихое. С этого кладбища мы и начнём наши поиски.

– А при чём здесь тубусы? Зачем каждый должен сидеть с каким-то запечатанным тубусом? Может, там как раз и помещают взрывчатые вещества? – спросил Пизон.

– Если так, то мы имеем дело с террористами, – ответил Курсель. – В нашей практике мы уже несколько бомбистов арестовали. И все они хотели взорвать кого-то ради анархических идеалов. А здесь кого они собираются взрывать? Трупы?

– Во-первых, если Мадлен ещё не вернулась, то её. А во-вторых, здесь нужно подумать… – сказал Ленуар. – Если тубусы они потом оставляют в склепах, то при взрыве уничтожается весь склеп. Однако вместе с ним уничтожаются и последние связи с родом, умершими родственниками. Это последнее, что может удерживать человека в мире традиционных ценностей. Общество новой волны пропагандирует полную свободу от социальных условностей, так? Значит, в какой-то момент люди из знатных семей сначала отказываются от связи с живыми родственниками. Затем они передают своё состояние и отказываются от связи и зависимости от денег. А в самом конце, в день Иллюминации, 14 июля, взрывают их семейные склепы, тем самым обрывая последнюю ниточку связей. В то же время – подрыв кладбища Пер-Лашез вызовет огромный общественный резонанс среди парижан. Поднимется такая волна недовольства, которая может накрыть весь Париж. Покушение на живых людей ещё могут простить, но покушение на своих мёртвых предков никто не прощает. Таким образом, проклёвывается основная цель создания всего этого Общества новой волны. Их цель – посеять руками самих французов семена анархии в нашей стране. А дальше…

– А дальше всё по отработанной в других странах схеме, – закончил Курсель. – Анархия, революции или война. А может, и то и другое.

– Нам нужно ехать на Пер-Лашез. Там Мадлен, она ведь может погибнуть, – сказал Турно.

– Берите с собой сапёров, собак и жандармов, Турно. Транспорт я вам обеспечу, – скомандовал Пизон.

– Я с вами, – ответил Курсель. – Ленуар, ты идёшь?

– Мне нужно сделать ещё кое-что перед отъездом. Шеф, у вас есть зеркало?

Париж, 12 июля 1912 года, пятница

Кладбище существовало в Париже со времён Наполеона. Здесь впервые устроили не только последнюю обитель для жителей столицы, но и парк в английском стиле. Четыре десятка гектаров располагались на восточной окраине города. Лёгкие Парижа, которыми дышали живые и где покоились мёртвые.

Сто лет назад никто не хотел хоронить своих родственников так далеко от центра, в районе с сомнительной репутаций за Менильмонтаном. Однако городские власти решили изменить репутацию кладбища и перенеси сюда могилы Элоизы и Абеляра, а также Мольера и Лафонтена. За ними последовали другие помпезные похороны, и постепенно всё больше и больше состоятельных парижан стали мечтать о собственном фамильном склепе на кладбище Пер-Лашез рядом с такими выдающимися людьми. Другие кладбища – в Пасси, на Монпарнасе, на Монмартре – теперь стали отходить на второй план. Уже мало кто помнил, что когда-то на этом холме находился замок исповедника «короля-солнца» Людовика XIV, отца Франсуа д'Экс де ля Шез. Никто не знал, что ещё раньше этот холм назывался Холмом Людовика или Холмом виноградников. Но все знали, что если умирать в Париже, то лучше обзавестись своей могилой на восточном кладбище заранее.

С пяти сторон кладбище окружали бульвары Менильмонтан, Шарон, авеню Гамбетта и улицы Дерон и Баньоле. У главного входа со стороны бульвара Менильмонтан Пизон велел выставить десяток жандармов, остальные входы также перекрыли. Сторож смотрел на полицейских как на привидений. Он передал планы кладбища Ленуару, Курселю и Турно.

– Список захоронений у нас уже огромный. Всех не упомнишь. Какой склеп-то вы ищете?

– Мы ищем не склеп, а мадемуазель, – ответил Турно. Его огромный рост явно придавливал сторожа к надгробным камням. – А она, возможно, в склепе.

– Я нашёл склеп семьи Крассов, – сказал Курсель, просматривая списки. – Давайте проверим, соответствует ли он по описанию тому, о котором рассказал Турно.

– Пойдёмте, – сказал Ленуар. – Это далеко отсюда?

– В самом центре.

– Я пока проинструктирую наших коллег из мобильной бригады. У них есть собака, – добавил Пизон. – Дам ей понюхать платье, которое носила Мадлен. Может, учует след, хотя сильно сомневаюсь.

Небо Парижа сегодня заволокли тучи. На кладбище было темно, луна пряталась. Полицейские вооружились револьверами и фонарями. Сторож нёс кирку. Все двинулись в путь.

Ленуар шагал за сторожем, подгоняя беднягу. Мадлен исчезла уже больше суток назад. Что, если её найдут мёртвой? Зачем она понадобилась Кригу? У неё же нет наследства или другого состояния. Объяснение напрашивалось только одно. И от этой мысли у Ленуара выступал на висках холодный пот. Настоящей мишенью для Крига был он, Габриэль Ленуар. Слишком много он узнал об импресарио и о его подпольной деятельности. Но и Криг в долгу не остался: он тоже узнал о том, чем закончилось последнее расследование Ленуара и при каких обстоятельствах погибла Николь. А теперь Криг преследовал две цели сразу. Во-первых, он тянул время, отвлекая полицию на поиск Мадлен вместо того, чтобы дать полностью сосредоточиться на угрозе взрывов. Во-вторых, Криг хотел причинить Ленуару боль. Лично ему, как агенту, который ближе всего подобрался к истории его прошлого и угрожал раскрыть его карты раньше времени. Сегодня уже 12 июля. Если они не найдут на кладбище взрывчатку, то Кригу удастся его день Иллюминации.

– Вот тут склеп, который вы ищете, – сказал сторож, вытягивая перед собой фонарь. На плите была выбита фамилия «Красс». Вход был заперт.

– Взламываем! – тихо сказал Ленуар и взял его кирку, просунул её железную ручку в отверстие на замке и передал Турно. Тот поднажал, и замок слетел. Ленуар спустился первым. Внутри было пусто. На стенах тоже ничего не было, кроме разве что вырезанного в камне креста. Ленуар провёл пальцами по его контуру. По коже пробежали мурашки. Всё, как и описывал Турно. Значит, не врал.

Курсель в часовне над склепом ощупывал статую на двери. Статуя была из белого мрамора. Она напоминала десяток подобных памятников на кладбище. Но за ней Курсель нащупал ещё один круглый предмет. Тубус.

– Не трогай! Оставь эту работу сапёрам от греха подальше. Они лучше знают, как обращаться с взрывчаткой, – сказал Ленуар. – Жди нас здесь. Будь осторожен!

Сам Ленуар подсветил список склепов и могил ещё раз. Списка всех участников Общества новой волны, которые проходили обряд инициации, у них пока не было. Где же искать Мадлен? Ленуар просматривал список, вспоминая фамилии других знакомых участников Общества, но вдруг его палец остановился.

Красс отсиживал свою ночь тишины в пустом семейном склепе. Следуя этой логике, Мадлен тоже проходила свой обряд инициации в семейном склепе. Однако у Мадлен в Париже никого нет. Никого, кроме Ленуара и семьи де Фижаков. Между тем палец сыщика остановился на фамилии «де Фижак». Он обернулся к сторожу и спросил:

– А этот склеп где находится?

– Этот? Этот, судя по шифру, находится где-то здесь, на круговой дорожке.

– Это далеко?

– Нет, идите отсюда прямо, поверните налево и окажетесь на месте. Ходьбы тут минут десять.

– Турно, сходи за сапёрами, а я проверю ещё один склеп, – сказал Ленуар и отправился искать семейное захоронение де Фижаков.

Он не приходил сюда уже лет пятнадцать. С тех пор как решил, что больше не может снова и снова смотреть на место, где похоронено тело Элизы.

Памятники вырастали перед лампой Ленуара один за одним. Тени на лицах скульптур двигались. От этого казалось, что каждая скульптура следила за сыщиком. Холодные камни словно просили: «Останься! Останься здесь навсегда». Ленуар был рад живому трепету листьев на деревьях – они напоминали ему о том, что в нём ещё течёт горячая кровь.

В этой части кладбища было особенно тихо. Но вот среди надгробных плит, часовен, склепов, памятников, скульптур Ленуар увидел место, которого столько лет избегал. «Здесь покоится семья де Фижаков», – прочитал он. Знакомая надпись. Глаза сами опустились к имени «Элиза де Фижак (1875–1892 гг.)». В сердце кольнуло. Порыв ветра взъерошил волосы сыщика.

– Мадлен! – позвал он, подходя ко входу в склеп. – Мадлен, ты меня слышишь?

Дверь оказалась не заперта. Ленуар открыл и посветил лампой перед собой. На лестнице виднелись чьи-то следы.

– Мадлен? – Ленуар медленно начал спускаться вниз.

Вокруг тишина. Он остановился и снова прислушался. Из склепа как будто доносился слабый стон. Или это ветер играет с ним злую шутку? Сыщик открыл дверь. На полу лежала Мадлен. Изо рта торчал кляп, глаза опухли от холода и слёз, руки и ноги спутаны тугими верёвками. Ленуар достал складной нож и бросился их резать.

– Мадлен! Мадлен? Ты жива? – спрашивал он, быстро орудуя ножом. Затем он приложил пальцы к горлу девушки и попытался нащупать пульс. Тело её отдавало холодом, но слабый пульс всё ещё был. – Что же ты натворила? Кто тебя здесь закрыл? Но всё, я нашёл тебя. Теперь мы во всём разберёмся, всё будет хорошо. Всё будет хорошо, моя девочка.

Ленуар протёр уши Мадлен и нажал на несколько энергетических точек на её лице. Затем он попытался её поднять, но вдруг почувствовал, как за ним выросла чья-то тень.

– А вот и Габриэль Ленуар собственный персоной. Как же долго мы тебя ждали.

Сыщик узнал этот голос. Это был Фабио Криг. Значит, он всё это время оставался в Париже.

– «Мы» – это ты и твоя клика? – спросил он, не оборачиваясь. – Я ведь тоже не один сюда пришёл.

В этот момент Ленуар почувствовал, что Мадлен начинает приходить в себя.

– Они далеко, а ты здесь один. Теперь ты здесь и останешься. Хватит наступать нам на пятки. Это не твоё дело. Лучше бы продолжал заливать своё горе алкоголем. Но нет, ему везде нужно засунуть свой нос, чёртова полицейская ищейка. Хорошо, что ты прихватил с собой и своего Воробышка из Анже. Девчонка оказала нам важную услугу. Из неё получилась прекрасная наживка. Сначала я хотел её использовать, чтобы она сама с тобой расправилась. Не хотел марать руки. Но у твоей подопечной проблемы со слухом. Зато у тебя со слухом всё хорошо. Так что добро пожаловать в ад!

Ленуар резко обернулся. Над ним нависал импресарио. В руках он держал губную гармошку, а одет был в такую же шинель, как сторож на кладбище.

– Ты хочешь меня загипнотизировать и проделать тот же фокус, который ты проделал с Изольдой и с Францем Шмидом? Боюсь, что в моём случае он не пройдёт. Меня нельзя загипнотизировать.

– Какой же ты наивный, – отозвался Криг. – Я уже тебя загипнотизировал, когда ты нагло явился к нам в белую гостиную. Ты разве не помнишь, как мы с тобой говорили? Конечно, не помнишь… Ладно, хватит терять время. Прощай, Ленуар!

При этом Фабио Криг поднёс инструмент к губам и заиграл.

Ленуар замер. Он слушал мелодию. Какая знакомая. Он её уже слышал. Его рука сама потянулась за револьвером. Он осознавал свои движения, но ничего не мог с этим поделать. Музыка была сильнее его собственной воли. В голове крутились смутные мысли о том, что жизнь невыносима. Рука, сжимающая револьвер, поднялась к виску. Ленуар словно наблюдал за своими действиями со стороны. Криг прекратил играть и теперь просто спокойно наблюдал и ждал, когда сыщик доведёт начатое до конца.

В голове Ленуара одна картинка сменялась другой. Ему вспомнился отец и как он ласково гладил его по волосам, когда Ленуару было четыре года. Затем он будто склонился к нему и прошептал: «Иди ко мне, сынок! Я тебя уже заждался. Хватит мучиться и мучить других. Из-за тебя столько невинных душ погибло». Ленуар сник, но тут же услышал голос Николь: «Я тебя люблю. Ты спас многих людей. Держись, Габриэль! Держись, это сон, это всего лишь сон!» «Что с вами, мсье? Мсье Ленуар!» Сыщик вздрогнул. Это Мадлен звала его еле слышным голосом. Рука почему-то прижимала дуло револьвера к виску. Он разжал пальцы, и оружие упало на каменный пол. По спине пробежал холодок.

– Чёрт! Одна глухая. Второй продолжает сопротивляться. Смотри мне в глаза, полицейский!

Криг снова заиграл на губной гармошке, но Ленуар теперь смотрел на него и не двигался. Отпустило. Значит, прав был Бернгейм!

Ленуар встал и поднялся по лестнице. Криг начал отступать. Он опустил губную гармошку в карман и достал оттуда нож.

– Криг, ты окружён, – сказал Ленуар, – брось эту игрушку. Мы не на сцене!

Ленуар сделал ещё один шаг вперёд. Теперь их с Кригом разделяло два метра. В рукопашном бою Ленуар одержит над противником верх. Он был в этом уверен.

– Бросай свой нож! – спокойно сказал сыщик.

Где-то залаял пёс. Ленуару почудилось, что справа промелькнула чья-то тень. Он обернулся, и у него зашевелились волосы на руках. Криг бросился на Ленуара, и в следующую секунду звук выстрела оглушил тишину кладбища. Ноги Крига подкосились, он схватился за живот и упал на землю, как тряпичная кукла.

– Клеменция, не бросай меня! – шептали его губы.

В проёме входа в склеп на коленях стояла Мадлен. В руках она сильно сжимала револьвер. Девушка тяжело дышала и молча смотрела на Ленуара.

– Мсье, он хотел вас убить, – сказала она и опустила руки. – Он хотел вас убить.

Ленуар обнял Мадлен и крепко сжал её в своих объятиях.

– Девочка моя, тебе нужно согреться. Теперь всё закончилось. Ты меня слышишь, Мадлен? Ты будешь жить, и я тоже.

Париж, 13 июля 1912 года, суббота

Под утро Мадлен увезли в больницу, а труп Фабио Крига забрали в морг. Вскрытие покажет, что импресарио скончался от пулевого ранения в живот. С этим всё понятно. Ленуар отправил мобильную бригаду на обыск квартиры Крига. Анализом его переписки с отцом займётся Симон Курсель. Политическая окраска планов импресарио на Париж выходила из-под компетенции Ленуара. Вернее, для выводов о том, что это опасно, его голова не требовалась.

В архивах Крига нашли его записи о переводах доходов Общества новой волны в пользу аргентинских анархистов, а ещё квитанции о покупке таких небольших сувениров, как пианолы.

На кладбище дождались сапёров, чтобы они обследовали тубусы из семейных склепов Крассов и де Фижаков на предмет бомбы. Ленуар предупредил всех быть очень осторожными. На вскрытие печати ушло целых двадцать минут. Однако в тубусах не оказалось никаких бомб. Там лежали только перфоленты. Произведение называлось «Гимн Общества новой волны». Сухое свидетельство ещё одного ключа, призванного оказать воздействие на слабых духом адептов этой музыкальный секты.

Но если тубусы здесь ни при чём, то что же их ожидает завтра? Именно этот вопрос не давал Ленуару покоя. Может, у него просто разыгралось воображение? Теперь, когда Криг мёртв, а Аннабель Норин арестована, наверное, таинственная Иллюминация не случится.

Проведя всё утро в префектуре полиции и весь вечер перевозя дядю из банка к нему домой, Ленуар взял с собой тубус и отправился на этот раз за Мадлен. Девочка наверняка всё ещё находится в тяжёлом состоянии.

В больнице сыщиков встретила медсестра.

– Шок прошёл, нервное истощение будет ещё проявляться волнами в течение недели. Вчера мы ей ставили капельницы для восстановления сил. Сегодня вечером снова может бросать в жар, но она девочка крепкая, я дам вам с собой лекарства, она справится. При осмотре обнаружены признаки недавнего грубого насилия. Вот с этим придётся поработать, но уже в специализированном заведении. Однако могу вас успокоить: девушка не понесла.

– Что?! – спросил Ленуар.

– Ребёнка не будет. Вы же её опекун, правильно? Ах, вы не знали об этом инциденте… Да, женщины обычно о таком не говорят. Странно только, что сама мадемуазель Муано тоже ничего об этом не помнит и всё отрицает. Вам следует позабыотиться о ней. Возможно, мы имеем дело с частичной амнезией. А пока вашей подопечной намного лучше, поэтому прошу, забирайте её домой, иначе она нам весь персонал распугает.

– А что с ней стряслось? Так плохо выглядит?

– Сейчас сами всё увидите, – со вздохом сказала медсестра и открыла дверь в палату на десять человек.

Все десять кроватей раздвинули в разные стороны, чтобы в центре организовать свободное пространство. Там стояла Мадлен в одной ночной сорочке. Голова у неё была перевязана полотенцем, а руки сжимались в два кулака.

– А теперь атакуй! – командовал Воробышек. – Да не так, не бойся, давай как взаправду.

Вторая девушка с перебинтованной рукой наворачивала круги вокруг Мадлен, а потом кинулась на неё, выставляя вперёд свой гипс. Мадлен увернулась, поставила подножку своей соседке по палате, а потом рукой перебила ей дыхание прежде, чем схватить за шею, удерживая, чтобы та не упала на пол.

– Вы поняли, как можно обороняться? – спросила она у других пациенток. – Сначала сбиваем с ног, затем удар левой по горлу, правой по шее сзади и переворачиванием тело противника. От последнего удара он должен уже сам лететь и рыть носом землю.

Пациентки зааплодировали.

– Мадлен, не знал, что у тебя такой прогресс в боксе! – заметил Ленуар. При звуке мужского голоса женщины в ночных рубашках заверещали и натянули на себя одеяла. Мадлен зарделась и тоже подошла к своей койке.

– Вы видите, что она тут вытворяет? – спросила медсестра. – К ужину прошу вернуть все койки на свои места! Уборщица должна будет помыть пол с хлоркой. А здесь даже врачу не пройти.

– Мадлен, кажется, сегодня уже выписывают, – сказал Ленуар. – Собирайся, я отвезу тебя домой.

Девушка ещё больше покраснела. Ленуар вышел из палаты, чтобы никого не смущать своим присутствием, и остался ждать Мадлен у входа. Она вышла через десять минут. На ней было простое фланелевое платье синего цвета.

– Вот, в больнице одолжили доехать до дома, – сказала она. – Платье Беатрис порвалось, когда я пыталась освободиться от верёвок.

Ленуар посадил девушку в автомобиль своего дяди. Они ехали по бульвару Итальянцев, и в голове Ленуара мелькали события последних дней. Он сумел раскрыть шпионскую сеть, разобраться в том, куда уходили деньги французских аристократов и состоятельных буржуа, узнать, что он, как и все остальные люди, подвержен гипнозу, почувствовать себя снова живым, когда не ты кого-то спасаешь и спасают тебя, пусть даже и из чувства мести за боль и поруганную честь. Осталось только отпраздновать День взятия Бастилии. Самый главный национальный праздник. И желательно, чтобы единственной иллюминацией на нём стал салют.

– Значит, в тубусе были ноты? – спросила Мадлен, беря их в руки. – Мы сможем послушать запись у нас дома, если хотите. Или вы уже слушали их гимн? Я думаю, что музыка там тоже записана так, что все сходят с ума. Детям, наверное, её лучше не слушать.

– Мадлен, если тебе уже лучше, то предлагаю остановиться в магазине музыкальных инструментов. На улице Риволи есть такой. Наверняка в нём мы найдём пианолу той же серии.

– Но я ведь всё равно не слышу музыку, мсье Ленуар.

– Это не займёт много времени. Мы быстро.

В магазине всё свободное пространство было заставлено скрипками, трубами, виолончелями и пианино. Здесь продавались флейты и даже гитары, ставшие популярными с распространением танго. Но в самом центре, как на витрине, стояла пианола Steck. В субботу здесь столпилось много заботливых мамаш и отцов семейств, которых вывели на прогулку с единственной целью – отполировать воспитание отпрысков музыкальным образованием.

Однако вокруг механического пианино никого не было. Вероятно, люди боялись прикасаться сами к невиданному зверю, а продавцы и так сегодня были заняты.

Ленуар попытался найти человека, который бы рассказал, как вставить перфоленту в пианолу, но безрезультатно.

– Мсье, я несколько раз видела, как Беатрис меняла ленты. Давайте я попробую, – пришла на помощь Мадлен и, не дожидаясь разрешения, раскрыла среднюю часть инструмента, зарядила ноты и пригласила Ленуара на табурет нажимать педали. – Только не пугайтесь: здесь, наверное, соберётся сейчас много любопытствующих. Когда у мсье де Фижака установили пианолу, дети так прыгали вокруг, что…

– Да, я имел удовольствие лицезреть этот спектакль, – сказал Ленуар и начал давить на педали.

Перфолента зашипела, накручиваясь на бобину, и зал наполнился звуками мелодии. Ленуар уже слышал её на первой встрече Общества новой волны. Видимо, ноты действительно раздавались для того, чтобы у всех членов общества возникло чувство символического единства в праздничный день. Одни поют Марсельезу, другие свой собственный гимн. Ленуар продолжал нажимать на педали. Вокруг них собралась толпа. Один из продавцов воспользовался моментом, чтобы громко прорекламировать новенькую пианолу:

– Этот инструмент станет неизменным гостем всех ваших семейных праздников! На нём сможет играть даже ребёнок. Достаточно нажимать на педали. Проще не бывает!

Тут прозвучала последняя музыкальная фраза, и все зрители загудели, обсуждая чудо технического прогресса. Однако в самом конце клавиши стали брать очень странные аккорды. Они не вязались с общим духом произведения. Это были диссонансные аккорды, поднимавшиеся в рваном ритме снизу вверх. Лица многих дам скривились. Мужчины загалдели:

– Она у вас бракованная! Такая цена, а инструмент не работает.

Продавец растерянно смотрел на Ленуара. Тот продолжал нажимать на педали. Мадлен спокойно следила за происходящим, стоя рядом.

– Что это за какофония? – Сыщик отмотал перфоленту назад и, к неудовольствию расходившейся публики, ещё раз подкрутил последний кусок записи.

– Господа, прекратите это безобразие, – заметался рядом продавец, но Ленуар показал ему своё удостоверение агента безопасности, и тот предпочёл ретироваться. После этого сыщик прокрутил запись ещё раз. Зачем добавили новые аккорды?

– Мсье Ленуар, я не слышу аккордов. Но если позволите, я могу записать вам ритм между аккордами. В аккордах нет логики, но ритм есть. Мелодию я не слышу, но могу записать паузы между аккордами.

Ленуар вынул свой блокнот, дал Мадлен карандаш и ещё раз прокрутил запись в медленном темпе. Девушка начала записывать квадраты на долгие паузы и палочки на короткие. Когда она протянула свою запись сыщику, он внимательно посмотрел на полученные рисунки. Затем Ленуар начал быстро объединять квадратики и чёрточки между собой и записывать над ними символы.

– Мадлен, это азбука Морзе! Здесь написано: «И настанет свет. И откроет всем глаза Иллюминация».

Опять эта чёртова Иллюминация! Зачем это нужно было добавлять в партитуру в виде шифра?

– Нужно сравнить эту перфоленту с остальными, которые мы нашли. Мадлен, давай я оплачу тебе извозчика. Возвращайся домой к де Фижакам, тебе нужен отдых. Ты мне очень помогла! Твоя амузия нам очень пригодилась.

Посадив Мадлен в свободный фиакр, Ленуар отправился в префектуру полиции.

– Чёрный, нашёл что-то новое? – спросил Пизон.

– У вас уже есть список людей, прошедших обряд инициации и получивших свои ноты в виде этой перфоленты?

– Он был у Курселя, но, если нужно, я отправлю Каби за копией списка.

– Нужно, очень нужно. В конце там есть дополнительная запись. Сдаётся мне, что план Крига всё ещё может сработать, если мы вовремя не конфискуем перфоленты.

– Но там же не было никакой взрывчатки?

– Эти перфоленты не взрываются, они взрывают ушные перепонки, и, кто знает, может, они ещё взорвут половину города.

Ближе к полуночи Пизон с Ленуаром вновь склонились над картой Парижа. Но на этот раз они последовательно отмечали все адреса членов Общества новой волны, получивших пианолы.

План Парижа, словно улитка, разворачивался по окружности от первого района в центре города, где находились суд и префектура, до двадцатого, где располагалось на востоке кладбище Пер-Лашез. И по мере того, как карта заполнялась булавками, Ленуар понимал, что они упустили главное.

– Шеф, пианолы были доставлены в двадцать районов Парижа. Завтра члены общества должны будут сыграть на этих пианолах свой гимн. В это время и случится Иллюминация: последняя строка каждой перфоленты зашифрована таким образом, чтобы активировать дополнительные топорики и спровоцировать взрыв. Дело было не перфоленте, а в пианоле! У нас есть только перфоленты Красса и де Фижаков. Но им могут доставить и другие экземпляры нот. Нужно срочно конфисковать пианолы, чтобы успеть их обезвредить. Как же я раньше этого не понял?

Париж, 14 июля 1912 года, воскресенье

В эту ночь никто в префектуре полиции не спал. Префект столицы распорядился рассредоточить жандармов по всему Парижу. Пизон с Ленуаром с самого утра определили, какие отряды сапёров и местных городовых отправляются по каким адресам. Времени оставалось мало.

Народ начал собираться к Булонскому лесу и ипподрому Лоншан к пяти утра. Входные билеты просили пятьсот тысяч человек, и только сорок восемь тысяч смогли их заполучить. Всех на входе обыскивали.

На трибунах ипподрома собрались русские генералы, беи, королева Мадагаскара Ранавалона, а также дипломатический корпус. Ровно в восемь утра прозвучал выстрел пушки, анонсируя президентский кортеж: кирасиры, пикёр, экипаж «домон», где сидела чета Фальеров… Оркестр ударил в барабаны, и весь ипподром заревел под музыку Марсельезы. Сердца французов объединились в этот момент в одно, полное национальной эйфории и гордости за свою страну.

Президент Третьей республики торжественно вручил полковнику Хиршауэру первый флаг аэронавтики, вернулся на трибуну, и военный парад начался.

В этом году главным аттракционом стали новые французские дирижабли и аэропланы. Их перевозили на огромных фургонах под шум толпы, а взводы Военно-воздушных сил Франции шагали за своими железными птицами, приветствуя публику, членов правительства и зарубежных гостей.

За ними дефилировали полки, одетые по случаю праздника в новую униформу по эскизам художника Детая: тёмно-красные штаны с завязками на икрах, синий китель и золотые каски с гребнями. Публика встречала их овациями. Весь ипподром дрожал от напряжения.

Наконец на параде галопом проскакали кавалеристы. Неистовый бег лошадей в одном метре от трибун поднял пыль, но зрители только ещё громче кричали, вскакивали со своих мест и бросали на землю цветы и бумажные флажки.

К обеду все офицеры должны были вернуться в Елисейский дворец на гарден-парти и танцы, а все остальные парижане высыпали и наводнили улицы города, гогоча, толкаясь и распевая народные песни и марши. Вечером счастливчики, доставшие билеты в театр, соберутся идти на «Аиду» в Опере, Мольера в Комеди Франсез, «Баязет» в Одеоне, «Маленькое кафе» в Пале-Рояль и «Арсена Люпена» в театре «Атеней». Все остальные отправятся на развлечения и балы, организованные в каждом парижском округе. Все будут пить, танцевать и веселиться.

И в любой момент в столице могут взорваться бомбы Общества новой волны.

От этой мысли у Ленуара всё внутри переворачивалось, но он повторял, что они всё предусмотрели, и надеялся, что отряды агентов, сапёров и полицейских успеют обезвредить бомбы вовремя.

Сам Габриэль Ленуар присоединился к отряду, который назначили ехать в шестой округ, в дом де Фижака. Перфоленты у де Фижаков не было, так что бомба не могла взорваться сама по себе. Во всяком случае, Ленуару хотелось в это верить. Прямой путь до дома де Фижаков оказался перекрыт: людей на улицах было столько, что все транспортные средства вынуждены были останавливаться через каждую минуту. Служебные автомобили мобильной бригады Ленуара тоже тормозили, сигналили и снова тормозили.

Решено было поехать в объезд. Часы сыщика показывали десять, и он надеялся, что успеет к де Фижакам до обеда. 14 июля в семье отмечали день рождения самого младшего, Дени.

Новый маршрут проложили в объезд латинского квартала, по Сен-Жерменскому бульвару. На карте адресов, которую они с Пизоном составили этой ночью, здесь проживала Милена Сансон. По отчёту Бернара Бланша, Милена Сансон вернулась вчера домой с тубусом в руках, поэтому могла прокрутить злосчастную перфоленту в любой момент. К ней уже отправили отряд, но Ленуар приказал остановить машину неподалёку. Всё равно на улицах было не протолкнуться.

Всех жильцов уже успели вывести из дома. Но никто не сердился и не причитал. Дети тут же затеяли эстафету прыжков в мешках. Взрослые болели за них и готовили кульки с конфетами и жареными каштанами для победителей. Праздничное настроение захватило весь квартал. Люди танцевали под аккордеон и самодельные барабаны, и сердце Ленуара постепенно успокаивалось.

У двери в дом Милены Сансон стояла сама Милена, закутавшись в лёгкую шаль. Она наливала всем вино из бутылок своего подвала. Милена встретила Ленуара с натужной улыбкой.

– Вы решили испортить мне праздник, господин полицейский, но у вас ничего не получится. Сегодня ко мне приедут родители, и если ваши обезьяны не сломают мне инструмент своими кривыми руками, то у нас выйдет замечательный обед. Какое у вас дикое воображение, мсье Ленуар. Вы настоящий ретроград! Сначала унижаете нас бессмысленными арестами, а теперь устраиваете весь этот цирк с поиском бомбы. Ваши фантазии да на благодатную бы почву, а так – одно пустословие. Ваши обезьяны уже полчаса орудуют у меня в гостиной. Пожалуй, хватит, вы так не думаете? Перед соседями стыдно. Все и так уже пальцами показывают. Убирайте своих полицейских из моего дома. Хотите, я лучше им вина налью?

Милена Сансон взяла из ящика новую бутылку вина, самостоятельно её открыла и налила себе бокал.

– Кажется, сегодня будет прекрасный день! За Францию и свободу, господин полицейский!

В этот момент земля затряслась. Раздался взрыв. И из гостиной мадам Сансон вылетели все стёкла. Бокал выпал из её рук, и вино пролилось на белое платье.

Дети вокруг разбегались в разные стороны и что-то кричали. Но Ленуар ничего не слышал. Только шум, как шум океана.

В доме де Фижаков тоже кричали. Дети возились с мячиками на резиночках, которые подарил им папа. Беатрис украшала кусочками фруктов и печенья пирог. Всё утро из окон доносились песни и гомон.

– Дени, ты предупредил друзей, чтобы не опаздывали? – спросила мама. – Если все придут к полудню, то после обеда мы ещё успеем сходить в парк. Я куплю всем лимонада. Люсьен, ты пойдёшь с нами?

Вместо ответа Люсьен де Фижак обнял Беатрис и поцеловал её в макушку.

– Мы с папой ещё кораблики попускаем. И он купит всем хлопушки! – сказала Агата.

– Это мне папа обещал хлопушку, это я сегодня именинник! – буркнул Дени. – Я для этого вчера все кисти ему перемыл.

– Перемыл, перемыл, да не домыл! – ответила Агата. – Сегодня День взятия Бастилии. Хлопушки положены всем, да, папа?

– Агата, ты лучше матери помоги на стол накрыть! А Мартина пусть пол подметёт. Вы же девочки, кто за чистотой следить будет?

– Кто, кто… Пусть кот лучше за чистотой следит, да, Буль? – обратилась к домашнему коту Жоржет.

– Так, хватит! За работу, – сказала Беатрис, и все дети послушно разошлись выполнять свои обязанности.

Люсьен вздохнул: они всегда слушались только маму, хотя она не обещала им никаких хлопушек.

В пол-одиннадцатого в квартиру постучались соседи.

– Мадам де Фижак, это мы с Николя. Простите, что пришли пораньше, но моего хулигана ничем не удержать сегодня дома. У вас под дверью вот нашли какой-то свёрток. Наверно, подарок для Дени.

Соседка протянула Беатрис находку, сняла свой платок и положила его на кресло.

– Ах, какая сегодня жара! Агаточка, принеси мне стакан воды. Умаялась, бегала сегодня утром по лавкам. Филипп пригласил вечером своих кузенов, нужно было всё заранее приготовить.

Беатрис тем временем вытерла руки о фартук и развернула свёрток. В нём лежал рулон перфоленты.

– Это, наверное, мне из Bon marché доставили. Хотя странно, я не заказывала больше нот. Люсьен, утром ничего больше не доставляли?

– Нет, дорогая, принесли только молоко и мясо, которое я вчера заказал у Миньеров. У них оно отборное. Специально к празднику. А где Мадлен?

– Она гладит костюмчики для Дени и Жоржет. Я их сегодня наряжаю в парадные: Дени – моряком, а Жоржет будет в новом платье из парчи, помнишь, которое тётя для неё прислала? Надеюсь, что сегодня не польёт дождь.

В квартиру снова постучали, а потом ещё и ещё, и вскоре она заполнилась гостями. Мальчики сразу пошли смотреть новый кораблик, который Дени получил на день рождения. Девочки тоже оценили его красные паруса, но их больше привлекли книжки с картинками. Старшие сёстры всеми руководили, и вскоре дети начали играть в прятки, взрослые расселись за столом, и солнце осветило гостиную весёлыми тёплыми лучами.

Мадлен вытащила из-под стола Дени и повела переодеваться в детскую.

– Какая прекрасная у вас пианола! – заметила мадам Корсер. – Луи, представляете, ещё никогда не слышала и не видела, как играет механическое пианино. Беатрис, ты нам сегодня покажешь, как работает это чудо?

– Конечно, давайте после обеда устроим концерт? У меня даже девочки теперь умеют самостоятельно нажимать на педали и заправлять перфоленту.

– Ты им разрешаешь самим вставлять ноты? – удивилась мадам Корсер. – Какие они уже самостоятельные. Но ноты стоят дорого, не боишься, что дети их порвут?

– Мы аккуратно, мадам, – сказала Агата. – Мама всё нам показала. Хотите, я прямо сейчас вас научу?

– Сейчас мы уже садимся за стол, Агата! – сказала мама.

– Мадам де Фижак, не будьте так строги. Обед может подождать, а праздник нет. Пусть Агата нам пока сыграет.

Беатрис посмотрела на часы и кивнула. Ей тоже не терпелось показать свою пианолу соседям и друзьям.

Габриэль Ленуар не мог больше ждать. Он бросился к дому де Фижаков бегом. Автомобиль бы не проехал сквозь толпу. В доме мадам Сансон взорвалась бомба, когда сапёры пытались её обезвредить. Значит, у Люсьена тоже может прогреметь взрыв в любую минуту. Успокаивало только одно – перфолента, запускающая взрывной механизм, лежала в префектуре полиции. Однако на сердце у Ленуара всё равно было неспокойно.

На бульваре Сен-Жермен было не пройти и не проехать. Сыщик расталкивал людей, пытаясь добраться до аббатства. Там до улицы Бонапарт будет уже рукой подать. Где-то ржали кони, пахло свежим навозом и цветами, которые продавали на каждом углу. Скорее, скорее.

Однако скорее никак не получалось. На площади перед Сен-Жерменским аббатством собралась большая толпа. Кукловоды показывали представление Гиньоля. Балаган облепили со всех сторон дети и их родители. Кто-то даже притащил козу, чтобы покатать после спектакля самых маленьких. Коза блеяла от страха, все смеялись над шутками Гиньоля и бегающего за ним сержанта полиции, и Ленуар не знал, как ему пробраться через это людское море.

Когда он понял, что начинает в нём тонуть, он опустил руку в карман. Там был револьвер, но стрелять – значит спровоцировать в толпе ещё большую ажитацию. Время истекало. Колокола на аббатстве пробили полдень. Тогда Ленуар вынул свисток и громко засвистел.

– Разойдись! Разойдись! Полиция! – закричал он. Люди вздрагивали от этого шума и шарахались в стороны от сыщика.

Чёрт! Обед в честь дня рождения Дени был запланирован на полдень, только бы концерт решили устроить после пирога и вручения подарков…

В двенадцать пятнадцать Ленуар уже взбегал по лестнице на последний этаж. Из квартиры Люсьена де Фижака доносились музыка и детский смех. Пианола играла «К Элизе» Бетховена.

– Остановитесь! – кричал Ленуар. – Выключите инструмент!

Но его никто не слышал. Тогда он снова с силой дунул в свисток и открыл дверь в квартиру. Все гости замерли и с ужасом в глазах посмотрели на взмыленного сыщика и его промокшие от пота волосы.

Дени в тишине нажал ещё раз на педаль пианолы, остановился и икнул.

– Все на выход! – проревел Ленуар. – Очистить помещение! Сейчас же!

Семья де Фижаков ушла гулять. У Беатрис тряслись руки, когда Ленуар выводил всех из квартиры. Она взяла с собой пирог и нож и уговаривала соседей продолжить праздник на улице, «ведь погода просто чудесная, а этот Ленуар, он друг семьи. Вероятно, произошло какое-то недоразумение. Мадлен, возьми с собой кувшин воды. Да что же это, Господи?»

Ленуар вытащил первым делом перфоленту и дождался сапёров. Теперь если что-то взорвётся, то ни один ребёнок не будет убит. Эта мысль возвращала ему рассудок.

– В пятом округе работала самая молодая бригада, мсье Ленуар, – сказал лысый и гладко выбритый сапёр, возраст которого сложно было определить. – Они торопились, а в нашем деле спешка смертельно опасна. Я взял с собой план этой пианолы. Мы разберём её сзади. Ксавье, подай мне инструменты.

Помощник старого сапёра протянул ящик. Лысый взял стетоскоп и начал простукивать и прослушивать музыкальный инструмент. Ленуар в это время изучал план пианолы.

– Вот она, родимая, – наконец прошептал сапёр, показывая правый верхний угол пианолы. – Там добавили ещё одну деталь. Бомба активируется определённой комбинацией ударов молоточка. При использовании перфоленты система перемещается и активирует нож, который перерезает провод. А он, в свою очередь, активирует взрывное устройство. Если мы снимем деревянную панель сзади, то сможем демонтировать нож и вытащить бомбу. Помогите открутить обшивку.

Они принялись за работу. Ленуар в точности исполнял указания лысого. У молоденького помощника выступил на лбу холодный пот. Он беззвучно шевелил губами, читая молитву.

– Не обращайте внимания, он ещё ни разу не взрывался, – успокоил всех сапёр. У Ксавье перехватило дыхание.

Они открыли пианолу. В ней чернело прикрученное на шурупы устройство серого цвета. Ксавье пошатнулся и медленно осел на пол.

– Так, мальчик, пошёл отсюда вон! – сказал лысый. – Твоя роль на этом закончилась.

Парень сглотнул и, извиняясь, вышел из квартиры.

– Что теперь? – спросил Ленуар.

– А теперь мы уберём вот этот рычаг с ножом. А то не дай бог бабахнет. Не хотелось бы, чтобы нас сегодня соскребали с этого прекрасного паркета.

Сапёр достал из карманов флягу и сделал большой глоток, чтобы не тряслись руки. Ленуар сделал несколько дыхательных упражнений и закрыл окна, чтобы в квартире стало тише.

Лысый открутил рычаг. Аккуратно вынул лезвие ножа и хлебнул ещё раз из фляги.

Теперь главное – убрать бомбу вместе с прикрученным проводом, ничего не задев.

– Так, легче всего вырезать всю дощечку, к которой она крепится, и вынуть механизм полностью. Готовы мне помочь?

– Только если вы поделитесь вашим волшебным эликсиром, – ответил Ленуар.

Отхлебнув из фляги, сыщик взял бомбу в руки и держал её, чтобы она не упала, сапёр начал отпиливать деревянную планку, на которой она держалась.

– Знаете, я ведь и не такие бомбы видал, – говорил он. – Эта классическая. Такие террористы любят подвешивать. На людей такие не вешают, чтобы не взрывались раньше времени. А доски всё выдержат. Да и мощность таких бомб посильнее. Вам уже приходилось мозги половником вычерпывать, мсье полицейский? Нет? А жизнь такая. Непредсказуемая у нас жизнь. Вот искра пробежит, и бомба может взорваться. Раз – и всё. Вы думаете, что я просто так все волосы сбриваю? Спалил я их уже несколько раз. С тех пор сбриваю, чтобы жену не пугать обгоревшими усами.

В этот момент сапёр до конца распилил доску, и весь вес бомбы оказался у Ленуара на руках. Сыщик молча дышал, сосредоточенно сжимая ладони.

– А вы не робкого десятка, мсье Ленуар, – сказал сапёр. – В штаны не наделали, как мой Ксавье. Давайте её вынесем во двор. Если бухнет, то хоть дом выстоит, детям будет где жить.

Как они спустились, Ленуар не помнил. Помнил потом только, как лысый обрезал нужный провод и сказал:

– Чик! Мсье Ленуар, всё готово. Теперь не бухнет.

Сказал, вытащил свою флягу и осушил её за пару глотков.

– Да здравствует Франция! – крикнул он, и его глаза увлажнились. – Всё, я свой долг выполнил, пора и честь знать.

Сапёр встал, забрал с собой взрывчатку и, напевая себе под нос, пошёл искать Ксавье.

Ленуара во дворе нашёл Люсьен де Фижак. Он сидел на земле и смотрел перед собой стеклянными глазами.

– Габриэль… Габриэль! Все кончено, поднимайся! Пойдём отмечать праздник.

– Люсьен, откуда у вас появились ноты «К Элизе»?

– Какие ноты? Не знаю, их принесли, может, Беатрис доставили.

– Ты уверен, что Элиза тогда действительно погибла? – спросил Люсьен.

– Почему ты спрашиваешь? Из-за нот?

Ленуар зажмурился и провёл рукой по глазам.

– Той ночью на кладбище. Ты знаешь, я видел Элизу.

Люсьен застыл и с удивлением посмотрел на друга.

– Это была она. Прошло много лет, я знаю, но это была она, наша Элиза.

– Габриэль, ты видел её на кладбище ночью рядом с её могилой… Тебе привиделось. Я читал, что такое бывает из-за сильных потрясений. Ты уже давно не ходил на её могилу, а тут сразу столько навалилось. Тебе нужно выспаться. Ты уже вторую ночь не спишь! Если бы я так жил, то тоже видел бы призраков на каждом углу.

Люсьен похлопал друга по плечу и помог ему встать.

Ленуар молчал. Он действительно очень устал, а после слов де Фижака у него снова в голове всё перемешалось. Была ли это Элиза? Или у него случилась галлюцинация, как у человека, которого гипнотизировали и велели забыть о том, что случилось? Но он же тогда не спал.

Бернгейм сообщил Ленуару о том, что его загипнотизировали и как противостоять гипнозу. Перед тем как отправиться на кладбище Пер-Лашез, Ленуар взял у Пизона зеркало и попробовал следовать сугестологическому методу Бернгейма, чтобы воздействовать на себя с помощью самогипноза. Он убеждал себя, что если у него по любой причине возникнет мысль о самоубийстве, то ей необходимо противостоять любыми способами. Возможно, именно этот любительский сеанс самогипноза остановил его руку, когда Криг попытался вынудить Ленуара застрелиться. Однако всё равно если бы не Мадлен, то Ленуар уже был бы мёртв. Криг действительно внушил Ленуару на встрече в белой гостиной, что при звуках губной гармошки он должен совершить самоубийство. Но не внушил ли он ему что-нибудь ещё?

С этой мыслью сыщик поднялся наверх вместе с Люсьеном и через полчаса заснул у него на диване в мастерской. День взятия Бастилии для него подошёл к концу. Свою Бастилию он сегодня взял.

Париж, 15 июля 1912 года, понедельник

Магистр тишины поправил свою шляпу и переступил через бумажный флажок Франции. Праздник подошёл к концу. На улице валялись конфетти и обёртки от конфет и сувениров. Дворники подметали город, и на сердце у Магистра повис тяжелый груз.

Не всё вышло так, как было задумано, но Криг предупреждал о рисках. Основной цели они не достигли: в Париже вчера прозвучал только один взрыв. Но всё ещё впереди. Свергнуть правительство и установившийся порядок за один день невозможно. Однако их эксперимент во Франции дал почти такие же хорошие результаты, что и в Аргентине. Все люди хотят лёгкого счастья, но не знают, как его достичь. У Магистра были идеи, а у Крига были знания. Они всё сделали правильно, и если бы не вмешался Габриэль Ленуар, то сегодняшний день положил бы начало новой вехи истории родной страны. Истории её освобождения от гнёта государственного строя. Они так хотели, чтобы Франция послужила примером другим странам. Она всегда несла впереди всех факел новых идей и политической мысли. Здесь жили смелые люди. Даже в девизе Франции заключён девиз анархии – «Свобода, равенство, братство». Это ли не символ? Но волны не остановишь. Сегодня она сходит на нет, а завтра снова будет прилив. Таков закон природы. Когда они познакомились с Кригом, они верили в то, что смогут изменить будущее. Теперь Криг мёртв, но будущее ещё можно изменить.

Магистр равномерно стучал тростью по тротуару, пока не дошёл до Банка Парижа и Нидерландов. Финансовое учреждение работало как часы. Швейцар проводил Магистра в холл, а через десять минут его встречал личный банкир.

– Вы сегодня рано, но я успел всё подготовить, как вы и просили. Сумма будет переведена в течение недели в Лондон, в Буэнос-Айрес и в Вену. Что вы хотите сделать со своим счётом? Оставить или закрыть?

– Счёт прошу закрыть. Если мне понадобятся ваши услуги, я обязательно обращусь именно к вам, – сказал Магистр.

Осталось совсем немного, и можно садиться на пароход в Нью-Йорк, а оттуда добираться до Лос-Анджелеса. Старику Хуану не понравится новость, но он тоже знал о том, чем они рисковали.

– Для снятия наличных прошу в наше хранилище. Ключ от банковской ячейки хранится только у вас. Следуйте, пожалуйста, за мной.

Магистр кивнул и пошёл за клерком, сжимая в кармане гладкую рукоятку револьвера. Клерк без остановки болтал о том, какие выгодные у банка условия на хранение депозитов, и о том, как они ценят каждого клиента. Осталось немного. Сегодня Магистр возьмёт сумку с последней частью денег Общества новой волны и будет таков. Клерк распахнул двери и сказал:

– Прошу вас. Я подожду снаружи.

Магистр вошёл в хранилище и твёрдым шагом проследовал к ячейке номер семь.

– «Семь нот, и бесконечность музыки», – так говорили в Обществе новой волны. Вот мы и встретились, дорогой Магистр, – раздался за спиной знакомый голос. – Надеюсь, что вы никуда не спешите?

Обернувшись, магистр увидел перед собой его. Габриэль Ленуар изменился, но его голубые глаза горели так же, как при их последней встрече.

– Я до последнего сомневался в том, что вы существуете.

– Господин Ленуар, вы принимаете меня за кого-то другого. Я всего лишь действую по поручительству правления Общества.

– Скромность вас не украшает, – ответил сыщик. – И Общества больше не существует. Криг погиб. Соледад Клеменции Ривьеры никогда не существовало, а истинный Магистр тишины стоит передо мной. Или вы предпочитаете, чтобы я к вам обращался по вашему настоящему имени?

– Габриэль…

– Нет, для вас я мсье Ленуар. Как ловко вы всё придумали. Какая живость воображения! Ноты, пианолы, музыка, взрывы и использование таких одержимых, как Аннабель Норин и Изольда Понс. Вам с Кригом было удобно прокладывать свой путь чужими руками и чужой кровью.

Магистр тишины молча смотрел на сыщика. Его глаза потемнели.

– Сначала вы вместе создали Общество новой волны с Изольдой Понс. Под прикрытием благотворительной деятельности собирали средства на государственный переворот. И всё бы хорошо, только ваши планы пошатнулись, когда Изольда собралась отправиться в самостоятельное плавание и уйти от Крига. А затем вдруг выяснилось, что о её роли и ваших планах она успела рассказать немцам. В ней проснулось национальное самосознание, что поделать? Думаю, что кайзер высоко оценил грандиозность вашей задумки, и немцы бы вам не помешали. Зря вы избавились от Изольды и Франца Шмида. Без их смертей я тоже не смог бы вам помешать.

– Да, твоё появление всё расстроило.

– Ещё бы. Сколько воды утекло за это время. Сначала я думал, что за действиями вашего Общества действительно стоят немцы и австрийцы. Но смерть Франца Шмида привела меня к Августе фон Варенсфельд. Вам знакомо это имя, не правда ли? Августа двадцать лет назад была первым увлечением Фабио Крига. Она уже тогда знала, что Криг практиковал гипноз. После того падения с крыши певица догадалась, кто за этим стоит, и восприняла поведение Крига как предательство. Как трогательно, ведь так всё и было. Она любила его, он её использовал, а потом решил, что можно и не играть на пианино, а только собирать деньги за концерты других исполнителей.

– Зачем ты мне всё это говоришь?

– Зачем? А зачем вы использовали в своих интересах столько невинных людей? В какой-то момент я думал, что Магистром тишины был Антуан Красс. Он подходил на эту роль: бывший музыкант, увлечённый идеями неограниченной свободы. Красс присутствовал на всех собраниях Общества. Он, как и Милена Сансон, получил свою пианолу и просвещал Мадлен об обрядах инициации. Незаметный человек, давно знакомый с Фабио Кригом, знающий его уже пару десятков лет… Красс с таким жаром описывал мне Соледад Клеменцию Ривьеру, что я решил, что это миф, что он просто хочет убедить всех в том, что Магистр тишины существует, чтобы никто не подозревал, что на самом деле это он.

– Соледад видел не только Красс. Мои слуги тоже подтвердили, что работают на меня.

– Подтвердили? О вас действительно рассказывали швейцар и слуги. Но верность слуг можно купить, тем более что в Монако на скачки так никто и не приехал. Что ж, в конце концов я засомневался и понял, что за именем Соледад Клеменции Ривьеры скрывается Клеманс Ранье. Как сказал мне Александр Ранье, девушка забеременела и сбежала со своим любовником двадцать лет назад. Тогда и Криг уехал в Англию. Удивительно, да? Скажите, чем же он вас так увлёк, что вы даже украли деньги в родном доме Ранье, чтобы организовать свой побег? Кем он для вас стал в первую очередь: учителем или любовником?

– Не он. Его отец стал для меня учителем. Криг – его бледная тень. Он увлёк меня надеждой на то, что мы не только можем размышлять и мечтать о свободе, но и самостоятельно изменять наше будущее. Во Франции у нас были только разговоры. В Англии и в Аргентине я увидела, как люди борются за свои идеалы.

– Франция пережила несколько революций. Разве этого не достаточно? У нас самый прогрессивный политический строй.

– Габриэль, государство и есть источник всех ограничений. Люди уже выросли духовно и физически, чтобы брать на себя ответственность самостоятельно. Зачем позволять меньшинству управлять большинством? Разве политики умнее, чем простые люди? Сегодня мы все можем получить образование. В Англии я ходила в университет, в Аргентине я не просто наблюдала за тем, что происходит. Я участвовала в общественной жизни наравне с остальными товарищами. Хуан Криг, отец Фабио, показал, как можно из ничего создать мощную силу и поднять волну протеста.

– Поднять волну протеста? Новую волну, которая свергнет правительство, чтобы вся ваша страна потонула в революционном хаосе? Ради этого вы отправились в Аргентину и вернулись во Францию?

– Невозможно построить ничего нового, не разрушив старое. Криг-старший это знал. Он был врачом. Сначала нужно победить болезнь, вырезать опухоль, а потом уже соблюдать диету и поддерживать здоровый образ жизни. Люди могут организовываться в союзы, в ассоциации и управлять собой самостоятельно. Для этого им не нужен государственный аппарат и прослойка бесхребетных чиновников и крючкотворов. Время государственной тирании уже давно прошло. Сегодня люди достаточно умны и независимы, чтобы жить и работать самостоятельно. Я сама видела, Габриэль, как рабочие в Аргентине добиваются самоуправления и независимости и как гордятся они своими достижениями.

– Двадцать лет назад я тоже увлекался этими идеалами, но увы! Со временем я понял, что в жизни идеалы не работают, дорогая. Самоуправление прекрасно только в рамках системы, которая задаёт общие для большинства правила игры. А когда нужно убивать друг друга, взрывать людей и обманывать их, лишая наследства, это не плоды цивилизации, а хаос, который может поглотить нашу цивилизацию.

– Ты говоришь как настоящий полицейский.

– Я стал им благодаря тебе, Элиза.

Женщина посмотрела на сыщика, опуская руку в карман.

– Если бы ты тогда так искусно не инсценировала свою смерть, я бы, возможно, до сих пор работал в этом банке. Я думал, что тебя убили. Мне хотелось докопаться до истины, разобраться, почему тебя не стало. Я любил тебя.

– Это были юношеские грёзы.

– Юношеские грёзы? Нет. Я любил тебя, Элиза. Всей душой. И пошёл работать в префектуру полиции, потому что верил в справедливость. И сейчас верю. Каждый убийца должен отвечать за свой выбор и преступление. Свобода без ответственности – это беспредел, дорогая. Как ты могла подложить бомбу в свой собственный дом? Там же живёт Люсьен, он твой брат.

– У меня уже давно нет братьев, Габриэль. Моим братом и соратником всегда был только Фабио. Но теперь его нет, и мне нужно продолжать свой путь в одиночку. – Элиза вытащила из кармана револьвер и направила его Ленуару в грудь. – Отойди, или я тебя убью.

– Ты уже один раз убила меня, тогда, двадцать лет назад. А сейчас ты чуть не убила самых дорогих для меня людей и взорвала несколько человек. Хватит!

Элиза выстрелила. Пуля задела ладонь Ленуара. В следующую секунду он выбил у неё из рук револьвер, обнял и сильно сжал в своих объятиях.

– Тихо, успокойся, мой Магистр тишины… Элиза, мне жаль, очень жаль.

– Габриэль, ты ведь любил меня. Пусти! Или хочешь, мы уедем вместе? Ты расскажешь мне о том, как ты жил, а я расскажу и покажу тебе то, во что я верю.

– Нет. – Ленуар с силой сжал руки Элизы и надел на них наручники. – Я стал полицейским, чтобы такие, как ты, отвечали за свои поступки. Ты была права. Люди предают, а идеалы – никогда. Я любил тебя, Элиза.

Париж, 1892 год

– Я любил тебя, Элиза! Разве ты не видишь, в каком состоянии Августа? – резко сказал Фабио Криг и отвернулся. – Что я без её поддержки?

Элиза остановилась в дверях. У Клеманс будет от него ребенок. Сам Фабио волнуется только из-за Августы. А где же её место? С тех пор как она устроилась работать в отель, Фабио не сводил с неё глаз. Их охватило чувство, которого Элиза никогда раньше не испытывала. Да, Габриэль говорил с ней, они понимали друг друга с полуслова, но они знали друг друга с детства, а детство уже давно закончилось.

У Фабио тоже были мечты, но он их уже реализовывал, а она будто только ждала сигнала к действию. Теперь все потеряно. В сердце дыра, которую не заткнёшь никакими цветами. Элиза поднялась за Клеманс на крышу. Здесь только-только почистили трубы. Клеманс стояла и смотрела на Париж.

– Что тебе нужно? – спросила она. – Он сказал, что мы завтра уедем отсюда! Может, с тобой он провёл несколько дней, но теперь всё кончено. У нас будет ребёнок. И Августа не помешает нашему счастью.

Конечно. Пусть всё останется в прошлом. Эти мужчины, которые думают только о своих интересах, и эта жизнь, где все хотят решать за неё, как ей жить. Элиза тоже смотрела на Париж. Ей семнадцать лет. Пришло время брать всё в свои руки.

Она спустилась на пару шагов по черепице.

– Что ты делаешь? – спросила Клеманс.

– Оставь наконец меня в покое!

Девушка шагнула к самому краю крыши. Ей нравилось, как тёплый ветер дует ей в лицо. Зачем так усложнять жизнь ненужными связями?

– Теперь у меня впереди – свобода, абсолютная свобода. Знаешь, мы часто встречались с ним здесь. И он постоянно об этом говорил. Оставь меня! Уходи!

– Прости, но этого я сделать не могу! – Клеманс спустилась за Элизой и встала рядом.

Девушка посмотрела на серо-голубые крыши Парижа, на новый собор на Монмартре. В её голове снова зазвучала музыка Шопена. Она закрыла глаза.

– Ты меня слышишь? У тебя всё будет хорошо. То, что он выбрал меня, ничего не изменит. Брось! У тебя же есть твой Габриэль… Фабио тебя загипнотизировал, он рассказывал, что умеет вытворять такие фокусы. Ты попала под влияние его чар, дурочка! Ты думаешь, что действуешь по собственной воле, а тебя дергают за ниточки!

Это было невыносимо. Надо взять себя в руки и избавиться от прошлого и этой истерички! Элиза взяла на крыше лопату, которую оставляли для чистки труб, и со всего маху ударила Клеманс по лицу. А потом ещё и ещё, пока от смазливого личика подруги ничего не осталось. Затем она выдохнула, вынула томик Монтескьё и опустила его в карман Клеманс. В следующую минуту она уже волокла тело к краю крыши. Лети!

В голове прозвучал последний аккорд вальса Шопена, и всё вокруг погрузилось в мёртвую тишину.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Читайте об этом в романе Елены Бриолле «Танец фавна».

Бош – презрительное прозвище немцев во Франции.

Цитата из «Божественной комедии» Данте Алигьери (пер. Михаила Лозинского).

Кистень – оружие в виде палки с цепью, к которой прикрепляется металлический шар. Шар, или било, при этом может быть с шипами.

Пианола – механическая разновидность пианино или рояля, способного играть самостоятельно.