Тяжёлые неуклюжие кнорры плелись следом размеренно, и не пробуя тягаться в скорости с лодьями. Десяток их тянулся по Двине неторопливо, важно. Крутовы драккары довели караван до Юрьева и сдали под охрану тамошним стражникам. Команды из вагров, датчан, руян и наших передохну́ли в дивном городе, что вырос на юго-восточном берегу Варяжского моря с поразительной скоростью. Погуляли по широким чистым улицам, мощёным серым камнем, поглядели, разевая рты и ахая, на границы огромной страны, а точнее — союзного государства, почитали названия далёких городов, о многих из которых никогда не слышали. Сытно поели в корчмах и сладко выспались на постоялых дворах, где с них, как с княжьих служилых людей, наотрез отказались брать плату. Рассказали в благодарность корчмарям истории о западном походе Всеслава, отдельно отмечая те, свидетелями которых были сами. О страшном пожаре в Янхольме, бывшем Рибе. О подвиге Яна Немого, что грудью заслонил великого князя от порождения самого́ Сатаны. О превращении Шлезвига в Юрьев-Северный, город-побратим. Добрые юрьевцы охали, ругались, грустили и радовались. А жителям далёкого города-тёзки тут же порешили собрать гостинцев со здешних земель, за знакомство и на вечную дружбу. Раз отсеяться в этом году ла́дом не успели они, по дурной прихоти того Хольсена, что батюшка-князь подело́м на́ кол определил, значит надо зерна послать? Мёду обязательно, грибов сушёных, рыбы вяленой, их много можно за раз увезти, лёгкие же. Репы опять же. На смущённые слова гребцов из тех краёв — мол, не надо, есть у нас — отмахнулись только: да чего у вас там есть-то на севере, кроме льда и трески? Самый дальний край родной земли, от матёрого берега вона аж где, да германцы под самым боком. Нет, возьмёте, что дадим, и отказом даже не думайте обижать!

Мы об этом узнали позже гораздо, в Полоцке уже. О том, как сами, без приказа, решили одни люди русские другим помочь. И плевать всем было на то, что среди них были в основном поморяне, пруссы, латгалы, вагры и датчане. Люд, живший в городах и поселениях за щитами со Всеславовым зна́ком, видевший силу и богатство, широту и простор родной земли на привычных и знакомых белых экранах на каждой крупной торговой площади, звал себя русским. Уверенно и гордо.

Десяток тяжёлых кнорров добрался до устья Поло́ты через седмицу после нашего возвращения. И три полных дня гребцы и кормчие ходили, восхищаясь красотой, удобством и богатством стольного града Полоцка. Своими глазами видя тех, о ком слышали некоторые в походе от друзей-русов. Которые сразу же расхватали по домам тех из них, с кем сидели на вёслах, ходили по датским лесам, по холмам Британии. По далёкому памятному Всеславову полю. Смотрели гости во все глаза на Ставра на Гарасиме. На Буривоя. На патриарха Всея Руси отца Ивана, что когда-то очень давно ходил под солнечным стягом в дружине руян, под рукой деда нынешнего князя, Крута Гривенича. На хромого одноглазого наставника Кузьму, вечно в кольце непривычно серьёзных пострелят-мальчишек с цепкими взглядами. И каждый вечер собирались они на площади у Святой Софии, глядя на белый экран, что здесь, в Полоцке, звали незнакомым словом «стенгазета».

А после ушли вниз по течению, к родным домам и семьям, везя с собой гостинцы от друзей и боевых товарищей. Полные лодьи товара, инструмента, сырья, соли и железа. Везя Полоцких мастеров, что должны были обучить их земляков новым способам плавки, ковки, литья, ткачества, гончарного и плотницкого дела. И думать не думали о том, что обратный груз был куда как дороже того, что привезли они вверх по Двине. Ведь золото — это просто золото. Даже десять полных кнорров. А главным богатством необъятной страны были и оставались они. Люди.

В том возвращении удивляли нас не только они. После того невероятного что для нас, что для местных племён сборища на берегах возле Конкаузена, той излучины, где мы дожидались разбора завалов из сплавленных на Двину брёвен по пути на запад, взялась удивлять сама природа.

Народ вдоль берегов выше по течению стал попадаться промокший насквозь. Впереди так и висело низкое свинцовое небо, но над нами продолжало светить Солнце, а ветер гнал волны против течения, и нас вместе с ними, да так, что приходилось убирать вёсла. Рысь многозначительно поглядывал на небо и делал умное лицо, дескать, говорил же я, Они явно помогать взялись. Ливни, что зарядили до срока, но как-то удивительно локально, наполнили обмелевшую за жаркое лето реку. Те места, что отметил на карте Витень, прошли без ожидаемых помех: поднялась вода. Нас накрыло лишь однажды, уже на подходе к Полоцку. Но мужики на вёслах ничуть не расстроились убранным парусам, а только песню затянули. Так и вышел наш караван из-за поворота Двины: насквозь мокрый, но счастливый и радостный, догоняя раздольную старую песнь Полоцких лодейщиков, которую уже подтягивали на пристанях впереди. Мимо песчаного левого берега, где впадала в Двину речка Чёрная, к устью Поло́ты на правом берегу, к высокому холму с красавицей-Софией над ним. К родному дому.

Ты неси, Двина, Двина-матушка,

Лодьи быстрые, лодьи русские,

Да к великому граду Полоцку,

Где родные ждут, жёны-детушки.

Последние метры-сажени показались тяжелее, чем весь поход. Вроде, и вёсла взлетали быстрее, и вода речная забурлила-запенилась под носа́ми кораблей, а всё равно хотелось чуть ли не за борт сигануть да махнуть к долгожданному берегу вплавь. Хотя, пожалуй, и пробеги мы со Всеславом по воде, аки по́суху, никто бы и не удивился. Великого князя тут знали с детства, и подвиги его небывалые помнили наперечёт, детям рассказывали. Ну, не слово в слово, конечно, так, выборочно. Чтоб сон не пропал. И аппетит.

Рысь стоял за правым плечом, щуря светлые глаза на берег, который тоже давным-давно считал родным. Узнавая знакомые фигуры и голоса, радостно приветствовавшие возвращавшихся. Улыбаясь легко и счастливо. Но это не помешало бы ему, как и прежде, услышать щелчок тетивы и поймать стрелу, нацеленную в великого князя, лучшего друга, мечом, рукой, зубами или грудью.

На той самой пристани стоял тот же самый помост, что и в начале лета, когда уходили отсюда те же самые пять лодий, с теми же самыми стрелка́ми и нетопырями, что возвращались домой. Почти все.

Подтягивали за сброшенные канаты к пирсам лодьи гомонившие деловито, но радостно работные люди, крепкие, могучие, как сама земля, встречавшая вернувшихся сыно́в своих. Слетали с борто́в наши, помогая причалить остальным, выстраиваясь в коридор от свободного главного места на пристани к тому самому помосту, где высились фигуры отца Ивана и Буривоя. А между ними — Глебка, державший за руку Рогволда и Лесю. И Дарёна с Юркой на руках. Выпрыгнуть за борт мучительно долго корячившейся возле быков-опор причала лодьи остро захотелось даже мне. Ладонь великого князя плясала по рукояти меча. Вторая намертво вцепилась в перевязь ножен на груди. Чтоб не начать махать родным.

И лишь когда спрыгнул легко со сходен на доски пристани Гнат следом за Варом, поднялся на борт и Всеслав.

— Благодарю тебя, Двина-матушка, за путь добрый и подмогу по дороге, — поклонился он низко великой реке. — Слава и хвала вечная всем, кто помогал, учил, спасал и берёг в пути. Вечным и предвечным, живым и мёртвым. Слава!

Он раскинул руки, глядя на Деда-Солнце, на чистое голубое небо. И возглас его подхватил весь берег.

— Винюсь перед тобой, землица-матушка и батюшка Полоцк-град. Не вышло у меня всех мужей, братьев и сыно́в домой вернуть. Навидались лиха, довелось помахать железом острым, покидать вволю стрел калёных. Довелось и самим отведать вражьего угощения ядовитого. Не придумал я, как каждого уберечь, и в том винюсь честно, как предками заповедано. И не ступлю на родную землю вовек, коли решишь изгнать меня, никчёмного, люд добрый Полоцка-града.

И Чародей склонил покаянно голову, ожидая решения земли, города и его жителей. Как делали до него сотни, тысячи раз князья и вожди русов, воротившись с битвы. Нынче мало где следовали древнему обычаю. Здесь — не изменили и не изменяли ему.

— Полоцк приветствует тебя, великий князь Всеслав! — раздался с берега неожиданный ответ. Неожиданный потому, что прозвучал хором из двух мощных голосов, патриарха и волхва. И потому, что имя княжье прозвучало с еле уловимой паузой, в два слога будто.

И весь город, что вывалил на берег, от тех, что по колено стоял в Двине, не уместившись на суше, до тех, кто бегом бежал от воро́т, грянули:

— ВСЕ-СЛА-А-АВ!..

Великий князь, оборотень и Чародей, поднял голову. И шагнул на доски сходен. Не сводя глаз с Дарёны, на лицо которой возвращался румянец. Отринь город вернувшегося из похода мужа, она ушла бы вслед за ним, не обернувшись. Они давно пообещали Деду-Солнцу, Двинской воде и жаркому пламени, что всегда будут смотреть в одну сторону. И оба клятву ту свято берегли.

— Здравствуй, Дара-Дарёна, Солнцем озарёна, — выдохнул он, чувствуя, как садится голос и перехватывает дыхание.

— Здравствуй, муж дорогой, сокол ясный, великий князь! — она склонилась перед ним, как было принято, крепко прижав к груди недовольно заворчавшего Юрку-Егорку. А когда поднялась — слёзы хлынули из глаз.

Всеслав прижал обоих к груди, бережно, осторожно, вдыхая едва не позабытые вдали от дома и такие долгожданные запахи. Свежая малинка. Травка-зубровка. Мёд и парное молоко. То, за что он был готов убивать и умирать. Тех, ради кого он жил на свете. Тех, кто дождались мужа и отца. Ладонь, привыкшая к рукояти меча и веслу, гладила по накрытой платком голове жену. Невесомая заморская ткань норовила зацепиться за грубую кожу.

— Здрав будь, отец! С возвращением! — звенящим голосом произнёс Глеб.

Странно, одно лето дома не были, а он едва ли не на голову вымахал, да в плечах заметно шире стал. Я вспомнил, что и мой старший так же стрельнул. Мне в тот год пришлось брать дежурств больше обычного — к августу стало понятно, что в школу ему идти не в чем, из всего вырос. Каникулы-то в деревне проводил, там что под руку подвернулось, то и гардероб, но в десятый класс идти в дедовых брюках и старом кителе, моих трениках и тельняшке было не с руки. Съездили в столицу, на тот жуткий Вавилон в Северном Измайлово, срядили парня. Точно, он ещё хвастался-гордился, что с метра шестидесяти четырёх почти до метра восьмидесяти вырос. А я ещё, помню, велел жене ему гематогенки покупать и студень-холодец варить почаще. Они же, детки, когда так в рост ударяются, внутренности за наружностями не поспевают у них. Вроде, с виду дядя с усами, пусть и редкими, а внутри мальчишка прежний. Только с голодухи или с устатку в обморок брякнуться может, по себе помню. Этот вон, княжич, хоть и бодрится, вроде, а тоже бледненький с лица…

— Здравствуй, сынок, здравствуйте, родные мои! — Всеслав распахнул объятия, и к Дарёне с Юркой забежали ещё трое.

Леся заливалась слезами, хоть и старалась держаться до последнего. Теперь же всхлипывала и вздыхала прерывисто, повиснув на локте. Волька, глядя на неё, тоже выкатил губу́, готовясь поддержать любимую старшую сестрёнку. Завозился-захныкал на руках матери Юрка, как все маленькие дети чутко поймав общее настроение. Дрогнул чуть подбородок у Глебки, ещё чуть заметно пухловатый, покрытый пушком будущей бороды. И этим добил Всеслава окончательно.

— А-а-атставить слёзы! — гаркнул он, как заправский ротный старшина. Предварительно чуть отступив, чтоб не оглушить детей, и улыбнувшись, чтоб не пугать взрослых. — Раньше не надо было плакать, а теперь и вовсе не́ с чего. Вот они мы, живые и здоровые! Напугаемся сейчас бабьих слёз, да обратно уплывём со всем добром.

— Я тте уплыву! — Дарёна взрыкнула волчицей, быстрым движением всучила пискнувшего Егорку оторопевшей было Лесе, прижалась к мужу и крепко поцеловала. Долго. А потом с видом лучшей примерной ученицы встала рядом, впихнув руку ему под локоть и крепко прижав к тугой груди. Казалось, что чувствовалось, как колотилось в ней сердце. Располагавшееся, я точно помнил, с другой стороны.

— Здрав будь, княже! — по очереди прогудели и волхв с патриархом, терпеливо дождавшись, пока стая Всеславичей чуть отступит от вожака. Дарёна с явной неохотой выпростала руку из-под мужнина локтя, давая тому обняться со старейшинами, с друзьями.

— Ладно ли всё дома, отцы? — громко спросил Чародей, продолжая традиционную процедуру возвращения, «принимая дела».

— Дома всё ладно, мир да покой, с Божьей помощью — кивнул степенно отец Иван.

— Хранили люди твои землю и округу, как и условлено было, — поддержал коллегу Буривой.

— Поговаривают, не только округу? — покосился Всеслав на стоявших на краю помоста, вместе с сотниками и первыми людьми города, Гарасима и Ставра в привычном нагрудном кармашке.

Косматый древлянский медведь, по случаю праздника нарядный, причёсанный, с патлами, вроде как даже маслицем смазанными, от чего стало только хуже, мгновенно воздел очи к небу, занявшись изучением ближнего облака. Стар из его разгрузки проделал то же самое, надев точно такую же легкомысленно-отсутствующую морду прямо поверх привычного лица старого убийцы. И на облачко уставился на то же самое, будто других не было. Только что насвистывать не стали оба. Рысь за плечом князя хрюкнул, но сделал вид, что закашлялся.

— Всякое бывало, — крайне обтекаемо ответил волхв, бросив на ветерана на шагоходе такой взгляд, что лучше б, пожалуй, ударил. — Неужто в краях заморских проведали о том? И какая сорока на хвосте принесла только? Об том и здесь-то мало кому ведомо.

— Новгородцы трепачи, бабы базарные, не держится вода… — загудел было Гарасим, делясь негодованием с облачком, но тоже заперхал, когда пассажир двинул ему острым локтём под рёбра.

— Соро́к не видал, а вот горлицы, птички Божьи, исправно летают. И на тёткиных землях, и у шведов, и на Руяне-острове, — продолжал неспешную беседу Всеслав. — От Стоислава привет тебе.

— Самого́ видал? — ахнул Буривой.

— Как тебя сейчас. Давеча у костерка сидели втроём, он да мы с воеводой. Тогда и разговорились. Он тебе справы какой-то целый сундук передал, как разгрузят — глянешь.

Волхв только кивнул, стоя с открытым ртом. После Ладомира ни одному из этих краёв не доводилось даже увидеть Великого Волхва Арконы, не то, чтоб поговорить. А Всеслав продолжал раздавать сёстрам серьги.

— Тебе, владыка, Стоислав тоже поклон слал и памятку. А ещё коллега твой, архиепископ Кентерберийский и всея… тамошней оставшейся округи, — чуть подсбившись, вещал Чародей, — смиренный и благочестивый Стиганд Секира.

Прозвище, архивный позывной святого отца, выскочило будто само собой.

— Жив, старая треска! — ухмыльнулся патриарх, удивив несказанно датским присловьем и дав понять, что тайн в его прошлом меньше не становилось.

— Приросли земли союзные новой страной, что средь вод моря-окияна лежит через пролив от земель франков, — повысил голос великий князь, обращаясь к горожанам, — а наши тремя городами большими да богатыми: Юрьевым Русским, Юрьевым Северным и Янхольмом. Два последних на земле брата моего Свена Эстридсона, конунга датского, но вышло так, что подарил он их мне. День-другой — и все новые города и края на площади сами увидите. И два града-побратима Полоцку нашему на землях бриттов: Кентербери и Аннарю́с.

Увидев замешательство не только в толпе, но и на помосте, князь пояснил:

— Аннарюсом франки великий порт назвали, что раньше известен был как Дувр. Нарекли они град сей в честь Анны Русской, дочери родной Ярослава Мудрого. Я его, в общем, тётке подарил.

На последних словах он совсем по-простецки развёл руки и пожал плечами.

Толпа встретила изменения в международной повестке и на политической карте мира сугубо одобрительно, хохотом.

Я так и не смог выбрать, какая картинка лучше, и где Всеслав с Дарёной больше похожи, поэтому оставлю всех.

Предлагаю обсудить в комментариях)

По двору сновали работники и ратники, одни — по привычным ежедневным делам, вторые — сменяясь с караула, с утренней «собачьей вахты». Суеты не было, всё шло как-то удивительно размеренно и спокойно, своим чередом. Ни тебе лихозубов, ни волн через борт, ни вражьих кораблей на горизонте. Не нужно было никуда плыть, скакать, бежать и мчаться. И, Господи, как же это было хорошо! Клянусь, я бы так, наверное, до вечера сидел в созерцательно-философическом настроении.

На двор вышли из гостевого терема Энгель с Милонегой. Сакс нёс на руках Заслава, что-то убедительно втолковывая ему на ухо голосом, который вполне можно было бы назвать нежным. Но язык не поворачивался, потому что говорил им здоровый красномордый рыжий громила с водянистыми глазами и руками лесоруба или каменщика. Подруга-жена глядела на них обоих, сына и своего мужчину, лучась таким счастьем, что даже Солнце, кажется, стало светить ярче. А, может, просто взошло повыше чуть.

Бывший граф Экерны был одет по-нашему. Они усадили мальчонку на лавку, бережно расположив ногу в обручах, на подкаченный пенёк, а сами сели по обе стороны от него. Я услышал внизу, под крышей гульбища-галереи негромкий голос:

— Вон, видишь, семья сидит? Снеси позавтракать им. Тут вот наперстнянка, сушеница, ясменник, пустырник да ландыш, отец Антоний передал, велел заваривать да пить. Мордатому сразу кружку дай, а про то, как заваривать да настаивать бабе расскажи, Милонегой звать её. Всё ли поняла?

— Всё, Домнушка, не напутаю!

— Ступай. Да на-ка вон сокола медового, мальчонке подаришь. Его Заславом зовут. Узнай, всё ли есть у них в домУ, всего ли в меру? Матушка-княгиня велела, чтоб ни в чём недостатка не было гостям.

— Сделаю.

Со ступенек всхода слетела ласточкой русоволосая девушка чуть помладше Леси и направилась к приезжим. И то, что улыбалась она ясно и широко, мне почему-то видно было даже со спины. Верно говорили старики-разбойники в прошлом, а ныне патриарх с волхвом: во дают бабы! Когда и успели-то разузнать всё да такой догляд обеспечить? Что такое сушеница и ясменник я не имел ни малейшего представления, а вот то, что при сердечной недостаточности иногда помогали ландыш и наперстнянка, откуда-то помнил. Кажется, в бытность мою молодым главным врачом поселковой больницы под Смоленском, куда мы с первой женой попали по распределению, так учила одна древняя старуха. Которая очень обрадовалась, что из города им прислали «целого фершала учёного». Она сперва сетовала, что уж больно молодого мальчишку направили, не верила в прогресс и советскую школу здравоохранения. Но когда я выдал ей тюбик «Випросала», мази со змеиным ядом от Таллинского фармзавода, от которой у бабки стало меньше болеть колено, враз перешёл из «мальчишек непутёвых» в «касатики». Да, точно, она и говорила про травки. А я уже тогда не упускал случая научиться чему-то полезному в своём деле.

Из-под крыши, из-под моих ног, которых не было, донёсся вздох. Едва слышный, невесомый, как тень облака на ржаном поле или блескучей глади реки. От которой и поле, и вода хоть на миг, но становятся другими. Тревожными, тёмными, будто проступившими в явь, в белый день, с какого-то другого слоя, из другой реальности.

Прерывистый вздох тот был доверху, с лихвой наполнен давней грустью. Да, князь-батюшка повелел, люди его следили, не осталось в живых ни единого из татей-обидчиков. Каждый из тех, кто порушил лад на том малом хуторе, где жили мирно-покойно, счастливо, душа в душу, бывший княжий вой с Буривоевой правнучкой и детишками, смерть нашёл. Одну другой хуже. Но деток вернуть и Чародею не под силу. Вслед за вздохом ещё тише раздался сдавленный всхлип. Когда Милонега приняла с поклоном у девки медового сокола и дала распахнувшему серые глаза мальчику. Нога которого была увита прутьями, будто птица в клетке. Но он был жив. И будет здоров, как князь-батюшка сказывал.

Домна ушла в терем, скрывая слёзы. Я не видел этого. Я это знал. Чувствовал. И мысли завели привычную пляску в голове. Которой не было, как и ног. Был один только бесплотный дух из другого, не свершившегося ещё времени. И он, как говорил Стоислав, был ярым. И именно из-за того, что встретились два таких вместе, в едином теле, менялся этот мир. И Богам это пока, кажется, нравилось. И я продолжал выдёргивать из хоровода мысли, выстраивая будущее.

По пути, по настойчивому совету Рыси, я ещё несколько раз пробовал Святовитов дар. Работал он исправно и, кажется, из раза в раз лучше. Только лекарский сон наводить гипнозом, как у Дарёны, не выходило. Получалось парализовать, и то ненадолго. Но крепкие вои терпели боль, привыкшие к ней, готовые, знакомые с ранами не понаслышке.

У одного из Яновых «на УЗИ» обнаружился кусок наконечника стрелы в суставе левого плеча. Стрелок жаловался на частые боли и ограничения подвижности. Хотя нет, вру, не жаловался в дружине никто и никогда. И в тот-то раз еле нашлись трое подопытных, и то потому, что Гнат велел признаться, у кого какая хворь имелась. Сурово велел, без шуток. Вои знали его давно и достаточно для того, чтобы понять, что воевода зол и обеспокоен. И состоянием великого князя, что часто застывал на носу лодьи в молчании и задумчивости. И тем, что мог показать его чародейский осмотр.

Осколок вынул, рана заживала на глазах, а в глазах латгала-стрелка теперь каждый раз вспыхивала какая-то жертвенная благодарность. Рука двигалась, как до ранения, и боли ушли. Хвала великому Перкунасу, что довёл служить Чародею Полоцкому! Кто ещё из вождей так может? А кто станет, если б и мог? Дадут гривну родичам на помин души да требу по покойнику — и всё на этом. И то, гривна — лишку, обычно сильно меньше давали. А этот, глянь-ка, каждый день подходит, щупает, руками водит, спрашивает и ответы слушает внимательно. Как батька или дед-покойник. Как родной.

У другого спайки нашлись в кишечнике, после старой раны. Приходилось одной жижей питаться, и то часто непроходимостью маялся. Дело ли для воина княжьей дружины? Две палки крепких сгрыз за время операции. Вытерпел и боль, и картины, что подчас хуже боли были. Кому приятно смотреть, как из твоего распоротого брюха кишки сизые наружу вынимают, ножами режут, иглами шьют, как рукав продранный? Всё стерпел он. Режим соблюдал в походе, хоть и неловко было сидеть сиднем, когда все друзья, воевода и сам батюшка-князь вёслами махали. Но терпел, прислонившись к борту возле кормчего. Даже подпевал и то негромко, Всеслав не велел и этого. Терпел, не зная, что Рысь обещал своими руками язык вырвать тому, кто вздумает подшутить, насмехнуться или как-то задеть взрезанного и зашитого. И даже скорый на язык балагур и шутник Стёпка притих. Рассказывая вполголоса сидевшему рядом с ним за веслом Мишке-Моисею, что когда воевода в последний раз такое обещал, то ровно так и сделал. Только не руками, а клещами кузнечными. Но он, верно, и руками смог бы.

Воин вытерпел и операцию, и восстановление, снова удивившее темпами. А на пиру впервые за несколько лет вцепился зубами в кусок мяса, которое ему теперь стало можно есть без последствий. Откусил сочный шмат… и заплакал. Судорожно, тяжко, неумело. Поняв, что хворь ушла, что он здоров, спасён Чародеем. И тогда над ним, дрожавшим и всхлипывавшим, тоже никто не смеялся. Лишь во взглядах, украдкой бросаемых на Всеслава, вспыхивала та же благодарность, граничащая с жертвенностью. Эта стая и раньше была готова ради своего вожака на всё. Теперь, кажется, и на всё остальное. Они бы самому Чернобогу бороду выдрали по волоску, прикажи князь.

Ещё одного пришлось комиссовать. У него обнаружились при осмотре пролапс и стеноз митрального клапана, ещё сильнее, чем у Энгеля. Новые возможности поражали. Повинуясь мысли, картинка приближалась и отдалялась, меняла проекции, я мог будто сохранять отдельные кадры, чтобы изучить их потом, сидя за столом с князем над нашим спавшим телом, показывая и объясняя ему причины и признаки хворобы. И будто бы даже слух к этому умению-дару подключился: я отчётливо «слышал рукой» позднесистолические шумы́, видя при этом, как прогибались обе створки клапана сердца, и забрасывалась кровь из желудочка в предсердие. И снова ничего не мог с этим сделать.

Уселись на носу с тем воином и Гнатом. Послушали историю о том, как зарубил он одного половца, увешанного лоскутками, бубенцами и костями, ка́ма-шамана Великой Степи, но тот, знать, успел проклясть его перед смертью. Убедительно объяснили, что шаманы, конечно, мужчины серьёзные, рычать и кряхтеть под звуки бубна умеют знатно, тревожно, но это всё не из-за них. Собрали семейный анамнез, выяснив, что от сердечной недостаточности, видимо, умерли отец и дед воина. Которых никакие половцы точно не проклинали. И предложили ему перейти в «тренерский состав», к Кузьке-заике, то есть наставнику Кузьме, в помощники. Найдя очередной компромисс, устроивший каждого.

Теперь нужно было осмотреть Домну. Но сделать это не в Гнатовой манере: «эй ты, или сюда, задирай подол». Зав столовой была слишком верным, ценным и знающим кадром, членом семьи почти что. При ней как часы работал штат что в Киеве, что в Полоцке. Причём новости из Киева она и теперь узнавала едва ли не вперёд воеводы. Буривоева правнучка была умна и не по-современному тактична, но главное — абсолютно точно предана Вселаву и его семье. Таких никак нельзя было обижать зазря. И давать пустую надежду тоже не хотелось. А ещё она формально была в подчинении великой княгини.

Когда привычным водоворотом меня потянуло с крыши в горницу, план был готов. И, кажется, имел все шансы на успех.

Князь имел удовольствие плескаться над кадушкой, гоня прочь ночную истому и остатки сна, а с лица — лёгкую отёчность невыспавшенося человека и счастливо-глуповатую улыбку, объяснявшую причину недосыпа. За спиной его Дарёна кормила Егорку, ворчавшего волчонком. Этот-то когда успел так оголодать? И улыбка на лице жены была ровно такая же, как у Всеслава. Потому что и причина тоже была та же самая.

«По щекам похлопай и пальцами под глазами вот эдак поделай» — посоветовал я великому князю. Подумав мимоходом и о том, что во всех книжках из-за забора попаданцы начинали делать и продавать за кордон зеркала́. Чародей же умывался, глядя на золотистые брёвна. Непорядок.

«Зачем это?» — удивился он, но дисциплинированно хлопнул пару раз по бороде, от чего за спиной пискнул Юрка, а княгиня удивлённо повела бровью.

«Ну так-то не молоти́, не казённая морда-то!» — вздрогнул я. Общее тело ощущалось вполне своим, и в этой утренней неге получать оплеухи от самого себя хотелось в последнюю очередь. Но пояснил: «Кровь быстрее побежит и лимфа, уйдут отёки из-под глаз».

— Вы, если драться удумали, может, отца Ивана с Буривоем кликнуть? Отпоют, отшепчут, — уточнила из-за спины Дарёна.

— Да нет, это я не так понял науку его, — отмахнулся великий князь, оборачиваясь и похлопывая себя по щекам уже бережно, любя. А после принялся постукивать подушечками пальцев под нижними веками. Смотрелось, наверное, забавно.

— Хоро́ш ты, сокол ясный! Вот враги твои бы рты поразевали, на такого тебя глядючи, — прыснула она. И добавила, присмотревшись, — А меня бабушка Ефимия так учила делать, круги под глазами разгонять. Не знала, что мужам так можно.

— Чего ж нельзя-то? — не прекращая процедур, удивился я. — Отличия мужей от жён, сама знаешь, ниже начинаются, выше шеи да снаружи никакой разницы и нет. Кстати, Дарён, про отличия…

Я рассказал, присев рядом и старательно отводя глаза от завтракавшего с такого «богатого стола» княжича, об увиденном-услышанном. Жена слушала внимательно, иногда уточняя и советуясь, как поступить лучше. Совсем как моя. Даже складочка меж бровей появилась такая же, заметил, когда глянул. Она к тому времени уже запахну́ла во́рот, задумчиво укачивая сопящего сытого Егорку.

— Сделаю, Врач. Сонный напев Леся освоила очень хорошо, Феодосий не нарадуется на неё. Через день в лазарет зовёт. Трое там из тех, кого выучил ты, трудятся, а она подсобляет каждому. Умница большая, старается. Только кажется мне, что боится она по сию пору, что погонят её со двора. Не верит, страшится, что закончится сказка. Натерпелась девка за жизнь короткую. Я говорю с ней, может, и вам попробовать? Она, грешно сказать, Всеслава наравне с Богами каждое утро поминает.

— Поговорим. Да, выпало сироте — не приведи Бог. Подумаем, спасибо, что указала. И за то, что за каждым из гостей глядишь, как мать родная.

— И́скони так заведено, чтоб хозяйка в дому́ обо всех заботилась да про всё ведала, — удивилась Дарёна. — Если я знать не буду, как гость обихожен, сыт ли, здоров ли — какая ж я тогда хозяйка? А что дом у нас такой большой нынче, так то Богам хвала, да вам, разумникам. А верно ли говорят, что вы княгине заморской задницу зашили?

Резкий переход был настолько неожиданным, что я едва не закашлялся, чудом удержавшись. Она как раз укладывала заснувшего сына в люльку, нельзя было шуметь, это я по своим помнил. У них, маленьких, сон по краешку ходит, спугнёшь — час потом укачивать можно будет. Но повезло, не нашумел особо, не всполошил.

— Ну, не княгине, а королеве, дочери норвежского славного ярла, — отдышавшись и утерев выступившие слёзы, начал я тихо. — И не задницу, а ногу левую, в двух местах. Жи́ла кровеносная лопнула у неё, чудом вовремя успели.

— И хороша ли задница? — не унималась Дарёна. Но и я, и Всеслав видели, что в шутку, хоть и скрывая это тщательно.

— Да не глядел я особо, Дарён. Надо было от другой жилы в ноге кусок выкроить да тот, дырявый, заменить. Там не до смотрин было. Ты вот что, коли интерес имеешь — у Гнатки спроси! Я ему пальцы уложил на сосуды те, что пережимать надо было, велел глаз не спускать. Он, бедный, с лица аж спал, по́том весь покрылся. Но если кто и разглядел что задницу, что передницу, то только он, — перевёл я стрелки на друга.

— Вот всю жизнь они так! — сокрушённым шёпотом обратилась жена к сыну. — Что ни спроси — всегда темнят, друг на дружку сваливают, да притом выгораживают один другого так, что ни людей, ни Богов не боятся. Доведут Они — и тебе, сынок, такой друг по пути, по судьбе встретится, чтоб жизнь да честь твою пуще своей берёг… Ступайте уже. Забот у вас уж верно побольше Гнаткиных будет. А я посплю чуть, ноги еле держат.

Великая княгиня потянулась, встав на носочки. Белая долгополая льняная рубаха приподнялась, показав ступни и голени, тонкие, точёные. Заведя руки за закинутую назад голову, пустила она волной дивные светло-русые волосы, жмурясь от удовольствия, разводя локти, натягивая ткань и разводя во́рот на груди. А я только что не бего́м рванул из горницы, понимая, что ещё миг, полмига даже — и князь отсюда до обеда не выйдет. До завтрашнего.

* * *

Возможные вариации на тему великой княгини Дарёны Васильевны Полоцкой,

обсуждение в комментариях приветствуется)

Выходило так, что у Ромки с Сырчаном договорённость прогуляться на восток зрела давно. Гнат со Ставром, как и Всеслав с их слов, об этом знали и не мешали, потому что, во-первых, зачем сыну мешать? А во-вторых, дело-то полезное. На одном великий князь настаивал твёрдо: чтобы рядом с первенцем были верные люди, чтоб такие же верные берегли город, пока княжич будет в отлучке, и чтоб громовика и пороха хватало и тем, и другим. Оба убийцы, старый и молодой, поклялись исполнить в точности. И не подвели.

Для солидности делегации и силовой поддержки пригласили прогуляться дружины Святослава Черниговского и сына его, Глеба Переяславского. Так что направился Ромка в гости силах тяжких: лёгкая конница Шарукана под командованием Сырчана, его первенца, тяжёлые русские пехота и кавалерия с левого берега Днепра. И ядро группировки — полторы сотни лютых нетопырей Чародея-оборотня, которых боялись, кажется, даже свои.

О том, что хитрый, как пустынный лис, Степной Волк почти целый год обрабатывал вождей ближних к нему племён, Всеслав от разведки тоже знал. Кыпчаки, наводившие мосты и контакты с пограничными булгарами, изо всех сил давали понять, что войны не ищут. У них, дескать, в друзьях нынче сам великий князь русов, Всеслав Брячиславич, тот самый, что го́ловы рубит-отрывает тысячами, заморских правителей то убивает, то королевскими венцами наделяет, а всех, кто с ним дружбу водит, хранит и бережёт. А ещё теперь, с той поры, как стали не драться, а торговать, Великой Степи и вовсе чудесно живётся. С севера приходят лодьи с богатым товаром. За ним с юга приходят другие. Всех дел и остаётся, что золота получить что с ромеев, что с сельджуков, что с русов. Но русы меньше всех платят, только за работу и склады, пошлин торговых с них половцы, как уговорено было, не берут. Зато с южан — три шкуры дерут. Выгодно, Великий Тенгри не даст соврать!

Эти слухи, тщательно, с восточной тонкостью и хитростью подготовленные, достигли ушей тамошнего хана, которого ещё титуловали эмиром и балтаваром. Всеслав и я еле сдержались, чтоб не фыркнуть, услышав незнакомое слово впервые. Но вместе с безногим придумали, как запустить и подтвердить осторожно те же самые сведения и с запада, с нашей стороны. И, кажется, дед снова перестарался.

Когда у Булгару подтянулись с трёх сторон рати русов и половцев, их встретило богатое и важное посольство. На открытом степным ветрам поле дальнего пригорода стояли шатры караван-сарая. Там и состоялось судьбоносное совещание высоких сторон.

Эмир-балтавар долго надувал щёки и щурил и без того неширокие глазки над ними. Никак не хотел верить рассказам о том, что за светлокожих длинноносых дикарей с запада воюют шайтаны и дэвы. Переводя его речь, Сырчан вспыхивал от возмущения, когда слышал уничижительные и иногда оскорбительные слова. И спорил с эмиром Волжской Булгарии, великим правителем, не боясь навлечь на себя ни его гнев, ни гнев его воинственного Бога, который велел считать всех остальных ниже и слабее. Первенец Степного Волка твёрдо знал от отца, деда и великого хана русов, Всеслава, о том, что это не так.

На очередной, вовсе уж хамский, выпад эмира Сырчан вскочил с кошмы и закричал, что лучше умрёт, чем будет слушать от толстяка в драгоценном халате и тюрбане такие слова. На что Рома лишь качнул ладонью, приземляя горячего союзника.

— Мы проделали долгий путь не для того, чтобы слушать такие речи. Но то, что нас не встретили твои тумены, вселяет надежду. Да, твои конники таятся в трети дневного перехода на полночь и на восход. Да, надумай мы оставить переговоры и схватиться за луки и мечи, беды было бы не миновать. Наверное, ты считал именно так, эмир?

Стенограммы разговоров высоких сторон у Рыси были в нескольких вариантах, от своих и от союзников, дословные, поэтому за достоверность можно было ручаться.

Балтавар, возмущённый и встревоженный услышанной правдой, заверещал что-то на своём, балтаварском, вновь переведённое в стенограммах, как грубое ругательство и сигнал к атаке. Я только похвалил про себя княжича за редкие выдержку и мудрость. И артистизм. Тоже фамильный, видимо, как и холодный прищур серо-зелёных глаз.

Из-за дальних шатров побежала с криками и визгами толпа воинов в доспехах. Не просто в халатах, там и кожа была, и железо. Не рядовые басмачи бежали убивать русско-половецкое посольство подло и вероломно, наплевав на дипломатическую неприкосновенность. Конные ряды наших и степняков были, как и условлено, в паре сотен саженей, и не успели бы прикрыть при всём желании.

Роман Всеславич, князь Киевский, поднялся с ковра шитого, перекрестился да на Солнце красное глянул. Снял со спины лук тугой, достал из ту́ла востру стрелочку единую. Поводил руками над ней, бормоча что-то про «сам виноват, падла узкоглазая». Наложил на тетиву шелко́вую да пустил её, одну стрелочку, супротив толпы лютых ворогов.

Стрелять Ромку учил сам Всеслав, да крестный отец, Гнат Рысь. Промахнуться с сотни метров из своего же лука, пусть и тяжёлой заряженной стрелой, мимо невзрачного бочонка, что валялся в куче таких же и ещё какого-то степняцкого скарба прямо на пути бежавшей с визгом толпы княжич не мог. И не промахнулся.

Всё вышло точно так, как прикидывали вот на этом же самом месте. Добрались, забросили две группы, поработали с местными, подали сигнал и эвакуировались. Но Гнат не был бы Гнатом, если б не рассказал историю во всех красках. А там было, что разукрасить.

— Утрехт, парни говорили, богатый город! Одних срамных домов — две улицы, да с переулочком. Корчма на корчме, складов-лабазов не счесть, народу уйма, ходят все, обувкой своей деревянной по камням уличным цокают, как кони. А дом, дом у Винченцо какой, а? Каменный снизу доверху, в три поверха, да с пристройками! — пел Гнат.

— Был? — уточнил грустно Всеслав.

— Был, — вздохнув, признался Рысь.

— Ладно, — помолчав, положил ладони на стол великий князь, дослушав всё, что сумели нарыть Гнатовы, Ставровы и Шарукановы люди. А ещё их коллеги из Югославии и из Венгрии. — Пока будем считать, что задумка изловить или погубить Глеба и впрямь шла не от ромеев. Сделаем вид, что поверили тому, что это норманны осердились шибко на то, что Вильгельм отвоевался.

— Так спустим? — сузил глаза Рысь.

— Ещё чего не хватало. Сам же знаешь, как оно бывает. Только начни спуску давать, только намекни на слабину́ — враз на загривок сядут да погонять начнут, — покачал головой Чародей. — Поэтому погонять будем сами. Сообрази завтра сбор здесь. Чтоб Ставр с отцами был непременно. С ними пусть Абрам с Моисеем придут. Не сразу, обождут чуть, позовём в свой черёд, но чтоб были тоже. И Звона с Шилом. В городе они?

— Шило от Ильменя возвращается, завтрева поутру должен быть как раз. Звон тут, хромает себе помаленьку.

— А чего Шило в Новгороде позабыл? — удивился Всеслав.

— Так там давеча, как ты говоришь, активы бесхозными оказались. Много. Хозяева-то их птичками возомнили себя: сперва каркать взялись гадости на тебя да Полоцк. А потом летать учились, за ногу привязанные не стене, — хмыкнул Гнат.

— Выучились? — уточнил с недоброй улыбкой великий князь.

— Да где там! И людишки-то, правду сказать, дерьмовые были, а птицы из них и вовсе не вышли, — отмахнулся воевода.

— Новгород теперь, если Звонову долю за нашу принять, наполовину Полоцкий, поди?

— На три четверти. Это если без злодейской доли. С ней — на семь осьмушек, — Рысь улыбнулся, как сытый кот. Огромный и смертельно опасный.

— Не иначе, Глеб пошарил там?

— Они с Третьяком да с парой знатных новгородцев товарищами стали, сложились. С нас — заказы и пути, да твоя добрая воля. С них — лодьи, люди, склады, товары и ещё чего-то там, у Глеба грамотка с перечислением не в его ли собственный рост вышла. До последней телеги всё сосчитали.

— Свой глазок — смотро́к, — ухмыльнулся и Всеслав, не скрывая гордости за коммерческие успехи второго сына. И за то, что в общий план семейный они вписывались идеально. А в отдельных местах и сам план тот вокруг них строился.

— А то. Зрячий сынок вырос, на радость батьке. И прищур у вас одинаковый, волчий, — подтвердил Рысь.

— Про Звона ты сказал, хромает, мол. Надо будет ещё раз дар Святовитов спробовать. Рана хоть и старая, а, глядишь, сладим ему свою ногу заместо деревянной-то, как у Шила. Передай тихонько, дескать, личный разговор будет с ним. И про Заслава между делом расскажи.

— Сделаю, Слав. Ты сказал: ещё раз. Кого ещё смотреть станешь? — от Гната пробовать утаить хоть что-нибудь давным-давно было дурацкой затеей.

— Да есть мыслишка одна… Чем обернётся только, ума не приложу, — задумался опять Всеслав.

— А ты не держи в себе-то. Ты на волю ты задумку выпусти, глядишь, в две-то головы ловчее ума приложим. В три, точнее, — со значением предложил друг.

— Домна как тебе? — огорошил его вдруг неожиданным вопросом Чародей.

— Однако, и мыслишки у тебя, княже, — опешил Гнатка, вытаращившись на него. — Ты если какое баловство затеял, так я тебе в том не помощник, так и знай! Никак с Дарёной поругался? Так давай я помирю! А я-то, дурень, думал, что после седины в бороду тебе ни один бес больше в ребро не сунется, занято там!

— Да уймись ты, мирильщик, — отмахнулся Всеслав, успокаивая всё расходившегося друга. — По делу отвечай!

— Буривоева правнучка баба справная, ладная да складная. Цену себе знает, блюдёт честь, что свою, что княжью. Начни она подолом махать — сраму на весь терем нанесло бы. А так многие её в дом хозяйкой позвали бы за радость. Кабы… — смутился вдруг воевода.

— Кабы? — поторопил его князь.

— Так пустоцвет же она, — тихо, с заметной грустью, как об увечьи близкого друга, проговорил Гнат. — После того, как дитё скинула в тот раз, так яловой и ходит. Были пару раз мужики у неё, да не шушера какая, родовитые. Но до свадьбы не дошло дело, одним сеновалом и закончилось.

Всеслав удивлённо поднял бровь, давая понять, что степенью осведомлённости друга восхищён. Гнат только пожал плечами, дескать: а что ты хотел? Работа такая.

— Вот её-то и буду смотреть вперёд Звона. Глядишь, выйдет помочь бабе. Не хочу гадать до срока, глянуть надо сперва. Но может и выйти, — объяснил Всеслав.

— Если выйдет — ты не одного хорошего человека счастливым сделаешь, — чуть помолчав, проговорил Гнат. Тихо. Весомо.

— Ясное дело, что не она одна радоваться станет, если получится. Буривой, думаю, тоже доволен будет, — согласился князь.

— Не только Буривой, — воевода продолжал ещё тише и еще медленнее. Будто одной мыслью лишней боялся спугнуть со сбывшееся ещё чудо. И очень волновался.

— Ты, что ли? — удивился Всеслав. Зная друга и его увлечения светленькими, он в последнюю очередь ожидал такого признания в отношении зав столовой. Нет, она, конечно, ладная-складная, но чтоб прям вот настолько?

— Ждан, — буркнул Рысь, блеснув глазами. И явно нехотя, будто чужую тайну под пыткой выдавал. Хотя, зная его, можно было бы уверенно утверждать: пыток, под которыми он выдал бы тайну, не существовало.

— Наш Ждан? — ахнул Чародей.

Старшину копейщиков, молчаливого громадного мужика, умевшего при необходимости лаяться так, что портовые грузчики, лямщики-бурлаки и лихие разбойники замолкали в робком смущении, запоминая слова, заподозрить в увлечении Домной можно было бы в предпоследнюю очередь. В последнюю — самого́ Всеслава.

— Нет, чужой какой-то! Я тут только и думаю, как про какого-нибудь Ждана словечко ввернуть при случае! — вспылил Гнат. Будто злясь на себя за то, что выдал-таки чужой секрет.

— Эва как, — князь даже в затылке почесал. — И давно у них?

— С нова́, почитай. С той самой бани пресловутой, когда ты грудь себе заштопал, как рубаху, — буркнул Рысь. — Вы тогда ушли, она провожать тебя отправилась, место указывать. А он и говорит мне: «Ежели княже не прибьёт её нынче — моей будет!». Я аж икнул, помню. Говорили они в тот вечер, да и потом не раз. Думаю, сладилось бы у них. А так и ей мУка сплошная, и ему радости никакой. Хотя, я и напутать могу. Я по бабам ходо́к больше, чем знаток, — самокритика в устах его была ещё более удивительной, чем вся история в целом.

— Спасибо, что не утаил, друже. Клянусь, от меня Жданову тайну никто не узнает. А вот за то, как бы вышло всё так, чтоб удалось Врачу задуманное, я теперь и сам переживать стану, — сказал Всеслав. Давая понять каждому из участников дискуссии то, что им следовало знать. Гнату — что признание его оценил. Мне — что изначально моя задумка помочь бедной бабе трогала его значительно меньше, чем теперь. И, в принципе, его можно было понять. Одно дело — раде́ть за какую-то обычную буфетчицу, пусть и ладную-складную. И совсем другое — за невесту друга.

Анамнез получался довольно развёрнутый, подробный, глубокий. В больших семьях родовичи знали друг о друге многое, если не всё, и принято было передавать из поколения в поколение много информации, легенд, преданий и дел дней, минувших не так давно. Будь у меня побольше времени, я бы наверняка додумался бы до какой-нибудь выкладки о том, что таким образом система саморегулировалась и эволюционировала: не допускала близкородственные и кровосмесительные браки, из-за которых в моей истории подавляющее большинство европейских монархий постепенно превращалось в паноптикум или фрик-шоу. Этот термин мне подарил и объяснил старший сын. Я в ответ посетовал, что родную речь скоро все и вовсе позабудут, меняя хорошие и ёмкие старые слова на новые, непонятные, но толерантные. Зачем говорить «фрик-шоу», если есть красивое старинное выражение «цирк уродов»?

Но как бы то ни было, удалось с определённой долей уверенности выяснить, что в роду у Домны бесплодных не бывало на протяжении семи поколений минимум. Семьи были большими и крепкими. Если погибал отец — вдова приходила в род одного из его братьев. Если при ро́дах или ещё от какой напасти умирала женщина — вторую супругу вдовец искал, если хотел, среди родни покойницы. Так было принято, и была в этом проверенная и принятая веками правда.

После выкидыша больше беременностей не было. Об этом она говорила тише всего, уже не утирая слёз, что текли не переставая. Бабы знающие говорили, что на третий год обновится чрево отбитое, сможет заново ребёночка выносить. Не смогло. А теперь вот появилась надежда, да не от ведуньи старой, а от лютого воина, князя-Чародея. Которому и без пра́дедова совета Домна верила безоговорочно. Хоть и боялась очень. Но жить и дальше пустоцветом, без надежды продолжить род, свой и какого-нибудь доброго воя-ратника, было уже невыносимо. Но то, что месячные были, пусть и скудные, и даже боль — всё говорило о том, что шансы были, и не призрачные.

Домна чернике с молоком обрадовалась аж до слёз. Рассказала, как старый прадед чуть ли не одним этим любимым с детства лакомством удержал её тогда с этой стороны Кромки. Где и брал только, не сезон, вроде, был? Ну, у волхвов наверняка свои каналы и своя логистика. Вон, Стоислав тоже и брусникой мочёной угощал, и огурчиками солёными, да такими вкусными и хрусткими, что великий князь, наплевав на опаску и ложную скромность, попросил продать способ приготовления такой красоты. Старший над Старшими хмыкнул и пообещал, что к возвращению в Полоцк будет ждать его кадушка с такими же точно. Я тогда, помню, подумал ещё, что с самого детства подозревал древнее колдовство в мамином рецепте. Её огурчики, на дубовом, вишнёвом и черносмородиновом листе, с хреном, укропом и чесночком, на вкус были точь-в-точь такие же, как встреченные в глубине веков.

Шов был отличный, жалоб от Домны я не дождался, даже строго их потребовав. Ноющие ощущения и дискомфорт за жалобы принимать было нельзя — так, констатация фактов, нормальное послеоперационное самочувствие. А вот то, что поведала она о том, что снаружи и внутри вроде как чесаться начинало, меня удивило. До неё никто о таком не говорил. А эти ощущения говорили о регенерации тканей, о том, что рана подживала, да снова неожиданно быстро. Правда, те, кого доводилось резать и шить до неё, и в себя приходили значительно позже. Или имели много другого, о чём стоило рассказать Чародею. Или русским не владели. Или всё вместе, как Ингеборга Финнсдоттир недавно.

— Затаили зло греки подлые, дождали́сь, когда лодьи княжии по Дунаю сойдут в море Русское, и накинулись псами лютыми! — Буривой нагнал столько трагизма, что полочане заозирались от экрана на крыльцо Софии. Дескать, а как же это? А это тогда кто стоит, брови су́пит по-отцовски? Убили же? Или нет?

— Но и тут не дали свершиться злу, негодяйству тому вероломному, Боги Старые, как и Новый Бог! Потопили они кораблики, напустили они да огня с небес, и кто в том огне не изжарился, то утоп потом, кормит рыб морских!

Внесённая ясность зрителей успокоила, и за тем, как подвинулась красная лента союзной границы по берегу Русского моря они смотрели внимательнее, не отвлекаясь. Многие тыкали пальцами в Болгарию, что торчала, как не пришитый рукав, оставаясь Византийской провинцией. Хотя скорее уже номинально. Как передавал тамошний олигарх в последнем донесении, когорты ромеев оставляли места дислокации и уходили, пыля и топая, на восток, домой. Послышались первые призывы пойти на помощь братьям-болгарам.

Да, в сравнении с границами союза держава ромеев вида не имела совершенно. Трудно сравнивать Босфор и его окру́гу с зе́млями от Норвегии до Иберии и от Волжской Булгарии до Каринтии, несерьёзно как-то. Хочется шапками закидать. Всегда так было.

Приплыли по карте резные кораблики под княжьим знаком к Киеву. Подошли туда же отряды маленьких конников от слияния Волги и Камы. И потянулась общая рать вверх по Днепру к родному Полоцку. Народ смотрел, болея и подгоняя лодьи криками, как на матчах по ледне́ или киле́ игроков любимых команд-отрядов.

И уже вечером, в Ставке, узким кругом из сотников, столпов веры, Ставра с неизменным молчуном-Гарасимом, Рыси и нас с сыновьями, сели «подбить бабки».

Пусть чисто визуально заявиться домой так нарядно, как батюшка великий князь, у Ромы и Глеба не получилось, то, что они рассказали и показали, подтверждая и дополняя Гнатов прежний доклад, вполне уверенно позволяло говорить о том, что в самое ближайшее время гро́ши и впрямь станет нема́ куда девать.

Торговля с булгарами, как и со всеми прочими, была значительно выгоднее, чем перманентные взаимные набеги и убийства. Возможность торговли через них напрямую с персами и более дальними народами и вовсе наводила Глеба на возвышенно-мечтательные мысли. Которые он, впрочем, пока озвучивать отказался, попросив времени на то, чтоб всё прикинуть и посчитать вдумчиво, как они с Одаркой любят. На лирический лад наводило его и то, что отец и не подумал гневаться или отказывать, когда он, отчаянно робея, сказал, что готов назвать подругу и помощницу женой. Под одобрительные крики горожан Всеслав и Дарёна обняли их обоих, пожелав совета да любви, предложив не откладывать и сыграть свадьбу ещё до снега. Полоцк, радуясь новому поводу попраздновать и поудивляться, зная княжью семью, предложение горячо поддержал, смутив девушку искренними, но довольно личного характера пожеланиями, для этого времени характерными.

Семейство Контарини, чутко уловив новые тенденции на мировом рынке и политической арене, согласовало график отправки домой, на Русь, выкупленных бывших рабов и компенсации за умерших. Получалось много. Очень много и людей, и золота. Часть Глеб, сделав вид, что это ему крайне невыгодно, согласился принять товарами и специалистами в ремёслах, получив, отчаянно торгуясь за каждого, такой дисконт, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни нарочно выдумать. Венецианские купцы долго упирались, но согласились. Примерно в те дни, когда до тех краёв могли гипотетически известия о том, что от Вильгельма Завоевателя, кошмара и ужаса бриттов и гордости норманнов, вставшего на пути Всеслава Чародея, вместо ожидаемого мокрого места осталась дымящаяся яма.

Наверное, эти гипотетические новости помогли семейству Контарини переверстать бо́льшую часть логистики и грузоперевозок, идеально попадая в план великого князя насчёт торговой блокады фризов и Западной римской империи. Слушая сына и глядя на карту, Всеслав кивал задумчиво. Если папу Александра, царствие ему небесное, хотя вряд ли, конечно, мы по мошне при помощи половцев пнули от души, с оттягом, то у Генриха и Торгового Совета фризских земель начали её оттягивать. Медленно. И мне, как врачу, было противников даже несколько жаль. А ещё мы со Всеславом оба прекрасно понимали, что от людей в подобном положении можно было ожидать чего угодно. И, пожалуй, в самом ближайшем времени. Вряд ли император собрал кучу золота просто так, чтоб посидеть на жёлтом по-богатому. Но дело осложнялось тем, что основная масса европейских наёмников, фризов, швабов, фландрийцев и даже норманнов, тех, кто не упускал случая продать свои меч и копьё подороже, внезапно оказались связаны контрактами. Вот так, прямо случайно вышло. То шарахались по империи, задирая друг друга в тавернах, унижая землепашцев и фермеров, портя баб и криминогенную обстановку, а теперь, как говорил мой младший сын — хоба! И поди сыщи ватагу-отряд для охраны торгового поезда или чтобы наказать зарвавшегося соседа, барона или графа.

Зато, опять же совершенно случайно, стягивались эти ватаги на границы империи с ляхами и чехами, с франками и датчанами. Оставаясь в порубежных городках или вставая лагерями. С внешней стороны имперской границы. И начинали совместные учения с войсками и дружинами этих стран по возможному отражению внешней угрозы. На месте Генриха и его окружения я бы непременно очень напрягся. Тревожная ситуация вырисовывалась в полный рост: вооружённые формирования, способные существенно усилить мощь имперских войск, сваливали за кордон. Поставки от проверенных партсрывались одна за другой. И спросить было не с кого и не у кого. Кроме, пожалуй, тревожного дальнего соседа, дикого князя диких русов. Но запросов от империи не поступало. Видимо, Генрих опасался, что в ответ Всеслав просто разведёт руками. В которых держит его мошну.

Наверное, если бы Гарасим неторопливо достал из-за пазухи пыльный мешок, подошёл и, как говорил мой младший сын, втащил бы им старику, тот удивился бы меньше. Но медведь-древлянин мешка не вынимал. Он вытаращился на князя так, словно тот воспарил над лавкой, распахнув крылья и воссияв. Так же примерно смотрели на Чародея все: патриарх, волхв, воевода и Абрам-иудей. Но у того кроме изумления в глазах сквозили удовлетворение и гордость, дескать: «А я говорил! А я предупреждал!».

— Хуба́м, хейли́ мамну́н, — выдавили из завитой бороды ответную вежливость спинномозговые рефлексы. Судя по выражению лица звездочёта, головной мозг его был намертво переклинен попытками анализа ситуации.

* Хуба́м, хейли́ мамну́н — خوبم خیلی ممنون شما چطورید [xubam, xeyli mamnun] «Спасибо! Я здоров».

— Хану́м четоу́р аст, бача́ четоура́н? — продолжал я не щадить древнего перса.

* — خانم چطور است بچهها چطورند [xānom chetour ast, bachehā chetourand] 'Как ваша супруга? Как дети?

— Хуба́н, саля́м миресана́н, — мёртвым голосом на тех же рефлексах выдал перс.

* — خوبند سلام میرسانند [xuband, salām miresānand] /xuban, salām miresunan/ «Они в порядке, передают вам привет».

Пожалуй, если бы душу его супруги принял Аллах или Аху́рама́зда, или кто у них там был сейчас за старшего, несколько лет назад, дед сейчас вряд ли помнил об этом, передавая приветы от неизвестных мне членов семьи. Которая у него не факт, что вообще была. Я представления не имел, как с этим вопросом обстояли дела у персидских магов, и Всеслав тоже об этом ничего не знал.

— Достопочтенный Абу Муха́ммед ибн Джабир ар-Рави́ счастлив приветствовать великого князя Всеслава Брячиславича, — разморозило наконец-то Абрама. Переводил он, если переводил, а не просто целился в контекст, прямо скажем очень вольно.

— И от меня им привет, — продолжил я дожигать последние знания фарси, не обратив внимания на понятливо притихшего иудея. — Как прошло путешествие?

— Жаль, что Вас не было рядом, — ответил старик привычной формулировкой.

Надо же, тысяча лет не так уж и поменяла их язык. Ответ на эту фразу я тоже помнил. Дословно он переводился, как «Ваши друзья с Вами», или что-то вроде того, но означал, что среди тех, кого Вы считаете друзьями, наверняка сплошь люди почтенные, не то, что я, недостойный. Восток был тонким делом задолго до товарища Сухова.

С каждым следующим услышанным словом звездочёт расцветал, будто не простые приветствия слушал на моём корявом афганском, а принимал изящные и неповторимые комплименты от самого́ Омара Хайяма.

— Прошу извинить меня за моё слабое знание Вашей речи, — запас и впрямь подходил к концу.

В Кабульских дуканах я обычно на этих словах переходил на русский. Торговцы там его прекрасно понимали, но уважение, проявленное чужеземцем, вежливое обращение и уважение успевали оценить. Поэтому наши советники очень любили ходить по дуканам и на базар со мной и моей женой. Гораздо выгоднее получалось, чем тыкать пальцем в товар и отдавать стопку денег, чтобы продавец сам взял столько афгани, сколько считал нужным. А жена ещё и торговалась блестяще, совсем по-восточному, поэтому её не обвешивали и не обманывали, а чаще наоборот дарили что-нибудь за приятный и вежливый разговор.

— Ты, верно, довольно долго общался с кем-то с восточных земель Персии, с Хорасана, предполагает достопочтенный Абу Муха́ммед ибн Джабир ар-Рави́, — как-то по-японски коротко и корректно поклонившись звездочёту, перевёл Абрам. — Он восхищён твоими познаниями и рад слышать родную речь так далеко от дома.

— Переводи как можно ближе к сказанному, — велел я. — Увы, мои познания в персидском не заслуживают добрых слов достопочтенного. Язык же я узнавал из учений наимудрейших Абу Бакра Мухаммада ибн Закария ар-Рази, Абу-ль-Касима Халафа ибн Аббас аз-Захрави и Абу Али Хусейны ибн Сины, сведущих в лекарском деле, философии и алхимии.

В которой раз благодаря память за то, что она сохранила имена великих врачей прошлого, я не сводил глаз со старика. Он, едва начав возвращать обратно привычную, видимо, маску степенного превосходства, вытаращился на меня снова. Наверняка знал кого-то из упомянутых, да как бы ещё и не лично. Годы жизни известных учёных коллег я не помнил точно, но зато твёрдо знал, что, например, Абу Али Хусейн ибн Сина, известный в цивилизованном мире под именем Авиценны, по национальности был узбек. Нам так на лекции и говорили: родился в селе Афшана́, Пешкунский район, Бухарская область, Узбекская ССР.

Абрам заговорил что-то, пытаясь не дать деду снова выпасть из беседы надолго. Пора, кажется, было завязывать с наследием будущего генералиссимуса, покорителя Альп. Ещё пару раз удивится так гость, да не ровен час дуба врежет. А начинать добрососедские отношения с мёртвого дипломата, наверное, не самая лучшая идея. Хотя…

— Я поведал достопочтенному о том, что ты преуспел во многих науках, тебя слушаются люди, звери, рыбы и птицы, и ты можешь повелевать металлами. Золото так и липнет к тебе, — объяснил свою речь иудей.

— Абраша, шоб у тебя под обоими глазами по мешку вылезло с голову размером и сзади ещё два, разве ж я не говорил тебе переводить только то, шо скажут, и не лазить своим языком в разговор других людей? Ещё слово от себя, и Рысь тебе язык узлом завяжет, — мило улыбаясь Абу Муха́ммеду, светским тоном сказал Всеслав. Я всё равно сказал почти всё, что знал, поэтому «отступил назад» без споров. Которые были бы вообще некстати, надо думать, и напугали бы не только перса.

— Ты прав, о могущественный повелитель северных земе́ль, — выдал вдруг звездочёт вполне сносно по-нашему, отчего вся Ставка разом дёрнулась. — С каждым лишним звеном цепь становится всё ненадёжнее. Я благодарю Вечный Огонь за то, что мне довелось немного общаться с выходцами из ваших краёв. И признателен многоуважаемому Абраму за помощь при знакомстве. Полагаю, она теперь ни к чему.

Я сперва только что не икнул внутри, услышав, как он благодарил Вечный Огонь. Кто следующий? Родина-мать? Могила неизвестного солдата? И только потом понял, что дед и вправду неплохо шпарил по-нашему. Медленно, явно обдумывая и подбирая слова, но вполне понятно.

— Достопочтенный Абу Муха́ммед ибн Джабир ар-Рави́ превзошёл нашу речь несравненно лучше. Мне стыдно за свои более чем скромные познания в персидском, — чуть поклонился ему Всеслав. — Из каких мест, если не тайна, были те, кто учил тебя, о достопочтенный…

— Я вижу, что нахожусь в кругу друзей, среди мужей, убелённых сединами, облечённых властью и знаниями, редкими даже на моей Родине. Не будет ли обидой великому князю, если я предложу обращаться друг к другу по именам, сберегая время? — перебил, но как-то на удивление деликатно, перс. И протянул ладонь через стол, вставая со словами, — Абу!

— Всеслав, — поднялся ему навстречу Чародей и пожал протянутую сухую, узкую, но твёрдую, как дамасская сталь, руку. — Я за беседой едва не позабыл законы нашего гостеприимства, уважаемый Абу. Маланья!

На зов открылась бесшумно дверь, запуская «лебёдушек» с блюдами, кувшинами и мисками. Запахло банкетом.

Дорогой непростой гость ломаться не стал. С видом заинтересованного путешественника он отдал должное и мясу в нескольких вариантах исполнения, и рыбе, и птице, дикой и домашней. Особо выделив чёрную икорку, в этом времени не такую редкую и дико дорогую. Я вспомнил, что в финале моей прошлой жизни банка стоила примерно столько же, сколько моя пожилая «ласточка-семёрка».

Звездочёт красиво и многословно благодарил принимающую сторону за угощение, задавая вопросы, выдававшие личную заинтересованность. Любил дед и умел вкусно покушать. Утка же с яблоками и черносливом и вовсе вызвала у него гастрономический восторг. Не знаю, ничего необычного, вроде, кроме яблок, я в Маланьин рецепт не привнёс, но нашим тоже всем понравилось, не делали так раньше. На Востоке, помнится, уважали гусей с рисом или пшеничным зерном. Но яблочный аромат и кисловато-сладкий привкус явно пришлись посланнику по душе.

Не преминул он угоститься и всеславовкой, бросив предварительно привычный взгляд на ставни, что были закрытыми. Не знаю, что там думал про спиртное Ахура Мазда, но Аллах его, точно помню, не одобрял. От чего некоторые правоверные были вынуждены пить из чайников, в темноте или в закрытых помещениях. Меня это всегда удивляло. Кого ты пытаешься обмануть, считая дурачком, Всевышнего или себя самого́? И зачем?

А персидский маг отдал должное и огурчикам, подхватив один и захрустев им с видом полного счастья. Проделано всё это было так филигранно, будто он, как говорили когда-то давно в моём прошлом будущем, пить учился ещё при Сталине. Стоислав не подвёл — кто-то из многочисленной Буривоевой родни взялся поставлять ко княжьему столу разносолы именно того качества и вкуса, какими довелось угощаться на Арконе. Там и капусточка была дивная совершенно, в чём звездочёт тоже убедился лично, с видом полного благодушия и умиротворения.

— О, давным-давно не доводилось мне пробовать столько новых, но изумительно вкусных яств, Всеслав, — сообщил он, отодвинув миску. Отхлебнул поочерёдно квасу, морсу и облепихового взвара, остановившись на последнем.

— Мне, как радушному, хоть и забывчивому хозяину, лестно слышать такие слова от признанного ценителя и знатока, почтенный Абу, — улыбнулся Всеслав. Подумав, что, кажется, одну из возможных слабостей перса нам удалось уловить.

— Ты прав, я люблю и немного разбираюсь в блюдах и способах их приготовления. Думал даже, когда отойду от дел, и великий визирь Низам аль-Мульк отпустит меня, написать трактат об этом. Правда, до мудрейшего Низама то же самое обещал его предшественник, Абу Наср аль-Кундури. А я всё продолжаю, славя милость Вечного Пламени, колесить по миру…

Чёрный глаз деда чуть затуманился. Это могло быть правдой, наверное. Лёгкая грусть от того, что заняться любимым делом мешает служба государству. А могла быть и проверка: не станут ли растроганные прозрачным намёком собеседники сочувствовать усталому дедушке? Возможно, предлагая даже дружеское участие. Домик там на берегу, щедрую военную пенсию. За ма-а-аленькую услугу, например.

Всеслав кивал вежливо, показывая что вкусно поесть тоже любит. И таких проглотов у него, вон, полный стол. И тот, со светлыми, чуть сощуренными глазами. И вон тот бедный инвалид с глазами, смотреть в которые до приёма пищи строго не рекомендовалось, чтоб не пропал аппетит и не испортилась кардиограмма.

И то, что дедушка-гурман работал на великого визиря самого́ могущественного султана, тоже могло быть правдой. А могло ею и не быть. И мог звездочёт оказаться подсадным, засланным, к примеру, от Кавру́да, брата султана, который, как удалось узнать по каким-то своим каналам Ставру и отцу Ивану, плёл козни и интриги против Алп-Арслана, Смелого Льва Персии. К тем, кто вредит братьям, нарушает клятвы и сажает под землю племянников и их детей у нас со Всеславом отношение было вполне сложившееся. Резко отрицательное, мягко говоря.

— Искусство приготовления пищи сродни волшебству, магии, уважаемый Абу, — согласился Чародей. — Всё имеет значение: качество исходных ингредиентов, способ приготовления, специи… О, специи — моя слабость! Не могу есть пресное и безвкусное, а еда без перца и соли кажется мне именно такой. Но, как говорил один великий лекарь прошлого, «лекарство от яда отличает доза». Вот, к примеру, в каком-нибудь из государств появляется много дешёвой соли. Начинают медленно разоряться те, кто занимался ею там. Скудеет ручей щедрых податей от них в казну. Но пока радуется простой люд: каждый теперь может позволить себе щедро посолить любое блюдо, не только богатые. И они начинают привыкать к этому. А к хорошему, как у нас говорят, быстро привыкаешь.

Тайный посланник, пока не вполне ясно от кого именно, слушал великого князя, задумчиво оглаживая холёную бороду. Всё так же белоснежную, как и до трапезы, контрастировавшую со смуглой кожей. Иногда кивая, подтверждая, что без соли вкус не тот совершенно. И что о поставках на Византию дорогого продукта по бросовым ценам тоже знал. И лишь сейчас из первых уст узнавал причины такой странной щедрости ко врагам.

— Когда ты всю жизнь питаешься одной брюквой или финиками, а потом начинаешь вкушать дивные блюда из жирной баранины, посоленные от души, очень трудно отказаться от них после. Многое можно отдать, многое сделать для того, чтобы сохранить привычное положение вещей. А когда много народу разом готовы делать и отдавать — это могущественная сила, с которой невозможно не считаться, — продолжал Всеслав, видя, что дед разговором захвачен полностью. И что тех нескольких лафитничков, что проскочили за недавним обедом, разглядеть в нём не получалось. Поняв, видимо, что шутить тут любили и умели, но не всегда, звездочёт моргнул и мгновенно сделался трезв, как стёклышко. Талантливо, сильно. Как в том бородатом анекдоте про актёра-корифея из старого МХАТа: «а вот это, мой мальчик, надо сыгра-а-ать!».

— Но, как тоже говорят в наших краях, «много хорошо плохо», — князь еле заметно склонил голову и я хмыкнул внутри, увидев, как профессионально «отзеркалили» движение и Абу, и Абрам. Как матёрые переговорщики и торговцы. Или обезьяны, что подошли слишком близко к удаву.

— Допустим, в одной стране, привыкшей к богатой и широкой жизни, вдруг закончились хлеб и мясо. Сперва пропадая в провинциях, зля их жителей, а после и в центральных землях, пугая тех, кто отвык от голода и трудной работы. И вот уже к весне богатая страна доедает последний хрен. Зато с солью. Запивая мучительную жажду. Из колодцев, что несут изнуряющие… хвори, — поправил мою формулировку Всеслав, справедливо решив, что не стоило про понос за столом-то.

Достопочтенный Абу Муха́ммед ибн Джабир ар-Рави́ уже не гладил бороду степенно. Он вцепился в неё обеими руками, сжав пальцы. И давно не моргал, глядя на собеседника, как тот самый удав на кролика. Или наоборот.

И рекомендую ещё вторую главу глянуть — там Дарёна появилась)

— В границах союза держав, что ты мог видеть на площади, не принято задирать тех, кто верит в других Богов, называет одних и тех же разными именами. Не принято спорить, на каких языках возносить хвалу Им. Я, по скудоумию своему, в вопросах богословия не очень силён, но полагаю, что Вечный Огонь услышит слова, идущие к нему от сердца, не разбирая наречий, на которых те слова будут произнесены. Для беседы с Богом, по моему мнению, вовсе нет нужды тревожить тишину разговорами.

Перс напряжённо глянул на волхва с патриархом. Те согласно кивнули, торжественно и значительно.

— Твоя мудрость — услада для моих ушей, Всеслав, — осторожно начал он. — Я знаком с несколькими правителями, но ни один из них не позволил бы себе сказать подобного. Для властителя бывает удобнее, если весь народ страны верит в одного Бога. Уважаемые и важные люди могут поклоняться Тем, кому привыкли, но жители должны быть едины со Всевышним и властителем, что несёт слова Его.

— Боюсь, это может стать лишней бедой, достопочтенный Абу. Но я не вправе советовать ни тебе, ни правителям далёких земель. Скажу лишь, что на Руси жить стало проще и свободнее, когда одни люди по указу греков перестали жечь и резать других. Те, другие, чтившие веру наших предков, перестали прятаться по чащам и пещерам. На земле стало меньше лжи и меньше страха, — ответил Чародей уверенно и многозначительно. — Но позволь мне вернуться к разговору о кушаньях. Знаешь, бывает так, что Всевышний даёт щедрое угощение достойному. Но одному человеку не под силу совладать с таким даром, много слишком для одного. Скареды и жадины пытаются сохранить полученное, коптят, солят, сушат. Но часть всё равно испортится, загниёт и станет ядовитой. Другие же люди, и их подход мне ближе, созывают в свой дом друзей и соседей, устраивая великий пир. Всевышний радуется, слыша, что хвалит его так много счастливых, сытых и довольных людей. А те, кто сидел за одним столом на празднике, становятся ближе, почти родичами. Что ты думаешь об этом, уважаемый Абу?

На перса разом посмотрели все. Было понятно, что речь шла вовсе не про еду. И каждый ждал ответа гостя, от которого зависело, продолжится ли беседа дальше. А прерывать её никто не хотел, очень уж занимательная выходила.

— На моей Родине, княже, очень высоко ценят дружбу, доброе соседство, мир меж родичами. Говорят, иногда сосед бывает ближе родственника. Мне тоже больше по душе второй подход. Откусить больше, чем раскрывается рот, невозможно, — с прежней неторопливой сдержанностью ответил звездочёт, покачивая кружку с давно остывшим взваром.

— Ты наверняка знаешь, что в ожидании высоких гостей рачительный хозяин готовится, чтобы подать каждому из пришедших его любимое блюдо. И не обидеть невзначай незнанием, подав то, от чего гостю будет худо. Некоторым нельзя мёд, у других пятна по всему телу от ягод или рыбы. Поэтому, направляя верного слугу на базар, хозяин строго наказывает тому, чего и сколько необходимо купить, не так ли? — голос Всеслава, ровный и спокойный, от обстановки за столом отличался разительно. Советники впились глазами в старого перса, а Ставр и вовсе навалился грудью на стол, будто вскочить собирался.

— Ты снова прав, мой дорогой друг, и вновь явил себя дальновидным, как беркут, и мудрым, как Симург, — чуть склонил голову старик, не сводя глаз с великого князя.

— Мне было бы гораздо проще составить перечень блюд для пира, если бы я точно знал, кто именно сможет их отведать, уважаемый Абу. И я хочу быть уверен в том, что могу обсуждать с тобой вкусовые пристрастия этих достопочтенных людей, — не меняя позы и тона, не прибегая к гипнозу Всеслав каким-то необъяснимым образом подчеркнул особую важность этого момента. Которую в зале, кажется, и так ощущали все. И некоторым от неё становилось даже как-то неуютно. Абрам достал из рукава чистую тряпицу и промокнул высокий лоб, покрытый крупными каплями пота.

Старый персидский маг наконец-то моргнул, перестал буравить князя чёрными глазами. И кивнул, будто бы самому себе. А после осторожно поднёс обе руки к груди и залез одной за пазуху.

— Направившие меня с интересом следят за тем, что происходит по эту сторону Хвалынского и Русского морей, — начал он медленно и до отвращения протокольно, как передовицу старой «Правды» читая. — Твои действия пока не расцениваются, как угрожающие безопасности империи Сельджукидов Великих, а грозный султан Алп-Арслан не раз упоминал о том, что твои, Всеслав, удачливость и способность убеждать ему очень по душе. Им получены послания, отправленные через иберийцев, но для беседы о том, что там было написано, сам величайший и его великий визирь соблаговолили направить меня, их недостойного слугу. Здесь знаки, что подтверждают мои полномочия. Но я не уверен, что в далёкой земле Рус найдутся те, кто сможет проверить их подлинность.

С этими словами он развернул на столе небольшой свёрток, оказавшийся шёлковым платком, покрытым письменами. С несколькими занятными вещицами на нём.

Рысь фыркнул было привычно, но тут же сделал постное и чуть виноватое лицо. Потому что на него с одинаковым неодобрением посмотрели и перс, и Ставр Черниговский. Которым протянул руку к платку и, дождавшись кивка от Абу, поднял с него золотой кругляш с изящной глубокой чеканкой.

— В походах Ярослава Мудрого приходилось много где бывать и много с кем встречаться, княже, — пояснил безногий то ли Всеславу, то ли всем сразу. — Эти знаки я помню. Тот, кто приходил говорить от имени Тогрул-бека, показывал точно такие же. Они говорили о чудесных доспехах и оружии персиян, и о возможной поддержке, союзе против печенегов. Не очень ладно вышло тогда у них. Ярослав был, может, и Мудрый, но уж больно жадный. И смотрел больше на Запад, чем на Восток. Потому и взяли нас половцы за… — и старый убийца промолчал, давая всем желающим возможность лично подставить недостающее слово.

— Достопочтенный Абу, если мне будет позволено так обратиться к тебе, — поднял он глаза от жёлтого кружочка с половину кулака размером. Дождался милостивого лёгкого кивка и продолжил, — Не напомнишь ли ты мне, беспамятному старику, кто был старшим в посольстве, что пришло на Русь в тот год, когда сиятельный Тогрул-бек захватил Тебриз?

— Великий воин и полководец Ибрахим Инал был в то время в этих землях, собирая сведения и ища возможных союзников против Византии и их иберийских данников, — широко раскрыв глаза, ответил звездочёт. Вряд ли ждавший подобного экскурса в историю от калеки.

— Я своим словом подтверждаю сказанное уважаемым Абу и призываю верить ему, — произнёс ветеран с неожиданной торжественностью.

После него подобным образом выступил и отец Иван, нахмурившись дальнозорко всмотревшийся в серебряную палочку-сваечку с хитрой резьбой. Он коротко упомянул о горном монастыре в Византии, куда приезжал с обзорной экскурсией один из известных персидских путешественников несколько десятков лет тому назад. И снова удовлетворился названным именем, подтвердив и со своей стороны полномочия посланника. Который, кажется, не удивился бы больше, даже если бы в дверь вошли султан и великий визирь лично со словами: «Да будет вам, ребята, мучить дедушку! Мы его послали, мы!». Точно так же он выглядел, когда я обратился к нему на фарси.

Поставил точку Гнат, доложив, что по полученной от Байгара информации в плавании и путешествии по землям кыпчаков уважаемого Абу сопровождали лица, представлявшие в тех краях официальную позицию Тегерана. То есть Рея, который провозгласил столицей тот самый Тогрул-бек, дядя Смелого Льва, великого султана Алп-Арслана. Доверяя донесениям братских кыпчакских спецслужб, признать полномочия посланника рекомендовал и воевода.

Абрама, который хрипя, откашливаясь и заикаясь, поведал историю своего знакомства с достопочтенным Абу Мухаммедом в одном из городов западной Европы, где сам он служил раввином, а перс входил в состав высокой торговой делегации, никто особенно, кажется, и не слушал.

— Я верю твоим словам, уважаемый Абу, и словам моих советников, людей, как ты сам видишь, опытных и знающих. И рад принять послание от самого́ сиятельного султана. Мы непременно изложим в ответном письме то, о чём договоримся. А я почему-то уверен в том, что ссориться мы не станем. Нам незачем. Я знаю, что ромеи готовят гадость на ваших восточных границах. Я знаю и о том, что папа и император Западной Римской империи собирались в ближайшие несколько лет освободить Святую землю от засилья сарацин. Не думаю, что султан будет очень рад этому их визиту. Богам угодно было сделать так, что вот конкретно сейчас ни папе Григорию, ни императору Генриху вообще не до походов в такую даль. Генрих не так давно обнёс Христова викария, здо́рово облегчив тому закрома́. Хотел наёмников у себя и у соседей собрать побольше. А вышло, что только золото собрал. В одном месте. Много. К нам поближе. Как это любезно с его стороны.

И Всеслав позволил себе ту, старую улыбку, которая была у них с Гнатом очень похожа. Как умудрялся Рысь улыбаться настолько по-волчьи, было уму непостижимо, но у него как-то получалось. Спецпосланник вздрогнул.

— Продолжая говорить о том, что нам, мне и моим людям, есть, чем заняться помимо того, чтобы задумывать козни и плести интриги против светлейшего султана, я хочу показать тебе основное блюдо будущего пиршества. И заодно порезать его. Гарась, карту!

Медведь, двигавшийся быстро и тихо, невероятно для своей комплекции и габаритов, звездочёта не удивил. Вероятно, потому что запас всего доступного старику удивления мы вычерпали досуха, и продолжали, говоря метафорически, со скрипом скрести черпаками по самому дну.

Карта, расправленная здоровущими Гарасимовыми ручищами бережно, как пелёнка для первенца, тоже посла не шокировала. Но то, как он едва сдерживался, чтоб не сморщиться, мы со Всеславом видели отчётливо. И оставалось только гадать, чем это было вызвано? То ли съел что-то не то, то ли сравнение площадей его империи и нашего союза не радовало, то ли границы, населённые пункты и подъездные пути к державе Великих Сельджукидов выглядели чересчур достоверно. Ну, так мы их не пальцем тыкали, за каждой точкой стояла работа Ставра и Гната, а они «на отстань» не работали никогда.

— Может, по лафитничку? — не выдержал старый убийца, поглядывая на великого князя так умильно, будто на паперти побирался по старой памяти.

— Отчего же, можно. Если гость не против, — перевёл стрелки Всеслав.

— Я боюсь, то, что я сейчас услышу и буду должен передать пославшим меня, будет много сильнее вашей потрясающей тинктуры-настойки, которая к великому сожалению очень редко доходит до земель султана, — устал он там удивляться или нет, работать старому переговорщику это не мешало никак.

— Гнат, напомни мне, чтоб с Глебом решили. Это не сложно, уважаемый Абу. Если Вечному Огню будет угодно, я с радостью и лёгким сердцем вручу тебе на обратную дорогу запас, а после, думаю, твои земляки смогут покупать у иберийцев. В порту Батуми будет дешевле всего, — сделав вид, что выдаёт страшнейшую тайну, сообщил Чародей. И продолжил, еле уловимо мигнув кивнувшему в ответ Рыси, — а мне почему-то кажется, что Вечное Пламя не будет против. Оно обогревает наши дома долгими снежными зимами, помогает нам готовить вкусные яства, убивает наших врагов. Мне кажется, мы, русские, по сердцу Ему. В наших жилах тоже есть огонь…

И с этой боярской фразой из старого кино великий князь плеснул из лафитничка себе на ладонь, над которой провёл другой, в которой скрывалась невидимая, скрытая от чужих глаз зажигалка.

Нет, перехвалили деда, решив, что колодец его удивления показал дно. Дно старик пробил вот сейчас, вскочив и заголосив что-то на родном. И лишь движение левой ладони Всеслава, не горевшей синим пламенем, удержало Гната и Гарасима от сведения на ноль или, скорее в глубокий минус зарождавшихся дипломатических отношений, а самого́ Абу в могилу. Они убрали ножи, появившиеся в руках обоих совершенно нежданно, причём, у медведя опять изделие больше напоминало малый меч, и уселись на места.

Наверняка персидский маг повидал за долгую жизнь немало. И пожирателей огня, по-моему, как раз откуда-то из тех краёв и появившихся. И шпагоглотателей, или чего они в эту пору глотали? Ятаганы? Бедолаги… Но вот чтоб властитель необъятных земель, тот, о ком по всему миру ходили слухи, один хуже другого, взял и голыми руками развёл призрачно-голубоватый, но совершенно точно настоящий жаркий огонь⁈ Продолжая что-то говорить спокойным голосом! Осадив своих людей, что наверняка зарезали бы посланника.

Руку начинало подпекать. Несколько секунд, отведённых на цирковой номер, подходили к концу, да и эффект был налицо. На персидское, что продолжало навзрыд голосить что-то напротив. «Шабаш, друже. Попалишь ладонь, ожоги долго заживают», — напомнил я князю. «Не учи бабушку», — сосредоточенно отозвался он. И, поднеся ладонь к лицу, сдул пламя, полыхнувшее перед тем, как исчезнуть, ещё жарче.

Спецпосланник всесильного султана, старый воин, шпион и чёрт его знает кто ещё, прижимал ладони к губам. Глядя на сжатый кулак заморского князя-оборотня, князя Чародея. С прозорливой мудростью чувствуя, что в этом кулаке не только огонь, что появляется и исчезает по воле этого великого мага. В этом кулаке — он сам, достопочтенный Абу Муха́ммед ибн Джабир ар-Рави́. И лишь в его, недостойного посланца великого визиря и самого́ султана, силах сделать всё возможное для того, чтобы вместе с ним не оказалась в этом кулаке со старым белым шрамом вся империя Великих Сельждукидов. Страшные сказки о могучем колдуне с дикой северной земли, что взлетел на великокняжеский престол из-под земли, что наказал примерно всех, кто злоумышлял против него, что с невообразимой скоростью избавил от усобиц и вражды свою землю и наказал всех, Всех своих врагов, даже на другом конце мира, перестали быть сказками только что. На глазах старого Абу, одного из немногих наследников поклонявшихся Вечному Огню на землях, осенённых благодатью Аллаха.

— Я предлагаю обмен. Мне нужны земли от устья Куры в Хвалынском море вот досюда, — Всеслав ткнул пальцем, не глядя в карту. Но точно попав туда, куда целился. — Взамен я предлагаю подумать о том, чтобы вашими стали Смирна, Эфес и всё остальное, что с этой стороны.

— А пролив? — пискнул, неожиданно, Абрам. Но прямо видно было, что данные обстоятельства, ломавшие при нём его же карту мира, требовали конкретики. Всеслав тяжело глянул на торговца, подняв чуть левую бровь.

— Он несдержан, прости его, княже. Несдержан, но прав. А пролив? — собрался-таки наконец до нужной степени звездочёт.

— Я предлагаю оседлать его вместе. Это на коне стыдно ездить вдвоём, как нищие европейские рыцари. А Босфор — слишком большой, ретивый и дорогой конь. Я предлагаю брату Алп-Арслану восточное побережье. Себе же возьму западное. И, думаю, будет вполне разумно договориться сразу о беспошлинной торговле и бесплатной швартовке и хранении грузов на землях и в портах друг друга.

— Щедрое предложение, — скривился совсем уж отошедший от потрясения перс.

— Более чем, учитывая то, что я говорю не только о Боспоре, — и Всеслав сделал гораздо более широкий жест над картой. И, как и в случае с Глебом на тренировке этих переговоров, стало прям слышно, как защелкали счёты в голове звездочёта.

— Да, я понимаю, что обмен кажется не равноценным. Да, ваши торговцы получат доступ к рынкам, на которых не бывали никогда. Но меня, я не стану скрывать этого, уважаемый Абу, интересует империя Сун и её товары. И, пожалуй, больше их, возможность продавать туда наши. Земля наша велика и обильна… и нема́ куда гро́ши девать, — неожиданно завершил фразу Чародей, сплясав вприсядку на наследии монаха Нестора, будущего автора «Повести временных лет».

— Ты предлагаешь… разделить на две части Византийскую империю? — голосом разума и здравого смысла спросил он. У Чародея.

— Я не предлагаю. Я настоятельно рекомендую. У меня есть семь задумок о том, как взять эти земли без помощников. Но ты очень верно сказал, уважаемый. Шире рта не откусишь, — чуть поклонился снова великий князь звездочёту. Давая понять, что первый разговор шёл вовсе не о планах султана захватить Византию.

— Ты настолько уверен в своих силах? — на этот раз деду не хватило, видимо, ни сил, ни выдержки на сарказм.

— Полностью. В зависимости от выбранной задумки меняется только срок её исполнения и доля потерь моих воинов. Ну, и золота ещё, но его я не считаю, от чего постоянно плачет Абрам, — улыбнулся Всеслав.

— Ты говорил о стране, радующейся дешёвой соли… Правильно ли я понял тебя? — скорее лицом, чем голосом, обозначил вопросительную интонацию гость.

— Да, ты понял верно. Пока простой люд радуется несбыточному, а владетельные люди заняты тем, чтобы возвратить свой прибыток, в Византии заканчивается хлеб. Зерно. Любое, — пояснил спокойно Всеслав.

— Как? — лаконично удивился перс.

— Совсем, — не менее лаконично ответил великий князь. И пояснил, снизойдя, — мои друзья, братья Контарини, продулись в шахматы Глебу, моему второму сыну. И проспорили.

— Чего? — не вполне дипломатично переспросил звездочёт.

— Много чего. Он, Глеб-то, торговаться гораздо лучше меня умеет. Я не нарадуюсь на него, если честно. У меня так вряд ли вышло бы. А сын смог как-то подобрать слова, убедившие венецианцев в том, что Византии зерно Европы и Египта сейчас не нужно. И до весны не понадобится. Совет Дожей и сами Контарини поудивлялись, но согласились. Поставки уже сократились на две трети, — объяснил Чародей спокойно, как о чём-то малозначительном, будто говорил о том, что в соседнем городе сено подешевело.

— А… мясо? — собеседнику явно было мало времени для оценки услышанного. Поэтому Всеслав не спешил. Отпил морсу, долил из кувшина. И продолжил, показывая на карте.

— От болгар и иберийцев на земли Византии пригонят скот. Честно купленный торговцами, чин по чину. А с ним в подарок и совершенно бесплатно придёт болезнь. Оспа. Сперва коровья, а следом за ней и чёрная.

Кружка с холодным взваром выпала из пальцев звездочёта, едва не залив карту. Которая неуловимым движением, сама будто, отползла к Ставру, не допустив ущерба.

От северян вести приходили преимущественно хорошие, даже можно сказать: обнадёживавшие. В Янхольме вовсю работали мастерские, где ученики нашего чудо-плотника и кузнеца-металлурга ударно выдавали на-гора́ комплекты носового и кормового вооружения для драккаров и кнорров. Это надземная часть. Под землёй не менее стахановски трудились ученики наших молчаливых химиков под руководством одного из них.

На этот счёт тоже начался было на высоких тонах разговор со Ставром и Гнатом. Дескать, размещать такое сильно тайное, важное и страшное производство практически под самым боком у империи глупо и опасно. Уставший за день Всеслав просто нарычал на них обоих, напомнив, кто на кого работает, и дав понять предельно ясно, что это не обсуждение и не обмен мнениями, а приказ. А потом, смягчившись чуть, пояснил, что с каждой седмицей в дороге снаряды становились всё опаснее даже для своих, поэтому и производить их было логично ближе к месту планируемого применения. Как на Руяне-острове, в пещерах белых скал, по согласованию со Стоиславом. Или в Олешье, в устье Днепра. И там, и там химиков сторожили Гнатовы, при полной поддержке и всемерной помощи Яробоевых и Байгаровых. То, каким частым и цепким гребнем прошли оба этих воеводы по своим же дружинам и по населению после той истории с лихозубом на Всеславовом подворье в Полоцке, позволяло быть уверенным практически полностью: эти и впрямь одно дело делали.

Саксонцы, мягко говоря всерьёз обеспокоенные тем, что Любек выгорел дотла, оттянули войска южнее. За две недели провели лишь три вылазки в сторону вероятного размещения руянских морпехов. Все три группы обнаружились одним очень недобрым утром под стенами крепости. Отгруженными, что называется, внавал, без симметрии и гармонии, кусками. А когда сторожа́ подобрались к куче поближе, крестясь и громко шепча молитвы, она ещё и рванула, приведя и без того обеспокоенных саксов в состояние истерики. То, что в каждой из отправленных групп не доставало по одному-двум воинам, старши́н и десятников, разбираться как-то не стали. А Яробой, что командовал операцией, узнал от тех имперских солдат много занимательного. В частности о том, когда и где собирались провозить особо тайный груз для Адальберта, архиепископа Гамбурга и Бремена, фактического властелина и куратора всех католиков Швеции, Дании и Норвегии. Среди инструкторов-нетопырей, что обучали союзников основам средневековой артиллерии и минно-взрывному делу нашлись те, кто принимал деятельное участие в самых первых вылазках русов на вражескую тогда территорию за зипунами. Они щедро поделились и этим опытом. И вместо Бремена посылка ушла на Руян, а оттуда в Полоцк. Огорчив тем самым архиепископа, и без того пребывавшего в расстроенных чувствах, едва ли не до инсульта. Точный диагноз поставить было затруднительно и вряд ли имело смысл, но, как говорили, перекосило святейшего знатно, без слёз не взглянешь.

Лечь снегу нормально не дали. Обкатывали свежые прототипы практически по первому, который, может, и не мог уже растаять в любое время, но на нормальный зимний похож тоже ещё не был. На участках, где высота снежного покрова превышала пядь, все образцы вели себя предсказуемо. Но плетёные, лёгкие, значительно выигрывали в скорости.

Мы со Всеславом только диву давались, глядя на то, до каких мелочей и деталей всё КБ владело материалом. И это при том, что тут не было ни ПТУ, ни вузов, ни институтов. Но, хвала Богам, башковитые мужики водились и без этого. Чего стоило объяснение того, почему следует дождаться новой поставки от корел и чуди?

— А без них-то почему никак⁈ — негодовал Глеб.

— Они дерево везут и шкуры, княжич, — как несмышлёнышу объяснял ему Кондрат, ставший кем-то вроде главного конструктора. И одной только этой нравоучительной интонацией взбесил Глебку непередаваемо.

— Ты спятил что ли⁈ У нас кончились деревья? И шкуры⁈

— Там особое дерево идёт, пихтой зовётся. Оно легче осины, ольхи и даже липы. На одном изделии не менее пуда выгадать должно́, а это ж, батюшка-князь говорил, для скорости — первое дело. А шкуры оленей тамошних да лосей. Ими ежели полозья обшить — накатом лучше идти станет, чем нынче.

Глеб плюнул и больше в этот сопромат не лез.

— Дядька Василь, а ну, глянь-ка, что внучка-то названная передала тебе, — махнув рукой на лавку рядом, сказал Чародей. И потянул к себе кожаную трубу-тубус, лежавшую на столе рядом.

Оттуда сперва появились какие-то реечки-щепочки, тонкие, но на диво ровные. Князь нажал на концы — и пучок лучинок превратился в рамку, будто для тех удивительных бортей-ульев, что с весны стали делать и Витебские плотники, переняв науку у Киевских. Тех же, по слухам, чуть ли сам князь-батюшка надоумил. Дело было новое, непривычное, но ладилось ловко да быстро. Не иначе, как и вправду чародейством пахло. Но мёду с воском с этими ульями в тот год заготовили столько, сколько никогда до этого времени не выходило.

Вытянув второй пучок реек, Всеслав защёлкнул и вторую рамку. Достал и расправил бережно на первой лист плотной бумаги, прижал его осторожно той, что была чуток побольше. Поочерёдно надавил на углы, слушая внимательно щелчки сухого дерева, говорившие о том, что зубы вставали в пазы плотно, не ломаясь. А потом поставил получившуюся картину, отведя позади узенькие подножки-стоечки.

— Ах ты ж ма-а-атушки мои! — выдохнул протяжно старый воевода. С портрета на него смотрела дочь и внуки, как живые.

— Как это — три дня? — облился пивом Роман, услышав ответ Всеслава.

— Это как два, да сверх того — ещё один, — предельно честно ответил великий князь, сделав вид, что не заметил, как безуспешно пытался скрыть за кашлем ржач его воевода.

— Колдовство? — Святославич приложил ощутимо много усилий, чтобы не отшатнуться.

— Неа, — покачал головой Чародей. — Наука и мастерство рукодельников. Удачи немного. И Боги помогают.

— О том, что русский великий князь всегда говорит правду и лжи не терпит, от Готланда до Тмутаракани знают, — кивнул Роман, утирая усы.

— Не только. От норвежских скал до Адриатического моря. От заморской Альбы до Итиль-реки, Волги-матушки. А вот за ней паскуда одна с первого раза не поняла, — размеренно ответил Всеслав.

— Взаправду на Булгарию идёте? — распахнул серые глаза Смоленский князь.

Полоцкий и всея Руси только кивнул в ответ, откусив снова вкуснющего пирога с капустой и рубленным яйцом.

— Мои-то по́перву не поверили вашим. За Муром идти долго, к лету бы добраться. А теперь гляжу, вы до капе́ли первой уж обратно помчите, поди, — задумчиво проговорил Роман. Он держал в руках кусок мясной кулебяки. Но не ел. Видимо, аппетита не было.

В отличие от Гната, который привычно молотил всё, до чего мог дотянуться. А остальное просил подвинуть поближе. Жестами просил, чтобы не снижать темпов уничтожения продовольственных запасов встречающей стороны.

Роман тоже провожал нас на берегу. Чуть удивившись, что от припасов, что его город предложил щедро, не скупясь, мы вежливо отказались. Не понимал он, как небывалое воинство князя-оборотня собиралось достичь сказочной далёкой Булгарии без харчей. Торговать да охотиться по пути — зря время терять, а из Всеславовой стаи на тех, кто был готов терять что бы то ни было зря, не походил ни один. Но расспрашивать Смоленский князь не стал. Ну, расскажет ему двоюродный брат опять про науку и золотые руки мастеров, ну сделает он вид, что снова поверит. С этими самыми настоящими, не ледняными, Полоцкими волка́ми рядом как-то совершенно не хотелось говорить лишнего. И Роман Красный молча смотрел за тем, как Всеславовы нетопыри общались промеж собой на пальцах. А некоторые и вовсе, кажется, мысли читали. Как за столом вчера, когда он в очередной раз закашлялся, подавившись, услышав некоторые подробности последних минут жизни бесчисленного воинства заморского князя Вильгельма Бастарда. Тогда Всеславов воевода Рысь, от которого силой аж пЫхало, как из печного зева, и жрал который похоже, как лесной пожар, чуть заметно кивнул на Смоленского князя Чародею. А тот еле видно прикрыл глаза. Даже скорее просто ресницами дрогнул неуловимо. И Гнат продолжил руба́ть, как ни в чём не бывало. Они явно понимали друг друга без слов, эти старые и верные друзья. Каждый из которых и по одиночке был страшнее, чем сама Смерть.

Дальше путь лежал до приметного поворота на Осьму-реку, после Дорогобужа, который пролетели без остановки. К этому моменту, кажется, наши буераки выдали такие показатели, что даже главного конструктора поразили. По крайней мере, на стоянке он излазил лично если не все две сотни, то сотню точно, а потом громко лаялся со своими ватажниками-плотниками, говоря ровно те же самые слова, что и Всеслав ему в Витебске, дескать, что вы мне в уши льёте, вы правду говорите! А те отлаивались точно так же, как он сам до этого: правда, мол, и есть — все саночки целы! Они бы до утра, наверное, бухтели так, если бы не Рысь, пообещавший в ультимативной, такой привычной для него, форме половину самых шумных спустить под лёд, а главного конструктора почётно водрузить на мачту, как штандарт. Ну, то есть он сказал: крестом на маковку. Но смысл был ясен и плотников решительно не устраивал. Проверять, шутил ли воевода, правду ли говорил, они не стали, заткнувшись мгновенно.

Отдохнуть от гонки удалось на Осьме, которая петляла по лесу так, что воевода принялся ругаться ещё хуже. Ветра почти не было, что оказалось нА руку — скорость, чуть превышавшая обычный ход саней, в которые запряжена не сильно спешившая кобыла, вполне устраивал. А когда одна речка перешла во вторую, а та упёрлась в какой-то не то большой пруд, не то малое озерцо, стало ещё хуже — вода кончилась. То есть лёд. И если до этого тянуть-толкать буеры приходилось лишь время от времени, ориентируясь на метки, оставленные разведкой, срезАя лишние бессчётные петли проклЯтых речушек, то теперь самоходные свойства саночек уже не играли. Сквозь лес их толкали одну за другой. Через некоторое время от ратников повалил пар. Судя по карте, волок был длиной около восьми километров. Солнце, появлявшееся время от времени, без особой уверенности сообщало Всеславу, что переход занял около трёх часов. Малое сельцо, притаившееся на берегу Угры-реки, встречало небывалое воинство, кажется, в полном составе, от мала до велика. Но вот с банями тут было гораздо хуже, чем в Смоленске, конечно. Поэтому париться не стали, ограничившись тем, что вдоволь запарились на вОлоке. Гнат коротко переговорил с седым стариком, не то старостой, не то главой поселения, поблагодарил за тёплый вежливый приём и отдельно — за продукты, которых местных натащили полный берег, и попросил разойтись. Люд потянулся к низким избушкам, наперебой обсуждая невероятное событие. А походники, натянув скоренько пОлоги и разведя костры, скинули барахло, натёрлись снегом и полезли в палатки-ангары одеваться в сухое, ужинать и отсыпаться. Да, это было гораздо проще, чем тянуть на лямке лодьи, переставляя под ними катки брёвен. Но, как уже не раз отмечали мы со Всеславом, к хорошему быстро привыкаешь. Вот и привыкли сразу к тому, что это мы ехали на буераках, а не они на нас.

Лагерь, свернувшийся с первыми лучами Солнца и вмиг укативший вверх по Угре без единой лошади, явно стал пищей для разговоров местных на долгое время.

Из интересного дальше было, пожалуй, неожиданное подношение от жителей небольшого селища в месте, где Угра впадала в Оку. В моём времени здесь была, кажется, Калуга. На льду под правым берегом были установлены столы, длинные, на которых лежали рыбины. Тоже длинные. Очень.

Носатые крокодилы были едва ли не вдвое длиннее лошадей, что подтягивали как раз сани-рОзвальни ещё с одним страшилищем. Стояли возле тех столов и бочки в человеческий рост, и, если глаза меня не обманывали, они были доверху наполнены чёрной икрой. Вот тебе и дикий безлюдный голодный и нищий край вдалеке от торговых центров современной Руси!

Группа оробевших было старшИн рассказала, что этих рыбин ловят на Оке, а зовут их калУгами. Я вспомнил, что в моём времени такие сохранились только где-то на Амуре, и то редким чудом, потому что их усиленно вылавливали со «своего» берега китайцы. Здесь же, как уверяли местные, в рыбе перевода не было. Года не проходило, чтобы одного-двух рыбаков не утаскивали под воду. И, как вполголоса поведал самый старый, здешний Речной Дед скакал именно на таком коне, только огромном. Что в его понимании означало «огромный», глядя на зверюг по восемь-десять метров в длину, выяснять как-то не хотелось. Всеслав что-то слышал от отца и деда про богатство и щедрость здешних вод, где рыба водилась с лошадь размером. Но был уверен, что это всё сказки. Так и вышло. Потому что рыбки были с двух лошадей.

Наевшись осетрины от пуза и прихватив столько, сколько одобрили Кондратовы мастера, бдительно следившие за погрузкой и соблюдением развесовки, тепло попрощались с жителями. Рассказав, где именно по весне будет проложен канал, на котором обязательно будут нужны работники, труд которых княжьи люди оплатят щедро. И пригласив приезжать торговать и просто погостить в Смоленск и дальше, в Витебск и Полоцк. Для них, правда, было, наверное, всё равно, что Полоцк, что Булгар, что Царьград — всё где-то сказочно, небывало далеко. Но из вежливости и уважения к великому князю, посетившему эти места впервые, обещали непременно быть. И тоже долго смотрели вслед оседавшему снеговому облаку, в котором скрылись умчавшиеся вверх по Оке чудо-кораблики с дружиной Чародея.

На берегу Оки, перед валами и частоколом на высоком холме выезжали из ворот конные и оружные ратники. Первым был здоровый мужичина, под которым даже сытый и довольно крупный конь шагал как-то не очень уверенно, будто опасаясь, что ноги разъедутся. Но толстым воина назвать было нельзя. Крупным, пожалуй, тоже. «Богатырского сложения», вот, наверное, оптимальное для него определение. Странно, до Мурома ещё не добрались, а муромцы уже тут как тут.

— Здрав будь, Всеслав Брячиславич! — голос богатырю соответствовал вполне. Конь его, бедолага, аж подсел, вон.

— И тебе здравствовать, вой добрый! Назовись, сделай милость, — ответил великий князь, выбираясь на снег и держась обеими руками за борт саночек, чтоб не брякнуться ненароком. Кровь, пробивавшая дорогу в затёкшие ноги, колола тысячами иголочек, а морщиться и кривиться при знакомстве с новыми людьми никогда не считалось хорошим тоном.

— Ильёй зовут люди, сам я с Мурома, — прогудел здоровяк гулко. А я даже и не удивился почти. В былинных временах, в сказочных краях, чего бы и не встретиться лицом к лицу с героем народных преданий?

— Воеводой у Давыда? — уточнил Чародей, следя за лицом и голосом. И своими, и муромца.

Давыд, третий сын президента клуба «Черниговских орлов», был ещё одним звеном той самой правящей горизонтали, что разложили на восточных рубежах Руси тогда, после финала. И был он на самом острие, на переднем краю, на граничных землях, где, случалось, не только шумели мещёра, мордва и черемисы, но и налетали иногда булгары.

— Нет, княже, я в Муроме руку его держу, наместник я тамошний. А сюда примчал спешно, прознав, что занедужил Давыд Святославич. Твоих первых ребят по пути сюда встретил, думал было: бесы ледяные мчат. Помирать уж было собрался, — хмыкнул он.

— Ты не помял ли их, медведь? — буркнул Рысь.

— Их помнёшь, пожалуй, — ухмыльнулся Илья, потерев основанием ладони правую скулу. В такой ладони можно было, наверное, уху варить, на пятерых. А о скулу мечи затачивать.

— Никак, с Ваняткой нашим перевиделся? Он из вперёд ушедших один левша, — улыбнулся и Гнат.

— Иваном назвался тот, точно. Как есть чёрт вьюжный: и глазом-то не ухватишь его, не то, что рукой, — расплылся в ответ и здоровяк. — Рассказали-поведали парни, кого ждать следом, да и усвистали себе дальше. Я им передал, кого в Муроме искать да с кем говорить.

— Добро, что не повздорили, — улыбнулся и князь. К этому времени ноги почти перестало колоть, и можно было без риска попробовать ходить. Что он и сделал.

С наместником и ближниками Давыда поздоровались за руки, как принято. Они, понятное дело, с коней поспрыгивали, едва ближе подскакали. И я, кажется, слышал собственными ушами, как облегчённо выдохнул жеребец Ильи, чудом не помянув чью-то мать.

О Рязани я, что в своём, что в этом времени, знал только то, что там грибы с глазами. Ну и что там находилось гвардейское командное училище десантуры, истинных чудо-богатырей моего прошлого будущего. Со многими из его выпускников мне довелось общаться. К сожалению, в подавляющем большинстве — по работе. Но эти ребята, даже едва выжившие, искалеченные, чудом спасшиеся, оставались небесной пехотой. Ни стона, ни жалобы лишней себе не позволяли, шутили с медсёстрами, беспрекословно выполняли указания врачей. Павел Петрович, тот тайный «лейтенант», с которым мы время от времени говорили после операций, тоже был десантником. Сначала.

Город, защищённый валАми и частоколом, на берегу широкой и раздольной Оки наверняка величественно и красиво смотрелся летом. Сейчас же, среди белого поля город высился тёмной громадиной. Но только по здешним меркам. Народу, по Гнатовым и Ставровым сводкам, тут жило тысячи три с половиной или около того, втрое, почитай, меньше, чем в Полоцке. Причём в Полоцке до того, как Всеслав затеял первое расширение. Сейчас по данным переписи в стольном граде и ближних выселках проживало почти пятьдесят тысяч человек. И крупнее города не было ни на Руси, ни в Европе, даже Венеция, даже Рим проигрывали. Но оставался Царьград-Константинополь с населением, если не врали донесения, под три сотни тысяч человек.

Об этом мы со Всеславом переговаривались про себя, шагая по на удивление чистому двору ко княжьему терему. На высоком крыльце которого встречали гостей митрополит и лучшие, видимо, горожане и воины. Похоже, вовсе уж плох Давыд-то, раз не вышел даже на крылечко. И стоило мне только подумать, не успев даже до конца оформить эту мысль, как распахнулись двери наверху и вылетели девушка лет двадцати от силы и баба крепко за со́рок, очень разные. Девка была конопатая, рыжая, как кленовый лист по осени. Та, что постарше, была вроде бы черноволосой, если по бровям судить и по выбившимся из-под платка прядям, в которых и седина густая, кажется, виднелась. Но орали они, такие разные, одно и то же:

— Князь! Князь помирает!

Да уж, снаряд-то, может, дважды в одну воронку и не падает. Но вот номера с горящим спиртом на ладони проходят. И аппендицит, как выяснялось, бывал не только у степных легендарных ханов.

Арконское «УЗИ» показало воспалённый червеобразный отросток, то, что я и ожидал увидеть после детальной истории болезни, заботливо собранной и так своевременно озвученной старой нянькой княжича Черниговского, а теперь князя Рязанского и Муромского.

— Господи, — запёкшимися губами прошептал он, открыв мутные и явно больные глаза.

— Нет, Давыд, к Нему рано тебе пока. Спи, — велел я, придавив гипнозом, который в связке со Святовитовым да́ром работал очень эффективно.

Серо-голубые глаза закрылись сразу же, дыхание выровнялось. И не прервалось криком, не сбилось даже, когда скальпель скользнул по обработанной коже.

Давным-давно, в моём будущем прошлом, возможном или невозможном, мы с мамой и братом вернулись из эвакуации. У нас появился отчим, а после и сестрёнка с братиком. Отчима, полковника медицинской службы, направили преподавать в Ивановский мединститут. Жили мы тогда в Ко́хме, городке или, скорее, рабочем посёлке рядом с Ива́новым. Потом жизнь носила нас и по Союзу, и за кордоном, по крайней мере меня. Там же, в Кохме, под огромными липами, что росли вдоль ограды, на старом кладбище остался навсегда пятилетним мой младший братишка. У него была дифтерия. Эту заразу я с тех пор ни с чем не путал.

Руки сделали всё сами. Ребёнок, которому было хорошо если две зимы о́т роду, не дышал. И сколько времени он не дышал, вряд ли знала даже мать, что рухнула сразу же, едва Гнат перекинул тельце синевшего сына на светлую холстину походного операционного стола. Левой я махнул дважды, обработав снаружи гортань, а правой тут же вскрыл её, поймав интубационную серебряную трубку, что сунул вместо отброшенного скальпеля умница-Вар. И только после этого приложил палец к сонной. Сразу же начав непрямой массаж маленького сердца. Которое не билось.

В мёртвой тишине, нарушаемой только бабой, что вцепилась зубами в свою ладонь, как Него́да вчера, и скулила на одной ноте, секунды, известные из всех здесь лишь мне одному, тянулись отвратительно медленно, беспощадно равнодушно.

— Давай, малыш, давай! — рычал я, продолжая раз за разом вдавливать узкую бледную грудь, — Не смей умирать! Живи!

В трубке всхлипнуло, как в пустом водопроводном кране, из нее брызнула кровь. А под пальцами правой руки заколотилось пойманной синичкой сердце.

Плёнки, толстые, плотные, выходили трудно. Мальчика, начавшего колотиться, я погрузил в сон или в то подобие кататонического ступора, которое получалось при предыдущих операциях. И махнул окровавленной рукой матери. Та подхватилась, хотя только что даже сидела с трудом, и встала рядом. Положила ладони, искусанные, с обломанными ногтями, на виски сыну и запела. Наверное, колыбельную, слов я всё равно не понимал.

Разобравшись с плёнками, обработав, подсушив, снова обработав горло и нанеся ту чудодейственную Антониеву мазь, закрыл гортань. Спавший мальчик дышал самостоятельно. Тщательно вымыв руки, услышал Гнатово:

— Рожу с бородой тоже помыть бы. Маленький, а наплевал тебе, как большой.

И замер.

О том, чтобы великий князь переболел дифтерией, в его памяти я ничего не видел. Зато моя тут же выдала всё, что в ней было. И про все возможные формы пакостного заболевания, и про смертность среди невакцинированных. И про то, что до появления той вакцины ещё восемь с половиной сотен лет.

— Гнат, малый мешок лекарский дай мне. Вар, руки проверь и лицо, нет ли где крови или пореза. Стёп, пройдись по нашим, узнай, вдруг кто тутошнюю речь разумеет? — голос Всеслава или мой звучал будто бы совершенно отдельно от тела. Которое механическими движениями смывало с бороды, губ и щёк кровь малыша. Заражённую бактериями.

— Кондрат, настойка та из деревянного вина на рыжих муравьях у тебя есть ли? — спросил я у главного конструктора. Который, как и воевода, и верный телохранитель, не сводил с Чародея встревоженных глаз.

— Есть, княже, — выдохнул он еле слышно.

— Принеси, сделай милость, — непривычная для великого князя вежливость и задумчивость напугали плотника, и к нужным саночкам он кинулся, как настёганный.

— Сла-а-ав? — нехорошим тоном протянул Рысь.

Я прошёл рядом с ним, сел возле походной жаровни и протянул к ней руки. Что-то прохладно стало.

— Сла — а — ав⁇ — голос Гната стал ниже и неприятно подрагивал.

Я покосился на него и чуть качнул головой, чего, мол, докопался-то? Слышу я тебя и вижу даже.

— А что будет, если ты его хворью заболеешь? — воины и мастера столпились вокруг, и, глядя на каждого из них, было предельно ясно: вопрос беспокоил не только воеводу.

— Вернее всего помру-у-у, — изобразил я в ответ Рысьину же интонацию. — Но вот беда, некогда мне помирать совсем. Дел много. Значит, придётся что-то другое придумывать.

— А… А чего другое-то? — вообще неожиданным от него голосом прошелестел Вар. Явно злившийся на себя за то, что прозевал угрозу и беду. Которых не мог предугадать.

— Ясно чего, — вздохнул я, потерев лицо ладонями. — Если сдохнуть не выйдет — будем жить. За малым дело. Ненароком за Кромку не перекинуться. Дай мешок-то, Гнатка, чего ты мнёшь его как… это самое ибо потому что?

Немудрённый юмор чуть оживил обстановку. Поняв, что вот прямо сейчас великий князь синеть, задыхаться и закатывать глаза не собирался, народ загомонил. Я же сидел у жаровенки, копаясь в полученном мешке. Вынимая ступки и пестики из толстой глины, серебряные пластинки и первый на Руси походный набор маленьких ко́лбочек и пробирок. Единственный из всех, знавший о том, что инкубационный период у дифтерии — от двух до десяти дней. Чаще же — до четырёх. И жить захотелось ещё острее, чем в то утро на коньке великокняжеского терема в таком далёком теперь Полоцке.

Про то, как прививали первых здоровых сывороткой крови переболевших, я помнил. Про то, как дифтреийниый токсин инактивировал формалином какой-то француз в двадцатых годах двадцатого же века — тоже. Не помнил я трёх вещей разной степени важности. Как звали того француза? Почему в послевоенном СССР так остро не хватало той вакцины? И сработает ли наш средневековый настой по́пок рыжих кусачих муравьёв на метаноле за формалин?

Про то, как получать технический спирт при перегонке, я знал со школы. До тех пор, пока вышло дело с нитроглицерином и порохом, вспомнить, иногда совершенно случайно, удалось многое, в том числе и про эту «ослепительную водку из опилок». Но вот о том, как поведут себя бактерии в этой насквозь колдовской среде, догадаться не мог. Мог только предполагать. Ну и пробовать, конечно. В конце концов, что тут такого? Мечников прививал себе тиф, Хавкин — чуму и холеру, Николай Фёдорович Гамалея вообще, видимо, не знал, чем ещё сделать себя сильнее по заветам старика Ницше — холеру, бешенство, туберкулёз. Правда, они это делали не в чистом поле, не тёмной ночью и не в одиннадцатом веке. Ну, каждому своё. Ждать, заболеем мы со Всеславом на подходе к Булгару, было как-то скучно. Ждать того, что Боги расщедрятся и либо уберегут от заразы, либо в случае чего подселят нам третьего соседа — излишне нагло. И мы с великим князем решили не скучать, но и не наглеть. В конце концов, Высшие силы помогают в первую очередь тем, кто сам чего-то добивается.

На стойке из вбитых в землю копий висела крынка с физраствором, за которой присматривал Вар. Я осторожно отсоединил серебряную трубочку, накапал в пробирку крови и вытянул иглу из вены мальчонки, которую перед этим еле нашёл. Положил в сгиб локтя поданную Гнатом салфетку и согнул маленькую ручку, жестом велев матери придерживать. Та часто закивала и приняла руку сына, не переставая поглаживать того по светлым волосам. Температуры у него не было, и дышал он по-прежнему самостоятельно и вполне чисто.

Стеклянной «мерной-примерной», как я их в шутку называл, трубочкой набрал недоформалина, зажав пальцем отверстие сверху. Сколько, интересно, его нужно на такое количество инфицированной крови? И сколько её тут в принципе? Ох, как просто было в двадцатом веке! Гранёный стакан — двести грамм, чайная ложка — пять. А тут стаканов нет, и ложки в каждом доме разные. Формулу объёма цилиндра, V = π×r²×h, я помнил прекрасно. Но откуда взять миллиметр или сантиметр? Ни линейки, ни визитной карточки, ни спичечного коробка под рукой. Вот поэтому трубочка и была «примерной».

— Ты точно уверен в том, что делаешь? — напряжённо спросил Рысь. Не сказав вслух слово «Врач», но и так было ясно, что обращаясь ко мне.

— Неа, — ответил я легко, продолжая трясти в зажатой пробирке кровь с формалином. И то, и другое разведя предварительно тёплой кипячёной водой в двух разных ко́лбах.

— Очень хорошо. Всё, как мы любим. Что делать — не знаем, как — не имеем представления, — страдальчески простонал он, потирая шею.

— Ни малейшего, — кивнул согласно я. И добавил в пробирку глицерина, продолжая трясти.

— Ох, хвала Богам, отца Ивана тут нет. Спалил бы нас святейший, к хре́новой бы матери, и не поморщился, — вздохнул воевода.

— Это точно, — неожиданно подтвердили хором Вар и Кондрат, не сводя глаз с ладони великого князя, в которой плясала и крутилась блестящая стекляшка.

— А я думал — выпьешь разом, лихо, — заметил Рысь, когда я начал набирать из пробирки получившуюся эмульсию в подобие шприца, уже гораздо больше похожее на привычные мне варианты, чем всего год тому назад.

— Смеёшься что ли? Это же смертельная отрава! — возмутился я. И начал вводить чёрт его знает что там получилось под кожу левого предплечья.

— Ох, матушка Пресвятая Богородица и Перун-батюшка не дадут мне соврать, лучше б ты помер в той яме в Киеве! От одного-то сроду покоя не было, а теперь тем более! То соборы рушит, то народ тыщами губит, то, вон, отраву заливает в себя! Аспид ты! Как есть демон! — заголосил Гнат, закинув голову и прижав к лицу ладони.

— Не ори! Ребёнка разбудишь, — наш со Всеславом негромкий голос снова отразился сам от себя, резко оборвав Рысьины причитания.

Я положил на место инъекции правую ладонь и прикрыл глаза, пытаясь будто бы прислушаться к тому, что же там творилось в левой. Но то ли на самого́ себя дар не распространялся, то ли на клеточном уровне не срабатывал. Понятнее не стало. Я закупорил воском пробирку, в которой оставалось материала ещё на пару вакцинаций. Если повезёт. Но рано или поздно всё плохое обязательно закончится…

«А ты, друже, продолжаешь в лучшее верить», — хмыкнул Всеслав. «Как, ты говорил, такие зовутся? Оптимисты?».

«Я, друже, старый врач. Я реалист. Я просто совершенно точно знаю, что рано или поздно каждый помрёт».

Дальше внутренний диалог как-то не пошёл.

— Княже, там это… — выпалил влетевший снаружи Стёпка. Облепленный снегом с ног до головы. Метель там разыгралась, или он и впрямь в сугробе щемил?

— Глянь-ка, и там тоже. А я думал — тут только, — буркнул Гнат, отнимая ладони от лица. — Ты, коли докладывать князю-батюшке пу́тно не начнёшь, то до следующего привала бегом побежишь, рядом с буераками, понял⁈

Последнюю фразу он не то прорычал, не то прошипел, как до смерти злой болотный кот. Или рысь.

— Деды́ какие-то прибыли, числом трое. С ними воев здешних десяток, но тихо себя ведут. Санки бабы той углядели, теперь её ищут.

— Твою-то мать… Надо было тогда, Слав, как ты предлагал, на озёра уходить. Бо́рти там, кабанчик, монастырь, — с тоскливой мечтательностью протянул воевода. — Не срамили б меня ратники тогда тугодумием своим, и ты бы сам за Кромку с разбегу не сига́л. Эх, кабы знать тогда… Про то, что они бабу ищут, как понял? Знаками показали? — уточнил он без радости у Степана. Продемонстрировав, какими именно жестами стоило по его мнению пояснять про поиски баб.

— Нет, там один по-нашему… — начал было Стёпка.

— Ох, грехи мои тяжкие, ох, крест мой, знать, среди полудурков главным дураком быть! — прервал его патетически закатив глаза Гнат. — Веди дедо́в сюда скорей, расты́ка!

Троица вошла колоритная, не сказать чего лишнего. Но мне напомнила очень бессмертный образ из Гайдаевских фильмов. По центру стоял здоровый, почти с Гарасима, дед в медвежьей шубе. Которая, кажется, кроме функциональной роли носила и сакральную. Шкура с башки косолапого, натянутая капюшоном на голову сивого старца редких статей, намекала на это вполне прозрачно. Так редко кто носил просто для красоты.

По левую руку от него стоял тощий коротышка с блёклыми водянистыми глазками и длинным острым носом. Шапку и шубу имел лисьи, и будто бы даже тёмные меховые сапоги и рукавицы у него повторяли окрас лисицы.

По правую руку от «медведя» замер почти одного с ним роста дед со шрамом через всё лицо. Нос его был вывернут направо так, будто он постоянно пытался принюхаться к тому, что наносил ветер из-за спины. Левого глаза у него не было, как и трёх пальцев на левой руке. А одет он был в шкуры волчьи, отчего у Всеслава дёрнулась щека. Древние легенды, конечно, не всегда были образцом здравомыслия и научного подхода. Их достоверность оспаривалась уже в этом времени, не говоря уже про моё покинутое будущее. Но зарок, обет, табу, обычай, как угодно можно называть, на то, чтобы не носить никому из рода Старого Рогволда волчьих шкур в обиду древнему прародителю, в семье Всеслава соблюдали свято, века́ми. И к тем, кто рядился них, относиться привыкли с подозрением. Дикое средневековье, куда деваться.

«Сами-то в вашем грядущем хороши́, умники», напряжённо фыркнул великий князь про себя. Точнее, про меня.

— Говорят, по реке мчит на крылатых санях великий шаман, тот, кто умеет говорить с духами ушедших и оживляет мёртвых, — неожиданно напевно начал тот, в волчьих шкурах.

— Брешут, — уверенно кивнул Рысь. — Заливают почём зря.

— Говорят ещё, что за землю свою и люд, на ней живущий, он жизни не жалеет, — чуть удивлённо продолжил одноглазый, чуть помолчав.

— А вот это — чистая правда, прах её подери, — вздохнул Гнат с горечью.

Внучка Пурги долго и сбивчиво что-то рассказывала. Лума́й переводил, кажется, выборочно, тезисно, самые важные места. И глаз его светился какой-то холодной синевой, когда говорил он о том, как шаман русов вырвал острым когтем лихоманку из горла ребёнка, потом загнал её в ледяной плен, сосульку, что не таяла в руках. А после и вовсе запустил себе под кожу, как личинку мухи или комара.

Всеслав, руководствуясь моими знаниями, кратко пояснил делегатам от коренного населения, как обстояли дела. Что хвороба та, что в мальчонке отожралась сытой и довольной, сильной и опасной, со взрослым человеком может и не совладать. Тем более, что залил он её отравой лютой и над огнём священным подержал. И если одолеет взрослый заразу ту, то его кровью можно будет многие сотни детишек спасти, а то и вовсе загнать болячку в ледяные подземные пещеры чёрных духов, наславших её — пусть им и вредит там сколько влезет.

— Если? — нахмурил бровь над единственным глазом Лума́й.

— Тут, старче, как на охоте. Бывает, человеку повезёт. А бывает, что и зверю. Наперёд не узнаешь, — спокойно согласился Всеслав, начисто проигнорировав глубоко нецензурную реакцию Рыси.

Деды́ перебросились несколькими словами, и на этот раз сипло говорил и рыжий Эрека́й.

— Мы соберём тех, кто с душами предков говорит, к Небесам взывает. Будут о помощи просить их, — перевёл их решение одноглазый старый битый волчина.

— Нет, — качнул отрицательно головой Чародей, вызвав в собеседниках удивление, а со стороны Гната очередную волну остро непарламентских выражений.

— Не буду отвлекать Богов без нужды. Им и так ве́домо всё и обо всём. Как Они сами решат — так тому и быть. А просить их мы не станем. Сперва люди должны сами делать всё возможное. Потом — ещё чуть-чуть, покуда сил достаёт. И вот только когда выйдут без остатка те силы, тогда и принять волю Высших. Без обиды, без злобы, без страха.

На последних словах Всеславовых пламя в жаровне полыхнуло ослепительно, разлетевшись в стороны и вверх, лизнув дымогон и вырвавшись, кажется, в чёрное небо, к Тем, о Ком шла речь в одном из заметённых снегом походных шатров-ангаров дикого князя диких русов.

— Гнатка! — голос князя был сиплым, сдавленным.

— Тут, Слав! Чего? — откуда он взялся? Не было его в шатре миг назад!

— Настойки перцовой. И вина деревянного.

— Оно ж отрава! Может, полежишь ещё чуток тихонечко, да так и отойдёшь сам, чтоб мне греха-то на душу не брать? — он выглядел раздражённым и говорил сварливо, пытаясь сделать вид, что его отвлекли от чего-то очень важного, и что ему совсем не до ерунды. Но мы со Всеславом знали друга лучше всех. И видели, как он светился от счастья. И очень боялся сглазить.

— Неси, трепло! — со смехом просипел великий князь. И закашлялся. А из носа у него пошла кровь.

Булгарин сучил ногами и голосил что-то, заливаясь слезами и не только. Кошму выкидывать придётся, видимо. Хотя там, ниже по течению, за высокими каменными стенами, под оставшимися ещё высокими минаретами и огромными куполами мечетей наверняка найдётся новая. И не одна.

Гнат продолжал рваться из рук Вара и Яна, как бешеный пёс с цепи. Великий князь видел, что от того, чтобы расхохотаться, всех троих отделяет самая малость. Напугали подсыла-убийцу до мокрых порток — и радуются. Как дети, ей-богу…

Среди молчания и пробегавших то там, то тут шепотко́в, набиравших силу во вражьем воинстве, раздался крик. Вздрогнул и «включился» переводчик:

— Выслушай меня, о великий эмир! Я, презренный раб Ибрагим, взываю к твоей справедливости!

Фигура в долгополом стёганном халате, согнувшись в три погибели, семенила от левого крыла воинства, обходя по дуге то, что осталось от великана-огу́за. Стараясь обходить, вернее. В том, что от него осталось, стояли даже первые ряды булгарского воинства, с ног до головы.

— Всевышний осердился на наш народ. Мы не помешали балтавару и его ближним воинам нарушить клятву, данную чужеземцам именем Аллаха. Мы проявили малодушие, не остановив их. Мы дали свершиться злу и преступлению, поведя себя так, как не пристало правоверным!

Согбенная фигура едва ли не ползком приблизилась в кольцу нукеров, окружавшему Гасана. Который разевал рот молча, по-рыбьи, не издавая ни звука. Будто его разбил-таки инсульт.

— Милостивый Аллах даёт каждому из нас последнюю возможность сохранить жизнь и честь, говоря с нами устами великого мага и мудреца страны Рус. Я, ничтожный, слышал слова великих наби́, пророков, Ну́ха, Ибрахима, Мусы́, Исы́ и самого́ Мохаммеда! Они говорили мне, что лишь отойдя от того, кто предал Всевышнего, сохраним мы себя!

— Заткните эту тварь! — хрипло взвизгнул Гасан. Но было уже поздно.

Пара плотных ребят живо притащила одного рыхлого, с голой масляной мордой. То, как был одет и раскрашен этот массовик-затейник, почему-то навело меня на мысль, что здороваться с ним за руку в определённых кругах сочли бы решительно опрометчивым поступком. Напрочь исключавшим, так скажем, возможный карьерный рост.

— Я приветствую великого и могущественного… — начал было хрипеть толмач, но замолчал по взмаху княжьей руки, что рубанула воздух возле него с гулом. Она, пожалуй, и колоду дубовую развалила бы.

— Молчать! Развели тут чёрт знает что! — Чародей скрывал растерянность за бешенством, сыгранным вполне убедительно. И переводчик, и крашеный бордельный… если не мамка, то, наверное, папка? Хотя и в этом были определённые сомнения… В общем, этих обоих с ног сбило, как будто конь лягнул. Или верблюд.

— Так! Которых держали здесь силой или обманом — отпустить! Каждой выдать золота на месяц житья, чтоб хватило на прокорм, крышу над головой и дорогу к родным местам. Остальные могут продолжать… хм-м-м… трудиться по призванию. После осмотра лекарем и получения жёлтого ярлыка с синей полосой, как на Руси заведено. Городов больших, торговых, много у нас, и будут они только расти. Найдут желающие, где свои… эти… сучности пристроить-применить!

На последних словах, которые толмач выдавливал из воспалённого горла едва ли не руками, яркий и энергичный главный евнух подхватил полы расшитого халата и попятился назад, кланяясь, как заведённый. Явно верно истолковав мимику и тональность Чародея, как стопроцентную угрозу для жизни.

Остались под кровом какой-то не то беседки, не то небольшого шатра во дворе балтаварова дворца, где и развернули военно-полевую администрацию и выездное заседание Ставки в усечённом составе, зато с привлечением зарубежных экспертов.

Сырчан передал письмо от отца, в залитом во́ском чехле-конверте. Который сам и был письмом — знаки и символы были выведены на внутренней поверхности сложенной тонко выделанной шкуры. Всеслав мимоходом глянул привычно, целы ли тончайшие золотые проволочки и пластинки, что Степной Волк размещал в условленном порядке на сгибах кожи прежде чем нанести расплавленный воск.

Пару раз уже приходили фальшивые письма, которые распечатывал, разумеется, не великий князь, и не в зале Ставки, а специально обученный нетопырь из Лютовых, за стенами города, в маске и в рукавицах. Оба раза внутри находился смертный яд, что вскидывали над раскрытым пакетом сжатые внутри пластины из китового у́са. Которые должны были навести следствие на ложные подозрения в сторону северян. Но за это направление у нас отвечали Гнат и Ставр. Первый по ложным следам не ходил, он их сам оставлял отлично, да такие петли плёл, что устанешь распутывать. Второму ходить вообще не́чем было давно. Но он и с места не вставая такие номера откалывал — жуть! В этом убедились легаты папы Григория, найдя как-то раз в одной из римских базилик невозможную картину.

За столом сидели три кардинала, три первоиерарха, чьи слова и действия значили в Риме очень многое. Они пристально смотрели на письмо перед ними. Так, по крайней мере, казалось сперва. После, подойдя ближе, слуги наместника Бога на земле, увидели детали. Забыть которые не могли, хотя очень, Очень хотели.

Перед кардиналами на столе лежало одно из тех подмётных посланий, якобы от Шарукана Всеславу. В самом центре была деликатно помещена куча собачьего дерьма, символизировавшая, видимо, адекватную оценку уровня подготовки римской диверсии со стороны руководства союзных спецслужб. Или их мнение о ситуации в целом. Вокруг кучи лежали глаза кардиналов, восемь штук. Ко лбам святых отцов были прибиты подковы, дававшие, вероятно, понять, что и степное правительство выразило таким образом ноту недоверия. Из распоротых шей на мокрые красные мантии свисали выдернутые наружу языки.

Я, помню, очень удивился, узнав от Павла Петровича, непростого полковника в погонах младшего лейтенанта, о том, что пресловутый «колумбийский галстук» придумал не Пабло Эскобар, совмещавший основной вид деятельности с подрывной революционной. И даже не его старшие колумбийские товарищи. А их инструктора́ из-за океана, из далёкой и могучей северной державы. И не придумали, а «применили архивные наработки». Полковник, проверять слова которого не было ни возможности, ни желания, рассказал, что ещё в шестнадцатом или семнадцатом веке при подавлении восстания во Пскове, спровоцированного шведскими «партнёрами», многих казнили, обвинив в мятеже, измене, сговоре с противником и том, что «оне́, го́рла царёвым людям проре́зав, языки наружу вынимаше». Я ещё не поверил ему тогда, решив, что это ведомственная байка, как в том анекдоте про «кстати, немцам по поводу рентгена!».

Вишенкой на торте, как говорил мой младший, был четвёртый кардинал, свисавший на верёвках с потолочной балки. У него кроме степной подковы и галстука был, как говорили Свен, Олаф и Хаген, «вырублен орёл». Дававший понять, прозрачно так намекавший торчавшими наружу лёгкими, что и северные страны выражали сдержанную обеспокоенность линией Матери Церкви.

Больше корреспонденции Рим Полоцку не отправлял.

Этот пакет от Шарукана был оформлен надлежащим образом. Там была подробная опись содержимого обоза, сводки по личному составу, поступавшему под командование брата Всеслава, и вводные по ожидаемой делегации от персов. Изучив которые, мы с великим князем поняли, что домой попадём нескоро.

Беседку нашу на́скоро затянули какими-то тряпками, коврами, кошмами и ещё чёрт знает чем, обеспечив разом и отсутствие сквозняков, и звукоизоляцию, и защиту от чужих глаз, и даже некоторый уют. Тлели в жаровнях какие-то корявые ветки. Прежде чем внести, каждый из этих средневековых калориферов натуральным образом обнюхивали Ти́товы снаружи и Вар внутри. Он вообще от князя не отходил, явно переживая до сих пор ту историю с инфицированной кровью.

Снаружи доносились время от времени команды Рыси, воеводы, вновь столкнувшегося с непрофильной задачей. К тому, что города́ его друг детства занимал, потратив две-три стрелы и десяток-другой мин, он уже почти привык. К тому, что население захваченного города требовалось не грабить или хотя бы вешать и пороть, а кормить, привычки пока не было. Но мы и городов-то пока взяли, почитай, раз-два и обчёлся. Шлезвиг да Рибе, которые теперь Юрьев-Северный и Янсхольм. А, ну и Кентербери с Ду́вром, который Аннарю́с. Но в Аннарю́се банкет устраивали франки, как новосёлы. По той же схеме, что и ятвяги в Люблине — кто владеет, тот и кормит, как говорится. В свеженазванной Казани разрываться пришлось Гнатке.

Тут, кстати, едва казуса не случилось. Сырчан с удивлением рассказал, что выше по течению уже была у местных одна Казань! Но её название было связано не с казнью и тем, что там кто-то что-то кому-то сказал. Сын хана поведал красивую легенду о том, что какой-то древний колдун или вождь повелел основать поселение там, где кипела вода в котле, установленном на голую землю, без огня. Котёл у местных звался «каза́н», от того и город так прозвали.

Всеслав глянул в мою память и повелел не брать в голову. Та, дальняя, что выше по течению, пусть будет Казанью Малой, а эта — Великой, чего сложного-то? Вон, в грядущем один их Арзамасов каких-то было никак не меньше шестнадцати, а Челябинсков — аж семь десятков! Но про отсутствие фантазии потомков в названии городов князь, понятное дело, вслух не говорил.

Рысь ввалился в шатёр с глазами навыкате. В руках Вара появились меч и нож, схваченный для немедленного броска. Сырчан и Ян Стрелок тоже схватились за оружие. Внешний вид воеводы не оставлял сомнений — надвигалась лютая беда, причём шедшая за ним прямо по пятам.

— Славка! Там девку сожгли! — выдохнул Гнат.

— Царствие небесное бедолаге, — перекрестился Чародей. Левой рукой, потому что в правой был зажат отцов меч. — А ты чего так всполошился-то?

— А она живая! — воскликнул воевода.

— Он пьяный, что ли? — удивлённо-растерянно спросил Всеслав у Вара, что стоял к тому ближе всех. Вар дисциплинированно потянул носом дважды и отрицательно покачал головой.

— Гна-а-ат? — эту интонацию и это синхронное движение бороды и брови Рысь, как и все прочие знаки княжьей мимики, знал прекрасно. Они означали, что старый друг крайне заинтересован, и вот-вот начнёт орать, если всё не расскажать ему прямо сейчас.

— Да сам погляди! Эй, ты! Иди сюда! — он позвал кого-то снаружи, при этом поцокав языком так, будто пса или коня подманивал.

На призыв воеводы Гната Рыси в шатёр вошла девушка, стройная, высокая, сероглазая брюнетка с курчавыми волосами. Чёрная, почти как сажа.

Ян положил ладонь на грудь и шептал что-то, вроде, обережной молитвы Перкунасу. Вар пытался третий раз попасть мечом в устье но́жен, хотя обычно делал это с первого раза даже в кромешной темноте или с завязанными глазами. Сырчан хрюкнул и закашлялся — восточное воспитание не позволяло в открытую ржать над старшими, даже если очень хотелось. Он в Тмутаракани и других торговых городах уже видел таких людей. Но ни Всеславу, ни Гнату темнокожие, каких на Руси звали му́ринами, пока не встречались.

— Это, Гнат, не горелая. Это натуральный цвет, — чудом удержав мой смех, пояснил великий князь. — Помнишь, мы с тобой по малолетству летом от зари до зари на Двине проводили? К осени тёмными становились, как степняки или лопари́. Это же племя далеко на юге живёт, там Солнце жаркое, а зимы вовсе не бывает. Их загар поэтому вот такой, будто Боги в печи́ передержали. И не смывается он, хоть ты целую седмицу из бани не вылезай.

Ближе к концу спокойной разъяснительной беседы глаза воеводы вернули форму и привычный прищур. Судя по которому он, хоть и верил другу, но от мысли послюнявить палец и потереть чёрную кожу отошёл не полностью и не далеко.

— Ты понимаешь нашу речь… красавица? — не сразу, но нашёл приемлемое обращение Чародей. Девка и впрямь была скла́дная. В моём прошлом будущем были похожие манекенщицы, кажется.

Грациозное дитя чёрного континента стояло неподвижно. Сырчан повторил, видимо, вопрос на булгарском. Голос, зазвучавший в ответ, заворожил. Непривычно низкий для женского, но удивительно мягкий и глубокий, он казался бархатным или замшевым.

— Её имя — Сенаи́т, что означает «дар, подарок». Её Родина — далёкая сказочная страна Аксу́м, пришедшая в упадок три сотни лет тому назад. Ранее их могущество и сила не знали равных на целом свете, но после того, как к власти пришёл народ ага́у, а следом за ним и иудейское племя фала́шей, власть Аксу́ма пропала и блеск его иссяк.

Сын хана переводил и сам заметно удивлялся тому, как складно и красиво говорила чёрная наложница балтавара, тому, какие слова и обороты неродного языка она использовала.

— Обнищавшие родичи, приютившие Сенаи́т после смерти её родителей от мора, продали сироту аравийским купцам. Через Персию она попала к огу́зам, чей правитель отдал за неё тысячу верблюдов. Люди балтавара купили её, отдав пять сотен жён и дев со здешних и западных земель.

Голос продолжал чаровать. А вот история заставляла шевелиться желваки на скулах мужчин.

— Она наслышана о могуществе и талантах величайшего правителя страны Рус. И счастлива тем, что милостивые Боги позволили ей стать трофеем достойного победителя, известного поборника нравственности и чести.

С одинаковыми вытянувшимися лицами Рысь смотрел на князя, Всеслав — на Сырчана, а тот — на размеренно говорившую полонянку.

— Насколько ты приукрасил её речь? — спросил Чародей, когда повисла пауза. Слушать голос негритянки хотелось, даже не понимая ни единого слова.

— Скорее, стёр и размазал не меньше половины, — честно признался сын хана. — Я не очень хорош в их красивостях, а она говорит, как лучшие мудрецы персов и ромеев.

— Рысь, сыщи мне живо толмача! Чтоб знал наш, здешний и персидский. И греческий. И лучше, чтоб это был один и тот же человек, а не четверо, а то вовсе концов не сыщем. Сырчан, узнай, как долго она живёт здесь, — твёрдый голос Чародея будто разбудил слушателей.

Гнат высунулся наружу, сдвинув по́лог, и требовательно звал Стёпку безотлагательными словами военно-пожарного свойства. Судя по тому, как вздрогнула Сенаи́т, часть из прозвучавших терминов она где-то раньше уже слышала.

— Четырнадцать лун, три полных седмицы и четыре дня она здесь, — отчитался сын хана, переведя бархатное журчание. Не поймёшь, на кого больше похожее: не то Нина Исакова, не то Галина Ненашева, не то Дина Вашингтон или Элла Фитцджеральд.

Всеслав потёр шрам над правой бровью. Что-то, интуиция или дар, волчья чуйка или опыт двух жизней, говорило нам с ним о том, что и на этот раз Боги расщедрились на великокняжеский подарок. Но в мыслях ни у меня, ни у него не было и близко никакой физиологии и тяги к экзотике. А вот человек, побывавший так далеко на Юге и Востоке, видевший жизнь там своими глазами, был нам очень кстати. Тем более такой, который умел говорить не хуже персидских поэтов, память имел, как у индийских магов, и цифрами оперировал уверенно, как древнегреческий математик и философ.

— Я, князь Всеслав Полоцкий и великий князь Русский, рад встрече с тобой, добрая Сенаи́т. Мне было бы интересно узнать больше о твоей непростой жизни и о вере, что поддерживала тебя на пути. И не вспомню сразу кого-нибудь ещё, на чью долю выпало бы столько испытаний. И про народы и обычаи твоей страны я бы послушал с удовольствием. Расскажи мне, что ты выбрала из предложенного евнухом? Тебе по душе взять золота на обратный путь и вернуться домой, или… ты думала о чём-то ином?

— Ей некуда возвращаться, дядя Всеслав. Её дом был трижды продан, а после сожжён. В стране, где правили высокие и смелые люди, теперь владеют всем торговцы и менялы. Она была бы счастлива, если бы ей довелось посмотреть страну Рус. Истории, что рассказывают о твоём краю побывавшие там, вселяют надежду на то, что не зря жили и творили великие умы прошлого, Эпику́р и Арс… Арес… — сбился сын хана.

— Аристотель, — медленно повторил имя философа Всеслав. Задумавшись ещё крепче.

«Занятная находка, княже. Чёрная жемчужина. Знать бы, к добру или к худу?» — проговорил я.

«Не говори-ка. Надо проверить про этот год с лишним. И про тысячу верблюдов. А ещё ты говорил, чума, чёрная смерть, следы внутри оставляет, узлы там какие-то? Глянем?» — отозвался Чародей.

Я подошёл ближе к дрогнувшей снова абиссинской красавице. Жестом успокоил и провёл ладонями рядом с телом, повторяя плохо скрытые шёлком изгибы, но не касаясь их. Она следила за моими действиями, но, кажется, больше с интересом, чем со страхом. Наверное, отбоялась своё.

Не найдя ничего, на чём следовало бы задержать внимание Врачу или Воину, я «передал штурвал» Всеславу. И то, как расширились в момент «перехода управления» серые глаза Сенаи́т, такие светлые на чёрном лице, мы заметили оба. Не так давно похожим образом среагировал на это же невидимое явление тайный посланник великого визиря и Храброго Льва Персии, старый Абу́. Явно повидавший в жизни больше, чем эта молодая пантера.

Великий князь дошёл до оставленного места, опустился на скрещённые ноги легко и привычно, будто всю жизнь лавок избегал, на коврах восседая. Потёр зудевший старый белый шрам над бровью. И сообщил:

— Я не вижу в тебе хвори, ущерба, болезни или иной скрытой угрозы, девочка. Я склонен верить тебе. Считать тебя просто путешественницей, неспокойной душой, что любит узнавать новые города, страны, обычаи и людей. Мир необъятен, все люди разные, все зачем-то нужны Богам.

В висевшей тишине шатра звучали лишь наши с ним голоса, будто обнимавшие друг друга и звенящий от напряжения голос Сырчана. Отчётливо слышалось пощёлкивание дров в жаровнях — так было тихо.

— Я верю тебе, Сенаи́т. И я не боюсь ошибиться в этой вере. Даже если ошибка эта будет стоить мне жизни. Ещё ни одна душа, живая или мёртвая, не обрела покоя, обманув меня. Я не пугаю тебя. Я просто предупреждаю.

— Она понимает. Она готова принести клятву на крови́, кресте, святых книгах, хлебе, земле, воде или огне, что не таит злой воли, ни своей, ни чужой. У неё есть одна-единственная просьба к могучему повелителю, чьи мудрость и сила больше, чем может вместить даже самая великая, самая широкая душа одного человека. Но она говорит, что начинать знакомство с просьб не принято на её Родине. Она просит времени на то, чтобы ты присмотрелся к ней, поговорил с ней и сам назначил срок, когда ей будет дозволено вернуться к этому разговору, — Сырчан переводил медленно, но явно не подбирая слова. Абиссинка тоже вещала размеренно и спокойно. По лицу степняка было видно, что такой постановки вопроса он мог бы ждать от Байгара, от отца, от деда, от Всеслава в конце концов. Но не от чёрной наложницы из гарема булгарского эмира.

Мы с великим князем напряглись одновременно, хоть и вряд ли заметно снаружи. Больно уж знакомо звучали намёки на лишнюю душу. Их можно было ждать от Стоислава, великого волхва Арконы. От Буривоя, ученика Людомирова. От Абу, персидского мага-огнепоклонника. Но не от этой загадочной тёмной лошадки. Хотя первое сравнение с пантерой казалось гораздо ближе.

— Добро. Быть по сему. Но русский язык ты учи, пригодится, — скрыл подозрения за фразой одного пьющего милиционера из моей памяти Чародей.

— Хор-ро-шо, Все-слав, — неожиданно ответила Сенаи́т. И поклонилась почти по-нашему, коснувшись рукой пола. И её грассирующая «эр» раскатилась по шатру пригоршней жемчуга. Чёрного.

— А вы всё уже, что ли? Выучили горелую? Я тогда велю, чтоб деда этого обратно отнесли, — сказал от входа заглянувший на последней фразе Рысь.

Воевода не подвёл. Соображено было, как говорил классик, со знанием дела и использованием всех возможностей. Каких у новых хозяев города явно хватало. Дастархан накрылся сам собой и во мгновение ока почти что. За которое дед, усаженный и заботливо, но плотно «подконопаченный» подушками, крепко присел на уши Сенаит. Она отвечала явно вежливо, но немногословно.

— Друзья мои, — собрал внимание всех присутствовавших Всеслав, подняв походный серебряный лафитничек. — Сегодня важный день. Богам было угодно сохранить многие жизни, и русам, и булгарам, и народам лесов и Великой Степи. И все мы оказались здесь. Мы, каждый и каждая из нас, — отдельно отметил он тёмную лошадку взглядом, — обрели новых друзей. Линии наших жизней и судеб тянутся дальше, и узор их неизвестен нам. Но в наших силах не испортить его, оставив таким, который радует Богов. И пусть мы зовём Их разными именами, пусть кто-то уверен в том, что Бог един — это не станет помехой для того, чтобы наши решения и деяния соответствовали Чести и Правде. Которые в людях от веку одинаковые. И не зависят от количества, имён и прозваний Богов, от Их возраста и могущества. На Руси не принято теперь убивать людей за то, что они зовут Перуна Перкунасом, Тором или Юпитером. Нам, смертным, многое неясно в воле Их. Но это не может и не должно быть нам помехой в том, чтобы жить так, чтоб продолжать радовать Их.

— Это вышьют на шёлке и повесят на площадях, — обалдело проговорил Абдулла и начал переводить абиссинке, склонившись к ней ближе.

— Я повешу это в своей и отцовской юртах, — поддержал профессора Сырчан.

— Мы давно так живём, — сияя от гордости брякнул, в третий раз не удержавшись, Рысь.

Да, наша цель не менялась: мир и лад на наших и соседних землях. И мы уже сейчас могли сделать для её достижения гораздо больше, чем всего год тому назад. И делали. И то, что для этого могло потребоваться замучить до смерти несколько паскуд, взорвать или утопить несколько тысяч живых людей, уже не беспокоило даже меня. Цель была слишком уж заманчивой и великой. Шагов к ней, тяжких, трудных, мучительных, было пройдено слишком много. На одной чаше весов были наши дети и дети их детей, жившие в мире и достатке. На другой — почти стёршиеся из моей памяти призраки гуманизма, демократии и всякая прочая толерантность. Дети, разумеется, перевесили. Весы дёрнулись, и всё умозрительное, призрачное, метафизическое улетело к чёртовой матери. В конце концов, ничего не мешало ни одной из держав договориться о сотрудничестве и мире, тем более с Русью, что получалась в этом времени, как, в принципе, и в любом другом, наверное, державой самодостаточной, способной без всяких сложностей жить даже без внешней торговли.

Персы, кажется, выбрали верный вариант. Венецианские дожи и их купцы — тоже. То, что его не выбрали фризы, латиняне и германцы, было и оставалось исключительно их персональными трудностями. С которыми им предстояло бороться самостоятельно. Или попросить помощи Врача. Или Воина. Мы бы отрезали или отрубили всё лишнее. Ну а как вы хотели? Я — советский хирург, Всеслав — великий князь Всея Руси. Мы не фонд поддержки демократии, не хельсинкская группа и никакая другая опасная и идеологически чуждая богадельня. Нет, у некоторых из подобных организаций в моём прошлом будущем были вполне достойные цели и задачи. По крайней мере были задекларированы. Но беда заключалась в том, что часть из этих объединений теми целями прикрывала откровенно грязные и подлые дела, а другую часть… Другую часть втёмную играла первая. Вполне по-иудиному или змеиному: «скушай яблочко, дитя моё, и станешь жить в раю! А вокруг тебя не рай, это тебя обманывают с детства родители! Какой же это рай? Тут же нет коричневой газировки и синих штанов!». Жаль, что видных учёных, писателей, физиков и лириков в моём прошлом так использовали для того, чтобы достичь своих вполне прагматичных целей, заморские и заокеанские деляги. Но время тогда такое было. Было бы другое — использовали бы священников, военачальников, купцов или других лидеров мнений. Как и всегда в мировой истории. Так что отрезать или отрубить — это, как Гнатка говорил, ещё по-божески. Всеслав, просмотрев в очередной раз мою память от подмены Рюриковичей на Романовых до са́мого расстрела царской семьи, вполне всерьёз рассчитывал, сколько было потребно громовика на то, чтобы все острова́ за Па-де-Кале утопить полностью. И отказался от этой затеи с тоской и неохотой лишь потому, что долго и дорого. Кто ж знал тогда, что Малкольм и Ингеборга окажутся вполне душевными людьми, и что история сделает такой неожиданный поворот? Дай-то Боги, чтоб не петлю…