«Ее рука была бела и некрасива. Она водила пальцем по стеклу электрички, словно была зима, и оставались отпечатки на грязном, тронутом морозом окне. Я долго смотрел на Нее, прежде чем решился спросить, что Она рисует. Она нервно вздрогнула, посмотрела на меня своими неприлично большими серыми глазами, и ответила:

— Бесконечность. Ее не видно, но она во всем. Не находите?

На мгновение показалось, что Она душевнобольная. Самая женственная из всех, что приходилось видеть. Женщина звонко рассмеялась, обнажила свои прекрасные белые зубы без какого-либо стеснения, будто бы ей было все равно на людей вокруг.

— Простите. Я пошутила.

Улыбка… Никогда больше (никогда раньше!) не видел подобных улыбок. Мне безумно захотелось Ее поцеловать. Вдруг она вскрикнула:

— Моя остановка, совсем вы меня отвлекли! Вы такой болтун!

Честно говоря, в тот момент я совершенно потерялся — не успел спросить ее имени или пригласить на свидание… Но почувствовал твердую уверенность в том, что мы еще обязательно встретимся».

Шел дождь. Была тишина. Федор Петрович находился возле большого ободранного окна и впитывал в себя атмосферу уныния. Один… Ему не хотелось садиться за круглый стол к остальным, сердце его было переполнено страдальческой тоской. О чем-то давно имевшем место быть, и почти забытым, оставившим в его памяти только след. Который он никак не позволял стирать своей стремительно наступившей старости…

— В преферанс, Федор?

Федор Петрович поморщился. Так, что морщины заныли от боли.

— Не играю.

— Почему?

— Потому что в карты играют только дураки. Оставь меня в покое.

Федор Петрович появился в Доме около двух лет назад, и с той самой минуты никто не слышал от него ни одного доброго слова. Он не рассказывал о своей жизни. Все решили, просто не о чем… Недосказанность имеет только одно воплощение — «ничто». О чем не сказано — того нет. Ни у кого не возникает вопроса при осознании отсутствия у ближнего своего чего — либо, говорилось ли об этом? Подчас создается впечатление, что нет людей, лишенных. Много людей, не желающих говорить.

Фамилия этого угрюмого человека была Гопплин. Однажды он сказал, что его предки были немцами, но если злые гоблины и жили на самом деле, то именно они дали корни его роду. Каждый день он останавливался возле окна. Если не светило теплое солнце. И писал. Никому не говорил, о чем пишет. Рукописи прятал…

У Федора Петровича не возникало мыслей, что никто не воспринимает его и его занятие всерьез. Или, было известно, только напустил на себя ауру агрессии, которая являлась болезненными комплексами одинокого человека.

Это утро было наполнено некоторым оживлением. Беспокойным и раздражающим. Жители дома восторженно ахали, Федор Петрович не хотел поворачивать головы. Знал, что в очередной раз принесли очередное мертвое дерево.

Праздник мертвых. Так называл новый год, почти мертвые люди и мертвое дерево.

Все будет как обычно: разговоры о прошлом, воспоминания, никому не нужная пустая ностальгия… Мертвая… Он тяжело вздохнул и развернул коляску, чтобы вернуться в свою комнату. К ногам подкатился стеклянный золотой орех.

Молодой доктор смотрел на старика, прислонившись к холодной стене. Федор Петрович не мог не заметить, что молодой человек наблюдает за ним более пристально, чем за остальными.

— Орех на счастье, Федор Петрович.

— Дерево должно быть живым, доктор. Где есть праздник, не должно быть ощущения смерти.

— Федор Петрович у нас умирать собрался? — Филипп всегда говорил, когда имел возможность сказать. Молодой душой и словами, старался держать в Доме веселую атмосферу, и помогал в этом другим. По отчеству его не называл никто. Кроме Федора Петровича, разумеется.

— Нет, такой радости я вам не доставлю, Филипп Исакиевич. Где ваши картонные уши? Дождь подмочил? Или в этом году вы решились играть роль лисы, вижу, волосы покрасили?

Филипп устало зевнул, Федор Петрович не умел быть оригинальным.

— Не обижаюсь на людей, которые не любят никого, дорогой. Мне их жаль премного. А волосы я перекрасил, да. Старости своей не боюсь, как вы, и в любое время смерти могу показать…

Филипп изобразил неприличный жест. Федор Петрович рассмеялся неискренне. «Когда ты умрешь, все припомнят этот момент и подумают, какой все — таки он был жизнерадостный, НАШ БЕДНЫЙ ФИЛИПП…».

Доктор похлопал Филиппа по плечу.

— Полно Вам, тем более сегодня. До полночи все напишут желания, спрячут их в золотые орехи и положат в корзину под елкой, Так что, Федор Петрович…

Старик в инвалидном кресле громко рассмеялся:

— Дайте, угадаю, после боя курантов все будут брать орешки, торжественно зачитывать желания, и они обязательно исполнятся!

— Не вижу повода для иронии, Федор Петрович. Это очень хороший и приятный ритуал. Может, на этот раз… Думаю, даже вы о чем — то мечтаете, — последнюю фразу доктор произнес помимо воли и успел пожалеть об этом.

Старик поморщился, почему этот молодой человек никак не хочет оставить его в покое? Что-то он бледен сегодня.

— Если бы мне было десять, я бы и согласился. Вы неважно выглядите, Андрей Сергеевич, поспите перед торжеством. Доктор устало улыбнулся. Его назвали по имени. Федор Петрович назвал его по имени. Сам старик был героически доволен собой, такой красивый жест, сделать человеку приятное. Даже если и осознанно…

«В последние годы часто задумываюсь, насколько все это все же было наивно, — мои мысли о Ней, мои чувства к Ней… Сейчас я понимаю, что идеализировал эту женщину. Она была возможностью жить в окружающей меня серости. Она была любовью всей моей жизни. Но я ничего о Ней не знал…

Кем я был для Нее? Очередным поклонником Ее красоты и женственности, оригинального ума, беспечности, и в то же время, прагматизма. Я хотел и не хотел быть с Ней. Она сама не знала, чего хочет.

У меня был друг. Семен. Человек, которого я любил больше за время, что мы были вместе в качестве друзей. Как это неприятно, любить больше время, подаренное человеком, чем самого человека. На тот период, когда я познакомился с Ней, мы с Семеном вели себя как друзья. Собирались и вспоминали наше общее прошлое. Никаких разговоров о поэзии и жизни. Каждый из нас чувствовал, что потеряно важное, но, конечно, не хотелось в этом признаваться в первую очередь самим себе.

Это был довольно странный человек, но нестерпимо обаятельный для женщин. Вампир обаяния.

В тот первый день, когда я собирался уйти от Нее и больше никогда не вернуться, именно он и вмешался. Настроенный достаточно категорично, но, подсознательно лихорадочно цепляясь за любую возможность остаться, я был в глубине души рад, когда увидел Семена. Мне было необходимо найти объяснение моего нахождения в том заведении.

Я никогда не посещал подобных мест, и ему, скорее всего, показалось бы странным мое присутствие там. Еще более странным ему могло показалось присутствие женщины рядом со мной. Не знаю почему, но я немного боялся его. Его злых шуток. Ироничных насмешек. Оголяющих все мои комплексы.

По неясным причинам он меня не заметил. Она прошла мимо, направляясь к выходу. Зацепилась манжетой курточки за него, и собиралась извиниться. Семен оглянулся посмотреть, кто причиняет ему некоторые неудобства.

Дальше я почувствовал себя посторонним. Не просто посторонним от всего вокруг. Словно попал в другое измерение. Нарисованное. Мне показалось, что все вокруг стало нарисованным. Я УВИДЕЛ минуту соединения их взгляда, я бы все отдал, чтобы этого не видеть, но я бы все отдал, чтобы еще раз увидеть ЭТО. Я увидел то, о чем пишут уже несколько тысячелетий, о чем поют, о чем мечтают, но нет…

Ни одна книга об ЭТОМ не стоила пролетевшей секунды. Семен Ей улыбнулся. Боже, как я возненавидел его улыбку. Какой пошлой и неестественной она мне тогда показалась. Отвратительный тип. Мой лучший друг… Она смутилась немного. В секунду уверенная в себе женщина превратилась в жалкую девочку. Бросила спасательный взгляд, и направилась ко мне. Честно сказать, я тоже потерялся в тот момент. Вышел на улицу.

Что я мог еще сделать?

Наши ведра стояли там, где мы их оставили. Оранжевое и серое. Нелепая встреча. Нелепый день…

— Федор, — окликнула меня по имени. — Знаете, не… Плохо вышло. Пройдемся? (именно так и сказала, и не от волнения вовсе, любила это слово).

Как хотелось грубо и больно съязвить. Женщины. Никогда не мог и не хотел их понять. Какие они по нелепому странные… Где логика в их поведении?

Я знал, что эта прогулка не принесет мне ничего, кроме неудовлетворенности. Но решил, что лучше неудовлетворенность от сделанного, чем мучения души от возможного, но не имевшего место быть по одной простой причине: не случилось… Семен не удивился мне, вопреки опасениям.

— Привет, дорогой мой, не правда ли, погода чудесная?

Я не удержался от улыбки. Премерзкий дождь с утра, что может быть чудеснее?

— А ты здесь…С дамой?… Давно хотел познакомиться с женщиной. Думаю, неприлично умной, — Семен выдержал многозначительную, как ему казалось, паузу:

— Ваш взгляд меня убедил в этом.

Как преобразилось Ее лицо…

— Мне улыбнуться и сказать, как тонко вы чувствуете женскую натуру? Если мужчина говорит, что женщина и красива, и умна, что следует ей сделать для него?

Семен удивленно скривился и ответил довольно резко.

— Поблагодарить.

Она посмотрела на него с интересом, словно думая: «либо законченный олигофрен, либо… Законченный олигофрен». Другой бы человек подобрал более простое слово, но уверен, Она выбрала ругательство «олигофрен».

Как правило, с незнакомыми людьми Семен не любезничал. Но, видимо, решив, что Она имеет ко мне близкое отношение, остановился. Через силу.

— Не хотел вас обидеть. Вижу теперь, что сказал лишнее. Давно вы вместе?

— Сорок две минуты. Она посмотрела на часы, зачем — то провела по циферблату пальчиком, — за то время, которое я мог наблюдать за Ней, я отметил, что Она постоянно в себе, и эти Ее прикосновения, неосознанные. Интересно, к чему Она прикасается с такой нежностью и задумчивостью? Я вдруг подумал, возможно ли потрогать мысль руками?

— Ваш друг очень интересный человек, — улыбнулась, — Сколько вы знакомы?

— Не можете себе представить, сколько. Если честно, не думал, что увижу его с кем-то.

Я вонзил в него взгляд, чтобы заставить замолчать, но…(вонзил…интересно, возможно ли вонзить взгляд с такой силой, чтобы убить?)

— Вижу, вы цените свои отношения. Такая трепетность…

— По настоящему ни одной женщине не известно, что нужно мужчине.

— Вас послушать, все вокруг должны быть… Такими. Тогда мир превратится в кладезь взаимопонимания…

Семен странно посмотрел на Нее. Начал понимать.

— А что вы имеете против естественного проявления…

Она не дала ему договорить.

— Естественного? Подобные проявления нельзя причислять к естественным. Это ненормально и с физиологической точки зрения и с моральной.

— Если Вы причисляете к естественному все, принятое обществом, вы, конечно, правы. Но «естественно» для человека значит никоим образом не причиняющее дискомфорта его физиологии и психике. К примеру, для мужчины естественно писать стоя, некоторые писают сидя, и для них это естественно.

Я сам начал сомневаться в нормальности Семена.

— Вы играете словами, Семен. Естественное, это не воспринятое обществом, а данное природой. Природа диктует правила. И, как это ни печально, все люди являются продолжателями рода, и мужчина с женщиной — это естественно, а мужчина с мужчиной или женщина с женщиной — нет…

— В таком случае, зачем какие-то отношения, браки, романтика? Давайте просто размножаться!

Мне это надоело. Я собирался — было объяснить Ей, что все это только лишь глупые шутки Семена и стечение обстоятельств. Но Семен взял меня за руку и произнес довольно холодно:

— Манерная дамочка нагоняет тоску. Пойдем, дорогой!

Она не успела понять, что именно происходит. Я тоже. Семен нежно махнул ей на прощанье рукой. Мне стало плохо. Помню, когда мы прошли несколько кварталов, впервые ударил его по лицу.

Не могу точно сказать, что именно произошло потом, но, стирая кровь с лица, Семен сухо произнес, что и до меня добрались. Я даже не стал спрашивать, кто именно.

Конечно, одаренные сексуальностью, обделенные интеллектом, из разряда самодостаточных паразитов, и имя им — Женщины…(думается, Женщина с заглавной буквы в таком контексте звучит еще обиднее).

Я вернулся к Ней. Хотел извиниться, или объяснить все… Внутренне волнение вылилось в мелкий озноб. Она стояла там, где мы Ее оставили. Объяснения выпали из памяти. Не помню, что говорил Ей. Но Она предложила встретиться еще раз. Сама.

В этом же месте. Через месяц…

Странно, хотела проверить приду ли я? Или, придет ли сама… Но когда я услышал это, уже заранее знал, что увижу Вечность в глаза. Месяц…»

«Я не пошел на встречу с Ней через месяц. Мне до боли этого хотелось, но я себя превозмог. Я не хотел видеть Ее глаза, самые красивые глаза, я не хотел слышать Ее голос, самый желаемый голос, я не хотел… Нет, хотел… Боже, отчего же тогда было так больно мучительно? Прошел, наконец, тот томительно долгий назначенный день, я даже не был уверен, что Она про него вспомнит. Прошел еще один…

Семен появился неожиданно. Он загадочно посмотрел на меня и попросил закрыть глаза. Я предчувствовал, что последует за всем этим, но я этого безумно боялся, неправда. Не боялся, но… Я был не готов. Жизнь не спрашивает, к сожалению, готовы мы или нет, к чему бы то ни было. Просто ставит перед фактом.

Да, он привел ко мне Лиду. Этот день выпал из памяти как множество других, связанных с Ней. Не оттого, что был пуст и совершенно лишен какого либо смысла, нет. Это все я. Глупые блуждания моего рассудка не давали возможности полностью сосуществовать моему внутреннему «я» и моей памяти.

Она спросила, почему не пришел, и я сослался на нездоровье. На что еще мог сослаться? На свои больные фантазии относительно Ее? Говорили много. О чем не помню, это было уже совершенно не важно для меня.

Сейчас я думаю, как сумел не сойти с ума… Настолько тяжелые мысли, настолько тяжело мне начало даваться мое проявившееся особенно остро одиночество.

Странно, раньше я этого и не замечал. Самое гадкое, наверное, то, что остался один вешне. Я так решил, по крайней мере. Одно дело внутреннее одиночество, но прикрытое близостью друзей, которые не замечают (или только делают вид?), что делать вид, что все отлично на самом деле почти невыносимо. И другое, когда они слишком заняты собой, чтобы создавать своего рода подсознательную защиту для пустоты и боли, рвущейся наружу. Я мог бы сказать, что потерял Семена, но еще больше, наверное, потерял самого себя.

Как часто я говорил, что свобода мой удел, в тот момент я начал понимать, что одиночество мое клеймо. Я понял, что полюбил эту женщину. Да, с первой минуты, когда увидел Ее впервые в электричке. «Рисуя некрасивыми пальцами бесконечность»…

Мне часто представлялась картина — Она возле окна, водящая руками по грязному стеклу. Красивые пальчики были бы неспособны дотронуться до необъятного. Безобразность открывает двери и новые дороги в мир прекрасного.

Семен был окрылен. Не знаю, что именно у него с Ней происходило. Я же старался запоминать каждую секунду наших с Ней встреч. Теперь у меня было больше возможности представлять Лиду. Она была полностью моя, но только «во мне». Не со мной. Она вжилась в мои мысли. Ел, спал, работал, писал я только с Ней.

Бывало, мы гуляли вдвоем. Лида говорила, что с Семеном не ощущает такой близости непонятно чего, как со мной. Непонятно чего… Это нельзя было назвать близостью душ, потому что я совершенно Ее не понимал, а Она даже не старалась понять меня. Это нельзя было назвать близостью умов, потому что Она говорила очень много глупостей, которые казались мне смешными, а мои мысли Она считала слишком банальными и лишенными жизни. Близость тел? Нет, естественно нет. Я думал об этом постоянно, а Она… Казалось, что Ей было все равно.

Чего тогда? Странно бывает, все — таки. Я не мог сказать, что держит Лиду со мной. Я знал и не знал, что испытываю к Ней. Что — то держало нас вместе. Мечтатель и Его мечта. Живая мечта. Странно звучит, но на самом деле как мечтатель не может без своих фантазий, также и фантазии без мечтателя теряют свою форму, огранку, блекнут со временем и умирают. Нет, не в прямом смысле, от них остается только лишь оболочка. Пустая, холодная и никому ненужная. Я мог ДОТРОНУТЬСЯ до своей мечты и наблюдать за Ней.

Эволюция мечты звучит нездорово, но на самом деле, живая мечта самое гениальное, что может быть в жизни. Временами мне казалось, что я совсем ее не знаю. И никогда не узнаю.

Одним летним вечером мы сидели в отвратительно душном доме. Вдвоем. Это был первый разговор, который я хорошо помню. Где был Семен, не отложилось в памяти, это меня волновало меньше всего. Ее красивое лицо лежало на руках, волосы безысходно пропитались атмосферой духоты. Свечи… Она зажгла свечи.

— Часто смотрю в окно, и безумно хочется забыть весь этот мир вокруг. — горько улыбнулась. Я заметил за Ней это — улыбка в никуда. Такая страдальческая.

— И еще в эти моменты хочется плакать. У тебя так было?

В тот вечер Она была вся в черном. Бледная как смерть. Настолько страшным показалось Ее лицо мне в свете свечи. Но я не мог отвести от Нее глаз. Жуткое и восхищающее. Как получалось у этой женщины вызывать во мне противоречивые чувства одновременно?

— Ты напоминаешь мне Маргариту. Сегодня.

Она не улыбнулась.

— Я не могу тебе ее напоминать. У меня никогда не было того, что было у нее. И не будет.

— Чего же? Ты обладаешь такой магической красотой. Такая странная. Сейчас в свете свечи, увидев тебя, Булгаков поразился бы, насколько велико сходство.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Такими впавшими и усталыми они мне показались.

— Любви. Я никогда никого не любила. Это самое ужасное, что только можно не испытать из человеческих эмоций. Знаешь, часто чувствовала холодную дрожь, застывала, ждала, надеялась, боялась чего-то. А потом понимала, что настолько хотела все это испытывать, что воспринимала за правду. Я играла сама перед собой. Так глупо. Для чего? Для кого? Чувства придуманные…А боль настоящая!

Отвернулась от меня. В стекле отражались Ее глаза большие и блестящие. Она не моргала.

— Еще, я знаю, что могла бы полюбить. Сама себе не давала. Скажи, чего ты больше всего боишься в отношениях?

— Охлаждения, наверное.

— Глупости. Какие все это глупости… — снова сочла меня за банального, столько горечи было в словах.

— Охлаждение это не страшно, это ни капли не страшно. Самое плохое разочарование. Когда сильно любишь человека и сильно в нем разочаровываешься, можно умереть от боли. Я так боялась разочаровать кого — то, а еще больше разочароваться сама, что глупые страхи победили и не позволили мне испытать это чувство.

Какая глупость. Вот только что сказанное и есть глупость.

— Ты сама себе не даешь жить полной жизнью, Лида.

— Как ты думаешь, куда попадает человеческая душа после смерти?

Она не дождалась моего ответа. Он Ей был и не нужен.

— Я думаю, после физической смерти души людей встречаются. Всех людей, связанных между собой, я имею в виду. Связанных душами. Знаешь, чего я боюсь? Того, что однажды словно очнувшись, я пойму, что уже где — то. Вокруг много людей… — Она поправилась, — душ… Но нет человека по-настоящему близкого, того, которого не успела полюбить, потому что не видела, или нет, лучше будет сказать, не встретила. Опущу вниз глаза и… в толпе узнаю его. А он будет тем, скорее всего, кого я знала очень много лет, но сама себя не отпускала УВИДЕТЬ, действительно увидеть, осознать, что это ОН. И в тот момент я пойму что такое настоящая боль.

— Как ты может говорить так? Если ты поймешь, что был человек, которого ты могла любить. Твой человек! Какая боль? Ты сможешь смотреть на него и радоваться тому, что он жив. И к тому же, если ты говоришь, что люди, связанные духовно на земле, потом встречаются, будешь ожидать того момента. С радостью, надеждой, но никак не болью! — я закончил на радостной ноте, думалось, такие слова должны были подбодрить Ее.

Лида посмотрела на меня грустно.

— Ожидание может затянуться на десятки лет. Но самое ужасное в тот момент будет осознание того, что обратно вниз пути нет.

За окном забрезжил рассвет. Отражение Ее глаз стало медленно стираться с глади стекол. Мне не хотелось, чтобы они исчезали. Я поднес свечу к окну. Снова запотевший налет. Снова глаза. Такие же большие и страшные. Она. Я. И наше общее одиночество. Помню, представил в тот момент, как однажды посмотрю сверху вниз и заплачу, оттого что Она так и не успеет понять… Показалось тогда, что умру раньше.»

Андрей Сергеевич заставлял себя через силу каждое утро навещать Веру. Так было не всегда, эта женщина нравилась ему. Своей светлой энергией, своей искренностью и добротой. Но с каждым годом ей становилось все хуже. Он никогда не говорил об этом ей. И не нужно было. Человек так устроен по глупому — держится и крепится изо всех сил, зная, что стоит на краю пропасти и в любой момент полетит в бесконечность. Сразу становится ясным, сколько еще всего несказанного, не увиденного, не прочувствованного. Ожидание смерти отдаляет, но как бы странно это не звучало, еще больше приближает к жизни.

Вера умирала медленно и мучительно. Не от старости. Забавно было называть ее старушкой, она была живым воплощением той мысли, что там, где нет равнодушия в жизни, не может быть ощущения близящейся смерти и старения. На самом деле, старость это полное равнодушие, и старость тела ничто, если в нем обитает по настоящему юная душа. Каждое утро, в одно и то же время он стучал к ней в двери, испытывая при этом внутренний ужас и боязнь, что не услышит милое и привычное:

— Входи, родной.

Она угощала его шоколадом, а он приносил ей цветы. Странное было отношение к этой женщине. Не раз говорил себе, что хотел бы видеть свою мать именно такой, как она. Она тоже испытывала к этому молодому человеку подобные чувства, тем более, что своих детей у нее не было.

— Мальчик мой, зачем ты сегодня такой грустный? — спрашивала, когда его мысли не в силах было отогнать, и он едва не со слезами на глазах смотрел на эту женщину.

Он ссылался на плохое самочувствие, но прямой и искренний взгляд не позволял говорить неправду.

Вера гладила его ссохшейся от времени ладошкой по щеке.

— У вас есть дети? — как — то он спросил ее, и ту же минуту об этом пожалел.

Она грустно улыбнулась в ответ.

— Могли быть. Мог быть сын.

Андрей Сергеевич виновато поцеловал ей руку.

— Простите, это не мое дело.

— Нет, нет… Ничего ненужного в вашем вопросе нет. Просто я устала от него. Задавать себе его каждое утро, день, вечер, ночь… Постоянно… Это выше моих сил!

Андрей Сергеевич понимал и не понимал ее.

— Вы… Вы потеряли ребенка?

— Да… Можно и так сказать. Потеряла. Простите мне, мой родной, но я хочу отдохнуть.

Она приподнялась с кресла и вышла из комнаты, не оборачиваясь. Разговор не давал покоя молодому человеку и он решил закончить его, сказать ей что-нибудь, чтобы искоренить появившееся в душе отвратительное ощущение.

Веру он нашел в комнате Федора Петровича. Старики сидели обнявшись и плакали. Он понимал, что здесь лишний, но не мог заставить себя выйти. Вера подняла голову с плеча Федора Петровича, погладила его по щеке, и прошептав слабое, но душевное «спасибо», вышла из комнаты. Андрея в дверях она не заметила.

— Давно вы здесь? — Федор Петрович отвернулся к окну, чтобы не показывать слез молодому человеку. Он не ответил. Подошел, сел на кровать.

— Почему она такая? Это выше моих сил.

Федор Петрович не сдержал больной улыбки.

— Она напоминает вам мать.

— Я никогда не видел свою мать. Почему вы все приземляете?

— Потому что люди должны ходить ногами по земле, а не мыслями по облакам, подобно вам. Всему есть объяснение. Абсолютно всему.

Андрей Сергеевич не ответил Федору Петровичу. Но это стоило ему очень больших усилий. Старик прочувствовал напряжение, ему стало немного совестно.

— Я хотел вас подбодрить. Не думайте, что я без души. Простите, забыл. Про вашу мать.

Врач устало улыбнулся. Непонятно как, но они сблизились с этим стариком. И он точно знал, что извинения в тот момент были искренними.

— Знаете, я никогда не видел мать. Но однажды она мне приснилась, и я еще подумал во сне: глаза как у мертвой…

Федор Петрович дотронулся рукой до рта, чтобы смягчить дрожь, исказившую его губы.

— То, что вы ее не видели, еще ни о чем ни говорит. Я прожил со своей матерью около двадцати лет, но… Я просто был у нее сыном и все. Я даже ее не помню. Нет, не внешность. Это очень отчетливо. Но ее саму. Ее привычки, причуды, странности. Словно этого всего не было. Была женщина, которую я звал матерью. Когда она умерла, я даже не смог заплакать. Я не знал о ней ничего. И сейчас. Когда я одинок и стар, у меня нет даже ни одной мысли о ней. Грустно.

Нет, есть одна. Но очень больно о ней думать. Я похоронил ее в глубине своей памяти и не хочу бередить.

— Что вам мешает?

Старик удивленно посмотрел на врача.

— Ничего.

Он развернул коляску к окну и замолчал. Молчал долго, но решился сказать о том, что почти забыл.

— Самое глупое, что вся моя жизнь прошла под гнетом чего-то. Это постоянно давило на душу. Либо какое-нибудь незаконченное дела, либо несказанные слова. Либо сказанные. Однажды мать сильно обожгла себе руку и плакала в голос. Я бежал к ней и громко кричал: «мама не умирай». Мне было всего шесть, но я помню ее взгляд. Она произнесла тихо «моя смерть наступила с твоим рождением». Я… Я не понимал тогда смысла ее слов, конечно. Но запомнил. И затаил на нее обиду. Пока не остался один. Вот так.

«В один из летних вечеров мы пошли «пройтись». Небо было отличное, даже насекомые его не портили. Листва падала. Я любил и не любил осень. Безумно хотелось, чтобы как опадающая листва, душа моя очистилась от навязчивых и пустых мыслей, засоривших мой рассудок. Но деревья уже стояли голые, а омерзительное чувство не чистоты глубоко внутри, не проходило.

Мы обсуждали проходящие мимо пары. Сколько было молодых людей, восторженно смотрящих друг на друга, увлеченно беседующих, или молчащих. Было ужасно интересно, но в то же время больно на них смотреть. Какими они будут через несколько лет?

Мимо прошла молодая пара. Девушка держала в руках розу. Желтую. Она обернулась и долго еще смотрела им вслед.

— Знаешь, иногда мне безумно жаль, что женщина становится равной по статусу мужчине.

Было странно слышать подобную мысль от Нее, такой независимой и непреклонной в данном вопросе.

— На самом деле непонятно, почему в свое время было больше прав у некоторой «мужской» (Она так произнесла неприятно) половины, а у женской и ни прав, и ни возможности рассказать о своих взглядах не было. Просто сейчас все такие равные, независимые. Прошли времена благородных рыцарей. Мне кажется, чем больше женщина утверждается как личность, тем больше мужчина расслабляется. Независимость пугает, что ли?

Меня удивил Ее вопрос.

— Понимаю, конечно, что глупо претендовать на равные права и свободы, в то же время пытаясь оставаться слабым полом. И не самой делать первый шаг, а быть у кого — то в сердце прекрасным образом. Любимым, робко хранимым. И ждать в глубине души, что настоящий рыцарь рядом, и готов отдать за тебя жизнь?

Я разволновался. Ну как можно всем своим видом давать понять, что нет надобности воспринимать ее как слабый пол, и, в то же время жить в ожидании, что сильный представитель мужской половины человечества завоюет ее неприступное сердце, в то же время, ранимое, и с трепетом этого ожидающее? Мне непонятно!

Она часто смешила меня выводами, но откровенно смеяться я позволить себе не мог в виду сильнейшего Уважения.

— Лида у каждого мужчины есть дама своего сердца.

— У тебя она есть?

Я немного смутился. Наверное, если сейчас я Ей скажу, припав к коленям: «Вы дама моего сердца», Она еще раз про себя отметит, что я не воспринимаю всерьез все сказанное Ей от души.

— Не надо, пожалуйста, припадать к моим ногам со словами, что ты рыцарь моего сердца. Это, конечно, было бы забавно, когда бы ни было так грустно. Я говорю вполне серьезно. Очень пусто от мысли, что все боятся. Боли, не взаимности. Настоящие рыцари не боялись быть отвергнутыми. Они даже не думали, малейшей мыслишки не допускали о том, что их могут отвергнуть.

— А ЕСЛИ его отвергнут? — я не мог заставить себя успокоится, начал злиться. — И, между прочим, многие из них поклонялись дамам, которые даже не знали об их существовании!

Она кивнула утвердительно.

— «Дон Кихот». Знаю, читала. Я о реальных рыцарях, Федор.

— А откуда, откуда ты знаешь, как вели себя рыцари на самом деле? Что они не были насильниками, психологическими и моральными извращенцами?

Она мечтательно улыбнулась.

— Само слово рыцарь звучит совсем по другому, чем мужчина… Хочется очень думать (именно так и сказала — «очень думать»), что пока живы подобные мечты и желания в женщинах, живы и рыцари. Гораздо проще жить иллюзиями, чем… — взмахнула рукой и пошла прочь.

Я схватил Ее выше локтя. И развернул к себе лицом. Ее проницательный взгляд внимательно и сосредоточено изучал мои глаза. И вдруг я подумал: Дурак…

Я хотел Ее поцеловать, но не поцеловал. Потому что, на самом деле НЕ БЫЛ рыцарем. Я действительно боялся отказа, разочарования, Ее реакции. Самому стало тошно в тот момент. Она аккуратно высвободила руку. И произнесла свое пресное и родное «пройдемся?».

Мы долго ходили в тот день по улицам. Уже молча. Первый раз в жизни я безумно пожалел, что на дворе 21 век.»

— Вы пишите только о Ней? — Федор Петрович вздохнул.

— О чем еще? Была только Она… Были люди вокруг. Нее. Меня. Нас… Они меня не интересовали.

— Каждый человек, с которым вы соприкасаетесь, имеет определенное значение в жизни.

— Не было никакого значения больше ни от кого. Андрей Сергеевич сочувственно посмотрел на старика.

— Почему у вас такой взгляд, молодой человек?

— Если вы говорите, что у вас не было ни капли значения от окружающих. В вашей жизни, значит… У вас просто не было…

Федор Петрович лишь тяжело вздохнул — легко ему предоставлять анализ чужого существования, остается надеяться, что не испытает этого на себе.

— Вы не правы немного… Нет, не так на самом деле… Рядом с Лидой, я не мог воспринимать никого. Не мог и все. Андрей присел на кровать.

— Да, Федор Петрович, я вас понимаю. Почему так бывает? Живешь себе, сходишь с ума от скуки и большого количества мыслей, лишенных смысла на фоне полного отсутствия цели или идеи и вдруг. В один прекрасный день понимаешь, что сходишь с ума уже совсем по другому. Человек. Посторонний. Чужой. Ненужный. Но. От чего это зависит, чем обусловлено? Не понимаю!

Федор Петрович посмотрел на врача с удивлением и интересом. Тот прочитал его немой вопрос и ответил с некоторым смущением.

— У нее очень красивое имя Ангелина.

— И вы называете ее «ангел мой»?…

— Нет… просто: «ангел»…

Федор Петрович развеселился, как смешон мужчина, полюбивший женщину, вдруг подумал! Достойно смешон…

Сам он чаще ловил себя на мысли, что думает о Вере. Вера и Она. Насколько они были разные. Он в какой то момент понял, что когда думал о Вере, не углублялся в мир несбыточных фантазий, как когда то с Лидой, он просто о ней думал. Просто думал. Земная женщина, вызывающая земные чувства. Ему не хватало в некоторой степени тех ощущений, которые он испытывал рядом с Ней. Когда — то. Но вдруг начал задумываться, была ли любовь к Той, из-за которой едва не сошел с ума? И что именно испытывает он к Вере?

— Скажите, Андрей, а ангел, который не ваш… Она красива?

— Нет. — ответил молодой человек к некоторому его изумлению.

— Нет, она абсолютно некрасива…

«Она прекрасна» — Федор Петрович мысленно представлял последующие слова. Ситуация доставляла ему удовольствие, ему всегда нравилось мысленно диктовать слова собеседникам.

— Она просто… Урод! — Молодой человек встал с кровати и нервно подошел к окну.

— Не знаю, зачем вам это говорю. Но не могу с собой ничего поделать!

Старик онемел от услышанного, и по взгляду и поведению молодого человека было ясно, что тот ни капли не шутит.

— Знаете, никогда бы не подумал, что столкнусь с такой проблемой… Нет, не проблемой… Но для меня это проблема, да!!! — он едва сдерживал себя.

Федор Петрович остановил его мягко.

— Подождите, Андрей. Давайте по порядку. Почему вы сказали, что она…

— Урод? Потому что она далеко не красавица. Нет, это не мешает мне любить ее. Нет. Но я постоянно думаю, что она…

— Успокойтесь же, молодой человек! Какая вам разница (он сам почувствовал, что произнесет полнейшую глупость и вовремя замолчал, на самом деле, проблема есть, и еще какая — безобразный ангел с именем Ангелина)…

— Вы не пробовали сменить ей цвет и длину волос, например?

Доктор в бессилии развел руками.

— Она не слушает меня, говорит, что я должен воспринимать ее такой, какая она есть! Но не могу же я…

— Скажите, вы целовали ее?

— Я что, простите?

— Вы слышали меня прекрасно, молодой человек.

Андрей смущенно отвернулся от старика.

— Да, я целовал ее. Много раз. И каждый раз испытывал новые ощущения, когда я закрываю глаза — передо мной богиня, но стоит только…

Федор Петрович рассмеялся в голос.

— Какой вы еще мальчик, Андрей! Ну скажите мне, почему вас так тревожит ее некрасивость?

— Как почему?! — Андрей никак не мог понять, серьезен с ним старик или нет. — Я хочу любить красивую женщину!

— Сердце выбрало за вас. И радуйтесь этому. Поверьте мне, со временем вы перестанете воспринимать ее за дурнушку, или как называете?

— Не знаю почему, но очень хочу вам верить. Ну почему я?!! Почему именно мое сердце, нет, почему именно ее выбрало мое сердце? Вам легко говорить — женщина, о которой вы пишете, вы сходите по ней до сих пор с ума и…

Федор Петрович остановил его.

— Кто вам сказал, что Она красавица?

— Но она же…

— Кто вам сказал, что Она красавица, Андрей? Я вам этого не говорил, больше ее никто не знал…

— Но вы же всю свою жизнь думали только о ней! — Доктор перешел на тихий тон. — Но не можете же вы…

— Она сводила меня с ума, да. У Нее были самые красивые в мире глаза, да. У нее были самые чувственные в мире губы. Для меня, Андрей. Понимаете, ДЛЯ МЕНЯ!

Молодой человек молчал.

— А если она искренне вас любит, то вы поступаете очень некрасиво. Вы стыдитесь ее. Это неправильно.

— Я не стыжусь, Федор Петрович! Нет, вовсе нет! Я люблю ее!

— Тогда я вас не понимаю.

Андрей снова сел на кровать и тяжело вздохнул.

— Я сам себя не понимаю, если честно. Я не знаю, чем все это закончится, но мне безумно хочется назвать ее «мой ангел». Но это звучит нелепо. Она — ангел. Мой ангел. Засмеялся тихим нервным смехом.

Федор Петрович беспомощно покачал головой.

— Не сорите себе в мозги, мой вам совет. Ангел — понятие абстрактное и выражает собой образ истинной красоты, которая заключается только в душе. А прекрасный ангел это уже вульгарность, поверьте. Его поистине забавляло состояние молодого человека, но он знал, что так просто тот не отступится от выбора своего сердца, не смотря на все метания его юной души.

Андрей с потерянным видом сидел на кровати, опустив взгляд на пол. Ему было неловко немного, но и молчать более он тоже не мог.

— Я понимаю, что сейчас веду себя как непростительное чудовище, говоря о ней такие вещи, но. Боже, я противен сам себе!

Молодой человек с силой бросил подушку на пол. Опомнившись, поднял ее. И бросил снова.

— Знаете, любовь самое отвратительное чувство, которое только мне приходилось испытывать! Она мучает, ломает, РАЗДИРАЕТ меня!

— Вы никогда не любили раньше, Андрей?

— Нет, ну что вы! Это каждый раз как в первый. Думаешь, — вот она, любовь всей моей жизни, и не представляешь себе совершенно ничего другого. Проходят годы, проходят через тебя люди, и, — Андрей налил себе воды из графина и осушил стакан до дна. — И понимаешь, что нет, любовь — вот она, а то, что было и не любовь вовсе, оказывается. Лишь глупейшие тусклые представления. Жалкие.

Федор Петрович не мог скрывать улыбку.

— Тогда не переживайте, молодой человек. Это не любовь!

Андрей, словно ребенок, получивший ответ на мучивший длительное время вопрос, выжидающе посмотрел на старика.

— Что же?!

— Лишь временная обманчивость, как вы недавно сказали. Будет еще женщина, с ней все будет по-другому — ее шутки будут липкими и отвратительно слащавыми, у нее совершенно не будет голоса. Но вы не будете мучиться, потому как она будет красива до тошноты!

Врач сидел молча. Ему было грустно от того, что он прекрасно понимает, о чем именно ему говорит Федор Петрович.

— Сергей Иванович.

Саша в растерянности остановилась возле пожилого мужчины. Старик не мог уже больше сдерживать своих слез. Его руки дрожали, сжимая фотографию. Он не стал прятать ее, как сделал бы, скорее всего, каждый в Доме, окажись на его месте. Он протянул ее Саше. У Саши сжалось сердце. Внуки? Дети? Кого оплакивает этот человек, и что именно кроется за этими слезами — обида на их равнодушие, скорбь по ним…Что?

— Его звали Пират.

Саша удивилась и даже почувствовала небольшое облегчение, увидев на старом фотоснимке собаку. Сергей Иванович улыбнулся.

— Да, вот такие мы, люди. Оставшись наедине с собой, животных оплакиваем, а людей ненавидим. Знаешь, а вот точно так, держа фотографию сына сидел я много лет назад на этом же самом диване. В этих же самых тапочках.

— Вы… Рассердились на него?

Саша осторожно подбирала слова. Какой еще вопрос можно было задать, чтобы понять, отчего снимок собаки теперь в его руках?

— Нет. Конечно нет, как могу я сердиться на своего мальчика? Довольно глупо называть его уже мальчиком, скорее дедушка. Он умер этой зимой. Паралич. Знаешь, Саша, самое ужасное это переживать своих детей. Когда ты молод, ты ждешь с ужасом, что скоро твои родители покинут мир иной, и желаешь всячески умереть раньше их. А став взрослым, и родив своих. Боже мой, как это жестоко.

Он провел ладонью по лицу:

— У тебя есть дети, Саша?

Она вздохнула и присела рядом.

— Да. И еще внуки. Но я не видела их никогда и не увижу. Они не хотят. Нет, я им в обузу.

Сергей Иванович понимающе на нее посмотрел.

— Они поймут свою ошибку. Обязательно поймут!

— Знаешь, каждый праздник вяжу своим внукам вещи. У меня их уже много, на целый детский сад хватит, — Саша попыталась рассмеяться, но сорвалась на крик. Быстро взяла себя в руки.

— Сейчас уже это не важно, они не настолько маленькие. Думаю, скоро у них свои дети появятся.

— Саша, скажи… А внуки твои о тебе знают?

— Сомневаюсь. Но это не важно уже, ни капли не важно.

— Как же, не важно? Ты должна написать им о себе!

Саша посмеялась, погладила его по плечу и вышла молча.

Сергей Иванович знал, нет, скорее был уверен непонятной уверенностью, что все ошибки детей не должны отпечатываться на внуках и созревшая в его голове идея уже была не в состоянии остановиться. В отличие от Саши, он прекрасно понимал, что когда человеку на самом деле нечего терять, он может позволить себе действия, лишенные человеческой гордыни.

Вера грустила. Ей было жаль, что молодость далеко позади. Смущалась себя, когда Федор смотрел на нее.

— Вера, Вера, — говорил он, целуя ее морщинистые ладошки — посмотри на меня, я старик…

Она улыбалась в ответ. У самой дрожали губы. Сложно было держать в голове две вещи — любовь и старость. Хотелось вдыхать жизнь полной грудью, собственных сил едва хватало на самостоятельный подъем по лестнице. Федор смеялся над ее переживаниями: главное, была ВОЗМОЖНОСТЬ. Любить. Злость на жизнь, подарившей это чувство столь поздно, лишь сокращала минуты, месяцы, дни. Оставшиеся.

— Нет, Вера, нельзя сожалеть. Будь благодарна.

Она кивала, но продолжала плакать.

— Не буду. Не могу. Шутка глупая — все равно что калеке скакалку.

Вера грустила. Ей было жаль, что молодость далеко позади. Смущалась себя, когда Федор смотрел на нее.

— Вера, Вера, — говорил он, целуя ее морщинистые ладошки — Посмотри на меня, я старик…

Она улыбалась в ответ. У самой дрожали губы. Сложно было держать в голове две вещи — любовь и старость. Хотелось вдыхать жизнь полной грудью, собственных сил едва хватала на самостоятельный подъем по лестнице. Федор смеялся над ее переживаниями: главное, была ВОЗМОЖНОСТЬ. Любить. Злость на жизнь, подарившей это чувство столь поздно, лишь сокращала минуты, месяцы, дни. Оставшиеся.

— Нет, Вера, нельзя сожалеть. Будь благодарна.

Она кивала, но продолжала плакать.

— Не буду. Не могу. Шутка глупая — все равно что калеке скакалку.

«Семен был уравновешенным человеком, но тем страшнее было играть с его терпением. Он шел до определенной черты. Потом. Бежал за пределы ее и уже не в силах был остановиться. Лида вызывала жалость. У меня. У Семена злость. На себя, за непонимание. Я видел, отчетливо видел, что он у черты. Она высосала его. Полностью…»

— Больше вы ее не видели? — спросил Андрей Сергеевич после некоторого молчания. И этот вопрос дался ему с трудом, он не знал, что думать после прочитанного.

Федор Петрович грустно улыбнулся. Андрей Сергеевич не знал, посочувствовать ему, либо высказать свое мнение. Вдруг понял, что не чувствует к этому человеку ни отвращения. В чем то даже сострадает: время отплатило за все сполна. Он развернулся, чтобы выйти из комнаты.

— Вы не хотите дослушать, что было потом? — старик остановил его.

— Как… Как вы живете с этим, Федор Петрович?

Федор Петрович какое то время сидел молча, потом громко рассмеялся. Он понял, какие выводы сделал молодой человек. Ему было неприятно даже, что Андрей позволил себе представить именно так. Старик решил объясниться и направился вслед за ним.

Андрея Сергеевича он нагнал в его кабинете. Старику здесь нравилось, не похоже было, что это рабочая обитель работника медицины. Никакой чопорной официальности, нагоняющей тоску на здорового человека, не говоря уже о пожилых людях, для которых это место было постоянным для посещения.

Молодой человек лежал на кушетке. Не разувшись, как отметил вдруг Федор Петрович. Такого он себе не позволял никогда. Туфли, аккуратно поставленные, стояли на полу, всегда. Так тревожно было в воздухе и влажно. От избытка всего этого у Федора Петровича закружилась голова, и ему казалось, что все вокруг непростительно отдает тревогой.

Андрей Сергеевич не услышал робкий вопрос старика, можно ли войти. Стало еще смешнее от того, что Андрей Сергеевич словно лишился способности не то, чтобы говорить самостоятельно, стоять от услышанной истории. Его лицо было бледно и Федор Петрович впервые обратил внимание, насколько оно худое. Андрей лежал, прикрыв глаза. Он не слышал ни веселые попытки извинений Федора Петровича, ничего.

Старику надоела эта нелепая игра.

— Не хотите меня слушать, не слушайте. Но знайте — моя совесть чиста и мне даже стыдно за вас.

Андрей Сергеевич молчал. Открыл глаза, провел взглядом по потолку.

— Я бы все равно хотел объясниться — жизнь… Она непоколебима, спору нет. Никто не в праве давать свои решения жизни.

Андрей приподнялся с кровати.

— Она умерла… — его взгляд выражал столько эмоций одновременно, и не выражал ничего.

Федора Петровича ситуация начала выводить из себя.

— Вы не желаете меня слушать, молодой человек. Понаделали кучу выводов, и теперь такие вещи говорите. Может быть, скорее всего, я не знаю сам. Но от моих рук Лида не умерла!

Андрей грустно поморщился.

— Она умерла… Вера умерла сегодня утром …

— Мы не, не вправе давать свои решения жизни. Мы сами готовые решения этой проблемы. Вопрос в том, когда правильно себя сформулировать в качестве решения, все лишь вопрос времени, и проблема решена. Решение вот оно, живое и готовое. Решение проблемы, имя которой жизнь, сам человек. Интересно как я сказал. Для каждого свои способы формулировки себя, но…

Федор Петрович сам не понимал, что говорит. Ему просто необходимо было говорить. Хоть что. Он чувствовал, как губы предательски кривятся в больной гримасе, а глаза застилает пелена слез. На какое — то мгновение все вокруг потемнело и наступило уютное ощущение полного спокойствия.

В себя он пришел в кромешной темноте — вдруг показалось, что прошло очень много времени. Андрей был рядом, он чувствовал горе молодого человека. Тот нарушил черноту повисшей тишины.

— Включите свет, Андрей.

Андрей тревожно молчал. Старик вдруг почувствовал страх — леденящий, но спокойный, что страшило еще больше.

— Я попросил…

Он почувствовал руку молодого человека на своей руке. Он сжал руку. Он понял. Некоторое время сидел молча.

— Так все… — облизал пересохшие губы, — Так все. Это знак.

— Знак чего? — Андрей был обеспокоен произошедшем.

— Знак того, что пора заканчивать с этой своей жизнью, — он хрипло рассмеялся. Дотронулся пальцами рук до глаз. — Пора…

Андрей схватил его за руки и начал трясти что есть силы:

— Не говорите так. Вы не смеете, еще вы… — он заплакал — старик понял это. На ощупь нашел его лицо.

— Ну, перестаньте. Я всего лишь хотел сказать, что все женщины ушли из моей жизни сейчас. Одна потому что не смогу больше ее чувствовать. Другая, потому что больше не смогу видеть слов о Ней.

Он обхватил голову руками.

— Самое ужасное, это то, что я так и не успел дописать всю эту бредовую историю. Не успел.

— Может Она еще не окончена?

Федор улыбнулся грустно.

— Нет, закончилась. Я ее тянул, а теперь. Теперь лишен этого. Мне надо побыть одному.

Андрей быстро поднялся, чтобы покинуть комнату — ему тоже хотелось быстрее оказаться где-нибудь, где никого нет, где нибудь, где не было бы его самого, но это было невозможно, и от этого было еще хуже.

Старик понял, что молодой человек сейчас уйдет.

— Постойте, Андрей, — Он глупо улыбнулся, не зная, куда повернуть голову. — Хочу лечь…

Молодой человек понял. Он отругал себя за то, что не догадался сам. Подошел к креслу и отвез старика к нему в комнату.

О смерти Веры узнали все. Это было страшно, находиться среди живых людей, зная, что каждому осталось немного и думать утром: почему припаздывает Саша, отчего еще не пришел Филипп. И даже Федор Петрович вызывал страх своим отсутствием за завтраком.

В это утро все ели молча.

Сергей Иванович подошел самый последний. В руках держал тетрадь.

— Я нашел у нее на кровати под матрасом. Это ее дневник. Ее жизнь здесь — все мы…

Саша заплакала.

— Думаю, мы должны знать, что в этой тетради… Конечно, это не прилично, выставлять на показ чужую жизнь, но…

— Читайте, читайте! — Саша не скрывала слез и плакала.

Федор Петрович, роняя стулья, нашел Сергея Ивановича и, цепляясь за воздух, схватился за тетрадь.

— Не смейте, если бы она хотела, она бы…

Сергей Иванович его перебил.

— Она знала, что скоро умрет. Она бы уничтожила, поверьте.

Повисла тишина. Филипп поднялся.

— Позову Андрея Сергеевича.

Молодой человек ворвался в комнату. Он долго смотрел на серую тетрадь, сел за стол с остальными. Саша вытерла слезы. Наконец.

— У меня нехорошее предчувствие…

Филипп положил руку ей на плечо:

— Хуже смерти уже нечему быть, Саша.

Сергей Иванович надел очки и перевернул первый лист.

«Сегодня я познакомилась с людьми, с которыми мне придется жить всю оставшуюся жизнь. И если я им не понравлюсь, с этим уже ничего не поделаешь.

Я подарила им всем по цветку — на самом деле, каждый из этих цветков часть моей души, никому об этом не сказала, было интересно, как с ней поступят. Филипп выбросил, я видела (улыбаюсь), серей Иванович поставил в вазу (только лишь, чтобы не обидеть). Саша забыла на кресле, нет, просто забыла (жаль ее почему то больше, чем кусочек своей забытой души). Андрей — милый мальчик, и что забыл он посреди нас, старых людей, которых не интересует уже ничего и молодость меньше всего? Его цветок висит на стене его кабинета, желтое на зеленом. Замечательный мальчик.

А этот старик в кресле, я не знаю что он сделал с ним… Но не выбросил.» Сергей Иванович остановился.

— Нет-нет, продолжай, — Филипп расстроено произнес. — Почему она решила, что я выкидываю куски душ? Она ошибалась! (что он произнес, вопрос или утверждение, так никто и не понял). Это все нам урок…

— Кому нужны эти уроки?!! — Саша с силой бросила спицы на пол. — Неужели никогда, никогда все не может быть так, как он есть? Обязательно уроки какие-то, — ее бурная реакция всех немного смутила. Такой Сашу видели впервые.

— Нет, я не могу так больше, — Саша говорила с чувством впервые в жизни. Жизни в этом Доме:

— Что потом еще выяснится? Кто что о ком думает, кто что думает о себе, кто кого не замечает, кто кидается душами других людей/ Кто кого любит, наконец?! Кто…

— Ты о чем, милая Саша?! Любовь? — Филипп перешел на крик — человек умер, понимаешь ты или нет, любимый всеми человек. А ты — любовь! Боже, ну почему ты не молчишь как всегда, СТАРУХА!

Пауза. Длинная слишком. Злая слишком. И от нее всем стало вдруг очень больно. Саша медленно поднялась с дивана и подошла прямо к Филиппу. У нее начался тик — она прикрыла глаз ладонью.

— Я бы могла ответить тебе грубостью, Филипп. Но я не стану. Смерть ближнего самый мудрый урок, как это ни злит меня. Я. Ты очень близок мне, не смотря на то, что постоянно меня обижаешь, и о любви я буду говорить, что бы ты мне не отвечал. Хочу, чтобы ты знал. Хочу, чтобы все знали.

Она не вышла, нет. Она села снова на свое место, как Филипп не желал обратного. Он взял себя в руки и ничего ей не ответил, и глупо было бы, наверное, сейчас говорить что-то. Сергей Иванович открыл тетрадь снова. Руки его дрожали.

«Я чувствую боль каждого из этих людей. Они странные, никогда не разговаривают друг с другом, не ругаются, кажется, сначала, что это просто идеально, а потом понимаешь, что нет. Это все равнодушие.»

— Прекрати! — Филипп не выдержал. Он поднялся и вышел из-за стола. Остановился возле окна. Долго смотрел вроде на улицу, но больше в никуда. Подошел к Саше и тихо произнес.

— Прости меня, Саша. Я плохо себя веду. Простите меня все. Я не достоин вашего общества.

Никто не остановил его. Каждый думал о своем. А Федору Петровичу хотелось кричать, что есть сил.

«Я часто думаю о моем мальчике. N — город моих надежд» — Андрея затрясло, она назвала город его первых минут — Вера тоже жила в нем, но узнал ее только в старости.

«И моего горя. Боже, как молода и глупа я была когда-то. Испугалась своих мыслей, и теперь расплачиваюсь ими же. Андрей, кажется, похож на моего мальчика. Я бы хотела, чтобы он был им. Нет, не хотела. Я не смогла бы посмотреть в его глаза. Я бы не простила себе. Он сегодня спросил, отчего я плакала. Я не смогла ему сказать, мне кажется, он меня не поймет. Я бросила ребенка, своего ребенка, который даже еще ничего не понимал. Я плачу сейчас. Так и надо мне, так и надо. Боже мой, как это все тяжело, все это безумно тяжело».

«Она напоминает вам мать», запульсировало в мозгу Андрея. Кровь отхлынула и все пожелтело перед глазами, он вспомнил разговор с Федором Петровичем. Вскочил со стула и выбежал из комнаты. Федор Петрович еще не успел ничего почувствовать, но уже все понял. Что должен найти его, вслед за ним, он не знал, не видел, не чувствовал, куда, но твердо был уверен, что найдет.

Андрей наскочил на него в коридоре — доктор носился взад-вперед, не находя себе места, полный сумбур в голове раздирал, просто убивал мышление.

«Она напоминает вам мать…» повторял словно в забытьи. Федор Петрович схватил его за руку и притянул к себе. Молодой человек разрыдался на его плече.

— Лучше бы я не узнал…

— Лучше бы вы узнали.

Андрей лег на холодный пол. Стало много легче сразу.

— Кому лучше?!! Вы всю жизнь думали только об одной женщине, едва с ума не сошли из-за нее. И скажите теперь, кому все это было нужно?

— Лучше так. Чем если бы мы поженились, родили детей, и наши чувства умерли в череде повседневных дней слишком скоро. Самое страшное, пожалуй, что я всю жизнь думал о Ней. Писал о ней, желал ее. Но я не мог себе представить с ней жизни. Она была для меня чем-то недосягаемым, до чего безумно хотелось подняться. И только. И Она поняла это раньше, чем я. Она была умнее, чище, наивнее.

— Так все это только из чувства вины? Вы вините себя за то, что позволили ей понять раньше то, что поняли сами? Вам приятнее было думать, что вы одержимы любовью, а не желанием покорить строптивость натуры. Не просто натуры, а натуры глубокой. Удобно. Только она настолько верила в глубину ваших чувств, что ее сердце не выдержала всей фальши правды.

Федор Петрович закрыл лицо руками. Да, этот молодой человек прав. Как легко ему судить обо всем со стороны. Все становиться ясным, когда смотришь на все, словно держа это на своей ладони. К сожалению, это возможно, только если наблюдать за всем со стороны с самого начала. Либо годы. Чем больше проходит времени, тем дальше отодвигается назад все имевшее место быть. Тускнеет, блекнет, стирается частями под покрытием пелены, имя которому Прошлое.

— Неужели я настолько бесчувственен. Словно и не было никогда этого человека в моей жизни. Я даже ловил себя на мысли, что, пытался много раз заставить себя заплакать. Потом понял, что все это лишь для оправдания своей черствости и как-то заплакал от бессилия перед самим собой. Просто Она была мертва для меня. Не просто. Моя душа Ее забыла, однажды вычеркнув из себя, стерла как глупую ошибку.

— Но сердце не дает покоя до сих пор?

Андрей Сергеевич понимал, насколько тяжело сейчас было старику. Встал с пола и понимающе погладил по плечу.

— Вы странный человек Андрей. Вам плохо сейчас как никому, и вы утешаете меня.

Андрей ответил медленно:

— Я знал об этом. Я чувствовал, что именно она, но все равно это было как удар среди ясного неба. Жаль, что она сама.

— Нет, не жаль. Она бы с собой сделала что-нибудь. И вам было бы еще хуже.

— Но я не понимаю отчего, зачем она это сделала?

Федор Петрович вздохнул.

— Этого нам уже не узнать.

«Как отрешенный я носился во Времени, до сих пор точно не знаю, сколько потратил мгновений для попытки не осознать. В какую — то секунду я остановил сам себя возле храма…»

Федор Петрович рассмеялся.

— Вы решили исповедаться? — искренний вопрос, поставленный с детской наивностью, смутил Федора Петровича немного.

— Исповедаться?… — он задумался, — Нет. Это не пришло мне в голову. Мне захотелось оказаться просто в месте, где никто бы и ничто не давил на меня. Я выбрал, то есть, не так. Мое подсознание выбрало за меня храм. Но я…

Старик, дрогнувшей рукой, дотронулся до лба, положил ладонь на глаза:

— Я стоял среди большого количества людей. Я внимал словам священника, не понятные мне даже по звучанию своему. Я. Боже мой, я кощунственно поступил в тот момент.

Молодой человек с испугом смотрел на старика. Он с каждой минутой удивлялся все сильнее, но, что самое удивительное, при этом Андрей не испытывал к нему каких — либо негативных эмоций. Старик не убирал руку с глаз. Андрей заметил за ним это — словно рука, закрывающая и без того не видящие глаза света, заслоняла, нет… Оттеняла прошлое.

Старик чувствовал его мысли.

— Вам интересно, Андрей, почему я прикрываю глаза рукой?

Андрей вздрогнул. Не ответил.

— Да, я закрываюсь от своего прошлого, пытаюсь. Так глупо. У меня не получается. Оно не дает мне уйти так просто, словно в тиски.

— Вас никогда не отпустит ваше прошлое и никакие исповеди и храмы. Вы сам, только сам должны сначала его себе простить. Лишь простив себе прошлое, человек получает прощение и от него и оно его отпускает.

— Вы в чем-то философ, — Федор Петрович заметил искренне, но получилось с иронией.

— Что было в храме? Вам стало легче?

Старик убрал ладонь с лица и, открыв глаза, посмотрел в сторону Андрея. ВСПОМНИЛ, что слеп. Улыбнулся горько.

— Жаль, что не могу видеть вашего лица, Андрей. Было бы интересно. А ваш вопрос… Я долго стоял посреди запаха церковных свечей. Да, кощунство, только так могу назвать я свое действие. Я поставил свечу за упокой Ее души. Я не хотел с этим мириться, но я поставил эту свечу. И знаешь, я осмотрел все вокруг. Сначала мне стало легче, глядя на молящихся и внимающих господу. Исступленно молящихся. Но в какой то момент я подумал, что все они, каждый из них, вот так внимая Богу, Добру, Любви, чему угодно, ЗДЕСЬ, выходят и продолжают поддаваться привычному течению Жизни ТАМ…

Каждый из них также, за дверями этого храма, отвечает грубостью на грубость, а то и сам. Не прощает, не уступает, не любит просто любовью, не несет в себе добра от чистой души. Приходя сюда, и отдаваясь нескольким, всего нескольким, но каким искренним моментам здесь, поклоняясь Добру, не несет в себе этого в ТОТ мир, а оставляет все в храме — Доме Господнем, чтобы потом к этому вернуться самому. И только.

— Вы не правы! Храм, это место…

— А вы стояли в этом месте? Наблюдали, Андрей? Я бы посоветовал вам встать у входа и посмотреть, как меняется выражение умиротворенности, искренней скорби и простоты, а то и радости, у кого что. Главное, искренней, на обычно обремененное от земного, доброго, выражения в глазах, лице. Сердце, душе, наконец! Человек выходит в мир жизни его тела совсем другим, закрыв за собой двери жизни его души. Я думал об этом, мне становилось все противнее. Мне захотелось ударить кого-нибудь ближнего.

— А как же люди, которым становится легче, когда они…

— Миру от этого легче не становится. — Федор Петрович отрезал. — И Богу тоже. Каждый выходящий должен оставлять двери своей души открытыми, а не захлопывать их с дверями храма, выносить частицу Бога в виде добра и любви к ближнему, ко всему сущему. И отдавать, нет, не просто отдавать, дарить. Это ощущение ближним своим, всему окружающему его, но не оставлять в глубине своего сердца. Вот, что я хочу сказать. Но сейчас не будем продолжать эту тему. Довольно на сегодня, Андрей. Оставьте меня.

Федор Петрович пересиливал себя очень много часов подряд. На самом деле несколько минут, но какими длинными они ему казались. Он чувствовал (более того, знал прекрасно), что в тетради Веры есть много мыслей о нем. Он хотел и не хотел знать о них.

Эта та грань, перед которой человек борется сам с собой, когда воспитанность у ступает с непреодолимым желанием знания того, что знать не надобно. Понимание того, что существует некоторое право на личные эмоции у других людей и не способность обуздать свое любопытство перед возможностью вникнуть в них.

Он перелистывал страницы трясущимися пальцами, он чувствовал на них свое имя.

Попросил Сашу прочитать ему. Саша не стала отказывать. Выглядел он плохо.

«Сегодня я непростительно себя повела. У Андрея на столе увидела листы, и не сдержалась, сначала мне просто было интересно, что это и решила себя занять, пока ждала его. Это так странно, когда только увидела эти листы, почему то сердце застучало бешено и я подумала о Федоре. Я взяла их и прочитала. Мне нескончаемо стыдно сейчас за это, я вторглась в его жизнь, не спросив разрешения. Все равно что, если бы сейчас он читал эти мои строки. Нет, со стыда бы умерла, наверное, и ему не простила. Ни за что не простила бы, я знаю.»

Федор почувствовал, что в горле у него пересохло, и голова закружилась. Она читала. Читала…

«Я поняла, что это вроде его дневника, автобиография. Да, у этого человек очень большая душа, атмосфера его души окутывала пространство над бумагой, тронутой его рукой. Меня поразило прочитанное, он не такой совсем, каким кажется. Способность на такие чувства… Конечно, это глупо, вот так отдать всю жизнь, как он, на мечты и представления, но. Как завидую ему… Жаль таких людей, лишенных жизни благодаря своим бредовым воспаленным пережиткам памяти и рассудка. Но они достойны восхищения, по настоящему влюбленный только не марает чувствами возлюбленных своих. Непростительно звучит, я знаю, но не прочитала до конца, мне хочется еще. А попросить я его не могу, он откажет.»

Федор закрыл глаза — он мог их и не закрывать, но мрак просто перешел в ощущение того, его глаза закрыты. Боже, она читала… Он не злился на нее за это, ему вдруг стало грустно. Он почувствовал себя по настоящему одиноким. И ему стало холодно от этого. Безумно захотелось вернуть Веру и все рассказать ей самому.

«Сегодня я решилась. Я знаю, что Андрей читал записи Федора. Мне больно было задавать этот вопрос, но если бы я не попросила его мне объяснить. Меня бы съела моя собственная глупость, моя ревность, моя злость на его прошлое. Я была поражена. Единственное, то сказал мне Андрей, только, что это история двух сумасшедших… И что Федору требуется помощь. Я не поверила ему. Он врач, он знает, он учился этому. Но мое сердце, любящее его и любимое им говорит мне, что он здоров умственно как никто из нас. Я сказала ему об этом. Андрей задумался, посмотрел на меня грустно и тихо сказал — «мне вас жаль…»

Федор ощутил легкое прикосновение тумана к своему рассудку. Андрей считает его своим пациентом и только. Все его откровения этому человеку как близкому Другу, на самом дела лишь консультации и длинные тяжкие приемы. Он обхватил руками голову, но как можно так заставить поверить в то, что ему на самом деле не безразлична была его боль прошлого? История двух сумасшедших… Как больно била эта фраза по мозгам!

История всей жизни, история всего сердца, история глубокой души, питающая жизнь в его теле все это время, всего лишь сумасшедшая история двух умалишенных людей… Федор выхватил у Саши тетрадь, бросил в ярости ее на пол и выехал в свою комнату. Оставшись один, в полном мраке, громко завыл. Именно завыл. Страшно.

Вера. Вера. Вера. Куда делась? Ни в свежее утро после здорового сна, ни в теплые сумерки дня уходящего, венчающих страницу прошедшую Жизни. Ни взгляды добрых людей, слова и поступки их. Ни минуты простого необъяснимого счастья, внезапно охватывающего, без причин, ничто. Ничто не было более пронизано Верою в Жизнь.

Все перемешалось в темноте зрения. Андрей Сергеевич отметил некоторую перемену в поведении старика. Внезапная слепота сломила его, как думалось молодому человеку. Связь, которую он так долго пытался наладить между ними, она медленно таяла, и он чувствовал. Был уверен, что возврата уже не будет.

Они продолжались, их беседы и встречи. Все было как обычно, но один из них перестал относится ко всему искренне и от души. Боль обиды, негодования, боль просто злости человеческой закрыла наглухо двери для чужих мыслей и выводов.

Старик играл словами, сам предоставляя возможность доктору (он стал воспринимать его только так) делать свои неоднозначные или (впрочем, Федору было все равно) выводы относительно него.

Месть. Он знал, что отомстит. Жестоко и больно, но при всей своей внутренней уверенности и покое боялся. Дико боялся своих мыслей. Они страшные…

Лучше бы он не мог понимать их смысла и давать трезвую оценку им, проклиная себя за бесчеловечность. Всего лишь старик. Немощный, еще более ослабленный слепотой, был могуч в своем презрении. Он презирал.

Саша продолжала читать Федору. По его просьбе она ничего не говорила Андрею Сергеевичу. Она видела только переживания старого человека. Ненависть Федора выпала за рамки ее жалости.

Саше было сложно выступать в роли простого чтеца. Она не смела разговаривать с ним о Вере. Боялась убить и без того ослабленное болью сердце.

— Я задаюсь вопросом, Саша. О чем это все?… Тебя оно пугает… А мне непонятно теперь…

Саша неуверенно открыла тетрадь.

— Ты несчастный человек, Федор. Я боюсь за тебя, мне жаль тебя.

Старик поднял руку, на ощупь нашел ее ладонь. Крепко сжал.

— Жалость оскорбительна. Но я нуждаюсь в ней. Самому себя жалеть больно. Читай, прошу, читай.

— Что с вашим безобразным ангелом?

Андрей потерялся от вопроса несколько. Старик был не в силах совладать с эмоциями. Ему не нравилось это.

— Не отвечайте. Мне все равно.

Андрей Сергеевич устало улыбнулся старику. Он беспокоился за Федора несколько последних суток. И еще отметил, что тот перестал называть его по имени: просто «доктор»…

— Доктор, мой вам совет, — вдруг произнес нехорошо. Зло, холодно, — Беспокойтесь за себя чаще. Вы будете гореть в аду.

Андрей Сергеевич поднялся из-за стола и подошел к старику. Он понял в момент, что в нем сидит обида. Он взял Федора за руку. Приблизился к лицу.

— Зачем такая жестокость ко мне?

— Хотите знать, доктор?

Андрей сжал руку старика сильно:

— И почему вы стали звать меня исключительно доктор?

Старик рассмеялся. Серьезно прошептал:

— Вы же доктор… доктор… доктор… доктор… А вы… Думаете вы кто?

— Я думаю, что я ваш друг. Как вы объяснили тогда.

Федор кивнул головой. Притянул молодого человека к себе за руку. Сжал ее крепко. И плюнул в лицо. Андрей не сразу понял, что случилось. Дыхание Федора Петровича участилось, он старался сдержать эмоции. Но они не поддавались контролю. Он не давал Андрею убрать руку.

— Друзья не поступают как вы, молодой человек. Плевок в лицо всего лишь ответный удар. Вы плюнули мне в лицо, но поверьте, легче стереть видимую жидкость с лица, чем убрать отпечаток с души. Нет, вы будете гореть в аду и никто не оправдает вас.

Андрей Сергеевич вошел в тихую комнату. Все собрались в ней. Помолчать. Давно не велись никакие разговоры, старики собирались и расходились перед сном по комнатам. Доктор вел беседы с каждым в отдельности, но общих тем нем подобрать. Он встал посредине. Все пусто посмотрели на него. И оцепенение пробежалось общей судорогой. Филипп не мог унять дрожь зубов. Когда он нервничал — зубы стучали. Прикрыл рот дрожащей рукой.

Письмо. У доктора в руке было письмо. Писем в Доме не любили, одиночество научило искать надежду. А каждое письмо (их было ничтожное количество) создавало мощную волну в душе, отталкивающее одиночество, цепляясь за осколки оборванных и потертых болью эмоций, за надежду.

Андрей знал, что творилось на душе у каждого старика. Ему тяжело было.

Александра Александровна выпустила глубокий стон непроизвольно. Уронила на пол вязание, что-то яркое. Детское, наверное.

— Простите я не могу. Не хочу знать кому оно. — Закрывалась руками, словно холодно было. Каждый вот так хотел уйти.

— Я… Не могу порадоваться, если новости хорошие. Если плохие. Сил нет сочувствовать.

Шла к двери в одном туфле, второй остался на полу. С вязанием. Не заметила как обронила с ноги.

— Александра Александровна, — было жаль ее.

— Нет-нет, доктор, у меня…

Андрей подошел и обнял ее за плечи. Нагнулся к уху:

— Это письмо вам.

Саша дернулась резко и тяжело упала на руки молодого человека. Он удивился, сколько веса в этой маленькой старой женщине. Боль много весит. Александра Александровна хотела. Очень хотела поделиться со всеми радостью. Но помнила прекрасно, как несколько часов назад ей неприятно было слышать об этом письме. Как эгоистична натура человеческая. Делиться горем, не желая знать горя других в тяжести сострадания. Делиться радостью, честно признавая, что радость вызывает в сердце постыдное чувство зависти.

Она тихо вошла в столовую. Села за стол. Начала есть. Руки не слушались. Ложка бессильно висла у рта, силы покидали.

Сергей Иванович нарушил молчание.

— Саша, делись своей радостью.

Филипп смотрел в одну точку, — Может, это не радость…

— Мои… Внуки написали письмо. Они просят прощение за грехи моих детей… — Саша расплакалась в голос.

Когда Андрей Сергеевич вошел в столовую, то увидел странную картину, плакали все без исключения.

«Какие они милые. Эти старики». Подумалось ему. Его слезы были горячие. Радостные и теплые…

Федор Петрович смотрел на всех. Его глаза были сухи. Только черное просвечивалось изнутри.

«Настал для меня омерзительный этап времени — я устал от своих желаний и неопределенности Лиды в отношении ко мне.

Всегда интересно было, как внезапно меняется все на эмоциональном уровне, и наступает черного цвета время — бесцветный и пресный период жизни, на который ступает каждый рано или поздно. Когда вдруг становится спокойно и никакие волнения не рвут душу.

Думается, есть песочные часы в каждом из нас. Крупицы песка — наши чувства, а сам сосуд — та известная всем «чаша терпения». «Чаша» наполняется. Нет места для чувства ничтожного и жалкого более, существо наше энергией своей «чашу» переворачивает, НО… Освобожденные крупицы либо выходят в мир внешний, либо поглощаются все тем же существом. Непонятно, на самом деле.

Проснуться однажды, и понять, что не существует НИЧЕГО. Никаких переживаний, мыслей, чувств, волнений. Я впал в депрессию.

Прозвучит (прочтется…) глупо — но я любил депрессию. Так уставал от мыслей моих, что мечтал только об успокоении в сознании. Как это было блаженно: понимать, что пустота. Долгожданная и святая! Я никогда не желал спасения от этого состояния, наслаждался.

Лида пыталась говорить со мной. Я смотрел на губы, озабоченные глаза и радовался глупо, что не пониманию и не хочу понимать сказанное все.

Я был жалок. Лень было объяснять все прелести состояния. Я молчал. Внутренне испытывая настоящий экстаз. Конечно, люди боятся этих состояний материи и души своей, пугает особенно явное отсутствие желаний и безэмоциональность.

Я не видел другого выхода из жизни, полной всяческих надуманностей и головоломок. Самоочищение…

Вот с чем сравнимо это для меня. Пугало одно, я не вел счет времени. Не могу сказать, сколько дней провел. Это меня волновало, только когда видел страх в Ее глазах.

Повторюсь — я наслаждался!

Одним из таких спокойных вечеров, лишенных присутствия моего… меня — пришел Семен. Семен……..!

Не помню даже, удивил меня его визит, уже много времени как мы прекратили глупые. Ненужные встречи. Я не видел его после болезни. Боже, как долго.

Я обрадовался. Наверное. Он протянул руку, я вдруг понял, с ужасом для себя понял, что его привела ЖАЛОСТЬ. Он перечеркнул образ мой в душе однажды, но как всякий нормальный человек, жалел. Волной спало состояние покоя, я был оскорблен. Семен знал, что это я не приемлю (могу дарить жалость сам).

Я закрыл дверь перед ним. И понял, что привычное течение мыслей вернулось без права на обратное. Спасибо, Семен. Ты лишил душу мою спокойствия. Я зарекся никогда ни к кому не спешить жалея».

— Я сочувствую вам. Женщина, — Ангелина много часов провела в кабинете Андрея. Гладила бережно руками мебель, всеми силами пытаясь поймать кусочки, жалкие кусочки молодого человека, которые хранили стены и все, что их заполняло. Полы. Еще хранили родной звук его шагов. Стол, бумаги, бумаги — их касались его родные руки. Не хотелось уходить панически. Вцепилась в комнату всем сознанием своим и думалось, чем меньше времени здесь, тем меньше боли в сердце. Там, в мире, в жизни… Где нет ничего, связанного с ним.

Федор знал, что Ангелина будет в кабинете. Не думал, что так долго.

Она слышала его слова. Тихонько повернулась к старику и посмотрела в глаза. Долго.

— Вы убили его, — сказала сипло. Спокойно. Ее затошнило.

— Вы чудовище. Я знала обо всем, о каждом слове, сказанном вами. Я поняла. Сразу поняла. Вы ответите за все, жалкий человек.

Федор Петрович горько улыбнулся. Как умел.

— Я слепой жалкий старик, Ангелина. Вы сами сказали.

Женщина казалась еще некрасивее, чем прежде. Натертое лицо болело сильно. Она держалась, что есть сил.

— Зачем… Вы зачем?

— Я наказал его. Жестоко, вы думаете. Странно.

Ангелина ударила его по лицу. Перед глазами расплылось белое пятно — он забыл уже, как выглядят цвета. Все, только черный.

— Жизнь может наказывать! Жизнь! Кто вы такой?

Он ближе подвинул коляску к двери.

— Его жизнь это то, что его окружало. Я есть его жизнь. Вы были его жизнью…

Она расплакалась громко. Пыталась говорить четко, губы не слушались, глаза не слушались и тонули в слезах.

— Вы испортили всю жизнь мою. Всю мою жизнь. Я проклинаю вас.

— Спасибо вам. Большей нелепицы не слышал еще. Я и так проклятый с рождения. Но мне жаль вас. Я думал только о себе в тот момент. Андрей жив во мне, и будет жить до самого конца. Я наказал его и простил. Такой вот ценой все это далось.

— Вы ответите перед Богом, я клянусь вам!

— Мне нечего терять, женщина.

Сухо и жестоко прозвучали его слова. Ангелине стало жутко, что может навредить человеку, которому нечего терять? Ему ничего не страшно, ему все БЕЗРАЗЛИЧНО…

«Я перестала. — Она улыбнулась искренне. Оттого, что все хорошо. Мы сидели на грязном полу.

— Что перестала?

— Перестала… В общем. Я поставила себя на место.

Она все утро боролась с навязчивостью и сказала об этом сразу, как я пришел. Я не удивился, застав Ее за этим — больше удивило бы полное отсутствие умственных надуманных (именно!) нагрузок.

— С утра не могла отделаться от мыслей о Семене. Все мысли о нем. Понимаю, что глупо, но должна была с ним поговорить. Сказать все, — Она пила много воды. Когда бросила пустую бутыль в корзину, я увидел в ней телефон.

Перехватила взгляд. Смутилась:

— Я говорила с ним сегодня очень много раз. Говорю, а он кладет трубку, а я понимаю, что не все… Вот так весь день.

Наверное правильное решение — телефон в корзину — лишение себя возможности. Можно еще писать письма… Надо сказать Ей.

— Так, я же не от скуки, Федор. Не могла сдержать себя. А потом вдруг, получилось!

Я подумал — нелепо как. Снова наедине. Она говорит о Семене, я слушаю. Снова. Хочется вернуться к мысли, что нет третьего. Невозможно.

— Искренне рад. А я вот не могу. Скажи, как у тебя получилось?

Она задумалась. Вытянула ноги — солнце освещало их сквозь стекла. Я решил, что они идеальной формы.

— Самое главное, как ты это воспринимаешь — распущенность, назовем так., - да, логично моральную неустойчивость и навязчивость именовать распущенностью. Ты это ты. И все. (…у меня пропал дар речи).

— Хочешь сказать, не думаешь о Семене?

Она бессильно опустила голову на грудь. Показалось, слишком бессильно. От необдуманного движения больно ударила подбородок. Мне стало смешно. Боже, как на может перестать, если, будучи в своем возрасте, даже действия, физические действия Ее не осознанны!

В глазах появились слезы обиды.

— Не нужен мне Семен! Как ты не поймешь, это та бесконтрольная часть, которая имеет нечто невысказанное. Не могу ее сдержать. Понимаю, глупой кажусь Семену. Это не зависит от меня, пойми. Я все осознаю. Но и в этом глупого не вижу, сначала. А сказала, что перестала, потому что вдруг толчок внутри и поняла, что я — это я. Здесь. А Семен это Семен. Там. Мы встретимся вечером. Все будет как будет. Вот не знаю, отчего так… навязчиво. Нет причин.

Волосы играли под лучами. Сжать. Сжать. Сжать их!

Да, на самом деле навязчивость как паутина, нет спасения смириться и отдаться. Тогда спокойствие. В противном случае — миллионы убитых нервных клеток.

Она замолчала. ВСПОМНИЛА, ЧТО ПЕРЕСТАЛА.

Я же не хотел переставать. Навязчивость мозга много больше чем пустота. Знаю, была бы пустота без навязчивости к Ней.»

Прошла весна, еще одна… Федора по его просьбе отвезли на кладбище. Где похоронили Семена. Он никогда не был там, и решение принял довольно неожиданно для самого себя. Ему казалось, сам Семен зовет его. Его оставили возле могилы, как он просил, до сумерек. Нет, это был уже не Федор. Ничего не осталось от прежнего него. Сухой старик. Беспомощный. Утерявший молодость тела, силу духа, способность верить, мечтать.

Он рыдал навзрыд. Вся ярость на мир и себя лично вылились в этом плаче.

Не мог и не хотел остановиться. Ветер дул злой. Ему было неприятно и холодно, хотелось раствориться в своих слезах. Так продолжалось долго.

Вдруг сердце остановилось. Резко и больно. Захватило волнение. Он почувствовал в тот момент, что, если бы был здоров, у него бы подкосились ноги. Мелкая дрожь забила все тело. Он даже не мог выговорить ни слова от волнения, лишь протянул вперед обе руки. Он почувствовал какой то точкой своей души. Сам не понимал, что происходит, Все походило на сумасшествие, но он твердо был уверен от чего-то, что это не игры разума, не мог объяснить. Не мог понять, как. Только чувствовал.

Не видел… слава богу не видел, вдруг пронеслось внутри, наверное ослеп бы снова от переизбытка эмоций. Но как, как?

Она дотронулась до его ладоней высушенной от времени ладошкой, но все такой же теплой и родной. Сердце дернуло сильной волной. Он припал губами к ладони и держал Ее руку, словно ребенок, словно боясь, что это видение, мираж. Она стояла словно статуя. Гордая и старая. Потом тихонько высвободилась. Поцелуй жег Ей кожу, даже слезы выступили от боли, причиненной этим моментом.

— Ты…

Голос не был похож на его. Срывающийся и растерянный. Словно говорил не он.

— Боже мой. Моя…

Она молча покачала головой, он не видел, чувствовал боль и надрыв ее движений.

— Стой, стой!.. — рука ее посинела от силы сжатия, появился кровоподтек.

Он не понимал, что делал в этот момент. Но сделал бы все, лишь бы Она не ушла. Опять.

— Я… я…

Он чувствовал, что она постарела сильно, но от Ее фигуры исходила все та же сила.

— Я всю жизнь хранил твой образ в своем сердце. Неважно, что я думал, что я говорил. Важно только то, что я чувствовал. Не уходи. Не уходи…Время самый главный разлагатель чувств, самый лучший источник сомнений. Я ненавижу себя за то, что не сказал об этом тогда…

Она взяла его голову в свои ладони и посмотрела прямо в глаза. По лицу прошла болезненная судорога, она поняла, что они не видят. Более.

— Не порть. Всего, чего у нас не было. Я хочу сохранить всю эту истории больных чувств в своем сердце до смерти.

— Смерть??… Федору было трудно дышать, — Ты о чем, глупая? она уже давно рядом. Я не знаю, сколько еще осталось: год, а может, минута…

Внезапно, она расплакалась в голос. Он тоже. Слезы радовали его.

— Я вижу поле с ромашками. И ты на нем. Молодая, красивая, цветущая. Я рад. Что не могу видеть тебя сейчас. Мои глаза не испортят представление. Мечты не стареют. А несбыточные мечты не переступают порогов детства. Я сейчас… Как… Как быть?

— Жить дальше. Также, как и жили. — возникла пауза. А затем до боли знакомое: — Пройдемся?

Ее голос звучал! Не в представлении, а от того, что БЫЛ. Она подошла к коляске. Нежно погладила Федора по голове. А потом Она шла по улицам. Белым, заснеженным снегом улицам. Таким же серым как и всегда. Он ехал по полю с ромашками. А вокруг была осень, пахло дождем. Желтые листья падали на них — лицо, плечи, руки… Она ловила их губами, чувствуя прохладу первого снега, Федор… Ничего уже не чувствовал. Рядом шла та, которая была для него всем, но сумела превратить жизнь в ничто.

Мечтатель и мечта… Было все еще не ясно, кто был мечтой, а кто мечтателем.

Может, два мечтателя оказались рядом в поисках общей мечты? Может и так. Каждый видел только свое, и каждый позволял другому видеть только желаемое…