© Алексеева T., 2013

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2013

Улицы заметенной снегом столицы были пусты. Шел третий час пополуночи, до появления на них первых повозок и прохожих оставалось еще много времени, и пока здесь царствовала ночь. Правда, в городе было не совсем темно. Даже там, где не горели газовые фонари, дороги и тротуары были покрыты толстым слоем чистого пушистого снега, недавно выпавшего и еще никем не затоптанного, не испачканного летящей из труб сажей. Этот снег и покрывавший каменные стены домов иней делали улицы чуть светлее, смягчали черноту бесконечно длинной петербургской зимней ночи.

Тишина вокруг была почти полной. Все звуки словно застыли на морозе или уснули в мягкой, слегка «подсвеченной» снегом тьме. Казалось, что город будет безжизненным и молчаливым еще очень долго. Однако внезапно где-то вдалеке послышались конский топот и скрежет полозьев, и из-за поворота выехали запряженные тройкой лошадей сани, в которых сидели, обнявшись и укрывшись вдвоем одной шубой, молодые мужчина и дама.

Сани вихрем пронеслись по проспекту, оставляя за собой на девственно чистом снегу резкие следы полозьев и копыт. Перед Измайловской церковью возница начал придерживать лошадей, но те так сильно разогнались, что сани пролетели мимо храма и остановились только в полусотне шагов за ним. Сидящая в них пара зашевелилась, женщина завертела головой, оглядываясь по сторонам, а мужчина, выбравшись из-под накрывавшей их шубы, спрыгнул на землю. Как раз в это время к церкви подъехали с разных сторон еще два санных экипажа. Из одного вышли двое молодых людей в мундирах офицеров Измайловского полка, из другого — невысокий мужчина в теплом тулупе и девушка в длинной, отороченной белым мехом шубе.

Мужчина, приехавший первым, подал руку своей спутнице и помог ей выйти из саней. Все так же прижимаясь друг к другу и глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на обледенелом тротуаре, они торопливо зашагали к церкви. Увидев спешащую им навстречу вторую пару, женщина выпустила руку своего кавалера и почти бегом бросилась навстречу низенькому человеку в тулупе.

— Саша! — крикнула она, протягивая к нему руки.

Он тоже перешел на бег и через несколько мгновений заключил ее в свои объятия:

— Оля, Олинька! Друг мой, сестра…

— Саша, ты все-таки приехал! Ты нам поможешь! — прошептала испуганная женщина и тихо всхлипнула.

— Неужели ты думала, что я оставлю тебя в беде? — так же тихо ответил обнимавший ее мужчина. — Я бы помог тебе, что бы ты ни задумала! Но что же ты делаешь, Ольга? Ты понимаешь, что это окончательный разрыв с родителями? Почему нельзя было еще раз поговорить с ними, объяснить?.. Я мог бы попросить маменьку…

Изо рта у него шел пар. Смуглое лицо раскраснелось на морозе и казалось еще темнее, чем обычно. Из-под съехавшей набок во время бега и объятий меховой шапки выбивались черные как смоль курчавые волосы. Такими же черными и вьющимися они были и у его сестры — только лицо у нее, в отличие от брата, было совсем белым.

— Саша… — вздохнула она, слегка отстраняясь и поправляя свою шапку, надетую поверх теплого пухового платка. — Ты же сам понимаешь, что это ничего бы не дало. Говорить с нашей матерью бесполезно, она ни за что не отпустила бы меня от себя! И уж точно не отпустила бы к Николаю…

С этими словами Ольга оглянулась на своего спутника, который теперь стоял рядом с ними и смотрел на ее брата с такой же страстной надеждой. Он выглядел заметно моложе нее и рядом с ней казался чуть ли не мальчиком.

— Александр, поверь, если бы была хоть малейшая возможность заключить наш брак с согласия ваших родителей, мы бы это сделали! — сказал он, разведя руками. — Но это исключено. Меня не принимают в доме вашего отца, а Ольге запрещено даже просто разговаривать или танцевать со мной на приемах. И даже ты вряд ли сможешь это изменить.

Маленький черноволосый человек понимающе кивнул. Его старшая сестра и ее возлюбленный были правы. Раньше, в детстве и юности, ему не раз удавалось помирить Ольгу с матерью, но в те годы они и ссорились из-за куда менее серьезных причин! Самой страшной «трагедией» в их семье был отказ Оли одеться в более скромное платье, чтобы ехать на бал, и отказ рассердившейся на нее за это матери разговаривать со своевольной дочерью. Тогда брату хоть и не без труда, но удалось уговорить Ольгу извиниться за свою дерзость, и мир между матерью и дочерью был восстановлен. Так же было и во время других их разногласий по разным пустякам. Но теперь и детство, и юность кончились. Теперь поводы для конфликтов стали настолько принципиальными, что простыми извинениями и признаниями своей неправоты обойтись было нельзя. Их с Ольгой родители — Сергей Львович и Надежда Осиповна Пушкины — были решительно против ее брака с отставным чиновником Николаем Павлищевым.

— Я обещаю, что Ольга будет со мной счастлива! Ты, Александр, можешь не беспокоиться за нее! — воскликнул неугодный жених.

— Да я верю тебе, верю, — успокаивающе ответил Александр Пушкин и оглянулся на остальных будущих участников свадебной церемонии, терпеливо дожидавшихся у входа в храм. — Пойдемте внутрь, пока не замерзли все!

— Идемте! — сразу же согласилась сестра. Ее действительно уже всю трясло, но вряд ли от холода — одета она была достаточно тепло.

Александр бережно взял ее под руку и повел к церкви, шепнув на ухо:

— Все будет хорошо, Оля, ничего не бойся! Я всегда буду на твоей стороне, и Левушка тоже, а вдвоем с ним мы и маменьку с отцом переубедим. Они примут твой брак, я об этом позабочусь!

Про себя Александр, правда, подумал, что рассчитывать на помощь младшего брата Льва в улаживании семейного скандала ему не стоит. Тот пока и не знал ничего о тайном венчании сестры! Конечно, Лева будет только рад, что она вышла замуж за его друга и однокашника по пансиону при Царскосельском лицее, и в ее противостоянии с родителями займет ее сторону, но вряд ли отец с матерью станут прислушиваться к словам своего младшего любимца. Ему, скорее всего, просто скажут, как это не раз бывало в детстве, чтобы он не вмешивался в дела старших. Нет, мирить Ольгу с родителями предстоит именно ему, Александру Пушкину! И остается только надеяться, что, когда придет время сообщить матери и отцу о замужестве Ольги, он сумеет подобрать достаточно убедительные слова, чтобы те простили ее и своего новоиспеченного зятя. А это будет посложнее, чем подыскивать рифмы и удачные сравнения в стихах!

На крыльце храма Ольгу так же тепло и сердечно обняла закутанная в шубу спутница Пушкина:

— Олинька, дорогая! Поздравляю тебя от всей души! Ты не представляешь, как я за тебя рада!!!

— Чему же тут радоваться, Анна? — снова тяжело вздохнула Пушкина. — Венчаюсь тайком, без благословения родителей… Все меня за это осудят…

— Зато ты выходишь замуж по любви! — горячо возразила ей Анна. — Выходишь за человека, которого сама выбрала себе в мужья, с которым хочешь быть вместе! Это самое главное в жизни, уж ты мне поверь, я хорошо знаю, что значит — жить с нелюбимым, за которого тебя выдали силой!

Ольга Пушкина не успела ответить — ее жених уже распахивал перед ними тяжелую деревянную дверь. Крестясь и кланяясь, все шестеро участников церемонии прошли в церковь и в нерешительности замерли у двери. Никто из них еще ни разу не участвовал в тайном венчании. Лицо Александра помимо его воли приняло задумчивое и слегка мечтательное выражение. Как ни переживал он за любимую сестру, как ни волновался, что родители могли узнать о затеянном ею предприятии и отправиться за ней вдогонку, — поэт не мог не наслаждаться таинственностью происходящего. «Надо будет что-нибудь написать о тайном венчании ночью! Непременно ночью и зимой, как сейчас, — думал он и никак не мог отогнать эту мысль, чтобы настроиться на серьезный лад. — Надо будет сочинить стихи о двух возлюбленных, которые не могли быть вместе, были вынуждены бежать из дома, жениться тайком… Нет, даже не стихи, а, наверное, целую поэму, это ведь должна быть длинная история! Только как ее закончить? Подумаю еще потом…»

— Саша, сейчас все начнется, — наклонилась к нему Анна. — Где ты опять витаешь? Как всегда, в выдуманных историях? — Ее светло-карие глаза смотрели на поэта чуть насмешливо.

— А ты, как всегда, очень проницательна! — улыбнулся в ответ Пушкин.

Сгорбленная пожилая свечница в черном платке прошла мимо них, зажигая один за другим короткие, почти догоревшие днем огарки. На прижавшихся друг к другу жениха с невестой и четырех свидетелей она посматривала неодобрительно. «Интересно, что она думает об Ольге с Николаем? — вновь погрузился в размышления Александр. — Осуждает их, сочувствует нашим родителям? А может, просто недовольна, что пришлось встать среди ночи ради их свадьбы?»

Больше ни о чем поразмышлять он не успел. К жениху с невестой вышел священник, и в руках у друзей Николая появились тяжелые, блестящие в свете множества свечек венцы. Свадебное таинство начиналось.

— Посаженые родители, встаньте вот сюда! — скомандовал священник, и Александр с Анной торопливо заняли свои места. Ольга оглянулась на них, и на ее бледном испуганном лице мелькнула слабая улыбка.

— Она думает, что мы с тобой по-прежнему вместе. И очень рада этому, — шепнула Пушкину его спутница. — Я не стала ее в этом разубеждать — ничего? Ей не до того сейчас…

— Да, разумеется, так будет лучше, — согласился Александр. — Пусть думает о своем счастье с Павлищевым — это для нее важнее всего. И пусть хоть они действительно будут счастливы!

— …Венчается раб Божий Николай с рабой Божией Ольгой… — мягко лился под темным куполом церкви сильный голос священника. Пушкин в очередной раз посмотрел на сестру и с радостью отметил, что ее белое встревоженное лицо постепенно розовеет и становится не таким напряженным. Она доверчиво смотрела на стоявшего рядом Николая Павлищева, и все ее страхи медленно отступали. У нее был теперь супруг, был защитник, с которым она могла ничего не бояться. Николай тоже то и дело бросал на нее влюбленные взгляды.

Потом Александр скосил глаза на замершую рядом посаженую мать невесты. Она была очень красива — как, впрочем, и всегда. Как в тот день, одиннадцать лет назад, когда они познакомились, как тем жарким летом двадцать пятого года, когда она неожиданно приехала к нему в Михайловское, и как в ту минуту, когда он назвал ее появление «чудным мгновением». Вот только чувства у Александра эта красивая и невероятно обаятельная женщина теперь вызывала совсем иные. Вернее сказать, чувств к ней у него больше не было никаких.

Анна Керн заметила его взгляд и повернулась к своему бывшему возлюбленному. Лицо ее было грустным, но спокойным, и Александру показалось, что, скорее всего, она думает о том же самом.

Рядом с ними соединялись в браке два любящих друг друга человека, а они, словно по иронии судьбы, именно в этот момент окончательно поняли, что между ними больше нет и никогда не будет любви. Одна пара должна была через несколько минут выйти из храма, став единым целым, семьей, другая — чужими людьми. Правда, несмотря ни на что, относящимися друг к другу хорошо и не таящими никаких обид за прошлое.

Николай и Ольга тем временем уже обошли вокруг аналоя. Венчание подходило к концу. Посаженые отец и мать еще раз переглянулись и начали нетерпеливо коситься на дверь. Опасность, что снаружи молодоженов ждут разгневанные родители невесты, узнавшие обо всем, все еще сохранялась, но в любом случае Сергей и Надежда Пушкины теперь уже не смогли бы ничего изменить — их дочь стала женой не угодного им человека. Но устроить скандал им это не помешало бы, и тогда тайная свадьба Ольги и ее любимого человека была бы испорчена, а этого ни Александру, ни Анне не хотелось.

К счастью, когда новобрачные, держась за руки, снова вышли из церкви в темную морозную ночь, на улице по-прежнему никого не было. Свидетели и посаженые отец с матерью вышли вслед за ними, и все шестеро поспешили к экипажам.

— Куда мы теперь? — робко спросила Ольга Павлищева, пряча мгновенно замерзшие руки в муфту.

— К Дельвигу! — сказала Анна с загадочным видом. — Он все приготовил для праздника. Вам с Николаем понравится!

— Мы вам всем так благодарны… — Ольга обвела взглядом участников венчания, и в глазах у нее заблестели слезы. Ее супруг помог ей забраться в сани и тоже обернулся к Анне и трем своим друзьям:

— Вы действительно очень нам помогли! Если я могу вас как-то отблагодарить…

— Будь счастлив с моей сестрой и береги ее, — ответил Александр. — Другой благодарности мне не надо.

Они с Анной Керн уже сидели в своих санях и так радостно улыбались, что со стороны казались милой влюбленной парой. Но уже скоро их родные и знакомые должны были узнать, что это не так. Кто-то, без сомнения, воспринял бы эту новость с радостью, ведь мужем Анны по-прежнему считался совсем другой человек. Но тех, кто знал, какой романтичной была их связь, известие о разрыве заставило бы искренне огорчиться.

— На Миллионную! — крикнул Пушкин закутанному в огромный тулуп кучеру.

Тот слегка стегнул покрывшихся инеем гнедых лошадей, и те, радуясь возможности согреться на бегу, сразу же тронулись с места. Следом за ними двинулись и две другие повозки.

За время венчания Павлищевых выпало еще больше снега, и конские копыта стучали по мостовой негромко, приглушенно. Улицы по-прежнему были полностью безлюдными, и три санные повозки, летящие по ним, казались призрачными, сказочными…

До поездки на бал оставался почти час. Таша медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не повредить только что сооруженную у нее на голове высокую прическу, слонялась по дому, заглядывая то в одну, то в другую комнату. Уже не в первый раз она, боясь опоздать и получить за это выговор от матери, собиралась в гости быстрее всех и потом не знала, как убить оставшееся до выхода из дома время. Старшие сестры еще выбирали украшения, мать еще раздавала распоряжения на время их отсутствия слугам, братья ждали, пока им начистят сапоги и пуговицы, а Таша уже готова и умирает от скуки. По крайней мере, это ожидание должно завершиться вечером, полным радости, свободы и возможности встретиться с многими интересными знакомыми. Куда хуже ждать, когда разбуянившийся и разогнавший всех по комнатам отец успокоится и перестанет кричать или когда рассердившаяся на детей за какую-нибудь мелкую провинность мать сменит гнев на милость! Такое ожидание могло длиться часами, а то и днями…

Но сейчас Таше не хотелось вспоминать о тяжелых моментах своей жизни. Впереди ее ждал бал, и до его начала оставалось совсем немного, но при этом нельзя было и слишком открыто радоваться. Мать могла заметить это, догадаться, что дочь счастлива возможности уехать из дома и прекратить занятия, а это, несомненно, сильно бы ее рассердило. Поэтому Таша да и все остальные дети Натальи Ивановны Гончаровой тщательно скрывали свои чувства, стараясь лишь слегка улыбаться, предвкушая праздничный вечер.

Девушка неторопливо спустилась на первый этаж, прошла по коридору и снова поднялась наверх. Из комнаты Александры доносилось веселое хихиканье — обе старшие сестры Гончаровы все еще занимались своим бальным туалетом и выясняли, кому из них больше подойдет рубиновая брошь. Таша прошла мимо приоткрытой двери, не желая ввязываться в спор, пусть даже и совсем мирный. Дойдя до собственной комнаты, она заглянула в нее и некоторое время в задумчивости стояла на пороге. Можно было зайти, зажечь свечу и дождаться отъезда, читая какую-нибудь книгу, или подойти к окну в темноте и полюбоваться падающими с черного вечернего неба снежинками. Юная Гончарова выбрала второе. Подбежав к окну, она на ощупь нашла плотные шторы и раздвинула их. В комнату проник тусклый луч газового фонаря, и царивший в ней почти полный мрак слегка рассеялся. Таинственным и жутковатым блеском засеребрилось висящее на стене огромное зеркало в тяжелой золоченой раме. Таша покосилась на него со страхом и любопытством, но заглянуть в мерцающее стекло не решилась — слишком уж оно было мрачным и загадочным. Вместо этого она просто оглядела комнату, с удивлением заметив, что привычные и хорошо знакомые вещи в полумраке выглядят как-то странно, совсем не так, как на свету. Подушки на кровати возвышались огромной снежной горой, а сидящие среди них нарядные куклы смотрели на свою хозяйку особенно выразительными, почти живыми глазами. Таше даже показалось, что зрачки этих стеклянных глаз слабо поблескивают в темноте.

Девушка медленно, вздрагивая при каждом скрипе половиц, подошла к кровати и протянула руки к одной из них. Нарядное шелковое платье, в которое была одета кукла, тихо зашелестело. Оно выглядело совсем новым, но сложная прическа уже немного растрепалась — эта игрушка была довольно старой, дедушка подарил ее Таше несколько лет назад. Девушка аккуратно посадила куклу на место и взяла в руки ее соседку с длинными светлыми косами. Это была Ташина любимица, ее она получила в подарок всего два года назад. Младшей из сестер Гончаровых было тогда уже четырнадцать лет, она считалась почти совсем взрослой барышней, и мать весь вечер неодобрительно поджимала губы и ворчала, что дочери ни к чему детские подарки. Правда, она всегда была против кукол и других игрушек, которые выписывал для Таши из-за границы дед, — и когда дочь была совсем маленькой, и когда она подросла. Именно поэтому самой любимой Ташиной игрушки, черноволосой куклы Клариссы, не было на кровати среди других нарядных красавиц. Наталья Ивановна, рассердившись на дочь за какую-то мелкую провинность, — Таша теперь уже и не помнила, что тогда сделала не так, — швырнула ее в порыве гнева на пол и разбила.

Таша шумно вздохнула, вспомнив, как раскололось на куски нежно-розовое, с легким румянцем, фарфоровое личико ее любимицы: несмотря на то что с тех пор прошло уже несколько лет, девушка помнила тот случай очень четко. Но думать о таком печальном событии ей не хотелось. Впереди был праздник, полный радости вечер с танцами, и портить себе настроение, когда он даже еще не начался, глупо. Поэтому девушка решительно вытряхнула из головы давнее сожаление о разбитой кукле и воспоминание о том, как она долго, безутешно плакала после этого, положила на место куклу, которую держала в руках, усадила на кровати поровнее двух ее соседок и еще раз полюбовалась всеми своими игрушками. Улыбнувшись им, Таша в последний раз оглядела темную комнату и выскользнула обратно в коридор. Пора было показаться на глаза братьям с сестрами и матери, чтобы у тех не возникло вопросов, с чего вдруг она бродит по дому в одиночестве.

Таша прошла мимо нескольких закрытых дверей и оказалась у входа в библиотеку, из которой доносились негромкие голоса братьев. Иван и Сергей, похоже, решили скоротать время за беседой, пока их мать и сестры занимались своими нарядами. В быстрой французской речи девушке послышалось имя старшего брата Дмитрия, и она поспешно потянула на себя приоткрытую дверь — вдруг Иван получил от него какие-нибудь известия? Но, уже переступив порог, поняла, что о находящемся в Персии Дмитрии по-прежнему никто ничего не знает: Иван говорил как раз о том, что от него что-то давно нет писем.

— Скоро от него будет весточка, я уверена, — сказала Таша по-русски, подходя к одному из свободных кресел.

Братья в ответ согласно кивнули. Оба гордились тем, что Дмитрий выполнял такую важную службу — сопровождал русскую миссию по пути в далекую южную страну, но, как и все остальные члены семьи Гончаровых, не могли не беспокоиться о нем. Даже суровая Наталья Ивановна, никогда не показывавшая виду, что волнуется за детей, каждое утро начинала с вопроса о письмах из Персии. А самый младший из детей, Сергей, и вовсе не скрывал, что считает дни до известий от Дмитрия и до его возвращения домой. Таша подозревала, что он по-хорошему завидует старшему брату и был бы не прочь оказаться на его месте, несмотря на все опасности этого азиатского похода.

Сергей прошелся по библиотеке мимо огромного книжного шкафа, покосился на плотно заставленные потрепанными томами полки и с кислым видом отвернулся от них. Труды по истории, философии и другим наукам успели надоесть юноше во время учебы, и он меньше всего хотел думать о них перед поездкой в гости. От Таши не укрылась его недовольная гримаса, и она чуть заметно улыбнулась. Несмотря на превосходные успехи в учебе, ее младший брат не очень любил читать, и девушка относилась к этому с легкой насмешкой. Сама она могла просидеть над книгами полдня — и сидела бы, если бы Наталья Ивановна не требовала от нее заниматься еще и другими делами.

Бросив на брата насмешливый взгляд, Таша подошла к другому книжному шкафу, открыла дверцу и провела кончиками пальцев по потертым коричневым корешкам книг. На ощупь они были шершавыми и как будто бы теплыми, как живые существа. «Карамзин, Фонфизин, Новиков… — читала она полустершиеся знакомые имена на книгах. — Радищев… Пушкин…» Последнее из имен, написанное на нескольких толстых томах, занимавших почти половину полки, заставило ее тихо вздохнуть. Это был единственный писатель из тех, чьи книги хранились в библиотеке Гончаровых, но которого Таше и ее сестрам почти не разрешали читать. Она знала лишь некоторые стихотворения Пушкина — красивые и необычные, так непохожие на стихи других поэтов, которые когда-либо попадали ей в руки. Остальные же книги этого автора Наталья Ивановна своим дочерям не давала. Таша лишь слышала от старших братьев, что в этих книгах были первые главы большого и хорошо известного в свете стихотворного романа и сказочная поэма, вспоминая которую братья как-то странно улыбались и перемигивались. Но о чем были эти книги и почему девушкам нельзя заглянуть в них даже одним глазком, можно было только догадываться. Мать однажды сказала ей, что эти произведения она сможет прочитать после того, как выйдет замуж. Таше было тогда лет тринадцать, и взрослое будущее, когда она станет замужней женщиной и сможет читать все, что захочет, казалось ей невообразимо далеким. Сейчас, когда ей исполнилось шестнадцать, оно заметно приблизилось, однако поэмы Пушкина все еще оставались для нее недосягаемыми, а потому особенно притягательными. И хотя девушке даже в голову не приходило взять запретные книги без спроса и прочитать их тайком от родителей, каждый раз, оказавшись в библиотеке, она бросала на них быстрый любопытный взгляд.

Теперь она тоже лишь искоса посмотрела на корешки непрочитанных книг А. С. Пушкина и поспешила отвести глаза, чтобы братья не заметили ее интереса. К счастью, в этот момент Иван и Сергей со скучающим видом изучали потолок и не видели, чем занята сестра. Таша прошла мимо них к письменному столу, на котором рядом с чернильным прибором лежали шахматная доска и коробка с фигурами, и остановилась возле него.

— Сколько еще времени наши дамы будут собираться?! — раздраженно проговорил Сергей. — Сколько можно шпильки перед зеркалом прикалывать?! С такой скоростью вы к утру на бал приедете, когда все уже разъезжаться по домам начнут!

— Не обижай красавиц, — чуть насмешливо отозвался Иван. — Им надо очень внимательно шпильки прикалывать — чтобы ни у кого на балу ни одной такой же шпильки не было! Представляешь, какая это трудная задача?

— Куда уж мне это представить?! — тем же тоном поддержал его младший брат. — За них ведь переживаю и за тебя тоже!

— Ну, я-то на бал не тороплюсь, не то что девочки, — усмехнулся Иван. Он и правда всегда скучал на званых вечерах и предпочел бы остаться дома со слишком юным для балов Сергеем, но был вынужден сопровождать мать и сестер вместо отца.

— А что девочки? — с притворным гневом повернулась к братьям Таша. — Я вообще-то уже готова, сама вон Сашу с Катей жду!

— Ты — удивительная и невероятная! — патетично воскликнул Иван, слегка кланяясь сестре. — Ты — не такая, как все, и единственная, кто примиряет меня с остальным женским полом!

— То-то же! — назидательно подняла палец Таша, копируя одного из их с Сергеем учителей.

Юноши, старательно придавая своим лицам виноватые выражения, покорно склонили головы. Таша взяла из коробки с шахматами блестящего черного короля в желтоватой короне и, рассеянно повертев его в руках, предложила Сергею:

— Если тебе так скучно, давай, пока все одеваются, партию начнем? А завтра доиграем!

Но у младшего брата эта идея особого энтузиазма не вызвала.

— Давай лучше в другой раз… — он недовольно протянул. — Сейчас все равно успеем только несколько ходов сделать… А играть лучше без перерывов.

— Ну, как хочешь, — пожала плечами Таша.

— Это он проиграть тебе боится! — рассмеялся Иван. — Ты ему поддайся как-нибудь, хоть разочек — тогда ему опять интересно станет!

— Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь! — возмущенно сверкая глазами, но стараясь при этом оставаться невозмутимым, ответил Сергей. — Я у Ташки уже выигрывал! Раза два… или три…

— Вот-вот, я это и имел в виду, — кивнул Иван и улыбнулся девушке: — Если хочешь, давай я с тобой сыграю — меня победа родной сестры точно не пугает! Только сейчас, наверное, мы и правда почти ничего не успеем…

Молодой человек не ошибся. Почти сразу после его слов в библиотеку заглянула средняя из сестер Гончаровых, Екатерина.

— Жан, Натали, вы здесь? — подбежала она к столу. — Мы все готовы, матушка велела спускаться!

— Наконец-то, — проворчал Сергей, украдкой разглядывая наряд и прическу Екатерины. Пышностью и красотой они ни в чем не уступали Ташиным, однако среднюю сестру это не спасало. Слишком уж невзрачным было ее вытянутое бледное лицо! Одна или рядом со старшей сестрой Александрой, миловидной, но тоже не отличающейся особой красотой, Катя еще могла бы показаться хорошенькой. Но стоило ей оказаться возле яркой, притягивающей к себе восхищенные взгляды младшей Натальи, как та полностью затмевала все ее немногочисленные достоинства.

Вот и теперь — Таша подбежала к Екатерине, и сестра сразу же «погасла», сделалась тусклой и неприметной.

— Мы идем, идем! — бегом бросилась в коридор младшая Гончарова, и оба брата, задув свечу на столе, степенно последовали за ней.

Таша бежала все быстрее и быстрее, пролетая мимо закрытых дверей гостиной, столовой и других комнат, торопясь поскорее оказаться внизу, на улице, а потом и в экипаже.

— Натали! Тише! — испуганно окликнула ее шедшая позади Екатерина.

Девушка вздрогнула и остановилась так резко, что едва не поскользнулась на начищенном паркете. Впереди была еще одна дверь, из которой пробивалась узкая полоска света. Таша, только что беспечно и довольно шумно мчавшаяся вперед, покосилась на эту дверь и на цыпочках прокралась мимо нее, вздрагивая от каждого скрипа половиц под ногами. Катя, Иван и Сергей шли за ней так же тихо и осторожно. И лишь после того, как эта страшная дверь осталась позади, все четверо снова ускорили шаг и почти бегом выскочили на лестницу.

Там обе сестры вздохнули с нескрываемым облегчением. Таша особенно громко — мысль о том, что она могла привлечь своим топотом внимание запершегося в своем кабинете отца, приводила ее в ужас. Если бы он услышал шум и если бы это случилось в тот момент, когда он был не в духе, никакого бала, скорее всего, не было бы… А потом ей, как виновнице скандала, досталось бы еще и от матери…

«Ничего, все ведь прошло, папа не вышел! — попыталась она успокоить себя, спускаясь по ступенькам. — Наверное, он спит, а может, о чем-то крепко задумался… Неважно — главное, что ему сейчас не плохо!» Таша вспомнила, как кричал на нее отец, если она оказывалась рядом с ним в неподходящий момент, вспомнила его до неузнаваемости искаженное гневом лицо и тяжелый запах крепкого вина и опять вздрогнула. Как она могла об этом забыть?! Нет, больше она никогда не будет бегать по коридору второго этажа! И по всему остальному дому — тоже!

Наталья Ивановна Гончарова и ее старшая дочь Александрина ждали остальных у входной двери, уже одетые в шубы и с муфтами в руках. Мать бросила на Ташу подозрительный взгляд, словно ища, в чем бы ее упрекнуть, но так и не нашла для этого никакого повода. Сама Таша тем временем уже торопливо зашнуровывала старые зимние ботинки. Рядом с ней стояла горничная, державшая наготове ее короткую пушистую шубку.

— Ну, все? Готовы наконец? — Наталья Ивановна грозно обвела взглядом дочерей и старшего сына.

Таша проворно выпрямилась, сунула руки в рукава шубы и встала рядом с сестрами. Иван и Екатерина тоже были уже одеты, и мать, удовлетворенно кивнув, шагнула к услужливо распахнутой перед ней двери. Старшие дети потянулись за ней, улыбаясь на прощание остающемуся дома Сергею.

На улице было не слишком холодно, и выпавший утром снег начал подтаивать. Таша сделала несколько шагов к экипажу и почувствовала, как в ботинках начинает хлюпать холодная вода. Она зябко поежилась и с испугом подумала, что обувь у нее старая и до конца зимы может совсем развалиться. Да и бальные туфли не многим лучше! Чего доброго сегодня не выдержат такого сурового «испытания», как несколько часов танцев… «Как бы не пришлось, как в прошлый раз, просить кого-нибудь одолжить свои запасные туфли!» — вздохнула про себя Гончарова, вспоминая один из званых вечеров, на котором доставшаяся ей от старших сестер обувь начала рваться во время танца. Тогда ее выручила Катя Долгорукова, согласившаяся на время нескольких танцев поменяться с ней туфлями и посидеть в диванной, пока Таша танцевала. Но как же неудобно чувствовать себя обязанной! А сегодня на балу может и не оказаться никого из близких знакомых, которые могли бы помочь ей в случае чего…

Эта мысль не давала ей покоя, пока она не поднялась в экипаж и не устроилась рядом с Александрой. На обшитом мехом сиденье было тепло, и Ташина тревога сменилась более приятными чувствами. Она ехала на бал, до начала танцев осталось совсем немного, и это было так прекрасно, что даже прохудившиеся ботинки не могли испортить праздничное настроение.

Лошади, понукаемые кучером, звонко заржали, и экипаж тронулся. Таша выглянула в окно и залюбовалась заснеженной улицей. Искрящийся в слабом газовом свете снег больше не был холодным и мокрым, из окна кареты он казался романтичным и нежным…

В бальном зале уже собралось не меньше двух десятков гостей, но пока еще в нем было прохладно и совсем не душно. Таша, как обычно, вошла последней, пропустив вперед мать, брата и сестер, поздоровалась с хозяином дома танцмейстером Йогелем и огляделась, выискивая знакомые лица и улыбаясь привычной, выученной еще в детстве светской улыбкой. Правда, через мгновение улыбка стала искренней — юная Гончарова увидела сразу трех приятельниц, которые вместе с ней учились танцам у Петра Йогеля, а потом и еще нескольких его теперешних учениц, с которыми она познакомилась на прошлом балу. Катя и Александра уже спешили к ним с радостными возгласами, и Таша присоединилась к сестрам. Взаимные реверансы и обмен самыми любопытными слухами заняли почти четверть часа. К щебечущим барышням то и дело подходили вновь прибывшие гостьи, и каждая из них стремилась обняться и поделиться интересными новостями с подругами. Сестры Гончаровы, впрочем, больше молчали и слушали других, лишь изредка вставляя в разговор пару-тройку слов. Их знакомые, уже привыкшие к немногословию девушек, в последнее время все реже обращались к ним в разговоре, удостаивая всех троих лишь поверхностными вежливыми взглядами. Таше казалось, что большинство из них не верят, что она и ее сестры могут сказать что-нибудь умное или интересное, и порой ей очень хотелось разубедить в этом своих приятельниц. Но достаточно было ей заметить строгое лицо наблюдавшей за ней матери, стоявшей чуть в стороне, и девушка мгновенно опускала глаза, не решаясь вставить в разговор ни слова. У нее не было уверенности, что какая-нибудь сказанная ею фраза не рассердит старшую Наталью Гончарову.

Впрочем, Таша не слишком расстраивалась из-за невозможности поддержать беседу на званом вечере. «На балу надо танцевать, они для этого придуманы!» — говорила она себе каждый раз, с нетерпением ожидая, когда соберутся все приглашенные и зазвучит музыка. С первым аккордом, с первым реверансом, сделанным пригласившему ее кавалеру, она могла перестать оглядываться на родителей и старших сестер и не думать о том, все ли делает правильно.

Теперь она тоже с тщательно скрываемым нетерпением ждала, когда начнется первый танец. Но время шло, а в зал все входили новые знакомые, с которыми нужно было здороваться и раскланиваться. В этот день у господина Йогеля собралось особенно много гостей, и Таше даже показалось, что он и сам немного растерялся, приветствуя каждого появляющегося в зале. «Должно быть, он думал, что многие не поедут на бал в такую холодную погоду, и поэтому позвал больше знакомых, — пришло в голову юной Гончаровой. — А приглашенные явились все. И неудивительно! Сидеть в такой противный снежный вечер дома совсем тоскливо, лучше уж померзнуть немного, зато потом весь вечер веселиться!» И она вновь набралась терпения, уверенная, что уже совсем скоро в особняк Йогеля приедет последний гость, и долгожданное веселье начнется.

Но пока гости, словно нарочно, продолжали прибывать, и хозяин особняка все быстрее передвигался по залу от одной группки приглашенных к другой. Таша с любопытством следила за бывшим учителем. Ей хотелось, как это обычно бывало на его балах, расспросить его о теперешних учениках и услышать, что раньше у него были гораздо более способные подопечные, а она, Наталья Гончарова, была лучшей из всех. Петр Йогель, правда, говорил это всем барышням, которые занимались у него танцами, и Таша об этом знала, но ей все равно очень нравилось слушать его похвалы. Они всегда звучали так искренне, что она не сомневалась: он действительно считал всех своих учениц самыми способными и старательными. С не меньшим желанием ждали комплиментов от учителя и старшие сестры Гончаровы, тоже время от времени пытавшиеся поймать его взгляд. Но в этот вечер бывших учениц Йогеля ждало разочарование — танцмейстеру было совсем не до них. Он спешил уделить хоть немного внимания каждому из вновь прибывших, а Гончаровым пришлось занимать разговором других когда-то учившихся вместе с ними танцевать девушек. Беседа, как обычно, вертелась вокруг погоды, предстоящих танцев и новых туалетов проходивших мимо по залу дам. Это было не слишком интересно Таше, Александрине и Кате, но зато в таких разговорах они точно не смогли бы случайно ляпнуть что-нибудь неподобающее. А значит, можно было, несмотря на то что Наталья Ивановна Гончарова держалась поблизости и ловила каждое произнесенное дочерьми слово, не только молчать, мило улыбаясь собеседницам, но и вставить в разговор фразу-другую. Чем все три сестры с энтузиазмом и занялись.

— В Лондоне прошлым летом стали украшать шляпы яркими лентами, — рассказывала Екатерина Долгорукова, еще недавно вместе с Ташей разучивавшая сложные движения мазурки. — Из атласа, разных цветов — красными, синими, бордовыми… Очень бы хотелось, чтобы весной эта мода пришла и к нам!

— Яркими атласными? — Александра Гончарова с сомнением поджала губы. — Как-то это слишком вызывающе должно выглядеть, разве нет? Если платье светлое, а лента красная или синяя…

— Нет, ты меня не поняла. Все еще пестрее! — улыбнулась в ответ Долгорукова. — Светлое платье, и на шляпке красная, синяя и еще какая-нибудь лента. По-моему, это красиво!

— Не думаю, — покачала головой Екатерина Гончарова. — Такая пестрота — это должно быть чересчур вульгарно.

Они с Сашей повернулись к младшей сестре, и Таша, чувствуя на себе внимательный взгляд матери, развела руками:

— Да, это излишне ярко. Я бы такую шляпку не надела.

— Ну и зря, летнюю шляпу яркость не испортит! — стояла на своем Долгорукова.

Младшая Гончарова в ответ только вздохнула и сделала вид, что оглядывает зал в поисках еще кого-нибудь из знакомых. На самом деле девушке нужно было увидеть мать, не вызывая у нее подозрений. Эта хитрость ей удалась; скользнув взглядом по стоявшей в двух шагах от нее Наталье Ивановне, Таша с облегчением заметила, что та улыбается, и выражение лица у нее самое что ни на есть благодушное. Она была довольна своими дочерьми, те в разговоре о шляпках не сказали ничего «неправильного», с ее точки зрения. Можно было вести беседу дальше, не опасаясь, что потом, дома, мать будет отчитывать их за неподобающие благовоспитанным барышням речи.

К их компании присоединилось еще несколько бывших учениц Йогеля, и девушки продолжали обсуждать модные вещи. Таша, к которой никто больше не обращался напрямую, слушала разговор молча, время от времени кивая в знак согласия со своими старшими сестрами. А перед глазами у нее были английские шляпки — с длинными разноцветными лентами, алыми, оранжевыми, небесно-голубыми… такими яркими и красивыми! Она прошлась бы летом в такой шляпке по набережной или по аллеям родительских имений. С огромным удовольствием прошлась бы! Но это решительно невозможно. Даже если весной английская мода доберется до Москвы, носить «пестрое и вульгарное» ей никто не позволит.

— Пушкин, Александр Сергеевич! — услышала вдруг младшая Гончарова громкий голос дворецкого и вздрогнула от неожиданности. Как странно — до этого дворецкий чуть ли не каждую минуту сообщал имена приехавших гостей, но она пропускала их мимо ушей, даже если он называл знакомые ей фамилии! А это имя внезапно заглушило и болтовню сестер с подругами, и весь царящий вокруг шум! Может, дело в том, что Таша только что, перед отъездом на бал, вспоминала его стихи и думала о его поэмах?

Девушка осторожно, чтобы не выказывать слишком сильного интереса к новому гостю Йогеля, оглянулась на широко распахнутые двери танцевального зала. Где же он, человек, чьи книги она так часто читала в детстве? Неподалеку от двери стояли несколько незнакомых ей мужчин, каждый из которых мог быть Александром Пушкиным. Однако Ташин взгляд невольно остановился на одном из них, очень сильно выделявшемся на фоне всех остальных. Маленького роста, едва ли не по плечо стоящим рядом офицерам, смуглый, с иссиня-черными кудрявыми волосами и бакенбардами, он был так не похож на других гостей, что казался чужим в зале. Фрак сидел на нем как-то неловко, словно был ему не по росту или вообще с чужого плеча, а двигался этот маленький человечек слишком резко и энергично для спокойного светского вечера. Таше он показался смешным, и она, снова оглядев весь зал равнодушным взглядом, украдкой посмотрела на него еще раз. Нет, этот верткий курчавый брюнет действительно был очень забавным! «Но вряд ли это Пушкин, — подумала Таша, опять поворачиваясь к сестрам. — Такие не пишут стихов о любви, настоящие поэты должны выглядеть совсем иначе! Хотя… откуда я знаю, как они выглядят, я ведь ни разу ни одного поэта не встречала! А вдруг это все-таки он?»

Она бы взглянула на странного гостя еще раз, но краем глаза заметила, что мать снова наблюдает за ней, поэтому о том, чтобы повнимательнее рассмотреть предполагаемого Пушкина, пришлось на время забыть. Таша смогла лишь бросить быстрый взгляд на двух других только что вошедших мужчин, оказавшихся неподалеку от нее. Выглядели они весьма и весьма респектабельно, но юной Гончаровой почему-то вдруг стало ясно, что ни один из них не является поэтом. Хотя если бы ее спросили, почему она так думает, барышня не нашлась бы что сказать. Просто она так чувствовала: эти люди не смогли бы написать и нескольких строк в рифму, а смешной черноволосый господин — мог бы.

К счастью, никто из членов ее семьи и знакомых не догадывался, о чем думает Таша, иначе ей досталось бы еще сильнее, чем за одобрение новой моды. Внезапно в зале зазвучала музыка, и разговоры вокруг смолкли. Все гости прибыли, а если кто и опаздывал, то их решено было не ждать и немедленно начинать бал.

Музыканты заиграли еще громче, гости отхлынули с середины зала к стенам, и Таша затаила дыхание. Громкие радостные аккорды мазурки всегда, с первых же уроков танцев, приводили ее в самое счастливое и торжественное настроение. Музыка означала, что ей больше не надо скрывать свои чувства и мысли, не надо притворяться, не надо каждый миг думать о том, как она выглядит со стороны и не делает ли чего-нибудь предосудительного. Она могла улыбаться и смотреть на своих кавалеров горящими глазами, уверенная, что никто ее за это не осудит. Могла полностью отрешиться от всего, отдавшись мелодии и движениям, зная, что ее будут только хвалить за старания. Никакое другое занятие не делало ее настолько свободной!

Так было и теперь. В центр зала вышла и весело закружилась первая пара — хозяин дома Петр Йогель и одна из его теперешних лучших учениц, юная барышня лет четырнадцати с чуть рыжеватыми завитыми в букли волосами. Таша не знала ее имени, но не сомневалась, что это первый в жизни девушки настоящий бал, так восторженно сверкали ее глаза, когда учитель пригласил ее на танец, и таким сосредоточенным становилось ее лицо во время сложных фигур мазурки. Не так давно Гончарова сама танцевала в этом зале в первый раз и очень хорошо помнила свои чувства в тот день. Поэтому теперь, когда ее бывший учитель со своей юной партнершей пролетели мимо нее, Таша от всей души пожелала девушке не ошибиться в фигурах и станцевать ее первый танец наилучшим образом. А когда танцующие помчались дальше, она вдруг поймала себя на том, что немного завидует незнакомой барышне. Завидует той бурной радости, которую сама испытывала на своем первом балу…

Между тем по залу уже неслись и другие пары. Таша немного выдвинулась вперед, чтобы кавалеры, еще не выбравшие себе партнерш, обратили на нее внимание. Она не сомневалась в том, что ее сейчас пригласят, — еще ни разу не случалось, чтобы она не участвовала в открывающем бал танце. Но уж очень хотелось, чтобы это произошло поскорее — а то ведь и мазурка скоро закончится, и потанцевать она сможет всего минуту-другую!

Долго ждать приглашения младшей Гончаровой, как всегда, не пришлось. Уже на следующем аккорде перед ней словно из-под земли возник высокий молодой человек. Студент Федор Фоминский, уже не раз приглашавший ее на прошлых балах, был большим любителем скучных нравоучительных и сентиментальных разговоров, но танцевал превосходно, и девушка с радостью шагнула ему навстречу. Студент быстро поклонился Гончаровой, она присела перед ним в реверансе, и через секунду они уже были среди других танцующих.

Музыка звучала все громче и веселее. Вокруг мелькали огоньки свечей и лица не приглашенных на танец гостей. Мелькали все быстрее, пока не слились в сплошной блестящий туман, в котором ничего нельзя было разглядеть. Но Таша и не пыталась смотреть по сторонам. Для нее уже не существовало ни зала, ни особняка Йогеля, ни всего остального мира. Были только музыка и танец, был полет над начищенным до блеска и чуть слышно поскрипывающим под ногами паркетом, был юный студент, мастерски ведущий ее в танце навстречу кульминации и последнему аккорду. А больше ей ничего и не нужно…

Но вот музыка стихла, и танцующие замерли там, где их застиг финал мазурки. Эхо скрипок и труб еще звучало в просторном зале, но реальный мир уже снова окружал замечтавшуюся во время танца Гончарову. Но она не слишком огорчилась возвращению из музыкальной сказки, ведь это только первый танец, и впереди будет так много других!

Фоминский подвел Ташу к ее собравшимся в углу родным. Они встретили их улыбками, но по выражению лиц Саши и Кати младшая сестра сразу поняла — обе простояли весь первый танец у стены. Старшие дочери Гончаровых тоже хорошо танцевали, но приглашали их гораздо реже, чем Ташу. И хотя обе девушки смотрели на сестру с искренней радостью за нее, она не могла не чувствовать, что им все-таки немного обидно. Младшая Гончарова попыталась ободряюще улыбнуться им, дать понять, что она уверена: их обеих пригласят в следующий раз! Сестры ответили ей тоскливыми взглядами — сами они не очень-то верили, что будут пользоваться успехом на таком многолюдном балу. Таша в ответ лишь виновато пожала плечами. Не могла же она, в конце концов, отказывать кавалерам, желающим танцевать с ней, чтобы не огорчать Катю с Александриной!

Но внезапно юной Гончаровой стало не до сестер. Она почувствовала на себе чей-то пристальный, очень внимательный взгляд — почувствовала так остро, что даже вздрогнула. В первый момент ей показалось, что на нее опять смотрит мать, и девушка испуганно попыталась сообразить, не сделала ли она чего-нибудь неподобающего? Но нет, как раз в эту минуту Наталья Ивановна вместе с сыном Иваном подошла к дочерям совсем с другой стороны и добродушно улыбнулась Таше. Девушка скромно опустила глаза, а потом украдкой, очень осторожно, оглянулась.

Возле противоположной стены стоял тот самый невысокий черноволосый мужчина, на которого она обратила внимание перед началом танцев и которого приняла за поэта Александра Пушкина. Таша плохо видела на таком расстоянии и не могла как следует рассмотреть выражение его лица, но он, без сомнения, смотрел прямо на нее. И смотрел таким странным взглядом, что Гончаровой стало не по себе. Она уже не в первый раз выходила в свет и привыкла, что ею любуются, но так откровенно ее еще никто никогда в жизни не разглядывал! Таша покосилась на мать и сестер — не заметили ли они такого почти неприличного внимания к ее персоне? Нет, не заметили: Наталья Ивановна что-то наставительно говорила старшей дочери Александре, Катя, как всегда в таких случаях, стояла рядом и кивала в знак согласия с матерью, а Иван со скучающим видом изучал лепнину на потолке. Младшая из сестер поспешила последовать их примеру и тоже поддакнула каким-то словам Натальи Ивановны, не вникая в их смысл. Думала она в эту минуту совершенно о другом — как бы еще раз незаметно оглянуться и проверить, продолжает ли кудрявый господин смотреть на нее, и у кого бы, незаметно от матери, спросить его имя. Однако начало следующего танца на время отвлекло Ташу от этих раздумий: к ней подошел с приглашением сам танцмейстер Йогель.

И снова громкая музыка и сливающиеся в горящие круги огоньки свечей, снова свобода, которую младшая Гончарова обретала, только танцуя. Снова она чувствовала себя то птицей, свободно парящей высоко в небе, то всадником, скачущим галопом по бескрайней степи, то просто порывом ветра над бушующим морем — и была при этом абсолютно счастлива.

Но каждый танец рано или поздно заканчивается. Музыка стихла, вихри света вокруг опять распались на отдельные маленькие огоньки, все остановились, и надо было, присев в реверансе, легким кивком поблагодарить партнера за танец и позволить ему отвести себя к все так же скучающим в углу сестрам. Утешало Ташу лишь то, что это не надолго, пройдет всего несколько минут, и она снова станет частью звучащей вокруг музыки.

Оказавшись рядом с Катей и Александрой, она принялась искать глазами куда-то отошедших мать и брата — и снова поежилась, ощутив на себе уже знакомый внимательный взгляд курчавого гостя.

— Саша! — подошла она почти вплотную к старшей сестре. — Ты слышала — сегодня приглашен Александр Пушкин! Мы его стихи учили, помнишь?

— Помню, конечно! — отозвалась Александрина Гончарова. — Мы с Катей тоже очень удивились, когда узнали, что он здесь!

— Да, и господин Йогель обещал нам его представить, — добавила Екатерина.

«Оказывается, если тебя не приглашают на каждый танец, это тоже имеет свои преимущества!» — отметила про себя Таша и как бы случайно оглянулась в ту сторону, где до этого стоял изучавший ее брюнет. Как она и ожидала, он все еще оставался на том же самом месте, но теперь уже не смотрел на нее, а разговаривал с только что подошедшим к нему хозяином дома. Они обменялись несколькими фразами, а потом танцмейстер Петр Йогель повел его в угол к молодым Гончаровым.

— Наверное, это и есть Пушкин, вон они сюда идут! — шепнула Таше Александра.

Младшая сестра молча кивнула. В том, что рядом с ее учителем шел тот самый поэт, чьи произведения ей запрещали читать, она уже не сомневалась.

Сколько раз он уже прошел туда и обратно по этой улице? Александр Пушкин давно сбился со счета. Он вышел из дома около полудня, а теперь время приближалось к четырем часам. Кажется, с тех пор он и не присел ни разу — только ходил мимо дома Гончаровых то по одной, то по другой стороне улицы, стараясь не слишком явно поглядывать на их окна. Удавалось ему это с трудом. Даже если Пушкин специально отворачивался от скромного светлого особняка, в котором скрывалась Наталья, оказавшись рядом с ним, он не выдерживал и все-таки бросал в его сторону быстрый и робкий взгляд.

За четыре месяца, прошедшие с тех пор, как он в первый раз увидел Наталью Гончарову на балу у Йогеля, Пушкин выяснил об этом доме и его обитателях все. Ему рассказали и о хозяине дома Николае Афанасьевиче Гончарове, и о его супруге, и об их шестерых детях, и обо всех остальных родственниках. Александр знал, что Николай Афанасьевич тяжело болен и что болезнь его из разряда душевных, поэтому уже давно не появляется в обществе. Поначалу Пушкину рассказали, что с ума Гончаров начал сходить после того, как упал с лошади и сильно ударился головой, но позже до него дошел другой слух — что причина болезни отца Натальи — самое обыкновенное пьянство. Какое из объяснений было правдой, Пушкин не знал, но сильно подозревал, что верен второй слух. Слишком уж старательно, как он выяснил, Наталья Ивановна Гончарова скрывала все, что касалось здоровья ее мужа, слишком уж глубокой тайной было окутано все связанное с ним. Да и ее собственный жестокий нрав легко объяснялся именно пьянством супруга — Пушкин встречал такие семейные пары, хотя и не в высшем сословии. И теперь он испытывал по отношению к Наталье Ивановне не только обиду, но и сострадание. Хотя гораздо больше сочувствия вызывала у него младшая Наталья. Хотелось не просто всегда быть с ней, хотелось еще и помочь ей вырваться из семьи, в которой она была вынуждена жить в страхе перед собственным отцом. Да еще, наверное, каждую минуту опасаться сказать о нем что-нибудь лишнее и получить за это порицание от матери. Во всяком случае, во время их с Натальей коротких встреч на концертах в Благородном собрании у Александра создалось именно такое впечатление.

Но, для того чтобы помочь юной Гончаровой, Пушкину необходимо было заслужить расположение родителей, а это совсем не просто. Все их с Гончаровыми общие знакомые в один голос утверждали, что репутация у Пушкина, мягко говоря, недостаточно безупречна для того, чтобы быть принятым в их доме. Одни намекали на две его ссылки, дружбу с мятежниками и не совсем «дружеские» отношения с цензурой, другие — на его многочисленные дуэли, любовные похождения и, что еще страшнее, на слухи о них, которые щедро приписывали Александру намного больше побед над женщинами, чем было на самом деле. Все то, чем он так гордился, теперь выступало против него в самом важном для него предприятии. А таких фактов, которые понравились бы госпоже Гончаровой, в жизни Пушкина, можно сказать, почти и не было. Разве что какие-нибудь мало значащие мелочи…

«Надо было с детства быть пай-мальчиком, хорошо учиться, не разыгрывать учителей в лицее, не сбегать оттуда и закончить его с отличием! — выговаривал Александр сам себе после каждой беседы о Наталье Гончаровой-старшей. — Надо было идти на службу и делать там карьеру. И чтобы никаких эпиграмм, никаких шуточек, никаких вольнодумных разговоров, никаких сомнительных знакомств, никаких интрижек с дамами — только благонадежные друзья, только правильные речи! Тогда не было бы ссылок и вызовов на дуэль, не было бы выволочки от самого императора… И меня принимали бы у Гончаровых!»

Все эти мысли в очередной раз прозвучали у Пушкина в голове, и он, обернувшись, с тоской посмотрел на оставшийся позади скромный особняк. Если бы он с самого начала вел добропорядочную жизнь, то сейчас был бы там, внутри, сидел бы в гостиной Гончаровых и неторопливо беседовал с хозяйкой дома, а не бродил бы, как бездомный, под его окнами. Он бы дослужился до высокого чина, был бы достаточно богат, чтобы считаться завидным женихом, и суровая Наталья Ивановна с радостью приняла бы его предложение жениться на ее младшей дочери. Все бы радовались за юную Наталью, поздравляли ее с выгодной партией. И он, Александр, был бы самым счастливыми человеком в мире! Вот только… можно было при этом остаться самим собой?..

Пушкин живо представил себе такого «выгодного и благонадежного» жениха, со своим лицом, но с совершенно другими манерами, взглядом и речами, и в сердцах плюнул на землю. Такая жизнь ему бы тоже пришлась не по нраву. Пусть даже и с Натальей! Ситуация казалась ему безвыходной…

Особняк Гончаровых остался далеко позади. Александр дошел до конца улицы, резко развернулся и зашагал обратно. Может быть, кто-нибудь другой на его месте и счел бы ситуацию безнадежной, но он еще никогда не отступал, если ему нужно было добиться расположения женщины! Тем более не отступит и теперь! Ему, конечно, придется приложить очень много усилий, но когда его пугали трудности? Если существует возможность понравиться старшей Гончаровой, он ею воспользуется! Сегодня вечером, всего через пару часов, к этой цели будет сделан первый шаг. И если ему хоть немного повезет, то шаг немаленький — старый приятель Федор Толстой, более известный в обществе под прозвищем Американец, обещал Александру замолвить за него словечко перед грозной Натальей Ивановной и сделать так, чтобы его стали принимать в ее неприступном доме.

Правда, теперь тот способ, который Александр выбрал для того, чтобы на законных основаниях попасть в гостиную Гончаровых, и который поначалу казался ему очень хорошим, вызывал у молодого человека некоторые сомнения. Отправить в заветный дом человека с еще более сомнительной, чем у него, репутацией было не самым лучшим решением. Чего стоили одни только рассказы о его участии в кругосветном путешествии Крузенштерна! Никто не знал, чего в них больше, правды или вымысла, но истории об устроенных им скандалах и злых шутках во время этого плавания пересказывались в обществе до сих пор и не перестали быть интересными за двадцать с лишним лет. Не случилось бы так, что после рекомендаций Американца Пушкина вообще не захотят видеть ни Гончаровы, ни все остальное высшее московское общество!

С другой стороны — что Александру оставалось делать? Никто из более уважаемых знакомых не соглашался взять на себя эту миссию. Наоборот, большинство из них считали своим долгом отсоветовать ему знакомиться с Гончаровыми. А некоторые так и вовсе прямым текстом сообщали, что не будут рекомендовать его, чтобы им самим не отказали от дома. Толстой-Американец оказался единственным, кто был рад помочь приятелю и кто искренне желал ему счастья. Когда-то давно, много лет назад, у них едва не случилась дуэль, но они все-таки помирились и с тех пор стали друзьями. Пушкин был уверен, что может положиться на Федора, как на самого себя.

За порученное ему дело Американец взялся со всей присущей ему азартностью. Гончаровы, по счастливой случайности, относились к нему достаточно хорошо. Сам Федор предполагал, что они просто еще не успели узнать обо всех его похождениях, так как нечасто принимали гостей и не любили слушать сплетни. По этой причине, считал Толстой, им с Александром надо действовать как можно быстрее. «Пока им никто ничего лишнего про меня не наболтал! Иначе они меня к себе не пустят», — говорил он Пушкину, и тот был вынужден признать, что в этих словах есть резон. Если Федор не сможет хотя бы попытаться ввести его в дом Гончаровых, больше этого, скорее всего, не сможет сделать никто.

И вот теперь, после долгих приготовлений и репетиций, Американец должен был приехать в заветный дом и убедить его хозяев в том, что поэт Александр Пушкин достоин войти в их гостиную. Пушкин достал из внутреннего кармана часы и слегка вздрогнул: Федор уже там! Если только не опоздал, что при его необязательном характере тоже весьма вероятно. Хотя для Александра это стало бы ужасной катастрофой… «Пусть попробует опоздать! — мысленно обругал он своего приятеля, словно тот уже был перед ним виноват. — Если он все испортит, если его тоже перестанут принимать у Гончаровых, я… Я не знаю, что с ним сделаю!» Придумать достойную кару за столь страшное «преступление» Александру, впрочем, не удалось. Слишком уж сильно он волновался за успех мероприятия.

Он устал ходить пешком из конца в конец давно надоевшей ему улицы и присел на скамью. Однако долго сидеть на одном месте ему тоже оказалось не под силу. Как ни пытался Александр отвлечься от мучивших его мыслей о Федоре и матери Натальи, они возвращались к нему снова и снова. Вот Толстой подходит к парадному подъезду особняка Гончаровых, вот он звонит, вот ему открывают дверь, и он входит внутрь. Что будет дальше? Его проведут в гостиную, и к нему выйдет хозяйка дома… Пушкин тщательно изучил, как выглядит дом Натальи снаружи, но ни разу не видел его комнат внутри, поэтому дальше мог лишь фантазировать о происходящем. Воображение нарисовало ему просторную и светлую, но при этом не слишком уютную гостиную, в которой было чересчур чисто и все вещи лежали строго на своих местах. И обитатели этого дома, Наташа с сестрами и младшим братом Сергеем, тоже выходят в гостиную и рассаживаются каждый в предназначенное для него кресло, скромно опустив глаза и не смея лишний раз даже взглянуть на гостя… Хотя, может быть, все будет не так? Может, Наталья Ивановна примет Федора Толстого одна, посчитав, что звать детей для более близкого знакомства с этим немного странным человеком не стоит. Это, пожалуй, было бы к лучшему, решил Александр. А то еще ляпнет этот Американец что-нибудь лишнее при Наташе, с него ведь станется! Хотя ляпнуть что-нибудь не то он мог и разговаривая с Натальей Ивановной с глазу на глаз… Но Пушкин старался поверить в благополучный исход встречи и усиленно представлял себе мирную и уважительную беседу Федора со старшей Гончаровой. Они поговорят немного о какой-нибудь ерунде, о погоде или о последних новостях, а потом Толстой аккуратно — хоть бы у него получилось сделать это аккуратно! — переведет разговор на Пушкина. А Наталья Ивановна не прервет его после первых же слов о неугодном ей знакомом, а хотя бы из любопытства, свойственного всем, даже таким строгим и благонравным женщинам, дослушает гостя до конца. И пусть она не поверит Американцу полностью, пусть у нее останутся сомнения в том, что Пушкина можно пускать в дом, — главное, чтобы ее уверенность в его неблагонадежности поколебалась! После этого она уже не сможет с прежней легкостью отказать ему от дома. Если только Федор не допустит какой-нибудь роковой оплошности. Если у него все получится…

Потом Александр снова ходил туда и обратно по Большой Никитской, заглядывая в окна Наташиного дома. Изредка он присаживался отдохнуть на попадавшиеся на пути скамейки, но вскоре вскакивал и снова шел, не находя себе места от беспокойства. Тяжелая трость, в которой он на самом деле не нуждался и которой обычно небрежно помахивал при ходьбе, теперь стала нужна ему на самом деле — он заметно устал и начал опираться на нее по-настоящему. Солнце то пряталось за тучи, то выходило из-за них, постепенно клонясь к закату, небо медленно, как будто бы неохотно, темнело. В нескольких окнах особняка Гончаровых загорелись свечи… У Пушкина появился новый предмет для волнения: Толстой-Американец что-то слишком долго находился у них в гостях. Правила вежливости требовали, чтобы он уже давно распрощался с хозяевами и ушел — неужели этот повеса так увлекся беседой с Гончаровыми, что забыл о приличиях? Что о нем после этого подумает Наталья Ивановна? И главное — что она подумает о друзьях такого невоспитанного человека, в частности о нем, о Пушкине?!

Если бы Федор Толстой оказался рядом с Александром в тот момент, он мог бы услышать о себе много нелестных и при этом совершенно незаслуженных слов. Однако удача, всегда сопутствовавшая Американцу во многих рискованных делах, не оставила его и в этот раз. Он вышел из особняка Гончаровых навстречу Пушкину спустя еще полчаса, когда тот, устав от собственных подозрений и дурных предчувствий, уже не пытался угадать, чем закончится их с Федором авантюра. Он просто шел по улице, глядя в одну точку и ни о чем не думая, и даже не сразу заметил появившегося впереди радостного и чуть ли не подпрыгивающего от избытка чувств «сообщника». Зато сам Толстой увидел его сразу и закричал на всю улицу:

— Пушкин! Я так и знал, что ты где-то поблизости болтаешься! Не утерпел, решил за мной проследить, да?

— Говори! — потребовал у него Александр таким страшным голосом, что Федор в первый момент даже вздрогнул от неожиданности. Впрочем, напугать этого человека было почти невозможно, и уже в следующую секунду он радостно хохотал, и его глаза, до сих пор молодые, несмотря на нависающие над ними седые брови, хитро блестели в спускающемся на город вечернем сумраке.

— Имей терпение, Пушкин, не торопи события, давай куда-нибудь пойдем, и я расскажу тебе все по порядку…

— Говори, чем все кончилось! Или я…

Что он сделает своему товарищу, если тот сейчас же не удовлетворит его любопытство, Пушкин не знал, но был уверен, что это будет какая-то очень страшная месть. Однако Толстой-Американец, уже понимая, что терпения у его друга нет и быть не может в принципе, сжалился над ним и затараторил, стараясь рассказать о самом главном как можно скорее:

— Маменька Гончарова согласна тебя принять. Пошли ей свою карточку, она ответит не сразу — сперва, конечно, немного тебя помучает, куда уж без этого! — но потом пришлет приглашение. Она не сказать чтобы совсем уж тебя не любит, просто боится, что у тебя несерьезные намерения по отношению к ее дочке, и, согласись, зная твою репутацию, старушку можно понять! Она думает, что…

Александр услышал и понял только первую фразу Федора. Все, что тот говорил дальше, прошло мимо Пушкина, словно неразборчивый шум. Да эти слова и не имели никакого значения! Самое главное он узнал. Его готовы принять в доме Натальи. Его пригласят в этот дом, и он увидит там самую прекрасную женщину на свете. Больше поэта не интересовало ничего.

Толстому пришлось еще больше повысить голос, а потом крикнуть Пушкину в самое ухо, чтобы вновь привлечь его внимание.

— Слышишь ты меня или нет?! — гаркнул он что было силы. — Раз все так замечательно сложилось — пойдем отпразднуем это дело шампанским!

— Ага… что? — глядя на Федора мечтательным взглядом, переспросил Александр.

— Шампанское, говорю, пить поехали!!! — повторил тот сквозь хохот. — Тебя срочно надо лечить от излишней романтичности! Я бы еще предложил тебе к девкам съездить, но ты ведь туда не захочешь!

— Какие еще девки?! — Мысль о каких-то других женщинах казалась теперь Пушкину просто абсурдной. Должно быть, взгляд его был в тот момент очень наивным и удивленным, потому что Американец после этих слов расхохотался еще громче и задорнее.

— Понял, понял, не смотри на меня так! — с трудом выговорил он сквозь смех. — Хотя тебе, может, и не помешало бы сейчас… Ну да ладно — выпить ты, надеюсь, не откажешься? Нет? Тогда идем!

Он подхватил Александра под руку и потащил его к ближайшему повороту. Тот не сопротивлялся. Ему было не важно, куда приведет его старший приятель, и вообще не важно, где он будет находиться и чем заниматься в ближайшие дни. Главное, что очень скоро он попадет в гостиную особняка Наташи!

Покидая Москву, Александр Пушкин изо всех сил пытался представить себя трагическим героем, уезжающим на войну в поисках смерти из-за невозможности быть рядом с любимой женщиной. Однако ему никак не удавалось настроиться на мрачно-романтический лад. Как ни тосковал он по Наталье, как ни досадовал на то, что долгое время не сможет ее видеть, главным в его мыслях было не расставание с ней, а предстоящее путешествие. И ожидал он от этой поездки вовсе не смерти, а гораздо более интересных событий.

О Наталье он помнил. Ее безупречно красивое лицо, с нежным, как у ребенка, румянцем на щеках и с серьезным, как у давно повзрослевшей женщины, взглядом, стояло у него перед глазами всю дорогу до выезда из города. Но в то же время Александр прекрасно отдавал себе отчет в том, что новые впечатления от поездки не дадут ему слишком сильно скучать по возлюбленной. Уже через час после выезда на тракт он понял, что не ошибся. Чем дальше позади него оставалась Москва и живущее в ней семейство Гончаровых, тем чаще Пушкин ловил себя на мысли, что думает не о Натали́, а о предстоящей встрече с братом Львом и знакомствах с новыми людьми, среди которых, скорее всего, будут очень интересные личности. Может быть, и даже наверняка, будут там и опасности — эта мысль будоражила Александра сильнее всего и придавала его поездке особенную, ни с чем не сравнимую острую прелесть. Он даже хотел столкнуться по пути с чем-нибудь страшным — чтобы преодолеть все испытания и выйти из них более сильным и мужественным. Может быть, узнав об этом, мать Натали́ сменит гнев на милость и начнет относиться к нему более благосклонно? Только на это он теперь и мог надеяться.

С этой надеждой Пушкин выехал из Москвы, с нею он смотрел в окно экипажа на привычный загородный пейзаж, с нею же вышел вечером на одной из станций и улегся спать в крошечной душной комнате. Утром, завтракая за грубо сколоченным из неровных досок столом, собираясь в дорогу и поторапливая кучера, он тоже думал об этой единственной надежде, но уже меньше, чем накануне. Первое место в его мыслях прочно заняло предстоящее путешествие. «Может быть, нам с Натали́ не суждено быть вместе, может быть, ее мать никогда не признает меня, может, счастья у меня и не будет, — с грустью думал он, садясь в экипаж и выглядывая в окно, чтобы полюбоваться пейзажем. — Но, по крайней мере, у меня всегда будет все это… вся эта красота…»

Иногда, правда, эта тихая радость сменялась другими воспоминаниями о Наталье и ее семье — о самой последней его встрече с ними, и тогда его начинали распирать злость и досада. В ушах при этом звучал голос Натальи Ивановны Гончаровой — на первый взгляд, такой добрый и заботливый, если, конечно, не вникать в смысл сказанных ею слов. «Моя дочь еще слишком молода, меня больше всего заботит ее будущее, я не могу быть уверенной, что вы сумеете сделать ее счастливой…» — лились рекой в гостиной ее дома громкие и красивые фразы! Надо отдать ей должное: так вежливо Александру еще никто не сообщал, что его считают плохим человеком. Придраться ему было не к чему, возразить Гончаровой-старшей он не мог, доказать, что только с ним ее дочь и может стать счастливой, не мог тем более.

Ну, да ничего, теперь мать Наташи может радоваться, он уедет далеко от ее дочери и, может быть, никогда не вернется назад! Пусть ищет своим дочерям только самых скучных и послушных, то есть самых благонадежных женихов!

Первые несколько дней пути были похожи один на другой. Александр скучал и со все возрастающим нетерпением ждал, когда у него появятся попутчики, а дорога приведет их в более интересные места. Наконец он смог присоединиться к большой группе движущихся на Кавказ путешественников и торговцев. Пришлось сбавить скорость, но это его не слишком расстроило. Пусть он ехал теперь медленнее, зато было с кем поговорить и отвлечься от грустных воспоминаний об оставшейся в Москве Натали. Каждый из его попутчиков ехал в горы по своим причинам, многие готовы были рассказать о них, и скучать Пушкину больше не приходилось. Через пару дней он начал записывать на стоянках приходящие ему в голову идеи для новых стихов, а еще через день уже писал карандашом и во время путешествия, нередко ловя на себе любопытные взгляды попутчиков.

Природа вокруг менялась с каждым днем. Зелень становилась все ярче, небо — все яснее, солнце все больше припекало, напоминая путешественникам о том, что впереди их ждет жаркое лето. Воздух наполняли густые, экзотические ароматы, уже почти южные, и, вдыхая их, Александр то и дело вспоминал свою первую кавказскую ссылку. Еще недавно ему казалось, что с тех пор прошла целая вечность, и он успел подзабыть, что с ним тогда происходило, но теперь события тех лет всплывали в его памяти со всеми подробностями. Встреча с семейством Раевских и полные интересных бесед вечера у них в гостях, стихи, посвященные красавице Марии и ее сестрам, — неужели его тогда действительно вдохновляли другие женщины? Ржавая труба в Бахчисарае, из которой едва сочилась тоненькая струйка воды и которая превратилась в его воображении в великолепный Бахчисарайский фонтан — как ему удалось тогда написать поэму о любви, ведь настоящую любовь он узнал только теперь! Тайные свидания с Елизаветой Воронцовой, посвященные ей стихи, наброски ее портретов — как вообще могло быть, что он обращал внимание на других женщин?.. Порой Пушкину казалось, что тогда, семь лет назад, на Кавказе был не он, а какой-то другой, совсем не похожий на него человек.

А спустя еще пару недель Александру стало не до воспоминаний о прошлом. Скучная пыльная дорога как-то незаметно превратилась в красивейшую горную тропу, с одной стороны которой возвышались уходящие в небо скалы, а с другой пугала своей глубиной бездонная пропасть. Иногда она становилась такой узкой, что ехать по ней путешественники могли только поодиночке, вытянувшись в длинную вереницу. Разговоры и шутки смолкли, многие спутники Александра выглядели по-настоящему испуганными, другие просто сосредоточились на дороге. Сам же он, хоть и не первый раз ехал этим путем, не мог оторвать взгляда от открывавшихся после каждого поворота живописных видов. То над дорогой нависали огромные, заставляющие людей боязливо втягивать голову в плечи камни, то прямо на голой скале трепетало тонкими ветками непонятно на чем держащееся дерево, то где-то вдалеке вспыхивало яркое пятно горных цветов… Сколько раз Александр рисковал сорваться в пропасть, засмотревшись по сторонам, можно было только догадываться. Позже он часто думал о том, что во многом должен благодарить за благополучный исход своего путешествия коней, на которых ему пришлось ехать. Умные и привыкшие к горной дороге животные были осторожны, сами выбирали лучший путь, не доверяя своему легкомысленному седоку, и в конце концов довезли его до менее опасной и почти ровной дороги на Тифлис.

К тому времени попутчики и их разговоры начали надоедать Александру, а медленный темп, с которым они ехали, вызывал у него с каждым днем растущее раздражение. После захватывающего дух пути по горам дорога казалась скучной, и даже зелень вокруг стала как будто более тусклой. Не желая скучать ни минуты, Пушкин поехал вперед, оторвавшись от других путешественников и охраны. В этом месте дорога считалась тихой, о нападениях черкесов ему рассказывали только как о давних событиях, но путешествие в одиночку все же было довольно рискованным, и это опять придало его жизни приятную остроту. Въезжая в Тифлис, Александр даже немного жалел, что по дороге с ним так и не приключилось ничего опасного и интересного.

Во время путешествия он не чувствовал особой усталости, но, оказавшись ранним вечером в гостинице, мгновенно заснул и проспал до обеда следующего дня, да еще, после того как проснулся, долго валялся в кровати, ленясь встать и одеться. За дверью царила тишина, словно в гостинице больше никого не было, в окно светило жаркое южное солнце, и Александр, ворочаясь под одеялом, думал о том, что ему быстро наскучит в Тифлисе, поэтому лучше всего как можно скорее отправиться дальше. Однако отдохнуть хотя бы несколько дней в удобном гостиничном номере все-таки не мешает.

В конце концов Александр встал и собрался для начала немного пройтись по городу. Выйдя из гостиницы на залитую ослепительными солнечными лучами площадь, он невольно прищурился, но уже через полминуты привык к свету и с любопытством оглядывался по сторонам. Как всегда бывало на Кавказе в самое жаркое время дня, город казался вымершим. Кругом не было ни души, и лишь на противоположном краю площади Пушкин заметил идущую куда-то невысокую, скорее всего детскую, фигурку. Надо было свернуть на одну из узких и тенистых улочек, спрятаться там от палящего солнца и поискать трактир, где он смог бы не то позавтракать, не то пообедать.

Александр зашагал по площади, но внезапно заметил, что гулявший вдалеке мальчик идет прямо в его сторону. На левой руке у него висела тонкая пачка газет. Пушкин повернулся к мальчику и тоже заспешил к нему навстречу. Черноволосый и курчавый мальчишка приветственно взмахнул одной из газет, выкрикнул несколько слов по-грузински, а потом, увидев, что его не понимают, перешел на русский язык:

— Свежие новости! «Тифлисские ведомости»! Господин не желает?

Александр вручил ему мелкую монетку и двинулся дальше, обмахиваясь помятой газетой как веером. Наконец солнцепек сменился приятной прохладной тенью, а раскаленный булыжник под ногами — плотно утоптанной, но все-таки мягкой землей. Над дорогой нависали пышные ветки растущих за заборами фруктовых деревьев, и то тут, то там возле заборов валялись сморщившиеся на солнце, подгнившие и совсем свежие, только что упавшие с веток сливы и абрикосы. Молодая девушка, вышедшая из одного из дворов с маленькой корзинкой в руке, стала собирать недавно свалившиеся плоды, выбирая лишь самые лучшие и отбрасывая в сторону даже немного перезревшие или помявшиеся при падении. Но, заметив, что Пушкин на нее смотрит, тут же отвернулась и скрылась за калиткой, оставив на дороге пару крупных блестящих лиловых слив.

В другой раз Александр обязательно сочинил бы какую-нибудь романтическую историю в стихах об этой девушке, но теперь ему было не до этого. Другие женщины его больше не интересовали. Да и есть хотелось все сильнее, так что он ускорил шаг и стал еще внимательнее смотреть по сторонам, отыскивая духан или харчевню. Вскоре его поиски увенчались успехом.

Сидя за столом в ожидании, когда ему принесут еды и легкого молодого вина, Александр развернул купленную на площади газету. Он собирался только пробежаться по колонке последних новостей и не думал, что сможет прочитать там что-нибудь любопытное, однако первая попавшаяся ему на глаза заметка заставила его вздрогнуть от неожиданности. Ему показалось, что он ошибся, но, приглядевшись внимательнее, понял, что прочитал все верно. На газетном листе действительно было напечатано его имя — Александр Пушкин.

— Черт знает что… — изумленно пробормотал поэт и еще раз перечитал заметку, уверенный, что обознался или что речь в ней идет о ком-то другом с похожим именем. Но ошибки не было. Заметка гласила, что в Тифлисе остановился замечательный русский поэт, прибывший из Москвы, и что газета будет следить за его пребыванием в городе и держать читателей в курсе этого.

«Чего только о себе не узнаешь, я, оказывается, — знаменитый и замечательный! — посмеивался Пушкин про себя, попивая вино и отмахиваясь газетой от пытавшейся сесть на лежащую перед ним гроздь спелого черного винограда муху. — Теперь точно придется задержаться здесь на несколько дней. Надо же узнать, что еще обо мне напишут!»

Ему подали горячие лепешки, сыр и кудрявый изумрудно-лиловый пучок зелени, и проголодавшийся Александр отложил «Тифлисские ведомости» в сторону. Еда оказалась такой свежей и вкусной, что он решил и дальше приходить в этот духан, покупая предварительно газету и изучая ее за бокалом вина. Такое времяпрепровождение обещало быть очень приятным.

Через несколько дней Пушкин убедился, что не ошибся: жизнь в Тифлисе и правда приносила ему сплошные удовольствия. Жаркое время он проводил в гостиничном номере, а утром и вечером гулял по городу, наслаждаясь красивыми видами и сочиняя новые стихи. Завтракал и ужинал он в разных духанах и трактирах, но каждый раз неизменной «приправой» к заказанной им еде были местные газеты, в которых регулярно сообщались подробности его пребывания в Грузии. Александр читал заметки о себе со смехом и шутками, уверял трактирщиков, что журналисты безбожно преувеличивают важность его персоны, но в глубине души не мог не признаться себе, что такая слава ему нравилась. Правда, когда в одной из заметок он был совершенно серьезно назван гением, Пушкин долго не мог отделаться от чувства неловкости. Он даже обрадовался, когда в последующие дни рассказы о нем в «Тифлисских ведомостях» прекратились, и надеялся, что хроникеры нашли наконец другую интересную тему. Однако спустя еще несколько дней газета внезапно сообщила о его приближающемся тридцатилетием юбилее — в таких же выражениях, какими принято было описывать крупные праздники.

— Тоже мне, великое событие! — фыркнул будущий юбиляр. — Ладно бы еще, мне сто лет исполнялось, тогда действительно был бы повод всем об этом рассказать…

Как-то особо отмечать день рождения поэт не собирался, но теперь ему стало любопытно, что газета напишет об этом «великом событии», когда оно наступит. Вечером 26 мая он, как обычно, купил «Тифлисские ведомости» у уличного мальчишки-продавца и отправился в тот первый, особенно полюбившийся ему духан ужинать. Переступив порог, Александр начал высматривать свободное место и с неудовольствием обнаружил, что все столы уже заняты. Раздосадовано хмыкнув — с чего вдруг в этом почти всегда полупустом заведении такой аншлаг? — он собрался пойти в другой трактир, но внезапно понял, что нагло занявшие все столы многочисленные посетители уставились на него с любопытством.

— Он это. Точно он, — негромко сказал кто-то из сидящих возле двери.

И мгновенно весь мир вокруг Александра Пушкина изменился. Тишина взорвалась приветственными криками, смехом и грохотом отодвигаемых стульев, прямо над ухом у юбиляра выстрелила бутылка шампанского, а сам он вдруг почувствовал, что взлетает в воздух. Несколько пар рук подхватили его и подбросили — к счастью, не очень высоко, и до низкого потолка духана знаменитый поэт не достал.

— Эй, осторожнее! — крикнул он своим поклонникам, но те не слушали. Подбрасывать юбиляра они больше не стали, но и ставить его на ноги не спешили. Кто-то крикнул: «Кресло ему!» — и Александра усадили на стул с мягким сиденьем, который затем снова подняли повыше и вынесли из духана на улицу, едва не ударив виновника праздника головой о дверной проем.

— Тащите сюда столы! Все равно там все не поместимся! — громко командовали посетители духана. На хозяина и его помощников, явно не ожидавших ничего подобного, они почти не обращали внимания. Столы с расставленными на них тарелками и бутылками стали выносить на площадь перед духаном, за ними последовали стулья, а потом — корзины с лавашом, блюда с фруктами и еще множество самых разных бутылок. Но садиться за столы гости не спешили. Четверо из них, подняв стул, на котором сидел, вцепившись руками в сиденье, юбиляр, принялись носить его по площади туда и обратно, а все остальные, столпившись вокруг, наблюдали за этим, все громче выкрикивая поздравления. Кто-то цитировал его стихи, кто-то — «Евгения Онегина», а еще один голос, перекрикивая всех, зачитывал самые неприличные из эпиграмм Пушкина.

Александр сидел на стуле с веселой улыбкой, но никто из его восторженных почитателей не знал, каких усилий ему стоит сохранять столь безмятежное выражение лица. На самом деле он все крепче вцеплялся в свои стул, уверенный, что не в меру ретивые почитатели вот-вот уронят его на землю, и с трудом скрывал напряжение. Впрочем, если бы его в тот момент спросили, нравится ли ему этот нежданный праздник, он бы искренне ответил, что это один из самых счастливых дней в его жизни.

— Пушкин! — вопили вокруг него десятки восхищенных голосов. — Пушкин!!! Наш гений! С днем рождения! Ура!!!

Лошадь фыркала, всхрапывала и дергала ушами, всеми силами пытаясь показать своему всаднику, что она совсем не хочет лезть в холодную глубокую реку с быстрым течением. Еще немного, и она могла окончательно перестать его слушаться, а то и попыталась бы сбросить неудобного седока на землю. Однако оседлавший ее мужчина так же сильно стремился на противоположный берег реки, и в конце концов борьба двух упрямцев завершилась в его пользу. Лошадь, обиженно опустив голову, спустилась к самой воде, помедлила еще несколько секунд и, вздрагивая, двинулась вперед. На приближающийся берег она старалась не смотреть. Звериное чутье подсказывало ей, что там могут ждать самые страшные опасности.

Зато направлявший ее вперед Александр Пушкин именно по этой причине стремился на другую сторону реки. Там была чужая земля, не принадлежащая России, и он уже давно, с первых же дней, как выехал из Тифлиса, представлял себе, как в первый раз в своей жизни окажется в другой стране. Да что там, он вообще с детства мечтал о том, чтобы побывать где-нибудь еще, кроме России! Все равно где — может, в Европе, а может, в Африке, на родине прадеда, в Эфиопии… Чужие страны представлялись ему чем-то крайне необычным, резко отличающимся от родного края, и желание пересечь его границу росло с каждым годом. А после того как ему не позволили съездить во Францию и в другие европейские страны, а потом и в Китай, это желание разгорелось в полную силу. И вот теперь оно должно вот-вот сбыться. Чужая земля приближалась к Александру с каждым шагом его испуганной лошади, переходившей вброд быструю ледяную реку. Он достиг своей цели! Ему стало казаться, что и на Кавказ он изначально поехал именно ради того, чтобы пересечь границу — нарушить запрет и исполнить свою давнюю мечту, а обида на Гончаровых и желание повидаться с братом были только предлогом.

Видя, что берег совсем близко, лошадь ускорила шаг. Поднятые ею брызги попали Александру в лицо, но он почти не обратил на это внимания. Его взгляд был прикован к месту, куда он вот-вот выедет. Берег Турции, чужая страна, куда Пушкин так стремился, пока выглядел более чем обыкновенно. Пожалуй, следовало признать, что он вообще ничем не отличался от берега, оставленного Александром позади. Такие же мокрые камни в пушистой белой пене у кромки воды, такой же мокрый песок и вытоптанная трава чуть в стороне от реки, такая же буйная южная зелень почти до самого горизонта. Даже большинство ближайших построек, силуэты которых четко выделялись на ясном бирюзовом небе, издали были похожи на обыкновенные деревенские хижины, которые Пушкин много раз видел в России.

— А ты что же, ожидал, что перейдешь границу и попадешь в сказочное царство? — насмешливо прошептал Александр, выбираясь на берег и отъезжая подальше от реки. И все же обычность окружающего его пейзажа заставила поэта разочарованно поморщиться. Может, он и не ждал от чужой страны ничего сказочного, но того, что было теперь у него перед глазами, он ожидал еще меньше.

— Скорее! — поторопил его проводник, и Пушкин направил лошадь следом за ним. Из-за деревьев показалась зубчатая крепостная стена, окутанная туманной дымкой и казавшаяся полуразрушенной. Похожие крепости Александр уже видел в Грузии, но все же она выглядела достаточно необычно, и это немного примирило его с жестокой действительностью. Он поспешил догнать проводника, с опаской косясь на крепость и убеждая себя в том, что она находится слишком далеко и стрелять с нее в одиноких всадников бесполезно. Тем не менее оставаться дольше на открытом пространстве не стоило.

Проводник снова оглянулся на своего легкомысленного подопечного, увидел, что тот смотрит на крепость, и нетерпеливо махнул рукой:

— Карс, Карс!

Пушкин кивнул и поехал еще быстрее, давая ему понять, что больше не отстанет и будет выполнять все его указания. О том, что крепость называется Карс и что ее очень давно и безуспешно осаждают русские войска, он уже знал. У него даже промелькнула мысль, что она такая же неприступная, как особняк Гончаровых, и ее защищают так же яростно, как хозяйка Наталья Ивановна — свою младшую дочь. Но потом Гончаровы вновь отодвинулись для Александра куда-то на задний план. Думать надо было о том, чтобы побыстрее найти какую-нибудь из русских воинских частей.

Долго искать своих Пушкину не пришлось. Они с проводником успели проскакать совсем немного вдоль реки, когда навстречу им из-за поворота выехал всадник в хорошо знакомой Александру форме. Облегченно вздохнув, Пушкин направил коня ему навстречу, но уже через пару минут разговора его радость сменилась разочарованием.

— Карс уже взят, армия продвинулась дальше, — рассказывал путешественнику офицер, а тот пытался сделать вид, что рад очередной победе. Получалось у него это не слишком успешно. Александр даже не знал, что расстроило его сильнее: мысль о том, что придется ехать дальше, чтобы догнать полк, в котором служил младший брат, или о том, что он по-прежнему находится на российской земле и его давняя мечта так и осталась неосуществленной.

«Зато теперь понятно, почему я не заметил здесь ничего особенного! — ворчал он про себя. — Это ведь уже не чужая земля, а наша, российская! Потому она и не отличалась ничем от того берега…» Понимая всю абсурдность этой мысли, Александр все равно никак не мог от нее отделаться. Турецкая территория, которая так неожиданно ускользнула у него из-под самого носа, по-прежнему представлялась ему особенной и не похожей на русскую. Увидеть ее хотелось с новой силой — может, потому, что она была такой близкой и при этом такой недоступной?

— Все, не судьба! Забудь об этом! — велел себе раздосадованный Пушкин вслух.

Проводник, не понявший, о чем идет речь, вопросительно посмотрел на него, но Александр помотал головой, давая понять, что обращается не к нему. Дальше он возмущался несправедливостью судьбы молча. К нему вдруг пришла уверенность, что другого случая попасть в чужую страну ему больше уже никогда не представится. Обогнать русскую армию во второй раз было бы слишком большой удачей, но дело даже не в этом. Пушкин просто предчувствовал, что ему при всем желании не удастся это сделать: что-нибудь еще обязательно помешает его планам. А в следующий раз его, скорее всего, и вовсе не выпустят из Петербурга или Москвы, припомнив теперешнее бегство на Кавказ. Мечта Александра увидеть другие страны так и останется навсегда мечтой.

Позже, уже въехав на территорию Карса, Пушкин немного успокоил себя тем, что иметь несбыточную мечту — это тоже романтично и приятно. А на следующий день ему подумалось, что неудачная попытка попасть на турецкую землю может быть платой за какую-нибудь удачу, причем более важную, чем желание попутешествовать и увидеть что-то новое. «Может быть, это плата за то, что мне удастся получить согласие Гончаровых на брак!» — с опаской, боясь отпугнуть этот шанс, размышлял Александр, осматривая бывшую турецкую крепость. И чем больше он думал об этом, тем реальнее казалась ему такая возможность. Он все-таки не зря пустился в эту авантюру — неудача в ней помогла ему «купить» у судьбы то, в чем он нуждался гораздо сильнее. И даже то, что Карс, несколько лет бывший неприступной крепостью, сдался незадолго до его приезда, неожиданно показалось Александру знаком свыше. Он приехал к крепости, и она была взята — а когда он вернется домой, другая «крепость» по имени Натали́ тоже вывесит белый флаг.

С этой обнадеживающей мыслью Пушкин и уснул в свой первый вечер в Карсе. Утром же он поднялся с постели, полный новых надежд. Ему вновь вспомнился Грибоедов, о трагической смерти которого он узнал несколько дней назад. Его тоже звали Александром Сергеевичем, и он тоже писал книги, но при этом еще успел так много сделать на своем дипломатическом посту в Турции! Теперь и у Пушкина есть шанс совершить здесь что-нибудь важное. Он, конечно, не дипломат и не военный, он вообще не имеет права здесь находиться — но это не такая уж серьезная помеха для великих дел! По крайней мере, описать все, что он увидит на Кавказе, создать летопись идущих здесь сражений он точно сможет.

Однако днем Пушкина ждало новое разочарование. В только что захваченной русским войском крепости и городе рядом с ней оказалось невероятно скучно. Совсем рядом шла война, но на опустевших городских улицах было тихо и на первый взгляд даже спокойно. Александр свободно гулял по улицам, и никто не обращал на него внимания, хотя он не был похож ни на местного жителя, ни на военного. Правда, во взглядах и жестах людей, которых он встречал и с которыми разговаривал, все-таки проскальзывало какое-то напряжение и тщательно скрываемое беспокойство. Наблюдательный человек, несомненно, понял бы, что всех их что-то гнетет, но скорее подумал бы, что не война, а нечто менее серьезное.

Однако следующим утром Александр наконец дождался интересных и будоражащих кровь событий, за которыми ехал на Кавказ. Ему удалось добраться до русского лагеря и с головой окунуться в походную жизнь. Удручало лишь то, что брата Льва в этом лагере уже не было. Его полк продвинулся еще дальше в глубь Турции, но все дошедшие до Александра вести о Пушкине-младшем, к счастью, были радостными. Левушка был жив, здоров и как будто бы ни в чем особо не нуждался. Пушкин-старший не оставлял надежды догнать отряд брата и все-таки повидаться с ним, но пока вынужден был ждать подходящего случая с другим полком.

Случай представился еще через несколько дней. Нижегородский драгунский полк, «приютивший» Пушкина, тоже выступил в поход, и ему, хоть и без особой охоты, разрешили ехать вместе с солдатами. Сердце его снова забилось в предвкушении опасности, но первый час пути ничего особенного не происходило. Александр ехал почти позади всех, придерживая свой высокий цилиндр, кутаясь в бурку и размышляя о том, что если он все-таки решит писать о войне, то ему придется писать неправду. Не может же он рассказывать своим читателям, что война — это такая вот медленная и чуть ли не ленивая езда верхом, когда не видишь ничего, кроме маячащих перед тобой солдатских спин и лошадиных хвостов! Он, конечно, сумеет сочинить о войне что-нибудь совсем другое, страшное и героическое, то, чего будут ждать от него никогда не бывавшие в боях люди. Но стоило ли ради этого сбегать на Кавказ? Сочинить интересную историю он мог бы и в Москве, не выходя из дома!

Чей-то неожиданный крик, эхом прокатившийся над всеми конными отрядами, мгновенно вырвал Александра из задумчивости. Все вокруг изменилось в один миг. Неспешно ехавшая конница рванулась вперед галопом, конь, на котором сидел Пушкин, тоже помчался во весь опор, устремившись за своими собратьями, так что Александр чудом сумел удержаться в седле. Впрочем, он быстро пришел в себя и даже пришпорил коня, побоявшись, как бы тот не отстал от других всадников.

Впереди снова раздались какие-то крики, но разобрать, кто кричал и что именно, Пушкин не мог — он был слишком далеко. О том, что происходит, ему оставалось только догадываться. Все, что он мог теперь — это скакать вместе с военными, не отставая, но и не вырываясь вперед, чтобы на него случайно не налетел кто-нибудь из своих. Он вообще старался повторять каждый маневр, который совершали скачущие рядом с ним солдаты. Было это не очень сложно, и в какой-то момент Пушкин даже ощутил нечто вроде азарта. «А так я смогу? — думал он, заставляя коня перепрыгнуть через попавшийся на пути валун. — А вот так?! — брал он следующий „барьер“, глубокую яму. — А этого казака догоню?!»

Впереди, между тем, что-то грохотало, и этот грохот заглушал крики и лошадиное ржание. Казак, который скакал чуть впереди Пушкина и которого он пытался догнать, вдруг пошатнулся в седле и стал заваливаться набок, хотя его лошадь продолжала мчаться вперед, словно с ее седоком ничего не произошло. А седок уже падал на землю, медленно, но неотвратимо. Его правая рука еще сжимала пику, которую он только что воинственно поднял, но пальцы готовы были в любой момент разжаться и выпустить оружие.

Александр дернул поводья, направляя своего коня вплотную к нему. Он успел выхватить пику за миг до того, как убитый казак выпустил ее, и вскинул ее повыше, хотя и плохо представлял себе, что будет делать с этим оружием дальше. Но это его пока не слишком пугало. «Мне не надо будет ничего выдумывать! Не надо будет сочинять! Я напишу о войне правду!!!» — билась в голове испуганная, но при этом и радостная мысль.

…Много позже, вечером, на привале, когда вокруг снова было тихо и спокойно, а рядом сидел младший брат Лев, Александр узнал, что атака, в которой он участвовал, помогла отвоевать еще несколько верст турецкой земли. Брат, все такой же легкомысленный и ничуть не повзрослевший с тех пор, как они виделись в последний раз, рассказывал о ней, перечислял убитых, расспрашивал Александра о доме и об оставшихся в Москве знакомых, но тот почти не слушал и отвечал на его вопросы односложно. Некоторое время Лев пытался разговорить брата, но в конце концов обиженно надулся.

— Ты мне, кажется, не рад? — спросил он, не очень успешно стараясь придать своему вопросу шутливый тон, попытался пригладить свои растрепавшиеся белесые кудряшки и принялся ворошить штыком угли догорающего костра.

Старший Пушкин молча покачал головой. Он еще никогда не был так рад видеть «маленького Левушку». Если какие-то из детских обид на брата, которого и родители, и няньки всегда любили больше старшего, еще оставались у него в душе, то теперь, после того как они вместе, хоть и не видя друг друга, участвовали в бою, от них не осталось и следа. Просто Александр не мог найти слова, чтобы сказать Льву обо всем этом.

— Знаешь, Лев, — заговорил он наконец, — я, кажется, решил, как закончить Онегина.

— О! Рассказывай! — тут же оживился младший Пушкин. — Ты уже что-нибудь сочинил? Если есть какие-то мысли — говори, я запомню, а потом запишу!

— Нет, мысли у меня есть, но пока еще не зарифмованные, — ответил Александр. — Я раньше думал, что Онегин станет участником сенатского восстания, и его сошлют в Сибирь. Но, наверное, лучше будет другая концовка… Лучше пусть он погибнет на этой войне.

Таша с раннего утра заподозрила, что дома произошло что-то неприятное. Никто не сказал об этом ни слова, но лица родителей за завтраком выглядели такими напряженными, что для девушки было очевидно: они о чем-то спорили, а может быть, между ними даже случилась серьезная ссора, но теперь они пытаются скрыть это от всех остальных. Братья с сестрами, бросавшие на родителей недоумевающие взгляды, всем своим видом подтверждали, что Таше не померещилось — они тоже чувствовали, что дома творится что-то неладное. Вот только узнать, что именно случилось, у юной барышни не было никакой возможности. Мать не стала бы отвечать на ее вопросы и еще отчитала бы дочь за то, что пытается лезть не в свои дела, а оставаться наедине с отцом Таша и сама опасалась.

Все время, пока семейство Гончаровых сидело за столом, девушка пыталась догадаться, в чем причина всеобщей тревоги, и одновременно скрыть свой интерес к происходящему. Однако, к крайнему сожалению Таши, понять что-либо по непроницаемым лицам родителей, которые к тому же не произнесли за все утро и пары слов, ей так и не удалось. Зато от внимания младшей Гончаровой не укрылось другое — две девушки, подающие на стол блюда, тоже вели себя не совсем обычно. Они бросали на господ то любопытные, то встревоженные взгляды, после чего многозначительно переглядывались между собой, стараясь, впрочем, делать это незаметно от хозяев. К концу завтрака у Таши не осталось сомнений: слуги тоже что-то знали, причем знали, возможно, даже больше господ. Оставалось придумать, каким образом расспросить девушек о том, что случилось, тайком от родителей.

Родители, между тем, закончили есть и все так же молча, с мрачным видом поднялись из-за стола. Их примеру последовали и все пятеро детей. Таша выходила из столовой последней. Уже в дверях она помедлила, оглянувшись на убирающих со стола служанок, но задержаться в столовой и заговорить с ними не решилась. Отец с матерью были еще слишком близко, они бы услышали, о чем она спрашивает девушек. Надо было действовать как-то по-другому. «Думай, скорее же! — говорила себе Таша, догоняя направившихся в свои комнаты сестер. — Надо найти предлог побеседовать с кем-нибудь из девушек. Но так, чтобы и они не поняли, что я хочу узнать, и у матушки это не вызвало бы подозрений… Да уж, в шахматах просчитывать свои действия куда легче!..»

Так ничего и не придумав, она прошла в свою комнату, села за стол и некоторое время бесцельно смотрела в одну точку. Мимо ее двери кто-то прошел, вдалеке послышался какой-то шум, а потом, как показалось Таше, недовольный голос матери, видимо отчитывающей кого-то из слуг. Ждать дольше было нельзя, нужно немедленно идти и попытаться узнать, что все-таки творится в доме! А раз она не может найти подходящий предлог — надо идти к слугам просто так. Там, на месте, когда пути назад не будет, ей точно придет в голову какая-нибудь подходящая идея!

Таша осторожно выглянула из комнаты в коридор. Убедившись, что там никого нет, она на цыпочках, стараясь ступать как можно тише, побежала к черной лестнице, так же осторожно сбежала по ступенькам и подкралась к двери, ведущей в людскую. Неожиданно ей пришла в голову мысль, что она первый раз в жизни совершает нечто запретное, что не понравилось бы ее родителям. Никогда раньше ни она, ни ее братья с сестрами не делали ничего, за что их могли бы наказать. Это другие дети шалили, обманывали и брали без спросу какие-нибудь родительские вещи — в семье Гончаровых никому не пришло бы в голову совершать такие «ужасные преступления»! Но теперь Таша готова была пожалеть об этом. Может быть, если бы она научилась делать что-то тайком в детстве, сейчас ей было бы легче провернуть задуманное и она не боялась бы так сильно, что ее поймают «с поличным»?

Впрочем, сожалеть о слишком «добропорядочном» прошлом все равно было бессмысленным занятием. Да и времени на это у Таши не было — она уже стояла перед неплотно закрытой дверью, из-за которой доносились голоса горничных, и ей нужно было решать, что делать дальше, заходить в людскую и попытаться завести с девушками разговор или незаметно возвращаться к себе. О возвращении не могло быть и речи, и она протянула руку к дверной ручке, но внезапно до нее донесся звонкий голос одной из младших горничных:

— …велели его не пускать в дом и никому об этом не говорить! Особенно барышне Наталье, конечно же! Но и остальным барышням тоже, чтобы они ей не проболтались.

— Интересно, он придет? А если его не примут, будет еще приходить? Или, может, опять кого-нибудь вместо себя пришлет? — загомонило сразу несколько любопытных голосов.

Таша прижалась к стене рядом с дверью, постаравшись стать как можно более незаметной, и изо всех сил стала прислушиваться к болтовне служанок, боясь пропустить хоть слово. Неужели они говорят об Александре? Неужели он вернулся в Москву и приходил к ним домой, но его не впустили?! Или пока еще не приходил, но мать откуда-то узнала о его приезде и заранее распорядилась не принимать его?..

К ее огромной досаде, горничные за дверью стали шептаться совсем тихо, так что невозможно было разобрать ни слова. Еще через минуту они заговорили громче, но уже совершенно о другом — принялись обсуждать отсутствовавшую среди них кухарку. Убедившись, что больше ей не удастся ничего узнать об Александре Пушкине, Таша осторожно отступила от двери. Больше ей нечего было делать на первом этаже. Даже если бы она решилась войти в людскую и ухитрилась завести с девушками разговор о нежеланном госте, они все равно не рассказали бы ей больше того, что она уже услышала. Теперь надо было так же незаметно вернуться к себе и подумать, что делать дальше. Если у нее вообще была возможность сделать хоть что-нибудь…

Гончарова не помнила, как добралась до своей комнаты. Позже она удивлялась, что ей никто так и не встретился на лестнице и в коридоре, но тогда мысли девушки были заняты совсем другими вещами. Раз за разом Таша повторяла подслушанные фразы и спрашивала себя: точно ли она все правильно поняла? Вдруг прислуга все-таки говорила о ком-то другом, вдруг это не Александр Пушкин, а еще какой-то не приглянувшийся ее родителям человек хотел попасть к ним в гости? Но чей еще визит мать стала бы держать в тайне от нее, Таши? Других неподобающих знакомых, с которыми она хотела бы увидеться, у девушки не было!

Она встала у окна и принялась вглядываться своими близорукими глазами в редкие одинокие фигуры идущих мимо ее дома прохожих. День выдался пасмурный, и людей на улице было немного. Таша не могла разглядеть их лица, она различала только полурасплывчатые черные силуэты, и в каждой мужской фигуре ей теперь виделся Пушкин. «Это глупо, — убеждала она себя. — Даже если он станет здесь гулять, то почему обязательно в то время, когда я смотрю в окно? Это было бы слишком невероятное совпадение!» Но логические доводы рассудка, которые всегда помогали ей успокоиться, больше не действовали. Она смотрела в окно и думала «Это он!» почти о каждом замеченном внизу мужчине. А когда из-за угла дома напротив вышел невысокий человек, слегка опирающийся на трость, Таша и вовсе вздрогнула от неожиданности и подалась вперед, чуть ли не прижимаясь к стеклу лицом. Этот человек был очень похож на Александра Сергеевича, и, хотя рассмотреть его как следует девушка не могла, она ни минуты не сомневалась, что видит именно его. Он медленно прошел вдоль ее дома и, уже скрываясь из виду, оглянулся. Гончарова подняла было руку, собираясь махнуть прохожему, чтобы привлечь его внимание, но быстро сообразила, что он все равно не увидит ее в темном окне. К тому же она все-таки могла ошибиться, и по улице мог гулять совершенно посторонний, незнакомый ей человек. Оставалось только наблюдать, как он медленно уходит все дальше от ее дома и в конце концов исчезает вдали.

После этого Таша еще некоторое время стояла у окна, надеясь, что привлекший ее взгляд прохожий все-таки был Пушкин и что скоро он пройдет по этой же улице в другую сторону. Но он больше не появился. На стекло начали падать редкие капли дождя, а потом он и вовсе полил в полную силу. Улица обезлюдела, и девушка поняла, что больше не увидит на ней ни Александра, ни кого-либо другого. Тогда она задернула шторы и несколько раз прошлась по комнате. Ей хотелось плакать от собственного бессилия: неужели она совсем ничего не может сделать, неужели ей нельзя даже дать понять матери, что она знает о приезде Пушкина? И неужели ее знакомство с поэтом так и закончится, едва начавшись?!

У Таши мелькнула мысль обратиться за советом к кому-нибудь из сестер или братьев, но она сразу отогнала ее и горько усмехнулась. От этого точно не будет никакой пользы! Екатерина испугается самого разговора о человеке, «которого не принимают дома», и сразу же попросит Ташу замолчать, а Александрина с Иваном, может, и посочувствуют ей, но скажут, что матери виднее, какие знакомства поддерживать и кого рассматривать в качестве женихов для своих дочерей. Дмитрий, может быть, и согласился бы ей помочь, и даже попробовал бы поговорить с мамой, но он был слишком далеко… Да и неизвестно, смог бы он чего-нибудь добиться. Скорее всего, и ему бы не удалось переубедить Наталью Ивановну. Сергей же и вовсе еще почти ребенок… Нет, нужно найти какой-то другой выход.

О том, чтобы самой подойти к матери и попросить ее не прогонять Пушкина, младшая Гончарова боялась даже думать. Она не знала, что именно ее пугает, не могла точно объяснить, что после этого произойдет, но почему-то была уверена: это будет что-то по-настоящему ужасное, непоправимое. Настолько ужасное, что даже разлука с Александром по сравнению с этим была для Таши меньшим злом.

«Ну и что же мне делать?» — прошептала девушка, остановившись перед трюмо, на котором кроме флаконов с нюхательными солями и коробочек с пудрой лежала еще и одна из ее любимых кукол, одетая в темно-вишневое бархатное платье. Подарок дедушки, которому она когда-то так радовалась… Таша взяла куклу в руки и посмотрела на свое отражение в зеркале. С игрушкой в обнимку она выглядела совсем ребенком, а никак не взрослой барышней, и это расстроило ее еще сильнее. «А может быть, мама права? — неожиданно пришло ей в голову. — Если я не решаюсь поговорить с ней и заступиться за Пушкина, если меня больше пугает ее гнев, а не невозможность с ним видеться, значит, не так уж сильно я к нему привязана? Значит, я пока еще — ребенок, а не взрослая женщина, и мне еще рано думать о замужестве?»

Она отнесла куклу на кровать, посадила рядом с остальными игрушками, как обычно разложенными в строгом порядке, и присела возле кровати на ковер. Да, все-таки она еще не полностью повзрослела, ведь ей до сих пор нравится любоваться подарками деда! А значит — все справедливо. Ей не полагается самостоятельно выбирать себе женихов, за нее это должна делать мать. Вот только если Наталья-старшая и дальше будет решать все сама, когда же Таша вообще сможет стать взрослой?

Никогда этого не произойдет, внезапно поняла девушка. Мать прогонит Пушкина, и он перестанет добиваться визита к ним, потом она так же будет прогонять других неподходящих, с ее точки зрения, женихов, а Таше придется покорно соглашаться с ее решением и сидеть целыми днями дома, в одиночестве, лишь изредка выезжая в гости. Может быть, когда-нибудь Наталье Ивановне и понравится кто-нибудь из кавалеров младшей дочери, и она даже позволит ей выйти замуж. Может быть, Таше совсем повезет, и ей этот человек понравится тоже. Но ведь и в этом случае она останется несвободной. Мать и после замужества будет все решать за нее и никогда не допустит, чтобы дочь стала сама себе хозяйкой. И будет так всегда, пока они обе не состарятся и не умрут.

Дождь застучал в окно еще сильнее, словно заплакал вместе с девушкой. Это был единственный доносившийся до нее звук. За дверью ее комнаты стояла тишина, не было слышно ни голосов, ни шагов. Все члены семьи как будто затаились в своих комнатах, а прислуга — в людской, оставив младшую Гончарову одну в целом мире. Так было всегда, так будет и дальше, всю жизнь она была одна, несмотря на то что жила в большой семье. Хотя… так ли это на самом деле? Взгляд Таши снова упал на улыбающихся кукол, а потом метнулся на трюмо с тускло поблескивающими флаконами. У нее ведь был близкий человек, который любил ее и дарил ей все эти подарки! У нее был дед, которому она всегда могла рассказать о своих детских бедах и страхах, с которым всегда делилась радостными событиями, который никогда не отказывал ей ни в красивых вещах, ни в ласке. Почему она не подумала о нем, почему вообще так давно не вспоминала его? Конечно, он был сейчас далеко, но ведь она могла написать ему письмо!

«Дедушка»… — ласково прошептала Таша. Если он узнает, что у нее появился поклонник, к которому она испытывает теплые чувства, он будет на ее стороне. А вдруг он уже знает обо всем, вдруг родители написали ему в Полотняный завод о предложении Пушкина и о том, почему они не желают его принимать? Он вполне мог поверить им и посчитать, что отказать Александру будет самым правильным. Ведь он не знает, что об этом думает сама Таша! Что ж, даже если это так, она попытается объяснить ему все сейчас. Может, еще не слишком поздно и дед переменит свое мнение?

Вскочив на ноги, Гончарова метнулась к столу. Если кто-нибудь в целом мире и мог помочь ей, то только он, только Афанасий Николаевич Гончаров. Если же и он окажется неспособным что-то сделать, тогда, видимо, придется набираться храбрости и идти к матери самой…

Эта мысль по-прежнему казалась Таше невероятно страшной, поэтому она спешила поскорее закончить письмо деду и старалась писать как можно убедительнее, что Александр Сергеевич Пушкин — самая подходящая партия из возможных. «Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые Вам о нем внушают, — торопливо выводила ее рука чуть неровные строчки на листе бумаги, — и умоляю Вас по любви Вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как лишь низкая клевета!»

Афанасий Николаевич должен был ей поверить, должен был понять, что его любимая внучка не ошибается в своем избраннике. Она никогда его не обманывала, она даже в детстве честно рассказывала ему обо всех своих шалостях. И на этот раз, получив это письмо, он увидит, что Таша пишет искренне, что ей действительно плохо без полюбившего ее человека и что она нуждается в помощи деда. Раньше он никогда не отказывал ей в мелких просьбах — что-то подарить или дать покататься на лошади. Не откажет он своей любимице и теперь, когда она выросла!

Письмо получилось не очень аккуратным: дрожащие буквы то подпрыгивали над строкой, то опускались ниже своих «соседок». Обычно младшая Гончарова писала гораздо красивее и ровнее, но теперь этому мешало слишком сильное волнение. Однако переписывать письмо набело она не стала. Это было уже свыше ее сил, девушка и так боялась, что кто-нибудь из родных зайдет к ней в комнату и поинтересуется, кому она пишет. Пробежав письмо в последний раз, она присыпала его песком, спрятала в конверт и позвонила горничной. Та явилась через минуту.

— Отнеси, пожалуйста, это на почту, — вручила ей Таша надписанный конверт.

Служанка кивнула и скрылась за дверью. Гончарова аккуратно сложила на угол стола оставшуюся чистую бумагу и прикрыла глаза. Теперь ей оставалось только надеяться, что горничная сделает все быстро и не заподозрит, как важно для нее это письмо на самом деле. Иначе она вполне могла проболтаться другим служанкам о том, что барышня Наталья пишет кому-то тайком, и слух об этом быстро дойдет до родителей. К счастью, Таша выплеснула все свое беспокойство, когда писала письмо, и вручила девушке конверт, уже почти не волнуясь, с обычным выражением лица и без дрожи в голосе. Вряд ли молоденькая служанка настолько проницательна, чтобы догадаться, что это не просто вежливое письмо живущему далеко от Москвы деду.

В гостиной один раз пробили часы, пора готовиться к обеду, и Таша снова подошла к зеркалу, чтобы проверить, не заплаканы ли у нее глаза. Но нет, выглядела она, несмотря на слезы, как всегда, безупречно! Она лишь слегка поправила свисающие с обеих сторон темные завитые локоны и вернулась к столу. Надо было подождать еще немного, пока ее позовут в столовую, и за это время окончательно успокоиться, тогда за обедом ни мать, ни все остальные ни в чем ее не заподозрят.

Время тянулось медленно, в доме все так же царила тишина, и теперь на Ташином лице сияла мечтательная улыбка. Она представляла себе, как горничная приходит на почту и отдает письмо, как потом почтовые лошади везут мешки с множеством другой корреспонденции в Полотняный завод и как надписанный ее рукой конверт приносят рано утром вышедшему завтракать деду. А он, узнав ее почерк, сначала улыбается, а потом, вскрыв конверт, начинает читать, то хмурясь, то сочувственно вздыхая.

«Дедушка, мне правда не к кому больше обратиться, ты единственный, кто может заступиться за меня», — тихо шептала девушка, и ей казалось, что она слышит его резкий, но такой добрый голос: «Погоди, погоди, сейчас я со всем разберусь. Только не плачь!»

В Петербург Пушкин въезжал, чувствуя себя нашалившим ребенком, который точно знает, что не сможет избежать наказания за свою провинность. Такого ощущения он не испытывал уже много лет, и в чем-то оно его теперь даже радовало. Оно означало, что он по-прежнему остается молодым и безрассудным, каким был и пять, и десять лет назад, и в совсем ранней юности. Мысли о приближающейся старости, так тревожившие Александра после празднования его тридцатилетнего юбилея, исчезли без следа. В столицу возвращался все тот же юный, полный сил и готовый к любым авантюрам Пушкин, каким она знала его все предыдущие годы.

Правда, даже эта радость от собственной удали не могла полностью затмить опасения поэта, охватывавшие его каждый раз при мысли о встрече с «присматривающим» за ним Александром Бенкендорфом. В том, что встреча эта произойдет незамедлительно после того, как он вернется домой, Пушкин не сомневался. А вот о том, чем она закончится, — отделается ли он словесной выволочкой или его ждет наказание посерьезнее, — путешественник мог только догадываться. Впрочем, в какой-то мере он даже хотел получить по заслугам без всякого снисхождения. «Пусть лучше меня накажут по всей строгости, пусть это будет моей главной неприятностью, а во всем остальном мне и дальше сопутствует удача! — повторял Александр про себя, подъезжая к дому. — Пусть Бенкендорф рвет и мечет, лишь бы только Гончаровы изменили отношение ко мне!»

Эта мысль вертелась у него в голове все время, пока он здоровался со своим слугой Никитой, раздавал ему распоряжения и раскладывал в кабинете по привычным местам рукописи, чистую бумагу и перья. Пушкин торговался со своим будущим, как торгуются с кредитором, уговаривая его простить хотя бы часть долга или отсрочить платеж. Он готов был пострадать от властей за не разрешенную ему поездку в обмен на добрые отношения с семьей Натали. Он мечтал об этом, засыпая в невероятно мягкой и удобной после многочисленных ночевок где попало кровати и просыпаясь на следующий день.

Дожидавшееся его в гостиной письмо свидетельствовало о том, что все опасения и мечты Александра, скорее всего, сбудутся. Еще только подходя к столу, на котором оно лежало, молодой человек заметил большую круглую печать, показавшуюся ему очень знакомой. Руку к письму он протягивал осторожно, словно это была ядовитая змея или еще что-нибудь столь же опасное. Конверт же, наоборот, вскрывал резкими движениями, вцепившись в него длинными отточенными ногтями и едва не разорвав письмо пополам. Наконец в его руках оказался лист плотной бумаги, на котором было написано всего несколько строк. Александр Бенкендорф в своей обычной, безупречно-вежливой манере приглашал поэта явиться по хорошо известному ему адресу в III отделение канцелярии его императорского величества. Прийти туда предписывалось «как можно скорее», а понимать эти слова следовало как «немедленно после получения письма».

Тянуть время или искать предлоги для того, чтобы отложить визит в канцелярию, Пушкин и не собирался. У него у самого не хватило бы терпения ждать, гадая о том, какое ему придумают наказание за нарушение запрета. Поэтому он быстро вышел из дома, сожалея только об одном — что письмо из императорской канцелярии не пришло хотя бы на пару дней позже. Тогда он успел бы уладить все свои дела в Петербурге и уехать в Москву, к Гончаровым, успел бы узнать, рады ли они его визиту и не изменили ли своего отношения к нему, до того, как наказание за кавказское путешествие настигло бы его. Но Пушкин все же надеялся, что еще сможет нанести семье Гончаровых визит после объяснений с Бенкендорфом. «Не арестует же он меня сразу, в конце-то концов!» — убеждал себя он, сидя в экипаже и подъезжая к Фонтанке. Хотя полной уверенности в этом у него все-таки не было.

Однако начальник III отделения встретил провинившегося подопечного почти приветливым взглядом, хотя выражение лица у него все же было достаточно суровым.

— Садитесь, — предложил он Пушкину, указывая на кресло перед своим столом.

Тот, немного успокоившись, уселся, но в следующий момент его вновь охватила тревога. Хозяин кабинета остался стоять, и это не предвещало гостю ничего хорошего.

— Как прошла ваша поездка? — светским тоном поинтересовался Бенкендорф.

— Спасибо, очень удачно, — постарался так же непринужденно ответить Александр. — Мне необходимо было повидать брата, мы все не видели его уже очень давно, мать и сестра волновались за него… А теперь я лично убедился, что у него все хорошо.

Самому Пушкину этот ответ очень понравился. С одной стороны, он вроде бы и оправдывался таким образом перед Бенкендорфом, объясняя, почему уехал в театр военных действий, но, с другой, выглядело это не как оправдание, а как желание просто так, по-светски, поделиться хорошими новостями. При этом начальник канцелярии узнал от него все, что должен был узнать. Однако по едва заметной усмешке, промелькнувшей на лице Александра Христофоровича, Пушкину стало ясно, что его хитрость разгадали и не оценили по достоинству.

— Вы могли отправить письмо в полк, где служит ваш брат, — сказал Бенкендорф уже более жестко. — Я не думаю, что Лев Сергеевич — настолько бесчувственный человек, что не ответил бы на него как можно скорее и не сообщил своим родным, как у него обстоят дела.

— Лев совсем не бесчувственный, — возразил Александр, все еще стараясь делать вид, что не понимает истинной причины недовольства Бенкендорфа. — Но, к сожалению, немного легкомысленен, поэтому мог случайно забыть ответить или отложить ответ на потом… Знаете, как это бывает?

По лицу Александра Христофоровича было видно, что как раз этого он не знает, потому что всегда делает все необходимые дела вовремя и не забывает ни о чем важном. Но Пушкину уже не оставалось ничего другого, как продолжать рассказывать свою версию событий.

— Кроме того, почта в такие места идет очень долго и может вообще не дойти, — говорил он уже менее уверенно. — Письмо может затеряться в дороге. К тому же Лев мог написать нам, что у него все в порядке, чтобы нас успокоить, а на самом деле ему могла требоваться какая-то помощь… Я хотел собственными глазами убедиться, что он действительно не бедствует. Но его полк наступал все дальше на юг, я никак не мог его догнать, и вот в итоге вышло так, что я уехал… слишком далеко.

Последняя фраза получилась у него совсем беспомощной, и Александр Христофорович снова усмехнулся — теперь уже более явно. Пушкин замолчал, предчувствуя окончание «светской беседы» и начало менее приятного разговора. Бенкендорф, как и следовало ожидать, не проникся его беспокойством о младшем брате и не поверил в столь трогательную заботу о нем. Поэт напрягся и приготовился выслушивать в свой адрес не самые лестные слова. «Главное — сдержаться и не ответить ему какой-нибудь колкостью, — напомнил он себе. — Надо просто все вытерпеть и признать свою вину. Может, тогда и наказания никакого не будет. Заставят пообещать, что больше я никуда не уеду, — и все».

Но обычная проницательность, раньше почти никогда его не подводившая, в этот раз отказала ему. Бенкендорф ответил все так же спокойно, и в его голосе как будто бы даже зазвучали дружеские нотки.

— Вы, наверное, получили на Кавказе много ярких впечатлений? — спросил он, усаживаясь в свое огромное кресло и придвигаясь вплотную к столу. — И видели там много интересного, да?

— Ну… да, — удивленно кивнул Пушкин, не ожидая такого поворота беседы.

— Думаю, все это новое вы где-нибудь опишете? — продолжил тем временем свои расспросы глава канцелярии. — Или, может быть, уже описали?

— Да… — Поэт окончательно растерялся, но все же сумел взять себя в руки и придать своему лицу серьезное выражение. — Кое-что уже написал и собираюсь еще…

— Очень рад, — сказал Бенкендорф и, сделав паузу, уточнил: — За ваших поклонников.

Пушкин чуть заметно пожал плечами. В том, что глава III отделения не относится к любителям его книг, он и раньше никогда не сомневался. Да тот и сам не скрывал своего равнодушия и ко всей литературе, и к книгам поднадзорного ему Пушкина. Странно было лишь то, что Бенкендорф вообще заговорил о его стихах не с точки зрения их «крамольности», а просто по-человечески. Этого Александр ожидал меньше всего и сразу же заподозрил какой-то подвох.

— А вы на Кавказе не думали о том, что все ваши почитатели горевали бы очень сильно, если бы с вами там что-то случилось? — теперь уже с нескрываемой издевкой в голосе спросил Бенкендорф. — Если бы вас там убили и они больше никогда бы не прочитали ни строчки ваших новых стихов?

Это был по-настоящему сильный удар, и он попал в цель. О том, как читатели — да и не только читатели, а более близкие ему люди тоже — пережили бы его смерть, Пушкин и правда никогда особо не задумывался. Ни в прошлые годы, когда у него случались ссоры, заканчивавшиеся вызовами на дуэль, ни теперь, во время поездки по Кавказу. Он не ожидал такого вопроса, а потому и не подготовил заранее достойного ответа.

— Я думаю, читатели моих книг сумели бы пережить эту трагедию, — ответил он чуть более резко, чем обычно говорил в этом кабинете.

Глаза Александра Христофоровича победно блеснули — именно такого ответа он и ожидал от своего знаменитого посетителя.

— То есть вам не было бы их жаль? — уточнил он. — Наверное, вам вовсе нет до них никакого дела?

Больше всего Пушкину хотелось подтвердить, что ему действительно нет особого дела до тех, кто читает его стихи и поэмы. Но такой ответ прозвучал бы чересчур грубо, а ссориться с Бенкендорфом ему, несмотря ни на что, не хотелось. Тем более что кое в чем начальник III отделения был прав — этого поэт не мог не признать. Его отношение к читателям и правда было не слишком чутким.

— Мне, разумеется, было бы жаль, если бы кто-то из-за меня расстроился, — сказал он, снова пожимая плечами. — Но это моя жизнь, и как ею распорядиться — решаю я сам. Другие люди тут ни при чем, это не их дело.

Глаза Бенкендорфа блеснули победным огнем. В том, что и этот ответ он предвидел и именно к нему вел разговор с самого начала, можно было уже не сомневаться.

— Вот в этом вы ошибаетесь, Александр Сергеевич, — произнес он медленно и с торжеством в голосе. — Ваша жизнь вам не принадлежит, как бы вам этого ни хотелось. Я бы мог вам напомнить, что жизнь христианина принадлежит Богу или что жизнь дворянина принадлежит императору, которому он давал присягу. Но я не буду об этом говорить, потому что уверен: на самом деле вы это помните. Я скажу о другом. Жизнь одаренного человека не может принадлежать ему еще по одной причине. Он обязан сделать все, что может сделать благодаря своему дару. Если человеку дано писать, его долг — написать как можно больше талантливых книг. И пока он этого не сделает, пока не напишет все, что ему предназначено написать, распоряжаться собой ему нельзя. Рисковать жизнью в его случае — особенно большое преступление. Перед ним самим и перед почитателями его таланта.

На этом Александр Христофорович замолчал. В первый момент Пушкин решил, что его собеседник просто сделал паузу в своей речи, и ждал продолжения выговора, но шли секунды, качался маятник часов у стены, а Бенкендорф не произносил больше ни слова. Стало ясно, что разговор окончен — не только разговор об обязанностях творческих людей, но и вообще вся встреча с начальником канцелярии. Теперь провинившемуся Александру самому необходимо было что-то сказать, но это был один из тех редких случаев, когда он не находил нужных слов. Мысль, высказанная Бенкендорфом, была для него новой, и ее следовало обдумать в более спокойной обстановке. Внутренний голос робко предсказывал Пушкину, что когда-нибудь, позже, он согласится с ней и признает правоту Александра Христофоровича. Но пока он был не готов менять свое мнение. Однако и молчать дольше было не совсем вежливо — это уже граничило с оскорблением.

— Я готов понести любое наказание за свой проступок, — ответил наконец Пушкин, не пытаясь больше перехитрить собеседника.

— Похвальный порыв, — отозвался Бенкендорф и неожиданно улыбнулся — теперь уже не насмешливой, а почти приятельской улыбкой. — Но нам будет достаточно, если вы дадите слово не «заезжать слишком далеко».

— Слово дворянина, — без возражений выполнил его просьбу поэт.

Бенкендорф удовлетворенно кивнул и поднялся из-за стола. Пушкин тоже поспешил встать. Их очередная встреча была окончена, и, хотя расстались они, как всегда, довольно холодно, Александр вышел из императорской канцелярии со странным чувством: ему казалось, что в их отношениях с Бенкендорфом произошла какая-то маленькая, едва заметная перемена. Причем перемена эта была, как ни странно, в лучшую сторону. Но о том, в чем именно она заключалась, он пока не думал. Ему было не до того, надо как можно быстрее готовиться к поездке в Москву, нанести там визит семье Гончаровых и узнать, каковы теперь его отношения с родителями Натальи. Это было гораздо важнее Бенкендорфа, о словах которого Александр пообещал себе поразмыслить «как-нибудь потом».

Через неделю, прибыв в Москву и сидя в экипаже, несшем его к Гончаровым, он забыл и о Бенкендорфе, и о сделанном ему выговоре. Осталась только радость из-за того, что ему не назначили никакого наказания и он мог совершенно свободно заниматься своими делами. Но и она исчезла, когда Пушкин оказался перед дверью особняка, за которой от него прятали его любимую. Что толку от того, что в Петербурге его «помиловали», если сейчас скажут, что для него хозяев нет и никогда не будет дома?

Он помедлил почти минуту, прежде чем решился позвонить. После этого пришлось еще не меньше минуты ждать, пока за дверью послышатся торопливые шаги и она откроется. Наконец дверной замок щелкнул, и перед ним появилась молоденькая служанка. Александр не помнил эту девушку, но она как будто узнала его и вежливо улыбнулась. Он поспешно сунул ей в руку свою визитную карточку и чуть заметно дрогнувшим голосом спросил:

— Будь любезна, скажи, госпожа Гончарова дома?

— Барыня дома, проходите, пожалуйста, — ответила девушка и отступила в глубь дома.

Александру стоило огромных усилий не схватить ее в объятия и не расцеловать от нахлынувшей на него буйной радости. Так же тяжело ему дался путь в гостиную. Он заставлял себя идти медленно и степенно, хотя больше всего ему хотелось нестись туда вприпрыжку.

Его приняли в этом доме. Неприступная крепость, которую он осаждал уже почти два года, оказалась не совсем неприступной. И хотя до вывешивания белого флага и сдачи было еще далеко, защитники крепости, похоже, готовы начать мирные переговоры.

Подарок отца не произвел на Александра особого впечатления. Маленькая деревенька Кистенево на вид ничем не отличалась от всех прочих деревень и сел, которые он когда-либо видел в своей жизни. Такие же потемневшие от бесконечных дождей деревянные избы за покосившимися заборами, выглядывающие из зелени растущих вокруг дубов, берез и осин. Несмотря на то что лето уже уступило место осени, заметить случившуюся «смену караула» было невозможно. Все деревья по-прежнему были окутаны ярко-зеленой листвой, такой же сочной, как и в летние месяцы, и, казалось, вообще не собирались менять ее на желтую или красную. Недавно прошел дождь, и мокрые листья блестели особенно ярко в лучах вновь выглянувшего из-за туч солнца. Они даже казались еще более свежими, чем в сухую и жаркую летнюю погоду. Но если раньше Пушкин с удовольствием полюбовался бы красивой деревенской природой, то теперь буйная пахнущая свежестью зелень вызывала у него одно лишь раздражение. Среди этих зарослей ему придется провести целый месяц, занимаясь скучными делами! Одному, без возможности хоть мельком видеть Наталью! Не говоря уже о том, что у него вряд ли будет время, чтобы писать!

Уставшие лошади медленно волокли экипаж по разбитой дороге, и у Александра было достаточно времени, чтобы как следует рассердиться на несправедливость забросившей его в эту глушь судьбы. К тому же вдобавок к этому чувству Пушкина по мере приближения к дому управляющего Болдином охватывала вновь проснувшаяся в нем робость. Он отлично помнил, что для старосты Михаила Калашникова является, в первую очередь, не будущим хозяином, а человеком, соблазнившим пять лет назад его дочь. Требовать с управляющего отчета по его работе в Болдине и вообще разговаривать с ним о каких-либо делах Александру по-прежнему было неловко. А о том, что ему придется встретиться с Ольгой Калашниковой, бывшей возлюбленной и матерью его умершего в младенчестве ребенка, он и вовсе боялся думать. Однако нервничал Пушкин недолго. Как это всегда бывало в тех случаях, когда он чего-то боялся, поэт начал злиться на себя и на предмет своего страха и вскоре опять довел себя до крайней степени возмущения. К дому Калашникова он подъехал в самом подходящем для разговора с ним расположении духа — готовым сурово требовать отчета за каждую упущенную копейку. С громким стуком распахнулась дверь, хлопнуло от сквозняка приоткрытое окно, покатились по полу пушистые клубки пыли — и хозяин имения ворвался в переднюю, стараясь еще и топать как можно громче, чтобы посильнее напугать нерадивого служащего.

Эффект от его появления получился впечатляющим. Кто-то испуганно ахнул, сразу же после этого два женских голоса пронзительно завизжали, а вслед за ними раздался звон разбитой посуды. После этого на несколько секунд наступила мертвая тишина, и Александр смог оглядеть всех уставившихся на него округлившимися глазами обитателей дома. Мужчина средних лет, две молодые женщины и одна старушка, мальчик с девочкой лет шести-семи… Все были растрепанными и одетыми в простую, не слишком опрятную домашнюю одежду — гостей в доме явно не ждали. Черноглазой красавицы Ольги, которую Пушкин так опасался увидеть, среди них не оказалось.

«Вот же напугались!.. Смотрят на меня как на воскресшего покойника, как на гостя с того света! — усмехнулся про себя Пушкин. — Ну, сейчас они узнают, кто страшнее — покойник или приехавший требовать отчета барин…» Однако первый гнев на управляющего уже прошел, и теперь Александр чувствовал себя виноватым за то, что ворвался к нему в дом так неожиданно. Да к тому же ошарашенные лица старосты и его домашних были такими смешными…

— Мне нужен староста Михаил Калашников! — сказал Пушкин грозно, с трудом сдерживая улыбку.

— Я здесь! — На лестнице, ведущей на верхний этаж, послышался скрип половиц и старческое покашливание. — Здравствуйте, барин!

Старый управляющий почти не изменился за те годы, что они с Александром не виделись, разве что седины в его волосах и бороде прибавилось. Но хитрые и умные глаза смотрели на молодого барина из-под густых бровей по-прежнему живо и бодро.

— Здравствуй! — заставив себя нахмуриться, кивнул ему Александр. — Я получил в дар от отца двести душ в Кистеневе. Приехал, чтобы вступить в свои права, и хочу это сделать как можно быстрее.

— Прямо сейчас? — изумленно уточнил управляющий, и в его глазах тоже мелькнул испуг. Калашников хорошо помнил вспыльчивого молодого барина и вполне мог допустить, что тот сможет потребовать от него немедленно заняться делами. Однако Пушкин уже окончательно сменил гнев на милость, а вдобавок еще и вспомнил, что провел почти весь день в дороге, и почувствовал страшную усталость.

— Завтра, — ответил он сурово. — С самого утра. Жду тебя со всеми бумагами в семь… нет, в восемь часов!

— Сделаем-с, барин, — тут же послушно закивал головой Калашников. Теперь на его хитром морщинистом лице читалось явное облегчение.

«Интересно, что этот плут опять намудрил с доходами и как он собирается за полдня скрыть следы преступления?» — вздохнул про себя Александр. Но выяснять это и ловить вороватого старосту за руку ему в тот момент хотелось меньше всего. После нескольких дней в дороге, после отвратительной ночевки на последней станции, в сырой и холодной, несмотря на самое начало осени, избе… Нет уж, заниматься делами, проверять старосту и вообще играть роль строгого хозяина он будет только после того, как выспится в нормальной постели! Не раньше!

Еще раз грозно нахмурив брови и оглядев всех присутствующих в доме, Александр повернулся к выходу.

— Сейчас я поеду в имение, пришлите туда кого-нибудь, — велел он и вышел в сени.

Калашников торопливо заверил его, что все будет «незамедлительно сделано-с», и Пушкин, выйдя на улицу, не торопясь, зашагал к экипажу. Он знал, что «незамедлительно» в устах управляющего означает в лучшем случае через час, так что спешить не стоило. Можно было даже пройтись, по старой привычке, пешком: медленным шагом Пушкин дошел бы до имения как раз за час с небольшим. Поразмыслив немного, он решил так и сделать.

— Никита, поезжай в имение, а я пешком, напрямик пойду! — велел Александр дожидающемуся его в повозке дядьке и зашагал по узкой тенистой тропинке.

Запах свежей мокрой листвы стал словно еще сильнее. С нависавших над тропой веток ему на голову падали крупные капли холодной воды, но его это не слишком беспокоило. В прошлые годы, во время всех его разъездов между Петербургом и Михайловским, когда он отправлял вперед повозку и шел до станции пешком по заснеженной дороге, бывало гораздо холоднее. Тем приятнее было попасть потом в жарко натопленный дом смотрителя и согреться! Александр улыбнулся этому воспоминанию, но уже в следующий миг мысли его перекинулись от прошлого к будущему. Он стал мечтать о том, как через месяц или даже немного раньше будет уезжать из этого запущенного имения домой, в Петербург, к своей невесте Наталье. Пожалуй, тогда он тоже пройдется пешком по дороге, пока ему будут закладывать экипаж. Будет идти и думать о возвращении, о встрече с Натали́, о свадьбе, которую уже никто и ничто не сможет отменить или отложить! А потом его догонит экипаж, он сядет на мягкую скамейку и понесется к своему долгожданному будущему так быстро, как это только возможно!..

Крупная ледяная капля упала ему на макушку, и Александр недовольно поежился. Все-таки мечтать, гуляя на ветру под мокрыми деревьями, не самое разумное занятие! Хорошо хоть идти осталось совсем немного — сквозь блестящую листву уже проглядывали белые стены и темные окна дома, в котором Пушкину предстояло провести ближайший месяц. Обрадовавшись, что скоро окажется в тепле, он ускорил шаг, а оказавшись перед парадным входом в дом, и вовсе вприпрыжку взбежал по каменным ступенькам. Но в доме его ждало новое разочарование — несмотря на то что он шел от жилища старосты не торопясь, крестьяне, которым полагалось подготовить для него комнату, шли, как видно, еще медленнее. Парадные двери были заперты, на раздраженный стук Александра никто не ответил, и сколько он ни прислушивался, из дома не донеслось ни малейшего шороха. Там совершенно точно никого не было. Да еще и повозки, в которой ехал его слуга Козлов, что-то не было видно, хотя Пушкин и слышал, как она грохочет в стороне, когда шел по тропинкам.

Ворча и ругаясь вполголоса, молодой хозяин имения спустился с крыльца и стал обходить вокруг дома, по пути останавливаясь возле темных занавешенных окон и стуча в них кулаком. Но толку от этого стука не было никакого. Кроме звонкого дребезжания стекол Пушкин не слышал ни звука. Так он обошел половину дома и оказался перед черным входом, к которому как раз в этот момент подбежали две улыбающиеся крестьянки, пожилая и молодая. Увидев рассерженного и уже порядком замерзшего на улице барина, они испуганно ахнули и, перебивая друг друга, заверили его, что «сейчас все будет сделано в наилучшем виде». Особо запыхавшимися и спешащими женщины, впрочем, не выглядели. Молоденькая несла в руках охапку свечей и тряпок, а старая и вовсе шла налегке, звеня привязанной к поясу большой связкой ключей.

Пушкин первым вошел в дом и, радуясь долгожданной возможности согреться, глубоко вздохнул. Знакомый, хотя и хорошо забытый слегка затхлый запах жилья, долго стоявшего пустым, заставил его вспомнить далекое детство и улыбнуться. Точно так же пахли дома в других имениях Пушкиных, куда они приезжали на лето, когда он был еще совсем мальчишкой. Этот запах означал, что впереди — много дней радости, прогулок и поездок по лугам и лесам, много тепла и солнца… Мысли Александра вернулись к тем давно прошедшим дням, и на некоторое время он забыл о том, что его ждет вовсе не теплое лето, а дождливая осень, причем в полном одиночестве. Но тут молодая крестьянка раздвинула шторы на окнах, за стеклом показалось все то же серое небо, проглядывающее сквозь мокрую листву, и Пушкин вернулся в осеннюю действительность.

— Затопи камин, пожалуйста, — сказал он девушке и отправился бродить по дому.

Везде было пыльно, сумрачно и так одиноко, что хотелось громко кричать или бросить на пол что-нибудь тяжелое, чтобы уничтожить эту мертвую гнетущую тишину. Александр заглянул в несколько комнат, убедился, что в каждой из них царит одинаковое запустение, и вернулся в гостиную. Обе крестьянки продолжали убираться в ней, к ним присоединился и приехавший наконец Никита Козлов, но работали все трое явно не в полную силу. Старшая из крестьянок медленно водила тряпкой по каминной полочке, младшая — по подоконнику, а дядька Александра складывал перед камином дрова. Услышав шаги вошедшего в комнату хозяина, они задвигались немного быстрее, но было видно, что никто из них все равно не торопится. Пушкин вспомнил, как перепугались родственники старосты, когда он ворвался к ним в дом, и подумал, что ему стоило и сейчас ворваться в гостиную неожиданно и изобразить такой же страшный гнев. Может, тогда отряженные ему в прислугу крестьянки были бы расторопнее? «Нет, это вряд ли! — тут же понял молодой человек. — Изображать грозного хозяина после того, как, дрожа от холода, пролез в дом через черный ход, глупо. Не поверит никто! Но вот сама эта картина — хороша… Если это описать… описать героя, внезапно входящего в дверь и пугающего людей, которые перед ним в чем-то провинились… Получится очень интересная сцена! Надо будет вставить ее в какой-нибудь из моих замыслов!»

Он уселся в закрытое старой простыней кресло в углу гостиной и стал обдумывать эту неожиданно пришедшую ему в голову идею. Кто и при каких обстоятельствах мог бы ворваться в компанию своих недоброжелателей? Правитель на собрание заговорщиков? Или лучше — ревнивый муж на свидание жены с поклонником? Второй вариант показался Пушкину более интересным, да и цензура скорее пропустила бы его, чем хоть слово о заговорщиках, поэтому в следующую минуту он углубился в сюжет о ревнивом муже и неверной жене. Вспомнились так поразившие когда-то его воображение комедия Мольера о Дон Жуане, а потом опера Моцарта на тот же сюжет…

Служанки вытерли пыль, сняли простыни со всей мебели, кроме занятого им кресла, Никита затопил камин, и они ушли на кухню готовить обед, а Александр все сидел, размышляя над новым замыслом и не видя ничего вокруг. Идея нравилась ему все больше и больше, однако вскоре он поймал себя на мысли, что его симпатии в легенде о Дон Жуане на стороне мужа, а вовсе не любовников. «Это что-то новенькое! — рассмеялся он про себя. — Хотя что здесь удивительного, я все-таки сам — надеюсь! — скоро стану мужем!» Мысль об этом на мгновение отвлекла его от литературных замыслов, он вспомнил, что стать мужем ему предстоит не так уж и скоро, но долго переживать из-за этого не стал. Ему было не до того, нужно было разобраться с новой задумкой. Если сделать мужа героем, вызывающим сочувствие, а воздыхателя жены — главным злодеем, это будет очень необычное для него произведение!.. Но не выйдет ли в итоге нечто в духе тех насквозь моралистских романов, над которыми он всегда смеялся? Еще не хватало! Он, Александр, конечно, уже почти остепенился, а когда женится, станет совсем серьезным и благоразумным человеком, но это все-таки слишком! Нет, надо сделать так, чтобы и злодей-соблазнитель вызывал сочувствие, и муж, и, само собой, жертва соблазнителя… И чтобы это не была банальная история адюльтера, надо добавить туда чего-то еще — например, немного мистики. Можно даже страшной мистики, чтобы история пугала, леденила душу, тогда на банальности в ней никто не обратит внимания. А внезапное появление главного героя должно случиться в финале, это будет красивее всего!

— Барин, обедать подано! — прозвенел над ухом у Александра голос молодой служанки.

Пушкин вернулся в реальность и усмехнулся. Как всегда бывало, когда его затягивал очередной литературный сюжет, он совсем потерял чувство времени и обнаружил, что просидел в гостиной гораздо дольше, чем ему казалось. Прошло уже почти три часа, вокруг было чисто и уютно, и даже запах давно заброшенного дома за это время успел немного выветриться. Вместо него из-за двери тянуло чем-то вкусным. Обрадованный Пушкин вспомнил, что ничего не ел с раннего утра, и уже собрался бежать в столовую, но взгляд его упал на лежащий на каминной полке карандаш.

— Как кстати! — воскликнул он вслух и, довольно потирая руки, огляделся в поисках бумаги.

Долго искать не пришлось — рядом с камином, под совочком для угля, лежало несколько смятых пожелтевших листов, подготовленных для следующей растопки. Александр взял один из них, вернулся в кресло и разгладил бумагу на широком подлокотнике. Ему повезло — лист был наполовину чистым, только в верхней его части были написаны какие-то слова и цифры. Мимолетно отметив про себя, что перед ним, видимо, какие-то старые хозяйственные записи, он тут же перестал о них думать. Ему надо было записать первые две строчки будущей истории, а потом еще раз подумать, где именно будет происходить действие…

За первыми строчками последовали еще две, за ними — еще, а через некоторое время Александр с неудовольствием обнаружил, что чистое место на листе закончилось. Пришлось подбирать с пола остальные бумаги и выискивать пустое место на них. Его было уже не так много, но поля все же оказались достаточно широкими, чтобы Пушкин смог набросать на них несколько строф. В конце концов счастье кончилось вместе с чистой бумагой. Недовольно бурча себе под нос, он порыскал по комнате, надеясь отыскать еще что-нибудь пригодное для письма, но больше ничего подходящего не обнаружил. Надо было в срочном порядке искать кабинет и надеяться, что там найдется хоть немного бумаги.

Кабинет Александр нашел не сразу — сперва пришлось заглянуть в несколько неубранных пыльных комнат, непонятно для чего служивших прежним хозяевам, но наконец ему повезло. Очередная комната предназначалась для библиотеки, в ней был пустой книжный шкаф и стол с кипой бумаги и чернильным прибором. В чернильнице, правда, уже давно не было ни капли, но это Пушкина пока не беспокоило — у него был карандаш, и больше ему в тот момент не нужно было вообще ничего.

Он сидел за столом и писал, пока в библиотеке не стало еще темнее и светлые карандашные строчки не начали сливаться с белым фоном бумаги. Тогда Пушкин оторвался от исписанных вкривь и вкось наполовину перечеркнутыми строчками листов и принялся искать глазами подсвечник. Но ни подсвечников, ни даже какого-нибудь завалящего огарка свечи в комнате не оказалось. Скорчив недовольную гримасу, Александр встал из-за стола и расправил плечи. Искать свечи по всему пустому и необжитому дому можно было очень долго, и никакой уверенности, что он их найдет, у поэта не было. Решив, что перед поисками можно немного отдохнуть, чтобы уставшие от работы в полумраке глаза стали лучше видеть, он присел на стоящий в углу диван, так же, как и кресла в других комнатах, закрытый старыми простынями, и откинулся на мягкую спинку. В плохо протопленном доме все еще было прохладно и неуютно, но Александр чувствовал себя счастливым. Найти еще бы свечи, чтобы можно было продолжить работу над новым произведением! Ну да ничего — он чуть-чуть посидит на диване и пойдет за ними. Скорее всего, свечи есть на кухне. К тому же там должен быть обед, на который его звали, а подкрепиться перед продолжением работы совсем не помешает.

Пушкин уже собрался встать с дивана и идти на кухню, но неожиданно для себя вдруг завалился набок и положил голову на подлокотник. Диван был жестким и продавленным, но подниматься с него почему-то так не хотелось…

Когда Александр проснулся, вокруг него была почти полная темнота, а из окна доносился шум шелестящих на ветру деревьев. Он не сразу вспомнил, где находится и почему спит в таком неудобном положении, и пару минут сидел на диване, плохо понимая, что ему делать дальше. Но потом в памяти начали всплывать строки начатой накануне стихотворной пьесы, и вслед за ними вернулись все прочие воспоминания — приезд в Болдино, разговор со старостой, требование отчета в расходах к восьми утра… «Так, а сколько сейчас времени?» — подумал он и начал медленно, опасаясь наткнуться на что-нибудь в малознакомой комнате, пробираться к двери. Ему повезло — спуститься на первый этаж и добраться до столовой удалось без приключений, хотя идти туда пришлось довольно долго, держась за стены. Окна столовой не были занавешены, и ее слегка освещал проникающий сквозь них лунный свет, в котором был хорошо виден накрытый стол и высокий медный подсвечник. Запалив все три свечи и осмотрев стол, Пушкин замер в нерешительности, пытаясь понять, чего ему больше хочется — есть или продолжать писать? Герои новой пьесы звали его к себе, требовали, чтобы он закончил их историю. Но желудок напоминал о том, что его хозяин в последний раз ел накануне за завтраком, и призывал к более приземленным действиям. Решив для начала хотя бы посмотреть, что именно ему приготовили на обед, Александр приподнял полукруглую крышку стоящего в центре стола большого блюда и задумчиво хмыкнул. Еда была простая, крестьянская — целая гора вареной картошки с салом. Все давно остыло, но именно такое блюдо Пушкин умел разогревать без посторонней помощи. Посчитав это знаком, что стоит сначала поесть, он взял в одну руку блюдо, в другую — подсвечник и отправился в новый «поход» по дому — искать кухню. Она обнаружилась в дальнем крыле особняка, и в ней в отличие от остальных комнат все было чисто прибрано. Ему оставалось только разжечь жаровню и поставить на нее найденную в одном из шкафов чугунную сковородку.

Предвкушая сытный ужин, который, впрочем, справедливее было бы назвать ранним завтраком, Александр вывалил на раскалившуюся сковороду кусочки сала и уселся рядом на табурет, дожидаясь, пока они растопятся. Ему вдруг очень ясно, со всеми подробностями, вспомнилась другая, точно такая же ночная трапеза — словно это произошло не пять лет назад, а совсем недавно. Тогда он тоже был один в имении, если не считать крепко спавшей в своей комнате няни Арины, и тоже писал полночи, а потом немного вздремнул и проснулся, чувствуя волчий голод. Из готовой еды на кухне была одна лишь остывшая вареная картошка. Сперва он попробовал жевать ее в холодном виде, но сразу понял, что не настолько голоден, чтобы есть такую невкусную еду, и стал думать о том, как быстро разогреть картошку. Решение было найдено скоро — распустив на сковородке кусочек масла, Александр нарезал картошку тонкими ломтиками и обжарил их с обеих сторон.

Тогда, в холодную зимнюю ночь 1825 года, картофельные кружочки так же аппетитно шипели в масле, а он подхватывал их ножом прямо со сковороды и отправлял в рот. Ему казалось, что в его жизни не было угощений вкуснее, чем так оригинально приготовленное «земляное яблоко». Правда, нянюшка Арина на следующий день, когда Александр рассказал ей о своем кулинарном изобретении, отнеслась к новому блюду с сомнением и долго сетовала, что воспитанник не разбудил ее, чтобы она приготовила ему что-нибудь «правильное». Пушкин в ответ лишь отшучивался, что будить няню среди ночи он ни за что не стал бы: во-первых, ему жаль прерывать ее сон, а во-вторых, он все равно при всем желании не сумел бы ее добудиться. Арина Родионовна притворно хмурила брови и ворчала, что старший из сыновей Сергея Львовича все-таки слишком избалован и что своим родным детям она ни за что не позволила бы насмехаться над собой. Но Александр видел, что она, как всегда, специально старается говорить строгим голосом и изображать из себя суровую наставницу, а в глазах все равно светится вечная доброта и любовь к детям — пусть и давно уже выросшим.

«Светлая тебе память, Аринушка!» — вздохнул Александр и принялся крошить в расплавившееся сало холодные картофелины. Его не было рядом с няней два года назад, когда она умирала, и она запомнилась ему живой и улыбчивой. Порой ему даже казалось, что няня до сих пор жива и по-прежнему живет или в Михайловском, или в семье сестры Ольги — заведует домом, приглядывает за его племянниками, по-доброму ворчит, вечерами усаживается у окна с немалых размеров кружкой настойки…

Он помешал подрумянившиеся кусочки картошки, дал им еще немного поджариться и высыпал обратно на блюдо. Они еще некоторое время тихо шипели, остывая, и на них лопались блестящие в свете нескольких свечек золотистые пузырьки, но любоваться этим приятным зрелищем Пушкин не смог, он был слишком голоден.

Расправившись с картошкой и запив ее обнаруженным тут же, в большом кувшине, молоком, Александр вспомнил другую свою няню, Ульяну, присматривавшую за ним, когда он был совсем маленьким ребенком, и угощавшую его молочными пенками. Это воспоминание тоже было очень приятным, и Пушкин даже подумал о том, чтобы найти спальню, лечь в кровать — если, конечно, местные крестьянки не забыли подготовить ее! — и уснуть, думая про те далекие детские годы. Но желание продолжить пьесу, отступившее на время ужина, вновь взяло верх, и Александр заспешил обратно в библиотеку, прихватив с собой все найденные свечи.

До кровати он в ту ночь все-таки добрался, но гораздо позже, лишь после того, как исписал еще несколько страниц. Черное небо за окном к тому времени уже заметно посерело, и где-то вдалеке прокричал петух. Пушкин отложил карандаш с почти стершимся грифелем и, потирая уставшие глаза, заглянул в соседнюю комнату. Там, к его огромной радости, обнаружилась застеленная кровать с тремя огромными пуховыми подушками и таким же пышным теплым одеялом.

Утонув в этом пуху и уже засыпая, Александр вдруг вспомнил, что всего через два или три часа к нему должен будет явиться с отчетом Михаил Калашников, и с досадой подумал, что хитрому старосте в очередной раз повезло. Будить хозяина он, разумеется, не станет, а оправдаться ему потом легче легкого — скажет, что опасался гнева не вовремя разбуженного барина и надеялся, что тот вскоре проснется сам. На самом же деле Пушкин точно заснет надолго, так что у Калашникова будет еще как минимум полдня, чтобы скрыть следы своих махинаций с доходами Болдина. «Ладно… вечером я его все равно к ответу призову, — пообещал себе Пушкин. — Никуда он от меня не денется. А сейчас — спать…»

Но утро, которое для Пушкина наступило уже после полудня, принесло новые рифмы и фигуры речи, которые он не мог не попробовать тут же вставить в начатую мистическую любовную трагедию. Служанке, подававшей Александру завтрак, было велено никого не пускать к нему в кабинет, а управляющему передать, что доклад переносится на следующий день. Вечером хозяину имения сообщили, что Калашников приходил к нему дважды и очень расстроился, что барин не может его принять. Верилось в это с трудом, но Пушкин уже и сам жалел, что из-за пьесы откладывает дела, так что спать во второй день своего пребывания в Болдино он лег пораньше.

Проснулся Александр тоже не слишком поздно и первым делом приказал позвать Михаила Калашникова. Дожидаться старосту он решил в библиотеке, куда к тому времени уже принесли чернил и перьев. Это было его главной ошибкой. Сочинив очередную строфу, он, как всегда, увлекся, а вскоре и вовсе полностью погрузился в эпоху, о которой писал. Теперь, после двух дней и ночей набросков, место действия уже представлялось ему достаточно ясно. Это была средневековая Испания, внешне мрачная и строгая, но под этой мрачностью прятались яркие, огненные страсти. Поначалу представлять себе и описывать кривые узкие улочки города, которого он никогда не видел, было сложно, но постепенно Александр «прижился» в этом месте, и ему даже подумалось, что после этой трагедии надо будет попробовать придумать еще какой-нибудь сюжет, происходящий в тех же декорациях…

Впрочем, встреча Александра со старостой Калашниковым все-таки состоялась. Длилась она долго и сопровождалась не менее бурными страстями, чем жизнь персонажей нового сочинения Пушкина. Оказалось, что у управляющего куда-то пропала часть бумаг с записями доходов и расходов имения. Михаил клялся, что не знает, как это случилось и куда они подевались, уверял Александра, что еще накануне его приезда все тетради были на месте, и пытался свалить вину за их пропажу на горничных, искавших бумагу для растопки камина. Александр не верил, требовал, чтобы староста где угодно нашел исчезнувшие документы, и грозился «выгнать его из имения ко всем чертям». Калашников в ответ на это делал страдальческое лицо, закатывал глаза и уверял хозяина, что увольнение для него — верная смерть и что тот, конечно же, не способен на столь ужасное злодейство. Разозлившийся Пушкин готов был доказать, что способен еще и не на такое, но управляющий старательно убеждал его в обратном и в конце концов вынудил хозяина сменить гнев на милость.

— Разве же может такой удивительный человек, который стихи сочинять умеет, выгнать на улицу бедного старика? — трагическим голосом повторял Калашников, и лицо у него было таким скорбным и несчастным, что, если бы кто-нибудь увидел эту картину со стороны, Александра, безусловно, посчитали бы жестокосердным тираном. Самого же Пушкина разыгранный спектакль с каждой минутой все больше веселил, и в итоге хитрый староста был отпущен домой с приказом хотя бы попытаться найти или восстановить по памяти утраченные бумаги. Михаил торопливо откланялся и, на ходу обещая «поискать все еще раз», выбежал из особняка, а оставшийся в одиночестве Александр, не удержавшись, расхохотался в полный голос.

— Вот почему у тебя всегда дела не в порядке и управляющие тебя обжуливают! — отсмеявшись, сказал он своему отражению в зеркале. — Потому что ты книжки пишешь, стихи сочиняешь! Поэтому ты ни на какое «злое» дело, вроде того, чтобы дать жуликам по заслугам, не способен!

«А вот интересно, как оно на самом деле? — задумался он уже всерьез, усевшись за стол. — Вдруг и правда человек, обладающий талантом, должен быть добрым? Или одно от другого не зависит?»

На столе у Пушкина в беспорядке лежали черновики «Каменного гостя» с множеством клякс, перечеркнутых строчек и рисунков на полях. Теперь пора сложить их по порядку, потом еще раз перечитать написанное, а дальше можно подумать и о новом сочинении… Мысль о том, чтобы написать еще что-нибудь на историческую тему, уже не раз приходившая Пушкину в голову в последнее время, вернулась в очередной раз и тесно переплелась с новой идеей, подкинутой Калашниковым. Вот только какую эпоху теперь выбрать? Тоже Средние века или, может быть, чуть более позднюю?

На следующий день дела снова были на некоторое время забыты, а довольный управляющий сидел дома, чтобы «не мешать» хозяину сочинять. Однако долго радоваться Михаилу не пришлось — в этот раз Пушкин сумел не погрузиться в работу с головой и выкраивать время для отчетов. Разбираться в корявых и путаных записях было куда сложнее, чем подыскивать рифмы, но дело все-таки потихоньку продвигалось. А вскоре Калашников снова смог вздохнуть с облегчением. Пушкину стало ясно, что, если не требовать от старосты честного ответа о расходах, оформление бумаг пойдет быстрее. Михаил тоже очень быстро это понял и окончательно успокоился. Теперь вся его бурная деятельность была направлена на то, чтобы как можно скорее переоформить на молодого хозяина село Кистенево. Хозяина же это устраивало полностью. Совмещать сочинение трагедии с делами с каждым днем становилось все труднее, и он радовался, что скоро этой двойной работе придет конец.

В тот день, когда были составлены и подписаны последние бумаги, Александр заметил, что в зелени окружавших особняк деревьев появились первые золотисто-желтые пряди. Начиналась осень, которую он так любил и которую в этом году боялся провести без всякой пользы. Теперь эта мысль показалась Пушкину просто смешной. Осень еще только вступила в свои права, а он уже успел сделать так много! А сколько еще сделает, когда вернется в Петербург… Хотя, конечно, там его будут отвлекать от творчества предсвадебные хлопоты.

Предвкушая возвращение в столицу, Александр уселся за письмо Наталье Гончаровой-старшей. Ему хотелось как можно скорее дать ей знать, что все поставленные ею жесткие условия выполнены. Тогда и младшей Наталье станет известно, что больше никаких препятствий для их брака нет и скоро они будут вместе. Он писал и видел, как его будущая теща берет из рук служанки письмо, надрывает конверт, читает… Ее лицо принимает раздосадованное выражение, но сделать она уже ничего не может. Больше ей не помешать исполнению его мечты! Она будет морщиться, злобно поджимать губы, но ей придется позвать Наташу и показать ей письмо Александра.

О том, с каким счастливым лицом будет читать его письмо сама Наталья-младшая, Пушкин думал уже на бегу к конюшне, размахивая запечатанным конвертом. Он сразу решил, что повезет письмо на станцию сам. Слуги, даже верный Никита Козлов, если бы он велел им отправить письмо немедленно, обязательно провозились бы полдня с какими-нибудь другими делами и на станцию ехали бы без особой спешки. А это значило, что письмо могло попасть в почтовый экипаж, а потом и в столицу на целый день позже. Александра же такое положение дел никак не устраивало. Он и так потерял в Болдине слишком много времени и хотел, чтобы Гончаровы узнали обо всем как можно раньше. К тому же Пушкину хотелось прокатиться верхом — очень уж он засиделся в последнее время в имении. Кажется, даже вообще не выходил из кабинета несколько дней.

Нетерпение его усиливалось с каждой минутой, и он едва дождался, пока ему оседлают лошадь. На дорогу поэт выехал шагом, но там сразу же перешел в галоп и радостно расхохотался, когда ему в лицо ударил резкий порыв ледяного ветра. Мимо него проносились растущие вдоль тракта деревья — уже не такие зеленые, как раньше, а во многих местах желтые, красные и оранжевые. На земле царила осень. Именно такая осень, как любил Александр: яркая, разноцветная, пышная… Нарядная, как начавшая стареть, но не желающая признавать этого женщина, которая старается разодеться как можно богаче и пестрее. И делает это так самозабвенно, что все вокруг начинают верить в ее продолжающуюся молодость. Как верит в это и она сама…

Пушкин даже немного придержал лошадь, чтобы оглядеться по сторонам и полюбоваться разукрашенными в разные осенние оттенки деревьями. В том месте, где он ехал, они росли не очень часто, и между ними виднелся широкий луг, похожий на сшитое из разных лоскутов покрывало — где-то зеленое, где-то золотисто-рыжее. А за лугом опять росли деревья. Алые и лимонно-желтые, малиновые и палевые, изумрудные и шоколадные… Глядя на них, Александр вдруг понял, что больше не жалеет о своей «ссылке» в Болдино. Здесь у него было почти все, что он любил. Осенние красоты вокруг, только что написанные новые произведения и планы следующих стихотворных вещиц дома, счастье с любимой женщиной впереди. Стало даже немного жаль, что скоро придется уехать из имения.

Но терять время Пушкину все равно не хотелось, и он снова пришпорил лошадь. Вновь замелькали справа и слева яркие разноцветные пятна, вновь засвистел в ушах ветер. А потом вдруг впереди на дороге появилось несколько человеческих фигур. Две из них тоже сидели верхом, еще две или три шли пешком, ведя коней рядом с собой, и вся эта компания медленно двигалась навстречу Александру. «И кого это занесло в нашу глушь, уж не к нам ли в имение они едут?» — с любопытством подумал всадник, но в глубине души у него шевельнулось неприятное предчувствие. Он уже догадывался, что эти люди — не гости и не случайно встреченные им на дороге путники.

Подскакав поближе к ним, Александр разглядел военную форму, а остановившись рядом и всмотревшись в их хмурые лица, забеспокоился по-настоящему.

— Доброго здравия! — обратился к нему один из всадников.

Пушкин торопливо кивнул, страстно желая про себя, чтобы эти люди все-таки оказались на тракте по какому-нибудь своему, не имеющему к нему отношения делу. Однако следующая обращенная к нему фраза незнакомцев отняла у него последнюю надежду на это.

— Дороги в город перекрыты, в стране эпидемия холеры, — сообщил ему один из шедших пешком военных. — Если вы хотите ехать дальше, вам придется сперва выждать на станции карантин.

Пушкин ответил не сразу. Мысленно он все еще несся вперед, к станции. Осознать, что теперь ему не надо спешить, потому что письма все равно отправятся в Петербург не раньше чем через месяц, молодому человеку удалось лишь спустя пару минут. Еще через минуту или две он наконец понял, что встреча с Натальей и долгожданная свадьба опять откладываются на неопределенное время. А потом все эти разозлившие его мысли вытеснила другая, пугающая: в столице бушует смертельная болезнь, и Наталья находится в страшной опасности.

На его расспросы солдаты отвечали скупо и неохотно. Они сами мало что знали и говорили лишь о том, что им приказано предупреждать всех об эпидемии и карантине и не пускать желающих ехать в столицу. Пушкин быстро понял, что ничего от них не добьется, и развернул лошадь назад. Отправлять Гончаровым письмо с радостными вестями теперь было глупо и бесполезно.

Обратная дорога в имение заняла у него еще меньше времени. Александр то и дело подгонял лошадь и уже не смотрел по сторонам. Любимые краски осени для него больше не существовали.

Осень по-прежнему сияла самыми пестрыми, кричащими красками. Зеленого цвета с каждым днем становилось все меньше, зато алого, вишневого и солнечно-желтого — все больше. При других обстоятельствах Александр, без сомнения, заметил бы, что в этот раз осенние оттенки были особенно чистыми и яркими и такого буйства красок он еще никогда не видел. Но теперь молодой человек вообще не видел ни пейзажа за окном, ни того, что происходило рядом. Для него мир вокруг был окрашен только в самые мрачные, черные и грязно-серые цвета. И точно таким же — даже еще мрачнее! — был мир прошлого, в который он погружался, когда садился писать.

В том мире люди умирали от чумы, каждый день теряли своих близких — детей, братьев и сестер, родителей, любимых женщин. Видели смерть постоянно и ждали ее, даже те, кому пока везло и у кого вся семья была еще жива, знали, что радоваться этому счастью им осталось недолго. А те, кто во время прихода страшной болезни оказался в разлуке с родными, мучились каждую минуту от неизвестности: живы ли их любимые, увидят ли они их когда-нибудь? Правда, среди всех этих несчастных находились и те, кто отгонял страшные мысли и пытался веселиться, несмотря ни на что.

А в реальной жизни Александра все было еще хуже. Он не видел, как люди болели и умирали, но знал, что это происходит совсем рядом, и его живое воображение могло представить это так же ясно, как если бы смерти случались у него на глазах. Он был один в отрезанном от всего мира имении, и все близкие ему люди были страшно далеко от него. Он не получал никаких известий ни от родителей, ни от сестры, ни от друзей. Он не имел вестей от Наташи. Каждого из дорогих ему людей, возможно, уже не было на свете, каждый из них мог доживать свои последние часы или минуты. Люди же, окружавшие его в Болдине, не только не могли утешить поэта, а, наоборот, делали его еще несчастнее. Александр наконец разыскал Ольгу Калашникову, и она отвела его на деревенское кладбище, где был похоронен их сын Павлик, проживший на свете меньше года. Пушкин долго стоял перед крошечным могильным холмиком, на котором уже завяли посаженные Ольгой и ее матерью Василисой цветы, пытался представить, каким этот несчастный малыш был при жизни, подыскивал слова, которыми еще раз попросил бы у бывшей подруги прощения… А Ольга внезапно спросила у него, не собирался ли он, после того как женится, увеличить выплаты, которые он делал ее отцу с тех пор, как у них родился ребенок.

Отвлечься от страха и тоски Александр мог теперь только на поэму, которую писал — и в которой происходили почти такие же события. Хотя писать о старинном городе, охваченном чумой, было в чем-то проще, чем думать о собственной стране, в которой бушевала холера. Там, на исписанной неровным быстрым почерком бумаге, умирали чужие ему, незнакомые люди, в настоящем мире умирали свои.

Время от времени Пушкину удавалось успокоиться и убедить себя, что с Натальей и всеми остальными его близкими не должно случиться ничего плохого. Мать Наташи — мудрая и осторожная женщина, конечно же, она не могла не увезти всю свою семью как можно дальше от Москвы после самых первых слухов об эпидемии. Наверняка все Гончаровы тут же в спешном порядке уехали в Полотняный завод или в еще какое-нибудь из своих имений и уже давно живут там в полной безопасности. Именно поэтому, уверял себя Александр, от них так долго нет ответа на его письма. Они, скорее всего, их даже не получили из-за длительных карантинов на каждой станции. А если и получили, то совсем недавно, и только-только успели ответить на них, так что теперь их ответы будут так же долго добираться до Болдина. Тем более что писем не было не только от них, но и от сестры Ольги Павлищевой, и от друзей, живущих в Петербурге и Москве, значит, почту перевозили очень медленно везде, по всей стране. Надо было просто набраться терпения и ждать. Рано или поздно он получит весточку от каждого из близких людей. Пусть даже ждать придется еще несколько недель или месяцев! Зато потом он, может быть, получит все письма сразу.

Но этой готовности верить в лучшее и ждать обычно хватало на полдня, а потом Александр снова начинал представлять себе разные картины происходящего с Наташей — одну страшнее другой. Тогда он пытался с головой погрузиться в пьесу о чуме, некоторое время описывал другие ужасные картины и изводил себя страхом еще сильнее.

Был у Александра еще один способ на время забыть о страхе. Он писал письма Гончаровой-старшей, сестре и другим родным, в которых раз за разом сообщал одно и то же: у него все хорошо, ни сам он, ни жители имения не болеют, и он очень надеется, что и адресатов его писем беда обошла стороной. Это помогало отвлечься лучше, чем описание средневековой чумы, — ведь он писал о хорошем и верил в то, о чем пишет. Плохо было лишь то, что письмо, рано или поздно, нужно было заканчивать, и после этого надежды на лучшее быстро сменялись все той же непрекращающейся щемящей тревогой.

Отвозил письма на станцию Пушкин сам. Спешки в этом теперь никакой не было, но ему хотелось чувствовать себя хоть как-то причастным к тому, чтобы между ним и его близкими сохранялась эта призрачная связь. К тому же и слуги, и верный Никита, и даже дерзкий Михаил Калашников побаивались выезжать из имения и искали любые предлоги, чтобы этого не делать. Убедить их, что на станции нет больных холерой и что карантины не позволяют приехать туда никому заразному, Александру, при всем его красноречии, не удавалось — ему не хватало на это терпения, он начинал злиться, и все разговоры на эту тему заканчивались его криком: «Пошел вон!»

— И зачем нам вообще крепостные, толку от них никакого, все равно все самому делать приходится… — ворчал Пушкин, в очередной раз скача по пустынной дороге на станцию с пачкой писем в сумке. Было холодно, низкое осеннее небо готово было вот-вот разразиться дождем, и он зябко поеживался при каждом порыве ветра. И все же это было лучше, чем безвылазно сидеть в четырех стенах своего кабинета.

Хотя и особого наслаждения от поездки Александр тоже не испытывал. Он уже давно не смотрел по сторонам, когда выезжал на дорогу, его не интересовали ни яркие деревья, ни облака, сквозь которые все реже пробивались лучи солнца. Перед глазами у него была только сама дорога — серая, пыльная, с заполненными мутной грязной водой колеями.

Одинокий станционный смотритель встретил Пушкина своим обычным хмурым взглядом из-под седых бровей, забрал у него пакет с почтой и ворчливым, как всегда, тоном предложил отдохнуть и выпить чаю. Александр, тоже как всегда, вежливо отказался: он не спешил домой, но ему не хотелось задерживаться на станции, скучая в обществе ее мрачного и неразговорчивого хозяина.

«Он мог бы быть и поприветливее, — думал о нем Пушкин, снова забираясь в седло и отправляясь обратно в имение. — И так ведь всю жизнь тут один мается, а сейчас у него вообще почти никто не бывает, самый частый гость — это я! Сколько раз у него уже был — и ведь он даже парой слов со мной не перебросился! Хотя, может, оно и к лучшему. О чем бы мы с ним стали говорить? Эпидемию обсуждать — это я и дома могу, со своими людьми. А больше нам и не о чем болтать, меня его жизнь не интересует, его — моя…»

И опять перед ним извивалась размытая дождями дорога — самое тоскливое из всех виденных им зрелищ. На лицо Пушкину начали падать мелкие холодные капли. Он поднял голову, посмотрел на нависшие еще ниже густые тучи и внезапно увидел, что деревья на обочине уже не были цветными. Почти вся листва с них облетела, только в некоторых местах на голых черных ветках еще держались, непонятно каким образом, редкие желтоватые листочки. Остальные листья лежали на земле, скрывая ее пестрым красно-желтым ковром, на котором кое-где уже появились пятна грязи. Его любимое время года заканчивалось. Еще несколько дней, в лучшем случае — неделя, и краски на земле тоже поблекнут, смешаются друг с другом и смажутся. Власть до первого снегопада захватят серый и черный цвета. Александр уже не сможет писать так легко, ему некуда будет убежать от страха за Наталью, останется только сидеть в своем кабинете перед исчерканным листом и представлять, как лучшая в мире женщина где-то далеко от него умирает от холеры.

Мысль о бесконечно долгих неделях, наполненных только этим страхом и серостью на улице, пугала так сильно, что все прочие переживания показались Пушкину совершеннейшей мелочью. Он вдруг понял, что готов на что угодно, лишь бы избежать всего этого. Готов нарушить все запреты, послать к черту всех охраняющих дороги людей и ехать к Наталье через все преграды, где бы она ни находилась. Ему едва удалось удержаться от того, чтобы в тот же миг не развернуть коня и не поскакать во весь опор в сторону Москвы. Остановило Александра только одно соображение: Гончаровы могли быть и в Москве, и в Петербурге, и в любом из своих загородных имений, и он понятия не имел, где их искать. Надо было все-таки набраться терпения и подождать еще несколько дней — к тому времени письмо от Натальи Ивановны, если оно в принципе существовало, должно было пройти все карантины и добраться до Болдина. А потом уже можно было бросать все и ехать по написанному на конверте адресу.

Что бы он предпринял, если бы ждать письма пришлось дольше нескольких дней, Александр не знал. Наверное, все-таки ускакал бы из Болдина, сам не зная куда, и попытался бы добраться сначала до Москвы, а оттуда, если бы не нашел Гончаровых дома, отправился бы искать их дальше. Но ответ матери Натальи дошел до Болдина раньше, чем у ее жениха кончилось терпение. Долгожданное письмо в первый момент в буквальном смысле вернуло Александра к жизни — все терзающие его страхи исчезли, словно их и не было, и он снова почувствовал себя полным сил, уверенным в завтрашнем дне и готовым на любые подвиги. Но длилось это счастье недолго. Пушкин еще только разрывал конверт, а в голову ему уже лезли мысли о том, что письмо было отправлено больше месяца назад и что за это время с написавшей его Гончаровой-старшей и ее семейством могло произойти все, что угодно. Потом взгляд его упал на обратный адрес, и Александр вздрогнул: это был адрес московского особняка Наташи. Еще через мгновение разорванный конверт полетел на пол, а Пушкин погрузился в чтение письма, надеясь узнать из него, что перед его отправкой Гончаровы собирались выехать из Москвы. Но и этого утешения он ждал напрасно. Наталья Ивановна писала ему, что вся их семья — а значит, и Наташа! — никуда не уезжала и что они рассчитывают провести в городе всю зиму.

В тот день мать любимой женщины Александра удостоилась далеко не самых лестных эпитетов от своего будущего зятя. Он злился на нее так сильно, словно она специально, ради того, чтобы причинить боль ему, не увезла своих детей подальше от Москвы, рискуя их жизнями. Потом злость прошла, и Пушкину опять начали представляться разные ужасы. В голову настойчиво лезли мысли, что, пока письмо везли к нему в Болдино, кто-нибудь из Гончаровых — почему-то Александру казалось, что это должен быть кто-то из братьев Наташи, — заболел холерой и заразил всю семью. Сначала другого брата и двух старших сестер, потом мать с отцом, потом всех остальных домочадцев, и самую последнюю — его невесту. И в конце концов Наталья-младшая осталась одна в пустом доме, среди умерших родственников, тоже умирающая, совсем слабая… Отогнать эту картину поэт был не в состоянии. Отвлечься на свое сочинение о чуме — тоже.

Проведя очередную бессонную ночь в кабинете и выбросив в камин внушительную стопку исписанных и исчерканных листов бумаги, Александр еще до рассвета выбежал из дома и тайком от всех прокрался в конюшню. Хватит, больше мучиться неизвестностью он не будет!

На дорогу Пушкин выехал галопом и некоторое время скакал на полной скорости, пришпоривая несчастного коня каждые пару минут. Местность вокруг стала еще более серой и унылой, но этого поэт снова не замечал. Для него не существовало ни деревьев вокруг, ни пока еще достаточно ярких листьев под ними, ни редких просветов между облаками над головой. Александр видел лишь несущуюся впереди дорогу, да и то интересовала она его лишь потому, что вела в Москву.

Приближаясь к станции, он немного придержал коня и стал осматриваться по сторонам. Дальше ехать по прямой было уже опасно. На станции или чуть дальше его бы остановили и развернули назад или предложили бы просидеть две недели в карантине. Необходимо было найти какой-то объездной путь, чтобы не попасться на глаза охраняющим дорогу солдатам. До сих пор Александр ехал по довольно открытой местности, но впереди дорогу окружали густые заросли деревьев, и он направил коня туда.

От дороги в разные стороны расходилось несколько узких тропинок, теряющихся среди деревьев. Было видно, что все они очень извилистые и могут вести куда угодно. Посчитав, что он все равно не знает, какая из тропок лучше всего подойдет для обходного пути вокруг станции, Александр свернул на первую попавшуюся. Конь, не понимающий, с чего вдруг хозяин не захотел ехать по широкой и удобной дороге и заставил его петлять между деревьями, недовольно фыркнул.

— Молчать! — прикрикнул на него всадник. — Еще ты меня будешь учить, что мне делать!

Ехать через лес оказалось намного неудобнее, чем ожидал Пушкин. Тропинка поначалу была достаточно широкой, но ветки деревьев нависали над ней так низко, что ему все время приходилось пригибаться. Несколько раз не удалось избежать «пощечин» от колючих елок, и он раздраженно выругался. Еще чаще на него капала вода с мокрых после недавнего дождя веток, но на это Александр почти не обращал внимания. Надо было поторапливаться — он не ожидал, что будет продвигаться по лесу так медленно, и теперь боялся, как бы не пришлось провести в пути не только весь день, но и всю ночь.

Около часа он ехал, злясь на ветки, холод, холеру, строптивого коня и заодно на весь мир. Потом тропинка стала загибаться совсем не в ту сторону, куда Александру было нужно, и ему пришлось слезть с коня и вести его за собой напрямик через заросли. Неожиданно в лесу сделалось светлее, и, взглянув вверх, Пушкин обнаружил, что тучи немного рассеялись и между ними просвечивает солнце. Его бледные, уже совсем не греющие лучи осветили чудом уцелевший на одной из веток красный осиновый листок, мелко дрожащий на ветру. Он был совсем крошечным и беззащитным, но в то же время так ярко выделялся среди голых черных веток, что вызывал у любующегося им человека что-то вроде уважения. «Это же мой портрет! — усмехнулся Александр про себя. — Я сам — такой же. Одинокий, среди всяких страхов и опасностей, того и гляди — пропаду… Ну да это мы еще посмотрим!»

Он двинулся дальше, прибавив шагу и резко дергая за узду упирающегося коня. Все терзавшие его мрачные мысли улетучились, он снова стал бодрым и готовым бороться с любыми препятствиями, мешающими ему идти к своей цели. Точно такое же чувство владело Александром, когда он ехал на Кавказ или когда выходил к барьеру. Это было предчувствие опасности, которое вызывало не страх, а желание преодолеть ее, победить и вернуться из рискованного похода живым. Сильнее и ярче этого чувства было только вдохновение и еще любовь. Пушкин успел подзабыть его, скучая в Болдине, зато теперь упивался им с особым наслаждением. Он шел навстречу страшной болезни, он рисковал ради любимой женщины, он готов был бороться за то, чтобы увидеться с ней, с целыми отрядами перекрывших дороги военных — и это было замечательно! «Надо будет приписать к пьесе о чуме пару строк об опасности, о том, что преодолевать ее — радость. В самом начале, может быть, вставить?» — задумался Александр, продираясь через очередные заслоняющие тропинку колючие ветки.

Удовольствие от риска и воспоминания о незаконченной трагедии придали ему сил и решимости, и он с легкостью пробрался через заросли на более открытое место, протащив за собой уже смирившегося со своей невеселой участью коня. Дальше они зашагали еще быстрее. Радуясь, что ему не надо больше раздвигать надоевшие ветки и он может выпрямиться во весь свой невеликий рост, Пушкин опять стал обращать внимание на пейзаж вокруг и заметил, что справа лес становится все светлее. Присмотревшись, он понял, что находится совсем близко от дороги, и заспешил к ней. Станция, по его расчетам, должна была остаться позади, и теперь можно было какое-то время скакать вперед, не рискуя встретить карантинный кордон.

Вскоре конь Александра, страшно довольный тем, что его наконец вывели из зарослей, галопом помчался к следующей станции. Дорога по-прежнему была пустынной, и Пушкин был почти уверен, что сможет обогнуть остальные заставы так же успешно, как и первую. С этой уверенностью он проехал еще полчаса, а потом далеко впереди на дороге показалось несколько движущихся черных точек, которые могли быть только конными всадниками. Он придержал коня и стал оглядываться по сторонам, ища, где бы скрыться от них, но лес по обеим сторонам дороги закончился, сменившись широким, уходящим почти к самому горизонту лугом, на котором лишь кое-где росли редкие деревца. Спрятаться от стражников было решительно негде. Правда, оставалась надежда, что это были вовсе не стражники, а просто путники, едущие куда-то по своим делам, поэтому Александр продолжил скакать вперед.

Незнакомцы тоже ехали ему навстречу довольно быстро, и расстояние между ними и Пушкиным сокращалось с каждой секундой. Их было пятеро, и все они, глядя на него, по очереди прикладывали ладони ко лбу. Скачущий к ним всадник явно интересовал эту группу, а это значило, что, скорее всего, они едут по дороге не просто так. Вскоре самые худшие опасения Александра подтвердились: на незнакомцах была форма, и, разглядев его получше, они остановились, заняв всю дорогу и не давая одинокому путнику проехать.

Разговор с ними был недолгим. Пушкину вежливо, но очень твердо предложили либо вернуться домой, либо провести месяц в карантине, и ему пришлось ехать обратно. Имение, ставшее для него теперь местом очередной ссылки, приближалось с каждой минутой, и Александр, чтобы немного подсластить горечь поражения, убеждал себя: «Ничего, сейчас не получилось — но завтра я еще раз попробую! Выеду поздно вечером, когда уже стемнеет, — никакой патруль, даже самый добросовестный, не будет в такое время проверять дороги! Или лучше рано утром, до рассвета выехать, чтобы даже самые рьяные стражники точно уснули? Да, конечно же, лучше утром!»

Почти поверив, что следующий побег в Москву ему точно удастся, молодой человек немного успокоился и даже смог отвлечься от планов покинуть Болдино. Мысли его перекинулись на почти завершенную трагедию о чуме, и он решил, что попытается дописать ее вечером. А если удастся сделать это быстро, пора подумать и о следующем произведении… Эта мысль завладела всем вниманием Пушкина, и, если бы не стремившийся домой конь, хорошо знающий дорогу, он вполне мог бы свернуть не туда и заблудиться. Александр пытался придумать сюжет для очередной трагедии, но внезапно понял, что писать о горе и ужасах ему совершенно не хочется. Новое печальное произведение означало бы новые страхи в реальной жизни, а их у Пушкина и без того было предостаточно. «Ну а если попробовать написать что-нибудь легкое, со счастливым концом? — раздумывал он, и с каждой минутой эта идея нравилась ему все больше. — Какую-нибудь простенькую историю о влюбленных, которые сперва не могли быть вместе, но потом воссоединились. Или о человеке, который был в смертельной опасности, но остался в живых. Что-нибудь в таком духе — доброе, умильное…»

Пушкин не был уверен, что ему удастся сочинить что-то настолько необычное для него, но, въезжая во двор своего имения, твердо решил попробовать. А если не сумеет передать счастье своих героев в стихах, то можно будет описать его в прозе. Эту мысль он тоже счел очень любопытной и заслуживающей внимания. Будет даже забавно, если он на время отойдет от поэтического жанра! Почему бы и нет?

Прошло уже больше месяца с тех пор, как Пушкин вернулся в Москву, но ее улицы и площади все еще казались ему какими-то новыми, в чем-то неуловимо изменившимися. Он долго пытался понять, в чем причина этого странного ощущения, но в конце концов сдался. Ему уже случалось возвращаться в Москву и Петербург после гораздо более длительного отсутствия, но тогда знакомые города не выглядели иными. Они просто оказывались слегка подзабытыми, и, гуляя по своим любимым кварталам, Александр узнавал их заново, вспоминая выветрившиеся из памяти подробности. Теперь же все было совсем иначе. Центр Москвы был именно новым, другим… Каждый дом, в котором Пушкин много раз бывал, он как будто видел впервые в жизни, каждое дерево, скамейка, фонарный столб словно бы когда-то исчезли со своих мест, а потом были созданы там же заново.

От воевавших на Кавказе друзей Александр несколько раз слышал, что именно так им виделись родные места, когда они приезжали туда в отпуск, побывав в нескольких боях. Это Пушкину было понятно. Ведь каждый из них мог погибнуть и знал это, каждый на войне думал о том, что больше никогда не увидит свои покинутые имения. Для них родные места и в самом деле умерли, а потом заново появились на свет. Но когда Александр приехал в Петербург с места военных действий, где ему довелось побывать в одной атаке, он ничего похожего не заметил! А в Болдине и вовсе не был в опасности и не собирался погибать! Он даже не особо рисковал заразиться холерой, сидя в поместье, и уж точно не боялся в те месяцы за себя. Самое страшное, что могло с ним случиться, — это арест за попытку проехать в Москву, не соблюдая карантина. Но и этого Пушкин умудрился счастливо избежать. Три раза у него почти получилось удрать из Болдина, три раза его останавливали солдаты на полпути к Москве, но после этого всего лишь отправляли обратно. Грозились, правда, что в следующий раз, если Пушкина поймают на дороге, его желание сбудется — он отправится в Москву, но под конвоем, и там будет препровожден в участок. Однако угрозу свою никто из охранников так и не выполнил. Хотя, если бы эпидемия холеры не пошла на убыль и дороги бы не открыли, Александр обязательно предоставил бы солдатам такую возможность и в четвертый раз. Но ему — или охранникам? — повезло. Поэт смог вырваться в Москву совершенно законным путем, а приехав туда — сразу же выяснил, что семья Гончаровых благополучно пережила эпидемию. Никто из них не заболел, все пребывали в добром здравии — и Наташа тоже. Можно было успокоиться и готовиться к свадьбе, против которой теперь не возражала даже грозная Гончарова-старшая. Но успокоиться до конца Александру, как видно, все-таки не удалось. Хотя как знать, может, странное впечатление, которое вызывала у него Москва после возвращения, было вызвано чем-то другим?

В итоге, так и не разобравшись в своих чувствах, Пушкин вообще перестал думать об этом. Но гулять по городу и с удивлением разглядывать обновленные дома было интересно, и каждый раз, выходя из дома, он не забывал повертеть головой по сторонам. Так было и теперь, хотя в этом квартале Александр уже бывал после своего возвращения из Болдина, и его удивление от знакомых, но изменившихся мест было не таким сильным. А дом его товарища Павла Нащокина и вовсе выглядел самым обычным и не вызвал у Пушкина никаких эмоций, поэтому он сразу дернул за шнурок звонка.

Нащокин уже давно дожидался друга. Сам открыл ему и, схватив за плечо, рывком затянул в дом.

— Заходи скорее, мы с самого утра тебя ждем! — проворчал он вместо приветствия и так же силком потащил гостя за собой на второй этаж.

— Будто не знаешь, во сколько я встаю и во сколько ложусь, — усмехнулся в ответ Пушкин. — Ты хоть раз меня на ногах рано утром видел? Разве что я в те ночи вообще не ложился!

— Ну, так это же раньше, когда ты холостым был! — возразил хозяин дома и распахнул перед Александром дверь небольшой уютной комнаты. — Теперь-то никаких ночных гулянок у тебя не будет, значит, и вставать сможешь рано!

— Но я пока еще не женился! — напомнил ему Пушкин.

— Так ведь к этому надо заранее подготовиться, приучить себя к новому образу жизни! — расхохотался в ответ Павел.

Оба плюхнулись в стоящие друг напротив друга кресла. Нащокин покосился на камин, убедился, что огонь в нем горит достаточно жарко, и снова обернулся к своему гостю:

— Скоро Оля придет. Рассказывай, пока ее нет, как с холостой жизнью попрощался!

На лице Павла было преувеличенно-серьезное выражение, но глаза смеялись. Как и большинство лицейских друзей Александра, он отличался довольно легкомысленным характером, а в присутствии Пушкина это становилось особенно заметным. В другое время Александр подыграл бы товарищу, ответив ему какой-нибудь остроумной шуткой, но теперь ему было не до того.

— Я сейчас с нею прощаюсь, — усмехнулся он, устраиваясь поудобнее в кресле.

— Ну, сейчас ты не сможешь как следует разойтись! — Нащокин уже не скрывал своего веселья. — У меня тут Оля, да еще дети спят, да еще подруга ее, Татьяна… Не, для настоящих проводов молодости это место плохое! Но можно куда-нибудь поехать, хочешь?

— Нет, не хочу! — недовольно замотал головой Пушкин. — Никуда не хочу ехать, я не для того к тебе в гости пришел, чтобы ты меня опять на улицу потащил!

Павел с притворным испугом на лице замахал руками:

— Хорошо-хорошо, только не сердись! Желание приговоренного к свадьбе — закон!

Александр в ответ улыбнулся, но как-то вымученно. Нащокин посмотрел на него с подозрением, но не успел ничего сказать — в гостиную неслышными шагами вошла смуглая молодая женщина с черными вьющимися волосами. Хозяин и гость вскочили с кресел.

— Здравствуй, Ольга! — вновь заулыбался Пушкин, и хотя на этот раз его улыбка была искренней, в глазах у него все равно можно было заметить грусть и беспокойство.

— Здравствуй! Молодец, что пришел! — Женщина протянула ему руку для поцелуя и тоже расплылась в улыбке, обнажив идеально ровные, похожие на крупные жемчужины зубы. — Давно не виделись…

— Давно, — со вздохом согласился Александр.

Ольга Солдатова тем временем присела на подлокотник кресла Павла Нащокина и прижалась к нему плечом, склонив голову набок. Пушкин невольно залюбовался своими друзьями — совсем не похожие друг на друга, вместе они смотрелись на удивление красиво. Ольга, одетая в простое темно-голубое домашнее платье и причесанная по последней моде, на первый взгляд была похожа на обычную петербургскую даму, а не на цыганку. Даже бронзовый цвет ее кожи не бросался в глаза в полумраке освещенной всего парой свечей и огнем в камине комнаты. И только в глазах, огромных и бездонно-черных, было что-то озорное и дикое, по-цыгански веселое и вольное. Отражавшиеся в них огоньки свечей блестели особенно ярко, намного ярче, чем в глазах Нащокина. Так, насколько помнил Александр, бывало всегда. И когда Ольга с Павлом только начинали жить вместе, и когда на свет появился их первенец — девочка, прожившая всего несколько месяцев, и когда вскоре после этого, словно в утешение им, у них родился второй ребенок, сын, названный в честь отца Павликом. Солдатову не изменили ни горе, ни вновь обретенное счастье — в ней по-прежнему было много, слишком много страсти. Хотя когда-то именно Нащокин первым полюбил ее и долго добивался ее благосклонности. Пушкин хорошо помнил то время. Поначалу и он, и их с Павлом общие друзья думали, что Нащокин быстро охладеет к Ольге, как только она ответит ему взаимностью. Потом все ждали, что певица, прожив с ним пару лет, сама его бросит или что у кого-то из них появится новое увлечение. Но все эти ожидания так и не оправдались. Павел и Ольга продолжали жить вместе, растить маленького сына и смотреть друг на друга с искренним и нескрываемым счастьем.

Весь их вид, казалось, говорил о том, что у них все хорошо. Неженатые, невенчанные, осуждаемые всеми родными Павла Нащокина и многими знакомыми, они как будто бы не придавали этому никакого значения и были счастливой семьей вопреки всему. Глядя на них, Пушкин порой подумывал о том, что и согласие родителей, и их благословение, и венчание могут быть не так уж и обязательны для того, чтобы быть рядом с любимой женщиной и не скрывать этого от людей. Но теперь, несмотря на то что с тех пор, как он виделся с другом и его любимой в последний раз, прошло не так уж много времени, у Александра откуда-то появилась уверенность, что тогда он был не прав. Было все-таки в семье Павла и Ольги что-то неправильное, что-то предвещающее их счастью близкий конец, хотя пока в их отношениях и не произошло ничего плохого.

«И все же так, как у них, быть не должно. Так нельзя», — вдруг с особенной ясностью понял Пушкин. Должно быть, при этом он нахмурился, или просто выражение лица у него стало излишне мрачным, потому что Ольга вдруг взглянула на него с удивлением и кокетливо воскликнула:

— Саша, для мужчины, который послезавтра женится, ты что-то совсем грустный! Развеселись, а то мы с Павлушей обидимся! А еще сейчас сюда Татьяна придет, и твой вид ее напугает!

— Татьяна? — переспросил Пушкин и, помимо воли, расплылся в улыбке: — Таня Демьянова, да?

— Она самая, — кивнула Ольга. — Она в детской, с Павликом возится, но сейчас придет.

— Сходи, может, позови ее! — предложил Нащокин, которому тоже не терпелось развеселить гостя.

Солдатова встала с подлокотника и направилась было к двери, но тут она открылась, и в гостиную вошла еще одна смуглая и черноволосая молодая женщина.

— Таня! — вскочив, радостно бросился к ней Пушкин. — Вот так встреча, вот не ожидал!.. — Он крепко обнял девушку, но сразу же отпустил и отступил на шаг назад. В его голосе послышались просительные нотки: — Таня… Спой мне, пожалуйста! Спой какой-нибудь романс! Очень тебя прошу! Я послезавтра женюсь, ты ведь уже знаешь? Спой мне…

Демьянова с удивлением переглянулась со своей подругой Ольгой. Та ответила ей таким же непонимающим взглядом — Пушкин, только что сидевший с мрачным и чуть ли не несчастным видом, так неожиданно оживился!

— С удовольствием спою, — улыбнулась ему Татьяна и шагнула в угол гостиной, где стояли, прислоненные к стене, две одинаковые гитары. — Что тебе спеть, какой романс?

— Спой мне… «Матушку»! — на мгновение задумавшись, ответил Александр.

Демьянова подняла гитару и, присев с ней на стул, прищурилась:

— «Матушку»? Ну, хорошо… — Пальцы ее коснулись струн, и комнату заполнил чистый мелодичный звук. Она взяла несколько аккордов, прислушалась к их звучанию и удовлетворенно кивнула. Пушкин, вернувшийся в свое кресло, нетерпеливо заерзал на мягком сиденье, и певица, польщено улыбнувшись, заиграла.

Тихая, плавная мелодия поплыла по уютной гостиной, захватив каждый ее уголок. Все трое слушателей Татьяны замерли на своих местах, затаив дыхание, хотя уже не раз слышали этот романс в ее исполнении. Александр казался самым увлеченным музыкой, он даже закрыл глаза, чтобы ничто вокруг не отвлекало его от песни.

А потом в мелодию вплелся высокий сильный голос Демьяновой, и все остальные звуки в доме окончательно стихли. Не слышно было ни шума с улицы, ни даже потрескивания дров в камине. Остались только музыка и слова грустной старинной песни.

Пушкин не мог объяснить себе, почему попросил Татьяну исполнить именно этот романс — о девушке, которую собираются выдать замуж насильно, без ее согласия и которая вряд ли будет счастлива со своим мужем. Более неподходящую песню для одного из последних вечеров перед свадьбой с любимой и любящей женщиной нельзя было бы и придумать. Тем не менее, когда Демьянова спросила Александра, какой романс он хотел бы послушать, он сразу же назвал именно «Матушку». Что-то заставило его сделать столь странный выбор. Впрочем, раздумывать о причине такого желания Пушкин пока не стал. Ему необходимо было прослушать эту песню, и он слушал ее, боясь пропустить хоть одно слово, хоть одну ноту. А Татьяна пела с каждым куплетом все громче, и в ее сильном голосе все явственнее звучали страх и тоска героини романса. Она пела, Александр слушал, и чем ближе был безнадежный финал песни, тем сильнее поэт чувствовал, что вся его прошлая жизнь тоже заканчивается, и после того как стихнут последние аккорды «Матушки», должно начаться что-то другое, новое. Вот только почему все-таки для прощания с прошлым он выбрал такую печальную песню? Не было ли это знаком, что и, их с Натальей новая жизнь станет такой же несчастной, как у героини романса?

Однако разобраться в этих сомнениях и дурных предчувствиях Пушкин не успел. Татьяна Демьянова закончила петь, ее чарующий голос смолк, пальцы взяли аккорд на гитаре, и отзвук зазвеневших в последний раз струн растаял в тишине комнаты. Несколько секунд все сидели молча. Мелодичный голос певицы все еще звучал у них в ушах — заглушать его и возвращаться в обычную жизнь из мира музыки никому не хотелось. Но потом в камине снова послышались потрескивание и шорох рассыпающегося в пепел сгоревшего полена, а за окном процокали конские копыта и прогрохотала повозка. Волшебство рассеялось, а сама Татьяна, весело улыбнувшись, взяла на гитаре новый, мажорный, аккорд.

— Ну что, сыграть вам еще что-нибудь? Хотите? — спросила она своих друзей.

— Давай что-нибудь веселое, — предложила ей Солдатова.

Демьянова вопросительно взглянула на Пушкина, и тот согласно кивнул. Теперь он мог слушать и веселые, и грустные песни — это было уже не важно.

И Татьяна снова пела, а Александр и Павел с Ольгой с восхищением слушали ее. За окном становилось все темнее, ранние зимние сумерки сменялись ночным мраком, огонь в камине то разгорался сильнее, то почти гас, а Пушкин и его друзья все сидели возле камина, слушая романсы и расхваливая их исполнительницу.

Когда Александр ехал домой, ежась от холода, в ушах у него все еще звучали слова «Матушки». А перед глазами, одно за другим, появлялись то грустные, то улыбающиеся лица женщин, к которым он когда-то был неравнодушен. Кокетливо щурилась особенно красивая в театральном гриме актриса Наталья Кочубей, первая женщина, на которую он обратил внимание, еще будучи подростком, первая женщина, которой он стал посвящать стихи. Чуть снисходительно, как на младшего брата, посматривала Катя, сестра его тезки Бакунина. Смеялась над его самоуверенностью супруга Карамзина Екатерина Андреевна. Мечтательно смотрела куда-то вдаль княгиня Голицына, с серьезным видом протягивала ему перстень с печаткой княгиня Воронцова, скромно опускала глаза Ольга Калашникова, бежала к нему навстречу по затененной аллее Михайловского Анна Керн… А за ними мелькали другие — все те, о ком он когда-то мечтал, все, кто ответил ему взаимностью и кто отверг его ухаживания. Все сто двенадцать женщин, красивых и обаятельных, все те, кого Пушкин не так давно занес в «донжуанский список», и те, кого он забыл туда вставить, заглянули ему в глаза в последний раз и отступили в холодную ночную темноту, прощаясь с ним навсегда.

Александр вздохнул, вспомнив последнее из своих увлечений, случившееся перед тем, как он впервые увидел Наташу Гончарову, и тоже мысленно попрощался с прошлым. На мгновение ему стало легко и радостно от мысли, что всего через день сбудется его самое горячее желание. Но потом в ушах вдруг опять зазвучал голос Татьяны Демьяновой, рассказывающий о том, что свадьба может быть вовсе не счастливым событием…

Пушкин проснулся еще затемно. Он позвал дядьку Никиту, велел принести свою одежду и, дожидаясь его, несколько раз прошелся по комнате. Мелодия «Матушки», как назло, крепко прицепилась к нему — как ни пытался Пушкин ее отогнать, нехитрый мотив возвращался снова и снова и даже становился все громче и настойчивее. А вместе с этим все больше усиливалась легкая тревога, тоже не покидавшая Александра с момента пробуждения. Где-то в глубине души притаилась странная тоска, словно не к свадьбе он готовился, а к чему-то неприятному и даже страшному. Он отгонял ее вместе с романсом и воспоминаниями о вчерашнем мальчишнике, но избавиться от этого гнетущего чувства никак не удавалось. Радовало лишь то, что, в отличие от всех предыдущих дней, в его мысли больше не лезли воспоминания о прошлых любовных похождениях. Со всеми своими ста двенадцатью — или сколько их там было? — прошлыми увлечениями Александр накануне распрощался окончательно.

Одевался он в этот раз долго. Одолженный у Нащокина фрак, хоть и подходил Пушкину по размеру, все равно оставался чужим, и чувствовал поэт себя в нем очень неуютно. Глядя на себя в зеркало, он едва удержался от крепкого ругательства — его невысокая фигура, одетая в ненавистный фрак, с непослушными курчавыми волосами показалась ему вдруг страшно нелепой. Неужели этот маленький человечек со смуглым лицом и пухлыми губами, когда-то носивший прозвище «Обезьяна», такой смешной и жалкий на вид, действительно женится сегодня на первой красавице Петербурга и Москвы?! Да как он вообще осмелился подойти к ней, не говоря уже обо всем остальном? Как у него хватило наглости просто подумать о том, что такая женщина может стать его женой, может принадлежать ему?!

Этот приступ ярости по отношению к самому себе длился не больше минуты, но был настолько сильным, что, чуть успокоившись, Пушкин почти без сил плюхнулся в ближайшее кресло. Ему уже не хотелось никуда ехать и вообще выходить из дома. Некоторое время он сидел неподвижно, уговаривая себя встать и продолжить заниматься своим туалетом, потом снова разозлился, теперь уже на свою нерешительность, и, резко вскочив, бросился к зеркалу — проверить, не помялся ли драгоценный фрак. К счастью, с одеждой у Александра все было в порядке, и он облегченно вздохнул. Не хватало еще явиться на венчание не просто в чужом, но и в плохо выглаженном фраке! Такого вопиющего нарушения приличий Наталья Ивановна точно не выдержала бы и, чего доброго, испортила бы свадьбу своим обмороком!

Представив эту картину, Пушкин злорадно усмехнулся и внезапно понял, что уже не волнуется ни из-за своего внешнего вида, ни из-за женитьбы в целом. Непонятный испуг и нежелание выходить из дома развеялись, словно их и не было. Александру даже стало смешно. «А еще говорят, что это невесты перед свадьбой становятся нервозными, плачут и всего боятся! — фыркнул он про себя. — Кажется, все то же самое справедливо и в отношении женихов. Только мы в отличие от женщин никому в этом не признаемся!»

Развеселившись, он быстро закончил приводить себя в порядок и, окинув в последний раз взглядом свое отражение, пришел к выводу, что выглядит вполне неплохо. Пусть не безупречно, как первые красавцы Петербурга и Москвы, но достойно для того, чтобы жениться. Только одна мысль продолжала беспокоить жениха — что в церкви им с невестой придется стоять рядом у всех на виду. Натали́ и так была выше его почти на целую голову, а теперь на ней будет пышная фата и наверняка очень высокая прическа. Вот уж хороший повод для насмешек приглашенных на свадьбу гостей! Конечно, они с Натальей и раньше уже и танцевали, и ходили под ручку, но другие находившиеся рядом люди не всегда обращали на них внимание. А во время венчания они будут «под прицелом» как минимум нескольких десятков взглядов, все присутствующие будут смотреть только на них! И никак этого не избежать, там от невесты не отойдешь ни на шаг! А потом они должны первыми выйти из храма, тоже на глазах у зевак, которые тут же сбегутся полюбоваться невестой и обсудить ее наряд… Впрочем, с выходом на улицу дела обстояли не так плохо — Пушкин сообразил, что по ступенькам можно спускаться, пропустив Натали́ чуть вперед. Тогда со стороны он будет казаться одного роста с любимой.

«Ну а в церкви, если кто и подумает о нас что-нибудь смешное, вслух все равно этого не скажет! — попытался успокоить себя Александр. — И вообще, о чем я все-таки думаю?! Всего несколько дней назад я даже не был уверен, что свадьба вообще состоится, а теперь меня волнуют такие мелочи!» Твердо решив больше в этот день ни о чем не переживать, он спустился в зал на первом этаже. Там, несмотря на недавний кутеж, царил редкий в доме Пушкина порядок. Пыль везде была тщательно вытерта, мебель и окна блестели яркими солнечными бликами, каждая вещь лежала на своем месте… Вот только на столе, нарушая всю остальную гармонию, валялось небрежно брошенное Никитой письмо. Оно могло быть от кого угодно — поздравления с приближающейся свадьбой приходили Пушкину в последнее время едва ли не каждый день, — однако при виде этого конверта он почему-то сразу насторожился. И уже в следующую минуту его опасения подтвердились.

Письмо, как Александр и предчувствовал, было от Натальи Ивановны, и она, к его полному ужасу, писала о том, что свадьбу, скорее всего, опять придется отложить. Ей не на что было нанять карету, а допустить, чтобы Наташа шла на венчание пешком, ее мать не могла.

Громко выругавшись, Пушкин бросил письмо обратно на стол и заметался по комнате. Надо было срочно что-то предпринять, найти какой-то выход, раздобыть где угодно подходящий экипаж и пригнать его к дому Гончаровых! Через пару минут он сообразил, что проще послать Наталье Ивановне денег. Пусть наймет карету по своему вкусу — а то ведь, если он выберет экипаж сам, с нее станется заявить, что он слишком бедный или, наоборот, слишком вычурный для того, чтобы ехать на венчание!

— Она специально это делает, чтобы мы не поженились, специально все деньги потратила, чтобы Натали не могла ко мне приехать! — бормотал Александр сквозь зубы, пересчитывая отложенные на первое время после свадьбы деньги. Их было не так много, но на карету для любимой невесты поэт не поскупился.

— Эй, кто-нибудь! Никита, Ипполит! — высунувшись в коридор, позвал он слуг и, услышав торопливые шаги, метнулся обратно в комнату, к столу. — Быстрее сюда, Ипполит! Отнесешь на Никитскую улицу письмо! Сейчас я его напишу, подожди…

Он быстро набросал на листе бумаге несколько слов, вложил письмо и деньги в конверт и велел Ипполиту ехать к Гончаровым как можно быстрее. Тот поспешно скрылся за дверью, а Александр еще несколько раз прошелся по гостиной, с ужасом думая о том, что посланные Наталье Ивановне деньги могут оказаться бесполезными. Кто мешает его без пяти минут теще придумать еще какую-нибудь помеху для их с Наташей счастья?

— И ведь придумает, старая ведьма! — простонал он и стал подниматься по лестнице на второй этаж. Не зря он все-таки вчера грустил, неслучайным было так утомившее его в последние дни предчувствие чего-то плохого!

Надо было как-то отвлечься от беспокойства, но старый испытанный способ — сесть за письменный стол и начать писать — теперь не принес бы ему утешения. Пушкин чувствовал, что не сможет написать ни строчки, пока точно не будет знать, что свадьба состоится.

Исполнительный Ипполит стал вестником, принесшим хозяину счастье. Он действительно вернулся очень быстро и сообщил, что письменного ответа госпожа Гончарова ему не дала, но на словах велела передать Александру благодарность.

— И все? Больше она ничего не сказала? Ничего от меня не потребовала? — долго выпытывал у него Пушкин, но слуга заверил его, что Наталья Ивановна просто обрадовалась и была очень благодарна будущему зятю. Не было никаких новых просьб, никаких надуманных предлогов еще почему-нибудь перенести венчание на другой день. Александр взглянул на тикавшие в углу часы и нервно вздохнул. До назначенного времени оставался час. Приглашенные на свадьбу гости, наверное, уже выходили из дома или даже ехали к церкви, предвкушая, как будут веселиться. Их уже нельзя было остановить и развернуть назад, это не смогла бы сделать даже сама Наталья Ивановна! Не было больше в этом мире силы, которая помешала бы ее дочери стать женой Александра. А самому ему надо было только набраться терпения и прожить оставшийся час. «Это очень тяжелое испытание, но я пройду его с честью!» — пообещал он себе, снова поднимаясь в свой кабинет, чтобы через пару минут опять спуститься, а потом — еще раз подняться по лестнице. Сидеть на месте в эти минуты он не мог!

Побродив по дому около получаса и растеряв остатки терпения, Пушкин не выдержал и выскочил на улицу. Ехать в церковь было еще рано: он оказался бы там первым, и ему пришлось бы, на радость зевакам, болтаться вокруг нее в ожидании невесты и гостей. Идти пешком тоже не стоило: так он мог и опоздать, к тому же еще и испачкаться по дороге в грязном от копоти снегу. В итоге, постояв некоторое время на крыльце, Александр все же отправился ловить экипаж, решив проехать половину дороги, а дальше идти как можно аккуратнее.

В этом ему наконец повезло — к церкви Большого Вознесения он пришел как раз вовремя. В тот же самый миг с другой стороны к ней подъехала нарядная карета, из которой первой выбралась закутанная в длинную меховую шубу Наталья Ивановна Гончарова. Александр, крестясь на ходу, торопливо взбежал по ступенькам храма, чтобы встретить свою невесту у алтаря, но в последний момент оглянулся и увидел, как следом за матерью из кареты показалась его любимая в белоснежном подвенечном платье и накинутом на плечи черном полушубке.

В церковь Гончарова вошла уже без полушубка, одетая только в белое, в цвет, который всегда особенно четко оттенял ее красоту. Лицо скрывала кружевная фата, такая плотная, что о том, куда невеста смотрит и какое у нее выражение лица, можно было только догадываться. Но Александр знал, что под этими кружевами девушка, которая всего через несколько минут станет его женой, радостно улыбается.

Наталья прошла к Александру по слегка потертой ковровой дорожке, остановилась рядом, и ее пальцы вдруг незаметно сжали его руку. Он осторожно пожал ее маленькую хрупкую ладонь и с огромным трудом удержался от глупой счастливой улыбки во весь рот. Его мечта исполнилась. Больше ему в ту секунду не было нужно ничего.

Но уже через пару минут охватившая его радость рассеялась без следа. Им с Натальей дали в руки свечи, свидетели, несколько раз поменявшись местами, но в конце концов разобравшись, кто где должен стоять, заняли места у них за спиной, подняв над их головами тяжелые венцы, в храме наступила не нарушаемая даже случайными шорохами тишина, и внезапно огонек свечки в руке Александра как-то странно заплясал, вытянулся высоко вверх и, слабо вспыхнув, погас, превратившись в длинную и тонкую струйку дыма. Сзади кто-то приглушенно ахнул — Пушкину показалось, что это была Наталья Ивановна, и даже вставший перед женихом и невестой священник на мгновение растерялся.

Но длилось всеобщее замешательство недолго. Наталья поднесла свою свечу к погасшему фитилю Александра, и на нем снова вырос маленький, робкий огонек. Все облегченно вздохнули, жених благодарно кивнул невесте и улыбнулся, словно ничего особенного не произошло. Венчание началось. Но свеча, которую держал Пушкин, все равно горела слишком слабо, и казалось, что она вот-вот снова погаснет. Сам же он теперь мог смотреть только на этот огонек, боясь, как бы он снова не потух, и не зная, что делать, если это случится во второй раз. Раньше, сталкиваясь с дурными приметами, он, как правило, отступал, бросал начатое дело. В памяти у него до сих пор четко сохранилась заваленная снегом и залитая лунным светом зимняя дорога, через которую наискосок проскакал худой длинноногий заяц. Тогда Александр хоть и с большой неохотой, но повернул назад, и это избавило его от очень крупных неприятностей, а может быть, даже и от смерти. Но теперь отступать было некуда. Хотя Пушкин и не стал бы этого делать, даже если бы в ближайшие минуты столкнулся со всеми плохими приметами, какие только существуют на свете!

Его готовность не пошатнулась, даже когда нехорошие приметы вдруг и правда посыпались на него одна за другой. Жениху и невесте настало время обходить вокруг аналоя. Александр не видел, что произошло — то ли священник случайно задел лежащие на краю крест и Евангелие, то ли их изначально положили так неловко, что они сползли по наклонной поверхности под собственной тяжестью, но когда он вместе с Натальей и свидетелями почти завершили первый круг, оба священных предмета с громким стуком упали на пол. Наталья тихо ахнула и подалась вперед, собираясь нагнуться за ними, но ее опередил оказавшийся поблизости дьякон. Жених и невеста двинулись дальше, все так же медленно и торжественно, и только в толпе гостей теперь слышались какие-то перешептывания.

Но их уже объявили мужем и женой. Их руки одновременно потянулись к поднесенным на маленьком подносе кольцам, Александр взял маленькое кольцо Натальи и, приготовившись надеть его ей на палец, перехватил его поудобнее, но… не смог удержать этот крошечный кусочек золота. Кольцо, словно живое, вывернулось из его пальцев, длинные ногти помешали Пушкину удержать его, и оно покатилось по ковру под ноги священнику. Тот с заметным усилием присел, поднял кольцо и вручил его окончательно растерявшемуся Александру с ободряющей улыбкой.

Когда молодые обменивались кольцами, руки у обоих дрожали. Пушкин думал только о том, как ему снова не уронить кольцо и не совершить еще какую-нибудь ошибку, и его невеста, он был уверен, боялась того же самого. Да и все остальные, присутствовавшие в церкви, казалось, затаили дыхание в ожидании новых дурных предзнаменований. Но больше ничего страшного не происходило. Кольца были надеты, жених и невеста, теперь уже ставшие мужем и женой, поцеловались. К ним бросились с поздравлениями мать Натальи, ее братья и сестры, подруги и приятельницы. После них к Александру с трудом смогли протолкаться брат Левушка и их не менее многочисленные друзья. Все вокруг смеялись, желали молодым счастья, мужчины подмигивали Пушкину, женщины промокали кружевными платочками глаза… Все вокруг были счастливы. Может, и не стоило Александру придавать такое значение всем этим случайностям?

С этой мыслью он, под руку с Натальей, направился к выходу из храма. Но совсем отогнать воспоминания о погасшей свечке и падающих на пол вещах ему никак не удавалось.

— Все дурные приметы! — прошептал он по-французски, спускаясь со ступеней церкви.

Лицо же идущей рядом с ним юной жены было спокойным и радостным. Александр заглянул в ее сияющие от счастья глаза и почувствовал, как к нему возвращается уверенность в том, что теперь все в его жизни будет хорошо. Страх перед плохими приметами ушел куда-то в глубину души и на время затих.

Музыка звучала все громче, призывая кавалеров еще решительнее приглашать на танец в нетерпении ожидающих этого дам. Первая красавица Санкт-Петербурга, Москвы, а теперь еще и Царского Села Наталья Пушкина, уже кружащаяся в центре зала в паре с очередным умелым танцором, успевала заметить краем глаза, как отделяются от стен все новые молодые женщины в пышных светлых платьях и мужчины во фраках, как вливаются они в общий «водоворот» вальсирующих, как все меньше остается в углах неприглашенных… Музыка увлекала всех, помогала самым разным людям сделаться на некоторое время одним целым — стать большим нарядным «морем», волнующимся в строгом ритме и не дающим никому остаться в одиночестве.

До замужества балы были самой большой радостью в жизни Натальи, и она думала, что быть счастливее, чем во время танца, невозможно в принципе. Двигаться под музыку, не боясь, что тебя одернут и осудят, быть самой собой, а не играть роль благовоспитанной барышни — и так весь вечер и полночи, несколько часов подряд! Что могло быть лучше этого? В те годы — ничего. Но теперь Наталья знала, что можно быть в сотню, в тысячу раз счастливее. Можно танцевать на балу, вообще не думая о том, что, когда бал закончится, нужно будет возвращаться домой и снова каждую минуту бояться навлечь на себя гнев матери. Можно отдаваться музыке и ритму, зная, что и после бала все будет хорошо. Что счастье не закончится с последним аккордом, что, выйдя на улицу и вернувшись домой, она будет так же свободна, как во время танца, и ей не надо будет ничего изображать рядом с мужем и детьми. И так будет до конца ее жизни. Всегда.

Эта уверенность, что жизнь после бала будет ничем не хуже самого бала, позволяла Наталье веселиться весь вечер. Она приносила ей столько радости и придавала столько сил, что Пушкиной не трудно было выходить в центр зала в первой паре едва ли не каждого танца, а отдых ей как будто бы и не требовался вовсе. Хотя если бы она и захотела пропустить несколько танцев, посидев в креслах, желающие пригласить первую красавицу вряд ли позволили бы ей такую роскошь. Стоило Наталье присесть на диван, обмахиваясь веером после очередного вальса, как рядом уже оказывались двое или трое пока еще не осчастливленных ею гостей, улыбающихся ей и бросающих друг на друга недовольные взгляды. И нужно было срочно выбрать из них кого-то одного, а остальным мило улыбнуться и пообещать один из следующих танцев, причем сделать это так искренне, чтобы у них и мысли не возникло обидеться на нее и на более удачливого соперника.

Так было и несколько минут назад, когда начиналась эта мазурка. Наталья поглядывала на стоявших и сидевших вдоль стен гостей и пыталась вспомнить, с кем еще она обещала танцевать этим вечером. Но мазурка была слишком быстрой, фигуры танца сменяли одна другую так стремительно, что молодая дама не успевала разглядеть оставшихся без пары кавалеров. Лица их сливались для нее в одно сплошное бело-розовое пятно. И лишь когда музыка смолкла, а молодой господин, с которым Пушкина танцевала, церемонно поклонился ей, она сумела рассмотреть нескольких любовавшихся ею гостей. Лица, знакомые и не очень, улыбающиеся и задумчивые, — как же их было много! Наталья тоже заулыбалась, но внезапно ее взгляд натолкнулся еще на одно лицо — не похожее на другие, смуглое и единственное в зале сохранявшее угрюмое и раздраженное выражение. Ее радость померкла. Тяжело вздохнув, она присела в реверансе перед своим партнером и медленным шагом направилась к недовольно поджавшему губы супругу.

— Никого не пригласил? — поинтересовалась она небрежным светским тоном, уже предчувствуя размолвку, но надеясь ее избежать.

— Некого, всех красавиц разобрали, — усмехнулся Александр Пушкин, и его лицо стало еще более сердитым.

Наталья подошла к нему поближе, но он тут же отступил на шаг и уперся спиной в стену. Молодая женщина закатила глаза. Опять ее любимый так некстати вспомнил об их разнице в росте и пытается сделать ее не такой заметной! Пушкина хотела предложить супругу, чтобы он пригласил на следующий танец ее, но теперь, когда все его мысли были заняты переживаниями из-за роста, делать этого не стоило.

— Тогда пойдем присядем, — кивнула она на пустой диван у противоположной стены. — Я бы отдохнула немного…

— Пойдем, — все еще недовольно проворчал Александр.

Красавица пожала плечами и направилась к дивану, по пути улыбаясь и кивая попадающимся ей навстречу кавалерам — уже получившим от нее каплю внимания и еще только надеющимся на танец с ней. Идет ли за ней супруг, она не смотрела. Если он предпочтет стоять в углу и дуться, портя своим капризным видом всеобщий праздник, пусть дуется. Она перед ним ни в чем не виновата и уговаривать его успокоиться не будет!

Однако Александр двинулся следом за женой и, когда она осторожно, боясь помять пышное атласное платье, опустилась на диван, устроился рядом с ней, насмешливо спросив:

— Устала?

— Немного, — примирительно отозвалась Наталья, рассчитывая, что Пушкин, как обычно, пожалеет ее и конфликт будет исчерпан. Но, как видно, у Александра было в тот вечер слишком скверное настроение.

— И зачем столько плясать? — сердито проворчал он. — Каждый раз одно и то же, танцуешь всю ночь, а потом — умираешь! А сколько всего за это время можно было бы сделать…

Наталья снова страдальчески закатила глаза. Опять ее дорогой и любимый, но такой занудливый муж взялся за свою любимую тему!

— Это, может быть, ты мог бы за это время много всего написать, а я? — зашипела она в ответ, одновременно одаривая милой улыбкой очередного знакомого, прошедшего мимо них.

— Можно подумать, у тебя нет других занятий, кроме танцев! — яростно прошептал Пушкин. — Каждую неделю выходишь в свет! Когда тебе это, в конце концов, надоест?!

— Когда мне будет столько же лет, сколько и тебе! — парировала Наталья. — Может быть, тогда я натанцуюсь и захочу сидеть дома в тишине. А пока — не хочу! Ты ведь, когда был молодым, тоже не круглыми сутками дома сидел!

— Я?! Неужели ты думаешь, что я в твои годы каждый день прыгал на балах?! — возмутился Александр. В следующий миг он вспомнил, как именно проводил время в восемнадцать лет, и, сконфуженно хмыкнув, замолчал. В памяти завертелись картины шумных кутежей — полутемные квартиры с залитыми пеной от шампанского столами, карты вперемешку с монетами, веселый женский визг, звон разбитых бокалов… И так было не только в восемнадцать, так было и в двадцать пять, и в двадцать девять — вплоть до того дня, как он встретил Наталью.

Молодая супруга глядела на смущенного Пушкина с хитрой усмешкой. А он вспоминал свои давние похождения одно за другим и не мог сдержать вызванную этими воспоминаниями мечтательную улыбку. Почему-то особенно ярко он вдруг увидел бильярдную на Кавказе, в которую любил заходить во время своей первой ссылки и из которой его однажды вышвырнули в окно за попытку подраться с пытавшимся жульничать соперником.

— Ну, так что? — невинно хлопая своими прекрасными глазами, поинтересовалась Наталья. — Ты в мои годы был примерным молодым человеком, никогда не тратившим время на развлечения?

— Почти… — уклончиво ответил Александр. Все его раздражение на легкомысленную жену испарилось. И чего он, в самом деле, опять на нее взъелся? Ей всего восемнадцать, она молода и полна сил, она необыкновенно красива и обаятельна — чего же еще ей хотеть, как не блистать на людях, не наслаждаться всеобщим вниманием? Неужели он уже так стар, что не понимает этого, не понимает молодых?! Ну уж нет, не бывать этому! — Я в юности вел себя ужасно, — признался Пушкин. — А ты — ангел, моя душа. Вон там, — он незаметно кивнул на соседний диван, возле которого толпились несколько мужчин, — уже ждут твои воздыхатели. Они боятся тебя приглашать, потому что я рядом, но я сейчас отойду, и, прошу тебя, потанцуй с кем-нибудь из них! И вообще, танцуй, сколько тебе захочется!

— Да я сама уже устала, — ласково шепнула Наталья. — Только один вальс напоследок — и все, пойдем домой.

— Как хочешь! — не стал спорить Пушкин и отошел в сторону, искоса поглядывая, как к его жене приближаются желающие закружить ее в танце.

Она поднялась навстречу одному из них, присела в реверансе, и он протянул ей руку. Зазвучала музыка, и Александр стал смотреть, как его супруга со своим молодым кавалером первыми вылетели в центр зала. В нем снова начало расти раздражение, но он отогнал все неприятные мысли и заставил себя посмотреть на Наталью другими глазами — так, как смотрел на нее до свадьбы, на балу у Йогеля, где они встретились. Тогда он просто любовался ею, не ревновал к поклонникам и не думал о том, что напрасно теряет время по ее вине. И хотя Пушкин прекрасно помнил, какие чувства испытывал в тот день, вернуться к ним оказалось невероятно сложно. Но все же к тому времени, когда вальс закончился и сияющая, разгоряченная Наталья подошла к нему, оставив позади своего партнера, Александр больше не ощущал ни досады, ни недовольства.

— Потанцуй еще, если хочешь, — предложил он жене, к ее крайнему удивлению.

Она оглянулась, бросила быстрый взгляд на молодых людей, оставшихся без ее внимания, но затем, повернувшись к мужу, отрицательно покачала головой. Ее обида прошла окончательно, и теперь ей самой хотелось сделать Александру что-нибудь приятное.

— Я слишком устала. Ты прав, нам пора домой, — сказала Наталья, и лицо Пушкина расцвело улыбкой.

Через несколько минут супруги уже были на улице. Идти до дома, в котором они теперь жили, нужно было не меньше получаса, но длинный путь не пугал их. После раскаленного летнего дня и душного вечера в бальном зале уличная ночная прохлада была настолько приятной, что они не отказались бы гулять до утра, наслаждаясь ею. Даже усталость от нескольких часов почти непрерывных танцев, от которой Наталья едва не падала, немного отступила, и молодая женщина шла по окруженной деревьями аллее, с удовольствием вдыхая свежий воздух. Радовался и Александр, дождавшийся наконец момента, когда они с женой были одни и никто не отвлекал их друг от друга. А потому молодые муж и жена, не сговариваясь, сбавили шаг и шли к дому все медленнее, стараясь максимально растянуть эти счастливые минуты.

— Ты сегодня очень сильно скучал? — спросила Наталья, все еще чувствуя себя немного виноватой за собственное веселье.

— Я вообще не скучал, я любовался тобой! — ответил ее муж, в тот момент — совершенно искренне. Он уже и сам не верил, что мог быть недоволен такой замечательной женщиной.

— В самом деле? — лукаво прищурилась Пушкина. — Только мной любовался или всеми остальными дамами тоже?

— Конечно, только тобой! — заверил ее Александр. — Разве можно заниматься чем-то еще, когда ты рядом? Правда, — внезапно вздохнул он, — некоторые странные люди, которые этого не понимают, пытались мне помешать!

— Кто же это? — Наталья снова сменила легкомысленный тон на настороженный. Александр явно опять заговорил о чем-то, что ему не нравилось, хотя и пытался рассказывать об этом шутливо. Что же еще могло расстроить его во время бала, кроме ее успеха у мужчин?

— Да так… — Пушкин замялся с ответом, надеясь, что жена не будет переспрашивать его и неприятный разговор замнется сам собой, но Наталья молчала, выжидающе глядя на него, и он, вздохнув, начал неохотно рассказывать: — Говорят, что многим не нравятся мои последние стихи о Польше.

— Которые вышли в сборнике «На взятие Варшавы»? — уточнила Наталья.

— Ну да. Они самые… — снова вздохнул Александр.

— Чем же они не нравятся? — изумилась жена. — Разве они хуже других твоих сочинений?

— А ты действительно этого не понимаешь?

— Не понимаю, — развела руками Наталья. — Я глупая, просвети меня!

— Ты — не глупая. — Александр остановился, порывисто обнял супругу и только после этого продолжил путь. — Ты просто ничего не понимаешь в политике.

— И горжусь этим! — улыбнулась Наталья. — Мне, женщине, вообще-то неприлично ею интересоваться. Но ради тебя я попробую разобраться даже в этом ужасном предмете — если ты мне все объяснишь!

— Да там все просто на самом деле… Раньше я если писал о политических вопросах, то был на стороне недовольных властью и бунтующих. Ну, ты же помнишь те стихи, за которые меня ссылали в Кишинев, а потом в Михайловское? Или те, которые я посвятил нашим, сосланным в Сибирь в двадцать шестом?

— Читала, конечно, — отозвалась Наталья и лукаво скосила на супруга глаза. — Во глубине сибирских руд…

— Да… — кивнул с легкой улыбкой Пушкин. — Иногда мне кажется, что с тех пор, как я его написал, прошло сто лет, а не шесть с небольшим. Сейчас я бы написал о них… по-другому.

— Как про восставших в Польше?

— Нет, не так, разумеется. Они, в отличие от поляков, — мои друзья. Но я уже не стал бы прославлять то, что они сделали. Это в юности нам кажется, что мир ужасен, несправедлив и в нем все надо немедленно менять, а чтобы изменить его, надо полностью все в нем разрушить. А потом становишься старым, умным и понимаешь, что после разрушения мир может стать только хуже. И обязательно станет. Поэтому разрушать ничего нельзя, и менять все к лучшему можно только медленно и очень аккуратно, а те, кто хочет разрушения, — глупцы, не ведающие, что творят. Понимаешь меня, Натали́?

В его голосе прозвучала нотка сомнения, и Наталья в ответ чуть обиженно нахмурила брови:

— Я прекрасно тебя понимаю. И сколько себя помню, я всегда думала так, как ты сейчас. Те, кто хочет только разрушать и ничего не создает, меня пугают. А уж если разрушить хотят сразу всю страну…

Пушкин поднял руки, словно сдаваясь:

— Значит, ты умнее меня, раз знаешь то, до чего я совсем недавно додумался! Но тогда скажи — ты ведь понимаешь, почему я написал «Бородинскую годовщину» и остальное?

— Ну, конечно, понимаю, как же иначе, Саша?!

— Ну вот… А они — не понимают. Вяземский с Тургеневым… да и другие тоже… Не хотят понять. И ведь не объяснишь им ничего, пока сами не поумнеют!

Он беспомощно развел руками, но Наталья, взяв ладони мужа в свои, наклонилась, чтобы поцеловать его, и прошептала:

— А им и не надо ничего объяснять. Не надо ни перед кем оправдываться. Главное, ты сам знаешь, что прав. А еще я это знаю. Разве тебе не достаточно?

— Более чем… — так же шепотом ответил Александр.

Они снова взялись за руки и зашагали по аллее дальше, теперь в молчании. Наталья думала о лежащей дома тоненькой книжечке «На взятие Варшавы» с теми самыми стихами Александра, о которых они только что говорили. Кроме них там было еще какое-то стихотворение Жуковского, но его Пушкина так и не собралась прочитать. Зато произведения Александра она помнила почти наизусть — что, впрочем, не мешало ей теперь мечтать, как она будет еще раз их перечитывать.

Сам же автор этих стихов в те минуты не думал вообще ни о чем. Он просто наслаждался ночной прохладой и тем, что рядом с ним шла не только самая красивая, но еще и самая понимающая и чуткая в мире женщина. А еще удивлялся, что недавно был ею недоволен. И как такое вообще могло произойти?

Александр Смирдин никогда не понимал своих «собратьев по цеху», если те ругали издающихся у них авторов. В его кругу это считалось чуть ли не доблестью: повозмущаться, как тяжело работать с писателями и поэтами, пожаловаться на их недобросовестность и неумение держать свои обещания. Однако Александр Филиппович, если такие разговоры заходили при нем, участия в них старался не принимать, а особенно ярых коллег осаживал. Для него писатели, чьи книги он выпускал в свет, почти всегда были в первую очередь друзьями, а потом уже источниками дохода. Он любил говорить с ними не только о делах, но и об их творчестве и просто о жизни, они делились с ним своими радостями и трудностями, он знал, что сочинять прозу и стихи — дело куда более сложное, чем потом продавать эти сочинения. Ругать авторов, хоть за глаза, хоть в их присутствии, для Смирдина было неприемлемо ни при каких обстоятельствах. Тем более что все они если и опаздывали со сдачей рукописей, то ненадолго, а Александр, зная эту особенность литераторов, нарочно устанавливал им сроки окончания работы с некоторым запасом, так что обычно от непунктуальности писателей особо не страдал. Если и приходилось иногда откладывать выпуск книги на несколько дней, это не приносило ему ощутимых убытков.

И все же в жизни Смирдина бывали иногда моменты, когда он очень хорошо понимал других издателей и готов был поддержать их жалобы на авторов. Это случалось, когда некоторые из тех, кого он печатал, начинали особенно злостно нарушать сроки, оттягивая сдачу книги неделями, а то и месяцами. Причем, к огромному сожалению для издателя, так себя начинали вести самые известные и раскупаемые писатели — те, кто приносил ему наибольшую прибыль и с кем он не мог прекратить сотрудничать. Это, разумеется, возмущало Александра Филипповича больше всего. Еще в молодости, когда он купил книжный магазин своего умершего начальника Василия Плавильщикова и сам стал заправлять всеми его делами, Смирдин привык ни от кого не зависеть. Поначалу так и было: на работе он все решал сам, книжная лавка процветала под его руководством, и ему казалось, что и успех, и неудачи находятся только в его руках. Но когда лавка превратилась в большой магазин, а ее хозяин стал не только продавать книги, но еще и печатать их, его ждало не очень приятное открытие. Оказалось, чем серьезнее становится его дело, тем больше он начинает зависеть от других людей. Пока это было не слишком заметно, но Александр Филиппович видел, что с каждым годом трудности постепенно усугубляются. А путей к тому, чтобы улучшить ситуацию и вернуть прежнюю возможность контролировать все, издатель, как ни старался, найти не мог.

Погруженный в такие беспокойные мысли о будущем своего дела, Смирдин брел по Невскому проспекту в сторону Мойки. За спиной остался его новый дом, в котором он недавно так бурно отметил новоселье в компании большинства своих уважаемых авторов, и воспоминания об этом празднике то и дело отвлекали его от предстоящего неприятного разговора с одним из присутствовавших там гостей. Он бы предпочел обойтись без этой тяжелой встречи, но избежать ее, при всем желании Александра Филипповича, было нельзя. Его друг Александр Пушкин задерживал очередную главу «Евгения Онегина» уже третью неделю. Терпение Смирдина было на исходе, запас нераспроданных книг Пушкина — тоже. На письма, в которых издатель требовал отправить ему главу как можно скорее, поэт отвечал заверениями, что глава почти готова, и обещаниями выслать ее в ближайшие дни, но выполнять эти обещания не спешил. Оттягивать решительный разговор дольше Смирдин не мог, поэтому решился на вторжение к Пушкину домой — сразу с деньгами, обещанными ему за эту главу. Причем не с билетами, а с золотом, как Александр Сергеевич просил его в прошлый раз. Тогда он шутил, что его жена — дама очень капризная, и не берет в руки никаких денег, кроме золотых монет. Что ж, этот каприз Смирдин выполнит — лишь бы только Пушкин в ответ удовлетворил его требования!

Он свернул на Мойку и ускорил шаг, мысленно повторяя про себя все то, что собирался сказать своему знаменитому другу. Меньше всего ему хотелось, чтобы разговор принял недоброжелательный характер, однако издатель не был уверен, что сумеет удержаться от этого. Он много слышал о вспыльчивости Пушкина и теперь предчувствовал, что ему доведется испытать ее на себе.

С этими грустными мыслями Смирдин добрался до двенадцатого дома. Еще раз скорбно вздохнув о своей нелегкой издательской доле, он поднялся на крыльцо дома Пушкиных и позвонил. Дверь долго не открывали, и он начал было надеяться, что дома вообще никого нет. Семейство знаменитого поэта могло гулять в полном составе, а прислуга — разъехаться по городу с какими-нибудь поручениями, и тогда ему, Смирдину, можно было бы с чистой совестью возвращаться домой, отложив неприятный визит на неопределенное время. Ему уже почти хотелось этого, но за дверью наконец послышались шаги, и она распахнулась. Александр Филиппович издал еще один разочарованный вздох.

— Александр Сергеевич дома? — спросил он впустившую его горничную.

— Да-с, проходите! — ответила она, и издатель шагнул в длинный полутемный коридор.

Девушка хотела проводить его, но он вежливо ответил, что знает, где искать кабинет хозяина, и заспешил к ведущей на второй этаж лестнице. По дороге он больше никого не встретил, хотя из-за дверей, мимо которых издатель шел, до него доносился то женский смех, то веселый детский голосок. В доме кипела, ни на минуту не стихая, интересная и полная маленьких радостей жизнь. И только за дверью кабинета главы этого семейства царила спокойная тишина. Смирдин постучал, дождался недовольного «Войдите!» и заглянул в не слишком аккуратно убранную комнату, где рождались на свет все те произведения, которые в последние годы приносили ему такой высокий доход.

Пушкин сидел за столом, как обычно заваленном бумагой — чистыми листами, исписанными, залитыми чернилами или скомканными. Эту картину Смирдин видел каждый раз, когда бывал у своего автора в гостях, и она всегда вызывала у него чуть насмешливую улыбку. Но раньше он приходил сюда для приятной дружеской беседы, теперь же предстоял серьезный и деловой разговор. Видимо, это очень явно было написано у него на лице, потому что хозяин кабинета, встретивший гостя приветливой улыбкой, тоже посерьезнел и, вскочив со стула, указал ему на обтянутый красным бархатом диван в углу:

— Присаживайтесь, Александр Филиппович! Чем обязан? Хотя можете не отвечать, знаю! Вы за рукописью пришли, за главой!

— Да, совершенно верно, — вежливо, но твердо ответил Смирдин, присаживаясь на диван. — Когда вы изволите мне ее предоставить, Александр Сергеевич?

«Сейчас он мне скажет, что глава еще не готова, и что я тогда буду делать? — беспокоился издатель про себя. — Не заставишь же его снова сесть за стол и дописывать ее прямо сейчас, при мне! А хорошо, если бы можно было так с авторами поступать!..»

Однако, вопреки его ожиданиям, Пушкин заявил в ответ совсем другое:

— Александр Филиппович, вы знаете, глава уже закончена, и я собирался вам ее послать, но… Понимаете, моя жена настаивает на других условиях оплаты… А спорить с женой — дело крайне неблагодарное и даже опасное, сами знаете!

Смирдин неопределенно пожал плечами. Он не был женат, а потому не мог судить о том, насколько рискованно спорить с супругой, но готов был поверить Пушкину на слово. К тому же гораздо больше семейных проблем Александра Сергеевича его волновали собственные издательские дела.

— Я принес вам деньги за рукопись, — сказал он. — Пятьдесят золотых червонцев, как мы и договаривались. Надеюсь, вы помните об этом? — уточнил издатель со все возрастающим беспокойством.

— Я все помню, но вы все-таки сначала поговорите с моей супругой, — голос Пушкина стал вдруг чуть ли не умоляющим. — Она очень хочет сказать вам пару слов, а я не могу отказать ей в такой мелочи. Сделайте мне такое одолжение, пожалуйста!

— Что ж, с удовольствием, — не стал спорить Смирдин.

— Буду очень вам благодарен! — заверил его Пушкин и распахнул дверь своего кабинета.

Предчувствуя неладное, Александр Филиппович снова вышел в коридор и, оглянувшись на хозяина, уставился на него вопросительным взглядом. Пушкин указал ему на дверь в самом конце коридора и, как показалось Смирдину, ободряюще ему улыбнулся, словно за этой дверью его ожидало какое-то ужасное испытание.

К комнате жены Пушкина издатель подходил с еще большей опаской, чем только что — к дверям их дома. Он робко постучал, но на этот раз дверь открылась почти сразу. Еще одна молодая горничная почтительно поклонилась ему и отступила в глубь светлой и уютной комнаты.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна! — шагнув следом за ней и в нерешительности остановившись на пороге, тихо произнес Александр Филиппович.

— Добрый день! — отозвался из дальнего угла комнаты совсем юный женский голос.

Супругу одного из самых знаменитых в России писателей Смирдин видел впервые в жизни, но о ее красоте был наслышан. Теперь же ему стало ясно, что все, кто обсуждал прекрасную внешность Натальи Николаевны Пушкиной, не только не преувеличивали, но даже наоборот — в действительности она выглядела еще невероятнее. Правда, смущенному издателю супруга поэта показалась не только красивой, но еще и очень важной, как будто даже высокомерной…

Она стояла перед высоким трюмо, на котором тускло поблескивало множество хрустальных флаконов неизвестного Александру Филипповичу назначения. Длинные, чуть волнистые темные волосы, свободно рассыпавшиеся по ее плечам, и белоснежная атласная нижняя юбка выгодно оттеняли легкий нежно-розовый румянец на щеках. Горничная, впустившая гостя в комнату, вернулась к хозяйке и остановилась рядом с ней, ожидая дальнейших приказаний.

— Одну минуточку, Прасковья, — сказала ей Пушкина и решительно взглянула в глаза Смирдину: — Здравствуйте, Александр Филиппович! Вы пришли…

— Я пришел за рукописью вашего мужа, — торопливо заговорил издатель, уже не сомневающийся в том, что ему предстоит серьезная борьба с хозяйкой дома.

— Да, я знаю. — Огромные темные глаза Пушкиной вновь решительно сверкнули. — Но я не могу отдать вам эту рукопись. И не отдам, если вы не станете по-настоящему ценить моего мужа и то, что он пишет!

— Разве я его не ценю?! — вспомнив гонорар, врученный Александру Сергеевичу за предыдущую «онегинскую» главу, изумился Смирдин.

— Вы не цените его совершенно, — жестко отчеканила молодая дама. — Он пишет круглыми сутками, из-за стола не встает, его читают по всей стране! И такая работа, по-вашему, заслуживает пятидесяти золотых за главу?! Да меньше чем за сто я вам эту рукопись не отдам! Так и знайте.

С этими словами Наталья снова отвернулась к зеркалу и стала внимательно изучать отражение своего прекрасного лица. Горничная взялась за завязки ее корсета, сделанного из такого же белого атласа, что и юбка, и принялась его зашнуровывать. Смирдин отступил назад. В тот момент он сам поверил, что платит Пушкину слишком мало и вообще несправедлив к нему.

— Как вам будет угодно, сударыня, — пробормотал издатель, тщетно пытаясь снова встретиться взглядом с этой холодной и жестокой красавицей. — Я принесу сто червонцев сегодня же! Но и рукопись нужна мне срочно!

И его мечта сбылась. Наталья Пушкина опять повернулась в его сторону и одарила его такой теплой и радостной улыбкой, какой ему никогда не улыбалась ни одна женщина.

— Спасибо вам, Александр Филиппович! — воскликнула она, прижав руки к груди. — Спасибо! Я очень надеюсь, что вы поняли меня правильно. Такие таланты, как Александр Сергеевич, надо ценить!

— Разумеется, вы правы, сударыня… С вашего позволения… — Александр Филиппович поклонился и выскочил из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь. Громко вздохнув, он развел руками, словно извиняясь перед самим собой за то, что так быстро сдался.

За его спиной раздался тихий смешок. Смирдин оглянулся и увидел сочувственно улыбающегося ему Пушкина.

— Теперь понимаете меня? — спросил тот своего окончательно растерявшегося гостя.

— Ох, понимаю!.. — с не меньшим состраданием отозвался издатель. — Отказать госпоже Пушкиной — преступление!

— Вот видите! — кивнул поэт. — И главное — это в принципе невозможно, как ни старайся! Особенно когда ей нужно заказать себе новое бальное платье…

Они двинулись по коридору, вздыхая и обмениваясь понимающими взглядами. Пушкин предложил Смирдину пройти в гостиную и выпить вина, но тот отказался: теперь ему надо было спешить, чтобы успеть сходить в свой магазин за деньгами и вернуться. Поэт проводил его до дверей, и, прощаясь, они еще раз кивнули друг другу с самым заговорщицким видом. А потом издатель зашагал по набережной, все быстрее удаляясь от дома Пушкиных, а Александр вновь поднялся на второй этаж и постучал в будуар жены:

— Натали́, можно к тебе? Расскажи мне, что ты сделала с бедным моим тезкой!

— Заходи! — Пушкина, уже плотно затянутая в корсет и одетая в светло-лиловое платье для прогулок, сидела перед трюмо одна. Горничная куда-то вышла, но судя по тому, что волосы у Натальи все еще оставались распущенными, должна была скоро вернуться, чтобы сделать ей прическу. — Твой тезка обещал тебе сегодня сто червонцев, — сказала она, и лицо ее приняло виноватое выражение. — По-моему, он меня испугался… Зато теперь мы и квартиру оплатим, и Маше купим теплую одежду на зиму.

— Это все замечательно, но не слишком ли много мы требуем? — с некоторым беспокойством спросил Пушкин.

— Саша, это не много… — Наталья вдруг хитро прищурилась: — Летом нам понадобится еще больше денег. Не только на дочь… но и на сына.

— На… сына? — Александр не сразу понял, что она имеет в виду, и Наталья почти минуту торжествующе улыбалась, глядя в его удивленные глаза, пока, наконец, он не догадался, в чем дело, и не бросился обнимать ее.

— Смотри же, в этот раз ты будешь меня слушаться! Не как в прошлом году, когда мы ждали Машу! — предупредил Пушкин жену, все еще прижимая ее к себе. — Будешь много гулять, а на балы ездить, только если совсем нельзя будет отказаться.

— Как скажешь, Саша! — пообещала супруга, но улыбка на ее лице оставалась легкомысленной. — Я только в декабре один раз съезжу… Мне тетушка Екатерина обещала подарить новое платье…

Александр притворно закатил глаза и рассмеялся.

Вот уже третий месяц Наталья Пушкина почти каждое утро просыпалась от веселого щебетания птиц за окном и от пробившегося в щель между шторами и упавшего ей на лицо теплого солнечного луча. Она вскочила с кровати и, на цыпочках подбежав к окну, раздвинула занавески. За окном колыхалось свежее зеленое море летней листвы, трепетавшей даже при самом слабом ветерке. В редких просветах между густо растущими листьями сверкало красноватое утреннее солнце и поблескивала искрящаяся под его лучами Нева. День опять обещал быть ясным и жарким — столица как будто бы забыла о своей постоянной мрачности и пасмурности и решила как следует побаловать людей настоящим летом! «Хотя, кажется, кто-то из горничных жаловался на плохую погоду», — смутно припомнила вдруг Наталья и пожала плечами. Может, и так. Может, и правда это лето было не таким уж солнечным, но у нее в памяти остались только погожие дни! Что и неудивительно — ведь все эти месяцы она была так счастлива… Снимать дачу на Каменном острове было просто замечательной идеей, здесь так хорошо, так весело и в то же время спокойно! Хотя, конечно, стоило это недешево, иначе они с Александром и малышами смогли бы провести здесь все лето и даже начало осени, а так им скоро придется уехать отсюда в квартиру на Мойке… Ну, да ничего, финансовые трудности — не настолько страшная беда, чтобы они не смогли с ними справиться! Чем она, Наталья, и займется сразу же после возвращения домой…

Молодая женщина полюбовалась еще немного просвечивавшими сквозь ветки бликами на воде и отступила от окна. Не стоило терять времени — надо было звать горничную и одеваться, чтобы пораньше отправиться на прогулку. Наталья потянулась к шнурку звонка, но не успела его дернуть: в дверь постучали.

— Натали, к тебе можно? — услышала она голос мужа.

— Нужно! Через две минуты! — отозвалась молодая женщина и, подбежав к зеркалу, принялась торопливо расчесывать растрепавшиеся за ночь длинные волосы. И лишь после того как они ровной темно-каштановой волной легли ей на плечи, она распахнула дверь и улыбнулась терпеливо ждущему на пороге Александру:

— Рано ты сегодня проснулся!

— Ты тоже, — улыбнулся он в ответ, целуя ей руки и одновременно захлопывая за собой дверь.

— Дети уже встали? — спросила Наталья, усаживаясь в одно из кресел и жестом приглашая мужа занять другое, напротив.

Александр кивнул, и его лицо приняло хитрое выражение:

— Встали, гуляют с няньками и собакой.

— А Катя и Саша?

— Уехали что-то купить. — Пушкин чуть заметно поморщился, говоря о старших сестрах жены, уже два года живших вместе с ними в Петербурге и, вопреки ожиданиям их матери, до сих пор не нашедших себе женихов. Александр изначально был не в восторге от этой идеи — им с Натальей и так редко удавалось побыть наедине, но спорить с грозной Гончаровой-старшей по-прежнему было очень вредным занятием. Пришлось уступить в надежде, что рано или поздно Александра и Екатерина все-таки выйдут замуж и станут жить отдельно от младшей сестры.

— Так мы одни остались? — уточнила Наталья.

— Да. В доме, кроме нас, никого. — К Пушкину снова стало возвращаться хорошее настроение.

— А дети давно ушли гулять?

— Минут десять назад. Их не будет часа два, — заверил ее супруг, и она расплылась в улыбке. Два часа — целых два часа! — они могли побыть наедине, не отвлекаясь друг от друга! В последние месяцы, после того как на свет появилась их младшая дочь Наташа, это случалось всего раз или два!

Уже в следующую минуту супруги сидели вдвоем в одном глубоком кресле, крепко обнявшись. Наталья уткнулась лицом в плечо Александру, прижалась к нему и почувствовала, как ее густые непослушные волосы, словно живые, пытаются освободиться от сдерживающих их шпилек. Она замерла, стараясь не двигаться и даже не дышать, чтобы все-таки сохранить прическу, но Пушкин провел ладонью по ее голове, и первая шпилька покинула свое законное место, с тихим звоном упав на паркет. Еще через несколько мгновений за ней последовала вторая, а потом и третья.

— И зачем я волосы прибирала?.. — с трагическим видом вздохнула Наталья, еще крепче прижимаясь к мужу.

Ответить ей Александр не успел. За окном внезапно что-то сверкнуло, и не успели супруги понять, что происходит, как загрохотал гром, и по оконному стеклу в бешеном темпе застучали крупные капли дождя.

— Ну вот… — капризно поджала губы Наталья. — Не быть нам сегодня вдвоем, сейчас дети вернутся…

Пушкин тоже казался раздосадованным, однако вскоре его лицо снова озарилось улыбкой.

— Значит, будем играть с детьми, дорогая, — сказал он, и в его глазах заблестела так любимая Натальей хитринка, с которой он всегда развлекал и их собственных, и чужих малышей.

Его супруга вздохнула, однако слишком расстроенной все же не выглядела, она тоже любила проводить время с детьми. Однако перед тем как встать, поправить прическу и выйти встречать возвращающихся с несостоявшейся прогулки малышей и их нянек, Пушкина успела подарить мужу быстрый, но полный страсти поцелуй.

А потом они вместе спустились на первый этаж — прямо навстречу промокшим, но довольно смеющимся Маше и Саше. Увидев родителей, те бросились к ним со всех ног, торопясь рассказать, как они гуляли, как услышали гром и испугались, как больше всех испугалась их любимая легавая и как все вместе они спешили домой, чтобы не намокнуть и не простудить младших Гришу и Наташу. Через минуту Маша висела на шее у отца, Саша обнимал присевшую перед ним на корточки и обхватившую его руками мать, и оба они, перебивая друг друга, делились с ними своими впечатлениями. Две молоденькие няньки, Прасковья и Татьяна, державшие на руках младших детей, поглядывая на все это, неодобрительно поджимали губы и качали головами. Обе давно пришли к выводу, что их господа безнадежно разбаловали своих детей, и поначалу не стеснялись сказать Наталье, какое ужасное будущее ждет бедных Марию и Александра-младшего, когда они вырастут. Но беспечная мать в ответ на эти упреки только смеялась и напоминала девушкам, как они сами были детьми и любили играть вместе с ней в Полотняном заводе. Татьяну с Прасковьей разговоры об их детской дружбе и совместных шалостях смущали, и вскоре они перестали делать Наталье замечания, хотя между собой по-прежнему говорили о том, что детей надо воспитывать в большей строгости.

Старшие дети, между тем, продолжали радостно смеяться и визжать, прыгая вокруг родителей. Наталья взяла на руки трехмесячную Наташу, ее супруг подхватил годовалого младшего сына, и все семейство неторопливо направилось вверх по лестнице в детскую.

— Ну что, мои милые Машка, Сашка, Гришка и Наташка? Во что будем сегодня играть? — поинтересовался по дороге Александр Сергеевич.

— В грозу!!! — в один голос закричали Маша и Гриша, все еще находящиеся под впечатлением от только что пережитого страха перед молниями и громом.

— Интересно, как вы собираетесь в нее играть… — с сомнением в голосе пробормотала мать.

— Ну что ты, Натали́, мы сейчас придумаем, как можно играть в грозу! — уверенно заявил Пушкин, вызвав у детей новый радостный вопль. Они в отличие от матери ни минуты не сомневались, что отец будет играть с ними и в эту игру, и в любую другую. Еще не было такого случая, чтобы он чего-то не знал или не умел!

— Сейчас у нас тут будет гроза не хуже, чем на улице! — пообещал детям Александр Сергеевич, открывая дверь их комнаты и пропуская вперед жену с маленькой дочерью на руках.

— Что-то мне уже страшно, — улыбнулась Наталья.

Маша выбежала на середину комнаты, опрокинув попавшийся ей на пути крошечный деревянный стульчик. Саша погнался за ней, пытаясь поймать за кончик ее длинную тоненькую косичку. Прежде чем мать успела пресечь его «преступный замысел», он схватил сестру за косу и дернул. Детскую огласил новый, теперь уже обиженный вопль.

— Саша, не смей так делать, как не стыдно, сейчас же попроси у Маши прощения! — принялась выговаривать сыну Наталья. Маша тем временем забежала за спину к отцу и оттуда, незаметно для всех, стала строить провинившемуся брату злорадные рожицы. Годовалый Гриша, увидев это, сначала испуганно нахмурился, но потом, словно почувствовав, что родители и старшие брат с сестрой веселятся, неуверенно засмеялся. И только самая младшая Наташа пока еще не понимала, что происходит вокруг. Но она видела, что ее мать рядом, и поэтому тоже была спокойна и счастлива.

В детскую заглянула одна из нянек, привлеченная шумом и криками. Увидев отца семейства, который вместе с женой и детьми весело возился на ковре посреди комнаты, она недовольно покачала головой, но промолчала и, тихо прикрыв дверь, отступила в коридор. Счастливые родители и дети даже не заметили ее появления. Саша больше не шалил, Маша перестала на него обижаться, и теперь всем шестерым было по-настоящему весело. Старшие дети звонко смеялись, младшие визжали от радости.

— Вот и поиграли в грозу — по крайней мере, грома было предостаточно! — улыбнулся Пушкин, когда все немного успокоились и притихли.

Наталья села в кресло с маленькой Наташей на руках, и девочка, прижавшись к матери, закрыла глаза, собираясь задремать. Старшие дети, усевшись вокруг маленького столика, принялись рассматривать потрепанную книжку с картинками. Вид у них при этом был такой серьезный и «взрослый», что родители, глядя на них, с трудом сдерживались, чтобы не засмеяться.

— Ты точно так же со своими приятелями газеты читаешь, — шепнула Наталья мужу. — Но они же ни разу вас за этим занятием не видели! Где такому научились?

— Это у них в крови, — так же шепотом ответил Пушкин. — Они же — мои дети!

— А я, что же, к ним вообще отношения не имею? — притворно нахмурилась Наталья.

— Ну что ты?! Когда Наташка чуть подрастет, они с Машкой будут так же, как ты, перед зеркалом вертеться и наряжаться! — пообещал ей Александр.

— Да, этого уже недолго ждать… — Наталья посмотрела на уснувшего у нее на руках ребенка, потом перевела взгляд на сидящую рядом с братьями старшую дочь. — Давно ли Маша такой же была?

В ее голосе звучало сожаление о том, что дети становятся старше и самостоятельнее. Еще немного, и она не сможет носить на руках никого из них, и играть им будет интереснее друг с другом, а не с ней. А потом уже и приласкать их будет сложно, так просто не дадутся…

— У нас еще девочки будут, и еще мальчики, — угадав мысли жены, подбодрил ее Александр. — Тоже сначала будут маленькими совсем, а потом вырастут…

Самого его то, что дети не остаются малышами на всю жизнь, только радовало. Чем старше становились Маша и Саша, тем интереснее было им что-нибудь рассказывать и отвечать на их вопросы, и Пушкин с нетерпением ждал, когда он сможет разговаривать о чем-нибудь со всеми четырьмя детьми сразу. А потом их — как же он на это надеялся! — и правда, наверное, станет больше, и младшие тоже будут подрастать и присоединяться к старшим.

— Интересно, а будут ли они читать мои книги?.. — спросил он задумчиво.

— А как же иначе? Будут, конечно! — заверила его супруга. — Маша скоро станет достаточно большой для твоих сказок. А потом и остальные…

Александр представил, как дети слушают «Мертвую царевну» или «Золотого петушка». Им читает Натали́ или кто-нибудь из няней, а может, подросшая Маша уже сама читает младшим братьям и сестре, изредка запинаясь на незнакомых словах… Думать об этом было странно и даже как-то тревожно. С похожим чувством он всегда относил в издательство новые рукописи и ждал «приговора» от цензоров.

— Остается только надеяться, что им понравится, — усмехнулся Пушкин, — и они не скажут, что я написал какую-то глупость.

— С чего бы вдруг им так говорить? — удивилась Наталья.

— А мало ли… — вздохнул Александр. — Я вон тоже над дядиными стихами когда-то посмеялся… А он хорошо писал, ты бы знала как!

— Я знаю, ты мне давал его стихи, — напомнила ему жена. — Давно, в первый год после нашей свадьбы, кажется…

— Да, верно! Я и забыл уже… — На лице Александра расплылась теплая улыбка. — Теперь вспомнил — тебе ведь его стихи тоже понравились?

— Конечно. И те стихи, что твой братец Лев пишет, тоже.

— Значит, и моя писанина понравится им? — Пушкин кивнул на старших детей, опять о чем-то заспоривших и тянувших красочную книжку каждый в свою сторону.

— Думаю, понравится, — улыбнулась Наталья. — Но даже если нет — они тебе скажут об этом, как ты сказал своему дяде, что тебе не все нравится в его стихах. И вы сможете побеседовать о твоих вещах и вообще о поэзии.

Она осторожно, боясь потревожить уснувшую у нее на руках дочь, встала с кресла и подошла к самой маленькой из стоявших в детской кроваток. Александр пошел следом за ней, не спуская глаз со спящего ребенка. Он изо всех сил старался представить себе, как будет обсуждать с этой девочкой или с ее старшими сестрой и братьями собственные стихи, трагедии и повести, но даже его богатое, ни разу не отказывавшее ему воображение теперь было бессильно.

— Что ж, пусть они меня критикуют, — шепнул Пушкин жене, когда она выпрямилась, положив маленькую Наташу в кровать и накрыв ее расшитым шелковыми узорами одеяльцем. — От них я все вытерплю. Лишь бы читали!

— Да, это самое главное, лишь бы прочитали, — согласилась Наталья. — Но тебя они точно будут читать, — заверила она супруга, а потом вдруг добавила еле слышно, словно обращаясь не к Александру, а разговаривая сама с собой: — Тебя — будут… В отличие от меня…

Однако Пушкин прекрасно расслышал ее шепот и уставился на жену в полном изумлении — в первый момент ему даже показалось, что он неправильно ее понял.

— В отличие от… тебя? — переспросил он в полный голос, и Наталья тут же испуганно приложила палец к губам, кивая на младшую дочь. Пушкин, спохватившись, зажал себе рот ладонью, но эти предосторожности были лишними. Наташа не проснулась, а трое старших детей продолжили листать книжки.

— Маша, мальчики, — наклонилась к ним мать. — Сейчас к вам придет няня Татьяна, и скоро вы пойдете обедать. Ведите себя хорошо!

Гриша и Саша рассеянно кивнули, занятые картинками, но их старшая сестра посмотрела на мать совершенно взрослым взглядом и серьезно проговорила:

— Мы будем слушаться, маменька.

— Умница! — Александр погладил ее по голове, потом приласкал сыновей и вместе с женой вышел из детской.

— И летит же время, вроде недавно утро было — и скоро уже обед, — вздохнула Наталья. Голос ее звучал небрежно и легкомысленно, словно она вела одну из своих обычных светских бесед с гостями.

Но собственного мужа она этим тоном обмануть не могла.

— Рассказывай, что ты имела в виду? — потребовал он, как только они оказались в коридоре. — Что такое ты пишешь, что могли бы прочитать наши дети? Сознавайся — ты тоже что-то сочиняешь?

— Да нет, — непринужденно улыбнулась Наталья, глядя при этом не в глаза Александру, а куда-то чуть в сторону, словно бы мимо него. — Это я пошутила. Не бери в голову!

— Натали, — укоризненно покачал головой Пушкин, — я же вижу, что ты лукавишь! Что у тебя за секреты от меня, что за тайны? Неужели моя жена тайком от меня предается порочной страсти стихосложения?!

Он нахмурил брови, пытаясь придать своему лицу суровое выражение. Выглядело это так комично, что Наталья, мгновенно позабыв свое смущение, широко заулыбалась.

— Признавайся, несчастная! — еще сильнее нахмурился Александр, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

Его жена еще раз глубоко вздохнула, и лицо ее опять приняло смущенное и немного виноватое выражение.

— Признаюсь. Был такой грех, — растерянно развела она руками.

«Делай со мной что хочешь!» — как будто бы говорил весь ее вид. И Пушкин, разумеется, не удержался от того, чтобы сделать именно то, что ему больше всего хотелось — он прижал супругу к себе и поцеловал ее так крепко, словно это был их самый первый поцелуй.

— Идем к тебе, — сказал он через пару минут. — Покажешь мне, что ты сочинила?

— Ммм… нет. — Наталья выпрямилась, поправила растрепавшуюся прическу и неуверенно покачала головой: — Пока не покажу, Саша. Прости, но… нет, не сейчас.

— Ты что же, стесняешься меня? — удивился Александр.

Наталья не ответила, но даже в полумраке коридора стало видно, как ее лицо залилось румянцем. Пушкин попытался вспомнить, боялся ли он когда-нибудь показывать свои стихи друзьям или родным. Кажется, такого в его жизни не было вообще… Будучи совсем маленьким ребенком, он, когда ему удавалось срифмовать две фразы, тут же сообщал их нянькам, матери, дяде и вообще всем взрослым, которые оказывались в тот момент рядом с ним. Позже, в лицее, тоже сразу читал написанное кому-нибудь из друзей, а потом они и сами начали спрашивать у него, не сочинил ли он что-нибудь новое, и просить, чтобы он это прочитал. Так все и продолжалось до сих пор, с той лишь разницей, что в числе просивших у Александра новые произведения были теперь еще и издатели. Дать кому-нибудь почитать свою рукопись или продекламировать вслух стихотворение было для него самым обычным делом.

Но другие ученики лицея — это Пушкин хорошо помнил — нередко стеснялись делиться своими стихами. Из Кюхельбекера, например, их поначалу приходилось чуть ли не силой вытягивать! Значит, скорее уж, это его случай был необычным, а чаще всего авторы стихов не сразу решаются дать их кому-нибудь прочитать…

— Если ты не хочешь мне ничего давать — не надо! — поспешил он заверить окончательно растерявшуюся жену. — Пока не надо, но я надеюсь, когда-нибудь ты мне их все-таки покажешь?

— Да, наверное… — неуверенно пробормотала Наталья. — То есть… я не знаю… — Она посмотрела на Александра таким беспомощным взглядом, что ему захотелось навсегда прекратить этот разговор и забыть о ее стихах. Но он хорошо понимал, что уже никогда не забудет услышанного и не успокоится, пока не узнает, как и о чем пишет его любимая.

— Пойдем все-таки к тебе, — предложил Пушкин. — Я тебе обещаю ничего не спрашивать о стихах. Но если ты захочешь мне их прочитать…

— Знаю я тебя, ты об этом будешь каждый день спрашивать! — вздохнула Наталья. — Но я… я дам их тебе, только не сейчас, хорошо? Не торопи меня, дай мне время!

— Как ты скажешь, так и будет! — еще раз пообещал ей Александр. — Решайся, собирайся с духом — я подожду!

Мысленно он дал себе слово быть терпеливым и спрашивать жену о ее творчестве как можно реже. Ну, по крайней мере, очень и очень постараться быть терпеливым.

В бальном зале пока еще было тихо. Вернее, там стоял привычный Наталье приглушенный гул множества голосов, но это было не в счет. Пушкина ждала, когда зал наполнится музыкой, в которой утонут все остальные звуки. Ждала терпеливо, зная, что впереди длинный вечер, много часов, когда она сможет наслаждаться танцем, погрузившись в него полностью и на время забыв обо всем на свете. Так бывало каждый раз, когда Наталья начинала вновь выходить в свет после рождения ребенка. За несколько месяцев сидения дома она успевала так соскучиться по музыке, движению и яркому свету, что готова была бегом мчаться на бал после первого же полученного приглашения. Александр, конечно, был недоволен, хмурился, упрекал ее в легкомысленном отношении и к детям, и к своему здоровью. Но оставаться дома в четырех стенах его супруга уже не могла. Она и так стала гораздо реже куда-то выезжать после того, как они потеряли одного ребенка. Первое время Наталья тогда вообще не выходила из дома и даже свою спальню покидала очень редко. Хотя сидеть в добровольном заточении и слушать, как за дверью лепечут и смеются старшие сын и дочь, с каждым днем становилось все невыносимее, и в конце концов Александр сам настоял, чтобы жена съездила к кому-нибудь в гости. Она съездила один раз, потом, через некоторое время, еще раз, и вскоре ее опять стали приглашать на рауты почти каждую неделю. Горе от потери неродившегося малыша не забылось, но стало потихоньку отходить на второй план, его затмевала радость общения с тремя живыми и здоровыми детьми. Еще через год детей стало четверо. На некоторое время Пушкина снова рассталась с музыкой и партнерами по танцам, но зато и радость от возвращения ко всему этому была еще сильнее. Хотя самым радостным для Натальи было то, что Александр больше не обижался на нее и не упрекал за любовь к танцам. Как-то незаметно все изменилось, и он стал лишь чуть снисходительно улыбаться, когда она собиралась на бал, а после ее возвращения с интересом расспрашивать о том, что там было и с кем она танцевала. Да и сам он теперь сопровождал ее на рауты чаще, делая это с большей охотой, чем прежде. Правда, с недавнего времени и Наталья не обижалась на мужа, если он не хотел никуда идти и предпочитал провести вечер, «скрючившись над своими рукописями».

Так было и в этот раз. Александр ждал ее дома, дети уже давно спали, и Пушкина с нежностью думала, как будет ехать к ним по ночным улицам после раута — ехать и ждать встречи с мужем, его объятий и поцелуев. Но это будет позже, а сейчас ее ждет музыка. Вот уже и музыканты взяли первые аккорды… Сейчас все начнется!

Наталья выпрямилась и оглядела ярко освещенный множеством свечей зал. Всюду были дамы в пышных шелковых платьях всех цветов и оттенков, всюду мужчины в черных фраках. Сразу три кавалера уже направлялись в ее сторону, собираясь пригласить первую красавицу столицы на первый танец. Раньше других к Пушкиной успевал князь Петр Вяземский — двое других могли обогнать его, только если бы побежали к ней бегом. Наталья с удовольствием приняла бы приглашение друга семьи, но в этот раз с сожалением была вынуждена ему отказать.

— Я обещала первый танец его величеству, — сказала она мягко, когда Вяземский остановился перед ней и приготовился поклониться. Петр Андреевич откланялся и отступил назад. Двое других желающих повести Наталью Пушкину в танце сами увидели, что к ней приближается император Николай, и остановились на полпути к ней. Наталья же вышла вперед и присела перед своим царственным кавалером в глубоком реверансе:

— Ваше величество…

Первые звонкие аккорды перешли в плавную мелодию вальса, и все приготовившиеся к танцу пары замерли в ожидании, пока самая главная пара сделает первый круг по залу. А пара эта уже двигалась под музыку, плавно, но быстро, точно выверяя каждый шаг, каждое движение. Первый человек в государстве и первая красавица. Два превосходных танцора. Идеальное чувство такта, безупречная грация. На то, как они кружатся в вальсе, можно было смотреть бесконечно.

И на них смотрели. Даже после того, как на середину зала вышли другие пары, вальсирующие не менее красиво и грациозно, большинство оставшихся возле стен гостей продолжали любоваться именно Николаем I и Натальей Николаевной Пушкиной. А они танцевали, старательно делая сложные фигуры, и со стороны казалось, что оба увлечены только вальсом, что они полностью отдались музыке, сосредоточились на ритме и не замечают больше ничего вокруг. Если же кто-нибудь из зрителей все-таки замечал, что Николай Павлович и Наталья время от времени обмениваются быстрыми фразами, они решали, что император и знаменитая красавица просто говорят друг другу какие-нибудь любезности. Да и о чем еще мог беседовать царь с одной из дам, пусть даже очень известной в обществе? Тем более что оба разговаривали с обычными светскими улыбками на лицах.

И только сама Наталья Пушкина и ее царственный кавалер знали, что их разговор был очень далек от приятного обмена комплиментами. Содержание этой беседы с каждой минутой становилось все более тягостным для них обоих.

— Я не понимаю вас, ваше величество, — с трудом удерживая на лице любезную улыбку, пыталась объясниться Наталья. — В чем вы меня обвиняете? Что я делаю не так?

— Да, вы действительно неправильно меня поняли, Наталья Николаевна. — Императору тоже непросто было подбирать слова, но внешне он оставался невозмутимым. — Ни один человек в здравом уме не может ни в чем вас обвинить! И я, разумеется, уверен, что вы ни в чем не виноваты. Но не все люди умны, и не все добры, вы же не будете с этим спорить? Многие верят самым абсурдным слухам и сплетням, многие хотят в них верить, потому что привыкли думать дурно обо всех вокруг.

— Но что же, что плохого можно подумать обо мне? Разве я давала для этого хоть малейший повод?!

— Ни минуты не сомневаюсь, что специально вы никакого повода для злословия не давали, Наталья Николаевна. Но еще раз повторяю вам: для некоторых людей сама ваша красота и сам ваш образ жизни могут стать таким поводом. И таких людей, увы, немало. А вы иногда ведете себя так, что они еще сильнее утверждаются в своем дурном мнении о вас. Вы это делаете невольно, разумеется, но для тех, кто распространяет слухи, это не имеет значения, понимаете?

— Ваше величество, простите, я правда не могу понять, что плохого в моем образе жизни! В чем меня обвиняют, какие слухи обо мне ходят? Скажите, прошу вас!

— Пока мне известно, что о вас говорят как о слишком легкомысленной особе, которая ведет себя… недостаточно осторожно, скажем так.

— Но это неправда! В чем мое легкомыслие?

— Вы очень красивы, госпожа Пушкина. Вами восхищаются очень многие, вы постоянно блистаете в свете и привлекаете к себе слишком много внимания…

— Но что в этом плохого? Разве я виновата, что… выгляжу красивой?

— Нет, разумеется. Я уже сказал, что вы ни в чем не виноваты. Это ваша беда, а не вина, быть может… Но ваша красота может повредить и вам, и вашей семье.

— Да чем же она может нам повредить?!

Наталья уже не могла скрыть свой испуг. В глазах у нее стояли слезы, и последнюю фразу она выкрикнула слишком громко. К счастью, в этот момент музыканты взяли особенно звучный аккорд, и ее возглас услышал лишь танцующий с ней в паре император. Да и вокруг них уже кружилось много других пар, которые загораживали Пушкину и царя от любопытных взглядов. А сам Николай Павлович сумел сохранить на лице все то же любезно-светское выражение.

— О вас говорят, что вы слишком легкомысленно ведете себя с некоторыми своими поклонниками, — сказал он прямо. — Сплетничают, что кое-кто из них уже не просто ваш поклонник, что ему вы позволили больше, чем может позволить порядочная замужняя женщина.

— Да о ком же так говорят?! — вновь вспыхнула Наталья. — Скажите мне, ради бога, ваше величество, о ком?!

— Успокойтесь. Я же сказал, что этим слухам не верю. Но говорят так о корнете Дантесе, который слишком часто с вами танцует.

— О господине Жорже? — Пушкина удивленно вскинула свои безупречно изогнутые брови. — Он был очень любезен со мной, это правда, но… мы только танцуем и иногда беседуем…

— Люди говорят иначе, — сухо возразил ей Николай. — Он проводит с вами слишком много времени.

— Это его желание. Наверное, я… нравлюсь ему, — смущенно отвела глаза Наталья. — Но если о нас думают такое, я, конечно, попрошу его больше не приглашать меня и не приезжать к нам.

«Какая же гадость!» — хотелось ей закричать, но она ограничилась тем, что мысленно назвала не самыми вежливыми словами всех сплетников. Из-за них придется меньше общаться с Дантесом, а он так хорошо танцует, и с ним так интересно! Жаль, но больше она никаких поводов для злословия не даст. Какое счастье, что император предупредил ее об этом!

Николай Павлович, однако, продолжал смотреть на Наталью строгим и выжидающим взглядом. Вальс уже заканчивался, но разговор их явно не был окончен. Император ждал от Пушкиной чего-то еще.

— Я прошу вас ничего не говорить корнету, — заявил он неожиданно. — Он вас не послушается, и вам будет только хуже.

— Но почему вы так считаете, ваше величество?!

— Потому что на самом деле вы ему не нравитесь, госпожа Пушкина. Как ни трудно вам в это поверить.

— Но как же… — Наталья почувствовала себя уязвленной — ей всегда казалось, что она вовсе не кичится своей красотой, но известие о том, что она нравится не всем, все-таки оказалось для нее неприятным. — Если я его не интересую, зачем же он за мной ухаживает?

Николай Павлович ответил не сразу. Он смотрел на свою великолепную партнершу, старался не сбиться с ритма и никак не мог подобрать нужные слова, чтобы она поняла его. Давно уже ему не приходилось пребывать в таком затруднительном положении! Кажется, с тех самых пор, когда наследник Александр увидел написанное на заборе неприличное слово и потребовал объяснить, что оно означает. Тогда императора выручил наставник его сына Жуковский, теперь же учителя рядом не было. Надо было выкручиваться самому.

— Его не интересуете ни вы, ни другие женщины, — попытался объяснить он Наталье. — Но ему нужно, чтобы все думали, будто он вами интересуется. Поэтому я советую вам быть с ним осторожной. Не отказывайте ему от дома резко, не порывайте с ним, но постарайтесь меньше бывать в его обществе.

Пушкина все равно не до конца понимала, чего от нее хотят. Она хотела было уточнить у императора, что за интригу, по его мнению, задумал корнет Жорж, но не успела сделать этого. Музыка стихла, вальс окончился. Поклонившись своему кавалеру, молодая дама направилась к дивану. Больше возможности объясниться с Николаем Павловичем у нее в этот вечер не будет. Танцевать два раза с одной и той же партнершей, выделяя ее из числа всех остальных дам, царю нельзя. Разбираться в неловком положении, в котором она так неожиданно для себя оказалась, Наталье теперь придется самой.

В этот вечер она уехала домой рано. Бал еще продолжался, уставшие, но не желающие, чтобы праздник закончился, дамы и кавалеры продолжали танцевать, и все время, пока Пушкина спускалась по лестнице и шла к выходу на улицу, за ее спиной звучала веселая музыка. Да и после, когда она вышла в холодную осеннюю ночь, села в карету и поехала к дому, эта музыка продолжала звучать у нее в ушах. Вместе с такими обидными и так сильно пугающими словами: «О вас говорят как о легкомысленной особе. Вы привлекаете к себе слишком много внимания». Раз за разом повторяя эти слова про себя, Наталья вышла из кареты у своего дома на Мойке, поднялась на второй этаж и медленно, нерешительно зашагала к кабинету мужа. Было уже очень поздно, но Александр часто засиживался над рукописью до утра, и она надеялась, что он еще не спит. В первый момент, увидев под его дверью полоску слабого света, Наталья решила, что так и есть, но, заглянув в кабинет, разочарованно вздохнула. Александр спал, раскинувшись на своем любимом красном бархатном диване, а на столе едва мерцал догорающий огарок свечи.

Пушкина на цыпочках подошла к столу, на котором в беспорядке лежали листы бумаги, исписанные его неразборчивым почерком и изрисованные крошечными картинками, задула свечу и, остановившись возле дивана, наклонилась над спящим мужем. Ей хотелось поцеловать его, но она не стала этого делать — побоялась разбудить. Александр лежал на диване прямо в одежде, а это значило, что он писал весь вечер и почти всю ночь и устал так сильно, что не смог даже дойти до спальни. Наверное, он начал засыпать, еще сидя за столом, поэтому в конце концов лег, забыв даже задуть свечку. Полюбовавшись им, Наталья все так же тихо, на цыпочках, вышла в коридор и притворила за собой дверь. Ничего, с мужем она поговорит обо всем завтра. А пока ей самой не помешает поспать.

Под дверью детской комнаты было темно — малыши, конечно, видели уже десятый сон. Их Наталья беспокоить не стала: младшая дочь в последнее время спала очень чутко и могла проснуться от любого шороха и разбудить остальных. А вот в комнате, которую занимала Екатерина Гончарова, горел свет, и из-за приоткрытой двери доносился неразборчивый шепот. В те вечера, когда Наталья ездила на бал, а ее старшие сестры оставались дома, они могли засидеться далеко за полночь. Видимо, и теперь у Екатерины была Александра, и они о чем-то болтали. Наталья шагнула было к двери, собираясь войти и узнать, как дела у сестер, но внезапно из комнаты донесся звон разбитого стекла и испуганное аханье Екатерины:

— Ну вот, еще один флакон! Что ж они бьются-то так легко!

— Хрупкие очень, что ж поделаешь, — ответил ей приглушенный голос Александры. — Красивые зато…

— Красивые и бесполезные. Ни духи в них не нальешь, ни соль не положишь, — отозвалась Катя и со злобной усмешкой добавила: — Прямо как наша Ташенька!

— Ну что ты! — укоризненно зашипела на нее старшая сестра, однако Екатерина в ответ только фыркнула.

Наталья медленно, на цыпочках, отступила назад. Ей повезло — пол под ее ногами ни разу не скрипнул, и она добралась до собственной спальни, не замеченная сестрами. Там она первым делом сняла тесные бальные туфли и почти без сил опустилась на стул перед трюмо. Непослушные пальцы с трудом сумели расстегнуть платье и распустить завязки корсета.

Прямо перед Натальей выстроился длинный ряд хрустальных флаконов с духами и нюхательными солями. У самого зеркала поблескивали серебристыми искорками три маленьких пустых флакона из свинцового стекла. Даже сейчас, в полумраке, слабо освещенные газовым фонарем из-за окна, они выглядели очень красиво. Вот только обращаться с ними надо было очень осторожно — свинцовые флаконы могли разбиться, даже если случайно опрокинешь их или просто слишком резко поставишь на стол. Наверное, именно такую вещицу, созданную лишь для украшения будуаров, только что разбила Екатерина. И именно с ней она сравнила свою младшую сестру Наталью.

И Наталья не знала, что на это ответить. В одной из соседних комнат спали четверо ее детей, два сына и две дочери, и, быть может, скоро выяснится, что у них будет еще один брат или сестра. Еще в одной комнате не менее крепко спал ее муж, самый известный в России поэт, который скоро станет еще и самым известным историографом и который не раз говорил, что она очень помогает ему творить, вдохновляет его. Но в глазах всех остальных людей, даже для родных сестер, она остается бесполезной пустышкой, у которой есть только одно достоинство — красота. И даже это, как она только что узнала на балу, теперь считается не достоинством, а пороком, способным испортить жизнь ее близким.

Пушкина резко взмахнула рукой, ударив по хрустальным пробкам свинцовых флакончиков, и они с тихим звяканьем рассыпались на трюмо горстью мелких, похожих на льдинки, серебристых осколков.

К вечеру в Петербурге похолодало еще сильнее. На оконных стеклах появились крошечные звездочки из инея, которые постепенно росли, увеличиваясь в размерах и превращаясь в диковинные ледяные цветы. Пушкин время от времени бросал взгляд на окно и каждый раз замечал, что эти цветы становятся еще больше и пышнее. Свет горевшего неподалеку газового фонаря отражался в них, и цветы переливались множеством мелких серебристых искорок. А когда совсем стемнело и близорукая Наталья попросила хозяина дома князя Вяземского зажечь свечи, в ледяных узорах замелькали еще и теплые золотистые огоньки. Это было очень красиво, и у Александра даже промелькнула мысль о том, чтобы описать такие морозные узоры в каком-нибудь стихотворении. «Может, еще и опишу… Потом, когда-нибудь…» — решил он, в очередной раз покосившись на заледеневшее стекло.

В первый момент, когда Наталья передала Александру приглашение князя Вяземского и он узнал, что ее сестра с новоиспеченным мужем тоже будут там, поэт решил отказаться от визита. Однако потом передумал. Нечего отказывать себе в удовольствии посетить друзей из-за всякого мерзавца! Тем более что этому конкретному мерзавцу уже совсем недолго осталось ходить в гости и развлекаться… И Пушкин спокойно объявил Наталье, что они пойдут к Вяземским вместе с Екатериной и ее мужем.

Таша тогда очень обрадовалась. Она и сейчас сидела рядом с сестрой и выглядела такой счастливой и спокойной, как в первые годы их супружеской жизни. Пушкин смотрел на нее и с грустью думал, что кое в чем его жена так и осталась наивной, не разбирающейся в людях девочкой. Она думала, что Александр и Жорж помирились и что теперь в их семье наступит наконец спокойствие. Ее старшая сестра тоже улыбалась, и взгляд ее был мечтательным, как у впервые вышедшей в свет юной девушки. Как и Наталья, она тоже поверила, что ссоры закончились, и верила в это столь же крепко, как и в то, что ее новоиспеченный муж питает к ней хоть какие-то нежные чувства. «Глупая…» — подумал Пушкин, глядя на свояченицу с сочувствием. Раньше она вызывала у него раздражение, но теперь он испытывал к ней только жалость — и от того, что она действительно была очень наивна, и от того, что ее иллюзиям предстояло совсем скоро развеяться, а спокойная жизнь, которой она так радовалась, должна была в ближайшие дни закончиться навсегда.

Довольными, хотя и немного смущенными выглядели и хозяева дома. Петр Вяземский, поддерживая беседу, обращался то к Александру, то к Жоржу, поворачиваясь к каждому из них, и ни разу не завел разговор, касающийся сразу всех его гостей. А супруга Вяземского и вовсе почти все время молчала, лишь изредка предлагая гостям выпить еще по чашке чаю. Александр рассеянно кивал ей и так же рассеянно прихлебывал горячий напиток, обжигаясь и почти не чувствуя вкуса.

Общей беседы за столом так и не получилось. В конце концов Наталья и Екатерина завели интересный только женщинам разговор — начали пересказывать друг другу последние петербургские сплетни, а Вера Вяземская, обрадованная, что ей не надо больше играть главную роль, уселась рядом с ними и молча слушала их рассказы. Александр остался в компании своего свояка и, видя, что ему никак не удастся избежать разговора с ним, медленно поднялся из-за стола, сделав вид, что о чем-то глубоко задумался. С таким отрешенным выражением лица он подошел к заледеневшему окну и стал разглядывать ставшие еще более сложными и красивыми морозные узоры. Маленькие ледяные звездочки разрослись и превратились в огромные цветы, частично уже соприкоснувшиеся друг с другом лепестками. Между ними чуть ли не на глазах росли ледяные листья — длинные, слегка изогнутые, с острыми, как у кинжалов, кончиками. Чистого пространства на стекле почти не осталось. Были лишь отдельные темные кусочки, которые скоро тоже должны были скрыться под слоем искрящегося узорчатого льда.

Кто-то подошел к Александру сзади и остановился рядом с ним. Он напрягся, не зная, что сказать, если с ним вдруг захотел о чем-то поговорить Дантес. Однако человек за его спиной тихо кашлянул, и Пушкин узнал по голосу Вяземского.

— У тебя что-то случилось? Ты опять поссорился со своими?.. — осторожно спросил он Александра, незаметно кивая на сидящую за столом Екатерину и вновь подсевшего к ней Жоржа.

— Почему ты так решил? — ушел от ответа Пушкин.

— Не знаю, конечно… — неуверенно пожал плечами Вяземский. — Но ты весь вечер мрачный, молчишь все время, а они — болтают и улыбаются…

— Ничего, пусть пока улыбаются, — усмехнулся Александр, покосившись на свояченицу, потом перевел взгляд на ее мужа и, чуть помедлив, добавил: — Пусть он пока веселится. Он же еще не знает, что его ждет дома.

Вяземский уставился на него непонимающим взглядом и собрался было спросить, что гость имеет в виду, но Пушкин снова отвернулся к окну и стал еще внимательнее рассматривать узоры, всем своим видом показывая, что ему не хочется продолжать разговор. Петр, решив не настаивать, пожал плечами и вернулся к жене и остальным гостям. Александр остался стоять у окна, теперь пытаясь разглядеть улицу и дом, расположенный напротив. Теперь это было совсем сложно: стекло окончательно затянулось толстым слоем льда, сквозь который лишь с трудом просвечивали лучи уличного фонаря. Но Пушкин продолжал смотреть на эти мутные, слабо светящиеся пятна, словно пытался разглядеть сквозь лед и фонари, и вообще всю улицу.

Так он простоял у окна почти четверть часа. Уже пора было прощаться с Вяземскими и возвращаться домой, но Александр все медлил. Сейчас, пока они с Натальей и ее сестра с мужем были в гостях, все шло мирно и спокойно. Приезд домой означал конец этой приятной жизни. И хотя Пушкин в последние дни стремился именно к этому, теперь ему больше всего на свете хотелось еще некоторое время пожить обычной тихой жизнью, так, словно ничего не случилось и не должно было случиться в самое ближайшее время. Хотелось оттянуть все плохое еще хотя бы на несколько минут. И поскольку голоса жены, ее родственников и хозяев дома за его спиной по-прежнему звучали весело и непринужденно, Александр позволил себе еще чуть-чуть задержаться у ледяного окна. Не стоило прерывать их приятную беседу раньше времени.

Пушкин старался не прислушиваться к тому, о чем они говорили. Его это не интересовало, ему хотелось думать о своем, но Вяземские и их гости сидели не слишком далеко от окна, возле которого он стоял, и до него время от времени долетали отдельные слова и обрывки фраз. Александр попытался еще сильнее отрешиться от действительности, сосредоточиться на мутных пятнах света за окном, и на некоторое время ему это удалось: голоса за спиной слились в слабый неразборчивый шум. Но вскоре на смену этим голосам пришли другие, отчетливо зазвучавшие у него в памяти. Громче всех был резкий, словно бы лающий бас Александра Бенкендорфа:

— Если человеку дано писать, его долг — написать как можно больше талантливых книг. И пока он этого не сделает, пока не напишет все, что ему предназначено написать, распоряжаться собой ему нельзя. Рисковать жизнью в его случае — особенно большое преступление. Перед ним самим и перед почитателями его таланта.

Эти слова он сказал Пушкину страшно давно, в те далекие годы, когда поэт еще не был женат на Наталье и даже не надеялся на это. Тогда Александр не придал им особого значения и быстро забыл тот напряженный разговор. Но совсем недавно, всего пару недель назад, он услышал почти то же самое от императора Николая. Теперь жесткий голос царя тоже звенел у Александра в ушах, заглушая нотацию Бенкендорфа:

— Вы талантливый человек, и по этой причине у вас много завистников, недоброжелателей. Все они только и ждут, чтобы вы допустили ошибку, сделали какой-то промах, после которого вас можно будет уничтожить. Людей, которые поменяли свои убеждения, вообще мало кто любит, а такому человеку, как вы, этого точно никогда не простят. Не доставляйте им такой радости, Александр Сергеевич. Ведите себя осторожно — я вам это приказываю.

При этом тон у Николая Павловича был таким, что считать его слова приказом можно было только с очень большой натяжкой. Александр скорее назвал бы это просьбой, пусть и очень настоятельной. Такой тон в устах императора был для него настолько большой неожиданностью, что Пушкин растерялся, забыл о своей обычной дерзкой манере, в которой всегда вел разговор с сильными мира сего, и послушно пообещал «быть осторожным, не рисковать и не давать никому повода причинить ему зло». Со стороны тот их разговор, должно быть, выглядел просто идеальным. Добропорядочный подданный внимательно слушает своего правителя, признает его слова справедливыми и с готовностью соглашается ему подчиниться. Не сравнить с их первой беседой, случившейся в Москве больше десяти лет назад!

Тогда они спорили почти два часа, и оба получили от этого спора несказанное удовольствие. Александр, во всяком случае, до сих пор вспоминал ту встречу с огромной радостью, а дошедшие до него слухи свидетельствовали о том, что Николай Павлович тоже был счастлив «знакомству с одним из самых умных людей». В те годы для Пушкина это был просто повод гордиться собой: он не испугался, не отрекся от своих осужденных друзей, ни в одном слове не покривил душой, сказал самому царю в личной беседе то, что думает, сказал, что, если бы мог, тоже вышел бы вместе с друзьями на Сенатскую площадь! И за это не только не понес никакого наказания, но даже наоборот — получил кое-какую награду в виде отмены строгой цензуры на его произведения. Много позже Александр стал понимать, что тогда, в Чудовском дворце, они оба — и он, и его царственный собеседник — кое в чем изменились, кое-что поняли. Во всяком случае, за себя Пушкин мог сказать точно: после этой встречи он перестал жалеть, что не попал на Сенатскую.

И вот теперь, если император Николай был прав в своих догадках и подозрениях, Александру грозила опасность именно из-за того, что тогда он отказался от своих чересчур бунтарских убеждений. Хотя так ли теперь это важно? Что бы ни было причиной той отвратительной ситуации, в которой оказались Александр с Натальей, изменить все равно уже ничего нельзя. Даже если бы Пушкин и передумал, даже если бы решил поступить иначе, теперь было уже слишком поздно. Да и не передумал бы он! Один раз его убедили пойти на попятный — и теперь он понимал, что напрасно поддался уговорам. Во второй раз он ту же самую ошибку не повторит!

Александр обернулся. Вяземские и их гости все еще сидели за столом и беседовали — как будто бы по-прежнему непринужденно. Однако в гостиной теперь чувствовалось легкое напряжение, какое бывает, когда гости слишком долго засиживаются в чужом доме и не торопятся уходить. Пока еще это напряжение было очень легким, но оно могло усилиться в любой момент. Но Пушкин не стал дожидаться этого.

— Думаю, нам пора, — сказал он, подходя к столу и останавливаясь за спиной у своей супруги.

— Да, и правда, заболтались мы! — Наталья виновато посмотрела на хозяев дома.

Ее сестра с мужем согласно кивнули, и все трое поднялись из-за стола.

— Приезжайте к нам на следующей неделе, мы будем ждать! — пригласила чету Вяземских Наталья.

— Да, и к нам обязательно приезжайте! — эхом повторила за ней Екатерина.

Петр и Вера Вяземские с улыбкой кивали и заверяли гостей, что не заставят себя ждать с ответным визитом. Наталья повторяла, что очень ждет их, но голос ее звучал рассеянно, и в глазах мелькало беспокойство. Нет, она ничего не знала о том, что сделал утром Александр, она просто чувствовала что-то тем самым своим загадочным женским чутьем, тайну которого ее муж никогда не мог постигнуть. Это чутье подсказывало ей, что в семье опять что-то не так, и она со страхом посматривала на Пушкина. Словно просила его: «Скажи, что у нас все хорошо! Что ничего не случилось!» Увы, именно этого он ей сказать теперь не мог.

Екатерина тоже выглядела растерянной, но в последнее время это было ее обычное выражение лица. Как всегда, она с тоской пыталась встретиться взглядами с собственным мужем, а тот не обращал на нее никакого внимания. Совсем недавно, когда Жорж объявил в свете, что приезжал к Пушкиным, потому что ухаживал именно за ней, а не за ее сестрой Натальей, а затем сделал ей предложение, средняя дочь Гончаровых, казалось, летала на крыльях от счастья. Наталья и Александра пытались убедить ее ответить отказом, но Екатерина настояла на своем. Верить в то, что французский корнет ее не любит и прикрывается женитьбой на ней, чтобы Александр забрал назад свой вызов, она не желала. «А хоть бы даже и так — ну и пусть! — заявила она сестрам во время их последней попытки ее образумить. — Сейчас господин Дантес меня не любит, но я сумею пробудить в нем любовь! Он не пожалеет, что выбрал меня, а вы все еще будете мне завидовать!»

Теперь она с видом побитой собаки смотрела на своего красавца мужа, пока тот прощался с хозяевами. Жорж церемонно поцеловал руку Вере Вяземской и чуть дольше, чем было принято приличиями, задержал взгляд на Петре Андреевиче, после чего направился к ведущей вниз широкой лестнице. На свою жену он даже не посмотрел, и она торопливо засеменила следом за ним, так и норовя забежать вперед и еще раз заглянуть ему в лицо.

Супруги Пушкины тоже попрощались с Вяземскими и стали спускаться следом за Екатериной и Жоржем. Наталья вырвалась немного вперед — ей было душно, и она стремилась поскорее оказаться на свежем воздухе. Александр же, не торопясь, шел последним.

— Кажется, у них в семье все наладилось! — донесся до него приглушенный голос Веры Вяземской. — Так мирно сегодня у нас посидели… Слава богу!

— Да, похоже, они все-таки помирились… — не слишком уверенно отозвался ее супруг.

Александр сделал вид, что ничего не услышал, но немного ускорил шаг и, догнав Наталью, взял ее под руку. Пусть друзья и правда думают, что в их большом семействе все хорошо! Не стоит портить им такой приятный вечер!

Он и сам с радостью прожил бы остаток дня, предаваясь иллюзии, что у них в семье навсегда наступил мир. Но у него не было такой возможности. Он не мог забыть о письме, которое отправил утром Жоржу и которое теперь дожидалось его в их с Екатериной квартире.

Александр собирался как следует выспаться в этот день, однако проснулся рано утром, задолго до рассвета. Снова заснуть ему не удалось. Пришлось встать и, стараясь делать все как можно тише, чтобы не разбудить никого из домашних, начать одеваться. Звать слугу он не стал. Ему уже не раз приходилось уходить из дома одному и в полной тишине, если он должен был утром ехать по каким-нибудь делам или просто хотел прогуляться на рассвете по Летнему саду. Зимой, правда, Александр редко вставал в такую рань, но поначалу, вскочив с дивана в своем кабинете, он не заметил особой разницы с теми, другими ранними подъемами. Разве что в комнате было довольно холодно, да еще свеча не могла полностью разогнать ночную темноту. Но поначалу Пушкин не обратил на это внимания. Ему было не до сравнений и новых образов, он спешил поскорее выйти незамеченным на улицу.

И только когда одевшись и приготовившись уходить, он отодвинул в сторону одну из штор и выглянул в окно, ему вдруг стало не по себе. За стеклом, покрывшимся по краям морозными узорами, ничего не было видно. Совсем ничего — Александр смотрел в бездонную черную пустоту, в которой не мог разглядеть ни одного огонька, ни малейшего блика. Даже своего отражения в черном стекле он в первый момент почему-то не увидел. Словно не было ничего за окном, словно не существовало на свете уже и самого Александра…

Он отшатнулся от окна, и пол громко заскрипел у него под ногами. Этот скрип оказался очень кстати — он вернул Пушкина к действительности и помог отмахнуться от пугающей мысли о черной пустоте. Ему надо было поскорее выйти из дома, пока никто из родных или слуг не проснулся и не поинтересовался, куда он собрался в такой ранний час. Надо было спешить, не отвлекаясь на всякие страхи и дурные предчувствия.

Бесшумными шагами, на цыпочках, Александр дошел до двери, толкнул ее и облегченно вздохнул: она не заскрипела! Так же осторожно он прошел по коридору, пару раз обернувшись на оставшиеся за спиной двери детской и спален Натальи и ее сестры Александры. Но все три двери оставались плотно закрытыми, и из-за них не доносилось ни звука.

Пол в коридоре оказался не таким надежным, как в кабинете Александра, — он все-таки негромко поскрипывал при каждом его шаге. Пушкин старался ступать осторожнее, но позволить себе идти слишком медленно тоже не мог. Чем дольше он оставался в коридоре, тем выше были шансы, что кто-нибудь из домашних проснется и выглянет посмотреть, кто ходит по дому и мешает всем остальным спать. Но в то утро все обитатели особняка на Мойке спали очень крепко.

Оказавшись на лестнице, Александр облегченно вздохнул и, уже не стараясь соблюдать тишину, торопливо сбежал по ступенькам. И лишь перед тем, как открыть дверь, ведущую на улицу, он на краткий миг замер. Ему вспомнилась безжизненная черная пустота, которую он видел в окно. Что, если за дверью тоже не будет ничего, кроме этой бесконечной черной мглы?

«Глупости все это! — отогнал он от себя навязчивую мысль. — Стыдно так волноваться. Можно подумать, в первый раз еду стреляться!» Встряхнув головой, Пушкин распахнул дверь и решительно шагнул за порог.

В первый момент ему показалось, что он и правда вышел в пустоту. Несмотря на то что в доме было темно, его глаза успели привыкнуть к слабому освещению одной-единственной свечи, а на улице света было еще меньше. Но Александр все же сумел перебороть вновь всколыхнувшийся в душе страх и стал осторожно, нащупывая ногами ступеньки, спускаться с крыльца. Под сапогами захрустел выпавший за ночь снег, и это еще больше успокоило Пушкина. Раз он чувствовал снег и слышал его скрип, значит, окружающий мир точно не исчез. Просто его не было видно.

Дорогу, ведущую на набережную, он знал отлично и дошел бы туда, даже не видя ничего вокруг. Но этого Пушкину не понадобилось. Уже через пару шагов тьма вокруг начала рассеиваться, и он сумел различить очертания других домов и чугунную ограду вдоль Мойки. Света по-прежнему было очень мало, но где-то вдалеке светил то ли фонарь, то ли свеча в чьем-то окне, и идти по улице можно было не совсем вслепую. Больше Пушкин не медлил. Ему надо было сделать так много срочных дел! Теперь он уже не жалел, что встал в такую рань.

Однако, как ни странно, все эти дела удалось устроить легко и быстро. Несколько часов спустя из всех необходимых приготовлений несделанным осталось только одно — найти секунданта. Но и этот вопрос вскоре решился практически сам собой. Пока Александр думал, к кому из живущих в Петербурге друзей обратиться с этой просьбой, один из них вышел прямо навстречу его экипажу.

А еще через пару часов они с Константином Данзасом уже ехали за город. На Черную речку…

Короткий зимний день подходил к концу. Становилось все темнее и морознее, и Пушкин все выше поднимал покрывшийся инеем воротник пальто. У него мелькнула мысль, что так недолго и простудиться, и это слегка развеселило поэта. Точно так же он думал о простуде почти перед каждой дуэлью, если она случалась зимой или весной. И это воспоминание о прошлых поединках приободрило Александра еще больше. «Ведь действительно это все не в первый раз! — повторил он про себя свою утреннюю мысль. — И даже не в десятый, кажется, а…» Вспомнить, сколько у него было дуэлей, Пушкин, как ни старался, не смог. Особенно когда попытался сосчитать те случаи, когда до борьбы с оружием в руках дело так и не дошло. Зато некоторые поединки неожиданно вспомнились ему так ярко, словно произошли вчера, а не много лет назад. «Все эти дуэли закончились счастливо — ведь я до сих пор жив, — напомнил он себе. — Значит, и сегодняшняя закончится так же. Иначе быть не может».

В памяти всплыла его самая первая ссора, завершившаяся вызовом. Как же давно это было — почти двадцать лет назад! Понимал ли он тогда, что поединка точно не будет, что дядя Ганнибал не захочет драться с юным мальчишкой и сумеет найти другой достойный выход из положения? Вряд ли до конца понимал — в те годы ему и в голову не могло бы прийти, что от дуэли можно отказаться, да еще и сохранить при этом свою репутацию! Хотя, наверное, в глубине души догадывался, что Павел Ганнибал не захочет стрелять в глупого юнца, да еще и родственника, из-за не менее глупой и не слишком красивой барышни. Сочиненное им в ответ на вызов Александра веселое четверостишие примирило «врагов» мгновенно.

Во второй раз помириться с противником без посторонней помощи Пушкин не смог. Хоть и были они с гусаром Петром Кавериным большими приятелями, улаживать их ссору пришлось командиру Петра. А из-за чего они тогда вообще поссорились? Вроде бы Каверин сочинил какие-то глупые стихи, но чем именно они до такой степени не понравились Александру, этого Пушкин вспомнить так и не смог. Помнил только, что после очень радовался, что та история закончилась благополучно.

С Кондратием Рылеевым его тоже пытались помирить. Все их общие друзья и поодиночке, и вместе приложили массу усилий, чтобы дуэль не состоялась, — очень уж они опасались, что она закончится трагически. Отменить поединок им не удалось, но, как оказалось, эти страхи были напрасными. Александр с Кондратием тогда оба промахнулись и остались невредимы. Кондратия, как стало ясно много позже, ждала совсем иная судьба…

Их с Данзасом сани проехали Невский проспект и свернули на Дворцовую набережную. На фоне стремительно темнеющего неба над Невой пока еще можно было различить Петропавловскую иглу. Константин бросил на нее мрачный взгляд, потом перевел его на Пушкина и сразу же стал смотреть куда-то в сторону.

— Уж не в крепость ли ты меня везешь? — попытался хоть немного отвлечь его от тревожных мыслей Александр. Но секундант, вопреки его ожиданиям, помрачнел еще сильнее.

— Так ближе на Черную речку — через крепость. Самая близкая дорога, — пробормотал он, по-прежнему отводя взгляд.

Пушкин кивнул, решив больше не шутить. А в памяти у него уже всплывала следующая дуэльная история — ссора с Толстым-Американцем, так нагло передернувшим карту. Они тоже далеко не сразу пошли на примирение. А могли ведь и вовсе не согласиться! И тогда, если бы даже оба остались живы, Толстой вряд ли стал бы помогать Пушкину свататься к Наталье. И сейчас Александр не спешил бы на другой поединок…

Нет, думать о том, что у него могло бы не быть шести лет жизни рядом с Натальей, Пушкин не стал бы и в другое, более спокойное время! Тем более не мог он допускать такие мысли сейчас. Но память уже услужливо подсовывала ему новую картинку из прошлого — эпиграмму на Вильгельма Кюхельбекера, его красное от возмущения лицо и требование немедленно стреляться, его ярость от промаха… Как же он кричал, когда Пушкин отбросил свой пистолет и попытался его обнять, как старался заставить его сделать свой выстрел! Александру тогда казалось, что они останутся врагами на всю жизнь и никогда уже у них не будет даже просто ровных отношений. Позже, когда они с Кюхлей, уже помирившиеся и забывшие и эпиграмму, и последовавший за ней скандал, в очередной раз пили в какой-то компании, он понял, что мужскую дружбу так просто не убить. А потом Александру еще несколько раз представился случай в этом убедиться.

Экипаж катился по темным и почти безлюдным улицам. И хотя Александру казалось, что едет он чересчур медленно, даже если учесть, что на дороге было скользко, он решил до поры до времени не требовать от Данзаса ускориться. Пока еще они не опаздывали.

Константин ехал молча и по-прежнему, как будто бы специально, избегал смотреть на Александра. Лицо у него было каким-то особенно мрачным и напряженным. Пушкину сложно было поверить, что старый друг, пусть и очень близкий, может беспокоиться о нем настолько сильно — он еще по лицею помнил, что Данзас неплохо умел скрывать свои чувства. «Беспокоится за себя? — предположил Александр. — Боится, что у него будут неприятности из-за этой истории?»

Все его прошлые поединки заканчивались благополучно и для него самого, и для его противников, и для секундантов. Большинство из них вообще не состоялись, как Пушкин на них ни настаивал. Барон Корф еще в лицее, не моргнув глазом, отказался принять его вызов, майор Денисевич извинился, хотя в их ссоре Александр был виноват сильнее. Какими же мелочами казались ему теперь причины тех ссор! Драка между их с Корфом слугами и замечание, сделанное ему Денисевичем в театре, — такая ерунда по сравнению с настоящим оскорблением! Понимал бы он все это тогда, наверное, не было бы тех скандалов и неприятной досады, которая так долго преследовала его после примирения.

И с Александром Зубовым в Кишиневе было так же! Хотя о том случае Пушкин сохранил не такие неприятные воспоминания. Все-таки тогда виноват был один лишь Зубов, передергивающий карты, а Александр мало того, что сумел повести себя по-настоящему хладнокровно, так еще и описал тот поединок в «Выстреле»! Можно было сказать, что из ссоры с Зубовым он извлек немало пользы. Зато после едва не случившихся сразу двух дуэлей, с полковником Орловым и его другом Алексеевым, ему вообще хотелось провалиться сквозь землю! Кажется, это был первый случай, когда Александр сам захотел помириться, не доводя дело до стрельбы, и очень обрадовался, когда выяснилось, что вызванные им в пьяном угаре противники желают того же самого. Так же было и на дуэли с подполковником Старковым, случившейся из-за ссоры во время танцев все в том же Кишиневе, — тогда, чтобы не убивать противника, на которого Пушкин почти сразу перестал злиться, он дождался, пока тот выстрелит и промахнется, и специально пальнул в воздух.

Все это, однако же, не помешало ему и после тех случаев еще много раз ссориться и требовать сатисфакции, соглашаться на примирение и отказываться от него. С молдаванином Баншем из-за ухаживаний за его женой, с советником Лановым из-за очередной эпиграммы, с отставным Рутковским из-за насмешки над его рассказом, с иностранцем Инглези, опять-таки из-за его жены, с собратом по перу Иваном Руссо — кажется, просто из-за того, что Александру не нравилось, как он пишет… Даже удивительно, как он успел нажить себе столько врагов всего за четыре года жизни в Кишиневе! Правда, поединки так и не состоялись — вместо стрельбы Пушкин каждый раз ненадолго оказывался под арестом.

Громкий стук и недовольный возглас Данзаса вновь оторвали Пушкина от мыслей о прошлом. Сани остановились, и Константин выпрыгнул из них, чтобы поднять упавший на дорогу футляр с пистолетами. Какой-то другой экипаж, ехавший им навстречу, промчался мимо.

Александр огляделся вокруг. Оказалось, что экипаж уже миновал центр города и теперь ехал по какой-то окраинной улочке мимо скромных деревянных домов. Данзас, подобрав ящичек, забрался обратно в экипаж, дернул поводья лошадей и вскоре уже снова нервно ерзал на сиденье. Пальцы его неслышно барабанили по футляру, и казалось, что он вот-вот уронит его еще раз. Александр смутно припомнил, что он почти всю дорогу вертелся на сиденье и оглядывался по сторонам, словно высматривая кого-то в окна. Но это его не удивило. С секундантами ему чаще всего не везло — почти все они, как на подбор, оказывались мирными и совсем не воинственными людьми, стремившимися отговорить противников от поединка. Многим это удавалось, и сам Александр не слишком жалел о таких исходах своих дуэлей, тем более что примирение потом еще и очень бурно и празднично отмечалось. Но теперь он предпочел бы, чтобы его помощник был не таким миролюбивым. Поддаваться уговорам решить дело миром он не собирался, но и просто выслушивать их ему хотелось меньше всего на свете.

На мгновение они с Данзасом встретились глазами, и Александр, кивнув другу, опять стал смотреть на дорогу. Домиков у обочины становилось все меньше, расстояние между ними постепенно росло. Они уже были почти за чертой города. Ехать оставалось совсем недолго, и Пушкин вновь стал перебирать в памяти свои остальные дуэли. С Николаем Тургеневым и с графом Хвостовым он вновь ссорился из-за эпиграмм, а потом вынужден был извиниться. С Владимиром Соломирским из-за его ревности к одной даме и шуток Пушкина в адрес другой — но помирились они тогда красиво, без всяких просьб о прощении, просто пожали друг другу руки и сели за празднично накрытый стол. К тому времени его противники все чаще первыми соглашались на примирение, даже если изначально вызов исходил от них. Он был слишком известен, его называли третьим в России поэтом — после Крылова и Жуковского, его все любили, а те, кто не любил, все равно читали его книги. Никому не хотелось, чтобы такой человек погиб или пострадал по их вине! Хотя совсем удержаться от ссор и вызовов удавалось не всем. Все равно были истории с князем Репниным за то, что тот обругал стихи Уварова, и с князем Голицыным из-за уже неизвестно какой по счету эпиграммы Пушкина, и с послом Лагрене, который, как послышалось Александру, грубо попросил свою собеседницу прогнать его… Все они тоже завершились миром и взаимными извинениями, хотя этому и предшествовали долгие объяснения через посредников. Правда, в те годы Александр пребывал в столь мрачном настроении, что порой жалел об этих несостоявшихся поединках. Но потом в его жизни появилась Наталья, и то странное стремление к смерти прошло без следа. Может, поэтому и поводов для серьезных ссор в его жизни после этого стало намного меньше?

Впрочем, был еще недавний скандал с графом Соллогубом — теперь уже из-за Натали. Думать о том случае Пушкину особенно не хотелось, кое в чем он был слишком уж похож на теперешнюю историю с Дантесом. Глупые сплетни о том, что молодой граф Владимир Александрович неравнодушен к Наталье Николаевне и, в свою очередь, сам распускал слухи о других неравнодушных к ней поклонниках. Серьезная подготовка к поединку и неожиданно легкое заключение мира, несмотря на такой весомый повод. Правда, тем слухам изначально никто особо не верил, к ним никто не относился всерьез. Да и сам Пушкин тоже. Хоть он и разозлился поначалу, но остыл и пожалел о написанном в порыве гнева вызове очень скоро. Как и его ни в чем не повинный противник. Нет, пожалуй, сходства с тем, что происходило теперь, у того случая было совсем не много! На этот раз все было иначе. Абсолютно иначе.

— Мы приехали, — негромко сказал Данзас, привставая на своем месте. — Кажется, это здесь…

Пушкин поднял голову и в первый момент зажмурился. Утром на улице все было полностью черным, а теперь ему показалось, что все вокруг стало абсолютно белым. Возле самой дороги возвышались огромные снежные сугробы, а за ними вдаль уходила такая же белая, без единого пятнышка, равнина. Заснеженный берег плавно переходил в так же плотно укутанную белыми сугробами речку, по какому-то недоразумению названную Черной. И лишь еще дальше, на другом берегу, виднелись темные деревья, кусты и дома, словно нарисованные тушью на белом фоне. Александр узнал силуэт Комендантской дачи, а немного дальше — домика, в котором они с Натальей как-то сами провели часть лета. Теперь все дома были пустыми и казались давно заброшенными.

Пушкин выпрыгнул из саней и неожиданно провалился в сугроб почти по пояс. Тихо охнув — кто бы мог подумать, что за городом будет так много снега! — и отойдя от дороги на пару шагов, он замер, прислушиваясь к шуму другой приближающейся повозки. Она подъехала к экипажу Александра сзади и остановилась в десятке шагов. Одна из лошадей громко и как будто бы весело зафыркала…

Еще несколько секунд второй крытый экипаж стоял у обочины закрытым, и из него никто не выходил. Потом его дверь распахнулась, сметая верхушку сугроба, и наружу выглянуло так хорошо знакомое Пушкину красивое лицо, обрамленное светлыми волосами. Дантес тоже выбрался на дорогу и начал оглядываться по сторонам. На мгновение их с Александром взгляды встретились, но молодой человек тут же отвел глаза, а потом, повернувшись к окну своего экипажа, стал что-то говорить сидевшим в нем людям. Пушкин продолжил смотреть на него, облокотившись на край саней, пока Константин с чем-то возился на своем сиденье.

Только теперь Александру окончательно стало ясно, чем же все его предыдущие дуэли отличались от предстоящей. В те прошлые разы у него никогда не было желания убить противника.

До последнего момента Константин Данзас не верил, что это произойдет. С той самой минуты, когда утром, переходя Фонтанку, услышал окрик Пушкина, и тот, выпрыгнув из санного экипажа, заявил, что ему срочно нужен секундант, он делал все возможное, чтобы ему не пришлось выполнять эти обязанности. Хотя Александру Данзас, конечно, ничего об этом не сказал. Выслушав просьбу друга прямо сейчас ехать вместе с ним во французское посольство, он не стал ничего спрашивать и лишь согласно кивнул. Ему и так было ясно, что происходит. О не прекращающемся уже больше года преследовании Пушкина голландским посланником Геккерном знал весь петербургский свет, и в том, что рано или поздно Александр не выдержит и повторно вызовет на дуэль его приемного сына, почти никто не сомневался. Данзас только не ожидал, что окажется первым, кому его старый друг расскажет о своем решении.

Почти всю дорогу до посольства друзья молчали. Александр лишь кратко сообщил Константину, что собирается стреляться с мужем своей свояченицы Жоржем Дантесом, приемным сыном и очень близким другом Геккерна, а в глазах многих любителей сплетен — любовником его жены.

Константин не стал ни о чем его спрашивать. Анонимных писем, рассказывающих о связи Натальи Пушкиной и Дантеса, он не читал, «Диплома рогоносцев» не видел, но содержание этих сочинений знали наизусть все. Если бы Константин был женат и если бы о его любимой женщине распускали такие слухи, он бы сделал то же самое, что и Александр, тоже вызвал бы обидчика к барьеру. Вот только между ним и Пушкиным была существенная разница. Он, Данзас, мог рискнуть жизнью, с его смертью Россия не потеряла бы ничего. Со смертью Александра она теряла слишком много.

Но о том, чтобы отговорить друга от поединка, не могло быть и речи — это Константин тоже понимал прекрасно. Поэтому и молчал, пока они ехали на Большую Миллионную улицу, и лишь время от времени поддакивал Александру, всю дорогу болтавшему о разных пустяках. И только когда сани остановились у входа в посольство и Пушкин перешел к делу, Данзас не удержался от удивленного возгласа. Оказалось, что вызов исходил от Дантеса, что теперь он, а не Александр, искал ссоры!

— Он же тебя боится! — вырвалось у Константина. — Еще осенью точно боялся, — добавил он, намекая на поспешную женитьбу Жоржа Шарля на свояченице Пушкина Екатерине.

— Боится — это само собой! — презрительно усмехнулся Александр. — Но после того, что я ему позавчера написал, ему деваться было уже некуда! Если бы он и это стерпел, от него бы все отвернулись, даже этот его приемный папаша!

— Представляю, что ты мог ему написать… — буркнул Константин.

Пушкин же, словно не замечая его угрюмого вида, принялся рассказывать другу то, что ему и так было по большей части известно. Данзас молчал, слушая и изредка кивая, а затем кратко пообещал Александру «сделать все в лучшем виде».

Выполнить это обещание ему не составило особого труда. Кратко обговорив условия дуэли с жившим при посольстве секундантом Дантеса виконтом д’Аршиаком, Константин заспешил домой. Теперь его ждало другое важное дело, которое нужно было осуществить еще быстрее и скрыть ото всех еще более тщательно. Данзас всю дорогу до дома подгонял извозчика, со всех ног побежал в свой кабинет и сразу же, даже не сняв шинель, уселся за стол и придвинул к себе стопку бумаги.

Еще совсем недавно он бы, пожалуй, засомневался, правильно ли собирается поступить. А если бы кто-нибудь сказал ему, что он сделает это, во времена их с Пушкиным учебы в лицее, Константин пришел бы в ярость, и дело тоже закончилось бы поединком. Но с тех пор прошло больше двадцати лет. Все то, что тогда представлялось единственно верным и не подлежащим никаким сомнениям, теперь, как показала жизнь, стало намного сложнее. Слишком уж часто у «правильных» решений были печальные, а порой и по-настоящему страшные последствия.

А потому колебался Константин совсем недолго. Короткое, всего в несколько строчек, письмо было написано очень быстро, и он сам отвез его в полицейское управление. Доверить это дело слуге Данзас не решился. Мало ли что тот мог напутать или забыть! Так рисковать Константин не имел права. Пусть уж лучше его случайно заметит выходящим из полиции кто-нибудь из знакомых и потом догадается, что Данзас там делал! Если благодаря этому Александр останется в живых, на остальное Константину наплевать!

По дороге в полицию ему, впрочем, никто не встретился. Но Данзасу некогда было радоваться так удачно складывавшимся для него обстоятельствам — теперь он должен был спешить к Александру, чтобы рассказать, о чем они договорились с д’Аршиаком. Пушкин был дома один и, как и ожидал Константин, сразу согласился со всеми условиями. Данзасу даже показалось, что его друг вообще не стал особо вчитываться в составленную им бумагу — он лишь быстро пробежал ее глазами и нетерпеливо кивнул. Константину вновь стало тревожно: Александр был настроен крайне решительно. Секунданту пришлось лишний раз напомнить себе, что поединок не должен состояться вовсе, но полностью от страха за друга его это не избавило.

Пушкин же держался не просто бесстрашно, а как будто бы даже весело.

— Езжай теперь к Куракину, забери у него мой заказ, пистолеты! — сказал он, расхаживая по кабинету. — А потом поезжай к Вольфу, я там буду тебя ждать. Оттуда сразу поедем на место — к пяти должны успеть. Договорились?

Константин снова пообещал, что сделает все как полагается, и отправился в оружейный магазин Куракина. Когда он выходил оттуда с пистолетами, низкое петербургское небо уже начало темнеть. Через час оно должно было стать совсем черным, и Данзас отметил это про себя, как еще одно счастливое обстоятельство. «Если все-таки они будут стреляться, то друг друга в сумерках толком и не увидят! — порадовался он. — Хотя до этого не дойдет. Нас арестуют гораздо раньше, еще только по дороге туда. Будет много неприятностей, скорее всего даже заключение в крепость… Но Александра быстро отпустят, его не посмеют серьезно наказать! А меня не смогут наказать сильнее, чем его. И все останутся живы».

Эта мысль почти успокоила Константина, и когда он в назначенное время снова встретился с Пушкиным, оба друга держались спокойно и едва ли не весело. Данзасу даже показалось, что он, в ожидании требований остановиться и ареста, волновался сильнее, из-за этого и молчал почти всю дорогу, опасаясь выдать себя каким-нибудь неосторожным словом. Хотя когда Александру вздумалось пошутить о том, не собирается ли друг сдать его в Петропавловскую крепость, Константин чудом сохранил невозмутимый вид и не дал своему голосу дрогнуть. Но чего ему стоило спокойно ответить, что он просто выбрал самый удобный путь на Черную речку, когда на самом деле он как раз ждал, что их сани сейчас перехватят и потребуют, чтобы они следовали именно в крепость!

Пушкин, однако, не заметил ничего подозрительного, и Данзас в первый момент вздохнул с облегчением. Но сани проехали мимо ведущего на территорию крепости моста, плохо различимый в зимних сумерках Петропавловский шпиль остался позади, и Константина вновь охватило беспокойство — теперь от того, что его ожидания не спешили сбываться. Их повозку не остановили, им вообще не встретился никто из стражей порядка. А собираются ли их арестовывать в принципе?

Всю оставшуюся дорогу Данзас убеждал себя, что ждать осталось недолго и что их вот-вот догонят жандармы. Но мысль о том, что никто не собирается их догонять и они беспрепятственно доедут до места дуэли, возвращалась к нему все чаще и с каждым разом казалась все более логичной. Если бы их хотели остановить, это уже было бы сделано. Полиция не стала бы откладывать столь важное дело на самый последний момент. Значит, либо Пушкина ловили на какой-то другой дороге, что-то перепутав, либо письму Данзаса не придали должного значения… Либо кто-то в управе вообще посчитал, что ему не нужно мешать рисковать жизнью? Это была самая страшная мысль, и Константин гнал ее от себя до последнего. Но чем ближе они подъезжали к окраине города, тем яснее ему становилось, что их действительно никто не перехватит.

О причинах этого Данзас уже не думал. Какая разница, почему их не остановили? Теперь надо было решать, что делать дальше, каким еще образом помешать Александру доехать до назначенного для поединка места. Но что секундант мог для этого предпринять?!

Константин извертелся на своем месте, оглядываясь по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь из их с Пушкиным общих знакомых. Но и эта надежда таяла с каждым новым поворотом. Как назло, всех попадавшихся им навстречу прохожих и людей, ехавших в экипажах, Данзас видел впервые. К тому же на улице становилось все темнее, и разглядеть лица встречных становилось все труднее.

На Дворцовой набережной ему на короткий миг как будто бы улыбнулась удача: впереди показался экипаж, очень похожий на тот, в котором обычно ездил сам Пушкин. Приглядевшись, Константин понял, что не ошибся — в нем сидела Наталья Николаевна. Александр смотрел в другую сторону, и Данзас едва удержался от того, чтобы не подать жене друга какой-нибудь знак. Позже он винил себя, что все-таки не решился на это. О каких приличиях он мог думать после того, как сообщил о дуэли в полицию?! Но в тот момент он только попробовал догнать повозку Натальи, подъехать к ней как можно ближе, чтобы она сама заметила их с Александром. И из этого ничего не вышло. Наталья ехала слишком быстро, и расстояние между их экипажами росло, несмотря на все усилия Константина. На один краткий миг она обернулась, но, как видно, не разглядела, кто ехал позади нее. Константин вспомнил потом, что у нее всегда были слабые глаза.

Потом Данзас, уже не особо скрываясь от Пушкина, несколько раз пробовал привлечь внимание хоть кого-нибудь. Ему пришло в голову, что среди людей, которых он не знает, вполне могут попасться знакомые его друга или просто те, кто хоть раз видел его или его портреты. Вдруг хотя бы один из прохожих узнает Пушкина и догадается, куда они с Константином едут?

С этой уже совсем слабой надеждой Данзас прижал к груди черный ящичек с пистолетами — так, чтобы с улицы или из другого экипажа можно было разглядеть, что это. Потом сделал вид, что хочет перехватить футляр поудобнее, и выронил его на дорогу, чуть ли не под полозья другому экипажу. Но и это не заставило никого из находившихся поблизости людей обратить внимание на Пушкина. Константин, скрипя зубами, подобрал футляр, снова залез в сани и двинулся дальше, пообещав себе, что обязательно уронит пистолеты еще раз при виде любой попавшейся им навстречу повозки. Но дорога с этого момента, словно в насмешку над его надеждами, опустела. Впереди не было видно ни экипажей, ни прохожих, идущих пешком, словно все специально разбежались и разъехались с пути Пушкина. И вероятность, что им с Константином еще кто-нибудь встретится, уменьшалась с каждой минутой: они были уже почти за городом, многолюдные центральные улицы Петербурга остались далеко позади.

Но Данзас все равно надеялся до последнего, что найдется хоть кто-нибудь, кто помешает им доехать до места поединка. Он ждал этого всю оставшуюся дорогу, ждал, когда они с Пушкиным и их противники вышли из экипажей на берегу заледеневшей реки, ждал, когда заряжались пистолеты и в последний раз обсуждались условия. Ждал, когда они с д’Аршиаком, провалившись по пояс в глубокий снег, протаптывали в нем тропинки, по которым противники должны были сделать пять шагов навстречу друг другу. Даже в тот момент, когда Пушкин и Дантес уже заняли свои места и впервые с момента приезда на Черную речку посмотрели друг на друга, Константин продолжал верить в чудо. В то, что из города успеют приехать жандармы, в то, что им помешает кто-нибудь еще…

Потом прогремел первый выстрел, Александр упал, и Данзас понял, что надеяться больше не на что.

Полчаса спустя, когда его друг уже лежал в экипаже Дантеса, вздрагивая и с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать, когда его трясло на неровной дороге, Константин пытался убедить себя, что и теперь еще, возможно, не все потеряно, что Александр не умрет, что его можно будет спасти и он проживет долгую жизнь. Но поверить в это ему так и не удалось.

Когда-то давно, целую вечность назад, он писал что-то о душевной боли и сердечных ранах… Что именно писал?.. В памяти мелькали одни лишь короткие обрывки фраз или, в лучшем случае, отдельные строчки, не желающие складываться в целое стихотворение. Но ему было все равно. Теперь он знал, что те стихи были неправдой. Боль, которую он тогда описывал и которую считал самой ужасной на свете, не шла ни в какое сравнение с телесной болью, которую он испытывал теперь. Вот она была настоящей. О ней ему надо было писать, а не обо всем этом романтическом вздоре! Смог бы он это? Удалось бы ему передать эту, настоящую и самую страшную, боль в стихотворных строках? Наверное, удалось бы, и, уж конечно, он мог хотя бы попробовать описать это… Вот только вряд ли у него теперь будет такая возможность.

Время от времени обрывки стихов разлетались, туман, из которого они выплывали, рассеивался, и Александр оказывался в своем кабинете, знакомом и одновременно каком-то чужом, в чем-то изменившемся. Он как будто стал больше, стены его словно расширились, книжные шкафы выросли в несколько раз и превратились в огромные, неприступные горы… Другая мебель тоже увеличилась, стала похожа на крутые скалы или многоэтажные дворцы… А может, это не кабинет вырос, может, это он, его хозяин, стал совсем крошечным?.. Нет, глупости, не может этого быть, это все ему кажется! «Просто кажется, потому что мне сейчас очень плохо», — напоминал себе Александр и снова обнаруживал, что лежит на своем любимом диване, а вокруг хорошо знакомые стены кабинета, где он привык работать. Некоторое время кабинет был самым обычным, затем опять начинал расти…

Иногда к нему приходили разные люди. В первый момент они казались ему незнакомыми, потом он понимал, что знает их, причем знает очень близко, но вспомнить, кто они или хотя бы как их зовут, Александру удавалось не сразу. Стоило ему начать вспоминать имена этих людей, и книжный шкаф напротив дивана вновь принимался раздуваться, а мысли начинали путаться еще сильнее. Тогда он закрывал глаза и убеждал себя немного отдохнуть, надеясь, что после этого ему все-таки удастся узнать хотя бы некоторых посетителей. Ему становилось немного легче без постоянно меняющих очертания предметов перед глазами, но память к нему все равно не возвращалась. К тому же даже с опущенными веками он продолжал слышать чьи-то голоса, казавшиеся знакомыми, но неизвестно кому принадлежавшие. А попытки вспомнить, где он их слышал, утомляли его еще сильнее…

Время от времени случались и проблески в памяти. Тогда он узнавал своих ближайших друзей, врачей и слуг, разговаривал с ними, слушал их обнадеживающие слова и делал вид, что верит им. А потом свет снова начинал меркнуть, знакомые лица сливались в сплошное розоватое пятно, голоса звучали невнятно и искажались до неузнаваемости… И только один голос, негромкий, но каким-то образом прорывавшийся в кабинет сквозь закрытую дверь и достигавший его слуха, Александр узнавал всегда. Голос был высоким и мелодичным, звонким и в то же время нежным. Поначалу Пушкин не мог разобрать слов, но ему было ясно, что этот голос кого-то о чем-то просит. Точнее, даже не просит, а умоляет. Еще ему казалось, что обладателю высокого голоса что-то отвечали другие люди, с грубыми и неприятными голосами, но в этом он уже не был до конца уверен. Все прочие звуки были слишком глухими и далекими, и только этот пронзительный голос он слышал по-настоящему хорошо. Голос Натальи… Она долго, бесконечно долго, как казалось Александру, вымаливала что-то у окружавших его людей. Потом голос ее стал звучать громче и жестче, просьбы превратились в требования, с каждой минутой все более настойчивые. Но добиться своего Наталье не удалось. Прошло еще какое-то время, на нее прикрикнули, и тревожная музыка ее голоса стихла. Вместо него стали раздаваться какие-то другие звуки, но они были слишком тихие, и Пушкин не стал прислушиваться к ним и пытаться понять, что они означают. Это его не интересовало. Он лишь ждал, что снова услышит свою любимую жену.

Ждать пришлось невообразимо долго. Рядом с ним звучали другие голоса, то совершенно незнакомые, то вызывающие в памяти какие-то смутные образы чем-то близких ему людей. Иногда разговаривали между собой, иногда обращались к Александру, и пару раз он, как ему казалось, даже что-то отвечал им, но потом не мог вспомнить ни их вопросов, ни своих ответов. Правда, он особо и не пытался это сделать. О чем бы они ни говорили, это теперь не имело никакого значения.

И вдруг, совершенно неожиданно, когда он уже почти потерял всякую надежду, рядом опять зазвучал тихий любимый голос. Теперь он был близко, совсем близко, его не отделяли от Александра никакие преграды, он мог расслышать каждое произнесенное слово. А потом, так же внезапно, ему стало ясно, что он еще и понимает их смысл.

— Я ничего не буду говорить, я не буду его трогать, я только рядом с ним посижу, — уже не просительным, а каким-то отрешенным тоном говорила Наталья.

Другой мужской голос начал что-то отвечать ей. Александр узнал и его — это был Владимир Даль, его друг, литератор и врач, который уже приходил к нему. Пушкин разобрал в его речи только одно слово — «нельзя», после чего снова стало тихо. И тогда поэт вдруг испугался, что тишина затянется на много часов или дней, а родной голос и вовсе вернется не скоро, — испугался так сильно, что решил попробовать помешать этому.

— Натали… — позвал он, собрав для этого все оставшиеся у него силы. — Таша!..

В тот раз его никто не расслышал. Было темно, и, возможно, все дежурившие возле его постели вышли из комнаты, а может, Александру только показалось, что он произнес имя жены громко вслух, на самом же деле его голос звучал слишком тихо? Этого он тоже не понял, но решил, что, отдохнув как следует, позовет ее снова. Рано или поздно рядом окажется хоть кто-нибудь, кто его услышит, поймет, что ему нужно, и позовет Наташу.

Собираться с силами во второй раз Пушкину пришлось очень долго. Ни на мгновение не отпускавшая его боль усилилась, и какое-то время он мог думать только о том, как бы сдержаться и не закричать. Ему казалось, что так прошли целые сутки, потому что в комнате в какой-то момент стало темнеть, потом она полностью скрылась во мраке, а еще через некоторое время тьма начала медленно рассеиваться, и сквозь нее опять проступили очертания мебели. Боль как будто бы чуть уменьшилась, но вместе с ней ушли и последние силы, и Александр опять не смог произнести ни слова. Он лишь негромко простонал, надеясь привлечь чье-нибудь внимание и боясь, что это не поможет и его никто не услышит.

Его услышали. Откуда-то сверху к нему метнулась странная тень, чьи-то пальцы аккуратно, но крепко взяли его за руку. Александр обрадовался и, пытаясь рассмотреть того, кто откликнулся на его стон, сжал эти пальцы. Тень нагнулась к нему, и совсем тихий голос — из тех, смутно знакомых, но так и не узнанных, — начал ласково уговаривать его почти в самое ухо:

— Не сдерживайся, не надо, не мучай себя! Если хочется стонать и кричать — кричи! Кричи, плачь, если больно, так легче будет…

«Стонать, кричать… зачем это? — не сразу понял Пушкин. — Ах да, стонать надо, если больно! Но… тогда ведь и Наташа узнает, что ему больно, тогда она тоже будет из-за него плакать! Нет, нельзя этого делать, нельзя…»

— Нельзя!.. — произнес он вслух, и на этот раз у него получилось сказать это достаточно громко и четко. — Нельзя стонать… жена услышит. Стыдно…

Ему стали говорить что-то утешающее, но он опять не мог расслышать отдельные слова и не понимал их смысла. Ему было досадно, что он истратил накопленные силы на ответ и теперь не может попросить, чтобы к нему позвали Наталью. К счастью, утешавший его человек не уходил. Он продолжал сидеть рядом, бормотать что-то неразборчивое и грустно вздыхать. И хотя уменьшить терзавшую Александра боль было не в его власти, в его присутствии умирающему стало чуть легче. Он полежал еще немного молча и неподвижно, а потом, почувствовав, что опять может говорить, сосредоточенно прошептал:

— Позовите Ташу… жену…

Ему не ответили. А может, ответили, но он опять не услышал? Этого Александр не знал, но отступать и ждать неизвестно какое время, пока рядом с ним окажется кто-то из друзей, он не собирался.

— Позовите ко мне жену, — попросил он снова и с огромной радостью заметил, что его голос звучит довольно громко и внятно.

В комнате внезапно стало чуть светлее, и он различил сразу несколько лиц — давно знакомых, почти родных. Князь Вяземский с женой Верой, Жуковский, Даль, Плетнев, тетушка Загряжская… Теперь все они точно должны были услышать его слова и понять, чего он хочет. Однако ему в голову внезапно пришла мысль о том, что, даже если его просьбу поймут, ее необязательно захотят выполнить. Надо было не просто позвать Наталью, надо было придумать какое-нибудь важное дело, с которым была бы способна справиться только она. Но что такого особенного она могла бы для него сделать? Пушкину ничего не приходило в голову, мысли путались, и он прилагал огромные усилия, чтобы не забыть, о чем думал. «Надо попросить, чтобы она сделала хоть что-нибудь, хоть какую-то малость, — повторял он про себя раз за разом. — Тогда ее согласятся позвать… Должны будут согласиться…»

— Воды! — неожиданно осенило его. — Пусть Наташа даст попить… Позовите ее!

Он был уверен, что в этой просьбе ему точно не откажут, и жалел, что не додумался до такой простой мысли раньше. Ответивший ему Владимир Даль был хотя и мягок, но непреклонен:

— Нельзя. Надо потерпеть. Держись, пожалуйста…

«Сколько? Сколько еще терпеть?!» — хотелось закричать Александру, но он опять не смог вымолвить ни слова и только громко застонал. А потом, вновь спохватившись, что его стоны могут напугать жену, с огромным трудом заставил себя молчать. Ведь Наталья точно была где-то рядом, скорее всего в соседней комнате. Или даже сидела под дверью его кабинета, чтобы находиться как можно ближе к нему.

Но он все-таки должен был найти способ увидеться с ней. А еще ему действительно хотелось пить, с каждой минутой все сильнее. Почему ему отказывают в стакане воды? Хоть бы чуть-чуть дали, чтобы во рту не так сухо было! Но если ему не дают пить, может быть, надо попросить чего-нибудь из еды, сочного?

— Позовите жену, пожалуйста, — снова обратился Александр к присевшему рядом с его диваном Владимиру. — Пусть принесет… морошки. Пусть меня ею покормит…

Почему он подумал именно о морошке? Были у него и другие любимые лакомства, но в тот момент он почувствовал во рту именно этот приторно-сладкий вкус засахаренных медово-желтых ягод. Когда он вообще угощался ими в последний раз? Этого Пушкин не вспомнил бы, даже очень постаравшись. Но это его теперь и не интересовало. Важно было другое — выполнят его просьбу или нет?

— Наташу… — попросил он еще раз. — И морошки…

Рядом послышался громкий шепот, Даль и Загряжская о чем-то заспорили. Слов Пушкин опять не разобрал, но в том, что они именно спорят и один из них пытается в чем-то убедить другого, не сомневался. Ему оставалось только надеяться, что победит в этом споре тот, кто согласен привести к нему Наталью.

Потом недовольный шепот стих, и Пушкину снова пришлось ждать. Он закрыл глаза и не знал, сколько прошло времени — ему казалось, что очень много, но он понимал, что может и ошибаться. Кто-то ходил по комнате, ступая еле слышно, кто-то открывал и закрывал слегка поскрипывавшую дверь, издалека доносились еще какие-то неразборчивые звуки. Александр прислушивался к ним и все ждал, не прозвучит ли в тишине так необходимый ему голос Натальи.

Боль снова усилилась и снова немного стихла, в комнате стало темнее, затем опять светлее — и вдруг дверь скрипнула, и послышались совсем легкие, невесомые шаги, настолько тихие, что Пушкин даже решил, что ему кажется, будто к нему кто-то вошел. Испугавшись, что так и есть на самом деле, он открыл наконец глаза, и у него вырвался шумный вздох облегчения и радости. Перед ним, совсем близко, вплотную к дивану, на котором он лежал, стояла Наташа.

— Ты пришла… — прохрипел Александр.

Наталья вздрогнула, услышав его голос, и молча опустилась на колени перед диваном. Только теперь Пушкин заметил, что в руках у нее было блюдце, на котором лежали небольшая горка засахаренной морошки и маленькая серебряная ложечка. Она смотрела на него и словно хотела что-то сказать, но не могла произнести ни слова. Александр все бы отдал, чтобы подбодрить ее, утешить, помочь ей справиться с охватившим ее испугом, но тоже не находил нужных слов для этого. Боль мешала сосредоточиться, не давала решить, с чего начать разговор.

— Ты просил… — робко начала наконец Наталья, приподняв чуть выше блюдце с морошкой.

Пушкин молча кивнул и попытался улыбнуться. В растерянных глазах жены вспыхнула радость и как будто благодарность за то, что он придумал для нее хоть какое-то дело. Она подцепила ложкой одну ягоду — на вид свежую, крупную, сочную и лишь слегка помявшуюся — и осторожно поднесла ее ко рту Александра. Вкуса ягоды он почти не различил, но она была приятно-прохладной, и от этого ему стало немного легче. Он съел еще несколько ягод и внезапно обнаружил, что расплывавшиеся у него перед глазами вещи постепенно приобрели свои обычные четкие очертания. Боль, правда, никуда не делась, но на какое-то время переносить ее стало немного легче.

Они с Натальей встретились взглядами. Какое же бледное у нее лицо! Под глазами темнели синеватые круги, вокруг губ кожа тоже приобрела голубоватый оттенок. Никогда еще Александр не видел ее такой, даже в те дни, когда она болела. Он хотел спросить, что с ней, но Наталья вдруг зажмурилась и уткнулась лицом в угол подушки. Блюдце с морошкой глухо стукнулось о ковер.

— Ну… что ты? — одними губами прошептал Александр. — Не надо…

Темные растрепавшиеся волосы Натальи были совсем рядом с его лицом. Пушкин попытался поднять руку, чтобы дотронуться до них. Первая попытка ему не удалась, но он собрался с силами и все-таки смог медленно провести ладонью по голове плачущей жены.

— Не плачь… — шептал он так тихо, что почти не слышал собственного голоса. — Все хорошо… И прости меня…

Он не знал, слышала ли Наталья его едва различимый шепот. Если и слышала, то, скорее всего, не смогла разобрать в нем отдельные слова. Но ее голова перестала трястись, и придушенные всхлипы постепенно стихли. А Александр продолжал гладить ее по голове, и терзавшая его боль снова немного успокоилась, стала не настолько сильной. Он не мог в это поверить и боялся, что боль вернется, как только жена уйдет. И поэтому все гладил и гладил ее нежные, как шелк, волосы.

Наконец Наталья оторвалась от подушки мужа и подняла голову. Ее заплаканное, опухшее лицо, ее покрасневшие глаза и прилипшие ко лбу пряди намокших волос были самым красивым зрелищем, которое Александр когда-либо видел.

— Прости… — начала было молодая женщина, но Пушкин прижал ладонь к ее губам:

— Тихо. Не надо… Это ты меня за все прости… — попросил он и, помолчав немного, добавил: — Пожалуйста, приведи ко мне детей. Я хочу с ними… повидаться…

Слово «попрощаться», которое Александр хотел произнести на самом деле, так и осталось невысказанным. Но обмануть Наталью ему, как он сразу же понял, не удалось. Ее красное от слез лицо побледнело.

— Сейчас, — прошептала она, — сейчас я их приведу… принесу всех! Подожди, пожалуйста!

Она исчезла так же бесшумно, как и появилась. Александр заметил краем глаза, что за ней выбежала и Загряжская. Владимир Даль снова оказался рядом, готовый предложить Александру любую помощь. Они переглянулись и поняли друг друга без слов. Даль приподнял его, а Вера Вяземская положила повыше его подушку. Пушкин откинулся на нее почти без сил и с нетерпением посмотрел на дверь, за которой скрылась Наталья. У него осталось совсем мало времени, а он еще должен был успеть попрощаться с детьми и с ней…

Несмотря на раннее время, в доме царил густой полумрак. Лето опять выдалось пасмурное, серое, и солнечные лучи не могли проникнуть сквозь плотные низкие облака. Днем они хоть как-то освещали город, но ближе к вечеру сдавали позиции… Наталья Николаевна Ланская медленно шла по коридору второго этажа, кутаясь в теплый пуховый платок и раздумывая: чему посвятить оставшееся до ночи время. Вязанию или вышивке? Чтению или играм с детьми? А может, поучить младших шахматам? Нет, для них эта игра, пожалуй, еще слишком сложна, и вряд ли им будет интересно. Да она и сама уже, наверное, не сможет хорошо сыграть, слишком уж давно в последний раз двигала по клетчатой доске фигуры!

Проходя мимо комнаты своих младших дочерей, Наталья остановилась, приоткрыла дверь и заглянула туда. Детская была пуста — все три девочки играли в гостиной с отцом, гувернантками и кузенами. Она вошла в их небольшую, но уютную комнатку и с улыбкой посмотрела на разбросанные по кроватям и по ковру игрушки. Нарядные куклы, в пышных платьях со множеством оборок и завитыми волосами, были не такими дорогими, как у нее самой в детстве, и выглядели далеко не так опрятно. Зато девочки могли играть этими куклами, не опасаясь испортить им наряды или прически и вызвать гнев матери. Их никто никогда не упрекал в том, что им дарят дорогие игрушки, их никто не будет отчитывать за неосторожные фразы, когда они подрастут, им никто не помешает выйти замуж по любви… При мысли об этом их мать слегка улыбнулась, и ее глаза засветились тихой спокойной радостью.

Именно такой ее увидела прибежавшая в детскую десятилетняя Александра. Девочка остановилась на пороге комнаты и уставилась на Наталью удивленными глазами — она с самых ранних лет привыкла, что мать почти всегда печальна и задумчива. А теперь та смотрела на разбросанных кукол с теплой улыбкой, и лицо ее стало еще красивее, чем обычно. Это было так странно, что Азя мгновенно забыла, зачем вообще прибежала в детскую.

— Матушка… — осторожно подала голос девочка.

Наталья Николаевна чуть заметно вздрогнула, возвращаясь к реальности, и оглянулась.

— Что, милая? — подошла она к дочери. — Ты что-то хотела?

— Матушка, вы такая… красивая! — восхищенно хлопая глазами, прошептала Азя.

Наталья снова улыбнулась, но уже не так, как улыбалась минуту назад, — в глазах у нее опять появилась хорошо знакомая всем, кто ее знал, грусть. Дочь так редко видела радостное лицо матери, что каждый раз улыбка Натальи Николаевны казалась ей чудом. Но это чудо всегда было таким мимолетным и так быстро заканчивалось! Вот и в этот раз — не успела девочка полюбоваться счастливой матерью, как та снова стала мрачной и задумчивой, взгляд ее опять потух, а улыбка исчезла.

Разочарование дочери не укрылось от Натальи. Она заставила себя еще раз улыбнуться и поманила девочку в комнату.

— Ты у меня тоже очень красивая… — присев на край кресла, прошептала она, осторожно гладя Азю по завитым кудряшкам на голове.

— Правда? — Глаза девочки снова загорелись радостью и удивлением.

— Правда, — подтвердила ее мать. — И Лиза с Соней тоже красивые, — добавила она на всякий случай, решив, что юная Александра Ланская от таких похвал может слишком возгордиться. — Все вы у меня красавицы…

Впрочем, Азенька в это время и не думала об излишней гордости по поводу своей красоты. Ей просто нравилось стоять рядом с улыбающейся матерью, прижиматься к ее приятному на ощупь старому бархатному платью и слушать ее тихий ласковый голос. Но мама вдруг опять замолчала и, о чем-то задумавшись, грустно вздохнула…

— Вот только счастья красота все-таки не приносит, — прошептала она еще тише, обращаясь уже не к дочери, а куда-то в пространство. — Даже наоборот… Хотя и без нее нам, женщинам, плохо…

Это были уже совсем непонятные для маленькой Александры слова. Если красота приносит несчастье, значит, быть красивой плохо? Но тогда почему же все всегда радуются, что она и ее младшие сестры «недурны собой» и «должны вырасти красавицами»? И как вообще такое может быть, ведь всем известно, что быть хорошенькой — это счастье?! Мама как-то даже говорила об этом папе!

Девочка уставилась на Наталью Николаевну широко распахнутыми удивленными глазами. Расспрашивать мать, что означала ее последняя фраза, она не решалась, но и скрыть свое непонимание не могла.

При виде дочкиного замешательства Наталья еще раз погладила Азю по голове и смущенно произнесла:

— Не обращай внимания, это я так… Ты потом все поймешь, когда вырастешь… И тебе от твоей красоты плохо не будет!

— Правда не будет? — неуверенно переспросила девочка.

— Нет, не волнуйся, — заверила ее мать и, мягко отстранив девочку, поднялась с кресла. — У тебя все будет хорошо. А сейчас давай пойдем к Соне с Лизой и к мальчикам, они ведь тебя ждут, наверное?

— Ждут, — кивнула Саша. — Мы хотели играть с веерами. Я их хотела взять…

— Они тебя уже заждались, пойдем к ним, — поторопила дочь Наталья Николаевна и подошла к каминной полке, на которой лежали три старых, давно вышедших из моды китайских веера, отданных «на растерзание» младшим детям. Ее младшие дочери и племянница мужа любили играть с ними в «рауты», подражая матери и бывавшим у них в гостях дамам, и теперь Азя, зажав веера в руках, бегом бросилась к сестрам в диванную. Мать медленно пошла следом, опять погружаясь в свои обычные невеселые мысли. К тому времени, как она добралась до комнаты, где играло младшее поколение семьи Ланских, тем уже начали надоедать веера. Лиза и Соня были еще слишком малы, чтобы подолгу отдаваться какой-нибудь игре, и ходили по комнате со скучающим выражением лица. Их двоюродная сестра, тоже носившая имя Софья, была немного старше, и ей было не очень интересно играть с малышами. А кузены Паша и Петя и вовсе отделились от девочек с их веерами и о чем-то шептались в углу за диваном. Гувернантка Констанция, присматривавшая за всеми детьми, пока Натальи Николаевны не было рядом, сосредоточенно хмурилась: ей срочно надо было придумать, чем занять детей, пока они не начали шалить от скуки. Две другие няньки, Татьяна и Прасковья, сидели в креслах с вязаньем и делали вид, что трудности Констанции их не касаются. Видимо, подруги детства Натальи опять из-за чего-то не поладили с учительницей-немкой и обиделись на нее. С тех пор, как умевшая примирить всех домашних сестра Натальи Александра вышла замуж и уехала из дома Ланских, это случалось довольно часто.

Неожиданно взгляд семилетней Лизы упал на забытую возле кресла куклу, и она, потянув маленькую Соню за руку, заспешила к ней:

— Давай лучше играть, как наши куколки в парке гуляют!

Соня-младшая весело засмеялась и первой схватила куклу. К ним с Лизой тут же подбежала Соня-старшая со своей любимой куклой в руках. Лиза в первый момент обиженно насупилась, но Констанция, вовремя заметив это, поспешила сунуть девочке в руки другую куколку, предвосхитив возможный плач. В следующую минуту младшие дочери и племянница Натальи погрузились в новую игру, а их братья, подойдя поближе, стали наблюдать за этим действом, снисходительно посмеиваясь над девочками. Александра растерянно уставилась на них, все еще сжимая в руках потрепанный веер. Мать, видя, что старшая дочь тоже готова обидеться на непостоянство сестер, привстала с кресла и поманила ее к себе:

— Покажи мне, как ты веер держишь!

— Вот так! — Девочка прошлась перед мамой, обмахиваясь веером, и Наталья с серьезным видом кивнула:

— Да, все правильно, только попробуй еще легче двигать рукой и не сжимай его так сильно. Это ведь не птица, он никуда от тебя не улетит!

— Не птица! — вновь радостно засмеялась девочка. Мысль о том, что веер может вырваться у нее из рук и улететь, показалась ей очень забавной. А мать еще раз показала ей, как правильно держать этот важный предмет туалета, и, убедившись, что дочь верно копирует ее движения, вновь погладила ее по голове:

— Умница моя, у тебя превосходно все получается!

— А как вы этому научились, маменька? — спросила Азя с любопытством.

— Так же, как и ты, — объяснила Наталья Николаевна. — Когда я была маленькой, меня учила Нина, наша гувернантка. И твоя бабушка, конечно же.

Девочка удивленно захлопала глазами. Ей трудно было представить мать таким же ребенком, как она сама. А уж мысль о том, что когда-то давно мама так же, как теперь она, играла с веером, и вовсе не приходила Александре в голову.

— И вы тоже ездили на прогулки с веером? — спросила девочка со все возрастающим интересом. — И на балы ездили?

— Да, — с каким-то особенным выражением лица ответила Наталья Николаевна. Ее глаза стали еще более грустными, чем обычно, но в то же самое время она словно бы вспоминала о далеких днях своей юности как о чем-то приятном.

Но десятилетнему ребенку сложно было догадаться о такой необычной гамме чувств. К тому же маленькую Азю занимало в тот момент совсем другое.

— Вы бывали на балах? И танцевали?! — изумлению девочки не было предела.

— Танцевала, — эхом отозвалась Наталья Николаевна. — Много танцевала, когда была молодой.

— А почему же… почему вы сейчас не танцуете и никуда не ездите?

Ланская ответила не сразу. Она бросила быстрый взгляд на гувернантку и других детей, но те были поглощены игрой в куклы и болтовней и не прислушивались к ее разговору с Азей в углу гостиной. Александра ждала ответа, и Наталья видела, что отмолчаться или перевести разговор на какой-нибудь другой предмет у нее уже не получится. Конечно, она могла бы просто прекратить тяжелый разговор и велеть дочери не задавать неудобных вопросов, но это было бы последнее, что госпожа Ланская сделала бы при общении со своим ребенком. Так всегда поступала ее собственная мать, а Наталья Николаевна, еще до того как у нее родился первый ребенок, дала себе слово не брать с нее пример и воспитывать детей иначе.

— Так почему же вы больше не танцуете? — не отступала Азя. — Вам не нравится?

Наталья Николаевна поняла, что дольше тянуть с ответом не получится, и честно произнесла:

— Нет, милая, мне всегда очень нравилось танцевать. Но мне пришлось отказаться от балов, когда умер мой первый муж, папа Маши с Наташей и мальчиков.

Александра с самым серьезным видом кивнула головой. О том, что у ее старших братьев и сестер был другой отец, она знала уже давно. Родители иногда рассказывали ей и младшим девочкам о нем — но не слишком часто, потому что мать во время таких разговоров всегда становилась очень печальной и потом подолгу сидела где-нибудь в углу молча. Но Азя запомнила, что первый мамин муж писал книги, знала, что эти книги есть у них дома и что она сможет их прочитать, когда станет взрослой. А еще ее в свое время очень удивило, что даже самая старшая из сестер, Мария, не смогла рассказать о своем отце почти ничего интересного — по ее словам, когда он умер, она была слишком маленькой и поэтому плохо его помнила. Узнав об этом, Азя некоторое время боялась, что и ее отец может умереть. Да и мама тоже, хотя думать об этом было и вовсе невыносимо, и девочка изо всех сил прогоняла такие мысли. Правда, время шло, никто из родных Александры не умирал, и постепенно эти страхи ушли. Но вместе с ними ушло и желание узнать побольше о первом мамином муже.

А теперь мама сама вспомнила о нем, и Азя почувствовала, что, раз это произошло, тяжелый разговор надо поддержать. Где-то в глубине души у нее появилось предчувствие, что после этого мать, может быть, станет не такой грустной и будет чаще улыбаться.

— И вы с тех пор… совсем-совсем никогда больше не танцевали? — спросила она слегка недоверчиво.

— Иногда танцевала, но очень редко, — ответила Наталья Николаевна. — Только если меня приглашали очень знатные люди, которым нельзя было отказать. Царица, например.

— И вам не хотелось ездить на бал? — все еще с сомнением уточнила девочка.

Мать вздохнула, но, посмотрев в удивленно распахнутые глаза дочери, виновато развела руками:

— Иногда — хотелось. Но делать этого было нельзя, понимаешь, Азенька?

Однако как раз этого юная Александра не понимала.

— Но почему же? Почему? — спросила она упрямо, продолжая смотреть Наталье Николаевне в глаза.

— Потому что, если бы я стала ездить на балы и веселиться, обо мне все стали бы думать очень плохо, — попыталась объяснить ей мать, однако взгляд Ази стал еще более непонимающим. Поверить в то, что кто-нибудь мог подумать хоть что-то плохое про ее мать, девочка не могла в принципе. Наталья Николаевна, видя, каким растерянным стало ее лицо, прикусила язык. Напрасно она завела этот разговор с дочерью, рано ей еще слышать о таких вещах.

— Я тебе потом объясню, почему так бывает, — пообещала она. — А пока иди, поиграй с девочками, они без тебя заскучали уже.

Азя оглянулась на младших сестер. Они возились на диване с куклами и совсем не выглядели соскучившимися по ней. Разочарованно вздохнув, старшая сестра подошла к дивану и присела на краешек, взяв в руки одну из кукол. Играть ей в тот момент хотелось меньше всего. Она украдкой поглядела на мать, все еще надеясь, что та решит продолжить их первый взрослый разговор, но Наталья Николаевна, убедившись, что дочери заняты игрой и находятся под присмотром гувернантки, вышла из комнаты. Азе осталось только присоединиться к Лизе и двум Соням. «Ну, ничего, — решила она про себя. — Мы потом еще окажемся с мамой одни, и я спрошу у нее, как она танцевала на балах и почему все-таки другие люди считали, что это очень плохо. Обязательно спрошу! А потом вырасту, меня тоже станут приглашать в гости, на балы, но я буду там не только танцевать, я еще буду рассказывать всем, что мама — хорошая, что она никогда не делала ничего дурного!»

Сонечка-младшая и Лиза заспорили о чем-то своем, детском, Соня-старшая и мальчики, оставив их, выглядывали в окно. Александра не стала присоединяться ни к сестрам, ни к кузенам. Она думала о том, под каким предлогом завтра остаться наедине с матерью и как задать ей интересующие ее вопросы.

Наталья Николаевна тем временем зашла в людскую, отдала там обычные распоряжения к ужину и поднялась в кабинет мужа. Петр Ланской в это время обычно отвечал на письма, но, если жена или дети заглядывали к нему, всегда готов был прерваться и поговорить с ними. Так было и сейчас — он радостно отозвался на стук Натальи и, когда она вошла, сунул перо в чернильницу.

— Как ты, дорогая? — спросил он, улыбаясь и не сводя с жены любящего взгляда.

— Спасибо, все хорошо, — ответила она в своей обычной манере. — Я только хотела узнать, не получил ли ты каких-нибудь вестей из Вятки?

— Пока еще нет, — вздохнул Ланской, — но и времени прошло не так много. Письма оттуда обычно идут долго.

— Да, конечно, я понимаю, — кивнула Наталья, но лицо ее стало еще более грустным.

Генерал Ланской поднялся со стула, подошел к супруге и осторожно, словно перед ним была хрупкая статуя, обнял ее за плечи.

— Наташа, я же обещал тебе, что сделаю для этого молодого человека все, что в моих силах. Если ответа не будет еще неделю, я напишу новое письмо. Они не смогут постоянно меня игнорировать!

— Я тебе верю и ни минуты не сомневаюсь, что ты делаешь все, от тебя зависящее! — тут же заверила его Наталья Николаевна. — Мне просто очень хочется помочь Салтыкову. В память об Александре, ты же знаешь!

— Знаю… — чуть крепче прижал ее к себе Петр Петрович. — И понимаю тебя очень хорошо, лучше, чем ты, наверное, думаешь.

Они уже не раз заговаривали об этом с тех пор, как вернулись из Вятки. Стоило Наталье Николаевне узнать, что там уже семь лет отбывает ссылку молодой писатель Михаил Салтыков-Щедрин, и она сразу же принялась искать возможности для его помилования. Ее рвение передалось и генералу Ланскому, который попытался использовать все свое влияние, чтобы вернуть «вольнодумца» в столицу. Не то чтобы Петр Петрович сочувствовал всем этим любителям покритиковать власть, но Наталье Салтыков-Щедрин напоминал ее первого мужа, в молодости тоже два раза отбывавшего ссылки, а Ланской был готов на что угодно, лишь бы сделать приятное своей любимой жене.

— Спасибо! — прошептала Наталья. — Я тебе очень благодарна, ты даже не представляешь как!

— Не за что, дорогая, не за что, — вздохнул Петр Ланской и заставил себя улыбнуться.

Благодарность была единственным чувством, которое он мог вызвать у супруги. Любить она все равно продолжала Александра Пушкина — Ланской не сомневался в этом, хотя она ни разу ни словом даже не намекнула на свои чувства к погибшему первому мужу. Но Петру не надо было намеков, чтобы это понять, — он слишком сильно любил ее сам.

Этот древний замок с крышей из фиолетовой черепицы внешне почти не изменился за более чем два с половиной века своего существования. По-прежнему каждое утро распахивались тяжелые ставни на окнах, по вечерам за розовыми занавесками начинали светиться неяркие огоньки свечей, а вокруг дома шумели на ветру вековые деревья. Замок, казалось, не старел и не ветшал, из года в год сохраняя свой гордый торжественный вид, какой и положено иметь старинному родовому гнезду.

Но внутри все выглядело немного иначе. Замок медленно, но неумолимо старел, и даже переделка и обновление его стен и лестниц, проведенные в недалеком прошлом одним из прежних хозяев, не могли остановить это старение. Паркет на полу и ступеньки с каждым годом все громче скрипели при каждом шаге его обитателей, двери вторили им еще более неприятным скрипом и закрывались недостаточно плотно, в коврах и портьерах тайно жила моль, которую не удавалось вывести никакими средствами… Правда, молодые дети хозяина замка редко обращали внимание на такие мелочи. А вот старый хозяин, с каждым годом все медленнее ходивший по родным коридорам и лестницам, в последнее время все чаще прислушивался к скрипу паркета и недовольно морщился, заметив пятна сырости на стенах.

Скривился Жорж Шарль и теперь, по дороге в столовую, когда бросил привычный взгляд на висящие на стене портреты предков, и с досадой заметил, что и их лица на холстах, и золоченые рамы сильно потемнели. А ведь еще недавно, кажется всего полгода назад, он так же любовался знаменитыми представителями своего рода, и они прекрасно выглядели! Если и дальше так пойдет, то через несколько лет на картинах вообще ничего нельзя будет различить! Видимо, придется искать мастеров, которые могли бы отреставрировать портреты, и сказать слугам, чтобы почистили рамы… Хотя, может быть, это просто в коридоре слишком темно, и ему только кажется, что портреты не в порядке? Или он стал хуже видеть?

Старик поднес свечу поближе к одному из портретов и долго рассматривал покрытое чуть заметными трещинками лицо одного из своих прадедов. Изменилось оно или нет, всегда было таким темным или раньше краски на холсте были ярче, а контуры — четче? Не поймешь… Надо будет велеть слугам вынести картины в гостиную и посмотреть на них при дневном свете… Жорж Шарль Дантес глубоко вздохнул, закашлялся и еще более недовольно поморщился. Также надо будет обязательно приказать вытереть в коридоре пыль — везде, в каждом уголке и за каждой картиной! И тщательно выбить все ковры и гобелены, а то в замке уже дышать нечем! Но в данный момент никого из слуг рядом не было, и хозяин, махнув рукой на картины и ковры, двинулся дальше по коридору. Распоряжения об уборке он отдаст завтра, а теперь время обеда, пора начинать.

В столовой уже сидели обе его старшие дочери, Берта и Матильда, и их мужья, недавно приехавшие к нему погостить, сын Луи-Жозеф и сестра Адель. Все шестеро замерли за столом неподвижно, скрестив руки на коленях, каждый на своем месте. Дочери, как послышалось хозяину замка, о чем-то тихо разговаривали, когда он входил в столовую, но, увидев отца, мгновенно замолчали. Вместе с мужьями, братом и тетей они почтительно поздоровались с остановившимся на пороге главой семейства. Тот в ответ удовлетворенно улыбнулся: все собравшиеся в столовой, как всегда, вели себя подобающим образом, Адель хорошо воспитала его старших дочек и сына, а он сумел найти девушкам подобающие партии! Жаль только, что с третьей дочерью у Адели вышла огромная неудача. Вот и к обеду младшая опять опаздывает, хотя ведь знает, как он, ее отец, относится к такому поведению…

— Где Леони? — сухо спросил старик своих домашних.

Те ответили не сразу. Матильда с Бертой быстро переглянулись и испуганно отвели глаза в сторону. Их отец скривился, сдерживая вспыхнувшую в нем злость. Какими бы ни были послушными эти две девушки, их овечья покорность и страх, который они всегда испытывали, стоило ему рассердиться, часто выводили его из себя. На сестру он даже не взглянул — и без того знал, что она точно так же, как девушки, сжалась в комок и смотрит в пол, стараясь сделаться как можно менее заметной и страстно желая, чтобы брат не стал ее ни о чем спрашивать. Муж Матильды-Евгении, генерал Метман, сделал вид, что смотрит в другую сторону: он тоже успел выучить, что главу семейства лучше не злить. А вот граф Вандаль, всего год назад женившийся на Берте-Жозефине, еще недостаточно хорошо проникся семейным укладом Дантесов. Он безразлично развел руками, давая всем понять, что не видит в опоздании к обеду никакого ужасного преступления. Жорж Шарль, глядя на него, поморщился сильнее обычного.

— Где эта бесстыдница, я спрашиваю?! — крикнул он громче, заставив сестру и дочерей вздрогнуть еще сильнее.

Теперь уже и супруг Берты опустил глаза. Один лишь Луи-Жозеф совсем не выглядел испугавшимся отцовского гнева. Он смотрел на хозяина дома спокойно и даже как-то дерзко, что вызвало у старика новый всплеск раздражения. Единственный сын, мальчик, рождения которого он так долго ждал, — и не имеет к отцу ни малейшего уважения!

— Леони у себя, — ответил юноша, чуть заметно пожав плечами. — Опаздывает немного…

— Она всегда, она мне назло опаздывает! — прикрикнул на него отец, и лица сидящих за столом женщин стали мертвенно-белыми.

Адель и ее старшая племянница Матильда даже придвинулись чуть ближе друг к другу, словно пытаясь сжаться в один испуганный комок, как делают при опасности птенцы или котята. Это не укрылось и от Луи-Жозефа, и он, решив хоть немного разрядить напряженную атмосферу, привстал из-за стола:

— Я сейчас ее позову!

— Нет уж, сиди! — еще громче рявкнул на него отец. — Я сам ее приведу. Я знаю, почему она опаздывает, знаю, чем она сейчас занимается!

Резко развернувшись, он вышел из столовой, с грохотом хлопнув массивной дубовой дверью. От солидного хозяина дома, степенно шествующего по коридорам и лестницам, не осталось и следа. Теперь по замку почти бежал разгневанный старик с всклокоченными седыми волосами и перекошенным от злости лицом. Путь его лежал в дальнее крыло, в самую маленькую из комнат, отведенную, как это всегда полагалось в его семье, младшей из дочерей.

Дверь в эту комнату опять оказалась запертой, что еще больше рассердило Жоржа. Он несколько раз дернул на себя витую медную ручку, громко и совсем не аристократично выругался и забарабанил в дверь кулаком:

— Леони, ты опять запираешься?! Сколько раз я тебе это запрещал! Открой немедленно!

— Я уже иду! — послышался из комнаты испуганный девичий голос. За ним последовали торопливые шаги и щелчок замка. Дверь открылась, и перед хозяином дома появилась худенькая, со слегка вытянутым бледным лицом девушка. На вид ей можно было дать не больше двадцати лет, хотя на самом деле недавно исполнилось двадцать пять. У нее были большие темные глаза, которые теперь смотрели на возмущенного отца с испугом и от этого казались просто огромными. — Простите, я зачиталась и совсем забыла про обед, — прошептала она, виновато опустив голову.

— Зачиталась! — резко повторил хозяин замка, отодвигая дочь с дороги и входя в ее комнату. — Знаю я, кем ты зачиталась! Обо всем с его книжонками забываешь, обо всей семье, о родном отце!!!

— Я уже готова, пойдемте обедать, — усталым голосом отозвалась Леони. — Извините…

Она еще надеялась, что отец поведет ее в столовую и там, при остальных родственниках, не станет продолжать скандал. Но хозяин дома уже слишком разошелся и не хотел останавливаться. Как это всегда случалось с ним в комнате младшей дочери, на него напало особенно сильное раздражение. Об обеде и дожидавшихся его родных он забыл, как и о собственном голоде. Ему нужно было высказать бессовестной дочери все, что он о ней думал. А обстановка в ее комнате с каждой секундой злила его все сильнее. За спиной побледневшей Леони-Шарлотты, уже понимающей, что ей не удастся избежать ссоры с отцом, виднелся висящий на стене портрет — современный, написанный лет тридцать назад, совсем не похожий на те старинные картины, которые украшали коридоры замка. Изображенное на нем лицо было слишком хорошо знакомо отцу Леони, и он дорого бы дал, чтобы никогда его не видеть и не вспоминать о нем. Но это было невозможно: каждый раз, оказываясь в комнате младшей дочери, он встречался взглядом с этим портретом и вздрагивал от страха и ненависти.

Вздрогнул Жорж Дантес и теперь. Он попытался отвести глаза от портрета, но взгляд его упал на письменный стол дочери, и его передернуло еще сильнее. На столе стоял другой портрет — небольшой, набросанный карандашом, в простенькой деревянной рамочке, и с него на хозяина замка смотрел все тот же ненавистный ему враг. Черноволосый и курчавый, с дикими черными глазами. Точь-в-точь такой, каким отец Леони видел его в последний раз без малого тридцать лет назад.

Жорж Шарль глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться и, грубо отпихнув дочь плечом, прошел в ее комнату. Ненавистные портреты смотрели на него со всех сторон. А в раскрытом книжном шкафу стояли не менее ненавистные книги — старые, истрепанные чуть ли не до дыр, и совсем новые, недавно вышедшие из типографии. Книги с непривычными для его глаз буквами на корешках — чужими буквами, в его родном французском языке не было большинства из них. Буквами, из которых складывалось ненавистное ему имя. Несколько таких же книг в беспорядке лежало на столе. Почти из каждой торчали шелковые ленточки-закладки, часто по две-три, а то и больше. Один толстый фолиант был открыт и занимал центр стола Леони. С чуть пожелтевших страниц на него смотрели все те же чужие буквы, складывавшиеся в чужие слова, которые он так и не научился понимать.

— Все вокруг завалила этим сумасшедшим! — прикрикнул Дантес на дочь и в сердцах стукнул ладонью по столу.

Пламя стоящей возле карандашного портрета свечи затрепетало и едва не погасло. Леони вздрогнула и отступила к двери, не сводя с отца напряженного, затравленного взгляда. Ее страх окончательно разозлил его. Точно так же на него всегда смотрела мать этой бесстыжей девчонки! Такими же огромными несчастными глазами, виноватыми, как у побитой собаки! Каждый раз, когда он был не в духе, когда она не вовремя приставала к нему со своими противными нежностями, когда рожала ему, одну за другой, ненужных дочерей вместо сына, которого ему так хотелось иметь, когда родила мертвого мальчика… Как хотелось ему в такие моменты ударить ее посильнее, оскорбить побольнее, наказать за то, что она вызывала у него такое отвратительное чувство! Но ему никогда не удавалось по-настоящему обидеть жену — сколько бы он ни кричал на нее, сколько бы ни поднимал на нее руку, она продолжала смотреть на него подобострастным и влюбленным взглядом. Женщина — что с нее взять? Жорж всегда знал, что эти существа не способны ни любить по-настоящему, ни ненавидеть! Сестра Катрин хотя бы была красивой… Правда, и ее нельзя было даже сравнить с Луи, с его «приемным отцом», которого он так давно не видел…

Отогнав некстати нахлынувшие воспоминания, Дантес шагнул к столу Леони. Он не мог как следует уязвить ее покойную мать, зато знал, как причинить самую сильную боль ей самой.

— С глаз долой эти книжки! Хватит!!! — взвизгнул старик и в ярости швырнул на пол раскрытый том. — К дьяволу!!! — Вслед за первой русской книгой на паркет полетели остальные. Вскинулось и тут же погасло пламя свечи, потянулась к потолку тонкая струйка дыма.

— Не смейте! — закричала Леони, заметавшись по комнате. Сначала она бросилась к упавшим книгам, но тут же развернулась и подскочила к отцу, вытянув руки и пытаясь помешать ему сбросить со стола остальные издания.

— Отойди! — ударил ее по руке Дантес и схватил со стола портрет. Задетый им подсвечник с погасшим свечным огарком опрокинулся со звонким стуком, свечка вылетела из своего гнезда и покатилась к краю стола, продолжая дымиться.

— Не трогайте его! Не трогайте!!! — еще громче закричала Леони, и в ее голосе было такое отчаяние, словно отец собирался ударить живого человека, а не портрет. Она рванулась к столу, навалилась на перламутровую поверхность всем телом и успела схватить портрет на мгновение раньше, чем до него дотянулся хозяин замка.

— Ах ты дрянь! — в бешенстве накинулся тот на девушку, но она отскочила в сторону и, прижавшись спиной к книжному шкафу и стиснув в руках портрет, вновь уставилась на своего противника немигающим взглядом. Вот только страха в ее глазах больше не было. Она смотрела на отца с вызовом, ее лицо исказилось от гнева, и казалось, если тот подойдет к ней хотя бы на шаг, она сама бросится на него с кулаками. Нет, она совсем не была похожа на мать, в этом Жорж Шарль ошибался! Катрин всю жизнь была слабой, запуганной и униженной. Леони же только казалась такой. Много лет она, как и мать, боялась отца и подчинялась ему, но в конце концов его требования переполнили чашу ее терпения. Страх и привычка подчиняться исчезли, их вытеснила яростная готовность постоять за себя. А еще — за человека, которого она уважала и которым всегда восхищалась.

Все это ее отец понял за те несколько секунд, что они с Леони-Шарлоттой смотрели друг другу в глаза. Взгляд девушки был таким решительным, что старик не смог долго выдерживать его. Ненавидя себя за собственную слабость, он первым отвел глаза и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. У него не было больше власти над младшей дочерью, он не мог заставить ее думать так, как нужно было ему, не мог запретить ей любить того смуглого кудрявого человека. Она победила.

Впрочем, сдаваться без боя Жорж Шарль все-таки не собирался.

— Не смей так говорить с отцом! — отчеканил он ледяным тоном.

— А вы не смейте брать его книги! — парировала дочь с прежней яростью.

— В своем доме я смею брать любые вещи!

— Его вещи — нет! Как вы можете к ним даже прикасаться, вы, его убийца?!

— Я — убийца?! Ты, конечно, предпочла бы, чтобы он, твой кумир, убил меня! Любящая дочка, нечего сказать!

На мгновение Леони смутилась, и в ее взгляде промелькнуло что-то, похожее на теплое чувство к отцу. Однако Жорж Шарль этого не заметил.

— Я никогда и никому не желала смерти, — холодно произнесла девушка. — Но в его смерти виноваты вы, и только вы. Вы его вынудили устроить дуэль, а потом убили. А он был великим человеком. Так, как он писал, не будет писать больше никто и никогда.

— Что ты знаешь про дуэли и вообще про мужские дела! — вновь вспыхнул Жорж. — Что ты вообще про меня знаешь, девчонка?! Завела себе кумира, русского дикаря, свечки ему ставишь, молишься на него, как на икону!! От родного отца отрекаешься ради этого сумасшедшего! Такая же дрянь, как все женщины, такая же мерзавка!

— Я ни от кого не отрекаюсь, ни от отца, ни от дяди.

— Вот именно! Он — твой дядя! — еще больше разошелся Жорж. — Ты влюбилась в родственника, причем мертвого, ты с ним разговариваешь на его варварском языке, пишешь ему письма и ставишь свечки, как святому! Но теперь — все, мы это безумие прекратим, мы отправим тебя лечиться!!

— Попытайтесь! — усмехнулась Леони и еще крепче прижала к груди отобранный у отца портрет. Взгляд ее стал еще более дерзким. Она поняла, что одержала победу, сумела не сломаться и защитить от отца все, что было ей дорого.

Но хозяин замка внезапно успокоился. Мысль, так неожиданно пришедшая ему в голову во время ссоры с дочерью, с каждым мгновением казалась ему все более привлекательной. Ведь действительно поведение Леони нельзя назвать нормальным! Еще в детстве она стала учить никому не нужный русский язык, читать книги своего дяди сначала в переводе на французский, а потом и в оригинале, накупила разных сборников его стихов и портретов, да еще и сама рисовала это уродливое африканское лицо на каждом клочке бумаги… Постоянно говорит о любви к этому человеку — хотя он приходится ей родным дядей! Да если рассказать все это докторам из психиатрической клиники, они не только не будут против того, чтобы взять Леони на лечение, они потребуют, чтобы Дантес отправил ее к ним! А уж там дочь отучат поклоняться покойникам и влюбляться в родственников.

— Мне и пытаться не надо, я завтра же это сделаю! — объявил он дочери и с победоносным видом посмотрел на портрет в ее руках, мысленно обращаясь к давно убитому противнику:

«Ты думал, что все-таки победил меня, потому что моя дочь любит тебя больше? Как бы не так! Победа будет моей. Леони тебя забудет — а не забудет, так пусть плачет по тебе в больнице! Я, по крайней мере, о тебе больше не услышу!»

Жорж с огромным удовлетворением отметил, что Леони опять смотрит на него со страхом, и, не сказав ей больше ни слова, вышел из полуразгромленной комнаты. С мстительной радостью он захлопнул за собой дверь и повернул ключ в замке. Леони не хотела идти обедать — пусть теперь посидит голодная, пусть попитается «духовной пищей», книжками своего проклятого дядюшки!

Спускаясь в столовую, Жорж Шарль вспоминал слышанные где-то рассказы о лечении умалишенных. Их привязывают к кроватям, их заставляют ложиться в ледяные ванны и в кипяток… когда-то такие подробности вызывали у него ужас, но сейчас он лишь остановился на секунду посреди лестницы, а потом снова зашагал вниз.

Сын, старшие дочери и их мужья так и сидели в столовой, дожидаясь его возвращения. Адель куда-то пропала — не иначе, перепугалась, что ей тоже достанется от брата, и спряталась в своей комнате! Ну и пусть тоже сидит без обеда, раз такая трусиха!

— Проголодались? — почти дружелюбно обратился глава семейства к родственникам. — Давайте начнем. Леони просила передать, что не хочет есть.

— Вы поссорились? — тут же спросил Луи-Жозеф.

Жорж Шарль недовольно поморщился. Сын у него не намного лучше Леони, такая же бестактная скотина! Обязательно все испортит!

— Да, мы поссорились, из-за ее любимого поэта, — ответил он, злобно сверкнув глазами. — Она зашла слишком далеко, и я поставил ее на место.

Луи-Жозеф промолчал, но по выражению его лица Дантесу было ясно, что сочувствие сына — на стороне Леони. Остальные присутствующие тоже хранили молчание и, похоже, считали секунды до того момента, когда обед закончится и они смогут разойтись по своим комнатам. Служанка внесла супницу, начала разливать по тарелкам ароматный бульон, и старшие дочери Жоржа Шарля вздохнули с облегчением.

«Ах так, значит? — вновь начал закипать Дантес. — Не хотите слушать о сестре и ее кумире? И не надейтесь — здесь я решаю, о чем мы будем говорить за столом!»

— Леони помешалась на Пушкине, — сказал он громко, помешивая бульон ложкой. — Такая страсть к родному дяде — это меня уже пугает…

— Он нам не родной, он только муж нашей тети, — опять не вовремя влез в разговор Луи-Жозеф.

— Не важно! — отрезал Жорж. — Он, как это ни прискорбно, наш родственник, и все эти страсти Леони недопустимы. Хотя, — он заставил себя сначала улыбнуться, а потом и вовсе расхохотаться, — я этому родственнику, пожалуй, должен быть благодарен! Если бы он не захотел меня убить и не устроил бы поединок, меня не выслали бы из России! И кем бы я сейчас был? Служил бы в каком-нибудь невысоком звании в этих мерзких снегах! А то и вовсе бы уже помер от холода и пьянства! Нет уж, повезло мне, что этот варвар вздумал меня ревновать — благодаря ему я сделал такую блестящую карьеру здесь, дома!

Берта и Матильда молча кивали после каждого его слова: они согласились бы с чем угодно, лишь бы снова не вызвать гнев главы семейства. Мужья дочерей вежливо улыбались — им было все равно, повезло их тестю с высылкой из России и карьерой во Франции или нет. Луи-Жозеф сидел с совершенно непроницаемым выражением лица, и Жорж был уверен, что сын не верит ни одному его слову. «Ну и пусть! — решил он, пробуя уже начавший остывать бульон и протягивая руку к ломтю хлеба. — Пусть не верит, пусть что хочет думает! Плевать мне на это! Я-то знаю, что мне правда очень — невероятно! — повезло тогда в России!»

Он проглотил еще несколько ложек, почти не чувствуя вкуса бульона. Его родные, видя, что он занялся наконец едой, облегченно вздохнули и тоже взялись за ложки — им давно хотелось есть, и они уже не надеялись дождаться, когда можно будет утолить голод. Жорж Шарль тоже распробовал суп и уже с аппетитом прожевал кусок хлебного мякиша. «Мне очень повезло, — снова подумал он про себя. — Моя жизнь удалась как нельзя лучше!»

Он повторял про себя эти слова до самого конца обеда, повторял их и после, поднимаясь в свой кабинет. И поздно вечером, собираясь ложиться спать, он тоже еще раз напомнил себе, как сильно ему повезло. У него была слабая надежда, что, если он будет как можно чаще говорить об этом, ему удастся поверить в свое везение самому.

На улице было невероятно шумно. Несмотря на плотно закрытое окно и опущенные тяжелые бархатные шторы, оттуда все равно доносились то громкие крики, то какой-то странный грохот. Лежащей на кровати старой женщине по имени Анна Петровна казалось сквозь сон, что возле ее дома собралась огромная толпа и каждому человеку в ней что-то от нее нужно. Женщина хотела подняться и выглянуть в окно, а лучше — выйти на балкон в соседней комнате и спросить, что случилось и для чего она понадобилась всем этим шумным людям, но она никак не могла вырваться из полудремы. Ей снилось, что она встает и подходит к окну, она удивлялась, заметив, что ей совсем не трудно идти по комнате и что у нее ничего не болит, она протягивала руки к шторам, но не успевала их раздвинуть, потому что просыпалась и обнаруживала, что по-прежнему лежит в мягкой постели под жарким пуховым одеялом. Но шум за окном не прекращался и даже постепенно усиливался, и в конце концов хозяйка дома окончательно вырвалась из сна в реальность.

Шум и крики за окном ей не приснились. На улице и в самом деле происходило что-то необычное. Теперь Анна Петровна слышала это совершенно ясно, и в ней, давно привыкшей к тихой и спокойной жизни, внезапно пробудилось хорошо забытое чувство — девичье любопытство, которое было так сильно в ее юные годы. Кряхтя и морщась от боли в затекших от долгого лежания старых суставах, она села на кровати, спустила ноги на пол и попыталась встать. Это удалось ей не сразу, но в конце концов она все-таки поднялась и медленно зашаркала к занавешенному окну.

Путь через всю комнату занял у слабой старухи немало времени, но гвалт за окном не прекращался, и она упрямо шла вперед, облокачиваясь на расставленные по комнате стулья и кресла. Наконец ее усилия были вознаграждены. Хозяйка добралась до окна, сдвинула в сторону пыльную синюю штору и, навалившись всем телом на подоконник, выглянула на улицу.

В первый миг она зажмурилась от показавшегося ей слишком ярким после полумрака спальни света. Но потом, выждав немного и приоткрыв глаза, старая хозяйка увидела, что за окном происходило нечто еще более интересное, чем она думала. Мимо ее дома действительно шла большая толпа людей — не такая огромная, как представлялось пожилой женщине в полусне, но все же довольно внушительная. Шли прохожие медленно, поминутно оглядываясь, словно все самое интересное происходило позади них, однако при этом никто из горожан не пытался повернуть назад и подойти ближе к тому, что вызывало их любопытство. Время от времени они что-то кричали друг другу, иногда размахивая при этом руками. Впрочем, лица у них были, насколько смогла рассмотреть из окна слабая глазами старушка, не злыми и не испуганными, а скорее веселыми, так что на улице явно происходили не волнения. Похоже, там случилось какое-то радостное событие.

— Ну-ка, ну-ка, что же там делается-то? — тяжело вздохнула Анна Петровна, почти касаясь носом стекла.

Откуда-то справа послышался громкий цокот копыт и грохот быстро ехавших по булыжнику экипажей. Из окна хозяйки дома не было видно, кто это едет, но старуха была уверена, что так шуметь могут только сразу несколько повозок. Она была полна решимости дождаться, пока эти повозки не проедут под ее окном, чтобы рассмотреть их и, может быть, увидеть, кому они принадлежат, но старое и немощное тело подвело свою хозяйку. Простояв, держась за подоконник, еще с полминуты, Анна Петровна почувствовала, что не может дольше держаться на ногах. Боль в спине и слабость, никогда не оставлявшие ее в последние годы, особенно усилились, и старухе стало ясно, что, если она не хочет упасть на пол, надо немедленно вернуться в постель. С трудом сдерживая стон, она попробовала немного выпрямиться и заковыляла обратно. На пути ей попалось кресло, и выбившаяся из сил женщина почти упала в него, с наслаждением погрузившись в лежащие на нем мягкие подушки. «Отдохну здесь чуть-чуть, а потом позвоню горничной, — решила она. — Попрошу ее узнать, что творится на улице!»

При мысли о том, что ей придется вставать и снова идти по комнате к кровати, над которой висел шнурок звонка, Анна Петровна едва слышно застонала. Зря она все-таки решила самостоятельно походить по комнате! Нельзя ей в ее возрасте, с ее больными костями и суставами, устраивать такие трудные «походы»! Но очень уж любопытно было узнать причину всеобщей радости в Москве — что-то подсказывало старушке, что эта радость имеет некоторое отношение и к ней.

Ей повезло — не пришлось самой добираться до кровати и дотягиваться до звонка. Рослая молодая горничная, не так давно приехавшая из деревни для ухода за пожилой и тяжелобольной барыней, вошла в ее спальню раньше и, увидев свою госпожу бессильно лежащей в кресле, испуганно всплеснула руками:

— Анна Петровна, вы что ж делаете-то?! Зачем встали, почему меня не позвали?!

— Да в окно хотела посмотреть… — слабым и виноватым голосом отозвалась старушка.

— А если бы вы упали?! Ну как так можно! — Девушка нагнулась над креслом и с легкостью, словно маленького ребенка, подняла хозяйку дома на руки. — Нет там, за окном, ничего такого уж интересного, чтобы ради этого так рисковать!

Анна Петровна тихо хихикнула. Вновь, как в далекой молодости, ее отчитывали за легкомысленное поведение!

— Там что-то происходит, толпы какие-то бегают, — попыталась она оправдаться. — Не ругайся, душечка!

Служанка тем временем донесла пожилую женщину до кровати, осторожно опустила ее на пуховую перину и заботливо укутала одеялом.

— Ну так позвонили бы, позвали бы меня и спросили, что там творится, — ворчала она уже миролюбиво, — я бы вам все и рассказала. Ничего там особенного не происходит, просто памятник кому-то ставят.

— Памятник? — Анну Петровну вновь охватило любопытство. — И кому же? Кому-нибудь из государей, раз там такое столпотворение?

— Наверное, — пожала плечами девушка. — Хотите — сбегаю узнаю, кому?

— Будь так добра, Глаша, узнай, — попросила ее старушка. Она сама не понимала, почему ей так важно быть в курсе того, что творилось на улице. Но необходимость этого чувствовалась так сильно, что, если бы рядом не было горничной, Анна Петровна готова была снова встать с кровати и даже выбраться на улицу — лишь бы найти ответ на так взволновавший ее вопрос.

К счастью, ей не пришлось этого делать. Служанка хоть и не выглядела особо интересующейся событиями за пределами дома, обрадовалась, что тяжелобольная барыня проявила столь живые чувства, и поспешила выполнить ее просьбу.

— Сейчас сбегаю! — ответила она. — Только вы смотрите — не вставайте больше, лежите! Дождитесь меня.

— Дождусь, куда ж я денусь? — слабо улыбнулась хозяйка.

Девушка вышла, и Анна Петровна снова осталась одна в спальне. Время тянулось медленно, сиделка все не возвращалась, но пожилая женщина, несмотря на свое любопытство, не слишком скучала в ожидании вестей. «Путешествие» до окна и обратно сильно утомило ее, но усталость была приятной. Старушка закрыла глаза и почувствовала, что начинает проваливаться в дремоту. Давно уже ей не удавалось заснуть так легко, обычно по ночам ее мучила бессонница и засыпала Анна Петровна только под утро. «Если усну сейчас, это хорошо, отдохну как следует…» — подумала она с радостью, но тут до ее слуха вновь донеслись крики с улицы, и она вырвалась из наползающего на нее сна в реальность. Нет, пока спать все-таки нельзя! Нужно дождаться Глашу и узнать от нее все новости, узнать, кому могут ставить памятник в центре Москвы с таким шумом. А поспать она и потом сможет, усталость никуда не денется…

Долго ждать Анне Петровне не пришлось. Дверь медленно и почти неслышно приоткрылась, и в спальню осторожно заглянула горничная.

— Не спите, барыня? — с трудом разобрала старуха ее шепот.

— Не сплю, — прошамкала она, — говори громче! Узнала что-нибудь?

— Узнала, барыня! — Девушка подошла к кровати Анны Петровны и еще раз поправила ей одеяло. — Это какому-то поэту памятник ставят. Пушкину Александру Сергеевичу!

— В самом деле?! Пушкину?! — Дряхлая барыня вздрогнула и попыталась приподняться на своих огромных мягких подушках. Сделать это ей не удалось — силы совсем оставили восьмидесятилетнюю женщину, но глаза ее засверкали таким же живым и радостным огнем, как когда-то в молодости.

— Ну да, мне так сказали… — растерянно пробормотала Глаша. — А вы лежите, не вскакивайте, куда?! Хотите — я еще что-нибудь про него спрошу?

— Не надо… — Морщинистое лицо Анны Петровны озарила улыбка. — Я о нем знаю больше, чем все эти зеваки на улице, вместе взятые… Значит, памятник ему в Москве будет?

— Да-с, Анна Петровна, будет. Его как раз сейчас мимо вашего дома провезли! — сообщила служанка.

— Давно пора… — все с той же улыбкой отозвалась старушка, и из ее глубоко запавших глаз выкатились две большие слезы. Она хотела сказать что-то еще, но силы оставили ее окончательно, и она прикрыла веки, уже неспособная бороться с накатывающим на нее сном. Горничная хотела спросить Анну Петровну о неизвестном ей поэте, которого, как она поняла, старушка когда-то знала лично, но увидела, что та засыпает, и на цыпочках отступила к двери. С хозяйкой и раньше бывало так, что она засыпала на середине фразы, а потом возвращалась к прерванному разговору.

Скрипнула дверь, затихли в отдалении Глашины шаги. Стих и шум на улице — до Анны Петровны долетали только слабые его отголоски. Памятник человеку, которого она много лет назад, невообразимо давно, любила, провезли мимо ее дома и, может быть, даже уже установили на какой-нибудь из площадей. Интересно, как он выглядит, похож ли на того Александра Пушкина, которого она знала?..

Издалека снова донеслись какие-то звуки — не то смех, не то молодые голоса… Анна Петровна Маркова-Виноградская, больше шестидесяти лет назад носившая фамилию Керн, уже не осознавала, слышит ли их наяву, или это ей снится то время, когда Пушкин был жив и они вместе шли по широким тенистым аллеям Михайловского. Вскоре она уже крепко спала, продолжая при этом улыбаться — веселой и словно бы немного хитрой улыбкой.

А по улице мимо ее дома по-прежнему проезжали богатые экипажи и шли пешком люди в простой одежде. Несмотря на пасмурную погоду и низко висящее серое небо, готовое в любой момент пролиться на москвичей дождем, спешащих по Тверской людей было очень много. Все они торопились, все знали, что могут опоздать, а может быть, уже опоздали на торжественное открытие памятника человеку, произведения которого читал каждый из них. Все надеялись, что все-таки успеют увидеть церемонию открытия.

Между тем чуть дальше, на Страстной площади, уже заканчивалась подготовка к открытию огромного бронзового памятника, вокруг которого колыхалась нетерпеливо шепчущаяся толпа. Там были те горожане, кто следил за установкой гранитного пьедестала и самой статуи с осени прошлого года, и те, кто лишь теперь впервые услышал о памятнике, и те, кто вообще оказался возле площади случайно. Все они ждали одного — начала торжественной церемонии, и до этого момента оставались считанные минуты. Но пока еще скульптура была скрыта огромным, сероватым от городской пыли куском полотна, из-под которого виднелся лишь гранитный постамент. Свободно свисающая и слегка колышущаяся на ветру ткань скрывала статую от любопытных взглядов, но москвичи все равно не отрываясь смотрели на ее широкие складки, пытаясь угадать, что именно они прячут, как выглядит под ними памятник великому поэту.

С разных сторон к площади почти одновременно подъехали четыре кареты, остановившиеся всего в нескольких шагах от постамента и заставившие горожан расступиться, пропуская их. Из распахнувшихся дверей первой степенно вышла солидная дама в шляпе с густой вуалью, скрывающей ее лицо. К ней легко подбежала улыбающаяся черноволосая пассажирка второго экипажа, на первый взгляд еще очень молодая, хотя более внимательный наблюдатель понял бы, что на самом деле ей уже не меньше сорока.

Дама в шляпе приподняла вуаль, и они, взявшись за руки, радостно расцеловались. Тем временем из двух оставшихся карет вышли двое празднично одетых мужчин, которые подошли к дамам и тоже очень тепло поздоровались с ними. Следом за этими четырьмя людьми на площадь вышли еще несколько человек — мужчины и женщины, постарше и помоложе. Они тоже поприветствовали друг друга и остановились рядом с вставшей в круг и начавшей с интересом о чем-то беседовать четверкой.

Теперь толпящиеся на площади москвичи с любопытством разглядывали вновь прибывших. Кто-то узнал их и рассказал об этом своему соседу, тот передал услышанное другим стоящим рядом людям, и вскоре по всей площади пробежал слух о том, что самые почетные гости, приглашенные на церемонию открытия памятника, тоже находятся здесь. Взгляды, которые зеваки бросали на этих гостей, стали совсем нахальными, но те не обращали на них ни малейшего внимания. Не смотрели они пока и на закрытый памятник. Всем четверым явно хотелось поговорить друг с другом, и они были очень рады представившейся для этого возможности.

— Рассказывай сначала ты, Наталья! — властно потребовала старшая из женщин, кивнув младшей. — Надолго в этот раз приехала? У детей как дела?

— Сейчас, Машенька, сейчас все расскажу! — закивала красавица. Мужчины смотрели на нее настороженными взглядами и вступать в разговор не спешили. Однако дама, которую Наталья ласково назвала Машенькой, заметив это, сурово нахмурила брови:

— А вы что на нее набычились? Хватит уже дуться, хватит, столько лет прошло! Кто старое помянет… сами знаете! Наташка, не обращай на них внимания, рассказывай! Сашка, — вновь повернулась она к одному из мужчин, — потом твоя очередь будет, расскажешь про своих! А то они как подросли, так все реже ко мне заходят, бессовестные!

— Слушаюсь! — хором ответили оба мужчины и с притворным испугом вытянулись по стойке смирно. У того, которого назвали Сашкой, это, впрочем, получилось не очень ловко. Зато второй, несмотря на уже немолодой возраст, обладал превосходной военной выправкой.

— Гришка, с тебя я тоже подробный рапорт потребую, и не надейся, что забуду, — предупредила его Мария. — Меня просто больше всего племянники волнуют, они мне как родные дети, которых у меня нет!

— Слушаюсь, мой генерал! — со смехом отозвался мужчина с военной выправкой.

Мария ласково усмехнулась и вновь повернулась к Наталье, выжидающе глядя ей в глаза. Та открыла было рот, чтобы начать рассказывать о себе, но не успела произнести ни слова. Толпа на площади вдруг загомонила еще сильнее, и стоящие неподалеку от четверых почетных гостей люди приблизились к ним почти вплотную, кивая и показывая руками на закрытый полотнищем памятник и стоявшего совсем рядом с ним автора, Александра Опекушина.

Два брата и две сестры, словно по команде, повернули головы в ту сторону и замерли неподвижно, на мгновение забыв обо всем на свете. Они успели вовремя — как раз в этот миг белая ткань начала спадать с памятника, позволяя всем желающим наконец увидеть своего кумира.

Москвичи восхищенно ахнули, когда из-под плавно заскользившей на землю ткани появилось чуть нахмурившееся бронзовое лицо, обрамленное кудрявыми волосами и бакенбардами. А когда полотнище упало на землю, открыв статую полностью, над площадью разнесся громоподобный радостный вопль сотен и тысяч голосов. Оказалось, что на каменном постаменте выбито несколько строк из его стихотворения — хорошо известного всем, кто был в тот день на площади, «Памятника».

С наскоро, но добротно сколоченной эстрады зазвучали речи городского головы и генерал-губернатора Москвы. Ярко вспыхнули, заставив стоявших рядом людей вздрогнуть от неожиданности, накрытые черной тканью фотоаппараты. К постаменту, на котором возвышалась скульптура, начали проталкиваться люди с венками и букетами цветов в руках. А бронзовый Александр Сергеевич Пушкин смотрел на все происходящее, чуть наклонив голову. Выражение лица у него было таким, словно он, глядя на устроенный в его честь праздник, обдумывал очередное стихотворение или поэму…

Им любовались тысячи восторженных глаз. Но особенно внимательно смотрели на него четверо почетных гостей, до конца церемонии так и не проронивших ни слова. В тот момент это были не генерал-майор Александр и мировой судья Григорий Пушкины, не генеральша Мария Гартунг и графиня Наталья Меренберг. Перед памятником своему отцу стояли его маленькие любимцы по имени Машка, Сашка, Гришка и Наташка.