Бомбежка не прекращалась. Со свистом летело с небес, оглушали пикирующие F-16, раздавались взрывы, земля содрогалась. В животе возникло противное чувство вакуума, по барабанным перепонкам ударило так, что после первых двух взрывов все звуки стали казаться глухими. Кассетные припасы разлетались веером, часть взрывалась, засевая осколками склоны и рассекая стволы деревьев. Неразорвавшиеся мины нашпиговывали землю. Их искали потом саперы РПК и некоторые находили, но нередко на турецких минах подрывались иракцы из местных деревень в горах Кандиль и сами курды.

Мансур Булут лежал рядом с домиком в окопе, замаскированном сверху масксетью. Эта щель предназначалась для таких вот случаев, когда прилетали турецкие истребители и бомбили, как правило по наводке курдов Демократической партии Курдистана[1]. То, что именно они сливают информацию туркам, Джемиль Байык — один из лидеров Рабочей партии Курдистана — подозревал давно и неоднократно заявлял об этом.

На дне окопа большая лужа, оставшаяся после ночного ливня, и камуфляжные штаны медленно намокают. Ткани много, Мансур совсем исхудал, штаны на нем висят и, наверное, впитают всю воду с глинистого дна, пока будет длиться бомбежка. В окопе сыро, по стенкам сочится влага, и ощущение словно живьем похоронили. От масксети свет дробный, имитирующие листву клочки ткани дрожат от ветра, а очередной взрывной волной их приглаживает. Бомбежка длится второй час. Особенно больно в левом ухе. Мансура уже успело слегка контузить в прошлый прилет, когда он слишком близко оказался от разорвавшегося снаряда. Теперь болело не только ухо, но и шея.

Ему изначально безопаснее было бы оказаться в русском батальоне курдов, но руководство спецуправления[2] решило, что он им нужнее среди турецких курдов, а не выходцев из бывших республик Советского Союза. Тем более в батальоне давно и плодотворно работает агент российской разведки Шиван Авдалян.

С ним Мансур познакомился несколько лет назад в Москве на конспиративной квартире СВР. Юношу только прочили в нелегалы, но нельзя было упустить возможность лично познакомить его с агентом. Могло и не случиться больше такой оказии. А личный контакт очень пригодился бы в случае заброски Мансура именно в Ирак.

Авдалян рассказал ему тогда о жизни курдов в горных лагерях: детали быта, тонкости взаимоотношений, стиль общения. Разговаривали они на курманджи. Мансур догадался, что это был своего рода экзамен, который он успешно прошел, поскольку СВР продолжила его подготовку.

Сейчас ему почти двадцать один. Помимо курманджи он с рождения говорит на турецком языке, а теперь еще владеет арабским, английским и немного французским (изучил по упорному настоянию отца).

Мансур протянул руку и попытался оторвать листок от масксети, в ячейках которой виднелось ослепительно-голубое небо. Листок не поддался, а новый взрыв заставил инстинктивно отдернуть руку.

Злость на отца до сих пор не отпустила, хотя шел уже второй месяц жизни Мансура в лагере РПК в Ираке. Мысленный диалог с ним его изматывал. Зная наперед все доводы отца, Мансур приводил новые аргументы в свою пользу, заранее понимая, что они вызовут лишь усмешку и массу контраргументов, произнесенных монотонным хриплым голосом на турецком.

Его отец — полковник, руководитель направления ИГ[3] в УБТ ФСБ Петр Горюнов, сам в недавнем прошлом нелегал. Он противился, чтобы сын шел по его стопам, но бывшее руководство Горюнова не могло пройти мимо такого перспективного кадра, как Мансур.

Парень родился в Турции от курдянки Дилар, с которой тогда еще очень молодой Горюнов в своей первой заграничной командировке закрутил несанкционированный Центром роман. Вскоре он спешно покинул Турцию, чтобы избежать провала, и в дальнейшем работал уже в Багдаде. Про рождение сына в Стамбуле и не догадывался. А когда ему снова пришлось прибыть в Турцию, мальчишке уже исполнилось тринадцать лет.

Может, Горюнов и оставил бы выросшего среди боевиков РПК Мансура в Стамбуле, несмотря на трагическую гибель Дилар. Однако провал Горюнова привел к тому, что турецкая спецслужба MIT взяла разведчика в такой жесткий оборот, что, начни они шантажировать его с помощью сына (а они прямо сказали о своей осведомленности о существовании Мансура), это могло привести к фатальной развязке не только для Горюнова, но и для Мансура. Пришлось срочно тайно вывозить мальчишку из страны в Россию. В эвакуации задействовали курдов, особенно помогла Зарифа — подруга Дилар, во многом заменившая Мансуру мать.

Как выяснилось гораздо позже, именно Зара предала Дилар, и убийство той оказалось не случайным, а инициированным и организованным MIT. Предала Зарифа не по доброй воле. Ее задержали, пытали в полиции, как это часто делали с курдами РПК, чтобы склонить к сотрудничеству. Целью всех этих маневров MIT: ареста и пыток Зарифы, убийства Дилар — было заманить Горюнова в Турцию.

Провал вынудил вести его двойную игру. Во всяком случае, спецслужбы Турции думали, что им удалось перевербовать разведчика. Уже будучи «двойным агентом» Горюнов вернулся в Багдад, где до этого много лет действовал под именем Кабира Салима и работал в местной цирюльне. По заданию российского Центра и одновременно турок он оказался в горах Кандиль среди курдов РПК, против которых турки наметили провокационную диверсию с химоружием.

Вместе с бойцами РПК он воевал против боевиков ИГИЛ, орудовавших в Ираке, защищал едва уцелевших после атак террористов курдов-езидов, участвовал в нелегальных вылазках на территорию Турции. В турецком городе Мардине Горюнов попал в засаду вместе с Зарифой.

В то время он уже знал о ее предательстве. Она фактически открылась ему, уговорив взять ее с собой в Ирак в качестве его телохранителя. Горюнов полагал, что для него не может быть опасно в Мардине, поскольку он считался агентом МIТ. Однако турецкие спецслужбы вознамерились ликвидировать взбунтовавшуюся против них Зарифу, едва не прикончив в перестрелке и Горюнова.

Зарифа погибла, закрыв его собой от пуль полицейских. Горюнов привез ее тело из Мардина в горы Кандиль, хотя сам был ранен и чудом остался жив.

Пока Горюнов находился в Иракском Курдистане, за Мансуром в Москве приглядывала его жена Саша. Ей, оглушенной новостью, что у ее Горюнова есть почти взрослый сын, все же хватило чувства юмора и терпения, чтобы поладить с пасынком. Она с грехом пополам объяснялась с ним на английском, пока Мансур, опекаемый генералом Евгением Ивановичем Александровым — начальником Горюнова, не стал усиленно учить русский с репетитором. Затем и арабский… Принялся ездить на стрельбище, а позднее на конспиративную дачу, куда к нему приезжали наставники по спецпредметам. Он понимал, к чему его ведут, и догадывался, что при его специфических знаниях о жизни курдов РПК ему светит работа в стане своих в качестве разве что рядового бойца.

Горюнов окончательно вернулся в Россию, когда уже не мог продолжать игру с турками и когда с его помощью разоблачили и предали гласности попытку MIT устроить провокацию с химическим оружием на базе РПК.

Дома он, мягко говоря, выразил досаду, что Мансура окучивает генерал Александров. Пытался вести душеспасительные беседы с сыном, уговаривая его не ввязываться в авантюры Евгения Ивановича. В ход шли и мягкие увещевания, и такая брань, какую Мансур слышал только на стадионе «Инёню» среди отъявленных болельщиков «Бешикташа» или на Капалы Чарши от торговцев медной посудой. Причем ругался Горюнов на смеси турецкого и арабского.

Арабское в нем совершенно неистребимо. Он и внешне походит на иракца, и так и не избавился от арабского акцента, когда говорит по-русски, да и по-турецки. И курит как типичный багдадец — практически беспрерывно.

Мансур и сам закурил с тринадцати лет. С его привычкой боролась сперва Саша, потом лицемерно ей на подмогу пришел заядлый курильщик-отец, но безуспешно.

Добирался Мансур в Кандиль через Египет, Болгарию и Турцию со сменой документов. И в Египте, и в Болгарии, и в Турции ему их передавали тамошние связные. В Стамбуле — Эмре, который работал еще с Горюновым. И хотя Эмре, разумеется, не сообщили, что этот парень сын небезызвестного ему Кабира Салима, он сам догадался и спросил даже, как поживает Кабир. Вопрос застал Мансура врасплох, и он, пожав плечами, промолчал. Но уже тогда возникла злость на отца — так всегда злятся на тех, кто прав.

Уже то, что Мансура отправили в Ирак под его собственным именем, вызывало и у Горюнова, да и у самого Мансура массу вопросов. Александров считал, что существует опасность быть узнанным, являясь при этом обладателем документов на чужое имя, поэтому следует все же придерживаться достоверной легенды.

Горюнов, выступавший в роли консультанта, имевший опыт, прожив в лагере РПК несколько месяцев, убеждал, что такая вероятность слишком мала, ведь прошло семь лет и Мансур сильно изменился, к тому же и Булут на самом деле не настоящая его фамилия. Зачем за нее цепляться? По ней его могут вычислить скорее турки, нежели курды. А если бы кто из курдов и узнал Мансура… У них жить по чужим документам — это норма. Высокопоставленные члены РПК, находящиеся в розыске, имеют по нескольку паспортов разных стран и на разные имена, и все документы подлинные, не подкопаешься.

Мансуру сделали свидетельство о рождении на фамилию Булут, когда он ходил в школу в Стамбуле. Потом ее еще раз меняли, чтобы сбить со следа турецких полицейских и спецслужбы, поскольку им были хорошо известны фамилии Дилар и ее мужа Аббаса, взявшего ее замуж с ребенком. Они оба числились в розыске, находились в Турции на нелегальном положении и оба были убиты — Дилар в Стамбуле забили до смерти битами и сбросили в Босфор, имитировав разборки между курдами, Аббаса в Сирии подорвали в машине тоже с подачи MIT.

Один из командиров стамбульского курдского подполья Бахрам порекомендовал Мансура своим старым знакомым в руководстве Рабочей партии в горах Кандиль. Ведь на глазах Бахрама Мансур вырос, нередко получая от него почти отеческие тумаки. Он вытащил мальчишку из лап игиловцев, которые, заморочив Мансуру голову, едва не отправили его, обвешанного взрывчаткой, совершать теракт в аэропорт Ататюрка…

Давно Бахрам догадывался, что Горюнов, известный ему под именем Марек Брожек и прозвищем Поляк, никакой не поляк и даже не араб. И подозрениям нашлось подтверждение, когда Марек велел отправить юного Мансура в Россию, а не в Ирак и даже не в Польшу. В тот момент Горюнов более не мог таиться — требовалось спасать мальчишку, вывести его из поля зрения МIТ и тем самым ликвидировать свою ахиллесову пяту.

Бахрам смекнул, что Брожек связан с российской разведкой, но так же быстро сообразил, если станет болтать об этом обстоятельстве в среде курдов РПК или где бы то ни было, первым же и попадет под подозрения либо своих, либо спецслужб — и неизвестно, какой вариант хуже. Общался-то он с Брожеком дольше всех, еще с конца девяностых. А потому Бахрам помалкивал. И когда с ним вышли на связь и попросили рекомендации для Мансура, он обреченно и безропотно сделал все, чтобы помочь сыну Брожека и Дилар.

Кроме того, каким-то образом предстояло обосновать многолетнее отсутствие Мансура в Стамбуле, в случае если Бахраму зададут такие вопросы. А то, что их все-таки зададут, было более чем вероятно. Служба собственной безопасности РПК работает с особой дотошностью, учитывая опыт противодействия зубастым спецслужбам Турции, английской и американской разведкам, проникшим давно в разведывательные и контрразведывательные структуры Турции, как напрямую — через инструкторов, допущенных в святая святых, так и через чиновников высшего ранга, вскормленных в институтах США и Великобритании и фактически ставших агентами влияния, действующими в пользу англосаксов. Да и оккупация сирийских нефтеносных территорий Штатами и части территории в Ираке тоже способствовала тому, что курды смогли близко познакомиться с их методами работы. Нередко на собственной шкуре, ведь арестованных курдов пытались, порой вполне успешно, завербовать американцы.

Для въедливых вопросов службы собственной безопасности заготовили ответ. Еще перед отъездом-бегством в Москву Мансур некоторое время жил в горной турецкой деревушке, где в основном обитали курды. Отдаленной, диковатой, практически без связи с внешним миром. Бахрам прятал его там по просьбе Горюнова, чтобы избежать преследований игиловцев, с которыми, будучи подростком, спутался Мансур. Центром было решено, что этот вариант и станет рабочим: Мансур жил в той деревне до последнего времени, прятался от властей и вынужден был скрыться в Иракском Курдистане, чтобы избежать ареста. Ореол беглеца, преследуемого спецслужбами Турции, — то, что надо для внедрения в ряды РПК.

Появившись в родном стамбульском районе Сулукуле, прибыв сюда через Болгарию, Мансур сразу заметил мальчишек-курдов и цыганят, выглядывавших из-за углов домов, бежавших следом, а затем исчезавших. Они доносили взрослым о появлении в районе чужака. Мансур и сам когда-то был таким гонцом, беспечным и наглым, готовым выхватить мобильник у зазевавшегося туриста, чтобы продать его потом перекупщикам краденого.

Центр решительно не рекомендовал ему заходить в родной квартал из опасения, что он может угодить в полицейскую облаву, предлагался любой другой способ связи с Бахрамом. Но Мансур слишком хорошо знал здешние обычаи. Сюда редко совалась полиция даже днем. А уж если намечалась облава, то, как правило, доходило до серьезных погонь и перестрелок крайне редко, потому что подкупленные курдами полицейские вовремя сообщали о предстоящем мероприятии и те, кому надо скрыться, растворялись в тумане и в лабиринтах улочек Стамбула.

Морщинистый, как старая черепаха, Бахрам встретил в своем доме в стамбульском районе Сулукуле повзрослевшего Мансура с радостью и даже прослезился, растрогавшись, хотя неожиданное возвращение через семь лет, желание вступить в ряды РПК и попасть на базу именно в горы Кандиль не могли не вызывать у него подозрения. Но Бахрам лишь улыбался, подливая чаю Мансуру в армуд[4] с истертой позолоченной надписью, славящей Аллаха.

Они сидели на все том же подиуме, застеленном все тем же пыльным прокуренным ковром. Здесь ничего не поменялось, и это вызвало у Мансура волну болезненной ностальгии. Он помнил, что растерзанное тело матери, которое выловили курды из Босфора, обезумевший от горя отчим Мансура Аббас положил здесь же…

Под ковром и досками подиума обычно хранился нешуточный арсенал. С этими стволами можно ринуться в любой момент в уличный бой, и, быть может, арсенала было бы достаточно, чтобы захватить, скажем, аэропорт Ататюрка.

Хотел было Мансур посетить и кладбище, где похоронена мать, но Бахрам отговорил. Он передал ему турецкий паспорт и посоветовал побыстрее уносить ноги из Стамбула. Однако у Мансура еще имелись дела в старом городе:

— Старик, мне надо разыскать кого-то из родственников Секо Дельшера.

— Так меня называл только твой отец, — сердито сдвинул брови Бахрам. — А ты… — он замешкался, подбирая подходящую характеристику: то ли сопляк, то ли глупый мальчишка, но, поглядев на сидящего перед ним статного молодого мужчину, лишь вздохнул. — Время неумолимо, — сказал он грустно. — А одного Секо Дельшера я знал. Он теперь приближенный Карайылана[5]. Был его телохранителем одно время. Сейчас какой-то спец по безопасности, начальник. — Бахрам, закуривая, с подозрением покосился на Мансура. — Зачем тебе его родственники? Я не буду никого похищать! С таким человеком связываться не стану. Мне еще пожить охота.

Бахрам вздрогнул, когда Мансур засмеялся. Смех у него с хрипотцой, такой же, как у его отца.

— Зачем похищать? Наоборот, надо чтобы он ничего плохого не заподозрил. Для этого тебе придется подсуетиться, старик.

— У вас семейная традиция использовать Бахрама? Ты слишком похож на отца. Куришь? — Он протянул ему помятую пачку сигарет. — Когда-то и я, и твоя мать Дилар пытались тебя отвадить от курева… — Мансур затянулся, щурясь от едкого дыма турецкого табака, а Бахрам со вздохом продолжил: — Я дал тебе рекомендации и подписал себе смертный приговор, пусть и отсроченный ненадолго. Вот проколешься ты в Ираке, вспомнят про меня, и умирать я буду долго и мучительно под пытками.

«Я еще не начал работать, а все ждут от меня провала. Забавно!» — мрачно подумал Мансур, разглядывая портрет Оджалана на стене, выгоревший и засиженный мухами. Под ним висели старые фотографии в единой рамке из шелковицы с узорами из цветов и листьев, окрашенных, но уже потускневших, — предки Бахрама в шароварах и куфиях, смуглые, на черно-белых фотографиях их лица выглядели почти черными. Мансур помнил эти фотографии. Несколько лет назад еще можно было различить черты лиц. Теперь едва ли.

Он изучал многое в ходе подготовки к нынешней работе, теперь даже знал, что рамка для фотографий сделана в стиле эдирнекяри и, скорее всего, относится к девятнадцатому веку.

— Какие новости на курдском фронте? — Мансур, вдыхая крепкий дым, вдруг почувствовал, что время словно бы остановилось здесь и даже двинулось вспять, только теперь на месте тех курдов РПК, которые когда-то сидели на этом же ковре, курили, ели, спорили и многих из которых уже нет в живых, сидит он сам вместе с запеченным и законсервировавшимся вечным Бахрамом. Может, Бахрам проводник по таким перемещениям во времени? — Все так же боретесь с ветряными мельницами?

— Я бы на твоем месте так не рассуждал, тебе как раз этим придется усиленно заниматься там, — Бахрам оскалил редкие прокуренные зубы и показал пальцем себе за плечо, будто Мансур смог бы увидеть за табачным дымом силуэты зеленых гор Кандиль. — Ты же рвешься в бой? Не знаю, какие цели ты преследовал, когда попросил рекомендацию, и знать не хочу, — отмахнулся старый курд. — Но чтобы там удержаться, так сказать в струе партии, надо быть истовым, какой была твоя мать, или очень хитрым, как Аббас. Подобные Дилар уже повыродились, канули в лету. С горящими глазами и пылающим сердцем. Борцы за идею, за сталинские идеи. Что ты улыбаешься? Мы за это сражались и умирали!

Мансур покачал головой, призывая Бахрама продолжать пламенную речь. Мансур пожил в России достаточно долго и успел понять, что Сталин и на своей-то родине личность неоднозначная, хотя и неординарная.

Лидер курдов Абдулла Оджалан, после того как оказался на острове Имралы в заключении, схваченный турками и преданный своими же, уже начал пересматривать первоначальную идеологию РПК. Стало ясно, мечта обрести свое государство Курдистан и строить там социализм не то чтобы бессмысленна, но при том уровне вооружения Турции, Ирана, Сирии и Ирака, какой существует, открытое противоборство в попытке обрести свои территории и независимость не приведут к успеху. К тому же курды в этих странах довольно разные и сами не стремятся к объединению с людьми, родными по крови и происхождению, но чужими ментально, выросшими в окружении других наций, перенявшими персидский, арабский и турецкий языки и иную культуру. Если еще не брать в расчет тех курдов, которых раскидало по миру, — те вовсе отрезанный ломоть.

Объединение было возможно в двадцатые годы начала двадцатого века. В веке нынешнем пример создания Иракского Курдистана продемонстрировал, что надо ставить более реальные цели и добиваться автономии в рамках одного государства, не пытаясь склеить земли курдов на стыке границ четырех стран. По этому пути сейчас устремились и сирийские курды, но пока не так успешно, как их собратья из Ирака.

РПК, во всяком случае радикальная ее часть, хотела продолжения прежней линии — террористические акты из оппозиционных окопов. В глубине души Мансур оставался приверженцем этих идей, несмотря на то что Бахрам отказывал курдской молодежи, и Мансуру в их числе, в пылкости настоящих борцов и мстителей за множество курдов, пострадавших от турецких властей и спецслужб. И все же Мансур был таким. Он не забыл о гибели матери от рук MIT.

— РПК все еще сильная организация, и в особенности ее боевое крыло, — сказал Бахрам, проведя рукой по своей щеке, словно пытался разгладить многочисленные морщины, наслоения неумолимого времени. — Но разочарование… Во всем уже сквозит разочарование. Подпитывают силы энтузиазмом молодежи…

— Ты же сказал, что молодежь уже не та, — мгновенно среагировал Мансур не без ехидства.

— Слышал такое высказывание: «Родители учат детей разговаривать, а потом дети родителей учат молчать»? — Бахрам раздраженно дернул плечом, будто собирался снять с плеча невидимый глазу автомат Калашникова и завершить разговор кардинально. — Я, конечно, не твой отец, но воспитывал тебя. Ты пытаешься сейчас со мной провернуть этот маневр. Но лучше тебе помолчать и послушать, как и должно. Жизнь вне мусульманского общества дурно повлияла на тебя. Ты не уважаешь старших.

Мансур поднял руки в жесте покорности, но с улыбкой циничной и насмешливой.

— Молодежь полна энтузиазма, — с подозрением покосился на него Бахрам. — Но это глупый, бездумный энтузиазм, когда просто есть желание участвовать в любой заварушке ради быстрого успеха, шумихи — сейчас это модно. Но нет серьезности, нет глубокого понимания целей нашей борьбы, нет идеи, она растаяла как дымок от печных труб над домами вдоль Босфора, едва подул слабый ветерок. А ветерок этот сейчас все усиливается, и дует он с Запада. Американизация во всем. Облегченная жизнь. На все надо смотреть проще, призывают нас англосаксы. Easy life — так это звучит.

— Не знал, что ты говоришь по-английски, — не удержался от колкости Мансур и тут же подался назад, когда Бахрам, забывшись, замахнулся, чтобы дать ему оплеуху.

Страх, промелькнувший в глазах Мансура, вполне удовлетворил Бахрама.

— Помнишь, какая у меня рука тяжелая? Вот и помолчи, мальчишка! Бездумность во всем эта самая легкость. На самом деле за ней кроется сила и продуманность западного мира. И нашей молодежью манипулируют. А мы позволили, допустили…

— Когда уж вам было воспитывать молодежь, вы были поглощены борьбой и не видели того, что у вас творится под носом. — Мансур на всякий случай встал и прошелся по комнате. За ним летел шлейф табачного дыма. — Не расстраивайся. Такие проблемы с молодежью везде. И в России.

— Но их молодые люди сейчас отчаянно сражаются добровольцами на Донбассе, — напомнил сведущий Бахрам. — И все там идет к большой войне.

Мансур с удивлением взглянул на старика. Он думал, что тот не видит дальше своего носа и не слишком интересуется международной политикой и новостями.

— Может, в этом заключается парадокс? — Он затянулся сигаретой, докуренной почти до фильтра. — Ты не прав, старик, в том, что всей нашей молодежи нужна шумиха и сиюминутная слава. Всегда есть среди молодых такие, как в России, которые не плывут по течению вместе со всеми. Конечно, их затронула оболванивающая политика Запада, которую насаждают везде через интернет и соцсети. Стало меньше образованных, разговаривают они в большинстве своем, как неандертальцы. Нас ведет вперед то, что дано нам Богом, то, что мы воспринимаем сердцем, а не разумом, есть высшая справедливость и правда. И за нее стоит бороться.

— Ты говоришь о патриотизме, — неожиданно заключил Бахрам. — Это чувство необъяснимое. Наверное, мы как кошки, привязанные к дому. Любим землю, где родились, где могилы наших предков. Инстинкт это или Аллах нас наставляет делать так…

— Но у курдов нет своей земли, — напомнил Мансур с грустью.

— Мы любим Турцию как свою землю. — Бахрам накинул на плечи защитного цвета куртку, покроем напоминающую ту, в которой щеголял Фидель Кастро. — И она для нас своя. Так же, как Ирак или Сирия — родина для иракских и сирийских курдов. Но это ничего не меняет. Желание обрести свою собственную землю, пусть не для себя, а для своих детей, все же витает до сих пор в воздухе. И здесь, в Стамбуле, и особенно в горах. Там сконцентрировались все самые ярые бойцы и руководство партией. Я туда не ездил, но сюда приезжали парни оттуда, рассказывали о тамошних обычаях, веяниях, темах разговоров за чашкой кофе.

— Что-то последнее время не слышно про громкие теракты, устроенные РПК. Или они там только кофе попивают? — попытался спровоцировать старика Мансур.

— Не волнуйся, сам поучаствуешь в организации акций, — колючим взглядом поглядел на него Бахрам. Встал с кряхтением с подиума и вынул из шкафчика у окна бутылку раки. — Выпьем?

Мансур кивнул, вспомнив, что отец любитель этого анисового пойла. Он утверждает, что это изобретение иракцев, поэтому правильнее называть его на арабский манер — арак.

Разбавленный водой крепкий напиток молочно белел в узких стаканчиках на низком грубоватом столике. Мансур выпил без удовольствия, он предпочел бы обычную водку.

— Ты где остановишься? — спросил Бахрам, скривившись от выпитого. — Тебе придется подождать, пока я выясню насчет родни Секо. Ты же хочешь с ними встретиться?

— Мне надо, чтобы встреча получилась как бы случайной. Ты понимаешь? Не надо со всеми. Я не родословную его собираюсь изучать. Мне необходимо передать сердечный привет Секо от кого-то из его близких, чтобы был повод познакомиться ближе с самим Секо там, в горах. Я не собираюсь прозябать в рядовых бойцах РПК. Конечно, положение моей матери и Аббаса не перешло мне по наследству, но я даже в юные годы вращался в высших кругах боевой группы подполья в Стамбуле, понимаю, как все работает, некий опыт имею. Смысл мне начинать все с низов?

Бахрам кивнул, понимая, что Мансур прав. Тем более видел, насколько он изменился. Перед ним сидел высокий худощавый мужчина, явно долго и много тренированный, с широкими плечами. Едва Бахрам представил его себе с автоматом Калашникова в руках, воображаемая картина впечатлила старого курда. Такой и пулемет ручной унесет. Никакие сошки не понадобятся, от бедра стрелять сможет.

Мансуру категорически не рекомендовали останавливаться у Бахрама. Лишние встречи с теми, кто мог его узнать, ни к чему хорошему не приведут, особенно с учетом того, что среди курдов нередко попадаются стукачи. Чаще всего они это делают поневоле, однажды попав в полицию, получив там по полной программе и подписав согласие на сотрудничество. Но если заложат, то вся многолетняя подготовка насмарку, да и встанет вопрос посерьезнее: удастся ли выжить? Если его возьмут, сопоставят некоторые факты, всплывет то, что он сын Марека Брожека — Горюнова, российского разведчика… Ему надо как можно быстрее уносить ноги из Стамбула. Этот город должен был стать транзитным на пути Мансура в Иракский Курдистан. Однако он по своей инициативе подзадержался и даже остался ночевать у Бахрама.

Авдалян, агент СВР из русского батальона, настоятельно советовал заручиться поддержкой кого-то влиятельного, приближенного Карайылана, чтобы не засиживаться в рядовых бойцах. Авдалян и, разумеется, отец, который на базе в горах Кандиль общался лично с Карайыланом и от него не таил свою принадлежность к российским спецслужбам, навредили бы Мансуру своими рекомендациями. Отец несколько раз говорил о Секо — телохранителе Карайылана, а поскольку болтать лишнего он не любил, то это упоминание можно было считать подсказкой. И Мансур решил подсуетиться еще в Стамбуле, потому что в Ираке уже такой возможности не будет. Там строгая субординация, к Секо так запросто не подойдешь, желая познакомиться, требуется очень веский повод.

Уже к вечеру Бахрам обладал всей необходимой информацией.

— Тебе повезло. — Он зашел в комнату со свертком, пропитавшимся маслом, и положил его на стол. От лахмаджуна в промасленной бумаге сильно пахло чесноком и мясом. — Но тебе придется сейчас резко заболеть.

— Если я слопаю весь лахмаджун, то и в самом деле заболею, — хмыкнул Мансур, азартно разворачивая сверток. — А я слопаю! — Он свернул в трубочку подобие пиццы, только на турецкий манер — острой, чесночной, мясной. — Соскучился по стамбульской уличной еде. Так что там я должен изображать и зачем?

— У Секо только один родственник, вернее, родственница — Кинне Кара. Любимая сестра. Мне нашептали люди из ее окружения, что он для нее готов в лепешку разбиться. Когда сам ушел в Ирак, ее отправил во Францию. Она окончила Сорбонну. Хотела участвовать в движении РПК, но Секо категорически против. Работает Кинне в медицинском центре Анадолу — это элитное медицинское заведение. Функционирует при поддержке университетской клиники Джонса Хопкинса в США. Лечат иностранцев, один из лучших госпиталей в мире. Но своих она тоже лечит, причем бесплатно.

— Она замужем за турком? — Мансур покосился на Бахрама, который все время ехидно улыбался. — Чего ты скалишься?

— Не будь наивным! Фамилию ей просто изменили, она совершенно не замужем.

— Любопытная формулировка: «совершенно не замужем». — Мансур знал о больших, даже неограниченных возможностях РПК в изготовлении паспортов. — Ты из-за этого улыбаешься, как злодей из американского фильма?

— Кинне — гинеколог, — заржал Бахрам.

— И чего я ей буду показывать? — хмыкнул Мансур.

Но веселье Бахрама угасло так же внезапно, как и вспыхнуло. Он закурил и подсказал:

— Особого выбора нет. Ты же хочешь познакомиться, так изобрази приступ малярии. У тебя ведь была в детстве, насколько я помню. Кинне во всех болезнях разбирается. Очень умная женщина. — Бахрам, как большинство необразованных людей, испытывал трепет перед теми, кто прочитал за жизнь хотя бы два десятка книг, а уж если больше… — Меня она вылечила от радикулита. Я бы не вспомнил о ней, если бы Дияр не сказал, что именно она сестра Секо.

— Стоп! Дияр разве здесь? — Мансур оглянулся на дверь с тревогой.

— Не волнуйся. Твой отец меня предупредил через надежного человека, что ты не должен встречаться с теми, кто тебя может вспомнить. Кроме меня и Дияра, таких людей нет. Остальные уже в ином мире. Я-то с трудом узнал, хотя помню тебя с младенчества.

Красивая очень смуглая молодая женщина с растрепанным пучком густых темно-каштановых волнистых волос, худощавая, с большими глазами, подведенными косметическим карандашом, с чуть крупноватыми чертами лица. Ее можно было принять за турчанку, но Мансур бы не обманулся. Кинне выдавали некоторые нюансы в произношении — она говорила как все курды с юго-востока страны. У Мансура же был чисто стамбульский диалект, а учитывая, что он наполовину русский, то и черты его лица выглядели почти по-европейски.

Он подготовился к ее приходу: взлохматил черные волнистые волосы, намочил лицо, изобразив испарину. Уселся в старое кресло Бахрама с протертыми до дыр подлокотниками, укрылся пледом.

Кинне кивнула Мансуру сдержанно, когда Бахрам привел ее в комнату. На краешек стола поставила нечто среднее между дамской сумкой и врачебным саквояжем, достала спиртовые салфетки, протерла руки, пока Бахрам продолжал бубнить в продолжение их разговора, начатого, как видно, еще в коридоре:

— Проблема в том, что ему уезжать необходимо. Он едет в Ирак, вы понимаете? — Он многозначительно посмотрел на Кинне, заискивающе заглянув ей в глаза, и подобострастно склонил голову.

Мансур подивился, каким актером может быть старый курд.

Врач достала из сумки фонендоскоп и бросила взгляд на Бахрама — тот сразу же приложил руки к груди и, пятясь, удалился из комнаты.

— Давай я тебя послушаю, — сказала она устало. Приехала поздним вечером, наверное, после тяжелого рабочего дня.

Кинне не стала церемониться с одним из курдов РПК, разговаривала с Мансуром на «ты», как с человеком, не слишком обремененным интеллектом и образованием.

Затем она выслушала его жалобы на озноб, тошноту и головную боль. Покачала головой. С интересом посмотрела на него — речь Мансура не походила на манеру общения большинства курдов.

— Конечно, у тебя могла обостриться малярия, если ее не залечили как следует и это возвратная форма. Есть разновидность малярийного паразита plasmodium vivax. Может дремать в организме. Умереть от нее не умрешь, но и лечится она плохо. В Нью-Йоркском университете занимаются исследованиями по этой теме, но пока без особого результата. Надо сдать анализ крови, посмотреть, есть ли плазмодии и какая концентрация.

Мансур слушал внимательно, пытаясь понять, к чему эта лекция перед малограмотным, каким она его считает, курдом. Понятно стало уже через минуту, когда Кинне свернула фонендоскоп, убрала его в свою вместительную сумку и заметила не то чтобы сердито, но с недоумением:

— Не понимаю, зачем притворяться? Ты абсолютно здоров. Я бы сказала, что за свою жизнь не встречала таких здоровых людей. Может, ты хотел передать мне привет от Секо? Надеюсь, у тебя была весомая причина, чтобы вызвать меня сюда.

— Весомая, — согласился он, слегка растерявшись. Как же она легко раскрыла его притворство. Это урок на будущее. За несколько минут разговора с ней Мансур понял, что, во-первых, слишком изменился и отстал от жизни курдов — его не принимают за своего, а во-вторых, лицедей из него слабый. Все, чему учили в Москве, все, что казалось там элементарным, на деле наткнулось на непреодолимое препятствие в виде обычной курдянки, врача. Она даже не сотрудница спецслужб. Однако она же подарила ему шанс завязать разговор о Секо. — Сказать честно, я слышал о Секо. Я собираюсь туда ехать в ближайшее время. Но хотелось бы получить чью-нибудь поддержку. Бахрам надоумил, — свалил он на старика. — Вот бы передать Секо привет от вас.

— Нахал! — Она снова покачала головой и взглянула на него с непонятной грустью. — Ты хочешь все и сразу. Я, наверное, могу тебе доверять, потому что давно знаю Бахрама… Хочешь передать от меня привет Секо? Передавай. Это все?

Мансур не ожидал такого быстрого результата. Но передать привет на словах — ничтожно мало. Не на это он рассчитывал. Надеялся завязать знакомство и втереться в доверие, может быть, давить на жалость. Дескать, в горах ему придется несладко с малярией, улучшить бы условия…

Кинне ушла, оставив шлейф из смеси запахов — больницы и духов. Мансур запоздало подумал, что совершил серьезную ошибку. Во-первых, не посоветовался с Центром, нарушил инструкции, а во-вторых, Кинне может сейчас связаться с братом, предупредить его о чересчур пронырливом молодом курде, который едет на базу РПК, и тогда Секо, разозлившись или впав в чрезмерную подозрительность, устроит ему там такую муштру, что небо с овчинку покажется. Это выражение часто использовала Саша, когда отчитывала Мансура за очередную акцию непослушания.

«Да, теперь посоветоваться не с кем, — подумал Мансур, — полагаться придется только на себя, доверять только себе. Никаких симпатий, никаких откровенных разговоров с кем бы то ни было, все должно быть выверено до тех пор, пока не придет опыт и действовать осторожно я не начну на автопилоте. Но до этого еще слишком далеко».

И все же он посмотрел на дверь, за которой скрылась Кинне с некоторой тоской. «В конце концов, симпатии я могу себе позволить, в душе, не далеко идущие, а просто…» — утешил он себя. Его заинтриговала грусть во взгляде Кинне, оставшаяся в комнате после ее ухода почти осязаемо, как запах духов. Почему загрустила? Ей бы разозлиться на него, что заставил напрасно потратить вечер, когда она могла бы отдохнуть дома.

Отношения с женщинами с ним оговаривали особо. Его не смутила эта тема, но позабавила. Предлагали ему жениться еще в Москве, но Мансур сразу отверг такой вариант — оставить в России несчастную женщину, вечно ждущую и страдающую, без надежды когда-нибудь увидеть мужа: он не просто нелегал, а будущий боевик РПК, его жизнь будет стоить сколько-нибудь лишь тогда, когда он выбьется на руководящую должность, если выбьется. Да и за командирами РПК турки и игиловцы ведут особую охоту.

Второй вариант, который ему назвали предпочтительным: жениться уже на базе РПК в горах, но при этом желательно подыскать для себя дочку или сестру нерядового члена РПК.

О том, что он умудрится подцепить кого-то в Стамбуле во время короткого транзитного пребывания в Турции, разговор даже не заходил. Мансур умом понимал, что не стоит поддаваться сиюминутным порывам, и вовсе не рвался повторить судьбу отца.

Он подумал, что пора уматывать в Ирак, решил уехать уже завтра, но сперва выспаться перед дорогой. В полдень его разбудил Бахрам с сигаретой, зажатой в углу рта. Вид у него был как у человека, провернувшего удачную сделку.

— Ты пойдешь на свадьбу.

— В каком смысле? — хрипло со сна спросил Мансур. Он высунулся из-под пледа и сонно прищурился на старика.

— У моих знакомых курдов свадьба. Я сказал, что вместо меня придет племянник. Ты же понимаешь, их интересует в большей степени не то, чтобы я лично присутствовал, а конверт с деньгами. Я тебя делегирую.

— Если у курда будет много масла, то он будет и есть его, и на лицо мазать, — намекая на жадность Бахрама, вспомнил Мансур одну из многочисленных поговорок, которыми сыпал отец. — С чего ты расщедрился на какую-то там свадьбу? Знаю тебя, скупердяя.

— Ну раз тебе неинтересно, что среди приглашенных Кинне, то и говорить больше не о чем…

Мансур вскочил с кровати, путаясь в пледе:

— Мне нужен костюм. Там не будет моих знакомых?

— Нет. Никого из РПК. Иначе свадьба легко перерастет в массовый арест. Полиция не преминет нагрянуть. Кто-нибудь да стукнет, сам понимаешь. Я догадался, что с Кинне ты не добился желаемого.

Мансур не знал, чего больше ожидает от встречи и почему так рвется увидеться: хочет получить от Кинне собственноручно написанную записку для ее брата; жаждет выяснить, отчего грусть проскользнула в ее взгляде; стремится побольше узнать о Секо в неформальной обстановке, а заодно о том месте, где она работает — связь с иностранцами? Наверняка в госпитале лечатся местные дипломаты из Штатов и Великобритании. Или его одолела банальная внезапно вспыхнувшая симпатия? Мансур решил проплыть по течению хотя бы недолго.

Темно-синее платье, атласное, довольно закрытое, за колено, на Кинне смотрелось отлично. Мансур вполне оценил это, встав в стороне у колонны, украшенной воздушными шарами к празднику. Шары пахли резиной и, соприкасаясь от сквозняка, поскрипывали. Сам Мансур в первых рядах положил заветный конверт на серебряный поднос около жениха и невесты, которые все еще пытались улыбаться седьмому десятку гостей с конвертами, подходивших поздравить. Невеста была в огромном красном платье в блестках.

Кинне, прибывшая позже, отдала подарок, поздравила новобрачных довольно искренне и душевно и, как показалось Мансуру, собралась тут же уйти. Она прошла по залу то ли в поисках места за одним из столов, покрытых белыми скатертями, то ли раздумывая, стоит ли еще здесь задерживаться. Многие забегали только отдать конверт, пожелать всего-всего и тут же удалялись. Оставались, по большей части, лишь близкие родственники и друзья.

Сегодняшняя свадьба праздновалась в состоятельной курдской семье. Как понял Мансур со слов Бахрама, отец девушки — один из немногочисленных представителей курдов из Демократической партии народов[6], заседающий в турецком парламенте. Однако традиционную дабку то тут, то там принимались танцевать, не пытаясь казаться чопорными и светскими, вдохновленные ритмичной живой музыкой и пением курдской певицы в длинном зеленом платье. Лихо отплясывали парни в недешевых костюмах, напоминающие банковских служащих или чиновников, и женщины в хиджабах и без — с густыми распущенными волосами, одетые в основном в вечерние длинные платья, но у некоторых юбка не закрывала колени.

Есть мечтатели, а есть делатели. Знал Мансур одного парня еще в России, тот построил во дворе загородного дома то ли гараж, то ли ангар с прозрачными стенами, сквозь которые проглядывали доски для серфинга и еще что-то подобное из инвентаря для экстремальных видов спорта. При этом ничем таким он не занимался, кажется, даже на море не ездил. Всё сплошной антураж.

Мансур относил себя к категории делателей. Но сейчас выжидал, подпирая колонну в свадебном зале. Не считал возможным подходить к Кинне. В случае если она уже связалась со своим братом по поводу странного курда, такой «подход» только усугубит его положение, когда он окажется на базе РПК в Ираке.

В какой-то момент он упустил Кинне из виду, засмотрелся на двух девчонок пяти и семи лет в красных, как у невесты, платьях, из фатина. Они пристроились к хвосту танцующих и топали ножками в красных туфельках.

— Хочешь детей? — вдруг раздался рядом мягкий голос Кинне. — Ты так смотришь на девчонок… Или, быть может, у тебя есть дети? — спохватилась она.

Он вспомнил о маленьких сестре и брате, оставшихся в Москве, но говорить о них не стал. В его новой ипостаси у него нет никаких родственников.

— Один как перст. Не женат. Мать убили митовцы, отец погиб в Сирии. — Он имел в виду Аббаса, который и в самом деле считался его отцом много лет. — Надеяться не на кого, полагаться приходится только на самого себя. Какие дети? Меня ждет рискованная жизнь, слишком рискованная. Оставлять после себя сирот не хотелось бы.

— Рискованная… — задумчиво повторила Кинне, взгляд ее снова стал грустным. — Может, не все так пессимистично?.. А моя жизнь пресная.

Мансур понимал, что вступает на минное поле, но все же спросил:

— А почему ты не поедешь к брату? Врачи там тоже нужны.

— Поначалу хотела, но Секо воспротивился. Учеба во Франции увлекла меня, и казалось, что я вырвалась из замкнутого круга извечной вражды турок и курдов, борьбы РПК. Стала забывать, кто я, словно заново родилась. Сама не знаю, почему вернулась в Турцию, но остаться в Париже не захотела.

С замиранием сердца Мансур слушал ее откровения, глядя завороженно в черные большие глаза, полные непонятной ему печали. Что изменилось, куда делись ее сухость и отстраненность, с какими она разговаривала с ним еще вчера? Она будто услышала его немой вопрос или увидела недоумение на лице.

— Навела кое-какие справки. Мне сказали, что ты в самом деле собираешься в Ирак, что рекомендациям старика Бахрама можно доверять. С братом нет связи уже почти год, он все так же, как и в детстве, оберегает меня. Никаких звонков и контактов.

Мансур догадывался, почему такая осмотрительность со стороны Секо. В Турции он объявлен в розыск. Если выяснится, что Кинне Кара его кровная сестра, спецслужбы получат в ее лице заложницу и способ выманить Секо из Ирака.

— Мне бы хотелось передать ему привет. На словах не хочу, а писать письмо хоть и опасно, но все же рискну. Понадеюсь на твою порядочность. — Она оглядела зал. — Ты хочешь побыть здесь еще?

— Я свою миссию выполнил. Новобрачных поздравил и подарил конверт. Танцевать не умею. У меня слуха нет и чувства ритма.

— Когда я тебя сегодня увидела, поняла, что это знак. Я-то думала, ты уже отправился в Ирак. Можешь сейчас подъехать ко мне домой? Хочу написать записку брату.

— Это удобно? Мне кажется, моя идея была не слишком-то хорошая. Я даже не смогу встретиться там с Секо. Кто меня, рядового бойца, пустит к нему? Да и к тому же ехать к тебе домой вовсе неприлично.

— Не здесь же мне записку писать, — Кинне вздохнула. — Скажу прямо, я сама больше заинтересована, чтобы ты выполнил роль почтальона и мою просьбу: попытайся уговорить брата, что мне лучше быть с ним рядом. Ну что я здесь совсем одна! Его друзьям, с которыми у меня есть связь, говорить бесполезно. Они бубнят: «Как скажет Секо, как решит Секо».

— А вдруг он не оценит мое посредничество? Решит, что я лезу не в свое дело или, еще чего доброго, имею на тебя виды? — Мансур быстро взглянул на Кинне и опустил глаза. — Он меня порвет.

— А если и так, — она засмеялась. — Я имею в виду то, что мы поженимся. Представляю его физиономию, когда ты заявишься туда в качестве моего мужа. — Она задумалась. — Вот выйду за тебя, тогда мне не нужны будут его бесценные указания. Ты сможешь меня забрать туда без его разрешения. Так ведь?

Мансур растерялся от ее напора, лихорадочно прикидывая варианты. Он пытался понять, всерьез она или подшучивает над ним. Но Кинне смотрела на него безо всякой иронии.

— Сколько тебе лет? — бесцеремонно спросил он. От растерянности не осталось и следа. — Ты, кажется, намного старше меня. Это на тебя свадьба так подействовала, — он кивнул на жениха и невесту, которые уже присоединились к танцующим. Невесте пришлось придерживать огромный подол платья, чтобы на него не наступила женщина, стоящая рядом в цепочке танцующих дабку. — И с чего ты решила, что, став твоим мужем, я позволю тебе рисковать? Останешься здесь. Тут безопасно, у тебя престижная работа.

— Деловой! — перебила Кинне и нервно начала копаться в своей маленькой сумочке, висевшей у нее на плече на золотистой цепочке. — Мне двадцать семь. И если бы мы поженились, это был бы скорее фиктивный брак, к твоей и моей выгоде.

Они переглянулись и рассмеялись. Вчера только познакомились, а сегодня уже всерьез обсуждают свадьбу, да еще фиктивную. Мансур, посмотрев на смеющуюся Кинне, почувствовал, что безнадежно влюбился. Ему легко было с ней разговаривать, глядя в ее большие черные глаза, такие же, какие были у его матери. Она совершенно не походила на тех девушек из России, с которыми он крутил легкие романчики еще в школе и после. Взрослая женщина, курдянка, близкая ему по крови и менталитету, образованная, как и он, красивая, с грустью во взгляде, такая притягательная и загадочная, — все вместе это оказалось гремучей смесью для его молодого мужского организма. К тому же он ощущал, что Кинне испытывает примерно те же чувства, во всяком случае симпатия есть.

Мансур еще не осознавал до конца, насколько внешне привлекателен для женщин. Живший по большей части в мужском обществе, а затем проводивший почти все время с инструкторами-мужчинами, он просто не успел испытать свое обаяние на женщинах. Волнистые черные волосы, черные глаза, смуглая кожа, но с легкой бледностью на впалых щеках, выбритых и немного отливающих синевой, узкое худощавое лицо, атлетическое телосложение — он, несомненно, привлекал внимание противоположного пола.

— А твоя работа? У тебя ведь хорошая работа. Получаешь много?

— Что? — переспросила Кинне, подавшись к нему. — Музыка слишком громкая!

Мансур потер большим пальцем указательный.

— А, — кивнула она. — Денег более чем достаточно. И работа отличная. Я почти как Бог. Делаю ЭКО — дарю людям детей.

— А как же наша религия? — удивился Мансур.

— Ну во-первых, для супругов эта процедура разрешена, если без участия доноров. А во-вторых, пока что чаще я делала ее иностранкам — женам дипломатов и их родственницам, прилетающим специально в Стамбул. Здесь для них дешевле. Так я подружилась с женой американского дипломата. А может, он и не дипломат, — задумалась Кинне, — но уж точно сотрудник Генконсульства. Джеймс Торнтон. Симпатичные люди. Моя работа, решение таких интимных вопросов, очень сближает. Часто бываю у них дома. Там собираются интересные компании. Люди искусства, интеллектуалы, иностранцы, в том числе и из турецкого бомонда. Конечно, это привлекательная сторона моей профессии, поэтому я стала бы скучать там, в горах. Но мне кажется, что все это как картонные декорации к жизни, а не сама жизнь. Настоящая, она пахнет порохом и горным лесом после дождя…

— Кровью и потом, — подсказал Мансур, крайне заинтересовавшись знакомствами Кинне. — Свежевырытыми могилами, мокрым от сырости ковром, в который заворачивают погибшего в очередном бою…

Он сам достаточно живо представлял себе это, как следствие редких откровений отца, хотя Горюнов ничего не говорил по простоте душевной. Эти «откровения» возникли, когда уже с очевидной неизбежностью надвинулась поездка Мансура в Иракский Курдистан.

Отец мог хорошо выпить, но не пьянел, только переходил на арабский язык или турецкий, в зависимости от настроения. Если злился или горячился — только по-турецки. Иногда он ловко имитировал опьянение. Мансур почти научился различать его уловки. И вот в один из таких моментов, когда Горюнов уже полностью перешел на турецкий, он рассказал о похоронах Зарифы, погибшей в турецком Мардине. Отцу удалось привезти ее в горы и предать земле как положено.

— Думаешь, я не понимаю? — Кинне прервала его тягостные воспоминания. — Но это и есть жизнь во всей полноте. Как и это тоже, — она улыбнулась, показав взглядом на танцующих новобрачных и их гостей. — Но не там, где лощеные иностранцы, разодетые в брендовые шмотки, не там, где чистые, стерильные кабинеты с новейшим оборудованием, — это все для них, — она махнула рукой себе за плечо. — Они умеют устраиваться. И знаешь, умом я понимаю, что они такие же, как и я, как ты. Очень хочется опустить их с небес, куда они сами себя вознесли, на землю, на ту самую землю, где, как ты говоришь, пахнет кровью, где свежие могилы…

— Да ты революционерка! — Мансур поджал губы, сдерживая улыбку. Несмотря на молодость, он уже понимал, что за каждой революцией стоят спецслужбы. За каждой удачной революцией. Слишком масштабное мероприятие, слишком много людей задействовано, слишком многое может пойти не так, и надо кому-то, стоящему в тени, направлять стихийное движение в нужное ему русло.

— Разве это плохо? Прозвучало как ругательство. — Лицо у Кинне стало отстраненным и холодным.

— Скорее, легкий укор в наивности, — не стал юлить Мансур. — А ты мне показалась человеком более чем рассудительным. Бороться не обязательно на передовой.

Кинне посмотрела на него заинтересованно, но промолчала. Они постояли еще, подпирая колонну, глядя на чужую свадьбу и испытывая схожие чувства обреченности и неверия в то, что они когда-нибудь смогут быть так же счастливы, как эти двое молодых, нарядных и беспечных. У каждого за этим неверием таились свои причины, в чем-то схожие и все же разные.

Мансур, отгоняя мрачные мысли, подумал, что в России так и не стал своим, во всяком случае, что касается традиций. Глядя, как танцуют дабку, ритмично топчутся его сородичи, он понимал, что это ему ближе. Вряд ли он пустился бы вприсядку и маловероятно, что смог бы сплясать русскую барыню. И все же теперь его внутренний компас, как у мусульманина на Каабу, указывал на Россию, на заснеженную Москву.

Они поднялись на крышу, где находилась парковка. Кинне подошла к синей «Ауди А6», небрежно кинула сумочку на заднее сиденье. Усаживаясь в пахнущий кожей и вишневыми карамельками салон, Мансур понял, что зарплата в клинике Анадолу весьма солидная.

— Что еще надо? — он похлопал ладонью по бардачку. — Зачем тебе в горы? Ты привыкла к высшему обществу. Тебя окружают высокомерные американцы… О чем с ними вообще говорить? О котировках на бирже?

— Напрасно иронизируешь. Люди они интересные. Про политику болтаем. О том, как американцы влияют на различные процессы во всем мире. В общем, хозяева планеты, — последние слова она произнесла с раздражением.

— Да ну! — махнул рукой Мансур, а сам заинтересовался чрезвычайно. — И на что они такое влияют?

— Они говорили больше полунамеками. Подшучивали над каким-то аргентинцем, которому не по душе холодный климат столицы. Я не поняла, честно сказать. Но в Буэнос-Айресе, насколько я помню из географии, даже заморозки случаются. Ничего в этом удивительного. Говорили, что это тема перспективная — агенты влияния, с их помощью можно в любой стране корректировать внутренние процессы и руководить из тени в том числе и внешнеполитическим курсом… — Кинне засмеялась, заметив удивление на лице Мансура. — Это не я такая умная, это они так говорили. И про агентов влияния, и про политический курс. А вообще, грех жаловаться, жизнь у меня полноценная в Стамбуле. И все же так существовать, как сейчас… — Она завела мотор и больше ничего не сказала.

Молчали всю дорогу до ее дома.

Квартира была с отдельным входом с лестницы, закрепленной зигзагом по торцу двухэтажного здания с облупившейся розовой краской. Лестницу оплетал плющ, оголившийся в это время года, торчали только жилистые хищные стебли, пронизывающие металлические перила и кое-где и ступени. Лестницу продувало промозглым ветром с пролива. Плющ шуршал и постукивал о перила.

Шаги Кинне и самого Мансура по металлическим ступеням отдавались у него в сердце как колокол, как набат. Еще по дороге сюда он заметил в боковое зеркало машины то, что показалось ему сперва невероятным, а затем спина похолодела так, что мышцы свело судорогой. Ничего не сделал, а уже слежка. За кем? За ним или за Кинне?

Он осторожно оглядел улицу, когда они забрались на верхнюю площадку лестницы. Черный «Фиат» стоял у поворота на соседнюю улицу. Мотор оставался включенным, даже издалека виднелось облачко из выхлопной трубы.

— Наверное, то, что мы кочевники, у нас в крови, в подсознании, поэтому тяжело усидеть на месте. Рвешься всей душой куда-то, и более того, к рискованной жизни, — заговорила Кинне, отпирая большую деревянную синюю дверь с затейливой резьбой. Она продолжала рассуждать о недосказанном ею, а Мансур лихорадочно соображал, как быть.

Сказать ей о слежке? И за кем из них наблюдают? Он сомневался, что за ним. Все-таки у Кинне больше перспектив привлечь внимание. Вычислили ее связь с РПК? Пусть только родственную, но легче от этой догадки Мансуру не стало. Он теперь тоже попал под наблюдение, за компанию. А для Кинне такого рода внимание очень опасно.

Допустим, он без приключений уедет в Ирак с приветом для Секо от нее, а с Кинне буквально сразу после его отъезда что-нибудь случится. Могут связать их встречу с началом серьезных неприятностей. И это будет плохой расклад для него. То ли случайно навел на нее полицию или спецслужбы, то ли… предатель.

Они попали в узкую прихожую с мягкой желто-красной ковровой дорожкой на полу, скрадывающей шаги. Кинне скинула туфли и прошла в комнату, не оглядываясь на гостя. Тот смущенно потоптался, снял ботинки и последовал за ней. Она уже сидела у стола и что-то писала.

Письменный стол с гнутыми ножками находился в резной арке оконного проема. Внутри квартира была отделана деревом, слегка подпорченным термитами, но от этого выглядевшим еще более аутентичным и дорогим. Пахло кофе и жареными каштанами. Длинный кожаный коричневый диван стоял вдоль стены и был накрыт белым, вязанным из тонкой пряжи пледом.

Кинне дописала и хотела было что-то сказать, но Мансур остановил ее жестом. Он забрал протянутую ему записку, коснувшись руки Кинне. Взял с ее стола ручку и бумагу и написал:

«На углу улицы стоит черный “Фиат”. Он вел нас от свадебного зала. За тобой или за мной? Ты замечала слежку раньше?»

Он подумал, что так топорно спецслужбы вряд ли действуют. Если только демонстративно, чтобы их заметили и испугались. А испугавшись, начали предпринимать резкие действия: к примеру, Кинне попытается связаться с братом или с его приближенными, чтобы сообщить о слежке, попросить о помощи, тогда удастся выявить каналы связи, дополнительную информацию о курдах РПК, а то, еще чего доброго, она выманит таким образом в Турцию своего любимого брата. При таком раскладе очевидно прослушивают и ее квартиру, и телефоны.

Кинне без испуга взглянула на него. Скорее, удивленно и написала на том же клочке ответ:

«Не замечала. Там, в горах, есть парень, зовут его Джалил Джасим. Я предупрежу его о твоем приезде в ближайшее время. Он отведет тебя к Секо, я попрошу. У тебя есть записка для брата… А то, что мы молчим, не вызовет подозрения? Пускай думают, что мы целуемся».

Когда он дочитал и она это увидела, то улыбнулась, заметив, как он краснеет.

«От тебя можно уйти незаметно? — написал он. — Или только по этой лестнице?»

«Есть лестница внутри дома, выходит на соседнюю улицу. Но там ведь тоже могут ждать».

«Вряд ли, они не рассчитывали, что ты вернешься не одна, но вскоре могут подтянуть помощь и тогда выставят людей около второго выхода».

«Уходи! — велела она в очередной записке. — Опасно задерживаться здесь дольше».

«Не вздумай связываться с базой, ни с кем из курдов, кто хоть как-то причастен к РПК. Сожги все эти записки. Замри и живи своей обычной жизнью. Я постараюсь узнать, как тебе лучше поступить, как безопаснее. Ничего не предпринимай. С тобой свяжутся от моего имени, может, Бахрам, может, еще кто-то, может, и я сам успею до отъезда».

Кинне кивнула и оглянулась на комод, где стояла керамическая вазочка с ее украшениями. Она взяла оттуда простое серебряное кольцо с тиснением из геометрических узоров и протянула ему. Приложила руку к сердцу.

Он покачал головой, не желая брать, тогда она написала: «Я дарю тебе на память, к тому же это будет знак для Секо». Мансур нехотя взял и сунул кольцо в карман пиджака. В коридоре надел куртку, стараясь не шуршать. Кинне знаками показала, что выйти придется через кухню. Он миновал оранжевые кухонные шкафчики, над которыми висели керамические расписные тарелки, тут сильнее пахло кофе и ванилью от большого серебряного блюда с булочками. Напоследок пахнуло духами Кинне, блеснула шелковистая синяя ткань ее платья в свете, проникшем из приоткрытой двери, — на лестничной площадке было прямоугольное окно, обрамленное тяжелой деревянной рамой, с подоконником, уставленным ящиками с алоэ, ажурно свисавшим вдоль стены.

Дверь закрылась за его спиной, и Мансур понял, что теперь надо использовать все навыки по выявлению наружного наблюдения, полученные в Москве, отработанные там на улицах и в транспорте многочасовыми тренировками.

Он долго бродил по Стамбулу, сидел в кафе, курил кальян с яблоком, осматривая улицу через дождливые оконные стекла и дым, висевший в наргиле-кафе. Ходил часа три, чтобы быть уверенным, что не приведет за собой хвост к Бахраму. А потом огорошил старого курда информацией о слежке за Кинне.

Бахрам помрачнел, полез в металлический шкафчик, где у него стоял автомат Калашникова и лежал спутниковый телефон. Он стал звонить кому-то и советоваться, но ушел из комнаты, чтобы разговор не слышал Мансур. То ли по старой привычке, когда Мансур еще был мальчишкой, который не должен слышать лишнего, то ли не доверял ему Бахрам все свои тайны. «Уж не с Секо ли он связывается? Тогда зачем огород городил с Кинне, если у него прямая связь?»

Но Бахрам отверг сразу же эту версию, когда Мансур заикнулся было.

— Служба безопасности сама с ним свяжется. Я не хочу в это дело встревать. Ее, как видно, в самом деле взяли в оборот. Надеются, что она их выведет на Секо.

— Они возьмут ее? Ты же неплохо изучил повадки спецслужб.

Бахрам прикидывал варианты, закурив и покашливая:

— Через какое-то время, скорее всего, когда ничего не добьются отслеживанием ее контактов и соцсетей.

— А то, что она в такой клинике работает… Это поможет ей избежать ареста? Понятно, что у местных контрразведчиков нет никаких улик, но это их никогда не останавливало. Но все-таки американская клиника…

— Идея неплохая. Она там вроде бы на хорошем счету, — почесал плешивеющую макушку Бахрам. — Я посоветуюсь с нашими товарищами, и ей порекомендуют, как себя вести. И правда, пусть пойдет к главврачу, — Бахрам закатил глаза с красноватыми белками, сочиняя удобоваримую версию для Кинне, — скажет, что придется уезжать из Турции, поскольку здесь не ценят ее врачебные таланты и выживают из страны, устанавливая слежку.

— Ну да, это единственный вариант, — покивал Мансур, коснувшись кармана с кольцом от Кинне. — Уехать за границу сейчас ей, вероятнее всего, не дадут. Такую рыбку упустить нельзя. На нее ведь и акула может клюнуть. Если только вам постараться увезти ее нелегально.

Бахрам посмотрел на него задумчиво:

— Ты стал рассуждать слишком умно. Но при всей твоей благоразумности не суйся в это дело. Тебе надо быстро уехать. Иначе ты рискуешь тоже попасть под наблюдение. MIT ведь не дремлет. Мне твой отец голову оторвет, если с тобой приключатся неприятности, так сказать, в мое дежурство. Когда ты уедешь в Ирак, я вздохну свободно.

Мансур и сам понимал, что ему необходимо уезжать как можно скорее. В Центре его не поймут. Он пока не выходил на связь, сроки его прибытия в Ирак уже прошли. Связаться с Центром должен был из Эрбиля три дня назад. Еще, чего доброго, отзовут за недисциплинированность. Вся работа коту под хвост.

— Что ты так беспокоишься? Ты же получил записку от нее для Секо, и поезжай себе с Богом. — Бахрам закашлялся и затушил сигарету в пепельнице, переполненной окурками. — Или влюбился? Ты это брось! Одни разочарования. Я тебе как старый холостяк говорю. РПК и свадьбы, дети — вещи несовместимые. Все для бойцов скоротечно. Я потерял всю семью, после того как турки разбомбили мое село в горах. Кто-то скажет: давно это было. Давно… — он вздохнул. — А ничего не изменилось. Наш Апо[7] сидит, но пришли другие и встали в строй.

Мансур подумал, что курды воюют уже не столько за идею, сколько по инерции, разогнались, и тащат их эта непреодолимая сила привычки и разъедающее чувство мести за погибших. Еще он думал, что не станет объяснять Бахраму суть своего интереса к Кинне. Он был вовсе не в увлеченности ею как женщиной. Хотя, чего греха таить, не только в увлеченности. Его крайне заинтересовало место ее работы, ее возможности, по его мнению, неограниченные. Тесное знакомство с сотрудником Генконсульства США неким Джеймсом Торнтоном. И вообще, это самый лучший вариант — войти в доверие к жене, скажем, американского резидента, или торгпреда, или консула. У всех есть жены, всем необходимо наблюдение и лечение. А врач — доверенное лицо в интимных вопросах, особенно врач такого профиля, как Кинне. Глядишь, узнает какую-нибудь семейную тайну — повод для шантажа. Или, находясь в гостях, случайно услышит в пьяной болтовне какую-то существенную деталь. Люди есть люди, всем хочется казаться значительнее, чем они есть, побахвалиться хочется. Не будь этих качеств, разведчикам во всем мире делать было бы нечего.

Однако с Кинне вышла серьезная накладка — эта слежка спутала все карты Мансура. И профессия у нее подходящая, и место работы козырное, и желание рисковать наличествует, но она под колпаком у MIT. Это как берешь румяное яблоко, огромное и ароматное, разрезаешь в предвкушении наслаждения, а внутри сидит жирный червяк и разве что не ухмыляется нагло.

Вербовать Мансур, в принципе, не был уполномочен, но собирался сообщить в Центр о существовании Кинне. Как проводить вербовку, он знал и умел. Фактически уже осуществил подготовительный, пристрелочный разговор. Очевидно, что она готова к чему-то подобному. Но Мансур не обладал опытом вербовки, и к тому же руководство Управления нелегальной разведки не хотело рисковать им самим в случае неудачной попытки. Не для того так тщательно Мансура готовили. Личным контактом его в Стамбуле не обеспечили, оговорили только бесконтактный способ, и то на экстренный случай. С Эмре была лишь разовая встреча — для передачи документов. И в целях безопасности, и опять же из-за отсутствия достаточного опыта.

Теперь Мансур голову сломал, что он предъявит Центру и как объяснит свою задержку в Стамбуле. И все-таки сообщить было необходимо. Уже вечером, помотавшись по городу и проверившись, он оставил послание в Центр, подробное, детальное обо всех своих стамбульских перипетиях.

Полый камень на набережной за городом — удобный тайник. Сидишь с удочкой — впереди Босфор, позади каменная подпорная стенка и дома вдалеке. Убедился, что по проливу не идут суда или прогулочные яхты, и успел заложить шифрованное послание.

Все неплохо: и местоположение, и само устройство тайника, совершенно незаметного и даже покрытого мхом. Но зима, ветер, ледяные брызги, летящие от волн, бьющих, как хлыстом, по парапету, и то и дело принимавшийся снег, готовый вот-вот повалить хлопьями, несколько портили настроение.

Мансур стучал зубами так, что скулы сводило, не спасал даже старый свитер Бахрама, взятый напрокат и вонявший, как старая пепельница. Дрожь Мансура пробирала еще и при мысли, какой ответ даст ему Центр. Пора собирать вещички и малой скоростью двигать обратно в Москву?

«Вот отец обрадуется, особенно если узнает, что в моей неудаче замешана женщина», — размышлял он, складывая удочку и пряча ее в чехол. К своему удивлению, обнаружил ее за старым шкафом в бывшей своей комнате. С ней мальчишкой бегал когда-то на мост Галата и азартно ловил рыбу, не обращая внимания на снующие за спиной машины и толпы разноязыких туристов.

Ответ пришел, на удивление, быстро и поначалу показался тривиальным, а затем довольно-таки пространным. Только при внимательном неоднократном прочтении Мансур начал понимать, что таилось между строк. Первая фраза «Мы недовольны вашей самодеятельностью» была ожидаемой, но далее следовало: «Вам надлежит немедленно следовать по заданному маршруту и приложить все усилия, чтобы добиться определенной в вашем послании цели. Войти в контакт и в доверие к означенным лицам. По поводу К. не предпринимать никаких шагов, этим займутся другие».

Центр, очевидно, имел в виду не только вербовку Кинне, а необходимость вывести ее из-под удара любыми способами, чтобы Секо не навредил Мансуру и не увязал с его персоной неприятности, происходящие с сестрой. Таким образом, Центру придется подчищать за ним, хотя он ни сном ни духом по поводу слежки и того, с чем вообще связано это наблюдение.

В облаке пыли автобус вез Мансура уже по территории Ирака. Граница пройдена. Он устроился на заднем сиденье среди вещей попутчиков, не уместившихся в багажном отделении, загроможденный мешками, чемоданами и баулами, сшитыми из старых ковров, от которых несло псиной.

Мансур хорошо знал эту атмосферу, обычаи, язык и не испытывал ни малейшего дискомфорта или волнения. Он по достоинству оценил замысел генерала Александрова, погрузившего его в эту обстановку. Мансур жил здесь и сейчас, не чувствуя себя разведчиком. Его настоящая, а не легендированная жизнь могла сложиться точно так же. Оставшись без родителей, он вряд ли смог бы учиться дальше, и тем паче с его родословной. Подался бы в РПК. Не исключено, что остался бы при Бахраме, но в Стамбуле для подполья боевого крыла становилось все более опасно. Тиски из сил полиции и контрразведки сжимались все сильнее.

В Эрбиле Мансура встретил проводник. Конечно, ему предстояло не через топи и леса пробираться, однако попасть на базу РПК без сопровождающего новичку просто нереально. В первую очередь, из-за недоверия, хотя часть проверок проводится обычно еще задолго до прибытия нового бойца на базу РПК в горы Кандиль. Благодаря рекомендации Бахрама в случае с Мансуром проверку отложили до того, когда он окажется в Ираке. А во вторую очередь, необходимо знание паролей, обновляющихся регулярно, а то и несколько раз на дню.

Проводник оказался высоким, сутулым парнем с продолговатым смуглым лицом и усами, редкими, какие бывают у подростков. При этом молодо он не выглядел. А шрам на шее, багровый и уродливый, говорил о том, что он не просто порученец и проводник, а сам воевал и молодость его прошла бурно.

Он встретил Мансура на автовокзале, посадил его в коричневый местами ржавый джип, пропахший табаком и консервами. Мансур сразу подумал об отце. Тот даже в Москве в джипе таскал с собой и питьевую воду, и консервы — все самое необходимое, как если бы ему пришлось вдруг выживать в пустыне, воевать одному против всех, и тогда машина стала бы его единственным пристанищем, домом и столовой.

Мобильный телефон проводник попросил отдать ему еще в городе, разобрал его цепкими смуглыми пальцами и сунул в экранирующую сумку.

Пока не стемнело, за окном промелькнули окраины Эрбиля, несколько деревень, а затем уже ехали по серпантину в горы. Мансур увидел курдский флаг на холме. В полутьме полотнище показалось черным. И это видение было тревожным. Он разглядел и силуэты домиков ферм.

Затем ехали в темноте, в горах, с выключенными фарами. Посты проезжали, но Мансур некоторые из них даже не заметил, настолько они были хорошо замаскированы. Хотя первый кордон из трех бойцов с автоматами стоял прямо на дороге. Заглянули в машину, пахнув табаком и мятной жвачкой, кивнули водителю, услышав от него пароль. Затем позволили ехать дальше.

Опустив оконное стекло, Мансур вдыхал сырой горный воздух, куртка, которую пришлось застегнуть доверху, не спасала, холод пробирал до костей. Пахло мокрыми камнями, туманом и близким снегом. Он знал этот запах, и в Москве всегда ощущал, когда начнется снегопад, — предчувствие метели пробиралось в город задолго до снежного заряда пронзительным холодом, сушило губы и морозило уши.

— Закрой окно, — бросил через плечо проводник, всю дорогу куривший «Шумер» из черной пачки с арфой на этикетке. Угостил и Мансура, но тот привык к более крепкому табаку и не впечатлился.

Он послушался, и, когда закрыл окно, стало слышнее шипение рации, лежащей около рычага ручного тормоза. Мансур поерзал на сиденье, вдруг ощутив весь масштаб своего положения. Вот только теперь ощутив…

Когда нет никакой связи с «большой землей», нет ни одного знакомого рядом, а есть только подозрение во взгляде проводника, и такими же колючими взглядами его наверняка встретят сотрудники курдской службы безопасности. Как он пройдет их проверку: расспросы, полиграф? Хотя и то и другое Мансур неоднократно испытал на себе и во время репетиций предстоящих проверок, и по-настоящему. Его проверяли так же, как и любого другого сотрудника Управления нелегальной разведки СВР, несмотря на довольно юный возраст, с которого его начали готовить к работе. Никто из руководства Мансура не испытывал иллюзий по поводу его молодости. Воюют курды с четырнадцати лет, а то и младше, взрослеют слишком рано… Недооценивать не стоит.

У Мансура душа ухнула в пустоту, образовавшуюся от внезапного страха. Но тут же он осознал еще и то, что слишком стал похож на отца. Тот отличается удивительным хладнокровием. Только курит и прячется за дымовой завесой, что бы ни случилось, а по его худощавому смуглому лицу никогда не поймешь, о чем он думает. Вспомнив это выражение отцовского лица, Мансур успокоился, словно надел на себя маску Горюнова. Даже удалось задремать.

Вскоре машину поменяли, он пересел в другой джип, и они проехали несколько километров в обратном направлении с другим водителем. Мансур даже было подумал, что сегодня его заезд на одну из баз РПК не состоится, однако джип, свернув на другую дорогу, неприметную на первый взгляд, поехал снова в горы. Путали следы. Долго катались. Мансур снова задремал и увидел вдруг поле с пижмой, цикорием, васильками, сухое, степное, такое поле может быть только в Подмосковье. Саша называла ему эти травы, ведь она биолог по профессии…

— Вылезай! — кто-то хлопнул ладонью по крыше машины прямо над головой Мансура.

Он вздрогнул, проснувшись. Стояли на обочине в темноте. Едва Мансур вышел из джипа, машина уехала.

— Дальше пешком, — распорядился кто-то из темноты. Вспыхнул огонек сигареты, на мгновение осветив смуглое лицо и край черно-белой гутры.

— Что там за свет? — спросил Мансур, когда, запинаясь о камни, он брел по тропинке за своим провожатым. — Вроде как деревня.

— Тут небольшие фермы, — отозвался курд. — Среди них замаскирована и наша база. Одна из, — уточнил он.

Вскоре они пришли. Мансур почувствовал, что перед ним распахнулось что-то похожее на полог, дунул ветерок и запахло едой. Его подтолкнули в спину в подобие тамбура. Брезент за спиной опустился, и только тогда он увидел свет, очутившись в палатке. На полу спали человек десять курдов, в углу стояли автоматы в пирамиде, на столе бубнил на курманджи старый телевизор.

— Наружу не выходи, — распорядился проводник, — турки бомбят по ночам, беспилотники летают, попадешь в кадр, мало не покажется. Это будет последняя съемка в твоей жизни. Возьми там в углу одеяло и ложись. Выспись. Завтра утром за тобой придут.

Но пришли ночью. Тихо растолкали, чтобы не будить остальных. Пока Мансур, сидя на полу на своем матрасе, натягивал кроссовки, сказали:

— Надо поговорить.

Явно хотели напугать, чтобы стал откровеннее. Но и к такой линии поведения службы безопасности курдов Мансура готовили. И Авдалян, который проходил через эти жернова, и отец. Горюнова — старшего мурыжили в меньшей степени, чем Авдаляна, но тоже обрабатывали. Отец, как понял по некоторым намекам Мансур, заходил к курдам РПК с такими рекомендациями и заданием, что довольно быстро вышел на самого Карайылана.

Мансура ждала другая судьба.

— Я вам уже в сотый раз говорю. Я жил в горах, у брата Бахрама, такого же сморщенного, как и сам Бахрам, — повторял Мансур. Он сидел на стуле у окна, заколоченного изнутри фанерой, а снаружи еще к тому же наверняка заложенного мешками с песком. Фанера для эстетики. На ней оставались старые рекламные объявления. Фанерку, выражаясь культурно, использовали вторично, а проще говоря, сорвали с какого-нибудь рекламного щита, стоящего вдоль дороги. Подобрали, что плохо лежит. — Старик меня таскал в мечеть по пять раз на дню, курил медуах и вел пространные разговоры о том, как жили раньше. Мне что, назвать всех баранов деревни поименно и мальчишек заодно?

— Мы подозреваем, что ты не Мансур.

— Вот тебе и раз! — он уже разозлился по-настоящему. — Может, откопаем мою мать и сделаем тест ДНК? Я покажу, где могила. Знают о ее местоположении немногие.

— Все, кто тебя знал, или погибли, или пропали в неизвестном направлении. Ты внешне изменился. Те фотографии, что мы нашли… — допрашивающий Мансура, крепкий, даже слегка полноватый курд с мешками под глазами поставил ногу в берце на стул, облокотился о колено и смотрел на Мансура, как бы сказал Горюнов, как солдат на вошь. — Их сложно сопоставить с твоей физиономией.

— Я не пойму, если бы я… если бы Мансур был какой-то важной персоной, тогда понятен смысл выдавать себя за него. Я хочу воевать рядовым бойцом за Курдистан, за курдов, за мать, которую убили и сбросили в Босфор на съедение рыбам. За Аббаса, убитого при странных обстоятельствах в Сирии, за Бахрама, который уже слишком стар. Не хотите меня брать, отправьте обратно в Эрбиль! И идите вы… — Мансур добавил по-турецки одно из любимых выражений отца, о которых Саша не догадывалась, потому что, когда Мансур с ним ругался, делали они это исключительно по-турецки.

Курд из службы безопасности турецкий знал. Побагровел, но сдержался и не ответил. Только покачал головой.

Не зря отец советовал не оставлять имя Мансур Булут, не строить на этом легенду — или заподозрят бог знает в чем или не поверят. Второе казалось невероятным, но на деле воплотилось в жизнь. Мансур уже сомневался во всей затее.

Слежка за Кинне прекратилась так же внезапно, как и началась. Но осталось чувство, что вот-вот что-нибудь произойдет, непременно в ближайшее время. Она не замечала больше наблюдателей, но при этом ощущение, что за ней приглядывают, не пропало. А через несколько дней после отъезда Мансура нашла в почтовом ящике на лестнице около фикуса записку от Бахрама, написанную корявым почерком старика: «Не волнуйся, живи как прежде. Все уладилось».

Что уладилось, как жить «как прежде», если уже давно так жить стало невмоготу?..

Когда появились эти двое — муж и жена, Кинне сразу смекнула, что они не на прием. Однако те исправно изображали пациентов. Женщина пожаловалась на бесплодие, а муж неуверенно кивал и краснел вполне натурально. Кинне поняла, что они не турки, вроде бы сербы, если судить по фамилии — Батрович.

Вечером того же дня, когда состоялся прием Батровичей в клинике, события стали развиваться не по плану Кинне. Она собиралась, укутавшись в плед, вечером попить кофе, сидя дома на балкончике, и полакомиться купленным на Капалы Чаршы пешмание. Кофе она пила на ночь — от усталости бессонницей не страдала.

Только она уложила на банкетку ноги, гудевшие от долгого рабочего дня, и отпила крепкого кофе, как услышала звонок в дверь.

Муж сегодняшней пациентки Батрович, взволнованный, стоял на пороге. Редкие жиденькие волосы, рыжеватые, а может, подкрашенные, шевелил сквозняк, гулявший на лестничной клетке. Кинне придерживала ногой в шлепанце тяжелую деревянную дверь, которая норовила захлопнуться. Из квартиры вытягивало прощально запах кофе, который непременно остынет, когда она вернется домой. А то, что придется уезжать, стало понятно уже по панике, плясавшей в глазах Батровича.

— Доктор, прошу вас, не откажите! У моей жены высокая температура. И сильная боль в животе. Вызвать «скорую помощь» — вы же понимаете, непонятно, какой врач приедет, а вы ее лечащий врач. Не так ли?

— Вообще-то, я не езжу на дом, — попыталась отказаться Кинне.

— Я вам заплачу, — приложил руки к груди Батрович. — Умоляю вас! Ночь впереди. Вдруг станет хуже…

Кинне кивнула и пошла собираться. Бесплатно она не собиралась ехать куда-то вечером. Сдерет с Батровича двойную плату.

Внизу у подъезда соседнего дома ждала машина. Как решила Кинне — арендованная. Вряд ли у иностранцев здесь своя машина, к тому же номера стамбульские. Уже когда села на заднее сиденье, подумала, утешая себя, что это все же не слишком авантюрное решение — поехать с почти незнакомым человеком.

В конце концов, если бы это были злоумышленники, то зачем такая сложная схема, чтобы заманить ее в ловушку. Напали бы около дома и сунули в машину. Это умозаключение Кинне успокоило. Она стала смотреть в окно. Разговор с Батровичем не клеился. Он взволнованно сопел, подавшись к рулю и всматриваясь в дорогу, будто сел за руль только вчера или плохо ориентируется в Стамбуле.

Оторвавшись от созерцания слезливой улицы зимнего вечернего Стамбула, она поймала на себе взгляд Батровича через зеркало заднего вида. Умный взгляд, совершенно не растерянный. Но мужчина мгновенно отвернулся, и Кинне решила, что так сосредоточенно Батрович смотрел не на нее, а на машины сзади, собираясь перестраиваться из ряда в ряд.

Подъехали к трехэтажному дому в районе Эйюп, где, по большей части, живут ортодоксальные мусульмане. Фанатики. По вечерам сюда и вовсе лучше не соваться. Здесь хватает и негров, и цыган. Кинне стало не по себе. Зачем богатые люди, обращающиеся за медицинской помощью в клинику Анадолу, стали бы селиться в таком районе? Туристов тут, мягко говоря, не любят. Предположить, что у Батровичей в Эйюпе знакомые или родственники… Кинне нервно расстегнула сумку, лежащую у нее на коленях, и даже взяла в руку телефон, но Батрович, словно услышав ее мысли, сказал бодро:

— Госпожа Кара, мы уже подъезжаем. В этом районе живет наш земляк. Он нас и пригласил к себе. Конечно, у нас есть средства на хороший отель, но серб серба не обидит. Милован очень соскучился по родине, по родному языку… Это, кстати, его машина, — Батрович похлопал по рулю. — Район, в общем-то, неспокойный, но что я вам рассказываю, вы же местная.

Звучало правдоподобно. И старый дом показался аккуратным и довольно опрятным внутри. На ступенях лестницы стояли горшки с растениями, около высокой деревянной блекло-красной двери на втором этаже лежал чистый желтый коврик. Когда Батрович отпер замок своим ключом, Кинне увидела в длинном узком коридоре, освещенном тремя бра, висящим по стенам, обувь, в том числе и детскую, сложенную прогулочную коляску. Пахло кофе и духами.

— Проходите прямо и направо, — сказал Батрович.

Она не увидела спальню, как ожидала, с госпожой Батрович на одре. Это была большая гостиная с тремя окнами, зашторенными шелковыми портьерами. Два бежевых дивана, один напротив другого, имитация камина, обеденный стол вдоль череды окон, черный, на крепких квадратных ножках. Несколько эстампов на салатового цвета стенах. Но… пустовато для семейной пары. Не хватало личных памятных вещей.

На диване сидел мужчина. Он встал при виде Кинне и кивнул вежливо, но, как ей показалось, деловито. Он не походил на турка. «Наверное, хозяин дома», — подумала Кинне, ее сознание еще пыталось найти успокаивающие доводы.

— А где ваша жена? — Она обернулась, но Батровича за ее спиной не оказалось, он испарился.

— Присядем, — предложил незнакомец доброжелательно. — Вы не пугайтесь. Несколько минут с вами поговорим, и вас отвезут домой. Просто у вас дома или на работе такие разговоры могут быть для вас опасны.

«Может, они от Секо?» — мелькнула еще одна наивная догадка, но она тут же поняла, что надежды напрасны.

— Я не от вашего брата и не из MIT. Вы женщина умная и образованная, мне посоветовал человек, успевший вас немного узнать, что с вами не стоит ходить вокруг да около.

— Кто вы?

— Позвольте я продолжу, и тогда вам все станет ясно.

— Я сейчас же ухожу! — она так и не села, сделала шаг к двери, но ее не стали задерживать. Мужчина молчал. Кинне обернулась, почувствовав угрозу в этом молчании.

— Вы можете идти, но в ваших интересах остаться. Вы хотя бы чуть должны быть благодарны нам за то, что вас перестало преследовать наружное наблюдение турецкой контрразведки. Для этого нам пришлось здорово поднапрячься. Впрочем, мы можем отыграть все назад. Но это не угроза. Вовсе не на угрозах и шантаже нам хотелось бы строить с вами дальнейшие отношения.

От испуга Кинне никак не могла разглядеть лицо собеседника, оно словно бы распадалось на составляющие, которые она воспринимала по отдельности. Серые глаза, понимающие и даже чуть снисходительные, черная короткая щетина на квадратном подбородке, легкая седина, хотя он явно не стар. Невысокий. Небольшая родинка на крепкой шее, переходящей в покатые плечи тренированного человека. Он походил на дзюдоиста. Кинне когда-то в Сорбонне делала исследование, какие группы мышц развиваются больше при занятиях определенным видом спорта. Этот точно дзюдоист.

— Все же присядьте, — тихим голосом попросил он. — Разговор не займет много времени.

Кинне села на краешек стула боком к столу, словно готовилась убежать в любой момент.

— Хорошо, давайте тут. — Он тоже подошел к столу и сел напротив. Положил руки на столешницу, почти квадратные ладони с короткими смуглыми пальцами. — Госпожа Кара, сразу оговорюсь, не в ваших интересах кому-либо раскрывать детали нашей сегодняшней встречи и содержание разговора. Нас завтра в этой квартире не будет. А если вы заявите о нас и нашем предложении, то сами окажетесь в положении подозреваемой, особенно с учетом вашей биографии и происхождения. Мы хотели предложить вам сотрудничество. Ваша работа подразумевает встречи с иностранцами, которые работают в консульствах разных стран, находящихся в Стамбуле. И не только. Специально к вам приезжают из Анкары. Ведь вы общаетесь с англичанами, американцами…

— Допустим, — согласилась она, испытывая странное ощущение, будто сердце замедлилось, бьется через раз, и дыхание стало более редким, все замерло внутри. — Что конкретно вы мне предлагаете?

— Это рискованно, не скрою. Но судя по тому, как нам вас охарактеризовали, вам наскучила пресная жизнь. Речь идет о работе на разведку. На русскую разведку.

— Что я могу вам дать? Рассказать химическую формулу крови жены консула или раскрыть еще какую-то врачебную тайну? — Она улыбнулась, с ужасом понимая, что эта встреча может быть следствием недавней слежки. Это все та же турецкая контрразведка! Ее пытаются спровоцировать, чтобы получить повод для ареста. Только они могли сделать так, чтобы наружка от нее отстала. Какая еще русская разведка? — Об этом не может идти и речи.

Она встала, демонстрируя, что разговор окончен. Мужчина сидел.

— Что вас пугает? Думаете, мы турецкие контрразведчики? — Он посмотрел ей в глаза. — Вы считаете, что это провокация, чтобы вас арестовать? А разве когда-нибудь контрразведке требовался повод, чтобы произвести арест? Схватили бы и разбирались с вами уже в камере. Вы бы стали там очень откровенной. Достаточно того, что ваш брат Секо подручный Карайылана, а вы это скрываете и живете под другой фамилией.

— Вы читаете мысли? — Кинне села. Как бы ни сложилась ситуация в дальнейшем, у этих людей, кем бы они ни были, слишком много сведений о ней. В самом деле, повод для ареста уже искать не стоит.

— Я вижу ваши сомнения, понимаю ход мыслей человека, оказавшегося в вашем положении. Еще раз повторю, мы не хотим причинить вам вред. Напротив, готовы защищать вас по мере возможности. На днях мы вышли на одного человека в руководстве вашей клиники, вернее, из совета директоров, который смог потребовать от турок оставить вас в покое. Он объяснил, что вы заметили слежку, напуганы и хотите уехать из страны, а он не намерен терять такого специалиста, который удовлетворяет самых требовательных клиенток из-за границы, жаждущих получить ребенка, в том числе дамочек из дипкорпуса разных стран, в особенности представительниц США и Великобритании. В разговоре с одним из сотрудников спецслужб он упомянул, что вы никак не связаны с курдами. Человек этот имеет вес в обществе. Его послушали.

— Допустим. Я вам благодарна. Вы хотите сказать, что в случае моего отказа все можно повернуть вспять? У меня есть выбор?

— Есть. Дать подписку и уйти. Никто вас не побеспокоит больше, если вы не пожелаете. Подписка нам нужна, чтобы обезопасить себя, чтобы вы не заявили. Она сдержит ваши порывы. Всего лишь. А что касается «повернуть вспять», — он задумался. — Мы не американцы и не англичане, которые любят такие трюки проворачивать.

— Вы всерьез считаете, что я с моим «анамнезом» могу куда-то сунуться и на кого-нибудь заявить? Меня же первую и прихватят.

— И все-таки я попрошу сделать нам одолжение. — Он протянул ей через стол сложенный листок бумаги. — Пожалуйста.

— В начале разговора вы утверждали, что мы только поговорим и я смогу уйти спокойно, — напомнила она, повертев в пальцах листок, не торопясь его разворачивать. — Без этого всего. А сейчас ваша просьба звучит как угроза. Если не… то…

— Напрасно вы так решили. Можете уйти, — неохотно признал он. — Это лишь просьба.

Она развернула листок, тот был чист. Кинне подняла глаза на собеседника.

— Я продиктую, — отреагировал он. — Это должно быть написано вашей рукой. «Я, Кинне Кара, 1993 года рождения, урожденная Тэли Четин» и так далее. Ведь курдов многие годы заставляли брать турецкие фамилии.

Кинне посмотрела на него обреченно. Они в самом деле всё про нее знают. Как это обернется для нее, если она не согласится? Сейчас он утверждает, что никаких последствий отказа не будет, потому что ему необходимо ее заполучить. Пока что он избрал тактику уговоров. Изображает, что понимает все ее проблемы и сочувствует.

Она написала все как он велел, поставила подпись и замерла в ожидании.

— Понимаю, вас интересует наше дальнейшее сотрудничество. От вас пока не требуется ничего сверхординарного. Никакого риска. Он противопоказан в нашем деле. Вы продолжаете жить как жили. Но… Если подворачивается возможность более плотно познакомиться и подружиться с иностранцами из дипкорпуса, находящимися в генконсульствах в Стамбуле или в посольствах в Анкаре, следует это сделать. Ненавязчиво, аккуратно. Все, что удастся узнать, сообщите мне. Информация будет щедро оплачиваться. Как удобнее передавать вам деньги, мы обсудим позднее, однако, как я полагаю, наличными в вашем случае безопаснее. Но информацию, прежде чем платить, сперва проверят. Уж не обессудьте.

— Как я вас найду? — Кинне адрес этой явочной квартиры не запомнила, только район.

— Пока что я буду сам на вас выходить. Условимся так: когда вы найдете в вашем почтовом ящике вот такую почтовую открытку, — он показал ей картонку с видом на Голубую мечеть, — вы в этот же день вечером в двадцать часов прогуляетесь по мосту Галата по направлению к старому городу. Если за вами не будет хвоста, я подойду и скажу, где состоится встреча тем же вечером. Не хочется подвергать вас опасности лишний раз.

«Опасности», — мысленно повторила Кинне, подобрав ноги и пытаясь понять, сможет ли она сейчас встать и идти, чтобы мужчина, сидящий напротив, на заметил, как дрожат у нее колени.

Ее разозлила такая быстрая адреналиновая реакция организма. Она всегда считала себя более крепкой. Вдруг вспомнила, что совсем недавно говорила о том, как жаждет разбавить свою пресную жизнь. Рассказала Мансуру, и вот сразу такое предложение… «Совпадение», — попыталась она отмахнуться от догадки, но та засела занозой. Причем не такой, как обычная щепка, а скорее, как шип розы. Он сперва едва заметно уколет и затем какое-то время не беспокоит. До тех пор пока однажды ночью не проснешься от пульсирующей боли начавшей нарывать раны.

— Формулировка «лишний раз» обнадеживает.

— Если у вас будет срочная, на ваш взгляд, информация, мы дополнительно обсудим способ связи, но пока это несколько преждевременно. У вас есть какие-то вопросы? — Он взглянул на часы. — Батрович отвезет вас домой.

— Могу доехать на такси. — У Кинне вертелся на языке единственный вопрос: «Не шутка ли весь разговор?» Сейчас этот мрачный тип засмеется и подтвердит, что все это розыгрыш.

— Это нецелесообразно, — возразил он.

— А как мне вас называть?

— Диян. Да вот еще, — он потер лоб. — С кем-нибудь из иностранных пациентов вы, может, более близки?

— Ну близостью это не назовешь, впрочем, да, приятельские отношения возникли с семьей американцев. Пару раз они приглашали меня к себе домой. Я веду беременность жены сотрудника их Генконсульства. Джеймс и Мэри Торнтоны.

— О чем шел разговор во время таких встреч? — требовательно спросил он.

Тон разозлил Кинне, но она удержала себя от дерзкого ответа. Задумалась.

— Ни о чем. Что во время таких встреч обсуждают? Погоду, национальные блюда, традиции. Говорили о достопримечательностях Стамбула. — Она вдруг вспомнила, что совсем недавно уже рассказывала кому-то о встречах с Торнтонами. И этот кто-то был Мансур. Кинне поведала Дияну и про аргентинца, о котором упоминалось в разговоре с американцами, и о холодном климате столицы, в которой ему приходится существовать.

— Вы можете пересказать ту беседу дословно?

…По дороге домой Кинне не разговаривала с Батровичем. Преследовало ощущение, что ее ограбили, раздели и в таком неприглядном виде оставили посреди улицы на потеху зевакам. Они знают о ней все — и адрес, и место работы, и настоящую фамилию.

«Уехать, — подумала она, — вернуться в Европу. Хоть в Париж, хоть в Италию», — Кинне успела немного изучить итальянский, с ней на курсе училось много итальянцев из Неаполя, и они хорошо общались. Остались надежные знакомства.

Она покосилась на спину Батровича и запоздало поняла, что детская коляска и обувь в коридоре квартиры — это декорации к спектаклю по усыплению ее бдительности. Им удалось все провернуть довольно успешно. Где гарантия, что ее не достанут в Европе, если она туда убежит? Или их волнует только здешняя ее работа и близость к американцам и другим иностранцам?

Кинне зашла в подъезд своего дома, оглядываясь, взбежала по лестнице, едва не сбив по дороге горшки с цветами, стоящие на ступенях, лихорадочно заперла дверь на два замка и длинный засов, которым никогда не пользовалась. Но защищенней себя от этого не почувствовала. Временное убежище.

Следующая мысль была обратиться к курдам, уйти на нелегальное положение, бежать из страны, сменить очередной раз имя и даже внешность. Кинне выглянула в окно, машина Батровича исчезла в ночи. Пошел дождь, который к утру наверняка перейдет в мокрый снег. А уже часам к девяти он растает, словно упал на мощенные камнем дороги и тротуары Стамбула с огромной высоты и с большой скоростью, разбился и остались только темные влажные пятна.

«Меня тоже кинули с высоты, разбилась в лепешку, — подумала Кинне, знобливо поводя плечами и плотно зашторивая окна. Ей казалось, что теперь за ней постоянно наблюдают через любую щель и в замочную скважину. — А может, еще ничего. Бывает, что и утром снег уцелеет где-нибудь в тени, в подворотне, под старинной аркой… Всегда успею задействовать план побега с помощью РПК. Секо меня не оставит. Правда, если узнает, во что я ввязалась, и если успеет эвакуировать, то наверняка изобьет. Он суров — Секо».

Она готова была сама себя избить, если бы помогло. Но своей вины Кинне не чувствовала и, как ни анализировала, не смогла ее отыскать. Не сделала она ничего такого, что могло бы вызвать интерес к ней спецслужб, тем более российских.

«Российских, — повторила Кинне про себя, словно пробуя это слово на вкус и прикидывая, с какими странами она никогда не согласилась бы работать. — Турки на первом месте, — сразу же решила она и улыбнулась невесело. Работает-то она в Турции и в конечном счете на турок. Выбор страны для работы оказался, как ни странно, для нее очевиден. Турецкий — родной язык. Тут она знает все правила жизни и быт, а в Европе кому нужна курдянка, пусть и с турецким паспортом, там своих врачей хватает, в том числе и эмигрантов. Найти работу очень сложно. — США, Великобритания… — продолжила она список нежелательных “хозяев”. — Франция». С двуличными переменчивыми французами она тоже дел иметь не хотела.

О русских знала меньше всего, кроме того что курдам они помогали еще со времен Советского Союза. Об этом ей рассказывал Секо, когда приезжал к ней во Францию, когда она училась еще на первом курсе.

Кинне была счастлива водить его по Парижу, по Латинскому кварталу, где располагались корпуса Сорбонны. Секо не знает французский, и там, во Франции, он впервые показался ей беспомощным, несмотря на огромный рост и грозный вид. Без оружия, обычно находившегося в поясной кобуре, он испытывал неуверенность. Его рука то и дело тянулась к поясу, Секо хотел положить здоровенную ладонь на рукоять «Беретты», которую предпочитал любому другому оружию. Ей нравился брат таким растерянным, она наконец чувствовала свое моральное превосходство. И даже попыталась накормить его лягушками, но он раскусил подвох и разозлился:

— Тебе и не снилось, что мне приходилось есть в горах или во время длительных выходов с базы, когда мы спасали езидов от даишевцев. Лучше и не знать. Но лягушек лопай сама. Ты тут у нас в парижанки заделалась!

Воспоминание о брате вызвало досаду. Он никогда не верил в то, что она самодостаточный человек и способна делать нечто стоящее, гораздо более стоящее, чем просто быть его младшей сестрой или доктором.

Как человек деятельный и целеустремленный уже на следующий день Кинне вызвала американку на прием. По плану Мэри надо было делать контрольное УЗИ только через две недели. Но Кинне сказала ей, что есть возможность сделать исследование пораньше.

В кабинете с жалюзи на обоих окнах в голубоватом свете люминесцентной лампы Кинне задумчиво посмотрела на сухощавую Мэри. У американки поблескивали очки в тонкой оправе, а лицо выглядело привычно доброжелательным и немного располневшим от гормональной терапии.

— Кинне, дорогая, мы собираемся съездить во Францию на недельку, там и небо другое, даже в это время года. Стамбул со своими туманами и зимними дождями уже, мягко говоря, поднадоел.

— Тебе бы сейчас ни к чему авиаперелет, Мэри. Лучше уж спокойные монотонные дожди. Для будущего ребенка лучше. У вас дома всегда весело, интересная компания, некогда грустить… Не то что у меня: работа — дом и наоборот. В промежутках походы в супермаркет.

— Приезжай в субботу вечером к семи. Будет очередная интересная компания.

Когда Мэри вышла из кабинета, Кинне охватило вдруг такое волнение и даже торжество, словно только что еще раз окончила Сорбонну. Она вдруг поняла, что ей интересно, ей страшно и интересно. Появился какой-то смысл в тусклой действительности. В самом деле — дом и работа, а тут щекочущие нервы тайны и острота ощущений.

Кинне включила все свое обаяние и в последующие две недели трижды посетила квартиру Торнтонов с окнами на Босфор. В один из таких визитов, когда хозяин на большой террасе пентхауса приготовил барбекю, к ним вдруг нагрянули еще гости.

Над дверью, ведущей на открытую террасу, загорелась красная лампочка, указывающая на то, что у входа в квартиру стоят визитеры и они настойчиво жмут кнопку звонка.

Компания, кутавшаяся в пледы, сидевшая под легким навесом на плетеных креслах — три женщины и двое мужчин — курили, выпивали, грелись около газовой лампы, установленной рядом с навесом, в ожидании еды, которую готовил сам хозяин. Пахло жареным мясом, негромко играла бразильская музыка, она доносилась из комнаты, примыкающей к террасе. Свинцовое небо еще не пролилось дождем, но висело над городом, отражаясь в Босфоре осколками на его неспокойной зыбкой поверхности.

Через пять минут Мэри привела на террасу еще двоих. Кинне взглянула на них с любопытством — видела их впервые, и возникло ощущение, что это коллеги Джеймса, попавшие к застолью случайно. Им явно хотелось что-то обсудить с хозяином, они переглядывались, перемигивались, перебрасывались вроде бы ничего не значащими фразами. Но Кинне была настороже.

Она снова услышала об аргентинце, который «действует весьма осторожно и успешно». Далее они заговорили по-испански, и Торнтон бойко отвечал. Это не удивило Кинне. Со слов Мэри она знала, что Джеймс довольно долго работал в Латинской Америке. В их стамбульской квартире в память о тех командировках находились резные фигурки и каранка — отпугивающая злых духов деревянная скульптура со страшной головой крокодила, ярко раскрашенная, способная напугать не только злых духов, но и кого угодно.

Кинне расслышала лишь несколько раз произнесенное слово «химик», остальное не поняла. Она стажировалась в Италии недолго, но это слово такое же в итальянском, как и в испанском. На террасе поднялся ветер, раздувая угли и дым с горчинкой. Кинне заволновалась, не оттого что не знала испанский, а потому что ветер мог испортить диктофонную запись, которую она вела по собственной инициативе, не полагаясь на память.

На третий день после этой вечеринки у Торнтонов Кинне обнаружила в своем почтовом ящике знакомую открытку и уже вечером прогулялась по мосту Галата с нетерпением и волнением.

Ее тронул за руку рыбак, мимо которого она проходила. Кинне вздрогнула, но остановилась рядом. Как бы невзначай облокотилась о перила моста, словно любовалась на бухту Золотой Рог, на золотое свечение закатного солнца, коснувшееся свинцовой воды. Золото плескалось в воде с ртутной рябью по золотистой поверхности.

За краем брезентового капюшона куртки Кинне увидела лицо Дияна.

— У меня есть для вас кое-что. — Она быстро сунула ему в карман флэшку с записью разговора у Торнтона.

— Никогда так больше не делайте, — сказал Диян сердито. — Нельзя выходить на встречу с материалами, если это никак не оговорено заранее.

— Мне некогда было оговаривать, — дерзко ответила Кинне. — Я думаю, это довольно срочно, нет времени ждать, когда вы назначите другую встречу. И вообще, нам надо условиться, как в таких случаях, я имею в виду срочных, мне выходить на вас. — Диян промолчал, и Кинне продолжила: — В двух словах: на флэшке беседа, состоявшаяся в доме у Торнтона между самим Джеймсом и его приятелем, которого зовут Смолл — то ли фамилия, то ли прозвище. Они про него ничего не уточняли…

— Вы сделали запись? — изумился Диян. — И так больше никогда не поступайте! Вы попадете в большие неприятности, и тогда уж мы ничем не сможем вам помочь. Лучше запоминать.

— Я бы запомнила, — усмехнулась Кинне, — но они говорили по-испански. И только позже по-английски… Я смотрю, вы недовольны всем, что я делаю.

— Напротив. Но меня напугала ваша напористость и рискованность. Так нельзя. Берегите себя. Я не стану назначать встречу на завтра, как планировал. Но больше так не делайте, никаких разговоров на мосту. Впрочем, на мосту мы встретимся еще раз, затем сменим место встречи. Обговорим это позднее. До свидания.

Кинне отошла в сторону, испытывая легкое разочарование. За ее старания ее еще и отчитали. Однако желание действовать Диян у нее не отбил. Напротив, когда-нибудь захотелось услышать от него слова одобрения.

Она почувствовала запах жареной рыбы, поднимавшийся с нижнего яруса из череды ресторанов, и это вызвало у Кинне сильнейший аппетит. Она торопливо спустилась вниз и в первом же ресторанчике купила себе сэндвич с рыбой. Сама удивилась, с какой жадностью съела его, глядя через окно ресторана на снующих туристов и залив, меркнущий, теряющий отблески уже укатившегося солнца, но почти сразу по воде побежали дорожки огней от фонарей, гирлянд, висящих вдоль моста. Кинне испытывала подъем от всего происходящего с ней. Жизнь, как тихие воды вечернего залива, расцветилась огоньками, разноцветными, манящими, только бы они не оказались огнями святого Эльма, ведущими на топкое болото.

Мансур обрел сырой матрас и каменную слежавшуюся подушку. Больше курдам-бойцам ничего не полагалось. Автомат, матрас, пара шаровар или камуфляж. Мансур привез свой камуфляж, уже слегка поношенный во время полевых выходов — курса на выживание.

Главное для курдов это подготовка к революции. Она затянулась на долгие годы, но они все еще верят, что когда-нибудь удастся построить социализм в Курдистане, которого так и не отвоевали. Ну а пока что можно третировать турок и прятаться от бомбежек турецких самолетов, когда те прилетают в ответ на курдские акции или по своей инициативе.

Его наконец перевели на другую базу, и это могло означать, что проверки закончились, начались будни, монотонные в своем однообразии.

Новым домом Мансура стало одно из бетонных сооружений под деревьями с сырыми стенами, снизу покрытыми зеленой плесенью, окруженное густой травой. Она в горах росла особенно сочная, скрывавшая в себе змей и варанов. Перед казармами ее выкашивали или вытаптывали.

Спать на полу в сырости, рядом с другими бойцов не было пределом мечтаний… Мансур и в детстве-то среди курдов не жил так примитивно. В Стамбуле у него с матерью имелась своя комната. А затем он там обитал и вовсе в одиночестве. Так же, как и в доме отца в Москве.

Будни разбавлялись пролетом турецких беспилотников, барражировавших в небе над горами, попадающих в нисходящие и восходящие потоки, иногда сверкавших оком камеры. Некоторые бойцы ходили между домами замаскированной под ферму базы с зонтиками защитного цвета в руках. Мансур понял, для чего этот предмет, когда пришлось прыгнуть при виде приближающегося беспилотника в колючие кусты. И все равно прятаться от беспилотников под зонтом не стал, предпочитал надеяться на слух, острый глаз и быстрые ноги.

Но быстрые ноги не позволяли ему удрать от скуки. Оптимизм, который он излучал в Москве, когда рвался в бой, стал таять еще в Стамбуле, как закатное солнце над набережной Эминёню. Активная подготовка, когда загружен почти круглые сутки с инструкторами, педагогами по языкам и спецпредметам, теперь сменилась вакуумом. Вроде бы вот она — взрослая жизнь, работа, в которую стремился окунуться с головой. Но пришло понимание, что сейчас все станет тихим и монотонным.

Он вернулся к тому, с чего начинал, к тому, от чего подспудно стремился уйти — жизнь среди своих, среди курдов, обычная, для него обычная и даже обыденная, несмотря на то, что витает над базами курдов в Кандиле флер романтики и героизма. С оружием в руках, все еще в надежде на создание своего Курдистана в Турции, ведется подготовка диверсий и терактов в пику турецким властям. А чтобы прожить — контрабанда с помощью иранских курдов, да и в Турцию переправляют дешевые товары. Существовала хитрая схема торговли сигаретами, заключающаяся в том, что при пересечении границы и переправке сигарет обратно они «волшебным» образом становились дороже на несколько турецких лир. Надо же деньги хоть как-то зарабатывать. Не браться же боевым курдам РПК за чеканку меди или резьбу по дереву, которой занимались, к примеру, курды в Эрбиле.

К его счастью, посевной сезон только начинался и не приходилось пропалывать грядки с нутом, поля с пшеницей и ячменем на горных склонах. Бойцы этим занимались в обязательном порядке. Никаких контрабандных денег не хватит, чтобы прокормить ораву молодых парней и девушек. Одними финиками сыт не будешь. Выращивали и своих баранов, и кур. Навыки сельхозработ были особенно развиты у местных курдов, примкнувших к РПК.

Еще при Саддаме очень успешно развивалось сельское хозяйство помимо развития науки, строительства заводов и фабрик, больниц и школ. Умение работать на земле, наверное, и позволило иракцам выжить после американского вторжения, гибели большинства кормильцев в семьях, голода и нищеты, нашествия ДАИШ — головорезов, многие из которых были из числа местных, отчаявшихся от горя потерь и бед, свалившихся на их головы.

Фотографию Саддама Хусейна, совершающего салят, сидящего на коленях в одной из молитвенных поз с кобурой на поясе, Мансур видел дома в Москве каждый день в коридоре. Жилище отца не изобиловало приметами его причастности к многолетней работе на Ближнем Востоке в Багдаде. У Горюнова мало что уцелело с тех времен, когда он погорел, бежал из страны в спешке с немногочисленными вещами, оставшимися от Зарифы, со своими сирийскими нардами в инкрустированной деревянной коробке и старенькими наручными часами «Ориент», купленными им давным-давно с рук на базаре в Багдаде. Он вообще не отличался привязанностью к вещам. Но портрет Саддама-сайида, как он его называл, хранил и внушал Мансуру, что Хусейн не был ягненком, а был он зубастым волком для врагов и защитником своей страны.

И все же копать грядки пришлось. Стоя с лопатой, скинув камуфлированную куртку, оставшись в футболке, Мансур отирал пот тыльной стороной пыльной ладони, глядя на перекопанную землю, сухую и каменистую. Солнце уже припекало. Мансур, щурясь и смаргивая капли пота, соскальзывающие со лба на брови и ресницы, вспомнил, как отец заставлял перекапывать грядки на подмосковной даче. Сам сидел на ступеньках крыльца с сигареткой, в накинутой на плечи рубашке, скрывавшей шрамы от осколочного и огнестрельного ранений, полученных в Сирии и в турецком Мардине в день гибели Зарифы, и командовал по-арабски:

— Активнее работай лопаткой. Активнее! Тебе в Кандиле придется этим заниматься, будешь ведь рядовым бойцом, а значит, должен стать мастером на все руки. И огород вскопать, и баранов пасти, и с автоматом наперевес, и пожертвовать собой во время очередной акции, когда понадобится прикрывать отход своих.

— Запугиваешь? — отмахиваясь от слепня, Мансур мечтал только о том, чтобы доковылять до гамака в тени навеса и улечься там с сигареткой и книжкой очередного русского классика. Освоив русский, он с удовольствием читал русскую литературу.

— Смягчаю. Все будет гораздо жестче, — без тени злорадства сказал отец.

Он всегда говорит с усмешкой, оставаясь при этом мрачным, поэтому понять его истинные чувства мало кто может. Несмотря на угрюмый вид, он магнетически притягивает людей. В тот год, когда оканчивал школу, Мансур пытался невольно подражать ему, включать это мужское обаяние, когда вроде бы мрачен и излучаешь равнодушие ко всему, но окружающие хотят с тобой общаться. Недолго удалось играть в это обаяние, пока Александров не сказал ему серьезно:

— Ты не похож на отца. Разве что внешне. Горюнов такой от природы. В нем сочетаются противоположности, причем так органично, что он без каких бы то ни было усилий может очаровать даже туземца, который не знает ни одного европейского языка… И арабского уж точно, — добавил он с усмешкой. — В тебе притягательна твоя искренность. Все время кажется, что, когда ты говоришь, вот-вот раскроешь некую тайну. И ты ее в самом деле знаешь. Мало кто догадается, что врешь ты как дышишь. В этой псевдоискренности твой плюс. Ври так и дальше. Что ты краснеешь? Я в самом деле редко встречал настолько скрытных людей, выглядящих настолько искренними. Каждый раз, когда ты начинаешь говорить, создается ощущение, что ты сейчас порвешь на груди рубаху.

Мансур тогда переспросил, что значит «порвать на груди рубаху», генерал рассмеялся и посоветовал побольше читать. Впрочем, все же объяснил смысл фразы.

… — Ты что улыбаешься? — вернул Мансура из московских воспоминаний знакомый голос. Подняв голову от гряды, которую перекапывал в горах Кандиль, Мансур увидел в нескольких метрах от себя черный на фоне слепящего солнца силуэт высокого мужчины. — Давай коротко и по делу.

Сразу вспомнилась московская конспиративная квартира спецуправления, где Мансур встречался с Авдаляном несколько лет назад. Тогда еще Мансур стоял на перепутье, соглашаться ли на предложение генерала Александрова или не связываться.

Нет, Шиван Авдалян его нисколько тогда не вдохновил. Не слишком приятный тип. Но заинтриговал. Вокруг него витал еще малопонятный Мансуру флер романтики и скрытой силы. Но Авдалян — агент, а не профессиональный разведчик, поэтому у отца романтического настроя Мансур не замечал. Больше цинизма и гораздо больше внутренней силы.

Теперь Авдалян показался постаревшим и уже не таким романтичным. Черные глаза его стали старыми и больными или он слишком сильно щурился от солнца. Наконец он скинул с макушки солнцезащитные очки на горбинку переносицы и зашторил грустный взгляд.

— А ты упрямый, — сказал Авдалян, хотя сам призывал говорить только по делу. — Не думал тебя здесь встретить. Ладно, что там у тебя с Секо? Состоялась встреча? — Он переступил с ноги на ногу, едва не упав на высокой рыхлой гряде и взмахнув руками. — Мы тут торчим у всех на виду.

— Если будут интересоваться, скажу, что ты спрашивал дорогу в библиотеку, — с серьезным лицом пошутил Мансур. — Нет, с Секо я не виделся.

— Ха! — произнес Авдалян скептически. — Тебе из Центра велели носить то кольцо. Не знаю, о чем речь, и знать не хочу. Меня сделали связным для тебя. Мне это на кой? Своего риска хватает, чтобы из-за тебя голову подставлять. Еще передали «не форсировать».

Мансур облокотился о рукоять лопаты, отряхнул ладони и улыбнулся. «Какое “форсировать”? — подумал он. — Развитием событий и не пахнет».

— Ты знаешь, что в России война? Специальная военная операция. У нас из русского батальона многие хотят ехать туда добровольцами, воевать за Россию. Останавливаем, убеждаем, что у нас тут свой НАТО под боком, с которым надо бороться. Турки, курды ДПК… Они сливают информацию туркам о наших базах, шпионят за нами, если приезжаем в Эрбиль. Будь осторожен. Меня сам не ищи. Если что-то сверхсрочное, на штабе сзади около дерева царапни полоску под окном куском камня или кирпича… Дай закурить.

Раскурив сигарету, Авдалян для вида подошел еще к двум девушкам, ковыляя по каменистой разрыхленной почве. Посмеялся с ними и побрел дальше, придерживая кобуру на поясе, словно боялся, что оттуда выпадет пистолет.

«Война…» — Мансур мысленно произнес это слово и сел на гряду. Закурил, глядя на блекло-голубое небо. Там парил сокол, высматривая мышь, а может, и цыплят у зазевавшихся курдов.

Уезжал Мансур в преддверии событий на Украине. Уже все понимали, к чему дело идет. «Попросились добровольцами, — повторил он слова Авдаляна. — Взять и уехать туда. И гори оно все синим пламенем. Я тут грядки копаю, а там…»

Но его желание поехать участвовать в СВО могли расценить как трусость, как это ни парадоксально. Решат, что испугался нелегальной работы, когда надо фактически отказаться от самого себя, своей личности, вживаться в легендированный образ и, что самое неприятное, нет никаких гарантий безопасности. Может быть, поменяют в случае провала и ареста, но сколько придется вынести, если он откажется отвечать на все вопросы врага? А он откажется. И сколько придется ждать обмена? Год, два, десять? Церемониться не станут. В странах арабского мира, да, в общем, и в так называемых цивилизованных, со шпионами разговаривают жестко, с применением спецсредств на допросах, уж не говоря о банальном физическом воздействии.

Другое дело война. Прямое противостояние с врагом, когда рядом свои и хотя бы от них не надо таиться. Это ему ближе. Так было в Стамбуле, когда во время полицейских облав в Сулукуле приходилось бежать, отстреливаться во время погони и затем скрываться.

Горный воздух пронзил вскрик ястреба, боевой клич, долгим эхом повисший над горами.

Самолеты турок вылетают с базы в Диярбакыре обычно для бомбежки. Не так долго оттуда лететь, тем более реактивному F-16. Мансур уже видел такие налеты. Нынешний же был коротким и жестким. Воронки в грядках остались солидные. Курды успели разбежаться, залегли по краю огорода в щелях, вырытых там на случай авианалета.

Но Мансур, словно протестуя, никуда не побежал, прилег на гряде, сощурившись, глядел в небо. Верхний слой земли прогрелся на солнце, а снизу тянуло холодом, вызывая мурашки по спине и плечам. Надо было быстрее копать и идти в безопасное место.

Мансур вспомнил разговор с Александровым накануне отъезда. Генерал как раз заговорил о возможном начале войны:

— Этот нарыв вот-вот вскроется. Все малоприятное содержимое разольется по окрестностям. Начнется информационная война, которую мы, считай, проиграли уже давно. Из каждой щели у нас вещают против России, прикрываясь щитом того, что не против страны, а против руководства выступают. Начнет, конечно, контрразведка прикрывать эти источники, им, может быть, это наконец санкционируют, руки развяжут, но вся информационная почва пропитана ядом, как грибными спорами лес. Нельзя уничтожить, разве что только сжечь вместе со всем лесом. Но нас не поймут. А другие страны смотрят внимательно со стороны. Как будем себя вести, как реагировать. Начнется обвал международных официальных контактов. Надо будет удерживать авторитет там, где это возможно. Ближний Восток как раз то самое направление, где можно и нужно удерживать.

Слушая полноватого, апоплексически краснощекого Александрова, говорившего тихо и устало, Мансур думал, что генерал неспроста завел этот разговор с ним. После провала отца, как можно было догадаться, направление Ирак, Сирия, Турция, курды этих стран, несколько просело в разведывательном плане. Хотя наверняка были еще разведчики и, само собой, оставалась агентурная сеть, с которой работал Горюнов. Связные, возможно, перейдут к Мансуру по наследству, но не сразу, сперва придется набить мозоли на ладонях, вскапывая грядки на огородах курдов в горах Ирака.

— Нельзя утратить позиции в отношениях с партнерами в арабском мире — в странах Персидского залива, в Сирии. С персами, само собой, да и с турками. Они посмотрят, как мы станем действовать в предстоящих событиях. Если проявим силу и спокойствие, с нами продолжат работать, будут считаться. Ну и наша с тобой работа отчасти нацелена на то, чтобы не упустить эти международные позиции. Любые попытки срыва контактов на данном направлении должны привлекать твое внимание. Лично предотвратить ты, конечно же, не сможешь и не должен, но необходимо вовремя информировать Центр о любых подобных поползновениях.

— Что я смогу там, сидя в горах? Вы же настаиваете на том, чтобы я оставался рядовым бойцом, тихо и спокойно работал…

— При условии мирного времени так и будешь сидеть тихо, не форсируя излишне. В другой ситуации, и об этом тебя известят при первой возможности, придется сделать все, чтобы начать активно проявлять себя, дабы выбиться в командиры, сблизиться с окружением Карайылана, разумеется, не рискуя оказаться раскрытым. Информация понадобится о контактах курдов. Учитывая их тесную связь с сирийскими курдами, наверняка им известны планы курдов YPG[8] и в целом ДСС[9]. Сирийцы никак пока не решили вопрос со своими курдами, ну а те хотят и мира с сирийцами, и одновременно самостоятельности — сложно совместимые вещи. Поживем, увидим, что они там предпримут. — Александров подмигнул Мансуру, намекая на то, что неплохо было бы получить возможность влиять на эти планы. Но тут же посерьезнел: — Нам не нужны проблемы за нашей спиной в Сирии. Турки, конечно, активизируются, как только у нас все завертится. Не преминут воспользоваться ситуацией. Падающую на дно Босфора лиру им необходимо поддержать очередной маленькой усмиряющей курдов-террористов операцией. Они все же НАТО при всей их самобытности и упрямстве. Но надо чтобы и мы остались с ними в одной плоскости. А для этого хорошо бы обладать рычагами влияния, чтобы у них не возникло желания вступить в дело всерьез. Посылать людей на Украину, чтобы те гибли за янки, они не станут в любом случае, но их военная помощь не должна превышать разумные пределы. Пусть балансируют на грани, чтобы и американцам угодить и нам сильно не навредить. Предстоит удерживать их на этой грани всеми способами. Я тебе обрисовываю все схематично, детальнее пока проработать невозможно, но главное, наметить тенденции, а твое дело быть там настороже, держать нос по ветру…

Мансур почувствовал, что из лагеря запахло тушеной бараниной с нутом. Мясо готовили не каждый день, нельзя сказать, что питались впроголодь, но не слишком разнообразно. Нохат шорак, как сегодня, делали, если резали барана. Чаще на стол шли куры. Нут, фасоль.

Удавалось Мансуру держать нос по ветру пока что только в плане еды. Молодой организм настойчиво требовал пищи.

Он некстати вспомнил Сашин капустный пирог и пельмени и, закинув лопату на плечо, бодрой трусцой припустился к лагерю. Туда же потянулись и остальные. Подгоняла не только мысль о еде, но и о турецких беспилотниках, которые могли после налета самолетов парить в безоблачном небе.

Через неделю Мансура на рассвете разбудил незнакомец, постучав по изъеденному термитами подоконнику маленького окошка. На этом подоконнике, находившемся над матрасом Мансура, прямо у него над головой, стояли его бритвенные принадлежности.

— Ты, что ли, Мансур Булут? — позевывая, спросил парень в камуфляже, с гривой черных волос, которые, по-видимому, как ни стриги, отрастают слишком быстро. Почти лев, точнее, негатив льва. Со смоляными изогнутыми бровями и глубоко посаженными карими глазами, скучающим выражением смуглого круглого лица.

«Красавчик, — машинально подумал Мансур и сел с чувством тревоги, сонно потирая глаза. — Служба безопасности? Неужели опять за меня взялись?»

— Одевайся. Тебя ждут. Давай поживей. Я пока покурю. — Он вышел, на ходу доставая пачку сигарет.

Когда Мансур собрался, курд его бесцеремонно обыскал в поисках мобильника или спрятанного оружия. На языке Мансура вертелся вопрос: «Это арест?» Однако промолчал. Они спустились по тропе к ожидавшему их джипу. Тут Мансуру незнакомец еще и плотную повязку на глаза надел.

«Быстро все закончилось, — подумал Мансур с грустью, пытаясь в полной темноте нащупать ручку на двери, за которую можно будет держаться. На ухабах даже с хорошими рессорами джип мотало из стороны в сторону. Мансур несколько раз ударился головой о боковую панель, пока не ухватился за эту самую ручку. Ехали совсем уж по бездорожью. По крыше машины чиркали ветви деревьев. Это могло указывать на то, что везут его на главную базу, наиболее замаскированную в горах, там, где руководство РПК.

— Меня зовут Джалил, — вдруг раздался голос с водительского места. — У тебя пока нет допуска в тот лагерь, поэтому повязка и обыск. Без обид.

— Нормально, — буркнул Мансур с великим облегчением.

«Джалил Джасим», — он сразу вспомнил имя курда, которого упоминала Кинне и который должен был отвезти его к Секо.

После получасовой поездки на джипе пришлось идти еще почти с километр, запинаясь за корни деревьев, выставив вперед руки. Джалил и не подумал снять с него повязку. Только подал руку, шершавую и твердую, как у статуи.

Когда повязку разрешил снять, Мансур, проморгавшись, увидел перед собой бетонный низкий домик, окруженный деревьями и густым туманом, с открытой террасой, с бетонным же полом. Старый бетон растрескался, местами порос травой и покрылся мхом. Сбоку по стене дома, используя трещины, взобрался назойливый колючий плющ. С беспилотника дом наверняка выглядит брошенным и полуразрушенным.

В глубине террасы кто-то сидел в непроглядной тени у самой стены дома, около черного дверного провала. Чуть виднелись ножки белого пластикового стула и ноги мужчины в камуфляже и в шлепанцах на босу ногу. Джалил оставил Мансура на тропинке перед террасой и исчез в тумане в кустах.

— Что ты там застыл? — раздался глухой слегка заикающийся голос с террасы. — У меня есть полчаса попить кофе.

Нога в шлепанце сдвинулась вправо и, как крюком, зацепила за ножки незамеченный Мансуром в тени еще один пластиковый стул. Ему явно предлагали сесть таким незатейливым образом.

Мансур шагнул на террасу, привыкая к полутьме. Различил очень крупного, плечистого высокого мужчину, даже несмотря на то, что тот сидел, это бросалось в глаза. «Пожалуй, повыше отца будет», — подумал Мансур удивленно. Все его заготовки разговоров с этим человеком вылетели из головы, осели вместе с каплями тумана на поверхности пластикового столика, где дымилась чашка с кофе, а рядом сигарета, нависшая над пластмассовым зевом прозрачной пепельницы.

Крупные черты смуглого лица, отдаленно похожего на Кинне, были расслабленными, как у человека только что проснувшегося, щека его еще хранила рубчик от подушки, взгляд темно-карих глаз казался мягким. Мансур знал, что этот человек — очень опасный и влиятельный. Он уже давно больше чем просто телохранитель Мурата Карайылана.

— Что там у вас с Кинне? Она даже рискнула связаться с Джалилом, чтобы сообщить о тебе. Влюбилась, что ли? — Он с прищуром оглядел все еще робко стоявшего перед ним Мансура. — Да сядь ты! — Секо постучал ладонью по стене сбоку от себя. Мансуру показалось, что посыпалась штукатурка. Выскочил встрепанный паренек лет четырнадцати с закопченным чайником в руке. Когда он налил кофе Мансуру и скрылся в доме, Секо пояснил: — Навязали дальнего родственника из деревни. Он даже кофе нормальный сварить не в состоянии. Словно с лягушками.

Мансур отодвинул от себя чашку.

— Да ты пей, — захохотал Секо так басовито, будто в бочку, настолько густой тембр голоса. — Я ему врезал пару раз, и он уже научился. Так что с сестрой? Может, поженитесь? Ей бы неплохо было остепениться. А то у нее все революция на уме. Сюда рвется. Боюсь я за нее.

— Можно и пожениться, — сказал Мансур, повертев кольцо на пальце, чтобы уж Секо заметил наверняка. — Но только как ее будет потом уговорить, чтобы она сюда за мной не ринулась? Она в самом деле хочет острых ощущений.

Мансур сразу смекнул, что звонок от Кинне Джалилу последовал после того, как он пожаловался Авдаляну, дескать, так и не состоялась встреча с Секо. Даже если бы Бахрам ее попросил, дело вряд ли сдвинулось бы с мертвой точки… До сей поры она ведь ничего так и не сообщила Джалилу о Мансуре, так что вдруг ее подвигло теперь? Ответ напрашивался сам собой. Все-таки Центр взял ее в плотный оборот, и она звонила Джалилу уже в другом качестве. Не просто сестра Секо, а агент российской разведки. Поэтому хоть у Мансура с трепетом и замерло сердце при мысли, что может стать ее мужем, что это более чем возможно, он все же не рискнул подложить Центру такую свинью. Увезти агента с рыбного, выгодного местечка в Стамбуле в горы Ирака, да к тому же Кинне не захочет сидеть дома и готовить ему обеды. Она нацепит камуфляж, схватит автомат и переквалифицируется на полевую хирургию. Ринется на передовую борьбы с ИГ, которую по сей день ведут бойцы РПК. Поэтому раненых всегда хватает, даже если Турция, подражая Израилю или Штатам, пока не объявляет очередную спецоперацию. Могил тут на многочисленных кладбищах много. Мансур уже видел белое столпотворение надгробий, белеющих как колотый сахар на склонах гор.

— Ладно, подумаем, — помрачнел Секо. — Эту упрямую ослицу и палкой не вразумишь. Эмансипе! Слушай, я не мог тебя раньше видеть? Правда, в Стамбуле сто лет не был… Хм. Меня там, видишь ли, не ждут. С турками при их кажущейся простоте договориться очень непросто, особенно если ты курд, да еще из РПК, да еще приближенный Мурата[10] , — он хмыкнул снова. — А мать твою покойную встречал однажды в Сирии. Красивая женщина была. Очень красивая. А ты случайно не знал такого Кабира Салима?

У Мансура резко отхлынула кровь от лица и даже заколол лоб от мурашек. Секо спрашивал про Горюнова, которого знал как Кабира Салима. Неужели догадывается о романе Кабира и Дилар? Как утверждал отец, Секо такой информацией не обладает. Тем более официально отцом Мансура числится ныне покойный Аббас.

Он пожал плечами, отпив кофе и закуривая. Это дало ему небольшую передышку, чтобы не выказать волнение.

— Как вы сказали? Кабир? В школе был у нас какой-то Кабир. А сколько вашему знакомому лет?

— Не важно, — отмахнулся Секо. — Давай по делу. — Он взглянул на циферблат крупных часов на металлическом браслете. — Я видел твою анкету. В самом деле знаешь арабский?

Мансур скромно потупился.

— Где выучил?

Этот вопрос Мансуру не понравился, но у него имелся ответ:

— Бахрам… Вы же знаете его? Он настаивал, чтобы я учил язык, нашел какого-то иракца-учителя. Кажется, старик надеялся, что я стану муфассиром[11] или мухаддисом[12].

— Здесь тебе удастся совершенствоваться только в этом, — Секо со смехом хлопнул себя по бедру, где висела кобура с «береттой». Несмотря на то что он только встал с постели, еще не обулся, кобуру уже нацепил. Это автоматически. — Что же ты так расстраиваешь старика? Помню этого морщинистого вечно живого Бахрама.

Секо ненавязчиво все еще прощупывал Мансура.

— Он все такой же морщинистый, хотя не такой уж живой. Но по шее может навалять запросто. Все еще поучает.

Телохранитель покивал и зевнул. Мансур умолчал в анкете о своем знании французского и о том, что начинал учить персидский. Это уже могло вызвать подозрения.

— Мне нужен помощник. Тем более неплохо будет, если мы породнимся, — Секо подмигнул Мансуру.

— Да я хоть сейчас, но как Кинне…

— И спрашивать не стану! — довольно бесцеремонно заявил Секо. — Раз за тебя хлопотала, значит, влюбилась. Колечко свое отдала… Но это потом. Наша СБ тебя проверила и в хвост и в гриву. Теперь надо получить разрешение, чтобы ты переехал сюда. Мне ты нужен под рукой. Наверное, здесь и поселишься, — он ткнул большим пальцем себе за плечо. — Хочу посмотреть уровень твоей боевой подготовки на полигоне. Мне сказали, что ты стреляешь хорошо. Только лишь переводчик — это не то. В тех заварушках, в которые мы можем угодить, особенно на территории Сирии, мне нужен будет боец, а не полиглот-очкарик.

Мансур смекнул, что речь идет о контактах с сирийскими курдами. От продажи сирийской нефти РПК тоже получает доходы, делятся с ними братья. От иракских не обломится.

— Поначалу переведешь мне пару документов на турецкий. — По лицу Секо пробежала легкая судорога: последствие контузии, о которой упоминал Горюнов. — А вообще, думаю, нет смысла тебе возвращаться на старую базу. Останешься здесь. Все документы оформим, пропуска.

Секо его взял в оборот сразу. Без передышки. Мансур предпочел бы вернуться домой — та база уже стала ему домом, переварить сегодняшнюю встречу, а еще лучше повидаться с Авдаляном, передать весточку в Центр. Но такой возможности ему явно не предоставят.

Кажется, Секо продолжал его проверять. Через день они съездили в другой лагерь РПК, куда допускали курдов дружественной ПСК[13] . Мансур разговаривал с ними по-арабски. Поздно вечером, когда они добрались до своего домика в зарослях тамариска и кустов, Секо, скинув тяжелые берцы сорок седьмого размера, переобувшись в шлепанцы (этого было достаточно, чтобы гигант-телохранитель чувствовал себя дома, так он отдыхал, не снимая при этом сбрую и в особенности кобуру с «береттой»), сказал, попивая кофе:

— Абдулкабир сказал, что ты говоришь на багдадском диалекте.

— Естественно. Учитель-то был из Багдада. А что, неподходящий диалект? — Его уже начинали злить вопросики Секо, вроде бы невинные, но все с подвохом.

— Чего ты завелся? Просто прикидываю, поймут ли тебя в Сирии.

— Не волнуйся. Разберусь. — Мансур уже перешел с Секо на «ты», несмотря на существенную разницу в возрасте. — Если я сказал, что справлюсь с переводом, то так оно и будет. «Как ты себя поведешь, такое и будет воздаяние», — сказал он по-арабски.

Секо арабский знал, но не слишком хорошо, попросил перевести.

— Это отсылка к Корану. В том смысле, что если обману, то мне воздастся. Предпочитаю быть правдивым. Дешевле обходится во всех отношениях.

— Ценное качество, хафиз[14] , — вроде как с иронией назвал его Секо.

Мансур и до этого цитировал аяты священной книги довольно часто, причем применял их в подобающей обстановке, не для шутки, только так их и дозволялось произносить мусульманину. Обладая фотографической памятью (как выяснилось во время его спецобучения), он в самом деле помнил Коран практически наизусть и относился к священной книге с трепетом.

Мансур пожал плечами, подумав, что его учитель арабского, и в самом деле багдадец, наверняка очень удивился бы, услышав, с какой легкостью теперь разговаривает его нерадивый ученик. Причем может перейти и на классический арабский, и на сирийский диалект. Мансур рассчитывал, что, уж во всяком случае, Секо и его коллеги по РПК не обладают богатыми лингвистическими и филологическими познаниями в арабском и не заметят таких нюансов.

В темном, как в подвале, доме Секо было четыре комнаты с окнами-амбразурами. Тут все время хотелось включить свет. Установленная курдами на горной речке динамо-машина питала не только почти все лагеря, разбросанные по горам, но и фермы иракских крестьян, расположенные чуть ниже. Однако светила лампочка под потолком тускло. Оружия в доме было столько, что в непредвиденной ситуации они смогли бы вести полноценный бой несколько часов, используя узкие окна для выцеливания врага. Но это в честном бою. А если нагрянут турки, да с неба, да по точным координатам, полученным от шпионов из ДПК… Останется груда дымящихся обломков бетона, висящих на ржавой арматуре, и более ничего.

Мансуру выделили заднюю комнату с похожим на прежний сырым матрасом, пластиковой табуреткой, выполняющей многогранную роль столика, полки, письменного стола и собственно табуретки. Впрочем, и обычный письменный стол в доме имелся — с ноутбуком, принтером и рацией. Он находился в подобие гостиной — помещении, куда выходили двери остальных комнат, расположенной в центре дома, без окон — наверное, самое безопасное место, чтобы этот островок оставался наиболее защищенным и можно было в случае боя успеть связаться со своими. Хотя имело ли это смысл, если учесть, что у Секо всегда на поясе находится трубка спутниковой связи…

Сперва Мансур было выдохнул, когда встреча с Секо состоялась и схлынуло первое напряжение, но за первой волной неизменно накатывали вторая и третья… И они накатили. С безысходностью вкупе. Его положение не сильно-то изменилось. Из плюсов лишь то, что появилась своя отдельная комната, без соседей. А во всем остальном, по большому счету, все шло по-прежнему. Никакого доверия сверх ожидаемого. Уровень рядового писаря-переводчика при Секо, который выполнял при Карайылане роль начальника службы безопасности. За две недели работы он так ни разу и не увидел Черную змею — такое прозвище носил Мурат Карайылан. Собственно, Мурат получил фамилию, как и многие курды Турции, по названию турецкого города, которое переводилось именно так — черная змея.

Как форсировать ситуацию, поднимать свои ставки, Мансур пока не знал. Понимал только одно: надо терпеливо в манере паука ждать подвернувшуюся дичь, расставив сети. Сойдет даже «дрозофила», самая ничтожная мушка. Главное, зацепиться за любую возможность и проявить себя, развить успех.

Намечались более интенсивные, чем обычно, контакты ПСК и РПК с сирийскими курдами, шла речь о подготовке каких-то документов для встречи с кем-то влиятельным — это единственное, что ему удалось вычленить из документов, которые переводил, из разговора с бойцом ПСК, по косвенным намекам Секо, напоминающим нечеткие тени, каждый вечер оккупировавшие большую комнату с компьютером и рацией, когда свет лампочки под потолком мигал, а то и гас на несколько мгновений. С чем связана возросшая интенсивность, Мансур пока понять не мог. Но очевидно, намечалось что-то интересное.

Об этих контактах в Центре, разумеется, знали. Когда Мансура готовили к работе, буквально накануне отъезда его загрузили по полной программе актуальной на тот момент информацией, все, что поступало от агентуры и других разведчиков. В такой ситуации Мансура накачивали максимально совсекретными сведениями по этому направлению, чтобы он мог анализировать, сопоставлять с тем, что происходит на его участке работы, на его делянке. Он сам себе казался бойцом боев без правил, которого в качестве подготовки к бою нашпиговали анаболиками.

Один из переведенных Мансуром документов, полученных от Секо, походил на совместное коммюнике с туманными формулировками о примирении. Кого с кем и кому адресовано — никакой конкретики. Вроде бы болванка, в которую в самый последний момент вставят названия сторон, о которых идет речь, и адресат.

С кем могли желать примирения сирийские курды? И так, чтобы в качестве помощника выступала РПК? Вариантов не так уж много.

О турках речь не может идти ни при каких обстоятельствах. Они непримиримые. Мансур это знал как никто другой. Он учился в турецкой школе, варился в стамбульском котле все детство и часть юности, понимал, что отношение к курдам не менялось, несмотря на внешнюю картинку. Да, хотя бы перестали называть курдов горными турками, позволили участвовать в делах Турции на государственном уровне, даже разрешили получить на парламентских выборах около шестидесяти мест для ДПН. Открыли два университета для курдов, заработал ТВ-канал «TRT Kurdi». Но все это вместе взятое выглядело как разрешение на прогулки в тюремном дворе под висящим на кирпичной стене узилища лозунгом «А что вас не устраивает? Воздух свежий, ходить можно от стены к стене. Ну небо в клетку, ну выйти нельзя, но это же все-таки прогулка. Вечно вы всем недовольны».

Американцы? Но с ними-то какое примирение? Сирийские курды жили за их счет до недавнего времени. Затем поднадоевших курдов фактически отдали туркам. Кинули как откормленного барана. Американцы спешно оставили свои базы на территории Рожавы. Планировалось, что их займут турки по тайной договоренности со спецслужбами Штатов. Если бы не русские, просчитавшие этот маневр и предотвратившие очередной геноцид — в данном случае по отношению к курдам, все кончилось бы плачевно. По идее, курды должны были очень обидеться на своих «благодетелей». Но поскольку американцы лицемерно продолжили их подкармливать, смолчали и утерлись.

Оставался один вариант — с сирийской властью. Зачем? Что им это даст в перспективе? Почему именно сейчас? И кто выступит в роли посредника? Не Турция же… Почуяли курды, что законное правительство Сирии вот-вот нарастит вес, утерянный за годы войны с ИГ, поднаберется сил и жахнет по Рожаве, сметет Сирийскую свободную армию и прижмет их к ногтю, — вот и засуетились.

Если бы Россия выступала посредником, Мансур знал бы. В последнее время ДСС и даже РПК заметно снизили градус доверия по отношению к Москве из-за ее близости, конечно же, относительной, к Анкаре. Хотя участие в деле РПК могло говорить о том, что прорабатывается и такой вариант. Все же связи РПК с Россией, несмотря на некоторое охлаждение, более чем тесные.

Мансур пока еще не совсем понимал, как перешагнуть на другую ступень, как завоевать доверие Секо, чтобы свободно передвигаться и по лагерю, и за его пределами. Спецпропуск-то ему оформили. Но толку от него? Выезжать Мансур не мог, вроде как не имелось формального повода, на самом же деле он оказался практически арестантом.

Пока что добился только одного — заполучил невесту, которая пока и не знает о своем «счастье». Секо загорелся всерьез этой идеей. Предлагал съездить во Францию, выманить туда под благовидным предлогом Кинне и поженить их.

Мансур догадывался, что Центр не отпустит ее ни в какую Францию, тоже под «благовидным» предлогом, но если уж получится, то Мансур в качестве мужа сможет отправить ее обратно в целях безопасности. И Секо тут ничего поделать не сможет. Да и согласится, скорее всего. Ведь он и до того не позволял ей влиться в ряды РПК. Ему нужно только привязать Мансура понадежнее. «А это пожалуйста, — думал Мансур, мечтательно закинув руки за голову, лежа на своем матрасике в уже отдельной комнате, без соседей. — Свадьба это не тот неприемлемый вариант, когда повязывают кровью, терактом. Тем более Кинне…»

Заснеженная Самара, лед на Волге, и там, где ветром сдуло снег, видна поземка на темной поверхности льда. Спуск к Волге по улице Осипенко к ресторану-дебаркадеру. Внутри блестящие отполированные палубы, лампы под старину, местная рыба в меню. Череда тостов, по большей части скучных и однообразных, иссякла, так же, как и день за окнами ресторана. Стемнело, зажглись лампы в металлической оправе, висящие над столами.

Виктор Яфаров крутил рюмку водки, стоящую перед ним, то по часовой, то против, подносил ко рту, но оставлял практически нетронутой. Соседи по столу не обращали внимания на такую халтуру, поглощенные выпивкой и едой.

Юбиляра, своего дядьку, Виктор не видел уже лет пять. Не особо его угнетало отсутствие общения. Слишком он занят на работе, которая съедала все время и силы. Поэтому нынешний приезд в Самару был связан не с тоской по родным пенатам, а последним шансом развеяться. Уже все понимали, что вот-вот начнутся события на Украине. Уже вышел циркуляр об усилении, и всех собирались посадить на казарменное положение. Виктор подумывал даже потратиться на новую подушку в кабинет.

Глядя на блюдо с заливным судаком, в желтовато-прозрачном желе которого отражалась цепочка ламп над столом, он прикидывал, как боевые действия на Украине, бои за безопасность Донбасса отразятся на работе их отдела.

Американцам из посольства, которых опекает отдел, где Виктор Яфаров работает заместителем начальника, активизироваться вряд ли удастся. Они сведут всю внешнюю активность к нулю, чтобы тишь да гладь да божья благодать, а под этой гладью будут бурлить скрытые процессы. Американцы непременно затаятся, чтобы их вовсе не вытурили из страны в качестве персоны нон грата за неосторожные действия. Их работа, скорее всего, сведется, с одной стороны, к анализу всего, что «проскочит» в СМИ, а с другой стороны, они постараются все же проводить спецмероприятия по встречам с агентурой. Осторожные, тщательно подготовленные, дозированные. Разумеется, особенно их будет интересовать оборонный сектор, но тут интересы отдела непременно пересекутся с интересами ДВКР.

Если бы удавалось все контролировать, разведка перестала бы существовать в принципе. Поэтому будет продолжаться игра в казаки-разбойники. Те же черточки-стрелки, оставленные «разбойниками» на контрольных объектах как сигнал разведчику к выходу на контакт, которые должны приметить и «казаки», денно и нощно следящие за «разбойниками», разговаривающими с английским прононсом. Та же слежка и попытки взять с поличным во время передачи материалов от агента разведчику глубокого прикрытия. В идеале такой разведчик не должен вызывать подозрений у российских контрразведчиков — сотрудник американского посольства с чистой биографией в плане разведдеятельности, не замеченный ранее в работе на ЦРУ, в том числе трудясь в американском диппредставительстве и в других странах.

Вообще-то, первый язык у Виктора испанский. На нем он разговаривает свободно. И только второй английский. Это обстоятельство являлось поводом для шуток среди товарищей по отделу: «Тебе надо к “латиноамериканцам”. Большинство стран в Южной Америке испаноговорящие. Там непаханое поле, не то что здесь у нас».

В Самару Толмачев отпустил Виктора весьма неохотно в преддверии начала событий. Во всяком случае, начальственно хмурил брови. Поэтому, когда в кармане Виктора завибрировал мобильный, а на экранчике телефона высветилось «Степаныч», он не слишком удивился.

— Отдохнул? — загадочно поинтересовался Толмачев.

— В процессе, — вкрадчивым голосом ответил Виктор.

Он сразу достал из кармана другой телефон и на нем стал просматривать расписание рейсов в поисках ближайшего самолета — они летали почти каждые полчаса из «Курумоча».

— Сворачивай свой «процесс». Поздравил дядьку — и хорош. Ноги в руки и… Через сколько сможешь быть?

— Что-то началось?

— Не в этом дело…

Виктор словно бы увидел, как Толмачев поморщился. Судя по его интонации, ему не слишком нравится новая вводная, которой его самого ошарашило начальство. Теперь он хочет загрузить своего зама, беспечно гуляющего по волжским просторам.

— Часа через два-три буду. Может, уже утром встретимся?

— Я тебя жду сегодня, — отрезал Толмачев, — из аэропорта сразу ко мне.

Похоже, у него хватало дел на предстоящую ночь, и он не собирался все улаживать в гордом одиночестве.

В зале ресторана заиграла музыка, отодвигались стулья, народ поднимался из-за стола и почти уже достиг стадии бурного веселья. Одна из дальних родственниц Виктора, тетя Таня, пришедшая на юбилей с костылями после операции на тазобедренном суставе, встала около двери и наблюдала за гостями, которые двигались по палубе в такт и не очень в такт музыке. Потом вдруг лихо отбросила костыли и тоже пошла танцевать. Причем весьма ловко.

Виктор, продвигаясь между танцующими к выходу, сделал пару па около тети Тани, чем вызвал ее улыбку. Танцевать он не умел, и со стороны это выглядело забавно. Долговязый, худощавый, он походил на легкоатлета. Прыгун в высоту или прыгун с шестом. Впрочем, в юности он и в самом деле занимался легкой атлетикой.

Даже несмотря на солидный градус алкоголя в крови родственников и знакомых, Виктор почувствовал на себе их заинтересованные взгляды. Не в плане своих хореографических «способностей», а потому что многие знали, что он работает в ФСБ. Без деталей, естественно. Но интерес определенный имелся. И опасения, если не сказать страх. Большинство из них вообще смутно представляло себе работу контрразведки. По фильмам, по старым советским книгам, путая, правда, с военной контрразведкой, о которой все вроде бы больше наслышаны и которая тоже в составе Федеральной службы. Про «Смерш» в годы Великой Отечественной помнят почти все. Или припоминают времена НКВД…

На трапе дебаркадера Виктор засмотрелся на захватывающие дух окрестности. Уже зажглись вечерние огоньки по берегу. Разноцветные, они помаргивали в снежной дымке, кое-где на оголившемся от ветра льду отражался их свет, как в воде. Очередной порыв морозного ветра продул Виктора так, что он, подняв воротник пальто, припустился почти бегом по обледеневшим мосткам, ведущим к берегу. Затем пришлось карабкаться по скользкой лестнице и ждать такси на ветру. На открытом месте, да к тому же на возвышенности, пробрало до костей. Уже когда садился в самолет, почувствовал, что наверняка теперь простынет.

Жене позвонил еще из зала ожидания перед вылетом. Аллу со службы не отпустили с ним на юбилей. Она работает в Институте криминалистики ФСБ, и нередко именно за ее подписью приходят экспертизы в его отдел.

— Погулял? — не без легкого ехидства спросила она, едва услышала его голос.

— Из-за стола выдернули, — вздохнул Виктор, сам посмеиваясь над своей незадачливостью. — У меня всегда так: только начинаешь радоваться жизни… А ты тоже не ликуй, домой, судя по всему, сегодня не приеду. Что называется, с корабля на бал. Только у меня наоборот — с дебаркадера на работу. — Он рассказал ей, как отплясывала тетя Таня, отбросившая костыли. — Вот и я сейчас в кабинете Степаныча такую чечетку спляшу, загляденье. Под его дудку. Что ты хихикаешь?

— Представила в красках… Напоминает индийских факиров с коброй.

«Факир», не смуглый, не в чалме, но при усах, черных с проседью, и с темными кругами под глазами, казавшимися темнее и больше из-за бокового освещения настольной лампы, гипнотизировал взглядом явившегося по его хотению и велению Яфарова.

— Ты извини, Витя, пришлось тебя вызвать, — начал он не с такой начальственной интонацией, как по телефону. — Кофе себе наливай, — Толмачев кивнул на столик с кофемашиной. — И вот там папочка для тебя. И аудиозапись. Правда, порезанная и плохого качества. Из СВР нам передали. У нас тут и без них шла работа в одном любопытном направлении, а эта наводка лишь подтвердила подозрения. Вопрос только, связаны наши дела или нет. Сомневаюсь, что действуют два независимых друг от друга человека, но, конечно, не исключаю, — вздохнул он. — Однако, если церэушникам обеспечивать работу двух агентов, сам понимаешь, затраты и риски чересчур возрастают. В ЦРУ народ прижимистый. Время — деньги и тому подобное. Не чихнут без выгоды. А тут требуется специфическая аппаратура. Нет, распыляться не стали бы. Один их агент действует в России — это точно.

Виктор пожал плечами, достал из кармана очки в прямоугольной грубоватой оправе и с привычной присказкой «Мартышка к старости слаба глазами стала» принялся читать расшифровку аудиозаписи на испанском. Прилагался и перевод. Но Виктор предпочитал оригинал.

— Включишь? — он протянул флэшку через стол.

Толмачев удовлетворенно кивнул. Ему нравилась неспешность и дотошность своего зама. Яфаров с его татарскими корнями походил на испанца — чуть смуглый даже посреди зимы, с зеленовато-бежевыми умными глазами. Сейчас как нельзя кстати пришлось его знание испанского.

В кабинете дома один зазвучала запись, сделанная неведомым им агентом в Стамбуле, и наполнила помещение ветром и шумом чужого города. Могло показаться, что вот-вот затрепещут листки, лежащие стопкой на углу стола Толмачева.

Говорил мужской голос на классическом испанском, низкий и резкий:

«Сосредоточиться необходимо на предстоящих февральских событиях. Осталось несколько дней до начала…»

Затем ветер на террасе зашумел сильнее, и после этого порыва мужчины заговорили по-английски о том, что неплохо бы в выходные поехать вместе за город, посмотреть окрестности Стамбула. Первый на выраженном американском сказал, что приехал в Стамбул всего дней на пять и затем снова отправится в Европу.

«Повидаться с Химиком надо, — пояснил он и после паузы добавил: — Я жажду цивилизации. Но какая теперь в Европе цивилизация! Одни арабы, негры и индусы. Грязные, вонючие, заполонили все наши чистенькие улицы, заселились в красивые дома, скоро, глядишь, выживут и нас».

Собеседник вздохнул и ответил: «Они и в правительство пролезли. Это куда опаснее. Чужаки никогда не станут настоящими британцами, французами, немцами. Как ни рядись, все равно чужие».

«А как там Лэнгли? Ты давно оттуда?»

«Я сейчас все больше в Испании или в Латинской Америке. Дома почти не бываю. Разве что ЦУ оттуда получаю регулярно, — судя по интонации говоривший скривился. — Одно бессмысленнее другого. Но ничего, карабкаюсь в гору этой бессмыслицы в надежде, что добьюсь хоть какого-то удобоваримого результата».

Пауза в записи, но, судя по тому, что Толмачев поднял палец, еще что-то должно было последовать.

«Аргентинец действует осмотрительно…» — прозвучала фраза, выдернутая из незначительного контекста, из болтовни о сортах пива и прогулках за город.

Яфаров и Толмачев переглянулись. Они оба хорошо знали, что в Лэнгли находится ЦРУ. Двух мнений быть не может. Разговаривают церэушники. А значит, следует поискать особый скрытый смысл в их словах.

— Ты сопроводиловку прочти, — посоветовал Толмачев, заметив недоумевающий взгляд Виктора.

Поискав в папке, Виктор и в самом деле нашел листок без подписи. Он усмехнулся. «Никаких лишних сведений товарищи нам не дают. Передали информацию с пылу с жару, и на том спасибо. А их тайны нам и не нужны, своих хватает», — подумал он, вчитываясь.

Выпитое в Самаре уже выветрилось, но перелет и наступившая ночь не слишком способствовали умственной деятельности. Хотелось спать. Но Виктор собрался с силами, понимая, что это не прихоть Толмачева и вызвал он его в таком срочном порядке, имея веские причины.

Смысл докладной записки сводился к тому, что некто (читай, агент) слышал, находясь в компании американских дипломатов из Генконсульства в Стамбуле, что существует какой-то «аргентинец», которому не по душе холодный климат столицы. Какой столицы, неясно. Но, как говорили собеседники-американцы, тема перспективная. В чем ее перспективность, было упомянуто вскользь, намекали на готовящуюся войну на Украине. Написавший докладную предполагал, что речь, конечно, идет не о Буэнос-Айресе — столице Аргентины. Намек на Россию и Москву.

— Ты тоже так думаешь? — скептически свел брови Виктор. — Ну не Буэнос-Айрес… Да мало ли где в мире столицы с холодным климатом! Почему сразу Москва?

— Были еще сигналы по этому же поводу от агентуры. Поступают жалобы от населения, в том числе из регионов, что ведется активная рассылка с российских телефонов, в которой распространяется информация о том, что Россия собирается напасть на Украину. Промывают мозги нашим гражданам. Агитки против помощи Донбассу, в чем бы она ни выражалась. Дескать, зачем эта обуза нужна россиянам, лишние траты, как чемодан без ручки — и нести тяжело, и бросить жалко. Все в таком духе. Отследить источник сложно. Вероятно, невозможно. Ну время покажет. Специалисты говорят, что рассылка происходит, естественно, с разных телефонов. Это усложняет задачу. Есть подозрения, что аргентинец и рассылка как-то связаны.

Виктор помолчал, прикидывая план действий. Воображение рисовало безрадостную картину — кипа запросов, ожидание, кипа ответов, а на выходе — ноль. Найти иголку в стогу сена пытались еще предки, и, судя по тому, какую поговорку они придумали, результат поисков их не порадовал.

— Надо разделить тот самый стог сена, где иголка, на секторы, — мысли Толмачева двигались в том же направлении. — Отработать аргентинцев.

— Можно вопросик? — Виктор поднял руку, как первоклассник. — По всей России? Ты представляешь, какое у нас количество аргентинцев? Начиная со студентов, кончая бизнесменами. А еще есть те, кто взял российское гражданство, женился. Причем я бы не исключал ни тех, ни других, ни третьих. По каким признакам мы будет отбирать их в список подозреваемых, как отслеживать? Кто нам столько выделит сотрудников наружки?

— Во-первых, работать будешь не один. Подключай Фролова и Тюрину. Во-вторых, отрабатывать будем Москву и Московскую область.

— Потому что он упомянул столицу?

— И поэтому тоже.

— Допустим, — с вредной интонацией сказал Виктор. — А если предположить, что он живет и работает в Питере или в любом другом городе? Приезжает сюда в командировку, чтобы из Москвы отправлять сообщения пропагандистского толка.

Толмачев вздохнул и поглядел на зама мрачно из-под густых черных бровей. Прожег взглядом.

— Хорошо, Витя. Тогда ты отработаешь заодно вокзалы и аэропорты на предмет покупки билетов иностранцами, приезжающими в Москву из Питера регулярно.

Теперь вздохнул Виктор, понимая, что сам себе нашел гору неподъемной работы, которую втроем перелопатить будет очень сложно. Конечно, он перевалит все трудности на москвичей. В Московском управлении ФСБ ему спасибо не скажут, но им не привыкать. Центральный аппарат загружает их поручениями регулярно.

— Он, может, на машине приезжает, — проворчал Виктор.

— Значит, недалеко от Москвы живет, — отрезал Толмачев. — Надо же с чего-то начинать. Но не помешает разослать по регионам поручения отсмотреть поступающие от агентов сведения и оперативные разработки. Не попадал ли в их поле зрения аргентинец? Не слышал ли кто-то о нем? Проанализировать только то, что уже есть в наличии, агентам по этому поводу заданий не выдавать, чтобы не произошло непреднамеренной утечки. Нам это ни к чему. Анализ докладных нашей агентуры в околопосольских кругах на тебе и твоей группе. Записывай, записывай. — Он заметил, что Виктор достал блокнот и уже набрасывает план действий. Толмачев поискал на столе еще одну папку. Хотел было потянуть ее заму, но, задумавшись, замер с ней в руке. — Кстати, неплохо бы отсмотреть тех аргентинцев, кто часто выезжал из России, ну хотя бы с 2015 года, особое внимание обратить на европейские страны, то есть летал не домой в Аргентину. — Он все-таки отдал ему папку. — Вот тебе до кучи. Информация по рассылкам.

— «Стоит сосредоточиться на предстоящих событиях», — процитировал Виктор, скосив глаза в лежащий перед ним листок расшифровки записи.

Толмачев кивнул и бросил взгляд на часы:

— Мне сейчас надо сделать пару звонков. Ты иди к себе и переваривай. Тюрину посвяти в детали. Она сегодня дежурит. — Толмачев знал манеру Виктора ворчать по поводу каждого нового дела, выражать сомнения в неподъемности объема работы. Заму обычно требовался час или два, когда информация у него укладывалась в систему, и он включался в процесс. Все полученные данные начинали анализироваться в его многомудрой голове, простраивались схемы, возникал план действий, чаще всего с неординарным подходом. Включался он тяжело, но потом шел как минный тральщик, сгребая железными лапами все мины и не оборачиваясь на взрывы, вспышки справа и слева. — Не смотри на меня так! Сам посуди. Сегодня-завтра начнется открытое противостояние. Внутри страны не должна вестись пропаганда через СМС-рассылку или любыми другими способом. Надо пресекать? Надо. — Толмачев потер усталое лицо, пошуршал отросшей к вечеру щетиной, потянулся.

По дороге к своему кабинету Виктор постучал в кабинет Тюриной и сказал через дверь:

— Галина, зайди ко мне!

Вдруг прилегла отдохнуть, пока выдалась спокойная минута? Неудобно беспокоить. Ночь могла пройти без эксцессов. А могла начаться круговерть, если сотрудники наружного наблюдения заподозрят, что объект, который они ведут, идет на контакт или чтобы забрать закладку, оставленную в условленном месте агентом. Приходилось быть на низком старте в любое время дня и ночи. Если не случался аврал, когда кто-нибудь из дипломатов уже находился на крючке и готовилась спецоперация по захвату с поличным. Тогда уже поспать не удавалось вовсе. Ночь — хорошее время для личного контакта разведчика с агентом, да и для бесконтактного способа тоже. Легче выявить наружное наблюдение среди потока машин, оскудевающего по сравнению с дневным трафиком. Да и большинство пешеходов к вечеру доходит из пункта Б в пункт А, где ужин и теплая постель.

Тюрина пришла в самом деле сонная. Пучок светло-русых волос на затылке слегка растрепался, и казалось, что к ней поднесли магнит или она пребывает в невесомости. Круглое лицо выражало недоумение:

— Так вы же в Самаре.

— А это не я перед тобой, а моя голограмма, — отшутился Виктор. — Садись, читай.

Галина покрутила головой, так и не поняв, откуда он взялся здесь посреди ночи, и начала читать расшифровку аудиозаписи. Испанский она не знала, поэтому изучала русскоязычный вариант. Когда она подняла на него глаза, дочитав, он спросил:

— Ты представляешь объем работы?

— Когда нас это останавливало? — улыбнулась Галина. — С чего начнем?

— Мне бы твой оптимизм.

Он работал с Галиной вместе уже лет семь. Она перешла к ним в отдел из Московского управления довольно опытным оперативным сотрудником. Ее перевода затребовал Толмачев, когда она проявила себя в каком-то деле, о котором Виктор не знал. Тогда он еще не был заместителем, и работали они с Тюриной на равных. А когда его повысили, Галина стала обращаться к нему на «вы». Только иногда переходила на «ты», но при этом все-таки звала его по имени-отчеству.

Спокойная, не склонная к лишним разговорам, аналитического склада ума, она всегда предлагала нестандартные решения. Он любил с ней работать, потому что, если перед ней ставили задачу, она даже паузу на размышления не брала, как он, а сразу начинала выстраивать стратегию действий. С Галей не тот случай, когда приходится работать с тем, что есть. Чего греха таить, попадались такие сотрудники, которых пропихивали в центральный аппарат по блату, по родственным связям. Но те и сами долго не задерживались. Работать же надо…

— Загрузим москвичей по полной, — она потерла руки. — А я бы занялась институтом Патриса Лумумбы.

— Ты так считаешь? — Виктор снял пиджак и кинул его раздраженно на стул около двери.

Он начал прохаживаться по кабинету. Теперь совершенно испарилось расслабленное созерцательное состояние, в которое он погрузился, едва прилетел в Самару и увидел заснеженную Волгу и белые просторы. Испытывал напряжение от ощущения, что время утекает не тонкой струйкой, как в песочных часах (оно и там пересыпается хоть и по чуть-чуть, но неумолимо), а буквально бьет струей из водопроводного крана. И ледяные брызги от этих воображаемых потоков времени уже покалывают кожу тревожно.

— По вашему совету я не сижу на месте и все время в поисках агентуры, приближенной к посольству США. Услышала, что проводятся культурные мероприятия для студентов этого института, организованные атташе по культуре…

— Ты хочешь мне польстить или все еще дуешься? О том, что нельзя сидеть на месте, я говорил в общем, для профилактики, не адресуясь ни к кому конкретно, тем более к тебе. — Он вспомнил то совещание, на котором разносил сотрудников. Но решил соскочить со скользкой темы: — Уже давно РУДН не носит имя Лумумбы. С девяносто третьего?

— Девяносто второго, — поправила его Галина, довольная, что отыгралась за тот разнос. — Вся эта история навела меня на мысль, вернее, на воспоминание. Еще до пандемии я попала в компанию, — на слове «попала» она подмигнула, имея в виду, что это не было случайностью, — разновозрастную и разношерстную. В основном из выпускников и нынешних студентов РУДН. Преподавателей, которые помоложе и поэнтузиазнее.

— Почему не отчитывалась по этому поводу? И в качестве кого ты туда угодила? — не удержался от каверзных вопросов Виктор. Он наконец сел в кресло у стола, чувствуя, что с бархатистым вкрадчивым голосом Галины возвращается равновесие. Она явно что-то придумала.

— Неважно, — не стала раскрывать свои оперативные хитрости Галина, пропустив первый вопрос мимо ушей. — Смысл в том, что в этой компании собираются те, кто не уехал из России. Устроились работать, женились или вышли замуж, подали на получение гражданства. В общем, осели. Некоторые даже приезжают на встречи с сокурсниками из других городов. Парадокс — они себя вместе чувствуют комфортнее, чем с земляками. Универсальный английский в ходу, но и по-русски говорят. Слышал бы ты этот русский, — она улыбнулась. — Но не в этом суть. Встречались и ребята из Латинской Америки. Помню семейную пару, нескольких парней и двух девушек. Тогда я не уточняла, из какой они страны конкретно. Там же большинство испаноговорящие. Ты же понимаешь, Латинская Америка не самое бойкое контрразведывательное направление в отличие от Северной Америки и Великобритании. Я потому и не концентрировалась на них. Хотя, конечно, ушки на макушке были. Наркотики и незаконный оборот драгоценных камней — этим промышляют в том числе и студенты, приехавшие учиться в Россию из тропиков… Но не всегда в тех масштабах, которые могут попасть в зону внимания ФСБ.

Часы пробили двенадцать.

— «Уж полночь близится, а Германа все нет», — пробормотал Виктор, намекая, что пора бы перейти ближе к сути.

— Зашел тогда интересный разговор. Именно это сообщество, а они и в интернете — сообщество, приглашали на мероприятия в Культурный центр АМС США при посольстве. Ну ты в курсе про этот центр. Культурный атташе их зазывал неоднократно. Чего проще там, в коридорах АМС, охмурить какого-нибудь студентика, наобещать, как водится, золотые горы. Тот уедет в свою страну: Бразилию, Колумбию, Аргентину, Мексику и так далее, уедет как бы прежний, да не тот, с начинкой пирожок.

Виктор помахал рукой, подгоняя Галину.

— А далее ничего, — усмехнулась она. — В этом сообществе можно узнать многое о многих. Но можно поковыряться и вхолостую. Риски. Время. Только вот… У них там попадаются и иностранные студенты из других вузов. В общем, поймать бы момент, когда у них очередная сходка. Из-за пандемии в АМС мероприятия проходят пока только дистанционно. Значит, встречаться будут на другой территории. Тем лучше.

— А то ты бы туда пошла под их видеокамеры? — улыбнулся Виктор. — Засветила бы личико. Они быстро смекнули бы, что ты не студентка, даже не бывшая студентка, не девушка какого-нибудь бывшего студента… Но в принципе, история интересная. То есть ты туда вхожа?

— Угу. Но хорошо бы мне кого-нибудь испаноговорящего, — Галина покосилась на него.

— Сойду за студента?

— Не думаю, — увидев его обескураженный вид, она улыбнулась. — Сойдете за испанского бизнесмена, Виктор Григорьевич, скажем деликатно, увлеченного мною и пришедшего за компанию. Вы смуглый и ваш испанский… Помните, как мы это года два назад уже проворачивали на том приеме? Но кстати, нельзя исключать, что в этом сообществе может оказаться кто-то, кто уже побывал в АМС и между стеллажами библиотеки, в которой прославляют «великую» американскую литературу, имел интересный разговор с атташе по культуре или с кем-нибудь еще из посольства. Что-то мне подсказывает, есть там их тихие осведомители.

— Ничего, мы тоже потихоньку…

На следующий день было объявлено начало специальной военной операции в помощь Донбассу и для борьбы с расползающимся украинским неонацизмом. Об этом Виктор узнал от Толмачева. Тот прибежал к нему в кабинет и поднял его сонного с дивана:

— Дрыхнешь? Уже война началась!

— Давно пора было вскрыть этот нарыв, — не слишком удивился Виктор, пытаясь найти галстук.

Вчера после ухода Галины он сначала печатал поручения. Часть из них свалил на Галю. Распорядился также, чтобы она завтра проинформировала об их новом деле Фролова. Сам-то утром собирался домой. Лег поспать уже в два часа ночи. Сон прерывался несколько раз звонками. Он решал вопросы, возникающие у сотрудников наружного наблюдения. Галстук куда-то бросил спросонья уже часов в пять, когда батареи стали слишком уж шпарить, а лень было встать и открыть окно. Да и смысл? К утру за окном на Большой Лубянке начнется какофония из звуков спецсигналов, гудков, шума большого города, которому еще несколько часов оставалось до того, чтобы перейти из мирной жизни в иную реальность. Инерция будет пытаться тащить сознание людей и устоявшиеся порядки по тем же рельсам, но стрелки уже перевели…

— На Фролова возложим анализ поступающих из регионов и от москвичей сведений. Поступления ожидаются в большом объеме. Сеть мы раскинем пока с очень крупными ячейками, а сами попытаемся с Тюриной нанести точечный удар. Уж во всяком случае, проведем разведку боем. Пошуршим в среде бывших студентов и нынешних. Если «аргентинец» псевдоним, то может быть и просто испаноговорящий человек. Из Европы или Мексики.

— Не будем гадать. Отпуска отменяются… Выходные тоже. Пока будем ночевать на работе. Нужно нам с тобой порешать и организационные вопросы. Поглядим, как все начнет развиваться. Но если все затянется, надо продумать сменный график работы сотрудников. — Толмачев не относился к тем начальникам, которые заставляют подчиненных сидеть на работе, когда надо и не надо, для галочки или пытаясь перед начальством доказать, что все на местах и всё в порядке. Он сделает так, чтобы люди могли хоть ненадолго перевести дыхание. Невозможно нестись вскачь, как загнанная лошадь, без надежды, что тебе в конце концов дадут овса и смахнут пену с боков.

— Спасибо! — сердито пробурчал Виктор, накинув пиджак на плечи. — Мне бы хоть переодеться съездить.

— Витя, не морочь мне голову… — Толмачев шагнул к шкафу около двери, открыл дверцу. Там висели костюм и пара рубашек. — Что я тебя не знаю? Давай мне график составляй на будущее, потом с Тюриной занимайся аргентинцем.

— Тюрина поедет домой отсыпаться. Она дежурила.

— Ты как наседка со своей Тюриной. — Толмачев замахал руками со смехом. — Не смотри волком. Прямо и сказать ничего нельзя. Сегодня она поработает, а там посмотрим.

— Оставь свои дурацкие намеки при себе!

В отделе подтрунивали над дружбой Яфарова и Тюриной, хотя прекрасно знали, что те дружат семьями. Муж Галины работает в Московском управлении.

Тюрина активизировала свои связи и выяснила, что сегодня вечером в Интерклубе РУДН собирается та самая группа.

Шла середина вторых бесконечных суток, финишная ленточка которых не виднелась даже на стылом февральском горизонте.

Пока Виктор шел к выходу на Лубянке, увидел сидящих в коридоре дежурных бойцов из комендатуры в полной выкладке и с автоматом. Оптимизма подобное зрелище не прибавило. Весь день подспудно думал, что там идут бои, тяжелые, кровавые, а он тут… Вот теперь под ручку с Тюриной направляется в освещенный огнями Интерклуб.

Вечернее освещение скрывало обшарпанность здания и выщербленность ступеней, ведущих ко входу.

А там — вспышки от взрывов и росчерки трассеров в черном южном, хоть и зимнем небе. Снег на полях чернеет от воронок…

— Ты где витаешь? — дернула его за руку Тюрина. — Сделай лицо покоммуникабельнее. Ты испанец, а выглядишь как отставной фээсбэшник-безопасник, работающий в банке и надувающий щеки, словно он все еще причастен к Конторе.

— Ха-ха, — грустно сказал Виктор, но приободрился. Натянул европейскую улыбочку, за которой айсберги Атлантиды и высокомерие. Впрочем, обычные испанцы ребята приветливые. К своим. Все-таки бурлит в них кровь завоевателей. Так что, будучи испанцем, надо всегда помнить, что все остальные — индейцы.

Внутри клуба, знававшего лучшие времена, толпились пришедшие на встречу студенты — и бывшие, и действующие, слышалась разноязыкая речь, хохот, где-то играла греческая музыка и доносилось до вестибюля ритмичное притоптывание сиртаки. Кто-то еще снимал пальто и куртки, кто-то уже двинул в сторону выделенного для встречи зала со столиками, покрытыми белыми скатертями.

— Кстати, я заплатила за нас с тобой, — шепнула по-английски Тюрина. — На мероприятие скидывались все, как в старые добрые студенческие времена.

— Я перед тобой в неоплатном долгу. Ты здесь многих знаешь? Как бы нам так сесть, чтобы поближе к испанцам.

— Я думала, ты скажешь испанкам, — улыбнулась Галя. В платье, а не в привычном деловом костюме она казалась чужой. — Сейчас, постой-ка тут.

Она устремилась в центр зала, маневрируя между кучкующимися гостями. Улыбалась одним, взмахивала рукой по-приятельски, останавливалась перекинуться парой слов с другими. Через десять минут Галина уже как вихрь пронеслась по всему залу, только мелькали ее красно-черное платье и копна русых волос, сколотых небрежно заколкой с какими-то камешками — а-ля вечерний образ. Вернулась с четырьмя незнакомцами, которые обрадованно заговорили со слегка ошарашенным Виктором по-испански:

— Сеньор только из Мадрида? Как это приятно увидеть земляка! Я — Луис, это моя девушка — Маргарита.

— А это Джесус[15]  и Кристобаль[16] , — представила двух остальных Тюрина по-английски.

— Марио Аранда, — назвался Виктор своим старым псевдонимом, который присвоили ему, когда он недолго проработал в Испании в начале своей контрразведывательной карьеры. — После двух ваших имен хочется перекреститься и получить благословение, — пошутил он.

Все заулыбались, рассаживаясь за ближайший столик.

На этот вечер была запланирована и культурная программа. Выступил кто-то из преподавателей, поприветствовал выпускников, порадовался, что они не забывают альма-матер. На небольшой сцене, чуть приподнятой над залом, несколько студенческих групп станцевали сиртаки, дабку, и пара аргентинцев изобразила танго. Затем над залом повис невнятный гул голосов и звяканье посуды. Позже планировались танцы.

Галина намеренно пыталась расшевелить Виктора, заметив, что он погружен в себя. То ли от усталости, то ли от событий, обрушившихся на всех генетическим затертым годами страхом. Его стирали как защитный слой на лотерейном билете в надежде увидеть под стальным блеском слово «мир», но обнаружили вдруг слово «война». А «защитный» слой оказался эфемерным, как ветхий тюль на старой даче, который тронешь, а в ладонях — труха.

Она не испытывала схожих терзаний, воевать с оружием в руках не смогла бы. Да и не хотела, совершенно искренне полагая, что каждому свое.

Разговоры за столом крутились и вокруг событий сегодняшнего утра. Начало СВО для многих из студентов стало неразрешимой проблемой. Некоторые подумывали уехать на родину, хотя в большинстве своем иначе смотрели на ситуацию, чем их близкие и знакомые на родине.

Виктор заинтересовался Джесусом, оставшимся работать в университете преподавателем после окончания РУДН и аспирантуры. Джесус был из Мадрида. Благо Виктор много раз ездил в этот испанский город, хорошо там ориентировался, а потому и поймать его на незнании улиц и достопримечательностей собеседник вряд ли смог бы. Да и не пытался. Он жадно обсуждал футбол, вспоминал блюда испанской кухни так, словно только от упоминания паэльи и фабады с чоризо он насыщался.

— Вообще-то, у меня туристический бизнес, — сказал Виктор, пытаясь сдвинуть разговор в нужное ему русло. — Основное направление — страны Латинской Америки. Сейчас бум на Аргентину. Из Америки туда летает огромное количество туристов. Из Европы. Думаю, из России тоже будет спрос. Но теперь, конечно, начнутся проблемы из-за этой операции. Война повлечет за собой целый ворох неурядиц в бизнесе. Хотя, несомненно, кто-то на этом наживется. Я-то думал развивать бизнес здесь, открыть филиал турагентства. Теперь надо искать другие возможности или обходить санкции, которые посыплются на Россию и на тех иностранцев, которые тут зарабатывают. Мне бы найти кого-нибудь из своих, кому можно доверять, кто имеет вид на жительство в России или еще лучше гражданство — испанца, аргентинца. Проще было бы заключить с ним сделку, оформить филиал на него, чтобы у меня не было проблем с формальностями. И мне удобно, и ему заработок. Может работать, а может только числиться. У тебя нет никого на примете из бывших надежных сокурсников? Давай на «ты»?

— Хорошо, Марио. Есть у меня пара приятелей еще по университету. Да нет, даже четверо, — припомнил он. — Хорошие парни, но… — Джесус улыбнулся и развел руками. Жестикулировал он как типичный испанец, которые не то чтобы иллюстрируют сказанное жестами, усиливая смысл, а порой просто заменяют ими часть слов. С богатой шевелюрой, с чуть заметной проседью, он слегка напоминал хиппи.

Луис и Маргарита ушли танцевать и не вернулись к ним за столик. Кристобаль все время с кем-то разговаривал по телефону. Когда Виктор предложил им продолжить вечер в ресторане посолиднее, чем столовский разлив Интерклуба, Джесус охотно согласился. Но Кристобаль, продолжая разговаривать на каталонском диалекте, приложил руку к сердцу, поклонился и ушел в глубь зала.

Такой вариант Виктора устраивал. Джесус преподает, а значит, у него масса знакомств в среде иностранцев в России. Поехали в центр на такси, в «Панчо Вилла» на Якиманку.

С деревянной мебелью, окрашенной в яркие краски, с антуражем, напоминающим мексиканский дворик в жаркий полдень, и с мексиканской кухней, ресторанчик способствовал непринужденной беседе. Галина понимала только часть разговора болтающих без умолку испанца и «испанца», наблюдая за мимикой и жестами и наслаждаясь этим своим положением стороннего наблюдателя. Она была свободна от словесной шелухи и могла видеть только эмоции, невербальные признаки истинных мыслей говоривших. Галина подозревала, что то, о чем один другого заверяет, то и дело хлопая по плечу и хохоча, совершеннейший блеф. В отношении Виктора она знала это наверняка, но Джесус, поблескивающий глазами, черными, как маслины в яркий солнечный день на побережье Коста Бравы, на смуглом лице посаженными так, слово эти маслины воткнули в испанскую лепешку огаса, похоже, врал ничуть не меньше.

Не сказать, что он был пухлым, но все-таки он был пухлым, как и большинство испанцев, происходящих из крестьян, питавшихся в основном хлебом, политым оливковым маслом, и насыщавшихся маслинами. Своими полными ручками он перекладывал столовые приборы с места на место, ерзал на стуле, хмурился и снова улыбался. То ли прикидывал, какую выгоду сможет сам получить от Марио, то ли не понимал, в чем подвох. Галина оценила его интуицию как довольно крепкую. В какой-то момент ей начало казаться, что он раскрыл Виктора. Слишком большое недоверие в глазах. Кивал, соглашался, но Галя чувствовала его внутреннее сопротивление и несогласие с говорившим без умолку собеседником.

Она видела Виктора в различных ситуациях, во время оперативных разработок, в которых они уже неоднократно действовали как напарники. Сработались давно. Но в прежних случаях они использовали сухой английский язык или разговаривали по-русски. Испанская речь в устах Виктора звучала впервые в таком объеме, и это завораживало.

— Я, конечно, познакомлю тебя с некоторыми из них. Но что же у тебя нет более надежных партнеров здесь, в России?

— Партнеры — это акулы, — вздохнул Виктор. — Хочется видеть рядом людей неискушенных, неизбалованных деньгами. Понимаешь, о чем я? Ну дело, само собой, добровольное. Возникнет желание со мной встретиться — прекрасно, нет — не расстроюсь. Деньги всем нужны, найду желающих. Я нахал, — Виктор похлопал себя по щеке тыльной стороной ладони характерным испанским жестом, — но все же не забываю доброту и тебе буду весьма благодарен за такого рода рекомендации. — Он ему подливал текилу, и довольно быстро Джесуса повело. Сам Виктор выпил только первые три рюмки, дальше ловко имитировал, что пьет. И все-таки выпил тоже прилично.

Уже поздним вечером, в половине одиннадцатого, незадолго до закрытия ресторана, Джесус лыка не вязал. И согласился познакомить Марио со всеми своими знакомыми, рассказать о них все, что знает, гарантировать их надежность за долю малую, ведь педагогическая зарплата не ахти. Он начал говорить что-то про некоего Кристиана:

— Он авантюрист, конечно. Но в то же время умен. Этого у него не отнимешь. Кристиан всегда поучаствует в любых мероприятиях, где пахнет деньгами. Готов обещать все что угодно, а на деле выполнит только то, что по-настоящему принесет ему прибыль. Дэниэль понадежнее, — перескочил он на другого аргентинца, — может, потому что женился на русской, стал впитывать местные обычаи. Русские либо лгут во всем, либо готовы с себя последнюю рубаху снять, чтобы не ударить в грязь лицом и выполнить свои обязательства. Но с ними бизнес вести тяжело. Это ненормально, когда, дабы не утратить престиж, вместо того чтобы зарабатывать деньги, спасая положение фирмы, они берут кредит.

— Это что-то личное? — засмеялся Виктор.

— В конце девяностых пытался вести здесь бизнес. В итоге засел на преподавательской работе.

— А почему не вернулся в Испанию?

— И что там делать? Уныние. В курортных городках жизнь только летом оживляется, в остальное время в них даже местные не живут. Сворачивают сувенирные лавки, заколачивают окна, запирают ставни и уезжают в большие города. А в столице, в больших городах одни мигранты. Из Африки, с Ближнего Востока, из Азии. Только и гляди, чтобы сумку не выхватили или, приставив нож к горлу, кошелек и мобильный телефон не отобрали.

— Оптимистичная картина нынешней нашей Испании, — грустно покачал головой Виктор. — Вот потому я тоже здесь. А ты еще спрашиваешь про партнеров… Что там, что здесь нужно искать своих, по крови своих, другим я не верю. Познакомь меня с этими приятелями. Буду признателен.

Естественно, Виктор сам рассчитался за ресторан, не забыв взять чек для финансиста, чтобы ему оплатили оперативные расходы. Купил еще бутылку текилы и всучил пьяненькому Джесусу, посадил его в такси и даже дал таксисту денег, чтобы довез испанца до дома в лучшем виде.

Пока он лобызался с Джесусом и усаживал его в такси, преодолевая веселое сопротивление, Тюрина вызвала такси для них самих. Ее подмывало позвонить Толмачеву и сказать, что Яфарову лучше после текилы все же поехать домой. Отдохнуть. Еще не хватало, чтобы его увидел кто-то из начальства хорошо выпившим. Но через голову зама делать такие звонки… На коварной текиле дозревали чуть позже. Виктор мог показаться трезвым, но когда он и с ней попытался говорить по-испански, Галина поняла, что он готов.

— Позвоните шефу, Виктор Григорьевич, — попросила она, пока они дожидались такси у входа в ресторан и Яфаров пытался закурить. Он давно бросил, а теперь безуспешно искал в карманах куртки и пиджака пачку сигарет. — А я завезу вас домой.

Виктор пробормотал что-то по-испански и не стал спорить. Набрал номер Толмачева и довольно трезво сказал:

— Поеду домой. Надо проветриться после сегодняшней текилы. Отосплюсь и завтра заступлю.

— Ты спрашиваешь или информируешь? — насмешливо уточнил Толмачев. — Ладно, поезжай. Мне бы тоже текилы, что ли, напиться?..

В такси они с Тюриной сели оба на заднее сиденье.

— Что ты вцепился в этого Джесуса? Почему из всех выбрал именно его? — настаивала на ответе Галина.

Виктор пожал плечами.

— Чего мы вообще вцепились в этих искателей лучшей жизни? Почему решили, что его, — он покосился на спину таксиста, выбирая подходящее слово, — «подобрали» именно в АМС? Я вот отчего-то уверен, что происходило это за границей.

— Ну пробовать-то надо. — Галина подумала, что текила несколько притормаживает мыслительную деятельность. — Вариантов не слишком много. Фролов штудирует донесения. Там, может, что всплывет. В том числе и по РУДН. Кто с кем, когда, куда…

— Всё это сплетни, которые разбавлены, как слишком сладкий компот. Извините, — он тронул шофера за плечо, — у вас не найдется сигаретки?

Водитель молча указал на круглую наклейку с перечеркнутой сигаретой. Но затем непоследовательно протянул через плечо лежавшую рядом с ним мятую пачку сигарет.

— Только не в машине, — попросил он.

Виктор усмехнулся и, вытянув сразу две сигареты, спрятал их в нагрудный карман пиджака, расстегнув куртку. Он глянул на окна своей квартиры из окна такси, когда уже подъехали к дому. Темно. Алла тоже наверняка осталась на работе. Теперь неизвестно, когда их отпустят.

Для кого-то жизнь с началом специальной военной операции изменилась абстрактно, а для кого-то напрямую. Одни уже оказались на поле боя под пулями, а другие на военном положении, хоть и в тылу.

Он, прикурив еще в такси, докуривал около подъезда, ругая себя за слабоволие, что опять вернулся к дурной привычке, и, поглядев вслед красным стоп-сигналам такси, выворачивающего со двора, позвонил Фролову:

— Сеня, ну как там у тебя процесс движется?

— У меня уже голова кругом движется. А процесс на прежнем месте, — посетовал Фролов. — Хотя кое-что любопытное проскальзывало. Особенно в контексте вашего с Галкой мероприятия. Оставлю для вас справочку, которую скомпоновал на основе этих зацепок. Может, сгодится.

«Знакомая история, — подумал Виктор, поднимаясь в лифте на седьмой этаж, — получу «зацепки», как пазлы черного цвета. Когда на картинке, которую предстоит собрать, ночь, южная темная испанская ночь, то пес его знает, куда эти детали надо приставить. Где низ, а где верх. Добыть бы хоть маленький фонарик, хотя бы спичку».

Он только успел раздеться, выкурить вторую сигарету уже в постели и сразу отключился. Снился ему ночной берег моря, белели в темноте лежаки, составленные один на другой у кромки волн, накатывающих на берег. Где-то разговаривали по-испански, обсуждая, насколько жареные сверчки похожи по вкусу на мясо… Виктор проснулся и ошалело помотал головой. За окном уже рассвело.

По дороге на работу, проклиная себя за слабоволие, купил пару пачек сигарет. Курить он начал после того, как прекратил серьезные занятия легкой атлетикой. Получив пневмонию, с курением завязал по настоянию Аллы. Но продержался только полтора года.

На работе Фролов передал ему выжимки из агентурных донесений, которые анализировал весь вчерашний день. Он только начал закапываться в материалы, но уже кое-что выкристаллизовалось.

По сведениям, полученным от агента Федорцова (это, естественно, псевдоним), среди тех, кто окончил РУДН из иностранцев и остался в России, ходит слух о каком-то прибыльном дельце. Дескать, по большому секрету один сказал другому, а узнали многие. Но добраться до первоисточника невозможно. Ссылаются на разных людей. Это может оказаться и нечто банально уголовное, а может, круги идут по воде от искомого аргентинца.

«Что если “Федорцов” — это Джесус? — мелькнула у Виктора каверзная мысль. — И вообще, не мешало бы проверить, не был ли испанец уже завербован кем-то из наших».

Чтобы узнать, не проходит ли Джесус по каким-либо делам оперативного учета, Виктор сделал запрос в оперативную картотеку.

И все-таки сведения от «Федорцова», хоть и не несли конкретики, показались любопытными. Скорее всего, в Москве действует не профессиональный разведчик, а кто-то решивший заработать и вряд ли имеющий прямое отношение к ЦРУ. Американцам это выгодно и удобно. Не требует больших затрат, как при работе с профи, и в то же время, случись провал, не так жалко и легко откреститься. Таких не слишком информируют о сути задания. Общаются они с минимумом кадровых разведчиков, выдать мало кого могут.

Через час, договорившись с оперативным сотрудником, отчет которого анализировал Фролов, Виктор встретился с ним в кафе неподалеку от дома один. Довольно молодой, но с крепкой залысиной и с прищуром голубых недоверчивых глаз, Станислав напомнил Виктору дедушку Ленина.

— Ну да, «Федорцов» мой кадр, — неохотно признал он. — А каким боком он вас заинтересовал?

— Он случайно не испанец? Не хотелось бы ненароком продублировать вашу работу.

— Нет, не испанец, — отчего-то Станислав улыбнулся.

Смысл его улыбки Виктор понял, когда увидел «Федорцова». Стас устроил им встречу на конспиративной квартире в Кунцево.

Негр из Мозамбика, бросивший РУДН на третьем курсе и устроившийся курьером в фотомастерскую, выглядел весьма импозантным. У Виктора даже промелькнула абсурдная мысль, что это розыгрыш. Стас над ним подшутил?

Но сам Станислав, пожелавший присутствовать при встрече и для собственного спокойствия, и для успокоения «Федорцова», выглядел вполне серьезным.

Говорил «Федорцов» с акцентом. Истинную фамилию его Виктор так и не узнал, зато понял, что заинтересовавший его разговор состоялся именно в Интерклубе за всеобщим застольем, переросшим в хорошую пьянку. И потому не слишком умелый в питие саан, а проще говоря, бушмен, напившись в стельку, помнил только общую канву разговора. А уж кто говорил и с кем — это загадка века.

Виктор посмеялся про себя над незадачливым «Федорцовым», с которым разговаривал по-португальски, забавляясь тем, что Стас языка не знает. Да и проще было общаться с мозамбикцем на его родном, чем пытаться разобрать корявый русский.

Припомнить, кто именно был за столом, агент тоже оказался не в силах. Вроде бы испанцы и португалоговорящие ребята. Они ведь и встречались именно с теми, с кем можно было поболтать без языковых преград. Отдохнуть душой. Некоторые, кажется, говорили по-английски и итальянски. Но то, что разговор состоялся, сомнений у «Федорцова» не имелось. Касательно заработков тут у всех, кто мыкается в холодной неприветливой России, всегда ушки на макушке. И чем легче можно получить прибыль, тем лучше, даже если предложенное дельце попахивает дурно.

Выявить хотя бы приблизительный список Виктору представлялось возможным. Он уточнил у «Федорцова» дату той вечеринки. Мозамбикец плохо помнил день, но, если судить по его донесению, произошло это в феврале 2020 года. Можно будет попытаться восстановить информацию. Опросить сотрудников Интерклуба. Наверняка там фиксируются проводимые в клубе мероприятия, оплачивается кем-то из участников угощение.

В Интерклуб Виктор направил Тюрину. Выяснила она только то, что вечеринку организовал один из преподавателей РУДН, некий Романцев. Галина, вернувшись на Лубянку, доложила Виктору. И снова потребовалась помощь Станислава. Чтобы не взбаламутить воду в том болотце, где они шарили вслепую руками, пытаясь выловить скользкого ужа, необходимо было задействовать офицера безопасности. Он аккуратно выведал у Романцева о той встрече. Знал, как к кому подойти — его контингент — и как спросить, не вызывая подозрений в излишней заинтересованности.

Списка никакого не существовало. Просто Романцев написал о предстоящем мероприятии все в том же сообществе в интернете и получил ряд согласий, прикинул, по сколько скидываться, и в соответствии с этим количеством гостей заказал ужин в клубе. Алкоголь притащили с собой полулегально.

Виктор написал поручение айтишникам, чтобы пошуршали в этом сообществе, от кого приходили сообщения в адрес Романцева накануне того мероприятия. У всех псевдонимы в киберпространстве, кто за ними скрывается тоже предстояло выяснить.

День-два было затишье, пока компьютерщики копались в недрах интернета. Джесус не звонил. Как подозревал Виктор, он протрезвел и, поразмышляв, почувствовал подвох. Виктор пока решил не форсировать, но с каждым днем все больше убеждался, что Джесуса, находящегося в эпицентре такого цветника из иностранцев в России, неплохо бы заполучить в агенты. Играть с ним можно будет только на денежном вознаграждении.

Проведя подряд очередную ночь на работе, Виктор чувствовал себя совершенно разбитым. Сперва он надеялся, что казарменное положение ненадолго. Даже спал в рубашке и брюках, только чуть ослабив галстук и сняв пиджак. Но уже на вторую ночь надежда добраться до своей удобной кровати рассеялась, костюм стал выглядеть мятым, и Виктор стал переодеваться на ночь в спортивный костюм. Достал из дальнего ящика шлепанцы для бассейна, в них и ночью ходил, чтобы ноги хоть немного отдыхали от тесных ботинок, и душ посещал, расположенный тут же, в здании, где находится ДКРО[17] .

Руководство Департамента позаботилось, чтобы личный состав чувствовал себя по-человечески на казарменном положении. В доме два, более старом здании, с комфортом похуже — ночью можно было столкнуться с сотрудниками в неглиже, дефилирующими до туалета в дальний конец коридора. Пока пройдешься туда и обратно, сон как рукой снимет. Сидящие на постах бойцы комендатуры, вооруженные до зубов в первые дни после начала СВО, смотрели на все это понимающе. А утром в шесть часов возникали в коридорах уборщицы, как волшебные эльфы. Как они добираются сюда в такую рань?

Утром, побрившись и перекусив, Виктор взялся за Толмачева. Ему необходимо было получить разрешение на вербовку Джесуса.

— Зачем он тебе? — начальник отдела выглянул из небольшой комнаты за своим кабинетом, где спал и завтракал. Он брился электробритвой и выглядел как человек, вставший не с той ноги. Тем более когда с утра начинают третировать подчиненные с нехорошим намерением потрясти основы финансового Управления. Вербовка — это траты, и немалые. — Сел на своего конька, испанского? Идальго! — Он так часто за глаза, да и напрямую называл Яфарова. — Какие основания для вербовки этого типа?

— Ну я даже не хотел говорить про «мелочи» вроде тех, что он работает в таком институте, где множество иностранцев, которых, кстати, активно окучивает здесь американское посольство в лице атташе по культуре и сотрудников их Американского культурного центра. А нам лишние глаза не помешают, тем более он активист сообщества выпускников РУДН и держит руку на пульсе… И второе, я сегодня уже получил результаты изысканий айтишников. Согласно им в адрес Романцева поступила масса сообщений от желающих поучаствовать в той вечеринке, о которой упоминал чернокожий агент «Федорцов». Среди этих сообщений есть все те люди, о ком говорил мне Джесус, рекомендуя их в качестве возможных партнеров для моего «бизнеса». И… сам Джесус в том же ряду. То есть он был там, где шел тот самый разговор о выгодном интересном дельце.

— Мало ли какое дельце имелось в виду, — пожал плечами Толмачев, плеснув на руки одеколона и хлопнув себя по щекам. Он снял с шеи вафельное полотенце и посмотрел на Виктора как на человека, генерирующего проблемы.

— И все-таки согласись, Степаныч, агент, конечно, мог преувеличить, сказать что-нибудь ради того, чтобы получить вознаграждение. Судя по его виду, со средствами у него не очень. И все-таки, — повторил он, — я ему поверил. Разговаривал с ним по-португальски, и он не произвел впечатление трепача. Что-то его зацепило настолько, что он даже пьяненький запомнил и решил доложить своему куратору. Все важно, если в определенном контексте. И нашего Фролова заинтересовало.

— Ты меня поучи насчет «контекста», — проворчал Толмачев, надевая пиджак и воцаряясь на свое привычное место за письменным столом. — Что по эсэмэскам?

Виктор предвидел этот вопрос и сделал заранее кое-какие запросы, в том числе и в ГСУ [18] МВД России по Москве, уточнив детали не так давно расследованного московскими следователями дела и доведенного ими до суда и приговора. Об этом деле он слышал от приятеля — сотрудника Следственного управления ФСБ.

Купленный в Объединенных Арабских Эмиратах у фирмы «Strating FZCO» и протащенный в Россию через границу нелегально прибор, вернее, комплекс технических средств, мошенники довели до ума с помощью российских программистов, задействованных ими втемную. Причем один из подельников все время сидел на Украине и оттуда руководил. Комплекс купили за полмиллиона долларов у каких-то мутных индусов.

Комплекс возили по Москве в фургоне, перехватывали номера разных телефонных операторов сотовой связи и генерировали звонки с этих телефонов на платные номера, с которых деньги получали мошенники. А у ничего не подозревающих абонентов снимали рублей по пятьдесят. Немного, но не для пенсионеров, у тех на счету телефона обычно и лежит-то рублей двести. От них и стали поступать основные жалобы.

Когда Виктор узнал об этом деле, по давней привычке контрразведчика все брать под подозрение сразу заинтересовался, кто были эти «индусы»? ЦРУ или MI6? Ситуацию еще более окрашивало в подозрительные тона то, что зачинщик этой мошеннической схемы отсиживался на Украине. Теперь-то уж копать в этом направлении сложно…

Задержали группу в августе 2011 года. Работала она и в 2010 году. Одного из преступников еще некоторое время искали и все-таки задержали в России. А организатор так и остался за границей. Вероятно, его подали в розыск Интерпола. Но пока так и не задержали. Сидит уже где-нибудь в тех же ОАЭ или даже Штатах.

— Чтобы прочертить прямую, нужно хотя бы две точки. Сейчас эти точки накапливаются, поскольку усилилась интенсивность рассылок СМС, агитирующих против специальной военной операции. Проблема в том, что запеленговать их пока не представляется возможным. Те, кому приходят сообщения, заявляют о них, если вообще заявляют, гораздо позже. К тому времени уже искать бессмысленно. Посылают СМС вроде от наших мобильных операторов. Но отследить не удается. Техники разбираются, как и кто может делать рассылку, что называется, из ниоткуда. Сигнал какой-то хитрый.

Он дал Толмачеву справку из ГСУ.

— В их деле, во-первых, активно жаловались граждане операторам мобильной связи. Деньги ведь снимали. Из-за денег наши граждане всегда становятся более активными. Да и никакой политической подоплеки вроде бы там не присутствовало. А в нашем случае все эти тщательно составленные церэушниками агитки люди попросту кидают в спам, в корзину, пропускают мимо ушей, как говорится. Хотя есть граждане более въедливые, те заявляют в компетентные органы, но не сразу. И все-таки, деньги — движущая сила. В том деле, расследованном ГСУ, ущерб составил около миллиона. Во-вторых, помогли им сотовые операторы. Они землю носом рыли, отслеживали входящие. Там все-таки конкретный сигнал выявили, и в местах, откуда исходил сигнал, заприметили одну и ту же машину. Так их и взяли. Злоумышленники возили на этой машине КТС и выставляли ее туда, где копировали данные сотен телефонов абонентов, работающих в конкретном месте. Интересно другое — их главный просил подельников ездить с прибором в те области России, где находятся зоны с заключенными, и перехватывать данные телефонов некоторых зэков с возможностью прослушивать разговоры. Скажи пожалуйста, какая с этого выгода?

— Меня наша проблема интересует куда больше, чем то, что происходило почти одиннадцать лет назад. — Толмачев тем не менее спрятал справку в папку, лежащую на столе перед ним.

— Так ведь и я о том же. Мы проанализировали, на телефоны чьего сотого оператора больше всего приходит таких звонков. И вот я думаю его мощности по отлову отправителя тоже задействовать, если вы, конечно, санкционируете. У них специфическое оборудование.

— Можно, — задумчиво согласился Толмачев, — вот только, если твое предположение верно и в десятом году, используя этот комплекс, они пробовали свои силы, то опыт-то свой учли, когда их машину, разъезжающую по Москве, поймали. — Он помолчал и решил: — Занимайся своим Джесусом. Я попробую получить санкцию на его вербовку и на работу с сотовым оператором. Любопытно, что оператор скажет, откуда на телефоны их абонентов сыплются эти СМС. Повод для проверки серьезный — агитация против СВО бросает тень и на оператора. Им проблемы не нужны. Забегают как миленькие.

Забегали, как и подозревал Толмачев. И выдали невразумительный ответ: как только сигнал проходит, источник исчезает. Совсем исчезает. Сигнал-призрак. СМС есть, отправителя нет. Начальник технического управления компании сотового оператора предположил, что отправитель прячет сразу же технику в клетку Фарадея — экранированное приспособление: сумка, коробка, чехол, через которое не проходят исходящие от прибора сигналы. А они исходят, даже когда аппарат выключен, как от любого мобильного телефона со вставленными сим-картой и аккумулятором. Ну это сотрудники ФСБ и без них прекрасно знали.

«Пришли к тому, от чего ушли», — размышлял Виктор, снова и снова перечитывая отчет Московского управления, сотрудникам которого было поручено проработать линию с мобильным оператором. Сделано все было дотошно, внимательно, так, как если бы Виктор сам был в роли исполнителя. Его все устраивало, кроме нулевого результата изысканий.

Пока несколько дней занимались вопросами техническими, как запеленговать и откуда сигнал, идею с Джесусом Виктор не хотел форсировать. Во-первых, пускай сам позвонит, нужна его заинтересованность для дальнейшей успешной вербовки, а во-вторых, Виктор нацелил Фролова на поиск даже незначительного компромата на испанца.

— На любого можно нарыть, — увидев сомнения на лице Фролова, пресек на корню возражения Виктор.

Вообще, Фролов парень спокойный, даже флегматичный, аккуратный, исполнительный, но все же инициативный. Он напоминает компьютер конца восьмидесятых — начала девяностых годов. Триста восемьдесят шестой. Долго думает, но удивляет решениями. Не столько их оригинальностью, сколько тем, что он их, в принципе, генерирует. Тогда первые персональные компьютеры казались чудом техники. А голубые таблицы «Нортон командер» верхом совершенства. Это вам не хаотичные нынешние окна небезызвестной программы! А Фролов, белобрысый, невысокий и худощавый, напоминающий прибалта, с водянистыми голубыми глазами — именно «Нортон командер», вроде бы простой и ясный, но на поверку не сразу найдешь, где у него какой файл.

Фролов задействовал погранслужбу, узнал, когда и куда вылетал из России Джесус Серрано. Миграционная служба подтвердила, что у него вид на жительство в России. Живет он в съемной квартире неподалеку от РУДН. Дальше Фролов занялся Испанией. Дал запрос в СВР с просьбой выяснить через резидентуру при посольстве в Мадриде, не был ли замечен Джесус в связях с испанской разведкой или какими другими. Не факт, что запрос что-то даст, но хотелось бы, конечно, знать, с чем пирог этот Джесус. Может, на учебу в Россию он уже отправлялся заряженный?

Всегда вызывали особый контрразведывательный интерес те зарубежные студенты, которые норовили остаться на ПМЖ в России. Гораздо понятнее такое же стремление у русских студентов за рубежом, порожденное девяностыми, когда из каждого чайника расписывали, какая прекрасная жизнь на Западе. Это в подкорке засело. Вот и цепляются зубами — замуж выходят, женятся, лишь бы приобщиться к западной «культуре». Хотя понятно и их стремление в конечном счете вернуться домой, в Россию. На поверку под красивой оберткой оказываются горькие конфеты — чудовищные налоги, в Германии даже налог на дождь, падающий с неба на твой участок (если таковой у тебя, к счастью или не дай бог, все же есть), ведь вода отводится в канализацию. Высокие цены на продукты, на коммунальные услуги, на лечение и обучение. А последнее время еще навязывание идеалов меньшинств, а проще говоря, извращенцев.

Отправил Фролов в СВР и фотографии Джесуса, сделанные Яфаровым в Интерклубе, и копию его загранпаспорта, полученную в погранслужбе. К удивлению Фролова, ответ пришел довольно-таки быстро. Обычно на такого вида запросы уходило от двух недель и более того. Да и не так уж много могли там сотрудники резидентуры, за которыми зачастую довольно плотно ходили контрразведчики страны пребывания.

И все же ответ пришел, причем довольно любопытный. Не то чтобы Джесус был в розыске. Нет. Иначе бы его не выпустили из страны, но грешки за ним водились. Как догадался Фролов и об этом доложил Яфарову, у резидентуры были люди в местной полиции. Они по своим каналам пробили Джесуса, и выяснилось, что его задержали за махинации с антиквариатом. Неясно, либо подделки сбывал, либо и сам участвовал в изготовлении. Но самое успешное во всем этом — удалось заполучить копию из карточки, заведенной на Джесуса Серрано в полицейском управлении Мадрида.

— А чему ты радуешься? — мрачно спросил Виктор. Он сидел за письменным столом, подставив под подбородок кулаки, и выглядел недружелюбным.

Фролов, увидев его таким, представил себе Яфарова с кривым ятаганом на боевой лошади и подумал с облегчением, что татаро-монгольское иго осталось в далеком прошлом, но все же некоторые представители еще третируют славян.

Виктор только что разговаривал с тещей, и та выдвинула ему ультиматум, что если они с Аллой не заберут Димку домой, то она придет с одиночным пикетом туда, где не так давно стоял Феликс Эдмундович.

Виктор лихорадочно прикидывал, что сделать, чтобы выцепить Аллу из лап ее руководства и отправить за сыном. Но так и не придумал. «Пусть сама со своей мамашей разбирается. А Димке все равно где двойки получать». Он заглядывал периодически в электронный дневник одиннадцатилетнего оболтуса, и руки чесались заняться энергичным воспитанием. Но сын — везучий поросенок, до него не добраться в ближайшее время.

— Чему ты радуешься? — повторил он. — Теперь у меня лично добавилась головная боль. Если его задерживала полиция, то должны были быть основания, если они были, то почему его не посадили, даже до суда дело не дошло. Выпустили, а потом он вдруг поехал учиться. Психологически не состыкуется. Мошенник внезапно воспылал стремлением к учебе, и не где-нибудь, а в России. А затем здесь остался… Ну это подходит и под тот вариант, что он не хочет встречаться снова с полицией, а потому прячется, маскируясь под медведя в ушанке. Но этот же мошенник стал преподавателем в РУДН, что, согласись, непросто.

— Считаешь, что правительство отправило его в Россию с заданием в обмен на свободу? Ерунда! И без таких искателей приключений, как Джесус, у них ребят хватает. Поедут добровольно. А то, что он оказался сообразительным и одаренным… Может, потому и выкрутился, что неглупый парень. Однако эта информация — компромат, о котором ты и просил.

Виктор промолчал. Опасение, что Джесус — кот в мешке, все-таки не исчезало. История с антиквариатом явно пригодится, хотя изначально Виктор не планировал строить вербовку на шантаже. Думал, мягко, уговорами, посулами. Как видно, он будет иметь дело с более изворотливым типом, чем могло показаться вначале.

— Ну тем «аргентинцем» он вряд ли может быть, — зашедшая минутой ранее Тюрина внимательно слушала их разговор. — Во-первых, он испанец, а во-вторых…

— Он мог жить в Аргентине, мог ездить туда, — быстро возразил Фролов.

— Что он преподает? — вдруг спросил Виктор у Тюриной. — Какой факультет окончил? Аспирантуру по какой специальности?

После секундной заминки Тюрина ответила:

— Испанский язык. Окончил он филологический факультет. Аспирантуру по специальности «лингвистика».

В тот момент, когда Виктор прикидывал, должен ли обязательно иметь искомый агент техническое образование или нет, зазвонил мобильный. Он поднял палец, чтобы Тюрина и Фролов замолчали.

— Добрый день, Джесус. Рад слышать тебя, — заговорил Виктор, который раз за жизнь удивляясь, как люди сами лезут в ловушку. Их тянет, как магнитом, к опасности, чаще всего неосознанно. — Встретимся? Посидим, выпьем.

— Только не текилы, — хмыкнул не возражавший против заманчивого предложения Джесус, догадываясь, что раз приглашают, значит, платить не придется.

Виктор продолжил втираться в доверие, всеми силами добиваясь симпатии испанца. С вербовочным подходом пока не торопился. В ресторане «Украина», где просидели до глубокого вечера, он получил от Джесуса список с шутливыми комментариями по поводу каждого кандидата для бизнеса «дорогого Марио».

«Марио» цепким взглядом пробежался по списку и не обнаружил там Кристиана, о котором в их первую встречу распространялся Джесус.

— Здесь все? Негусто. Ты вроде упоминал кого-то еще, если мне память не изменяет?

Джесус наморщил лоб, откинул густые волнистые волосы привычным движением руки, и его лицо озарило воспоминание:

— А да! Кристиан вовсе отказался встречаться.

— Кристиан? — переспросил Виктор. — Тот самый, о которым ты говорил, что он за деньги готов на многое?

Джесус кивнул смущенно. По нему было видно, что истинный разговор, состоявшийся с Кристианом, он по каким-то причинам передать не может и сейчас придумывает причины отказа неведомого Кристиана.

— Хотел бы заработать, но теперь занят сильно.

Виктор подлил Джесусу водки и подумал, что Кристиана надо проверить особо. Если он на данном этапе своей жизни в России в самом деле зарабатывает в поте лица рубли, торчит на работе с девяти до шести, пускай зарабатывает. А если он, паче чаяния, сидит без дела, то его отказ, мягко говоря, наведет на размышления и вызовет ряд вопросов.

В любом случае вербовка Джесуса откладывалась до тех пор, пока не удастся проверить в первую очередь Кристиана, ну и заодно всех из списка. Если предполагать, что именно в окружении Джесуса находится тот самый «аргентинец», то Виктор и так уже взбаламутил воду вокруг. Как бы не вспугнуть.

Не удастся пока что задать Джесусу вопрос, который напрашивался у Виктора с тех пор, как он узнал, что испанец присутствовал на том же мероприятии, что и «Федорцов». Оставалась надежда, что Джесус все же не так наклюкался тогда и вспомнит, кто и о чем говорил.

На следующий день с санкции Толмачева группа Яфарова взялась за Кристиана Энрике Гарро, хотя Толмачев при этом выразил опасения, не слишком ли Виктор увлекся одной линией, к тому же, кроме интуитивных догадок и ощущений, нет никаких существенных доводов в пользу того, что кто-то из рудээновской компании знает «аргентинца» или является этим самым «аргентинцем». Виктор принес ему наработки Фролова по всем направлениям, в которых они рыли, благо Фролов не терял времени даром.

— Мне не стоит напоминать, что, если Кристиан наш клиент, то со своими манипуляциями вокруг его персоны надо действовать как можно аккуратнее, — все же напомнил Толмачев.

Первая информация, пришедшая вместе с Тюриной на ее невысоких устойчивых каблучках, показалась спокойной, ни к чему не обязывающей. Человек как человек. Живет себе в съемной квартире, перебивается какими-то разовыми заработками. То, что он аргентинец, само по себе ничего не доказывает. Ни о каком серьезном бизнесе речи не идет, а уж тем более о том, что он очень занятой. Соврал. Ну вранье — не преступление. Поначалу. Иногда затягивает и вызревает в нечто большее.

К вранью Виктор относился философски. Не соврешь — истории не расскажешь. В своей работе он деликатно называл это преувеличением и богатством фантазии. Его начинало раздражать вранье, если его продуцировал одиннадцатилетний сын Димка, но если речь шла о вероятном противнике, то возникал азарт и радость. Вранье — это след, иногда незначительный, однако за враньем всегда стоит в тени причина. И вопрос в том, насколько велика причина и существенна. Что ширма из вранья прикрывает? Виктор много раз убеждался, что легкая ширма из тюля и тонких реек скрывает за собой железобетонную подложку.

В случае с Кристианом пока не было никаких намеков на железобетон. И все-таки Виктор не остановился в попытках заглянуть за воображаемый тюль. Уточнил факультет, которой оканчивал в РУДН в 2002 году Кристиан, — физмат. Инженер.

— Ну и что у тебя против него есть? — Толмачев не планировал, чтобы его зам бог знает сколько кружил вокруг Кристиана, бесперспективного, по его мнению, кадра. — Ровным счетом ничего. Ну аргентинец, ну не захотел ввязываться в бизнес с неизвестным ему испанцем, свалившимся с потолка. А что по остальным? Ты с кем-то из них встречался?

— Да, — с недовольством ответил Виктор. — Со всеми. Провел что-то вроде собеседований. Пока какая-то жбонь [19] идет.

Толмачев улыбнулся. Он знал о старом увлечении Яфарова поисковой работой. Любил Виктор с компанией таких же, как он, энтузиастов из поисковых отрядов поездить по лесам, покопать блиндажи и окопы на местах боев Великой Отечественной. Находили павших бойцов, радовались, когда удавалось установить по медальону имя бойца, до сей поры считавшегося пропавшим без вести, и предать его земле, уже опознанного, в присутствии трогательных старичков-родственников. В кабинете Яфарова, словно в музее, на полке лежал немецкий штык-нож с бакелитовыми щёчками на рукояти, патроны россыпью, стеклянная зеленоватая фляга бойца Советской Армии, курительная немецкая трубка, зимняя немецкая каска, пробитая осколком, облезлая, бело-ржавая, и железный немецкий крест.

— Как и большинство аргентинцев, они приветливые, открытые, — продолжал Виктор. — Но ни один из них не показался мне. Каждому я наобещал золотые горы. Расстались почти что друзьями. Есть возможность встретиться хотя бы еще раз. Но смысла не вижу. Фролов для очистки совести их проверит, используя все наши возможности, и не только наши.

— Ну а что еще про Кристиана? — нехотя поинтересовался Толмачев. Он видел, что Яфаров завяз в версии «РУДН и выпускники», и, хотя тема расширилась еще и в сторону аргентинского землячества — этой линией сейчас занималась Тюрина, все же перспективы обнаружить неведомого «аргентинца» тускнели на горизонте, как уходящее солнце.

Блеснула сперва информация от разведки, подразнила своей заманчивостью, и только. Технические спецы искали неординарные ходы, чтобы вычислить, откуда посылаются сообщения, но пока безуспешно. Яфаров возился с аргентинцами с таким выражением лица, словно лишь он один знает, как и что делать. Это порой раздражало Толмачева, хотя практика показывала, что иногда апломб Виктора соответствовал действительности.

— Он был женат в Аргентине, но трое детей у него от русской женщины. Жениться не думает, поскольку официально не в разводе. Католик. С разводами у них туго. Удобная позиция. Живет один. Что-то отстегивает от заработков детям. По-видимому, не слишком много. С бывшей женой общается постольку-поскольку. Кстати, — Виктор поморщился раздраженно, — теперь в рассылаемых сообщениях упор делается на количество погибших российских солдат. Сведения, разумеется, недостоверные. Но такого рода дезинформация, прямо скажем, бьет по психике людей, неискушенных в информационных войнах.

— Хорошо сказал! Вот и надо людей оградить от подобных игр. Так сказать, сократить число участников и «радиослушателей»… И все-таки, разовые заработки Кристиана, о которых ты упоминал, позволяют ему и снимать квартиру, и жить самому, и давать близким деньги? Как он одевается, где? Чеки из магазинов. Выверните его наизнанку, если твое чутье тебя не подводит. Два дня тебе на все про все. Через двое суток доложишь и займешься другими направлениями по «аргентинцу» и другими делами. У нас СВО идет, работы хватает и без эфемерных аргентинцев. Оставим эсэмэски на техническое управление. Пусть вычисляют. Поезжай домой, сутки отдохни и с новыми силами приступай.

— Вот ведь ты всегда умеешь подсластить пилюлю, — хмуро кивнул Виктор.

Яфаров поехал на эти сутки к матери. Алла все равно на работе. Дома шаром покати. К тому же Димка перекочевал от тещи к его матери. Две бабушки решили разделить полномочия. Неделя у одной, неделя у другой, благо все живут не так далеко от дома Виктора и до школы Димке ехать примерно одинаковое расстояние. Теща поняла, что это все не на один день и смирилась. Аллу все-таки отпускали периодически — Институт криминалистики ФСБ, как и другие подразделения ведомства, начал входить в посменный режим. Но, как знал на своем опыте Виктор, большинство контрразведчиков центрального аппарата жили на работе в прямом смысле слова и смягчения режима не планировалось.

Чувствовал себя он дома как моряк, сошедший с корабля после полугодового похода. Есть особо не хотелось, даже мамины разносолы. Уснуть долго не мог, тем более приставал соскучившийся по нему Димка, уговоривший пойти сперва погулять, а потом усадивший Виктора играть в настольную игру.

У матери гостил и другой внук, сын сестры, — пятилетний Севка. Он тоже участвовал в игре. Разговаривал Севка высоким голосом и картавил. К вечеру у Виктора уже звенело в ушах. Но как ни странно, он развеялся. Два парубка не дали ему ни минуты думать о работе.

Когда Виктору наконец удалось уснуть, уже оставалось немного времени до утра, а часов в шесть его разбудило бодрое картавое пение в соседней комнате: «Это было пгошлым летом, в сегедине янвагя, в тгидесятом коголевстве, там где нет в помине коголя!» Юный певец пропел эту строчку пару раз, и раздалось шиканье подоспевшей бабушки. Но сон уже улетучился, так же, как и загадочный «коголь».

— Коголь употреблял алкоголь, — пробормотал Виктор, сев на кровати. Он подумал, что с поисками аргентинца у них выходит примерно так же, как в этой детской песенке. Королевство есть, а короля-то и не было.

Словно учуяв, что он проснулся, позвонила Тюрина.

— Ты вообще спишь когда-нибудь? — хрипло спросил он.

— Бывает. Есть такая слабость, — явно улыбалась она. — Вы бы тоже начинали отвыкать потихоньку. А то, как говорила моя бабушка, Царствие Небесное проспите.

— А что? Уже приближается?

— Появилось на техническом горизонте. Ждем вас.

— Наши специалисты нащупали наконец алгоритм работы по поиску источника рассылки этих сообщений, — начала рассказывать Тюрина, едва вместе с Виктором вошла в его кабинет.

Галина встретила его уже в коридоре, но все же терпеливо дождалась, когда он снимет куртку, спрячет сверток с домашними съестными припасами в маленький холодильник и усядется в рабочее кресло.

— Определили место отправления двух последних пакетов рассылок — спорткомплекс в Кунцево. С разных телефонов, но из одной точки геолокации. Хозяина аппаратов, разумеется, определить не представляется возможным.

— Толмачеву доложили? — уточнил Виктор.

— В ваше отсутствие не стали. Тем более его не было на месте. Нужны санкции, чтобы осмотреть помещения спорткомплекса, снять записи с видеокамер…

— Ты не мне это должна была перечислять, — Виктор направился к двери, — а шефу. Время у нас ограничено. Давно выставили бы наблюдение. Что если он смотал удочки и аппаратурку? Тогда ищи ветра в поле, до следующей рассылки.

Уже через час, смешавшись с любителями здорового образа жизни, сотрудники и сотрудницы ФСБ осматривали каждый уголок немаленького спорткомплекса. По предположению обрадованного Толмачева, тот тип — «аргентинец» или еще кто-то — вряд ли сотрудник спорткомплекса. Отсылать сообщения оттуда, где работаешь, слишком большой риск, первыми сразу проверят персонал, все личные дела лежат в отделе кадров — искать информацию контрразведке долго не придется. А в качестве рядового физкультурника заглубляться в служебные помещения он не смог бы и не стал бы. На него обратили бы внимание охранники, потому что боятся работу потерять, а не потому что соблюдают меры предосторожности, связанные с началом спецоперации (наше извечное авось никуда не делось, укоренилось и очень сложно его побороть, пока гром не грянет, как известно).

Осмотрели туалеты, коридоры, ведущие в подземный гараж, сам гараж, все закутки и раздевалки. Тюрина высказала крамольную мысль, что телефон или какой-то прибор, выполняющий функции телефона, может лежать в одной из машин на стоянке или в шкафчике раздевалки.

Разозлившись на ее многомудрую догадку, влекущую за собой массу сложностей, Виктор предложил Толмачеву в шутку, не менее крамольно, передать дело с рассылкой сообщений, агитирующих против специальной военной операции, в ДВКР. Толмачев погрозил ему пальцем, пребывая в хорошем настроении от предчувствия удачи, и, чтобы избежать утечек, начал привычно обставляться.

В ходе этих контрразведывательных мероприятий в тот же день в спорткомплексе одновременно возникли пожарные инспекторы и оперативник с Петровки, который пришел с санкцией, позволяющей просмотреть записи с камер видеонаблюдения, потому что якобы есть заявление о краже из раздевалки.

С открытыми картами, без надлежащего легендирования, соваться не следовало, потому что не стоило исключать, что кто-нибудь из сотрудников спорткомплекса связан с человеком, занимающимся рассылкой. Видеозаписи отсматривали за сутки до начала рассылки. Пока Фролов под видом оперативника, имея на руках реальную санкцию (только причина не кража и ведомство другое, не МВД, но в документе это не уточнялось), смотрел «кино», пришла информация от Тюриной.

Она сунулась в служебное помещение — тренерскую, когда сочла, что и объект мог так же поступить. Туда заходили и выходили без использования электронных карт, никто ни на кого не смотрел. Ее не остановили. Внутри между стеллажом с обувью и стеной она заметила сумку, явно спрятанную — сразу в глаза она не бросалась. При аккуратном осмотре, чтобы не сработала возможная сигнальная система о вскрытии закладки, Тюрина выяснила, что в сумке два мобильных телефона. Это опровергало версию, что «аргентинец» не стал бы прятать аппаратуру в служебных помещениях.

Фролов сосредоточил свое внимание на этом помещении, чтобы отследить по видеозаписям человека, который принес эту сумку. Через несколько минут Фролов выскочил из комнаты охранников, чтобы позвонить Яфарову:

— Витя, видел я нашего телефониста. Он хоть и в кепке, и воротник куртки поднял, но я его узнал.

— Узнал? — переспросил Виктор, догадываясь, к чему клонит Фролов. — Я сейчас подъеду.

Через двадцать минут он уже созерцал на экране Кристиана собственной персоной. В самом деле в бейсболке и очках, но контрразведчики и не такую маскировку видали. Пока Виктор добирался до спорткомплекса, Фролов успел отсмотреть еще видео и отыскал вторую закладку около кафетерия с энергетическими напитками.

— Вот тебе и аргентинец! — Виктор глядел на стоп-кадр на экране, испытывая облегчение. Личность объекта устанавливать не надо в многомиллионной Москве.

Он тут же распорядился выставить наблюдение за съемной квартирой Кристиана. Убедились, что аргентинец в данный момент дома. А значит, можно спокойно потревожить его закладки и начать фиксировать документально улики для будущего уголовного дела.

Начальник службы безопасности спорткомплекса оказался из бывших своих, вопросов не задавал, обеспечил скрытый осмотр обеих сумок-закладок. И с тоской поглядывал на бывших коллег. Сам ушел из ФСБ или ушли? У Виктора мелькнула мысль потом узнать, но и растаяла вместе с хлопотами по поводу устройства судьбы Кристиана.

В кабинете безопасника пахло коньяком и одеколоном. Коньяк Виктору не преминули предложить, но он вежливо отказался, сославшись на предстоящий доклад руководству.

Эксперты отсняли видео- и фото, убедились, что никакой сигнальной системы не выставлено. Действовал аргентинец беспечно. В поясной сумке лежали два телефона. Там же, в сумке, лежал аккумулятор, подключенный к телефонам с еще приличным зарядом. Специалисты определили, что с помощью работающего на телефоне приложения происходит рассылка сообщений без непосредственного участия аргентинца.

— Будете изымать?

— Пока нет, — покачал головой Виктор, покосившись на безопасника, заглянувшего в кафетерий.

— Задержите с поличным? — в этот раз вопрос безопасника повис в воздухе из-за очевидности ответа.

Хотя теперь Виктор вовсе не собирался торопиться. Ему очень хотелось выявить способы контакта аргентинца с его кураторами и направить свет прожектора на этих самых кураторов, чтобы те оказались как на сцене.

Просить безопасника отнестись с пониманием к работе сотрудников не стоило. Необходимо, чтобы все оставалось естественным, никаких изменений обстановки вокруг тренерской раздевалки спорткомплекса допустить нельзя.

Пока наружное наблюдение выставили рядом со съемной квартирой и в спорткомплексе около закладки (не стали рисковать и надеяться, что хождений за аргентинцем будет достаточно и именно он придет за телефонами), Виктор поручил Фролову еще тщательнее копать вокруг Кристиана.

К вечеру у Виктора на столе уже лежали всевозможные справки — следы, которые Кристиан оставил в российских бюрократических коридорах. Вид на жительство он получил несколько лет назад. А в прошлом году безуспешно попытался стать российским гражданином как носитель русского языка. Вопрос в том, не было ли это его заданием от хозяев из ЦРУ?

Виктор предвкушал интересное развитие событий с Кристианом, длительное наблюдение за ним, чтобы не только накопать доказательств для суда, но и обнаружить как можно больше нитей, ведущих, вероятно, к посольству США в Москве и к агентам ЦРУ на территории России, которых (Виктор это не исключал), используют для контакта с аргентинцем и передачи ему аппаратуры и наверняка денег.

Однако Толмачев неожиданно охладил его пыл, когда Виктор сунулся к нему доложить поздно вечером:

— Ты же знаешь, какая сейчас ситуация! Мы не сможем позволить ему долго рассылать всю эту гнусную и злобную чушь. Нам не дадут возиться. Уже сейчас есть повод аргентинца закрыть. А все его связи… — Толмачев сонно поглядел на диван, стоящий под окном. Шел первый час ночи. — Что-то мы поищем в его телефонах-компьютерах, на съемной фатере, что-то наружка выцепит из его перемещений по столице, при задержании используем эффект неожиданности, глядишь, и разговорится аргентинский товарищ. Следователь поработает.

— Такое ощущение, что ты меня успокаиваешь, — пожал плечами Виктор. — В погоне за сиюминутным мы можем упустить гораздо больше.

— Не преувеличивай, — поморщился Толмачев. Он снял пиджак и пересел на диван, расслабленно вытянул ноги. — У меня Маринка этим летом намариновала таких опят, сейчас бы их с картошечкой жареной… Вить, не думаю я, что этот аргентинец суперагент или будет входить в личный контакт с кем-то из посольской резидентуры. Тут нам не светит. Беспечный. Судя по словам агента «Федорцова», к тому же и болтливый, когда выпьет. Ты, кстати, его фотку покажи мозамбикцу. Может, это освежит его память. Не работает, неустроенный быт и личная жизнь. Согласись, профессионал обставился бы по всем фронтам. А что касается Джесуса… — Толмачев сковырнул туфли с ног. — Вот возьмем Кристиана, тогда и Джесуса можно обрабатывать. Мало того, что промышлял сомнительными делишками у себя на родине, да еще и дружбу с агентом ЦРУ водил. Кстати, учитывая их дружбу, можно эту ситуацию любопытно раскрутить. Все, иди, дай мне хоть чуток вздремнуть. А то начнут трезвонить…

— Ладно, не будем бежать впереди паровоза, пойду тоже посплю. Утром все же неплохо было бы осмотреть квартирку Кристиана. Оборудовать ее по последнему слову техники, — он усмехнулся.

— Только когда он пойдет на дело, — вдогонку крикнул ему Толмачев, укрывающийся пледом.

Уже выходя в коридор, Виктор стал напевать:

«Раз пошли на дело я и Рабинович…»

Кристиан, вопреки ожиданиям контрразведчиков, не стал забирать телефоны, только проверил степень заряженности аккумулятора и оставил аппаратуру, как видно, до тех пор, пока окончательно не сядет зарядка. Аргентинец точно выждал момент, чтобы заглянуть в раздевалку тренеров: когда у сотрудников начинались занятия с группами, тогда и шмыгнул внутрь.

Проглядывая запись визита аргентинца и того, как он проверяет закладку, Виктор сделал вывод, что Кристиан знает расписание работы сотрудников спортклуба и не опасается быть застигнутым врасплох. Сказал об этой догадке Тюриной, но та не нашла никакого криминала, улыбнулась и показала фотографию на своем телефоне. Расписание работы тренеров висело на двери.

— Любой мог увидеть. Не надо быть семи пядей.

Пока аргентинец проверял закладку, Виктор с технической службой поехал в его квартиру. Обычно оперативники на такие мероприятия нечасто ездили. Но ему хотелось лично поглядеть, чем живет Кристиан.

Неряшливое жилище, на подоконнике несколько пухлых детективов на испанском с подзатертым ценником на задней обложке из книжного в Барселоне, пепельница с окурками, на кухне кружка с надписью «Буэнос-Айрес».

Установили прослушку, видеонаблюдение, поколдовали с ноутбуком, в котором все же были пароли на разных файлах и в переписке.

Виктор уважительно относился к разведчикам, но не к агентам, если они, конечно, не свои собственные. Агенты иностранных разведок из числа российских граждан вызывали у него особое отвращение и чувство брезгливости. Такие, как Кристиан, пробуждали, скорее, любопытство и желание переманить их на свою сторону. «Те, кто пошел на вербовку однажды, пойдут и дважды» — так любил шутить Толмачев. Но и психологически это верно. Как пойдет работа с аргентинцем, пока что прогнозировать Виктор не взялся бы.

На следующий день позвонила Тюрина, выезжавшая с сотрудниками наружного наблюдения, и проинформировала:

— Виктор Григорьевич, он забрал.

Она явно хотела услышать его начальственные указания. Задержание пока вроде бы не планировалось.

— Наблюдать и фиксировать, — повторил Виктор то, что сказал ей утром.

Через два часа Тюрина примчалась на Лубянку с видеозаписью на флешке. Виктор со скептической улыбкой наблюдал на экране за действиями аргентинца. Тот покинул спорткомплекс. Отошел не слишком далеко от магазина и в скверике, в отдалении от пешеходной дорожки, среди голых деревьев, где снег уже чуть стаял, обнажив сухую примятую за зиму траву и следы собачей жизнедеятельности, на куске бетона разбил оба телефона камнем. Тщательно, методично.

— Старательный парень. Как первобытный человек камнем орудует. А ведь уверенно действует. Как видно, не первый раз улики уничтожает. Смотри-ка, фотографирует для отчета. Не знает, болезный, что мы тоже все отфиксировали. Что дальше?

— Он сбросил их в урну. Мы поработали мусорщиками. Теперь телефоны у экспертов. Может, что-то из этого крошева удастся добыть.

…Прошло еще три дня, прежде чем Кристиан снова выполз из своей съемной неряшливой норки с небольшой черной сумкой в руке. А на Виктора уже давили, поторапливали с проведением задержания. Хотят больше результативности и активных действий. Люди дома не ночуют, живут на работе, почти каждый день на новостных лентах появляется информация о проведенных ФСБ мероприятиях и задержаниях агентов СБУ и неофашистских приспешников по всей России, шпионов и диверсантов, куда уж активнее…

Толмачев увещевал:

— Чего ты пытаешься оттянуть неизбежное? Судя по заключению экспертов, со своего ноутбука он вел энергичную переписку. Детали еще извлекут, но понятно, что он именно так и осуществлял связь. Ждать выхода на контакт в Москве не стоит.

— Да, пожалуй, — нехотя согласился Виктор. Он не любил торопиться в таких делах. По опыту, почти всегда именно в простых делах оказывался подвох. — Прекратить его бурную деятельность необходимо. Уже установили, где аргентинец покупал телефоны, в квартире обнаружили ворох симок, зарегистрированных на пока неустановленных лиц и на разных операторов. Может, вообще мертвые души. Да это, по сути, и неважно. На каждые новые телефонные аппараты устанавливали хитрую программку, как считают наши спецы. Это приложение легальное, но вопрос в том, как его настроить. При правильном подходе аппарат с таким приложением становится защищенным от нежелательных приложений, а также от доступа владельца. Короче, поколдовали они над программой, и это не давало нам запеленговать телефоны, а уж тем более покопаться в них дистанционно и установить хозяина. Такая программка позволяет использовать телефон за много тысяч километров. Вырисовывается группа лиц. Те, кто сбывал ему эти «серые» симки, теперь тоже участники группы по распространению ложной информации о действиях наших военных.

— Будем брать. Я попрошу в следственном управлении сделать тебе допуск на допросы. Следователь Петров не возражает. Может, чего зацепишь интересного для нас, помимо того, что пойдет в протокол. Шпионажем тут не пахнет. Аргентинец лишь звено длинной цепи, винтик в механизме пропаганды церэушников. Покрутим его на предмет связи с кем-то из церэушников, глядишь, получим интересные фактики. Как говорил Фома Прутков, и терпентин на что-нибудь сгодится.

Виктор хмыкнул, уходя из кабинета Толмачева, и подумал, что терпентин сгодится только тогда, когда станет доподлинно известно, что это, куда и как его можно приложить.

В кабинете следователя в Лефортово Кристиан сидел на черном стуле на фоне белой стены. Это подчеркивало его природный загар, странный среди московской зимы, и в то же время бледность от испуга на небритых щеках.

За окном уже стемнело. Сегодняшние события буквально размазали его, как после падения с десятого этажа. Три дня назад он сделал закладку из четырех телефонов в том же спортклубе.

По настоянию Виктора с арестом выжидали три дня, аккумулятор за это время не мог разрядиться, но телефоны удаленно активно использовались, а значит, появлялись еще дополнительные факты для следствия. Необходимо было задержать Кристиана до того, как он ликвидирует телефоны. Утром третьего дня его взяли на съемной квартире. Даже не пришлось сотрудникам ФСБ применять силовые меры — ни дверь вскрывать не понадобилось, ни укладывать Кристиана в коленопреклоненную позу… В целом, культурно зашли. Он сам открыл, когда позвонили.

По нескольким вопросам и ответам стало ясно, что запираться Кристиан абсолютно не намерен. Более того, производил впечатление интеллигентного и обаятельного парня. Типичный аргентинец. Он очень удивился, когда Виктор заговорил с ним по-испански, и это заметно расположило Кристиана к нему. Еще там, в квартире, Виктор спросил:

— Вы понимаете, во что вляпались и чем это вам грозит?

Он обреченно кивнул, поправив очки на переносице, и признался:

— Я не думал, что все так далеко зайдет. Деньги очень нужны были.

Уже в Лефортово разговор с Кристианом повел следователь Петров. Аргентинец отлично говорил по-русски с небольшим акцентом, но некоторые слова уточнял у Виктора по-испански, цепляясь за родной язык как за успокоительную соломинку. Он полностью вышел из равновесия, выглядел потерянным.

— Каким образом и кто из иностранных спецслужб вышел на вас или вы сами искали такого рода контакты? Кто ваши кураторы?

Такой вопрос следователя вызвал у Кристиана шок. Во всяком случае, он очень умело изобразил удивление.

— Понятия не имею! — искренне воскликнул он. — Никогда не задумывался, что это то, о чем вы говорите. Я считал это мошенничеством.

Виктор взглядом попросил разрешения у следователя вмешаться в диалог. Петров не возражал и кивнул.

— В чем заключалось мошенничество? Вы не могли не понимать, что именно из-за рубежа с вами связались, вели конспиративные, зашифрованные разговоры в Скайпе, вы соблюдали их четкие указания по маскировке своих действий. Закладывали телефоны в тайники, откуда они управлялись из-за границы, и таким образом велась рассылка сообщений с целью дискредитировать деятельность российских Вооруженных Сил. В мошенничестве ведь главная задача — получить деньги. А на каком этапе процесса поступала прибыль вашей «мошеннической» группе? Ни на каком! Зато вы, нигде не работая, могли снимать квартиру и передавать деньги своим детям. Пытаясь ввести в заблуждение следствие, вы только усугубляете свою вину. С кем вы контактировали?

— Луис. Он когда-то учился со мной в одной школе. Его родители работали в Буэнос-Айресе года два. Но когда он уехал, мы продолжили общение. Я ездил к нему в Мадрид. В две тысячи девятнадцатом году, зная о моих денежных затруднениях, он предложил заработать и свел меня с одним человеком. Все это через интернет-мессенджеры. С тем типом я лично никогда не встречался. Я только технический сотрудник. Мне ведь так и сказали, что это работа с телекоммуникационным оборудованием. Почти что по моей специальности. Уже гораздо позже, когда мне стали объяснять правила работы со всей этой конспирацией, я смекнул, что дело нечисто. Но… деньги нужны были, и мне показалось, что во всем этом все-таки нет ничего такого. Я только технический сотрудник, — повторил он, словно уговаривал двоих сидящих перед ним офицеров ФСБ.

— Вы не сотрудник, а орудие для их диверсионной пропагандистской деятельности, — возразил Петров, расставляя точки над «i». — Обыск в вашей квартире, изъятые телефоны, сим-карты, ноутбуки, программное обеспечение, сугубо направленное на сокрытие следов вашей работы под эгидой ЦРУ, — все говорит против вас.

Петров показал Кристиану фотографии, где аргентинец закладывал очередную сумку с телефонами, а также фото двух предыдущих телефонов, которые он затем уничтожил, расплющив камнем.

— Заложенные сегодня телефоны мы изъяли. Показать видео, как вы их принесли? Экспертиза по отпечаткам пальцев на сим-картах и внутри крышек телефонов вам нужна?

— No haga [20], — по-испански задумчиво сказал аргентинец. — Это ведь вы тот испанец, который через Джесуса пытался выйти на меня и предлагал какую-то денежную работу? — увидев, что Виктор едва заметно кивнул, Кристиан грустно улыбнулся: — а я ведь почувствовал, что запахло жареным, и отказался.

— Ваш отказ, в свою очередь, породил подозрения у меня, — улыбнулся в ответ Виктор. Кристиан не вызывал у него неприятия, но и большой симпатии тоже. — Рассказывайте все, поверьте, так вам будет легче выпутаться из этой ситуации. Давайте по порядку. Как вам представился тот человек, с которым вас свел Луис?

— Картер. Мой друг Луис — журналист. И тот представился журналистом, ратующим за свободу слова и независимую журналистику. Он все время в наших дистанционных разговорах напирал на то, что именно ради свободы слова надо организовать эти рассылки, рассказывать правду о готовящейся на Украине войне и затем уже о том, как она протекает. Дескать, через нас должен прорываться глоток свободы для россиян, угнетенных деспотичной властью. Что-то в этом роде. Честно сказать, я пропускал весь его треп мимо ушей. Я не верю в демократию. Есть только деньги, все борются за них и за территории, которые, в свою очередь, тоже приносят прибыль и власть. Более ничего нет. Мне тоже нужны были деньги. Вот и весь состав моего преступления.

— Ну я бы так не утрировал. Не насчет демократии, а насчет состава преступления, — прокомментировал Петров, бросив взгляд на Виктора. Он видел, что клиент дозревает. Вел запись протокола на диктофон и сразу же печатал на компьютере.

Кристиан подтвердил то, что и так знал Виктор. Рассказал о том, как работал, как маскировал телефоны специальными программами, созданными именно для таких конспиративных целей.

— То есть вы понимали, что телефонами, купленными и настроенными вами, управляли из-за рубежа? — спросил Петров. — Что они делали через эти аппараты удаленно?

— Да, я понимал. Отправляли СМС и голосовые сообщения, сообщали сначала об агрессивном настрое России — это до СВО, а затем о потерях России в СВО, о которых умалчивают ваши власти. Наверное, не я один такой в России. Деньги мне передавали биткоинами через криптовалютную биржу.

Виктор знал, что после 2019 года аргентинец среди прочих выездов за границу сделал вояж в Германию по туристической визе. Тогда не исключено, что он все-таки виделся лично с Картером и не такой уж Кристиан технический исполнитель, а некто более солидный. Он посмотрел на аргентинца, в очках Кристиана отражалась люминесцентная лампа, висящая над письменным столом следователя, и Виктор не смог разглядеть его глаза.

Петров деликатно предложил Кристиану чаю с печеньем. «Следовательские трюки, — мысленно оценил Виктор. — У нас свой арсенал уловок».

Он тоже пил чай, закурив и угостив сигаретой аргентинца.

— Все-таки вы недостаточно искренни, — покачал головой Виктор, отставив чашку и затушив сигарету. — Вам придется решить для себя, что важнее — ваша собственная судьба, будущее ваших детей, которые узнают о вас нелицеприятные вещи, или чтобы дело Картера и стоящего за ним ЦРУ жило.

Опытный Петров не вмешивался, он понимал, что оперативник углубился в тему, и на первоначальном этапе, по горячим следам, возможность разваливать Кристиана от макушки до пяток лучше предоставить ему.

— Вам придется рассказать о своей поездке в Германию в прошлом году, поведать о том, с кем вы там встречались. — Виктор сделал паузу, наблюдая эффект, произведенный его словами. Удовлетворившись увиденным испугом, он продолжил: — Найденные у вас инструкции по организации конспиративных каналов связи, уничтожение улик, использование псевдонима Химик указывает на то, что с вами работали спецслужбы и именно они прорабатывали всю спецоперацию. Вы человек с высшим техническим образованием и не могли не понимать что к чему.

Кристиан молчал подавленный. В какой-то момент Виктору показалось, что клиент «ушел в астрал», как любил говорить Толмачев, когда брали очередного предателя, или прикрыл глаза за бликующими стеклами очков, чтобы не видеть этого отвратительного контрразведчика, вцепившегося, как пиранья, и буквально откусывающего по кусочку живую плоть истины. Кристиан в этот момент думал только об одном: стоит ли доходить до дна в своих откровениях. Особенно в том, что касалось поездки в Мюнхен.

Виктор усмехнулся, вспомнив именно сейчас классические бытовые разговоры с родственниками и знакомыми, когда он безуспешно убеждал их, чтобы не верили тому, что пишут в интернете якобы такие же простые люди, как и они, комментируют новости. Не покажешь ведь им в качестве доказательства секретные материалы разработки ДКРО или протокол допроса. А жаль!

— Сколько вы получали за работу? — спросил Петров.

— Тысячу баксов в месяц. Эти деньги мне переводили на личную карту, — предваряя вопрос следователя, пояснил Кристиан. — В отличие от тех денег, которые шли для работы. Те средства перечисляли только криптовалютой.

Петров взглянул на часы. Допрос надо было прекращать. Уже довольно позднее время, десятый час, а неотложности в допросе никакой на данном этапе нет. Еще Кристиану надо будет прочитать протокол, это тоже потребует время.

Виктор уже надел куртку, не собираясь дожидаться, пока аргентинец дочитает распечатанные страницы. Принтер скрежетал, выдавая последние листки, пахло нагревшимся порошком от картриджа, сигаретным дымом и растворимым кофе.

Фролов не снижал темпа по делу аргентинца. Все еще возился с документами, анализировал, в том числе и его перемещения по миру.

— Я просмотрел список выездов Кристиана, — доложил он Яфарову, когда тот вернулся из Лефортово. — И вспомнил кое-что. Недавно отсматривал все упоминания о поездках небезызвестного нам болгарина, журналиста-расследователя Колчо Гинчева, в связи с другими делами. Что-то писали о нем в газетах, что-то промелькнуло на его страницах в соцсетях, где он упоминал о начале очередного расследования или выкладывал фото в том или ином городе, с датами. Так вот, нашлось совпадение. В две тысячи двадцатом они оба были в Мюнхене, в одни и те же дни. Гинчев давал там показания по делу об убийстве террориста Зелимхана Хонгошвили, который у нас в метро взрывы организовывал. Ну вы помните. В Берлине арестовали по убийству, конечно, русского, подозревая наши спецслужбы, а болгарин выступил в очередной раз в любимой им роли штатного обличителя. Хотя странновато выглядит «свидетель»-журналист, который вел расследование по поводу убийства, но никакого отношения к делу не имеет. Хотя как знать. Убирают сами своих людей, с которыми заигрывали в свое время и которых финансировали для диверсий в России, а потом инсценируют работу ФСБ или Генштаба Минобороны.

— Считаешь, они встречались в Германии? Согласен, Кристиан ездил туда не просто так, наверняка для личного знакомства с Картером, о чем отчего-то умалчивает. Но чтобы для встречи с Гинчевым… Хотя сложно поверить, что аргентинец получил такой карт-бланш и, в общем-то, имел практически доступ к информационным потокам, проходившим через купленные и настроенные им телефоны, и при этом не был представлен лично компетентным товарищам из ЦРУ. Однако при чем тут Гинчев? Разве что его облекли полномочиями по вербовке. Или поручили провести пристрелочную, подготовительную беседу с потенциальным агентом.

— Я тоже об этом размышлял. Картер, судя по всему, организатор не самого высокого ранга в иерархии. А Гинчев все же заслуженный боец пропагандистско-диверсионного фронта.

— Все равно не понимаю цели этого свидания, если оно состоялось.

— Идеологическая накачка? — робко предположил Фолов. Его энтузиазм немного поубавился, хотя Виктор считал, что в его идее, несомненно, есть доля разумного. Слишком странное совпадение. — Непонятна, правда, в этой связи принадлежность Гинчева к американской разведке. Я в том смысле, что болгарин вроде как британский сукин сын.

— Ну это ему нисколько не мешает быть и американским сукиным сыном. Тут как раз вопросов нет.

— Вот раскрутить бы Кристиана на откровенность.

Виктор думал о том же и с сожалением поглядел на часы: поздновато для допроса.

— Иди-ка ты, Сеня, домой. Ты у нас мозг, а мозгу нужен здоровый и крепкий сон. А не то рваное ночное полузабытье, которое у нас здесь на рабочем месте. До завтра!

Тем же вечером, чтобы не терять времени, Виктор решился на встречу с Джесусом, естественно, санкционированную Толмачевым.

Испанец, на удивление, радостно откликнулся и примчался в ресторан «Ла Маре», напоминавший ему, как он выразился, родину, а Виктору он напоминал о существовании финансистов, которым цены в подобном ресторане, мягко говоря, не понравятся.

— Я тебя вспоминал, — признался Джесус, когда они встретились около стеклянного входа в ресторан. Испанец был в куртке нараспашку, веселый и еще ничего не подозревающий. Виктор курил, ожидая его прихода.

Столик на двоих он заказал ближе к окну, подальше от шумных больших компаний. Сняли куртки в гардеробе, прошли мимо огромного аквариума, в котором шевелил клешнями дальневосточный краб и плавали какие-то сонные рыбины. За панорамным окном во всю стену виднелись торопившиеся домой москвичи, сновавшие по слякотному тротуару и становившиеся смутными силуэтами в голубых сумерках, предвещавших весну.

— Дорогой Джесус, за тебя! — Виктор выпил немного вина, чувствуя, как продрог и что предстоящий разговор вызывает легкое волнение, но не от робости, а от азарта, который мог его захлестнуть. Тут нужно спокойствие и неспешность.

Он расслабил собеседника разговорами о средиземноморской кухне, футболе. Беседа на испанском обеспечивала конфиденциальность разговора.

Виктор вдруг спросил, когда между ними уже громоздилась солидная горка раковин от устриц:

— Интересное дело антиквариат… Как думаешь, прибыльное?

— Почему ты спрашиваешь? — Джесус еще улыбался, но тревога промелькнула во взгляде его густо-карих глаз, богато опушенных черными ресницами.

— Да так. Как-то раздумался тут на досуге, когда листал мадридские газеты, увидел в одной из них про махинации с антиквариатом и прочитал рассуждения журналиста о том, насколько много мошенники заработали на этих махинациях с подделками. Ведь в антикварном бизнесе большой соблазн заниматься подделками. Много наивных людей жаждет заполучить экспонат для коллекции, но ведь по-настоящему в искусстве из них мало кто разбирается.

Джесус молчал в растерянности, не в силах продолжить разговор, на его лице читалось смятение — желание сменить тему и одновременно все же узнать, на что намекает Марио.

— В какой газете об этом писали?

— Есть такая газета, где печатают отчеты полиции, — Виктор говорил это с улыбкой, почти нежной. — Прочитал о некоем мошеннике… — Он хлопнул себя по лбу: — Да ведь он твой однофамилец! Надо же, такое совпадение. Как он уехал из Испании? И кто бы мог подумать, что такого человека возьмут преподавать в университете.

Вилкой Джесус постучал по ножке бокала, другой рукой комкал тканевую салфетку.

— Не знаю, как ты узнал, и я не обязан перед тобой отчитываться, — пробормотал он, — но все-таки скажу, что на меня дело прекратили. Я ничего плохого на родине не сделал. Это было недоразумение. Я сам коллекционер бронзовых статуэток, ну и так, по мелочи собираю всякое разное. Приобрел подделку, приняв ее за подлинник. А ко мне вдруг нагрянула полиция и обвинила в сбыте фальшивок. В конечном итоге разобрались…

— И во сколько тебе встало, чтобы разобрались?

Джесус отбросил салфетку и резко вскочил. Виктор не шелохнулся, и по его лицу испанец понял, что это еще далеко не все, и медленно опустился обратно на стул.

— Я не собираюсь тебя изобличать, — негромко сказал «бизнесмен Марио». — У меня совершенно другие задачи и цели. Хочу тебе сказать, что Кристиан арестован.

Кристиана арестовали, соблюдая максимальную конспирацию, не исключая в тот момент возможность проведения оперативной игры с помощью аргентинца. Поэтому Джесус не мог знать о его аресте. Не допустили распространения слухов. И тем сильнее было его удивление, когда Виктор ему сообщил об этом.

Пауза. Джесус таким изучающим взглядом прожигал, словно рентгеном сканировал, пытаясь понять, что скрывается за благодушной внешностью собеседника. Но кроме этой благодушной внешности и спокойных глаз Виктора, ничего не увидел.

Аппетитно пахло лимоном, которым поливали желеобразных устриц, с округлых боков ледяного стакана с водой стекали капельки конденсата прямо на белоснежную скатерть, фоном звучал ресторанный шум — голоса, тихая музыка, звон посуды, а над этим столиком между двумя мужчинами повисла тягостная тишина, которая, как вакуум, втянула все посторонние звуки, поглотила их, создавая разреженное пространство вокруг.

— У тебя есть догадки, за что его взяли?

— Понятия не имею. Он довольно скрытный тип. Я с ним мало общался. Так, постольку-поскольку. Даже не земляки, — вяло отвечал Джесус.

— И все-таки он твой приятель. Да и он об этом упоминал.

— Когда?

— На допросах.

— Ты… вы из российских спецслужб?

— Давай уж все-таки на «ты». Естественно, из российских, раз мог присутствовать на его допросе. Но я к тебе не с подозрениями, не с обвинениями, а с просьбой. Ты же человек умный, обстоятельный, образованный. Как мы знаем, искусством интересуешься… Тебе ведь нужна помощь и поддержка и не нужны неприятности. Так ведь?

Джесус вдруг рассмеялся как человек, который не сразу понял смысл рассказанного анекдота и опасался быть уличенным в отсутствии юмора.

— Я чего-то такого все время подспудно ждал, — вдруг признался он. — Ты не похож на бизнесмена. Те из них, с кем я общался, разбитные ребята, а ты постоянно держишь руку на пульсе, даже выпивши все контролируешь. Просто я не мог поверить, что ты можешь быть разведчиком.

— Контрразведчиком, — машинально поправил его Виктор, привыкший, что для людей, не связанных со спецслужбами, как правило, нет разницы между разведкой и контрразведкой.

— Мне все равно. Я только не пойму, чем могу быть полезен российским спецслужбам. Но если, конечно, вы сможете мне что-то предложить взамен…

Виктор не ожидал, что Джесус так быстро придет в себя и начнет торговаться. Это могло бы показаться тревожным сигналом опытности вербуемого, однако опытный как раз продолжал бы наигрывать испуг и ломался бы, как ослик. Надо еще учитывать испанскую кровь, прагматичность и в то же время эмоциональность, даже импульсивность.

— На твоем месте я бы не пытался торговаться. У тебя наступает спокойная жизнь, тебя не пытаются депортировать, за тобой не приглядывают, не связывают никоим образом твою судьбу с судьбой Кристиана, который имел контакты с иностранной разведкой. Нам от тебя поступают обзоры о твоих студентах-иностранцах, о контактах с другими педагогами-иностранцами, о встречах в Интерклубе — сплетни, разговоры и тому подобное. Если будут выезды за границу… Ну это обсудим позже. И конечно, своего рода приработок к твоей педагогической зарплате за полезные сведения. Как видишь, во всем этом для тебя, пожалуй, больше выгоды, чем для нас.

— Я могу подумать?

— Думать, оно, конечно, не вредно и можно. Но сегодня мне надо, чтобы я ушел отсюда с твоей подпиской, согласием на сотрудничество.

— Иначе что? — вскинулся Джесус.

— Предложение одноразовое. Больше с тобой никто на эту тему разговаривать не станет. Вот и все.

— Но покоя мне потом не будет, если учесть все ранее изложенное? Не так ли?

Виктору очень хотелось сказать: «Так ли, так ли». Но он только пожал плечами, напустив туману, хотя прекрасно знал, что никто Джесуса преследовать не станет. Время на него тратить незачем. Не тот уровень — мелкий мошенник, втершийся работать в университет, наверное, на пике нашего постсоветского преклонения перед Западом, когда даже самый затрапезный иностранец казался небожителем. Разве что из университета его попросят, если намекнуть руководству на его криминальное прошлое в Испании. Но в конечном счете и этого Виктор делать не собирался, однако стремился напугать Джесуса, а потому не ответил. Молчание могло показаться угрожающим, и показалось.

— А если я подпишу твою бумагу, то уже не смогу соскочить с вашего крючка?

— Это вовсе не крючок. На крючок попался Кристиан, и ты теперь знаешь о его участи. А я тебе предлагаю сотрудничество, заметь, не на безвозмездной основе.

Джесус тряхнул головой, волосы сползли на высокий лоб. Он откинул прядь и кивнул.

— Я с тобой буду иметь дело?

— Какое-то время, вероятно. Потом поглядим. Ты готов дать подписку? — Он достал из кармана листок бумаги и ручку.

Джесус повертел сложенный вчетверо листок, раздумывая и все еще колеблясь.

— Это пожизненно? И кем я буду считаться? Агентом?

— Скорее, информатором. Если ты захочешь, в любой момент мы можем прекратить отношения. В следующую нашу встречу надо, чтобы ты заполнил пару опросников. Ничего особенного. Немного биографических данных.

Под диктовку Джесус написал подписку о согласии работать на ФСБ и не без иронии выбрал себе псевдоним Антиквар. После того как свернутый листок перекочевал в карман пиджака Виктора, они выпили еще вина и Джесус спросил:

— А что, Кристиан серьезно вляпался?

— Да уж, нешуточно. Сидеть будет. Слушай, а он тебе никогда не говорил о своей поездке в Германию?

— Болтал чего-то и даже привез небольшой сувенир. — Джесус чуть заметно смутился, но все же пояснил: — Один препарат для усиления… как бы сказать, мужской силы. В Германии выбор подобных пилюль побогаче и не налетишь на фальшивку. Я как узнал, что он едет, и заказал. Не для себя, а на продажу знакомым. Много, конечно, через границу не провезешь, но все-таки.

— Зачем он туда ездил? Ведь не за пилюлями для потенции? — Виктор не стал уточнять о незаконности такой торговли, но зарубку себе на память сделал. Не с тем человеком Джесус откровенничает.

— Вроде по туристической линии… Хотя, — начал припоминать Джесус, — Кристиан хвастался, что познакомился с известным журналистом.

— Он называл его имя?

— Наверное, раз хвастался. Только я далек от темы журналистики. — Джесус явно выглядел лучше, чем в начале беседы. Как человек уже вышедший от зубного врача, когда приходит осознание, что все позади и все не так уж плохо. Ничем ему, по большому счету, подписка не грозит, наоборот, можно попытаться извлечь из этого «сотрудничества» выгоду. — У меня на нервной почве разгорелся аппетит, — смущенно признался он.

Испанец заказал себе бифштекс. Хоть и в рыбном ресторане, мясо в меню оказалось.

Сосредоточенно разрезая мясо Джесус вдруг вспомнил:

— Болгарин! Он сказал, что журналист вроде как болгарин. И мол, в последнее время о нем много слышно на телевидении и в интернете. Я тогда еще удивился, что может быть общего у известного журналиста и аргентинского безработного, ошивающегося в Москве.

«Хороший вопрос, — подумал Виктор. — Завтра его переадресую Кристиану».

— Это пока не под протокол. Да ведь я и не следователь…

Виктор прошелся по кабинету Петрова. От столика с чайником у двери до окна. Утром он попросил следователя дать возможность пообщаться с Кристианом наедине. На что тот кивнул и, закатив глаза, сказал: «Эти ваши оперативные штучки. Потом расскажешь, о чем речь?» Яфаров пожал плечами, дескать, как пойдет.

Пока не шло — Виктор чувствовал, что Кристиан с порога встретил его в штыки. Ни следа не осталось от его аргентинской доброжелательности. Перед ним сидел мрачный человек, смотревший исподлобья.

— Вы ничего не хотите мне рассказать? У вас было несколько дней посидеть, подумать… Молчите? Хорошо. Я скажу вам, что у вас есть отличный шанс улучшить свое положение на предстоящем суде, когда следствие будет окончено. — Виктор остановился напротив Кристиана, сунув руки в карманы брюк, стоял устойчиво, как моряк на палубе штормующего корабля. — Когда вы разговаривали в Германии с Гинчевым, он обещал, что дезинформацию об СВО писать будет сам и его люди из компании журналистских расследований?

— Какой еще Гинчев? — запинаясь, спросил Кристиан, бледнея, на лбу у него выступила испарина.

— Расскажите о встрече в Германии. Детально. Поверьте, вам это зачтется на суде.

— И тем самым подтвердить, что я некто больший, чем технический персонал? А это совершенно не так! Вот вы поверите, если я вам скажу, что все эти встречи в Германии ни к чему не привели? Из меня не собирались делать суперагента… Я ничего под протокол подтверждать не стану, сразу говорю. Статья, по которой я иду, меня устраивает. Доказательств на что-то другое, как сказал мой адвокат, у вас нету.

— Ну адвокаты, они люди умные, — слишком охотно согласился Виктор, и Кристиан на него внимательно посмотрел, чувствуя подвох в этих словах, и не ошибся. — А я вам дам кое-что послушать.

Он включил диктофон с частью беседы, состоявшейся с Джесусом в ресторане. Ресторанный шум не мешал, поскольку Виктор поставил на диктофоне функцию «голос в приоритете». Остальные шумы отсекались.

— Голос узнали? Лицо незаинтересованное. На вас клеветать не станет. Устроим очную ставку? Или все-таки разум восторжествует?

Вечерний Мюнхен, станция метро с оранжевой отделкой, выглядевшая так, словно изображение на стенах смазалось, когда проезжаешь на большой скорости мимо, но на стенах просто-напросто ничего нет. Это не Московский дворцовый метрополитен, к которому Кристиан уже успел привыкнуть. Станция «Мариенплац» на выходе и вовсе как общественная уборная, выложена кафелем сомнительного цвета вдоль эскалаторов. Мрачная готика на выходе, и вообще, город по сравнению с Москвой — темный.

Кристиан подумал, что так его воспринимает потому, что испытывает волнение от предстоящей встречи. Ему не нравилась сама затея личного контакта с Картером. Ну платят деньги, ну выполняет он сомнительные поручения, но зачем втягиваться до такой степени. Дистанционный вариант его вполне устраивал. Таинственности в самой встрече особо не предвиделось, это не Москва, где от него требовали соблюдения особой конспирации.

Он прошел мимо рыбного рынка, направляясь к своей гостинице «Торбрау». Номер в отеле ему забронировал Картер.

Помпезной встречи в аэропорту не состоялось, добираться до центра города пришлось самостоятельно. В просматриваемом стеклянном вестибюле гостиницы он сразу увидел крепкую фигуру Картера. В лицо его знал, общался ведь и в Скайпе. Короткая борода, скорее чуть переросшая черная щетина на кругловатом лице. Он бы мог показаться полноватым, если бы не мышцы, характерные для самбиста. Пожали друг другу руки, приобнялись и похлопали по плечам. Встретились как старые друзья.

Пока Кристиан оформлялся на ресепшне, Картер, облокотившись о стойку рядом, улыбнулся интригующе и сказал по-испански:

— Тебя сегодня ждет интересное знакомство. Этот человек нашел время с тобой встретиться. Я бы сказал, что это большая честь.

Кристиан пожал плечами, забирая паспорт и электронный ключ у девушки.

Номер под самой крышей. Наружная стена нависала над двуспальной кроватью, а в глубокой нише находилось окно. Два кресла в белых чехлах около столика под окном, деревянные ореховые панели по стенам — лаконично и скучновато, пожалуй. Неожиданно для Кристиана в номере сидел мужчина в одном из кресел. Он встал навстречу с улыбкой. Лицо его показалось знакомым. Легкая седина в пышных когда-то густо-черных волосах, черные глаза, живые и заинтересованные, довольно обаятельный, если бы не чрезмерное самолюбование и показная деловитость.

— Колчо Гинчев, — представился он, протянув руку. — Приятно познакомиться с человеком, который в таких непростых условиях, можно сказать, в стане врага борется за демократические ценности и свободу слова.

Кристиан промолчал, глупо улыбаясь, а сам подумал, что борется только за материальные ценности, потому что ему надо платить за съемную квартиру и содержать троих детей.

Начало разговора показалось претенциозным и не по адресу. Какой-то болгарин учит его, как надо любить демократию.

Кристиан слыл человеком неглупым, хорошо образованным. Он просто считал, что ему в жизни не слишком повезло, не нашел своего места, где смог бы себя по-настоящему реализовать. В Аргентине он был из того слоя общества, который не позволил бы ему занять хорошую должность. Кумовство, как это называют в России, в Буэнос-Айресе процветало.

А в России он оказался чужаком. Один из толпы разноцветных иностранных студентов, которые наивно думают устроить здесь свою жизнь. Тут и своих студентов хватает, причем у них есть мамы и папы, дяди и тети, которые уже занимают должности и, как правило, пристраивают своих чад. Мало кому удается пробиться самому. Для этого все же нужен какой-никакой талант. Прожив в России двадцать три года, Кристиан понял, что особыми талантами не обладает, а рядовых специалистов и без него в стране хватает. Пока он искал, где получше и поденежнее, поезд его молодости безвозвратно уехал и к отсутствию талантов, связей, наработанного за годы опыта, когда пробираешься с низших, ничтожных должностей вверх, прибавился возрастной ценз. В сорок лет не начинают карьеру. Его миловидность, общительность в таких вопросах не помогли.

Вот и пришлось заниматься тем, что подвернулось под руку. Теперь «борется за свободу слова». Он осознавал, что свобода тут ни при чем, это «слово» несут не те, кто живет в стране, а британские и американские сотрудники спецслужб. А если и произносят местные, то как правило их спонсируют различные НКО, которые в конечном счете тоже замыкаются на Госдеп и ЦРУ.

Под виски, принесенный официантом из бара, в вестибюле отеля, куда они спустились все втроем, пошел разговор уже более деловой. Гинчев объяснил, что через каналы, установленные Кристианом с помощью мобильных телефонов, пойдет правдивая информация о предстоящей войне с Украиной.

Кристиан все детство слышал разговоры о подобных идеях, в том числе и в Аргентине. Кто бы какие идеи ни пытался экспортировать, ни к чему хорошему это не приводило — порождало войны, революции, смуту и способствовало ослаблению той страны, куда экспортировали американскую «демократию», что в конечном итоге и было целью спецслужб США или Великобритании. Они в этих посылах «добра» соревновались в изощренности.

Понимал все это Кристиан, знал, что и в Аргентине Штаты орудуют как у себя дома. Они давно и плодотворно окучивают Латинскую Америку. Еще бы! Большинство стран богато полезными ресурсами.

Но деньги, в которых Кристиан нуждался, перевешивали все доводы разума и совести. В конце концов, живем лишь раз, да и вряд ли сможет один человек пересилить такую силу, как штатовский «демократический» напор, маскирующий желание владеть всем миром, сделать его источником ресурсов для своей экономики. Как говорят русские, один в поле не воин.

— Все будет на высшем уровне, — обещал Гинчев, словно Кристиан его о чем-то спрашивал или сомневался в успехе их предприятия. Он слушал, кивал, пил виски, поглядывая в окно, находившееся за спиной болгарина, на вечерний Мюнхен. — У меня работают отличные специалисты. Они доходчиво будут доносить информацию до тех, кто хочет услышать правду. В России таких очень много, но они боятся, они разрозненны. Наша задача их объединить, оказать поддержку. Мы это сможем сделать только с вашей помощью. Ведь при кажущейся свободе слова спецслужбы перекрыли почти все каналы поступления достоверных сведений. Нас вытеснили с помощью грубой силы, пытаясь подогнать это под их законы. Сначала в две тысячи двенадцатом году выгнали из России одну из НКО, затем и меня через пару лет. Им не нужна свобода слова и личности, вы наверняка в этом убедились, столько лет прожив в России. Ведь не просто так примкнули к нам?

Кристиан внимательно посмотрел в черные глаза болгарина, пытаясь понять, он искренне верит в то, что говорит, или настолько вошел в образ. Это какая-то особая форма цинизма? Аргентинец переглянулся с Картером, не зная, как реагировать. Картер едва заметно кивнул, мол, соглашайся со всем. Он прекрасно понимал, что происходит, точно так же, как и Кристиан, зарабатывал деньги и играл по правилам, предложенным ему людьми, подобными Гинчеву.

Испытывая двойственность, Кристиан кивал, поддакивал. Ему всегда хотелось чего-то настоящего, ради чего стоит жить, но на деле он пришел к этому странному существованию с конспиративным бытием в качестве посланца американской «демократии». Одновременно нравился ему адреналин и тяготили сомнения в правильности того, чем занимается.

Еще острее все эти противоречия всплыли в сознании Кристиана, когда он оказался в Лефортово и особенно теперь, когда сидел в кабинете следователя перед Яфаровым, так похожим на испанца, конкистадора с той смуглостью, которую аргентинец видел на старинных картинах в музеях Буэнос-Айреса. Только там завоеватели были в морионах [21] с гребнем, блестевшим на солнце, а этот оперативник коротко пострижен, аккуратно причесан и побрит, в черном костюме в тонкую красную полоску, в темно-синей рубашке и галстуке стального цвета с легким блеском.

Его ироничный взгляд расстроил аргентинца еще сильнее. Одно время Кристиан тоже начал где-то в глубине души верить — а вдруг и в самом деле выполняет благое дело? Но этот взгляд, как порыв студеного ветра, раздул туман и оголил все в таком неприглядном виде, что Кристиану отказал его природный оптимизм. Он чувствовал себя сраженным мечом этого смуглолицего «конкистадора». Его неумолимостью, прямотой и правотой.

— Вот такой разговор и состоялся у нас в Мюнхене. Никакой содержательности, никаких тайн, одна демагогия и самолюбование Гинчева. Он оттенял, что имеет связь и с британскими специалистами, намекал на спецслужбы — и на американские, и на британские. Мне показалось, что этими намеками он угрожал, предупреждал, чтобы я не рыпался и не думал комбинировать. Я и не думал, лишь бы деньги платили. Все прозаично, как вы можете видеть. Единственное, Гинчев несколько раз упоминал, переглядываясь с Картером, что его устремления сейчас направлены на Средний Восток. Ну у вас его принято называть Ближним Востоком. Что вы на меня так смотрите? Я не родину продавал.

— Но вы же хотели получить российское гражданство, а значит, ассоциировали Россию с родиной, — не удержался Виктор.

— Я очень сожалею, что связался с ними. Вы это хотите услышать?

— А все-таки, как вы думаете, в чем заключалась цель вашей встречи с Гинчевым?

Кристиан пожал плечами:

— Возможно, он имел на меня виды. Но я не смог, наверное, скрыть скептическое выражение лица. Болгарин понял, что фанатик-исполнитель из меня плохой. Он прощупывал, могу ли я встречаться в Москве по его поручению с разными людьми, передавать им документы, деньги… Могу ли сам писать какие-то не то речи, не то комментарии к чьим-то высказываниям, обладаю ли даром слова. Что-то в этом роде. Но я соскочил с этой темы.

— Почему? — удивился Виктор. — Вы же говорили, что вас привлекал во всем этом финансовый вопрос. В данном случае этот вопрос выглядел бы гораздо привлекательнее. Ведь болгарин сулил вам увеличение заработка?

— Сулил, — криво улыбнулся Кристиан. — Только я сказал, что не потяну. Я не журналист, просто техник.

— А жаль, — вздохнул Виктор.

— Вам-то, конечно, жаль, а я бы, если согласился тогда, теперь бы сидел перед вами совсем в другом качестве и по другой статье, — с облегчением выдохнул он.

— У нас есть письменные показания аргентинца. — Яфаров положил несколько листков, скрепленных зажимом, перед Толмачевым. — Но они для внутреннего пользования, если так можно выразиться. В его дело не пойдут, на суде фигурировать не будут. Тут прослеживается связь не только с Госдепом и ЦРУ, но через Гинчева и с MI6. Впрочем, в данном конкретном мероприятии он, как говорится, все же приглашенная звезда и его задействовало ЦРУ. Я убежден, что надо передать в СВР данные, полученные нами. Возможно, есть взаимосвязь. Тот, кто передал нам информацию об аргентинце, должен увидеть полную картину, раз Гинчев упоминал, что устремления ЦРУ сейчас направлены на Ближний Восток. Что-то они там затевают. Там, где Гинчев, там будет освещаться очередная провокация западных спецслужб. Надо их предупредить об этом.

— С учетом СВО, может, ты и прав. Наши переговоры с ближневосточными странами по всем направлениям не должны быть сорваны. А такие, как Гинчев, непременно попытаются разорвать нити, связывающие Россию с этим регионом, чтобы организовать нам более полную изоляцию. Это их цель, которую раньше они пытались достичь скрытно, вот как в случае с аргентинцем и участием в этой авантюре расследователя-болгарина, аффилированного с западными спецслужбами, уж точно с MI6 и с ЦРУ, как мы убедились ныне. Теперь действуют открыто — санкции и шантаж тех стран, что послабее, но еще пытаются рыпаться и общаться с «прокаженными» россиянами. И тайно продолжают действовать. Есть мероприятия, которые лучше делать в глубокой тени, чтобы всё их «демократическое» возмущение выглядело наиболее благородным. Подготовь справку для разведки, и надо будет передать адресно тем, кто нам сбросил информацию от их агента.

Мансуру чертовски надоели бомбежки. Его теперь не сковывали запреты в передвижениях по базам курдов, как прежде, проверки вроде бы закончились. Но куда ездить, когда с неба то и дело валятся железки! В домике Секо он обитал практически в полной изоляции, только переводил документы, ел и спал и снова переводил, снова ел и снова спал.

И вдруг в один из весенних дней Секо объявил ему, что все решено с Кинне, она уже прибыла в Марсель и ожидает там жениха, то есть Мансура. Новость, мягко говоря, шокировала, хотя виду он не подал. «Говорил же, что готов жениться — так вот тебе шанс», — подумал Мансур, улыбаясь смущенно, изображая подобие радости.

Секо не особо интересовался его эмоциями. Он выглядел все дни перед отъездом озабоченным, готовился к деловым встречам во Франции с сирийскими курдами, представителями Демократических сил Сирии. Это Мансур понял по нескольким документам, которые ему попали в руки. Переписка велась с неким Алдаром с ноутбука Секо по зашифрованным каналам. Доступ к письмам Мансур уже имел. Поскольку Секо не отпускал его от себя и не опасался утечки информации, а сам излишней грамотностью не отличался, то быстро перевалил работу с почтой на будущего зятя.

Мансура удивляло, что на базе функционировал интернет и до сих пор турки не отработали по этому квадрату. Но потом сообразил, что связь установлена, вероятнее всего, через военный спутник. Может, российский, может, иранский. Эту связь, так же, как и спутниковую, туркам отследить не удается. Хотя там, где находится Карайылан, не работает ничего. Последнее покушение на него отбило желание экспериментировать.

Фиксируя полученную для Центра информацию в зашифрованном виде на крошечных полосках бумаги, Мансур их в свернутом виде держал в патроне, высыпав оттуда порох. Патрон прятал в магазине пистолета в середине обоймы, царапнув легонько по гильзе, чтобы не спутать с остальными, и ждал случая передать «боеприпас» Авдаляну. Он уже не чаял его увидеть, когда тот возник на базе совершенно неожиданно.

Мансур расположился на террасе и поджидал Секо, чтобы ехать вниз, в Эрбиль, в международный аэропорт. У его ног стояла спортивная сумка с немногочисленными вещами. Сидел он в резиновых шлепках на босу ногу, все еще не переобувшись в кроссовки, стоящие тут же, около сумки, отдыхая перед долгой дорогой, курил. Вдруг с тропинки к нему шагнул Авдалян собственной персоной.

— Ты один? — негромко спросил он, оглядываясь.

— Один.

Мансур быстро вынул пистолет из кобуры, выщелкнул три патрона, четвертый отдал Авдаляну, тот сунул его в карман, а вместо него отдал Мансуру другой. И только после этого вздохнул с облегчением, уселся на пластиковый стул. Теперь он никуда не торопился.

— Мне надо встретиться с Секо, еле-еле удалось организовать визит сюда и встречу с ним. Центр забросал меня просьбами выйти с тобой на связь. Волнуются. К тому же для тебя информация. А как к тебе добраться, когда на эту базу не для всех пропуск доступен!

— Сейчас уезжаем с Секо в Эрбиль, оттуда во Францию, в Марсель. Будет моя свадьба с сестрой Секо. — Он смущенно потер затылок. Но Авдалян слушал молча, невозмутимо, никак не реагировал. — Пока меня держат тут практически безвылазно. Первый раз уеду из лагеря. Вроде бы и доверяют, но не слишком.

— Будь осторожен с Секо, он очень изощренный и хитрый, жестокий, — предупредил вдруг Авдалян. — Будет прикидываться другом-братом, но не перестанет проверять до последнего, пока не убедится, что просеял тебя основательно сквозь сито.

По стеклопластиковой зеленой крыше навеса над террасой забарабанил дождь.

— Можем не услышать, как он подойдет, — предостерег Мансур.

И они перешли на обсуждение общекурдских проблем. Про огороды, что у кого растет, где куры, а где бараны, как часто удается поесть мясо, а не только лишь одну взрывоопасную фасоль, горох и финики. Про то, что турки наверняка вынашивают планы на очередную военную операцию, сговариваясь с иракскими курдами из ДПК.

На тропинке, в самом деле, бесшумно возник Секо в дождевике, накинутом на голову и плечи. Он тут же удалился в дом с Авдаляном, а Мансур, прислушиваясь к глухим голосам внутри помещения, стал натягивать кроссовки.

Через полчаса Авдалян ушел под дождь, подняв в прощальном жесте руку, даже не обернувшись. Мансур уже успел просмотреть сообщение из Центра по поводу аргентинца и пытался понять, каким боком это относится к нему и его делам. Он догадывался, что информация, скорее, носила ознакомительный характер, чем конкретный намек.

— Что за русский батальон? — спросил Мансур у Секо, когда они уже сидели на заднем сиденье джипа с затемненными стеклами и качались на ухабах проселочной дороги. Тут около лагеря совсем бездорожье. — Этот парень с такой гордостью сказал, что из русского батальона. Как будто я должен знать, что это за штука!

— Из бывших республик Советского Союза этнические курды объединились в батальон. Все знают русский язык, отсюда и название. — Секо закрыл глаза, он был не расположен разговаривать, озабоченный своими делами.

В Эрбиле приехали сперва на конспиративную квартиру РПК, но Секо не удовлетворился тем, как они по очереди, убедившись, что их никто не видит, зашли в квартиру. Уже вечером он потребовал выйти из дома, долго бродить порознь по ночным улицам незнакомого города, а затем прийти в другую квартиру, как видно еще более законспирированную или снятую только-только, возможно, для приезда Секо. Он не последнее лицо в курдской иерархии, для него особые условия, но и угроза его жизни экстремальная всегда и везде за пределами баз РПК. Да и в лагере снаряд с турецкого самолета или беспилотник могут прилететь довольно метко и адресно. Находиться рядом с Секо большой риск.

Мансур, когда таскался по городу, ностальгировал, вспоминая, как сдавал зачет по уходу от слежки в Москве. В какой-то момент подумал, что вот сейчас он легко может поехать не на конспиративную квартиру, а в другое место, там получить документы и уже через два часа вылететь пусть и в Париж, но не под надзором Секо. Оттуда в Турцию, там обзавестись еще одними документами и вылететь домой. Забыть все это, как страшный сон. Никто не осудит. Серьезную работу не поручат, посадят бумажки перебирать, в лучшем случае, обеспечивать деятельность более серьезных и ответственных, чем он, разведчиков.

Посмаковав эту мысль, он прошел от цитадели до большого крытого арочного старого рынка, напомнившего ему стамбульский базар. Там покрутился с часик. Перебрал с десяток полупрозрачных платков, примерил пару пиджаков, осмотрел целую батарею медных кувшинов, приценился к доскам и гвоздям, благо его багдадский диалект не обращал на себя внимания местных. Купил для невесты серебряные кольцо и браслет. На большее денег у него не хватило. А покупая кольцо, сравнил его с подаренным ему Кинне, которое сам носил на мизинце. Отмахнулся от пары назойливых нищих и мальчишек-попрошаек, посидел в кафе и даже постригся, вспомнив с усмешкой, что отец тоже работал в цирюльне, только в Багдаде. Стричь и брить отец умел здорово, даже опасной бритвой, причем из стрижки мог организовать целое представление, чтобы клиент не заскучал. В восточных парикмахерских посетитель не задремлет в кресле, он приходит как на светский прием, узнаёт здесь все новости района, все про политику и так далее.

Мансур и сам едва не затерялся в дебрях кайсари [22], одурманенный ароматами мыла, масел, специй, кожи, сластей и кофе. Предполагаемый хвост и подавно не смог бы удержаться за ним так долго.

Секо уже дожидался его в квартире, демонстративно взглянул на часы, намекая, что Мансур ходил слишком долго. Сумки они оставили еще на прежней явке, но их каким-то образом доставили им сюда. Они лежали в коридоре.

— Нам через два часа выезжать в аэропорт.

— Купил Кинне подарок, — пробормотал Мансур, достав из кармана коробочку и запоздало подумав, что не стоило испытывать терпение Секо, так долго блуждая по городу.

В огромном международном аэропорту Эрбиля бело-зеленые самолеты иракских авиалиний в свете прожекторов словно парили над взлетной полосой, горы темнели вдалеке. Уже потеплело, начало апреля принесло жару за двадцать пять, хотя вечера еще оставались прохладными. Мансур предвкушал хоть какую-то смену обстановки и чувствовал себя относительно свободным, несмотря на высокую фигуру Секо, торчащую неотступно рядом.

Марсель встретил их дождем. Периодически задувал довольно холодный мистраль. В гостинице, где остановились, неистребимо пахло морем. Первой, кого Мансур увидел, оказалась Кинне, сидевшая в вестибюле с журналом в руках. С Секо сдержанно приобнялась, а на Мансура глянула мельком, кивнула и ушла к себе в номер.

Невесту он увидел снова только на следующий день во время никаха в мечети. Имам пригласил в качестве свидетелей двух негров из числа прихожан.

Скованные временными рамками, всё делали быстро. А по соглашению между Секо и Мансуром не стали заключать брачный договор. Мансур, испытывающий нехватку денежных средств, не выплатил жене махр, ограничился лишь скромным подарком. Секо сказал, что вернутся к разговору о махре в лучшие для Мансура времена. Торжественность свадьбы заключалась только в присутствии имама, хотя обойтись можно было и двумя свидетелями.

Зарегистрировали брак и в местной мэрии по настоянию Секо. Оказалось, что у Кинне имеется французское гражданство. Правда, понадобилось собрать ворох документов, но она потому и прилетела в Марсель раньше, чтобы уладить все формальности.

Мансуру не понравилась идея такой регистрации — следы оставлять не хотелось. Он прилетел со своим паспортом на имя Мансура Булута. Впрочем, и он, и Кинне не с подлинными документами — регистрация в принципе липовая. Но Секо так решил. Мансур подумал, что хитрый курд вынашивает какие-то планы насчет него и Кинне. Уж, во всяком случае, не допустит, чтобы сестра оказалась на базе курдов в горах Ирака.

— Свадьбу лучше было бы отпраздновать в горах Кандиль, среди своих, — закинула удочку Кинне, когда вышли из мэрии, но удостоилась от брата такого свирепого взгляда из-под черных густых бровей, что сразу сникла и задвинулась за плечо Мансура. Он теперь ее муж, и ему распоряжаться, где ей быть. Но взгляд Секо красноречиво говорил, что он будет решать и за Мансура, и за сестру.

Кинне полезнее в Стамбуле, в том обществе, где она вращается волею судьбы и благодаря профессии. Поэтому Мансур промолчал.

Ни белого платья у Кинне, ни у него костюма — повседневные брюки, рубашка и ветровка… Дождь за окном ресторана, где посидели втроем. У Секо беспрерывно названивал телефон с местной сим-картой, которую тот купил вчера. Он уходил из-за стола поговорить.

Оставшись наедине, Мансур и Кинне испытывали неловкость. Симпатия никуда не делась, но чувство, что сегодняшнее мероприятие это скорее служебная необходимость, тяготило, не оставляло ни того, ни другую, несмотря на то что они еще не обсуждали изменения статуса Кинне.

Однако Мансур, со слов Авдаляна, знал о ее вербовке, тот успел ему шепнуть, прежде чем увидел на тропинке долговязую фигуру Секо. А уж ей тем более сообщили о Мансуре, когда Кинне (а она обязана была известить о предстоящей поездке и тем более свадьбе) связывалась с Центром перед отъездом из Стамбула. Могли оставить на усмотрение Мансура, стоит ли ее информировать, достаточно ли он ей доверяет. Но по-видимому, генерал Александров счел нужным посвятить ее хотя бы частично в тайну. Она наверняка знает только о принадлежности Мансура к разведке и не знает деталей. Может предполагать, что он тоже агент, и не догадывается ни о том, что он офицер нелегальной разведки, ни о сути его заданий. Тут Мансур будет сам прикидывать, во что стоит ее посвящать, а о чем лучше промолчать.

Они оставили Секо в ресторане, а сами пошли прогуляться. Дождь стих, солнце отражалось в асфальте и развесило гирлянды ослепительных капель своего отражения снизу на перекладинах перил ограждения набережной.

— Жизнь преподносит сюрпризы? — спросила Кинне, шедшая рядом, касаясь рукава ветровки Мансура.

— Надеюсь, приятные?

— Неожиданные, — уклонилась она от прямого ответа. — Тебе там тяжело? — Кинне сменила тему, видимо, предпочитая не обсуждать то, что уже свершилось. — Ты осунулся. Похудел.

— Все идет как и должно. Сыграла роль твоя рекомендация. Секо сказал, что мы пробудем здесь дня три. Не больше. Он опасается где-то останавливаться подолгу. У него несколько встреч. Ты ведь теперь при делах?

— Как видно, твоими стараниями, — кивнула она.

Он попытался уловить в ее тоне укор или радость, но тон звучал нейтрально.

— Какие у тебя отношения с братом? Ты могла бы аккуратно разузнать, что за мероприятие он готовит? Насколько я понял, речь идет о сирийских курдах. С кем они собираются вести переговоры? Что ты смеешься?

— Неужели ты считаешь, он мне что-нибудь скажет? Я для него девчонка с косичками. — Кинне расстегнула заколку, и собранные в пучок волосы рассыпались по плечам.

— У тебя волосы, какие были у моей матери, — с тоской сказал Мансур. — Красиво.

— Я слышала, что она трагически погибла…

Мансур отвернулся, не желая обсуждать эту тему. Она не стала настаивать и тревожить его. С удивлением отметила про себя, что не чувствует разницу в возрасте. Он словно бы старше. Между бровей у него пролегли две параллельные морщинки, лицо приобрело особую смуглость, какая бывает у людей, живущих в горах, тем более в иракских горах.

Ей стало жалко Мансура, так же, как она жалела брата, несущего на себе невидимый остальным груз ответственности за весь свой народ. Кто-то из курдов живет во Франции, кто-то в Германии или Швеции, в других странах Европы и Штатов. Они ведут самый обычный образ жизни, не задумываясь ни о каком независимом и свободном Курдистане. У них устроена жизнь, они говорят на языках тех стран, где обрели свой новый дом. И только около двадцати тысяч бойцов обитают в горах — в пещерах, домиках бывших ферм, в блиндажах под землей, отказываются от уюта, сытой безопасной жизни ради, возможно, эфемерной идеи. Но в этом, может, и заключается соль бытия — бороться каждый день за мечту, за справедливость и истину. Для этого требуется полная самоотдача и самоотрешенность.

Она видела еще в Стамбуле, что Мансуру свойственна самоотдача в достижении цели, но теперь Кинне понимала, что это связанно не с идеями Оджалана. Он решает совершенно другие задачи, хотя курдское движение РПК ему по душе. Мансур его понимает и отчасти принимает.

На набережных пахло морем и рыбой, особенно ближе к Старому порту, где рыбаки ее продавали. Мансур с Кинне бродили по городу долго, к отелю вернулись уже к ужину, обсудив по дороге в том числе и про аргентинца, о котором, как выяснилось, Кинне знала гораздо больше Мансура.

Среди ночи она вдруг разбудила его. В полумраке номера он увидел красный огонек, сигнализирующий, что входная дверь заперта. Колыхалась длинная, до пола, штора, из приоткрытого французского окна тянуло морской ночной свежестью и немного соляркой с вышедших в море рыбацких лодок. Пахло виноградом, которым была наполнена ваза на тумбочке. Белела ночная рубашка Кинне, стоящей около него.

— Что ты? — испуганно спросил Мансур и машинально пошарил в поисках пистолета рядом с подушкой, там, где он держал его обычно на базе РПК.

— Я вспомнила. Совсем недавно у американцев я познакомилась с журналистом. Он болгарин, скользкий такой тип, глаза злые, а сам заискивающий, хотя и пытается делать вид, что из себя что-то представляет. Он разговаривал с хозяином про Средний Восток. Я слушала болтовню Мэри, но выхватывала краем уха обрывки фраз. Болгарин беспокоился, что «они» пойдут на переговоры с эмиратцами, и переживал, как это понравится его друзьям. Он явно имел в виду американцев.

— Сядь ты! — Мансур дернул ее за край рубашки. — У каких американцев ты с ним познакомилась? У сотрудников Генконсульства?

— Конечно! — с легкой досадой на его непонятливость сказала она. — Я только сейчас об этом вспомнила. Даже в Центр не сообщала. Не связала с тем, что мне прислали из Центра насчет аргентинца и его контакта с Гинчевым в Германии. Да и о чем извещать? Запись диктофонная не получилась. Слишком шумно было. К тому же и я сама выхватывала только обрывки беседы.

— «Они»? — переспросил Мансур. — Как тебе представили журналиста? Что там еще было на той вечеринке? В честь чего собирались? Под каким предлогом ты там оказалась?

Кинне рассмеялась:

— Это ревность или ранний склероз? Я как врач обеспокоена.

Мансур закурил, не поддержав шутку.

— Ну я же дружу с Мэри, — напомнила Кинне.

— Она тебя сама пригласила или ты напросилась?

— Ты считаешь, они меня подозревают? — Она начала догадываться, к чему он клонит. — Думаешь, узнали об аресте аргентинца и стали сопоставлять, каким образом произошла утечка?

— Он перестал выходить с ними на связь, и догадаться о его провале несложно. Тем более у них есть агенты в Москве. Не сомневаюсь. Чтобы подстраховаться, необходимо сделать «утечку» в российской прессе. Ну скажем, что сумку с его оборудованием нашла уборщица в спорткомплексе. Стали следить и… Попроси Центр об этом на всякий случай. Хотя тебя, как мне кажется, меньше всего подозревают. Ты для них, по большому счету, обслуга, приятельница Мэри. Наверняка не вспомнят, что при тебе впроброс сказали об аргентинце. Да и по той оговорке вряд ли можно было в многомиллионной Москве, где полно иностранцев, отыскать его.

— Нашли же… — пробормотала Кинне. — Нет, я сама к ним напросилась. А болгарина мне даже не представили. Он только кивнул мне с другой стороны стола, и все. Мэри потом сказала, что это известный журналист. Как мне показалось, поводом для сбора гостей стал именно приезд болгарина.

Мансур покачал головой. Если это тот, о ком он сразу же подумал, то американцы не стали бы созывать большую компанию. Такие мероприятия проводятся тихо, с глазу на глаз. Чаще всего на конспиративной, а не в своей квартире. Если только болгарина не собирались познакомить с кем-то в непринужденной обстановке. Скажем, с Кинне, которую, возможно, взяли все-таки на карандаш.

— Он пытался с тобой общаться?

— Кивнул и дежурно улыбнулся — вот и все общение. Он был заинтересован в разговоре с хозяином, даже изогнулся весь, чтобы, сидя за столом, повернуться к нему лицом. А да, он еще пошутил, что, дескать, как бы не пришлось ему туда ехать. На что Джеймс со злой иронией сказал, что друг Колчо обычно предпочитает проводить свои расследования из более безопасных мест. Колчо! Да, так они его называли.

— Тебе показалось, что Джеймсу он несимпатичен? — Мансур сел на кровати, дотянувшись до пепельницы на маленьком круглом столике, раздавил сигарету и достал из пачки новую.

— Ты бы поменьше курил… — с досадой сказала Кинне. — Симпатии я не заметила ни с той, ни с другой стороны. Но Джеймс был явно зачем-то нужен болгарину. Заметила намек на заискивание.

— Кто еще был за столом из знакомых-незнакомых?

— Что ты взялся меня допрашивать? — Кинне встала и прошлась по комнате.

Из-под длинного подола рубашки виднелись ее щиколотки и ступни, казавшиеся черными в полутьме и на фоне белой рубашки. У Мансура защемило сердце при мысли, что Кинне могут схватить митовцы и пытать, как они сделали это с Зарифой и с его матерью. У него возникло острое желание по возвращении в Кандиль найти Авдаляна и через него потребовать у Центра срочной эвакуации Кинне. Но тут же понял, что его пламенный порыв погасит из брандспойта Александров. Мансур не волен распоряжаться судьбой агента, хоть она теперь и его жена.

— Отвечай! — сердито велел он.

Он забыл, что имеет дело с сестрой Секо. Кинне обошла кровать, улеглась со своей стороны, повернувшись к нему спиной.

— Тебе это шутки, что ли? Правильно, что Секо не задействует тебя для серьезной работы. — Мансур прошел хорошую школу язвительности у отца.

— Что ты хочешь? Я хожу к Торнтонам уже давно. Они ко мне относятся как к обслуге, ты сам сказал. Не замечают меня. Так чего ты испугался? Были все те же, кто обычно. Из Генконсульства и пара подруг Мэри из местных. Парикмахерша из элитного салона с набережной и портниха из шикарной мастерской, где обшивают стамбульских чиновников. По моим наблюдениям, Мэри просто скучно в компании мужа, и он приглашает ей дамочек, чтобы не моталась под ногами во время серьезных разговоров.

— Может быть. Во всяком случае, неплохой способ выпасть из зоны внимания митовцев. Никаких спецмероприятий по выходу на контакт с агентом, те приходят к ним в гости, — развеселился Мансур. — Квартиру на наличие устройств проверяют небось регулярно. На окнах защитная пленка. Подслушивать разве что из квартир снизу-сверху могут.

— Там их же сотрудники живут.

— Ловко! А присутствие посторонних усыпляет бдительность турецких контрразведчиков. Кто при чужих будет обсуждать серьезные дела? А они то по-испански говорят, то иносказательно… Слушай, а этих двух женщин — парикмахершу и портниху — ты давно знаешь? Нет ощущения, что они тоже держат ушки на макушке?

Кинне молчала несколько секунд, видимо, пытаясь вспомнить, как вели себя другие подруги Мэри, и вдруг засмеялась:

— Представила, что все мы подслушиваем, записываем, а когда выходим от американцев, то докладываем.

Мансур оставался серьезным.

— А представь себе, что хотя бы одна из них не простая подружка. Да еще, не дай бог, профессионал. Она же сконцентрирована не только на хозяине квартиры, но и на его гостях. Тогда не исключено, что за тобой уже наблюдают. А с учетом недавней истории, когда тебя с трудом отмазали…

— Уеду к вам с Секо в горы, — беспечно сказала она. — Они обе профессионалы своего дела, одна первоклассная портниха, а другая — виртуозная парикмахерша. Я сама однажды у нее прическу делала. Но цены в ее салоне кусаются.

— Это ни о чем не говорит, — Мансур умолчал, что его отец, будучи офицером нелегальной разведки, стриг обычных багдадцев и даже американских солдат во время оккупации Ирака. И делал это весьма умело. — Ни в какие горы ты не успеешь уехать.

— Послезавтра мы расстанемся? Ты решил носить то мое кольцо вместо обручального? Может, его отдать ювелиру и растянуть, чтобы носить на безымянном пальце?

— В некоторых мусульманских странах носят как раз на мизинце. Мухаммед салля-л-Лаху алейхи ва-саллям [23] носил перстень на мизинце, — задумчиво ответил Мансур. — Они про курдов ничего не говорили?

Кинне помолчала, вспоминая или обидевшись на Мансура за невнимание к ней.

— Я не помнила, пока ты не спросил. Они упоминали какого-то Алдара и говорили что-то про Африн. Вообще, я не ожидала, что все это всплывет в памяти. Как такое возможно?

— Если ты когда-то что-нибудь слышала, оно сидит в памяти. Надо только не форсировать, вспоминать постепенно. Тем более если задавать правильные наводящие вопросы.

Мансур сейчас думал о суете Секо вокруг сирийских курдов, потому и спросил именно про них. И неожиданно попал в точку. Значит, о еще не начавшихся мероприятиях уже прознали церэушники, да к тому же дернули с места болгарина, стало быть, хотят поднять вокруг информационный вихрь.

Злило Мансура, что он не знает, что именно затевается курдами ДСС при содействии Рабочей партии Курдистана, а поэтому не может пока принять никаких мер, чтобы помешать деятельности болгарина. Если засуетились американцы, значит, им поперек горла замыслы курдов. То, что ЦРУ не будет действовать в пользу Турции, тоже не вызывало сомнений. Исключительно в своих интересах и Израиля они шевелят извилинами и щупальцами, которые запустили во все структуры Ирака, Турции, Сирии, Египта и многих других стран Ближнего Востока.

Мансур знал, что в последнее время Израиль активно пытается наладить связи с арабскими странами и Турцией. И кое-что им в этом направлении удается.

А что не нужно ни им, ни Штатам? Мир в Сирии. В случае неспокойной обстановки там американцы продолжат под шумок качать нефть из сирийской земли, оккупировав нефтеносные районы, а израильтяне под тот же шумок нестабильности в соседней стране будут бомбить их территорию, когда им заблагорассудится, под видом борьбы с «Хезболлой» и иранским КСИР.

Одной из самых серьезных проблем в Сирии остается невозможность власти примириться с курдами, занимающими Рожаву — часть Сирии, где курды хотят создать свою автономию и фактически создали или даже независимое государство, хотя утверждают, что к этому не стремятся. На компромиссы не идут ни те, ни другие. Накопились противоречия и неприязнь.

Курдов активно прикармливали американцы, чтобы те ни под каким видом не шли на контакт с президентом САР, но в итоге сами же бросили их. Вели закулисную игру, негласно передали свои базы в Рожаве, которые занимали почти на всем протяжении войны, туркам — партнерам по НАТО. И была бы великая бойня — известна нелюбовь турок к курдам, но, к счастью, базы успели занять сирийские войска при поддержке русских.

В итоге курды остались в двусмысленном положении. С одной стороны, их спасла расторопность сирийцев, с другой — возникла вероятность потерять даже надежду на свою автономность. И уж они готовы пойти на некоторые компромиссы, лишь бы не упустить все и наладить контакты с руководством страны, но с ними и разговаривать никто не намерен после всех их ренегатских выходок, когда за их спиной маячили американские коммандос. И по сей день маячат.

Русским курды ДСС не слишком доверяют последнее время. Осознают, что они их спасли от турок во время попытки американцев в 2019 году сделать рокировку на военных базах (до них довели информацию, кто все-таки их фактически спас), но в то же время у России с Турцией своего рода паритет. Как шутил Горюнов: «По принципу: ты — мне, я — тебе, моя твоя не нападай». Поэтому российское посредничество в переговорах с правительством Сирии курды будут рассматривать в последнюю очередь. Хотя руководство РПК наверняка склоняет их к этому варианту. У них давние отношения с Россией, особенно если учесть существование русского батальона в теле РПК.

Ничего спонтанно на Ближнем Востоке не делается, все готовится очень загодя, путем долгих поисков людей, которые приближены к тем, кто что-то решает на высоком уровне. Напрямую вопросы не обсуждаются. Только вот так, исподволь, с долгими заходами с черного хода. Это сродни торговле на восточном базаре — ценник отнюдь не означает окончательную сумму. Она может быть и меньше, и даже больше, а могут и бесплатно отдать, если понравится собеседник.

…Кинне уже давно уснула, положив голову на сгиб локтя Мансура, а он все еще таращился в темноту номера, которая с каждой минутой рассеивалась, и не от пульсирующего с затяжками огонька его сигареты, а от робкого света, наползающего от окна вместе с рассветной морской свежестью. Начали пронзительно верещать воробьи, ночевавшие в пальме напротив отеля, зашуршали шинами по асфальту машины и потянуло ароматом кофе и запахом подгоревших тостов из ресторана на первом этаже.

Ему захотелось еще подремать, словно это могло продлить возникшее ощущение сиюминутного покоя. Но на завтра куплены билеты обратно в Ирак. Мысли кипели в голове, он искал выход из сложившегося положения — как выведать у Секо детали по переговорам сирийских курдов, которые помогает готовить в том числе и служба безопасности РПК? С кем переговоры? Кого они выберут в качестве посредника в переговорном процессе? Осведомленность он показать не имеет права, значит, придется ждать удобного случая. Тут, главное, не упустить тот самый случай и не подоспеть к шапочному разбору.

Мансур теперь хотя бы догадывался, в каком направлении смотреть, — вероятно, в сторону Арабских Эмиратов. Какая выгода эмиратцам стать посредниками в переговорах?

Ну во-первых, за последние пять лет они восстановили связи с Асадом, прерванные и, казалось бы, порванные. Десять лет назад они считали его угрозой стабильности Сирии. С подачи американцев, конечно, считали. Теперь влияние Штатов начало слабеть на Ближнем Востоке.

Во-вторых, активное участие в политической жизни Ближнего Востока всегда повышает авторитет на мировой арене. Денег у эмиратцев в достатке, их не подкупишь. Нефть на территории сирийских курдов тоже не бонус для них, своих нефти и газа хватает. Ребята они умные — их шейхи смогли между собой договориться, чтобы объединиться в одну страну, хоть и с коллективным управлением разными шейхами.

Прибыль от туризма и деньги со всей планеты, которые крутятся в финансовой системе Эмиратов, не менее надежной чем швейцарская, а с учетом нынешних антраша с санкциями и даже более надежной. Европа показала себя в плане надежности хранения финансов как мелкий воришка, готовый при любом переполохе похватать купюры и сказать, что так оно и было. Взялись в последние годы эмиратцы и за космическую программу. Нет, если у них и появится интерес в Сирии, то только чтобы поднять политический статус. Проявить себя в качестве страны-миротворца, мудрого рефери и умелого переговорщика.

Секо и близко не подпускал его к сути подготовительной работы. Мансур видел только несколько переписок, из которых невозможно было понять, о чем идет речь. Но слова Кинне добавили недостающие звенья. Теперь дело за малым — добиться полного доверия от новоиспеченного шурина.

Мансур вспомнил, как долго отец пытался втолковать ему русские названия родственников и веселился, когда Мансур не мог их запомнить, хотя и сами русские путаются. У англичан проще — брат жены твой брат по закону, и так же с сестрой — sister in law, и дело с концом.

Попрощались с Кинне в отеле. Мансур не стал рисковать и передавать через нее пусть и зашифрованное сообщение в Центр. В конце концов, пока что это только предположения насчет попыток сирийских курдов выйти на контакт с серьезными людьми из ОАЭ, которые могут поспособствовать успешным мирным переговорам между властями Сирии и Демократическими силами Сирии.

Когда от входа в отель отъезжало такси, увозившее Секо и Мансура в аэропорт, Мансур на мгновение успел увидеть лицо Кинне за стеклом вестибюля, проступившее между отражениями пальм и моря и снова исчезнувшее, смазанное бликами солнечного утра…

С трудом добрались на базу в горах уже под бомбежками. Турки активизировались сразу же, как только Россия начала спецоперацию на Донбассе. Анкара тотчас принялась за курдов, пока внимание общественности от нее отвлекли северные соседи.

В середине апреля турки начали очередную операцию, назвав ее «Коготь-Замок», с формулировкой в израильском стиле «право на самооборону». О запланированной операции курды знали загодя и готовились. Разведка РПК сработала успешно.

Да и в турецких СМИ накануне событий уже раскручивалась пружина пропаганды — это стало своего рода сигналом к готовящейся военной операции, писали, что курды замышляют нехорошее. Уже были пробные авиаудары в декабре и в марте. Прошли аресты членов прокурдской ДПН в Турции. На допросах, как стало известно Секо, а через него Мансуру, выпытывали об их близких отношениях с РПК, искали финансовую составляющую этих отношений, пытались уж если не спонсирование терроризма пришить, то пособничество. Причем слово «выпытывали» было отнюдь не метафорой.

Декабрьские удары на своей шкуре Мансур не испытал, а вот мартовские сполна. Из-за них носа с базы не мог высунуть…

Когда турки дали отмашку самолетам бомбить, буквально дословно повторили то, о чем трубили газеты и новостийные сайты накануне: операция носит сугубо превентивный характер, якобы РПК готовила нападение на территорию Турции.

Били с самолетов, из крупнокалиберной артиллерии, которую подогнали поближе к границе, да и уже проникнув на территорию Ирака. Били по разведанным с помощью беспилотников блиндажам, тоннелям и складам, по большей части предварительно опустошенным курдами РПК, готовившимися к нападению. Хотя потери, конечно, были. Хоронили в промежутках между бомбежками, торопливо, чтобы бессмысленно не множить потери.

Многолетние попытки, еще с середины восьмидесятых, еще со времен Саддама Хусейна, выкурить из горных баз курдов РПК не имели никакого успеха. За эти годы уже не первое поколение бойцов только расширило сеть подземных убежищ, подземных переходов, увеличило количество складов и оружия, обзаведясь более современным вооружением, отчасти за счет трофеев, полученных в ходе боев РПК с ИГИЛ, отчасти приобретенных через организации, которым оружие поставляют Штаты. Напрямую получать от них оружие по разным причинам неудобно, неэтично и, как бы сказал Горюнов, западло. А через посредников, закрыв глаза на то, что поступает все это от идеологического врага, можно.

Понятно, какую цель преследуют американцы, поставляя оружие и финансируя. Такую же, как и с поддержкой сирийских курдов. Продлевать рознь, которая и без того тянется десятилетиями за спиной союзника по НАТО (Турции), это совсем не то, что помогать в переговорном процессе, чтобы в самом деле помочь курдам в создании собственного государства. Вот и скачет любимый конек Штатов — «контролируемый хаос» по Ближнему Востоку так, что только пыль из-под копыт летит. Однако конек этот не заскакивает, скажем, в Израиль, не оказывает помощь палестинцам в борьбе за независимое государство, создание которого должно было состояться еще много десятилетий назад. Это не позволяет сделать Израиль, который фактически держит в заложниках арабов Палестины, отгородив их от мира и дозированно выдавая им газ, воду, электричество и выключая все это, когда заложники начинают плохо себя вести. Так же Израиль держат под контролем все въезды и выезды из сектора Газа (египетский КПП «Рафах» не особо спасает положение заложников, в Египте лишние бедные арабы не нужны — своих хватает), а часть Палестины, расположенную на Западном берегу реки Иордан, просто-напросто оккупировал.

Хотя считают ли турки курдов народом, если называли их долгие годы горными турками, считают ли евреи палестинцев народом, если все арабы для них дикари, кочевники, бедуины, в общем, создания, несклонные к осмысленной деятельности и созданию государства?

Они все ссылаются на пятьдесят первую статью Устава ООН, говорящую о праве на самооборону. При этом ни Турция, ни Израиль не вспоминают другую статью ООН — первую — о праве народов на самоопределение.

Ну а курды, как и палестинцы, ни на какие статьи не ссылаются, законы, как видно, писали не для них и не про них, и принимают любую помощь, чтобы можно было продолжать бороться.

Такое впечатление, что курды много десятилетий назад попали в эпоксидную смолу, которая очень медленно застывала. Они барахтались, пытались бороться, но в итоге закаменели в прозрачной субстанции, причем в той же, первоначальной позе людей, устремленных к светлому социалистическому будущему с флагом несуществующего Курдистана в одной руке и с автоматом Калашникова в другой. Ни изменить положение, ни изменить воззрения они не в состоянии, но и добиться желаемого, кажется, нереально. Должно случиться что-то сверхординарное, чтобы цель их стала не то чтобы близка, но хотя бы видна на горизонте. А пока что их борьба и борьба с ними — благодатная почва для разведки, контрразведки сразу нескольких стран, статья дохода для продавцов оружия, с одной стороны, и для бесконечного выделения бюджетных средств Турции на борьбу с терроризмом — с другой. Коррупция в Турции есть, конечно, как и везде, но там она не во вред государству. Максимум это подарки чиновникам, не превышающие пределы разумного.

Базу, где находилось руководство, в том числе и Карайылан, сильно не бомбили. Но она располагалась чуть в стороне от домика Секо, пара-тройка километров, и она к тому же более укрепленная и замаскированная. Начальство Мансур так еще и не видел, подозревал, что на время бомбежек Карайылана перевезли в более безопасное место. Во всяком случае, Секо не выглядел озабоченным.

Когда Секо вдруг стал проверять стрелковые способности Мансура в подземном тире (на открытом воздухе в связи с началом операции пострелять не удалось бы, опасались, как бы самих не перестреляли с беспилотников), а затем предложил показать себя в рукопашном бою, Мансур смекнул, что грядут серьезные изменения в его судьбе.

Секо отметил, что у Мансура своеобразная манера драться — смешанные навыки из разных видов единоборств. Он спросил, где он этому научился.

— На улицах Стамбула, — огрызнулся Мансур, потный и злой, его спарринг-партнер едва не вывихнул ему руку, здоровенный кабан, подручный Секо. — Не киркпинаром [24] же мне было заниматься.

Секо заржал, оценив шутку.

— Думаю, ты вполне готов отправиться во главе группы в Турцию. Сейчас самое время. Надо им подергать нервы, подготовить акцию — обстрел полицейского участка. Они пришли к нам в дом с бомбами и ракетами, считают, что головы мы поднять не можем, а мы объявимся у них дома. И отомстим за погибших и за тех, кого они безвинно держат в полицейском участке в Мардине. Хорошо бы отбить и тех, кто арестован в связи с началом операции, но этот план еще довольно сырой. Да и содержатся те задержанные в тюрьмах Анкары и Стамбула, далековато от границ. А подполье сейчас и так в напряжении из-за облав и арестов. Тут наскоком вопрос не решишь. Поэтому осуществим пока только разведку. Оценишь обстановку, посмотрим, кого послать для акции, как потом безболезненно уйти.

Мансур не стал переубеждать Секо, РПК такую тактику давно практиковала. Жалили по мелочи, теряли людей — Мансур считал это нерациональным, хотя осознавал, что особого выбора у курдов нет, а отвечать на атаки турок надо. К счастью, речь шла не о самой акции, а только о подготовке к ней.

Секо решил то ли проверить Мансура на вшивость, то ли в самом деле некого было отправить в Турцию провести разведку около полицейского участка, где держали задержанных мирных курдов. Мордовали соотечественников за то, что они курды, других причин, очевидно, не имелось. Конечно, теперь уже не те времена, турки не так свирепствуют, но у них вошла в генетический код вражда с курдами. А разобрать, кто из курдов относится к Рабочей партии Курдистана, к радикальному ее крылу, а кто нет, турки не то чтобы не могут, а просто-напросто не хотят.

— Не опасаешься, что сестра овдовеет? — только и спросил Мансур.

— Ты, кажется, боишься? — Секо прищурил и без того небольшие глаза.

— Вот еще! Я для боевой работы сюда и прибыл, а не для того, чтобы этой писаниной заниматься, — Мансур кивнул в сторону ноутбука. — Я готов находиться в ударной группе на постоянной основе. Могу и сам спланировать ряд рейдов. Турцию я неплохо знаю. Особенно Стамбул. Если туда пробраться, то со своим знанием тамошней обстановки и контактами я мог бы оказаться гораздо полезнее, чем здесь. Тем более Кинне там…

— Ну уж нет! — каменное, как у горного тролля, лицо Секо вытянулось от возмущения. — Ему, видите ли, под бок к женушке захотелось! Сейчас поучаствуешь в вылазке, и довольно. Я дам тебе опытных парней. Я не уверен, что ты затем пойдешь на саму акцию. Мне надо тебя обкатать в деле, а не угробить. Ты со своими способностями пригодишься для более серьезных мероприятий.

Мансур не понимал логику, которой руководствовался Секо: послать нужного ему человека с чрезвычайно опасной миссией, чтобы потом использовать его для более важной работы. Пусть даже не придется обстреливать полицейский участок, риск очень велик в то время, когда Турция в боевой фазе операции против курдов РПК.

Секо хочет убедиться в его надежности, продемонстрировать кому-то, перед кем отчитывается сам, что Мансур не спасует и не сдаст группу, скажем, турецкой полиции. С другой стороны, он, возможно, желает поглядеть, насколько Мансур способен командовать группой, ориентироваться в незнакомой обстановке, как себя поведет в стрессовой ситуации. Но самое неприятное во всем этом, что известить Авдаляна о внезапной вылазке на территорию Турции Мансур не успевал. Случись что, через время, конечно, станет известно об аресте Мансура или, не дай бог, смерти, но более всего угнетала не сама перспектива задержания или гибели, а то, что Центр не будет знать о его судьбе.

Ночь перед выездом Мансур не спал, размышляя, как избежать убийства полицейских, если во время разведки случится прямое боестолкновение. Вырисовывалась тупиковая ситуация. Он понял теперь во всей полноте, каково пришлось отцу, внедрившемуся в одно из подразделений ИГИЛ и принимавшему участие в боях вместе с головорезами черного халифата против правительственных войск Сирии.

В соседней комнате богатырски храпел Секо, которого вообще сложно чем-то вывести из себя. Только Кинне это удается, когда она с милым выражением лица напоминает, что они живут в современном мире и она имеет такое же право воевать за свое будущее. Так она поддевала его в Марселе за общими трапезами в ресторане. При этих словах Секо багровел и сжимал огромные кулаки.

Все пошло сразу не по плану, едва они прибыли в Мардин, город, с которым у Мансура и без того были плохие ассоциации. Там погибла Зарифа, и отца ранило, еле ноги унес.

Припарковались на соседней улице около конспиративной квартиры РПК на микроавтобусе, стареньком «Форде» с довольно сильно проржавевшими бортами. В машине сидели только двое. Третий пошел на разведку. Еще троих высадили перед въездом в город. Шестеро мужчин в одной машине непременно вызвали бы подозрения.

Конспиративная квартира оказалась провалена. Это стало понятно, когда сходивший туда для проверки парень из группы вернулся бледный и напуганный и сообщил, что крышечка на висящем на двери почтовом ящике плотно закрыта, а должна была быть открыта. Разумеется, имелся запасной вариант, однако Мансур среагировал сразу же и категорично:

— Уматываем обратно. Нет гарантии, что хозяин квартиры не сообщил о нашем прибытии. Он ведь нас ждал. О группе знал. А раз так, из него признания выбьют, надеяться на его стойкость я бы не стал.

— Он не знает адрес второй конспиративной квартиры, — возразил уже немолодой курд, напоминавший морщинами Бахрама. — Поэтому там можно отсидеться.

— Если взяли одного, обнаружили первую квартиру, то найдут и вторую — дело времени. К тому же вся полиция в городе стоит на ушах из-за операции в горах Кандиль. Унести бы ноги. Крутиться около полицейского участка не стоит. У них наверняка усилены посты, и участок они охраняют, может, с пулеметом. Мы бессмысленно просидим здесь несколько недель. А толку? Надо валить, пока есть возможность, но боюсь, что ее уже нет.

В подтверждение его слов около здания полиции, мимо которого они проезжали, увидели стоящую за клумбой с цветами «Кобру» — бронемашину на высоких колесах и с пулеметом, спрятанным на крыше машины за бронещитком.

— Вот! — зло сказал Мансур, чувствуя, как кровь резко отлила от лица. — Не вертите головами. Надо сейчас подобрать остальных и мотать отсюда как можно быстрее. Напиши им и скинь геопозицию. Подождем здесь.

Мансур, сидевший за рулем, припарковал «Форд» в глухом переулке, спрятав его так, что с большой улицы он не заметен, видимость перекрывал бетонный заборчик с осколками стекла, рассыпанными поверху.

В этой самой машине с турецкими номерами, подогнанной специально для их группы к месту выхода с гор по одной из тайных троп, лежали два заряженных телефона с местными СИМ-картами. По ним две части группы и списывались, используя один из мессенджеров.

Через пятнадцать минут появился первый из троих курдов. Мансур заметил его в зеркале заднего вида. Следом в отдалении метров в триста шли еще двое.

— Запустите их и пусть ложатся на пол, — велел Мансур похожему на Бахрама курду, сидящему за его спиной, и на мгновение опустил глаза, чтобы повернуть ключ в замке зажигания.

Когда он поднял глаза, услышав обнадеживающее дрожащее тарахтение старого мотора, то увидел, как изменилась ситуация. В конце переулка появились еще люди. И Мансур по их походке, манере держаться сразу понял, что идут они за курдами. Пусть и не в форме, но точно полиция. И то, как держали руку поближе к кобуре скрытого ношения, выдавало их.

— Они привели хвост, — сказал Мансур таким спокойным тоном, что сидящие в салоне бойцы не сразу поняли, что происходит.

Первым порывом Мансура было вжать педаль газа в пол, но в следующий момент он прикинул, что шедший первым курд успеет заскочить в микроавтобус, и надо дать ему этот шанс. За остальных стоит побороться. Хотя, конечно, в тот момент еще можно было уехать без последствий, пока преследователи не смекнули, что курды идут к микроавтобусу.

Мансур вышел из машины, не глуша двигатель, словно разминая ноги. Он все-таки надеялся, что ошибся и шедшие порознь четверо мужчин, двое по одной стороне переулка, двое по другой, случайные пешеходы.

«Пешеходы» заметили, что он смотрит в их сторону. Нервы сдали. Они что-то крикнули шедшим перед ними двум курдам, те обернулись, отбежали ближе к забору и стали доставать пистолеты.

Тот, который шел первым, тоже вознамерился было занять позицию, чтобы отстреливаться, но Мансур крикнул ему:

— К машине!

Пытался то же самое кричать и двум другим, но те уже начали перестрелку с полицейскими, грохот стоял в переулке невообразимый. Курды вошли в раж и не слышали его воззваний.

Мансур стал стрелять, стараясь отогнать полицейских за угол крайнего в переулке дома, не позволяя им прицельно бить по его товарищам, но в то же время стараясь не попасть в них. Он охрип, пока кричал, чтобы отходили к машине. Наконец один из курдов неуверенно попятился и тут же получил пулю в живот. Скорчившись, он катался по мостовой довольно далеко от микроавтобуса — до него не добежать, а уж он-то и подавно не сможет. Когда второго ранили в ногу, Мансур принял нелегкое решение — надо спасать остальных и спасаться самому, потому он вскочил на водительское сиденье, и началась погоня.

Сперва было показалось, что преследования не будет, — полицейские ведь зашли в переулок пешком. Однако на первом же повороте сзади прилепилась полицейская машина. К счастью, не та самая «Кобра». Мансур подозревал, что при любом раскладе бронемашина останется охранять полицейский участок, ведь их группу могут принять за отвлекающую внимание от основной, которая и произведет нападение на здание полиции, чтобы захватить оружие и документацию — архивы. В них может содержаться информация о завербованных турецкой полицией курдах.

Дальше Мансур отключил мысли об оставшихся в переулке товарищах, надо было думать о живых. В голове крутились аяты из суры «Аль-Фатиха», и он не заметил, что произносит их вслух:

— Только Тебе мы поклоняемся, и только Тебя мы просим о помощи! Веди нас по прямому пути!

— Этот Хафиз шальной, — сказал о Мансуре курд, похожий на Бахрама, когда Секо стал расспрашивать, как они спаслись. По информации, пришедшей чуть позже от курдской агентуры, в город нагнали столько полиции, что удивительно, как старенький «форд» не просто проскочил мимо всех постов, но и смог уйти от преследователей на более мощной машине. — Если бы не Мансур, нам бы не спастись. Он сначала отстреливался, как ковбой, встав на колено. Пули вокруг него свистели, а он как заговоренный — все мимо. Затем вел машину, как на автогонках, выкрикивая по-арабски аяты Корана. Я думал, что машину разорвет на части при таких резких поворотах. Но видимо, его сам Аллах вел. Он мне напомнил фидаина [25].

Мансур варил кофе на маленькой плитке в доме Секо и пытался совладать с раздражением. Ему бы уже успокоиться, тем более что испытание, которое организовал для него не без умысла Секо, позади. Вышел он из него успешно, а главное, живым — с группой курдов еле унес ноги из Турции.

Как перешли границу, уходя от погони, Мансур даже не заметил. Потеряли двух бойцов в бою с полицейским спецназом, преследовавшим их. Сейчас раненого парня наверняка пытают в полиции. Другого, убитого, бросили. До сих пор запах крови преследовал Мансура. Он уже помылся два раза в душе, но никак не мог избавиться от этого неистребимого духа.

Вот и сейчас он снял с огня джезву и понюхал ладони. С досадой тряхнули ими, словно пытаясь сбросить ненавистный запах.

Он хорошо помнил облавы, в которые попадали курды подполья РПК в Стамбуле. Погоня на машинах среди ночи, оглушительные в салоне машины выстрелы из пистолета матери. Осколки от заднего стекла автомобиля за шиворотом, просверки рассекающих темноту пуль полиции, стреляющей из «джаников». Все это несколько лет казалось Мансуру подзабытым сном с приключенческим сюжетом. После такой погони отсиживались за городом в схронах, оборудованных в глухих районах. Зализывали раны, хоронили убитых. И такое случалось…

— Откуда ты так хорошо знаешь Мардин? — с подозрением спросил Секо, наблюдая, как он варит кофе.

— Прежде чем куда-нибудь ехать, я имею обыкновение изучать карту.

Не стал бы Мансур объяснять ему, что, сидя в заснеженной Москве в своей комнате с видом на заледенелую сосну за окном, он всматривался на экране ноутбука в каждую улочку и ее название, гадая, где погибла Зарифа, где отец принял бой с полицией, едва не стоивший ему жизни. Отец не слишком распространялся о деталях, только с трудом сообщил о смерти Зары в Мардине.

Судя по всему, Секо, общавшийся тогда с Горюновым, которого, разумеется, называл другим именем, как раз знал все эти детали. Но Мансур не вправе был выдавать свое родство. Хотя то, что его после смерти матери воспитывала Зарифа, наверное, можно было не скрывать. Это несложно проверить. Однако упоминание о ней, тем более в контексте истории с Мардином, могло вызвать у Секо нежелательные для Мансура ассоциации, он и так несколько раз говорил, что парень ему кого-то внешне напоминает. А тут вдруг может вспомнить.

Мансур считал, что дух Зарифы, парившей над Мардином, сохранил жизнь ему и его товарищам, жаль вот только не всем.

Удача Мансура иссякла в первые же дни после бесславного похода в Турцию… Он собирался съездить на ту базу, где его держали вначале, там планировал оставить закладку для Авдаляна — место они оговорили как раз перед поездкой Мансура во Францию. Тем более сейчас за ним уже никто не наблюдал.

Он хотел рассказать о своих догадках о попытках курдов ДСС выйти на контакт с влиятельными людьми в Эмиратах. Тем более что эти догадки обрели уже вполне конкретную форму — после вылазки в Мардин Секо напрямую сказал ему об этом. В ближайшие дни они должны поехать в Египет и там будут вести работу по подготовке встречи товарищей из Сирии с эмиратцами. Каким образом он собирается это осуществить, кто еще участвует в процесс и почему надо ехать именно в Египет, Секо распространяться не стал. Но Мансуру главное было известить Центр о своих перемещениях и получить контакт в Египте для быстрой связи.

Мансур обосновал свою поездку в прежний лагерь тем, что забыл там кое-какие вещи, но Секо ни о чем и не расспрашивал, даже дал машину, на которой Мансур добрался до места. Но в итоге закладку он сделать не успел. Только вышел из машины, как налетели турецкие F-16. Началась такая крепкая бомбежка, головы не поднять.

Камень, за который Мансур успел забежать, подняв пыль из-под берцов, закрывал лишь его голову. Это и спасло, потому что осколки на излете все-таки прилетели и посекли спину. Он ощущал боль как от осиных укусов, довольно чувствительную. Эти же осколки поцарапали джип Секо.

Мансур мгновенно решил ликвидировать закладку. Если, не дай бог, потеряет сознание, его начнут раздевать и найдут. Сразу, может, и не догадаются, для чего это, но в конечном счете сообразят. Он сжег. Воняло пластиком, а остатки от сожженного контейнера, сплавленные и обжигающие, сунул под камень. Контейнер был самодельный — из старой зажигалки.

— Не судьба, — он поглядел на оплавленный контейнер с сожалением.

Мансур чувствовал, что куртка промокла от крови на спине, но почему-то решил, что сможет вернуться на базу к Секо самостоятельно. И доехал. А уже выйти сил не было. Он закатил джип под навес с масксетью и начал сигналить в надежде, что Секо услышит или его люди из соседних жилищ.

Прибежал сам Секо. Сперва оценил вид покоцанной осколками машины и затем сунулся внутрь, открыв дверь, собираясь обложить Мансура ругательствами. От соседнего домика примчались еще двое. Когда Мансур выпал на руки Секо, подоспевшие парни помогли оттащить его в подземный госпиталь, благо на этой базе он был хорошим, и хирург оказался на месте. Он выковырял из Мансура мелкие осколки, которые на излете ушибли, но не сломали ребра, хотя болели кости как сломанные. Зашивал долго и сосредоточенно. Секо не выдержал и демократично, по-простому, заглянул в операционную:

— Он там жив?

— «Там» не знаю, — мрачно пошутил доктор. — А тут я смогу выиграть конкурс по вышиванию крестиком. Это ж надо было так попасть! Словно под дождем из осколков гулял.

Оглушенный обезболивающим, Мансур слышал их разговор и думал, что Центр придется извещать о поездке в Египет старым дедовским способом — отправить открытку на один из почтовых ящиков, адрес которого хранится в памяти. Иначе его пропажа прибавит седых волос и Александрову, и Горюнову.

Мансур вспомнил отца снова, когда увидел район Каира, в который они с Секо и еще двумя курдами прибыли. «Если ты не в районе Аль-Ясмин или Маади на юге Аль-Кахиры, — так Горюнов по-арабски называл столицу Египта, — то ты будешь осязать, обонять, короче говоря, пялиться на горы мусора, пробки из истошно гудящих машин, на ослов и коптов-свинопасов и отряхиваться от вечной пыли. А от свиней, я тебе скажу, запах еще тот».

Курды поселились в квартире, по счастью, не в районе мусорщиков — Маншият-Насир, но, когда зашли в квартиру в пятиэтажке с тесными комнатами и ветхой мебелью, сразу чуть не запнулись за пятилитровые пластиковые бутыли с запасенной водой, причем не питьевой.

С водой в этом районе перебои, как и во многих небогатых районах Каира. Мусора во дворе дома оказалось не так уж много, лишь разрозненные бумажки гоняло пыльным ветром. Даже несколько пальм росли под окном, хотя Каир не самый зеленый город мира, совсем не зеленый.

Сквозь пальмовые листья за окном проглядывали крыши соседних домов, а над ними висело желтое марево, характерное для Каира. Пыль и смог.

В квартире остались только Секо и Мансур, остальные уехали в другое место. В гражданской одежде Секо был и в Париже, но там — джинсы и рубашка, здесь же курд приоделся в деловой костюм, правда, без галстука.

Несмотря на более чем бедненькие условия проживания, посещали они с Секо солидные места. Встречались с разными людьми в конференц-залах отелей или при мечетях. Чаще всего ездили в отель «St. Regis Cairo» в трех километрах от площади Тахрир, но пару раз выбирались в Гизу в «Stay Inn Pyramids» с рестораном на террасе на крыше рядом с бассейном и с видом на пирамиды, возвышающиеся над городом.

Один раз переговоры затянулись и пришлось даже переночевать в отеле. Кто оплачивал конференц-зал и номера в отеле, Мансур уточнять не стал. Все же они лично с Секо не шиковали. И Секо, в лучших традициях курдского социализма, довольствовался малым, несмотря на свой немалый пост в руководстве службы безопасности РПК. Хорошо жило в Каире только руководство, причем не РПК, а курдов PYD [26].

Мансуру тоже пришлось облачиться в костюм, купленный в Каире. Несмотря на нешуточную жару, он был вынужден соблюдать политес. Благо в отелях, где проходили встречи, кондиционеры работали на совесть. Так что в итоге Мансур схватил насморк. И мучился невозможностью покурить, впрочем, как и все остальные курды — заядлые курильщики. На территории отелей курение запрещено. К тому же мокли толком незажившие раны от осколков. Вроде они все небольшие, но неудобство доставляли серьезное. Каждый вечер Секо превращался в заботливую медсестру и клеил пластыри на раны.

Мансур не совсем понимал цель присутствия здесь Секо, уже не говоря о своей роли во всей этой болтовне. Он знал, что официальное представительство Сирийского Курдистана открыли в Москве еще в 2016 году, когда Российская армия уже действовала на территории Сирии, помогая действующему правительству справиться с ИГИЛ и гражданской войной. И тем не менее за помощью курды пошли к эмиратцам. Кто-то в руководстве Сирийского Курдистана решил заполучить ОАЭ в качестве гаранта и медиатора в переговорах с властями Сирии как влиятельного игрока на Ближнем Востоке, понимающего все хитросплетения подобных переговоров.

— Мне давно нужен был надежный и свой парень, который хорошо знает арабский. Свой, понимаешь? — объяснил Секо в один из вечеров, когда они сняли деловые костюмы и расположились у открытого окна. Городской гул не затихал, с Нила тянуло запахом рыбы и водорослей. Этот речной дух не перешибал даже запах мусора, валявшегося на улице. Секо задрал ноги в резиновых шлепках на пластиковый стул и пил ледяной лимонад из бутылки, стоящей на полу около его стула. — У нас есть парни, кто неплохо разговаривает, но иракские курды нам не нужны, тем более и речи не может идти о том, чтобы допустить их до серьезных переговоров. А ты свой и разбираешься к тому же в диалектах.

— Это всё благодаря изучению Корана, — слукавил Мансур. Основное углубленное изучение языка, конечно, состоялось во время прохождения специализированных курсов в Москве. И нюансы диалектов он именно тогда дотошно постигал. Теперь пригодилось в Египте.

Разговор этот, долгожданный для Мансура, открывший намерения Секо в отношении него, состоялся как раз благодаря его знанию языка.

Утром на одну из встреч пришел араб, представитель ОАЭ. Но не какой-то высокопоставленный человек, а так, вьющийся около тех, кто мог помочь в организации встречи в верхах и повлиять на благоприятный исход. Вел он себя заносчиво, перебивал Секо, пытавшегося быть деликатным, что давалось телохранителю тяжело после долгих лет, когда он решал вопросы быстро и просто с помощью «беретты» или «Калашникова». Разговор не клеился. Знания Секо в арабском иссякли, и он беспомощно поглядел на сидевшего в стороне Мансура. Когда в дело вступил Мансур, то беседа вдруг пошла бойчее. Они заговорили быстро и во многом непонятно для Секо. Через пару минут напомнили ему двух псов, встретившихся на узкой тропинке. Сначала настороженность во взгляде, затем принюхались, завиляли хвостами и вдруг начали резвиться. Они рассмеялись и остались довольны друг другом.

Уже выйдя из вестибюля отеля, в котором накоротке велись переговоры, Секо поинтересовался, над чем они смеялись.

— Он сперва спросил меня, не багдадец ли я. Потом я у него уточнил, не египтянин ли он…

— Ведь он из ОАЭ, — не понял Секо.

— Верно. Но он говорит «нет» так, как делают египтяне. Ля-а, — произнес по-арабски Мансур. — Уловил разницу? Ля и ля-а. Вроде как не-а. Оказался в самом деле из Каира.

— Ну тогда дело пойдет, — ухмыльнулся Секо. — А о чем еще говорили?

— Я спросил, как он попал в Дубай, ведь египтянам очень тяжело выбираться за границу. Единицы имеют такие финансовые возможности. Он объяснил, что в странах Залива пользуются спросом именно египтяне, но при условии, что они хорошо образованные специалисты в какой-то конкретной области. Тем более именно египтяне обычно хорошо владеют английским и, само собой, арабским. А по обычным рабочим специальностями те же эмиратцы, катарцы, саудовцы предпочитают брать людей из Бангладеша, Пакистана — им меньше приходится платить и размещать их можно в условиях так себе. А он человек с образованием — врач, затем продвинулся в системе здравоохранения. Сейчас курирует медицинский туризм в Департаменте здравоохранения в Дубае… — Мансур помолчал и добавил с недовольством: — Не понимаю, зачем он нам в этом деле? Я не доверяю египтянам.

— Был негативный опыт общения? — скривил губы Секо в скептической ухмылке. — Откуда? Ты еще слишком молод, — он явно хотел сказать грубее, что-то вроде «сопляк».

— Отец рассказывал, — Мансур сказал, чтобы доказать правоту, и осекся. Ведь по легенде, его отец Аббас, а не Горюнов. Теперь он лихорадочно пытался воскресить в памяти, был ли когда-то Аббас в Египте. Не помнил, чтобы тот ему что-нибудь подобное говорил.

А потом вечером Секо все же признал, что на самом деле изначально рассчитывал на таланты Мансура в лингвистике, умении общаться с людьми. Об этих его качествах ему сообщила первичная служба курдской безопасности, проверявшая Мансура, когда тот только прибыл в Кандиль. И еще Секо заинтересовала религиозность Мансура.

— Особенно твои знания, Хафиз, пригодятся в предстоящих переговорах. Эмиратцы — народ истово верующий.

Мансур уже смирился с прозвищем, да и сам считал себя человеком религиозным, но не фанатиком. Их разговор прерывало утробное урчание в трубах, расположенных в большинстве каирских домов снаружи на стенах. Час назад дали воду, и жильцы бросились набирать тару, мыться, стирать.

После судьбоносного разговора, когда Секо под шум водопровода сообщил, что теперь Мансур является его личным помощником и переводчиком, переговоры стали обретать более серьезную форму. Подъехали в Каир командиры YPG и представители Демократического союза разного пошиба. Правда, приезжали все по очереди, не скопом. Наверное, из соображений конспирации.

В основном разговоры носили пространный характер. Каждый пытался высказать свои пожелания относительно будущего устройства Автономной республики Курдистан в составе Сирии. Не просто высказать, а навязать. Вырабатывалась некая доктрина.

Судя по тому, что услышал в последующие дни Мансур, сложность предстоящих переговоров заключалась в том, что курды хотели сохранить максимум свободы, получить равноправие с остальной частью Сирии, находясь в ее составе, за этим следовала возможность ведения собственной торговли, справедливое разделение ресурсов — газа, нефти, урожаев с полей. На их территории больше всего этих самых ресурсов, и они готовы были делиться. Ну это уже что-то, потому что иракские курды, оказавшиеся тоже в нефтеносном районе Ирака, не были так щедры с остальной частью своей страны. Они качают сырую нефть на «Джейхан», а оттуда она экспортируется по миру. Договоренности у курдов напрямую с Турцией, и центральным властям в Багдаде это очень не нравится. Они предпринимают все, чтобы это дело прекратить. Или хотя бы добиться того, чтобы их мнение по данному вопросу спрашивали.

Курды Сирии прекрасно понимают, что сирийские власти не намерены предоставлять им равноправие, хотя раньше курды и на это не хотели идти, полностью вознамерившись всем владеть. Нет, власти Сирии крепко задумаются, тем более теперь, когда ИГ им практически удалось подавить с помощью России и Ирана, гражданская война затухла, началось относительное затишье, а курды к тому же выбрали себе в союзники не тех, кого надо, и Штаты сейчас, впрочем, как и всегда, но сейчас в более острой фазе, противоборствуют России, оседлав украинского черта, как гоголевский кузнец Вакула. Но кузнец-то, правда, ряженый, а черт вполне себе настоящий, со свастикой.

Гоголевские истории Мансура позабавили, когда пришлось проходить их в русской школе. Он не понимал половину слов, но смысл уловил, и ему понравилось, хотя идея идти в какой-то степени на сговор с шайтаном покоробила.

— Из наших только пешмерга хорошо устроилась, — со злостью заметил один из командиров YPG Гиван, имея в виду, конечно, иракских курдов. — Отбили у ослабленного войной Ирака с помощью американцев территорию, качают нефть, торгуют, наладили предательские контакты с Турцией, вас сдают запросто туркам при любом удобном случае, — он поглядел на Секо с сочувствием. — А мы ведь не так много просим.

Секо кивнул, хотя накануне, в первый день приезда Гивана и его людей, с раздражением говорил Мансуру в очередной раз под аккомпанемент водопроводных труб, что им бы не торговаться, а нырнуть под крылышко президента, который дружит с Россией, пока их турки не нахлобучили. Надо искать пути, чтобы договариваться.

Мансур полушутя напомнил, что цель курдов, находящихся на любой территории, — независимость, а Секо говорит контрреволюционные вещи. Секо пригвоздил его усталым и злым взглядом.

— Мир нужен для начала, чтобы курдов хотя бы перестали убивать. Во всяком случае, в Сирии. Иначе некому будет бороться за свою страну. Заметь, последнее перемирие между РПК и Турцией нарушили именно турки. Им не нужен мир.

— Ты говоришь, чтобы сирийских курдов не убивали… А то, что наших убивают, тебя не так волнует?

— Не говори ерунды! Конечно, беспокоит, но наши бойцы более закаленные. Опыта борьбы больше. Нас так просто не возьмешь. Сколько турки бросают сил и средств! А мы живы.

Мансур промолчал, подумав, что такой шапкозакидательский оптимизм не может разделять. Вспомнил и Аббаса, подорванного в Сирии явно митовцами, и Зарифу, погибшую в Мардине от полицейских пуль, и мать, которую выловили из Босфора, изуродованную до неузнаваемости.

Он в эти дни успел отправить пару открыток с видами Гизы, в которых сообщил о том, где находится, изложил в зашифрованном виде суть переговоров, описал участников мероприятий. В очень общих чертах. Он ожидал и догадывался, что Центр заинтересуется подробностями, но не знал, какой они выберут способ выйти на него.

Когда они с Секо вернулись с очередного раунда переговоров, увидели на двери квартиры записку. Это было, мягко говоря, странно. Секо тут же непроизвольно схватился за бок, где обычно у него висела кобура, и оглянулся по сторонам. В темном вонючем подъезде стояла тишина и в воздухе висел песок, который везде здесь проникал.

— Это, кажется, записка, — негромко сказал за его спиной Мансур.

— Не учи меня! — огрызнулся Секо. — Такое тоже взрывается… — Он подсветил фонариком, висевшим на брелоке для ключей, и начал ругаться: — Вот зараза девка! Это ты ей сказал, что мы здесь? Неужели растрепал?

— Кому? Что сказал? — Мансур высунулся из-за его могучего плеча.

— Почерк моей многомудрой сестрицы. Приперлась. По мужу, видите ли, соскучилась. Ждет тебя в отеле. — Он протянул записку покрасневшему Мансуру. — Даю тебе сутки и пускай валит в Стамбул. Отель она, видите ли, сняла. «Нил Ритц-Карлтон». Шикует! Один из лучших.

— Как сказано в суре «Али ‘Имран»: «Если с вами случается доброе, это огорчает их; если же вас постигает беда, они радуются».

— Это ты к чему? — набычился Секо.

— Про зависть, — скромно потупился Мансур, скрывая улыбку.

— Вот сейчас не отпущу тебя и будешь знать, Хафиз.

— «Ритц-Карлтон» это в центре? — сменил тему Мансур.

— Неподалеку от Египетского музея.

Колыхалась штора, полупрозрачная. Ветерок с Нила ее то поднимал, и тогда за ним, как на цветной фотографии, возникали река и мост Каср-эль-Нил, через который ехали машины, то опускал, и тогда та же картинка становилась почти что черно-белой, задрапированной тонкой тканью.

Кинне сидела около зеркала, поправляя расплывшийся от жары макияж, все еще в бледно-розовом льняном костюмчике с широкими брюками и в коротком жакете, в котором Мансур увидел ее в вестибюле отеля. Мансур порадовался, что заявился сюда в это пафосное место в костюме, так и не переодевшись с переговоров.

Он покосился на нее и подошел к окну. После разлуки они оба испытывали неловкость. Она выглядела особенно шикарной и в этом костюме, и в этой обстановке немного старомодной, английской, с деревянной мебелью, на фоне черно-белых старинных фотографий, висящих в рамках на стенах номера.

Придержав органзу на панорамном окне, Мансур зафиксировал «цветную фотографию» и засмотрелся на пыльный мост и блестевшую на солнце реку в золотистом мареве песчаной взвеси. За окном виднелся балкон с пальмами в огромных кадках и плетеные стулья.

— Нехилый отельчик! — нарушил он молчание.

— Я могу себе позволить. Это ты и Секо голодранцы… — пошутила Кинне. — Я к тебе, вообще-то, в качестве связного. В Центре решили, что такой вариант предпочтительней. Никто ничего не заподозрит.

— Только Секо кипятится и обвиняет меня, что я растрепал о нашем местоположении. Какие будут версии, чтобы меня в этом не обвиняли? Сразу скажу, никто о нашей миссии не знает — ни в Стамбуле, ни в горах Кандиль, кроме самой верхушки, как ты понимаешь. Никто тебе «шепнуть» не мог.

— Не волнуйся, с Секо я разберусь. Его помощники знали, один из них мне все-таки шепнул. Кто именно, тебе и знать необязательно. Ты есть хочешь? Я в номер заказала на свое усмотрение.

Они расположились на балконе, когда официант ушел, оставив подносы с едой и фруктами.

— Так можно и до завтра из номера не выходить. — Мансур уже скинул пиджак, закатил рукава рубашки и расположился в плетеном кресле, вытянув ноги. — Что, Центр жаждет от меня услышать подробности?

— И это тоже. Самое главное, тебя предостерегали от сотрудничества с этим египтянином.

— Не понял. — Мансур хотел было закурить, но с досадой вспомнил, что на территории отеля курить запрещено. — Откуда информация и почему нельзя ему доверять? Он в переговорах, можно сказать, ключевая фигура.

— Как мне передали, твое начальство вспомнило о том, что в допросах аргентинца был упомянут некий врач-египтянин. По их просьбе аргентинца передопросили уже более подробно по этой теме. Оказалось, что о нем сказал Гинчев в Германии. Аргентинец приболел, кашлял и чихал при их встрече. И болгарин предложил показать его врачу. Дескать, есть у него хороший доктор из Египта. Он как раз в Германии. Гинчев наверняка и с ним там встречался. Чтобы поездка была продуктивнее, болгарин назначил не одну встречу.

— Ну мало ли… — пожал плечами Мансур, кинув в рот кусочек манго. Фрукты, нарезанные кубиками, лежали на плоском овальном блюде. — Мало ли врачей египтян. Да и словесное описание… Ведь нет характерных примет. Не прозвучало его имя.

— Насколько я поняла, для уточнений там, в Германии, попросили кого-то разведать. Не знаю деталей, но пока что велели предупредить, чтобы ты проявил в отношении египтянина осторожность.

Мансур понимал, что СВР подрядила свою резидентуру в посольстве России в Германии, чтобы они, задействуя агентуру, выяснили про египтянина, побывавшего в определенные числа в Мюнхене и, вероятнее всего, в той же гостинице, где останавливался сам Гинчев. Вряд ли египтянин стал бы предъявлять «альтернативные» документы при заселении. И есть ли они у него? Какого уровня агент, если он агент, а может, разведчик? Во всяком случае, теперь стоило присмотреться к египтянину особо.

— Какая может быть осторожность? Я в переговорах ничего не решаю. Мелкая сошка — переводчик, секретарь. Приближен к процессу только потому, что зять Секо. Да и у Секо не больно много полномочий — передаточное звено. Просто руководство РПК не высовывается лишний раз, чтобы их не сдали туркам хоть в Египте, хоть где. Да и, по большому счету, это не кровная заинтересованность РПК. Я бы, честно сказать, и сам с египтянином дел иметь не стал. Народ они жуликоватый.

— Центр интересует, выгодны России эти переговоры или нет?

— Хороший вопрос. Я бы тоже хотел знать. Учитывая СВО на Украине, очевидно, нам нужен покой в Сирии. А если перемирие не состоится, то это так или иначе мина замедленного действия. Нам не надо, чтобы прилетело еще и с Ближнего Востока. Как по мне, так лучше бы наши стали посредниками в переговорах с правительством Сирии, а не эмиратцы. И Россия неоднократно пыталась предложить свои услуги и наладить переговорный процесс, насколько мне известно. Но курды считают, что у нас, да и у Ирана с Турцией, в Сирии «противоречивые интересы», как они выражаются. И поскольку от российской помощи в этом вопросе они отказались, то пускай хоть сами как-то урегулируют свои отношения. Американцам такое соглашение в любом случае в пику. Они ведь продолжают поддерживать сирийских курдов, и по их разумению стоит оттяпать по куску для Великого Курдистана от Ирана, Турции, Ирака и Сирии, разумеется. Четыре страны будут в таком случае расколоты… Хотя пускай все это сами в Центре анализируют. Штаты не намерены уходить от нефтяной кормушки на территории Сирии, а в случае налаживания отношений между центром и Рожавой Сирия будет крепнуть, действовать их войска станут сообща, в том числе по борьбе с ИГ, в таком случае американцы окажутся лишним звеном. Не исключаю, что попросят на выход и иранцев, но те вроде и не цепляются, хотя все же решают свои задачи на сирийской территории. Разведку ведут у соседей… — Мансур подмигнул Кинне, намекая на Израиль. — Все-таки поближе.

Разговоры по делу закончились, Мансур умял все, что принесли, и смущенно сказал:

— Слушай, в нашем бунгало вечно нет воды, а поливаться из ковшика надоело. Я бы воспользовался здешней шикарной ванной.

Кинне снисходительно улыбнулась.

Мансур зашел в комнату, оставив Кинне на балкончике. Она попивала сок и щурилась на солнце. Штору выдувало из комнаты, и она задевала Кинне за плечо. Ей наконец надоело с ней бороться, да и солнце припекало.

Кинне вошла в комнату и застал Мансура без рубашки. Она увидела его спину. Некоторые раны поджили, некоторые все еще были заклеены пластырем.

— Боже мой! Ты ранен?

— Нет, это просто ветрянка, — пошутил Мансур. — Ну что ты сделала такие глаза? Нас же турки бомбят. Задело меня слегка перед отъездом.

— И ты хочешь вернуться туда?

Он отмахнулся с досадой, мол, о чем говорить. Все и всё понимают, незачем сотрясать воздух пустыми сетованиями.

— Давай уедем, улетим сегодня же! Хоть в твою Россию. Что ты усмехаешься?

— Мой российский паспорт в Москве. Там я буду очень нескоро. А ты можешь улететь туда из Стамбула, если хочешь. Мне перед отъездом дали квартиру. Даже есть где жить, правда, там голые стены…

— А кто к тебе будет приезжать в качестве связного?

— Найдут кого-нибудь. Может, какую хорошенькую девушку-агентессу…

— Угу, — зловеще сказала Кинне, и Мансур поспешил скрыться в ванной. — Ты, кстати, не сказал, как я смогу тебе передать информацию о египтянине, когда придут уточнения?

— Скорее всего, мы вернемся в горы в ближайшее время, — отозвался Мансур из ванной. — От силы недели две еще пробудем. Пока эти деятели только изложили свои пожелания и основания для того, чтобы начать переговоры. Теперь нужно будет донести это до эмиратцев, найти тех, кто может повлиять на высоком уровне на приближение даты начала переговоров. Но что-то мне подсказывает, что это затянется не на один месяц.

На следующий день Мансур проводил Кинне в аэропорт, а в Каир прибыли помощники командующего ДСС. Когда он их увидел, догадался, что главным переговорщиком от курдов Сирии выступит именно командующий.

Возник вопрос у организаторов предстоящей встречи в ОАЭ, кто должен от эмиратцев сидеть по другую сторону стола переговоров. По всему выходило, что равноценный собеседник — это министр обороны ОАЭ. Но такой уровень, по-видимому, не светил курдам. Поэтому охотно согласились на советника эмиратцев по национальной обороне. Более чем солидный чин. И при таком раскладе у эмиратцев как бы есть пути отступления. В случае неудачи или обвинений во вмешательстве во внутренние дела Сирии они всегда смогут откреститься, что переговоры носили условный характер, обсуждались вероятности развития событий, но не реальный план действий. Курды промолчат, не в их интересах ссориться с ОАЭ и обнародовать истинный предмет переговоров и протокол. Они знают, что идут на риск быть обвиненными во втягивание в конфликт с центральной властью Сирии стороннего государства, ведь кроме поддержки моральной курды хотят защиты курдских интересов, а это может предусматривать ввод какого-то военного контингента в дальнейшем. И так слишком много соглядатаев в Сирии.

ОАЭ, конечно, солидное государство, но все же не уровня Китая, которому удалось примирить саудитов и иранцев и, кстати, наладить отношения и с ОАЭ тоже. Когда Мансур говорил, что Россия могла бы стать посредником в налаживании отношений сирийских курдов с действующим руководством Сирии, он подразумевал именно такую позитивную дипломатическую активность, которая не только добавляла популярности государству-медиатору, но и сулила солидные контракты во всех отраслях с обеими примирившимися сторонами. В данном случае с обнищавшей, истощенной войной Сирией — это не столь выгодная история, но политический успех никто не отменял, тем более именно Россия заинтересована в стабилизации обстановки в САР и в обретении ими контроля над нефтеносными районами, пусть и придется Сирии делиться с курдами. К тому же со стороны курдов присутствует горячее желание найти общий язык с властями страны и обрести покой и стабильность.

Что характерно, американское посредничество курдов не устроило. Понимали, что Штаты не для того в Сирии, чтобы осуществлять миротворческую миссию. Они там для того лишь, чтобы качать нефть, вести разведку и сеять раздор, чтобы опять и опять продолжать качать нефть.

Мансур еще в Египте начал высказывать Секо свои опасения, что иметь в качестве посредника в таком серьезном деле египтянина не стоит. Однако веских доводов, кроме голоса интуиции, он привести тогда не мог. Впрочем, как и в августе, когда от Центра через Авдаляна получил информацию о том, что опасения подтвердились и это тот самый египтянин, встречавшийся в Германии с Гинчевым, а стало быть, есть очевидная связь между этим «врачом» и ЦРУ. Такая информация уже сама по себе должна настораживать, но Мансур и теперь не смог бы привести существенные доводы для Секо. Не скажет же он в самом деле, что эти данные пришли из Центра, а там, в свою очередь, их получили от резидентуры посольства России в Германии. Снова напирать на обостренную интуицию наивно. И в конце концов, у Секо могут возникнуть подозрения, что у подобной интуиции наверняка есть солидная подоплека.

В конце года Секо с Мансуром и несколько представителей от PYD полетели в ОАЭ.

Египтянин расстарался, снял квартиру для Секо и Мансура и отдельную для сирийцев. Мансур в этом усмотрел умысел. Он считал, что обе квартиры нашпигованы аппаратурой. Более того, ощущал кожей и видеоконтроль. С Секо серьезные дела старался обсуждать только на улице, в шумных местах, где сложно записать хороший звук с помощью дистанционной аппаратуры.

Он вновь стал намекать Секо, что не стоит раскрывать всех деталей предстоящих переговоров посредникам, подразумевая египтянина. Дескать, те, кто суетится в таких делах, где не очевидна личная заинтересованность, имеют все же свой интерес, но, как правило, скрытый и на стороне. На стороне противника или конкурента.

— Какой у него в этом деле профит? Чего он мельтешит? Он же на съем квартир не представительские деньги тратит, а из своего кармана. В ОАЭ не прокатит такой вариант — принять негосударственную делегацию за счет госказны. Мы же не коллектив терапевтов. Нас стопроцентно приняла в объятия местная контрразведка и присматривают за нами, возможно, не они одни. Вряд ли они упустили тот факт, что прилетел в Дубай начальник безопасности курдов РПК. Ты личность-то заметная. Я бы еще проскочил, а твоя персона уж точно не останется без внимания. И курды PYD тоже. Даже если благодаря египтянину местным спецслужбам известно о наших намерениях заручиться поддержкой руководства ОАЭ в переговорах курдов с правительством Сирии, все равно приглядывать будут. Это аксиома.

— Какой ты умный! — нарочито восхитился Секо, но в его глазах мелькнула неуверенность.

Они расположились в одном из ресторанов огромного торгового центра с видом на поющие фонтаны. Террасы уже заполнились туристами, да и местными, пришедшими поглазеть на вечернее шоу.

Народ гомонил разноязыко, всполохи вспышек фотоаппаратов то тут, то там высвечивали счастливые моменты чьей-то жизни.

Мансур подумал, какой бы момент запечатлел фотоаппарат из жизней Секо и его, сфотографируй их кто-нибудь сейчас? Он поежился, решив, что их и снимают на видео, и фотографируют, но карточки не вклеят в альбом на память, а видео будут просматривать в полумраке спецкинозала люди в деловых костюмах и с постными равнодушными лицами, для которых такого рода просмотры рутинная работа.

— По-моему, ты передергиваешь, — нашел что сказать Секо. — Нет, я понимаю, существование в Стамбуле в условиях жесткой конспирации не способствует легкому отношению к жизни, но тут уж перебор.

Секо расслабился — это очевидно. Он крайне редко выныривал на поверхность действительности из своеобразного милитаризированного мирка горной жизни РПК, а если и поднимал перископ, то видел там отряды ДАИШ в Ираке, уничтожавшие курдов-езидов; окраины Мосула, полуразрушенного бойцами черного халифата и американскими оккупационными силами, которые вместе с турками штурмовали многострадальный город, не допустив союзные силы из числа курдов до непосредственного штурма, оставив их в оцеплении из опасения прямого боестолкновения их с турками-союзниками. А на самом деле не желая демонстрировать, как выводят руководство ДАИШ в безопасное место из-под огня для осуществления далеко идущих планов — им нужны опытные террористы по всему миру. В тот момент они в них нуждались в Сирии и затем в Афганистане, где те, после спасения из Мосула, возглавили филиал ДАИШ — «Вилаят Хорасан».

Перископ Секо поднимал и в воюющей Сирии. И теперь, в связи с переговорами, в Египте, а нынче в ОАЭ, процветающих Эмиратах, расслабляющих любого своим богатством и размахом.

Струи воды множества фонтанов начали завораживающий световой танец под музыку, потоки воды извивались, ударяли в черное небо попеременно на фоне мелких огоньков окон небоскребов. Кто-то умело дирижировал танцем воды. Даже не менялись цвета, оставалась только золотистая подсветка, но зрелище впечатляло.

Глядя на все это, Мансур думал, как в людях может уживаться и умение создавать такую красоту, и изощренная жестокость. Хотя и в том, и в другом случае работает фантазия, просто в процессе созидания она добрая, а в процессе разрушения — злая.

Переговоры проходили в Абу-Даби. Полторы сотни километров дороги. Мансур не совсем понимал, зачем их разместили в Дубае. Но чуть позже догадался, что чиновники, с которыми прощупывали основание для будущих переговоров, с удовольствием сами приезжали в Дубай развеяться. Тем более сто пятьдесят километров — это от центра до центра, а на деле выходило около шестидесяти-семидесяти. Чиновники приезжали на своих машинах, они тут у всех местных жителей. А Мансур, Секо и их сирийские товарищи брали такси и укладывались в двести семьдесят дирхамов плюс-минус. Порядка семидесяти пяти долларов.

Эта поездка им влетела в солидную сумму. И в плане пропитания, и в плане этих челночных перемещений между Дубаем и Абу-Даби. Разве что на съеме квартир сэкономили. Мансур, правда, уговаривал Секо сменить квартиру:

— Лучше потратиться, чем все наши разговоры-переговоры записывают церэушники. Мы-то с тобой проявляем осторожность, а наши товарищи… не уверен.

Но Секо лишь отмахивался.

Возвращение в горы принесло одно лишь уныние. Снова сырой домик в зарослях маскирующих его кустов и деревьев. Снова бомбежки, не такие частые, как весной, но все же… Когда раздавался свист летящих снарядов, у Мансура начинали чесаться шрамы на спине.

Почти год прошел с тех пор, как он прибыл в горы Кандиль. Произошли разительные перемены. Мансур продвинулся в иерархии столь существенно, что несколько раз присутствовал на совещаниях, где бывали сам Карайылан и его замы. Специально Джемалю его не представляли, но не было сомнений, что Карайылана ознакомили с его биографией.

Именно на одном из таких совещаний Мансур сперва узнал, что в переговорах с эмиратцами будет участвовать помимо командующего ДСС председатель ПСК — партии иракских курдов, близких РПК.

Мансур сидел у стены среди других курдов, как и он, невысокого ранга, но допущенных в святая святых. Говоривший, один из заместителей Джемаля, рассказал, что командующий ДСС прибывает в ближайшие дни в Ирак, и во время передвижений его делегацию по Ираку будут сопровождать американские военные. Предосторожность, в общем, нелишняя, если учесть, что после вторжения Штатов и К° бандитизм и терроризм в Ираке процветал. Собственно командующий прибывал именно по поводу обсуждения совместной борьбы с ИГ.

В Ираке ситуация с ИГ неспокойная, периодически боевики их иракского филиала нападают на пешмергу, колонны военных — были такие случаи под Киркуком, Самаррой и Багдадом, устроили теракты в городе Гарме в тридцати километрах от Багдада в провинции Аль-Анбар в 2008 году (тогда погибли помимо иракцев трое американских морских пехотинцев и два штатовских переводчика — там расположена американская авиабаза «Айн аль-Асад»), и более свежий теракт в 2022-м в провинции Дияла, где расположена другая американская база. Посреди ночи боевики прорвались в казарму к американцам и расстреляли больше десятка спящих солдат.

В стране периодически вспыхивают митинги из-за бедственного положения населения. Власти уже начинают всех вокруг принимать за террористов и задерживают десятками, а то и сотнями, не церемонясь, не в силах и не имея желания разбираться. Готовы даже мириться с присутствием американского контингента, за сохранение которого ратует премьер-министр, надеясь, что они обеспечат хоть какой-то порядок. Не понимая, что их-то и надо гнать поганой метлой в первую очередь, ведь именно они стали причиной разрухи и хаоса в Ираке.

— Технические совещания уже проведены. Состав делегации утвержден, — говорил о переговорах с Эмиратами один из помощников Джемаля, коротко стриженный, моложавый курд в камуфляже со старыми усталыми глазами. Почти у всех курдов высокого ранга, которые слишком давно в РПК, Мансур еще в Турции это заметил в окружении его матери и Аббаса, в их подпольной ячейке — вековая усталость в глазах. Они понимают, что борьба необходима, но едва ли не бессмысленна. — Встреча состоится в начале мае. Дата еще уточняется. Но сейчас наша забота — безопасность командующего ДСС, который прибывает в Ирак на днях. — Он поправил портупею на своем крепком торсе. — Его будут сопровождать американцы, якобы для охраны, но с целью, как всегда, пошпионить, понаблюдать за всеми нашими передвижениями и делами. Они как… — он сказал, между какими органами находятся американцы и какую функцию они там несут. Прозвучало это в высшей степени похабно, но хохот продемонстрировал единодушие в рядах курдов. — Однако сути это не меняет. Они будут в охранении, надувать щеки и изображать, что даже всерьез относятся к курдам. Да не будь у нас конфликта с турками, а у наших товарищей с сирийским правительством, они бы первые нас кассетами закидали или еще чем похуже.

— Думаю, что камень преткновения в будущих переговорах — позиция сирийцев. Они ставят условием, чтобы курды настаивали на том, что коалиционные силы должны покинуть Сирию. На чем они там могут настаивать! — Джемаль говорил тихо, его смуглое лицо выглядело добродушным, но никто из присутствующих не сомневался, что благодаря жесткости, последовательности и уму этого человека с усами как у Оджалана, нисколько не склонного подражать Апо, курды РПК до сих пор остаются в относительной безопасности в горах Ирака. — Поэтому все их десять пунктов и разговоры о справедливом распределении ресурсов даже рассматривать в Сирии никто не станет, пока они формально дружат с американцами, к тому же их в поездки в Ирак сопровождают штатовские военные. Впрочем, это напоминает конвой, а не охрану.

— Джемаль, раз ты считаешь переговоры с ОАЭ бессмысленными, зачем мы ввязались? — спросил предыдущий оратор.

— Нам не помешают прямые контакты с ОАЭ. Кроме того, курды в Сирии проявляют мирную инициативу, и это всех нас хорошо характеризует. Секо, надо отобрать нескольких наших бойцов для сопровождения колонны. Потолковее и знающих обстановку.

Мансур не попал в состав этой группы. Сперва не попал… Уже к вечеру Авдалян вышел с ним на контакт, оставив днем знак срочной связи. Они встретились на полпути между базами, съехав с дороги на незаметное старое ее ответвление, ведущее к заброшенной разбомбленной когда-то турками базе. В сумерках заросли травы казались выше, какие-то насекомые, почти как бензопила, стрекотали в кустах, было свежо к вечеру и сыро после недавнего дождя, излившегося из тучи, которую гоняло над горами Кандиль с запада на восток и с севера на юг переменчивыми весенними ветрами весь вчерашний день.

— Есть информация из Центра. Кто-то близкий к окружению Гинчева получил информацию о том, что готовится некая провокация с курдами.

— Ну это мне и Кинне говорила во Франции. Я так понял, что, прознав от египтянина о попытке переговоров, церэушники влезут. Что нового в этом?

— Теперь, как я понял, наступает час икс. Поскольку ты сейчас человек, приближенный к руководству РПК, тебе и карты в руки. — Авдалян ехидно кхекнул, то ли завидуя, то ли, наоборот, намекая, что те, кто поближе к руководству, это смертники. Слишком часто пытаются осуществить турки покушение на Карайылана. — Если тебе нужны подробности, эта история тянется с лета прошлого года, когда в Москве военная контрразведка задержала какого-то типа в Казани, связанного напрямую с Гинчевым. Суть в том, что этот задержанный сдал еще одного парня — их с Гинчевым общего знакомого. Тот сидит в Турции и выполняет поручения болгарина. На него вышли в Стамбуле, поговорили с ним. — Авдалян сел на подножку джипа, на котором приехал, и закурил. — Видимо, очень проникновенно поговорили или просто-напросто купили. Он сказал, что Гинчев готовит какой-то материал для очередного своего «расследования». Готовит его против турок. Цель — сорвать переговоры в Москве, которые должны состояться десятого мая с участием Турции, Сирии, Ирана, ну и, само собой, России. Есть мысли на этот счет?

— Есть догадки, — хмуро кивнул Мансур, сразу вспомнив нынешнее совещание у Карайылана. — Но я же не смогу заявить о своих подозрениях даже Секо. Я хоть и приближенный, как ты говоришь, но все же рядовой боец, а не разведчик. У меня нет агентуры. И быть не может на данном этапе.

— А какие догадки? — оживился Авдалян.

— Есть возможность у ЦРУ убить сразу двух зайцев — подставить турок в покушении на убийство командующего ДСС и таким образом сорвать переговоры курдов ДСС с Эмиратами, поскольку он главный переговорщик. Командующий приезжает со дня на день, его будут охранять кроме курдов американские вояки. Они даже могут героически погибнуть, если вдруг на важного курда произойдет покушение. Штатам не жалко своих солдат. Их красиво похоронят, как они это умеют.

— Ну и спишут покушение на местных игиловцев, — засомневался Авдалян.

— А если все-таки на турок с помощью ЦРУ и Гинчева?

— И что? Разве руководство Сирии не приедет в Москву, обидевшись на турок за ликвидацию командующего курдов, которых они, мягко говоря, не любят. Да они приедут и туркам руку пожмут.

— Не скажи, — пожал плечами Мансур. — Сирийцы не теряют надежды подмять под себя курдов. А если они будут пожимать руку туркам в Москве по поводу гибели их командующего, курды им навстречу уже больше не пойдут. Обидятся. Там все гораздо сложнее. Если покушение удастся, сорвутся или, во всяком случае, отложатся на неопределенное время переговоры курдов с эмиратцами. А это оттягивает мир в Сирии и отъезд американцев восвояси, в чем в глубине души наверняка заинтересованы и турки.

Мансур задумался, глядя на рваные облачные розовые полосы на небе.

— Если мы делаем ставку на покушение и считаем, что это и будет той самой провокацией, а ничего другого в голову не приходит, что может сорвать переговоры в Москве, следует перебрать возможные варианты способов покушения. Подрыв машины, заложенные на обочинах радиоуправляемые фугасы, минирование самой машины, на которой поедет командующий…

— Да просто могут выстрелить из РПГ с обочины, — подсказал Авдалян.

— Тоже вариант, — кивнул Мансур. — И выстрел снайпера нельзя исключать. Хотя все эти способы скорее напоминают работу отрядов боевиков, их стиль работы. А чтобы списать на турок, нужно что-то повесомее. Скажем, дрон.

— Не смеши меня, игиловцы используют дроны с таким же успехом. Но согласен, дрон — это уже больше напоминает работу спецслужб, в данном случае митовцев. Разведали, точно навели, отправили и взорвали.

— Вариантов море, времени нет, в союзники Секо не возьмешь. Начнет допытываться, откуда информация. К тому же командующего могут подорвать в здании, где пройдут встречи и переговоры, а не по дороге. Хотя, насколько я понял на совещании, американцы будут охранять командующего во время передвижений от Сулеймании, из аэропорта и обратно, а мы во время переговоров и мероприятий. Логично предположить, что им выгоднее нападать тогда, когда охранять будут американцы, чтобы продемонстрировать непричастность. Можно пожертвовать своими, вряд ли солдат станут предупреждать о спецмероприятии. Если бы я затеял провокацию, я бы подставил своих, чтобы на меня не подумали.

Авдалян посмотрел на него заинтересованно:

— Опасный ты тип!

— Но я ведь не собираюсь устраивать провокацию… Причем чем громче провокация, тем больше своих жертв будет.

Глубокой ночью, когда Мансур с Секо решили попить кофе в тишине и покое, Мансур спросил:

— Ты собираешься сопровождать командующего?

— Наверное, а что? — Секо вытянул ноги в шлепках, откинул голову и выдохнул сигаретный дым в потолок зеленоватого навеса. Слабый свет из открытой двери в дом, задернутой антимоскитной сеткой, не демаскировал, он едва освещал террасу около входа, не выбиваясь из-под навеса.

— Тебе не кажется странным, что американцы будут сопровождать колонну?

— Это обычное дело. Они с сирийскими курдами рука об руку.

— Считаешь, для американцев тайна, что ДСС собирается вести переговоры с эмиратцами у них за спиной? Прикинь варианты, если они все-таки прознали об этих закулисных маневрах. Ты же не можешь абсолютно исключить утечку?

Секо вздохнул и отставил чашку с кофе.

— Допустим, умник. И что ты хочешь сказать?

— Будь я на месте американцев, я бы постарался лишить ДСС основного переговорщика и если не совсем предотвратить переговоры, то уж, во всяком случае, оттянуть их на неопределенное время.

— Умник! — повторил Секо, чувствуя, как солидная проблема надвигается неумолимо на его голову. Большую часть ответственности за безопасность командующего могут возложить на него. И предположения Мансура показались ему более чем здравыми и логичными. На то Секо и представитель службы безопасности, чтобы это предвидеть.

Слова Мансура, нарочито неуверенные, о том, что покушение может быть во время передвижений колонны с командующим от аэропорта или наоборот, Секо воспринял тоже с профессиональным пониманием. Про то, что готовится провокация против турок, Мансур, естественно, умолчал. Поэтому версию Авдаляна, что будет использоваться, скорее всего, дрон турецкого производства, с Секо он обсуждать не стал. Но то, что дрон могут задействовать, они, посовещавшись, тем не менее приняли за одну из самых вероятных угроз, при этом не сбрасывая со счетов остальные.

Было решено пустить по трассе перед приездом гостей машину с опытными саперами, осмотреть обочины. И даже поймать подозрительных типов, если таковые будут крутиться около дорожного полотна.

Действовали вместе с офицерами безопасности ДСС, прибывшими раньше командующего. Секо настоял, чтобы в машине командующего за рулем оказался Мансур, американских солдат усадили в машину сопровождения. Их возражения по этому поводу вызвали только еще большие подозрения. Они явно получили вполне конкретные инструкции: быть как можно ближе к телу. Мансур подумал, что дрон могут направить на сигнал, исходящий из какого-то ретранслятора в амуниции, которой обвешаны американские военные, причем они и сами могут об этом не догадываться. У них блеск и самоуверенность в глазах. Горят желанием выполнить задание и утереть нос ничего не смыслящим, как им кажется, в этом деле курдам. Пусть спят и видят себя героями…

Закончилось совещание с местными военными, иракцами и курдами. У командующего оставалось немного времени до отлета, чтобы отдохнуть и попить чаю. Он сидел на диване в комнате с опущенными жалюзи в приятном полумраке. Гудел кондиционер, гоняя влажный пыльный воздух. Пахло крепчайшим кофе и пешмание, лежащей перед командующим на тарелочке на журнальном столике. Дымилась сигарета в пепельнице.

Вдруг в комнату зашел молодой мужчина, высокий красивый курд. Он, наверное, постучал в дверь, хотя тот звук, который предварил его появление, можно было воспринять, скорее как удар мыском ботинка по двери, чем костяшками пальцев.

Командующий невольно потянулся к кобуре, которая лежала рядом с ним на диване, он ее отстегнул, когда собрался отдохнуть. Померещилось, что это арест или того хуже…

Но парень заговорил спокойным тоном, при этом не возникало ни малейшего желания ему противоречить, глядя в его глубокие темные глаза.

— Я попрошу вас срочно следовать за мной, господин командующий. Нам надо выйти через черный ход, и я отвезу вас в аэропорт проверенной дорогой. Я из службы безопасности РПК. — Он показал свое удостоверение в пластиковой оболочке, чтобы снять сомнения, сквозившие во взгляде командующего. Тот уже встал, надевая кобуру, высокий крепкий мужчина, он и сам бы смог за себя постоять. Мансур знал, что командующий воевал в рядах РПК, давал жару туркам в свое время, был близок к Оджалану. — Есть большая вероятность, что на вас сегодня может быть совершено покушение по дороге в аэропорт. Нам бы хотелось этого избежать.

— Где моя охрана? — спросил он все же с подозрением.

— Они не в курсе. Никто не знает, кроме меня, Секо и вас, разумеется. Иначе я не поручусь за вашу жизнь. И попрошу вас оставить ваш телефон здесь. Секо его привезет в аэропорт.

Командующий вспомнил, что в самом деле видел вчера этого парня рядом с Секо, которого давно и хорошо знал и которому доверял.

— Ладно, прокатимся, — согласился он не без авантюрного задора, решив, по-видимому, что с одним молодым курдом справится, если зреет заговор.

Около черного хода, до которого пришлось идти через подсобные помещения и кухню, стоял джип с запыленными номерами. Командующий сел по просьбе Мансура на заднее сиденье. Следующие часа полтора они в тишине под шелест кондиционера внутри салона и шуршание шин мчались объездными дорогами.

Только однажды командующий сказал:

— Ты хорошо ориентируешься на местности. Я не знал этой дороги к аэропорту.

— Дольше, но безопаснее.

Когда уже прибыли в аэропорт, колонна с остальными курдами из делегации ДСС приехала буквально через полчаса. И эти полчаса спасли жизнь командующему.

Атака беспилотника пришлась по колонне, но дрон-камикадзе угодил в дорожное полотно между двумя машинами — с курдами и американскими военными, которые взбесились, узнав, что командующий с ними не поедет, но однако сами ехать они не отказались (связаться с базой им времени не дали — Секо проследил, чтобы сразу помчались, без задержек). Воронку на дороге курдский водитель объехал, а у американской машины только сорвало задний бампер.

По совету Секо Мансур уехал до приезда основной группы, чтобы его лицо не отпечаталось в памяти американских ребят. Мало ли что. Как показало время, предосторожность не оказалась излишней.

В ближайшие дни американцы начали было разгонять волну в прессе. Гинчев глухо отмалчивался. Вхолостую он не любит работать. Несколько американских СМИ тявкнули о покушении. Тут же пресс-служба ДСС, по совету Секо, вовсе опровергла информацию о покушении на командующего. По большому счету они не лукавили. В колонне командующего ведь не было.

США тем не менее заикнулись было по привычке, что в отместку за нападение наложат санкции на турок, в частности, на их министра обороны, обвиняя его в попытке убийства американских солдат. Дрон-камикадзе ведь турецкий…

Но эта поднявшая было пенный гребень волна разбилась о волнорез в виде украинского ржавого броненосца, оказавшегося странным образом не на море, а на суше и застрявшего в черноземе, забуксовавшего по самую ватерлинию. На ходовом мостике мечется фиглярный капитанчик в кителе не по размеру, с открытым ртом, словно кричит: «Ура! В атаку!» Его моряки в форме чужого государства, те, что рангом пониже, сидят по уши в грязи, пытаясь откопать винты, а те, что рангом повыше, устроились на палубах в шезлонгах и в бинокли и в подзорные трубы разглядывают «берег турецкий», да любой берег, где тепло, светло и свинцовые мухи не кусают.

Волну с покушением на командующего уже разогнали и профинансировали. Американские спецслужбы долгие годы кормили и использовали командующего в своих целях. Теперь пришло время расстаться с ним таким способом, чтобы при этом в ликвидации обвинить того, кого им удобно на данный политический и оперативный момент. Так они обычно поступают с людьми, с которыми маршировали долгие годы нога в ногу и которых подбадривали финансово и морально.

Но волна опала раньше, чем докатилась до берега, до турецкого берега. К тому же были более актуальные информационные поводы, чем неудавшееся покушение на малоизвестного мировой общественности командующего несуществующего государства, затерянного где-то на Ближнем Востоке.

История с удачным предотвращением покушения запоздало вызвала подозрения у Секо. Он не мог не согласиться с доводами Мансура до покушения, но, когда доводы оказались верны, стал приставать к нему с расспросами:

— Что это, интуиция?

— Логика. Обыкновенная логика. И жаль мне было наших многомесячных трудов по улаживанию будущих переговоров с эмиратцами.

Убедившись, что более конкретного ответа не получит, Секо отвалился. Но Мансур усвоил, что в ближайшее время такое же мероприятие провернуть не удастся, второй раз списать на логику и интуицию явно не выйдет. И хоть действует он во благо РПК, все-таки его осведомленность непременно вызовет нехорошие последствия для него. Совпадения любят гадалки, а не сотрудники службы безопасности.

Мансур несколько раз по делам РПК съездил в Эрбиль после неудавшегося покушения. В городе старались лишний раз не светиться, учитывая, как охотно сдавали парни из ДПК туркам тех, кто в розыске. Но Мансур еще не успел попасть в черные списки, и Секо пользовался этим, поручая ему организовать то новую конспиративную квартиру для недолгого проживания новоприбывших бойцов РПК и для других нужд, то встретиться с агентами.

Секо потихоньку начал вводить его в курс самых засекреченных дел Рабочей партии, рассказывать о ее боевых законспирированных группах, представители которых иногда тайными тропами прибывали в Иракский Курдистан. Но в Эрбиле оказывались те из них, кто пробирался из Турции в Ирак через другие страны, имея надежные документы.

В одну из таких поездок, встретившись с агентом, Мансур вышел из конспиративной квартиры, расположенной неподалеку от Цитадели, уже закрытой для посетителей в связи с вечерним временем. Шел по замусоренной улице к базару, так как машину оставил там.

До джипа не добрался несколько метров, когда его жестко схватили. Он слышал, как за спиной остановилась большая машина, что-то вроде микроавтобуса. Его закинули внутрь, бросили на пол, прижав голову к полу подошвой крепкого ботинка.

Сердце колотилось бешено. Как ни пытался его утишить, посылая мысленные приказы, организм жил своей жизнью, адреналин плескался в крови, бил в голову, мешая думать. Мысли скакали.

«Меня вели от квартиры? Взяли агента? Кто сдал? А главное, кто схватил? «Асаиш» [27]? Или американцы? Или просто полиция?» Эти мысли ходили стремительно по кругу, но на каждом очередном витке обретали только дополнительные все более страшные нюансы, о которых и думать не хотелось.

После недолгой дороги его вытащили из машины, головы не давая поднять, куда-то провели. Лязгали металлические двери, он видел только решетки перед собой, их нижнюю часть. Явно тюрьма.

Первый знак, давший ему хоть робкую надежду, пришел в лице двух десятков курдов, от которых разило потом, табаком и рынком. Когда Мансура толкнули в камеру, там они его и ждали. Вернее, совсем не ждали, начали ворчать, что и так уже дышать тут нечем. О чем думают эти… Далее следовала масса изощренных нецензурных эпитетов в адрес полицейских. Полицейских! Мансур воспрял духом. Просто облава на торговцев с базара, а он случайно попал под раздачу?

Прошел час, другой… Добавлялись новые страдальцы, которых вталкивали в камеру. Те, кто успел сесть на пол у стен, оказались в выгодном положении, новоприбывшим уже приходилось стоять.

Мансур устроился рядом с толстым дядькой, который тихо бормотал себе под нос ругательства и считал, сколько потерял прибыли за сегодняшний день, сетовал, что товар растащат и что творится беспредел…

— А что, часто торговцев вот так хватают? — вывел его из циклического сомнамбулического состояния Мансур.

Дядька отмахнулся. Но все же ответил:

— Все террористов ищут, а под это дело хватают ни в чем не повинных людей, и товар у нас пропадает. Одни убытки. И так народ еле выживает после всех этих войн.

— И когда выпустят? Я-то вообще не понимаю, как под раздачу попал. Шел по улице, схватили…

— Утром, дольше не держат. Документы проверят и отпустят. — Торговец еще поворчал минут десять и захрапел, откинув голову на стенку.

Окончательно Мансур не успокоился. У него не пропадало ощущение обреченности. Он не мог откинуть эти тягостные предчувствия.

Ночью новых задержанных больше не приводили, наоборот, периодически из камеры выдергивали по одному. Обратно они не возвращались. Это можно было расценивать двояко. Но окружающие Мансура мужчины тревоги не проявляли. Из разных углов камеры раздавался молодецкий храп. Мансур пытался тоже поспать. Но в голове аж звенело от бессонницы и страха, разъедавшего здравый рассудок, как серная кислота.

К рассвету, слабо проникшему в два зарешеченных оконца под потолком, в камере оставались трое, в том числе и Мансур. Надежды таяли с количеством задержанных.

Документы у Мансура при себе были. Их изъяли, так же, как у сокамерников. Однако в паспорте ни слова не упоминалось о Турции, где он родился. По тем документам, что у него вытащили из кармана полицейские, он родом из Киркука. Обычный местный курд, слыхом не слышавший ни о РПК, ни о чем таком. По легенде, сын сапожника из Киркука, приехавший в Эрбиль за материалами для отцовского производства. Все реально — и сапожник существует, и по документам все совпадает. Только его сын на самом деле воюет в рядах РПК уже много лет, поэтому даже соседи не вспомнят, как он выглядит. Не опознают. За это Мансур особо не беспокоился. Однако именно тут ждал подвох…

Когда его вытащили из камеры, чтобы поднять для допроса в кабинет дознавателя, в камере оставался только один курд. Они поглядели друг на друга прощально и тоскливо. Оба понимали, что неспроста их задержали дольше остальных. Что-то не в порядке с документами.

За дверью камеры Мансуру надели на руки, заведенные за спину, наручники и так и повели. Сесть у дознавателя не предложили. Сидящий за письменным столом человек не собирался долго с ним разговаривать. Поглядел на Мансура через стекла квадратных дымчатых старомодных очков и записал что-то в бумагах, лежащих перед ним.

— Имя-фамилия?

— Селим Диджле.

— Ты лжешь!

— Вы же видели мои документы. Что вам еще нужно?

— Правду. Тебя, наверное, свои не успели предупредить. Но пять часов назад в перестрелке был убит Селим Диджле. И как нам стало известно, он боевик РПК. Как и ты, судя по всему.

— Судя по чему? — Мансур выглядел чуть недоумевающим, но абсолютно спокойным, как человек, уверенный в своей правоте и в подлинности документов. — Я Селим Диджле. Я-то в этом не сомневаюсь. Чего еще надо вам доказывать? Вы незаконно меня задержали, не имея на то никаких оснований, и вы за это ответите! Мало ли однофамильцев.

— Нет, дорогой мой, — дознаватель встал и двинулся к нему, — ликвидированный боевик сын сапожника из Киркука. Его отца уже задержали и допрашивают. Может, у него было два сына с одинаковыми именами?

— Это какая-то чудовищная ошибка и провокация. Мой отец ни в чем не виноват! И если какой-то боевик выдавал себя за меня… Может, они украли мои паспортные данные? И вообще, я понятия не имею, кого вы там убили. Не удивлюсь, что так же незаконно, как провели вчерашнее задержание. И все эти невинные люди, что сидели со мной в одной камере… Вы пожалеете об этом.

Дознаватель ударил его наотмашь по лицу. Но Мансур внутренне был готов к этому и даже устоял на ногах. Ему не хотелось, падая, удариться головой и потерять контроль над ситуацией. Руки-то в наручниках. Однако его «устойчивость» разозлила дознавателя. И посыпался град ударов в живот, в грудь, по лицу. Мансур напрягал мышцы, как бы случайно, едва заметно поворачивал корпус во время очередного удара так, что кулак дознавателя шел по касательной. Привыкший получать тумаки от тренера, Мансур не испытал слишком сильной боли, такой, чтобы мозг начал отключаться.

«Неужели Селим в самом деле погиб? Это совпадение? Чудовищное совпадение или меня задержали вследствие его гибели? Как Секо мог его отпустить куда бы то ни было, когда я в то же время находился на территории курдов ДПК?» — Мысли прыгали между вспышками боли, причиняя еще большую боль отсутствием ответов и понимания линии поведения. Хотя для него единственная линия поведения — это настаивать на своем и отпираться от всего, что ему пытаются навязать.

Если задержали отца Селима, возможна очная ставка. Как старик-сапожник себя поведет? «Узнает» ли сына? Один Всевышний ведает. Мансуру оставалось полагаться только на Него. И он мысленно начал читать суры Корана:

«Не говорите о тех, кто погиб на пути Аллаха: “Мертвецы!” Напротив, они живы, но вы не ощущаете этого». «Воистину, мы принадлежим Аллаху и к Нему вернемся».

На этих двух аятах из «Аль-Бакары» его словно замкнуло. Он их повторял раз за разом. Эти слова приносили ему мучительное, но облегчение.

После непродолжительной экзекуции дознаватель раскраснелся, притомился и решил, что для начала достаточно. Мансура с разбитым носом увели в камеру, но теперь уже в другую, где сидело трое, смахивающих на обычных уголовников. У Мансура возникло опасение, что его хотят прессовать и в камере, продолжив «воспитательный» процесс. Но парни были заняты какой-то философской тихой беседой. Когда Мансур прислушался, он услышал, что разговаривают они по-арабски и обсуждают, где лучше «щипать» карманы, на каком базаре в Ираке самые ротозеи. Карманники — народ смирный. К тому же они не были курдами, и это обстоятельство его обрадовало.

Он сам заговорил с ними по-арабски, благо был носителем багдадского диалекта с характерными словечками, которые почерпнул из отцовского лексикона, а тот в свою очередь вращался в среде простых людей, тех же самых торговцев с базара. Общие темы нашлись. Мансур пожаловался, что его схватили вместе с торговцами с рынка. Ни за что ни про что. А он сын простого сапожника. Теперь не хотят отпускать. Бьют.

Из жалости карманники дали ему закурить. У Мансура при обыске отобрали все, буквально до крупиц табака в швах карманов.

Арабский очень пригодился. Отец как в воду глядел, настаивая на том, чтобы он совершенствовал именно этот язык.

Дома Мансур отца почти не видел, тот мотался по командировкам — в Сирию, на Северный Кавказ, в Узбекистан, Таджикистан. Из командировки в Афганистан Горюнов привез очередное ранение и звание Героя России. Только теперь Мансур с тоской ощутил, как соскучился по нему, Саше и по брату с сестрой. Отец все время пророчил ему провал… Неужели это в самом деле провал?..

Не понимал Мансур, почему не тащат на очередной допрос, что происходит за сырыми, несмотря на жару, стенами камеры. В голову лезли мысли о другой тюрьме, которая находится в Сулеймании.

В одну из поездок в Сулейманию, по поручению Секо, Мансур, проверяясь, нет ли за ним хвоста, зашел в тюрьму-музей Амна Сурака. Там при Саддаме держали политзаключенных, в большинстве своем курдов. До 1991 года, когда курды захватили тюрьму и освободили заключенных.

Там были манекены, изображавшие заключенных, подвешенные за руки, скованные наручниками за спиной, с мученическими лицами, или привязанные за щиколотки к бревну с выставленными вверх босыми пятками, по которым лупит надзиратель палкой, или спящие стоя, прикованные к трубе так, что нельзя ни сесть, ни лечь…

Мансуру полезли все эти картинки в голову очень некстати. Он не сомневался, что не Саддам изобрел такие «тренажеры» для особого молчаливых заключенных, и после Саддама они были и будут. Его пугали только калечащие методы допроса, когда уже не просто бьют, а что-нибудь могут отрезать, по мнению заплечных дел мастеров, лишнее.

Еда была скудная, но хотя бы пока кормили и давали воду. А ночью Мансура подняли. Он и не спал — во всяком случае, сном назвать это полузабытье не смог бы. Когда полежал на грязной подстилке, валявшейся прямо на полу, джинсы и рубашка превратились в мятые и грязные.

Ему накинули на голову мешок — обычная практика, когда перевозят преступников. Везли не так далеко в машине. Затем завели в помещение, где он ощутил чрезмерную прохладу. Мысль о том, что это морг, встревожила и вызвала очередной всплеск адреналина. Даже в глазах потемнело, хотя куда уж темнее, чем в мешке. Но то другая темнота, которую никакой свет не рассеет…

Когда сняли мешок, он сощурился от света люминесцентных ламп на низком потолке. Перед Мансуром стояли несколько металлических анатомических тележек с телами, вопреки мусульманским да и общечеловеческим традициям не накрытыми простынями. Тут, видимо, в дело вступали другие правила — для нелюдей. Когда все традиции, религии, правила бытия уходят в небытие. А правила эти и без того шаткие, но за которые все держатся, поскольку, когда правила перестают действовать, люди перестают быть людьми.

Мансур сразу же узнал и Селима, хоть и изуродованного до безобразия. Узнал и Хевалу Дениз — девушку-снайпершу, с которой были знаком и отец Мансура, познакомившийся с ней на базе курдов РПК в горах Ирака. В морге было еще трое незнакомых курдов. У всех огнестрельные ранения в большом количестве. Сопротивление они оказывали, как видно, отчаянное. Некоторые были еще живы в момент захвата, если судить по следам избиения и пыток.

Селим мог выдать всю эту схему с документами на его имя и легендой из его жизни. Хотя он точно не знал, для кого именно это все потребовалось. Мансур обратил внимание на его ранения. Нет, с такими огнестрелами он не выжил бы, не дотянул до допроса. А раздробленная челюсть — это скорее следствие или взрыва, или уже со злости труп пнули.

С кем они вступили в огневой контакт? Как вообще попали в Эрбиль? Теперь уж он об этом не узнает. Надежды на освобождение таяли с каждой минутой. Отсчитывая эти минуты, тикали часы, круглые и большие, как на вокзале, висевшие в помещении морга. Их щелчки разносило эхом, отражавшимся от кафельных стен.

Он попытался вызвать в себе рвотные позывы, чтобы походить на сына сапожника, а не на бойца РПК, привыкшего к виду трупов, и особенно не на разведчика, который проходил спецкурс с неоднократным посещением морга. Но как ни старался, только поморщился брезгливо.

— И куда вы меня притащили? Вы что, ненормальный? — спросил он у дознавателя, с торжествующим лицом идиота демонстрирующего обнаженные трупы. — Что вы мне суете этих мертвецов? Что вы этим хотите доказать? Почему меня до сих пор не отпустили? Ваше руководство знает о вашем безумном самоуправстве?

— Вот! Вот Селим Диджле! — дознаватель схватил Мансура за локоть и подтащил к трупу Селима, ткнул в него, почти в самое лицо, вернее в то, что от него осталось. Нижнюю часть словно камнем размозжили.

Мансур опять попытался вызвать в себе тошноту. Но от нервного напряжения его зажало еще сильнее. Он даже запаха не чувствовал. Организм действовал в экстремальной обстановке помимо него и защищал его как мог. В данном случае не так, как хотел Мансур.

Если бы не наручники, он уже прикончил бы дознавателя голыми руками. Когда тот его отпустил, оттолкнув к столу, на котором лежала Дениз, Мансур почувствовал предательски подступившие к глазам слезы. Увидеть здесь девушку он вовсе не ожидал. Совсем недавно с ней общался на стрельбище. Шутили, смеялись… Сейчас он не мог смотреть на ее восковое бледно-желтое лицо с запекшейся кровью на виске и свалявшимися потускневшими волосами. Он подумал с безумным облегчением, что Кинне в Турции, не на месте несчастной Дениз и не на его, Мансура, месте.

Он перевел дыхание и довольно спокойно, но в меру раздраженно сказал:

— Что вы ко мне привязались? Я не знаю этого человека, зато знаю, что меня от рождения зовут Селим Диджле. У меня есть паспорт, подтверждающий это.

Дознаватель махнул рукой и снова на голове Мансура оказался мешок. Его вернули в ту же камеру, и потянулась полубредовая ночь.

Мансур лихорадочно пытался найти логику в происходящем. Если бойцы ехали по каким-то делам, вряд ли брали с собой документы. И в самом деле, имена других убитых дознаватель ему не называл, скорее всего, просто потому что не знал. Но по здравом размышлении он заключил, что, если Селим был за рулем, при нем могли быть водительские права…

«Допустим, произошла перестрелка, — Мансур прислушивался к негромким голосам воров-карманников. Его утешало их присутствие — пока не перевели в одиночку, паниковать не стоит. — Через несколько часов началась облава около базара. Возможно, кто-то из курдов ушел, и облава была связана с поисками. Торговцев проверили, а мои документы совпали с документами убитого курда».

Утром вывели, как он подозревал, на допрос. Но в кабинете дознавателя сидел у стены испуганный старик с кровоподтеками на лице. В бежевой рубашке с коротким рукавом, с темными пятнами пота на груди и плечах. Очень смуглый, с одутловатым нездоровым лицом и седыми густыми, слегка встрепанными волосами. Мансур узнал отца Селима — фотографию ему показывал Секо из личного дела Селима. Ему ничего не оставалось, как шагнуть к старику:

— Отец!

Если «отец» уже опознал сына в морге, нет никакого смысла для Мансура демонстрировать артистические способности. Но выхода нет. Он должен «узнать» отца. И он «узнал», не рассчитывая на взаимность. Хотя старика-сапожника должны были предупредить о том, что по документам сына могут существовать и другие люди, соратники Селима.

Диджле только на секунду замешкался. Но тут же вскочил и бросился к Мансуру:

— Сынок!

Однако обняться им не дали. Старика сразу увели. Досада отразилась на лице дознавателя.

— Зачем вы били моего отца? Что вам сделал старый человек?! — возмутился Мансур искренне, мысленно ликуя, что сапожник признал его за своего, не спасовал. Мансур не держал дознавателя за дурака, поэтому предполагал, что Диджле-старшего наверняка сперва повели в морг. Неужели он не признал сына там? Настоящего сына.

Дознаватель начал бить Мансура просто от злости. Он чувствовал во всей этой истории подвох, но не мог понять, в чем тот заключается, и все это вылилось в агрессию.

Мансуру хотелось его хоть головой боднуть, но с руками, скованными наручниками, это было сродни самоубийству. Дознаватель только обозлится. Пришлось снова терпеть. Затем его сунули обратно в камеру.

Кормить стали хуже, видимо, по распоряжению дознавателя, но его подкармливали соседи по камере, отрывая от себя каждый по чуть-чуть. В благодарность им он по памяти читал Коран, когда перестали кровить разбитые дознавателем губы.

Мансур для себя решил, что, если не удастся выйти в ближайший день-два, если дознаватель закусил удила, то далее оставаться тут будет очень опасно. В любом случае необходимо уже передать весточку наружу, пока есть возможность.

Сидельцы-соседи, народ опытный, привычный к тюремному быту, и отнеслись к просьбе с пониманием. Естественно, записка выглядела безобидно, как сообщение жене о том, что попал в беду. Если кто-то из соседей стукач, ни он, ни полицейские ничего крамольного в записке не найдут.

Отправить послание следовало по почте в Багдад, в ту самую цирюльню, где когда-то много лет работал Горюнов. Там сообразят, куда ее переслать и кому сообщить о тревожном сигнале от разведчика. Их там не напугает, если вдруг нагрянет полиция с проверкой, найдут что ответить, сообразят, как среагировать. Мансур не опасался за получателя письма.

Чем дольше он сидит, тем больше вероятность, что подключатся американцы, сующие нос везде, где надо и не надо в Ираке. Во всех тех странах, куда они влезли со своими военными базами, вцепились намертво, их не выкуришь никакими силами. Особенно если власти проявляют слабость, да и откуда им взять силы, если они зависят от их финансирования и от мнимой стабильности, которую те сулят при условии своего присутствия. Однако безвозмездно стабильность они нести не собираются — взамен начинают проникать еще глубже в государственные тайны, требуют для просмотра в том числе и полицейские отчеты. Мансур не исключал, что полицейские отчеты ложатся на стол прямо американскому резиденту в посольство США в Багдаде. Или выжимки после работы аналитика. И резидент, сидя в «зеленой зоне» [28], попивая кофе, размышляет, как лучше половить рыбку в мутной воде.

В мелкие сети в полицейских участках по всему Ираку попадают случайные люди, но среди них могут оказаться крайне интересные для США объекты. Заполучить таким образом агента в РПК — большая удача. Где как не в тюрьме вербовать!

Через день Мансура перевели в отдельную камеру. Это стало плохим сигналом. Очень тревожным. Дознаватель пояснил на очередном допросе с побоями, что нашлись честные люди, друзья-соседи сапожника, который, к слову сказать, тоже арестован как пособник террористов — боевиков РПК. И эти свидетели опознали на фотографии погибшего в перестрелке Селима и отвергли фото Мансура как предполагаемого Селима. Дескать, ничего общего у этого типа с тем Селимом нет.

Ну что ж, Мансур и не сомневался, что в конечном счете так и произойдет. Эта легенда работала поверхностно, при незначительных проверках. Копать вглубь не рекомендовалось.

— И что ты теперь скажешь? — торжествующе спросил дознаватель, раскрасневшийся от радости. — Какое твое подлинное имя?

— Селим Диджле, — пожал плечами Мансур.

В камеру охранники его приволокли, так как идти он самостоятельно не мог. Бил его уже не сам дознаватель, а охранники по его приказу. Мансур скрипел зубами и мысленно придумывал те кары и пытки, которые применил бы к этому типу. Уж он бы на нем отыгрался. Воображаемые корчи дознавателя приносили ему некоторое облегчение.

Через день сработал тот самый механизм неумолимости, которого так опасался Мансур. Ночью его перевезли в другую тюрьму — «Аль-Хут» в Эн-Насирии, одну из худших в Ираке. Это уже не Курдистан. Примерно триста пятьдесят километров от Багдада.

Он узнал адрес заведения, увидев надпись, нацарапанную на стене своей новой одиночной камеры, узкой, пеналообразной, тут и наклониться завязать шнурки было бы невозможно, не стукнувшись головой о противоположную стену, если бы у него в кроссовках были шнурки, изъятые еще в курдском узилище. Мансур и не собирался наклоняться, у него болели бока, живот, спина. Ныли постоянно. Он только однажды задрал рубашку и, увидев в сумраке камеры показавшиеся особенно черными гематомы, заправил рубаху в джинсы, чтобы не начать жалеть самого себя. Его порадовало, что дознавателю не пришло в голову раздеть его, иначе он бы увидел следы осколочных ранений по всей спине. Такое вряд ли могло быть на спине сына сапожника.

Зато эта мысль пришла в голову местному тюремному врачу, к которому Мансура привели уже утром. Он осмотрел его молча, записал что-то в карточку, заведенную на нового заключенного. А далее Мансур отправился на очередной допрос. И началось все по-новой. Тут его уже допрашивал араб, высокий, сухощавый, с длинными, как плети, руками. Дрался он похлеще предыдущего. Видимо, опыт оставался еще со времен саддамовских. По возрасту он мог в начале своей карьеры выколачивать правду из врагов Ирака.

Спрашивал он по-арабски, не заморачиваясь, понимает ли его арестант. Все пошло по кругу: имя-фамилия, предъявление доказательств того, что он скрывается за личиной Селима Диджле. Мансур возражал, что все это шито белыми ниткам, а главное, его узнал родной отец. Следователь утверждал, что сапожник уже так не уверен, что задержанный курд на самом деле Селим, его сын. На это Мансур сказал: «Вы его бейте сильнее, и он признается, что я Папа Римский». За эти слова его избили особенно крепко. Ему припомнили и осколочные ранения на спине, которых не могло быть у мирного курда.

Когда Мансур валялся на полу допросной, он пробормотал что-то. Следователь переспросил и услышал ответ.

— «О те, которые уверовали! Не берите своими помощниками тех, кто не из вас. Они не упускают случая навредить вам и радуются вашим трудностям…» — ясным голосом процитировал Мансур аят из суры «Али ‘Имран».

— На что ты намекаешь?!

— Я не намекаю, а прямо говорю, что вы спелись с «евреями» [29], хватаете своих и бьете невиновных. Аллах не с вами!

Следователь вдруг оставил его в покое. Его сухое, с мелкими морщинами лицо вытянулось, словно следователя посетила догадка. Мансура уволокли в камеру.

Тюрьма «Аль-Хут» славилась своим жестоким обращением с заключенными. Камеры небольшой тюрьмы были переполнены. Мансуру «повезло», что его держали в одиночке. В тюрьме в основном содержали террористов ДАИШ. Сам город Эн-Насирия был закрытым из-за нахождения здесь тюрьмы строгого режима.

Тактику поведения на допросе и манипуляции следователем можно было бы попробовать применить со службой безопасности курдов, там допрос походил на допрос: жесткий, грубый, но без рукоприкладства и пыток уж точно. Здесь, в иракской тюрьме, действовали другие правила. Вернее, их не было для заключенных вовсе.

После первого допроса, который хотя бы напоминал допрос, все остальные разы, когда Мансура приводили к следователю, его просто били. В камере не кормили по двое суток, а если давали еду, то скудную и практически непригодную, как казалось на первый взгляд. Мансур на нее вовсе не смотрел в темноте камеры, проглатывал ее, как удав, целиком и ощущал, как комок хубза и несколько фиников комом проталкиваются по пищеводу. От приторных фиников еще больше хотелось пить. А воду порой не давали целый день.

Здесь и речи не шло о том, чтобы вырабатывать тактику поведения на допросе. От него теперь не требовали ответов. И все-таки Мансур старался придерживаться линии поведения, к которой его тоже готовили.

Не столь тщательно готовили, как к допросам обычным, пусть и жестким. Но все-таки готовили: нехотя, не акцентируя на этом его внимание, не позволяя впасть в уныние раньше времени и все же исподволь, аккуратно подводя к самому страшному и, возможно, необратимому исходу его нелегальной работы — аресту. Однако и тут возникали пресловутые два варианта.

Первый и самый вероятный — провал, разоблачение. В таком случае у него станут выпытывать адреса, пароли, явки, детали работы на российские спецслужбы. Второй — и его прорабатывали в меньшей степени — арест случайный, когда не будут догадываться об его истинном предназначении, о сущности, а возьмут как партизана, курда РПК. Предполагалось, что такое возможно только в турецком исполнении. А вот поди ж ты! Схватили. И даже сперва не как партизана. Заподозрили в связях с РПК позже, а теперь, после неосмотрительно продемонстрированной религиозности, кажется, его связали с подпольем ДАИШ. Все неплохо, лишь бы не заподозрили главного. За чужими личинами можно прятаться довольно долго.

Мысли об отце скрашивали его пребывание в камере, боль и голод. Злость на него за его неверие в способности сына как нелегала взбадривала. Когда Мансура били или уже почти без чувств притаскивали в камеру и бросали на сырой матрас, прогрызенный крысами или предыдущим заключенным в попытках утолить голод, он мысленно вел диалог с Горюновым. Ругался с ним, доказывал, но старался не подпустить близко к себе мысль, что отец был прав.

Как бы безопасно сейчас было в Москве, он бы учился в каком-нибудь гражданском вузе мирного назначения, стал бы, скажем, инженером или переводчиком, и все бы у него сложилось… Едва такая мысль проскальзывала, Мансур испытывал слабость и осознавал полнейшую безнадежность своего положения. А ему необходимо было вызывать в себе ярость, разорвать на клочки этот проклятый матрас, только не растекаться безвольной субстанцией по холодному полу камеры.

И все же безнадежность заползала в духоту сырой камеры, перла из всех щелей, в которые могла пролезть вместе с крысами, но через щели сбежать было невозможно из этого страшного, проклятого многими узниками места.

Даже если дойдет весточка до багдадской цирюльни, а оттуда оперативно до Центра, Мансура ведь уже перевели в другую тюрьму. Увезли из Курдистана. Не объявишь же через посольство, что пропал российский гражданин. Он — Мансур Булут — гражданин Турции, курд. К тому же арестовали его с другими документами. Если только он признается, будет возможность его обменять. Могла бы возникнуть такая возможность…

Но если в самом деле узнают, события покатятся непредсказуемо. Во-первых, россиянам менять его не на кого. Зато, узнав, что заполучили в руки русского разведчика, иракские спецслужбы активизируются. Тут уж в ход пойдут методы дознания посерьезнее. Вспомнят опыт саддамовских времен. А в конечном счете, когда выжмут его максимально, захотят еще получить выгоду из ситуации, выслужиться перед американцами или турками. Но вероятнее, все же перед церэушниками. А попасть к американцам, будучи дезавуированным российским разведчиком, особенно теперь, когда идет практически открытое противостояние с НАТО посредством группы болванчиков на Украине, это уже не просто провал, это катастрофа.

Однако, когда вдруг следователь от побоев, бессмысленных и болезненных, вновь вернулся к обычным допросам, возжелал пообщаться, Мансур понял — его дело теперь, в самом деле, хуже некуда и надо бежать, пока его не перевели куда похлеще. Все же тюрьма в Ираке более проницаема изнутри и извне, даже такая — строгого режима, чем темница на одной из американских баз в Ираке «Аль-Харир», она в Курдистане, или «Айн аль-Асад», или на американской базе «Аль-Удейд» в Катаре или в Сирии, или в Штатах, куда его могут переправить для допросов с использованием спецсредств. В Ираке охотно берут взятки, расслабившись после суровых саддамовских времен.

Он уже задолго до перемен в подходах следователя выбрал одного из охранников, которого видел чаще других. Парень был мнительный, хоть и здоровяк. Мансур исподволь начал его обрабатывать. То цитировал Коран, пока его вели по коридорам до камеры, демонстрировал свою набожность, бил на жалость, намекал на несправедливость. Особо разговаривать с ним было некогда, но Мансур старался успеть, пока Зияд вел его или волочил (в зависимости от интенсивности допроса) до камеры, когда выдавал еду.

Довольно скоро Зияд стал приносить ему заметно больше еды. Когда тащил от следователя, не пинал, как другие охранники, и старался не попадаться на глаза следователя, когда тот вызывал охранников для воспитания упрямого задержанного, все еще стоявшего на своем, дескать, он Селим — сын сапожника.

Мансур уже вызнал, что брат Зияда пропал в Мосуле, когда там были самые ожесточенные бои. Стало понятно, что брат воевал не на стороне правительственных войск, а в рядах ДАИШ. Как вообще такой охранник оказался здесь, в тюрьме, где содержат в основном террористов ДАИШ?

Наверное, поэтому Зияду импонировала набожность заключенного. Мансур стал поддавливать, намекая на свою связь с радикалами и с ИГ. И то, что за ним стоят серьезные люди, которые могли бы помочь бедствующей, насколько он понял, семье брата Зияда — двум его женам и шести детям. Да и самому Зияду с его четырьмя сыновьями, человеку малограмотному и подверженному влиянию. Манипулировать такими слабыми людьми Мансура учили.

А следователь на допросе вместо тумаков вдруг спросил, есть ли среди знакомых «Селима» египтяне. Вопрос очень не понравился Мансуру. Он понял, что горячо, слишком горячо. Кто-то начал направлять усилия следователя в нужное этому «кому-то» русло.

— Нет. Я не был в Египте, — покачал он головой. — Всю жизнь живу в Ираке. Работаю с отцом. Максимум ездил по Ираку, покупая заготовки для нашего бизнеса, если то, чем мы занимаемся, можно так назвать. Вы когда убедитесь, что я Селим?

— Ты не Селим, — усмехнулся следователь и закурил, изводя Мансура, не курившего уже очень давно, запахом табачного дыма, знакомого с юности. Отец где-то доставал именно иракские сигареты или сирийские и обкуривал всех домашних. — И вскоре тебе предоставят доказательства, которые ты так жаждешь получить. Напомнят, в чем ты подозревал египтянина… Что? Уверенность твоя поуменьшилась?

— Смотрю и думаю, что вы тут все спятили. Несете какую-то галиматью!

За это Мансуру дали пару тычков кулаком в живот, но без энтузиазма. Как видно, те, кто слил информацию о египтянине, просили не калечить раньше времени.

… — Тобой интересовались «евреи», — шепнул Зияд уже около камеры. Он его сегодня конвоировал. — Я видел, приперлись два офицера, один в гражданском, стояли их джипы во внутреннем дворе. Трепались с твоим следователем, ржали. Мне сказали, что завтра ночью тебя переведут к ним на базу. Тогда тебя там размажут по стенке. Я завтра дежурю сутки. Выведу тебя и сбегу сам. Надоело мне все это! Ты же обещаешь, что мою семью вывезут в безопасное место?

— Я ведь тебе говорил, о твоих мы позаботимся, — твердо сказал Мансур, а у самого сердце обвалилось в пятки при мысли, что побег не удастся. Другого шанса не будет. — Нам в любом случае не стоит ничего бояться. «Не говорите о тех, кто погиб на пути Аллаха: “Мертвецы!” Напротив, они живы, но вы не ощущаете этого».

Зияд растроганно моргал в полумраке тюремного коридора. На него удивительным образом действовали цитаты из Корана. Однако и Мансур испытывал сейчас волнение, произнося слова из священной книги. Они единственные его поддерживали.

— «Мы непременно испытаем вас незначительным страхом, голодом, потерей имущества, людей и плодов. Обрадуй же терпеливых». Все у тебя будет хорошо, Зияд, ты добрый человек и правоверный мусульманин. Нет ничего главнее этого в жизни. Не удастся «евреям» нас сломить.

— Тихо, сюда идут, — шепнул Зияд и грубо прикрикнул: — Давай передвигай ноги. Что ты плетешься? — Он толкнул Мансура в спину, но, смягчив движение руки, даже придержал его за рубашку, грязную, окровавленную, чтобы ослабевший парень в самом деле не упал на каменный пол камеры. — Завтра, — шепнул он и закрыл дверь, лязгнув засовом.

Мансур схватился за голову. Всё! Это край, после которого будет падение в бездну, либо взлет. Безумная надежда на спасение перехватывала дыхание, но тут же наваливалась беспросветная тоска страха. Хоть бы дали оружие, он готов пробиваться с боем. Хоть бы нож…

«Мальчишка! Идиот! — ругал он себя. — Надо было не давать себя арестовать еще там, на вечерней улице Эрбиля. Можно было отбиться, убежать. Сам себя загнал в угол. Постоянно на допросах в наручниках. Куда теперь рыпаться? Рассчитывать на Зияда…»

Ночью его вдруг поволокли на допрос. И там его ждал сюрприз в виде румяного самодовольного американца. Чисто выбритого, надушенного, в камуфляже с надписью на кармане U.S. AIR FORCE. Седые виски, но моложавый, в продолговатых, но закругленных по краям очках. Иракский следователь в допросной не присутствовал.

Американец явно пришел поглазеть на «товар». По фото избитого Мансура, а его в самом деле фотографировали, церэушники могли и не опознать. Сейчас, похудевший за две недели донельзя, весь в гематомах, ссадинах, чумазый, лохматый, он не походил на того переговорщика-переводчика в чистой рубашке, коротко стриженного, выбритого, которого видел египтянин в Эмиратах и Египте.

Маскирующийся под летчика разведчик бить Мансура, само собой, не стал. Предложил сесть. Мансур остался стоять. Хоть как-то выразить свой протест против незаконного ареста.

— Вы слишком хорошо держитесь для обычного сына сапожника и даже для бойца РПК, — заметил американец с улыбкой. — Вам лучше уяснить сразу, что придется с нами сотрудничать.

— Не понимаю, что вы говорите, — сказал Мансур по-арабски. Он тянул время и продолжал вести свою линию, хотя осознавал, что провалил ее уже давно. В самом деле, сын сапожника уже ползал бы в крови и соплях, рыдал, признавался бы во всех смертных грехах, лишь бы его не били и отпустили.

Без затруднения американец повторил все то же на классическом арабском.

— С кем это «с вами»? — переспросил Мансур.

— Вы знаете с кем, — улыбка улетучилась с лица американца. — Мы еще докопаемся, не тот ли самый вы курд, который вывез командующего ДСС из-под удара дрона. Мы его активно ищем. А то, что вы именно тот, кто подозревал египтянина в двойной игре, у нас сомнений нет. Есть ваши фотографии, несложно провести идентификацию голоса. Откуда у вас такая информированность? Доберемся и до вашей подлинной личины. У нас есть люди в вашем РПК, надежные, проверенные, они помогут вас опознать.

— Бред! — сказал уверенно Мансур. — Я знал, что «евреи» помешались на своей игре во всевластие, но чтобы до такой степени. Теперь вижу это воочию. «Когда им говорят: “Не распространяйте нечестия на земле!” — они отвечают: “Только мы и устанавливаем порядок”».

— Это про лицемеров написано в Коране, — уточнил сведущий американец.

— Как точно про вас там написали, не правда ли? — ехидно спросил Мансур.

Американец вдруг рассмеялся:

— Мне довольно точно описали вас. Хафиз — так вас называют ваши соратники по РПК? Это ведь вы любите цитировать Коран?

— Любой мусульманин любит и должен цитировать Коран, — тут же без заминки последовал ответ.

— А что если вскоре в СМИ выйдет такой сюжет: арестован курд РПК, родом из Турции, которого в свое время задерживала турецкая полиция? А как вам известно, те, кто побывал в турецкой полиции, не выходят оттуда просто так. Этот курд вел двойную игру. Внедрился по заданию турок в верхи РПК, разузнал о переговорах сирийских курдов с представителями Эмиратов, сливал информацию туркам, в том числе и о том, где и когда будет в Ираке командующий ДСС. Тем самым был участником покушения, организованного Турцией…

Мансур хотел сказать, что уже поздно. Встреча, которая нужна была России, состоялась в Москве, склоку устроить не удалось. К тому же будет несложно опровергнуть вранье, ведь именно Мансур вывез командующего из-под удара и спас его. Но он промолчал. Только подумал, неужели Гинчев рискнет приехать в Ирак? Он, кажется, трусоват. Но неудачное покушение на командующего сломало все его «журналистские» планы. Он-то хотел кровавый сюжетец, вымазать турок в небутафорской крови. А теперь… Что он запланировал теперь? Как исправить положение? Добиться пытками и психотропами от Мансура какого-то невероятного признания?

Целью появления американца была психическая атака, помимо того что он просто хотел убедиться, что перед ним тот самый Хафиз. Напугать, подвесить на паузу, в режим ожидания, чтобы за сутки, до того как Мансура перевезут на американскую базу, тот как следует выварился бы в собственном соку, скис и стал более сговорчивым. К тому же мысль, что в рядах РПК, да еще на довольно высоком уровне, засел предатель, должна коррозией разъедать душу и сердце от невозможности тут же подержать его за горло.

Разговор про египтянина явно выхватили церэушники в Эмиратах, где Мансур разговаривал с Секо в кафе торгового центра, любуясь на танцующие фонтаны. Оба были в ОАЭ по другим установочным данным. В Египте тоже. Так что египтянин не мог выдать их подлинные личности. Получить из пограничных органов Египта и ОАЭ информацию о паспортах американские спецслужбы могли, но не о реальных. Это уже легче. Знают, что он какой-то курд, правда, чересчур подозрительный или… осведомленный. Это хуже. У Мансура создалось четкое впечатление, что копать начнут глубже. Уже подобрались к тому, что он из Турции… Но это как раз могли и подогнать к своей версии. Тем более что большинство курдов в РПК родом из Турции.

Очевидно, церэушники ищут причину провала своего спецмероприятия по дискредитации турок, якобы причастных к покушению на командующего ДСС. Были у них записи разговора двух курдов-переговорщиков в кафе в Эмиратах, в котором упоминалось о двурушничестве египтянина. Затем кто-то вывез командующего в аэропорт, успев сделать это до нападения дрона. С помощью предателя выявили круг возможных подозреваемых. Секо наверняка был в их числе, но того видели американские солдаты, сопровождавшие колонну. Вспомнили про молодого напарника Секо, а ведь именно с ним Секо ездил в ОАЭ, а перед этим в Египет. Имя его неизвестно, все зовут его Хафиз.

Пока его искали в лагере РПК, он оттуда исчез в неизвестном направлении (Мансур подозревал, что предатель окопался именно в том лагере, куда самый сложный допуск, где базируется руководство), пришли отчеты из отделений полиции. Аналитики резидентуры стали просматривать их и обнаружили информацию о задержанном курде, который упорно выдает себя за убитого в перестрелке Селима. Заинтересовались этим персонажем плотнее, продемонстрировали его фото предателю. И как говорится: «Ба! Какие люди!»

Уж Секо предатель знает наверняка — личность тот слишком заметная. Мансур — новичок, но неожиданно приблизившийся к Секо. Предатель может раскопать и об их родстве через Кинне. Мансур при мысли о ней заледенел. Очень легко церэушникам повлиять на сотрудников MIT, на которых у них есть возможность воздействовать. Да и те обрадуются, если узнают, что Кинне — сестра того самого Секо, живущая в Стамбуле с другим паспортом. Вспомнят о своих недавних подозрениях в ее адрес.

Мансур увидел перед мысленным взором изуродованный труп матери, и его охватило отчаяние… Сегодня последний шанс удрать. Отчего американец не забрал его сразу с собой? Посчитал, что у Мансура нет возможности сбежать, один день ничего не решает, зато в неведении курд промаринуется как следует до нужной кондиции. Церэушники любят такие психологические штучки, прежде чем возьмутся за спецпрепараты и за откровенные пытки.

Уже даже стало возникать подозрение, что схватили его с самого начала неспроста. Но Мансур отверг это. Не стали бы церэушники терять столько времени — недели две, по подсчетам Мансура, он уже в тюрьме.

Горюнов без стука зашел в кабинет генерала Александрова. Ночь. Открыты окна в огромном кабинете генерала. От сквозняка паколь, висящая на настольной лампе, стоящей на подоконнике, покачивается, будто кто-то невидимый кивает головой.

— Ну что, Евгений Иванович, достукались? Мансур в тюряге!

— Сядь, там коньячок стоит, специально для тебя. Закури и успокойся. Я знал, что ты придешь. Ты всегда был хитрым. Держишь связь со своими прежними знакомыми по нелегальной работе?

Горюнов высокий, худощавый, очень смуглый и мрачный человек, на самом деле обладающий изощренным чувством юмора, вечно с сигаретой, зажатой в зубах, от дыма которой щурит голубые глаза. Он выглядит как араб, да, по сути своей, давно им стал, прожив в Ираке столько лет.

Он сел в кресло в дальнем конце кабинета около журнального столика. На стеклянной дымчатой столешнице стояли бутылка коньяка, рюмка и большая пепельница с крышкой — Александров ее тут специально держит для Горюнова. Петр налил, выпил, закурил и посмотрел на генерала с такой злостью, что тот без дополнительных комментариев понял все, что думает о нем бывший подчиненный.

— Успокойся. Мы тоже знаем о сложившейся ситуации. Поступило сообщение сперва от Авдаляна, что Мансур исчез. Его разыскивала служба безопасности РПК во главе с небезызвестным тебе Секо. Они землю рыли. Но найти его не смогли. Перед этим у них погибла группа курдов. Их отправили ликвидировать банду ИГ в рамках договоренностей, которые были достигнуты в ходе переговоров командующего ДСС с представителями местных курдов и РПК. Но до места не доехали, на группу напали по дороге и расстреляли. Кто-то в полицию слил информацию, что это террористы, намеревающиеся напасть на одну из баз США. В погибшей группе был Селим Диджле. Под его именем Мансур ездил в Эрбиль.

Умевший слушать Горюнов вычленил основное:

— Как они могли отправить одновременно двоих Селимов?! Секо что, из ума выжил? И крыса у них окопалась в штабе. — Он закурил другую сигарету. — Было и другое сообщение? Помимо Авдаляна?

— Это уже не так важно. От людей из твоей цирюльни. Им какие-то урки передали записку от Мансура, якобы к жене. Так мы узнали, что он в тюрьме. Тогда еще в Курдистане. Самая большая сложность передать эту информацию Секо, не выдавая нашего Авдаляна. Пришлось раскорячиться, чтобы довести ее до курдов.

— Надо было не корячиться, а мне туда поехать. Сообщить Секо все как есть и вытаскивать Мансура. Секо, как и Карайылан, знал… догадывался, представителем какой службы я являюсь. Моему сыну они помогли бы. Почему вы на том этапе меня не вызвали?

— Ты не наш сотрудник, — довольно холодно отрезал Александров. — Все, что надо, мы делаем. Ты у нас невыездной. Турки везде тебя ищут, и церэушники готовы дорого заплатить за твою голову. Уж ты-то поболее осведомлен, чем Мансур. Правительство Ирака не участвует в антироссийской травле из-за конфликта на Украине, не поддерживает санкции. Наверное, можно было обсудить освобождение Мансура. Но его не задержали как разведчика. Об этом никто не заявлял. Однако и американцы все же имеют там большой вес. Его по-любому нам не выдадут, если вскроется, кто он на самом деле.

— Ну да, вы все взвесили! Мансур перышко — дунул, и нет его. — Он сжал руку с сигаретой в кулак, сигарета хрустнула, и горящий кончик улетел на ковер.

— Ты мне тут пожар устроишь, — заметил генерал, встал из-за стола, где все еще сидел, и затоптал тлевший на ковре окурок. — Кстати, в той группе погибла Хевала Дениз. Я помню по твоим отчетам, ты был с ней знаком…

Горюнов откинулся на спинку кресла, уставился в пространство с такой болью во взгляде, что генерал подошел ближе и тронул его за плечо.

— Петя, может, врача? Сердце?.. Да все будет хорошо. Секо уже вычислил, где он. Мансура перевели из курдской тюрьмы в иракскую. Секо точно знает, где он, и принимает меры. Им там на месте действовать сподручнее. У нас нет таких возможностей, да и ты же знаешь, как в Ираке чиновники охотно берут взятки. Судя по всему, Мансур попал под раздачу случайно. А уже в ходе разбирательств стало известно, что он двойник Селима Диджле. Это, разумеется, вызвало подозрения. Стали копать. Максимум, в чем его могут подозревать, что он боевик РПК. Но не разведчик.

— Я бы не был так оптимистичен. Информация из полицейских участков доступна американской резидентуре. Они вцепятся в него. Если Секо промедлит, будет поздно. Из американских лап они его не вырвут. Может, мне все же напрямую связаться с Секо? Поторопить?

Александров налил и себе коньяку, выпил залпом.

— Давай-ка лучше свяжемся с Кинне. Твоей невесткой. — Он покосился на Горюнова, но тот нисколько не удивился, словно и об этом знал. Хотя не должен. — Она сообщила, что Секо велел ей уехать в Париж, едва мы до Секо довели информацию окольными путями об аресте Мансура. Она уже во Франции. Это он правильно сделал. Мы все-таки не знаем причин задержания Мансура…

— Если бы его задержали церэушники, если бы провал, — перебил Горюнов, — он бы уже был на американской базе как минимум.

— Попросим ее поторопить Секо, привести доводы. Она имеет влияние на некоторых его подручных, через которых держала связь с братом. Это все, что пока мы можем сделать. А дальше ждать и надеяться. Мансур тоже, я думаю, принимает меры. Он хорошо обучен, парень крепкий и умный.

— Он слишком молодой, — почти со стоном сказал Горюнов. — Если с ним что, я вас… — Он не договорил, встал и вышел.

— Я тогда сам себя, — пробормотал генерал, который не мог пережить гибель собственного сына в Афганистане.

В таком состоянии сдержанного Горюнова он еще никогда не видел. Александров не стал убеждать его, что все работают, все на службе и сейчас, ночью. Всё, что могли, сделали, теперь ждут, готовые к любому развитию событий.

Пришли за Мансуром поздним вечером… И это был не Зияд, а незнакомый охранник. Мансур понял, что американец решил не ждать до следующей ночи, чтобы перевезти заключенного. Двое здоровенных незнакомых охранников накинули на голову Мансура мешок и поволокли по коридору, застегнув наручники на запястьях, уже и без того сбитых в кровь.

Мансур задыхался от страха, охватившего его в этот раз бесконтрольно. Он уже слишком ослаб за эти дни от побоев и более чем скудной еды. Вдруг мелькнула мысль, что его сейчас просто расстреляют во внутреннем дворике тюрьмы и никуда не повезут.

Пот лился с него ручьями из-под мешка. Рубашка промокла насквозь. Его и в самом деле вывели на воздух. Он слышал отдаленные звуки шоссе, почувствовал запах бензина и помойки. Вдруг раздались шаги, кто-то крикнул:

— А где Зияд? Сегодня же он дежурит.

— Его скрутила лихорадка. Температура, колотит всего. А нас с внешнего периметра на охрану этих доходяг кинули, — крикнул в ответ охранник, державший Мансура за правую руку повыше локтя.

— Куда вы его?

— Американцы требуют доставить его сейчас же. Приспичило им, видите ли…

— А что, важная шишка?

— Этот-то?! Дохляк, говорю же. Долго не протянет, еле ноги волочит.

Мансура подвели к машине и буквально закинули внутрь на металлический рифленый пол. Он отчего-то подумал, что это труповозка. И воняло тут соответствующе. Проехали минут сорок. Молча. Достаточно, чтобы выехать за пределы города. Наконец машина резко затормозила, и один из охранников сказал:

— Вот они. Помигай фарами. Дальним светом, балда!.. Точно, они. Пусть забирают.

Мансура вывели из машины, щелкнул ключ в замке наручников, с него сдернули мешок. Он не сразу разглядел городские задворки, на заборе сверкнул глазами кот, снова в нос ударил сильный запах помойки. Несколько человек во всем темном стояли перед ним.

— Мы от Секо, не бойся, — один из них хлопнул ободряюще Мансура по плечу. Этого было достаточно, чтобы тот потерял равновесие. Идти самостоятельно до машины он не смог, его буквально несли.

Дорогу он не помнил, отключился и спал на заднем сиденье. Ехали часов десять. Очнулся уже в горах. В приоткрытое окно влетал знакомый сырой горный воздух, который уже подсушивало жаркое утреннее солнце. Самое счастливое утро в его жизни.

— Где Зияд? — спросил он у одного из курдов, вернее, у его спины, покачивавшейся впереди в такт движению машины. В минивэне было несколько рядов сидений.

— Охранник? — услышал вопрос водитель. — С ним все в порядке. Его просто попросили не выходить на сутки. Дали денег. Он связан, его найдут утром. Будет вне подозрений. Он лепетал, что должен освободить какого-то то ли шахида, то ли борца за свободу. Не тебя ли он имел в виду?

— Меня, — улыбнулся Мансур и снова, обессиленный, отключился.

Очнулся, услышав, как хлопают дверцы машины. Раздавались громкие голоса и смех. Он понял, что не слышал смех очень давно. В минивэн влез Секо, бледный и взволнованный.

— Ты как? Живой?

— Я идти не могу, брат, — признался Мансур смущенно. — Вроде и недолго там пробыл. Недели две, а вот ведь как ослаб.

— Две недели? — хмыкнул Секо. — Больше месяца не хочешь? Ты сбился со счета.

Секо подхватил его на руки, как ребенка, и донес до их домика. Позвал врача. Два сломанных ребра, выбитые на руках пальцы, сломанный нос, рассеченные многократно брови и губы и сильное истощение, физическое и моральное, — такой вердикт вынес тот же док, который извлекал из спины Мансура осколки.

Когда он вышел, а Мансур полусидя пил куриный бульон, который ему девчонки-бойцы сварили, Секо сказал нехотя:

— Вечером тебя уже не должно здесь быть. Тебе на хвост сели американцы, и они не успокоятся. Как видно, ты был прав, египтянин сливал им информацию. Отсюда и покушение на командующего. А теперь записи наших с тобой разговоров…

— У нас помимо египтянина проблемы. Крот тут, на главной базе. Американец уже приперся ко мне вчера на допрос и сказал, что у них свой человек в РПК. А по характеру той информации, о которой он говорил, я понял, что крот где-то очень близко к тебе и Джемалю. Одно утешение — моего настоящего имени он не знает. Это и зацепка, как можно его вычислить. Может быть, зацепка. И куда ты хочешь меня сбагрить?

— С контрабандистами отправим через границу в Иран.

— Что я там забыл? Я персидского не знаю.

— И не надо. Оттуда переправим тебя во Францию. Кинне уж там. У нее есть гражданство. Ты ее муж. Вы и брак зарегистрировали во Франции. Вопросов нет. Она, кстати, развила бурную деятельность по твоему спасению уже из Парижа. Я сразу ее туда отправил, когда понял, что наше родство может всплыть и выйдет ей боком. Всех моих подручных на уши подняла, требовала ускорить твой побег.

— Правильно, — кивнул Мансур. — Если бы вы сегодня меня не забрали, уже через несколько часов я был бы на базе у американских костоломов. Кстати, мои фотографии и отпечатки пальцев у них? Или…

— Ха! — сказал Секо и неожиданно ушел в соседнюю комнату. Вернулся с синей пластиковой папкой, показавшейся Мансуру знакомой. Он кинул ее на живот Мансуру, тот едва успел поймать ее, поморщившись от боли в ребрах. — Ну да, это мое дело, которое мусолил на столе дознаватель еще в курдской тюрьме.

— О продажности этого типа ходят легенды, — мечтательно сказал Секо. — Он взял хорошие деньги, скажу я тебе. Мог бы, наверное, нас провести. Но во-первых, побоялся курдов РПК, потом ведь придется ходить по улицам — вдруг кирпич на голову упадет или похитят. Будут пытать… А во-вторых, у нас были твои отпечатки, с которыми мы сличили те, что он передал нам. Все чисто. А уж фото, извини… — Секо развел руками. — Тебе придется изменить внешность. Усы, скажем, отрастить. Волосы подлиннее или наоборот…

— Погоди, а что же он передал в моем личном деле в «Аль-Хут»? Как объяснил отсутствие отпечатков?

— А там отпечатки Селима Диджле, — ухмыльнулся Секо. — Настоящего. Только когда у него их снимали, он был уже немного неживой. Да простит меня Селим. Кто будет сличать?

— А ты что, считаешь, что американцы достанут меня тут, в горах? — У Мансура отлегло от сердца. Он порадовался сообразительности Секо. Опытный тип, этого у него не отнимешь.

— На меня уже было три покушения. Дважды прилетали дроны по мою душу, однажды меня едва не отравили. Лучше уйти, пока есть возможность. Все везде течет. Официальные границы Ирака уже утром для тебя захлопнутся. Здесь тоже отсиживаться небезопасно. Надо уйти тихо и быстро. Они пока не спохватились. А когда приедут тебя забирать… Эх жаль, хотелось бы поглядеть на их рожи в этот момент. Охранники, которых мы подрядили тебя вытаскивать и хорошо подкупили, сейчас, наверное, тоже уже улетели в Европу. Нам пришлось их всем обеспечить. В Европе им помогут курды, которые нам оказывают финансовую помощь оттуда. Парни не пропадут. Так вот один из них рассказал, что с американцами приезжал телевизионщик. Он почему-то так про него подумал. Краем уха слышал, что они ждут еще кого-то, поэтому тебя не торопились перевозить до его приезда. Говорили вроде про какого-то болгарина, если я не ошибаюсь. Тебе это о чем-то говорит?

Мансур пожал плечами и поморщился от боли в ребрах. Отставил чашку с бульоном, который так и не допил. Закурил с наслаждением. Версия с приездом известного «расследователя» в Ирак подтверждалась. Но теперь болгарин уедет ни с чем. ЦРУ хотело бы хоть задним числом пнуть Турцию. Не вышло.

— И чем я буду заниматься во Франции? Есть круассаны и закусывать лягушками?

— Ну это необязательная часть программы, — без улыбки пошутил Секо. — Ты будешь нашими глазами в Европе: разведка, курдский вопрос, а самое главное, финансирование. Большая часть денег приплывает к нам в качестве добровольных пожертвований от наших соплеменников, успешных бизнесменов, давно осевших в Европе и Америке. Но есть и те, кого неплохо было бы вытрясти, а они почему-то не хотят расставаться с деньгами. Надо найти к ним подходы, чтобы захотели.

— С моим арабским на просторы французской ривьеры? — засомневался Мансур, памятуя о том, что в анкете при прохождении проверок, организованных службой безопасности РПК, не написал, что владеет французским. — Да еще в качестве разведчика, шантажиста и вымогателя. Ты хочешь, чтобы я теперь присел во французскую крепость? Как ее там, Бастилию? Хотя ее, кажется, снесли… Ну найдут что-нибудь подходящее.

— На ривьеру не рассчитывай. Ишь, раскатал губы! Будешь сидеть в загазованном Париже, а к тому же теперь там арабов чуть ли не больше, чем в Ираке. Найдешь с кем пообщаться. А жена быстро научит тебя французскому.

На закате Мансура отправили с контрабандистами в Иран. Часть дороги его везли на джипе, потом несли на носилках, затем пересадили на лошадь, потом снова несли, так же, как и коробки с бытовой техникой — телевизорами, стиральными машинками, магнитофонами, которые перепродавали в Иране без наценки. В приграничный иранский городок Бане приезжали за покупками со всего Ирана.

И всю дорогу его сопровождали боль и непонятная тоска от неизвестности. Как Центр распорядится его судьбой? Неужели сочтут, что он погорел, как прозорливо предрекал отец? Недолго он продержался. Даже радость от освобождения эта тоска затмила.

На той стороне Мансура приняли тамошние курды, занимавшиеся контрабандой. А дальше… Он так и не понял, что произошло. Как только его товарищи по оружию, сгрузив коробки, ушли обратно в Ирак, Мансура дотащили до автомобильной дороги, где стояла шикарная машина — черный «Саманд».

Курды ушли, а он остался стоять на мокром от росы асфальте позади этой машины, вдыхая сизый дымок отработанного бензина. Задняя дверца чуть щелкнула и приоткрылась на пару сантиметров. Водитель открыл ее изнутри.

Мансур, покачиваясь, продолжал стоять. Вдруг с водительского места выскочила раздраженная женщина в платке, сбившемся на затылок, в джинсах и коротком плащике, доходившем до середины бедра. «Красивая персиянка», — машинально отметил про себя Мансур.

— Ты будешь садиться? — спросила она по-арабски и добавила с улыбкой: — Два верблюда намного лучше, чем один, или ничего.

— Это верно, но у меня нет сейчас и одного, — пробормотал Мансур ответ на парольную фразу. — Ты кто?

— Меня зовут Симин. Садись же быстрее! Не надо чтобы нас кто-нибудь видел.

Мансур огляделся: пустынная дорога. Но все же внял ее просьбе. Шагнул и замер:

— Я не дойду.

— О Господи! Неужели ты в самом деле так ослаб? — Она быстро вернулась в машину и подала ее назад, притормозив рядом с Мансуром. — Садись же! Меня не остановят по дороге в Тегеран, номера Министерства информации, но лучше нам не вылезать на свет Божий, тем более вместе.

Симин Сарда уже давно работала на российскую разведку, оставаясь действующей сотрудницей МИ — спецслужбы Ирана. Ее завербовал офицер нелегальной разведки России — этнический перс, «сбежавший» из советского Азербайджана в Иран, когда начались беспорядки в Азербайджане и рушился Советский Союз. Он — человек науки, занимался исследованием водорослей, а попутно пытался проникнуть в секреты ядерной программы Ирана. Как одно из направлений исследований свойств водорослей — очищение воды от радиации.

Его случайное знакомство с Симин принесло ему множество сюрпризов. Всемирно известная художница, чьи картины и скульптуры популярны и в Штатах, и в Латинской Америке, и в арабских странах, несмотря на то что она иранка и не везде могла ездить, оказалась разведчицей. Разобравшийся в этом подвохе вовремя, Фируз Фардин завербовал ее. Но их личные взаимоотношения начались несколько раньше и более заинтересованнее, чем оба рассчитывали. Однако теперь они перешли скорее в партнерские, нежели любовные. Слишком ревновали оба друг друга, слишком разные по темпераменту и взглядам на жизнь.

Симин уже напрямую работала с Центром и, когда потребовалось обеспечить безопасность и спрятать до выяснения ситуации некоего курда Мансура Булута, с большим трудом сбежавшего из иракской тюрьмы, она нехотя, но согласилась.

— Ты ведь из РПК? Живой революционер!

— Уже не очень живой… — откликнулся Мансур, разглядывая ее полупрофиль сзади. Машину она вела очень ловко. — Зачем ты меня забрала? Теперь меня станут разыскивать свои.

— Не станут. Тот курд, к которому ты должен был попасть, работает на меня. Центр предполагал, что курды РПК решат переправить тебя в Иран — единственная возможность для тебя сейчас выехать из Ирака. Ты в розыске — это очевидно. Куда они планировали тебя переправить далее? Во Францию? Мой человек-курд сказал, что требовался заграничный паспорт и виза во Францию. У тебя есть два варианта. Тебя переправят в Москву. И Центр настаивал на этом. Либо ты едешь туда, куда велит партия.

Он удивился ее чувству юмора и легкости. Она явно умела находить общий язык с людьми.

— Неужели мне позволили решать самому? — Мансур сомневался, что Центр не захочет увидеть его, пообщаться, прогнать через полиграф, провести опросы, детальные и дотошные, после месяца, проведенного им в заключении.

— Меня просили передать, что подписан указ о награждении тебя орденом Мужества. Если ты про доверие… — Симин хорошо улавливала нюансы.

— Хорошо хоть не посмертно, — пробормотал он, понимая, что прошел по краю. По острому краю. — Я поеду во Францию. Там меня ждет жена.

— Это намек для меня? — улыбнулась Симин.

— Мне нравится с тобой разговаривать. — Он улыбнулся, наверное, впервые после возвращения из тюрьмы.

— Прекрасно, — засмеялась она. — Почаще говори это женщинам, и ты будешь пользоваться оглушительным успехом. Представь себе, женщины любят, чтобы с ними разговаривали. Им порой кажется, что они такие же люди, как и мужчины.

— Это упрек?

— Это грустная констатация факта. Но берегись, — улыбнулась она уже не так весело. — Если женщине померещится, что ты ее не только слушаешь, но и воспринимаешь всерьез, она от тебя не отвяжется. Уцепится мертвой хваткой, как за спасательный круг в безбрежном океане. Редкая женщина бывает настолько самодостаточна и умна, чтобы не клюнуть на этот крючок. Только такая может почувствовать за излишним вниманием к ее уму лишь уловку.

— Это какой же мужчина способен на такое коварство? — хмыкнул Мансур. — Разве что разведчик…

Они оба рассмеялись.

— Боишься, что уедешь в Москву и больше не выпустят? Ты еще слишком молод, кровь горит. Смотри как бы не сгореть. Ладно, побудешь у меня несколько дней. На конспиративную квартиру не повезу. Слишком большой риск, что кто-то тебя там увидит.

Они доехали до Тегерана к вечеру. Уже стемнело, и большой город усыпало огнями, расплывающимися в облаке жаркого смога.

— Что это? — спросил Мансур, указывая куда-то. На фоне черного неба это казалось еще более черным и огромным.

— Это Точал, гора. Сейчас мы подъедем к дому, и тебе придется дойти до подъезда самому, отпереть дверь моим ключом. Желательно сделать все быстро. Тут, в подъезде, почти никто не живет, но мало ли. Не надо чтобы тебя видели со мной вместе. Я зайду следом. Дверь не запирай.

Мансур собрался с силами и, сутулясь и хромая, доковылял до стеклянного красивого подъезда. Симин указала, какими ключами пользоваться, и он справился без затруднений.

Следующие несколько дней он отлеживался и ел. Пил чай из газового самовара, который на кухне сам подогревался до нужной температуры и сам следил за уровнем воды. Еду Симин привозила на день, наверное, из ближайшего ресторанчика. Блюда были необычные, но сытные. Особенно хлеб показался вкусным, Мансур его по привычке называл хубз. После длительного общения по-арабски со следователем и охранниками в тюрьме он и думать стал не по-турецки, как привык. То и дело переходил на арабский.

Симин ждала надежные документы для него для перелета во Францию. Человек возник из ниоткуда и исчезнет в никуда. Был или не был в Тегеране, останется за дымкой, укутывающей вершину могучего Точала, нависающего над древним городом.

Среди скульптур и холстов, в душности и влажности, необходимой для сохранности полотен, которые стоили огромных денег, Мансур спал на диване, потел, видел кошмары, просыпался в испарине и пугался уже наяву черных в темноте комнаты деревянных носорогов, бегемотов и другой скульптурной живности.

Размышлял о том, что из рядового бойца-курда превратился в разведчика-нелегала от курдской РПК, работающего в лощеной Европе. Там ему хотя бы не грозит ежедневно смерть от малярии, осколка от турецких снарядов, внезапная гибель от смертоносного груза дрона или от самого дрона-камикадзе, да и просто на змею в горах можно наступить. Не потребуется от него участие в вылазках в Турцию и полная самоотдача в борьбе за химеру Курдистана, в которую он верил все меньше и меньше. Нет, он не революционер, как назвала его Симин. Ему было ближе участие в мероприятиях, какие организовал Секо с сирийскими курдами в Египте и ОАЭ. Он видел себя на светских раутах, когда словами можно припереть визави к стенке без всякого «Стечкина».

Размечтавшись, он опускал сам себя с небес на землю, полагая, что в Париже, не имея специального образования, максимум на что он может рассчитывать, так это работа таксиста, гарсона или грузчика в речном порту. И все-таки мыслями возвращался к тонкостям и перипетиям деликатной работы, какую вели его предшественники по службе в КГБ.

Мансур, конечно, знал о холодной войне, длившейся десятилетиями между Штатами и СССР. Считалось, что война закончилась развалом Советского Союза. Запад добился своей цели с помощью других стран, которыми руководит как своими штатами по сей день. Большинство из них повязаны одной цепью, и звенья этой «цепи» как условное обозначение доллара, если его положить на бок. Все расчеты в «зеленых», и Россию в этот оборот втянули.

Думал Запад, что стоит у ямы, в которую загнал Россию, делал скорбное лицо, глядя в разверстую могилу, а сам потирал руки в предвкушении поминального праздничного ужина. Пока он, уверенный в своей безнаказанности, обсуждал «важные» дела и планировал, какое место займет в его иерархии то, что осталось от Союза, на какие войны будет отправлять славян, где в мире еще предстоит навести «демократию и порядок», Россия вылезла из ямы, отряхнула руки от земли, зашла ему за спину и, похлопав по плечу, спросила: «Товарищ, а кого хороним?»

В открытое противостояние Запад с Россией идти боится, поэтому новый виток холодной войны вьюгой-метелицей взметнуло над земным шариком. Только России к морозам не привыкать. Новобранцы новой холодной войны — это и Кинне, и Мансур, и аргентинец. Только последний представитель стороны противоположной. У таких, как он, лишь финансовый вопрос на повестке дня, и именно поэтому аргентинец ввязался в эту чуждую ему битву. Никакой идейной подоплеки.

У Кинне и Мансура и других, которых тысячи, острое нежелание подчиняться этим «демократам», диктующим в их родных странах правительству, как жить, читающим лекции их студентам в институтах, а пока те внимают льющейся из лживых уст патоке, крадущим их секреты, сажающим на руководящие посты своих людей, а в других странах попросту объявляющим войну до последнего сирийца, украинца, иракца, ливийца… Чтобы восторжествовала их «демократия», а главное, удалось добраться до нефте- и газоносных земель в этих государствах.

Хорошо бы теперь не наступить на те же грабли. Вычистить ряды внутри страны, обрубить те полупрозрачные щупальца, которые уже запустили спецслужбы, в том числе и во властные структуры, и в СМИ, заполучив влиятельных людей на ключевых постах. Иначе будут подвергаться смертельной опасности те, кто и без того рискуют жизнью, те, кто на переднем крае и холодной войны, и горячей — там, где она идет и где будет непременно еще вспыхивать по границам России в бывших республиках Союза, где щупальца эти уже сомкнулись плотно. А работа контрразведчиков станет сизифовым трудом, если не будет соответствующих законов, решений, а будет все лишь на уровне лозунгов и разговоров. При плохой болезни плохое лекарство.

Во Франции в сентябре 2023 года в кафе около старинной больницы Питье-Сальпетриер, в тринадцатом округе на Севрской улице, где теперь работала Кинне, сидел молодой мужчина, смуглый, с чуть грустным лицом, с заметными шрамами на переносице и бровях, с довольно длинными волнистыми волосами, уложенными гелем. Небольшие усы и короткая бородка довершали образ, слегка мушкетерский. Он листал «Hürriyet», издаваемую на турецком в Германии и Нью-Йорке. Связной привез ему несколько газет из Берлина.

Мансур читал массу прессы из разных стран, анализировал. В этом тоже состояла его задача, поставленная Центром.

Поджидая Кинне, он увидел сообщение в турецкой газете, что Мурата Карайылана застрелили неизвестные, когда тот возвращался из Басры. Однако Джемаля уже хоронили не однажды. Так, в мае 2016 года турки сообщали, что его ликвидировал турецкий спецназ во время одной спецоперации.

Мансур хмыкнул и бросил газету в урну, когда пошел навстречу Кинне. Вчера Секо передал ему просьбу лично от Карайылана усилить работу по выколачиванию денег из местных бизнесменов, вести работу аккуратно, но методично.

Виктор Яфаров сидел дома — редкий случай, когда он не на работе и жена тоже. И Димка не в ссылке у бабушек. Расположился Виктор в своем кабинете, который оборудовал в довольно просторной кладовке.

Тут бубнил маленький переносной телевизор. На узких полках лежали находки из лесных поисков — небольшой музей. В основном из-за них Алла и пошла на жертву, отдав в полное распоряжение мужу эту кладовку. Ножи, обезвреженные патроны, пряжки от фашистских и советских ремней, гранаты… Виктор не переубеждал ее, что они абсолютно безопасны. Маленькая татарская хитрость, как он это называл про себя. Алла, естественно, боялась, что Димка потащит что-нибудь из этого арсенала в школу.

По телевизору показывали новости. Упоминали о майской встрече представителей МИД Турции, Ирана и Сирии в Москве, говорили и о том, что после нее последовали дальнейшие плодотворные шаги по укреплению стабильности в ближневосточном регионе.

Яфаров не догадывался, что косвенно стал участником этих событий и одним из тех, кто способствовал тому, чтобы данная встреча состоялась. Задержание аргентинца, его допросы, информация о контакте в Германии с Гинчевым, который впроброс упомянул, что собирается направить свои «журналистские устремления» на Ближний Восток, и встреча аргентинца с египтянином во многом помогли Мансуру в решении его задач. Поэтому удалось предотвратить прерывание налаживающихся контактов сирийских курдов с эмиратцами. А у американских спецслужб не получилось свалить на турок попытку покушения на командующего ДСС.

Не произойди эти события, тонкие нити налаживающегося переговорного процесса между Ираном, Турцией, Сирией и Россией порвались бы с громким звоном, разрушительный звук которого разнесся бы эхом по соседним странам, больно отозвался бы в России, где в связи с началом СВО необходимость в контактах, в особенности со странами Ближнего Востока, возросла.

Яфаров думал о другом, расположившись в низком стареньком офисном кресле, которое покупал еще в девяностые для работы за компьютером. Желтая обивка давно стерлась, поверх нее была положена небольшая подушечка, но его все устраивало — в этом кресле хорошо и подремать, и поразмышлять, глядя на лесные трофеи.

Большую часть он отдавал в музеи, в том числе и в музей школы, где учится Димка, а плохой сохран [30] сам реставрировал и оставлял себе. Виктор сейчас не отказался бы попасть в лес. Он любил копать и зимой, но весенняя «Вахта памяти» — это особые чувства.

Пение соловьев, а днем неумолкаемый гомон всех остальных пернатых, воспевающих жизнь и оду солнцу. А в сыром болотистом лесу еще и шум помпы, откачивающей из очередной ямы, похожей на блиндаж, темную воду, кое-где вперемешку с остатками льда. В лесу тает позже всего и снег, и лед. Постепенно начинают оголяться склизкие, уцелевшие за восемьдесят лет бревна наката, дощатые полы… А дальше копать, копать до истины, до истоков, до понимания, что победа над фашизмом досталась Советскому Союзу невероятными усилиями, которые не прикладывала ни одна другая страна, и только советские люди смогли выдержать и подобные условия, и такие невзгоды, и такие ужасы, и такой натиск практически все той же коллективной Европы, за исключением некоторых стран. России не впервой.

«Кто включил эту мировую помпу, откачавшую омут памяти, кто оголил уродливые воспоминания о той войне и фашизме?» — думал Яфаров, и у него имелся однозначный ответ.

Ржавые фашистские каски вдруг подновили свежей краской, и все те же лица по ту сторону бруствера, даже Украина не удивила — больше всего полицаев было именно на тех территориях Союза. А уж англичане и американцы и подавно в своей стихии. И это несмотря на наше великодушие победителей и на то, что мы сами им приписывали роль, большую, чем они в действительности сыграли в войне.

Впрочем, от такого великодушия бывает больно людям тщеславным и в глубине души осознающим, кто на самом деле победитель в той войне. Их злоба и зависть возникли уже тогда, когда Ален Даллес пытался вести сепаратные переговоры с немцами за нашей спиной, чтобы отнять у Союза Победу.

А дальше покатился снежный ком, только не снега, а черной злобы и ненависти к русским, к советским. Прикатился он через восемьдесят лет к нашему порогу и попытался катком пройтись по русским землям — Одессе, Харькову, Херсону, Донбассу. Но в той земле — песчаной, степной и черноземной — лежат павшие за Родину герои. Земля помнит лучше, чем люди. Эхо той памяти оглушит наемников и озверевших неонацистов с Украины, а наши солдаты и офицеры помогут. В унисон будет звучать рев «Солнцепеков», «Кинжалов», минометов и танков.