© Лавалье А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Алексей шагнул на украшенное коваными перилами крыльцо и огляделся. Богатый дом у статского советника Малиновского, а удобную современную мелочь, электрический звонок, не поставили. Телефонного аппарата тоже нет, барышня-телефонистка не отыскала номер. Пришлось извещать о себе запиской, будто на дворе девятнадцатый век, а не прогрессивный 1915 год.

Алексей отодвинул край рукава, щёлкнул кнопкой, открывавшей крышку наручных часов, и взглянул на время. Без одной минуты девять вечера. Что ж, можно стучать.

Ждать пришлось недолго. Дверь открыл пожилой лакей и, прищурив воспалённые глаза, попытался разглядеть знаки отличия на военной форме Алексея. Рука, придерживающая дверь, заметно подрагивала. Через пару долгих мгновений лакей спросил:

– Барин, вы к кому?

Неуместно обращаться к военному «барин», но разобраться в отличительных знаках военных врачей без особой сноровки ни у кого не получается.

– Алексей Фёдорович Эйлер, извольте доложить. Я отправлял записку Глафире Степановне, мы с Михаилом Дмитриевичем вместе служили.

Лакей ахнул и засуетился:

– Так это вы, Алексей Фёдорович, Мишенькин друг! Он в кажном письме, считай, отписывался про вас. Знаем как родного, хоть и не видали никогда! Проходите же, проходите, сейчас свечу зажгу.

Алексей вошёл в темноту дома. Резкий запах сердечных капель ударил в нос.

Лакей со свечой ждал его у лестницы, такой же изящной и чугунной, как перила крыльца.

– Пожалуйте сюда, барин. Темно у нас, не обессудьте. Не велит хозяйка лектричество жечь. Свет, говорит, неприятный, глаза режет.

– Что ж звонка у вас нет, если электричество имеется?

– Дак сняли, и месяца не провисел. Мальчишки окрестные баловались, позвонят и в саду прячутся. Поди слови их. Вот Глафира Степановна и велела снять. Сказала, кому надо, рукой постучит, не переломится.

Алексей снял фуражку и пристроил её на вешалку. Лакей, спохватившись, дёрнулся помочь, но, конечно же, не успел. Зачастил виновато, поднимаясь на второй этаж:

– Уж простите, барин, что плохо принимаем. Беда у нас, Глафира Степановна из комнаты второй день не выходит. Не ест, не спит, сама уж бледнее тени. За врачом послали, ждём вот…

– Что случилось?

– Не знаете ещё? Ну верно, в газетах не писали. Дмитрий Аполлонович позавчера скончались. Одним моментом, только стоял, а через минуту упал и не дышит совсем. Ему сорок восемь было всего… Как полиция ушла, Глафира Степановна в кресло села, да так и сидит, перед собой смотрит. Чаю ей отнёс, так не притронулась даже. Налил свежего, так она и его…

Лакей споткнулся об угол ковра в гостиной, достал из кармана платок и принялся утирать выступившие слёзы.

Алексей нахмурился. Как неудачно получается! Несколько недель он копил в себе силы на этот визит и выбрал такой неподходящий момент!

В кармане кителя Алексея лежало посмертное письмо родителям от Михаила, лучшего друга Алексея. Они сблизились на фронте, где Алексей был полевым хирургом, а поручик Малиновский служил при штабе. Короткая дружба, всего несколько месяцев, но на войне люди связываются быстро и крепко.

На воспоминания о Михаиле тело привычно отреагировало болью, будто нерадивый хирург забыл под сердцем иглу. Алексей заставил себя сосредоточиться на предметах интерьера гостиной, в которой они остановились, пережидая, когда можно будет вдохнуть. Хотя со стороны выглядело, будто он вежливо ждёт, пока лакей придёт в себя.

В углу гостиной стояло огромное напольное зеркало в раме тёмного дерева на крупных ножках, похожих на львиные лапы. В нём отражались и сам Алексей, и шмыгающий лакей, и чёрная изогнутая спина рояля, и портреты хозяев дома, украшавшие парадную гостиную. Красивый у Малиновских дом, только очень уж пахнет горем.

Лакей наконец закончил шмыгать, сделал несколько шагов, но всё-таки не в силах совладать с собой просто махнул рукой на ближайшую дверь.

Алексей постучал. Никакого ответа. Недолго думая, он прокричал:

– Глафира Степановна, это Алексей Эйлер!

Что ж, не по этикету, зато есть шанс поскорее увидеться с хозяйкой дома.

Из комнаты не доносилось ни звука. Алексей оглянулся на лакея, и в этот момент тихий голос произнёс прямо ему в ухо:

– А волосы у вас как у Мишеньки, такие же непослушные…

Алексей вздрогнул. В дверях стояла Глафира Малиновская, маленькая, совершенно невзрачная женщина. Должно быть, в молодости её называли «миленькой», но сейчас в её лице была только неизбывная тоска, за которой размываются черты.

– Входите, Алексей Фёдорович.

Хозяйка посторонилась, и Алексей вошёл в её личные покои. Комната, в которой они находились, служила одновременно диванной и кабинетом. За закрытыми дверями, вероятно, была спальня.

– Простите, я не готова к вашему визиту…

– Я присылал записку.

– Должно быть, затерялась.

Глафира Степановна двигалась осторожно, придерживаясь за мебель. Она села в дальнее кресло, повернулась к почти погасшему камину и, казалось, сразу забыла про посетителя. Алексей подумал и без разрешения сел на ближайший стул. Откашлялся, привлекая внимание, но Глафира Степановна не повернула головы.

За дверью раздалось приглушённое шмыганье.

– Иван, принеси нам чаю! – слегка повысив голос, попросила хозяйка.

Подняв на Алексея выцветшие глаза, Глафира Степановна сказала:

– Иван совсем плох. Беспокоится… Приходится придумывать ему поручения… Чай по десять раз на дню носит, платья готовит. Горничную я рассчитала, видеть никого не могу. Камин вот приказала растопить, хоть и не люблю, когда дымом пахнет… Пусть. Иначе плачет. Совсем старик…

Алексей снова кашлянул, но хозяйка перебила:

– Прошу, не надо соболезнований. Совсем тошно от них.

Дверь приоткрылась, и в неё бочком протиснулся лакей с подносом. Аккуратно, будто трясущиеся руки не мешали ему, расставил посуду, разлил и подал чай гостю. Хозяйка же махнула рукой, мол, оставь мою чашку на столе, и вновь отвернулась к камину.

Алексей сделал глоток. Находиться в молчании было мучительно, но найти в себе силы передать письмо Алексей не мог. Рассердившись на себя, он дёрнулся, стул под ним заскрипел.

Глафира Степановна повернула голову и устало, но внимательно посмотрела на него.

– Сколько вам лет, Алексей Фёдорович? Вы как будто чуть старше Мишеньки.

– Мне двадцать пять.

– Да… Мишеньке зимой было бы двадцать два… Как же мне хочется вас расспросить, но совсем нет сил. Видите, как вышло. Сначала сын оставил меня, а теперь и муж.

Она замолчала, но руки её пришли в движение, выдавая волнение. Она быстро ощупывала свои пальцы, будто пытаясь найти кольца, которых не было на месте из-за траура.

– Вы простите, Алексей Фёдорович, что не принимаю вас должным образом. Видите ли, я с минуты на минуту жду врача. Мне… нехорошо.

– Быть может, я смогу помочь?

Глафира Степановна некоторое время непонимающе смотрела на него, потом вспомнила:

– Ах да, вы же врач. Хирург?

– Совершенно верно. Так что вас беспокоит?

Вдова нерешительно пробормотала:

– Не стоит, Алексей Фёдорович, это неудобно.

– Это необходимо.

Он произнёс эти слова ровным властным тоном врача, который так завораживающе действует на пациентов.

– Ваши глаза воспалены, руки дрожат. Встречая меня, вы пошатывались от слабости. Внимание рассеяно, вы с трудом подбираете слова. Так не должно быть даже с учётом обстоятельств. Я помогу вам.

Алексей встал, снял китель и закатал рукава рубашки, готовясь к осмотру. Огляделся. Привычка держать руки в чистоте требовала воды и мыла, но их в комнате не было. Алексей достал платок и тщательно протёр руки. После подошёл и приложил тыльную сторону ладони ко лбу женщины. Она вздрогнула, но не отстранилась.

– Так что вас беспокоит, Глафира Степановна?

Вдова вздохнула и тихо призналась:

– Я совсем не сплю, как умер Дмитрий. Кажется, тело перестало меня слушаться. Раньше я ещё справлялась… Знаете, я стала плохо засыпать, когда Мишенька отправился на фронт. Я тогда нашла средство, – она кивнула на высокий столик, на котором стояла узнаваемая бутылка Шустовского коньяка[1].

– Коньяк?

– Да. Я принимала на ночь ровно две рюмки, и этого хватало, чтобы заснуть.

Алексей взглянул на бутылку.

– Коньяк как снотворное – неудивительно, а вот то, что он есть… Государь ввёл сухой закон больше года назад, откуда же он у вас?

Глафира слабо улыбнулась сухими губами:

– Я написала управляющему господина Шустова, и мы купили весь коньяк, который был у них на складе. В нашем доме прекрасные сухие подвалы, Иван всё перевёз.

– А что же сейчас? Коньяк не помогает?

Глафира прошептала:

– Я больше не могу его пить.

– Почему же?

Глафира подняла на него взгляд. А ведь когда-то у неё были прозрачные голубые глаза. Такие же, как у сына.

– Третьего дня мой муж Дмитрий выпил этот коньяк, хоть прежде терпеть его не мог. Отобрал у меня рюмку, выпил и… Через пару минут умер.

Алексей снова оглянулся на столик.

– Почему же полиция не изъяла бутылку?

– Потому что я им об этом не рассказала.

Алексей подставил стул, сел напротив кресла хозяйки. Щёлкнул крышечкой, открывая циферблат часов. Протянул руку и взял Глафиру Степановну за запястье, чтобы измерить пульс – она слегка вздрогнула, но сопротивляться не стала.

Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к тиканью хронометра. Привычно считая про себя, Алексей рассеянно глядел в догорающий камин.

Отпустив руку вдовы, Алексей спросил:

– Почему вы не пьёте чай, Глафира Степановна?

– Боюсь, – ответ она прошептала.

– И обед ваш оказался в камине.

Малиновская вздрогнула и прикрыла глаза. Спрятаться сильнее ей не позволяло воспитание.

– Не говорите Ивану, – попросила она, – он будет переживать… У меня всё время перед глазами картина, как Дмитрий пьёт, а потом падает… Я не могу ни есть, ни пить. Он там, у вас за спиной.

Алексей хотел оглянуться, но вовремя опомнился, что за спиной у него быть никого не может, лишь воспалённое воображение вдовы видит там мужа. Он встал, защёлкнул крышку часов.

– Что ж, Глафира Степановна, хотите вы или нет, сейчас мы с вами отправляемся обедать. Водопровод в ваш дом проведён?

Глафира Степановна глянула удивлённо, но ответила:

– Разумеется.

Алексей кивнул, гоня от себя презираемую им бытовую зависть: в его квартире водопровода не было, приходилось довольствоваться услугами водовозов.

Он подал Глафире Степановне руку, и та, пошатываясь, поднялась из кресла.

Поддерживая под локоть, Алексей вывел вдову из комнат. Иван засуетился рядом, охая и причитая. Глафира Степановна одёрнула его, а у Алексея поинтересовалась:

– Куда вы ведёте меня, Алексей Фёдорович?

– На кухню, конечно.

– Это весьма странно, – заметила вдова.

– Считайте это лечебной прогулкой.

Путь от хозяйских комнат до нижнего этажа занял у них не менее двадцати минут. Ослабевшая вдова шла медленно, да и Алексею, только что оправившемуся от ранения, бесконечные лестницы были утомительны. Но ему вполне удавалось делать вид, что он замедляет движение из беспокойства о Глафире Степановне.

Внизу, где обычно располагаются хозяйственные службы, горел неяркий электрический свет. Прислуга оценила преимущества равномерного освещения гораздо быстрее, чем хозяева. Иван смущённо затушил свечи, но утомлённая спуском Глафира Степановна ничего не заметила.

Иван открыл дверь, ведущую на кухню. Кухарка, хлебавшая что-то за столом, вскочила и испуганно вытаращила глаза. Это была молодая девушка, лет двадцати.

Алексей усадил Глафиру Степановну к столу и обратился к кухарке:

– Как тебя звать?

Девушка мигнула:

– Катерина я.

– Подай нам, Катя, пару чашек, – попросил Алексей, а сам открыл кран водопровода.

Приняв из рук кухарки чашки, Алексей произнёс, обращаясь к Глафире Степановне:

– В походных условиях есть правило: нужно пить проточную воду. Такая чище, не застоится, не заболотится.

Алексей набрал воды и с удовольствием отпил. Глафира Степановна наблюдала за ним. Алексей набрал вторую и протянул ей:

– Пейте, Глафира Степановна. На мой вкус вода гораздо лучше чая.

Глафира Степановна осторожно отпила. Алексей прикрыл кран и вновь обратился к кухарке, кивая на чугунок:

– Скажи-ка, Катерина, а что сегодня на ужин?

– Так я щи сготовила. Но это ж для прислуги. Барыне я пирог спекла да рябчика… Только не готов ещё, в печи сидит!

Кухарка дёрнулась к печи, стремясь продемонстрировать рябчика. Но Алексей её остановил:

– Щи вполне подойдут. Налей нам.

И сел к столу.

Кухарка в ужасе посмотрела сначала на Глафиру Степановну (та осталась безучастной), а потом на Ивана, который едва заметно кивнул, разрешая.

Через минуту Алексей и Глафира Степановна поедали ужин прислуги. Глафира Степановна ела аккуратно и сохраняла лицо, более приличествующее светскому приёму, чем домашней кухне. Алексей же еле сдерживал смех, уж больно забавными были лица замерших у стены Ивана и кухарки.

Они почти закончили, когда наверху раздался звонок. Иван встрепенулся:

– Доктор пожаловали.

Глафира Степановна опустила ложку.

– Выпроводи его. Алексей Федорович уже назначил мне лечение.

Иван поджал губы, но кивнул, не смея возражать, а вдова слабо, но определённо заговорщицки улыбнулась Алексею.

Поднявшись из-за стола, Глафира Степановна повернулась к кухарке и приказала:

– Катерина, не готовь мне отдельный завтрак. К вам спущусь.

Обратный путь наверх не был короче, но поступь Глафиры Степановны стала уверенней. Время от времени вдова поглядывала на Алексея, о чем-то раздумывая. У дверей своих комнат она спросила:

– Зачем вы отправили меня на кухню?

– Человеку спокойнее среди людей, чем в пустой комнате наедине со страхом. Да и в совместной трапезе есть глубокий смысл: самая безопасная пища та, которую кроме тебя едят и другие…

– Вы считаете, я схожу с ума?

– Я считаю, вы пережили потрясение. Но в скором времени обязательно придёте в себя!

Прежде чем войти в свои комнаты, Глафира Степановна огляделась, будто хотела убедиться, что призраки покинули её дом.

Алексей усадил даму в кресло.

– Сейчас вы поспите, нужно отдохнуть. Прикройте глаза. Не бойтесь, я не сделаю вам больно.

Алексей положил руки на голову Глафиры Степановны и слегка сжал: большими пальцами – виски́, остальными – дальше, внутри причёски. Глафира Степановна рассеянно моргнула. Но уже через минуту лицо её смягчилось, по щеке скатилась слеза, на которую никто не обратил внимания.

– Как долго было страшно, Алексей Фёдорович, – прошептала она, – как долго. Я всю жизнь боялась. Сначала за свой брак, потом за Мишеньку. А теперь всё кончено, ни мужа нет, ни сына. Все мои страхи сбылись. И страха теперь тоже нет, только пустота осталась.

Алексею стало не по себе.

– Спите, Глафира Степановна, завтра всё образуется.

Глафира заглянула в глаза Алексею, сказала ласково:

– Оно не может решиться, Алёшенька.

– Почему же?

– Потому что Дмитрий умер из-за меня. Я убила его.

– Спите, Глафира Степановна, вам нужно отдохнуть.

Он чуть сильнее нажал ей на виски. Женщина закрыла глаза. Произнесла почти неслышно:

– Помогите мне, Алексей Фёдорович, прошу вас.

Алексей ещё немного подержал её голову, а потом аккуратно опустил на спинку кресла. Глафира Степановна дышала ровно и спокойно. Лицо её было совершенно безмятежно.

Алексей встал, встряхнул руками и вновь протёр их платком, задумчиво глядя на свою пациентку. Удивительно, её слова не напугали и не оттолкнули его. Но обескуражили. Представить, что эта женщина – убийца, совершенно невозможно. И признание её странное. Глафира Степановна сказала правду, он был уверен, но будто свою собственную правду.

Алексей сделал шаг к столику с коньяком, наклонился, не касаясь бутылки руками (о передовом методе поиска преступников – дактилоскопии – он читал во французском научном журнале, опубликовавшем отчёт с Международного полицейского конгресса[2]). Принюхался. Коньяк как коньяк, пахнет орехами, никаких примесей не ощущается. Надо бы взять образец, исследовать в домашней лаборатории. Отец всегда говорил, что именно любопытство открывает путь к знаниям. Хотя, возможно, это будет знание об убийстве.

Алексей огляделся, выискивая, во что бы отлить коньяку. Можно, конечно, смочить край платка, но, если в напитке мышьяк, ему разъест руки. Не хотелось бы рисковать.

Неужели у дамы в будуаре не найдётся флакончика? Алексей быстрыми шагами прошёлся по комнате.

В открытом секретере хозяйки стояли чернила, лежали две стопки бумаги – гербовая и простая. Алексей наклонился и выдвинул один из ящиков. Внутри лежал небольшой дамский пистолет, украшенный накладными костяными пластинами. Наверняка делан на заказ, этакая дорогая игрушка.

Алексей закрыл ящик, выдвинул второй. В нём лежал пузырёк с нюхательной солью. Подойдёт. Он вытряхнул остатки соли в камин. Взял из секретера тонкую бумагу для черновиков, смял её, обмотав горлышко бутылки, и перелил во флакончик несколько капель коньяка. Что ж, теперь у нас коньяк с ароматом карбоната аммония. Обернув пузырёк бумагой целиком, Алексей спрятал его во внутренний карман кителя.

Минуту спустя Алексей вышел в коридор, где по-прежнему караулил верный лакей.

– Хозяйка поспит до утра, а может, и дольше. Не тревожь.

Лакей кивнул, бочком протиснулся к приоткрытой двери, заглянул внутрь. Поднял дрожащую руку и перекрестил спящую в кресле хозяйку.

После этого повернулся к Алексею и проникновенно начал:

– Дай вам Бог здоровьичка, барин!

Алексей предусмотрительно отступил, потому что лакей сделал именно то, чего он боялся, – склонился и начал искать его руку, чтобы облобызать.

– И тебе здоровья, Иван. Пойду я.

Алексей быстро, но непреклонно начал отодвигаться. Лакей разогнулся, удивлённо глядя на сбегающего барина.

В эту секунду Алексей вдруг почувствовал, что в доме есть кто-то ещё. Не было ни звука, ни тени, но ощущение чужого присутствия абсолютно явное. Верный страж, огромное зеркало на львиных лапах, помог ему. В его отражении Алексей увидел щуплого человечка в широченных штанах и картузе, надвинутом почти на глаза. Парнишка замер в нелепой позе аккурат между хозяйскими портретами, видимо, в надежде, что в полумраке сойдёт за бюст. Пару секунд они играли в гляделки, потом дружно сорвались с места. Сзади приглушённо охнул лакей.

Бегал «бюст» хорошо и, что удивительно, будто знал дом. Во всяком случае, дорога к задней двери затруднений у него не вызвала.

Дом быстро закончился, они выскочили в сад. На улице было не в пример светлее, чем в полутёмном доме, Алексею даже удалось разглядеть рыжие вихры, торчащие сзади из-под картуза.

Парнишка уверенно мчался в сторону Яузы. Алексей приём оценил. Таких голодранцев, как этот, сейчас на реке пара дюжин точно. Костры жгут, песни орут. Рыжих тоже парочка найдётся, попробуй отличи своего.

По счастью, Малиновские проявили рачительность и поставили в задней части сада не кованую ограду, а простой дощатый забор. Парнишка подскочил с разбегу и повис на нём. Росточка не хватило, чтобы исчезнуть быстро и ловко. Пока он подтягивался, Алексей припал на колено, задрал штанину, вынул из креплений на голени метательный нож – и сразу же бросил.

Нож ловко пришпилил беглеца к забору аккурат между ног за широкие штаны. Преследуемый замер. Дёрнешься вверх – разорвёшь штаны и дальше бежать без них. Вниз – останешься без чресл, а это неприятно.

Алексей спокойно поднялся, отряхнул брюки. Беглец довольно быстро справился с изумлением, затрепыхался, как наколотая бабочка, и заголосил. Что примечательно, имитируя вологодский выговор. Суть его высказывания заключалась в том, что Алексей, сатрап и супостат, честного человека на забор наколол и штаны ему испортил. Причём штанам уделялась значительная роль в этой трагедии.

Алексей подошёл ближе, с удовольствием прислушался. Полгода на фронте его ближайшим помощником был санитар Галактион Козьмин[3] из деревни Глушица Вологодской губернии. Он говорил похоже, да не так. Однако находчивость рыжего восхищала. Ладно, попробуем его же оружием.

– Да не гоношись, исчапаешь себе всё (ровно такую фразу говорил санитар неспокойным больным на перевязках). С забора бякнешься, куда ж ты потом кляпоногий-то? И почто аркаёшь? Не аркай как базлан… Ну, ты парень и беспонятной! Городовые набежат, не будут с тобой валтожиться, самоё-то болькоё место и отшибут.

Однако неплохо он обучился у собственного санитара, рыжий даже притих. Верно распознав усмешку в словах Алексея, он больше не кричал, лишь крепче хватался за забор да сопел.

Алексей предложил почти мирно:

– Давай так! Ты признаешься, зачем к Малиновским залез, а я тебя в полицию сдавать не стану.

– Хорошо придумано, – пробурчал рыжий уже без говора. – А коли я скажу, что старуху убить хотел, тоже не сдашь?

– Какую старуху? – Алексей не хотел показать, но сердце на миг замерло.

– Дак процентщицу же! – рыжий захохотал.

Алексей подошёл к забору и выдернул нож. Надо же, в таком положении, а шутки шутит, смелый малый.

Рыжий рухнул в траву и первым делом принялся выискивать дыру в широких штанинах.

– И многие у вас в вологодской деревне читали сочинения господина Достоевского?

– Дак читать-то не запрещено.

– И как? Понравилось?

– А как же… прекрасный роман, – буркнул рыжий, закатил глаза и провозгласил: – «Такое хаотическое сочетание возвышенного добра с гнуснейшей преступностью».

– О как! Сам придумал?

– Зачем же? Господин Марков написал. Или вот ещё. «Это – роман знойного запаха известки и олифы, но ещё более – это роман безобразных, давящих комнат…» Это уже господин Анненский сочинил.

– Ну ты даёшь! – Алексей искренне восхитился и наклонился, чтобы спрятать нож в ножны. Рыжий тут же вскочил и дал дёру. Не успевая подумать, Алексей разогнулся и метнул нож ему вслед. Нож не воткнулся, а лишь мазнул беглеца по вихляющему заду и упал в траву. Рыжий, подвывая, покатился.

Через пару минут Алексей, крепко держа рыжего, уже ловил на улице извозчика. Рыжий выл и убивался о «срамной ране» и «потерянных милых штанишках», но опытным взглядом хирурга Алексей определил, что это не больше чем царапина, хоть и глубокая. Правда, штаны испорчены совсем, здесь он с рыжим был согласен: дыра и кровавое пятно на самом видном месте. Его собственные форменные брюки тоже пострадали. А вот флакончик с коньяком цел! В крепкие же ёмкости насыпают господа аптекари нюхательные соли для дам. Молодцы, что и говорить.

Какие всё-таки тренированные нервы у московских извозчиков! Будто нет ничего необычного в том, что молодой человек господского вида силой удерживает паренька видом попроще. И в том, что второй взгромоздился коленями на сиденье, едет в такой неприличной позе всю дорогу да на всю округу стонет. На секунду только прервался, уточнить, откуда Алексей с вологодским говором знаком. Услышал про санитара, кивнул и застонал дальше.

А извозчику ничего, сидит себе на козлах, вздыхает. То он вздохнёт, то лошадь. Этакая меланхоличная пара попалась. Неужто вправду их с рыжим дуэт – такое обычное дело? Что же тогда нужно сотворить, чтобы удивить извозчика?

Такого рода глупости посещали голову Алексея, пока он почти волоком тащил рыжего к себе в квартиру.

Жил Алексей на Сретенке, в доходном доме полковника Смазина[4]. Оправившись после ранения, Алексей не захотел возвращаться к родителям в особняк, хоть мать и настаивала. Но отец без малейшей деликатности заявил, что двадцатипятилетним мужчинам стоит жить самостоятельно, и этим решил вопрос. Как выяснилось, это ужасно неприятно, когда твоё желание совпадает с волей родителей.

Алексей выбрал скромную квартиру в три комнаты. Да, от центра далековато[5], но когда он увидел кирпичный дом со стрельчатыми окнами и витражной розой над парадным входом, одномоментно решил, что ему подходит. Не то чтобы он мечтал жить в рыцарском замке… хотя почему нет, раз господину полковнику не зазорно?

Романтичных устремлений в себе Алексей не признавал, поэтому обосновал свой выбор рационально. Во-первых, удовлетворительная оплата. Откровенно говоря, квартиру он искал самую дешёвую. Отец Алексея, профессор кафедры ботаники физико-математического факультета Московского университета, хранитель университетского гербария Теодор Ханнес Эйлер (которого все звали просто Фёдор Фёдорович), был человеком, влюблённым в науку, но в делах немного рассеянным, поэтому он до сих пор не выделил Алексею его долю наследства. Напоминать об этом Алексей считал ниже своего достоинства, полагая, что первое время обойдётся пенсией военного врача, а после устроится на службу в госпиталь.

Второй причиной выбора Алексея стала маленькая дверка в холле квартиры, ведущая на потайную лестницу. По ней можно было спуститься в подвал, а затем незаметно покинуть дом через ещё одну неприметную дверь. Зачем ему тайный ход, Алексей не знал, но при отсутствии ванной и телефона это хоть какое-то преимущество его жилья.

Третьей причиной была полная конфиденциальность. Большей частью она проистекала из равнодушия управляющих к тому, чем занимаются жильцы, своевременно вносящие оплату. Но Алексей считал благом, что его квартиру никто не посещает. Потому что в одной из комнат он сделал лабораторию.

Туда он и втолкнул поскуливающего рыжего.

Комната была узкая и длинная, почти полностью её занимал металлический стол. Вдоль стен стояли стеллажи с препаратами. А на дальней стене висел большой круглый спил дерева с воткнутыми в него ножами. Это было убежище Алексея, место его раздумий и экспериментов.

– Снимайте штаны и ложитесь на стол.

Он отошёл к рукомойнику, снял китель и принялся тщательно мыть руки. Рыжий попятился, но бежать было некуда.

– Нужно обработать рану, – с тайным удовольствием наблюдая за выражением лица рыжего, продолжил Алексей. – Вы же подслушивали у Малиновских, знаете, что я врач. Я обязан вас осмотреть.

По шуршанию за спиной он заключил, что рыжий послушался.

Привычными движениями обрабатывая рану, Алексей отмечал, как странно ведёт себя его пациент. Находясь на хирургическом столе, люди заняты только одним (если они в сознании, конечно) – отслеживанием рук хирурга на своём теле. Но рыжий вертел головой и с любопытством разглядывал скромную обстановку лаборатории. Только шипел слегка, когда Алексей поливал рану антисептиком.

Добравшись глазами до деревянной мишени, рыжий замер и хрипловато спросил:

– Это что?

– Это сосна. Древесина мягкая, нож хорошо входит, не тупится, – Алексей усмехнулся, заметив, как передёрнуло рыжего.

– И зачем это?

– Думать помогает. Метаю, когда нужно сосредоточиться. Да и как хирургу мне полезно, глазомер развивает, и баланс в руке чувствуешь лучше. Надрезы точнее получаются.

Рыжий потихоньку начал сползать со стола.

– Лежите, мы ещё не закончили.

И Алексей слегка прижал царапину. Рыжий зашипел и замер, но через секунду снова спросил:

– Как вы приобрели такое необычное увлечение?

Алексей промолчал, почувствовав, что ещё немного, и он начнёт краснеть. Дворянское происхождение накладывает свои ограничения. Такие развлечения, как цирк, ему должны быть недоступны. Но именно там он увидел, как мастер ловко кидает ножи, не задевая свою ассистентку. Отец взял с него тогда слово, что он не расскажет никому, особенно матери, о посещении представления. И до сих пор Алексей слово держал.

Но в глазах рыжего светилось искреннее мальчишеское любопытство, и Алексей решился.

– Меня тогда поразило, как соединились две противоположные вещи: нож – это оружие, и метатель им виртуозно владеет. Но при этом не причиняет вреда. В какой-то момент он специально кинул нож так, чтобы срезать кусочек пряди волос с головы циркачки. Оружие, которое не убивает, – то, что мне нужно.

Алексей закончил обрабатывать рану и вновь отошёл к умывальнику, не увидев, как рыжий закатил глаза, расценив его слова как пустое философствование.

Тщательно намыливая руки, Алексей спросил:

– Что вы делали в доме Малиновских?

Рыжий слез со стола, подтянул рваные кальсоны. Лицо его сделалось недовольным.

– Вы обещали меня в полицию не сдавать.

– Обещал, – подтвердил Алексей.

– Я веду расследование обстоятельств смерти Дмитрия Малиновского. Уж больно подозрительно он умер. И чутьё меня не подвело, – приосанился рыжий, – вдова же призналась, я всё слышал.

– Откуда вы вообще узнали, что Дмитрий Аполлонович скончался? Об этом ещё не писали.

Рыжий приосанился:

– Это вы новости из газет узнаёте, а мы их там публикуем.

– Так вы газе-е-етчик, – протянул Алексей, – а я уж было подумал, детектив. И в каком же издании, позвольте узнать?

– В «Русском слове», – назвал рыжий самое крупное издание города, – ну, буду, когда материал соберу. А пока в «Московском листке».

Алексей помолчал секунду.

– Я сейчас принесу вам чистые брюки, не надо надевать… эти.

«Московский листок», надо же. Паршивая мелкая газетёнка, публикующая только слухи и сплетни. Рыжий наверняка на громкое дело надеется. Какое неприятное знакомство оказалось! И не отпустишь ведь его просто так, больно прыток. Придётся пригласить на чай. Что-то не везёт ему с чаепитиями этим вечером.

– Что ж, давайте познакомимся, – предложил Алексей после того, как рыжий натянул брюки и подвернул их четыре раза. – Меня зовут Алексей Фёдорович Эйлер, если вдруг вы не успели подслушать.

Рыжий пропустил усмешку мимо ушей.

– Квашнин, Антон Михалыч.

– Антон Михайлович… Позвольте предложить вам чаю.

Не дожидаясь ответа, Алексей подошёл к буфету в скромной гостиной и принялся доставать чашки.

Душистый дорогой чай в раскрашенной китайскими драконами банке подарила ему мать. Елена Сергеевна была любительница, разбиралась в сортах и тонкостях. Искусству чаепития она обучилась ещё в молодости, когда ей довелось служить фрейлиной при дворе. Алексей же и к чаю, и к церемониям вокруг него был абсолютно равнодушен. Но матери хотелось баловать своего повзрослевшего сына, и он не смел отказать.

Получив свою чашку, рыжий, вернее, Антон Михайлович, шумно отхлебнул.

– Хороший чай. Китайский? Вкусный. Мне, знаете ли, чаще рогожский доводилось пить.

– Рогожский? Не слыхал о таком. В чайном доме господина Перлова только китайский да индийский предлагают.

Рыжий захохотал:

– А рогожский самый заграничный чай. Из Рогожской слободы. Там же чаем все крыши усыпаны. С трактиров спитой чай свозят и на крышах сушат. Потом с иван-чаем мешают и снова по красивым баночкам сыпят. Мужику ведь как надо? Чтобы красиво было да дёшево. А что за трава внутри, ему дела нет. К иван-чаю они даже привычнее.

– И вы тоже… близки к народу, я вижу.

– Да! – Рыжий ничуть не смутился. – Мне для того, чтоб все новости знать, и с мужиком его чай выпить нужно. Или вот с вами… другим чаем угоститься.

Алексей почувствовал, что ещё немного, и его гостеприимство даст слабину, уж больно дерзко рыжий простака изображает.

Рыжий будто почуял перемену в Алексее, поставил чашку и сказал другим, серьёзным тоном:

– Алексей Фёдорович, возьмите меня в помощники, я помогу вам расследовать смерть Дмитрия Малиновского. А вы за это поделитесь со мной информацией.

– С чего вы взяли, что я собираюсь что-то расследовать? И что меня заинтересует ваше предложение?

– Очень просто! Вы любопытный. У вас огромное количество склянок с препаратами, вы наверняка что-то исследуете или изобретаете. Ну? Кроме того, вы спёрли коньяк.

Алексей сделал непроницаемое лицо.

– Допустим, не спёр, а взял на анализ. Что-то ещё?

– Именно вам Глафира Малиновская призналась в убийстве. Я думаю, вам самому интересно почему. У вас есть предположения по этому поводу?

– Нет, – сквозь зубы ответил Алексей, – не успел обдумать, был занят. Бегал, знаете ли.

– Да, и кидались ножами. Это отвлекает. Но вы потеряли драгоценное время! Так что скажу вам откровенно: человек вы хороший, а вот как сыщик ни к чёрту не годитесь. Вам нужен помощник. Такой, как я.

Алексей поперхнулся. Пока он кашлял, рыжий терпеливо ждал.

– Господин Квашнин, вы, очевидно, довольно высокого о себе мнения, но…

Рыжий нетерпеливо перебил:

– Вы зря оскорбились. Я вам сейчас всё докажу!

Он резко вскочил, охнул и захромал вокруг стола, припадая на одну ногу. Но делового тона не растерял.

– Что вы знаете о Дмитрии Малиновском?

– Ничего сверх общеизвестного, мы и не виделись ни разу. – Алексей вздохнул и заговорил монотонно, будто урок отчитывал: – Дмитрий Аполлонович Малиновский, статский советник, почётный гражданин. Занимал пост при московском губернаторе, но я не знаю какой. Был женат на Глафире Степановне. Их единственный сын – Михаил Малиновский. Он… погиб на фронте.

– Давно?

– Чуть больше трёх месяцев назад, в конце мая.

– Вот! Малиновская всего три месяца назад потеряла сына, а сейчас внезапно умер муж! Она же наследница! Вот и мотив! Только вот зачем она призналась в убийстве, если полиция считает, что Дмитрий Аполлонович умер своей смертью? Может, её совесть замучила? Хотя какая совесть, когда такие деньги на кону!

Алексей вдруг понял, что ему нравится наблюдать за рассуждениями этого странного человека. За тем, как он бегает вокруг стола и пытается выстроить в цепочку разрозненные факты. Да, он газетчик, это довольно мерзко. Но при этом он человек, увлечённый своим делом, а это всегда подкупает. И Алексей позволил себе включиться в игру, которую предлагал ему рыжий.

– Она сказала, что Дмитрий Аполлонович отобрал у неё рюмку коньяка и выпил. А потом умер.

– А ещё она сказала, что он коньяк терпеть не мог! Вот ответьте мне, что такого должно произойти, чтобы мужчина выпил напиток, который обычно пьёт его жена?

– Это элементарно. Он должен захотеть выпить.

– А когда мужчина хочет выпить?

– В России? Всегда!

– Что ж… ваша правда. Усложним. Когда человек готов выпить то, что терпеть не может?

– Когда ему уже всё равно, что пить.

– И что же должно произойти, чтобы мужчине было всё равно, что пить?

– Вероятно, он был не в себе.

– А от чего же Дмитрий Малиновский был не в себе? Что заставило его так нервничать?

– Откуда же я знаю?

– Вот! – Рыжий принял позу римского патриция: – Вот вам и доказательство! Тупик! Не хватает информации! А кто же добудет информацию лучше газетчика? Вам придётся взять меня в партнёры.

Алексей от души расхохотался:

– Ещё пять минут назад речь шла о помощнике, господин газетчик. А сейчас вы уже претендуете на партнёрство?

– Ставки растут, господин сыщик, успевайте брать по низкой цене!

– Беру! Уговорили! Только я не сыщик, и нет никакого расследования, только сплошная болтовня.

Рыжий хитро прищурился:

– Хотите дела, Алексей Фёдорович? Давайте проверим коньяк. Вы же собирались ознакомиться с ним в вашей лаборатории!

Алексей вновь поперхнулся чаем. Как же он мог забыть о флакончике?

Пока он возился с пробирками, рыжий смирно сидел в углу. И молчал, что удивительно. Допустить новоиспечённого помощника к реактивам Алексей не решился. Проверяя коньяк на все известные яды по очереди, Алексей прокручивал в голове их пикировку. Что-что, а думать рыжий умеет. И верно задаёт вопросы. Прирождённый исследователь, хотя в данном контексте скорее уместно слово «ищейка». А вот себя в роли ищейки Алексей не видел. Он врач. Его главная задача – видеть за симптомами суть заболевания и делать правильные надрезы. Хотя, может быть, сыщики занимаются тем же? А «симптомы» им доставляют помощники? Алексей усмехнулся про себя. Кажется, он всерьёз обдумывает возможность работать в паре с рыжим. Любопытно.

– В этом коньяке ничего нет, – спустя час устало объявил он.

– Как… ничего?

– Кроме самого коньяка, ничего. Ни одного из известных ядов.

– А неизвестные?

– О неизвестных ядах мы можем узнать только одним способом. Если вы выпьете остатки коньяка.

– Благодарю. Я воздержусь, – рыжий состроил скорбную мину, но через секунду опять вскочил с энергичностью, среди ночи совершенно неуместной. – Что же это получается? Глафира Малиновская убеждена, что её муж выпил отравленный коньяк и умер. А он выпил и не умер. Вернее, умер, но не от коньяка.

– Да, вы правы. Эти факты не связаны. Они случились одновременно, но не вследствие друг друга.

– Что? Не могли бы вы повторить?

Алексей сел на стул, с которого только что вскочил рыжий, привалился к стене и закрыл глаза.

– Он выпил коньяк, потому что нервничал. Это первое событие. А потом умер. И мы не знаем почему. Не хватает данных. Это второе событие, которое с первым не связано.

– Да. Не хватает… Я знаю, что нам делать!

Алексей приоткрыл один глаз:

– И что же?

– Мы идем грабить полицейский участок!

Алексей закрыл глаз обратно.

– Не выдумывайте, Антон Михайлович, какой ещё участок…

Через полчаса, сидя в кустах напротив полицейского участка, Алексей старательно гнал от себя вопросы, что и зачем он здесь делает и почему рыжий человек в его, между прочим, брюках раздаёт инструкции как главный.

– Ночью в участке только один дежурный. У него всего работы – не заснуть да проверять тех, кто в камере сидит. Если, конечно, там есть кто. К вечеру задержанных разогнать стараются, на ужине экономят. Дежурный в начале каждого часа на крыльцо курить выходит, ровно на пять минут. Часы можно проверять.

– Откуда вы знаете? – не удержался Алексей.

Рыжий смерил его снисходительным взглядом.

– У меня трудная и опасная работа… всякое бывало.

– Вам уже приходилось сидеть в камере в участке?

– У них не было доказательств. Ни разу! И на обед там такая бурда, что можно ужина даже не дожидаться. Но мы не о том! Я отвлеку дежурного, а ваша задача – пробраться в кабинет, найти дело Малиновского и заключение врача о причинах смерти.

– С чего вы взяли, что дело вообще есть?

– Ежели полиция где побывала, дело обязательно заведено. А у Малиновских они были. Который час?

Алексей щёлкнул крышкой хронометра. Рыжий присвистнул. Алексей довольно улыбнулся краешком губ. Да, ему тоже нравятся эти часы. Английская компания Rolex[6] выпускает безусловно прекрасные хронометры. Противоударные, с защитной крышкой. И на руке, опять же, гораздо удобнее носить, чем в кармане на цепочке. Мировая война ускорила прогресс, заставив часовщиков придумать часы, удобные в походных условиях.

Сейчас лучшая модель часов показывала без пяти минут три часа ночи. Алексей захлопнул крышку.

– Что нам даст заключение врача? Мы и так знаем, что отравления не было.

– А вот и нет! Вы взяли на анализ коньяк из бутылки, так?

– Да.

– А пил он из рюмки!

– И что?

– А то, что яд могли подсыпать прямо в рюмку! И поэтому вам нужно прочесть медицинское заключение.

– Почему мне?

Рыжий насупился:

– Я по латинице читать не обучен.

– Это заключение для полицейских, думаю, оно на русском.

– Да вы и на русском такую тарабарщину пишете, что нормальному человеку не прочитать!

В этот момент на крыльцо вышел городовой. Рыжий ткнул Алексея локтем в бок:

– Я пошёл! У вас ровно пять минут, ну, может, ещё парочка сверху. Кабинет в конце коридора.

Рыжий исчез. Алексей с изумлением наблюдал, как через секунду он материализовался возле крыльца, поздоровался с дежурным, прикурил, замахал руками, и они оба исчезли за углом здания.

«Пора!»

Алексей и не знал, что грабитель из него выйдет такой ловкий. Он быстро проник в пустой участок, нашёл кабинет, в кабинете шкаф, а в шкафу тоненькое, в два листа, дело. И ровно через четыре минуты снова сидел в кустах, довольный собой.

Рыжий присоединился к нему через минуту.

– Ну? – Глаза его горели азартом.

– Врач зафиксировал сердечный приступ, судебный следователь закрыл дело за отсутствием состава преступления. Всё официально, с подписями и печатями. Не было убийства, Дмитрий Аполлонович умер своей смертью.

– А как же признание вдовы? – Рыжий расстроился, но тут же нашёлся: – А вдруг она сказала ему что-то, и у того бац! – сердце не выдержало.

– Никакими словами сердечный приступ у здорового человека не вызвать.

– Но он же был не в себе!

– Это только наше предположение. Кроме того, люди, у которых начинается сердечный приступ, бывают раздражены. Дмитрий Аполлонович был болен, чувствовал себя плохо, на этом фоне поссорился с Глафирой Степановной. А потом умер. Но не от ссоры, а от приступа.

Рыжий поскучнел.

– То есть это просто цепочка совпадений?

– Боюсь, что да. Так что, господин газетчик, расследовать нам нечего.

В этот момент на крыльцо участка снова выскочил взъерошенный дежурный и со всей дури засвистел в свисток. Алексей вздрогнул.

– Чего это он?

Рыжий ответил почти равнодушно:

– Следы ваши нашёл.

– Что? Я не оставлял следов!

– Полицейские в Москве бедные да жадные, но не дураки. Они каждый вечер «охранку» на кабинет и на шкаф ставят. А вы её сорвали.

– Вы же не предупредили меня!

– Так я не знал, какая будет. Они то листочек приклеят, то волосок какой. И меняют каждый день. Да коли бы вы и знали, искать-то времени нет. А так всё хорошо вышло.

– Но он теперь знает, что в участок залезали, и он видел вас!

Рыжий с недоумением посмотрел на него:

– Да я тут вовсе ни при чём. Мимо шёл, табачку со случайным человеком раскурил и домой спать отправился. Как вы сказали? События произошли единовременно, но не вследствие.

Алексей, не сдержавшись, произнёс то самое слово, за которое мать однажды отхлестала его по щекам, как дворового мальчишку. Рыжий загоготал:

– Некрасиво ругаетесь, барин.

В этот момент дежурный их услышал, повернулся и, продолжая оглушительно свистеть, бросился к их убежищу.

– Бежим!

Рыжий растворился в темноте. Алексей дёрнулся, метнулся и помчался куда глаза глядят.

Через несколько довольно напряжённых минут Алексей был дома. Одежда его была испачкана, раненая нога разболелась, напарник исчез в неизвестном направлении. Ну да бог с ним! На сегодня достаточно. Убийства не было, их смешное расследование завершено. Алексей скинул обувь и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Завтра, всё завтра.

Следующее утро у Алексея Эйлера наступило, когда приличные люди отобедали, а торговки на Сухаревке начали сворачивать свои прилавки. Некоторое время он лежал, прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы. Они удивляли его, эти звуки обычной городской жизни. Ещё в госпитале Алексей заметил, что он всё время ждёт, когда мирные звуки сменятся на привычные ему фронтовые. И снова будут взрывы, крики, а между ними – напряжённая тишина.

Алексей пошевелился. Тело недовольно заныло, напоминая о вчерашней беготне. Не вставая, Алексей протянул руку и взял со стула рядом бумажный конвертик. Развернул, всыпал порошок прямо в рот. С трудом проглотил и поморщился – запить нечем, но стакан, в котором должна быть вода, опустел ещё вчера, а встать не было сил.

Он бросил бумажку обратно на стул и принялся ждать, когда же лекарство подействует. На стуле больше не оставалось конвертиков, лежали лишь скомканные бумажки, а это значит, нужно будет готовить новую порцию обезболивающего.

Последние месяцы были не самыми счастливыми в жизни Алексея. Вчерашние происшествия при всей их неоднозначности взбодрили его, будто в его жизни появились… приключения. Одно ограбление участка чего стоит! Алексей невольно улыбнулся, не открывая глаз. Уж как он улепётывал, даже про раненую ногу позабыл!

Боль притупилась. Алексей сполз с кровати, снял остатки форменных брюк и безжалостно выбросил. За вчерашний вечер он лишился двух пар брюк, а заодно и всей военной формы. Не будешь ведь носить китель отдельно, без брюк! Приобрести новую форму в ближайшее время финансовое положение ему не позволит. Да, собственно, не жаль, будет ходить в штатском. Кроме потерь и разочарований война ничего ему не принесла. Профессора медицинского факультета учили его бороться за жизнь пациентов, но смерти на войне оказалось так много, что у Алексея всё время было ощущение, что он… не успевает. Раз за разом смерть выигрывала у него, пока не победила окончательно, забрав его лучшего друга.

Сентябрь 1915-го выдался тёплый и ласковый, будто погода решила пощадить людей. Солнышко хорошо пригревало даже сейчас, во второй половине дня. Алексей занял позицию в солнечном квадрате на полу, осторожно развёл руки, надеясь привести в порядок ноющие мышцы.

На секунду он прервал упражнения, чтобы открыть окно. И тут же пожалел об этом. Со двора тянуло гарью. Алексей закашлял, закрывая нос рукою.

Так же невыносимо дымило в то время, когда он оперировал Михаила Малиновского. Всё вокруг горело, лагерь спешно сворачивали, полк отступал. Пришлось обмотать лица влажными повязками и себе, и пациенту и стараться дышать неглубоко.

Михаил умер быстро, Алексей успел вынуть лишь пару осколков. Он тогда даже не понял, скорее, ощутил, что дальше ничего нет, что жизнь под его пальцами замерла. Он проверил пульс, положил пинцет и вышел из палатки в гарь.

Снаряд попал в палатку минуту спустя. От взрыва Алексей потерял сознание и очнулся спустя часы, уже в повозке, на руках у санитара. И первым делом нащупал в кармане письмо, которое он должен отдать родителям Михаила.

Алексей захлопнул окно, тяжело опёрся на раму. Как бы солнце ни старалось, от вины и одиночества оно не спасает. А ведь вчера ему показалось, что он нашёл интересное знакомство! Этим вполне можно объяснить прискорбный факт, что он пустил к себе в дом незнакомого газетчика. Который исчез, выведав всё необходимое. Алексей поморщился. Ощущение, что рыжий воспользовался им, стало настолько явным, что захотелось его смыть.

Поплескавшись под рукомойником, Алексей решительно попрощался со всем странным и увлекательным, что принёс вчерашний день. На него из зеркала смотрел прежний Алексей Эйлер. Длинная, свисающая на глаза чёлка по моде должна зачёсываться назад, но, как верно заметила госпожа Малиновская, волосы у Алексея непослушные, да он и сам не хотел их послушания. Небольшим неправильностям в себе он, скажем так, симпатизировал. Вот, например, прямой, но будто слегка сбитый в сторону нос над крепко сжатыми губами. Хороший нос, он отлично смотрелся вместе с гладко выбритым подбородком и усами, которые Алексея слегка раздражали, но без них он выглядел совсем юнцом. Выше находились голубые глаза и прямые как стрелки брови.

Алексей оделся. Приготовил трость[7], которую носил не для того, чтобы казаться франтом, а потому, что внутри был спрятан второй метательный нож. И на всякий случай вновь положил в карман письмо Михаила.

На сегодня особых дел не планировалось, разве что позавтракать (пусть для других это будет выглядеть ужином) да забрать забытую у Малиновских фуражку. Хотя к чему теперь она ему? Но состояние Глафиры Степановны всё же стоило проверить.

Алексей вышел из дома и отправился по переулку в сторону шумной Сретенки. Неладное он почувствовал, вернее, услышал, даже не добравшись до улицы. В общем шуме города отчётливо выделялись голоса мальчишек-газетчиков:

– Сенсация! Сенсация! Вдова статского советника призналась в убийстве!

Прежде чем поймать ближайшего мальчишку за шиворот, Алексей успел подумать две мысли: «Утренние газеты почти распродали. Значит, известно уже всему городу» и «Уж я ему задам… пусть только появится».

Конечно же, «Московский листок»! Рыжий расстарался, немаленькая такая статья, ещё и на первой странице, чтобы и слепой не пропустил. И подписана псевдонимом, «Неравнодушный гражданин[8]». Алексей явно представил неравнодушного гражданина на заборе у Малиновских.

Алексей опёрся спиной на ограду ближайшего дома и принялся изучать статью. Начиналась она со слов «Я отношусь с величайшим почтением к правосудию и преклоняюсь пред милосердием. Правосудие родилось на земле, родина милосердия – небо…»[9].

Далее сообщалось, что автор ни в коем случае не намекает на неудовлетворительную работу полиции, однако некая госпожа М., чей муж отбыл на небеса, призналась «доверенному лицу» в совершённом ею преступлении, а именно – в убийстве супруга. Автор, опять же, ни на что не намекает, но госпожа М. осталась единственной наследницей мужа, а следовательно, имела свой корыстный интерес. Более того, «нашей редакции» стало известно, что ранее постоянный поверенный господина М. приглашался для внесения изменений в завещание. Однако деловая встреча не состоялась по причине внезапной кончины господина М.

И наконец, без всякой очевидной связи со смертью господина М. прошлой ночью случился пожар в полицейском участке, сотрудники которого вынесли постановление о том, что смерть господина М. имеет естественные причины. Конечно, это может не иметь отношения к признанию госпожи М. лицу, которому неравнодушный гражданин всецело доверяет, но разглашать его имя никак не может.

На этом статья заканчивалась. Алексей вздохнул, заметив, что последние несколько минут непроизвольно задерживал дыхание, и разгладил изрядно замявшийся под его рукой уголок газеты.

Когда этот подлец успел статью наваять? Неужто ночью, вот неугомонный?! Литературным талантом он не обделён, это заметно. Особенно удаётся патетическое направление. «Сомнение – это тяжкий туман, который остаётся после таких дел. Ему не должно быть места»[10]. Никаких сомнений, некоторые рыжие граждане рискуют лишиться своей рыжины в самое ближайшее время!

Завтрак придётся отложить, пока нужно выбрать: искать рыжего самоубийцу или ехать к Малиновской разрешать сложившееся положение. Поразмыслив, Алексей выбрал Глафиру Степановну. Иначе редакции «Московского листка» грозил бы погром, а неравнодушным гражданам – смерть через удушение свежим номером газеты.

Алексей свистнул извозчика, да так резко, что над улицей взметнулись галки. Газету он бросил в кучу опавшей листвы, которую поджигал бородатый дворник. Самое ей место.

За несколько минут дороги к дому Малиновских гнев Алексея почти выветрился. На его место стали приходить трезвые мысли и неприятные, колющие вопросы.

Первый: кто таков «постоянный поверенный» Малиновских? Какова его роль в этой истории? Даже если Дмитрий Малиновский собирался изменить завещание, какое значение это имеет сейчас?

Второй: почему загорелся полицейский участок? Потушить успели? Имеет ли это вообще отношение к вчерашнему «приключению» Алексея или опять «единовременно, но не вследствие»?

И третий: так ли невиновна Глафира Малиновская? С какой целью она всё-таки произнесла страшное признание в убийстве?

Алексей постучал по спине извозчика, почти довёзшего его до дома Малиновской, и назвал другой адрес. Сначала он разберётся. Благо есть у него человек, который в светской Москве знает практически всех.

Елена Сергеевна Эйлер, наслаждаясь осенним теплом, пила в саду чай с трюфельными конфетами. Она умела наслаждаться тихими моментами. Алексею иногда казалось, что всё движение замедляется возле его матери, собирается в тонкий золотой луч, который аккуратно, спиралью, укладывается вокруг неё. Извечное её спокойствие и улыбка подсвечивались этим лучом. Елена Сергеевна никогда не торопилась, говорила тихо и доброжелательно, но удивительным образом была в курсе всего и умела давать людям точные характеристики. За ними-то Алексей и приехал.

Когда он широкими шагами влетел в беседку, мать лишь улыбнулась и поправила сползающую шаль. Но у Алексея тут же возникло ощущение, что ей известны все его вчерашние «приключения».

– Дорогой мой! Хочешь чаю?

Она налила ему ровно глоток в свободную чашку.

– Как ты? Как отец? – Алексей поцеловал матери руку и уселся напротив.

– Отец в оранжерее. Снимает урожай с экспериментальных образцов, завтра он представит их в Университете.

Алексей скривился, впрочем, так, чтобы мать не заметила.

Эйлеры жили на престижной Пречистенке, в старинном доме, окружённом садом, но ради своих исследований отец снёс старый флигель и поставил за домом несколько оранжерей. В них он выращивал из заграничных семян разного рода ботанические экземпляры, чем снискал себе славу «чудака». Хотя вслух его обычно называли «большим оригиналом».

– А я, как видишь, пью чай.

Алексей кивнул. Для матери это было отдельное, наполненное особым смыслом действие.

– Мама, скажи, какого нотариуса посоветовать знакомому? Чтобы приличный был для статского советника?

Мать не спеша поставила чашку.

– И потому ты сорвался приехать? Удивительно…

Она внимательно посмотрела на сына, взглядом задавая вопросы, на которые ей хотелось бы знать ответы, но ведь взрослый сын не расскажет…

– Вариант только один. Господин Мендель. Старый, сухой, ни слова поверх дела. Зато обладает феноменальной памятью. Мог бы быть прекрасным карточным шулером, но, к сожалению, безукоризненно честен. – Елена Сергеевна улыбнулась своей шутке. – Он помнит все документы, которые составил за последние пятьдесят лет. Ведёт семейные дела поколениями. И не сказать ведь, что дорого. Я бы рекомендовала выбирать его.

Алексей вскочил. Не очень вежливо так скоро прощаться, но того, что рассказала мать, ему было достаточно.

Тут из-за угла дома показался отец. Он шёл в запачканной землёй домашней куртке и фартуке, высоко вскидывая колени, держа в руках пупырчатый оранжевый плод. Лицо его выражало ни с чем не сравнимый восторг исследователя, у которого получилось. Алексей ощутил привычный укол стыда. Этот похожий на взъерошенную цаплю человек не был отцом, которым хотелось гордиться. Он был долговяз, неуклюж и, к сожалению, смешон.

Алексей вспыхнул от собственных мыслей и от того, что заметил понимающий взгляд матери. Он был похож на мать и совершенно не имел ничего общего с отцом, долгоносым веснушчатым человеком. Время от времени московские сплетницы возвращались к вопросу, каким образом фрейлина двора красавица Елена Сергеевна стала женой заурядного профессора ботаники, да ещё и иностранца по происхождению. С точки зрения света это мезальянс.

– Алекс, друг мой! Как ты, что ты? – Отец, помахивая оранжевым плодом, похлопал Алексея по плечу веснушчатыми ручищами, испачкал землёй и сам же принялся неловко отряхивать.

– Всё хорошо. Я на минутку, проведать.

– Жаль! Я хотел показать тебе новые Momordica charantia exemplars…

Русский язык у отца был нечист, и он, не тушуясь, мешал его с латынью, родным немецким и английским. Последний он выучил специально для матери, которая, следуя моде, предпочитала его французскому.

Шутливо поклонившись Елене Сергеевне, отец произнёс:

– Madam, I’m afraid to get you dirty, I will adore you from a distance. Алекс, друг мой, я надеюсь, ты заглянешь к нам… словом, see you later. Прости, момордика не может ждать.

После этого он прижал к себе оранжевого уродца и убежал по неотложным ботаническим делам. Алексей с досадой посмотрел ему вслед.

– Алёша. – Мать неслышно подошла сзади и сказала негромко, но очень нежно: – Ты знаешь, Алёша, многие люди обладают умом, красотой, талантами, но стремительно растрачивают всё и остаются пустыми. Однако если в человеке есть доброта и интерес к жизни, он всегда полон. Нам с тобой невероятно повезло, сын.

Алексей рвано кивнул и поспешил удалиться. Везения своего он не ощущал.

Контора господина Менделя размещалась в непримечательном двухэтажном доме на Арбате, зажатом между фруктовой лавкой и «Товариществом Сельдь». Запах у товарищества был соответствующий. А в сочетании с терпкой сладостью подгнивших фруктов и вовсе непереносимый.

Алексей зажал нос и взбежал на крыльцо. Дверь конторы оказалась закрыта. Ну разумеется, педантичные люди и рабочий день заканчивают вовремя. Алексея охватила досада. Он с силой треснул кулаком по медной табличке «Нотариусъ С. Б. Мендель».

– Не стоит портить имущество, молодой человек, за это полагается штраф, – раздался скрипучий голос у него за спиной.

Алексей обернулся. За ним стоял господин Мендель, крошечный, сухой и абсолютно лысый старичок в невзрачном костюме и пенсне. Должно быть, он возвращался с вечернего моциона.

– Позвольте мне пройти.

Алексей посторонился. Мендель отпер дверь и, готовясь войти, бросил через плечо:

– Если вы по делу, зайдите завтра.

Ну конечно, осенило Алексея, квартира нотариуса прямо над конторой!

– Скучно, должно быть, сидеть одному? – заметил он.

Мендель замер, изумлённый неприличным вопросом.

– О чём вы? – проскрипел он.

– Свет в окнах не горит, стало быть, вы живёте один и наверняка скучаете.

– Ещё достаточно светло, чтобы зажигать свет, – Мендель отвернулся, показывая, что разговор окончен.

– Хотите, сыграем в карты?

Алексей и сам не понял, как у него это выскочило, должно быть, фраза матери про карточного шулера сыграла свою роль. Однако движение у двери остановилось, и старческие глаза выжидательно уставились на него.

В конце третьей партии Алексей в отчаянии сбросил карты:

– Всё, сдаюсь!

Выиграть у Менделя было невозможно. Он помнил все ходы, карты свои и соперника и, казалось, мог не только повторить прошлую игру, но и предсказать следующую.

Они сидели в крошечной гостиной. Мендель жил один в трёх комнатах наверху, спускаясь для приёма посетителей на первый этаж. Одна из комнат была нежилой, проходя по коридору, Алексей насчитал на её двери восемь разномастных замков. Вероятно, там хранились документы.

Старичок снял пенсне и откинулся на спинку кресла. Он выглядел довольным, раскраснелся и даже позволил себе слегка ослабить узел галстука.

– Ну что же, молодой человек, теперь спрашивайте. Ведь вы пришли не просто так.

Мендель протянул руку к буфету – гостиная была так мала, что можно не вставать, – и налил себе рюмочку настойки. Повернувшись в другую сторону, он дотянулся до граммофона и поставил иглу на пластинку. Заиграл тягучий старинный романс. Алексею выпить предложено не было.

Мендель закрыл глаза, принюхался к рюмке, отхлебнул, совершенно не стесняясь, побулькал во рту и изрёк:

– Чудесная настоечка. Смородиновая, сам ставлю. Ну, что же вы молчите?

Алексей спросил прямо:

– Вы душеприказчик Дмитрия Аполлоновича Малиновского?

– Разумеется, кто ж ещё.

– Господин Малиновский перед смертью приглашал вас к себе для изменения завещания?

Мендель весомо ответил:

– Да.

– И в чью же пользу должны были быть изменения?

Мендель поставил рюмку только для того, чтобы развести руками:

– Это мне неизвестно. Дмитрий Аполлонович скончался раньше, чем сообщил мне.

– М-м-м… Кто-то, кроме госпожи Малиновской, был упомянут в завещании?

Мендель захохотал.

– Молодой человек, вы задаёте вопросы, ответы на которые известны всему городу. Завещание обнародовано два дня назад, наследница – супруга покойного, да лакею старому пенсия назначена. Небольшая! – Мендель со значением поднял палец. – Я бы всё-таки советовал вам учиться ловчее спрашивать, коли вы желаете узнать что-то не столь очевидное.

Алексей почувствовал, как краска заливает его лицо.

– Последний вопрос. К вам приходил газетчик, рыжий такой?

Мендель кивнул.

– Что он сделал, чтобы вы рассказали ему про завещание?

– О! Он пытался меня напоить! Что примечательно, моей же настойкой. (Мендель подхватил рюмку и продемонстрировал её Алексею.) А в результате сделал то же, что и вы: провёл со мной вечер. И сам не понял этого. Шустрый этот ваш друг, но бестолочь. Вы же… Словом, ваш способ мне нравится больше. Приходите играть ещё, я приглашаю.

Алексей, обиженный, что его расследование не принесло успеха, буркнул в ответ:

– С вами невозможно играть, вы отвратительный партнёр! Всё время выигрываете.

Мендель зарделся, будто услышал лучший в жизни комплимент. И тихо сказал:

– А вы сыграйте со мной в шахматы. В них я полный профан.

В шахматах Алексею действительно повезло чуть больше. Возможно, потому, что подвыпивший и убаюканный музыкой нотариус почти засыпал между ходами. Во всяком случае, надежда на выигрыш у Алексея была ровно до того момента, пока он не осознал, что ситуация патовая и он не может больше двинуть ни одной фигурой, которых у него осталось вдвое больше, чем у противника. Мендель не без удовольствия наблюдал, как Алексей мучается, пытаясь найти ещё один вариант хода.

– Вот что я вам скажу, мой друг, – вздохнул Мендель, – не для того я годами зарабатывал репутацию, чтобы с вами здесь сплетничать. Вся Москва в курсе, что Мендель всё знает, а поговорить с ним не о чем. Люди думают, что я заполняю обычные формуляры. И не догадываются, что мне вся жизнь их видна. Я скажу так: у Малиновских в бумагах всегда было чинно и ровно, как на погосте. А после смерти сына Дмитрий Аполлонович меня к себе три раза вызывал, да только в завещании ни строчки не поправил, метался. Вот и думайте.

– Что ж я могу тут подумать? – растерянно пробормотал Алексей.

Мендель нахмурился, глядя на Алексея, как учитель на нерадивого ученика.

– В завещании кого упоминают?

– Наследников.

– А наследники кто?

– Ну… родные и близкие покойному.

– И кто же был таким родным и близким Дмитрию Аполлоновичу, что он после смерти единственного сына хотел включить его в завещание, да не посмел?

Алексей открыл рот, чтобы ответить… и закрыл.

– Не знаю.

– Тогда ищите, молодой человек, – раздражённо буркнул вдруг проснувшийся Мендель и щёлкнул пальцем по пешке Алексея так, что она упала, – ищите. Я и так вам много сказал.

Алексей вдруг понял, что его выпроваживают. Вскочил, скомканно попрощался и поспешил уйти. Было ощущение, что Мендель ему, как скворчонку, пытался положить в раскрытый рот червяка. Да только он его не проглотил.

К дому Малиновских Алексей подошёл почти в полночь. Не самое лучшее время для визитов. Но что-то подсказывало ему, что Глафира Степановна не спит, и Алексей решительно постучал.

Однако внутрь его не пустили. Пожилой лакей Иван, завидев Алексея, сделал специальное лицо «мы с вами не знакомы», процедил сквозь зубы:

– Никого пущать не велено, – и захлопнул дверь.

Алексей рассердился. Что же это происходит? Он проворно сбежал с крыльца и двинулся к задней двери. Благодаря одному поддельному вологжанину он вчера успел ознакомиться с устройством дома. Алексей беспрепятственно вошёл через чёрный ход. Лакей ему не повстречался. Видимо, не ожидал подобной прыти от приличного господина.

Глафира Степановна нашлась на кухне. По всей видимости, хозяйка опять столовалась у слуг. Кухарка, завидев Алексея, испуганно вскочила, пискнула и исчезла за дверью.

Алексей зачастил, надеясь, что успеет высказаться раньше, чем его с позором выставят вон:

– Глафира Степановна, прошу простить моё вторжение, однако это недоразумение не может быть оставлено без внимания…

Он осёкся. Хозяйка улыбалась и выглядела так, будто у неё праздник. Была наряжена, даже напудрена слегка. На столе блюда, приличествующие праздничному ужину. Продолжая улыбаться, Глафира Степановна отпила… шампанского. А Алексей внезапно понял, чего испугалась кухарка: рядом с её местом тоже стоял бокал. Непривычно, должно быть, ей угощаться французским шампанским[11] в компании хозяйки.

Алексей осторожно спросил:

– Всё ли в порядке, Глафира Степановна? Как вы спали сегодня?

Хозяйка ответила со всей душевностью:

– Спасибо, Алексей Фёдорович. Оказывается, это невероятное наслаждение, просто спать. Хорошо, что вы зашли. Присоединитесь к моему ужину?

Алексей кивнул. Почему бы не позавтракать, раз приглашают. Из-за его спины материализовался Иван и с непроницаемым лицом принялся расставлять приборы на столе.

– Глафира Степановна, я…

Но хозяйка, помахав в воздухе вилкой, остановила его:

– Я знаю, что вы хотите сказать. Право, не стоит. Полиция прибыла с самого утра. Признаюсь, им пришлось изрядно ждать, пока я высплюсь. – Глафира Степановна неприлично хихикнула, и Алексей с изумлением осознал, что она пьяна. – Но, Алексей Фёдорович, это было забавно. Они утверждали, что я убила мужа, и жаждали признания. Глупцы. Кому вы проболтались, признавайтесь?

Алексей помрачнел. Объяснения с пьяной вдовой в его планы не входили. Поэтому он ответил крайне сухо:

– Уверяю вас, я не болтал. Вчера нас подслушал… один человек. Он убежал. Я пытался догнать, и…

– И? – с любопытством спросила Глафира Степановна. – Как же? Догнали?

– Нет, – зачем-то солгал Алексей и увидел, как дёрнулась бровь у Ивана, который, конечно же, вчера за всем проследил.

– Как жа-а-аль, – протянула хозяйка.

Манерничать ей совсем не шло. Алексей избегал смотреть на Глафиру Степановну и мялся, не зная, с чего начать. Он надеялся, что этим визитом принесёт извинения и наконец передаст прощальное письмо Михаила, но ситуация вновь выглядела неподходящей. Потеряв аппетит, он механически двигал кусочки еды по тарелке.

Когда он поднял глаза, Глафира Степановна сидела, сложив руки на коленях, совершенно прямая, как положено светской даме, и смотрела на него устало и абсолютно трезво. Возбуждение стекло с неё, и проступила прежняя тоска.

– Не бойтесь, Алексей Фёдорович, я в абсолютном разуме. Просто я сегодня… не обессудьте, немножко счастлива.

Она улыбнулась краешками губ. Алексей так удивился этим словам, что, не успев подумать, бухнул:

– Почему?

Глафира Степановна поднялась из-за стола, в задумчивости сделала несколько шагов. Внимательно глянула на Ивана, и тот, верно растолковав намёк, вышел. Только после этого Глафира Степановна ответила:

– Потому что его больше нет. А я есть. Понимаете?

Алексей честно сказал:

– Нет.

Глафира Степановна усмехнулась:

– Мой муж, Дмитрий Аполлонович, был красив. Очень. И интересен. Его все любили. Да как любили, кружили возле него, как бабочки. И женщины, и мужчины. И он любил, пока человек в новинку, потом начинал скучать. Вы думаете, он хотел на мне жениться? Не-ет. Родители принудили. Он был тогда влюблён в Вельскую. Впрочем, в неё влюблялись все. Каждый молодой человек в этом городе. Так по очереди и стрелялись, дураки… Она тогда была не Вельской, конечно. Это потом, когда замуж вышла. Тогда была юной Анечкой, дочерью полковника Белозерского. В свете говорили о том, какой красивой парой они будут. Но только Дмитрий женился на мне!

Малиновская захохотала, подкрепляя фальшивое веселье шампанским. Алексей крепче сжал вилку.

– Знаете ли вы эту даму, Алексей Фёдорович? Наверняка слышали, как она поёт. Кто бы мог предположить, что Аня Белозерская станет певичкой.

Алексею стало не по себе. Анна Юрьевна Вельская была известной певицей, газеты величали её «королевой романса». Его друг, Михаил Малиновский, был влюблён в исполнение Вельской и при малейшей возможности заводил пластинки на полковом граммофоне. Михаил утверждал, что от густого и нежного голоса Вельской у него пропадает страх и появляется вера, что после войны их ждёт большая интересная жизнь. Алексей посмеивался тогда над увлечением друга. Но когда Михаил написал прощальное письмо на почтовой карточке[12] с изображением Вельской, Алексею показалось, что тот отдаёт родителям самое ценное. И сейчас эта карточка лежит у Алексея в кармане. Какое злое, чудовищное совпадение!

Глафира Степановна продолжала, совершенно не замечая смятения Алексея:

– Я была счастлива тогда. Мне казалось, что я победила. Глупышка, я не знала, что такие, как она, ничего никогда не отдают. Она… вы знаете, мне кажется, она играет людьми. Все, кто попадается ей на пути, становятся пешками. Кто поинтереснее – может стать фигурой покрупнее. Мне кажется, Дмитрий был ладьёй. А я пешка. Что самое удивительное, все хотят быть фигурками рядом с ней. Никто не сопротивляется. Много лет я теряюсь в догадках почему…

Глафира Степановна устало села.

– Вы знаете, Алексей Фёдорович, я долго его любила. Уже и Мишенька родился… Я всё думала – как можно любить мужа больше, чем дитя? А вот так. Всё ждала, надеялась на что-то. А он всё это время был с нею. Я думала, что он изменяет мне, долго думала. Пока не поняла, что он меня не видит. Изменяют ведь любимым, верно? А если нет любви, то и измены как будто нет. Знаете, люди даже свою тень замечают, иногда улыбаются ей, приветствуют в шутку. А Дмитрий… – она наклонилась к Алексею и заговорщицки шепнула: – он вздрагивал, когда я входила. Будто забывал, кто я и зачем в его доме. Я не была даже тенью, разве это неудивительно? Он меня стёр. Она победила.

Глафира Степановна своей рукою налила полный фужер шампанского и выпила, будто это была вода. И продолжила злым, но трезвым голосом:

– В полиции всё спрашивали, наследую ли я Дмитрию Аполлоновичу. Разумеется, наследую. Это даже смешно. У него же ничего не было, отец его был разорён. Всё, чем он блистал, этот дом, картины, выезд, – она повела рукой, показывая вокруг, – моё приданое. Я наследую свои деньги. Такой вот поворот судьбы.

– Зачем вы сказали, что убили его?

Глафира Степановна посуровела, и Алексей увидел женщину, которая много лет вела дела семьи, пока муж «блистал» в свете.

– Дмитрий после смерти Мишеньки был сам не свой, бросался в крайности. В тот вечер мы с ним поспорили, очередной раз. Он вспылил, он хотел… впрочем, не важно. Коньяк мой выпил, это вы знаете. Всё так быстро… Он мучил меня, забрал мою жизнь и даже не заметил этого. И умер вместо меня. Что же это выходит? Он и смерть мою забрал?

Глафира Степановна невесело усмехнулась. Алексей торопливо уточнил:

– Что значит «умер вместо меня»?

Глафира Степановна некоторое время молча смотрела на него, будто удивлялась его недогадливости:

– Вы так и не поняли? Дмитрий выпил отравленный коньяк. Никто, кроме меня, в этом доме коньяка не пил. Так что отравить хотели меня.

– Но, – Алексей смутился, – в бутылке, которая стояла в вашей комнате, яда не было.

Глафира кивнула:

– Разумеется. Я подменила её.

– Но зачем?

– Милый Алексей Фёдорович, а как же слухи? Неужели я должна допустить, чтобы в свете обсуждали, что Дмитрий Малиновский был ошибочно отравлен своей любовницей? Я уверена, что Вельская хотела меня отравить.

Алексей онемел. Пытаясь собраться с мыслями, он пробормотал:

– Но ведь полиция считает, что Дмитрий Аполлонович скончался от сердечного приступа.

Глафира Степановна кивнула:

– Всё правильно. Мне по средствам заставить их так считать.

Алексей совсем растерялся.

– Но зачем вы всё это говорите мне?

Глафира Степановна наклонилась ближе к Алексею и попросила:

– Расскажите, что вы сделали с коньяком, который взяли у меня в комнате?

Алексей покраснел. Выходит, Глафира Степановна не спала и всё видела. Осторожно подбирая слова, он проговорил:

– Вчера вы сказали, что длительно принимали коньяк, но больше не можете. И вели вы себя так… будто боялись отравления. Это было заметно. В моей квартире есть лаборатория, я провёл анализ коньяка на известные яды… Прошу прощения, если моя пытливость оказалась неуместна…

– Зачем вам лаборатория в квартире?

– Кроме хирургии я изучаю фармацевтику. Составляю лекарства, пытаюсь создать чуть более совершенные формулы, чем есть сейчас.

– И как, успешно?

Алексей ответил уклончиво:

– Я опубликовал пару научных статей на основе своих наблюдений.

Глафира внимательно смотрела на него, будто раздумывала.

– Алексей Фёдорович, скажите, вы можете выяснить, каким образом отравленный коньяк попал в мой дом?

Алексей удивился:

– Я не сыщик, но, думаю, в этом нет ничего сложного. Вы спросили у слуг? Вас тут всего трое.

Глафира Степановна покачала головой и прошептала:

– Я не могу. Иван вырастил меня, я помню его столько же, сколько себя. Он мой последний родной человек. Если он причастен, я останусь совсем одна. Понимаете?

Алексей кивнул.

Малиновская вновь поднялась и решительно заявила:

– Алексей Фёдорович, вы располагаете к себе, вам хочется довериться. Кроме того, вы пытливы, наблюдательны и умны. Это именно то, что требуется. К тому же… Миша писал о вас много хорошего. Помогите мне! Помогите доказать, что Вельская пыталась отравить меня. Я заплачу вам… десять тысяч рублей.

Алексей ошалело молчал. Место хирурга в госпитале, которое он надеялся получить в ближайшее время, приносило бы ему шестьдесят рублей дохода в месяц, и столько же он мог заработать частной практикой. Предложение Малиновской решило бы все его денежные проблемы на ближайшие несколько лет, если бы не было… столь безумным. Может, действительно, смерть мужа подкосила душевное здоровье Глафиры Степановны? Алексей осторожно спросил:

– Зачем же Вельской убивать вас через столько лет? Простите, но вы сами сказали, что она… как будто победила.

Малиновская усмехнулась:

– Если бы я знала ответ! Тогда всё было бы проще. Соглашайтесь на моё предложение, Алексей Фёдорович. Мне совершенно не на кого положиться. Десять тысяч рублей – хорошая сумма. Потратите после на свои исследования или как захотите.

Она помолчала, а потом добавила решительно:

– Если расследование принесёт плоды и Вельская окажется на каторге, я завещаю вам этот дом.

Это переходит всяческие границы! Алексей резко поднялся.

– Прошу прощения, Глафира Степановна, полагаю, вы достаточно молоды, чтобы прожить в этом доме немало лет. Я вынужден отказаться, не могу вам помочь. Честь имею!

Он сделал шаг к двери и замер. Затем решительно вытащил письмо из кармана пиджака и повернулся к Малиновской:

– Несколько месяцев назад ваш сын взял с меня обещание, что в случае его смерти я передам вам это письмо. Прошу… – он протянул письмо Глафире Степановне.

Малиновская взяла открытку, жадно вчиталась в неровные строки. Закончив, перевернула её. На секунду лицо её помертвело, а после Алексей услышал дикий крик, похожий на птичий. В кухню тут же ворвался Иван, но Глафира Степановна замахала на него руками, приказывая выйти.

Некоторое время она сидела, закрыв лицо дрожащими руками. Алексей стоял у двери. Больше всего ему хотелось уйти из дома Малиновских навсегда, но сейчас это было невежливо.

Глафира Степановна проговорила еле слышно:

– Видите, Алексей Фёдорович? Она даже память о сыне умудрилась у меня забрать… Алексей Фёдорович, я вам солгала и себе солгала. Дмитрий умер, Миша умер, и меня теперь тоже нет. Что же мне делать?

– Думаю, вам нужно сходить в церковь, проститься со всеми.

Глафира Степановна кивнула.

– Вы меня простите, Алексей Фёдорович, я наговорила ужасных вещей, напугала вас, должно быть. Приходите завтра, я буду хоронить Дмитрия. Вот увидите, все будут смотреть на него и на неё. Меня никто и не заметит.

Алексею хотелось и пожалеть эту несчастную женщину, и бежать от неё прочь. Но оставался ещё один вопрос.

– Глафира Степановна, кого Дмитрий Аполлонович хотел включить в своё завещание?

Малиновская подняла на него пустые и равнодушные глаза.

– Я не знаю.

Она солгала. Алексей был уверен.

На кладбище бессовестно, по-весеннему пели птицы, заглушая бормотание священника, отца Диомида.

Алексей стоял чуть в стороне от людей, собравшихся хоронить Дмитрия Малиновского, и, опустив голову, делал вид, что искренне скорбит, а не греет затылок на утреннем солнышке.

Собравшиеся, впрочем, тоже не особо печалились. Пользуясь собранием, светская Москва обсуждала сплетни. Дамы вздыхали, что из-за войны европейские модные журналы перестали приходить в Россию и что носить в следующем сезоне, абсолютно непонятно. Насмешливый мужской бас сообщил им, что незачем тратиться на журналы, когда образцами являются платья несравненной Анны Юрьевны. Баса застыдили за прямоту, дам – за излишнее внимание к нарядам в то время, когда страна переживает тяжёлые времена…

…впрочем, вы слышали, что у Вельской с покойным была связь неприличного содержания?..

После дружно сетовали, что взлетели цены и трудно теперь без привычного шампанского, хотя…

Удивительно, но среди светских сплетен не было разговоров о том, действительно ли Глафира Малиновская убила мужа. Такая мелочь никого не интересовала.

Сама Глафира Степановна стояла у края могильной ямы. По правилам похорон вдове положено мять в руках платочек и промокать им слёзы. Однако Глафира Степановна не плакала. Она глядела в точку перед собой и сосредоточенно ломала цветы. Будто просчитывала в голове задачу и готовилась держать ответ. Букет, предназначенный покойному, в её руках постепенно лишался лепестков. Старый лакей Иван несколько раз порывался прекратить это безобразие, но Глафира Степановна отмахивалась от него. Ивану ничего не оставалось, как вздыхать и отряхивать листочки с траурного платья госпожи.

Алексею показалось, что Глафира Степановна ждёт… ждёт развязки. Уж слишком она напряжена.

Публика тоже это чувствовала и тоже ждала, отвлекая себя досужими разговорами. Атмосфера на кладбище очень напоминала происходящее в фойе театра перед спектаклем.

Алексей оглядел собравшихся. Чуть поодаль он заметил нотариуса. Господин Мендель поднял глаза, но, завидев Алексея, поджал губы и раздражённо отвернулся, не ответив на приветствие. Отчего бы это? Обдумать причину перемены настроения Менделя Алексей не успел, отвлёк знакомый голос.

– Все ждут Вельскую, – бравируя пониманием ситуации, произнёс Квашнин, – ни одно событие без неё не обходится. Она у этой публики вроде генерал-аншефа[13]. Без неё они и не знают, кому приседать, кому улыбаться, да и что думать.

Алексей скрипнул зубами и обернулся.

– Доброго вам утречка, Алексей Фёдорович, – радостно улыбнулся рыжий, но осторожный шаг назад всё же сделал.

– Отойдите ещё подальше, Антон Михайлович, будьте так любезны. Брюки, одолженные вам, можете не возвращать.

Алексей опустил глаза ниже и с изумлением заметил, что бывшие его брюки теперь аккуратно подшиты по росту подлого газетчика. Возвращение их хозяину и не подразумевалось.

Рыжий дерзко вскинул голову, раздул ноздри, как боевой конь, и принципиально встал рядом, плечо к плечу с Алексеем. Вывесил на лицо самую наглую из своих улыбок.

– Что вы дуетесь, Алексей Фёдорович? Чем я вам не угодил? Мы с вами так замечательно проводили время.

– Дуюсь? Я ду-юсь? – Алексей так опешил, что повысил голос, на секунду позабыв, где он находится. Потом спохватился и зашипел: – Квашнин, вы не перепутали меня с нервической барышней? Вы написали лживую статейку, в которой очернили меня и Глафиру Малиновскую! Вы переврали все факты, втянули меня в авантюру с полицейским участком! Кстати, почему он сгорел? Тоже ваших рук дело?

Рыжий хмыкнул:

– Вы слишком многого от меня хотите. Я не могу организовывать все события в этом городе. Я был занят, писал гениальную статью. Это дежурный городовой поджёг, как понял, что вы сорвали все «охранки». Заметал следы своего ротозейства. А потом сам же победоносно всё потушил, так сказать, спас доверенный ему полицейский участок. Только один шкаф с бумагами, в котором вы рылись, и сгорел. Да вы не переживайте, он ещё благодарность от начальства получит! За бдительность.

– Откуда вы всё это знаете?

Рыжий не ответил, только снисходительно посмотрел. Ну, насколько это возможно, когда смотришь снизу вверх. Потом внаглую привалился плечом и, имитируя дружеское перешёптывание, произнёс:

– Кстати, о нервических барышнях. Рекомендую обратить внимание вон на ту особу, – газетчик кивнул в сторону.

Против воли Алексей обернулся, не преминув отодвинуться от наглеца.

Довольно далеко от собравшихся, в боковой аллее у старой могилы, стояла девушка в тёмном. Пальчики её сжимали решётку ограды. Казалось, она погружена в мысли, никак не связанные с похоронами Дмитрия Малиновского.

– Не вижу ничего особенного. Может, у неё там близкий похоронен или ребёнок. Могилка какая-то маленькая.

– Логично. Но не верно. В той могилке похоронена госпожа Дормидонтова. Может, та, конечно, ростом не вышла, этого нам никак не узнать, потому как похоронена она лет пятьдесят назад. И сия девица никак не могла быть с ней знакома. Однако она стоит там битый час и не уходит. Как вы думаете, чего она ждёт?

Алексей отвернулся от девушки и назло рыжему пробурчал:

– Не страдаю любопытством.

Рыжий тем временем отошёл в сторонку и подозвал к себе одного из беспризорных мальчишек, трущихся неподалёку в желании подзаработать. Подошёл мелкий пацан с жёсткими волосами, торчащими вертикально вверх.

– Ёршик, – представился он.

Алексей хмыкнул от точности прозвища и сделал шаг ближе. Рыжий инструктировал пацана, указывая на барышню:

– Разузнаешь, чьих будет. Тишком, не отсвечивай особо. Хорошо сработаешь – получишь гривенник[14] с того господина, – и газетчик ткнул пальцем в Алексея.

Ну, каков! Распоряжается его кошельком как собственным. Пацан тем временем кивнул и удалился. Алексей открыл рот, чтобы высказать своё возмущение, но в этот момент толпа заволновалась. Алексей обернулся. По дорожке в сторону открытой ещё могилы Дмитрия Малиновского шла дама под вуалью. В траурном платье, как и все здесь. По тому, как вытянулись шеи дам, как выпятили грудь мужчины, нетрудно было догадаться, что это и есть несравненная Анна Юрьевна Вельская.

Вельская знала, что все смотрят, что все ждут, но ни капли торопливости не было в её походке, только обещание. Обещание осчастливить публику, конечно.

В руках она несла пышный букет из красных роз. Такой скорее приличествует в подарок приме, чем покойнику. На кладбище эти цветы смотрелись вызывающе.

За Вельской на почтительном расстоянии следовал мужчина. Невысокий, кругленький и от полноты как будто жизнерадостный. Кто он, Алексей не знал. Спрашивать рыжего не хотелось.

Люди зашептались, разглядывая прибывших. Рыжий рядом сдавленно хмыкнул. Какая-то девица пискнула, не сдержавшись:

– Какой конфуз!

Алексей смотрел внимательно, но ничего не понимал.

Временная его слепота развеялась в момент, когда Вельская подошла к могильной яме и встала против Глафиры Степановны. Вдова и её соперница оказались в одинаковых платьях. Только на королеве романса чёрное платье казалось нарядным, подчёркивая высокую грудь и изящные руки. А на Глафире Малиновской платье висело мешком, придавая лицу нездоровый оттенок и делая старше. Листочки с безнадёжно потрёпанного букета её наряд не украшали, а придавали вид неряшливый… и какой-то обречённый.

Глафира Степановна подняла глаза на подошедшую, и Алексею показалось, что в них мелькнул страх. Но Малиновская выпрямилась и махнула рабочим, разрешая опускать гроб. В толпе кто-то громко неискренне всхлипнул.

Краем глаза Алексей заметил, что девушка на боковой аллее двинулась к выходу. Ёршик побежал следом, как уговаривались.

Когда гроб коснулся дна, Вельская подняла руки и бросила вниз свой букет. Низкий бархатный голос произнёс:

– Прощай, мой Дмитрий.

Сразу после она развернулась и пошла прочь. Её спутник засеменил следом.

Публика на секунду замерла, потом, повинуясь жесту священника, начала бросать в могилу комья земли, стараясь не попадать на бутоны цветов. Алексея кольнула театральность происходящего.

Он посмотрел на Глафиру Малиновскую. Она стояла, по-прежнему глядя перед собой. На лице не осталось никаких эмоций. Руки её безвольно висели вдоль тела. «Так и выглядит съеденная пешка», – подумалось Алексею.

Он был почти уверен, что наблюдал безмолвную битву двух дам, но в чём заключалась суть противостояния, понять не успел. Только, похоже, Малиновская вновь проиграла.

Публика начала расходиться, кланяясь вдове и бормоча слова соболезнования. Иван несколько раз предлагал своей госпоже локоть, но та дождалась, пока могилу закопают, и только потом разрешила себя увести.

Алексей с удивлением осознал, что злится. Непонимание выводит его из себя. Зачем это актёрство на похоронах? Продемонстрировать жене превосходство любовницы? Какая глупость. Малиновская тоже хороша. Снесла молча все завуалированные оскорбления, с опусканием гроба тянула, как будто её ждала…

У Алексея сильнее забилось сердце. Ждала её, но зачем? Неужели в этой игре Глафира Малиновская не была безвольной пешкой? Платья, опять же. Случайность или срежиссированный спектакль? Ну вот, опять театральные ассоциации! А всё от эпатажного поведения госпожи Вельской. Все смотрели на неё разинув рот, разве что не захлопали, когда она бросила букет. И не важно, что на христианских похоронах так не поступают. Здесь не похороны были, скорее, представление. Одно ясно точно: московским сплетницам теперь есть что обсудить.

Рядом сладко причмокнули. Алексей так удивился этому звуку, что потерял нить размышлений и очнулся. Антон Квашнин загорал, вольготно расположившись в двух шагах от Алексея.

– Квашнин, какого чёрта вы тут делаете?

Рыжий приоткрыл один глаз:

– Ёршика жду.

«Ах да, ещё же странная барышня». Алексей вздохнул и присел рядом. Рыжий выглядел довольным, будто объелся пирожных.

– Заметили, как она разозлилась? Жаль, что она была под вуалью. Говорят, красоты она необычайной.

– Вы о ком?

– О Вельской, конечно.

Алексей с досадой подумал, что не заметил злости. Разве что букет кинула резковато. Но этот жест сам по себе… сомнительный.

– Отчего же вы решили, что разозлилась?

– Она когда уходить собралась, ей провожатый руку подал, а она не взяла, ещё и оттолкнула так, с досадой. С чего бы так? Ведь спектакль с розами удался.

Вот и у газетчика «спектакль». А руку пропустил, это жаль. Нужно быть внимательнее. Картина складывается из деталей. Алексей усмехнулся. Почему-то рядом с рыжим он автоматически превращается в сыщика, всё похоже на расследование. Даже похороны.

Рыжий приподнялся на локте, огляделся.

– Что-то нет нашего посланца.

На кладбищенской церкви забили колокола, спугнув с крыш голубей. Рыжий прищурился:

– Говорят, эту церковь на деньги матери Вельской построили. Она вроде как всё церкви завещала, а дочери ни копейки не оставила. Так Вельская, как мать померла, приказала сорок дней на её могиле граммофон заводить с цыганскими песнями, которые та терпеть не могла.

– Вы просто кладезь городских легенд, – прозвучало неприятно, с досадой и омерзением. Алексей и сам не ожидал. Рыжий покосился и пробурчал:

– Мне сторож кладбищенский рассказал. Он граммофон каждое утро и заводил. Все песни наизусть выучил. Всё спеть мне их предлагал, да только голос у него… как у осла. Вот как вы думаете, Алексей Фёдорович, что же надо натворить, чтобы тебя собственная мать возненавидела?

Квашнин встал, не утруждая себя отряхиванием штанов. «Моих штанов», – опять кольнуло Алексея. На вопрос он отвечать не стал. Он злился на рыжего за его беспардонность, за наблюдательность, за глупую статью и за знакомство со сторожем. Надо бы уйти и оставить это всё. Но Алексей оставался на месте и злился за это уже на себя. Ну… интересно же, что расскажет Ёршик.

Пацан прибежал и, не отдышавшись толком, начал докладывать:

– В доходном доме она живёт. В том, плохом, на Сретенском бульваре. Собачка у неё ещё есть. Такая, похожая на порося.

– На порося? Розовая, что ли?

Парнишка смутился:

– Сам не видал. Так Жучок сказал. Сын тамошнего дворника. Меня в дом-то не пустили. Так я к Жучку метнулся и всё расспросил. Он барышню хорошо знает, она с лета там живёт.

– Ещё есть что?

– Конечно. – Ёршик приосанился: – Ещё пятак накиньте, так секрет расскажу.

– Что-о-о? – Рыжий потянулся отвесить пацану затрещину, но Алексей остановил:

– Пусть говорит.

Ёршик отошёл на пару шагов, косясь на рыжего, и проговорил со значением:

– Господин этот, – он ткнул пальцем в сторону могилы Дмитрия Малиновского, – к вашей барышне ходил. Часто. Кажный день, считай. Он и квартиру ей снимал. Только барышню вашу попрут скоро, за прошлый месяц у них не плачено, а этот помер. У барышни теперь окромя собаки и нет ничего, – пацан сплюнул под ноги, полный презрения и к покойному, и его бестолковой барышне. – А за пятак не обессудьте, мне пришлось с Жучком делиться, он за бесплатно и не скажет ничего.

Алексей достал из кармана мелочь, расплатился с парнем. Тот, схватив деньги, моментально исчез.

Однако, Дмитрий Аполлонович, вы и после смерти удивляете. Вторая любовница? И на этот раз совсем юная? И Вельская стерпела?

Тут рыжий сплюнул, совсем как Ёршик, и произнёс:

– Что-то здесь не так. Девица эта хорошенькая, конечно, но для содержанки… ничего выдающегося.

И рыжий показал руками необходимые выдающиеся места. Алексей поморщился.

– Идёмте проверим.

– Куда «идёмте»?

Рыжий взглянул искоса.

– Так к ней же. Где живёт, теперь известно. Неужто не пойдёте?

– Пойду! – Алексей решительно зашагал в сторону выхода. – Не хватало ещё, чтобы вы невинной девушке жизнь испортили.

Рыжий похабно захохотал:

– Не уверен я насчёт «невинной девушки». Но вашей компании буду рад.

Алексей покосился:

– Собираетесь опять уговорить меня сделать грязную работу, а потом выставить идиотом?

Рыжий приложил руку к груди и произнёс:

– Клянусь всё сделать сам и потом остаться идиотом!

Алексей подавился смешком, но сквозь зубы процедил:

– Ближе к делу, Квашнин, показывайте дорогу!

Пару минут спустя они уже торопливо шагали в сторону дома неизвестной девушки (а все потому, что Алексей отказался в одиночку оплачивать извозчика, всё-таки его материальное положение не из лучших). Рыжий нёсся, как мелкая гончая. Алексей же старался не думать о поднимающейся боли в раненом бедре.

Дом, к которому они бежали, возвели на Сретенском бульваре в начале века. Два красных, как Кремль, здания с разномастными башенками, одна из которых – часовая с колоколом. Да что там башенки! Алексей слышал, что в подвале дома своя артезианская скважина, а значит, бесперебойно работающий водопровод. И такие «мелочи», как собственная электростанция для обеспечения работы лифтов и телефона и фильтрация воздуха в квартирах. Конечно, позволить себе жить здесь могла только богатейшая публика.

Видимо, барышня была действительно дорога Дмитрию Малиновскому, раз он снял ей квартиру в таком доме. Только вот…

– Почему Ёршик назвал этот дом «плохим»?

Рыжий, не сбавляя темпа, развернулся спиной вперёд и принялся объяснять:

– Когда дом строили, там рабочие с лесов сорвались, скандал был, наш «Московский листок» тогда расследование проводил. Людская молва как рассуждает: смерти были, значит, дом на костях стоит. Да потом ещё фасад всякой нечистью увесили, там же и мыши летучие, и змеи, и ящерицы. Тоже мне, украшение. И самое главное, немой колокол на башне. Вот зачем его повесили, коли сразу без языка? Колокол звонить должен. Языки у колоколов только во времена бунтов отнимают, чтоб не подстрекали. Это я читал. А этого за что? Не к добру всё это. Вот потому дом и плохой. Богачи живут, кому себя не жалко, а простые люди стороной обходят[15].

Алексей усмехнулся. Любые технические достижения меркнут перед лицом летучих мышей. Или что там у мышей? Морда, скорее всего. Морда, отпугивающая прогресс.

Рыжий тем временем развернулся лицом вперёд и снова чуть ускорился. Ни разу даже не запнулся, паразит.

Во дворе «плохого» дома рыжий сунул два пальца в рот и заливисто, с трелью, присвистнул. Из полуподвального окошка высунулась голова мальчишки. Недовольно оглядев мужчин, Жучок буркнул:

– К барышне явились? Быстро вы.

После этого голова исчезла, а через секунду пацан вылез через окно целиком. Ростом мелкий, невысокому рыжему он едва доставал до груди, с чёрными волосами, плотным слоем запорошенными то ли пылью, то ли мукой, отчего голова казалась серой. Алексей очередной раз подивился, как же метки мальчишеские прозвища. И по размеру «жучок», и по запылённости.

– Гривенник вперёд, – начал знакомство Жучок.

«И по наглости тот ещё жук», – сделал вывод Алексей.

Жучок и рыжий тем временем выжидательно смотрели на него. Конечно, он ведь тут банкир, оплачивать работу разных проходимцев. Однако монету достал, куда деваться.

В руках Жучка гривенник просто исчез. Тот точно не положил его в карман, не спрятал за пазуху, ни даже за щёку не положил. Монетка просто исчезла ровно в момент, когда пацан её коснулся. Алексей моргнул, но обдумывать этот феномен времени не было. Жучок начал обстоятельно докладывать:

– Барышня ваша в третьем подъезде в шестом этаже. Вон в ту сторону идите. Там швейцар, но вы вроде ничего, приличные, так что пропустит. Если заартачится, значит, рубль хочет. Но вы не давайте, он и за гривенник пропустит. (Алексей закатил глаза.) Если поторопитесь, то к скандалу успеете…

– К какому скандалу?

– Так вашу барышню выселять будут. Управляющий сейчас к ней поднялся, ругаться будет.

На этих словах рыжий с Алексеем синхронно кинулись к подъезду, на который указал мальчишка. Жучок деловито сплюнул им вслед и крутанул пальцами невесть откуда появившуюся монету.

Крики и собачий лай было слышно с первого этажа. Удивительно для такого дома. Но все же русская манера вести дела никуда не девается. Алексей и рыжий в минуту взлетели по лестнице, позабыв про лифт.

На шестом этаже стояли двое: заплаканная барышня, в руках которой билась небольшая собачка, и сердитый господин с торчащими усами. Барышня, несмотря на траурное платье, слёзы и выбившиеся из причёски волосы, держалась прямо и строго выговаривала управляющему:

– Ваши слова безусловно оскорбительны. Я покину квартиру в ближайшие дни, как только найду другое жильё. Но вы должны понимать, что это требует времени. И всё оплачу… (здесь она слегка запнулась, но решительно продолжила) …частями, как только появится такая возможность. А теперь попрошу вас уйти, мне пора на службу.

На слово «служба» управляющий презрительно фыркнул, впрочем, постаравшись, чтобы звук растворился в усах. Но присутствующие всё равно услышали. Барышня слегка покраснела, но лишь вздёрнула подбородок.

– Идите, уважаемый, идите, – неожиданно мягко вмешался рыжий. – Довольно барышню расстраивать. Пообещала, значит, съедет.

Управляющий кивнул, почему-то только рыжему. Распахнул дверь лифта, который стоял тут же, на этаже, и гордо удалился.

Молодые люди молчали, прислушиваясь, как грохочет лифт, спускаясь вниз. Вместе с лаем это создавало невыносимую какофонию. После того как лифт остановился, барышня поцеловала собаку в нос и прошептала:

– Спасибо, Бо!

Только после этого пёс замолк и завилял хвостом, с любопытством глядя на мужчин.

– И вам спасибо, – девушка кивнула рыжему, – он бы ещё долго… мучил меня своим присутствием. – Здравствуйте, Алексей Фёдорович!

Алексей с удивлением воззрился на барышню, рыжий, в свою очередь, вопросительно уставился на Алексея.

Алексей смутился. Барышня определённо намекала на прежнее знакомство, только он её не совсем помнил. Алексей напряг память, пытаясь отыскать в ней нужные сведения.

Так, зелёные глаза, лисьи, что ли. Фу ты! Откуда эти сравнения, только для дамских журналов годные? Волосы… каштановые, пушистые, которые, видимо, не только сегодня выбились из причёски, а не держатся там вообще. Маленькая, ему едва до плеча. А на щеках румянец нервный, лицо от него совсем детским кажется. Лет ей, похоже, чуть больше двадцати. И надо же, служит. Интересно, где? Смотрит так серьёзно, ждёт. Видит же, что не помню, но не обижается. А радужка у неё интересная, глаза вроде как зелёные, а у самого зрачка – карие. Ну точно как у лисы!

Пауза неприлично затягивалась. Барышня вздохнула, опустила пса, который тут же принялся крутиться у ног, и по-мужски протянула руку:

– Варвара Дмитриевна Кожевникова, я сестра милосердия. Вы лечились по ранению в госпитале, где я служу.

– Варвара Дмитриевна, простите, не признал, – повинился Эйлер, хотя образ сестры милосердия по-прежнему оставался в его памяти белым пятном.

Девушка тем временем продолжила:

– Вы большую часть времени без сознания провели или же спали, так что ничего удивительного. Я могла наблюдать вас дольше, чем вы меня. – На этих словах девушка покраснела ещё больше. – Как ваша рана? Не беспокоит?

«Боже, – обожгло Алексея, – она же делала мне перевязки!»

Но девушка смотрела прямо и с участием. Он выдавил:

– Всё хорошо, благодарю.

И тут он заметил лицо рыжего. Вот уж кто преисполнился ликованием от неудобной ситуации. Если бы черти существовали, они бы уже плясали победный танец под руководством Антона Михайловича Квашнина. Алексей еле сдержался, чтобы не застонать.

– Прошу прощения, господа, но мне действительно пора на службу, – голос девушки вернул Алексея в реальность.

Все вежливо раскланялись (рыжий старательно сдерживал глумливую улыбку), и девушка с псом исчезли за дверью квартиры.

– Так в каком госпитале вы имели счастье болеть? – спросил рыжий, когда они вышли из подъезда на Сретенский бульвар.

– Не болеть, а выздоравливать. В Московском военном лазарете имени императрицы Марии Фёдоровны[16], что на Новинском.

– Угу… Ясненько. А барышня-то какова! Хоть плакала, а отпор знатный усатому дала. Мелкая, а боец…

Алексей с удивлением воззрился на рыжего. Неужели ему не показалось и в голосе газетчика сквозило… восхищение? Но вслух недовольно произнёс:

– Хрупкая. Про барышень лучше говорить «хрупкая».

– Ну нет, хрупкое быстро ломается. Эта крепкая… просто мелкая. И глазищи какие, как у кошки!

Лисьи, а не кошачьи. Алексею стало неприятно, как будто рыжий заглянул в его мысли, да ещё исказил их содержание. Ещё суше и зануднее он произнёс:

– Её зовут Варвара Дмитриевна.

– Чёрт побери! Дмитриевна! – Рыжий остановился посреди улицы. – Из-за вашего кокетства, Эйлер, мы забыли о деле, не узнали ничего про нашего покойничка!

– Моего кокетства?!

– Конечно! «Барышня, вы любовались на меня бездыханного, но я вас совсем-совсем не помню!» Тьфу! – Рыжий со злостью сплюнул на мостовую. – И я, дурак, загляделся, как вы идиотом себя выставляли, про главное-то не узнал.

А у Алексея как раз имелись наблюдения.

– Вы на собаку внимание обратили?

Рыжий покосился:

– Сложно было не заметить. Чудная, конечно, и очень громкая. Вот уж точно, похожа на порося.

– Это французский бульдог. Самая модная в высшем свете собака. Прямо скажем, щеночки эти недёшевы. Удивительно даже, что Дмитрий Аполлонович приобрёл такого. – Алексей помнил, кто в действительности распоряжался средствами Малиновских.

Рыжий как-то помрачнел и буркнул:

– И что из этого следует?

– Ну, пока только то, что статский советник Малиновский весьма баловал сестру милосердия Варвару Кожевникову. Судя по осанке и манерам, девушка сословия не дворянского. Но Дмитрия Аполлоновича это не остановило, он снял ей квартиру в самом дорогом доходном доме и собачку купил, ничуть не хуже квартиры. Думаете, всё-таки содержанка?

Рыжий вдруг остановился. Ссутулился, сунул руки в карманы.

– Знаете что, Алексей Фёдорович, дела у меня. Некогда. Я пойду.

И, развернувшись, скорым шагом пошёл в обратную сторону. Алексей растерянно остановился. А он, оказывается, внутри себя надеялся на диалог, на пикировку с рыжим, логические доводы и споры. А этот чёртов газетчик просто ушёл! Алексей старательно напомнил себе, что не нравилось ему в этом человеке, затем уселся на ближайшую скамейку, пристроил трость и переключился на размышления.

Итак, Варвара Дмитриевна Кожевникова, странная фигура в запутанной жизни Дмитрия Аполлоновича Малиновского. Допустим, она всё же не содержанка (уж не это ли слово так расстроило Квашнина?), её отчество – не совпадение, тогда она вполне может быть незаконнорождённой дочерью Малиновского. При этом девушка почти ровесница его погибшего сына Михаила.

Интересно, кто же тогда её мать? Неужели из прислуги? Версия с дочерью перекликается с намёками господина Менделя на «близких людей». После смерти Михаила сближение с дочерью, пусть и незаконнорождённой, выглядит вполне логичным. Единственный наследник погиб, и Малиновский хочет, но не решается включить Варвару в завещание. Заботится о ней.

И что же дальше? Да ничего. Завещание обнародовано, Варвары в нём нет. Нет и не было по закону у Дмитрия Малиновского дочерей. Даже если предположения Алексея верны, это не имеет никакого значения, ниточка оборвалась.

Или всё ж совпадение отчества – случайность и Варвара Кожевникова банальная содержанка? Алексей поморщился. Он понимал рыжего, об этой девушке не хотелось думать плохо. И обрывать ниточку, тянущуюся к покойному другу, тоже. Девушке, кем бы она ни была, непременно надо помочь. Этот усатый управляющий ей жизни не даст. Алексей решил, что сегодня же поинтересуется, нет ли в его доме свободных квартир.

День повернул к вечеру, солнце зашло за дома. Сразу стало зябко. Пора было вставать и возвращаться домой. Однако Алексей продолжал сидеть, нахохлившись, и тянул время. Что-то неуловимое вошло в его жизнь с этими расследованиями, что-то, с чем не хотелось расставаться. За последние дни случилось столько событий, сколько не происходило за последние месяцы. Хотя, если вспомнить, сколько времени он провалялся в госпитале, неудивительно.

В университете Алексей выбрал хирургию своей специальностью. Его завораживало, как несколько правильных разрезов позволяют повернуть болезнь вспять. Но после наступает выздоровление, и оно приносит не меньше страданий. Долгое время боли, и хочется поторговаться с нею, сделать чуть легче или короче.

Алексей провёл в госпитале больше трёх месяцев и до сих пор не чувствует себя здоровым. Любое утомление даёт о себе знать. В результате он занимается тем, что ставит эксперименты на самом себе, изобретая лекарство, которое сможет улучшить его состояние. И тихо мечтает, что однажды его работа пригодится другим людям.

Признаться откровенно, на полноценные исследования у него нет средств. Мысль о том, что исследовательские порывы разбиваются о пустой кошелёк, не давала ему покоя. И неясно, как это положение изменить. Просить отца выделить наследство? Алексей мысленно застонал. Если он устроится на службу, деньги появятся, но не будет времени. Вот уж действительно, впору пожалеть о том, что он отказал Глафире Степановне. Хотя как он может браться за дело, в котором не смыслит? «Докажите, что Вельская хотела меня отравить!» – будто он и в самом деле сыщик!

В этот момент дверь подъезда «плохого» дома отворилась. Вышла Варвара Дмитриевна, сухо кивнула швейцару, и стремительно понеслась по бульвару. Выглядела она теперь совсем иначе. Если прежде, пусть в траурном платье и с заплаканным лицом, она всё же походила на светскую барышню, то теперь по улице шла эмансипированная дама, коих много развелось с началом войны. Эти женщины работали, отдельно подчёркивая право содержать себя; и одевались строго, если не сказать, сухо. Вот и на Варваре была простая хлопковая блузка, украшенная скромной камеей, чёрная юбка, чуть короче, чем принято, и крепкие ботиночки на каблуках. Распахнутое лёгкое пальто с двумя рядами пуговиц придавало ей учительский вид. Бульдога она, вероятно, оставила дома.

Алексей, заинтригованный переменой в девушке, вскочил со скамьи. Варвара Дмитриевна к тому времени успела отойти на приличное расстояние. Вот только Новинский бульвар, на котором находится её госпиталь, совсем в другой стороне.

Не в силах сдержать любопытство, Алексей подхватил трость и двинулся следом. В конце концов, он просто идёт в одну сторону со знакомой. Ну и что, что почти бежит?

Через пару кварталов Алексей заподозрил, что их путь лежит обратно на кладбище. Неужели Варвара просто решила проститься с Малиновским без свидетелей? Действительно, девушка вошла в кладбищенские ворота. Алексей остановился у входа и опёрся на трость. Какая неинтересная вышла слежка. Только ногу растревожил этой беготнёй.

Неподалёку стоял экипаж, в котором Алексей, к удивлению своему, разглядел Ивана. Выходит, Глафира Степановна ещё здесь. Алексей почувствовал лёгкий укол зависти. Да что же такого было в Дмитрии Малиновском, если даже после смерти женщины не могут с ним расстаться?

Алексей глянул между прутьев ограды, надеясь разглядеть Варю в глубине кладбища. Тщетное дело. Он заметил только фигуру женщины в чёрном платье, которая торопливо спускалась с крыльца кладбищенского храма. Красивая, кстати, церковь получилась на деньги матери Вельской, если, конечно, рыжий не соврал.

Меж тем женщина приближалась. Вновь встречаться с Глафирой Малиновской у Алексея желания не было, поэтому он двинулся к дому.

И в эту секунду грянул взрыв. Заверещали и метнулись в стороны кладбищенские вороны. Алексей прыгнул под ближайшее дерево и упал, прикрывая голову. Тело мгновенно окатило жаром, в ушах застучала кровь. Что он ненавидел в этой жизни, так это пороховые взрывы, тот ужас и бессилие, которые возникают внутри от этого звука. От него невозможно защититься, нельзя спрятаться. Остаётся только скорчиться и замереть в ожидании собственной гибели…

Раздался второй взрыв, сильнее прежнего. Гулко и обречённо ухнул церковный колокол. Алексей сжался. Фронт добрался до него и здесь, в Москве…

Ещё взрыв и ещё. Алексея оглушило. Сверху посыпались невесть откуда взявшиеся камни. Один из них задел голову Алексея. Теряя сознание, он услышал лошадиный топот и тонкий вскрик: «Гони!»

Очнулся Алексей от звука. Рядом назойливо скулил щенок, только почему-то старый. В голове шумело, и Алексей не мог сообразить, возможно ли щенку быть старым, но звук был именно таким. Тонкий, с надрывом. Так звучит беспросветная потеря.

Алексей открыл глаза. Он лежал на земле, под деревом. Рядом валялись обломки кладбищенской ограды, сучья деревьев и принесённые взрывом кирпичи и камни. Среди этого хаоса стоял на коленях, скулил и раскачивался Иван. Глаза его были открыты, но совершенно пусты и без слёз.

Алексей протянул руку, похлопал старика по колену. Иван замер, схватил его руку, ощупал, будто слепой, и только потом сообразил:

– Барин, живой, голубчик. Да что же это…

Старый лакей засуетился, всхлипывая и причитая, помог Алексею сесть, прислонив его к ближайшему дереву. Достал огромный носовой платок протереть ему лицо. Алексей аккуратно отстранил руку лакея.

– Что это было, Иван? Что за взрыв?

Иван икнул, закрыл лицо платком и вновь заскулил. Алексей поморщился, голова гудела нещадно.

Вокруг потихоньку собирался народ. Люди в ужасе перешёптывались, не рискуя говорить в голос, и выстраивались в дугу перед кладбищенскими воротами, надеясь не пропустить главное. Каменная крошка хрустела под множеством ног, стреляющий звук этот, смешиваясь с рыданиями Ивана, создавал невыносимую атмосферу.

– Наказание это! За грехи человеческие! Гнев господен опустился на нас, и божья церковь не устояла перед бесчинствами людскими! – раздался бесноватый вопль из толпы.

Алексей повернул голову, надеясь рассмотреть, что же произошло на кладбище, но снизу не увидел ничего. Держась за дерево, поднялся. Церкви не было, её разметало взрывом, остались лишь небольшие руины. Всё кладбище покрывал толстый слой обломков и пепла. Расколотый колокол лежал посреди центральной аллеи. В толпе мелькали давешние кладбищенские мальчишки. Алексей высмотрел Ёршика, попытался свистнуть, подозвать, но сухие губы не слушались.

Внезапно Ёршик появился перед ним сам. Алексей опёрся на его плечо и прохрипел:

– За дедом присмотрите… и воды мне.

Ёршик кивнул, свистнул своим и снова исчез.

В конце улицы показалась пролётка с городовыми. Рассекая толпу, она медленно продвигалась к кладбищу. Алексей рванулся, чуть не упал. Заставил себя выровняться и пошёл искать Варвару Дмитриевну – нужно было найти её раньше полиции.

Идти было тяжело. Ноги разъезжались на усыпанной каменной крошкой земле, перед глазами всё плыло, сознание выхватывало кусочки картинки, с трудом соединяя их в целое. Взрыв был такой силы, что смело тропинки и памятники. Мог ли выжить человек, оказавшийся рядом?

Алексей добрёл до колокола, опёрся, чтобы передохнуть. Внезапно его окатило водой. Ёршик понял его просьбу по-своему и, притащив целое ведро, облил из него Алексея. Но это было неплохо. Шум в голове чуть поутих. Алексей обтёр лицо, больше размазывая грязь, чем очищаясь. Пробормотал «спасибо» и, качнувшись, пошёл дальше. За спиной раздались крики. Полиция добралась до ворот и выстраивала оцепление, разгоняя людей. Нужно было торопиться.

У могилы Малиновского Вари не было, как не было и самой могилы. Узнал это место Алексей лишь по деревьям, на которых утром так радостно пели птицы. Он поднял голову, оглядывая серые от пепла листья. Птиц не было. Они исчезли, будто их тоже унесло взрывом. Остались только люди и камни.

В сторону Алексея, подняв длинное одеяние до колен, решительно двигался человек. Он так же, как сам Алексей, был перемазан гарью и запорошен пылью. Когда он подошёл ближе, Алексей узнал кладбищенского священника. На удивление, отец Диомид выглядел собранным и деловым.

– Милостивый государь, пойдёмте, пойдёмте со мной! Вы будете моим свидетелем! – Священник подхватил Алексея под локоть и потянул к развалинам. – Как вас зовут?

– Алексей Эйлер, отец Диомид, мы виделись сегодня на похоронах.

– Ах, похороны… были же похороны… Я там был. И вы. И она там была. – Священник притормозил, вывернул шею и постарался заглянуть Алексею в глаза: – Вы видели её? Она всё погубила. Вот, полюбуйтесь! – Отец Диомид сделал широкий жест, демонстрируя последствия взрыва.

– О ком вы?

Священник хитро усмехнулся и погрозил пальцем:

– Не выйдет! Я чист! Чист! – Он наклонился к Алексею и умоляюще зашептал: – Скажите им, что я не виноват.

– О чём вы, батюшка, кому сказать?

Но священник лишь заговорщицки ему подмигнул.

– Отец Диомид, скажите, вы не видели девушку? Она зашла на кладбище за несколько минут до взрыва. Невысокая такая, в пальто, и волосы… пушистые…

Отец Диомид вдруг навзрыд, по-детски расплакался. Рухнул на колени и пополз по камням, причитая:

– Не виноват я, я всё сохранил, я велел ей убираться, а она не послушалась…

И Алексей наконец осознал, что старик не в себе. Хотя почему «старик»? Возраст было не понять. Священник был маленьким, тщедушным человечком, голова его казалась преувеличенно круглой из-за глубоких залысин. По бокам к этому «шару» крепились остренькие ушки, которые теперь вздрагивали в такт рыданиям. А лет ему могло быть сколько угодно.

Одна из опор церкви и часть примыкающих к ней стен устояли и теперь образовывали угол, на котором остались видны закопчённые фрески. Отец Диомид, рыдая и молясь, полз в ту сторону. Алексей пошёл за ним. Его внимание привлёк кусок обожжённой материи, торчащий из-под обломков. Не задумываясь, он потянул его на себя. Ткань была явно не церковная, сейчас очень грязное, а прежде чёрное кружево. Зажатая камнями, материя поддавалась плохо. Алексей дёрнул.

И тут очень страшно завыл Диомид. От этого звука в голове Алексея вдруг прояснилось. Он понял, что не камни удерживают ткань, а тело, придавленное этими камнями. Женское тело, одетое в чёрное траурное платье, за край которого он сейчас держится. Женщина лежала лицом вниз и, несомненно, была мертва.

– Глафира Степановна? – нерешительно спросил Алексей, будто женщина могла его услышать.

Отец Диомид подполз ближе и принялся руками разгребать камни, стараясь освободить мёртвую женщину.

– Ведьма… в моём храме… убирайся, убирайся! Вон!

Алексей попытался его остановить, но священник неожиданно сильно оттолкнул его и принялся деловито сновать вокруг погибшей, перекладывая камни с места на место и не достигая при этом ни малейшего успеха в том, чтобы освободить тело. Он был похож на чёрного жука, суетящегося вокруг кладки. При этом ненависть, исходившую от священника, Алексей ощущал почти физически. Он прислонился к остаткам стены и устало спросил:

– Вы не любили госпожу Малиновскую? Почему вы называете её ведьмой?

Священник на секунду остановился, затряс головой, словно всё ещё сильнее смешалось в его повреждённом разуме. Потом вернулся к камням, бормоча:

– Это ведьма! Нельзя пускать в храм ведьму!

Алексей понял, что осмысленных ответов от священника не будет, но всё же рискнул снова спросить:

– А девушка, вы видели девушку, батюшка?

Отец Диомид как-то дико и затравленно глянул на него и заверещал:

– Вы кто? Кто вы? Нет ничего! Не осталось! Всё погибло, я не виноват! Это всё она! Она погубила!

И, закрывая голову руками, отец Диомид рухнул на пепелище.

Алексей почти застонал. Время утекало сквозь пальцы, а он не мог ничего узнать.

Приближались голоса. Полицейские осматривали территорию и почти добрались до остатков церкви. Крики Диомида разносились далеко, городовые наверняка их услышали. Алексей метнулся за невесть как устоявшую гранитную стелу. Глаза выхватили надпись: «Купец 1-й гильдии К. Феофанов». Молодец, купец, хороший памятник у тебя, широкий, прятаться удобно.

Встречаться с полицией Алексею сейчас ох как не хотелось. Непременные расспросы задержат его, а дорога каждая минута. Почему нужно бежать и искать, Алексей объяснить не мог. Какое-то наитие двигало им. Слишком много странностей, он должен разобраться. А для начала найти Варвару Кожевникову. Если ей удалось покинуть кладбище до взрыва, то искать стоило в двух местах: в госпитале или же снова у неё дома.

В госпиталь грязного Алексея не пустили – зря только он торопился и платил тройную цену извозчику. Юная сестра милосердия решительно преградила ему путь, вцепившись тонкими пальчиками в дверь. Но рассерженно сообщила, что Варвара сегодня на службу не явилась, и выполнять работу пришлось ей самой, и уж никак она от Вареньки такой непорядочности не ожидала. Впрочем, высказав недовольство, девушка тут же взволновалась и принялась расспрашивать Алексея, всё ли в порядке с её подругой. Тратить время на разговоры Алексей не мог, поэтому, качнув головой, быстро ушёл.

Возвращаться в «плохой» дом пришлось пешком. Денег на извозчиков у Алексея больше не было, да и всего их осталось меньше рубля.

Он прошмыгнул мимо задремавшего швейцара, взобрался на шестой этаж, и, упёршись для крепости лбом в дверь Вариной квартиры, постучал. Собака на стук не залаяла. Вари дома не было. Но он продолжал стоять, отмечая кулаком мерные удары. Краем сознания Алексей отмечал бессмысленность своих действий. Сил думать, искать и бежать дальше у него не осталось. А у двери можно было отдохнуть. Поэтому и поворачиваться на звук крадущихся сзади шагов он не стал. Тем более что к шагам вскоре прибавился голос. Трусливый и властный одновременно.

– Сударь, я попросил бы вас прекратить безобразие.

– Извольте, попросите, – пробурчал Алексей и повернулся.

За его спиной стоял усатый управляющий.

– Где Варвара Дмитриевна? Она жива? – горло хрипело, как от дыма.

Управляющий дёрнулся.

– Да с полчаса назад живы были. И барышня, и собачка её шумливая. Съехать изволили.

Потом усатый опомнился, выпрямился, одёрнул сюртук и, надев казённое лицо, заявил:

– Сия особа здесь более не проживает! Извольте прекратить безобразничать и покиньте подъезд! У нас всё-таки дом для приличных господ!

Алексей зажмурился, отделяя лишние слова и пытаясь сосредоточиться на том, что необходимо спросить.

– Куда… изволили съехать?

– Сим вопросом не интересовался! Адреса оставить не изволили! – Управляющий заметно выдохся от собственной важности, да и воротничок, судя по всему, был ему узок и неудобен, поэтому, сглотнув, он продолжил чуть спокойнее и тише: – Ушла, и слава богу! Оплату за неё внёс господин, и уехали оба. А куда, то нам не ведомо.

Алексей открыл глаза и сделал шаг, заставив управляющего вновь напрячься.

– Что за господин?

– Вежливый такой, рыжеватой натуры. Постойте… да не ваш ли это приятель?

Алексей скрипнул зубами:

– Сколько оплаты он внёс?

Управляющий засуетился, вынул из кармана квитанцию, водрузил на нос крошечные очки и зачитал:

– Так, извольте… за весь прошлый месяц сто двадцать рублев, и за декаду этого – сорок, плюс прачке задолжала барышня два рубля. Итого сто шестьдесят два рубля. Ещё тридцать копеек швейцару за почту. Вот всю сумму господин и оплатил. Ругался, правда, при этом. Ужасно грубо ругался, между нами говоря. Но по квитанции всё аккуратнейшим образом внёс.

Однако… Рыжий прохвост, мелкий газетчик, человек, который ходит в обносках и присваивает чужие брюки, человек, который расплачивается с мальчишками из чужого кармана, сегодня внёс за незнакомую барышню внушительную сумму. Квартирка самого Алексея стоила в месяц тридцать рублей. А тут разом сто шестьдесят. Это и для статского советника значительно, не то что для писаки. И увёз, паразит, Варвару Дмитриевну неизвестно куда.

С трудом заставив себя сдвинуться с места, Алексей побрёл к лестнице. Про лифт он попросту забыл. Управляющий вжался в стену, бормоча под нос вежливые слова прощания, на которые, впрочем, Алексей отвечать не стал. И лишь когда Алексей достиг второго этажа, управляющий решился и прокричал ему вслед:

– Не вязались бы вы с этой девицей, барин! Не стоит она того!

Из подъезда Алексей практически вывалился. Искать дальше не имело смысла, Варя жива, остальное всё подождёт. Лучше отдохнуть и вымыться наконец. До дома недалеко, только не дойти ему сейчас.

В бессилии Алексей опустился на край тротуара. Глянул на бульвар, на скамейку, где размышлял недавно. Всё ж удивительно, как быстро Квашнин достал денег и помог девушке переехать. Почему-то в том, что это именно помощь, а не что-то другое, Алексей не сомневался. Странный человек этот рыжий, никто другой не вызывал так часто в Алексее недостойное желание дать по морде и одновременно… неужели уважение? Вот как, как ему удалось за пару часов провернуть то, о чём сам Алексей успел только подумать?

Рядом появилось тощее плечо пацана. Жучок уселся рядом на тротуар и, деловито сплюнув на мостовую, известил:

– Я знаю, барин, куда барышню увезли. До самой новой квартиры за ними следил.

Алексей усмехнулся:

– Сколько?

– Рупь.

Алексей поднял руку, потрепал пацана по чёрным пыльным вихрам. От неожиданности тот не успел увернуться, только глаза выпучил.

– Далеко пойдёшь, Жучок. Да только я сам узнаю адрес. Невелик секрет.

Алексей встал, покачнулся. Пора идти домой.

– Жалко рупь, что ли? – снизу спросил Жучок. Пацан старался произнести с презрением, а вышло больше обиженно.

– Да нет у меня.

Дойти бы. Алексей сделал шаг.

– В тучерезе[17] она, что в Гнездиковском.

Алексей чуть сам не сплюнул на мостовую. Благо сухое горло удержало его от столь неблаговидного действия. В тучерезе! Молодец рыжий, выбрал для барышни «достойнейшее» место. Многоэтажный дом, наполненный крошечными квартирами для небогатых холостых мужчин, появился в Москве недавно, но уже обрёл славу… словом, ничего хорошего для девушки. А в подвале и вовсе, говорят, кабаре открылось.

Жучок неожиданно продолжил в унисон его мыслям:

– Забери её, барин, погано там.

Алексей повернулся:

– Беспокоишься за неё?

Жучок отвернулся, пожал плечами.

– Добрая она. Животину любит. Пропадёт почём зря.

Алексей кивнул, хоть Жучок смотрел в сторону и не видел его. И побрёл домой.

Варя жива, и это главное. С остальным он разберётся завтра. И первым делом придушит Антона Михайловича Квашнина.

Алексей проснулся ранним утром, в самый неприятный период, когда света хватает только наполнить тенями комнату. Он пошевелился и с удивлением осознал, что лежит у себя на диване, в комнатёнке, которую гордо именует «гостиной». Вчерашнее помутнение отступило, и ощущал он себя на удивление сносно. Ровно так, как чувствует себя заснувший в неудобной позе человек. Алексей протянул руку, чтобы взять со стула порошок, но вспомнил, что лекарство закончилось, да и стул с конвертиками находится в другой комнате.

Алексей заставил себя встать и побрёл в лабораторию. Наскоро умыл лицо, а вот руки – со всей тщательностью. После расставил на столе всё необходимое, достал свои записи и, сверяясь с ними, принялся готовить себе лекарство.

Смешивая порошки, Алексей задумался о событиях вчерашнего дня. Метания за малознакомой барышней по городу, из каких бы благих намерений они ни совершались, выглядели неприлично. Алексей поморщился. Неприлично – слово-то какое. Будто из лексикона престарелой графини. Варя девушка современная, сестрой милосердия служит. И вчера она вела себя странно. Соответственно, Алексею тоже пришлось вести себя так же. В конце концов, она вероятная сестра Михаила, и он попросту обеспокоился её судьбой. Не каждый день в Москве взрываются церкви.

На этом месте мысли его наконец перестали вращаться вокруг тонкой фигуры Варвары Кожевниковой, и в них появилось другое: убивающийся Иван, труп женщины в чёрном платье, безумные причитания священника. И камни, целая куча камней, засыпавших кладбище.

Вопросов было так много, что казалось, что они, как вчерашняя каменная пыль, висели в воздухе. Что взорвалось в церкви? Почему оно взорвалось? Откуда вообще в церкви взялось то, что могло взорваться? Кого отец Диомид называл ведьмой? Действительно ли под камнями лежала госпожа Малиновская, ведь Алексей не видел её лица. Причастна ли к происходящему сестра милосердия Варвара Кожевникова?

Алексей на секунду оторвался от размышлений, разглядывая в своих записях формулу рецепта. Подумал и добавил ещё один элемент. Затем размешал и принял свежеприготовленное лекарство.

Через полчаса он был готов к выходу. Можно сколько угодно уговаривать себя, что происходящее не имеет к нему никакого отношения, но игнорировать события, вторгающиеся в его жизнь, он больше не может. Алексей выскочил на улицу, поёжился. От вчерашнего тепла не осталось и следа. Осень заявляла о себе и требовала уважения. Алексей даже подумал, не вернуться ли за пальто, но предпочёл ускорить шаг. Он взял курс в сторону Сухаревой башни[18]. Там у лотошников можно перехватить пирожок на завтрак, как раз по его бюджету, а также выслушать последние новости. Люди они хоть и неграмотные, зато информацией владеют в полной мере. Ему это будет вместо утренней газеты. Тем более что с некоторых пор он поутратил доверие к прессе. А народная молва не врёт. Ну, будем надеяться.

Саму Сухареву башню Алексей не любил. Громоздкая и неуклюжая, как шапка боярина, она перегораживала улицу и совсем не соответствовала Москве, которая нравилась Алексею. Его Москва была быстрой, свежей, с мытой брусчаткой, по которой бегут электрические трамваи, и звон их по утрам особенно приятен. Алексей даже задумался, не пора ли и ему сменить привычку разъезжать на извозчике в пользу трамваев. И дешевле, и современнее. Жаль только, что идут они крайне медленно, выражение «бегут» пока лишь для описания прекрасного утра годится. Ползут еле-еле, ровно как пешеход идёт, да не во всякую сторону добраться можно. Трамвайные пути проложены не везде. Возможно, лет через десять всё переменится. А пока, к сожалению, ногами быстрее.

Лотошники были уже на местах. Алексей выбрал мужичка постарше, посерьёзнее, купил мясной пирожок и спросил:

– Скажи-ка, братец, церковь, говорят, вчера рухнула?

– За грехи то наши, барин, всё за грехи!

Алексей сосредоточенно жевал, не теряя надежды, что за традиционным вступлением последует более дельная информация. Лотошник оглянулся по сторонам, склонился поближе, так, что пребольно упёрся лотком Алексею в ребро, и продолжил:

– Говорят, революционеры ту церкву взорвали. Те, что царю-батюшке смерти желают.

Алексей осторожно отодвинулся от лоткового угла и спросил:

– Царь в Могилёве сейчас, в Ставке. Во всех газетах о том писали. Зачем же церковь кладбищенскую взрывать?

– А штоб напакостить, знамо дело! Напугать, значится! Чтоб он войну эту смертоносную прекратил и от трона богоданного отрёкся!

Вот как. Покушение на царскую власть, не меньше, в пределах отдельно взятого московского кладбища.

– Не слышал, погиб там кто, на кладбище?

– Того не болтают людишки, врать не буду. А то, что в подвале той церкви клад был замурован, то говорят. Как церковь рухнула, кладка-то посыпалась, и золото наружу выступило. Вот и священник тамошний всё про деньги кричал. Городовыми там за версту всё оцеплено, не подберёшься. Что им развалины-то охранять? Клад там, знамо дело.

Понятно. Народная молва не врёт, да фантазирует. А что кричал священник, Алексей тоже слыхал. Пирожок закончился, а есть всё ещё хотелось.

– Какие-то короткие у тебя пирожки, братец. Дай второй. И скажи мне… клад, он тоже… революционерский?

Лотошник захохотал:

– Ну ты скажешь, барин! Откуда у голытьбы золото? Они всё больше книжки читают да на собраниях кричат. Было бы золото, не кричали, делом занялись.

– На каких таких собраниях?

Лотошник насупился, отступил даже.

– Ну же, чего молчишь? – удивился Алексей.

Но лотошник посмотрел мимо него, за спину, и начал шустро пятиться, пока не скрылся в толпе. Алексей обернулся. За ним стояли двое дюжих городовых с совершенно неприветливыми физиономиями. Чуть подальше виднелся полицейский экипаж, в котором восседали ещё двое. Алексей запихнул остатки пирожка в рот, для надёжности. И сделал внимательно-удивлённое лицо.

– Алексей Фёдорович Эйлер? – мрачно осведомился один из городовых. – Вам надлежит явиться в полицейское управление. Прямо сейчас.

Для убедительности он положил руку на шашку.

Алексей перевёл взгляд на второго. Тот показательно нахмурился и поднёс руку к кобуре револьвера. Алексей вздохнул и согласно кивнул. Городовые подступили ближе и быстро обхлопали его, отыскав прикреплённый на щиколотку нож. Трость их не заинтересовала.

Алексей огляделся. Только что вокруг него кипела рыночная жизнь, а сейчас люди отступили, будто он преступник. Больше всего было жаль времени. Он собирался занять его более важными делами, чем катание в полицейском экипаже.

Пятеро взрослых мужчин – для полицейской пролётки оказалось многовато. Она еле ползла, скрипела и шаталась. Лошадь, тянувшая эту колымагу, несколько раз останавливалась и с удивлением оглядывалась на людей, мол, господа хорошие, примите меры. После очередной остановки один из городовых не выдержал и, спрыгнув, зашагал рядом. Благо скорость была соответствующая. Нимало не смущаясь, городовой ругал дорогу, кобылу и полицейскую службу. Алексей сидел смирно, притворяясь глухим.

По злой иронии судьбы они прибыли в тот участок, который давеча «ограбили» Алексей с рыжим. Гарью ещё попахивало, но это ничуть не мешало ни стражам порядка, ни тем, кто этот порядок нарушал. Происшествие уже обогатило местный фольклор – бродяги, сидевшие за решёткой, обращались к полицейским не иначе как «господа горелые». Услышав это, Алексей не удержался и фыркнул, однако быстро вспомнил, что в этом участке он якобы впервые и совершенно не в курсе произошедшего.

Глумились бродяги не зря: прямо перед ними, в дежурной комнате участка, большой полицейский чин отчитывал малого. Городовые, доставившие Алексея, на всякий случай вжались в закопчённые стены.

Суть начальственного возмущения была стара как мир: все бестолочи, лентяи и лоботрясы. И самый бестолковый – судебный следователь господин Макрушин, которого и распекал господин полицмейстер. Ведь на участке, вверенном господину Макрушину, мало того, что подгорают следственные документы, так ещё и трупы высокопоставленных вдов объявляются! И это если закрыть глаза на такую мелочь, как рухнувшая церковь! А кто будет отвечать?

Алексей вздохнул. По словам полицмейстера выходило, что под завалами церкви оказалась всё-таки Глафира Степановна.

Меж тем полицмейстер распалялся, становясь чуть выше ростом и меняя цвет лица на багровый. Бедный Макрушин, наоборот, стремился уменьшиться, покрывался потом и не имел смелости его отереть. Алексей проникся к нему сочувствием. Бродяги тоже перестали ёрничать и молчали, с жалостью глядя на судебного следователя. Под конец, когда полицмейстер пообещал снять с Макрушина погоны, ежели в течение трёх дней тот не отыщет преступника, и вовсе принялись неодобрительно гудеть. Алексей улыбнулся. Перед лицом начальственной угрозы обиженным свойственно объединяться.

Только когда полицмейстер покинул участок, Макрушин трясущейся рукой достал платок и наконец позволил себе промокнуть лоб. Городовые отмерли и зашевелились. Один даже рискнул поднести следователю воды. Макрушин глянул так злобно, что все на всякий случай замерли снова. Остановив взгляд на Алексее, он прошипел:

– Это кто?

– Алексей Фёдорович Эйлер, доставили, как велено, – ответствовал один из городовых.

– В кабинет ведите!

Стакан воды он будто и не заметил.

Городовые проводили Алексея в кабинет. Внутри, на стуле для посетителей, с недовольным видом сидел господин Мендель. Приветственный кивок Алексея он проигнорировал, глядя как на незнакомца.

Размышлять о странном поведении Менделя времени не было, в кабинет ворвался Макрушин. Он занял место за столом и, не обращая внимания на присутствующих, некоторое время переставлял предметы на столе: поправил чернильницу, несколько раз поменял положение пера, аккуратно выровнял уголки в стопке бумаг. Манерой он весьма походил на мелкую хлопочущую крыску. Симпатичным следователя назвать никак не получалось. Лицо маленькое, усы гребёнкой, один глаз больше другого и брови всё время приподняты, будто Макрушин то ли удивляется, то ли испуган.

Закончив с предметами, Макрушин откинулся на стуле и вперился глазами в Алексея. Но и в тот момент, когда взгляд его тяжело повис в одной точке, пальцы продолжали двигаться, будто перебирали невидимые нити.

После минутного разглядывания следователь обратился к нотариусу:

– Вам знаком этот молодой человек, господин Мендель?

– Первый раз вижу, – проскрипел нотариус.

Алексей удивлённо уставился на него, но промолчал. Второй день господин Мендель делает вид, что они не знакомы, и это неспроста. Старый лис что-то задумал, только вот что?

Следователь обратился к Алексею и потребовал:

– Расскажите нам, Алексей Фёдорович, насколько близки были ваши отношения с Глафирой Степановной Малиновской?

– Совершенно не близки, – решил держать оборону Алексей. – Я служил с её сыном, а с Глафирой Степановной познакомился не далее как пару дней назад.

Следователь подпрыгнул, будто одна эта фраза позволяла уличить Алексея во лжи.

– Тогда почему вчера утром она внесла вас в завещание как своего наследника, а вечером умерла?

Алексей опешил и, не зная, что сказать, повернулся к господину Менделю. Тот сухо кивнул.

Полицейский продолжал наседать:

– Как же это возможно, если вы едва знакомы?

Алексей покачал головой:

– Боюсь, у меня нет объяснения.

Рассказывать про странное предложение Глафиры Степановны он, конечно же, не станет.

Следователь махнул рукой, и городовые ввели в кабинет Ивана. Вид у него был взъерошенный и несчастный, только глаза уже не такие пустые, какими были на кладбище. Иван оглядел присутствующих и сгорбился, сжимая шапку в руках. Присесть следователь ему не предложил, но изволил сам выбраться из-за стола, подошёл вплотную и спросил вкрадчиво, показывая на Алексея:

– Этот молодой человек к твоей барыне ходил?

Иван затрясся и закивал, забормотал заискивающе:

– Этот! Лекарем назвался, дружком Михаила Дмитриевича. Говорил с ней, да только она после его визита будто с ума сошла. С прислугой на кухне чаевничать стала, чего не дозволяла прежде. Завещание попортила, да вы уж знаете! Всё! Всё ему отписала, а ведь прежде всё Императорскому Человеколюбивому обществу завещала!

Неожиданно для всех поток, истекающий из лакея, перебил господин Мендель.

– Считаю необходимым уточнить, что Императорское Человеколюбивое общество по-прежнему является главным наследователем госпожи Малиновской, чьё состояние составляет… хм… порядка нескольких миллионов. Господину Эйлеру отписана лишь конкретная сумма денег и дом, – громко и строго произнёс он.

– Особняк папенькин, где ж это видано! – вновь запричитал Иван.

– А тебе? – Следователь подозрительно уставился на лакея: – Тоже, поди, перепало чего?

Иван выпрямился и неожиданно гордо произнёс:

– И меня не обделила, врать не буду, пенсию выписала. Ещё пару лет назад вызвала меня и сказала: «Оставляю тебе, значит, Иван, на дожитие, чтобы в старости ни о чём душа не болела!» Но это же не дом…

Следователь повернулся к Алексею, демонстрируя максимум подозрительности:

– Как объясните?

Алексей вздохнул:

– Я действительно навещал Глафиру Степановну, я должен был передать ей письмо от погибшего сына…

– Чуть не угробил её этим письмом, – зло выплюнул Иван.

– Но, уверяю вас, никаких медицинских манипуляций с Малиновской я не производил. Мы только беседовали.

Иван, не скрываясь, фыркнул. А следователь продолжил:

– Где вы были вчера, когда на кладбище церковь взорвалась?

Алексей вспомнил свой вечер. Где он только не был! А Иван хоть и в шоке был, а встречу у кладбищенских ворот вспомнит, конечно. Поэтому он ответил правдиво:

– На кладбище и был.

– Зачем?

Алексей поднял на следователя ясные глаза:

– Искал отца Диомида, хотел заказать молебен по Михаилу Малиновскому. Но не успел, как раз бабахнуло. Можете отца Диомида спросить, он меня видел, да только он не в себе был, да и молебен в разрушенной церкви не проведёшь.

– Уведите свидетелей, – буркнул Макрушин, обращаясь к городовым, а сам вернулся за стол, – и сами снаружи подождите.

Иван и господин Мендель удалились. Макрушин некоторое время молчал, сердито передвигая предметы на столе. Потом буркнул в сердцах:

– Вот зря вы запираетесь, молодой человек, ей-богу, только работы мне прибавляете! Пока не было у госпожи Малиновской наследников, так и жила припеваючи, а как вы появились, так сразу в могилу и слегла. Как ни крути, только вам её смерть и выгодна получается! Так что вину вашу мы докажем, не сомневайтесь, вопрос времени. А вот если вы навстречу следствию пойдёте да чистосердечно обо всём поведаете, глядишь, и не каторга вам выйдет, а всего лишь поселение. И не в Сибирь, а где потеплее. Вы же доктор, а в южных губерниях как раз холера лютует[19]. Вот и займётесь, поборете холеру, ещё и прославиться сможете!

Алексей, не веря своим ушам, проговорил:

– Вы полагаете, что я, ни много ни мало, взорвал церковь, чтобы убить Глафиру Степановну? Да ещё в тот же день, когда она внесла меня в завещание?! Если так, то я выгляжу весьма неумным преступником, ещё и склонным к театральным эффектам.

На словах «театральные эффекты» что-то кольнуло внутри, но отвлекаться было некогда. Алексей наклонился поближе к следователю и шёпотом поинтересовался:

– Кстати, а каким способом я разрушил церковь? Запамятовал… И объясните, бога ради, почему вы подозреваете меня, а не Императорское Человеколюбивое общество, ведь ему гораздо больше достанется?

Так же шёпотом, с ядовитой учтивостью, Макрушин произнёс:

– Я позабочусь, чтобы вам вообще ничего не досталось! Я задерживаю вас до выяснения всех обстоятельств дела.

И сразу же громко крикнул:

– Городовой! В арестантскую его!

Алексей вышел на улицу, с удовольствием вдыхая свежий воздух. Теперь он точно знал, как пахнет свобода – точно так, как ночная Москва.

Голова слегка кружилась от вопросов, голода и сидения взаперти. Какую внушительную свинью подложила ему Глафира Степановна! Он отказался расследовать путаницу с отравлением, а теперь должен доказать свою невиновность в гибели самой госпожи Малиновской! Сделать это возможно лишь одним способом – опередить следователя Макрушина, пока тот ищет доказательства против Алексея. Почему-то казалось, что при должном старании у следователя может получиться. Уж больно быстро всё переворачивается с ног на голову. Взять хотя бы Ивана, как он в двух словах умудрился из него злодея сделать! А при встрече кланялся и руку собирался облобызать. Он, конечно, с лакеем ещё побеседует. Поинтересуется, например, где бутылка с отравленным коньяком, которую подменила Глафира Степановна.

В этот момент Алексей вдруг отчётливо понял, что смерти супругов Малиновских связаны, и ему придётся не только доказывать свою невиновность, но и разбираться, что произошло в обоих случаях. И всё это – не имея соответствующих знаний, сноровки и элементарной возможности быстро передвигаться! Можно, конечно, ничего не искать, спросить у матери хорошего адвоката, да только кто его услуги будет оплачивать? Отец? Алексей скрежетнул зубами. Оставим этот вариант напоследок. А пока нужно ускориться, причём в самом прямом смысле.

Спустя полчаса Алексей поднялся к себе в квартиру. Дверь была опечатана полицейской печатью. Эта мелочь страшно раздосадовала его. Сдёрнув печать, Алексей вошёл внутрь… и, не удержавшись, высказался вслух недостойными дворянина словами. Но следователь Макрушин заслужил каждое ругательство! В квартире было перевёрнуто всё. Особый урон понесла лаборатория. Господа полицейские не поленились, вытряхнули содержимое каждого пузырька: на рабочем столе возвышалась гора белого порошка.

Первым делом Алексей бросился проверять обезболивающее, которое готовил себе утром, – нет, лекарство погибло вместе с остальными. Если нелепое задержание и даже беспорядок в квартире Макрушину можно было бы простить (чуть позже, через несколько лет), но гибель научной работы – никогда. Тем более что через несколько часов нога снова заболит, а глушить боль теперь нечем.

Воображая изощрённые способы, коими он расправился бы со следователем, Алексей принялся за уборку. Разбирая полки, он обнаружил пузырёк, в котором прежде находился коньяк Малиновских.

Глафира Степановна так боялась отравления, а погибла совсем иначе, успев привязать Алексея к себе… Или она предполагала, что её жизнь оборвётся, и торопливое внесение в завещание его имени вызвано именно этим? Алексей вздохнул. Ему впору злиться на несчастную вдову, но ловкость, с которой она поместила его в центр событий и заставила бежать со всем рвением в ту сторону, в которую ей было нужно, вызывала восхищение. И как женщинам это удаётся?

Поразмыслив, Алексей аккуратно завернул пузырёк в тот же изрядно помятый листок, в котором ранее принёс его, и отложил. Может, пригодится ещё. Но заниматься тем, чтобы отправить госпожу Вельскую на каторгу, он не будет. Самому бы спастись.

Когда Алексей закончил уборку, уже светало, ложиться спать представлялось бессмысленным. Нужно было начать действовать как можно скорее. Но совершенно непонятно, как подступиться, с чего начинать. Для начала хорошо бы понять, что вообще произошло на кладбище.

Алексей выскочил на улицу и купил у мальчишек все свежие газеты, включая номер «Московского листка». На газеты ушли его последние деньги, но этот момент Алексея сейчас волновал мало.

Ну, господа газетчики, что вы успели разузнать? Торгуясь с собой, «Листок» он решил прочитать последним.

К удивлению Алексея, большинство газет ограничились короткими заметками, в которых сообщалось о трагическом происшествии, произошедшем на кладбище, и обещанием редакции предоставить читателям «полнейшие и честнейшие сведения» о нём. Но в следующих номерах.

Надо же. Такая тишина настораживает. Может ли это означать, что пронырам-газетчикам не удалось ничего разузнать? Или же наоборот, информация такова, что сама подобна взрыву бомбы? Кстати, почему бомбы? Алексей прикрыл глаза, вспоминая. Взрывов было несколько. Три. Или четыре? Между ними короткий промежуток, секунда, может, две. И звук глухой, будто изнутри церкви взрывалось. Взрыв похож на пороховой, но точно не бомба, характерного свиста не было[20].

Из непрочитанного оставался только «Московский листок». Приготовившись испытать несколько неприятных минут, Алексей развернул газетёнку. Ну, какое враньё приготовил нам господин рыжий? Алексей отыскал заметку, подписанную псевдонимом «Неравнодушный гражданин». Вот, пожалуйста, и название-то у заметки претенциозное – «Дело о церкви», впрочем, как и всё у господина Квашнина.

К удивлению Алексея, заметка рыжего значительно отличалась от опубликованного в других изданиях. Во-первых, он знал, что под завалами обнаружено тело Глафиры Малиновской (восклицания по поводу таинственных дел, приведших супругов Малиновских к гибели одного за другим, Алексей пропустил). Во-вторых, он намекнул, что полиция ведёт расследование «в сторону от истины», обвиняя в убийстве Малиновской заведомо невиновного человека.

Выходит, рыжему известно, что вчерашний день Алексей провёл в участке. Приятно, конечно, что Квашнин во всеуслышание признаёт его невиновным. Но тогда, возможно, он знает виновных? Необходимо срочно найти этого пронырливого газетчика! Какой бы сомнительной личностью он ни был, сейчас Алексею пригодится любая помощь.

Узнать адрес редакции «Московского листка» особого труда не составило, достаточно было перевернуть газету. Бестолковые писаки на последней странице сами свой адрес публикуют, в надежде, видимо, на благодарственные письма читателей. Конечно, ещё слишком рано, чтобы Квашнин был на рабочем месте, но ничего, Алексей подождёт. Тем более что до Староваганьковского, где расположилась редакция, путь неблизкий.

Пока Алексей добирался, в голове его возникли картинки вечера после взрыва. Необходимо как можно точнее припомнить, что он видел. Каждая подробность может оказаться решающей.

Вот Варвара Дмитриевна вошла на кладбище, Глафира Малиновская выходит на церковное крыльцо… дальше скулит Иван, сходит с ума отец Диомид, всё плывёт перед глазами, кругом каменная пыль, от которой тяжело дышать, а ему, Алексею, очень надо найти Варю. Просто убедиться, что она жива. Он бежит… сначала по кладбищу, потом по Москве… Тот день состоял из множества деталей, которые он видел и слышал, но отметал как не важные. Потому что они все – «не Варя». Он передвигался, разговаривал с людьми, соотнося всё, что видит, с одной задачей – найти её. Алексей вполне убедительно объяснил себе: это всё потому, что Варя вероятная сестра Михаила, а ещё она могла что-то видеть перед взрывом. И это крайне необходимая для его спасения информация. Значит, Варвару Дмитриевну срочно надо отыскать. Но в тучерезе, куда её отвёз рыжий, не менее пятисот квартир, обходить каждую – немыслимая глупость. Стало быть, нужно знать точный номер. А у господина Квашнина все сведения есть, раз уж он сам Варвару в тучерез и устроил.

Поднявшееся было удовольствие от мысли, что он снова увидит девушку, Алексей заметить себе не позволил. Дело прежде всего!

Редакция газеты «Московский листок» разместилась в старинной усадьбе совсем недалеко от Кремля. Основательный трёхэтажный дом с мезонином, полукруглая вывеска над входом – всё указывало на солидное издание. Мол, и не думайте, здесь не какая-то лживая бульварная газетёнка, здесь люди серьёзные.

Алексей остановился у ажурной кованой ограды, ещё одной причуды недавно почившего основателя «Листка». Ворота ограды были украшены вензелем «НП» и чугунными шишечками, символизирующими… Впрочем, что они могут символизировать, кроме того, что у их хозяина хватило денег на невозможно дорогие ворота? И всё же удивительно! Москвичи ругают «Листок» почём зря, а спросишь, что в свежем номере написано, так это каждому известно.

Алексей пересёк квадратный двор и беспрепятственно попал внутрь.

В редакции стояла тишина сонного дома. Алексей огляделся. Никого нет, даже сторожа захудалого. Напротив входа стойка регистратора, тоже пустая. Значения её Алексей не понял. Неужто они посетителей регистрируют? Как в дорогих гостиницах бывает? Над стойкой висел парадный портрет бывшего редактора «Московского листка» Николая Ивановича Пастухова. Похоже, он единственный охранял сие заведение. Поразительная беспечность!

Алексей осторожно двинулся по коридору в глубь дома. Вытертые множеством ног полы были не особенно чисты, пыль мелкими тучками летала вокруг его ботинок. Во всех комнатах Алексея ждали пустые столы, кое-где убранные, а где-то засыпанные бумагой и заляпанные чернилами. Вот уж действительно, сразу можно понять характер хозяина стола.

Некоторые двери оказались заперты на ключ. Подглядывание в замочную скважину ничего нового не дало: те же столы и чернильницы.

Вероятно, всё же стоило прийти попозже, решил Алексей, и уже направился к выходу, как в спину ему прилетел сногсшибательный храп. Алексей малодушно вздрогнул, оглядываясь. Источник храпа находился за той самой непонятной регистрационной стойкой. Осторожно ступая, Алексей подошёл ближе.

Хороший такой уголок обнаружился за стойкой, тёмный, уютный, прикрытый от посторонних глаз. Квашнин расположился со всеми удобствами, сразу на трёх стульях. Рыжие волосы разметались, рука под головой, рубашка задралась, обнажая веснушчатый живот. Газетчик спал, храпел в своё удовольствие и совершенно не беспокоился сложностями жизни по другую сторону регистрационной стойки.

– Квашнин! Просыпайтесь! Какого чёрта вы здесь разлеглись?

Надо отдать должное, проснулся газетчик мгновенно. Вскочил, оценил обстановку и глянул на Алексея ясными глазами без капли сна или удивления.

– Доброе утро, Алексей Фёдорович! Дежурный я по редакции, изволите видеть. Ночной дежурный на случай непредвиденных происшествий. У нас обширная сеть информаторов, в любой момент могут весточку прислать, вот и дежурим по очереди. А разлёгся я, потому как устал очень. Чем обязан счастию видеть вас?

Хмуриться Алексей начал ещё с первых слов газетчика. Кривляется и хамит, ясно как божий день. Яд так и сочится из его вежливых слов. И когда Квашнин добрался до «счастия», Алексей не сдержался. Сказалось напряжение последних дней. Он схватил рыжего за тощие грудки, приподнял и закричал в лицо:

– Что вы сделали с Варварой Дмитриевной, Квашнин? Зачем отвезли её в тучерез? И откуда у вас, господин газетчик, такие деньжищи?

Что рыжий сделал дальше, Алексей отследить не смог. Но в глазах вспыхнуло и потемнело, дыхание перехватило, и в себя он пришёл лишь через пару минут на полу перед выходом. Квашнин же перепрыгнул через стойку и заботливо подал ему воды.

– Что же так нервничаете, Алексей Фёдорович, грубите? Так не пристало приличному господину.

– Идите к чёрту, Квашнин! Что за чудовищные приёмы, где вы такому научились?

– О! На московских улицах много специалистов обитает. Научили вот. Как вы? Прояснилось в голове? Или ещё воды?

– К чёрту. Идите к чёрту, Квашнин.

– Повторяетесь, Алексей Фёдорович, посылали уже.

– Почему же вы не воспользовались своими приёмчиками, когда я вас в саду Малиновских ловил?

Рыжий хрюкнул и уселся на пол рядом с Алексеем.

– А я очень познакомиться с вами хотел, Алексей Фёдорович. Узнать, отчего это вдова с вами откровенничать принялась. Вот и позволил… пленить себя.

Алексей раздражённо плеснул в руку воды из поданного стакана, отёр лицо. Позволил, значит. Этот газетчик дурит его при каждой встрече. Бестия рыжая, а не человек.

Дурнота потихоньку отступала. И, как назло, захотелось есть. От мыслей о еде стоило срочно отвлечься.

– Вы не ответили на мой вопрос, Квашнин. Зачем вы увезли Варвару Дмитриевну в тучерез?

Рыжий пожал плечами:

– Девушке нужна была другая квартира, я помог, только и всего. Полноте, Алексей Фёдорович, неужто вы ревнуете?

Алексей поморщился:

– Не глупите, Квашнин. Вы ходите в моих брюках, откуда у вас такие деньги? Сто шестьдесят два рубля тридцать копеек?

Рыжий встал, промолвил недовольно:

– Полагаю, это не ваше дело, Эйлер. Я могу не отвечать.

Некоторое время Алексей разглядывал сбитые носы ботинок газетчика, запылённые штанины своих бывших брюк, потом поднял глаза выше. Видимо, что-то было в них, раз газетчик сразу заюлил:

– Ну ладно, ладно, что вы кипятитесь. Были у меня некоторые сбережения.

– Врёте. Вы всё врёте.

Рыжий театрально развёл руками, мол, не верите, воля ваша, а я невинная овца. И в свою очередь спросил:

– Зачем вам сдалась эта девушка? К смерти Дмитрия Малиновского она отношения не имеет, в наследниках не числится. Теперь она никто, сестра милосердия, каких тысячи.

– Зато она может иметь отношение к гибели Глафиры Малиновской. Во время взрыва церкви Варвара Дмитриевна была на кладбище.

Рыжий сразу переменился в лице, подобрался, как гончая:

– Откуда знаете?

– Я видел её. Я был там.

– Были на кладбище? Расскажите мне, Эйлер, расскажите! Клянусь, я больше никогда не буду вас бить! Это происшествие мне все планы смешало. Никому уже не интересно отравление Дмитрия Малиновского, всем подавай подробности про взрыв! А где я их возьму? Полиция оцепила весь район, не подобраться. Моя журналистская гордость страдает…

– Выходит, вы знаете только то, что в заметке описали?

– Ну да!

Алексей только вздохнул. Надежды, что рыжий даст ему больше информации, не оправдались.

Квашнин меж тем пошёл с козырей, начал заискивающим тоном:

– Алексей Фёдорович, соглашайтесь! Я вас в гости к Варваре Дмитриевне отведу, только расскажите!

– С ней всё в порядке?

– Ну разумеется! Квартиру ей сняли в тучерезе, уж не обессудьте, где нашлось. Слухи об этом месте сильно преувеличены, мне доподлинно известно! Пока на месяц договорено, а дальше она сама решит. Да не переживайте вы так, под присмотром она!

– И кто же присматривает?

– Так Зинаида Порфирьевна! Дверь в дверь с ней живёт!

Женщина. Она под присмотром у женщины. Уже хорошо.

– И кто же сия дама?

– Да сваха наша газетная.

– Что-о-о?

– Не горячитесь, Эйлер! Выдыхайте, а то лопнете! Вот, на третьей полосе, объявления Зинаиды Порфирьевны.

«Услуги свахи Садовской Зинаиды Порфирьевны… Свяжу вам счастие на долгие лета!»

Опять это «счастие»!

«…Шатен, среднего роста, 20 000 годового дохода, желал бы познакомиться с хорошенькой женщиной. Бывать в театрах, прокатиться за город в морозную ночь и затем согреться за стаканом вина…»

– Квашнин! Вы издеваетесь! Какая морозная ночь в сентябре? Ваша сваха – дура?

– Зря вы так. Зинаида Порфирьевна надёжный информатор. Уж кому как не ей всё про всех известно! И объявления она пишет грамотно, так, чтоб кому не надо, никогда не женился!

– Квашнин, я убью вас!

– После, Эйлер, после, давайте сначала о деле. Что вы видели на кладбище?

Алексей с трудом поднялся.

– Я расскажу, Антон Михайлович, всё, что видел, и даже больше. Ответьте только, где вы взяли денег, чтобы оплатить квартиру Варваре Дмитриевне?

Рыжий усмехнулся:

– Хорошо торгуетесь, Эйлер, любо-дорого смотреть! Занял здесь, в редакции, в счёт жалованья.

Алексей покачал головой:

– Не знаю вашего жалованья, Квашнин, но предполагаю, что ближайшие полгода вы будете питаться только чаем.

Рыжий скривился, надевая обычную дурашливую усмешку.

– Не извольте беспокоиться, справлюсь!

Алексей помолчал, раздумывая. Аккуратно свернул газету. Потом решился.

– Квашнин, вы раздражаете меня, как никто другой. Но обстоятельства сложились таким образом, что мне нужна ваша помощь. Нужна ваша скорость, ваша ловкость, умение быть везде и всё знать. Мне нужно расследовать гибель Глафиры Малиновской.

– Зачем?

– Да вы знаете! – недовольно начал Алексей. Упоминать вслух о собственном незавидном положении было неприятно. – Следователь Макрушин всерьёз намерен отправить меня на каторгу. Мне нужна возможность оправдаться.

– Да ладно! – утешил Алексея рыжий. – Из вас каторжанин, как из меня статский советник. Следователь побесится и отстанет. Гораздо важнее другой вопрос. Что от вашего расследования получу я?

Алексей вздохнул:

– Полагаю, сенсацию. Я был на кладбище в момент взрыва и сразу после. Я был в доме Малиновских. Где вам взять лучшего свидетеля?

– Идёт!

Они ударили по рукам. Но в момент, когда рыжий собирался отнять свою ладонь, Алексей перехватил её и прорычал:

– Одно условие, Квашнин. Не смейте писать ложь!

Рыжий закатил глаза, делая вид, что ему совсем не больно, и, кивнув на портрет основателя газетёнки, произнёс:

– Клянусь памятью Николая Ивановича покойного, ни слова мимо правды! Он бы и сам не одобрил!

Алексей отпустил руку с полным ощущением, что его снова обдурили, вот только непонятно где. Рыжий меж тем выглядел воодушевлённым.

– Идёмте, Эйлер, разнюхаем, о чём в городе молчат[21]! Невдалеке от кладбища нашего есть чайная, весьма приличная, там и поговорим, раз уж вы предрекли мне питаться чаем! Всё равно нам в ту сторону.

– Если вы надеетесь позавтракать за мой счёт, Квашнин, то увольте, я сам отныне стеснён в средствах.

– Даже и не думал, Алексей Фёдорович, вот крошечной мыслишки такой не проскочило!

«Так я тебе и поверил, проныра…»

Выйдя из здания редакции, Алексей не сдержался и проворчал:

– Не понимаю, Антон Михайлович, зачем вы тратите своё время на службу в этом издании? Репутация у него больно нехороша.

Рыжий вытаращил на него удивлённые глаза.

– Вы действительно не понимаете, Эйлер? Это же очевидно! Подписчики! Читатели! Вот наша сила! Сорок тысяч человек!

Рыжий, помогая себе руками объяснять, двинулся на улицу. Алексей пошёл следом.

– Вы только представьте их здесь, Эйлер, они не поместятся не то что в этот двор, на эту улицу! И все эти люди жаждут развлечься и узнать о том, что с соседом приключилось. И порадоваться, что всё это не с ними! Они, может, книги в руках отродясь не держали, а «Листок» приучились читать ежедневно. Да для них наша газета – глаза и уши, окно в мир! И то, что они от нас услышали, то для них и правда! То они потом и думают, искренне веря, что это их собственные мысли.

Алексей покачал головой. Вот он, подвох. Вот она, правда. Что газетчик напишет, то ею и будет.

– Я понял, – вздохнул он.

Не устраивать же снова ссору, ей-богу, дело не ждёт. Но за правдой Квашнина он обязательно присмотрит.

Чайная носила название «Нитка»[22] и в самом деле оказалась симпатичной. Крошечная, всего две залы. В одной – длинный общий стол, чтобы посетители могли побеседовать за чаем, обсудить городские новости да завести полезные знакомства. В другой, оформленной на манер кофейни, – отдельные столики, полукругом возле большой керамической печи. Место самое что ни на есть подходящее для секретных разговоров. Кажется, много людей, все друг у друга на виду, да только гул такой, что сосед соседа не слышит, приходится к самому уху склоняться.

Сюда молодые люди и прошли. Сели, где свободно было. Рыжий спросил чаю самого дешёвого сорту да хлеба с вареньем к нему. Алексей ничего не заказал, получив недовольный взгляд от хозяина заведения.

– Ну что же, Эйлер, не томите, рассказывайте, что вы видели.

Алексей, не торопясь, пересказал свои впечатления от событий, с удовольствием наблюдая, как меняется лицо газетчика. Вот уж действительно, хотите благодарного слушателя, расскажите рыжему. На словах, что Варвара Кожевникова вошла на кладбище за пять минут до взрыва, он побледнел так, что веснушки выступили резче и стали казаться отделёнными от лица. При описании того, что осталось от церкви, – раскраснелся в цвет своих волос, а при упоминании трупа Глафиры Малиновской и вовсе пошёл пятнами. Да уж, шпионом рыжему точно не быть. Но, возможно, сыщиком получится. Тем более что слушал он внимательно, время от времени вспыхивая каким-то детским восторгом.

О последнем своём разговоре с Глафирой Малиновской и её предложении Алексей, впрочем, умолчал. Всё-таки с газетчиком нужно быть аккуратным.

Когда Алексей закончил, рыжий некоторое время молчал, дожёвывая завтрак, и, очевидно, что-то обдумывал. После он отодвинул от себя чашку, аккуратно положил ложечку, собрал со стола оставшиеся крошки, высыпал их в рот. Затем выпрямился, сложил руки, как гимназист, и произнёс:

– Эйлер, у меня есть вопрос. Почему вы считаете, что это убийство? Слишком сложный путь – взорвать целую церковь, чтобы засыпать камнями одну женщину.

Алексей замялся:

– Да я и не считаю, но следователь Макрушин настаивает.

– Ладно, не будем перечить следователю. А что взорвалось в церкви?

– Не знаю.

– Почему оно взорвалось?

– Не знаю.

– Откуда в церкви взялось то, что могло взорваться?

– Я не знаю!

Алексей не выдержал и расхохотался, настолько ход мыслей рыжего повторял его собственный. Рыжий смотрел с недоумением. Алексей откашлялся.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Вы сказали, что видели, как Глафира Малиновская вышла из церкви и собиралась идти в вашу сторону…

– Да.

– Тогда как она оказалась под завалом?

Алексей задумался. А ведь газетчик прав! Взрывной волной тело должно было отбросить в сторону от церкви, а труп в чёрном платье лежал в самом центре руин, примерно там, где алтарь.

– Должно же быть какое-то объяснение!

Рыжий скрестил руки на груди и снисходительно произнёс:

– Я вам дам объяснение! Если Глафира Малиновская не обладала способностью нарушать законы физики, то на крыльце была не она.

– А кто?

– Другая женщина. Все женщины в траурных платьях похожи друг на друга.

– Платье! Чёрт! Квашнин, вы помните дамский скандал на похоронах?

– Вы про одинаковые платья? При чём здесь это?

– Я должен сказать вам одну вещь. Только умоляю, не вываливайте это сразу на страницы своей газетёнки!

Рыжий скорчил недовольную мину, разрываясь между желанием узнать «одну вещь» и необходимостью ответить на оскорбление родного издания.

– Глафира Малиновская считала, что Анна Юрьевна Вельская желает её смерти.

– Вот как… Так это не вы, а королева романса взорвала церковь?

Алексей вздохнул:

– Я знаю, это звучит нелепо, но… – И он пересказал Квашнину историю Глафиры и Дмитрия Малиновских, в которой Вельская выступала коварной разлучницей и отравительницей.

Рыжий всплеснул руками.

– А мне нравится! Чем запутаннее, тем интереснее! Надо проверить, была ли госпожа Вельская на кладбище во время взрыва, ведь мы все видели, как она уезжала с похорон!

– И как мы это выясним?

– Не имею ни малейшего понятия! – Рыжий вскочил. – Чтобы разобраться в произошедшем, нам нужны люди, которые точно были на кладбище, а это Варвара Дмитриевна, отец Диомид и лакей Иван. Они все что-то видели и что-то знают. Идёмте, разыщем отца Диомида!

– Но почему вы хотите начать именно со священника?

– Потому что он видел труп, конечно. И, в конце концов, это его церковь. Пусть объяснит, чего это ей вздумалось взорваться.

– Постойте! Может, начнём с Варвары Дмитриевны?

– Я уверен, она непричастна!

– Почему?

Рыжий сел обратно. Вздохнул, будто Алексей вынуждает его думать о неприятном.

– Варвара Дмитриевна вышла с кладбища цела и невредима. Я приехал к ней в квартиру около шести часов.

– Получается, через час после взрыва.

– Получается. Она была совершенно спокойна и очень быстро согласилась переехать в тучерез. И словом не обмолвилась о взрыве! Вот скажите, Эйлер, если бы вы стали случайным свидетелем такого происшествия, вы бы не хотели поделиться… э… впечатлениями?

– Может, вы не тот человек, с которым ей хотелось делиться впечатлениями?

Рыжий насупился. Потом неохотно произнёс:

– Возможно. И тем не менее это странно. Зачем она вообще приходила на кладбище?

– Я решил, чтобы попрощаться с Малиновским.

– Дмитрий Малиновский умер, и это надолго, вероятно даже, навсегда. Не было никакой необходимости пропускать службу в госпитале только для того, чтобы посетить его могилу. Вы же сами сказали, что девушка в госпитале возмутилась поведением Варвары Дмитриевны! Та ни о чём не предупредила её.

– Выходит, она собиралась на службу после кладбища, но что-то ей помешало. Она предпочла вернуться домой, а потом и вовсе уехала с вами. Квашнин, а почему вы приехали на квартиру, ведь она же говорила, что будет на службе? Почему не в госпиталь отправились?

Рыжий отвернулся, будто его в чём-то уличили, и пробурчал:

– Торопился. Хотел оставить записку, что вечером зайду. А она сама дверь открыла.

– Квашнин, скажите, а Варвара Дмитриевна, она была… чистая?

– Что вы имеете в виду?

– Во время взрыва меня накрыло таким слоем гари и каменной пыли, что одежду пришлось выкинуть. Если Варвара Дмитриевна была там, то должна была выглядеть не лучше.

– Нет, она выглядела… как положено барышне. Эйлер, так, может, она попросту вернулась домой, чтобы умыться? Ну, невозможно барышне в таком виде, как вы говорите, на службу отправляться.

– Для сестры милосердия такой вид абсолютно недопустим. Но всё же странно, что она промолчала.

– Оставим пока Варвару Дмитриевну. Подумаешь, промолчала, не поделилась впечатлениями! Мы и правда мало знакомы. Эйлер, лучше скажите как врач, может ли помешательство быть временным? Может ли отец Диомид вернуться в разум?

– Понятия не имею. Это вопрос из области психиатрии, а я всё-таки хирург. В теории возможно всё, как возможно излечение любых болезней. Но гарантировать вам этого не сможет никто.

Рыжий снова вскочил:

– Идёмте же, найдём этого священника! И вы излечите его, раз это возможно!

Алексей моргнул. Похоже, рыжий слышит только то, что хочет, игнорируя то, что ему мешает. Очень удобно для жизни, но не помешает ли эта особенность их расследованию?

Они двинулись к выходу. Алексей шёл первым и уже почти взялся за ручку двери, как рыжий вдруг резко сменил направление и уселся за общий стол в первой зале с видом человека, который только что вошёл. Алексею ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Эй, человек, подай чаю. Да не трухи какой, а хорошего, вот как господа пьют! – крикнул рыжий.

«Господа» – несколько молодых бородатых мужиков в простой одежде, склонивших головы в негромком разговоре. Рыжий сел довольно близко к ним и демонстрировал намерение пообщаться, незаметно дёргая Алексея за штанину.

Алексей поморщился. Он терпеть не мог подобные знакомства. Если люди случайно оказались в одном помещении, это ещё не означает, что им есть о чём говорить. Тем более странно, если дворянин примется искать расположения у мужиков. Поэтому Алексей толкнул дверь и вышел. Он подождёт рыжего снаружи.

Через пару минут стояния на крыльце Алексей начал испытывать раздражение на себя. Невозможность свободно общаться вдруг повернулась другой стороной. Он увидел в этом свою ограниченность, не идущую на пользу делу. А у рыжего вновь преимущество! Хотя не далее как вчера Алексей неплохо общался в камере с бродягами. Значит, может научиться. И он решительно собрался вернуться в чайную.

Но в это время на крыльцо вышел рыжий с новыми знакомцами. Мужчины сердечно попрощались. Дождавшись, когда они отойдут на достаточное расстояние, рыжий заметил:

– Зря вы убежали, Алексей Фёдорович, очень полезное знакомство вышло! Многое удалось узнать!

– И что же такого важного сказали те господа?

– А то, что наш батюшка не так прост, как кажется. Мужички все эти местные, приходские. Отца Диомида хорошо знают. Очень уважительно о нём отзываются, со всем почтением. Большого ума человек. Ну, был до помрачения. Он, говорят, желающих грамоте обучает и книжки им читает[23]. В этой самой чайной. Просветительской деятельностью, так сказать, занимается.

– И для чего нам это всё?

– Вас ничего не настораживает? Вспомните, вам отец Диомид каким показался?

– Сумасшедшим.

– А ранее? До взрыва?

– Да я его и не знал совсем, первый раз на похоронах увидел. – Алексей сосредоточился. В голове сразу возник радостный птичий щебет, неуместный на похоронах, и невнятное бормотание священника. – Нелепым. Нескладным. Суетливым.

– Не похоже на уважаемого человека большого ума?

– Не похоже. Только что нам это даёт?

– Пока только то, что смотреть надо в оба! И не делать поспешных выводов! – подняв палец, провозгласил рыжий.

– Как скажете, учитель, – скрипнул зубами Алексей. Непросто дастся ему это партнёрство, ох непросто.

Священник жил в двух шагах от кладбища, в крошечном белом домике, окружённом густым садом. Какой-то очень южный домик, подумалось Алексею, укромный. Несколько лет назад ему довелось отдыхать с родителями в Ялте, там тоже дома прячутся под навесами из зелени. Только те – мазанки, а этот деревянный.

– Мужики говорили, один живёт, сама добропорядочность. Семьи нет, женщины к нему не ходят. Только прихожане, которых он обучает грамоте. Скучный и открытый, весь на ладони, досужим бабам и обсудить нечего.

Алексей хмыкнул, подумав, что в чайной личность священника обсуждали вовсе не бабы, но развивать тему не стал. Рыжий меж тем остановился у калитки.

– Эйлер, как вы думаете, мог отец Диомид видеть нас вместе на похоронах?

– Мог, мы же рядом стояли.

– А если видел, то запомнил?

– Антон Михайлович, вы становитесь утомительны. Откуда мне знать?

Рыжий почесал подбородок:

– Вот что. Нам нужно разделиться. Вы – барин барином, вас не замаскируешь, так и пойдёте. Расспросите, как сможете. А я к нему после вас пойду, как раз подготовиться успею. Ну, до встречи!

– Постойте, Квашнин, объясните!

Но прыткий газетчик уже нёсся вдоль по улице.

Алексею ничего не оставалось, как открыть калитку и шагнуть во двор. Под деревьями было тихо, из дома не доносилось ни звука. Алексей внимательно огляделся, не видать ли городового, но, судя по всему, отец Диомид не представляет ценности как свидетель взрыва. И подозреваемым он не стал, раз полиция разрешила ему дома ночевать.

Было бы хорошо, конечно, иметь план разговора, но, как назло, в голове ни одной стоящей мысли. И Квашнин своим бегством выбил почву из-под ног. Придётся действовать наугад, хотя Алексею, как учёному, этот подход претил совершенно.

Дверь открыл сам отец Диомид. Маленький мужичок в не очень чистой рубахе, остатки волос топорщатся в разные стороны. Без рясы он казался ещё меньше. Колючий испуганный взгляд бегал вверх-вниз по Алексею. Пальцы нервно вцепились в дверной косяк.

Алексей вдруг вспомнил пожилого профессора Смирнова, который обучал их в университете взаимодействию с пациентом. Профессор разработал собственную методу, суть которой состояла в том, что доктор обязан не только опрашивать пациента о болезни, но обязательно вызвать в пациенте доверие. По словам профессора, это весьма способствует выздоровлению.

Для вызова доверия у профессора был собран ряд специальных способов, не особенно убедительных в своей простоте: полагалось называть пациента по имени, быть вежливым, говорить негромко, неспешно, интонацией, словно обещающей «всё будет хорошо, я вас не обижу», не делать резких движений и пациенту не врать. Да! И повторять за пациентом последнее слово, мол, он так поймёт, что вы его слышите.

Из-за своей методы пожилой профессор не раз становился мишенью остроумия студентов, однако Алексею его идеи нравились. Видимо, профессору удалось вызвать в нём доверие.

Поэтому Алексей мягко улыбнулся отцу Диомиду и успокаивающим тоном негромко произнёс:

– Добрый день, отец Диомид. Меня зовут Алексей Фёдорович Эйлер. Я доктор. Мы вчера встречались на кладбище. Вы помните меня?

Ни капли узнавания. Однако взгляд священника слегка смягчился.

– Доктор?

– Доктор. Вам вчера было нехорошо. Я пришёл проведать вас. Можно войти?

– Пришли проведать… бесплатно?

– Абсолютно бесплатно, из беспокойства о вашем самочувствии.

Отец Диомид кивнул и посторонился, пропуская Алексея внутрь.

Дом священника состоял из единственной комнаты, да и та выглядела слишком пустой. В ней не было ничего, что создавало бы мало-мальский уют. Только стол, кровать, лампа да иконы в углу.

Отец Диомид уселся на стул посреди комнаты, словно предоставляя себя для осмотра. Алексей тут же пожалел, что при нём нет врачебного чемоданчика, было бы убедительнее, но провёл осмотр честь по чести: проверил белки глаз (веки подрагивали, что говорило о нервном напряжении и усталости), посчитал пульс (частит, и тремор рук вполне заметный). Как только Алексей отпустил запястье, отец Диомид зажал ладони коленями, как провинившийся школяр.

Алексей снова заговорил, стараясь ласково «поглаживать» голосом, как учил профессор:

– Ну что же, состояние ваше не очень, нервничаете много. Да это и неудивительно, при таких-то событиях. Я выпишу вам капли. Спать будете лучше, поспокойнее станете.

Алексей взял листок бумаги, лежащий тут же рядом с книгами, черкнул на нём название успокоительных капель, которые в любой дешёвой аптеке продадут. Протянул отцу Диомиду:

– Вы же грамотный? Прочитаете?

Отец Диомид листочек взял, зажал в кулаке, глянул снизу на Алексея:

– У вас, доктор, глаза хорошие. Внимательные. Так в душу и смотрят.

И перекрестил его. Алексей сглотнул. Выходило неудачно, доверие-то он вызвал, а как теперь к расспросам приступить? Непонятно. И неприятно. Будто он лжец и притворщик какой.

Отец Диомид меж тем продолжал сверлить его взглядом:

– А где ж мы встречались с вами, доктор? Не могу припомнить, подводит меня голова. Со вчерашнего не помню ничего…

– Не помните ничего… На похоронах статского советника Малиновского мы встречались. А потом сразу после того, как церковь взорвалась.

На этих словах отца Диомида слегка повело, он начал со стула заваливаться. Алексею даже пришлось придержать его за плечо. Хрупкое спокойствие было нарушено, священник начал нервно вздрагивать, пытаясь удержать рыдания, но слёзы текли, не спрашивая его. Он вцепился в Алексея, как в последнюю надежду.

– Вся моя жизнь… вся жизнь была в ней. Я ж её своими руками построил, ни камешка себе не взял.

– Какого камешка? Вы о чём?

– Госпожа Белозерская, Елизавета Петровна, упокой, Господи, её душу, святая была женщина, драгоценности свои завещала, чтобы я церковь построил. Я и построил. Я возвёл! Мою церковь!

Отец Диомид неожиданно дёрнулся, раскидывая руки, заставив Алексея вздрогнуть и отшатнуться. В голову настойчиво лезли мысли о граммофоне, но к чему они, Алексей вспомнить не мог.

– Елизавета Петровна – это мать Анны Юрьевны Вельской?

Отец Диомид замер, внимательно взглянул на Алексея, потом наклонился и прошептал, презрительно кривя губы:

– Ведьма она. Дрянь купеческая. Ни копеечки мне на церковь не дала, глумилась только, оскорбляла святое место. Матушка её во сне ко мне являлась, плакала, прощенья просила за дочь свою.

Алексей присел на корточки перед священником.

– Прощенья просила?

Тот закивал.

– Отец Диомид, скажите, а вы помните тело женщины, которое мы в развалинах нашли? Вы тоже говорили, что она ведьма.

Лицо священника сделалось пустое-пустое, отстранённое и слегка обиженное.

– Полиция тоже спрашивала, да я не помню ничего. Как бахнуло, у меня аж в глазах потемнело. Потом уж здесь в себя пришёл, так вечерело уже, и полон дом городовых.

Отец Диомид помахал рукой перед лицом, отгоняя то ли видение, то ли запах тех городовых.

– Полон дом городовых… – Алексей же внезапно подумал, что для дома, где живёт один мужчина не в себе и вчера была толпа полицейских, пол подозрительно чистый. Как будто уже успели убрать. Интересно, кто? Но спросил совсем другое:

– Откуда в вашей церкви порох?

Отец Диомид замер на мгновение, моргнул, потом перекрестился истово:

– Господь с вами, откуда в церкви пороху взяться? Пожар внутри был, я в окне увидал, бежать бросился, а потом и громыхнуло.

– А где вы были, когда громыхнуло, помните?

Глаза священника забегали. И непонятно было, действительно ли сейчас его мысли мечутся в обрывках воспоминаний, пытаясь найти ответ, или же этот ответ он сейчас пытается придумать.

– Так это… на кладбище и был.

– Видели там девушку, такую, с пушистыми волосами?

Отец Диомид вскочил и, выпучив глаза, заверещал:

– Не было такой! Не помню я! Ничегошеньки не помню! Я болен!

Алексей на секунду испугался, что священник действительно повредился в уме, а он, Алексей, своими вопросами спровоцировал приступ. Но в дверь постучали. Отец Диомид тут же замолчал, его лицо приобрело обычное отрешённое выражение, и, не глядя на Алексея, он пошёл открывать.

За дверью стоял вологодский крестьянин и жевал лепёшку. Рыжеватый, с густой бородой, в шапке почти до бровей. Увидев священника и Алексея, он икнул, проглотил кусок и спросил, протягивая остатки хлеба:

– Кокорки хочете, господа хорошие?

Алексей изо всех сил напряг крылья носа, стараясь не рассмеяться. Об этом способе ему ещё в детстве рассказал петербургский кузен, и избавиться от этого знания было решительно невозможно. Отец Диомид остался в прежнем состоянии и только буркнул:

– Ты кто такой?

Крестьянин стянул шапку:

– Галактион Козьмин я. Али здисетко отец Диомид живёт? Я к нему.

Услышав «имя» крестьянина, Алексей не удержался, шумно втянул воздух и схватил себя за нос, потёр, будто захотел чихнуть. Напряжение крыльев носа уже не помогало, оставалось только закрывать лицо.

Меж тем священник повернулся к нему.

– Мне пора, отец Диомид, – понятливо произнёс Алексей. – Будьте здоровы.

И вышел, успев краем уха ухватить почти невесомое слово «окно».

Дверь захлопнулась. Алексей решительно двинулся по дорожке прочь от дома, прикидывая в уме, когда деревья скроют его. И через пару минут он уже сидел, скорчившись, под единственным окном домика, слушая, что происходит внутри.

Первое, что его удивило, – грубый и властный голос священника. Недовольный, какой бывает у людей, не желающих отвлекаться на мелочи. На одну мелочь в виде глуповатого крестьянина.

– Пошто пришёл?

Рыжий отвечал запинаясь, старательно изображая смущение и «окая» в нужных местах.

– Дык… мужики-то говорят, будто ты грамоте учишь. Али базлают?

– Да на что тебе грамота, олух? Тебе ж, поди, документы читать не надобно?

– Закон Божий читать хочу.

– Закон Божий тебе любой священник перескажет и объяснит. Научит дурака, как жить.

Тут рыжий крестьянин неожиданно повысил голос и заговорил горячо:

– Не хочу, чтоб учили меня. Не безумок, поди. Сам хочу дознаться! А ну как переврёт всё священник твой? Вон у нас в деревне батюшка – базлит-базлит, а дела не скажет, всё дуру только! Ой, батюшка, прости, забылся я.

Несколько секунд стояла тишина, Алексею уж стало казаться, что дело рыжего совсем провальное. Но отец Диомид заговорил снова, и как-то совсем по-другому, дружелюбнее, что ли.

– Побранить бы тебя за такие речи, да не буду. Похвалю. За то, что дознаться хочешь. Ты прав. Грамота не буквам учит, грамотный человек думать научается. Ты вот что. Приходи к ночи в чайную, в «Нитку», здесь недалеко. Часов в двенадцать. Читать книги будем. Сначала послушаешь, а потом и выучу тебя. Но смотри не болтай.

– Отчего же? Не срамное это дело, книги читать.

– Да больно желающих много, а чайная мала. И мы не всяких привечаем, а только тех, кто сам дознаться хочет. Так что помалкивай, таков уговор.

– Хорошо. А что ж так поздно?

– Так работают все днём, мой хороший, работают, некогда людям.

На этом и порешили.

Алексей почувствовал себя отомщённым. Какой-никакой, а результат по делу у него имелся. Рыжий же получил лишь приглашение на литературные чтения. Алексей фыркнул, представив, какого рода грамоты читают крестьянские мужики. Он осторожно отполз от окна и скрылся в зелени сада, не замечая, что за его перемещениями следит ещё один человек.

– Чешется, зараза!

Рыжий плюхнулся на скамейку рядом с Алексеем и принялся отдирать фальшивую бороду. Вид у него был нерадостный.

– Что скажете, Эйлер? Как вам наш батюшка показался?

– Он не сумасшедший, душевно он здоров.

– Как вы это определили?

– Он спросил меня, придётся ли ему оплачивать мой визит. Поверьте, умалишённых такие вопросы не интересуют. Это раз. Второе – он сам называет себя больным, хотя сумасшедшие себя таковыми не считают, они-то кажутся себе нормальными. Но ведёт себя как юродивый, кричит, пугается. Я думаю, это маска. Чтобы всерьёз не принимали.

– Вы слышали мой с ним разговор?

– Да, и у меня сложилось впечатление, что с вами разговаривал совсем не тот человек, что со мной.

Рыжий наконец отодрал бороду, сунул её в карман и, закинув голову, принялся растирать зудящий подбородок. Пробормотал невнятно:

– О том и речь. На похоронах мы видели никчёмного человечка, после взрыва вы видели сумасшедшего, а приходские мужики описали его как важного человека большого ума. И какой же он?

– Думаю, всякий. На похоронах собрался высший свет, дворяне, перед которыми он мелкая сошка. Или хочет такой казаться. Для мужиков он лидер своего рода. А после взрыва… он что-то скрывает, несомненно. И решил, что помешательство – хорошее прикрытие.

– Вам удалось что-то узнать?

– Да! Но предупреждаю, Квашнин, вам это не понравится. Отец Диомид изображает приступ сумасшествия именно в те моменты, когда я спрашиваю про Варвару Дмитриевну.

Рыжий помрачнел и переспросил, заведомо зная ответ:

– Вы же утверждаете, что он здоров?

– Абсолютно.

– А что конкретно вы спрашивали про Варвару Дмитриевну?

– Видел ли он её перед взрывом.

– И?

– Думаю, видел и пытается это скрыть. Только вот почему?

Рыжий сполз по скамейке, положил голову на край и закрыл глаза, как бесконечно усталый человек, и хрипло произнёс:

– Не ходите огородами, Эйлер, вы как будто пытаетесь меня пощадить. Нам всё равно придётся выяснить, при чём здесь Варвара Дмитриевна. Хотя и не хочется…

– Отец Диомид сказал такую фразу: «Пожар в окне церкви увидел и бросился бежать». Вот скажите, куда бегут люди, когда видят пожар?

– Тушить. Или пожарных звать.

– Он не сказал про пожарных. Просто побежал. Отец Диомид любил церковь как своё детище. И всё же бросился от неё. Я думаю, он знал, что возможен взрыв и рядом быть небезопасно.

– Думаете, это он поджёг?

– Вряд ли. Он горюет о церкви как о живом существе. Зачем ему? Это его владения, его жизнь. Но всё же он увидел огонь и бросился спасать себя, а не её.

– Маловато данных, чтобы подозревать священника. Вы построили предположение по одной фразе. Она может означать что угодно другое. И от знакомства с Варварой Дмитриевной он, возможно, открещивается по причинам, никак со взрывом не связанным. Надо искать дальше.

Алексей насупился:

– Боюсь, вы правы. Куда мы дальше? К Ивану?

– Как вы думаете, Алексей Фёдорович, мы сможем у Малиновских напроситься на обед? Вы ж там бывали! А то чай внутри меня уже закончился.

– Вы нахал, Квашнин.

– Тоже мне, новость.

– Вы же лепёшку съели, я видел!

– Не лепёшку, а кокорку. Моя мать такие же пекла.

– Вот и наслаждайтесь пока воспоминанием о кокорке.

На стук в парадную дверь Малиновских никто не вышел. Алексей очередной раз подивился, как же можно в 1915 году без электрического звонка, и постучал снова, погромче. Рыжий стоял сзади в образе добропорядочного газетчика и молчал. Видно было, что ему слегка не по себе. Всё-таки заходить через дверь – трудное дело, чёрным ходом привычнее. По дороге они пытались сговориться, как вести себя у Малиновских, да ничего особенного не придумали. Решили, что вести разговор будет Алексей, а рыжий слушать и наблюдать.

Алексей постучал третий раз. Но особняк молчал, не отзывался. Был холоден до неприличия. Все окна зашторены, ни звука, ни движения внутри. Алексею внезапно стало не по себе. Все хозяева этого дома мертвы. И этот мёртвый дом практически принадлежит ему. Совершенно не хотелось Алексею такого подарка. А Иван, как ни злился на него, искренне был предан хозяйке и переживал её гибель и потерю дома.

Внезапно откуда-то сзади дома раздался звон битого стекла и приглушённая, но яростная ругань. Алексей, оторвавшись от размышлений, с удивлением заметил, как преобразился рыжий. Из растерянного паренька он в секунду стал ищейкой. Пригнулся и, неслышно ступая, двинулся на звук. Алексею ничего не оставалось, как идти следом. Пригибаться, впрочем, он не стал. Хотя двигаться старался всё-таки потише.

Сцена, представшая им за домом, была достойна пера живописца. Думается, господину Репину хорошо удались бы эти фигуры русского реализма. Несколько крепких мужиков стояли, прижимая к себе ящики с коньяком, и недобро глядели на сыщиков. Тут же стояла наполовину груженная подвода, под которой растекалась лужа и валялись осколки только что разбитых бутылок. И мальчишка, державший под уздцы кобылу.

Руководил погрузкой Иван. Представления Алексея о том, что он может сейчас переживать, в секунду разбились о реальность. Сейчас Иван переживал неловкую ситуацию, в которой его застукали за сбычей на сторону хозяйского коньяку. Того самого, которого по императорскому закону уже год как не существует, но он успел послужить Глафире Степановне снотворным, а для её мужа стал причиной смерти.

Мужики отмерли, аккуратно составили ящики на подводу и бесшумно встали плотненько, плечом к плечу. Алексей сглотнул. Ничего пока не происходит, но органы чувств уже кричат: «Будет больно!» Рыжий рядом ощутимо напрягся: то ли драться собирается, то ли драпать. И ведь не поинтересуешься сейчас его планами, неудобно.

Разрядил ситуацию Иван. По-старушечьи всплеснув руками, он запричитал:

– Барин, голубчик, не ждали мы вас нынче! Да что ж мы во дворе, извольте в дом!

Алексей чуть воздухом не подавился от того, как быстро он снова стал «голубчиком» – вчера в участке лакейская любовь проявлялась совсем иначе. Видимо, сегодня Ивану конфликт был совсем ни к чему.

Иван повёл их внутрь, сигнализируя оставшимся, чтоб завершали работу. Наверх, в гостиную, не пригласил, проводил в приёмную на первом этаже. В доме стояла смертельная тишина. Алексей повертел головой, нашёл глазами часы. И правда, маятник остановлен[24].

– А что же, в доме нет никого? – Рыжий, успешно избежав опасности, вновь сделался бесцеремонным и прервал тягостное молчание.

– Кухарку я на вечер отпустил (дружный вздох гостей), а больше и нет никого, один я дом стерегу…

Иван выразительно взглянул на Алексея, насупился, но сказал решительно:

– Ты за коньяк меня, барин, не суди. Это грех маленький. Глафирушке моей он без надобности, обществу человеколюбивому тоже. А мне на старость прибавка. Один я теперь.

Алексей заложил руки за спину и качнулся на каблуках, как делал его гимназический учитель в моменты, когда выбирал наказание провинившемуся ученику. Главное сейчас – правильно сторговаться! Он помолчал ещё для виду и сказал, будто нехотя:

– Допустим, я соглашусь, что нет ничего предосудительного в желании заработать. Но скажи мне, а где бутылка с отравленным коньяком, который выпил Дмитрий Аполлонович?

Иван мелко затрясся, забегал глазами.

– Так Глафирушка вылила своею рукой. А бутылку выбросить велела. Я её… того. До оврага донёс и бросил.

Алексей, не удержавшись, закатил глаза. О каком успехе в расследовании может идти речь, если в Москве до сих пор существуют овраги, в которых так легко исчезают улики?

– Тогда скажи, как вообще эта бутылка попала в ваши запасы? Ведь это ты занимался закупкой коньяка?

– Ни при чём я, барин, вот те крест! – Иван размашисто перекрестился. – Все они, бутылки эти, как одна одинаковые! Кто ж знал, что такая напасть приключится! Я ж у папеньки Глафиры-то Степановны с молодых лет служил, и Глафирушка всегда при мне была. На коленях этих выросла. Любил я её как дочку свою. А оно вот как всё…

Иван заплакал старческими слезами. Алексей смотрел, не понимая, верит он старому лакею или же нет.

Тут с улицы донёсся посвист, показавшийся Алексею уж больно знакомым. Иван дёрнулся:

– Погодьте минуточку, барин, я сейчас, – отёр слёзы и выбежал за дверь.

– Загрузились, – хмыкнул рыжий.

Алексей бросился в коридор и пересёк его несколькими широкими шагами. Как раз вовремя, чтобы увидеть в ближайшее окно отъезжающую подводу. Через минуту он уже вернулся в приёмную.

Рыжий сидел, развалившись на диване, будто собирался здесь задержаться. Как только вернулся Иван, он спросил:

– Послушай, любезный, не предложишь ли гостям чайку? И кусочек ветчины?

Иван покраснел от возмущения, но, взглянув на Алексея, передумал отвечать наглецу, молча кивнул и снова вышел.

– Какая ветчина, Квашнин, вы с ума сошли?

– Вы неблагодарный пень, Эйлер. Я обеспечиваю нам обед. Пока вы бегали по коридору, я заглянул на кухню, там чугунок кутьи[25], пирогов с десяток и ветчина запечённая. Видимо, поминальный обед готовили. Так что не обеднеет наш лакей! А нам нужны силы!

Через несколько минут Иван вкатил в приёмную сервировочную тележку с угощением и двумя фарфоровыми чайниками. Расставил посуду и занял место у двери с лицом, ничего не выражающим, как и положено вышколенному лакею. Ну и как с таким разговаривать? Алексей покосился на довольного рыжего, вздохнул и повернулся к Ивану:

– Иван, прости нас. Мы и правда ужасно голодны. Присядь, пожалуйста, поговорим.

Иван уселся на стул, ближайший к выходу, сразу обмяк и сгорбился. И Алексей увидел того самого убитого горем старика. Он подтянул свой стул поближе, тоже сел. Есть в таких условиях ему казалось невозможным, а рыжему всё нипочём.

– Иван, а ты не думал, что Глафиру Степановну могли убить?

Сзади закашлялся рыжий. Иван испуганно поднял глаза и мелко перекрестился:

– Господь с тобой, барин, кому ж это надо?

– Ну, меня же ты заподозрил.

Иван махнул рукой, ответил искренне:

– Разобиделся я, уж простите. Она же… особняк батюшкин вам завещала, и как только смогла?

Иван вздохнул и объяснил:

– Глафирушка ещё после смерти Мишеньки завещание первый раз переписала – всё, что имела, отдала в пользу этого… общества.

– Постой, это что же, она мужа обошла, ничего ему не отписала? Он тогда ведь жив ещё был.

– Был. Да только неча ему, кобелю! Не стала Глафирушка ему ничего оставлять, и правильно сделала. Не стоил он!

– Вижу, не любил ты Дмитрия Аполлоновича.

– Ха! Не любил… коль силы будут, схожу ещё, на могилу ему плюну. Теперь-то можно. Только ради Глафирушки и молчал… А она… кобеля этого любила, с папенькой спорила, мол, замуж пойду, даже если вы против будете. С характером была. И вышла за него, да потом только маялась все эти годы. Покойный-то ходок был, что теперь скрывать. А я что… я ей чаю заварю, валерианы накапаю и молчу. Молчу! Она терпит, и я терплю. Так и жили.

А как Мишенька погиб, он и вовсе стыд потерял. Девицу себе завёл! Юную, да, видать, совсем бесстыжую. Я всё видел! Да и Глафирушка знала. До того обезумел, что капли стал принимать, – Иван понизил голос, – для мужской силы. Тьфу! Девица эта деньги из него тянула. Да только при всём богатстве не было у него ничего! Он всё у Глафирушки выпрашивал. Вот и в ту ночь, когда помер-то, просил, скандалил. Совсем заоблачную сумму захотел. Всё для бесстыжей старался. Да только Глафира отказала. Всё ж разумная была. А он раскричался! Коньяк схватил, да как бахнет!

Тут Иван слегка осёкся, жалея, что упомянул пресловутый коньяк. Алексей кивнул, жалея об остановке, и, будто и не заметил смятения Ивана, поддержал:

– Глафира Степановна рассказывала, что не пил Дмитрий Аполлонович коньяк, не любил его.

Иван выдохнул:

– Знамо дело, не любил! Плебейским напитком почитал. Мол, для господ только вино подходяще. И гордился ещё, что с государем нашим вкусами схож. Тот коньяк терпеть не может, лимоном заедает, и наш кобель туда же[26]. А Глафирушка вот любила. Говорила, спать ей помогает. Да куда там! Забыться она хотела от такой жизни, я вам так скажу. Потому и удивились все, как он за коньяк схватился. Валиться начал, захрипел. Глафирушка глянула и с лица спала. Иди, говорит, Иван, завари мне чаю. Я и пошёл. А этот-то и помер. А сейчас вот и Глафирушка моя. Так в счастье и не пожила совсем.

– Иван, эта девица, бесстыжая которая, как её имя?

– Да на что мне её имя. Видал её раз. Явилась в дом с главного входа, как барыня. Уж после того, как этот помер. К барыне просилась. Да только я на порог не пустил. Неча!

– И как она выглядела?

– Да как… с виду барышня приличная, а глазищи как у кошки блудливой!

– Зелёные?

– Зелёные. А вроде как и карие. И волосы торчат, как не причёсана. Только шиш ей теперь!

Алексей взглянул на рыжего. Тот дожёвывал кусок пирога, и его лицо ничего, совершенно ничегошеньки не выражало.

Возвращаться к мысли, что Варвара Дмитриевна была на содержании у Малиновского, было крайне неприятно. Дурак он всё же, выдумал Михаилу сестру, а себе… Щеки пылали, как у гимназиста, уличённого в любовной переписке. «Трезвее надо быть, Эйлер, не подменяйте факты умозаключениями. Верьте тому, что видите», – услышал он в голове голос профессора, преподававшего им диагностику.

Рыжий между тем шумно хлебнул чая и наконец изволил вступить в разговор.

– Скажи, Иван, а что это твоя хозяйка с другой барыней в одинаковых нарядах на похороны пришли? Сговорились, что ли?

Иван выпрямился, ответил сухо и официально:

– То мне не ведомо.

– Так Вельская вроде тоже в любовницах у Дмитрия Аполлоновича ходила. На похороны явилась, как родная.

У Ивана задрожала нижняя губа. Сквозь зубы он процедил:

– Дело давнее, быльём поросло.

Но рыжий наступал:

– И всё же!.. Госпожа Вельская…

Алексей вздохнул, глядя, как багровеет Иван, и перебил напарника:

– Довольно! Спасибо тебе, Иван. Пойдём мы.

Все поднялись. Иван вдруг засуетился:

– Не поел ты, барин, за разговорами! Вот, пирога возьми на дорожку.

Завернул в салфетку и протянул Алексею. Рыжего он будто и вовсе не замечал. Алексей взял пирог, поблагодарил и поторопился выйти. Рыжий проследовал за ним, пробурчал недовольно:

– Зря вы не дали мне доработать, Эйлер, он же всё знает!

– Хватит с нас одного сердечного приступа, независимо от того, был он или нет. Вы же видели, как Иван переменился в лице, верный признак поднявшегося артериального давления. Тем более, Квашнин, своим поведением вы сделали всё, чтобы он вам не ответил. С самого начала расстарались.

Рыжий пробурчал что-то невнятное, но точно гадкое в ответ, а потом добавил:

– Да вы пирог-то ешьте, он и правда вкусный.

Боже, благослови Квашнина. Если бы не он, голова бы лопнула от вопросов, а желудок, наоборот, ссохся от голода.

– Антон Михайлович, что мы делаем дальше? – спросил Алексей, когда пирога стало чуть меньше. – Идём к Варваре Дмитриевне? Вы же слышали, что она сюда приходила…

– Не знаю, что делаете вы, а Галактиону Кузьмину пора учиться читать. Хотя… вы, пожалуй, тоже сходите. Посидите в засаде. Там напротив чайной превосходные густые кусты. А к Варе мы завтра с утра наведаемся.

Алексей мысленно застонал. Сидение в засаде, похоже, становится его основным времяпрепровождением. Назвался сыщиком – полезай в кусты, так получается? Хорошо хоть Иван выдал угощения с запасом. Поминальный пирог скрасит любую засаду.

Алексея всегда удивляло, как изящная и чистенькая днём Москва ночью превращается в неуклюжую, плохо освещённую деревню с кривыми переулками и покосившимися заборами. Вот и сейчас, сидя в кустах возле чайной, он вспоминал, какое приятное впечатление заведение произвело на него утром. Ночью же чайная больше походила на сарай, запертый несколькими засовами да амбарным замком размером в две ладони. Разглядывать всё это великолепие было трудновато, потому что в отличие от замка фонарь над входом висел маленький и слабый.

Городовые засвистели все разом, появившись у чайной с разных сторон. Алексею показалось, что он на мгновение оглох, но при этом почему-то продолжал слышать, как внутри чайной кричат люди, как бьётся оконное стекло. Дверь, якобы запертая засовами и замком, распахнулась одним ударом, из неё посыпались люди, одетые в тёмное. Кто-то выпрыгивал и сразу исчезал, а кто-то натыкался на белые мундиры городовых, и тогда начиналась возня. В возне тёмные проигрывали. Одного за другим полицейские ловили и уводили выпрыгнувших за край видимости.

Алексей приподнялся, вглядываясь в мельтешение фигур, как вдруг за его спиной раздались шорохи и приглушённый удар. Он оглянулся. Бродяги в солдатских шинелях аккуратно укладывали на землю человека в беспамятстве.

– Кто это? – только и смог спросить Алексей.

– Да кто его знает. Ходил за вами, высматривал. Мы его ещё утром приметили. Видать, из мусоров[27].

Из «мусоров»? Неужели господин Макрушин организовал за ним слежку? А Алексей и не заметил бы ничего, если бы не его самодеятельная охрана.

– Он жив?

– Не переживайте, полежит, очухается!

– А вы-то сами здесь откуда?

Бродяги переглянулись с удивлением, будто у них не было ответа на этот вопрос.

– Ну вы даёте! – подивился Алексей. – Благодарю за помощь!

«Солдатики» просияли, а Алексей на всякий случай пощупал пульс у их жертвы. Затем вернулся к наблюдению за ситуацией, надеясь заметить среди арестованных рыжеволосого вологодского крестьянина. Хочется надеяться, что он исчез в числе первых. Должно же быть у газетчика хоть мало-мальское везение! Но надежда рассыпалась в момент, когда один из скрученных принялся выговаривать городовому:

– Начто ты, этакий безумок, рубаху мою пазгать начал! Гляди, накулашник-то болтается и пуговицы топереча нету! Дал бы тебе чукманца, да больно ты поторожный!.. Тихо! Не торкай! Сердитой какой!

Против воли Алексей рассмеялся.

Даже в такой ситуации рыжий верен себе, более всего беспокоится о порванной рубахе. Или?.. Или он специально шумит? Алексей вспомнил высокомерное «позволил себя пленить». Чёртов рыжий! Можно объяснить понятнее? Не на вологодском?

Алексей оглянулся на секунду. Бродяги исчезли, будто и не было их.

Тем временем городовые с пленниками отошли от чайной и с переругиваниями принялись утрамбовываться в полицейские повозки. «Надо бы проследить, в какое их отделение доставят», – подумал Алексей и осторожно перебежал за угол чайной. Полицейские управились на удивление быстро, через пару минут кавалькада отъехала.

Алексей приготовился следовать за ними, но в это самое мгновение из двери чайной выскользнула Варвара Кожевникова и замерла, в ужасе глядя на Алексея.

Замешательство длилось буквально секунду, но этого хватило, чтобы Алексей заметил грязные перчатки, сбившиеся волосы, белую мучную пыль на платье и успел подумать, что слишком хорошо видит все эти детали, потому что девушка некстати стоит прямо под фонарём, каким бы слабым он ни был. Алексей протянул руку, чтобы утянуть Варвару в тень, пока её не заметили. Но девушка, дёрнувшись, неожиданно резво припустила в сторону. Алексею ничего не оставалось, как броситься за ней.

Разумеется, их услышали. Со стороны повозок раздался свист и гневный окрик:

– Эй, стоять!

А после – тяжёлое топанье сапог.

Алексей оглянулся. Городовой им достался рыхлый и одышливый. Это хорошо, есть вероятность избежать близкого знакомства. И он сосредоточился на тонкой тени впереди. Ему даже не обязательно было видеть Варвару Дмитриевну, её каблучки так отчётливо стучали, что упустить её не было ни малейшей возможности.

Какая ирония всё-таки. Варвара Дмитриевна, прекрасно осведомлённая о его травме, второй день подряд вынуждает бегать за ней. В самом прямом смысле. Будто надеется, что не догонит. Или же наоборот?

Нога дала о себе знать довольно быстро. Алексей стал сбиваться и прихрамывать. Городовой сзади тоже поотстал, сапоги его бухали чуть тише, замедлялись, но не останавливались. Каблучки, как назло, цокали впереди с не меньшим усердием.

Улочка, по которой они бежали, стала заворачивать вниз, к реке. «Ох, не надо бы туда», – подумал Алексей. Но Варвара Дмитриевна упрямо (и глупо!) двигалась в ту сторону.

В дневное время суток Яуза была обычной речкой, давно уже не судоходной. Городские фабрики сливали в неё грязную воду, беднота и вовсе пользовала как отхожее место. И запах стоял соответствующий. В народе Яузу назвали «городская язва». И всё бы ничего, грязь и запах можно потерпеть, но по ночам на Яузе промышляли, как писали в газетах, «уличные бездельники, развлекающиеся издевательствами над горожанами». Название им дали особое, houlihans[28]. Эти господа немного разбойничали, немного бандитствовали, немного нарушали общественный покой. А также принимали активное участие в политических акциях и «немецких погромах», разнося конторы и лавки, на вывесках которых значились иностранные фамилии[29]. Словом, встречаться с хулиганами Алексею не хотелось.

Но заразу помяни… Пока он дохромал до конца переулка, в темноте у берега реки шестеро мужчин окружили Варвару. Алексей резко затормозил и сделал шаг назад. Соваться туда было бы самоубийственно. Покрутив головой, он заметил то ли сарай, то ли навес над какими-то лодками и бочками, в темноте не разберёшь. Проклиная ногу, Варвару Дмитриевну и мешающую трость, он вскарабкался наверх. Сверху картина «Барышня и хулиганы» была видна ему во всех подробностях.

Все шестеро houlihans были будто сделаны по одной мерке. Грубые, квадратные, в широких штанах, заправленных в сапоги, фуфайках и фуражках, из-под которых торчали чёлки в стиле «свиной хвостик». Толщина хвостика была разная, у кого пожирнее, у кого совсем тоненькая. Зато папироски, свисающие изо рта, тоже одинаковые. Варвара Дмитриевна среди них была похожа на взъерошенную птичку. Птичка металась в круге, а хулиганы лишь посмеивались. Они разглядывали девушку, отпуская комментарии, для Варвары Дмитриевны не лестные.

В какой-то момент девушка оглянулась назад, в переулок, и закричала:

– Алексей Фёдорович! Господин Эйлер, где же вы?

Хулиганы захохотали:

– Что? Не идёт твой хахаль?

Алексей подавил в себе желание спрыгнуть с сарая и с кулаками броситься на парней. Самый глупый вариант. Быстрая, хоть и героическая гибель. Вместо этого он подполз к краю, вжался в крышу и заставил себя думать. Нужно срочно что-то предпринять, только вот что? Ножами он может обезвредить двоих, но оставшиеся четверо сбросят его в Яузу как куль с песком. Денег откупиться у него нет. Полное, полное бессилие. И оторвать взгляд от маленькой фигурки в центре круга он не мог. Варвара Дмитриевна металась среди мужчин, вглядываясь в темноту и продолжая ожидать от него помощи. Полное, полное бессилие. И где этот городовой, неужто отстал так сильно? Или тоже боится, не лезет на рожон?

Меж тем хулиганам игра стала надоедать. Самый крупный, по всей видимости, главарь, протянул руку, чтобы схватить Варвару Дмитриевну, но зацепил пальцем ожерелье девушки.

Лицо Варвары Дмитриевны переменилось. Привязанная к хулигану собственным украшением, она подобралась и злобно зашипела ему в лицо, демонстрируя какой-то жест. Главарь переменился в лице и отступил. Остальные насторожились. Девушка говорила тихо, но жёстко, будто отдавала приказание, безотчетно указывая пальчиком в темноту. Как в ту сторону, где прятался Алексей. Хулиганы хмурились. Папироски нервно дергались во ртах.

Главарь наклонился к её лицу и спросил насмешливо и громко. Его фразу Алексей услышал:

– А деньги как же?

Варвара Дмитриевна неразборчиво ответила. По виду слова ее хулиганам не понравились, но и возражать они не стали.

В этот момент наконец засвистел одышливый городовой, раздались предупредительные выстрелы, залились лаем собаки.

Один из хулиганов подскочил со спины к Варваре Дмитриевне, присел и неожиданно дёрнул девушку за юбку, задрав её… гораздо выше приличного. Варя взвизгнула, дёрнулась, украшение оборвалось и слетело с шеи. Хулиганы захохотали, бросили Варвару Дмитриевну и стали отступать вдоль реки.

Девушка же села, где была. Видимо, силы оставили ее.

Из переулка выскочило ещё несколько городовых, но они не обратили на Варю никакого внимания: занятые преследованием, промчались мимо. Но одышливый задержался. Оглядел Варвару Дмитриевну со всех сторон, убеждаясь, что именно эту девицу он преследовал от чайной, громко объявил ей о задержании – и рухнул мешком. Метательный нож, брошенный ручкой в темечко, – прекрасное средство для внезапного отдыха.

Вся резвость Варвары Дмитриевны куда-то улетучилась. Алексею пришлось буквально волочь её за собой, чтобы быстрее покинуть негостеприимный берег Яузы (предварительно удостоверившись в наличии дыхания и сердцебиения у «отдыхающего» городового). И нога, как назло, болела всё сильнее, и мысль о том, что новой порции лекарства у него нет, только добавляла болезненных ощущений.

Им удалось отойти совсем недалеко, когда Варвара остановилась, выдернула свою руку из руки Алексея и крикнула, блестя злыми слезами:

– Вы трус! Я звала вас!

Ушам моментально сделалось горячо. Алексей пошатнулся от внезапной остановки, постарался устоять на здоровой ноге, привычно отследил реакции тела, отвлекая себя и удерживая внутри все грубые слова о том, что она сама этой ночью дважды оказалась не там, где положено быть барышне; о том, что лежать вдвоём на дне Яузы – плохая идея; о том, что никто другой не доставляет ему столько беспокойств, сколько она; что он – не герой романа, и, в конце концов, она сама побежала в опасное место…

Самое ужасное в том, что она права. Именно трусом он себя и ощущал.

– Я… – голос звучал хрипло. – Идёмте! Нужно покинуть это место. Вы сможете высказать своё недовольство позже.

Удивительно, но она пошла за ним. И даже не отставала.

Нога болела совсем нестерпимо. Москва – город небольшой, но в такой ночи кажется бесконечным. Поймать бы извозчика, да только расплачиваться с ним нечем.

– Постойте! Остановитесь, Алексей Фёдорович. Я же вижу, вам трудно идти.

Алексей, не сбавляя шага, бросил через плечо:

– Нам всё равно придётся куда-нибудь добраться.

Не признаваться же, что, если он остановится, вряд ли потом сможет снова пойти. Варя чуть обогнала его, пристроилась в шаг:

– Обопритесь на меня… я помогу.

Алексей всё же остановился, но больше от удивления. Вот же невероятная девушка! Хотя что ж тут удивительного, она же сестра милосердия. И остаётся ею даже сейчас. Смотрит так, с сочувствием. Ну, конечно, я же трус и болен! Пожалеешь такого…

Алексей рассердился. На себя, на неё, на ногу эту злосчастную. Процедил сквозь зубы:

– Спасибо. Я самостоятельно.

Мысль о том, что секунду назад он мог бы коснуться её плеча, была из всех самой нестерпимой.

Сначала Алексей услышал звук. Характерный гул, который происходит от большого количества людей, собравшихся вместе. Потом, повернув за угол, он увидел трактир. На вывеске обозначалось – «Афонькин кабак»[30].

По меркам переулочка трактир был не меньше, чем дворец. Вернее сказать, терем. Резные наличники, высокое крыльцо в старорусском стиле. По центру – башенка, по крыше которой расселись деревянные совы и… Алексей не мог разглядеть снизу, но уж очень похоже на драконов. Но даже драконы не столь удивляли, как цветные стёклышки в окнах. Разумеется, витражи в Москве нынче не редкость. Недавно построенный католический собор на Грузинской ими украсили. И богатые купцы, до войны настроившие особняки на Никитской, любили выложить цветы из разноцветного стекла. Но витражи в трактире? А если кто пьяный в окно улетит?

Но и это ещё не всё. Ровно по длине трактирного забора лежала новенькая брусчатка, и тротуар у здания был плиточный, как на центральных улицах – будто трактир вместе с мостовой и тротуаром вынули из другого пространства и воткнули сюда, в этот грязный переулок на окраине. Алексей решительно двинулся к дверям.

Внутри дружно пели. Было ясно, что посетители достигли той степени общего благодушия, которую необходимо поддержать хорошей песней. Пением руководил половой[31] в белой рубахе навыпуск, подпоясанной кушаком. На столах стояли простые глиняные плошки и кружки, которые в моменты особого вдохновения не жалко и разбить. Часть кружек использовалась как музыкальные инструменты.

За стойкой стоял коренастый розовощёкий парень, не по возрасту безусый и безбородый, и с доброй усмешкой наблюдал за действием. На Алексея и Варвару Дмитриевну он глянул внимательно, но без удивления.

– Вам лучше подняться на второй этаж, – вместо приветствия промолвил он. И тут же подозвал полового: – Проводи в шестой кабинет.

Второй этаж был разделён на отдельные кабинеты. Пение сюда, конечно, доносилось, но уже не оглушало, а казалось приятным, как приятен фон чужого праздника.

Алексей усадил Варвару Дмитриевну и сел сам. Буквально через минуту появился официант и принялся расставлять перед ним фужеры и фарфоровые в золоте тарелки. В отличие от полового внизу, этот человек был во фраке и фартуке под ним.

Алексей почти не удивился. Подумаешь, кабак на окраине и официант во фраке, и не такое бывает. Удивительнее было то, что человек этот ему знаком. Не далее как сегодня днём Алексей наблюдал его у дома Малиновских. Только тогда он был одет попроще, да вспотел, таская ящики с коньяком.

Официант же узнавания не показывал. Он почтительно замер в ожидании заказа, глядя лакейским взглядом. Не успел Алексей открыть рот, как самым светским тоном Варвара Дмитриевна приказала:

– Любезный, принеси мне коньяку.

Официант моргнул. Это было против правил. Заказ для дамы должен озвучить мужчина. Поэтому официант кивнул даме, но вопросительно глянул на Алексея. Тот нахмурился. Варвара Дмитриевна намеренно дерзит, да и коньяк в сложившихся обстоятельствах может раскрыться непредсказуемо. Он широко улыбнулся Варе и, глядя ей прямо в глаза, решительно произнёс:

– Не стоит.

Варвара Дмитриевна гневно вздёрнула подбородок. Алексей, выдерживая противостояние взглядов, велел официанту:

– Принесите даме водки.

Официант снова кивнул и поинтересовался:

– А для вас? Позвольте рекомендовать борщок с дьяблями[32], котлету из кур а-ля Франсе. А также шарлот гляссе[33] сегодня удалось, если изволите.

Алексей моргнул. Можно подумать, что ресторанное меню в «Афонькином кабаке» – обычное дело. Такое же, как щи в глиняных плошках на первом этаже. Но удивления показывать не стал, ответил нарочито скучно и лениво:

– Не надо ничего. Чаю принесите. И даме закуску.

Краем глаза он видел, как покраснела Варвара Дмитриевна. Неудобная, должно быть, черта – заливаться в волнении краской. На лице официанта мелькнула тень неудовольствия (хорош посетитель, ничего не заказал), но поклонился низко и удалился хоть и размеренно, но с достаточным рвением.

Чай и водка появились на столе минуту спустя. А также пара пирожков для дамы. Варвара Дмитриевна взяла рюмку с осторожностью, будто прежде никогда подобного в руках не держала. Понюхала и отставила. Провела рукою там, где должно было быть её колье, вспомнила, что оно потеряно, и закусила губу.

Только официант покинул кабинет, как они оба обмякли, будто выбор напитка лишил их последних сил.

Алексей вздохнул и начал примирительно:

– Варвара Дмитриевна, уверяю вас, я не оставил бы вас там одну…

– Уже оставили!

Девушка схватила рюмку, резко выпила, задохнулась и закашлялась до слёз, закрываясь ладонями. Она плакала долго, то затихая, то снова захлебываясь слезами.

Алексей смотрел в свою чашку. Там, на дне, словно разбуженные резкими звуками, кружились чаинки. Он так и не сделал ни единого глотка.

Когда все её слёзы вытекли, он снова сказал почти шёпотом:

– Я искал… искал возможности вмешаться.

Ему казалось крайне важным, чтобы она поверила.

Она взяла салфетку со стола, вытерла лицо, выпрямилась и потребовала:

– Найдите мне извозчика, я поеду домой.

«Одна», – читалось в её словах. Алексей оторвался от чаинок, поднял глаза на неё и произнёс:

– Вы не можете ехать, вас, должно быть, уже ищет полиция. Тот городовой, которого я оглушил, наверняка уже очнулся. Он видел вас в лицо и знает, что вы были в чайной.

Хотел пожёстче, а получилось виновато. Он лгал и знал об этом. Не так-то просто найти человека, посмотрев на него один раз в темноте. Но отпустить Варвару Дмитриевну, не задав ей всех вопросов, он тоже не мог. Она была в центре всех странностей последних дней и при этом постоянно ускользала от него. Если она уйдёт сейчас, то больше не подпустит его к себе никогда. Раз уж они здесь, в этом благословенном месте, то надо всё прояснить.

Варя молча смотрела в стол, кусая губы. В дверь осторожно поскрёбся официант.

– Войдите! – ответила Варвара, подняв голову, и Алексей поразился перемене её тона. Не отводя лица и не стесняясь заплаканных глаз, она вновь заказала:

– Любезный, принеси мне суп консоме, ещё пирожков и пломбир. Но сначала кофе. И водки повтори.

Официант посмотрел на Алексея. Тот покачал головой, мол, неси, что барышня сказала[34].

Варвара продолжила:

– И счёт можешь сразу предъявить, я расплачусь.

Официант вновь перевёл взгляд на Алексея. Надеясь, что в полумраке кабинета не видно стыда на его лице, Алексей снова кивнул.

– Как вы поняли, что я без средств? – спросил он, когда официант вышел. Лучшее средство от позора – честное признание. Тем более что терять ему этой ночью больше нечего.

Варя некоторое время смотрела на него, словно изучала. Потом отвернулась и ответила:

– Я не поняла.

Оказывается, его падение ещё не закончилось. Девушка предположила, что он галантно оплатит ужин, и решила проявить независимость, опередив его. La femme emancipée. А вышло… как и всё сегодня.

Тем временем вернулся официант, поставил перед Варварой чашку кофе и вторую рюмку. Девушка тут же опрокинула её в себя и тяжело задышала. Было очень заметно, что к спиртному Варвара Дмитриевна не привычна.

Спустя минуту она произнесла:

– Не волнуйтесь, я смогу оплатить, что заказала. Эти (она запнулась) не забрали мой кошелёк. Он… во внутреннем кармане был.

Господи, она ещё его и утешает! Алексею внезапно стало смешно. Он закрыл лицо рукою и мелко затрясся. Рядом с этой девушкой ситуация каждую минуту переворачивается с ног на голову. Или стонать хочется, или хихикать неприлично. А может, это просто нервное, всё-таки чудовищно насыщенный день. И завтра ему предстоит такой же. Надо немножко отдохнуть и придумать, как Варвару Дмитриевну обо всём расспросить. А после нужно вызволять рыжего. Тот ещё ловкач, а надо же, попался!

Некоторое время Алексей сидел, обдумывая варианты будущих действий. Озарённый идеей, он проговорил:

– Варвара Дмитриевна, вы должны мне помочь!

Но его уже никто не слышал. Обнимая пальчиками чашку с кофе, Варвара Дмитриевна спала.

Проснулся Алексей от невесомого прикосновения, будто кто-то пёрышком по лбу провёл. А потом уже резко и тревожно встряхнул за плечо.

– Алексей Фёдорович, Алексей Фёдорович, проснитесь! Где мы?

«Действительно, где? И кто это – “мы”?»

Алексей поднял голову. Спал он на столе с зелёным сукном, довольно-таки удобном для ситуации, когда выбора нет. Напротив стоял огромный сейф, не слишком старательно замаскированный под шкаф. И полки, заваленные счётными книгами.

Рядом, переминаясь в чулках на дощатом полу, стояла Варя. Вид у неё был со сна взъерошенный, слегка испуганный и почему-то виноватый. Ботинки её, расшнурованные, стояли чуть дальше, у диванчика, на который спящую Варю Алексей сам и перенёс. Он же и ботинки снял. Девушка, видимо, об этом догадалась, потому и смутилась.

Алексей потёр лицо, вытаскивая себя из чёрной ямы сна. Было слышно, как внизу множество людей дышат, переговариваются, двигают стулья. Дом, в котором они спали, был живым.

– Мы всё ещё в «Афонькином кабаке». В рабочем кабинете Афанасия Григорьевича.

– И кто это?

– Хозяин трактира. Он вчера нас встретил за стойкой.

– Тот… парень?

Алексей усмехнулся про себя. Когда официант, оглядев спящую Варвару Дмитриевну, вызвался позвать хозяина, ему тоже представился купец в летах, с окладистой бородой и часами на золотой цепи. А пришёл Афоня с мальчишеским румянцем и голубыми серьёзными глазами. Но по усердию, с каким половые бросались выполнять указания Афони, Алексей понял, что авторитет хозяина в трактире непререкаем.

– Афанасий Григорьевич оказал нам большую услугу. Спать на диванчике куда удобнее, чем за столом.

Варя сделала шаг назад, щёки её пылали.

– Простите, я, должно быть, вчера очень устала.

«Как же быстро краснеет эта девушка. У Михаила такой способности не было», – вновь подумал Алексей, а вслух ответил:

– Скорее, дело в водке.

И осёкся. Могли бы и поделикатнее, господин Эйлер.

Варя присела на диванчик и принялась надевать ботинки.

– Мне пора домой. Светает, значит, скоро на службу.

Алексей выпрямился, стараясь максимально незаметно потянуться. К счастью, боль в ноге слегка притупилась, с таким количеством дел, которые надо решить, возможность передвигаться ему крайне необходима. Он откинул полотенце, закрывающее остатки вчерашнего ужина: остывший суп консоме, пирожки и кофе. Мороженое официант забрал, всё равно растеклось бы. Но притронуться не посмел, всё ж ужин барышни.

Алексей встал и, отвлекая себя от еды, огляделся. Громко сказано – «кабинет». Скорее небольшая каморка под крышей, красноречиво намекающая, что хозяину для ведения дела не требуются ковры и золочёные перья, а вот замок необычной конструкции на входной двери весьма необходим. И телефонный аппарат у стола. Как обычно, при взгляде на технические новшества Алексей испытал острый укол зависти. Страшно захотелось снять трубку, чтобы услышать приветливый голос телефонной барышни. Говорят, работу на коммутаторе выдерживают только самые дружелюбные и уравновешенные. Это вполне объяснимо, учитывая, как московские граждане любят проверять границы терпения друг друга.

Варя закончила шнуровать ботинки, встала, отряхнула юбку. Алексей протянул ей ожерелье с камеей.

– Мне показалось, вас расстроила потеря колье. Оно было порвано, я починил… как смог. Но лучше показать его специалисту.

Варвара Дмитриевна недоверчиво взглянула на него.

– Вы… вы сходили за ним к реке? У вас же нога болит! Спасибо… – Девушка взяла ожерелье из рук Алексея, но надевать не стала, а прижала к груди. –  Вы не представляете, как я благодарна вам, Алексей Фёдорович. Это подарок… единственное, что осталось мне от мамы.

Разглядывая лицо девушки, стоящей так близко, Алексей сказал:

– Странно… Я провёл в госпитале почти три месяца. Как же так вышло, что я вас не запомнил? Это ведь просто невозможно! Вы… ваши глаза…

Варя закусила губу, но не оскорбилась и не обиделась. По крайней мере, виду не показала. И… снова зарделась.

– Вы долго лежали в забытьи, а когда очнулись, меня перевели работать на другой этаж.

– Почему же?

– Мне не изволили объяснить, – и отвернулась.

Знает и злится, понял он. Неприятная, видимо, была история, да только как расспросишь?

– А ещё вы совсем не похожи на своего брата.

Варя подняла на него недоумевающий взгляд.

– Михаил Малиновский был моим близким другом. Вы, наверное, его совсем не знали. А с Дмитрием Аполлоновичем сблизиться успели. Ведь… он же ваш отец, правда?

Алексей замолчал. Что-то было в лице Варвары Дмитриевны такое, труднообъяснимое. Вроде гневается, а в глазах насторожённость. Будто боится, а признавать это не хочет. Пальцы сцепила со всей силы, заламывает. Удивительно, как быстро меняются эмоции на лице этой девушки, он не успевает отслеживать, анализировать их. А вчера, когда она уснула, лицо её было спокойным, совсем детским.

Наконец Варя решилась:

– Да, он называл себя моим отцом.

«Отцом! Всё-таки отцом!»

– Вы как будто сомневаетесь в этом? – как же лениво и равнодушно звучит его собственный голос.

Задрала подбородок повыше и отрезала:

– Я незаконнорождённая. Мать моя служила горничной у Белозерских и уже десять лет как померла. Где он был всё это время? К тому же нет никого, кто подтвердил бы его слова. Поэтому позвольте мне не верить.

– Но вы же… – Алексей осёкся. Он хотел сказать «принимали его подарки», но, слава богу, благоразумно промолчал. Конечно принимала, как ещё?

Наконец всё встало на свои места. Он был прав в своих предположениях. Варя – дочь Малиновского от горничной, ставшая интересной ему только после гибели сына. Но кто такие Белозерские? Будто он слышал недавно эту фамилию. Последние слова он, видимо, пробормотал вслух, потому что Варя принялась объяснять:

– Старик полковник Белозерский – герой ещё турецкой войны, я его почти не помню, маленькая была, когда он умер. Да и не видела почти, он всё время был в разъездах по гарнизонам… Жена его – Елизавета Петровна. Они на Покровке жили[35]. Мама у них всю жизнь горничной служила. Елизавета Петровна хорошая была, не выгнала мать, когда та без брака понесла. Потом уже Анна Юрьевна, когда замуж выходила, маму к себе забрала. Ну и меня с нею.

– Анна Юрьевна… Вельская?

– Да, по мужу она Вельская. Вы слышали о ней, конечно. Её сейчас «королевой граммофона» величают, а иногда «королевой романса». Говорят, столько пластинок, сколько она, никто из певиц не записал.

– И вы выросли в её доме?

– Да.

У Алексея шумело в голове и крутилась, крутилась какая-то важная мысль, которую он не мог уловить. Только доктор внутри ворчал, мол, высыпаться надо, батенька, тогда и соображать лучше будете. Алексей помассировал виски, но помогло мало.

Чтобы сказать хоть что-то, он заметил:

– Ваше ожерелье… довольно дорогая вещь для горничной.

Варя вскинула глаза и демонстративно надела украшение.

– Мама на хорошем счету была у хозяев.

Алексей только молча кивнул.

А Дмитрий Аполлонович хорош! И госпожу любил, и горничную обрюхатил! И это при законной жене и сыне. Алексей уже решительно не знал, что думать об этом человеке, каким называть это допустимым в обществе словом? «Любвеобильный» разве? Хотя вернее будет сказать «потаскун». Так кухарка в их доме называла чёрного задиристого петуха, потоптавшего всех окрестных куриц. Алексей буквально физически ощущал, как разлетается осколками хорошее представление об этом человеке.

– Мне пора ехать, – повторила Варвара. – Бо наверняка волнуется.

– Ваша собачка? Волнуется?

– Он воет, когда меня долго нет. Вряд ли это понравится соседям.

Варя сделала шаг к столу, посмотрела на остывшую еду. Неуверенно произнесла:

– Наверное, нужно найти хозяина, оплатить ужин.

– Не беспокойтесь, – остановил её Алексей, – всё договорено.

Ночью здесь, в кабинете, между ним и Афанасием Григорьевичем состоялся короткий, но весьма серьёзный разговор.

Варя спала, а вот к Алексею избавительный сон никак не шёл. Чтобы заглушить мысли и приевшееся чувство стыда, он вытащил из-под печки полено покрупнее, установил его в оконном проёме и занялся тем, что успокаивало его лучше всего, – метанием ножей в цель.

За этим занятием его и застал Афанасий Григорьевич, среди ночи деликатно постучавший в собственный кабинет. Удивления по поводу ножей он не высказал, в кабаке, поди, и не такое повидаешь. Но от восхищённого цоканья, когда нож мягко вошёл в полено, не удержался. Однако говорить начал сразу по делу.

– Слышал я, Алексей Фёдорович, вы видели моих ребят там, где не надо? – напрямую спросил трактирщик.

– Видел. Хотя и не хотел этого, – признался Алексей, поняв, что речь идёт о тайной погрузке коньяка.

– И другое слышал я, – продолжил Афоня, – будто в «Нитке» полиция революционный кружок накрыла. Аккурат перед тем, как вы в трактир с барышней пришли. Не всех, говорят, успели изловить, кое-кто скрылся.

И Афанасий будто ненароком взглянул на спящую девушку.

«Кружок? Революционный? Так вот какие книжки читает у себя в приходе отец Диомид!»

– О чём вы? Не слышал об этом.

Получилось не очень убедительно, но трактирщик от души подыграл:

– И это очень правильно! Вообще полезно видеть и слышать только то, что нужно. А об остальном полезнее молчать.

– Понимаю вас, Афанасий Григорьевич, и полностью согласен. Молчанье нам взаимно полезно.

– Я рад, что мы договорились. Ужин вашей дамы сочтём комплиментом за счёт заведения.

На этом Афанасий Григорьевич попрощался и, прихватив с полки пару счётных книг, вышел. А Алексей сел за стол, намереваясь обдумать сложившееся положение, но не заметил, как заснул.

Алексей знал, что торговаться ему не подходит. И вчера вроде вышло неплохо, а какое-то гнилостное послевкусие осталось. Алексей невольно поморщился.

То ли Варвара Дмитриевна восприняла выражение его лица на свой счёт, то ли по другой причине, но она вдруг заторопилась на выход. Уже в дверях Алексей спросил её:

– Варвара Дмитриевна, скажите, а вчера в чайной, на… литературных чтениях вы Антона Михайловича не видели? Он вам ничего не передавал?

Варя замерла.

– Разве он был там?

– Был. В гриме, вы могли его не узнать.

– Что он там делал?

– Искал сенсации, конечно, он же газетчик. А сейчас он в полиции. Варвара Дмитриевна, вы должны помочь мне вытащить его из тюрьмы!

В ответ Варвара Дмитриевна хрюкнула. Крайне невоспитанно, зато точно выражая своё отношение к предложению Алексея. Она вернулась к столу, взяла пирожок и принялась сосредоточенно жевать, размышляя. Дожевав пирожок, одним глотком допила холодный кофе, поморщилась. Глянула на второй пирожок и… пододвинула его Алексею.

– Ешьте, Алексей Фёдорович, и поедемте.

– Куда?

– В тучерез, конечно. Бо скучает.

И вышла за дверь. Алексей, прихватив пирожок и хлебнув остывшего супа, поспешил за ней. Он ещё ничего не понимал, но чувствовал, что решение у Варвары Дмитриевны уже есть.

И действительно, когда он догнал её на лестнице, она произнесла:

– Я знаю одного человека, который может помочь в такой ситуации.

– И кто это?

– Зинаида Порфирьевна, моя соседка.

– Кто? (Перед глазами мелькнули газетные строчки.) Газетная сваха?

Получилось не то чтобы пренебрежительно, но уж точно с недоумением. В этот раз Варвара Дмитриевна ответила фырканьем. Презрительным. Наверняка ещё и глаза закатила (Алексей шёл сзади и не видел). Признавшись в своём происхождении, Варвара Дмитриевна совершенно перестала заботиться о том, чтобы производить впечатление приличной барышни. В движениях появилась порывистость, а в речи – фырканье и хрюканье. Впрочем, через секунду она обернулась и произнесла с примирительной улыбкой:

– Вы скоро сами всё увидите. Она впечатляющая!

На этих словах предчувствие у Алексея стало совсем нехорошим.

[36]

Дорога до Гнездниковского переулка, где находился тучерез, прошла в молчании. Алексей боролся с неловкостью, связанной с тем, что извозчика оплачивала Варвара. И вопросы, бесконечные вопросы. Что она делала на кладбище? Как оказалась в чайной? Что её связывает с отцом Диомидом? Зачем она приходила к Глафире Степановне? При чём тут снова Вельская? Только Алексею почему-то казалось, что если он найдёт ответы, то стена между ним и Варей станет прочнее. А этого не хочется совсем. Ему казалось, что, пока он не знает ответов, Варя будет просто девушкой рядом с ним.

Он вспоминал солдат, контуженных в голову на фронте. Им закрывали марлей глаза, чтобы их не тревожило солнце. Свет, столь необходимый для жизни, в тот момент был их врагом, и нужно было оставаться в темноте. И Алексей тоже не отказался бы от подобной повязки. Хотя бы временно.

Тучерез Алексею не понравился. При всей его любви к прогрессу было что-то неправильное в том, чтобы в доме в девять этажей долго идти узкими коридорами только для того, чтобы оказаться в крошечной комнате.

Одна комната – и всё? А как жить? Даже в скромной квартирке Алексея комнат всё же было три. А тут дверь, окно и две стены. Вот почему в таком огромном доме квартиры без кухни, столовой и комнат для прислуги? Конечно, в доме был и ресторан, и место для прогулок на крыше, и кабаре внизу, сомнительное, но место для досуга. В рекламных проспектах описание этих благ звучало заманчиво, но Алексею чудилось, что это ловушка. Запихнуть всё разнообразие жизни в каменную коробку, хоть и многоэтажную?

Единственная привилегия такой жизни – смотреть в окно на деревья сверху. Но деревья задуманы быть выше человека, и кажется, будто мир перевернулся. Почему, забираясь так высоко, человек оставляет себе лишь несколько метров? Внизу, на земле, так много места, иди куда хочешь. А тут, почти на небе, ты заперт в коробочке. И даже возможность ежедневно кататься на электрическом лифте не оправдывает такой жизни. Неужели это плата за возможность смотреть на деревья сверху?

Хотя, конечно, всё это глупости, просто господа строители переняли американский опыт и разместили на имеющейся площади максимальное количество квартир. Сдавались они дёшево, но за счёт количества неимоверно выгодно. Тучерез заполняли мелкие клерки, выбравшие этот дом из экономии, и театральная богема, живущая шумно и вычурно, но бестолково. И тоже, кстати, безденежно. Ужасно неприятно, что Квашнин поселил Варвару Дмитриевну в таком месте. Только ради того, чтоб высказать ему негодование, имеет смысл вытащить его из полиции.

Обо всём этом Алексей размышлял, пока Варвара Дмитриевна обнимала беснующуюся от радости собаку и что-то виновато шептала в её большие уши. Затем Варя ушла за ширму и несколько минут шуршала там, очевидно, переодеваясь. Бульдог же занял стратегическую позицию и недобро поглядывал на Алексея, охраняя хозяйку. Алексей не остался в долгу и тоже сердито смотрел на собаку, удивляясь себе. Столь отвратительное настроение с утра ему совсем не свойственно. Будем считать, что сказалась неспокойная ночь, а заодно и отсутствие завтрака. На всём остальном сейчас лечебная марлевая повязка.

Внутреннее ворчание Алексея прекратилось только в тот момент, когда Варвара Дмитриевна закончила переодеваться и, взяв Бо под мышку, вышла в коридор. Там она решительно постучала в дверь напротив и по-свойски крикнула в замочную скважину:

– Зинаида Порфирьевна, это Варвара!

Дверь открылась, и Алексей позабыл, что вообще о чём-то раньше думал. На пороге стоял приземистый, но крепкий господин в халате и папильотках. Утренние гости застали его во время бритья, поэтому часть лица Зинаиды Порфирьевны была в мыльной пене. Во рту он (или она?) держал мундштук с прикуренной папиросой. Не особо элегантно, зажимая зубами.

– Как хорошо, что вы ещё дома! – преувеличенно жизнерадостно воскликнула Варя. – Нам нужна ваша помощь!

В комнате свахи было накурено и пахло кофе. Настоящим, из кофейных зёрен, а не дешёвой ячменной или желудёвой заменой. Только по этому запаху можно было понять, что Зинаида Порфирьевна дама (или господин?) отнюдь не бедная. На пенсию военного врача, допустим, кофейных зёрен было не купить.

Кофе Зинаида Порфирьевна предпочитала по-турецки. Этот нехитрый вывод Алексей сделал из того, что в одной руке она держала дымящуюся джезву[37], во второй – фарфоровую кофейную чашечку. Как Зинаида Порфирьевна одновременно курит, бреется, пьёт кофе и чем, в конце концов, она открыла дверь, оставалось загадкой. И интриговало, чего уж тут скрывать.

Пока Алексей ошарашенно оглядывался и делал выводы, Зинаида Порфирьевна сделала свои и заявила Варваре:

– Милочка, этот господин тебе решительно не подходит! Бо, а ты куда смотрел? – Она чмокнула радостно завилявшего всем телом бульдога в нос.

Варя глянула через плечо на Алексея и насупилась:

– Почему же «не подходит»?

– Ты непростительно бледна сегодня утром! После ночи с подходящим господином девушке полагается румянец, лучше счастливый, но и стыдливый сойдёт!

Варя начала стремительно краснеть, будто демонстрируя положенный румянец. Зинаида Порфирьевна, заметив это, хохотнула и, примирительно подхватив Варю под свободный локоток (вернее, просунув руку с чашкой под Варину руку), повела девушку внутрь.

– Не сердись, моя хорошая, я шучу. Вы о делах неприятных пришли говорить, я же вижу! Как не развлечься, пока не начался серьёзный разговор?

Алексею же было брошено через плечо:

– И вы, милочка, заходите, не стойте там столбом.

«Я – милочка?» Но тем не менее Алексей вошёл. Интересно же, ей-богу, что будет дальше?!

– Присаживайтесь, господа, вам придётся подождать, я должна завершить утренний туалет! – И, нимало не смущаясь, Зинаида Порфирьевна повернулась к умывальнику.

Пока Зинаида Порфирьевна добривалась и смывала остатки мыльной пены, так и не вынимая папиросы изо рта, гости тихо сидели за столом. Бо вывернулся из рук Варвары и принялся исследовать комнату.

По столу были разбросаны карты Таро, фотографические карточки каких-то мужчин и женщин, по всей видимости, клиентов, а также листы со странными схемами и графиками, словно Зинаида Порфирьевна математически высчитывала счастливые браки по некой (возможно, ею же изобретённой) системе. Все детали комнаты в целом соответствовали образу газетной свахи (если закрыть глаза на то, что сваха мужчина), кроме удивительной конструкции для приготовления кофе в ситуации отсутствия кухни.

Это приспособление Алексей с любопытством стал разглядывать. В нижней его части была обыкновенная медицинская горелка, сверху стояла медная чаша, наполненная белым песком, куда Зинаида Порфирьевна закопала джезву по самую «шею». Возле медной чаши были подвешены серебряная мерная ложечка, зачерпывающая кофейную муку из жестяной банки, и похожий на крошечное ведёрко сосуд, достающий воду из кувшина. Эти части приводились в движение небольшой крутящейся ручкой. Судя по длине рычага, переворачивались ложечка и ведёрко аккурат над джезвой, закопанной в песок. Целый механический аппарат, созданный лишь для того, чтобы перед приготовлением положить мерку кофе и налить порцию воды. Возможно, с практической точки зрения это бессмыслица, но у Алексея конструкция вызвала мальчишеский восторг.

– Увлекаетесь механикой? – спросил он у спины Зинаиды Порфирьевны.

– Скромное женское хобби, успокаивает нервы, знаете ли. Почти как вязание, – ответила сваха, споласкивая бритву в тазу.

Как бы то ни было, именно кофейное приспособление убедило Алексея, что стоит довериться Зинаиде Порфирьевне. Любой изобретатель в первую очередь человек ищущий и думающий, а способы заработка у каждого свои. Алексей некстати вспомнил о бедственном положении своего кошелька, но заняться финансами у него никак не находилось времени. Нужно поскорее вызволить Квашнина. С ним разбираться веселее, да и сытнее, если честно.

Зинаида Порфирьевна закончила наконец умывание и обратилась к гостям:

– Ну и зачем вам, мои хорошие, связи Зинаиды Порфирьевны?

Варя быстро взглянула на Алексея и буркнула:

– Квашнин в тюрьме.

– О! Un idiota patentato, figlio di puttana![38] – Сваха швырнула полотенце, нечаянно попав в Бо, который тут же принял вызов, вступив в сражение с тряпкой. –  Как он там оказался?

– Его забрали при разгоне чайной. Вы уже слышали об этом?

Зинаида Порфирьевна разразилась заливистой изощрённой бранью на итальянском, вытаскивая папильотки из волос и со всей силы швыряя их в умывальник. Значения слов, кроме «idiota», Алексей не понимал, да и зачем? Общий смысл и эмоциональный окрас понятен.

Тем временем Варя наклонилась к нему и прошептала:

– Да вы не переживайте, она поможет! Она Антона Михайловича очень любит, хоть и бранит неустанно. За глаза много хорошего мне о нём рассказала.

Алексей дёрнулся, сдерживая себя. Ревность для образованного человека чувство постыдное. И всё же слушать от Варвары приятное о Квашнине не хотелось. Чтоб вас лопуховой кашей накормили в тюрьме, уважаемый Антон Михайлович!

Зинаида Порфирьевна тем временем закончила с папильотками.

– Вот что, мои хорошие. Варваре пора на службу в госпиталь. А вы, милый мой, поедете со мной. Подождите за дверью, мне нужно приготовиться. Предстоит тяжёлая работа, нужно сделать лучший вид.

«Милый мой» – это, несомненно, лучше, чем «милочка». Будем считать хорошим знаком, раз других пока нет. Алексей поднялся. Варя тем временем ловила Бо, не желавшего покидать комнату свахи.

Зинаида Порфирьевна обратилась к Алексею:

– И кем вы приходитесь Квашнину?

– М-м-м… мы напарники. В одном деле.

Сваха обидно засмеялась:

– Ну что же, может, у вас и получится… быть его напарником. Но я бы не надеялась. Как вас зовут, милый мой?

– Эйлер, Алексей Фёдорович.

– Елены Сергеевны сынок?

– Так точно.

– Не мой клиент. Жаль. Действительно жаль. Полагаю, матушка уже подыскала вам невесту?

Варя наконец поймала Бо и повернулась, прислушиваясь к разговору.

Алексей скрипнул зубами:

– Я надеялся справиться с этой задачей самостоятельно.

– Ах да, конечно! – произнесла сваха с чётким подтекстом «как же глупа и самонадеянна нынче молодёжь!».

Алексей почувствовал, как в нём закипает злость. Что он ожидал от человека, переодевающегося в женщину и торгующего чужим приданым? Неужели деликатности? И на какую помощь от… этого господина рассчитывала Варвара Дмитриевна?

В коридор Алексей практически выскочил. Только необходимость помочь Антону Михайловичу удерживала его от того, чтобы немедленно покинуть тучерез. Других идей, кроме как принять помощь странной свахи, пока не было, и это тоже злило. За ним, прижимая к себе Бо, выскользнула Варвара Дмитриевна. Осторожно коснулась рукава Алексея:

– Не сердитесь, Алексей Фёдорович. Зинаида Порфирьевна бесцеремонна, но она не злая. Уверяю, она не хотела вас оскорбить.

Алексей поймал её пальцы у себя на руке, прижал, не давая отстраниться. Какая же она маленькая, едва ему до подбородка, и пальцы горячие, греют даже через одежду! А волосы опять выбились из причёски. Хорошо бы протянуть руку и поправить прядку, но тогда придётся отпустить её пальцы, а не хочется.

Варя смотрела ему в лицо, не смущаясь и не отступая. Бо притих и насторожённо принюхивался. Проклиная себя, Алексей задал мучающий его вопрос:

– Варвара Дмитриевна, скажите, что означает этот жест?

И показал его, как смог.

– О чём вы? – Варя качнула головой, тщательно изображая недоумение.

– Вы показали его хулиганам!

Варя побелела, отступила на шаг и прошипела:

– Подошли бы ближе и поинтересовались у них сами.

Ну вот, она снова намекает на его недостойное поведение. Алексей нахмурился, не давая сбить себя с толку.

– И всё же? После того как вы показали этот жест, настроение хулиганов к вам переменилось.

Она выдернула руку. Задрала подбородок и отчеканила светским тоном:

– На что вы сейчас намекаете, господин Эйлер? Я привела вас к Зинаиде Порфирьевне, пользуйтесь! А с меня достаточно! Я не желаю вас больше видеть никогда!

Прижимая бульдога, Варвара Дмитриевна развернулась и ушла в свою квартиру. Алексей остался в узком коридоре, раздосадованный донельзя.

Всё так неудачно, так нехорошо! Вот уж действительно un idiota patentato.

Преображение Зинаиды Порфирьевны затягивалось. Прошёл практически час, а Алексей по-прежнему смотрел сверху на деревья в коридорное окно.

Вспыхнувший гнев давно утих, а главное, Варвара Дмитриевна отдалилась от него (Алексей прикинул расстояние) аж на тридцать метров, и он вновь обрёл способность логически мыслить. Хирургу положено быть хладнокровным, и до сих пор Алексею казалось, что он соответствует этому требованию. Но рядом с Варей он словно теряет половину разума. И дело не в какой-то банальной увлечённости, Алексею случалось влюбляться и ранее, он помнил это чувство душевного трепета, восторга и даже азарта рядом с девушкой. Варя же вызывала боль. Её хотелось защитить, даже от того, что делает она сама. И хотя в ней не было ни слабости, ни мягкости, лишь упрямство и решительность, всё равно хотелось защитить.

От длительного стояния больная нога его начала поднывать, а вопрос, почему Варя, которая так торопилась на службу, до сих пор не выходит, измучил донельзя.

Когда Зинаида Порфирьевна изволили появиться, Алексей обрадовался, что наконец покинет этот ужасный коридор. Тучерез окончательно потерял всякую привлекательность в его глазах.

Женщиной Зинаида Порфирьевна выглядела одновременно деловой и эксцентричной. Излишне накрашенные губы говорили о том, что этой даме палец в рот не клади. Широкий торс превратился во внушительную грудь. Внушала она, правда, больше опасение, чем другие чувства. На правой руке свахи Алексей с изумлением заметил обручальное кольцо. Им, вероятно, Зинаида Порфирьевна обороняется от прытких клиентов, не желающих тратить время на поиск невесты, а жаждущих любви самой свахи.

Интересно, люди совсем не замечают, что перед ними мужчина? Алексей вгляделся: широкая фигура, крупные руки и черты лица. Зинаида Порфирьевна, конечно, отнюдь не трепетная лань, но и мужчину в ней заподозрить сложно. Удивительно, в женском платье он будто ходит по-другому! Алексей невольно восхитился. Отлично сделанная работа, какой бы она ни была, вызывала в нём восторг и уважение.

Зинаиду Порфирьевну, впрочем, мнение Алексея не интересовало ничуть. На спутника она обращала внимания не больше, чем на собачонку. Лишь когда они сели в экипаж, потребовала:

– Расскажите в подробностях, что приключилось. И больше красок, не жалейте! Мне нужно знать, о чём рыдать!

Алексей рассказал. Услыхав про переодевание и новый говор рыжего, Зинаида Порфирьевна вздохнула, перекрестилась и, закатив глаза, произнесла:

– Боже, храни раба твоего идиота… Как зовут?

– Кого?

– Вологодского крестьянина!

– Галактион Козьмин.

– …раба твоего Галактиона Козьмина, мозгами обделённого!

Несколько минут после сваха молчала, только жевала мундштук, что-то обдумывая. И вскоре безапелляционно заявила:

– Вот что, милый мой, вы будете наживкой! Или приманкой. Словом, счастливым соперником!

– Вы о чём?

Но сваха не собиралась пояснять, генеральским тоном она зачитывала инструкцию:

– Ваша задача молчать и ждать меня и блаженно улыбаться. Вам предстоит жениться на девице с изрядным приданым, так что сидите тихо, предвкушайте и не забывайте идиотски улыбаться!

– Она хоть красива?

– Кто?

– Моя невеста?

– Не морочьте мне голову, она вовсе не ваша! Молчите и улыбайтесь! Мы прибыли.

Алексей огляделся. Спину окатило то ли жаром, то ли холодом. Обычная табличка с надписью «Департамент полиции», а такой эффект. Хорошо хоть Зинаида Порфирьевна привезла его не в участок господина Макрушина. Алексей крепче сжал трость. Оружие с ним, но поможет ли оно улыбаться, вот вопрос.

В том, что для Зинаиды Порфирьевны не существует преград, он убедился в ближайшие пару минут. Сваха решительно шагала по коридорам, никто ей препон не чинил, наоборот, случайно оказавшиеся на пути офицеры кланялись и отступали, пропуская даму вперёд. Остановилась Зинаида Порфирьевна в приёмной, сурово кивнув секретарю:

– Полицмейстеру доложи, что я пришла. Хочу его видеть.

Секретарь скользнул в кабинет, и через минуту оттуда донеслось радушное:

– Душа моя, входите же скорее!

Зинаида Порфирьевна сорвалась с места, чуть не растоптав секретаря. Лишь бросила через плечо:

– Мальчик здесь подождёт.

«Мальчик» покорно сел на стул. И попытался блаженно улыбнуться, проклиная тот миг, когда ему вздумалось поиграть в сыскаря. Маменькин адвокат был гораздо более разумной идеей!

Закрывать за собой дверь Зинаида Порфирьевна не стала. Секретарь приблизился было, но был снесён дамским рыком «Кофею принеси!» и вылетел вон исполнять приказание.

Возможность слышать разговор – большая удача. Алексей приблизился к двери, но доносилось лишь бормотанье. Он осторожно заглянул.

Зинаида Порфирьевна стояла у окна, романтично глядя вдаль и раздражённо постукивая веером. Полицмейстер (тот самый, что распекал Макрушина!) лобызал ей пальчики и умоляюще заглядывал под шляпку. Не иначе водевиль, третий акт, решил Алексей. Страсть полыхает, но бессильна перед лицом неизбежной разлуки. Я клянусь быть вам верен до гроба, как жаль, что вы замужем! Тьфу!

Алексей отступил к своему стулу, и вовремя. Полицмейстер оторвался от руки Зинаиды Порфирьевны, широкими шагами вышел в коридор и оценивающе уставился на Алексея как на соперника. Пришлось быстро принять вид довольный и глупый, как положено по роли. И молиться, чтобы полицмейстер не вспомнил, где раньше видел его.

В этот момент вернулся секретарь с подносом, и всё раздражение начальства досталось ему.

– Где тебя носит, чучело? Зинаида Порфирьевна заждалась! – и полицмейстер лично понёс даме кофе.

Секретарь осторожно прикрыл дверь в кабинет, отрезая Алексея от представления.

Несколько минут спустя Зинаида Порфирьевна вышла, за ней полицмейстер, и на пороге разыгралась трогательная сцена прощания. При этом «соперник» выглядел довольным и поглядывал высокомерно. «Сторговались!» – понял Алексей.

Обратно Зинаида Порфирьевна шла с ещё большей скоростью, раздражённо отряхиваясь, как мокрая кошка.

– Омерзительно! Обмусолил всю! Вы, мужчины, совершенно лишены хоть капли фантазии! Столько лет, и один и тот же текст: «Я старый солдат и не знаю слов любви…[39]» Мог бы подготовиться, сочинить что-то новое! Про «нежную фиалку», например. Хотя это тоже уже надоело…

Алексей старательно напрягал крылья носа, чтобы не рассмеяться вслух. Только поинтересовался в паузе:

– А что же Антон Михайлович? Его отпустят?

– Ну разумеется, милочка! К вечеру выпустят. Кому он нужен, un idiota patentato! Слишком быстро, конечно, надеюсь, он успел узнать, что хотел. Да не переживайте вы так, уж кто-кто, а Антон Михайлович даже из тюрьмы вернётся посвежевшим и впечатлённый, будто в Баден-Бадене[40] побывал! И гостинцев вам привезёт, вот увидите!

Алексей промолчал. О том, что в Германии сейчас война, он напоминать не стал. Вернуться оттуда впечатлённым можно, а вот посвежевшим, увы, никак.

– Кого же вы продали полицмейстеру за Квашнина? – спросил он у свахи. Догадаться, в чём заключается сюжет пьесы, в которой ему отвели роль «счастливого соперника», было нетрудно.

Зинаида Порфирьевна смерила Алексея гневным взглядом:

– Не стоит грубить, когда не смыслите в деле! Девице тридцать лет, глупа, пуста, скучнее некуда. Мужчин боится, они при ней тоскуют. Ни дела, ни души. Пригожей тоже не назвать. Женою будет ревнивой, а матерью… боюсь, совсем равнодушной. Отец уж трижды поднимал за ней приданое, лишь бы сбыть. И это её единственный козырь. Поверьте, я прекрасно его разыграла!

Алексей в недоумении спросил:

– Да разве ж так бывает? Чтобы в человеке ничего не было?

– Вы не представляете, Эйлер, как много вокруг пустых людей. Так что радуйтесь, что она – больше не ваша невеста! Счастливый жених у нас теперь полицмейстер. Выиграл куш за небольшую услугу выпустить из тюрьмы дальнего родственника моей вологодской тётки.

– Вы гений! – искренне произнёс Алексей.

– Я знаю, – кокетливо ответила Зинаида Порфирьевна. – Ну что, станете теперь моим клиентом?

– Ни в коем случае!

– Ну ничего, я подожду. Ещё передумаете. Другой лучшей свахи в Москве всё равно больше нет.

Они спускались по широкой лестнице департамента, когда Алексей вдруг, глянув вниз, спрыгнул на ступеньку перед свахой, перегородив ей дорогу.

– Дорогая, вы сегодня сногсшибательны! Я сражён! – провозгласил он и склонился к ручке Зинаиды Порфирьевны.

– Ну что вы, милый, это всего лишь новая шляпка! – нимало не удивившись, с достаточной степенью жеманности ответила Зинаида Порфирьевна, похлопывая Алексея по затылку предусмотрительно развёрнутым веером. В этот момент Алексей окончательно понял, что Зинаида Порфирьевна – правильный человек, и отбросил предрассудки по поводу выбора им профессии.

Веер соскользнул с головы Алексея лишь в тот момент, когда форменные сапоги следователя Макрушина протопали мимо них и скрылись в изгибе коридора.

Алексей распрямился. По-прежнему глядя на Зинаиду Порфирьевну снизу вверх, пробормотал:

– Узнать бы, что там происходит…

Вышло просительно. Зинаида Порфирьевна театрально вздохнула и, шурша юбками, развернулась вокруг своей оси.

– Где ты, олух царя небесного? Я знаю, ты подслушиваешь! – провозгласила она на весь коридор.

На призыв выскочил секретарь, который явно всё это время следовал за ними. Он почтительно склонился перед свахой, подставляя ухо её вопросу. Ответил вполголоса, так же на ушко:

– Макрушин отчёт предоставил. В теле, что под завалом церкви обнаружено, пулевое ранение аккурат в сердце. Так что будут спрашивать, как за умышленное убийство, а у Макрушина пока пустота… В мирное время он уже без места бы остался, а сейчас пока сходит с рук. Но полицмейстер рвёт и мечет!

Зинаида Порфирьевна потрепала секретаря по щеке:

– Молодец! Подыскала я тебе одну вдовицу. Подожди ещё немного, обставлю так, чтобы по уму всё вышло.

И стукнула его веером, отпуская. Секретарь радостно кивнул и исчез.

– Ну? Удовлетворены? – поинтересовалась Зинаида Порфирьевна у Алексея.

Алексей тоже кивнул, хотя из сказанного ему было ясно только одно: положение следователя Макрушина серьёзное, а это значит, что и Алексея он не пощадит.

Они вышли из департамента. На улице Зинаида Порфирьевна подняла руку, подзывая извозчика. Несмотря на то что дорога была запружена экипажами, свободного не нашлось. Улица больше стояла, чем ехала. Постоянные заторы давно стали предметом упражнений фельетонистов. Весь светлый день Москва стояла. Лишь к вечеру, когда люди оканчивали дела и расходились по домам, дороги освобождались, и лихие извозчики принимались состязаться в скорости. Московские власти каждую весну принимались обсуждать вопрос расширения улиц, но дела это не меняло[41].

Зинаида Порфирьевна подхватила юбку, демонстрируя ботинки неженского размера, и, поливая заторы итальянскими ругательствами, пошла пешком. Алексей, озарённый внезапной мыслью, поспешил следом.

– Зинаида Порфирьевна, вы же разбираетесь в женской моде…

– Не без того.

– Скажите, как могло получиться, что две дамы пришли на похороны в одинаковых платьях?

– Madonna mia, какой конфуз! Расскажите скорее, эта сплетня прошла мимо меня! Вот прямо как эти, прости господи. – Она повысила голос и крикнула в сторону дороги, чтобы было слышно извозчикам: – Stupido e disgustoso!

Алексей рассказал. Зинаида Порфирьевна покачала головой, то ли в восхищении, то ли в недоумении.

– Не имела чести знать вдову статского советника, но, скажу вам, весьма смелый шаг – попытаться уязвить саму Вельскую.

– Почему вы решили, что это Малиновская скопировала платье, а не наоборот?

Зинаида Порфирьевна всем своим видом выразила, какую неимоверную глупость сморозил Алексей, но изволила объяснить:

– Чтобы Вельская кому-то подражала? Это невозможно! В этом городе подражают только ей.

– Вы знакомы с ней?

– Нет, ну что вы! В её круги мне входа нет.

– Почему же?

– Потому что она почти богиня, милый мой. И совсем не хочет замуж. Это её принципиальная позиция! Вы слышали историю её замужества? Ну где вам, вы были ребёнком. В семнадцать лет мать выдала её за купца. Да ладно бы за финансиста какого, не так стыдно было бы идти. Но нет, купец был средней руки, так, десяток лавок по городу. Да ещё и значительно старше. Старик полковник Белозерский к тому времени разорился, Анна Юрьевна бесприданницей была. Так что выбирать не пришлось. Но всё ж древний дворянский род, а выдали за лавочника. Словом, опозорили девку… но и она в долгу не осталась. Романсы петь Анна Юрьевна уж после смерти мужа начала, тогда и миллионершей стала. Завидная невеста сейчас, несмотря на возраст.

– А сколько ей?

– Тридцать семь, вскорости тридцать восемь.

– Неужели?

– А выглядит юной красавицей, скажите? – Зинаида Порфирьевна с такой гордостью взглянула на Алексея, будто красота Вельской – её собственное достижение.

Наконец-то рядом остановился свободный экипаж, но Зинаида Порфирьевна вместо того, чтобы обрадоваться и успокоиться, принялась отчитывать извозчика, который «где-то шлялся, пока дама портила себе ножки». Лишь после того, как дама высказалась, они сели и разговор продолжился.

– Я не знаю, как всё связано, но странность в том, что Глафира Степановна погибла в тот самый день, вскоре после… этого конфуза.

– Думаете, погибла из-за платья? Не может быть! В женском мире полно глупостей, но из-за нарядов не убивают. Хотя…

И замолчала, глядя в сторону. Алексей подождал пару минут, но продолжения не было. Поэтому он спросил о другом:

– Как вы думаете, откуда Глафира Степановна могла знать, в каком платье Вельская будет на похоронах?

– Есть у меня одна мысль… Извозчик, поворачивай на Тверской бульвар! Мы едем к Надежде Петровне!

– Неужто к Ламановой[42]? – Конечно, Алексей знал имя владелицы самого крупного и дорогого ателье в Москве, ведь его мать одевалась именно там.

– Ну разумеется, к ней. Никто другой для Вельской шить не может.

– Думаете, она примет нас?

– Нет, что вы, мы мелкие сошки. Но я найду кого расспросить. Только по дороге заедем в кондитерскую.

Пока Зинаида Порфирьевна что-то покупала в кондитерской лавке «Товарищества Эйнемъ», Алексей думал о том, как странно устроена жизнь. Когда по Москве прокатились «немецкие погромы» и якобы патриотично настроенная толпа пошла громить магазины, лавка Эйнема пострадала одной из первых. Как тут не заподозрить, что толпой двигала больше любовь к конфетам, чем желание изгнать немцев из России? Но прошло четыре месяца, всё забылось, лавка работает, как и прежде. И вывески, похожие на геральдические щиты, на месте, и фигурки греческих богинь.

Зинаида Порфирьевна вернулась достаточно быстро, прижимая к себе коробку конфет, перевязанную бантом. Алексей присмотрелся и… предусмотрительно промолчал. Интересно, что за человек ждёт их в ателье, если в подарок ему сваха выбрала «Мишку косолапого», самые дорогие конфеты Эйнема[43]?

«Модная мастерская дамских нарядов» госпожи Ламановой занимала четырёхэтажный особняк на Тверском бульваре. Стоило экипажу остановиться, как из дверей выбежало с десяток девочек. Они быстро построились парами и под строгим взором воспитательницы пошли по бульвару.

– У Надежды Петровны при ателье девочек обучают портновскому мастерству. Деревенских в основном. Своего рода бесплатное училище получается. И много их там, человек восемьдесят! Кто потолковее, потом остаётся работать. Оленька как раз из таких.

Оленька оказалась юной барышней лет шестнадцати. Улыбчивой, словоохотливой, с лёгким рязанским говорком. При этом с вполне приличными манерами. Её можно было бы принять за барышню из хорошего дома, если бы не чрезмерная простота да кончики пальцев, исколотые булавками. Неудивительно, что именно её поставили встречать гостей ателье.

Завидев сваху, Оленька испуганно воскликнула:

– Ой, Зинаида Порфирьевна, я вам так рада, да только платье ваше ещё не готово! Мы вас на будущей неделе ждём!

Зинаида Порфирьевна отечески (или всё-таки по-матерински?) погладила Оленьку по щеке и проворковала:

– Не беспокойся, милая, я сегодня не за платьем. Вот, конфет тебе привезла. Любишь их, я знаю.

Оленька быстро оглянулась на дверь, ведущую в глубь мастерской, и смущённо пробормотала:

– Вы меня балуете, Зинаида Порфирьевна.

– Хочу и балую! – отрезала сваха и уселась на диван. – Разве кто ещё побалует тебя? Кроме работы и не видишь ничего! Давай, побеседуй с нами. Посидим, чаю выпьем с конфетами.

Оленька встрепенулась, бросилась за чаем. Алексей уселся в кресло, оглядывая приёмную. Всё в ней говорило о хорошем вкусе и высоких доходах хозяйки: и мраморные колонны, и дубовый паркет. Но только занимала мысли Алексея вовсе не обстановка, а нелепый вопрос: если Зинаида Порфирьевна шьёт здесь наряды, то как с неё снимают мерки? И знают ли они… о нём? Жаль, что спросить у дамы подобное невозможно совершенно. Даже если она не совсем дама.

Оленька обернулась быстро, и спустя несколько минут все чинно пили чай. С подаренными конфетами, которые мужчины деликатно старались не есть. Ключевой вопрос, на правах старой клиентки, задала Зинаида Порфирьевна. Оленька вздрогнула, на всякий случай снова оглянулась на дверь, ведущую вглубь, и полушёпотом зачастила:

– Ой, вы уже слышали, да? Такой скандал был, прямо ужас! Анна Юрьевна так кричала, так ругалась! Я прежде не видала её такой. Приехала, потребовала управляющего к себе и распекала его так, словно… Наденьку, которая заказ у Малиновской принимала, вызвали и сразу же, при Анне Юрьевне, уволили. Правда, на следующий день управляющий её обратно позвал, да только теперь она в мастерской сидит, к клиентам её не выпускают. И…

Алексей не удержался и перебил Оленькин поток:

– А что же, у вас это обычное дело, чтобы дамы похожие платья заказывали? Или Наденька своеволие проявила?

Оленька замолчала. По её виду было понятно, что ответ на вопрос очевидный, и всё смущение девушки связано с тем, как бы ответить деликатнее, на глупость гостю не намекая. Она недоумённо взглянула на Зинаиду Порфирьевну, та ободряюще кивнула, мол, что поделаешь, мужчины. И Оленька осторожно начала:

– Так Наденька вовсе и не виновата. Дамы… они ведь после каждой премьеры приезжают и заказывают, мол, хочу платье, как у Ермоловой[44] в последнем акте. Или вот как у Анны Юрьевны. А дальше уж от возможностей клиентки зависит. Если денег немного, то крой будет похожим, а кружево подешевле возьмут и декора поменьше. И вроде как по-другому выходит. Сейчас, конечно, меньше повторов заказывают, пытаются казаться скромнее, балов совсем нет, все ж война. Но раньше-то постоянно было![45]

Оленька замолчала, не зная, как ещё объяснить глуповатому гостю столь обыкновенную вещь. На помощь пришла Зинаида Порфирьевна:

– Вы, Алексей Фёдорович, очевидно, полагаете, что дам заботит их собственная самобытность? Вовсе нет! Гораздо важнее быть похожей на тех, чьё положение чуть выше. Так и мужского внимания больше, и в целом… выгоднее получается.

Оленька согласно закивала:

– И с платьев Анны Юрьевны мы тоже много раз повторы делали. Она только посмеивалась, мол, не дотянутся до меня. А тут вдруг разгневалась. Так неожиданно…

– И когда же случился этот скандал, когда Анна Юрьевна Наденьку распекала?

– Так два дня тому назад. Мы уж работу сворачивали, вечер был.

– В тот день, когда церковь взорвалась?

– Да, да! Божечки, как я испугалась тогда! Взрыва-то мы не слышали, а Машенька прибежала, вся в волнении, и говорит…

Рассказывая об этом, Оленька развернула очередную конфету, положила в рот и неудержимо закашлялась. Алексей вскочил, обхватил девушку за талию, пытаясь оказать помощь… и увидел лицо Зинаиды Порфирьевны. И сразу стало ясно, почему, забросив дела, Зинаида Порфирьевна поехала с Алексеем в ателье; почему купила столь дорогие конфеты; почему предпочитает жить в тучерезе (который буквально в трёх шагах), а не уезжает дальше в приличное жильё.

В глазах газетной свахи была ревность, злая и обречённая.

Алексею стало неловко, будто он заглянул в чужую интимную жизнь. Он аккуратно отпустил девушку, и она тут же стыдливо сбежала куда-то за штору.

Гости же, подождав пару минут, сочли приём законченным и вышли из мастерской. На пороге распрощались, вежливо и сухо со стороны Зинаиды Порфирьевны, слегка виновато – со стороны Алексея. Совместных дел у них больше не было, и каждый пошёл своею дорогой.

Что невероятным образом изменилось в жизни Алексея в последние дни, так это отношения со временем. Когда они распрощались с Зинаидой Порфирьевной, день ещё не достиг полудня, но казалось, будто всё, что должно случиться, уже произошло.

Алексей неспешно брёл в свою квартиру освежиться после бессонной ночи да обдумать произошедшее. Идти далеко, и это хорошо, размеренная ходьба упорядочивает мысли как ничто другое.

Утро, проведённое с Зинаидой Порфирьевной, несомненно, расширило кругозор Алексея (особенно в сфере женских взглядов на жизнь), но особых подвижек в расследовании не принесло. Хотя пулевое отверстие в теле Глафиры Степановны непрозрачно намекает, почему господин Макрушин был так уверен, что это именно убийство, а не случайная гибель при взрыве. И теперь понятно, что искала полиция в доме Алексея: пистолет. Или, может, револьвер. Алексей вдруг почувствовал, что ему даже немного обидно не знать, из какого именно оружия он убил госпожу Малиновскую.

То, что Малиновская пожелала уязвить давнюю соперницу, было понятно. То, что выбрала для этого похороны мужа, было странно. Хотя где ещё соперницы могли встретиться лицом к лицу? Странно, что Алексей никаких выстрелов не слышал, хотя был неподалёку. И скорее всего, после взрыва убийца был рядом с ним. Но кто это?

То, что госпожу Вельскую разгневала провокация Глафиры Степановны, ещё не означает, что она причастна к убийству. Что бы ни предположили они с рыжим, после похорон на кладбище Вельскую никто не видел, а вот Варвара Дмитриевна оказалась к этой истории слишком близко, и это огорчало. Варя знакома с Диомидом, она была и на кладбище, и в чайной, появилась аккурат перед взрывом и исчезла после. Она выманивала у Малиновского деньги, а с появлением в раскладе политического кружка об их назначении догадаться нетрудно. Но есть ли у Варвары Дмитриевны интерес в гибели Глафиры Малиновской, остаётся непонятным.

Дому, в котором снимал квартиру Алексей, консьерж не полагался, поэтому записку попросту просунули под дверь. Рукой матери в ней было написано: «Алёша, срочно прибудь!» Ни о чём хорошем такое послание говорить не могло, только о беде. Алексей развернулся на пороге и помчался к родителям.

Городового возле особняка Алексей увидел издали. Во дворе оказалась ещё парочка городовых и вся родительская прислуга. Полицейские просто бродили, глядя под ноги, в поисках неведомого, а прислуга собирала и складывала в тачки битое стекло и ломаные ветви растений. Отцовские оранжереи были разорены.

Сзади неслышно подошла мать. Лицо её было бледным, но глаза абсолютно сухими. Алексей внезапно вспомнил, как в детстве ему казалось, что мать не умеет ни гневаться, ни плакать. Так спокойна и ровна она была. В отличие от шумного отца, мгновенно вспыхивающего то в крик, то в громкий до неприличия хохот.

Елена Сергеевна выглядела растерянной и усталой.

– Алёша, как хорошо, что ты пришёл. Пожалуйста, забери его. Он не слышит меня, я зову, а он не откликается и смотрит мимо. Как понял, что все образцы погибли, так и сел. Третий час сидит, не откликается.

Её нижняя губа дрогнула, но слёз так и не появилось.

Отец сидел на земле в разбитой оранжерее и бесцельно перекладывал какие-то веточки. Всё лицо его было в грязи и кровавых разводах. Невооружённым глазом было видно, что профессор ботаники не в себе.

Алексей присел перед отцом на корточки. Тот не обратил на него никакого внимания.

– Фёдор Фёдорович!

Нет реакции.

– Фёдор Фёдорович, посмотрите на меня! Отец!

Но тот продолжал перекладывать обломки веток. Руки его были изрезаны осколками стёкол.

Немецкого, родного языка отца, Алексей не знал, но для того, чтобы произнести правильно имя, он и не нужен.

– Theodor Hennes Euler! – голосом рассерженного гимназического учителя провозгласил Алексей, надеясь, что «ученический рефлекс» сработает. Фёдор Фёдорович встрепенулся, зашарил глазами, отыскивая источник опасного звука. Его взгляд зацепился за лицо Алексея, потеплел, и через несколько секунд в него вернулись ясность и узнавание. Алексей бесшумно выдохнул.

– Алёша, друг мой! – своим обычным голосом произнёс отец. – Ты видишь, что у нас тут приключилось. – Фёдор Фёдорович развёл руками. – Весь мой труд погиб. И главное, непонятно, чем им не угодила момордика?

Но момордика мало волновала Алексея, а вот изрезанные руки отца – очень.

– Отец, пойдём в дом, обработаем твои раны.

Фёдор Фёдорович глянул с недоумением. Алексею пришлось указать на его руки, с которых капала кровь. Некоторое время профессор разглядывал их, потом произнёс:

– Это мелочь, Алёша, честное слово. Не стоит беспокойств. Гораздо жаль… жалее…

– Жальче!

– Благодарю, мой друг. Жальче образцы. Я всё проверил. Всё! Ни одного не пощадили. Зачем уничтожать безвинные растения? Да разве так можно?!

Фёдор Фёдорович, продолжая причитать, всё же послушно встал, поддерживаемый сыном. И только сейчас Алексей заметил мать, стоявшую у него за спиной. На её лице одновременно отображались облегчение и эмоция, которую раньше Алексей не замечал. Если бы у него было время размышлять, он, наверное, обозначил бы её как «упрямую решимость». Но его больше беспокоило состояние отца, чем то, что задумала мать.

Они поднялись в кабинет. Алексей усадил профессора в кресло, обмыл ему руки в тазу, принесённом сообразительной горничной, и обработал йодной настойкой. Фёдор Фёдорович растерянно следил за действиями сына и молчал, мелко вздрагивая, когда йод начинал жечь. После того как Алексей наложил бинты, стало похоже, будто руки профессора в огромных марлевых варежках. Выглядело это забавно, и отец, с присущим ему детским любопытством, принялся исследовать нововведение, пытаясь крутить кистью и сгибать зафиксированные пальцы. Алексей с улыбкой наблюдал за ним, думая, что эта черта в отце неистребима – ему всё и всегда интересно. И одновременно удивлялся себе, отмечая, что сегодня нелепый вид профессора не вызывает в нём привычного раздражения. Возможно, потому, что сегодня Фёдор Фёдорович для него больше пациент, чем отец.

Через пару минут в кабинет с подносом вошла Елена Сергеевна. Она принесла любимый мужем суп-пюре и, присев на низкую скамеечку перед креслом, принялась кормить его с ложечки. Фёдор Фёдорович пытался неловко возмутиться, но противиться воле Елены Сергеевны было невозможно.

Алексей отступил на шаг, с удивлением наблюдая за родителями. Они будто поменялись ролями. Всегда деятельный и шумный отец сделался растерянным и обездвиженным, а холодноватая утончённая мать стала заботиться о нём ласково и снисходительно. Алексей подумал, что никогда раньше не обращал внимания на их столь редкую для браков сплочённость и внимательность друг к другу. А оказывается, его родители весьма дружны.

Запах, доносящийся из тарелки профессора, предательски расшевелил почти смирившийся с голодом желудок Алексея. Как ни стыдно признать, в животе громогласно забурчало.

Елена Сергеевна, не поворачивая головы, произнесла:

– Алёша, я приказала в столовой накрывать к обеду. Будь добр, начинай без меня. Я пока побуду с Фёдором Фёдоровичем.

Алексей кивнул, хотя на него никто не смотрел. Стараясь двигаться размеренно, чтобы не выдавать смущение и радость, он вышел из кабинета.

Алексей уже успел пообедать, когда Елена Сергеевна вышла в столовую.

– Фёдор Фёдорович заснул.

Алексей отложил ложку.

– Мама, что произошло?

Елена Сергеевна устало опустилась за стол напротив него и принялась рассказывать:

– Это случилось под утро, часов в пять. Мы проснулись от криков и звона. Я решила было, что стреляют. Но это какие-то люди перелезли через забор, били в оранжереях окна камнями и палками, ломали растения. У одного, кажется, действительно было оружие. Но такой шум стоял, что и не разберёшь. Прислуга собиралась вмешаться, но отец не позволил. Запретил выходить из дома. Сам стоял у окна, смотрел… и плакал. Людей оставил дома, поберёг, а дело своё… утратил.

– Мне казалось, свою момордику он без раздумий бросится спасать.

– Он бросился бы. Да я не пустила. Им же всё равно, что Euler – не немецкое имя! Я подумала, что летом нас Бог уберёг, погромы миновали наш дом, а сейчас добрались… Так что он стоял у окна, а я стояла у двери. На замок закрыла, а ключ в камин бросила. Дворник после вскрывал замок. Но как ещё я могла его остановить?

Алексей подумал, что сейчас Елена Сергеевна всё же заплачет. Но нет. Она лишь налила себе любимого чаю и о чём-то задумалась. Но не расслабленно, а так, будто решала задачу. Внутри неё будто вновь появилась решимость, хотя внешне Елена Сергеевна просто пила чай с соблюдением тонкостей этикета. Чуть позже она сказала:

– Ты знаешь, что удивительно? Они были все абсолютно одинаковые, эти люди. Такие квадратные, в одинаковых фуражках и штанах. Это, наверное, самое страшное, что может случиться с людьми.

– Что именно?

Она подняла на сына глаза:

– Стать одинаковыми.

Некоторое время она разглядывала лицо сына, будто выискивая в нём отличия от других людей, и после сказала почти обычным голосом:

– Ты плохо выглядишь, Алёша, всё ли у тебя благополучно?

Алексей моментально стушевался, отвёл глаза и невоспитанно пожал плечами. Елена Сергеевна молча поднялась и вышла из столовой. Через несколько минут она вернулась с деньгами, положила на стол перед сыном.

– Пожалуйста, возьми. Отец не прав, он давно должен был обеспечить тебя. С началом войны жизнь постоянно дорожает.

Елена Сергеевна села на своё место, взяла чашку с чаем и некоторое время наблюдала, как кружатся взбудораженные чаинки.

– Это так странно, война где-то там, а беда здесь, рядом с нами.

Алексей поднялся, стараясь не смотреть на мать, произнёс:

– Спасибо. Но денег не надо. Я справлюсь… Я постараюсь зайти к вам сегодня попозже или завтра, как получится.

И Алексей стремительно вышел. Лицо его горело от злости и стыда. «В конце концов, это может быть просто совпадение», – пытался убедить себя Алексей, но все остальные органы чувств кричали ему, что нет. Проклятая память подбрасывала картину – тонкая девичья фигурка кружится среди шести абсолютно одинаковых людей. И её крик: «Алексей Фёдорович! Господин Эйлер, где же вы?»

А потом странное приказание, которое, по всей видимости, было связано с ним, и houlihans его исполнили.

Но, чёрт возьми, Варвара Дмитриевна, при чём здесь его родители и несчастная эта момордика?

Алексею казалось, что он не успевает. События закручиваются всё быстрее, и он перестал понимать их логику. Только чувство нарастающей опасности заставляло его двигаться вперёд. У человека не такой большой набор эмоций, и каждая из них – сила. Главное, задать этой силе правильное направление. Например, злость, которая в эту минуту переполняла его, – чудесное, питательное чувство. Достаточно хорошенько разозлиться, и сердце начинает ритмично стучать, в голове проясняется, дальнейший план действий встаёт перед глазами во всех подробностях.

Вернувшись домой, Алексей в спешном порядке принялся собираться в госпиталь. В тот, в котором отныне собирался работать. В тот, в котором служила Варвара Дмитриевна Кожевникова. Ничего удивительного, в конце концов, он тоже связан с Московским военным лазаретом имени императрицы Марии Фёдоровны, несколько месяцев провёл в нём, выздоравливая. Почему бы и не поработать сейчас? Ему до крайности нужны деньги – это первое. Какими бы ни были планы на его судьбу у следователя Макрушина, дожидаться каторги, голодая, он не собирался.

И второе – ему нужно максимально приблизиться к Варваре Дмитриевне, да так, чтобы у неё не было возможности вновь захлопнуть дверь у него перед носом. Эта барышня ещё не ответила на все его вопросы!

Сборы Алексея больше напоминали подготовку к бою: он начистил доспехи (вернее, лучший костюм), тщательно выбрил лицо и захватил трость. Буквально через полчаса он был готов.

За год войны госпиталей в Москве разрослось как грибов дождливым летом. Любое общество считало своим долгом открыть благотворительный лазарет на пару десятков коек. И после обязательно опубликовать отчёт, мол, общество, допустим, автомобилистов, ассигновало на открытие лазарета 10 000 рублей; члены общества взяли на личное содержание каждый по ½ койки, при этом господин Рябушинский пожертвовал лазарету бельё, а господин Чичкин – молоко[46].

Барышни дворянских фамилий, следуя примеру императрицы и дочерей, отправлялись в госпитали служить санитарками. Оперный певец Шаляпин и вовсе открыл лазарет на 80 коек во флигеле усадьбы и содержит его из собственных средств. Более того, по слухам, он регулярно развлекает больных своим пением, и на бесплатные концерты под забором госпиталя собирается множество зевак.

Словом, гражданские настроения в Москве были сильны. Каждый считал необходимым принять посильное участие в излечении пострадавших на фронте, каждый видел в этом проявление патриотизма и достойного участия в делах страны.

Для Алексея в работе в госпитале не было ничего политического, только человеческое. Это место, где находятся люди, нуждающиеся в помощи, и те, кто им помогает. Врачи и их пациенты.

Как Алексей и предполагал, его встретили с распростёртыми объятиями. Раненых с фронта поступало всё больше, рабочих рук не хватало. Поэтому, в двух словах обсудив поступление на службу, руководство тут же нагрузило его делами, пообещав, впрочем, к вечеру выдать аванс. Алексею даже показалось, что своим появлением он создал событие в размеренной жизни госпиталя. Во всяком случае, он замечал, как молоденькие сёстры шептались и хихикали у него за спиной. Только вот Варвары Кожевниковой среди них не было. Это сердило и озадачивало.

Основным компаньоном для Алексея оказался пожилой хирург Владимир Семёнович Дубов. Кряжистый, сопящий, он имел удивительно ловкие опытные пальцы и ужасно любил посплетничать между операциями. Дубов смолил папироски и, не брезгуя забористым словцом, увлечённо описывал все виды пикантных ситуаций, в которых оказывались известные ему господа. Собеседники, слава богу, Дубову были не нужны. От Алексея требовалось лишь присутствовать в помещении, хмыкать согласно и восхищённо. В результате коллеги оставались довольны обществом друг друга. Дубов молол языком, а Алексей отдыхал под равномерное звучание сплетен.

Был уже поздний вечер, когда Алексей стоял у окна в ожидании вечернего обхода. Мысли устало блуждали, не останавливаясь ни на чём. Любоваться было особо нечем: хозяйственные постройки, прачечная да развешанные для просушки бинты, двор засыпан листьями, напоминая, что скоро октябрь. Можно было бы посетовать на нерадивость дворника, но где в Москве вы видали уборщика, победившего осень?

Возможно, Алексей и не обратил бы внимания на сестру милосердия, выбежавшую во двор, если бы не её пальто, наброшенное на плечи. Это пальто он не только знал, накануне он бежал за ним, разыскивая его хозяйку по Москве.

Забор вокруг больницы был решетчатый, кованый. Варвара Дмитриевна пересекла двор и подошла к дальней калитке. Со стороны улицы к ней подошёл мужчина. Он был в фуфайке, из-под фуражки виднелась модная чёлка в стиле «свиной хвостик». Его мать сказала «они все были одинаковыми, эти люди». И вот один из одинаковых людей на глазах Алексея встречался с Варварой Дмитриевной у забора. Они обменялись несколькими словами, и человек исчез.

Алексей бросился вниз. Он успел перехватить Варвару Дмитриевну под лестницей, в закутке, куда, кроме ранее помянутого дворника, и не заглядывал никто.

– Варвара Дмитриевна, вы выставляете меня дураком! Вам ведь ничего не угрожало, когда вы побежали к хулиганам на Яузу! Я видел, вы показали им тайный знак! Не знаю, какие у вас могут быть дела с этими оборванцами, но объясните, зачем, зачем вы подослали бандитов к моим родителям?!

Алексей схватил её за запястье и дёрнул вверх. Рука была горячей, будто девушку лихорадило. Выговаривая ей, одновременно Алексей боролся с желанием приложиться губами к её лбу, чтобы убедиться, что она здорова – и ничего больше.

Варвара Дмитриевна молчала, выкручивая руку из его захвата. Только щёки предательски покраснели, а лисьи глаза от злости стали зелёными. Он задавал вопросы и понимал, что она не ответит ему ни за что. Полуапостольник соскользнул с её волос, Алексей с удовольствием сдёрнул его свободной рукой, отбросил в сторону. Варя возмущённо зашипела:

– Откуда вы вообще здесь взялись? Почему вы всё время вмешиваетесь? Вы только что лежали раненый, еле выжили, так радуйтесь, не лезьте на рожон! И отпустите же меня!

Алексей отступил. Варя выдернула руку, подняла полуапостольник и оправила платье. Вздёрнула подбородок и, глядя на него снизу вверх, отчеканила:

– Вот что я вам скажу, Алексей Фёдорович. Вы симпатичный молодой человек, но вы наивны, впрочем, как большинство представителей вашего класса. Вы полагаете, что вокруг вас детская игра? Вы были на фронте, видели войну, неужели она вам ничего не объяснила? Умерьте своё любопытство, перестаньте задавать вопросы и вообще будьте осторожнее. Спрячьтесь! Вы полагаете, что вы в партнёрстве с Квашниным, но помните, Квашнин выкрутится, а вы – нет! Он вырос на улице, а вы – в оранжереях вашего отца. Вы ничего не знаете ни об этом человеке, ни о деле, в которое влезли, ни о том, как устроена жизнь! Уймитесь, ради бога, испугайтесь и постарайтесь выжить.

Она оттолкнула его и ушла. Исчезла, будто в больнице есть тайное место, где прячутся дерзкие сёстры, а ему, Алексею, вход туда воспрещён.

Он стоял, оглушённый. Как быстро всё переменилось! Только что радетелем справедливости был он, но хрупкой девушке (да какая же она хрупкая, хрупкое быстро ломается!) удалось обвинить его в наивности и слепоте. Таких качеств он за собой не знал, но при этом чувствовал, что Варвара Дмитриевна в чём-то права и как будто таким изощрённым способом оберегает его. Пугает, пытаясь уберечь. Ровно так поступают старые няньки с безголовыми сорванцами. И странное ощущение возникло, будто то, что он пытается узнать, ещё опаснее для него, чем обвинение в убийстве Глафиры Малиновской. Но на вопрос о разгроме родительских оранжерей она так и не ответила!

Алексей поднялся в хирургию, с раздражением отметив сестёр, смешливо шепчущихся в коридоре.

– Да сколько можно! Базарный день какой-то, а не лазарет!

К стыду своему, то, что слова эти он произнёс вслух, а вернее сказать, прокричал, Алексей осознал слишком поздно. Сёстры вздрогнули и потупились, смешливость ушла, и в коридоре запахло скандалом. Нехорошо это, плохо новому доктору вести так себя! Но вернуть грубость назад возможности нет.

Из докторской выглянул озадаченный Дубов.

– Что случилось, Алексей Фёдорович?

Алексей вошёл в кабинет, прикрыл дверь, отрезая себя от сестёр в коридоре. И пожаловался:

– Не сдержался. Сёстры шепчутся и хихикают у меня за спиной. Будто я развлечение для них!

Дубов уселся в кресло, снисходительно наблюдая негодование коллеги. Будь Алексей чуть спокойнее, он, несомненно, заметил бы удовольствие, мелькнувшее в глазах старого сплетника. Владимир Семёнович покачал головой:

– Не сердитесь на них, Алексей Фёдорович, девицы молоды, болтливы. Но, признаюсь, вы и вправду своего рода достопримечательность для них.

Алексей замер.

– И чем же я столь примечателен?

На лице Дубова отразилась борьба, внутреннее сражение человека, которому страсть как хочется поговорить, да только сплетничать с самим объектом сплетни боязно, да и не принято так в обществе. Но Владимир Семёнович не из робкого десятка оказался. Правда, начал осторожненько, издалека.

– Вы, Алексей Фёдорович, сами изволили видеть, что в госпитале у нас порядки строгие. Лекарства заперты, выдаются строго под учёт. У старшей сестры на каморке теперь амбарный замок. И всё благодаря вам! Прежде-то как было, здесь вот, в шкафчике, всё лежало, заходи, бери сколько хочешь. А теперь порядок и строгость!

Алексей оглянулся на шкаф, который описывал Дубов. Обычный медицинский шкаф. Пустой.

– И всё же не понимаю, при чём здесь я?

Дубов поморщился, мол, не торопитесь. Устроился поудобнее, закурил, предвкушая долгий увлекательный рассказ.

– Вот вы, Алексей Фёдорович, как к стонущим относитесь?

Алексей развёл руками:

– Да как… пациенту больно, он стонет, что тут поделаешь…

– Вот! А у сестрички сердце разрывается. Ведь раненые стонут, а что она? Компресс сменит, пошепчет, мол, терпи, такова твоя доля солдатская. Он и терпит боль, пока не заживёт.

Алексей хотел было снова спросить, при чём же здесь он, но вовремя сдержался. Дубов в третий раз вступление начнёт, так до сути они не скоро доберутся. Владимир Семёнович со вкусом затянулся папиросой.

– И вы, Алексей Фёдорович, стонали, как и все. В беспамятстве-то как не стонать. Бедро я вам вычистил, осколки удалил, вон, бегаете, любо-дорого посмотреть. А тогда стонали. Тихо так, будто сон плохой всё время снится.

– И?

– Признаюсь, не я заметил покражу, старшая сестра. И шум подняла, такой сразу крик, чтоб ей лопнуть! Варвару-то мы быстро нашли, несложно это. Рука у ней лёгкая, больные, кто знает, сами просят, пусть Варя колет, и быстро будет, и без синяков. Смышлёная она девица, а вот ведь тоже дура оказалась! Кому ты, говорю, без ведома моего такое сильное средство колешь? Сгубить его хочешь?![47] Он же без него скоро жить не сможет!

Владимир Семёнович вошёл в роль и руками всплеснул:

– Она, значит, в слёзы. Мол, стонет он так, что сердце болит. А уколю, притихнет, поспит. И вроде полегче. Ну, дура, что тут говорить!

И Дубов расстроенно засопел. Алексей решился уточнить:

– Вы хотите сказать, что сестра милосердия колола мне лекарство без назначения? Это возмутительно! Уважаемый доктор, вы в курсе, что этот препарат вызывает спутанность сознания, понос и рвоту, а потом и вовсе превращает человека в безвольное существо?

– Тише-тише… Не серчайте, Алексей Фёдорович, не уследили мы. Сдаётся мне, влюбилась она в вас бездыханного, уж не знаю, что нашла. Не красавец вы были тогда, обритый и бледный. Не то что сейчас! Вот сёстры и глазеют на вас как на артиста. А Варюшку мы сами наказали. Уволить не уволили, нехватка рук, вы знаете. Отправили её в ссылку, в прачечную. Белья-то много, одних бинтов не настираешься, сёстры влажными, бывает, перевязки делают. А лекарства все мы заперли, теперь не подберёшься.

Дубов затушил папиросу, встал кряхтя, принялся руки мыть, готовясь к вечернему обходу.

– Только, Алексей Фёдорович, простите меня, я сразу скажу. На сложные-то операции я Варю вызываю. Спокойнее мне так, привык работать с нею. И бойкая она, соображает быстро. Я только рот открыл, она пинцет протягивает или зажим, словом, то, что нужно. Лицо-то маской закрыто, а глазищи зелёные, умные. Глянет, и будто всё становится хорошо. Пусть ассистирует, прошу, не запрещайте, хоть провинилась она. Я старый человек, привык. А к раненым Варваре ходу нет, здесь уж будьте уверены!

Дубов вышел, а Алексей обессиленно сел. Судьба как будто шутит над ним. В моменты, когда он задаёт вопросы, пытаясь всё прояснить, это «всё» становится только запутаннее.

Варвара Дмитриевна, оказывается, принимала деятельное участие в его судьбе, спасая от боли. И сейчас отбывает за это наказание. Как прикажете относиться к этой новости? Второй раз за полчаса Варвара Дмитриевна выступает непрошеным ангелом-хранителем. И это безумно раздражает, создавая ощущение, что им крутят как марионеткой! Более того, с учётом новых данных, исследование изобретённого им обезболивающего можно считать некорректным, ведь он находился в заблуждении относительно собственного организма. И это тоже злит.

Какое счастье, что пора на обход! Вот уж действительно, возрадуешься сложной работе, во время которой так удобно забыть всё, что не можешь понять.

Дома Алексей оказался практически ночью, уставший, голодный и раздражённый. Он открыл дверь в квартиру, сделал шаг внутрь и замер. Движение воздуха, созданное входной дверью, донесло запах, которого в его квартире быть не должно. Пахло едой – легонько, ненавязчиво. Но человек, последние часы мечтающий об ужине, заметил бы запах и слабее.

Алексей прислушался. Никаких посторонних звуков. Он осторожно двинулся вперёд, не зажигая света и стараясь не дышать. Заглянул в гостиную, не переступая порог – на столе лежал бумажный свёрток и пара каких-то журналов. Алексей тихо снял пиджак, быстрыми шагами подошёл к окну, держа его за рукава, и… обнял портьеру, одновременно связывая рукава в узел. Портьера дёрнулась, крутнулась и недовольно проворчала:

– Ладно, Алексей Фёдорович, я сдаюсь.

Алексей неспешно отступил, любуясь. Портьера недовольно пошевелилась.

– Не дёргайтесь, Квашнин, поберегите мой пиджак. Мой гардероб и так уменьшился благодаря вам.

– Вы связали меня пиджаком? Довольно ловко, я бы не придумал. Ну так давайте беречь его! Развяжите меня! Здесь пыльно!

– Не смешите, Антон Михайлович. Таких, как вы, пылью не проймёшь.

Алексей отошёл, зажёг в комнате свет и развернул свёрток на столе. В нём оказалось три пирожка. Алексей откусил один и чуть не застонал от удовольствия. Из портьеры донеслось:

– Алексей Фёдорович, оставьте мне! Там на двоих! Имейте совесть!

Алексей чуть не подавился. Уж кто бы говорил о совести, да только не газетчик!

Портьера дёргалась так отчаянно, что узел растянулся, пиджак соскользнул на пол, и наружу выбрался взъерошенный Квашнин. Он метнулся к столу, схватил пирожок из руки Алексея и тут же засунул в рот. Алексей усмехнулся и третий пирожок разломил пополам. После принялся готовить чай. Всё-таки у него гость и у них почти пир.

Не успев дожевать, рыжий задал вопрос:

– Как вы догадались, что это я за портьерой?

Алексей улыбнулся:

– Зинаида Порфирьевна выдала вас. Она утверждала, что вы и из тюрьмы сумеете явиться с гостинцем. Но как вы вошли?

Рыжий взглянул снисходительно.

– Это, Алексей Фёдорович, проще простого. Вы в рыцарском замке живёте, здесь есть тайный ход. И он, по доброй русской традиции, никак не закрыт.

Алексею на мгновение стало неприятно. Вот как он узнал? Алексей о ходе не рассказывал. Всё ж тайный ход устраивается для пользы владельца, а не для наглых рыжих проходимцев. Тем более обидно, что владелец в своём тайном ходе ещё не бывал. Надо проверить его, чтоб больше впросак не попадать.

Однако Алексей был рад появлению Квашнина и внутренне доволен трюком с пиджаком, так что придираться не стал. Наоборот, вспомнил навыки светской беседы.

– Как вы провели время в заключении, Антон Михайлович?

– Чрезвычайно познавательно. Знаю теперь, где дешевле мотыль.

– Вы не говорили, что любите рыбачить.

– Терпеть не могу. А где достать мотыля, теперь знаю. У Йошки, что на Сухаревке в третьем ряду, а у Рябого не брать, он обвесить норовит. А у вас чего нового?

– А я теперь государственный врач. Служу в Московском военном лазарете на Новинском.

Рыжий задумчиво уставился на него:

– Это где Варя?

Алексей вспомнил события дня и помрачнел:

– Мы… на разных этажах. Почти не встречаемся.

– Это хорошо, – довольно прокомментировал рыжий.

Светская беседа на том исчерпала себя. Рыжий метал всё, что Алексей успел выставить на стол. Алексей ел не спеша и обдумывал, как рассказать Квашнину о Варваре Дмитриевне и хулиганах.

Когда на столе ничего не осталось, то есть буквально через несколько минут, рыжий довольно откинулся на спинку стула и интригующе сообщил:

– А я к вам, Алексей Фёдорович, не с пустыми руками и не с пустой головой! Я добыл сведения по нашему делу!

И он постучал себя по лбу, наглядно демонстрируя, где именно хранится информация.

– Я времени в полиции зря не терял! Попытался подобраться к отцу Диомиду, раз уж мы вместе там оказались. Неграмотного вологодского крестьянина никто не воспринимает всерьёз, это очень удобно, позволяет наблюдать и задавать вопросы. И знаете что?

– Что?

– Диомид в тюрьме пел!

– Что вы имеете в виду? Он действительно потерял разум?

– Вовсе нет! Он пел от радости! Начал с псалмов праздничных, потом на частушки разухабистые перешёл. Пришлось подпевать.

– Но что это значит?

Вместо ответа рыжий вскочил, присвистнув, пустился в пляс и выдал частушку, от которой у Алексея слегка загорелись кончики ушей, хотя виду он, конечно, подавать не стал.

– Интригуете, Квашнин, загадками говорите. Ну хорошо, я догадаюсь сам.

И, напустив на себя вид посерьёзнее, стараясь не показывать, что это доставляет ему удовольствие, он принялся рассуждать:

– Отчего-то у отца Диомида в тюрьме улучшилось настроение. Вне тюрьмы он нервничал и старательно изображал сумасшествие. Выходит, вне тюрьмы ему угрожало нечто такое, по сравнению с чем заключение кажется меньшим злом.

– Вот что мне нравится в вас, Эйлер, так это умение рассуждать. Не каждому дано, знаете ли!

– Благодарю. Да только радость отца Диомида нам мало что проясняет.

– Ну вот. Я вас хвалю, а вы в ответ меня недооцениваете. Неужели вы думаете, что я только частушки пел?

– Так не томите, Квашнин, говорите! – почти закричал Алексей.

– В церкви был порох! Хранился в подвале! – в тон ему ответил газетчик.

– Я так и думал! – Алексей от возбуждения принялся мерить комнату ногами.

– Вы думали, а я узнал! – В противовес двигающемуся Алексею, рыжий развалился в кресле, всем видом демонстрируя превосходство.

– Но как вам удалось?

– Да это как раз было не сложно. Мужичкам-то из чайной тоже было интересно, почему вдруг бочки бабахнули, которые они в подвал церкви грузили. Вот они отца Диомида и спросили. Когда несколько человек оказываются в замкнутом помещении, там быстро исчезают стесненье и секреты. А уж Галактиона Козьмина никто и не думал стесняться.

– Ну хорошо, был порох, он взорвался. И церковь вместе с ним. Но откуда он там взялся? И зачем?

Рыжий, совершенно освоившись, устроился поудобнее, закинул ноги на подлокотник кресла. И уже привычно не ответил на вопрос, только загадочно прищурился:

– Скажите, Эйлер, нет ли у вас трубки?

– Вы не курите!

– Тогда, быть может, скрипки? Я слышал, очень думать помогает.

– Сдаётся мне, Антон Михайлович, что вы решили изобразить господина Шерлока Холмса. Галактион Козьмин вам, видно, надоел.

– Галактион Козьмин – весьма удачная личина! Но для расследования у него маловато мозгов. Не то что у Холмса! Он от камина не отходил, чтобы дело раскрыть! Жаль, что у вас нет камина.

Алексей вздохнул. Хотелось закатить глаза, но он не стал.

– Да вот же! – Рыжий вновь подскочил и схватил со стола журнал. – Я принёс вам последнюю повесть о Холмсе, «Долина ужаса» называется. Успел прочитать, пока вас дожидался. Признаюсь, повесть так себе, я мог бы лучше написать. Но сам журнал неплох. Да вы берите!

Алексей проворчал:

– Не верю я, что, не выходя из дома, можно раскрыть преступление. Пусть даже со скрипкой. И господин Холмс мне не нравится. С его пагубными привычками.

«И я тоже чуть было таким не стало», – подумал он. Тем не менее журнал развернул. Это было петербургское издание «Жизнь и суд», двадцать девятый номер, за июль.

Рыжий нетерпеливо пританцовывал на месте.

– Забудьте о Холмсе, в журнале есть вещи интереснее. Вот, например, заметка «Выгодны ли разбой и воровство?»[48]. Вот вы как считаете, выгодны?

Алексей молча уставился на рыжего, не понимая, к чему тот клонит. Квашнин отобрал у Алексея журнал, отыскал заметку и принялся читать:

– «В Муромском уезде, в двух верстах от деревни Треховицы, товарный поезд сошёл с рельсов…»

Он оторвался и пояснил:

– Там уклон, довольно сильный. Поезд начал тормозить, и задние вагоны завалились. Э-э-э… вот «вагоны сошли с рельсов, и содержимое исчезло в неизвестном направлении». Ну, допустим, направление как раз известно. Там речка в двух шагах, по ней-то содержимое вагонов и уплыло к нам в Москву.

– Как же вы поняли, что «содержимое» – это бочки с порохом?

Рыжий опустил журнал.

– Там дальше обо всём в заметке говорится, я вам читать не буду, уж больно плохо автор пишет. Поезд этот с Казанского порохового завода шёл. Ну, порох, разумеется, для фронта. Да только не доехал он. Весь, конечно, не взяли, это была бы наглость. Но два вагона обнесли! Вот потому этот умник (рыжий заглянул в журнал), господин Зашупин, дальше рассуждает о выгоде воровства. Ведь порох для российской армии делан, вы знаете, сейчас на фронтах и пороха, и патронов нехватка. А тут, – рыжий вздохнул, нашёл нужные строки и снова зачитал: – «Если русский народ столь велик, почему же наживается он на несчастье своём? Себя ограбили грабители иль не себя, вот в чём вопрос?»

– Практически Шекспир ваш Зашупин.

– Я с этими грузчиками, как вы поняли, и чай в чайной пил, и в тюрьме сидел, они теперь мне как родные. Так вот, рельсы на пути явно были специально повреждены. Первые-то вагоны проскочили, а на последних рельсы не выдержали и разошлись. А для того, что из вагонов выпало, как нам известно, хороший склад в Москве был заготовлен. Считайте, в июле ещё.

– А как вы поняли, что этот порох из заметки – наш?

Рыжий захохотал:

– Так Диомид всё ж научил грамоте мужиков! Вот они и хвастались, что про их дело в столичном журнале написали. Гордились, что стали героями статьи, хотя про них самих в ней ни слова, откровенно говоря! Всё одно неграмотный крестьянин из Вологды не прочтёт, можно и приврать. А коли Галактион Козьмин будет болтать, что услышал, то на мотыля порубить обещали. И Рябому продать.

От воспоминаний рыжего слегка передёрнуло.

Алексей вдруг вскочил:

– Квашнин, вы осёл!

– Благодарю покорно.

– Не обижайтесь, я тоже осёл! Да как же мы забыли? Мальчишки! Мы забыли про мальчишек.

Теперь уже рыжий заинтересовался:

– Вы о чём? Объясните!

– На кладбище сразу после взрыва я видел Ёршика. Он мне ещё воды принёс. Значит, в то время поблизости крутился, мог видеть кого-то незадолго до взрыва. Мальчишки, они же как мыши, в любую лазейку заглянут! Ёршик мог слышать выстрел и кого-то видеть!

Алексей принялся натягивать пиджак.

– Какой ещё выстрел? – насторожился рыжий.

– Идёмте! Найдём Ёршика и расспросим скорее!

– Остыньте, Алексей Фёдорович, ночь на дворе! – Рыжий зевнул и вернулся в кресло, всем видом показывая, что никуда не пойдёт.

Алексей проворчал:

– Можно подумать, это вас когда-то останавливало.

Но уселся на стул.

– Даже не верится, что отец Диомид мог провернуть такое дело, – задумчиво пробормотал Алексей.

– Нет! Диомид – мелкота! Он церковь как склад предоставил, и всё. Заказчик гораздо крупнее. Его-то гнева священник и боялся, а как в тюрьме сумел спрятаться, запел.

– И кто же заказчик?

Рыжий пожал плечами:

– Откуда мне знать? Вы у нас умеете рассуждать, вы и думайте. А я… набегался сегодня.

Он поёрзал в кресле. Вновь закинул ноги на подлокотник, на спинку голову пристроил. И закрыл глаза. Алексей с изумлением за этим наблюдал.

– Антон Михайлович, вы собираетесь остаться ночевать?

Рыжий пробормотал:

– Не беспокойтесь, Эйлер, мне вполне удобно.

Алексей хмыкнул, но сходил в спальню за покрывалом и укрыл наглеца.

Рыжий заворочался, устраиваясь удобнее, пробурчал недовольно:

– Найти заказчиков мне не под силу. Я простой гениальный газетчик, из народа, в высокие круги не вхож. Я к этим людям подобраться не смогу. А вы попробуйте, вы всё-таки барин, вдруг подпустят.

Алексей улыбнулся. То, что Квашнин отдаёт ему первенство, приятно грело, но одновременно появилось лёгкое чувство вины, будто он нарочно утаивает важное, не говоря о том, что произошло после разгона чайной. Алексей набрал воздуха в грудь и произнёс:

– Антон Михайлович, мне нужно вам рассказать…

– Отстаньте, Эйлер, дайте поспать! Идите уже… в свою спальню.

Однако это интересно. Ещё никто не прогонял его в собственном доме. Впрочем, никто и не проникал в него через тайный ход. Рыжий буквально поставщик новых впечатлений в его жизнь! А вот с тайным ходом надо разобраться, самое время, тем более что спать совсем не хочется.

На следующее утро Алексей проспал. Он полночи возился с дверью тайного хода, придумывая, как сделать, чтобы открыть её можно было только изнутри квартиры. Однако то ли знаний механики ему не хватило, то ли интереса к проблеме, но большую часть времени он провёл на полу в прихожей, предаваясь размышлениям вовсе не о двери, а о расследовании.

Новые сведения, принесённые Квашниным, придавали делу своеобразный, но по-прежнему неприятный окрас. Всё выглядело так, что несчастная Глафира Степановна стала случайной жертвой политической игры. Несомненно, политической, не иначе. Воровство пороха с казенного завода во время войны автоматически становится политической акцией. Афоня тогда сказал, что «кружок революционный разогнали», а на поверку выходит, революционеры из чайной, читающие запрещённые книжки, – банальные воры, пусть и ворующие из идейных соображений. Дурацкий вопрос Зашупина «у себя воруют иль не у себя» оказался довольно точным.

Итак, выстраивается цепочка: ограбление поезда в Муроме; псевдореволюционеры из чайной, грузящие порох в подвал церкви; отец Диомид, пугающийся или радующийся в зависимости от ситуации. Кроме этого, есть неизвестный заказчик ограбления, хулиганы и связанная с ними Варвара Дмитриевна. Да! И большая сумма денег, которую Варя так и не получила от Дмитрия Аполлоновича Малиновского.

Хотя нет, «цепочка» – это было бы слишком легко. Чутьё подсказывало Алексею, что связи между действующими лицами не настолько прямы и однозначны, как хотелось бы. Ведь есть ещё госпожа Вельская!

Размышляя о Вельской, Алексей внезапно решил, что она прекрасно подходит на роль «высокого заказчика», до которого газетчику никак не дотянуться. Денег и связей у неё предостаточно. Церковь тоже на деньги её семьи построена. А то, что отец Диомид её недолюбливал, так это делу не помеха, за хорошую мзду и пропащую певичку можно полюбить. И Варя (хоть её роль и не ясна) выросла в доме Вельской и вполне может поддерживать с ней связь.

Недовольный и растревоженный мыслями, Алексей не заметил, как задремал, где сидел, на полу у двери тайного хода.

Пробуждение было неприятным. Его будто толкнуло изнутри чувство опасности, сердце забилось, и организм потребовал проснуться, чтобы спастись.

Он открыл глаза. Перед ним на корточках сидел Квашнин. Глаза его были странно прищурены, а лицо перекошено. «Вы ничего не знаете об этом человеке», – всплыли в памяти слова Вари. В тот же момент Алексей упал на бок, привычно закрывая голову руками. Рыжий сморщился сильнее и… чихнул.

Через минуту прочихавшийся газетчик потрепал его по плечу и мирно сообщил:

– Хватит валяться, Эйлер, вставайте! Есть новости! Утро пришло, и труп приплыл. «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца…» Прав был господин Пушкин, ох как прав!

После этих странных слов рыжий вскочил и пошёл в комнату.

Алексей попытался встать. За ночь он ощутимо замёрз, тело затекло. Дверь тайного хода была приоткрыта, видимо, газетчик воспользовался им снова. Из щели тянуло холодом. Алексей поднялся, держась за стену, с трудом разгибая затёкшие конечности. Помотал головой, пытаясь придать себе бодрый вид. Но, быстро разуверившись в успехе мероприятия, побрёл в комнату какой есть, помятый и прихрамывающий.

Плюхнувшись на стул, он поднял глаза на отвратительно бодрого Квашнина, поглощающего завтрак, который появился, очевидно, так же усилиями газетчика.

– Кто приплыл? – Голос хрипел.

– Пока вы безуспешно сторожили дверь, я сбегал в редакцию, разузнал утренние новости. Вернее, новости уже вчерашние, но оттого не легче.

Квашнин намазал паштетом кусок булки, откусил и принялся жевать. Ждать, пока он закончит, сил у Алексея не было.

– Так что за труп, Антон Михайлович? Я же знаю, вы специально тянете. Когда надо, вы и с набитым ртом рассказываете.

Квашнин укоризненно глянул на него, принципиально дожевал, запил водой и только потом продолжил:

– Сплавщики леса утопленника нашли. На отмели возле Строгинского моста. Туда, собственно, брёвна выбросило, которые по Москве-реке сплавляют. Сплавщики пошли их собирать, а там он лежит, родименький. Ничего примечательного, впрочем, в том утопленнике нет, кроме того, что ему в это время в тюрьме полагается сидеть, а не в Москве-реке купаться.

– И кто же это?

– Да наш с вами знакомец, отец Диомид!

– Быть не может!

– Вот то-то же. Пока мы тут с вами умозаключения строим, притопил кто-то нашего батюшку.

Алексея от такой новости замутило, перед его глазами встала Анна Юрьевна Вельская, собственными руками топящая Диомида в грязных водах Москвы-реки. Рыжий, лишённый этой воображаемой картины, как ни в чём не бывало положил в рот очередной кусок булки с паштетом. Алексей встал.

– Единственное, что я могу сказать по этому поводу… Мне надо умыться!

Холодная вода немного отрезвила Алексея. Выходит, Диомид рано обрадовался. Для кого-то он был настолько важным свидетелем, что его предпочли уничтожить. Для Алексея с рыжим это означает одно: они по-прежнему блуждают во тьме и шансы на прояснение стремительно уменьшаются. И главное, от чего Алексея окатило ужасом не хуже, чем при пробуждении: возможно, Варваре Дмитриевне тоже грозит опасность. Всё-таки она присутствовала и при взрыве церкви, и в чайной.

Ведомый этой мыслью, Алексей вернулся в гостиную и, торопясь и сбиваясь, поведал рыжему всё, что узнал в эти дни о Варе и её странной связи с хулиганами и Диомидом. Умолчал он только о случае в больнице. Всё-таки это личное, к расследованию не относится.

Рыжий нахмурился, как-то сразу сгорбился. Было видно, что ему не по себе.

– Некудышные из нас сыскари, Алексей Фёдорович. Мы оба трусим Варвару Дмитриевну расспросить. Я в эти дни и не был у неё, всё надеялся, что вдруг откроется новый факт, и участие Варвары Дмитриевны в этом деле объяснится самым невинным образом. Но выходит, что нет.

– Выходит, что нет… Вот что, Квашнин, попробуйте разузнать у полицейских подробности о смерти Диомида, расспросите своих многочисленных знакомых. Дело необычное, всё-таки из тюрьмы человек пропал, вдруг отыщете важные детали. А мне пора в госпиталь. Думаю, пока Варвара Дмитриевна на службе, ей ничего не угрожает.

Сказал и не поверил своим словам. Если уж Диомида «вынули» из тюрьмы, то прачечная и вовсе не препятствие. Однако рыжий, нагруженный поручением, приободрился и бросился вынюхивать, о чём сегодня в городе делают вид, что не знают.

В прачечной госпиталя Варвары Дмитриевны не было. Обеспокоенный Алексей заглядывал туда чуть ли не каждый час, чем заработал косой взгляд от Дубова, а сёстрам милосердия вновь дал пищу для обсуждения.

Толку от рассеянного врача немного. Алексей промаялся до вечера, пока Владимир Семёнович сам не предложил Алексею уйти домой пораньше, выспаться и отдохнуть. Сказано это было в вежливой форме самым участливым тоном, и Алексей не преминул воспользоваться предложенным освобождением. На прощание, затягиваясь папироской, Дубов проворчал будто про себя: «Иногда ведь не разберёшь, то ли губит она тебя, то ли спасает, а всё одно ходишь как привязанный… И как они это делают, ума не приложу». Так Алексей понял, что у старого хирурга теперь есть история и про него, этакая любовная трагедия, не меньше.

На улице только начинало темнеть, когда он вернулся в квартиру. Ему почти удалось не вздрогнуть, когда он увидел в гостиной пожилого мужика в грязной куртке и картузе, с обветренными узловатыми руками и тем особенным цветом лица, который бывает у людей, всегда работающих на улице. Мужик зажёг свет и простуженным голосом произнёс:

– Не пугайтесь, Эйлер! Ваши зубы так отчётливо стукнули, что убедили меня, что маскарад удался. Личина получилась вполне достоверная, буду использовать.

Алексей перевел дух:

– И кто вы сегодня, позвольте спросить?

Рыжий объяснил, тем же «простуженным» голосом:

– Лесосплавщик я. Мои робяты по Москве-реке лес гонют, штобы вам теплее жилось. Вижжать не будете, что я без приглашенья-то явился? Я нарошно в темноте сидел, вздремнул чуток после долгой-то дороги.

– Визжать не буду. Но мне кажется, что «робяты» – не московское произношение, скорее, южное. Антон Михайлович, вам удалось что-либо разузнать по делу или вы развлекались весь день, представляясь мужиком?

Квашнин вздохнул и поник. Позёрство первых минут моментально испарилось. Ничего нового газетчику узнать не удалось. Отец Диомид, священник несуществующей церкви, канул в Москву-реку и мгновенно исчез из памяти горожан. Для самолюбивого газетчика такой расклад был просто оскорбительным.

– Вы не понимаете, Эйлер! Такого не бывает! Всё записано! Мы, журналисты, создаём историю на страницах своих изданий. Мы фиксируем, что происходит в городе, и потом, через сто лет, потомки смогут прочитать, как мы жили. Они, то есть полицейские, ведут записи в своих протоколах. И все мы там! Записанные! Не бывает такого, чтобы человек исчез, как растворился! А труп Диомида и до морга не добрался! Исчез прямо на полпути между Сретенским мостом и прозекторской! Да кому он сдался, этот полусумасшедший священник! Что он мёртвый-то расскажет?

– Расскажет, как его убили, Антон Михайлович. И, возможно, намекнёт, кто это сделал. Это основное, о чём любят поговорить мертвецы.

– Тьфу! Алексей Фёдорович! С Диомидом с живым-то не очень приятно было говорить, а уже с мёртвым и подавно не захочется.

– И не придётся. Он же пропал. А вы, Антон Михайлович, ради восстановления исторической справедливости так и напишите, мол, был человек, умер и труп его пропал. Вроде как и в историю вписали, и против истины не погрешили.

– Издеваетесь?

– Шучу. Но давайте к делу, Квашнин. Нам с вами давно пора посетить тучерез и подробнейшим образом расспросить Варвару Дмитриевну. Теперь уже ради её блага.

Рыжий вздохнул и поинтересовался самым невинным тоном:

– Скажите, Алексей Фёдорович, не найдётся ли у вас свежей рубашки?

Алексей возмущённо воскликнул:

– Зачем вам рубашка?! Вы же не на свидание собираетесь!

– И всё же?

Алексей собрался сказать что-то ещё, но… на него жалобно смотрел самый обездоленный из лесосплавщиков Руси. Алексей вздохнул и поплёлся в спальню за рубашкой. А лесосплавщик, судя по звукам, бросился к умывальнику отмывать «загар».

Через несколько минут принаряженный газетчик и обедневший на рубашку Алексей вышли из дома. До тучереза было с полчаса быстрым шагом. Рыжий нёсся, как довольная гончая, Алексей, как и прежде, старался не отставать и не обращать внимания на вновь появляющуюся хромоту. Стараясь отвлечься от боли в ноге, он задал вопрос:

– Скажите, Антон Михайлович, а где вы научились так личины менять? Неужто у господина Шерлока Холмса переняли?

– Не-ет, – засмеялся рыжий. – Ваш Холмс дилетант по сравнению с моими учителями. Он личины для маскировки использовал. А мы совсем по-другому работаем! Это же азы репортёрского дела! Ещё Николай Иванович учил, мол, хочешь, чтобы люди с тобой говорили, – будь для них своим. Только люди-то все разные! И чтобы для них своим быть, приходится быть разным. Сначала тебя по внешнему виду примут, потом язык послушают. Ну а потом уж решат, стоит ли с тобой говорить. Все эти личины исключительно для создания доверительного отношения с людьми!

При этих словах Алексей ощутил внезапный прилив удовлетворения. Как, оказывается, приятно, что его профессия предполагает не напускную простоту и изменчивость, а, наоборот, ум и возможность быть собой. Меняя личины, врачебный авторитет не заработаешь. Наоборот, нужно иметь… весомость.

– Так, выходит, вы постоянно подстраиваетесь под человека, с которым говорите? А настоящего Антона Квашнина знает кто?

Рыжий глянул искоса:

– Может, и не знает. Это и хорошо.

– Почему же?

– Так безопаснее! Никто не знает кто. Никто не знает где. Попробуй сыщи такого!

– Ловко, – кивнул Алексей. – А не боитесь, что однажды сами себя не сыщете?

– Не боюсь! – разухабисто уверил рыжий. – Я-то знаю, где есть настоящий Антон Квашнин!

– И где же?

– Вам не скажу, а то испортите всё! Он вам не нужен. У нас партнёрство, Эйлер, вы забыли?! Я – газетный писака, ищу сенсации. Вы – пытаетесь обыграть следователя Макрушина. Всё честно!

У входа в тучерез партнёры задержались. Единственный парадный вход в дом вёл и к квартирам, и в кабаре, расположенное в подвале. Около дверей висела афиша вечера романсов госпожи Вельской.

– Пойдём? – спросил рыжий.

Алексей покачал головой:

– Посещение концерта в качестве зрителей нам ничего не даст. Хотя… заглянем позже, если успеем!

Тучерез, как обычно, был неприветлив. Длинные коридоры и бесконечные двери вызывали неуютное ощущение. Предполагалось, что в доме множество людей, но никого не видно, и начинаешь сомневаться, существуют ли эти люди или за дверями пустота?

Но на этаже Варвары Дмитриевны гудели голоса. Дверь в ее квартиру была распахнута. В коридоре, покачиваясь на пятках, дежурил городовой. Алексей физически ощутил, как сзади напрягся Квашнин. Городовой скользнул равнодушным и слегка раздражённым взглядом по Алексею, но промолчал и препятствий чинить не стал. Видно было, что порученное дело – стоять столбом – изрядно ему прискучило и гораздо больше он хотел бы покурить. Рыжего городовой будто и вовсе не заметил. Газетчик не преминул этим воспользоваться и тихо растворился в квартире Зинаиды Порфирьевны. Учитывая свеженькое тюремное прошлое, с его стороны это было разумно.

Алексей подошёл ближе, заглянул в проём двери. И увидел человека, которого там не должно было быть ни при каких обстоятельствах.

– Мама?

Гул смолк. Елена Сергеевна обернулась в его сторону.

– Алёша? Что ты здесь делаешь?

Алексей вошёл – в комнате было не меньше десятка разных людей.

Варя стояла в углу, бледная, в вечернем платье, довольно вульгарно накрашенная. Но не её внешний вид обеспокоил Алексея, а именно бледность. Настолько она была несвойственна девушке, стремительно краснеющей при любом волнении.

Перед Варей, зажатый плечистыми городовыми, сидел один из houlihans. Тот самый, что приходил в госпиталь. Бо, запертый в дорожной клетке, остервенело грыз прутья и хрипло рычал.

Глядя на эту картину, Алексей постарался придать себе самый светский вид и ответил на вопрос матери:

– Варвара Дмитриевна служит сестрой милосердия в нашем госпитале. Сегодня её не было на службе, я пришёл проведать, не заболела ли.

– Как видите, вполне здорова и даже собиралась развлекаться, – неприязненно произнёс один из присутствующих. Человек был в штатском, но по поведению и властному взгляду угадывался полицейский чин. – Судебный следователь Московской сыскной полиции Селиверстов Сергей Петрович, – он представился, скользнув по Алексею профессиональным взглядом.

– Эйлер, Алексей Фёдорович, хирург Московского военного лазарета имени императрицы Марии Фёдоровны.

Елена Сергеевна обратилась к следователю:

– Алексей мой сын. Позвольте ему присутствовать. Он наблюдал… последствия нападения.

Селиверстов скривился, якобы раздумывая, но в действительности смакуя момент, пока все ожидают его решения. Рассеянно взял книгу, лежащую тут же, на столе (это оказалось французское издание романтического сочинения графа Толстого «Анна Каренина»). Повертел в руках, бросил. И, будто нехотя, кивнул Елене Сергеевне:

– Только из уважения к вам! Продолжайте! –  Это уже относилось к сотрудникам полиции.

Один из городовых слегка толкнул в спину сидящего хулигана, и тот заговорил:

– Ну вот, она… передавала, значит, где и когда надо было шум наводить. Говорила место и время, а дальше мы уж сами, где поскандалить, где окна побить. Так, чтобы не пострадал никто, а полиция сбежалась.

– Записками передавала? – задал вопрос Селиверстов.

Мужик мотнул головой:

– Не, на словах. Она и про Эйлера сказала. Ну, мы и пошумели в особняке. Да только денег про то не поступало…

Алексей мысленно застонал. Милая Варвара Дмитриевна надеялась припугнуть его, а эти идиоты со свиными хвостиками всё перепутали и потащились в особняк к его родителям.

Меж тем следователь продолжал допрос:

– Кто заказчик нападения?

Мужик пожал плечами:

– Всё равно кто, мы и не узнавали никогда. Деньги платили, мы работу выполняли. И с оплатой всегда чисто было. Деньги-то мы вперёд акциями брали. Сначала деньги в условленное место кладут, а потом она уж приходит, говорит, что делать. А тут денег не было, эта… прибежала взъерошенная, говорит, срочно пошумите… Деньги, говорит, позже будут. Потом часть отдала, сама принесла, а остального так и нет. Должна она нам!

Последние слова он произнёс, недвусмысленно посылая угрозу в адрес Вари. Та не отреагировала, продолжая безжизненно смотреть в точку перед собой.

Алексей шёпотом обратился к матери:

– Мама, откуда ты здесь?

– Я обратилась к Сергею Петровичу за помощью. Он мой старый знакомый, ещё по Петербургу. С началом войны его перевели работать в Москву. Я попросила его взяться расследовать дело о нападении на нас. Как видишь, следствие достигло определённых успехов, уже нашли исполнителей. Одного из погромщиков и эту… профурсетку.

– Отец знает?

– Ну что ты! Отец занят наукой, ему не до земных дел. И, пожалуйста, не говори ему. Он и так расстроен.

– Но зачем ты…

Елена Сергеевна поджала губы:

– Я не позволю вредить своей семье.

Алексей глянул на мать и с удивлением увидел человека, которого не знал. Юную фрейлину Леночку, девушку с железным характером, слегка прикрытым кружевами и локонами. Ту Елену Сергеевну, которая сумела сделать головокружительную карьеру при дворе, но по каким-то неведомым причинам вышла замуж за скромного профессора ботаники. И именно его она сейчас пытается защитить. Так же, как Алексей надеется защитить Варю. Хотя меньше всего он предполагал, что опасность Варваре Дмитриевне грозит со стороны его матери.

Алексей произнёс в полный голос, привлекая общее внимание:

– Господа, правильно я понимаю, что вы пугаете девушку, подвергая её голословным обвинениям этого человека? И никаких подтверждений причастности Варвары Дмитриевны у вас нет?!

– Алексей, не вмешивайся! – Елена Сергеевна не удержалась от замечания.

Но меньше всего сейчас Алексей собирался слушать маму.

– Где гарантии, что этот человек не лжёт?

– Богом клянусь! Вот те крест! – Хулиган перекрестился так истово, что вызвал усмешку у всех присутствующих, кроме Селиверстова. Тот окатил Алексея взглядом ещё более неприязненным, чем вначале.

– Вы правы, доказательств пока нет.

– Мы закончили! – отдал он приказ подчинённым. И, будто сразу потеряв интерес к делу, достал из портсигара папиросу. После подошёл вплотную к Варе и равнодушно произнёс дежурные слова:

– А вас я попрошу пределы города не покидать. Пока не завершится следствие.

Кивнув на прощание Елене Сергеевне, Селиверстов вышел из комнаты. Следом потянулись остальные, включая двух городовых с зажатым между ними хулиганом.

Елена Сергеевна, гневно взглянув на сына, тоже ушла.

Варя стояла, сцепив пальцы. Лишь когда комната опустела, она произнесла:

– Уходите тоже.

– И не подумаю! – заявил Алексей. – Я не могу оставить вас в таком состоянии. Есть у вас валериана?

Варя покачала головой:

– Мне не нужно успокоительное. Я не нервничаю.

Она подняла глаза, и Алексей увидел в них то, что меньше всего ожидал – ненависть. Варвара Дмитриевна была в ярости, холодной и бледной, как её щёки.

[49]

«Какая всё-таки нехорошая бледность», – думал Алексей, глядя на Варю. Да и вся её поза, сверкающий исподлобья взгляд, сжатые до красноты пальцы создавали ощущение, что Варвара Дмитриевна из последних сил удерживает себя. И делает это так давно и усердно, что буквально закостенела в этом состоянии. Чрезмерный, какой-то даже воинственный макияж Варино состояние уже совершенно не маскировал. Краска казалась налепленной сверху на ровный белый, практически неживой фон. «Нужно помочь ей разрядить это невыносимое напряжение, пусть даже случится истерика. Это всё-таки предпочтительнее обморока», – врач внутри Алексея спешно анализировал состояние больной и продумывал возможные варианты развития событий, старательно отмахиваясь от внутреннего сыщика, получившего наконец возможность задавать вопросы. Сначала лечение, потом допрос. И каким же может быть лечение, если больная в ярости?

Алексей вздохнул, мысленно перекрестился и бухнул:

– Варвара Дмитриевна, вы, я вижу, искусству макияжа у Зинаиды Порфирьевны обучались? Не стоило, право!

Варя молча метнула в него чашкой. Потом книгой, пресловутым трудом графа Толстого. Бо в клетке замер, прижал уши и скрипуче завыл. Меж тем в ход пошли и другие предметы. Уклоняться от обстрела в крошечной комнате было сложновато.

Дверь тихонько приоткрылась, в неё сунулась рыжая голова, и в тот же момент в неё прилетела брошенная Варварой тарелка. Помимо воли Алексей успел отметить двуглавого орла – клеймо Императорского фарфорового завода. Рыжий негромко охнул и, как был, наполовину оставаясь за дверью, сполз на пол. Тарелка посыпалась осколками. «Дорогостоящий будет синяк», – подумал Алексей. Зато Варя будто очнулась:

– Антон Михайлович, миленький, простите!

Варвара Дмитриевна хлопотала возле раненого, а Алексей получил долгожданную передышку. Тарелка попала рыжему в лоб, в твёрдую кость, так что особого ущерба мозги газетчика не получили. Однако насладиться актёрской игрой Квашнина можно было в полной мере. Стонал Антон Михайлович убедительно, а главное, жалобно. До такой степени, что вызвал наконец слёзы у несгибаемой сестры милосердия.

Алексей не стал вмешиваться, когда Варвара Дмитриевна втащила «тяжелораненого» газетчика в комнату и стала укладывать его на кровать. Физическая активность и слёзы – лучшие средства для снятия эмоционального напряжения. Алексей чувствовал себя как в операционной: что бы ни происходило, любая деталь оставалась под его контролем, даже если внешне казалось, что он отвлечён и расслаблен.

Пока ведущая роль по приведению Варвары Дмитриевны в чувство была у напарника, Алексей занялся освобождением Бо. Он отворил клетку и выпустил изрядно измученного бульдога. Бо уткнулся носом в его брюки и благодарно заурчал. «Неужели мурлыкает?» – изумился Алексей. Не столько даже самому факту, сколько мысли о том, что собака может мурлыкать. Ногу на всякий случай он отодвинул. Бо поднял голову, недовольно взглянул, снова придвинулся, уткнулся и заурчал. Теперь было похоже на хрюканье. Алексей решил остановиться на версии, что дело в особенностях строения носа собаки.

– Вот уж точно, Бо, ты похож на порося. Мурлыкающего, – Алексей улыбнулся и почесал бульдога между ушей.

Тем временем мизансцена на кровати изменилась. Варвара Дмитриевна плакала, а излеченный Квашнин неловко её утешал.

«Вот теперь пора. Господин сыщик, ваш выход», – подумал Алексей.

– Варвара Дмитриевна, мне кажется, пора пролить свет на… некоторые моменты, – получилось сухо и официально. Словом, плохо.

Варвара Дмитриевна подняла глаза и понимающе усмехнулась. И в то же мгновение будто стала жёстче. Алексей откашлялся.

– Поверьте, Варвара Дмитриевна, я хочу вам помочь.

Варя фыркнула. И, не обращая внимания на текущие слёзы, заговорила жёстко и трезво:

– Вы, Алексей Фёдорович? Вы собираетесь мне помочь? Мне казалось, вам больше подходит отсиживаться по кустам и решать вопросы за счёт дам! А вы не допускаете мысли, что вашего участия вовсе и не требуется? Вы и подобные вам привыкли придавать чрезвычайную значимость каждому своему движению!

Варя бросалась несправедливыми словами, намеренно оскорбляла его, и против воли Алексей чувствовал, как растёт внутри обида и желание ответить так же хлёстко. Но одно слово – и расследование будет зарублено на корню.

Уткнувшись взглядом в стол, он начал выдыхать. Долго, до боли вытягивая из себя весь воздух, имеющийся в лёгких. Наверное, со стороны он выглядит довольно нелепо, но это сейчас не важно. Ему нужна свобода, свобода от эмоций, возможность не реагировать на уколы девушки с лисьими глазами, и именно сосредоточенный длинный выдох позволяет этого достичь. Алексей очередной раз мысленно поблагодарил профессора Смирнова за его странные лекции по взаимодействию с трудными пациентами и выдохнул ещё порцию воздуха, слушая, как замедляется ритм сердца.

Когда выдыхать было уже нечего, Алексей позволил себе поднять голову и взглянул на Варю как на пациентку. Раскраснелась. Это хорошо. Оцепенение, вызванное шоком от посещения полиции, уже прошло. Гнев и слёзы сняли внутреннее напряжение. Сейчас она боится, мечется и защищается с помощью злых слов. Это тоже хорошо. Противостояние – тоже контакт, значит, постараемся его удержать… и улучшить.

– Варвара Дмитриевна, отец Диомид найден мёртвым!

Варя остановилась на полуслове, судорожно вдохнула, вновь сцепила пальцы.

– Мы с Антоном Михайловичем опасаемся за вас. Но, чтобы мы могли помочь, вам придётся нам всё разъяснить.

Квашнин придвинулся, положил руку на быстро краснеющие Варины пальцы, пытаясь ослабить зажим.

– Варвара Дмитриевна, расскажите ему… нам.

Она стряхнула его руку, резко встала. Подошла к умывальнику и, мельком взглянув в зеркало, принялась смывать потёкший макияж. Умывалась она совершенно не по-женски: с мылом, энергичными движениями растирая лицо. Так на фронте умывались солдаты после долгой дороги.

Пока Варвара Дмитриевна приводила себя в порядок, Алексей, чтобы как-то занять себя, поднимал с пола вещи, которыми Варя кидала в него.

Через несколько минут она, чистая и равнодушная, уселась на стул, в стороне от Квашнина, игнорируя его разочарование. Чинно сложив руки на коленях, вперив взгляд в пол перед собой, Варя преобразилась в гимназистку на экзамене. Только излишне открытое платье нарушало общую картину.

– Спрашивайте!

По одному этому слову стало понятно, что и дальше легко не будет.

– Судя по вашему наряду, вы собирались в театр. С кем?

И Варя, и рыжий с удивлением воззрились на Алексея. Они ожидали других вопросов. Варя хмыкнула, из гимназистки вновь превращаясь в плохо воспитанную дочь горничной, и снисходительно пояснила:

– Зинаида Порфирьевна подыскала мне жениха.

– Полагаю, он богат и щедро одаривает вас подарками?

Варя промолчала, пытаясь угадать, к чему он клонит.

– Скажите, Варвара Дмитриевна, куда вы деваете деньги? Ведь ваш потенциальный жених – не единственный мужчина, который одаривает вас. Вы живёте в комнате, которую оплатил Антон Михайлович, вы служите в госпитале. Я могу представить ваше жалованье. Оно… более чем скромное. Вы не носите… этого…

И Алексей поднял на пальцах украшение, которое он вытащил из-под подстилки в дорожной клетке Бо. Судя по блеску камней, с бриллиантами.

– Полагаю, вскоре это колье было бы заложено. Его подарил вам Дмитрий Аполлонович или ваша другая жертва? Впрочем, это не важно. Куда идут деньги, Варвара Дмитриевна? Чем вы занимаетесь? Какова ваша роль?

Варвара Дмитриевна молчала и кусала губы, раздумывая.

Алексей вздохнул и поднял «Анну Каренину». Это был его последний козырь.

– Вы посещаете синематограф, Варвара Дмитриевна? Я слышал, в прошлом году сняли фильм[50] по этой книге. И госпожа Германова получила неслыханный гонорар. Мне, правда, не довелось увидеть, но роман я читал. Кое-что и в вашей книге прочесть могу, хоть с французским у меня нехорошо.

Алексей вгляделся в книгу и зачитал:

– «…прокурор – молодой человек». Дальше, видимо, «желающий сделать быструю карьеру», но я не уверен. «Более двух часов он…»… э-э-э… рисовал «мрачную картину революционного движения в России. Он… сортирует обвиняемых по группам, как ботаник составляет гербарий. Когда речь заходит о Павленкове, прокурор не может сдержать своей ярости…» Что-то я не припомню такой сцены в «Анне Карениной», Варвара Дмитриевна, да и героев там таких не было. Какое же произведение под этой обложкой, просветите нас?

Варя встала:

– Вы гораздо внимательнее, чем господа, которые были здесь ранее.

Она отняла у Алексея книгу и прижала к себе, будто не могла выносить, что произведение находится в чужих руках.

– Это «Нигилистка», повесть Софьи Ковалевской[51]. Она о девушке, которая вышла замуж за политического осуждённого Павленкова.

– История большой любви?

– Нет, она даже не была знакома с ним. Она сделала это, чтобы облегчить его участь, выбрала это своим «делом». Женатых не ссылали на каторгу, им полагалось поселение.

Квашнин на кровати закатил глаза. К счастью, Варя стояла к нему спиной и не увидела этого, иначе весь разговор рассыпался бы прахом. А Алексей внезапно подумал, что надо бы взять информацию на заметку. Мало ли, вдруг Макрушину удастся осудить его? И тогда Варвара Дмитриевна могла бы… Но он тут же устыдился своих мыслей и недовольно пробурчал:

– Полагаю, эта книга запрещена в Российской империи…

– Разумеется, запрещена! Разве царские приспешники в силах читать правду о том, как в России обращаются со свободомыслящими людьми? Как губят в тюрьмах и ссылают в Сибирь тех, кто позволил себе выразить недовольство существующим положением? Видите, я читаю на французском, русскую версию уничтожили. Они боятся даже книг!

– Откровенно говоря, Варвара Дмитриевна, вам просто повезло. Когда я вошёл, господин следователь держал эту книгу в руках. Но отвлёкся… на меня.

– Мне стоит вас благодарить?

– Не обязательно. Однако, Варвара Дмитриевна, вы продолжаете удивлять. Не у каждой горничной дочь умеет читать по-французски.

– Со мной занимались, Анна Юрьевна нанимала мне учителей. Полагаю, её это развлекало – обучать человеческого детёныша салонным навыкам и языку, на котором ему будет негде говорить. Потом, когда мама умерла, господин Вельский устроил меня в гимназию фон Дервиз – пансион для сирот из благородных семей[52]. Хоть я таковой и не была. Там мы тоже изучали французский.

– Это… весьма добрый шаг с его стороны.

– О! Они все были ко мне добры, эти мужчины, которыми вы интересуетесь. И Вельский, и Малиновский. Но доброта их – как подаяние. Они сами решали, что лучше для меня. Они управляли моей жизнью как хотели. Будто я вещь. Вельский сделал доброе дело, пристроил меня в школу для сирот. Только у меня в тот момент ни матери, ни дома не осталось. Малиновский… свалился как снег на голову со своей любовью. Обхаживал, любовался, как на куклу. Нашёл себе игрушку! Только здесь я уже знала, что делать. Он хотел меня баловать, я соглашалась. А деньги шли на дело. Знаете, что мне нравится в этой книге? – Варя помахала фальшивой «Анной Карениной». – То, что героиня решила свою судьбу сама. Пусть со стороны других людей это выглядит глупостью. И даже вы, Антон Михайлович, были «добры» ко мне. Пришли с деньгами и повезли меня… сюда. Не поинтересовавшись, как я вижу свою жизнь!

Алексей, видя, как стремительно бледнеет рыжий, а веснушки на его лице вновь становятся будто приклеенными, поспешил увести разговор:

– И в чём же состоит ваше «дело», Варвара Дмитриевна?

Варя подняла голову и с гордостью произнесла:

– Я финансовый агент. Я не одна такая. Таких девушек десятки, мы зарабатываем деньги на благо революционного движения. На эти деньги печатается подпольная литература, проводятся акции.

– Акции? Так вы называете взрывы, убийства и беспорядки?

– Чтобы начать излечение, сначала нужно вскрыть рану и выпустить гной, вам ли не знать? Да ваша хирургия – ровно такое же дело: нанести раны, чтобы вылечить!

– Да! Но это я управляю этим процессом, а вы – нет!

– Я делаю то, что в моих силах!

– Тянете деньги из мужчин, которые вас любят? Обманываете, влюбляете в себя…

– Называйте как хотите!

– Но Малиновский – ваш отец! Неужели вас это не останавливало? Вы попросту его грабили! Какие же чувства вы испытывали?

– Гадливость. Иногда, правда, жалела. Он приходил каждый вечер, всё пытался разговаривать со мной, как будто хотел свою пустоту заполнить. А там нет ничего! Не отец он мне. Я не знаю, что такое отец. У меня была только мать.

Алексей понимал, что начинает горячиться: каждое слово Варвары раздражало его, хотелось хорошенько её встряхнуть, но позволить себе этого по отношению к девушке он, разумеется, не мог.

– Отец вас не признал, вот вы и злитесь. Вы могли бы пользоваться всеми благами, которые даёт положение дворянина.

Варя покачала головой:

– А вы, оказывается, глупы. Жаль. Я заблуждалась в вас. Дворянство пользуется благами, надо же! Это ненадолго, поверьте, скоро всё переменится. Посмотрите на себя, слепые и заносчивые. Вы полагаете себя лучше других по праву рождения? Отец мой был дворянином и одновременно пустым и несчастным человеком. Он пришёл ко мне в надежде, что хотя бы я полюблю его. Мать моя была горничной, и лучше человека я не знала. Рядом с нею было тепло. Вам это недоступно. Вы давно не люди, а фигуры. Фигуры легко заменить. Посмотрите, какую вы создали жизнь. Двадцатилетние мужчины уходят на войну, потом плачут в госпиталях на руках у сестёр милосердия. А кто не плачет, тот уже умер. Для чего? Я спрашивала солдат, они не знают. Их привезли из деревни и послали воевать. И каждый из них пытался найти зачем. Они воюют ради мира, чтобы вернуться назад, к своей привычной жизни. К корове, к жене, рожающей каждый год. Им невдомёк, что мир создают не они. Мир делают те же, кто начал войну в удобных кабинетах и мягких креслах.

Вы – правящий класс. Но вы уже не люди, вы распоряжаетесь жизнями других, но не живёте. Вы умираете в своих огромных холодных домах, где вас никто не любит. Страною правят мертвецы. Но ничего, скоро всё переменится. Революция неизбежна!

Алексей вцепился пальцами в стол, пытаясь вернуть мысли к началу, заставить себя думать о том, что необходимо выяснить, а не кричать и не спорить с упрямицей. Рыжий притих на кровати с несвойственным ему выражением удивлённой задумчивости на лице. Судя по всему, он выбрал нейтральную позицию и помогать Алексею не собирался.

– Как… Как вы были связаны с Диомидом? В тот день, когда… мы познакомились, вы были на кладбище перед взрывом церкви. Для чего?

– Как раз для того, чтобы сообщить отцу Диомиду, что обещанных денег пока нет. Малиновский… подвёл меня в тот момент.

– Зачем вы приходили к Глафире Малиновской после смерти Дмитрия Аполлоновича?

Варя усмехнулась:

– Всё за тем же. Она обещала мне денег. Сама нашла меня и предложила большую сумму за то, что я перестану общаться с её мужем. Я согласилась, всё равно от него толку было немного.

– Но он умер, выпрашивая для вас деньги! Имейте хоть каплю уважения!

Варя осталась равнодушна к его словам. Алексей ещё раз заставил себя выдохнуть весь воздух из лёгких. Помогало плохо, сердце стучало как сумасшедшее, в ушах шумело. Спасало то, что вопросы, которые он должен был задать, так много раз звучали в его голове, что ему не приходилось их вспоминать.

– Отец Диомид… был руководителем вашего кружка?

Некоторое время Варя непонимающе смотрела на него, потом рассмеялась:

– Да что вы! Он вовсе не разделяет… не разделял наших убеждений и не состоял в кружке. Диомид не собирался улучшать этот бренный мир, он занимался совсем другими делами.

– Какими же?

– Он считал себя богом! – Варя улыбнулась снисходительно, будто недоумевая, почему ей нужно озвучивать столь простую, очевидную вещь.

– Что вы имеете в виду?

– Он создал свой рай на земле и владел им. Взорвавшаяся церковь была его детищем, личным Эдемом, он владел и управлял им. Остальное его интересовало мало. Но… на содержание рая ему требовались деньги, и немалые.

Варя развела руками, мол, не обессудьте, но таково несправедливое устройство мира.

– Поэтому он сотрудничал с нами, давал места для встреч и вербовал исполнителей. Хотя справедливости ради скажу, он действительно учил читать неграмотных. Но не бесплатно.

– Исполнители, о которых вы говорите, это houlihans?

– Да. И мужики, которых вы видели в чайной. Это очень удобно. Более того, я считаю, что это гениальная придумка! Одна группа, шумная, привлекающая внимание и неуловимая. Это хулиганы, конечно. Их все боятся, полиция тратит много сил, чтобы выловить их. И никто не догадывается, что настоящая акция делается тихо, совершенно другими людьми, скромными прихожанами из церкви отца Диомида.

– Что означает этот жест, который вы показали хулиганам? – Алексей повторил вопрос, который уже задавал Варваре Дмитриевне.

Та посмотрела на него с усмешкой:

– То и означает. Причастность к революционной деятельности. Это же своего рода традиция тайных обществ – узнавать друг друга таким способом, не находите?

Алексей скривился. Такие игры были не для него. И задал следующий вопрос:

– Для какой цели предназначался порох, который сгорел в церкви?

Варвара помолчала.

– Это был порох? Теперь понятно, почему сумма была столь велика. Мне про цели неизвестно. Содержание будущих акций мне сообщают, только если надо передать информацию исполнителям.

– Вы видели на кладбище Глафиру Малиновскую?

– Только утром на похоронах.

– А Вельскую? Вечером, перед самым взрывом?

– При чём здесь Анна Юрьевна? Почему вы спрашиваете? Я не виделась ни с кем. Я говорила с Диомидом, когда он увидел пожар в окнах, страшно испугался и велел мне уходить.

– Что вы делали в чайной?

– Пришла получить дальнейшие инструкции.

– От кого?

– Я не назову вам имён, даже не надейтесь.

Алексей не удержался:

– Отца Диомида убили! Утопили в Москве-реке! Во время взрыва в церкви тоже погиб человек! Вполне возможно, что вы следующая! Кто руководит вашим кружком и даёт вам задания? Отвечайте!

Варя вздрогнула и закричала в ответ:

– Я не знаю! Не знаю! Я никогда не видела его!

Алексей молчал, не в силах в это поверить.

Варя продолжила:

– Я знаю только подпольную кличку. Мне говорили… что это для конспирации, для безопасности.

Прозвучало это довольно жалко. Варины щёки пылали. В глазах вновь выступили слёзы, но плакать она не стала, наоборот, задрала подбородок повыше и закусила губу, не собираясь показывать слабость.

– Говорите кличку!

– Пила[53].

– Пила? Это женщина?

– Я… не знаю. Я же сказала, я никогда не видела его. Или её. Мне только передавали указания.

Алексей свистяще выдохнул. С одной стороны, его душил гнев, но было одновременно жаль глупую, запутавшуюся идеалистку.

– Я не понимаю, как в вас сочетается циничность с такой… вселенской наивностью! Вы же просто марионетка в чьих-то руках! Вы топчете людей, которые к вам добры, и подчиняетесь приказам того, кого, возможно, даже не существует! Во имя каких идеалов? Чтобы у власти встали другие? Вы искренне верите, что, если заменить одних людей на других, все переменится?! Это глупо! Глупо, Варвара Дмитриевна! Вы сестра милосердия, вы казались разумной девушкой! Дубов так хорошо о вас отзывался! А вы… играете в революционерку, с полуграмотными мужиками надеетесь изменить мир. Но по факту работаете обычной содержанкой! Что, что должно помешать мне сдать вас в полицию, лишь бы только вразумить вас?

Квашнин поднял голову. И Алексей нутром ощутил, что помешает именно он.

Неожиданно Варя вновь переменилась. Страх и горечь исчезли с её лица, будто их и не было. Она встала, улыбнулась насмешливо, подошла вплотную к Алексею, подняла голову, заглядывая в глаза:

– Вы будете свидетельствовать против меня, Алексей Фёдорович? Неужто сможете?

Алексея неприятно поразило, как томно прозвучал её голос в такую минуту. Эта девушка мастерски владела искусством обольщения. Заплаканная, измученная, в вульгарном платье, предназначенном для другого мужчины, она смотрела так, что на секунду он поверил. Поверил в обещание счастья в её глазах, поверил, что всё возможно, нужно только перестать спорить и поддаться… И жар, исходящий от неё. Рядом с ней всегда так горячо…

Он дёрнул подбородком, отворачиваясь.

– Прощайте, Варвара Дмитриевна. Я надеюсь, у вас достанет благоразумия остановиться.

Алексей вышел из тучереза на улицу. Ветер дёргал шляпу и пальто. Хотелось сунуть руки в перчатки, поднять воротник, нанять извозчика и бездумно кататься по Москве. А в городе пусть будет праздник и суета. Может быть, чужая радость и несколько бутылок шампанского смогли бы вытеснить ту горечь, которая сейчас заполняла его.

Осенний ветер оказался превосходным помощником в борьбе с чувствами. Когда пальцы синеют, а зубы отбивают дробь, душевные терзания отступают на второй план. Но, к сожалению, решительности и ясности мыслей холод не способствует. Поэтому Алексей стоял перед тучерезом и не мог определить, что ему делать дальше. Логичнее всего было бы отправиться с объяснением к Елене Сергеевне, но на ещё один тяжёлый разговор не было сил. Поэтому, когда сзади хлопнула входная дверь и рядом встал рыжий, он испытал своеобразное облегчение. Даже если несносный газетчик напросится к нему на постой, это будет приятнее, чем ночь наедине с мрачными мыслями.

Рыжий моментально нахохлился от ветра и заявил:

– Она меня выгнала. Обозвала вашим дружком.

Голос его при этом звучал не соответственно тексту, да и выглядел Антон Михайлович довольным. «Будто кот, лизнувший хозяйскую сметану», – подумал Алексей. Неприятное предчувствие поднялось внутри, и, вглядываясь в лицо рыжего, Алексей спросил:

– А вы мне друг, Антон Михайлович?

Газетчик не ответил, безмятежно оглядывая переулок.

– Я задал вам вопрос.

Рыжий повернулся, снисходительно глянул на Алексея. И ласково, как говорят с несмышлёнышами, ответил вопросом на вопрос:

– Ну, Алексей Фёдорович, право слово, где вы видели, чтобы кошка с мышкой подружились?

Алексей моментально разозлился. Видимо, не потушил холодный ветер всю имеющуюся в нём злость.

– И за кого вы меня держите в вашей присказке?

Рыжий пожал плечами:

– За мышь?

Ну конечно, самомнения Квашнину не занимать!

Рыжий примирительно развёл руками:

– Мы разных пород, это совершенно ясно. Ей-богу, Эйлер, что вы горячитесь? Вечно вы всё усложняете…

– А у вас всё просто? Я ведь совсем не знаю вас, господин Квашнин! Чего вы хотите? Быть может, тоже революцию совершить? Или вы бомбист, а я связался с вами?!

Рыжий качнулся с пятки на носок, протянул:

– Нет, революция мне ни к чему. Она скорее помешала бы. Я, Алексей Фёдорович, простых вещей хочу. Свою газету выпускать, да не в Москве, а в столичном Петрограде[54]. Журналистской славы хочу, побольше денег заработать. И женщину.

– Одну?

– Одной достаточно.

Алексей оглянулся на тучерез, будто мог разглядеть Варино окно. Хотя что там увидишь, когда такая громадина сверху нависает.

– Она вас не любит! У вас нет денег, чтобы заинтересовать её! На что вы надеетесь?

Рыжий пожал плечами и промурлыкал задумчиво, как человек, у которого есть план:

– Ещё не вечер…

Алексей взбесился.

– Квашнин, вы в себе? Она идейная! Слышали? О судьбах мира печётся, собой пытается жертвовать, а вы…

– Что я?

– А вы приземлённый! Вы… чужими рубашками не брезгуете, на обеды напрашиваетесь, за сплетнями гоняетесь. О чём вы будете с ней говорить? Вы печётесь лишь о том, как поудобнее устроиться, свою выгоду не упустить! Честное слово, Квашнин, я ожидал от вас большего!

Рыжий, который всё время смотрел Алексею в лицо, процедил:

– Мои желания по моему размеру, уж не обессудьте, Алексей Фёдорович. Вы… да что вы знаете…

Дверь за их спинами вновь открылась, на улицу повалили недовольные господа. Их было так много, что в минуту они заполнили тротуар, оттеснив Квашнина от Алексея. Господа возмущённо гомонили, размахивали шляпами. Алексей на мгновение оглох от выкриков и ослеп от мельтешения рассерженных лиц. По обрывкам фраз он понял, что это посетители кабаре «Безумная ночь», почитатели таланта госпожи Вельской.

Он поискал глазами Квашнина, но невысокий газетчик исчез за спинами, и разглядеть его не получалось. Да и пусть. Говорить им больше было не о чем. Что он может услышать? О сахарных планах любви с Варварой Дмитриевной? Или о будущем богатстве? Малоинтересные знания, если честно.

Господа из кабаре продолжали ругаться и толкаться. Алексей почувствовал удар чьего-то локтя и с удовольствием «нечаянно» наступил на ногу ближайшему господину. Общая возмущённая толкотня как нельзя хорошо подходила сейчас его состоянию. Он уже уловил суть конфликта: обещанный концерт Анны Юрьевны Вельской не состоялся, разочарованные зрители ждали объяснений и компенсации.

Продолжая от души толкаться, Алексей чувствовал, как в нём зарождается исследовательский азарт, вытесняя грусть и злость последних минут. Ему было весьма интересно, что же случилось с госпожой Вельской? Но ничего, он разберётся, только отодвинет подальше одного незнакомого господина, который слишком настырно толкает его в бок.

Неожиданно узкий переулок осветился светом фар. Господа у тучереза замигали, жмурясь, и, наконец, замолчали.

Очень медленно, примериваясь к бордюрам, в переулок вкатился красавец-автомобиль. Высокий, но узкий и длинный, автомобиль двигался осторожно. Красный лакированный бок будто старался не задеть окружающей улицы. Это была осторожность дамы, которая опасается испачкать наряд в захламлённой комнате.

– Это её автомобиль, её «Лорелей»[55], – восхищённо выдохнули сзади.

Крыша автомобиля была опущена, открывая два ряда кожаных диванов. За рулём, в форменной куртке и фуражке, сидел водитель Вельской – красивый молодой парень.

Автомобиль остановился у входа в тучерез, водитель поднялся на ноги и заговорил сверху, будто с трибуны:

– Господа, внимание, господа! Я понимаю ваше негодование из-за отмены концерта, но произошло непредвиденное!

– Она здорова? Всё ли в порядке? – закричали со всех сторон.

– Успокойтесь! Анна Юрьевна в здравии, но страшно переживает, что не смогла спеть для вас сегодня! Произошло вопиющее происшествие, однако я не вправе посвящать вас в детали!

Водитель достал из кармана пачку листков и продемонстрировал их толпе.

– Несравненная Анна Юрьевна не могла оставить без внимания эту ситуацию и послала меня всё исправить! Это контрамарки! Я раздам их каждому из вас! Вы сможете посетить любой следующий концерт Анны Юрьевны по своему выбору!

Толпа удовлетворённо завибрировала, к автомобилю потянулись руки, и водитель принялся раздавать контрамарки. Моментально образовалась давка, люди стали осаждать автомобиль. Водитель выскочил из салона и попытался оградить лакированные бока «Лорелея» от особо настойчивых господ.

Через несколько минут всё закончилось. Автомобиль так же аккуратно выкатился из переулка. Зрители получили контрамарки, да не по одной, и принялись расходиться. Какой-то сердобольный сосед сунул в руки Алексея одну из бумажек. Конечно, контрамарка была украшена портретом самой Анны Юрьевны, как иначе.

Алексей сунул контрамарку в карман, вышел на бульвар и двинулся в сторону дома. Нога всё сильнее ныла, и злость отступала, сменяясь болью.

А Варвара Дмитриевна умница! Поостыв, Алексей сумел оценить её ловкий ход. Назвав ему кличку главаря, она избавила себя от дальнейших вопросов, но никаким образом не помогла ему. Искать человека без имени, местоположения и описания внешности, только по кличке, – глупейшее дело. Чёрт бы вас побрал, милая Варенька! А лучше сразу два чёрта, одному с вами не совладать.

Тут Алексей вспомнил, что рыжий считал, будто Пила – человек высокого круга. Но почему он так решил и что конкретно имел в виду, теперь не спросишь, к сожалению. И главное, может ли Пила быть дамой? Женщиной, руководящей подпольным революционным движением, раздающей приказы и управляющей бандитскими «акциями»? Алексей вспомнил раскрасневшуюся от злости Варю и скрипнул зубами. Может.

– Ловите её! Ловите!

Отчаянный крик заставил Алексея очнуться от размышлений. По бульвару навстречу ему на роликовых коньках ехала барышня в развевающемся пальто. Она задорно и неприлично громко смеялась, балансируя сложенным зонтиком. За ней, задыхаясь и причитая, торопился толстяк в котелке.

– Уважаемый, ловите её! – Толстяк закричал снова, и Алексей услышал в его речи едва заметный акцент.

Барышня была совсем близко, и в свете фонарей Алексей успел разглядеть раскрасневшиеся щёки и выбившиеся из-под шляпки волосы. Не успевая придумать лучшего, он раскинул руки в стороны, готовясь принять барышню в объятия. Но, к его изумлению, в этот момент она ускорилась и, пролетая мимо, с размаху стукнула его зонтиком по больной ноге. У Алексея вспыхнуло в глазах, и он рухнул, где стоял. Барышня, довольная собой, остановилась и, повернувшись к преследователю, крикнула:

– Вы проиграли, господин Туманов!

Толстяк плюхнулся на ближайшую скамейку, пытаясь отдышаться. Барышня подкатилась к Алексею, протягивая всё тот же зонтик:

– Хватайтесь! Я помогу вам встать.

Алексей смог лишь процедить:

– Благодарю покорно. Я сам.

Он с трудом поднялся, не утруждая себя отряхиванием брюк. В темноте всё равно не видно, а стоять согнувшись – нет уж, увольте. Он тяжело опёрся на трость и поднял глаза на бессовестную барышню. Перед ним, покачиваясь на роликах, стояла Анна Юрьевна Вельская. И улыбалась точно юная озорница, которая настолько уверена в любви окружающих, что и не собирается скрывать откровенные проказы.

– Простите, я не хотела причинить вам вред. Но вам так некстати вздумалось меня ловить!

Повернувшись, она уселась на скамейку рядом с толстяком. Тот проворчал:

– Вы угробите меня, Анна Юрьевна. Моё сердце так скачет, что я даже опасаюсь говорить, вдруг оно выпрыгнет через рот!

Вельская засмеялась бархатным смехом:

– Не говорите ерунды, Андреа, вы переживёте нас всех! И, кстати, вы проиграли мне рубль! Я не упала, и вы меня не догнали! Я требую свой выигрыш немедленно!

Голос её, низкий и глубокий, Алексей уже слышал на похоронах Малиновского. Но тогда говорила прима, предводительница московского общества. Сегодня же он весьма неожиданно звучал из уст шаловливой барышни, подшучивающей над своим неуклюжим спутником.

Толстяк, кряхтя, полез за пазуху, достал портмоне и вынул зелёную купюру[56].

– Я дам вам три, Анна Юрьевна, если обещаете больше так меня не гонять!

Вельская приняла купюру, насмешливо помахала ею в воздухе:

– Однако мой сегодняшний гонорар невелик!

И в этот момент Алексей со всей ясностью понял, что великая певица, королева романсов Анна Юрьевна Вельская попросту прогуляла свой концерт. И почему-то это легкомыслие было ему симпатично.

Тем временем Вельская обратила внимание на него:

– Ну что вы молчите, молодой человек? Вы утратили речь при падении? Представьтесь же!

Алексей откашлялся:

– Эйлер, Алексей Фёдорович, к вашим услугам.

Вельская склонила голову на бок, рассматривая его. Взгляд её скользил и опутывал сетями. Стоять под ним было неуютно, но и пошевелиться он не мог.

– Красивый… – негромко произнесла Вельская.

Алексей почувствовал, как резко кровь прилила к лицу. Остаётся надеяться, что в темноте этого не видно. Но Вельская уже обращалась не к нему:

– Где моя обувь, Андреа?

Толстяк пошевелился и вынул из недр пальто расшитые бисером мягкие сапожки. Вельская повернулась на скамейке и закинула ноги толстяку на колени. Тот принялся ловко расшнуровывать ролики. Выглядело это настолько интимно, что Алексею стало неловко, будто он подглядывает за чужой супружеской жизнью.

Вельская сунула ноги в сапожки.

– Боже, какое блаженство!

Она встала и подошла к Алексею. Без коньков она оказалась совсем невысокой, ей приходилось изрядно задирать подбородок, чтобы смотреть Алексею в лицо. Однако это положение не отменяло снисходительной насмешки на её устах.

– Чем вы занимаетесь, Алексей Фёдорович?

– Я хирург, служу в лазарете имени императрицы Марии Фёдоровны, – второй раз за вечер сообщил Алексей.

– Вы лечите людей?

– Лечу.

– И они после этого не умирают?

Алексей удивился. Но Вельская уже не улыбалась, вопрос задавала серьёзно, с лёгким напором.

– Почему же… умирают. В свой срок.

Вельская прищурилась:

– И вы спорите с этим сроком, господин Эйлер?

– Я… не знаю. Просто пытаюсь помочь. Делаю то, чему меня научили. Но конечный результат всё же определяю не я.

– А кто же?

– Тот, кто знает срок. Тот, кто решает, будет ли этот человек жить дальше.

– Но, если вы не вмешаетесь, человек умрёт вероятнее?

– Этого я сказать не могу. Я вмешиваюсь, чтобы я сам мог дальше жить.

Вельская помолчала, по-прежнему внимательно разглядывая лицо Алексея.

– Хороший ответ. Вы умны.

– Спасибо. А вы, по всей видимости, прямолинейны.

Вельская улыбнулась и согласилась:

– Есть такой грех.

– Почему вы променяли своё выступление на ролики? – Алексей ужаснулся бы собственной бесцеремонности, если бы не усталость и боль в ноге.

Вельская взглянула на него с интересом. Для неё, привыкшей к почитанию, прямые вопросы были редкостью.

– Вы видели этих людей? В кабаре? Я не захотела делить этот вечер с ними. Оставила его себе. Вас удовлетворяет такой ответ?

Алексей кивнул.

Вельская повернулась к толстяку и поинтересовалась:

– Как ваше сердце, Андреа? Осталось на месте? Видите, я подбила нам доктора.

Толстяк, поднимаясь со скамьи, добродушно проворчал:

– Моё сердце ни один доктор не вылечит. Часть я давно потерял, а вторая хранится у вас, Анна Юрьевна.

Вельская подняла глаза на Алексея и шепнула:

– Андреа у нас романтик!

Толстяк подошёл к Алексею, снял с головы котелок и протянул круглую ладошку:

– Андрей Давидович Туманов, страдающий паладин[57] и концертный директор величайшей из певиц.

Алексей осторожно пожал ладонь толстяку.

Несмотря на чрезмерную тучность, господин Туманов не производил отталкивающего впечатления. Большое круглое лицо с широкими, почти соединяющимися бровями выглядело добродушным, вероятно, из-за ласковых прищуренных глаз. Тщательно зачёсанные назад волосы держались за счёт бриолина[58], и причёска Туманова не пострадала ни от бега, ни от котелка, который он то снимал, чтобы промокнуть пот на лбу, то снова надевал. Полные губы смешно пришлёпывали, будто толстяк продолжал говорить, даже когда не произносил ни звука. Говорил же Туманов с характерным южным акцентом, старательно избегая неправильностей в речи.

– Простите, уважаемый, я подставил вас под удар, но я всегда боюсь, что Анна Юрьевна упадёт и ушибётся. Она ведь совершенно безрассудна!

Судя по экспрессии[59], с которой он это произнёс, при падении Анна Юрьевна должна была разлететься вдребезги. Вельская засмеялась и очень по-простому, с дружеской нежностью, прислонилась к круглому плечу Туманова.

– Пойдёмте домой, Андреа, я устала.

Концертный директор тут же встрепенулся и принялся за извозчика, причитая, что зря они отпустили автомобиль и что такой даме не пристало ездить в наёмном экипаже.

Пока он суетился, Алексей, опасаясь, что Вельская исчезнет так же неожиданно, как появилась, проговорил:

– Анна Юрьевна, не хотели бы вы выступить в нашем госпитале? Возможно, солдатская публика понравится вам больше, чем господа из кабаре.

Вельская, склонив набок голову, пару секунд подумала.

– Хорошо, я приду. – Она согласилась так просто, будто речь шла о приглашении на чай.

Туманов тем временем нашёл извозчика и махал от дороги руками, подзывая Анну Юрьевну.

– До встречи, Алексей Фёдорович. Не потеряйте мой портрет! – засмеялась Вельская и упорхнула.

Алексей в недоумении оглядел себя. Из кармана предательски торчала контрамарка. Почему-то эта мелочь смутила Алексея, будто его уличили в тайной влюблённости.

Экипаж уже тронулся, когда Алексей заметил оставшиеся у скамейки ролики.

– Анна Юрьевна, стойте! Вы позабыли ваши ролики!

Вельская помахала ему рукой:

– Я дарю их вам, Алексей Фёдорович!

Алексей осторожно наклонился, надеясь не упасть, поднял ролики, связал их шнурками. И, закинув на плечо, побрёл к дому, совершенно оглушённый событиями дня и ошарашенный мыслью, что понимает Дмитрия Аполлоновича. Между тягостной Глафирой Степановной и искрящейся Вельской он тоже выбрал бы Анну Юрьевну. Контраст низкого вибрирующего голоса и озорной манеры притягивал. Хотелось поймать её, как яркую бабочку, разглядеть и оставить себе.

Сил дойти хватило только до конца бульвара. Растревоженная ударом Вельской нога болела, в глазах от усталости и переживаний мелькали мушки. Хотелось добраться до кровати и наконец забыть обо всём! Даже ужина, на который у него наконец имелись деньги, было не надо! Алексей взял извозчика, в этот раз не упрекая себя за излишние траты.

Извозчик высадил его на Сретенке – развернуть лошадь в переулочке у дома Алексея было невозможно. Прихрамывая и раздумывая о том, не стоит ли поискать жильё поближе к центру или к госпиталю, Алексей свернул во двор и заметил человека с забинтованной головой, наблюдавшего за ним из-за угла. Это был человек, приставленный к Алексею Макрушиным и пострадавший от бдительности бродяг. Алексей приподнял шляпу, приветствуя его как знакомого. Тот в ответ недобро усмехнулся и отступил в тень.

Какого-либо скверика или даже скамеечки возле дома полковника Смазина обустроено не было. Но имелись две колесоотбойные тумбы[60], в которых не было смысла, поскольку, как было сказано ранее, экипажи в переулок не заезжали. Зато случайные прохожие могли использовать тумбы вместо табурета.

Вот и сегодня на одной из тумб дремал лысый старичок. На коленях он держал саквояж внушительного размера. Алексей подошёл ближе и, стараясь не напугать, окликнул:

– Господин Мендель!

Старичок открыл глаза, встрепенулся и тут же принял недовольный вид.

– Вы неуловимы, молодой человек! Ни один мой посыльный не застал вас дома, приходится действовать самому. Вот, жду вас битый час!

– У вас ко мне дело?

Мендель встал и, с трудом разгибая затёкшую спину, проворчал:

– Ну разумеется, дело! Не думаете ли вы, что я подверг себя столь чудовищным мучениям ради шахматной партии?

Алексей поспешил пригласить нотариуса в дом.

В гостиной господин Мендель ловко занял хозяйское место за столом и, отказавшись от чая, принялся выкладывать бумаги из портфеля.

– Уж не знаю, каким образом вы затесались в завещание Глафиры Степановны Малиновской, но я обязан в точности выполнить её волю…

– Значит, вы не верите, что я причастен к её гибели?

Мендель в ответ презрительно фыркнул:

– Уж в чём в чём, а в людях Мендель разбирается!

– И поэтому вы помогали мне в полицейском участке? – догадался Алексей.

– Не будьте наивны, не помогал. Но! – Мендель поднял узловатый палец. – Не усугублял.

Алексей развёл руками:

– И на том спасибо.

Мендель великодушно кивнул и обратился к бумагам. Нашёл запечатанный конверт и подвинул его к Алексею:

– Глафира Степановна, упокой, Господи, её душу, была умницей. Она оформила на вас вексель, чтобы вы могли получить свои средства без ожидания вступления в наследство.

– Какие средства? – переспросил Алексей, хотя сразу понял какие.

Мендель посмотрел на него как на недоумка и медленно объяснил:

– Господин Эйлер, на вас оформлен долговой вексель на сумму десять тысяч рублей. В любой момент вы можете обналичить его в Имперском банке. По моему скромному мнению, это подарок. Надо ли объяснять, что Глафира Малиновская никому и никогда не бывала должна и всё это сделано лишь для того, чтобы облегчить вам доступ к деньгам?

Алексей мотнул головой:

– Не надо… объяснять.

– Это ещё не всё. Вы упомянуты в завещании, я обязан вам его зачитать. Но не буду! – Нотариус улыбнулся, довольный своим мелким хулиганством. – Вы и так знаете, что вам завещан особняк Малиновских со всей утварью и прилегающей территорией. Только получить вы его сможете ой как не скоро!

– Почему же? – Алексей прекрасно помнил условие, выставленное Глафирой Степановной.

– Пока господин Макрушин не закроет уголовное дело, распоряжения по наследству не выполняются. Довольствуйтесь пока что деньгами. И мой вам совет – обналичьте вексель поскорее.

– Почему?

Мендель покряхтел, явно готовясь говорить неприятное.

– Господин Макрушин намерен вас отправить на каторгу. Ежели ему это удастся, деньгами вы воспользуетесь не скоро, а дом вам и вовсе не достанется. Если обвинить вас не удастся, он будет тянуть дело как можно дольше, только чтобы вас ущемить. Вы же поняли, что, пока полиция расследует, наследство не выдаётся? – неожиданно повысив голос, уточнил нотариус.

Алексей кивнул. Он понял.

Мендель слегка смягчился.

– Но вы не расстраивайтесь. Бесконечно тянуть дело Макрушину начальство не даст. Потерпите годика два. Осенью 1917 года, думаю, вы сможете вступить в наследственное право[61].

Алексей пожал плечами. Даром ему не нужен этот дом, ни сейчас, ни через пару лет. Но на всякий случай уточнил:

– Господин Мендель, не было ли в завещании указано особых условий, только при выполнении которых я смогу наследовать дом?

Мендель остро взглянул на него:

– В завещании – нет, но полагаю, вам эти условия известны.

И Алексей снова кивнул. Вышло обречённо. Мендель сухо заметил:

– Осмелюсь предположить, что вы дали Глафире Степановне некое обещание, подкрепив его «словом дворянина» или вроде того. И она отнеслась к вам как к человеку чести, заранее отписав дом.

– В том-то и дело, что соглашения не было.

Мендель пожал плечами:

– Вы можете отказаться от наследства.

Алексей секунду поразмыслил:

– Обязательно. Но не сейчас.

– Тогда распишитесь, что вас поставили в известность о последней воле покойной, – и Мендель подвинул Алексею бумаги.

Когда с формальностями было покончено, нотариус принялся собирать бумаги, излишне педантично выравнивая уголки стопки. Измученному событиями длинного дня Алексею начало казаться, что Мендель специально оттягивает время прощания. Вздохнув, он вновь предложил чаю.

Мендель сморщился, будто предложение ему неприятно, порылся в своём саквояже и достал оттуда… бутыль смородиновой настойки. Собственного приготовления, как помнилось Алексею.

– Согласитесь, Алексей Фёдорович, это гораздо приятнее чая, – неловко улыбнулся нотариус.

Алексею ничего не оставалось, как согласиться.

Спустя пару рюмок атмосфера в небольшой гостиной Алексея ощутимо изменилась. Лицо пожилого нотариуса расслабилось и приобрело блаженное выражение. Довольно оглядев стол, он, немного смущаясь, произнёс:

– А я ведь и шахматы захватил, Алексей Фёдорович. Знал, что вы сыграть захотите.

«Захочу?»

Вслух же он произнёс:

– Поражён вашей проницательностью, господин Мендель.

То ли господин Мендель подвергся расслабляющему влиянию смородиновой настойки, то ли из вежливости поддался хозяину дома, но первую партию Алексей выиграл. Глядя на уложенного набок короля противника, Алексей задал давно интересующий его вопрос:

– Как вы думаете, господин Мендель, Глафира Степановна предполагала, что умрёт так скоро?

– Нет, – отрезал Мендель. – Она должна была вернуться ко мне ещё хотя бы раз.

– Почему вы так уверены?

– Я вам сейчас покажу!

Мендель вновь открыл свой саквояж и вынул коробку, судя по движениям нотариуса, довольно увесистую. Наклонившись ближе, Алексей понял, что это переносной сейф. Он выглядел как деревянная шкатулка, украшенная накладными элементами, но на самом деле был сделан из металла. Мендель сдвинул цветок, расположенный по центру, под ним оказалось круглое отверстие для ключа.

– Замок с секретом, – пробормотал господин Мендель, – пришлось повозиться.

Он вставил в отверстие ключ, повернул и одновременно нажал на несколько декоративных пластин. Раздалось несколько щелчков, крышка приоткрылась, и Мендель достал из коробки… так хорошо знакомую Алексею бутылку Шустовского коньяка. Следом нотариус вынул письмо, но держал его в руках, будто не мог решить, отдавать его Алексею или нет. Давая старику время подумать, Алексей спросил, хотя прекрасно знал ответ:

– Объясните, что это?

– Глафира Степановна Малиновская была у меня за день до похорон мужа. Принесла этот сейф. Велела хранить и не оставила никаких дальнейших инструкций. Это и есть ответ на вопрос, собиралась ли она умирать. Госпожа Малиновская никогда не оставляла дела не в порядке, а это явно не закончено!

Нотариус многозначительно поднял вверх крючковатый палец, а после, понизив тон, добавил:

– Как вы понимаете, я нарушил сразу несколько своих правил, сначала открыв сейф, а теперь демонстрируя его вам.

– Спасибо, я ценю это. Но почему вы не передали сейф полиции?

Мендель взглянул на него, будто Алексей сморозил глупость, и отрезал:

– Незачем!

Алексей молчал, ожидая продолжения, но объяснять господин Мендель не стал, а сунул в руки Алексею конверт.

– Читайте! Читайте письмо!

Конверт был уже вскрыт. Алексей вынул лист, исписанный изящным женским почерком. Предполагая, что нотариус уже ознакомился с содержанием письма, Алексей всё же начал читать вслух: «В этом сейфе коньяк, которым был отравлен мой муж, Дмитрий Аполлонович Малиновский. Я приняла решение скрыть этот факт, подменив бутылку и заплатив полицейским чинам. В полиции хранится ложное заключение о причинах смерти Дмитрия. Этот грех на мне, но я совершила его с холодной головой. Полагаю, что яд, добавленный в бутылку, предназначался мне. Никогда прежде мой муж не пил коньяку, я же принимала его ежевечерне.

Завтра я намереваюсь всё прояснить. Я верю, что судьба на моей стороне, раз отвела от меня руку убийцы. Я пишу эту записку безадресно, руководствуясь чувством вины перед мужем и надеясь, что нечаянная его смерть будет искуплена. Если же задуманное мною не удастся… всё потеряет какой-либо смысл.

Глафира Малиновская, сентябрь 1915 года».

– На этом всё. К сожалению, в письме не сказано, что намеревалась делать Глафира Степановна и кого она подозревала.

– А вы догадываетесь? – прищурившись, поинтересовался Мендель.

– Признаться честно, в те дни госпожа Малиновская казалась немного не в себе, – уклонился от ответа Алексей.

– Дайте угадаю, содержимое этого сейфа связано с оставленным вам векселем?!

– Вы правы. Связано.

– Я так и знал! – Мендель довольно откинулся на стуле. – Можете не посвящать меня в подробности, Мендель не суёт нос в чужие дела!

Алексей понимающе улыбнулся. Что-то подсказывало ему, что в борьбе за место главного сплетника Москвы у хирурга Дубова нашёлся достойный конкурент. Но произнеси он это вслух – и Мендель обидится до конца своих дней.

Алексей отложил письмо и кивнул на бутылку:

– Вы оставите её мне? Я хочу сделать анализ содержимого.

«В очередной раз», – подумалось ему.

– Разумеется! – неожиданно рассердился Мендель. – Неужели вы думаете, что я тащил к вам эту тяжесть лишь для того, чтобы унести обратно? Будьте любезны, исследуйте и разберитесь, наконец, в том, что происходит вокруг вас!

Алексей открыл было рот, чтобы ответить, но лишь процедил сухо:

– Благодарю вас.

И принялся расставлять фигуры для новой партии.

Нотариус кивнул, вновь обретая благодушное настроение, и заметил:

– Только хорошенько спрячьте бутылку. Чтобы Макрушин найти не смог!

Алексей глянул удивлённо:

– Обыск в моей квартире уже проводился. К чему такие предосторожности?

Мендель хлопнул ладонью по столу так, что фигуры на шахматной доске пошатнулись.

– Вы разочаровываете меня, Алексей Фёдорович! Неужели мне придётся объяснять вам очевидное?

Алексей вновь призвал своё спокойствие:

– Будьте так любезны!

Мендель, резкими движениями поправляя разбежавшиеся фигуры, принялся втолковывать:

– И вы, и я были свидетелями, что господин полицмейстер дал Макрушину на расследование три дня! Они, как вы могли заметить, уже прошли!

– Да, и я полагал, что меня наконец оставят в покое…

– Как бы не так! То, что срок вышел, не означает, что вы свободны! Удивляюсь вашей наивности! То, что срок вышел, означает, что господин Макрушин пойдёт на крайние меры! Так что поверьте старому Менделю и будьте начеку!

– Но объясните, ради бога, зачем я ему? Разве он не должен искать настоящего убийцу?

– Искать настоящего убийцу сложно и не всегда выгодно. А вы очень удачно подвернулись. Следователю Макрушину сейчас крайне необходимо громкое дело.

– Но зачем?

– А как же… за такое дело, поди, начальство медаль даст или премию какую. Или вот вы, например, пожелаете откупиться, тоже прибыль. У господина Макрушина таких векселей, как этот, – Мендель помахал листком, лежащим рядом на столе, – с десяток наберётся. Да только должен платить по ним он сам. Вы разве не слышали? Макрушин – игрок, завсегдатай картёжных заведений! Причём не самый удачливый. Он должен половине Москвы!

– Откуда вы это знаете?

– О! – Старик ухмыльнулся и налил себе ещё настоечки: – Мендель знает всё, о чём знают люди!

Алексей вцепился пальцами в стол и старался утихомирить поднимающуюся в нём ярость. Что же такое происходит?! Всем вокруг нужны громкие дела, расследования, сенсации, и каждый стремится осуществить планы за его счёт! Покойная Глафира Степановна втянула его в свои семейные тайны; рыжий появляется в его квартире, когда заблагорассудится; но господин Макрушин переплюнул всех – и карьеру выдумал поправить, и с долгами рассчитаться заодно! Но только он, Алексей, не доставит ему такого удовольствия!

В этот момент Алексей очнулся, потому что господин Мендель принялся размахивать пресловутым векселем, как опахалом, вглядываясь ему в лицо.

– Выдыхайте, мой друг! Выдыхайте! Вы покраснели, как вареный рак, а я раков не люблю! Предпочитаю плещеевскую ряпушку![62] Вы не представляете, какое это удовольствие! На зорьке выйдешь на лодочке подальше, закинешь удочку и ждёшь… а коли не поймаешь, так на берегу у крестьян всегда прикупить с десяток можно. Что за рыба! Царская! И с настоечкой моей хорошо идёт…

Алексей с недоумением посмотрел на воркующего нотариуса. И тот не разочаровал. Гаркнул неожиданно:

– Ну, пришли в себя?

Алексей вздрогнул, но кивнул.

– Тогда благодарю за приятный вечер, мне пора.

Мендель ловко упрятал в свой бездонный саквояж шахматы и остатки настойки, Алексей встал, чтобы проводить гостя, и механически прихватил со стола коньяк. Нужно поскорее произвести анализ и припрятать бутылку на случай, если нотариус прав.

Мендель, глядя на него, прищурился:

– Позвольте полюбопытствовать, куда вы предполагаете спрятать бутылку? Имейте в виду, вы должны будете вернуть её мне в целости и сохранности!

Алексей огляделся. В его квартире было так мало предметов, что задача казалась сложнее, чем он думал. Без надзора Менделя он удовлетворился бы простым решением, убрав бутылку в шкаф или за диван. Но нотариус смотрел так пристально, что было ясно: шкаф и диван его не устроят.

Алексей пошёл по квартире, глядя на неё новыми глазами. Умудрился же он выбрать жилище без мест для тайника!

Мендель шёл за ним по пятам, прижимая к животу саквояж. Далеко идти не понадобилось, уже через минуту Алексей увидел нужное место:

– Вот! Умывальник!

Алексей приподнял крышку рукомойника и сунул туда бутылку коньяку, демонстрируя Менделю, как замечательно она там помещается. Но бутылка только выплеснула воду и не вошла даже наполовину. В недоумении оглянувшись на Менделя, Алексей сунул руку внутрь и нащупал небольшой предмет, завёрнутый в промокшую ткань. Через минуту, развернув холстину, оба они разглядывали небольшой дамский пистолет, украшенный костяными пластинами.

– Это пистолет Глафиры Степановны, – узнал вещицу Алексей. – Я видел его… ранее.

Менделя, похоже, позабавила их находка. Выражение его лица было таким, будто нотариус готовит самый ядовитый из возможных комментариев.

Но высказаться нотариусу помешал грохот кулака о входную дверь. Голос ненавистного Макрушина возвестил:

– Полиция! Открывайте дверь, господин Эйлер! Я знаю, что вы дома!

Следующим утром Алексей открыл глаза лишь для того, чтобы тут же закрыть их обратно. Ночь не принесла облегчения, он будто проснулся во вчерашнем дне. В голове, совершенно не щадя его, мелькали картины, от которых хотелось взвыть не хуже собаки Баскервилей. Алексей полежал минуту, оценивая внутренний калейдоскоп. Потом протянул руку за лекарством и всыпал в рот спасительное обезболивающее.

Через несколько минут стало легче. И веселее. Вместе с болью отступили неприятные мысли. Алексей даже улыбнулся, вспоминая, какое глупое лицо было у следователя Макрушина, когда он выудил из умывальника бутылку смородиновой настойки. Прав господин Мендель, весьма полезная в хозяйстве оказалась вещь.

Ещё более Макрушина расстроился от находки приставленный к Алексею наблюдатель. Едва не оттолкнув начальство, он самолично обыскал умывальник. И, не удовлетворившись осмотром, злобно рыкнул:

– Где пистолет?

Мама учила Алексея быть честным, и он с удовольствием бы ответил: «Тот пистолет, который вы изволили подложить мне, пару минут назад унёс в своём саквояже господин Мендель. Тем же путём, которым вошли вы, – через тайный ход. Если поторопитесь, сможете его догнать».

Но жалко тратить честность на таких людей! Поэтому Алексей сделал такое же глупое, как у полицейского, лицо и спросил:

– Какой такой пистолет?

Конечно, после этого городовые, прикрываясь официальным словом «обыск», разнесли его квартиру во второй раз. Хорошо хоть отравленный коньяк Мендель тоже благоразумно забрал.

Алексей был признателен пожилому нотариусу, но слегка смущён их отношениями. Вчера, наскоро прощаясь в дверях тайного хода, Алексей проговорил растерянно:

– Даже не знаю, чем заслужил ваше расположение, господин Мендель.

Нотариус, прежде чем шагнуть в темноту, сухо ответил:

– Вы единственный, кто заметил моё одиночество. Считайте эту небольшую услугу моей благодарностью.

Алексей встал с кровати и, как был, в нижней рубашке и кальсонах, направился за дверь. Для одного безотлагательного дела ему понадобится дворник. Впрочем, одумавшись, вернулся и брюки надел.

Посещение дворника по утрам полезно вдвойне: во-первых, можно получить бодрящий душ из ведра на заднем дворе (брюки, конечно, теперь придётся сушить), а во-вторых, у этого человека всегда есть доски и гвозди, если вам необходимо избавиться от потайного хода.

Алексей не особо умело обращался с молотком, но испытать удовольствие от заколачивания двери тайного хода у него получилось. Мысль, что таким образом он застрахует себя от незваных гостей и подкинутого оружия, грела душу. Как было бы чудесно, если бы всё в жизни можно было упорядочить одной доской с двумя гвоздями!

Подкинутый пистолет был вещью в высшей мере странной. По логике следователя Макрушина, выходило, что Глафира Степановна своими руками достала пистолет из секретера и принесла его в церковь. А после её убил Алексей её же собственным оружием, которое не забрал с собой, а бросил тут же, на месте преступления. Некоторое время спустя пистолет нашёл господин Макрушин, а его помощник подкинул оружие Алексею. При таком раскладе выходит, что каждый из участников совершил чудовищной глупости действия. И, конечно, никакого отношения к правде эта схема не имеет.

Алексей вдруг понял, что не так. Пистолет, найденный им в собственном умывальнике, несомненно, принадлежал Глафире Степановне. Такую инкрустацию изготавливают на заказ в единственном экземпляре. Да только костяное украшение было таким же чистым и свежим, как в тот момент, когда Алексей увидел его впервые. Ни грязи, ни царапин. Как же мог пистолет так сохраниться, оказавшись под обломками камней взорвавшейся церкви? Ответ один – его в тот момент там не было. Но, к сожалению, этот ответ ничего не объясняет, а лишь рождает дальнейшие вопросы. Где на самом деле был пистолет? И где его раздобыл следователь Макрушин? Слава богу, ответ на вопрос «зачем он его раздобыл» у Алексея имелся – чтобы отправить военного хирурга Эйлера на каторгу.

Закончив с тайным ходом, Алексей собрался в госпиталь. Но прежде ему необходимо навестить особняк Малиновских. Сам факт, что вчера он лицезрел бутылку с коньяком, говорил о том, что старый лакей Иван повторно солгал. И Алексей не собирался с этим мириться.

После упражнений с молотком кисти болели и подрагивали. Будем надеяться, что срочных операций сегодня не случится. В крайнем случае придётся попросить встать к столу Дубова, а самому ассистировать. Алексей скрипнул зубами. Всё это плохо и непрофессионально, но по-другому не выходит.

Выйдя из дома, Алексей купил свежий выпуск «Московского листка». Просмотрел на ходу. Ничего интересного в номере не оказалось. Ни одной статеечки, подписанной псевдонимом «Неравнодушный гражданин». «Бездельничаете, господин Квашнин, впустую пьёте свой журналистский чай!» – подумал Алексей и выкинул газету в ближайшую урну[63].

Странная ссора с Квашниным случилась так некстати, именно в тот момент, когда ему нужен напарник для обсуждения новых сведений. Алексей тут же разозлился на себя: а был ли тот напарник? И пусть многое в газетчике ему действительно нравилось: неуёмная активность, например, а ещё невесть откуда взявшийся кругозор и умение перевоплощаться и, конечно, дух авантюризма – то, чего в самом Алексее не было совсем, но насильно мил не будешь. Рыжий играет с людьми и с ним тоже, как ни прискорбно это признавать. И всё же… с ним было интересно.

Добравшись до особняка Малиновских, Алексей решил использовать единственное доступное ему сейчас оружие – внезапность – и сделал то, о чём прежде даже подумать не мог – вошёл в чужой дом с чёрного хода, да ещё и без стука.

Особняк жил тихой, скрытой от посторонних глаз жизнью. Пахло едой, на кухне позвякивала посуда, очевидно, здесь готовились завтракать. Когда Алексей неслышно появился на пороге кухни, кухарка Катерина взвизгнула и, как в прошлый раз, кинулась прочь. Да только Алексей её удержал и легонько подтолкнул обратно. Иван, сидевший за столом, наблюдал за этой сценой с неодобрением.

Заняв пост в дверях, Алексей спокойно произнёс:

– Ну, Катерина, рассказывай, как барина своего отравила.

Девушка, забившись в угол, только мелко крестилась и поскуливала от страха. Иван в сердцах сплюнул, брякнул ложкой об стол и набросился на кухарку:

– Говорил тебе, дура, езжай к родне! А она ни в какую! – Это уже Алексею. – Всё хахаля своего ждёт, цыгана этого!

– Не цыган он! – пискнула из угла кухарка.

– Да хоть чёрт! Пойдёшь теперь заместо него на каторгу, уж барин позаботится!

Кухарка завыла сильнее.

– Прекратите! – рявкнул Алексей. Медленно, едва удерживая гнев, приказал: – Катерина… я жду разъяснений. Подробно. И без слёз!

Взглядом пригвоздил Ивана, который дёрнулся было что-то сказать, прошёл к столу, придвинул к себе тарелку и принялся накладывать утреннюю кашу из чугунка. Отчего бы не позавтракать, раз оказался к столу?

Кухарка, испуганно наблюдая за его действиями, прошептала:

– Чего разъяснять-то?

– Что за цыган?

– Не цыган он! Волос тёмный, а глаза-то синие! – Девушка всхлипнула. – Он… на рынке ко мне подошёл. Слова говорил красивые. Будто и по-русски, а не так. Слова обычные, а получается ласково. Добрый он…

Иван сплюнул, но промолчал.

– С акцентом говорил? – нахмурился Алексей.

Катерина замерла, непонимающе глядя на него. Чтобы не тратить время, объясняя неграмотной кухарке слово «акцент», Алексей просто махнул рукой:

– Про коньяк рассказывай.

Он явно переоценил собственную развязность. В таких условиях каша не лезла в рот. Но он продолжил сидеть, с раздражением глядя поверх тарелки.

Катерина закивала:

– Он всё говорил: «Зачем твоей старухе целый подвал коньяку? Она столько до конца жизни не выпьет!» Она… и не выпила…

Девушка снова зарыдала.

– Это он уговорил тебя подменить коньяк?

Она кивнула:

– Он сказал, принеси мне, я на рынке продам хорошо, дорого выйдет, у нас денежки будут. А чтобы Иван не заметил, на их место бутылки с чаем поставь. Много же… и одинаковые все, когда ещё обнаружат…

– И он дал вам бутылки? Вы их отнесли в подвал, думая, что внутри чай?

Катерина кивнула. Иван не выдержал:

– Барин, да что ты говоришь с ней! У ней мозгов, как у курицы! Когда Дмитрий Аполлонович помер, она и не поняла ничего, больше убивалась, что хахаль её пропал и не появляется! У всех баб разум в подоле, что у кухарки, что у барыни!

– Ты сам видел его? Цыгана этого?

Иван покачал головой.

– Где-то у рынка он её и охаживал, здесь не появлялся. Видел бы, своими руками придушил, вот те крест! Прости меня, Господи! – перекрестился Иван, обернувшись к иконе.

– Ты же понимал, что Дмитрия Аполлоновича убили, что ж молчал?

Иван сурово взглянул на него.

– Чтобы девчонку на каторгу отправить? За дурость её? Кобеля этого, Дмитрия вашего Аполлоновича, не жалко. Помер, и пёс с ним! Пусть на том свете помается за то, что Глафирушку обижал! Она, – он кивнул на Катерину, – все в ноги мне бросалась, плакала. Да я и велел ей молчать!

Алексей только головой покачал. С одной стороны, его восхищало, с какой яростью защищает старый лакей своих женщин: Глафиру Степановну да эту глупую Катю. Ну а с другой, что теперь делать ему?

– Катя, так почему вы не уехали к родне, как велел вам Иван? – чтобы хоть как-то оттянуть время, спросил он.

– Не примут они, – прошептала девушка. – Понесла я.

По тому, как обречённо застонал Иван, Алексей сделал вывод, что и тот был не в курсе. Алексей поднялся, собираясь уходить, но в дверях его настигла запоздалая мысль. Он повернулся:

– Катя, а сколько было бутылок с чаем?

– Три. Я за раз бы больше и не унесла. Тяжёлые.

Алексей посмотрел на Ивана.

– Иван, нужно срочно отправить записку в «Афонькин кабак», чтобы они не подавали гостям коньяк, который ты им продал.

Иван согласно кивнул.

– Где можно взять бумагу и чернила?

– Так у Глафирушки в кабинете.

Через несколько минут Алексей стоял в гостиной Глафиры Степановны и смотрел в окно: Иван на улице давал наставления мальчишке, вызвавшемуся доставить записку в кабак. На душе было неспокойно.

Он огляделся. В этой комнате Глафира Степановна принимала его в первую встречу, и с тех пор ничего не переменилось. Две стопки бумаги лежали в секретере ровно так, как ему запомнилось. «Неужели полиция не проводила обыск после её гибели?» – мелькнула мысль.

Алексей подошёл к секретеру и выдвинул ящик, где прежде лежал пистолет. Разумеется, он был пуст. Автоматически Алексей выдвинул следующий ящик. Там лежала расходная книга, на которую он в прошлый раз не обратил внимания. Алексей вытащил книгу, из неё выпало прощальное письмо Михаила, написанное на открытке с портретом Вельской. Кто же знал, что всё так повернётся?

Он раскрыл расходную книгу на последней исписанной странице. Мендель утверждал, что у Малиновской в делах порядок, как на погосте. Что ж, посмотрим.

Алексей пробежал глазами по строчкам. Вот, пожалуйста, аккуратно записанные траты на похороны мужа, а ведь казалось, что Глафира Степановна не в себе. Но привычке заносить расходы в тетрадь она не изменила. Только напротив «Платья траурного» – мокрое пятно, от которого расплылась уплаченная сумма. Вероятно, это капнула слеза.

Алексей перелистнул страницу назад. Его внимание привлекла запись, сделанная в день смерти Дмитрия Аполлоновича: «Пятнадцать тысяч рублей передано господину М.» Интересно, за какие услуги? Уж не за подделку ли заключения о смерти, господин Макрушин?

В комнату вошёл Иван. Алексей поднял на него глаза:

– Скажи-ка, Иван, разве полиция не интересовалась этой книгой?

– Никак-с нет.

– Весьма опрометчиво с их стороны. Я её заберу. – Алексей решительно захлопнул тетрадь и довольно улыбнулся. Наконец-то у него появился весомый аргумент против каторги! Вряд ли господин Макрушин мог предположить, что педантичность Глафиры Степановны достигает такой степени, что она и взятку в расходную книгу внесёт.

Иван нахмурился, глядя на самоуправство Алексея, но возражать не стал, осторожничая.

Алексей ещё раз взглянул на фотографию Вельской и спросил:

– Иван, ты же всё знаешь! Почему молчишь, что у Дмитрия Аполлоновича была связь с Анной Юрьевной Вельской?

Иван глянул недовольно и пробурчал:

– Про неё говорить – только язык пачкать. Порочна она.

– Чем же? – делано удивился Алексей.

Иван поджал губы и принялся поправлять предметы вокруг себя, будто наводя порядок. Наконец он недовольно произнёс:

– Говорили люди, что ещё по молодости ребёночка она прижила, за то мать на неё и гневалась. А где тот ребёночек? – Иван остро взглянул на Алексея. – Сгинул. Сжила она его. Да с такой честный человек и здороваться побрезгует!

Алексей возмутился:

– Так Катерина сейчас в таком же положении! Только ты её не осудил, да и заботиться будешь, я уверен!

– Катерина девка деревенская, да дура к тому ж. Но своя. Не выбросишь ведь теперь её, всё ж не кошка. Ребёночка мы вырастим, дело нехитрое. А та была из благородных, понятие о чести имела, поди, а всё туда ж!

Алексей только головой покачал. Ему стало безумно жаль юную Анечку Белозерскую, оказавшуюся в центре людского осуждения. «Люди говорили» – самый весомый повод сломать жизнь девушке. А то, что судьба обошлась с Анной Юрьевой немилосердно, он уже не сомневался. Юная дворянка, лишённая наследства и с позором выданная за купца, – эти события говорят сами за себя. А ведь и у неё, получается, был свой синеглазый цыган. Не снова ли это Дмитрий Аполлонович, влюблённый в одну, женившийся на другой, обрюхативший обеих, да ещё и горничную?

Когда Алексей добрался до госпиталя, вошёл в кабинет и поздоровался, доктор Дубов даже головы не повернул. Владимир Семёнович был занят: резал скальпелем газету. Левой рукой он держал газетный лист на уровне глаз, а правой нарезал тонкую «лапшу», целя лезвием между строк. На полу у его ног лежал целый ворох бумажных обрезков. Видно, упражняется Дубов уже значительное время.

В какой-то момент рука его дрогнула, скальпель скользнул в сторону, отрезая неровный кусок.

– Не получается, – разочарованно выдохнул Дубов и наконец повернулся: – Боюсь, Алексей Фёдорович, оперировать сегодня будете вы, меня руки не слушаются. Доброе утро, хотя не доброе оно совсем.

Алексей подошёл ближе.

– Что-то случилось?

Дубов аккуратно, даже не звякнув, опустил скальпель в лоток. Потом со всем раздражением ткнул пальцем в остатки газеты.

– Вот, пожалуйста, вторая волна мобилизации объявлена, мальчишек набирают![64] Будто нам сейчас работы мало!

– Вы из-за новостей так расстроились?

Дубов вздохнул и сразу поник:

– Варюша моя ушла. Явилась с утра разнаряженная, будто гуляла всю ночь, и заявила с порога, мол, ищите себе, Владимир Семёнович, другую помощницу, а я отбываю вон. И из прачечной заодно… отбываю. Только где же я такую найду? Я уж прощения стал просить за ссылку дурацкую эту, а она ни в какую. В щёку меня поцеловала и ушла… Укатила с мужчиной на авто. А я, будто брошенный жених, за нею побежал, представляете? Во двор выскочил. Да только они сразу уехали. Видать, дальше гулять.

Дубов растерянно потёр небритую щёку. Алексей насторожился.

– Что это за авто было, Владимир Семенович?

– Да бог его знает! Я в автомобилях не особо силён. А духи-то у неё, задохнуться можно! Красавица она, конечно, да только в форме сестры милосердия мне больше по нраву была. Хотя её тоже понять можно. Молодая ещё совсем, а я её… бинты стирать. Эх, упустил я девку, Алексей Фёдорович! Обидел, ушла вот. Давно её надо было из прачечной-то возвращать, а я, старый дурак, не звал.

Алексею стало неловко.

– Не корите себя, Владимир Семёнович! Возможно, у Варвары Дмитриевны другие причины были, а вовсе не ваше наказание.

– Да куда там, не утешайте! Вот, распереживался, руки дрожат, собраться не могу. Так что, Алексей Фёдорович, плохой из меня сегодня хирург, вы уж сами… Главное, чтобы сегодня срочного не приключилось или тяжёлого…

Дубов сел, расправил перед собой остатки газеты и уставился в них невидящим взглядом.

Алексей отошёл к окну. Внизу, под окнами, развешаны для просушки простыни и бинты, чуть дальше те самые задние ворота, откуда Варю забрал автомобиль. И что прикажете делать? Вновь бежать за ней, разыскивать и выяснять? Будь Варя в госпитале, у Алексея оставалась бы надежда на её благоразумие, всё-таки служба, ответственность перед людьми дисциплинирует. А так… боязно даже предположить, куда занесёт судьба Варвару Дмитриевну. И с кем она, позвольте спросить, провела эту ночь? Алексей был уверен, что после их тяжёлого объяснения Варвара Дмитриевна останется дома, утопая в слезах. А она вот!

Алексей подавил невесть откуда взявшееся раздражение и принялся натягивать халат, готовясь к обходу. Удивительное свойство есть у медицинской униформы: пока ты в халате, всё личное отступает. Иногда это очень полезно!

Возможно, он излишне старательно пытался отвлечься от личного, потому что, оправляя халат, смахнул со стола лоток со скальпелем, и тот, звеня, поскакал по полу.

Дубов расстроенно откинулся на спинку стула и поворчал:

– Вот теперь уж наверняка! И срочное будет, и тяжёлое! Осталось только подождать!

В ту же секунду дверь в кабинет распахнулась и на пороге появилась одна из сестёр милосердия. Вид у неё был изрядно встревоженный и запыхавшийся.

– Алексей Фёдорович, Владимир Семёнович, калеченого привезли, совсем плохой. Сёстры уже операционную готовят!

Дубов хлопнул себя по коленям и встал, укоризненно выговаривая Алексею:

– Не будет сегодня нам спокойствия, ни минутки, помяните моё слово, Алексей Фёдорович! Идёмте уж, посмотрим, что нам привезли. Авось справимся вдвоём-то. Только уж я на подхвате буду…

Алексей вышел вслед за пожилым хирургом. Разумеется, он не раз слышал о врачебных приметах, но до сих пор позволял себе относиться к ним… снисходительно. Возможно, пора ему пересмотреть свою точку зрения.

Пациент, лежащий на операционном столе, был совсем нехорош. Выглядел он так, будто побывал внутри «Обыкновенной американской машинки для рубленых котлет и мясного фарша»[65].

Алексей быстро ощупывал взглядом пациента. Плохо, очень плохо. Тяжёлый вдох, а вместо выдоха кашель с кровью. Похоже, сломанные ребра пробили ему лёгкие. Ингаляционная анестезия не подойдёт.

– Разрыв лёгкого, – словно в ответ его мыслям, проворчал Дубов.

– Эфир убрать, – скомандовал Алексей сестре, держащей наготове маску, – вводим обезболивающее внутривенно.

Алексей поднял руку со скальпелем, ожидая, пока сестра введёт анестезию и можно будет делать разрез. Однако предпринять ничего не успел, потому что двери за его спиной открылись, и кто-то вошёл в операционную. Алексей увидел только, как замерли на месте сёстры милосердия да вытаращил глаза Владимир Семёнович. Даже марлевая повязка на лице не смогла скрыть его изумления.

– Приветствую вас, господа! – произнёс низкий певучий голос.

Алексей повернулся. В распахнутых дверях стояла и улыбалась нарядная Анна Юрьевна Вельская в кокетливой шляпке с разноцветными перьями. Сзади, сложив руки в извиняющемся жесте, пытался казаться невидимым господин Туманов.

Алексей мгновенно пришёл в бешенство и рявкнул:

– Что вы здесь делаете? Выйдите немедленно!

Вельская с весёлым изумлением взглянула на гневающегося хирурга. Алексей мысленно застонал. Именно эта дама ему сейчас категорически нужна, и портить с ней отношения сыщику Эйлеру было бы ох как некстати. Но оперирующий хирург не мог перенести столь вопиющее пренебрежение к больничным правилам. Вельская собиралась сказать, по видимости, что-то шутливое, но её перебил скорбный голос Дубова:

– Не успели мы, Алексей Фёдорович, помер он.

Господин Туманов не удержался от вскрика.

Алексей повернулся к пациенту. Моментально удостоверился, что Дубов прав. Выдохнул и аккуратно, без звона, положил скальпель в лоток, протянутый сестрой милосердия. Дубов снял маску и протянул тоскливо:

– Несчастливый сегодня день, несчастливый! Жаль, что до вечера ещё так далеко.

И расстроенный хирург вышел из операционной.

Вельская, наоборот, совершенно не смущаясь, двинулась к операционному столу. Алексей наблюдал за ней и с каждой секундой больше хмурился. Он не видел на лице певицы скорби, тревоги или брезгливости, только любопытство. Она рассматривала погибшего как диковину, достойную кунсткамеры. Алексею стало неприятно. Он взял простыню и накрыл ею пациента. На лице Вельской мелькнуло обиженное выражение, впрочем, оно тут же скрылось под ласковой улыбкой, обращённой к Алексею.

– Признаюсь, вы удивили меня, Алексей Фёдорович, много лет никто не смел на меня кричать и гневаться. Лет… (она взглянула на Туманова, словно ожидая, что тот поможет ей вспомнить) десять? С того момента, как умер мой муж. Право слово, это даже бодрит. Вчера вы мне показались немного робким.

Вельская подняла руку, будто собиралась погладить его по щеке. Алексей сделал шаг назад.

– Давайте покинем операционную. Мы сможем побеседовать в другом месте.

Выходя, он скомандовал сёстрам:

– Труп в прозекторскую, буду вскрывать.

И краем глаза уловил, как в ответ на его слова Вельская слегка поморщилась, будто он портил ей спектакль излишней реалистичностью.

В коридоре, чтобы хоть что-то сказать, Алексей заметил:

– Не ожидал увидеть вас так скоро, Анна Юрьевна.

Вельская в недоумении подняла брови:

– Вы же сами просили меня устроить перформанс!

Туманов быстро закивал, подтверждая.

– Ведите нас скорее к раненым, Алексей Фёдорович!

Не успел Алексей что-либо сказать, как молоденькая сестра милосердия, оказавшаяся рядом, пропищала с распахнутыми от восторга глазами:

– Анна Юрьевна, неужто вы споете для нас?

Вслед за ней весь персонал госпиталя подошёл чуть ближе.

Вельская слегка повернула голову в сторону сестрички и насмешливо ответила:

– Разумеется, спою. Разве я хуже Шаляпина?[66]

И добавила, глядя в глаза Алексею:

– Если Алексей Фёдорович позволит, конечно.

Алексей кивнул. Конечно, он позволит. И, несомненно, переговорит с Дубовым о дисциплине среди медицинских сестёр.

Концерт организовался стремительно. Слушатели собрались в самой большой палате госпиталя, которую и пациенты, и персонал не любили за её гулкость и неуютность. Но для выступления она подходила лучше всего. Больные, обитающие в этой палате, одномоментно стали значимыми и уважаемыми людьми, по воле своей распределяющие места среди страждущих искусства.

Пока все собирались и рассаживались, к Алексею подошёл возбуждённый Дубов:

– Алексей Фёдорович, как это вам удалось уговорить её спеть? Признаюсь, я Анну Юрьевну не сразу признал. Одно дело, лицо на картинках видеть, а другое – вживую. А вы молодец, порадовали народ! Эх, а день-то исправляется!

Анна Юрьевна ходила среди раненых, без страха протягивая руки самым увечным, улыбаясь и отшучиваясь на несмелые комплименты. За ней тенью следовал Туманов. Невесть откуда появились открытки с изображением Вельской, раненые протягивали их, просили подписать. Туманов извлёк из внутреннего кармана серебряную дорожную чернильницу и ручку с выдвигающимся пером и, любезно подставив спину Анне Юрьевне, работал для неё письменным столом.

Алексей смотрел на Вельскую и не верил своим глазам. В палате собрались совсем простые люди: солдаты, в основном набранные по призыву крестьяне; юные сёстры милосердия, оказавшиеся в госпитале лишь потому, что война потребовала рабочих рук, да санитары, выполнявшие тяжёлую и грязную работу. Вельская обходилась со всеми ласково и участливо, не выказывая ни малейшего презрения, с каким отнеслась к господам, оплатившим дорогие билеты на концерт в «Безумной ночи». Сейчас она была такой же простой и настоящей, как люди вокруг неё. Или только казалась такой?

Тем временем раздача автографов завершилась, все уселись и притихли. Анна Юрьевна заняла место в центре комнаты, лукаво оглядела присутствующих и запела немудрёный деревенский романс[67]. Алексей слышал его, и не раз, когда Михаил заводил пластинки на скрипучем полковом патефоне. Тогда Алексея лишь забавляло, как романтично передаёт песня страдания влюблённых. Михаил же слушал, замерев, сосредоточенно глядя перед собой.

Здесь, в палате, каждый тоже был увлечён созерцанием своих внутренних картин. Физически находясь рядом, слушатели были в разных мирах. Голос Вельской позволил им отправиться туда. Алексей с удивлением обнаружил, что у ехидного Дубова повлажнели глаза, а молоденькая сестричка, благодаря несдержанности которой случился этот концерт, неотрывно и очень печально смотрит на раненого, чьё лицо закрыто повязкой, а пальцы мнут кусочек глины. «Свистульку слепит или курительную трубку», – подумал Алексей. Нехитрые эти поделки уже несколько дней появлялись в госпитале, радуя больных. Из темноты, где жил сейчас этот солдат, приходили прекраснейшие вещи.

Алексей взглянул на Анну Юрьевну. Она тоже была не здесь. Прикрыв глаза, она была в местах, где создавались воспоминания о том, что она пела. Вельская моргнула, и по щеке её скатилась неожиданная слеза. Алексей успел заметить, как дёрнулся Туманов, вынимая из кармана платок. Но подавать не стал, не желая прерывать исполнение.

Эта слеза поразила Алексея сильнее всего остального. Он внезапно вспомнил, как громко и некрасиво рыдала Варя в «Афонькином кабаке», обвиняя его в трусости, а он совсем не мог смотреть на неё и видел лишь кружащиеся в чашке чаинки. Такие же беспощадные, как лепестки пепла, летающие в воздухе после взрыва хирургической палатки.

Очнулся он от аплодисментов. В гулкой палате они звучали особенно громко и восторженно. Вельская махнула рукой, прерывая их. Моментально переменившись, она запела новое. След от слезы Вельская отёрла тыльной стороной ладони, игнорируя протянутый Тумановым платок. Тот, демонстрируя разочарование, сел на место.

Алексей внезапно осознал, в чём заключается главная сила Вельской. Своим голосом она поднимает в людях то, к чему они сами, отдельно от неё, боятся прикасаться. Она позволяет им видеть и чувствовать. Это притягательно, как бездна. Так же красиво и страшно.

Он постарался больше не слушать. Цеплялся за разум, заставляя себя смотреть на детали и анализировать происходящее. Иначе он вновь окажется там, где чувства слишком сильны, где нет правильных ответов и девушка с лисьими глазами стоит слишком близко. А ещё там боль, которую не заглушить лекарствами. Хотя… Алексей спасительно задумался.

Если допустить, что эмоции – в той же мере производное тела, как и остальные ощущения, тогда на их интенсивность можно влиять медикаментозно. Опиаты притупляют физическую боль, но могут ли они повлиять на боль души? Алексей вспомнил блаженную пустоту, наполнявшую его жизнь, пока он был пациентом в этом госпитале. Стараниями Варвары Дмитриевны он получал изрядную порцию обезболивающего и был избавлен… вообще от всего. Алексей осознал, что его не волновало тогда ничего, кроме изредка возвращающейся боли в бедре. Другого не существовало, эмоций не было. И нельзя сказать, что это было плохо. Неизвестно, какая боль мучила бы его сильнее, от ранения или от невыносимой вины. Лекарства действительно глушат душевную боль. Почему же человечество не пользуется этим?

Алексей поднял глаза и увидел ответ на лице молоденькой сестрички. Она улыбалась, не замечая собственных слёз, глядя на волшебную птичку, которая уже родилась в руках слепого солдата. Спасаясь от боли, можно лишиться и остального, потому что радость уйдёт вместе с нею. Лекарство отберёт без остатка всё, что делает человека живым.

Вельская уже закончила петь и с жадностью оглядывала аплодирующих ей людей, впитывая их восторг и благодарность. Она слегка подрагивала, будто мёрзла, но может, от возбуждения. Певица улыбалась, глядя на зрителей особым, понимающим взглядом, будто говоря людям: «Я знаю, к чему вы сейчас прикоснулись». Внезапно она остановила взгляд на слепом солдате и пошла к нему. Все замолчали.

Вельская приблизилась, разглядывая птичку. Потом протянула руку и взяла её. Ладонь раненого безвольно скользнула вниз. Сестричка ахнула. Анна Юрьевна наклонилась ниже, внимательно поглядела на солдата, поднесла ладонь к его губам. Через мгновение поцеловала его в лоб. «Он умер!» – выпрямившись, объявила она.

И в этот момент все задвигались. Дубов, ругнувшись, метнулся к пациенту и принялся искать пульс. Сестра милосердия зарыдала в голос, её тут же постарались увести. Остальной персонал разгонял больных по палатам. Вельская не спеша вышла в коридор со всеми, между делом передав птичку Туманову.

Перформанс закончился.

Алексей наблюдал суету, образовавшуюся в импровизированном концертном зале, и хмурился. И часа не прошло, а в госпитале уже две смерти. Это плохо. Прав был Дубов, несчастливый день. Но он тут же одёрнул себя. Ещё не хватало! Вскоре он начнёт как Дубов плевать через плечо и садиться на уроненную историю болезни!

Алексей вышел в коридор госпиталя и отыскал глазами Туманова.

– Господин Туманов!

Концертный директор замедлил шаг и обернулся.

– Андрей Давидович, прошу вас, верните свистульку.

Алексей протянул руку за птичкой. Вельская с изумлением взирала на него.

– Простите, Анна Юрьевна, это сделано не для вас.

– Вот как?

Вельская поджала губы, но тут же скомандовала немного резче, чем следовало:

– Ну что же вы, Андреа, верните птичку! Видите, Алексей Фёдорович волнуется.

Туманов молча протянул свистульку Алексею.

– Простите ещё раз, – положение было довольно нелепым, но по-другому сделать Алексей не мог, – и спасибо за выступление. Для раненых это большое событие. Вы порадовали людей.

Вельская фыркнула, а господин Туманов принял отсутствующий вид, будто Алексей сказал глупость, но было неприличным это заметить. Алексей отчего-то сразу понял, что «радовать людей» – последнее, что стала бы делать величайшая из певиц.

– Андреа, милый, подготовь автомобиль! – приказала Вельская.

Господин Туманов тут же исполнительно исчез, а Вельская произнесла недовольно:

– Какой чудовищный запах в вашей больнице, Алексей Фёдорович, не могу больше выносить его ни минуты!

Она решительно направилась к двери в конце коридора, выходящей на больничный балкон. Алексей принюхался. Пахло хлорной известью и камфорой, как всегда. Алексей отдал птичку первой попавшейся сестре милосердия с наказом отнести её плачущей сестричке и вышел на балкон следом за певицей.

Вельская стояла, глядя во двор пустым и равнодушным взглядом. К лицу она прижимала платок, а при появлении Алексея отвернулась.

Во дворе госпиталя господин Туманов беседовал с шофёром, натирающим и без того сияющие бока «Лорелея». Вельская смотрела на концертного директора, а Алексей искоса разглядывал лицо певицы. Если в помещении умело наложенный грим придавал ей иллюзию свежести, то в ярком солнечном свете следы возраста и бессонной ночи были хорошо заметны. Под носом было покраснение – у примы случилось кровотечение, и она безуспешно пыталась убрать платком его следы. В целом Вельская выглядела уставшей, причём уставшей много дней назад.

Спустя несколько минут Вельская недовольно заметила:

– Нельзя столь бесцеремонно разглядывать даму, Алексей Фёдорович. Чувствую себя как на приёме у врача.

– Я и есть врач. Не смущайтесь. Вам нехорошо?

Вельская в ответ только дёрнула плечом. Она подняла руку, намереваясь опустить вуаль, но передумала. Наоборот, повернулась к Алексею и, глядя ему в лицо, произнесла:

– Быть королевой сцены[68] – тяжкий труд, иногда невыносимый.

Она лучезарно улыбнулась, сделала шаг… и, потеряв сознание, упала. Не так ловко, как падают в руки кавалера барышни на балах, а тяжело и некрасиво, глухо ударившись о пол. Алексей тоже повёл себя не как романтичный кавалер. Присев рядом, он перевернул певицу и, проверяя пульс, закричал во весь голос:

– Носилки! Санитаров сюда!

Алексей смотрел на бледную женщину, лежащую без сознания на узкой больничной кровати, и не мог понять, где та жизненная сила, которая ещё полчаса назад колыхала весь госпиталь? Из каких глубин поднимались жизнелюбие и весёлость, зацепившие его на бульваре? Сейчас Вельская казалась исчерпанной до дна.

Алексей принял из рук сестры милосердия шприц, чтобы сделать Анне Юрьевне укол «Супраренина»[69]. Введение адреналина должно мобилизовать организм и заставить его бороться за жизнь. Пока не известен точный диагноз, другого варианта у него нет.

Алексей отодвинул лёгкую ткань рукава платья и нахмурился сильнее. Предплечье певицы было покрыто некрасивыми бурыми пятнами, мало похожими на бытовые синяки. Он ввёл препарат под кожу, и уже через минуту Вельская резко вдохнула, дёрнулась и открыла глаза. Её взгляд скользнул по Алексею, сестре, шприцу, и первыми словами был приказ:

– Уберите её. Закройте дверь. Никто не должен видеть этого. И позовите скорее Андреа!

Алексей кивнул сестре, та тихо вышла. Сам он наклонился к Вельской:

– Чем вы больны, Анна Юрьевна?

Вельская мигнула и прошептала:

– Leukaemia[70].

Помимо воли слёзы потекли из её глаз.

– Вы показывались врачам? Какое вы получаете лечение?

Вельская глухо ответила:

– Лечения нет… Мне сказали, что я обречена.

Алексей в задумчивости прошёлся по палате. В правильности диагноза, поставленного Вельской, он не сомневался. Если он невооружённым глазом видит признаки, то мнению коллег можно доверять. И всё же он сказал:

– У вас достаточно средств и возможностей обратиться ко всем лучшим врачам страны. Нужно показаться кому-то другому.

Вельская горько усмехнулась:

– Никто не хочет связывать своё имя со смертью известной певицы. Банальные трусы! Последний был самым смелым и очень дорого взял. Он сказал, что нет смысла лечить человека, которому осталось жить несколько недель. Посмел заявить это мне в лицо… Отказался от меня, идиот…

В её голосе прозвучали нотки женского разочарования. Алексей поморщился. Удивительно, до какой степени Анна Юрьевна убеждена в собственной привлекательности, что умудряется примешивать обольщение даже туда, где оно совсем неуместно.

Дверь в палату распахнулась, и в неё ворвался запыхавшийся концертный директор. На мгновение он замер, оценивая обстановку, потом двинулся мелкими шажками, непрестанно вглядываясь в лицо Анны Юрьевны. Та надула губки.

– Андрей Давидович, вы смотрите на меня, будто на мышь дохлую! Извольте сделать лицо поприятнее!

Туманов с облегчением рухнул на ближайший стул, стянул котелок и принялся им обмахиваться.

– Ругайте меня, Анна Юрьевна, ругайте, сколько вашей душе угодно! Только не пугайте больше так! Я бежал… так бежал, будто я из Греции герой в сандалиях с крылышками, а я ведь не он.

Туманов развёл пухлыми ручками, удивляясь этому несуразному несовпадению. Он отёр пот со лба, убрал платок и шляпу и, приподняв с постели ладонь Анны Юрьевны, великосветски прижался к ней губами.

– Простите моё ворчание, милая Анна Юрьевна. Если прикажете, буду бегать. Только…

Он замолчал, всхлипнув и отчаянно справляясь с нахлынувшими чувствами. Вельская выдержала некоторое время и выдернула руку:

– Довольно причитать, Андреа, со мной всё хорошо.

Это была откровенная ложь, и Алексей предпочёл вмешаться:

– Господин Туманов, Анне Юрьевне требуется лечение. И как можно скорее.

Туманов замер, в нерешительности переводя взгляд с Алексея на певицу и обратно. Вельская равнодушно заметила:

– Я всё ему рассказала.

Туманов воспринял эти слова как команду и, мелко кивая, забормотал:

– Лечение – это прекрасно! Это совершенно правильно, мы же не против! Но медицинские светила не проводят нам лечения! Они раз за разом берут всё дороже и ничего не делают!

Алексей рассердился:

– Быть такого не может! Не бывает, чтобы все врачи отказались!

Туманов беззвучно булькнул ртом, не найдя, что ответить, а Вельская взглянула с интересом:

– Вы бы взялись лечить меня, Алексей Фёдорович?

Алексей не ответил. Его квалификации недостаточно для такой работы, но отказать в помощи он не мог. Его учили бороться со смертью, а к Вельской она подошла уже слишком близко.

Господин Туманов воспринял молчание Алексея по-своему. Он вскочил, подхватил Алексея под локоток и отвёл в сторону. В рамках крошечной палаты этот манёвр не имел смысла, он лишь обозначал приватность разговора. Туманов начал полушёпотом, аккуратно подбирая слова:

– Скажите, уважаемый Алексей Фёдорович, гонорар какого размера устроит вас, чтобы оказать нам посильную помощь?

И, не давая Алексею ответить, высказал своё предложение:

– Как бы вы отнеслись к тому, чтобы для начала я выписал вам вексель, допустим, на тысячу рублей?

Алексей едва не расхохотался. По всей видимости, эта цифра должна была поразить госпитального врача до глубины души и лишить его всяческих сомнений. Но милейший Андрей Давидович не знал, что вчера Алексей уже держал в руках вексель на гораздо большую сумму. Только не могли эти бумаги оказать влияние на его решение.

– Если за эту сумму вы ждёте от меня чудес, то их не будет, – сердито отрезал Алексей. – Прежде я должен осмотреть Анну Юрьевну и подумать, что можно предпринять…

Пока они беседовали, дверь в палату время от времени приотворялась и внутрь заглядывал обеспокоенный и любопытствующий персонал. Даже доктор Дубов не удержался. После каждого открытия двери Вельская бросала на Туманова сердитые взгляды, и в какой-то момент Андрей Давидович просто начал удерживать пухлой ручкой дверь изнутри, шепча Алексею:

– Уважаемый доктор, смею заметить, что королеве романсов в лечении крайне необходима конфиденциальность. Мы не можем позволить себе слухи, понимаете, Алексей Фёдорович?

– Мне казалось, слухи – ваш хлеб, – недовольно пробурчал Алексей. Недоволен он был поведением персонала, но объяснять гостям этого не стал.

– Не такие, дорогой! Не такие! – эмоционально бросился объяснять Туманов. – Скандалы, любовные связи, эпатаж – всё, что угодно! Но только не болезнь.

Последнее слово он произнёс шёпотом, а Вельская отвернулась.

– Вот и покараульте за дверью, пока я занимаюсь с Анной Юрьевной, – чуть резче, чем следовало, заявил Алексей. – Обеспечьте приме конфиденциальность.

Пятясь и ободряюще кивая, господин Туманов удалился.

Пациенткой Вельская оказалась примерной. Она безропотно выполняла все требования Алексея, пока тот осматривал её. Закончив, он произнёс:

– Я рекомендовал бы вам пребывание в госпитале.

Вельская дёрнула плечом:

– Хотите, чтобы я лежала здесь, среди вшивых солдат?

– Со вшами мы боремся, на фронте они неизбежны. Я выделю вам отдельную палату. Вам нужно находиться под непрестанным врачебным присмотром.

Анна Юрьевна глянула на него искоса и неожиданно мурлыкнула:

– Вот приезжайте ко мне и присматривайте.

Алексей чуть не отшатнулся. Нужно будет научиться не реагировать на провокации этой женщины. Судя по всему, они неистребимы. И, будто не слыша её, продолжил по делу:

– Лекарства, которые вам нужны, в аптеке не купить. Я изготовлю их сам. Вечером, часов в восемь, пришлите человека за ними. Адрес я напишу.

Он подошёл к столу и, окунув перо в чернильницу, аккуратно вывел свой адрес печатными буквами, полагая, что даже грамотному слуге будет сложно прочитать слова, написанные его обычным «врачебным» почерком.

Вельская приняла листок и спросила:

– Вы же знаете, что всё бесполезно… Почему вы согласились? Вам стало жаль меня, Алексей Фёдорович?

Она неожиданно погладила его по щеке, и Алексей не успел увернуться. Руки королевы были ледяными. Её пальцы холодными каплями скользнули со щеки по шее за край его воротничка. Вельская приблизилась и легонько выдохнула ему в лицо. Каким бы небольшим ни был опыт Алексея с женщинами, но понять, что именно так выглядит соблазнение, он мог. И у него есть доля секунды, чтобы решить, вступать в эту игру или нет.

– Вы интересный. До сих пор я видела в мужских взглядах восхищение и жажду обладать. Иногда страх. А вы другой, и я пока не понимаю какой.

Алексей сделал шаг назад. Рука Вельской соскользнула вниз.

– Я не жалею вас. Мне жаль, что это случилось с вами. Есть разница, и существенная. И я не считаю, что бороться за жизнь бесполезно.

Вельская выпрямилась, опустила вуаль на лицо. Почему-то казалось, что она недовольна его ответом.

– Будет немного грустно, когда вы разочаруетесь, Алексей Фёдорович. Это случится довольно скоро… Андреа!

Туманов тут же скользнул внутрь. Вельская положила руку ему на локоть и, не прощаясь с Алексеем, вышла из палаты. Она двигалась медленно, но это была неспешность примы. Ни за что на свете нельзя было заподозрить, что эта женщина больна.

Алексей вышел за ними. Хорошо бы обдумать положение, в которое он попал, но доктор Дубов с другого конца коридора уже делал ему большие глаза.

Через несколько часов, закончив в госпитале дела, Алексей отправился туда, где побывать надо было бы давно.

Со времени взрыва в церкви прошло несколько дней, но кладбище по-прежнему было закрыто для посетителей. На воротах висел амбарный замок – скважина закрыта полицейской печатью. Алексей расстроенно покачал его в ладони. Раз кладбище закрыто, значит, те, кого он надеялся найти, кормятся теперь где-то в другом месте. Поди их отыщи! Алексея интересовал его знакомый Ёршик, но и вообще кладбищенские мальчишки. Шустрые и вездесущие, они видят и знают всё, но по сыщицкой неопытности Алексей забыл их сразу расспросить.

Алексей прислонился к решётке. Пыль от взрыва давно осела, с листвы деревьев её омыл дождь. Разлетевшиеся камни заняли свои новые места, притворяясь, будто они здесь давно. И теперь, как это ни парадоксально звучит, кладбище выглядело мёртвым. Алексей сам удивился, как такое определение пришло ему на ум. Прежде это место посещали люди, и пусть они печалились, молились и плакали, но это было проявление жизни. А сейчас кладбище выглядит как археологический музей. Такие места Алексей не любил. Ему всегда хотелось, чтобы во всём вокруг него можно было нащупать пульс. Пусть редкий и неритмичный, но пока он есть, жизнь не закончилась.

Алексей усмехнулся своим мыслям. Он и не предполагал, что посещение кладбища вызовет в нём лирический настрой. Что ж, пора признать неудачу – отыскать в Москве уличного мальчишку не представлялось ему возможным – и возвращаться к делам. Он побрёл вдоль кладбищенского забора, размышляя, как дальше быть.

Вскоре до него донёсся аромат печёных яблок. В московском климате яблоки вызревают к концу сентября, так что ничего удивительного. Кроме аромата он услышал перекрикивания и характерное шуршание падающих яблок. Алексей поднял голову и с удивлением осознал, что идёт мимо сада, окружающего домик отца Диомида, а мальчишки, рассевшиеся на ветвях, по своему виду очень похожи на тех, которых он искал. Не веря своей удаче, Алексей отыскал калитку и вошёл во двор.

Похоже, кладбищенские мальчишки нашли новое пристанище во владениях покойного священника. Дверь в дом была открыта, мальчишки сновали туда-сюда. Во дворе перед крыльцом догорал костёр, несколько пацанов держали над углями яблоки на палочках. Нагретые яблоки надувались и лопались, кипящий сок капал на угли и шипел. Запах стоял умопомрачительный. Алексей невольно позавидовал мальчишкам. Печённые на костре яблоки наверняка вкусны.

Алексей приблизился к костру почти вплотную. Мальчишки не реагировали, будто не замечали его. Так Алексей думал ровно до того мгновения, пока что-то острое не упёрлось ему в спину. Ловко придумано, простая, но эффективная ловушка. Спереди огонь, хочешь – прыгай, сзади – нож. Или что-то не менее острое.

– Зачем пожаловал, барин?

Голос за спиной был хрипловат. «То ли запущенный бронхит, то ли воспаление гортани от неумеренного табакокурения», – привычно оценил состояние оппонента Алексей.

– Я ищу Ёршика, дело к нему.

Вместо ответа по бокам зашарила грязноватая рука, нащупала бумажник, выудила его. Острый предмет отодвинулся, Алексея слегка подтолкнули в спину:

– Вона твой Ёршик, на самом верху.

Алексей оглядел ближайшие деревья. Мальчишки, прислушивавшиеся к разговору, зашевелились. А с одной из яблонь уже спускался знакомый паренёк.

Сзади раздалось разочарованное:

– Что-то беден ты, барин.

Алексей усмехнулся. В его бумажнике лежал один рубль. Остальные купюры пять минут назад он переложил из кошелька внутрь трости, туда, где был спрятан нож.

– Будь доволен этим. Я заплатил за вход, большего встреча с тобой не стоит.

Алексей оглянулся. Позади стоял и недовольно сопел пацан настолько неумытый, что описать его внешность и определить возраст было затруднительно.

– Бумажник верни! – потребовал Алексей.

– Фигу, – показал неровные зубы пацан. – Продам. Ещё рупь выйдет, а то и два.

Алексей усмехнулся. И ладно. Не очень-то ему нравился этот бумажник.

Тем временем Ёршик спустился и вразвалочку подошёл к Алексею. Карманы мальчишки оттопыривались от набранных яблок. Кивнул, как старому знакомому.

– Что, барин, работа есть? Снова следить?

Алексей отрицательно покачал головой:

– В этот раз нет. Поговорить с тобой хочу. Отойдём?

Ёршик кивнул и, вынув из кармана яблоко, откусил сразу половину. Алексей не сдержался, спросил:

– Угостишь меня?

Ёршик пожал плечами, но яблоко достал. Даже вежливо отёр о собственную штанину.

Они вышли из сада и сели на скамье, на которой недавно Алексей с рыжим обсуждали странное поведение отца Диомида. Алексей начал говорить, с удивлением отмечая волнение внутри себя, будто он действительно ждёт, что Ёршик скажет нечто важное.

– Помнишь день, когда церковь взорвалась? Мы в тот день и познакомились.

– Ну.

– Сразу после взрыва ты был недалеко от ворот. Ты мне ещё воды принёс.

– Ну?

– Мне нужно знать, что ты видел! А главное, кого? Может, приметил, кто входил и выходил в то время.

– Дык, как громыхнуло, там народу набежало, считай, вся улица.

– Постарайся вспомнить, что ты видел или слышал перед самым взрывом? Может, кто-то успел выйти до того, как громыхнуло?

Ёршик откусил ещё кусок яблока и пожевал задумчиво.

– Рупь вперёд!

Алексей приподнял брови:

– В прошлый раз твои услуги гривенник стоили.

– Подорожало, – флегматично пожал плечами Ёршик.

– Так твой друг уже взял с меня, – не отступал Алексей.

Ёршик вздохнул и терпеливо объяснил как маленькому:

– Это в кассу. Ну, общак. Мне с того рубля не перепадёт ничего. Этот не отдаст.

Ёршик поморщился, и Алексей даже посочувствовал ему. Было заметно, что «этот» не из тех, кто делится.

– Хорошо, – кивнул Алексей. – Расскажешь интересное, заработаешь рубль.

Ёршик тут же оживился и зачастил:

– Тебе, барин, с когда рассказывать? С утра кого видел или же с похорон?

Алексей удивился:

– Ты что же, с утра можешь?

Ёршик закивал:

– А то! Могу, конечно! Я глазастый! Всё, что видел, упомню.

– Давай про тех, кого видел перед взрывом.

– Тебя видел.

– Гениально! Кого ещё?

– Деда видел. Он в карете гербовой сидел. В той, в которой вдова Малиновского приехала. Потом, как громыхнуло, выскочил, заметался. Ты ещё приглядывать за ним велел. А карета потом долго стояла, до самого вечера. Полиция, как приехала, улицу перекрыла, никого не отпускала.

Алексей кивнул. Это он и сам помнил. Иван долго ждал свою хозяйку, только она к нему так и не вышла.

– А из церкви видел, кто тогда выходил?

– Из церкви не видал. Я у входа был. Вечером в церковь мало идут, а у ворот – самый базар. Как раз приторговывают, что за день раздобыли. Все наши там и были.

Алексей снова кивнул. По вечерам цветы и угощения, собранные с кладбища, продаются заново. А где торговля, там и кошельки, за которыми плохо смотрят. Неудивительно, что для мальчишек это самое рабочее время. Меж тем Ёршик, старательно морща лоб, продолжал вспоминать:

– Как громыхнуло, у ворот все попадали, товар весь пороняли. Я булочки держал, так тоже уронил. А барыня испужалась, побежала да потоптала мне их. Ей-то что, а мне убыток.

Ёршик расстроенно шмыгнул.

– Что за барыня?

– Та, важная, которую на похоронах все ждали. А тут без важности, как девчонка, из ворот выскочила, юбки подхватила, в пролётку прыгнула, ловко так, и кричит кучеру: «Гони!» Потом снова бахнуло, так что я и не углядел, куда она уехала. За ней толстяк бежал, так вроде тоже с ней уехал. Пыль такая от взрыва поднялась, еле прочихался. Потом ещё неделю в носу свербело.

Алексей замер.

– Ты барыню в лицо видел? Узнать сможешь?

– Не, не видал, под вуалью она была.

– Как же тогда знаешь, что это та «важная»?

Ёршик задумался и, не найдя достойного аргумента, произнёс:

– Вот те крест!

И размашисто перекрестился. Алексей представление оценил, но всё же решил уточнить:

– Точно? Не врёшь?

Ёршик покосился:

– Ну ты, барин, забавный. На кой мне врать-то? Ты же рупь не дашь, коли споймаешь, что брешу.

И то верно. Алексей стремительно соображал. Он своими глазами видел, как Вельская уехала с кладбища сразу после похорон. Но что заставило её вернуться? Странно получается. Сначала все ушли, но спустя несколько часов и Глафира Степановна, и Вельская, и Варя, и даже господин Туманов вновь оказались на кладбище. Варя утверждает, что вышла через заднюю калитку. Глафиру Степановну нашли под камнями, а Вельская успела уехать.

Алексей прикрыл глаза и постарался вспомнить женщину в чёрном, которую он видел выходящей из церкви. Она прошла примерно полпути до ворот в тот момент, когда громыхнуло. Потом побежала и успела уехать до того, как прозвучал второй взрыв. Вторую женщину в таком же чёрном платье он своими глазами видел под завалом. Выходит, несколькими минутами раньше и Вельская, и Глафира Степановна были в церкви. Что они там делали вместе? Вряд ли дружно молились за упокой любовника и мужа. Скорее Алексей предположил бы, что в церкви разыгралось продолжение утреннего скандала. И самое главное, при таком раскладе госпожа Вельская – последний человек, видевший Глафиру Степановну перед смертью. Но вот где был и что делал господин Туманов, остаётся совершенно неясным. В любом случае возле церкви Алексей его не видел.

Ёршик рядом нетерпеливо завозился. Алексей повернулся к нему:

– А выстрел? Ты слышал выстрел до взрывов?

– Не-а. Не слышал. Полиция спрашивала уже.

– И что ты рассказал?

– Да то же, что тебе, что выстрела не слышал. А следователь за то обозвал меня, как, говорит, ты не слышал, коли на кладбище был. И велел говорить, что слышал. Но мы без надобности врать не приучены. А про важную барыню он и не спрашивал, больше тобой интересовался, что делал да куда пошёл.

Интересно получается, значит, информации про Вельскую у Макрушина нет, а вот выстрел ему почему-то очень нужен! Алексей раскрутил трость и вынул рублёвую купюру. Мальчишка, глядя на этот фокус, даже присвистнул от удивления, но расспрашивать поостерёгся. И, получив рубль, мигом исчез, даже не попрощался.

Алексей же посидел ещё некоторое время, переваривая услышанное. Вельская была на кладбище перед взрывом, но это, к сожалению, не подтверждает её причастность к гибели Глафиры Малиновской.

Он поёжился. Солнце садилось, и с каждой минутой становилось холоднее. Ещё полчаса назад аромат яблок и шуршание листьев создавали особое осенне-лиричное настроение, а сейчас яблони накрыли серой тенью его скамейку, стало холодно и неуютно. Казалось, что деревья переменили к нему отношение, утратили дружелюбный настрой и сейчас задумывают что-то нехорошее. Алексей усмехнулся. Вот уж действительно, если долго думать, можно додуматься до невероятной глупости. Но настроение стремительно портилось, хотя причиной тому был, конечно, не заговор деревьев, а то, что впереди его ждало ещё одно неприятное дело – извинения перед матерью за вчерашнее поведение в квартире у Варвары Дмитриевны.

К дому родителей Алексей шёл, не поднимая головы. Найти на улицах Москвы белый камешек – задача не такая уж простая, как может показаться, всё ж не южный берег. Но был и запасной вариант: на его пути стояла старая церковь с мощёным двором. Там камешек отыскать вернее, чем на панельных тротуарах или брусчатых мостовых[71].

Дарить матери белый камешек в знак примирения было личной традицией Алексея. Елена Сергеевна рассказывала, что первый камень он принёс ей года в три. За что она рассердилась на малыша, уже не помнилось, а вот то, как было умильно и трогательно, когда Алексей, не умеющий толком говорить, сунул ей в руку своё детское «сокровище», Елена Сергеевна вспоминала много раз. Алексей никогда не спрашивал, но почему-то ему казалось, что у матери в комнатах есть кувшинчик или шкатулка с маленькими белыми камнями, которые он подарил ей за эти годы. Совершенно бессмысленные для других, для них двоих эти камешки были настоящей ценностью.

В особняке Эйлеров царило то особое напряжение, какое бывает на больших праздниках. Родители принимали гостя, и по этому случаю был накрыт стол в парадной столовой. Интересно, чем Алексей заразился от Антона Михайловича Квашнина, если точное прибытие к ужину расценивает теперь как бесспорную удачу?

Его приходу неподдельно обрадовались. Целуя Елене Сергеевне руку, Алексей незаметно вложил в неё найденный камень. Глядя, как просветлело лицо матери, вздохнул с облегчением. Простила, и слов не понадобилось.

Отец в этот вечер не работал, а тоже присутствовал за столом. Событие это было выходящим за рамки обыденности. Непременно завтракавшие вместе, за ужином супруги Эйлеры встречались редко. Елена Сергеевна обычно бывала в гостях или ужинала у себя в комнатах. Фёдор Фёдорович, увлёкшись работой, вообще забывал о еде и не вспоминал до тех пор, пока горничная не приносила ему поднос в кабинет. Да и тот нередко оставался нетронутым.

Гостя, по всей видимости, ожидали важного. По крайней мере, прислуги в столовой было больше, чем господ.

Фёдор Фёдорович пребывал в лёгком раздражении. Обычной его одеждой была мягкая домашняя куртка, теперь же, запертый в выходной костюм, он бесконечно поправлял жёсткий воротничок и морщился. Гость отвлёк профессора от работы и вызывал досаду как помеха на пути исследователя – Фёдор Фёдорович уже оправился от потрясения, вызванного разгромом оранжерей, и планировал обустроить в доме зимний сад, чтобы продолжать свои ботанические эксперименты.

Впрочем, неопытному глазу раздражение Фёдора Фёдоровича было не разглядеть, оно терялось среди обычных его манер. И в спокойном состоянии профессор был порывист и громогласен, почти эксцентричен на московский взгляд, но это обычно легко списывалось на его иностранное происхождение.

Как же удивился Алексей, когда увидел уже знакомого ему следователя Селиверстова. Вероятно, Елена Сергеевна весьма надеется на его услуги, раз устраивает полицейскому чину подобный приём.

Господа чинно поздоровались и сели за стол. Тогда как все расправляли салфетки у себя на коленях, Фёдор Фёдорович повязал её себе на шею на манер детского слюнявчика. Алексей привычно подавил раздражение. Зачем отец ведёт себя так нелепо? Неужто момордики недостаточно?

Ужин предстоял долгий, основательный. Перекидываясь незначащими фразами, господа удобнее устраивались на своих местах. Алексей, сидя напротив гостя, с любопытством разглядывал его. Сергей Петрович Селиверстов не был человеком, в котором хоть что-то запоминалось с первого взгляда. Весьма заурядной внешности, лысоватый, в непримечательном костюме. Разве что взгляд привлекал внимание – излишне цепкий. Сближаться с ним не хотелось. И похоже, господин судебный следователь был заядлым курильщиком. Усевшись за стол, он тут же вытащил портсигар, из него папиросу и пристроил всё это возле тарелки. Правой рукой орудуя ложкой, левой он время от времени касался папиросы, крутил её в пальцах и вновь укладывал на скатерть.

Алексей вдруг вспомнил, что в квартире у Варвары Дмитриевны Сергей Петрович так же крутил незажжённую папиросу. Тотчас Алексей будто вернулся на день назад и вновь в полной мере ощутил, что Селиверстов прямо угрожает благополучию Варвары Дмитриевны. Как бы Алексей ни злился на неё, каторги он этой девушке не желал. Ведомый тревогой, он решил спросить напрямую:

– Как продвигается расследование разгрома оранжерей?

Глядя, с каким выражением лица отец поднял на гостя глаза, а мать, наоборот, опустила, Алексей внезапно понял, что отец до сих пор не в курсе, кто их гость и чем занимается. По всей видимости, Елена Сергеевна представила мужу Селиверстова как старого петербургского знакомого.

Следователь же сделал вид, что не заметил переглядываний, и равнодушно ответил:

– Вашими стараниями стоит на месте.

Затем, уставившись бесцветными глазами на Алексея, спросил:

– Зачем же вы, Алексей Фёдорович, вчера выгораживали девицу, если ясно, что это она навела хулиганов на ваш дом?

– Барышню. Варвара Дмитриевна – сестра моего покойного фронтового товарища, Михаила Малиновского. Я… не желаю ей плохого, хоть она и ошиблась.

Селиверстов перестал жевать и, не отрываясь, смотрел на Алексея, будто ожидая продолжения. Смешавшись под его взглядом, Алексей неловко буркнул:

– Она незаконнорождённая, поэтому носит другую фамилию.

И тут же, рассердившись на собственное смущение, зачастил, повысив голос чуть громче допустимого:

– Варвара Дмитриевна – натура весьма романтичная, она действовала исключительно из благих намерений и собственных заблуждений. Всё, что она делала, – передавала сообщения, но даже толком не знает от кого. И в поисках политических преступников она вам помочь не сможет, а вот вы можете легко разрушить ей жизнь!

Селиверстов флегматично жевал, никак не реагируя на горячность Алексея. Лишь пожал плечами:

– О чём вы? Ваше дело – банальный разбой.

Внезапно Фёдор Фёдорович, внимательно следивший за разговором, громко цокнул языком и сочувственно покачал головой:

– Бедная девушка… жаль её.

Алексей перевёл на него взгляд:

– О чём ты, отец?

Фёдор Фёдорович, выстраивая из кусочков в тарелке какую-то фигуру, объяснил:

– Счастливые барышни далеки от политики. Им нравятся платья, цветы и маленькие собачки. Чтобы было красиво. Политикой займётся только барышня несчастная. И мне тем более её жаль, что она… важна тебе, мой друг.

При этих словах Алексей замер, а Фёдор Фёдорович строго взглянул на Елену Сергеевну и произнёс непривычно решительно:

– Оставьте её!

Елена Сергеевна не сразу нашлась, что сказать, и начала неуверенно:

– Но, Theodor… она причастна…

Отец тут же бросил вилку, подскочил на стуле, полностью развернувшись к Елене Сергеевне, и принялся втолковывать, как нерадивому студенту[72]:

– Елена, ты не понимаешь! Нельзя становиться, как они! Нельзя разрушать!

Мать поджала губы, настолько непривычным был резкий тон отца.

– Мы должны делать больше… роста. Чтобы было хорошо!

– Созидать, – подсказал Алексей.

– Спасибо, мой друг. Созидать! Чтобы каждый наш шаг делал больше и не вредил!

Селиверстов заметил с едва заметной усмешкой:

– Вижу, Фёдор Фёдорович, вы придерживаетесь гуманистических идей…

Отец сердито уставился на него:

– А вы?

Сергей Петрович развёл руками:

– К сожалению, гуманные идеи противоречат принципам моей профессии. Каждый должен получить по заслугам. Я не могу отпустить человека, если он виноват перед законом.

Фёдор Фёдорович тут же потерял к нему интерес и вновь повернулся к Елене Сергеевне:

– Елена, я запрещаю! Оставь это!

Все замерли. Фёдор Фёдорович всегда был нечувствителен к тонкостям этикета, но сейчас перешёл всякие границы. Начавшийся как философский, спор превратился в семейную сцену. Елена Сергеевна побледнела и, бесшумно положив вилку, вышла. Фёдор Фёдорович, проводив её взглядом, повернулся к Селиверстову и заявил с преувеличенной учтивостью, ровно с такой, с какой обращаются к булочнику:

– Мы больше не нуждаемся в ваших услугах, любезный.

Селиверстов развёл руками:

– Боюсь, вы не можете мне приказать.

Фёдор Фёдорович в гневе сорвал салфетку с шеи и выскочил вслед за женой.

Алексей взглянул на Селиверстова. На лице судебного следователя было написано абсолютное равнодушие к разыгравшейся картине, единственное, что оно действительно выражало, – облегчение, что наконец-то можно закурить. Он встал, сунул портсигар в карман, а папиросу в рот и, кивнув Алексею, вышел на балкон.

Алексей, подумав, двинулся за ним.

– Сергей Петрович, примите мои извинения. Отец был груб, но, право слово, он действовал из лучших побуждений. Хотя, возможно, они идеалистичны. Но я думаю, на вашу настоящую работу этот инцидент никак не повлияет.

Селиверстов кивнул, принимая извинения, с наслаждением затянулся. Спустя минуту взаимного молчания он спросил:

– Как вы поняли?

– Понял, что вы занимаетесь не уголовным сыском, а политическими преступлениями?

– Именно.

Правильным ответом было: «Вы не похожи на Макрушина, совсем другой класс». Но вслух Алексей озвучил другое объяснение:

– Ваш портсигар… он из золота с перламутровыми вставками! Такая вещь совершенно не соответствует должности, которую вы сейчас занимаете. Ваши папиросы украшены золотым ободком. Их производят на фабрике Асмолова и поставляют к императорскому двору[73]. К сожалению, сорт табака по запаху я определить не могу, но уверен, что он из дорогих. Кроме того, представляя вас, мама сказала, что вы её давний знакомый по Петербургу. Сложив все эти детали, нетрудно сделать вывод, что вы занимаетесь делами гораздо более важными, чем разбитые оранжереи. Думаю, даже несмотря на просьбу Елены Сергеевны, вы не занялись бы столь тривиальным делом, если бы не чуяли в нём политический след.

Селиверстов хмыкнул:

– Меня могли разжаловать и выслать из Петербурга. А папиросы, допустим, я привёз с собой. Как вам такой поворот?

Алексей задумался:

– Как долго вы в Москве?

– Около года.

– Я не знаю ни одного человека, имеющего годовой запас папирос! Скорее всего, вы пополняли его недавно. Но простому судебному следователю не по карману закупаться в столице у поставщика императорского двора.

Сергей Петрович внимательно посмотрел на Алексея. Его невзрачное лицо внезапно приняло довольное, даже немного ласковое выражение. Так обычно смотрят преподаватели, когда ответ ученика особо радует их.

– Что ж, вы правы во всём, а я дал маху. Привычки говорят о нас больше, чем хотелось бы. В мою задачу действительно входит поиск революционно настроенных групп… А знаете, Алексей Фёдорович, даже жаль, что вы выбрали профессию врача. С вашей наблюдательностью и способностями к логике из вас мог бы получиться неплохой сыщик.

«Рыжий подавился бы со смеху», – подумал Алексей, а вслух произнёс лишь вежливое «спасибо».

Селиверстов продолжил:

– Однако вы излишне пристрастны. Я о той девице. Ваше неравнодушие к ней заметно невооружённым глазом. С опытом вы научитесь разделять, но сейчас личное отношение может вас запутать и в финале выставить дураком.

– Вы о чём?

– Вы не думали, что девица вам банально солгала?

Внутри стало горько. Варвара Дмитриевна действительно безостановочно лжёт, и он это знает. Но сообщать Селиверстову не станет.

– Нет! Она ничего не знает. Я уверен.

Селиверстов, пристально глядя на Алексея, подытожил:

– Вот об этом я и говорю.

Алексей покраснел, но решил идти ва-банк.

– Варвара Дмитриевна назвала мне кличку человека, который стоит за всеми акциями хулиганов и, возможно, за недавним взрывом церкви. Я назову её вам, если…

Алексей запнулся.

– Если что?

– Если вы дадите мне гарантию, что преследований Варвары Дмитриевны больше не будет!

Селиверстов покачал головой:

– Гарантий я не даю. В эту минуту на вашу барышню кроме – пока что! – недоказуемых слов хулигана ничего нет. Если она умна и больше ни во что не вмешается, ей ничего не грозит. Опять же, пока. Но я учту вашу помощь в любом случае.

Алексей закусил губу. Какой-то односторонней выходит его сделка с Селиверстовым. Хотя неизвестно, как в будущем развернутся события, и если есть возможность отвести удар от Вари, он обязан это сделать.

– Это человек по кличке Пила.

Селиверстов поморщился:

– Пила? Это женщина? Как выглядит?

– Не знаю. И Варвара Дмитриевна не знает. Они не встречались лично. Но… один мой… знакомый считает, что Пила – из высшего общества.

Селиверстов не стал акцентировать внимание на так некстати затесавшемся в разговор «знакомом», понимая, что Алексей не даст ответ, кто это, а обратил внимание на суть.

– Не думаю, что это так. Существующий политический строй пытаются подкосить две категории людей: идейные, как ваша Варвара Дмитриевна, которые считают, что с другим правителем жизнь станет лучше. И те, которые сами намереваются стать новыми правителями. Часто бывает, что последние руководят идейными, дают им иллюзию перемен.

– Довольно мрачную картину вы нарисовали.

Селиверстов затушил одну папиросу и достал новую.

– Правящему дому Романовых триста лет и три года. Практически как в сказке. Неужели вы думаете, что героя, который свергнет царя, могут звать Пила? Кстати, ваши мысли, откуда такое прозвище?

Алексей пожал плечами и принялся рассуждать:

– Это может быть прозвище, данное за любое сходное качество: тонкая, зубастая. Может быть визгливый голос. Может иметь склонность… к распиливанию чего бы то ни было! А может и не соответствовать человеку, быть словом, максимально далёким от его проявлений. Словом, непонятно, за что зацепиться. Как вы думаете, нужно искать скорее женщину или мужчина тоже может носить эту кличку?

Селиверстов пробурчал, не вынимая папиросу изо рта:

– Я думаю, нужно искать человека, которого знают все исполнители и заведомо уважительно к нему относятся. Чтобы, когда он объявит себя и предъявит права на власть, возражений не возникло. Хотя сейчас он может и не быть явным лидером, действовать скрыто. Как он и поступал с вашей барышней.

– Кстати, революционеры этого кружка общаются между собой с помощью одного жеста. И хулиганам он так же известен!

Алексей продемонстрировал жест Селиверстову. Тот скривился.

– Не доводилось встречать. Но в этом нет ничего удивительного. Тайные общества с давних времён обзаводятся подобными знаками. Чтоб загадочнее было! – ядовито заметил следователь. – Но спасибо, любая информация может пригодиться.

Папиросы догорели, говорить больше было не о чем. Мужчины распрощались, и Селиверстов покинул дом Эйлеров.

Алексей, прежде чем уйти, заглянул к отцу в кабинет, но, приоткрыв дверь, тут же отпрянул в смущении. Елена Сергеевна, всё ещё обиженная, с прямой спиной сидела в отцовском кресле, а Фёдор Фёдорович расположился на полу у её ног. Выглядело это так, будто провинившийся пёс ластится к недовольной хозяйке. И вздрагивает от счастья, когда она наконец запускает пальцы в его шевелюру.

Видеть родителей в столь интимный момент было одновременно неловко и радостно. Алексей бесшумно прикрыл дверь. Что ж, придётся уйти по-английски[74]. Он знал по их прежним редким размолвкам, что не пройдёт и получаса, как Елена Сергеевна простит отца. И что было такого в его нелепом увлекающемся отце, что его холодная аристократичная мать всегда позволяла ему то, чего не стерпела бы от других?

Алексея настигло полное смешение чувств. Он был одновременно зол на отца за грубость и благодарен ему за поддержку, беспокоился о матери и радовался, что она больше не будет настаивать на расследовании разгрома оранжерей. Как вообще получилось, что оба мужчины в их семье оказали пусть заочную, но вполне действенную поддержку малознакомой девице? Не иначе, Варвара Дмитриевна владеет колдовством!

Алексей рассмеялся собственным мыслям и со спокойной душой вернулся домой.

В благословенной тишине домашнего кабинета Алексея одолели мысли, которых он успешно избегал в госпитале днём. Выставляя на стол пузырьки и порошки, чтобы приготовить обещанное госпоже Вельской лекарство, Алексей думал о том, каким причудливым образом судьба всё-таки свела его с королевой романса – в самых близких отношениях из возможных, в роли лечащего врача, отказаться от которой он не смог.

Алексей чувствовал двусмысленность своего положения – рассказ Ёршика поселил в нём подозрения, и теперь он вынужден будет проверить причастность Анны Юрьевны к смерти Глафиры Малиновской, ведь в тот момент она была рядом, на кладбище. При этом Алексей не сомневался, что ему следует делать. Что бы ни сделала Анна Юрьевна, он будет её лечить.

И всё же странно, что Макрушин не смог выяснить, что Вельская посещала кладбище. Каким бы нечистоплотным ни был этот человек, сыщицкого опыта у него побольше, чем у Алексея. Или его интерес в том и состоит, чтобы чего-то «не знать»? После неудачи с подброшенным пистолетом судебный следователь наверняка зол и в ближайшее время обязательно что-то предпримет. Запись в хорошо припрятанной (спасибо урокам господина Менделя) расчётной книге отчасти защищает Алексея от преследований Макрушина, но лучше оставаться начеку.

Когда он закончил готовить лекарство, было почти восемь. И ровно в условленный срок в дверь аккуратно постучали. На пороге стоял красавец-водитель госпожи Вельской.

– Добрый вечер! – поздоровался он и стянул шофёрскую фуражку, освободив буйные чёрные кудри.

– Добрый… – ответил Алексей и в ту же секунду спрятал за спину приготовленный пузырёк.

– Анна Юрьевна за лекарством прислали. Вот. – Шофёр продемонстрировал записку с адресом Алексея.

Говорил он с мягким южным акцентом, таким же, как у господина Туманова. У Алексея было мгновение на раздумья, и он тянул его как мог. Медленно, отчего получалось назидательно, произнёс:

– Будет лучше, если Анна Юрьевна примет лекарство под моим присмотром. Беспокоюсь за её реакцию. Вы же на авто? Отвезёте меня к ней!

Водитель замялся:

– Таких указаний не было.

Алексей выпрямился и добавил профессиональной врачебной жёсткости:

– Так будет лучше! Дайте мне минуту, я к вам спущусь.

Шофёр неуверенно кивнул.

– «Лорелей» за углом. У вас тут переулок для него слишком узок.

Алексей кивнул, захлопнул дверь и только тогда позволил себе сделать то, что очень хотелось, – судорожно вздохнуть.

Парень был, конечно, не цыган, хотя кудри сбивали с толку. Да только не бывает у цыган сияющих синих глаз, сводящих с ума доверчивых кухарок. Алексей стремительно соображал. Нужно будет найти способ показать Катерине этого шофёра. Никто, кроме нее, не сможет подтвердить, этот ли человек передал в особняк Малиновских бутылки с отравленным коньяком. И тогда, возможно, к госпоже Вельской появятся новые вопросы.

Алексей напомнил себе основной принцип правосудия: «Нет доказательств – нет вины!» – и пошёл собирать докторский саквояж. Через пару минут он уже сидел на пассажирском кресле автомобиля.

Водитель Вельской увлечённо болтал всю дорогу. Алексей даже начал подозревать, что способность безостановочно говорить – главное качество, по которому люди становятся извозчиками. Зато он узнал, что не далее как месяц назад Анна Юрьевна купила серый дом на углу Поварской и Скарятинского. До того дом целых пять лет без хозяина стоял, ибо где это видано, чтобы дом просто так строить. Дом всегда для кого-то, а так он ничейный получается.

Водитель был прав: европейское новшество – строить готовые, полностью обустроенные дома на продажу – появилось в Москве не так давно, но приживалось крайне плохо. Московские богатеи предпочитали обустраивать дома по своему вкусу да за стройкой следить, чтобы ни копейки на сторону не ушло.

Сообщив основное, водитель перешёл к сопутствующим сплетням, весело покрикивая через плечо. Он рассказал, что в городе болтают, что в аккурат после окончания строительства этого дома архитектор спился и сошёл с ума. Может, конечно, в том не дом виноват, а жена архитектора, которая ему изменяла[75]. Но факт есть факт, спился! И слуги болтают, что дом этот несчастья приносит. Тут водитель осёкся, подумал и попросил барыне об этом не говорить. Алексей клятвенно пообещал.

Добравшись до места, водитель притормозил. Алексей огляделся и сразу понял, почему особняк не могли продать несколько лет. Судя по размерам и обилию декора, стоил он баснословно дорого. Мученик-архитектор выстроил его в модном среди купцов и коммерсантов стиле модерн[76].

Дом был великолепен, его хотелось разглядывать. Он будто состоял из нескольких частей, перетекая из одной формы в другую. Если пройти по тротуару десяток метров в сторону, вид переменится, дом обрастёт башенками, эркерами, о которых и не подозреваешь, стоя рядом в нескольких шагах.

Меньше всего дом походил на место для жизни, скорее напоминал театр. Именно то, что нужно Анне Юрьевне – личный театр, достойное место для её таланта. Она и сама была как этот дом: изменчивая, текучая и дорогая в каждой детали.

Алексей поднял голову и усмехнулся: из-под свода полукруглой крыши, окружённая лепными листьями каштана, на него смотрела головка Лорелеи. Похоже, образ речной девы, своим голосом завлекавшей корабли на скалы, весьма близок Анне Юрьевне.

Они подъехали с парадной стороны дома, но входа не было. Будто в этом доме не желают видеть гостей. Темнело, вокруг дома зажглись уличные фонари, похожие на толстых светляков с металлическими ножками.

Автомобиль свернул в переулок, сбоку от особняка нашлись и калитка, и въездные ворота. Лёгкие, прозрачные. Ворота напоминали крылья бабочки. Металлической бабочки с очень острой вершиной крыла. Они несли опасность. Было ощущение, что, войдя внутрь, уже не вернёшься обратно.

Пока автомобиль медленно закатывался во двор, Алексей успел разглядеть, как в гараже напротив дома несколько мужиков грузили ящики в незнакомый чёрный автомобиль. За процессом наблюдал господин Туманов. Заметив гостя, он махнул рукой, и слуги бросились закрывать двери в гараж, а он сам двинулся навстречу «Лорелею». Алексею некстати подумалось, что гараж вернее было бы назвать «конюшней», потому что несчастный архитектор прилепил над дверями гипсовую голову лошади, но ни одного животного внутри не наблюдалось, и вот разбери теперь, как говорить.

Господин Туманов раскинул пухлые ручки, будто сию секунду собирался стиснуть Алексея в объятиях:

– Алексей Фёдорович, дорогой, не ожидали увидеть вас так скоро!

Алексей повторил заготовленную фразу, что будет лучше, если Анна Юрьевна примет препарат под его непосредственным присмотром. Туманов согласно закивал, но глазами забегал, будто скрывая неловкость.

– Что-то случилось? – поинтересовался Алексей.

Туманов хлопнул себя руками по бокам и произнёс извиняющимся полушёпотом:

– Женщина сердится, хоть в дом не заходи.

Алексей постарался скрыть усмешку. Уж больно господин Туманов в этот момент походил на провинившегося мужа, опасающегося разгневанной жены.

– И всё же я рискну, – произнёс Алексей.

Туманов только рукой махнул, мол, я вас предупредил, а дальше как знаете.

Внутри дома стояла смертельная тишина. Алексея никто не встретил. Ни служанки, ни лакея в холле не оказалось. Возможно, слуги тоже попрятались, дабы не попасть под горячую хозяйскую руку.

Сама хозяйка смотрела с огромного портрета, висевшего напротив входной двери. Анна Юрьевна на нём была, как обычно, весела и лукава и выглядела на десяток лет моложе.

В том, что изображения хозяйки занимают всё свободное пространство дома, Алексей убедился минуту спустя, когда начал подниматься по лестнице на второй этаж.

Сходство с театром только усиливалось: шаги по лестнице скрадывал толстый бордовый ковёр, повсюду были афиши, фотографические снимки и писаные портреты Анны Юрьевны. Казалось, Вельская умудрилась запечатлеть и разместить вокруг себя каждое мгновение своей жизни, чтобы пересматривать снова и снова.

Хозяйские комнаты Алексей отыскал без труда. Все двери были распахнуты, из-за одной доносилась граммофонная запись пения Анны Юрьевны.

Госпожа Вельская возлежала на кушетке и слушала свой голос, в её руке покачивался бокал с шампанским. Прозрачное дезабилье[77] хоть и присутствовало в качестве одежды, но ничего не скрывало. Алексей дёрнул горлом и приказал себе вернуться в разум, тем более что выглядела королева романса прескверно. Синяки просвечивали через лёгкую ткань, кожа была бледна – признаки эти говорили об истощении.

Приходу Алексея Вельская не удивилась и не рассердилась. Видимо, гнев, которым Туманов пугал Алексея, уже оставил её. Погружённая в свои мысли, она осталась до обидного равнодушной. Не пыталась прикрыться или сменить позу на более выигрышную.

– Не стоит мешать алкоголь с приёмом лекарств, – вместо приветствия заметил Алексей и вынул бокал из рук певицы.

Вельская протянула руку за шалью, будто мёрзла. Алексей наблюдал за ней и в каждом движении видел болезнь.

– Зачем вы здесь? – сухо поинтересовалась Вельская. – Я вас не звала.

– Ваш водитель не внушил мне доверия. Я предпочёл привезти лекарство лично, – не удержался от лёгкой провокации Алексей.

– Он не мой. Это слуга Туманова. По мне, излишне слащавый и услужливый. Не люблю таких, – пожала плечами Вельская.

Алексей отошёл к столу, открыл свой саквояж и принялся доставать пузырьки. Огляделся. Кроме фужеров для шампанского, другой посуды не было, поэтому он размешал лекарство в хрустальном бокале и поднёс певице. Та выпила без сопротивления, лишь слегка поморщилась.

– Нужно подождать несколько минут, пока лекарство подействует, – оповестил Вельскую Алексей. Та лишь отвернулась.

Чтобы как-то занять себя, Алексей принялся ходить по комнате, разглядывая многочисленные портреты певицы. Его внимание привлекла старая фотографическая карточка в пышной золочёной рамке. Алексей остановился и довольно долго её изучал.

На снимке Анне Юрьевне было лет пятнадцать. В её облике одновременно звучали детская игривость и рано созревшая женственность. Непослушные пряди волос выбились из причёски, и не было никакой возможности с ними совладать. Платье от бесконечного движения слегка замялось. Кажется, что девушка изо всех сил старалась позировать и не дразнить фотохудожника, но пара мгновений – и она сорвётся с хохотом куда-то бежать.

– Какое красивое украшение у вас на этом портрете, – задумчиво произнёс Алексей. – Я слышал, в прежние времена камеи были весьма ценны.

– Да. В юности я любила это ожерелье. Потом остыла к нему и подарила горничной, Прасковье. Ей вздумалось родить на старости лет. Вроде как повод, достойный подарка.

Алексей постоял ещё некоторое время у портрета, затем подошёл к кушетке, присел и прикоснулся к ледяной руке Вельской.

– Что так огорчило вас, Анна Юрьевна?

Вельская резко отвернулась, но помимо её воли по щеке скатилась слеза, которую Алексей, конечно же, заметил. Это рассердило певицу, и она, отдёрнув руку, сердито произнесла:

– Зачем вы спрашиваете, Алексей Фёдорович? Вам должно быть это понятнее, чем остальным. Посмотрите на меня!

Алексей послушно поднял глаза.

– Разве вы не видите? Разве не слышите? Я всё теряю. Болезнь забирает у меня силы, она уже забрала красоту и скоро заберёт голос. У меня ничего не останется! Концерты, почитатели – всё достанется кому-то другому. Я хожу по этому огромному дому, и с каждым днём меня всё меньше! Скоро я исчезну совсем! Меня продолжают считать королевой романса, никто не знает, что это уже неправда. Правильнее говорить обо мне «была».

Вельская задохнулась, привычно протянула руку к бокалу с шампанским, но Алексей успел перехватить его и подал Вельской воду. Но та лишь оттолкнула его.

Чтобы хоть что-то сказать, Алексей заметил:

– Мне казалось, Андрей Давидович заботится о вас.

Вельская усмехнулась:

– Заботится. По-своему. Андрэ не теряет надежды обладать мной. Пока ещё не поздно. Единственный мужчина, которого я хотела, умер.

Всплеск эмоций прошёл, Вельская устало опустила голову на кушетку. Алексей взглянул на портрет на стене и, осторожно подбирая слова, произнёс:

– Но ведь у вас есть дочь?

Вельская только скривилась, вновь не выказывая удивления.

– Я недооценила вас. Как вы узнали?

– Много лет назад сплетники болтали, что у вас был ребёнок, да сгинул, – повторил Алексей формулу Ивана. – Но в природе так устроено, что дети похожи на родителей. В какой-то мере вам повезло, и ваша дочь внешностью пошла не в вас. Хотя у неё такие же непослушные пушистые волосы, которые у вас были в юности. Ну и камея, конечно. Ваша дочь её носит.

Вельская против воли прикоснулась к своим абсолютно гладким волосам и произнесла капризно:

– Вы не представляете, сколько сил я потратила, чтобы избавиться от этой пушистости!

– Дмитрий Аполлонович о существовании дочери узнал не далее как четыре месяца назад. От кого же, как не от вас? Горничная Прасковья давно померла, унесла вашу тайну с собой. Ваша дочь по-прежнему думает, что её мать простая служанка.

– Это старая тайна, она уже не интересна. Зачем вам она понадобилась?

Алексей пожал плечами:

– Мне, возможно, и незачем. А вы можете обрести близкого человека.

Вельская поморщилась:

– Она всегда мне только мешала. Из-за неё мать гневалась на меня. Даже когда я уладила вопрос, отдав девочку Прасковье. Это оказалось так легко – спрятать ребёнка в собственном доме. Люди быстро перестают видеть то, что есть, и верят тому, что им показывают!

Мне понадобилось несколько лет, чтобы понять, что мать ненавидит меня. И я возненавидела её в ответ… Вы слышали эту душераздирающую историю, как она лишила меня наследства и продала купцу? А всё потому, что я родила ребёнка от любимого мужчины. Хотя ему он тоже был не нужен.

Когда Дмитрий потерял сына, я рассказала ему о его дочери. Я надеялась, что это… не важно… всё пошло иначе. Он был так увлечён этой девчонкой, только о ней и говорил!

– Зачем вы сделали это?

– Разве непонятно? Я хотела, чтобы он развёлся. Я хотела, чтобы всё стало так, как должно было быть с самого начала. Но девчонка всё испортила, забрала всё его внимание себе.

– Дмитрий Аполлонович нашел в дочери утешение. Может, и у вас получится? Вы не хотите признать[78] Варвару Дмитриевну?

– Какая глупость! – Вельская даже приподнялась от возмущения. – Это совершенно незачем. Одно дело – приютить сироту, газеты любят великодушные проявления. Но своих детей у королевы быть не должно!

– Почему же?

– Будут сравнивать! – Вельская сверкнула глазами, недовольная, что приходится объяснять очевидное.

Алексей кивнул. Он понял. Рано или поздно королева должна уступить корону принцессе. Но госпожа Вельская с этим природным законом не согласна.

Возмущённая певица встала и пошла по комнате. Алексей с удовольствием наблюдал, как гнев возвращает румянец на лицо королевы.

– Я вижу, вам лучше, – заметил Алексей.

– Да? – Вельская прислушалась к себе. – Действительно лучше. Что ж, Алексей Фёдорович, можете лечить меня и дальше.

Алексей усмехнулся и склонил голову в поклоне.

В коридоре раздались торопливые шаги, и в комнату заглянул господин Туманов с самой любезной из улыбок на лице. Не успел он произнести ни слова, как Вельская запустила в него бокалом из-под шампанского. Бокал ударился о дверь и разлетелся, сверкнув хрустальными брызгами. Туманов попятился и исчез. Алексей усмехнулся: мать и дочь даже не догадываются, как похожи.

Лекарство подействовало, его работа закончена.

Алексей вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Никто из слуг так и не появился, даже звук разбитого стекла не выманил их из убежищ.

Он обнаружил расстроенного Андрея Давидовича в одном из залов. Толстяк трясущимися руками наливал себе коньяк и пил как водку, пренебрегая встряхиванием напитка и вдыханием аромата, – брал количеством. Завидев Алексея, он запричитал:

– Видели, Алексей Фёдорович? Все старания прахом!

Туманов рухнул в кресло в углу, с трудом уместив в него свои габариты. Алексей присел на соседний стул. Ему казалось, что сейчас на редкость удачный момент задать Туманову накопившиеся вопросы.

– Как давно вы служите у Анны Юрьевны?

Туманов усмехнулся:

– Служу… какое точное слово вы подобрали. Я ей служу, я раб!

Алексей слегка растерялся:

– Я вовсе не хотел вас обидеть, я имел в виду, что вы работаете с Анной Юрьевной. Что же вы так, сразу в рабство.

Туманов дёрнул уголком рта:

– Не переживайте, Алексей Фёдорович, вы не обидели меня. Я прекрасно понимаю своё положение. Вот вы, Алексей Фёдорович, молоды, красивы и умны, она такое любит… А мне… если нет денег, красоты и таланта, остаётся быть незаменимым. Но! Завтра вы исчезнете, а я останусь здесь, в этом кресле.

– Так вы… влюблены в Анну Юрьевну?

Туманов только хмыкнул:

– Как и все…

Вдруг он схватил Алексея за запястье. Рука его была горячей и неприятно мокрой, а взгляд совершенно мутным. И злым.

– Вы не понимаете, Алексей Фёдорович, не понимаете…

– Чего? – пытаясь выдернуть руку, с раздражением откликнулся Алексей.

– У вас есть шанс любить её.

– Но я не хочу!

– Вы не сможете отказаться… Она найдёт… что вам нужно. И даст вам. А вы посчитаете это любовью.

Алексей помотал головой. Похоже, господин Туманов достиг стадии пьяного философского просветления довольно быстро, потому что говорил глубокомысленно, но крайне загадочно. И всё же любопытство взяло верх, и Алексей спросил, как учил достопамятный профессор Смирнов, используя формулировки пациента:

– И что же она нашла для вас? И дала вам?

Туманов откинулся в кресле:

– Дом. Она дала мне дом.

От удивления Алексей перестал вырывать руку и пытаться встать.

– О чём вы, Андрей Давидович?

Туманов расхохотался в голос. Просмеявшись, он налил себе новую рюмку коньяку и выпил, заговорщицки прошептав Алексею:

– Никакой я вам не Андрей Давидович!

– А кто же?

Туманов сглотнул, прикрыл глаза, будто готовясь к длинной истории, и поведал:

– Отца моего и вправду звали Давид, а вот меня – Арам. Арам Туманян. Русские думают, что фамилия от «тумана», от этой мерзкой мокрой дымки, но нет! Так звали древнего армянского князя! Князь Туман!

Он махнул рюмкой, будто произнося тост, но только расплескал напиток. Попытался гордо приосаниться, но кресло не позволило.

– Так вы по происхождению армянин? – догадался Алексей. Теперь понятно, откуда карие глаза и характерные сросшиеся брови.

– Почему же вы сменили имя?

Туманов сник и долго молчал, перебирая толстыми пальцами по колену. Внезапно акцент в его речи стал сильнее, а может, Андрей Давидович перестал за ним следить.

– Из страха. Страх руководит всем. Мои предки жили на озере Ван. Сейчас это территория Османской империи, но это древняя армянская земля. Когда началась война, турки стали изгонять христиан из домов, отбирать имущество, переселять. Людей собрали в колонну, велели идти, и они шли, шли, пока от жажды и голода не умирал последний человек. Кто не шёл, тот был убит[79]. Моей семье повезло, мы бежали на север, в Россию, мы успели. Но я помню их всех, своих соседей и родственников. Никого нет больше. Саркиса только успел увезти, мальчишку соседского. Теперь Сергеем зовут, водителем служит. Это он вас привёз.

Туманов шмыгнул носом, потом посмотрел на Алексея и вдруг улыбнулся хорошо отработанной «концертной» улыбкой, будто всё, что он только что сказал, не больше чем слова шутливой сценки. И то, что он произносил дальше, шло вразрез с выражением его лица.

– Вы не представляете, как опасно быть армянином. Вот вы защищены своей фамилией, дворянским статусом. В России никто не посмеет тронуть вас[80], а мне… мне страшно каждый день. Она спрятала меня здесь, дала мне другую жизнь. Имя – это самое лёгкое. Стать господином, быть уважаемым – сложнее. «Концертный директор великой певицы» – слышите, как звучит? Я защищён ею. Так что не пытайтесь отнять её у меня, я не позволю.

Алексей молчал, автоматически продолжая отмечать, какая по счёту рюмка становится пустой. Странная смесь сочувствия и отвращения к господину Туманову бурлила внутри. Алексей внезапно осознал очередную сыщицкую мудрость: сближение с подозреваемыми совершенно не помогает узнавать больше. Скорее наоборот, виднее становятся препятствия. То, что за последний час он стал свидетелем закулисной жизни королевы и её директора, лишь осложнило его положение. Он чётко осознал, что за любое слово или движение, которое будет истолковано как вред Анне Юрьевне, он будет раздавлен господином Тумановым. Возможно, в буквальном смысле.

Неизвестно, какого беса прогневил Алексей, но и этой ночью выспаться ему не довелось. Едва он коснулся головой подушки, в дверь забарабанили. Такой грохот мог себе позволить лишь дворник при пожаре либо обманутый муж, явившийся выяснять отношения. Последнее маловероятно по причине отсутствия у Алексея замужней любовницы, да и всякой любовницы тоже. Значит, всё-таки пожар.

Не открывая глаз, Алексей добрёл до входной двери и распахнул её. За дверью было пусто. Это так озадачило сонный мозг Алексея, что он даже немного проснулся. В ту же секунду мерные удары донеслись со стороны тайного хода. Совершенно очевидно кто-то пинал недавно заколоченную дверь.

– Эйлер, открывайте!

Ну разумеется, кому, кроме рыжего, достанет нахальства и невоспитанности ломиться в чужой дом среди ночи?

– Антон Михайлович, ночь на дворе, отправляйтесь спать! Придёте утром… как люди ходят.

Но пинки, став чуть более слабыми и неритмичными, продолжались. Алексей побрёл в спальню, смирившись с перспективой спать под звуковое сопровождение. Однако из-за двери донеслось отчаянное:

– Эйлер, открывай! Открывай, дурак!

Этот «дурак» из уст газетчика в один миг убедил Алексея, что дело серьёзное. Вернувшись к двери тайного хода, он принялся руками отрывать любовно приколоченную доску, проклиная момент, когда ему вздумалось закрыть ход, да дворника, у которого такие крепкие гвозди.

Через несколько минут, ободрав ладони, он оторвал доску и распахнул дверь. На лестнице тайного хода стоял перепачканный кровью Квашнин и держал на руках Варвару Дмитриевну. Девушка была без сознания, в разорванном платье. В волосах мусор и запутавшиеся листья, лица не видно под слоем грязи и крови.

– В лабораторию!

Пока Алексей отмывал руки и закатывал рукава нижней рубахи, рыжий уложил Варю на стол.

– Что произошло?

– Лошадь понесла. Варя вылетела из коляски и ударилась о дерево. Вот… всё лицо… Потом в овраг скатилась. Я когда её нашёл, она уже без сознания была. – Рыжий осёкся и всхлипнул.

– Не смейте рыдать и падать в обморок! Мойте руки, будете ассистировать.

– Я? – Рыжий поднял растерянные глаза.

– И снимите верхнюю одежду, она грязная.

Пока рыжий готовился, Алексей срезал с девушки остатки платья, снял с её шеи камею и осмотрел Варвару Дмитриевну. На теле повреждений не заметно, разве что царапины, а вот лицо рассечено и нос слегка смещён, вероятно, сломан. Даже хорошо, что она без сознания, потому что анестезировать нечем, не спирт же в неё вливать. Тем более что и рот тоже разбит.

Рыжий, голый до пояса, бледный до синевы, встал с другой стороны стола. Под стёртой грязью на лице у него обнаружилась кровоточащая царапина, но сам он её будто и не замечал.

– Держите тампон. Ваше дело промакивать рану и держать зажимы там, где скажу. И постарайтесь не дрожать, отвлекает. – Алексей привычно отметил, каким жёстким и безэмоциональным становится его голос в острые моменты. Наверное, так даже лучше. Если сейчас он позволит себе чувства, помогать Варе будет некому.

За час, пока Алексей оперировал, в комнате не прозвучало ни звука, кроме коротких команд да однообразного металлического звона скальпеля о лоток. Рыжий собрался и перестал всхлипывать, неотрывно глядя в точку, где работали пальцы Алексея. Сам Алексей не видел ничего, кроме края раны, которую ему нужно было зашить. Дышать они оба начали в тот момент, когда был затянут последний узел хирургической нити.

– Всё! – Алексей перерезал нить и, положив ножницы, привычно отправился к умывальнику заново мыть руки.

Рыжий молча сделал шаг назад и сел на пол, продолжая держать инструменты в руках. Алексей, взглянув на него, намочил в умывальнике полотенце и протянул ассистенту. Рыжий благодарно зарылся в него лицом. Инструменты он бросил на пол.

– Что дальше? – глухо спросил он изнутри полотенца.

Алексей покачал головой и принялся бинтовать Варе лицо.

– Утром отправлю записку Дубову, чтобы прислал санитарную карету. Перевезём Варвару Дмитриевну ко мне в госпиталь[81]. Ей нужен уход и регулярная обработка ран.

– Что с ней будет? Она… выздоровеет?

Врать не хотелось. Алексей молча завершил бинтование, уселся рядом с Квашниным и медленно проговорил:

– Глаза и дыхательные пути целы. Нос сломан, но заживёт. Здоровье в целом опасений не вызывает. Но… шрамы на лице останутся. Рваные раны срастаются некрасиво.

Рыжий закусил уголок полотенца и невнятно замычал. Алексей продолжил задумчиво:

– Её бы показать хирургу, специализирующемуся на пластических операциях. Но только…

– Что?

– Лучшие пластические хирурги – в Париже. Во Франции эта область хирургии более развита[82].

– Где он, тот Париж, – пробормотал рыжий, – не доехать, не доплыть. До войны я, может быть, и мог… А в России совсем нет таких врачей? Может, не лучший есть? Хоть какой-нибудь?

Алексей вздохнул:

– Я узнаю, к кому можно обратиться. Пойдёмте, Антон Михайлович, в гостиную. Варя ещё не скоро придёт в себя, а мы чаю сладкого выпьем. И валериановых капель вам дам заодно.

– А раньше было нельзя? – недовольно пробурчал рыжий.

– Раньше вы нужны были мне сосредоточенным, пусть и с трясущимися руками. А успокоительное может дать заторможенность и мышечную слабость.

– Ой, ладно, понял, – отмахнулся рыжий.

– Как вы вообще… это делаете? – Газетчик неопределённо повёл рукой, показывая одновременно и на Варвару Дмитриевну на операционном столе, и на разные склянки и инструменты. – Это ведь… страшно.

– Привык. И думаю о деле.

Мужчины встали. Рыжий впился глазами в Варвару.

– Укройте её. Замёрзнет.

Алексей молча протянул ему чистую простыню. Рыжий аккуратно укрыл Варю ровно до того места, где начинался бинт на шее, и снизу подвернул, чтобы теплее было. На столе вместо девушки теперь лежал белый хлопковый кокон.

Разливая в гостиной чай, Алексей спросил как можно небрежнее:

– Как так получилось, Антон Михайлович, что вы с Варварой Дмитриевной ночью в одной коляске оказались?

Рыжий поднял на него несчастные глаза:

– Зря ревнуете, Эйлер, – и совершенно отчётливо клацнул зубами.

– Сейчас, – кивнул Алексей и отправился за очередной рубашкой. – Даже не знаю, как я буду жить, когда вы перестанете разорять мой гардероб, – произнёс он, глядя, как Квашнин трясущимися руками застёгивает пуговицы. – Если, конечно, такое время настанет.

Рыжий на шутку не отреагировал. Эта ночь будто смыла с него всю живость и нахальство, благодаря которым Антон Квашнин удерживался в жизни. А заодно и рыжину. Сейчас перед Алексеем сидел серый человек с коричневыми пятнышками на лице. Закончив с рубашкой, Квашнин потянулся к налитому чаю, выпил его в несколько жадных глотков, а после спросил:

– Вы нашли Пилу?

На Алексея он не смотрел, сосредоточенно изучая узор на чайном сервизе.

Алексей нахмурился:

– Не нашёл. А при чём тут Пила?

– Лошадь не могла понести просто так. Я думаю, это было покушение на Варю.

Алексей сел.

– Объясните толком, почему вы так решили?

– Мы когда в коляску садились, я к лошади подошёл познакомиться.

Алексей приподнял бровь:

– Познакомиться?

Рыжий мотнул головой, не желая объяснять.

– Я всегда так делаю. Так вот… лошадь была спокойна.

Он поднял глаза на Алексея и зачастил, торопясь объяснить:

– Лошади ведь как люди, на пустом месте не несут. Несут те, которые тревожатся или боятся. А эта в порядке была. И здорова, и спокойна. Бежала сначала ровно. А потом взвизгнула и понесла.

– Будто от внезапной боли?

– Именно. Мы мальчишками в лошадей горохом пуляли, чтобы они подскакивали. Да горохом лошади не больно, от него не понесёт. Тут что-то серьёзнее было.

– Может, вы видели или слышали что-то перед тем, как лошадь понесла?

– Нет. Я на Варю смотрел. Она смеялась тогда, а я… А я любовался ею, Алексей Фёдорович.

Алексей промолчал. Когда хочется сказать слишком много, трудно выбрать одно. Рыжий совсем помрачнел, но упрямо продолжил:

– Я с неё все эти дни глаз не спускал. В тот вечер, в тучерезе, когда вы гордо удалились, я понял простую вещь. Варя действительно в опасности. Только не из-за связи с Диомидом, из-за другого. Из-за вас.

– Что? Почему из-за меня?

– Она же вам всё рассказала, да вы ничего не услышали. Варя… насвоевольничала. Без ведома своих хозяев «революционных» послала хулиганов разгромить оранжереи, чтобы напугать вас и от расследования отвадить, ведь так? Уберечь пыталась, – рыжий скривился. – Такого поведения не прощают. Вот я и ждал, когда Варюшу наказывать начнут. Рядом был. А всё одно, проворонил момент.

Рыжий закрыл лицо руками.

Алексей произнёс, понимая, что возненавидит себя за сказанное:

– Варвара Дмитриевна сделала всё, чтобы оказаться в этой ситуации.

Рыжий уставился на него, произнёс медленно:

– Не замечал ранее в вас жестокости.

– Её нет. – Алексей протёр не желающие смотреть глаза. – Но в медицине важно честно называть то, что происходит. Иначе будешь лечить не то, что есть, а то, что кажется.

Рыжий вскочил.

– Всё-таки выпейте успокоительного, Антон Михайлович, поможет. – Алексей встал, готовясь дать лекарство.

– Не надо! – Рыжий явно сдерживался из последних сил. – Вот что, Алексей Фёдорович. Я сейчас ухожу. Найду лошадь, которая нас везла, и осмотрю её. Вдруг след какой остался. А вы думайте, где нам взять эту Пилу! Вернусь – расскажете! А потом я задушу её. Или вас. Это уж как получится.

И газетчик выскочил за дверь.

Алексей сел обратно к столу, успел только подумать, что в одной рубашке рыжему на улице сейчас ох как холодно, и – уснул. Слишком много событий на одну маленькую ночь.

Проснулся Алексей будто от толчка. Сердце колотилось как сумасшедшее. Тело затекло до невозможности двинуться. Алексей осторожно пошевелил пальцами. Под рукой обнаружилась деревянная поверхность стола и собственные волосы. Поддерживая себя за голову, он постарался распрямиться. Шея защёлкала, будто поскакали сухие горошины, но разогнулась, и тело благодарно приняло вертикальное положение.

За окном едва брезжил рассвет, видимо, проспал он не больше пары часов. Прислушался. В квартире было тихо. Но Алексей встал и, прихрамывая, побрёл в лабораторию проведать пациентку.

Варвара Дмитриевна не спала. Она рассеянно водила глазами, оглядывая комнату, после подняла руки и принялась ощупывать забинтованное лицо.

Алексей подошёл к столу и отнял от бинтов её пальцы. Как всегда, горячие. Внутри толкнулась тревога, не начался ли у Варвары Дмитриевны жар. Но голос звучал спокойно и почти равнодушно:

– Доброе утро, Варвара Дмитриевна! Вы вчера выпали из коляски и поранились. Я вас прооперировал, сейчас вы моя пациентка. Не пытайтесь разговаривать и не трогайте лицо, на нём швы.

На мгновение отбросив врачебную холодность, Алексей поднял Варины руки и прижал её пальцы к губам. Наверное, ему удалось бы вовремя отстраниться и выдать этот жест за светскую учтивость, но Варя развернула руку и медленно, будто ощупывая, погладила его щеку. А потом скользнула пальцем по губе. Алексея обожгло, он неловко пошевелился. Варина рука упала, а из лисьих глаз побежала слеза.

– Болит? Потерпите, Варвара Дмитриевна, я скоро.

Алексей аккуратно опустил вторую руку на простыню и вышел. Нужно было сообщить в больницу, чтобы прислали санитарную карету. И обезболивающее. Странно, что Варвара Дмитриевна не стонет и не мечется. При таких ранах мужики на фронте выли от боли. А эта удивительная девушка молчит.

Вместе с санитарной каретой из госпиталя примчался взволнованный Дубов. Осмотрел Варвару Дмитриевну, запричитал будто мамушка, обещая горы золотые и пряники печатные ровно в ту секунду, как только деточка поправится. Алексею кивнул мимоходом, мол, хорошая работа.

Алексей стоял у стены, наблюдая за тем, как санитары перекладывают Варвару Дмитриевну на носилки. Ему самому хотелось нести всю эту жизнеутверждающую чушь, да ком в горле не позволял. Когда носилки проносили мимо него, Варя схватила его за руку. Носилки пошатнулись и остановились, санитары ругнулись, но быстро замолкли под гневным взглядом Алексея.

Говорить с забинтованным лицом Варвара Дмитриевна не могла, но лисьи глаза смотрели серьёзно и требовательно.

– Что? – Алексей наклонился к девушке, будто это могло помочь понять её.

Варя дёрнула на себя его руку, перехватила поудобнее, сдвинула рукав рубахи, освобождая кожу. Царапая ногтем, она начертила на его руке две буквы: Б и О.

– Бо! Ну конечно, я позабочусь о нём!

Варвара Дмитриевна издала слабый звук, который отдалённо напоминал протестующее мычание, и начертила ещё две буквы: З и П.

– Зинаида Порфирьевна? Попросить её забрать Бо? Хорошо, как скажете, Варвара Дмитриевна.

Варя тут же бросила его руку и отвернулась. По всей видимости, у Алексея вытянулось лицо, потому что Дубов тут же замахал на санитаров, чтобы двигались дальше. Но, не удержавшись, похвалился:

– Вот, Варюша, умница. И без слов распоряжение отдала! Королева, не иначе! Вылечу, не отпущу больше никуда! А красота мне её без надобности!

Алексей в ответ смог только криво улыбнуться, но Дубов уже не смотрел, следуя за носилками и обещая Варваре Дмитриевне перины пуховые да реки медовые в любимом госпитале.

Когда за дверью наконец смолкли покрикивания Дубова и топот сапог, Алексей заставил себя встрепенуться. Помахал руками, запуская ток крови. Нужно было срочно определиться, что делать. Почему-то создавалось ощущение, что у Алексея крайне мало времени и нужно обязательно успеть… только вот успеть что и к какому сроку, оставалось непонятным.

В дверь постучали. Ожидая, что вернулся рыжий, Алексей обрадованно бросился открывать, не успев сообразить, что вежливое постукивание совсем не в натуре рыжего.

За дверью стоял парнишка из уличных, с мятой запиской, нацарапанной явно впопыхах на коленке. Получив свою монету, он тут же исчез. Алексей развернул бумажку: «В бедро лошади кинули метательный нож». Что, чёрт побери, это значит?

Алексей поднял глаза… и машинально отпрыгнул подальше.

В дверях потайного хода стоял рыжий. Совсем не тот, которого он знал. Под шапкой взъерошенных, серых от грязи волос было жёсткое лицо, на котором не осталось цвета. Не было ни разбросанных веснушек, ни тонкой розовой полоски губ, только свежий шрам со спёкшейся кровью на белом полотне. Хриплый, почти незнакомый голос произнёс:

– Хотел посмотреть, какое у вас будет лицо, как записочку мою прочтёте… И зачем вы так с девочкой? Или, может, это я вам помешал?

Говоря это, человек натягивал на пальцы оружие, которого Алексей не видел ранее: кастет, совмещённый с кинжалом[83]. Лезвие мелькнуло и спряталось, скрываемое сжатым кулаком. Зато металлические кольца кастета были ему хорошо видны. И от них было не по себе. Алексей бросил записку, будто она жгла ему руки.

– Квашнин, не дурите!

Вышло совершенно беспомощно. Что ж, случилось то, чего он так страстно желал ещё несколько минут назад: стало совершенно ясно, что сейчас главное, с чего ему стоит начать день, – не дать Квашнину себя покалечить.

Рыжий сделал шаг, и Алексей внезапно пожалел, что у него столь скромное жильё – путей отступления катастрофически мало. Мелкими шагами он начал движение, не давая приблизиться к себе на расстояние удара. Алексей вдруг осознал, насколько он выше и крупнее рыжего, но в данный момент это вовсе не было его преимуществом. Наоборот, он казался себе неповоротливым, не способным убежать от мелкого, но опасного существа. Разумеется, из университетского курса Алексей помнил, что состояние аффекта не длится долго, но за отведённые наукой пятнадцать минут рыжий успеет убить его несколько раз.

Он не сводил с него глаз, пытаясь предугадать момент, когда тот кинется, и мысленно выбирал, куда выгоднее отступать. Гостиная казалась самым проигрышным вариантом: ничего, кроме мебели и посуды. А в лаборатории висит мишень с ножами. Но рыжему это известно, и вряд ли он будет согласен, чтобы Алексей ими воспользовался. В спальне, например, есть умывальный таз. При определённой сноровке тоже оружие, в худшем случае сойдёт как щит.

Медленно отступая, Алексей всё же повернул к лаборатории. Возможно, это было ошибкой. Увидев неубранную кучу своей и Вариной одежды, пустой стол, который Алексей не отмыл от ночной операции, рыжий посерел ещё больше, завыл и, пригнув голову, кинулся вперёд.

Как всё случилось дальше, Алексей и сам не понял. Под рукой вдруг оказалось ведро с хлорной известью, и он, не задумываясь, окатил ею рыжего. У раствора для дезинфекции есть одно великолепное свойство: оно ужасно жжёт кожу и разъедает глаза.

Поэтому минуту спустя Алексей сидел верхом на газетчике и поливал его мыльной водой, смывая с бледной кожи хлорку. Рыжий вертелся и булькал, отплёвываясь. Ладонь с кастетом была предусмотрительно зажата коленом Алексея. Закончив умывание, Алексей сдёрнул кастет и, размахнувшись, всадил кинжал в сосновый спил, служивший тренировочной мишенью. Но слезать с рыжего не спешил. Заглянул ему в глаза. Из них вроде ушло аффективное остекленение, но ненависть не делась никуда.

– Самое досадное, Антон Михайлович, что мне казалось, что за время нашего знакомства я успел заслужить ваше доверие. Ещё сегодня ночью так казалось. А выходит, что нет.

Рыжий не ответил, продолжая шмыгать носом и отфыркиваться.

– Вряд ли это вас убедит, но я заинтересован в благополучии Варвары Дмитриевны не меньше вашего. Да и ваша жизнь мне тоже ни к чему. Признаться, без вас довольно скучно, Квашнин. С вами веселее, я бы сказал, активнее. Так что нож в лошадь кинул не я.

После этого Алексей встал и протянул руку, чтобы помочь рыжему подняться из скользкой лужи. Но тот руку проигнорировал, перевернулся на живот и встал на колени. Его било мелкой дрожью. Конечно, лужа на полу была холодной. Подогреть воду для непредвиденного купания Алексей не успел. Рубашка висела сейчас мокрой тряпкой, облепляя жилистую спину. Алексей вдруг понял, что трясёт рыжего не от холода, а от слёз.

Алексей отошёл и распахнул окно. Сразу стало ещё холоднее, но необходимо было избавиться от хлорных испарений.

Рыжий стоял в той же позе и трясся, а Алексей вдруг пожалел, что не курит. Какой бы губительной для здоровья ни была эта привычка, она хорошо скрашивает неловкие жизненные паузы – именно такие, как сейчас. Утешать человека, который только что надеялся тебя убить, было бы чересчур. А вот переждать, затягиваясь табаком, казалось разумным. Но Алексею оставалось только смотреть в окно и стараться не вздрагивать одновременно с рыжим.

Прошло достаточно времени, прежде чем рыжий поднялся на ноги. Проговорил медленно:

– Простите меня, Алексей Фёдорович, сам не знаю, что на меня нашло.

Смотрел он при этом не на Алексея, а на свой кастет-кинжал, воткнутый в доску.

Алексей повернулся от окна, смерил газетчика взглядом. Холодный воздух и время, пока рыжий рыдал, позволили ему прийти в себя и принять решение.

– Я прощу вас, Антон Михайлович, но за дело. Не сейчас. Я не меньше вашего хочу узнать, кто виновен в том, что произошло этой ночью. Так что искать мы снова будем вместе. Кроме того, вы свидетель происшествия. Возможно, когда эмоции спадут, вам удастся что-то вспомнить. Но главное не это… главное то, что я ценю в людях верность. А вы именно такой.

Нужно ли говорить, что ошеломлённый взгляд рыжего – лучшая награда за сегодняшние переживания? Когда ещё Алексею удастся так удивить прожжённого жизнью газетчика? Чувство удовлетворения, горячее и сытное, накрыло Алексея, и он едва не пропустил следующий ход рыжего, когда тот опустил глаза и осторожно сказал:

– Раз мы снова партнёры… вынужден попросить у вас рубашку.

– Ну уж нет! – вскинулся Алексей, отрезвляясь. – Сушите эту! Или стирайте то, в чём приехали! Мыльной воды у меня предостаточно, как вы могли заметить!

Дружный смех, раздавшийся в лаборатории, наконец смыл тягостное, невыносимое напряжение, очень мешающее людям, которые больше всего на свете хотят верить друг другу.

В следующие часы в лаборатории витал дух очищения. Алексей отмывал операционный стол и инструменты. Рыжий принёс из спальни вышеупомянутый таз и, раздевшись до кальсон, методично перебирал и стирал вещи, пострадавшие в ночной передряге. Разорванное платье Варвары Дмитриевны он аккуратно свернул и отложил в сторону. Алексей комментировать не стал. Занятые работой, они вообще больше молчали, оттягивая момент, когда нужно будет обсудить происходящее. Рыжий задумчиво поглядывал на Алексея, но не решался начать. Алексей всё видел, но помогать Квашнину не собирался. И в некоторой степени гордился собственной устойчивостью.

Но через пару часов, когда лаборатория блестела чистотой, а Алексей расставлял склянки с реактивами на полках, он сдался и проворчал:

– Да говорите, Квашнин, хватит вздыхать! Иначе лопнете, и страна лишится литературного гения!

Рыжий бросил в таз очередной ком мокрых вещей, выпрямился и произнёс с поистине детской обидой:

– Как же так? Вы совсем меня не боитесь, Алексей Фёдорович? Спиной поворачиваетесь, не следите… А вдруг я выгадываю момент, чтобы снова на вас напасть?

Алексей отставил реактивы, повернулся, свесив руки по швам. Сказал спокойно:

– Нападайте, Антон Михайлович.

Рыжий дёрнулся и недовольно сплюнул:

– Тьфу! Не понимаю я вас, Алексей Фёдорович! Любая зверушка на опыте учится, а вы… ножи на виду оставляете, из дома не гоните, говорите со мной, будто не может быть повтора!

– Это называется «доверие», Антон Михайлович. Вы не убийца. Но в момент нападения вы свято верили, что я причастен. А сейчас аффект спал и разум к вам вернулся. Хотя, возможно, и не полностью, – не удержался от укола Алексей.

Рыжий помолчал. Но любопытство всё же взяло верх:

– Что с меня спало? – поинтересовался он.

Жажда обучения в любых условиях, которую демонстрировал газетчик, ужасно импонировала Алексею, поэтому он с охотой ответил:

– Этакое помутнение. Иногда, в минуты сильных переживаний, человек бросается защищаться, не видя ничего перед собой, кроме своего обидчика. А потом ещё и не помнит ничего.

Рыжий пробормотал:

– Я помню. Частями. Я хотел вас убить.

– Сдаётся мне, ваше нападение было вызвано желанием защитить Варвару Дмитриевну, пусть даже от меня.

Рыжий смотрел на него так, будто видел перед собой две очевидности, настолько разные, что совместить их в единое целое никак не получается. Наконец он засмеялся:

– Поражаюсь вам, Эйлер. Даже не знаю, шутить над вами или позавидовать стоит. Как вы умудряетесь сохранять веру в то, что люди действуют из лучших побуждений? Даже если они собираются убивать? Вроде как наивность и глупость это, но покрутишь, и выходит, что вы живёте в мире хороших людей с благими намерениями. Вот тогда становится завидно.

– У вас разве не так?

Рыжий помрачнел, присел к тазу и принялся бесцельно бултыхать в нём бельё. Через время проговорил с отчаянием:

– У меня, Алексей Фёдорович, отец мать топором по пьяни зарубил. Не думаю, что у него в тот момент были благие намерения. Так что нет, Эйлер, у меня не так. Я живу среди мелких, глупых и корыстных людей. И ко всему чаще пьяных. Я им не верю и жду подвоха.

Алексей подошёл и присел рядом.

– Я знаю, вы ещё сомневаетесь в моей непричастности. И будете проверять каждый мой шаг. Что ж, я готов.

Рыжий заглянул ему прямо в лицо:

– Вы правы. Вам я тоже не верю и буду следить.

– Вот и договорились.

Алексей поднялся и принялся в задумчивости ходить по лаборатории.

– Антон Михайлович, до того, как вы узнали про нож, которым ранили лошадь, вы спрашивали меня про Пилу. Вы предполагали, что нападение связано с… деятельностью Варвары Дмитриевны?

Рыжий насупился и пробормотал:

– Не говорите Варе, но вся её «деятельность» – сплошная фикция.

– Можно было догадаться!

– Вы догадались, а я убедился, – ворчливо отозвался газетчик, – первое, чему учат журналистов – проверять информацию.

– И как же вы проверяли?

– Так я вам и выдал свои методы! – вскинулся рыжий и тут же снова поник. – Было у меня предчувствие, что её в покое не оставят. Никаких указаний ей больше не поступало, будто исчезли и Пила эта, и революционеры, и хулиганы.

– Но всё же вы полагаете, что нападение подстроили эти люди?

– Если не вы, тогда, выходит, они, – глядя Алексею в глаза, произнёс рыжий.

– Вы же знаете, что не я, – отмахнулся Алексей. – Чем же Варвара Дмитриевна могла мешать, если ничего не знает? Ни кто такая эта Пила, ни как выглядит, ни что на самом деле происходило…

– Так, может, она и не знает, что знает.

Алексей оторопело уставился на газетчика.

– Объясните.

– Всё упирается в то, что будто неизвестно, кто Пила. Но… судя по тому, что Варвару Дмитриевну пытались «убрать», Варя может предположить, кто это. И в тот момент, когда она догадается, вся цепочка станет очевидной. Варя доставала деньги по указанию Пилы, чтобы заплатить Диомиду за порох. Но порох взорвался, Диомида убили, а Пила жива и действует…

– Квашнин, почему вы решили, что нападение было на Варвару Дмитриевну, а не на вас или не на возницу вашего?

Рыжий фыркнул:

– Много чести извозчику такое нападение. На него скорее с кулаками в тёмном углу набросились бы либо у коляски ось повредили, чтобы развалилась на ходу. Может, это вы нашему извозчику дорогу перешли?

– Ближе к делу, Квашнин, достаточно шуток. Вы не сказали о себе. Могло ли нападение быть на вас?

Рыжий поник.

– Не знаю я. Невыносимо думать, что я мог так… навредить Варваре Дмитриевне. Но ей-богу, Алексей Фёдорович, даже предположения нет, кто мог пожелать моей смерти. Я в последнее время и не занимался ничем, кроме нашего с вами «Дела о церкви», никаких больших статей у меня не выходило. Неинтересная я фигура сейчас, господин Эйлер.

Рыжий вновь взялся за бельё с таким отчаянным видом, будто это единственное занятие, которое осталось ему до конца дней. Но Алексею было не до терзаний газетчика, он пытался уловить бьющуюся мысль-подсказку. Единственное, что в этой ситуации не подвергается сомнению, – нож. От него и начнём…

– Антон Михайлович, вспомните, вы кому-нибудь рассказывали о моём увлечении ножами?

Рыжий мигнул:

– Да как-то не довелось мне ни с кем вас обсуждать…

Алексей закусил губу:

– Мне кажется… я знаю, кто Пила!

Рыжий замер:

– Да? И кто же?

– Понимаете, Антон Михайлович, о ножах кроме вас и Варвары Дмитриевны знает очень ограниченное количество людей. Всего трое. Но двое – обычные попрошайки, я познакомился с ними в тюрьме. Но им не по способностям руководить революционной деятельностью. Так что остаётся всего один человек. И я намерен посетить его в самое ближайшее время.

– А я? – К рыжему вернулись привычные интонации, и, придерживая кальсоны, он закружил вокруг собирающегося уходить Алексея. – Я пойду с вами!

– Боюсь, ваше присутствие мне не поможет, скорее наоборот. Вы, как обсохнете, лучше посетите своего друга Зинаиду Порфирьевну и передайте ей… или ему, кто вам дверь откроет, просьбу Варвары Дмитриевны позаботиться о Бо.

Рыжий возражать не стал, но так тряхнул несчастный таз, что вода выплеснулась на пол. Алексей поскорее отвернулся, чтобы скрыть усмешку. Пусть. Пусть лучше воюет с тазом, но останется жив. Потому что, в отличие от рыжего, Алексей не был уверен, что целью нападения была только Варвара Дмитриевна. Слишком шустрые газетчики тоже многих раздражают.

То ли по стечению обстоятельств, то ли по какому умыслу, официант «Афонькиного кабака» проводил Алексея в кабинет, где тот уже бывал с Варварой. Садиться к столу Алексей не стал, боязно было растерять деловой настрой. Всё же сейчас он не клиент ресторана, а… видимо, снова сыщик.

В узком пространстве кабинета заняться было нечем, в ожидании Афони Алексей разглядывал уже виденную им картину на стене. Большую часть полотна занимало изображение бурлящей воды, бегущей среди валунов. Пейзаж ничем примечательным не отличался, южнорусские холмы да деревья. Специалистом по живописи Алексей себя не считал, хотя Елена Сергеевна потратила некоторое время, пытаясь привить сыну художественный вкус. Но и без особой подготовки было видно, что никакой ценности картина эта не имела и висела здесь лишь потому, что чем-то понравилась хозяину.

Алексей смотрел на воду и думал, что мощь потока завораживает и кажется прекрасной лишь тогда, когда смотришь на него со стороны. Окажись внутри, и меньше всего захочется называть порожистую реку прекрасной, а попадающиеся на пути валуны впечатляющими. Вернее подойдёт эпитет «смертоносные». Примерно такое же ощущение было у Алексея и от человека, с которым ему предстояло говорить.

От размышлений его отвлёк весёлый голос:

– Любуетесь?

В кабинет, улыбаясь как давнишнему знакомому, зашёл Афанасий Прилепко, встал рядом с Алексеем, глядя на пейзаж:

– Картина неказистая, я знаю. Да только на ней изображены мои родные места. Речка вроде и небольшая, а вот порог на ней непростой. Местные называют его Пила. Столько человек погубил, страшно сказать.

Алексей похолодел. Признаться, это довольно неприятно, когда со стороны приходит подтверждение твоим мыслям. Все заготовленные для разговора фразы улетучились моментом, и он брякнул напрямую:

– Зачем вы, Афанасий Григорьевич, устроили так, что я оказался виновен в покушении на Варвару Кожевникову? Вы же знали, что я владею метательными ножами, и теперь меня обвиняют.

Получилось не сурово, как хотелось Алексею, а довольно жалобно.

Афанасий Григорьевич широко улыбнулся, сглаживая неловкость, и жестом гостеприимного хозяина пригласил:

– Присядем, Алексей Фёдорович, стоя такие вопросы обсуждать не принято.

Они сели к столу.

– Может, всё-таки чаю? Или пообедаете?

Алексей покачал головой. Афоня откинулся на стуле и начал примирительно:

– Признаюсь, отличная штука эти ваши ножи. Острая и бесшумная. Подумываю и себе приобрести парочку. Полешко ваше так и осталось на окне стоять, и о мишени заботиться не надо. А виноватить вас у меня умысла не было, поверьте.

Алексей нахмурился. Афоня говорил так, будто ребёнка успокаивал. Но, сидя напротив хозяина трактира, Алексей вдруг разглядел в нём то, чего не замечал раньше, – холодные серые глаза. Если поднять взгляд от добродушной улыбки до уровня глаз, сразу отпадают сомнения, может ли этот человек руководить подпольной организацией.

– Вы покалечили Варвару Дмитриевну и, несомненно, напугали её. Но для чего? Она ведь не знала, что Пила – это вы. Она ничем не могла выдать вас.

Афоня в притворном ужасе вскинул руки.

– Да разве вы не знаете, Алексей Фёдорович, какая ноша эти идейные девицы? Никогда не знаешь, что им в голову взбредёт. Разве не она навела на ваш дом хулиганов, отчего родители ваши пострадали? А вы печётесь о её судьбе…

– Именно! – воскликнул Алексей. – Выходит, Квашнин был прав! В тот самый момент она и вышла у вас из-под контроля. Хулиганы ведь не знали, что приказ исходит не от вас. Варя сломала взаимодействие внутри вашей организации. Так что она не просто какая-то девушка, она важна, если уж вы решились на убийство.

Афоня пожал плечами, демонстрируя недоумение.

– Зачем такие громкие слова? Девицу хотели припугнуть, не более. А газетчик этот… сообразительный. Даже жаль, что уцелел. Алексей Фёдорович, вас не раздражает его удачливость? Варвара Дмитриевна – в дерево, а ему хоть бы хны! Не люблю людей, которым фортуна благоволит. Люблю, кто думает наперёд, а потом рискует от души.

Алексей процедил сквозь зубы:

– Уверяю вас, Антон Михайлович и думает, и рискует достаточно.

И необязательно трактирщику знать, что чаще в обратном порядке.

– Вашими делами, Афанасий Григорьевич, уже занимается политический сыск. Следователь Селиверстов арестовал хулиганов, и кличка ваша ему известна. Так что совсем скоро ваша революционная деятельность будет раскрыта.

– Помилуйте, Алексей Фёдорович, о какой деятельности речь? Я хозяин трактира, распоряжаюсь закусками. Революция – не моё дело!

– Вы лжёте. Варвара Дмитриевна добывала деньги на осуществление политических акций. Хулиганы – исполнители, Варя передавала им ваши приказы. Плюс ваши люди, собирающиеся у отца Диомида в чайной. Разве порох, ими похищенный, не для террористических актов предназначался? Да только вышло неудачно: порох взорвался, вдова статского советника погибла, вот полиция и заинтересовалась.

Афоня снял с лица наносную улыбку:

– Очень неосторожно демонстрировать такую осведомлённость. Не боитесь?

– А вы? Не боитесь?

Афоня некоторое время разглядывал его.

– Вот ей-богу, Алексей Фёдорович, удивительна мне ваша прямота и бесхитростность! Редко встречаю таких людей. Как же вы живы до сих пор? Удивляюсь вам!

Афоня присвистнул, как уличный мальчишка, и в дверях кабинета тут же показался официант. Трактирщик лишь махнул рукой, мол, «неси!», и на столе тут же появились разнообразные закуски, графин с водкой и чайники с чаем[84]. Алексею придвинули тарелку, но даже создавать видимость, что принял угощение, он не стал. Происходящее по-прежнему не нравилось ему. И радушие трактирщика, и внезапная его открытость были нехороши. Афоня же вновь принял расслабленный вид, с удовольствием выпил и закусил.

– Вы хотите разобраться… Спрашивайте, вдруг помогу?!

– Будете говорить начистоту?

– Разумеется! Все, что сказано в этих стенах, не может мне навредить!

– Что ж, для начала – неужели действительно вы надеялись с помощью безграмотных бандитов сломать устои государства?

Афоня довольно усмехнулся:

– В том-то и фокус, что не надо ничего ломать! Посмотрите внимательнее, Алексей Фёдорович, царский строй доламывает себя сам. Немного осталось… Вы же изучали историю, наверняка встречались с идеей, что большая война – вестник перемен. Война – дорогое развлечение, нет на неё у нашего царя ни денег, ни людей. Недовольство зреет… Скоро власть совсем истощится, станет неустойчивой, царю не удержать. Осталось подождать, скоро он выронит её.

– И кто подберёт?

– Кто успеет. Заметьте, не кто умнее и сильнее, а кто расторопнее.

Очень странно было слышать подобные рассуждения из уст трактирщика. Но Алексей уж начал привыкать, что всё не то, чем кажется. Впрочем, и Афоня тут же объяснился:

– Вы простите меня, Алексей Фёдорович, я страсть как люблю пофилософствовать под водочку в хорошей компании. Когда весь день проводишь на кухне среди кастрюль, так и тянет поговорить о высоком.

– Вы считаете, перемены строя неизбежны? Но какую роль в этом играете вы?

– Не поверите – наблюдателя. Не забывайте, я купец и мыслю как купец. Вот вас, Алексей Фёдорович, родители наверняка учили Родине да делу служить, да честь беречь, как у дворян принято. А меня дед учил нос по ветру держать. Он, кстати, на пороге этом и сгинул. Могучий мужик был, а не выплыл… Меня, Алексей Фёдорович, власть не интересует вовсе, меня интересует доход. Моя работа предельно проста: смотреть внимательно по сторонам, слушать, о чём говорят, и находить, что стало ценным для людей. Ценно обычно то, чего мало. Я могу достать это – и продаю втридорога! И людям польза, и мне прибыль. Людям нужно место без глаз и ушей – пожалуйста, есть «Афонькин кабак». В стране сухой закон, значит, ценностью стало спиртное. Пожалуйста, коньяк у нас есть всегда. Или чего другого изволите, так тоже найдём! Идёт война, стал важен порох – я знаю, где его взять.

– Но порох важнее всего на фронте.

– Всё так! Да только фронт не только там, где воюет царская армия.

– О чём вы?

– Тс-с-с! Не могу вам сказать. Я всего лишь… продавец. Посредник между ценностью и тем, кто её ищет.

– Красиво. И складно. Выходит, ваши люди украли порох на заказ и политических мотивов у вашей деятельности нет?

– Ни единого!

– Отчего взорвался порох в церкви?

Афоня пожал плечами:

– Должно быть, случился пожар…

– Вас как будто не беспокоит эта потеря.

– Вы правы, не беспокоит.

– Значит, свою выгоду вы успели извлечь – продали порох до взрыва.

Афоня самодовольно улыбнулся. Алексей вдруг вспомнил:

– Постойте, а как же тайный знак революционного кружка? – И он продемонстрировал уже ставший привычным жест.

Афоня расхохотался в голос:

– Это? Тайный знак революции? Сразу видно, Алексей Фёдорович, что вы человек благородных кровей. Про политику да про заговоры рассуждаете, а от реальной жизни далеки.

Афоня взял салфетку и отёр смешливую слезу.

– Это воровской знак, – снисходительно объяснил он.

Алексей чувствовал себя донельзя глупо. Не желая демонстрировать разочарование, задал следующий вопрос:

– При чём здесь тогда хулиганы? В чём смысл их акций?

– О! Вы знаете, им нравится, когда их зовут houlihans, этак по-иностранному. Каждая мелкая сошка хочет себе красивое имя. Ребята они неплохие, озорные да бойкие, привлекают внимание. Война идёт второй год, люди устали, хотят перемен, да боятся сказать. А хулиганы протестуют за всех, то ли с властью борются, то ли просто безобразничают, не понять. Полиция делом занята, отыскивает их и усмиряет. Обывателям же кажется, что вот-вот, и настанет порядок. Все при деле, все удовлетворены.

– То есть хулиганы создают видимость политических беспорядков, а вы в это время товарными махинациями занимаетесь?

Афоня притворно обиделся:

– Отчего вы грубите, Алексей Фёдорович? Не стоит торговые дела «махинациями» обзывать.

– Выходит, что в чайной у Диомида ваши люди планировали не революционные акции, а… «торговые дела»? Они и были главной действующей силой…

Афоня, отвлёкшись на закуску, промычал в ответ, вроде утвердительно, но довольно невнятно.

– А… при чём здесь Варвара Дмитриевна?

– Я же говорю, все ищут место применения сил, хотят участвовать в общественном процессе. Я дал Варваре Дмитриевне такую возможность.

– Вы обманули её!

– Я дал ей то, чего она так жаждала. Обманулась она сама. Это ведь так интересно, Алексей Фёдорович! Человек искренне верит в то, что видит, и считает, что это реальность и есть.

– О чём вы?

– Варя ваша великого дела хотела и верила, что участвует в нём. А по факту – тянула деньги из мужчин, как другие бабы без великих дел. Отец Диомид верил, что построил рай на земле, а было это лишь здание из камня и песка, и оно разлетелось в пыль. А сколько сил, сколько страсти они тратили на то, что им казалось настоящим. Вот вы, например, что считаете настоящим?

Алексей растерялся от вопроса.

– Не знаю, право… Человеческую жизнь? И жизнь любого существа! Они, несомненно, настоящие.

Афоня назидательно качнул вилкой:

– Вот потому вы и врач!

Алексей тряхнул головой, и у него внезапно сложились две детали.

– Постойте. Диомид после взрыва страшно боялся. Я полагал, что боялся он вас и вы причастны к его смерти…

Афоня в притворном ужасе замахал руками:

– Господь с вами! Опять вы приписали мне убийство!

– …но вы сказали, порох принадлежал не вам, вы лишь посредник. Выходит, и боялся священник не вас. Если Диомид был важным звеном в вашей… системе, вам нет никакого резона его убивать.

– Рад, что вы меня оправдали. Признаюсь, я получаю большое удовольствие, наблюдая за вашими рассуждениями. Приятно было бы иметь с вами дело, да боюсь, вы не согласитесь работать со мной.

– Вы правы, – мрачно ответил Алексей. – Не соглашусь. Не люблю, когда используют людей. Варвара Дмитриевна искренне считает, что полученные ею деньги идут на революционную деятельность.

– Не стоит её разубеждать. Пусть продолжает чувствовать причастность к переменам, которые случились бы и без неё.

Алексей некоторое время помолчал, потом решился:

– Афанасий Григорьевич, я хочу вас попросить. Не добивайте её. Варвара Дмитриевна больше вам не опасна.

– Ну что вы, ей-богу, со мной как с живодёром разговариваете! – вновь обиделся Афоня.

Алексей продолжал:

– Я… обещаю, что больше она в ваши дела вмешиваться не будет.

Афоня захохотал:

– Не стоит поручаться за красивых барышень, мой друг!

Алексей застонал про себя от ненавистного обращения.

– Она ещё принесёт вам хлопот, помяните моё слово!

– И всё же… я прошу вас.

Афоня великодушно поклонился:

– Только из уважения к вам!

И Алексей ясно почувствовал, что дальнейшая судьба Варвары Дмитриевны ни секунду не интересовала Афанасия Прилепко и ходатайство его было озвучено зазря.

– А за друга своего, газетчика рыжего, не будете просить? – вдруг поинтересовался Афоня.

– Не буду. У Антона Михайловича чувство самосохранения сильнее остальных. Он не станет переходить вам дорогу.

Афоня откинулся на спинку стула и улыбнулся расслабленно и легко, отчего его лицо вновь сделалось мальчишеским. И Алексей вдруг понял, что перед ним игрок. Только не игрок в карты, как следователь Макрушин. Афанасий Прилепко играл в жизнь и, надо признать, до сих пор выигрывал. Помнится, Глафира Малиновская говорила про Вельскую, что люди лишь пешки в её игре. Но даже Анне Юрьевне было далеко до трактирщика Афони. Вельская руководила своим окружением, Афоня же для каждого человека создавал отдельную реальность. И каждой фигуре начинало казаться, что жизнь вертится вокруг неё. Когда твои желания сбываются, так легко забыть, чья рука их исполняет. А после эта рука, ласково поглаживая, начинает управлять тобой…

Алексей нахмурился и произнёс:

– Афанасий Григорьевич, я, должно быть, выгляжу абсолютным глупцом в ваших глазах. Но я точно знаю, что вы лжёте. Игры ваши не столько просты и безобидны, как вы пытаетесь рисовать. Думаю, вы работаете в обе стороны: и наживаетесь на войне, и от власти тоже не откажетесь. Хоть политические мотивы вы и отрицаете.

Афоня усмехнулся:

– Сможете доказать?

Алексей помолчал, раздумывая.

– Доказательств у меня нет ни единого. И на вопросы мои вы не ответили ни разу. Наш разговор протекает весьма примечательным образом: я высказываю утверждения, а вы их не опровергаете, но и не подтверждаете тоже. Весьма завидное умение, скажу вам честно…

Афоня улыбнулся:

– Приятно иметь дело с умным человеком. Так честность за честность: то, что я не отвечаю на ваши вопросы и вы не имеете доказательств, – единственная причина, которая позволит вам выйти отсюда.

Алексей скривился:

– Премного вам благодарен.

Афоня кивнул великодушно.

– Вы мне нравитесь. Не хочется, чтобы вы погибли по неосторожности. Возможно, я даже немного завидую вам, Алексей Фёдорович!

«Сговорились вы, что ли, с Квашниным?» А вслух спросил:

– Чему же?

– Вам не нужно держать нос по ветру, быть всегда настороже. Вы ведёте своё смешное расследование, должно быть, пытливый ум требует движения. Но не это главное… есть в вас какая-то основательность, будто вы уже нашли самое ценное. Я бы купил, да только вы не продаёте.

– Не понимаю, о чём вы, Афанасий Григорьевич.

– И ладно!

Афоня встал, протянул руку к двери, жестом предлагая выйти. Алексей поднялся. Уходить молча не хотелось.

– Думаю, Афанасий Григорьевич, господин Селиверстов не станет считать ваши хулиганские акции баловством. И вполне вероятно, что скоро именно ваша свобода станет ценностью, которую придётся выкупать втридорога.

Афоня шутливо замахал руками:

– Ой, не каркайте, Алексей Фёдорович! Такой приятный был разговор, и вот вы снова за своё!

Алексей двинулся к двери, но выйти ему не удалось. В дверном проёме появился давешний официант, только сейчас лицо его было белым в цвет фартука, а на щеках красовались малиновые пятна. Подобное сочетание встречается в минуты наивысшего волнения, да официант его и не скрывал. Неожиданно тонким голосом он выкрикивал:

– Доктора! Доктора!

– Что случилось, любезный? Я – доктор!

Но официант будто не услышал. Он отыскал за спиной Алексея фигуру Афони и запричитал:

– Афанасий Григорьич, что ж делается-то! Генерал-то… с гостями…

– Да что же?

– Помирают господа!

Алексей набрал воздуха и гаркнул официанту прямо в лицо:

– Скорее веди, идиот!

Тот вздрогнул, моргнул и побежал.

Бежать пришлось недалеко. В одном из соседних кабинетов некоторое время назад, очевидно, обедали несколько мужчин. Только двое из них сейчас лежали на столе без признаков жизни, а третий хрипел, задыхаясь, и пускал пену изо рта. Алексей метнулся к нему, но через пару мгновений и этот господин замер, закинув голову и закатив глаза. От погибшего исходил резкий запах горького миндаля.

Алексей пощупал пульс у других господ. Без сомнения, все были мертвы.

– Налицо признаки отравления, – заявил он подоспевшему Афоне. – Господа отравлены веществом из ряда цианидов.

– Сделайте что-нибудь, вы же врач!

– Лечить мёртвых я не обучен, простите.

Алексей осмотрел стол. Взгляд его задержался на бутылке коньяка. Он похолодел.

– Это коньяк из подвалов Малиновских? Вы получили мою записку, что он отравлен?

Афоня покачал головой. Алексей чуть не застонал. Иван вновь обманул его, не отправив записку с предупреждением. Побоялся Афониного гнева, не иначе. А это означает, что вряд ли он когда-нибудь ещё встретит Ивана и кухарку Катерину, скорее всего, они уже далеко. Не с кого спросить, и некому опознать в шофёре Вельской «синеглазого цыгана».

– Мы не первый раз этот коньяк гостям подаём, жалоб до сих пор не поступало, – встрял официант.

– Сгинь! – мрачно приказал Афоня.

– Стой! – тут же перебил Алексей.

Официант замер, переводя испуганные глаза с хозяина на гостя.

– Найди мне чистую ёмкость с крышкой, чтобы плотно закрывалась. Что-нибудь навроде аптечного пузырька, – велел Алексей.

Официант кивнул и испарился.

Алексей наклонился к бутылке и понюхал содержимое. Потом, обернув пальцы салфеткой, понюхал рюмки одну за одной. К сожалению, естественный аромат коньяка был так силён, что не позволял различить, есть ли в нём примеси.

– Почему вы решили, что отравлен именно коньяк? – спросил Афоня, по-прежнему стоявший у дверей.

– Потому что так уже было, – ответил Алексей, принимая из рук вернувшегося официанта небольшой водочный графинчик с крышкой. Хороший графинчик, в карман сможет поместиться. Подумав, Алексей не стал отливать коньяк из бутылки, а плеснул в графинчик из бокала, которым пользовался один из отравившихся господ.

– Рекомендую вам больше не подавать гостям этот коньяк. Хотя полиция, скорее всего, и так изымет его весь.

При слове «полиция» официант вздрогнул и принялся истово креститься. Алексей только головой покачал. В какие неожиданные моменты на людей нападает приступ веры!

Афоня так и стоял, насупившись. Было видно, что хозяин трактира принимает решение. И одна из его частей – выпускать ли наружу невольного свидетеля. Или же оставить его здесь, в компании уже мёртвых господ? Алексей одёрнул себя. Что за попытка чтения мыслей трактирщика? Да ещё не в свою пользу.

Наверняка идея скрыть произошедшее посетила Афанасия Григорьевича, как посетила бы любого другого. Да только как это сделать? Господа в кабинете собрались не простые. Одного из них официант «генералом» назвал, остальные ему под стать. Судя по одеянию, люди знатные и богатые. Исчезнуть просто так они не могут, значит, полицейского расследования не избежать.

– Не смею вас больше задерживать, – вдруг произнёс Афоня. И Алексей выдохнул. Не смея гневить судьбу и не дожидаясь, пока Афанасий передумает, он поспешил откланяться.

Провожать его никто не стал. Алексей спустился со второго этажа на один пролёт и нырнул за портьеру. Пусть не оригинальный ход, но, как утверждают писатели детективных историй, вполне действенный.

Буквально через пару минут на лестнице раздался топот. Всё тот же официант спускался вниз, на вытянутой руке держа початую бутылку коньяку. Через несколько минут он протопал обратно, опять с открытой бутылкой коньяку. Но со второй бутылкой он обращался гораздо свободнее, без опаски обнимая её двумя руками.

«Как просто и как гениально!» – невольно восхитился Алексей. Даже жаль, что гений Афанасия Григорьевича проявляется в столь сомнительных ситуациях. Ведь если в бутылке не окажется яда, а будет он лишь в бокалах, из которых пили господа, то это натолкнёт следствие на мысль, что яд подсыпали прямо за столом. Выходит, «Афонькин кабак» ни при чём! И Афанасий Григорьевич выходит сухим из воды, преодолев очередной порог на реке!

Алексей выглянул из-за портьеры, никого на лестнице не было. Тогда он, уже не скрываясь, покинул ресторан.

Он успел дойти лишь до конца мощёного участка улицы, когда к трактиру подкатили две пролётки с городовыми да санитарная карета за трупами. Спрятавшись в тени дома, Алексей обернулся. Среди рослых и шумных городовых он разглядел неприметного Сергея Петровича Селиверстова. По своей привычке тот крутил в пальцах папиросу, был сосредоточен и угрюм.

«А может, и не выйдет Афоня сухим в этот раз», – подумал Алексей. И оба варианта развития событий были ему неприятны. Очень сложно примириться с тем, что в ближайшие минуты сломается человеческая жизнь, даже если этот человек – трактирщик Афоня. Да что там! Если выиграет Селиверстов, то не сломанная жизнь ждёт Афоню, а гарантированная смерть. Государственная измена в Российской империи карается самым суровым образом.

Алексей уходил из «Афонькиного кабака» с ощущением, что покидает его навсегда. Вероятно, это и к лучшему. Очень хотелось оставить Пилу и других революционных деятелей в прошлом. Хотя… был ещё заказчик украденного пороха. Но Афоня не дал даже намёка, кто это. Да и нужно ли его искать, Алексей не мог определить. Сейчас у него были более срочные дела.

Первым делом спрятал в своей квартире графинчик с отравленным коньяком, потом отправился в банк и обналичил вексель, выписанный Глафирой Малиновской на его имя. Затем посетил магазины и магазинчики Кузнецкого Моста[85]. И только после этого отправился в госпиталь проведать Варю. Порыв этот был довольно глуп: под воздействием лекарств Варвара Дмитриевна наверняка спит, а врачебного надзора в госпитале достаточно и без него. Но не прийти он не мог.

Варю расположили в небольшой палате в конце коридора. Тихо приоткрыв дверь, Алексей постарался разглядеть девушку. Повязку на лице ей сменили, и видно было, что бинтовали руки, гораздо более умелые, чем у него. Алексея всегда удивляло это несоответствие: он прекрасно накладывал швы в самых сложных операциях, а простое бинтование у сестёр милосердия выходило лучше. Вот и теперь повязка закрывала не всё лицо Варвары Дмитриевны, а только раненые места, и выглядело это даже относительно изящно.

Окно в палате было завешено, и Алексею показалось, что Варя спит. Но только он приблизился к кровати, как она открыла глаза. Смотрела Варя прямо и, как показалось Алексею, вопросительно, поэтому он поспешил отчитаться:

– Не переживайте, Варвара Дмитриевна, с Бо всё в порядке!

Будем надеяться, что Квашнин справился со своим несложным поручением, хотя с него станется…

Варя моргнула, будто слегка разочарованно, и опустила глаза ниже, пытаясь рассмотреть, что такое Алексей держит в руках. Алексей раскрыл ладони и неожиданно для себя смутился:

– Вот, хотел вас порадовать, а цветы в госпиталь нельзя, вы же знаете. Поэтому выбрал безделушку, чтобы вы не скучали.

О том, что «безделушка» по стоимости сравнима с его врачебным жалованьем, Алексей умолчал. Он поставил подарок на тумбочку у кровати и завёл ключик. Заиграла нехитрая мелодия – в коробочке красного дерева прятался механизм, сверху закружились две куколки: танцующая юная барышня и собачка, играющая рядом. В собачке легко можно было признать французского бульдога, ровно такой же масти, как у Бо. Девочка на Варю похожа не была, да это и ни к чему.

Мелодия быстро закончилась. Варя сняла шкатулку с тумбочки и, пристроив её у себя на животе, завела ключик снова. На Алексея она не смотрела, наблюдая за маленькой танцовщицей.

Алексей скомканно попрощался и повернулся было к двери. Но Варвара Дмитриевна поймала его за пальцы. «Наверное, хочет что-то сказать», – подумалось Алексею. Варя по-прежнему смотрела только на девочку, руку его не отпускала, но и в качестве блокнота не использовала.

Алексей осторожно присел на край кровати, накрыл пальцы девушки своей ладонью. Наверное, в такой момент нужно говорить что-то успокаивающее, глупо обещать, что всё наладится, но нужных слов у Алексея не было. Молчание казалось самым честным разговором. Поэтому Алексей сидел, так же как и Варя, неотрывно глядя на шкатулку. Вышел он спустя полчаса, когда, убаюканная мелодией, Варвара Дмитриевна заснула.

Любой госпиталь, даже военный, своего рода небольшая деревня, где любят перемывать косточки каждому, кто оказался внутри его стен. Но пока Алексей находился в палате у Варвары Дмитриевны, никто не отворял дверь и не заглядывал, стремясь удовлетворить местечковое любопытство. Поначалу Алексей не придал этому значения, да, сказать честно, и не заметил. Но как только он вышел в коридор, с десяток глаз обернулись в его сторону. Алексей выпрямил спину, а на лицо вывесил самое непроницаемое выражение. Раз сплетен не избежать, его защита – равнодушие.

Сёстры милосердия, мелко семеня, будто боялись, что их услышат, приблизились к Алексею. Беспокойства на их лицах было больше, чем любопытства.

– Алексей Фёдорович, миленький, не ходите к ним, – прошептала одна из сестёр.

– К кому это «к ним»? – не понял Алексей.

Сестра несмело указала в сторону улицы. Снаружи доносился непривычный для госпиталя шум. Недоумевая, Алексей вышел на балкон и глянул вниз.

Поперёк госпитального двора стоял уже знакомый ему скрипучий полицейский экипаж, в котором восседал следователь Макрушин собственной персоной. И без того неприятное лицо его было перекошено нетерпением.

Рядом топталось с десяток городовых. Казалось, что они хаотично бродят по двору, но через минуту наблюдения становилось понятно, что одни городовые следят за дверями, а другие – за въездными воротами, и ленивое их прохаживание – не более чем иллюзия для обывателя.

Доктор Дубов, размахивая руками, бегал между полицейскими и от души ругался, требуя убрать безобразие. Но городовые смотрели мимо и, казалось, даже не слушали пожилого врача.

У Алексея неприятно заныло внутри. Появление Макрушина, да ещё столь вызывающим образом, означало, что у того появилась новая идея, как приписать Алексею обвинение. Даже при наличии спасительной записи в расходной книге Глафиры Степановны Алексея ждут неприятные минуты разбирательства. Признаться, он всерьёз подумал воспользоваться чёрным ходом, но вряд ли Макрушин настолько глуп, чтобы не поставить там человека. Да и ударяться в бега в планы Алексея не входило. Он по-прежнему невиновен, не стоит недооценивать этот факт. Поэтому Алексей выбрал самое простое – пошёл вниз, во двор, возглавлять полицейский перформанс.

– Уважаемые господа! Чем обязан такому вниманию? Весь участок в полном составе! Признаюсь, я польщён! Или у вас эпидемия и требуется врачебная помощь?

Ему удалось пройти почти десяток шагов до того момента, пока полицейские опомнились. Под испуганные взвизгивания сестёр, наблюдающих с балкона, к Алексею подскочили городовые. Руки, как положено, заломили за спину. Прежде чем ткнуться носом в пол полицейского экипажа, Алексей успел заметить округлившиеся глаза и рот Дубова. Пожилой хирург если и хотел возмутиться, то растерял все подходящие моменту слова, и только беззвучно и бестолково хлопал губами.

Алексей быстро убедился, что сегодня в полицейском участке его ждёт совсем другое обращение. Об этом красноречиво заявило колено городового, которым его для верности прижали.

Экипаж, скрипнув, сорвался с места со скоростью полицейской клячи и через минуту покинул территорию госпиталя, оставив зрителей вздыхать и обсуждать, что же такого натворил Алексей Фёдорович Эйлер.

Когда в кабинете следователя Макрушина Алексею наконец развязали руки и позволили опуститься на стул, он почувствовал невероятное облегчение и даже радость. Вот уж действительно, забери у человека привычные удобства, а потом верни, как было, он и сделается счастливым. Вертикальное положение и отсутствие полицейского колена уже можно посчитать за комфорт.

Поэтому Алексей улыбался, растирая затёкшие запястья, и наблюдал за действиями Макрушина. Как и в прошлую их встречу, оказавшись за столом, следователь принялся с мышиной суетливостью наводить порядок. Городовые и писарь, привычные к причудам начальства, терпеливо ждали, пока он закончит. На Алексея Макрушин не смотрел. Покончив с перестановкой предметов, Макрушин подвинул к себе бумаги. По тому, как вытянулись городовые, Алексей сделал предположение, что сейчас начнётся официальная часть.

Вперив разные глаза в бумагу, будто удивляясь написанному, Макрушин откашлялся и произнёс:

– Господин Эйлер, вы находитесь здесь для предъявления вам обвинений по трём эпизодам убийств.

Алексей не удержался и хохотнул:

– Неужели сразу по трём? Вы, господин Макрушин, не стесняйтесь, начинайте предъявлять! Это, в конце концов, даже любопытно.

Макрушин скользнул по нему пустым взглядом, только пальцы его пришли в движение, мало совпадающее с хмурым выражением лица. Следователь принялся зачитывать самым сухим тоном:

– Ваши сослуживцы показали, что в мае этого года вы оперировали Михаила Дмитриевича Малиновского. И он скончался на операционном столе. Следствие видит в этом манкирование[86] врачебными обязанностями в преступных целях.

– Что? – от неожиданности Алексей растерялся. Чего угодно, но обвинения в убийстве друга он не ожидал. Сердце застучало так гулко, что продолжение он слышал едва.

– Следующая ваша жертва – Дмитрий Аполлонович Малиновский. Скончался от сердечного приступа, вызванного приёмом неких медикаментов. Имеются свидетели, утверждающие, что днём того же дня Малиновский посещал госпиталь, в котором вы сейчас служите хирургом, а прежде лечились по ранению и, несомненно, имеете в нём связи с персоналом и доступ к медикаментам. Ими вы и отравили Малиновского. Иначе отчего бы здоровый, не очень старый мужчина так скоропостижно скончался?

Алексей внезапно рассердился, и от этого в голове прояснилось. Макрушин смотрел на него, не переставая двигать рукой. И Алексей вдруг понял, что бесконечные хаотичные движения – не что иное, как отвлекающие манёвры профессионального шулера. Какая-то древняя, животная сила заставляет человека неотрывно следить за движущимся объектом, это и используют опытные картёжники, отвлекая внимание противника и выигрывая себе время на размышление и возможность незаметно подменить колоду. Только мы не за карточным столом, господа!

Алексей прошипел:

– Ловко тасуете. Да только не было меня тогда в госпитале и сердечного приступа не было. Вам это лучше остальных известно. Вы своей рукой эту причину в заключение о смерти вписали по указке милейшей Глафиры Степановны!

– Ну вот мы и подобрались к третьей жертве! – неискренне обрадовался Макрушин, пропустив замечание Алексея мимо ушей. – Глафира Малиновская по непонятной причине выписала вексель на внушительную сумму и внесла вас в завещание. И эта щедрость стоила ей жизни.

– Постойте! – почти закричал Алексей. – Я по-прежнему не убивал госпожу Малиновскую! И у меня есть свидетель, указавший, что непосредственно перед гибелью Глафиры Степановны на кладбище находились госпожа Вельская и господин Туманов. Вы хотя бы допрашивали их?

Макрушин будто не слышал его. Он отложил бумаги в сторону, чинно сложил руки и вопросил:

– Зачем вы убили семью Малиновских, Алексей Фёдорович? Покайтесь, чистосердечное признание облегчит вашу участь.

Все присутствующие внимательно уставились на Алексея. Но он принципиально замолчал. Какой смысл оправдываться? Поняв его по-своему, Макрушин кивнул подчинённым, мол, официальное предъявление обвинения закончено. Городовые и писарь покинули кабинет. Алексей и следователь остались вдвоём. Макрушин продолжал шевелить пальцами и смотрел вдаль, куда-то мимо Алексея, раздумывая. Алексей заставил себя оторваться от рук господина Макрушина и смотреть только ему в лицо. Его страшно злила мысль, что Макрушин им управляет, он хотел вернуть это право себе.

Заметив, что взгляд Алексея стал неподвижен, Макрушин перестал двигать руками и сцепил пальцы в замок на столе перед собой. Только после этого встретился с ним взглядом.

– Сколько стоит снять с меня все обвинения? – напрямую спросил Алексей.

Макрушин смотрел на него со смесью презрения и удовольствия, будто Алексей сделал именно то, что он от него ждал.

– Вы слишком поздно задали этот вопрос. Уже всё оплачено. Увы, не в вашу пользу.

Алексей промолчал. Смысл слов, сказанных Макрушиным, плохо доходил до него, а уточнять не хотелось. Алексей заставил себя думать. «Всё оплачено». Кто-то успел купить свою свободу взамен того, что Алексей отправится на каторгу. Кому же он так помешал?

Одна из теорий незабвенного профессора Смирнова гласила: если пациент не склонен откровенничать, что-то умалчивает, стоит задать вслух свой вопрос, и рано или поздно, совершенно против своей воли, человек начнёт на него отвечать. Нет тайны, которую бы не хотелось рассказать. Врачу важно лишь внимательно слушать.

Терять Алексею было нечего, и он решил попробовать. Глядя в пол, он негромко спросил:

– Но почему именно я?

Макрушин поднялся и пошёл по кабинету, слегка потягиваясь, разминая затёкшее тело. Суетливость и мышиное сходство совершенно ушли, движения стали плавными и наполненными, как бывает у людей, полностью довольных собой.

– Вы мните себя лучше, чище остальных. Но нет! Вы такой же. Рано или поздно каждый человек задаёт вопрос про деньги. Вы задали слишком поздно. Уже ничего нельзя повернуть вспять.

– Неужто раньше можно было?

– Конечно! В самом начале, пока я ещё выбирал.

– Что выбирали?

– Того, кто ответит за всё, конечно!

Макрушин смерил Алексея снисходительным взглядом.

– Вы были так уверены, что невиновность гарантирует вам безопасность, что даже немного смешили меня. Мне доставит особое удовольствие отправить вас на каторгу. Я даже приду на суд! Не благодарите, не стоит. Это показатель моего особого к вам расположения. Обычно я не балую своим вниманием тех, кто занимает скамью подсудимых. Но вы – другой случай! Я хочу пронаблюдать весь ваш путь… За много лет на этом месте я убедился, что безгрешных нет. У каждого – каждого! – хоть пушиночка, да найдётся на рыле.

Макрушин хихикнул, довольный своей исключительной шуткой.

– Вы же выглядели… слишком чистым. И самоуверенным! Но найти пушинку для вас – лишь вопрос времени. Не три дня, конечно. Но и не так уж много оказалось.

Алексей поднял глаза:

– Вы хотите, чтобы я сейчас признал ваши заслуги?

Макрушин расхохотался:

– Отчего бы и нет? Как вы думаете, почему я так долго на этой должности держусь?

Он наклонился и прошептал, будто открывая тайну:

– Потому что у меня не бывает нераскрытых преступлений!

– Но вы сажаете невиновных! – возмутился Алексей.

– Это не имеет значения! – парировал Макрушин. – Правосудию не интересна правда. Нужно лишь, чтобы кто-то понёс наказание. И в этот раз эта роль досталась вам. Благодарите Глафиру Малиновскую, – жестоко улыбнулся Макрушин. – Не стоило ей пугать вашим именем своего убийцу.

Алексей замер, пытаясь осознать сказанное. Ответ на главный вопрос прозвучал, но пока из него ясно лишь то, что следователь прекрасно осведомлён, кто настоящий убийца. И тот успел купить свою свободу.

Макрушин вдруг поскучнел, вернулся за стол и, вновь занявшись передвижением предметов, добавил:

– А запись в расходной книге Малиновской я видел. Только никакой суд не признает в господине М. меня. Свидетелей нет, наличных тоже. А вот то, что после смерти мужа вдова была не в себе, – это люди видели. Вы и сами говорили, в протоколе у нас зафиксировано. Так что не утруждайте себя угрозами, господин Эйлер, вы проиграли.

Когда Алексея невежливо впихнули в камеру, он практически на ощупь опустился на скамью, не видя и не слыша ничего вокруг. И сидел так, пока кто-то участливо не постучал его по спине. Очнувшись, Алексей обнаружил рядом с собой знакомых бродяг. Они смотрели на него с неудовольствием.

– Что-то ты, барин, неудачливый вовсе. Зачем попался?

– Так и вы тоже здесь.

– Нам можно! Даже нужно! Это вроде порядок такой: раз в неделю мы здесь. Всё по совести, по-человечески. И городовой работает как положено, да и мы закон помним, больше нужного не берём. А тебе-то что на воле не живётся?

Алексей скрипнул зубами. И эти со своей философией. Только к закону и правосудию представления этого полицейского участка отношения не имеют.

Алексей прислонился к стене, закрыл глаза, игнорируя недовольное цоканье бродяг, и погрузился в размышления. Вернее, он хотел бы погрузиться, но в его текущем состоянии думалось только две мысли: кто из известных ему личностей успел перекупить свою свободу у Макрушина? И что ему теперь делать?

То, что всё это время Макрушин планомерно искал возможности уничтожить Алексея, стало ясно как день. Зачем, тоже понятно. Всё благодаря Глафире Степановне. Зачем она говорила с убийцей о нём? В каком контексте прозвучало его имя? Какие были сказаны слова? И, сделав круг, мысли Алексея вернулись к началу: что ему теперь делать?

Так ничего и не придумав, Алексей открыл глаза. Бродяги по-прежнему смотрели сурово, поджимая губы. Мало того, что попался, да ещё не рассказывает им. Алексей вздохнул. Потом крепко зажмурился, усиленно поморгал. Что-то неподвластное его разуму было в том, что бродяги и воры сердятся на него, а он вынужден оправдываться.

Честно сказать, моргание помогло мало. Алексей вздохнул ещё раз и признался:

– Макрушин считает, что я убил троих человек.

Бродяги переглянулись и расхохотались, будто Алексей смешное сказал.

– Вот ведь крыс, что придумал! Да какой из тебя убийца?

Алексею даже обидно стало.

– Что же вы не верите? Думаете, не могу я?

Бродяги дружно качнули головой:

– Нет.

Один из них, видя недоумение Алексея, принялся объяснять:

– У нас говорят, барин, чтобы человека убить… жила особая нужна. Вот вору нужно ловким быть, талант иметь. Но и научиться можно! А убивать не научишься, таким родиться надо.

– И как её распознать… эту жилу? – уныло поинтересовался Алексей.

– А бес её знает! – пожал плечами бродяга. – На иного взглянешь, и душа в пятки. А другого, чтобы жилу эту заметить, долго обижать нужно. Она и в самом тихом проявится, коли до отчаяния довести.

– То есть эта жила есть в каждом?

– Выходит, что в каждом, – слегка запутавшись, пробормотал бродяга.

– Значит, и во мне! – заключил Алексей.

– В тебе – нет! – рассердившись, отрезал бродяга. – Тебя Макрушин до отчаяния довёл?

– Довёл, – признался Алексей.

– А жилы не видать! – возликовал бродяга.

Алексей рассмеялся, то ли от нелепости диалога, то ли от облегчения. Но от глупой веры бродяг в его непогрешимость стало действительно легче.

Вечерело. Дежурный городовой лениво поднялся и зазвенел ключами. Заслышав условный сигнал к освобождению, бродяги повскакивали со своих мест и построились на выход. Алексей с тоской глядел на них. Ужаленный внезапной мыслью, он схватил за рукав ближайшего из бродяг.

– Послушай, любезный, – начал Алексей.

Бродяга нахмурился, недовольный лакейским обращением. Алексей глубоко вздохнул, пытаясь срочно придумать правильные слова.

– Будь другом, помоги ещё раз. Найди в полицейском управлении следователя Селиверстова. Расскажи ему… что я здесь.

Бродяга глянул виновато:

– Я б с радостью, да кто меня пустит… в управление-то?

Алексей зажмурился и брякнул невообразимое:

– Если не пустят, скажи, что ты самой Зинаидой Порфирьевной Садовской послан. Её там все знают. И уважают!

Бродяга кивнул, с жалостью глядя на Алексея:

– Я скажу. Но, если не выйдет, не обессудь.

Алексей кивнул на прощание и отпустил рукав сокамерника. Судить он не будет, это точно.

Бродяги ушли, а Алексей кулем повалился на скамью. Даже думать две своих мысли сил у него не осталось.

Прошла ещё пара часов. Определять время Алексей приноровился по перекурам дежурного городового. Каждый час тот доставал махорку, отрывал кусок газеты и скручивал самокрутку. Потом выходил во двор и отсутствовал примерно пять минут. Всё было так, как когда-то рассказал Алексею рыжий. Вспомнив о газетчике, Алексей подумал, что неплохо было бы и ему весточку передать. Да только чем он сейчас поможет? Тем более что он до сих пор верит в причастность Алексея к нападению на Варвару Дмитриевну. К бродягам бы его! Уж они объяснили бы этому рыжему идиоту, что нет в Алексее специальной жилы, позволяющей вредить людям. В другое время подобные мысли развеселили бы Алексея, но сейчас они лишь напомнили о безвыходности его положения.

Участок опустел. Полицейские разошлись отдыхать. Задержанных разогнали, чтобы не хлебали зазря казённые щи. Только Макрушин продолжал шуршать в кабинете, да дежурный городовой вздыхал, в пятый раз перечитывая одну и ту же газету. Алексей уж подумал попросить почитать, всё ж развлечение в ожидании каторги, как во дворе участка мигнул свет, будто кто махнул огромным фонарём. Хлопнула дверь автомобиля, и через секунду на пороге появился господин Туманов, взбудораженный донельзя. Увидев Алексея за решёткой, он бросился к нему, игнорируя возмущение дежурного:

– Алексей Фёдорович, дорогой! Как же так! Какая ужасная трагедия! Это совершенно недопустимо, чтобы лечащий врач великой…

Туманов осёкся.

– Не беспокойтесь, дорогой, я применю всё своё влияние, чтобы освободить вас! Ждите и ни о чём не волнуйтесь!

И Туманов засеменил в кабинет судебного следователя. Дежурный, пытавшийся удержать его, лишь получил дверью по носу.

Всё произошло так стремительно, насколько мог быть стремительным господин Туманов. Алексей не успел ни удивиться, ни что-либо сказать. Конечно, приятно получить столь ревностного защитника, но в свете имеющихся у Алексея подозрений ситуация выглядела более чем странно.

Спустя десяток минут господа вышли из кабинета. Туманов обмахивался котелком, как веером, Макрушин был мрачнее тучи. Он молча кивнул городовому, мол, выпускай, и тут же удалился, не прощаясь. Туманов встречал Алексея самой любезной из своих улыбок.

– Позвольте подвезти вас, Алексей Фёдорович. Во дворе нас ждёт «Лорелей».

Садиться в этот автомобиль Алексею не хотелось. Хотелось воздуха и свободы. Поэтому он решил отправиться домой пешком, о чём и сообщил господину Туманову.

После длительных расшаркиваний и благодарностей концертный директор наконец укатил. Алексей постоял немного на крыльце, наслаждаясь осенней ночью. Но холодный воздух быстро прогнал романтический настрой, да и дежурный вышел на очередной перекур. Взглянув на него, Алексей вдруг понял, что от волнения забыл поинтересоваться, на каких условиях и надолго ли его отпустили. В то, что дело закончено, он не верил. Скорее, Туманов выторговал ему отсрочку, пока Алексей лечит госпожу Вельскую.

Алексей поднял воротник и торопливо зашагал прочь. Не успел он сделать и пары шагов, как к участку подкатила пролётка с господином Селиверстовым внутри.

– Вижу, моя помощь вам уже не нужна, – равнодушным голосом заметил он.

Алексей виновато развёл руками.

– Позвольте вас хотя бы подвезти, – предложил следователь.

От этого предложения Алексей отказываться не стал. Ему крайне необходимо было посоветоваться.

Обдумывая, во что он вляпался и как теперь выкручиваться, Алексей попросту забыл, что в его доме может находиться беспардонный рыжий человек. И немало удивился, когда он вставил ключ в замочную скважину, а дверь распахнулась сама. На пороге появился Квашнин и с видом конферансье провозгласил:

– Алексей Фёдорович! Душенька! А мы вас заждались!

«Душенька?»

Алексей усмехнулся, всё-таки Квашнин – мастер нелепых, но действенных предупреждений. Осторожничая, он заглянул в гостиную. В одном из кресел, с прямой спиной и недовольным видом, восседал господин Мендель. На коленях он держал всё тот же внушительный саквояж. Алексей выдохнул. Он так много боялся сегодня, что даже переутомился. Этого посетителя можно не опасаться.

– Господин Мендель? – Алексей вдруг понял, что не знает имени нотариуса. – Чему обязан?[87]

Мендель скривился недовольно и произнёс, косясь на Квашнина:

– Хочу вернуть свою бутыль[88], Алексей Фёдорович. Люблю, знаете ли, попивать из неё настоечку. Она мне симпатичнее остальных.

Алексей почти не удивился. По сравнению с событиями последних дней причуда пожилого нотариуса выглядела вполне невинно. Он достал из буфета бутыль смородиновой настойки и выставил на стол.

Мендель уставился на рыжего, без слов заявляя, что вступление окончено, а дальше он намерен говорить приватно. Рыжий, в свою очередь, надел на лицо выражение «ни за что не уйду!» и продолжал торчать в дверях. Алексей, наблюдавший за этой пантомимой, проговорил:

– Господин Мендель, вы ведь знакомы с Антоном Михайловичем? Он однажды посещал вас, вы рассказывали…

Мендель недовольно кивнул.

– Я Антону Михайловичу всячески доверяю, при нём вы можете говорить свободно.

Краем глаза Алексей видел, сколько усилий рыжему стоило сдержать самодовольную улыбку. Какой же он временами мальчишка!

– Как скажете, – пробурчал Мендель.

Он расстегнул свой саквояж и осторожно вынул из него уже виденные Алексеем вещи: бутыль Шустовского коньяка и пистолет, завёрнутый в тряпицу.

– Полагаю, пришло время вернуть вам эти вещи.

У Алексея вдруг ослабли ноги, он поскорее ухватился за край стола. Сообразительный рыжий подпихнул ему стул.

– Вы не представляете, господа, какой у меня сегодня был день!

Таких благодарных слушателей, как господин Мендель и Квашнин, конечно, ещё стоит поискать! Пока Алексей пересказывал события дня, глаза горели и у нотариуса, и у газетчика. Алексей даже затруднился бы определить, у кого ярче. Алексей видел в этом поддержку и участие и осторожно, на секунду, позволил себе представить, что в его маленькой гостиной собрались не просто случайные люди, а команда, объединённая общим интересом.

– А потом господин Туманов волшебным образом меня спас, – мрачно закончил своё повествование Алексей.

– Зачем это ему? – нахмурился рыжий.

– Вероятно, затем, чтобы я вылечил Анну Юрьевну Вельскую. Она больна, – пояснил он, вспомнив, что Антон Михайлович об этом не знает. – Мотивация его мне как раз понятна. Вопрос в другом: как концертный директор может иметь на следователя такое влияние, что тот за несколько минут переменил свои намерения относительно меня?

– Может, он попросту заплатил Макрушину? – пожал плечами рыжий.

– Макрушин жаден, это факт. Но когда они с Тумановым выходили из кабинета, он не выглядел как человек, выигравший куш. Скорее, как тот, кого прижали к стенке. Он был крайне недоволен.

– Господин Мендель, вам что-то известно о господине Туманове? – обратился рыжий к нотариусу.

Тот пожал плечами:

– Я его дел не веду.

Алексей отвёл глаза. Его разговор с господином Селиверстовым как раз касался личности и неясного поведения Андрея Давидовича Туманова, в недавнем прошлом Арама Туманяна. Следователь ответил, что у политического сыска до сих пор никаких вопросов к концертному директору не было, а иностранное происхождение и смена фамилии – не повод для обвинений. Мало ли людей так прячется от религиозных распрей. А вот за странными его отношениями с уголовной полицией пообещал понаблюдать. Когда Алексей с возмущением описал позицию Макрушина «лишь бы был кто виноватый», следователь усмехнулся и согласился посодействовать в избавлении Алексея от роли козла отпущения. «Из уважения к Елене Сергеевне», – заметил он и отвернулся. Алексей предпочёл эти слова никак для себя не трактовать.

Тем временем рыжий, вцепившись в нотариуса как клещ, тянул из него информацию о Вельской. Мендель ёрзал, вздыхал, набивал цену, но всё же сказал:

– О её позоре долго судачили, вы тогда ещё были детьми. Потом забылось. Заговорили снова, когда она уж в певицы подалась. – Мендель хихикнул. – Никак определиться не могли, то ли ругать её, всё ж дело неприличное для урождённой дворянки, а то ли завидовать, потому как она стремительно богатеть начала. А когда газеты её «королевой» величать начали, тогда совсем примолкли.

– О каком позоре речь? – перебил рыжий.

Меньше всего Алексею хотелось сейчас говорить об этом, да куда деваться. Избегая встречаться взглядом с рыжим, он обратился к нотариусу, выплёскивая на него своё недовольство:

– Вы же знали, что Вельская была любовницей Дмитрия Малиновского!

– Да кто ж не знал-то?! – искренне удивился Мендель.

– И про Варвару Дмитриевну с самого начала знали, намекали мне в нашу первую встречу!

Нотариус тут же вспылил в ответ:

– Учитесь лучше понимать намёки, молодой человек! Уж коли за помощью приходите, умейте взять, что вам дают!

Алексей открыл было рот ответить, но рыжий равнодушно, совершенно пустым голосом поинтересовался:

– При чём здесь Варвара Дмитриевна?

Алексей повернулся к нему и, глядя прямо в лицо, бухнул:

– Варвара Дмитриевна – дочь Дмитрия Малиновского и Вельской.

– Но…

– Полагаю, она сама не знает до сих пор.

– И…?

– И ничего. Варвара Дмитриевна как была, так и осталась незаконнорождённой и непризнанной со всех сторон.

– Словом, не пара вам! – Рыжий не удержался, вспыхнул и выкрикнул давно сидевшие в нём слова.

Алексей выпрямился. Взглянул рыжему в лицо и ровно произнёс:

– Не пара. И мне очень мешает знание, что она за деньги встречалась с мужчинами. Варвара Дмитриевна… симпатична мне. Но моя симпатия оказывается ограничена текущим моментом. Как бы я ни старался, я не могу разглядеть за ней будущего.

– Выходит, Эйлер, вы ужасно расчётливый тип.

– Пусть так. И не пытайтесь меня поддеть! Я всё обдумал и стараюсь действовать из уважения к Варваре Дмитриевне.

Рыжий фыркнул:

– А вы спрашивали, нужно ей ваше уважение?

Алексей отмахнулся, моментально устав от этого разговора.

– Вам надо, вы и спрашивайте.

Рыжий побелел:

– Я спрашивал. От меня ей ничего не нужно. А вы, по всей видимости, просто слепой!

– Квашнин, я разберусь без вас!

Господин Мендель с невыразимым удовольствием наблюдал за переругивающимися молодыми людьми.

– Эх, был бы я молод, да не иудейской веры, сам бы на красавицу взглянул!

Спорщики осеклись и замолчали. Никто не взял на себя смелость объяснить Менделю сегодняшнее положение Варвары Дмитриевны и то, что каждый втайне сомневается, можно ли будет в дальнейшем называть Варю «красавицей».

Разговор естественным образом увял. Мендель, почувствовав неловкость ситуации, вскочил и принялся прощаться. Рыжий бросился его провожать, привычно проигнорировав то, что в этом доме хозяин не он.

Алексей остался в гостиной и от нечего делать разглядывал бутылку коньяку, стоявшую на столе. Невесело подумал, что с флакончиком от нюхательной соли и графинчиком из «Афонькиного кабака» у него теперь собран весь комплект участвовавших в деле коньяков. Интересно, как такая комбинация называется в картах? Фул хаус? Каре? Хоть к Макрушину за консультацией обращайся! Нужно провести лабораторный анализ содержимого, а то вдруг вновь окажется, что внутри нет никакого яду. В этой истории даже очевидное перепроверять приходится.

С такими мыслями он ушёл в лабораторию. Через минуту там же появился рыжий и тихонько пристроился на стуле в углу, притворяясь невидимым.

Сравнительный анализ занял совсем немного времени, и скоро Алексей точно знал, что яд в графинчике и бутылке, принесённой нотариусом, абсолютно идентичный. Как он и предполагал, калиевая соль синильной кислоты, попросту говоря, цианистый калий. Любимый яд отравителей всех времён и народов. Похож на сахар, хорошо растворяется, приятно пахнет миндалём – идеальная добавка для напитка. И смерть клиента гарантирована в течение пяти минут! Только как получилось, что вместо Глафиры Степановны этот коньяк выпили другие люди?

Алексей отыскал у себя на полках флакончик из-под нюхательной соли, позаимствованный в секретере вдовы. Он по-прежнему был завёрнут в серую бумагу для черновиков. Алексей бережно развернул флакончик, поставил его, а бумагу принялся механически разглаживать руками, размышляя о превратностях судьбы. На бумаге виднелись слабые чернильные буквы. Алексей вгляделся в них и похолодел. Обернувшись к Квашнину, он проговорил:

– Что ж, Антон Михайлович, теперь вы имеете полное право утверждать, что я осёл.

Рыжий буркнул:

– Тоже мне, новость. Но почему только теперь?

Рыжий вскочил, встал рядом и заглянул через плечо Алексея. Но уже через секунду он выхватил у Алексея листок, поднёс к глазам и начал читать вслух, разбирая фразы:

– «…известен ваш преступн… умысел… ожидать в церкви… приходите одна…» Это вы у Малиновской украли эту записку?

– Ничего я не крал! Я завернул в этот лист флакон с ядом. На тот момент я думал, что коньяк отравлен. Понимаете, Антон Михайлович, у Глафиры Степановны в секретере лежало два вида бумаги: белая, плотная, с гербом Малиновских, и вот эта, тонкая, серая. Я тогда решил, что Глафира Степановна использует её для черновиков, что этот лист ей больше не нужен. Мне и в голову не пришло вглядываться в буквы.

– И кому, по-вашему, эта записка?

– Очевидно, госпоже Вельской. Я полагал, что Глафира Степановна спит в тот момент, когда я брал листок. Но скорее она притворялась и следила за мной. Или же заметила пропажу листка утром. А после решила, что я прочитал записку и в курсе её планов. Во всяком случае, это многое объясняет.

– Ну хорошо, она позвала Вельскую в церковь, а зачем?

– Думаю, Антон Михайлович, достопочтенная Глафира Степановна шантажировала Анну Юрьевну. И господина Туманова заодно, ведь Вельская нарушила указание и пришла на встречу не одна.

– То есть вы хотите сказать, что Глафира Степановна, собираясь шантажировать Вельскую, написала ей письмо сначала в черновике, потом переписала на гербовой бумаге, а черновик сохранила? Она… была не умна?

– Скажите, Квашнин, вы бы стали использовать бумагу, на которой стоит ваш герб, для записки сомнительного содержания?

Рыжий пробормотал:

– Если у меня появится такая бумага, я вообще на ней писать не буду, только любоваться.

– Вот и я думаю, что Глафира Степановна писала свою записку на дешёвой бумаге, а этот листок лежал снизу. Бумага тонкая, промокла от чернил. Как видите, фразы отпечатались практически целиком – и мы имеем незапланированную копию записки.

Рыжий нахмурился:

– Мне только неясно, почему Малиновская сразу не выкинула этот лист.

Алексей хмыкнул:

– Правды мы не узнаем, но сдаётся мне, что причина самая банальная – из экономии. Тут же ещё пол-листа свободно! А копейка, как известно, рубль бережёт даже у богатых. К тому же такие дамы, как Глафира Степановна, не привыкли, что кто-то роется в их почте.

Рыжий только головой покачал:

– И чем же Малиновская могла шантажировать Вельскую?

– Информацией о том, что Вельская подослала ей отравленный коньяк, а по случайности убила Дмитрия Малиновского. Она была абсолютно уверена в причастности Вельской. И скорее всего, она не ошиблась.

И Алексей пересказал историю романтической любви кухарки Катерины и водителя Вельской, закончившуюся смертями пяти человек.

– Но, опять же, никаких доказательств, кроме слов глупой кухарки Катерины. Да её саму теперь попробуй найди!

– Но почему вы говорите о смерти пяти человек? – изумлённо вытаращил глаза рыжий.

– От коньяка погиб Дмитрий Аполлонович Малиновский, трое господ в «Афонькином кабаке» и сама Глафира Степановна, хоть она его и не пила.

– Что за трое в кабаке?

– Ах да, вы же ещё не знаете, что произошло! Я нашёл Пилу! Вы были правы, это по его приказанию подстроена авария с Варварой Дмитриевной, но только к нашим убийствам это отношения не имеет. Афоня, вернее Пила, действительно пользовался услугами Варвары Дмитриевны по выманиванию денег из господ. Только для неё это выглядело высокой политической деятельностью, а для него… простая нажива.

– Даже жаль, что его уже арестовали! Я бы… – в сердцах воскликнул рыжий, когда Алексей закончил рассказывать о событиях в кабаке. От возбуждения рыжий не мог стоять на месте и метался по маленькой лаборатории, создавая напряжение среди склянок.

– Да что бы вы сделали?

– Придумал бы, – буркнул рыжий.

– Не сомневаюсь! Устроили самосуд? Я рад, что Селиверстов вас опередил. Целее будете.

– Благодарствую за заботу! – церемонно поклонился рыжий.

– Квашнин, вы не заметили? У нас появилось ещё одно действующее лицо!

– Заказчик пороха? Заметить-то я заметил, зря вы на меня наговариваете. Только толку от него? Не думаю, что он имеет отношение к убийству Малиновской. Не будет же человек жертвовать своим имуществом, чтобы завалить камнями вдову?! Мне по-прежнему кажется, что смерть вдовы и взрыв церкви – не более чем совпадение.

– Вероятно, вы правы, но все-таки хочется знать, кто это…

– Да кто ж, кроме Афони, вам об этом скажет? Наверняка ещё Диомид был в курсе, а остальные могли и не знать.

– В том-то и дело… похоже, здесь снова тупик. Всё это дело – сплошные тупики! Просто переходим из одного в другой.

Рыжий заметил, глядя в пространство:

– Если кажется, что кругом тупики, то вы вполне успешно движетесь, только медленно и не по прямой.

– Что? Не понимаю вас, объясните.

Рыжий принялся объяснять, слегка сбивчиво, будто ему самому были непривычны столько сложные рассуждения:

– Вот вы говорите, «переходим из одного тупика в другой», из тупика выхода нет, у него есть только вход. Да, через вход можно выйти, но окажешься там же, где ранее был. А вот если из тупика удаётся перейти в другое место, то, выходит, это и не тупик был вовсе, а только казался таковым. То есть все эти тупики – иллюзия, вы всё равно движетесь. Мы движемся.

Алексей с удивлением смотрел на рыжего. Его умозаключение звучало неожиданно и ободряюще. Если знать, что перед тобой не тупик и выход есть, просто временно ты не видишь его, то уходит уныние и беспомощность, а появляется… некий задор появляется, отгадаю ли я в этот раз?

Устав философствовать, рыжий зевнул:

– Раз ничего не понятно, идёмте спать, второй час ночи!

И он развернулся в сторону гостиной.

– Квашнин! – окликнул его Алексей. – Вы что, квартировать у меня будете?

Рыжий замер. Потоптался на месте, насупился, пытаясь придать себе независимый вид. Потом пожал плечами:

– Отчего же сразу «квартировать». Домой отправлюсь! Прямо сейчас! Только трость свою найду!

– Вы не носите трость.

– Неужели? Тогда меня и вовсе ничего не задерживает!

– До свидания!

Рыжий недовольно глянул и направился к тайному ходу. Алексей последовал за ним.

– Почему вы не выходите через подъезд, Антон Михайлович?

– Мне так привычнее. Прощайте, – буркнул рыжий и затопал по лестнице в темноту.

Алексей же подумал, что этот ответ характеризует рыжего, как ничто другое. Из всех возможных дорог он выбирает тёмную да тайную.

Алексей развернулся, собираясь отправиться спать. Но не успел сделать и шагу, как из темноты тайного хода донёсся грохот и приглушённая, но весьма выразительная ругань рыжего.

– Что-то случилось, Антон Михайлович? – участливо поинтересовался Алексей. Ему было интересно, что на этот раз выдумает рыжий, чтобы остаться у него ночевать.

Квашнин не ответил, но возился и сопел в темноте громко и недовольно. Потом чиркнула спичка, газетчик неприлично икнул, свет погас. Рыжий торопливо затопал вверх по лестнице. Влетев в квартиру Алексея, он сиплым шёпотом скомандовал:

– Свет берите и за мной!

Алексею и в голову не пришло ослушаться. Он бросился в комнату за свечами, стараясь не обращать внимания на то, как нехорошо засосало под ложечкой.

Рыжий молча принял свечу. Взглянул на Алексея с сочувствием, но промолчал и пошёл вниз. Немного медленнее, чем нужно, как показалось Алексею.

Внизу на ступенях лежал небольшой тюфяк.

Воздуха резко стало меньше. Алексей несколько раз прерывисто вдохнул, пытаясь избавиться от спазма, сдавившего горло. Он немало видел на фронте подобных «тюфяков», сваленных в ожидании, когда же им выроют могилу. Хотя бы одну на всех.

– Кто это? – спросил Алексей. Голос почти не подвёл его.

Рыжий ещё раз пристально взглянул на него, словно проверяя, выдержит ли. И потянул человека за плечо. Алексей дёрнулся, но всё же предпочёл отвернуться. Прикрыл глаза, одновременно напрягая крылья носа. Нехитрая эта уловка не только от смеха помогает, но и от слёз.

На ступенях его тайного хода лежал Ёршик.

– Задушили парня, – буркнул рыжий. – Причём, сдаётся мне, не верёвкой душили, а цепью, вот как кожа-то разодрана, одни лохмотья.

Да Алексей и сам это видел, только лучше от этого не становилось. И раздумывать, откуда у газетчика столь специфические знания, возможности не было.

– Он должен был прийти к вам? – деловито поинтересовался рыжий.

Алексей покачал головой, продолжая сосредоточенно выдыхать.

– Тогда, вероятно, его притащили сюда уже мёртвым. Но зачем? Почитай, его вам чуть ли не в квартиру занесли.

Алексей всё-таки не удержался, покачнулся и, хватаясь за стену, сполз на ступеньки. Происходящее казалось чрезмерно реалистичным, хотелось отодвинуть его подальше, а лучше отменить совсем.

– Тю! – прокомментировал его движение рыжий. – А вы, господин хирург, разве не должны быть привычны к мертвецам? – Но беспокойство, сквозившее в голосе, выдавало его.

Алексей хотел ответить, но не получалось. Он старательно сглатывал, пытаясь протолкнуть вниз ком в горле, мешающий дышать и говорить. И очень хотелось загнать назад предательские слёзы.

– Вы в порядке? – Рыжий посветил ему в лицо.

Алексей дёрнул головой, надеясь отодвинуть лицо в тень.

– Нате-ка! – Рыжий полез в карман и выудил оттуда смородиновую настойку господина Менделя. – Он её всё-таки забыл, а я прибрал, – ничуть не виноватясь, объяснил он.

Алексей отхлебнул, задохнулся и закашлял навзрыд, растирая по лицу страх и слёзы. Настойка была слишком сладкой и слабой. Хотелось крепкого и горького, чтобы перебить поднимающееся в нём мерзкое осознание, что он снова повинен в смерти человека.

– Да что с вами? – Рыжий забеспокоился всерьёз.

Он сел рядом и похлопал Алексея по спине, будто тот всего лишь подавился.

Свечного света было немного, и, слава богу, фигура мальчишки была скрыта в темноте. Хотя и знания о том, что он лежит здесь, на лестнице, было достаточно.

Откашлявшись, Алексей произнёс:

– Его убили из-за меня… Я имел неосторожность сказать Макрушину, что существует свидетель, который видел Вельскую и Туманова во время взрыва церкви.

– Это он – свидетель? – Рыжий махнул рукой в сторону трупа.

Алексей кивнул.

Рыжий помолчал немного, потом начал вкрадчиво:

– Вероятно, я сейчас глупость скажу, Алексей Фёдорович, вы уж простите недалёкого писаку. Да только зачем его-то душить, почему не сразу вас? Так-то оно надёжнее вышло бы, я думаю.

Алексей покосился на Квашнина, взявшегося шутить так некстати. Тот тут же вскинул руки:

– Всё! Умолкаю! Мне просто показалось…

Алексей отёр лицо.

– Вы абсолютно правы, Антон Михайлович. Но, взявшись лечить Анну Юрьевну, я получил индульгенцию… Или отсрочку, это как посмотреть. Моя жизнь теперь зависит от здоровья Анны Юрьевны. Думаю… это предупреждение.

Рыжий присвистнул:

– Всё странче и странче[89], как говорила моя бабушка! Кроме того, раз свидетеля больше нет, вы снова единственный подозреваемый у Макрушина, правильно?

Алексей кивнул.

– И что же вы собираетесь делать?

– Не знаю!

– Не нойте, Эйлер, вам не к лицу!

– Для начала придётся вызвать полицию. Хотя меньше всего мне хочется вновь встречаться с Макрушиным.

Рыжий смотрел в темноту, туда, где лежал труп Ёршика.

– Думаете, полиция будет заниматься смертью беспризорного мальчишки?

– Они обязаны, – пожал плечами Алексей.

– Как вы иногда наивны, – пробурчал рыжий и, подтолкнув Алексея в бок, встал сам и вынудил подняться напарника. – Давайте вы сейчас пойдёте назад в квартиру, допьёте настоечку и спать ляжете. А я разберусь.

– Что вы собираетесь делать?

– Схожу к пацанам. Пусть забирают своего. До рассвета как раз успеют. А утром мы с вами обмозгуем, как быть. Глядишь, и придумаем чего.

Алексей был уже слегка пьян, но интонации рыжего показались ему странными, какими-то покровительственно-утешающими. Придерживая Алексея, рыжий твёрдо вёл его в сторону спальни. Усадив напарника на кровать, Квашнин принёс из гостиной рюмку, налил до краёв. Алексею, который только что пил из бутылки, показалось это излишеством, он хотел возразить, но не смог. Поэтому он разом опрокинул настойку в себя и упал набок. Рыжий снял с него ботинки и укрыл уголком одеяла. Сквозь мутную пелену опьянения Алексея настигло невозможное осознание. Это что же, газетчик сейчас заботится о нём? Вот уж точно, всё странче и странче.

Рыжий, убедившись, что Алексей никуда не денется, ушёл. Он не видел, как спустя десять минут Алексей встал и, покачиваясь, побрёл в лабораторию. Там он оглядел расставленные склянки, взял пробирку, в которой смешивал лекарства для Вельской, и запустил её в стену. Склянка разлетелась вдребезги, засыпая всё вокруг белым порошком. Алексей машинально зажмурился и больше глаза уже не открывал, ожидая, пока закончится в нём обречённый, уничтожающий надежду вой.

До рассвета он сидел на полу в лаборатории и смотрел в пустоту. Лишь когда на улице зашуршал метлой дворник да начали перекрикиваться утренние торговцы, к нему пришёл спасительный сон.

Проснулся Алексей от настойчивого стука в голове. Ладно бы ещё стучало размеренно, но нет, удары были хаотичными: то серия частых и быстрых, то редкие, отдельные, с непредсказуемыми временными промежутками. Пока стучало далеко и глухо, Алексей игнорировал неудобство и продолжал спать. Когда же застучало звонко, будто молотком по лбу, он проснулся, уверенный, что так его голова болит от похмелья. И с удивлением обнаружил, что стучит не внутри головы, а снаружи.

Кто-то неумело, но настойчиво стучал молотком. После регулярных бессонных ночей Алексей был готов разорвать непрошеного дятла. Хотя нет. Достаточно убийств.

Он заставил себя встать и побрёл на звук. Бодрый и всегда так некстати неунывающий Квашнин приколачивал обратно доску, которая ещё недавно закрывала тайный ход.

– Квашнин, что вы принимаете? – простонал Алексей.

– А? – непонимающе отозвался газетчик.

– Откуда вы берёте силы? – Алексей привалился к стене. – Вы не спите, не едите, а резвости вам не занимать. Это подозрительно.

Рыжий, не обращая внимания на ворчание Алексея, продолжал стучать. Скорее он вовсе не слышал его слов.

Закончив, рыжий радостно сообщил:

– Всё! Теперь никто не вломится в ваш дом! Не подкинет вам ни труп, ни пистолет! Нижний вход я тоже заколотил, не переживайте!

Алексей хотел возразить, что чаще всего к нему вламывается один бессовестный газетчик, но промолчал. Он открыл рот, чтобы спросить о Ёршике, но рыжий опередил:

– Друга вашего забрали. Похоронят честь по чести, как среди воровских принято.

– Жаль парнишку, – выдохнул Алексей.

– Что-то вы больно жалостливый последнее время, это подозрительно! Что вы принимаете? – тут же передразнил рыжий.

Почему-то от этой незыблемости в поведении напарника Алексею стало чуть легче. Когда не на что опереться, можно полагаться на ядовитую натуру газетчика, она не подведёт!

Рыжий тоже о чём-то задумался и машинально постукивал молотком по руке. Это движение Алексею не нравилось.

– Дайте-ка молоток, Антон Михайлович, мне его ещё дворнику возвращать.

И Алексей аккуратно вынул молоток из рук газетчика. И сразу стало спокойнее.

Рыжий вдруг встряхнулся и пробурчал:

– Совсем забыл с этими трупами… Вот! – Он вытащил из внутреннего кармана небольшой газетный кулёк. – Зинаида Порфирьевна ещё вчера передала. Это вам за Варвару Дмитриевну.

Алексей осторожно отвернул уголок кулька. В нос ударило ни с чем не сравнимым ароматом.

– Это же кофе! Настоящий! Как кстати. Пойдёмте, Антон Михайлович, у нас сегодня шикарный завтрак!

– Какой завтрак, Эйлер? Уж и обед давно прошёл. Два часа дня!

– Да?

Алексей с удивлением уставился в окно. Действительно, солнце стояло высоко, а он, заснувший на рассвете, не заметил, как проспал половину дня.

Кофе за неимением джезвы пришлось варить в медном ковшике на спиртовке. Благо лабораторные условия позволяют решить столь нехитрую задачу. Через несколько минут напарники, чинно усевшись в гостиной, угощались волшебным напитком. Алексей – с наслаждением, вдыхая аромат и смакуя каждый глоток. Рыжий – с насторожённостью, принюхиваясь и морщась от горечи. Было видно, что кофе ему не по вкусу, но отказываться от дорогостоящего напитка газетчик не собирался. Не на того напали! Возможно, если выдохнуть, а потом глотать, то будет лучше. С водкой же работает…

Рыжий так старательно боролся с кофе, что всё его недовольство и напряжение прорвалось в вопросе:

– Рассказывайте, Алексей Фёдорович, во что такое заковыристое вы вляпались без меня?

Алексей вздохнул. Деликатность и своевременность не являются сильными сторонами Антона Квашнина. Отвечать не хотелось, хотелось ещё немного побыть в аромате хорошей жизни, поэтому Алексей молчал. Рыжий, торопливо глотавший невкусный для него напиток, наконец добрался до дна, влил в себя последнюю каплю, крякнул и, отодвинув чашку, встал.

– Выпейте холодной воды, Антон Михайлович, – посоветовал Алексей. – Тогда вкус кофе сильнее раскроется.

Рыжего передёрнуло.

– Обойдусь, – невежливо ответствовал он.

Алексей задумчиво смотрел в чашку. Кофе неумолимо заканчивался, приближая столкновение с беспощадной реальностью. Пистолет, принесённый Менделем, так и лежал на столе. Отставив чашку, Алексей взял его в руки.

– Всё говорит о том, что в убийстве Глафиры Степановны виновны госпожа Вельская и господин Туманов. Вместе или по отдельности, я не знаю.

– Выходит, один из убийц вчера освободил вас из полиции, а вторую вы вызвались лечить. А на лестнице у вас после этого труп мальчишки образовался!

Алексей повесил голову:

– Кто ж знал, что так выйдет…

Рыжий, начиная кипятиться, принялся мерить шагами комнату.

– Вчера вы сказали, что это предупреждение. О чём?

Алексей вздохнул:

– О том, что я всё-таки попался. И не в фальшивые капканы, которые готовит для меня Макрушин, а в самый настоящий. Предупреждение о том, что будет со мной, если я сделаю неверный шаг… Понимаете, Антон Михайлович, убив Ёршика, они ведь вскрыли все карты.

Алексей поморщился. Карты теперь прочно ассоциировались у него с Макрушиным, но говорил он сейчас не о нём. И рыжий, точно почувствовав, спросил:

– Кто «они»?

– Туманов и Вельская. Макрушин, хвастаясь, как он ловко меня поймал, сказал две вещи: о том, что Глафира Степановна пугала моим именем своего убийцу, и о том, что этот самый убийца успел купить свою свободу. Этим же оплатив мой путь на каторгу…

– Очень поэтично, Алексей Фёдорович, – рыжий был непривычно суров, – но абсолютно непонятно! Как это доказывает вину Вельской и её директора?

– Если наши предположения верны, то Глафира Малиновская пригласила Вельскую на встречу и угрожала ей, что расскажет, что Вельская отравила Дмитрия Аполлоновича. Вероятно, этот самый пистолет тоже был при ней. – Алексей качнул оружие в руке. – Потом Глафира гибнет. Как, пока неясно, ведь выстрелов никто не слышал. В церкви начинается пожар, от которого Вельская и Туманов спасаются бегством. В этот момент их Ёршик и увидел. Или…

Алексей замолчал, переваривая настигшую его мысль.

– Ну? – нетерпеливо спросил рыжий. – Или что?

Алексей поднял на него глаза:

– Или они знали, что в подвале церкви хранится порох, и устроили пожар намеренно, чтобы скрыть преступление. Но… откуда они могли знать?

Рыжий пробурчал:

– У нас ещё есть одно неизвестное лицо. Человек, заказавший Афоне кражу пороха.

– Но зачем артистке и концертному директору порох? Да ещё в таком количестве?

– Не знаю. Фейерверки запускать после концерта!

– Бред какой-то. – Алексей потёр виски. Всё-таки последствия смородиновой настойки давали знать о себе, даже кофе не помог.

Рыжий морщился, что выдавало напряжённую мыслительную работу.

– Всё равно непонятно, как, убив Ёршика, они, по вашим словам, вскрыли карты. Вы же про свидетеля сказали Макрушину. Вдруг это он организовал убийство?

– Ему незачем. Макрушин шулер. И в картах, и в жизни. Он подтасовывает факты ради собственной выгоды. Но убивать не стал бы. После нашего с ним разговора Туманов появился в участке буквально через час. Ёршик умер… часа через три. Этот парень единственный мог подтвердить, что Туманов с Вельской были в церкви перед взрывом и, соответственно, в момент смерти Глафиры Степановны. Именно он был тем человеком, который мог обеспечить им каторгу. Так что, я думаю, это сделано руками людей Туманова. Слишком здесь всё очевидно, но увидеть эту связь могу только я. И доказательств по-прежнему ни единого.

– Но если они убийцы, зачем тогда Вельская явилась к вам в госпиталь и вы взялись лечить её?

– Думаю, это цепочка совпадений. Анна Юрьевна действительно больна, и ей стало плохо в моём присутствии. Как любой больной человек, она в первую очередь жаждет облегчения, и ей всё равно, кто принесёт его. Это спутало планы Макрушина. А теперь я зажат с одной стороны знанием, кто убийца, а с другой – врачебной этикой.

– Не вижу никакой проблемы! Откажитесь её лечить, да и всё! Этой дамочке с её прихвостнем давно пора на каторгу!

– Если я откажусь, она умрёт, не дождавшись суда.

– Туда ей и дорога.

– А Туманов за это меня убьёт.

Рыжий сплюнул:

– Неужто боитесь?

Алексей покачал головой:

– Не боюсь. Но и поступить так не могу. Не для неё, для себя. Меня учили бороться со смертью, я не могу позволить ей выиграть всухую. Клятва врача всё же не пустые слова.

Рыжий застонал:

– Что за глупый идеализм, Эйлер! Вы как Варвара Дмитриевна, ей-богу! Пока вы рассуждаете о клятвах, они ещё кого-то укокошат!

Алексей развёл руками и сказал:

– У меня связаны руки. – Рыжий саркастично хмыкнул, но Алексей не понял отчего. – Я не могу действовать одновременно и в пользу пациента, и против него. Точнее, неё.

Рыжий замолчал и некоторое время молча бродил по комнате. Наконец пробурчал недовольно:

– Вы, Алексей Фёдорович, привыкли рассчитывать только на свои силы и вокруг даже не смотрите…

– О чём вы?

Рыжий вдруг засобирался уходить.

– О том, что возможности есть, да только вы их не признаёте! – В голосе рыжего звучала непонятная обида. – Поступайте как знаете, Алексей Фёдорович, авось к чему-то и придёте.

И газетчик выскочил за дверь, не утруждая себя прощанием. Алексей скривился:

– Авось…

Где бы взять смелости, чтобы действовать на авось? Он, так много раз видевший смерть на войне, и не предполагал, что страшить она начнёт его в тот момент, когда практически заберётся в его дом. Вернее сказать, начнут страшить люди, которые так легко распорядились жизнью безобидного мальчишки.

Алексей сидел, не шевелясь. У него было совсем немного времени до момента, когда Анне Юрьевне нужно будет принимать очередную порцию лекарства. Подготовиться к этой встрече с учётом последних событий было невозможно, избежать тоже. Алексей сидел, вспоминая слова молитв, которым в детстве учила его мать. Авось пронесёт с Божьей помощью…

Сентябрь, так долго баловавший теплом, казался в далёком прошлом. Шла первая неделя октября, а в воздухе уже висело ощущение надвигающейся зимы. Листья, не успевая облететь, чернели и кукожились прямо на ветках деревьев. Пока ещё редкие капли дождя падали с неба, но воздух был настолько холодный, что казалось, мир вскоре покроется ледяной коркой.

Газеты трубили о внезапном похолодании, настигшем Москву, обещая, однако, что к концу месяца тепло вернётся. Климатические аномалии всегда неприятны, они будто нарушают верный ход вещей, и вслед за этим ощущение неправильности распространяется на всё вокруг.

Вечером того же дня, напоминая себе о врачебном долге, Алексей отправился в особняк Вельской. К дому примы он подошёл настолько замёрзшим, что страх и рефлексия отступили. Когда пальто кажется картонным, а пальцы замерзли так, будто держат не деревянную ручку медицинского саквояжа, а металлический штырь, в голове начинает биться только одна мысль – как бы поскорее оказаться в тепле дома. Причём совершенно любого дома.

В переулке, несмотря на близость к центру, было темновато. Острые крылья калитки обожгли холодом руки, но в окнах дома горел свет, и Алексей, не раздумывая, толкнул дверь. Внутри его встретил дворецкий, наряженный в парадный костюм, принял трость и пальто.

Алексей, не понимая, что происходит, осторожно поднялся по лестнице. По дороге он расстегнул свой саквояж и переложил из него в карман пистолет, некогда принадлежавший Глафире Степановне. Пули он убрал отдельно.

Наверху, в гостиной, приятно проводили время не менее тридцати человек. В отличие от нижнего этажа, электрического света здесь не было, кругом горели свечи, создавая загадочный полумрак. Огромный зал превратился в боскет. Стены сплошь увешаны гирляндами разноцветных роз. Под потолком – купол из цветов. Воздух пропитан нежным, слегка одуряющим ароматом[90].

Анна Юрьевна оказалась единственной дамой в зале. Одетая в вышитый золотой нитью восточный халат с крыльями-рукавами, она порхала среди мужчин, одаривая своим вниманием сразу всех. Счастливчик, сумевший блеснуть остроумием, награждался бархатистым смехом королевы.

Меньше всего Алексей ожидал увидеть в доме Вельской праздник. Он растерянно остановился в дверях, и в этот момент Вельская повернулась к нему, не успев убрать с лица благосклонную улыбку, изначально предназначавшуюся кому-то другому.

– Алексей Фёдорович! – пропела она. – Как мило, что вы пришли! Сегодня день моего ангела, я принимаю поздравления!

И она уставилась на Алексея с тем самым наигранным вниманием, с каким имениннице положено принимать пожелания долгих лет и всяческих благ.

Алексей, не готовый к такому повороту, замер. В голове крутились едкие, злые, совершенно не подходящие слова. Происходящее в доме не соединялось и не могло соединиться с тем, что жило у него внутри.

– Ну что же вы, Алексей Фёдорович, язык проглотили? – усмехнулась Вельская. – Скажите о моей красоте, таланте и великолепии…

Окружающие согласно загудели.

Алексей молчал. Вельская вела себя так, будто ночью ничего не произошло. А может, всё понимала и наслаждалась затеянной ею игрой. Но Алексей не собирался участвовать в ней.

– Я вовсе не… – начал он, но в этот момент почувствовал, что кто-то тянет его за локоть. К нему сзади подкрался господин Туманов и, приобнимая, примиряюще произнёс:

– Ну что же вы, Анна Юрьевна, смущаете Алексея Фёдоровича. Посмотрите, как он мил в своём стеснении! Искренние чувства – редкость в наше время, давайте же это ценить! Давайте выпьем! Давайте выпьем за искренность чувств! Мне кажется, отличный тост, что скажете, Анна Юрьевна?

Вельская милостиво качнула бокалом. Вокруг зазвенело. Кто-то сунул в руки Алексея фужер с шампанским, и он одним махом, пытаясь заглушить злость, осушил его.

Вельская переместилась по залу, и все моментально потеряли к Алексею интерес. Туманов исчез так же неожиданно, как и появился. Воспользовавшись моментом, Алексей отошёл к креслу в углу. Позиция была довольно выигрышной, она позволяла наблюдать за Вельской и её свитой, не вмешиваясь в происходящее. Ну и давала возможность отдышаться, что уж тут скрывать.

Алексей внимательно оглядел присутствующих. Кто эти люди? Ни одного знакомого лица! Какие-то мужчины были в штатском, какие-то в военной форме, и нельзя сказать, что между гостями наблюдалось что-то общее. Люди в гостиной не были одного круга, ни социальный, ни финансовый статус их не сближал. Единственное, что объединяло этих господ, – блаженная улыбка, возникающая при взгляде на Анну Юрьевну. Создавалось впечатление, что на именины королевы романса приглашены случайные слушатели из концертного зала. Но Алексей понимал, что, конечно, это не так. Закономерность в отборе гостей есть, только ему она пока не очевидна. Хотя влюблённость в Вельскую – чем не основание для отбора?

Анна Юрьевна сегодня сияла, временами в прямом смысле слова. Золотое шитьё халата отражало свечной свет, и, вызывая восторженные вздохи, на женщине вспыхивали то драконы, то заморские птицы. Вельская казалась одновременно загадочной и доступной, заставляя мужчин приближаться. И самое удивительное в том, что сейчас ей можно было дать не больше тридцати. Вероятно, свечное освещение в гостиной – хорошо продуманная уловка, не только создающая атмосферу, но и диктующая восприятие примы.

Болезнь её, казалось, отступила. Алексей не мог увидеть в сверкающей женщине свою пациентку. Его лечение, как и присутствие в этом доме, было больше ей не нужно. Его злость, бессилие и жажда правды – всё было несвоевременным и неуместным. Возьмись он говорить в этой гостиной об убийствах – его попросту поднимут на смех. Никто не заподозрит в королеве убийцу.

Меж тем в зале что-то готовилось. Господин Туманов метался между гостями, мягко оглаживая их толстыми пальцами и уговаривая разойтись в стороны, чтобы освободить центр. «Сюрприз, сюрприз», – доносилось со всех сторон.

Андрей Давидович добился своего, гости раздвинулись. Он выскочил в освободившееся пространство, будто конферансье на сцену, развёл руки в стороны, требуя тишины, и произнёс:

– Великолепная Анна Юрьевна! Всем нам известна простая истина: ничто в мире не сравнится с вами ни талантом, ни красотой. Всё остальное – бледные, прозрачные тени. Но иногда и тень оказывается прекрасной. Позвольте мне удивить вас! Это ни в коем случае не подарок, правил я нарушать не смею! Я лишь надеюсь удивить, чтобы заслужить благосклонный взгляд!

Двери гостиной распахнулись, и слуги медленно и осторожно вкатили низкую платформу, украшенную фруктами и цветами. В центре платформы стояла ледяная фигура, обнажённая нимфа, с легко узнаваемыми чертами лица Анны Юрьевны.

Алексею стало неловко, будто он действительно увидел присутствующую в зале даму в обнажённом виде. Однако остальных, похоже, ничего не смущало. Мужчины подтянулись поближе и обступили платформу. Кто-то подал руку Вельской, та поднялась по ступенькам и, ступая прямо по цветам, приблизилась к статуе.

Ледяная нимфа и королева романса были одного роста и весьма похожи фигурой. Если бы статуя не была заявлена как «сюрприз», Алексей решил бы, что Вельская позировала для создания нимфы.

Вельская внимательно разглядывала подарок (или себя в подарке?). Было видно, что ей приятно и сюрприз удался. Господин Туманов, пристально следивший за реакцией певицы, стал чуть меньше суетиться и переживать. Вельская повернулась к гостям и, лукаво улыбнувшись, приняла ту же позу, в которой стояла нимфа. Раздались аплодисменты.

– Оригинал лучше! – закричали зрители.

Вельская сочилась удовольствием. Она прикоснулась к статуе, провела рукой по её плечу. И тут же отдёрнула пальцы, с раздражением тряхнув рукой. На её шёлковом халате остались некрасивые потёки. В стоящих вблизи гостей полетели водяные капли.

– Андреа, она тает! – брезгливо произнесла Анна Юрьевна, поворачиваясь к Туманову. В её голосе прозвучали гневные нотки.

Концертный директор вновь засуетился и принялся оправдываться, мол, фигура долго стояла в тепле, ожидая, пока её вывезут к гостям, и успела немного подтаять. Но Вельская не слушала. Она соскочила с платформы и отвернулась. Туманов пошёл красными пятнами, и Алексей нехотя, скорее по привычке, взглянул на него взглядом врача, опасаясь, как бы толстяку не стало плохо. Но Туманов быстрыми шагами покинул залу, а гости сделали вид, что не заметили инцидента.

Анна Юрьевна удалилась на переодевание, и мужчины, пожав плечами, быстро переключились на любимые темы: политику и войну.

Алексею хотелось встряхнуться, проветрить голову и успеть предпринять хоть что-то, пока вечер ещё не закончился. Пока он раздумывал, в гостиной затеяли забаву, суть которой от него ускользнула. Господа делали ставки, один из мужчин принял на себя роль букмекера и вёл запись, подначивая гостей ставить больше.

Анна Юрьевна вернулась и вновь выглядела довольной. Она переоделась в чёрный редингот, будто для верховой езды, и выглядела в нём ещё более привлекательной. Узкий прилегающий силуэт сильнее подчёркивал её изгибы, лишая мягкости, создавая ощущение стремительности и азарта. Певица слегка прижимала рукой оттопыренный карман, что-то удерживая в нём.

Через минуту, когда Вельская достала из кармана пистолет, стало ясно, что господа выдумали развлекаться стрельбой. Для гостей дворецкий принёс револьвер, у Анны Юрьевны оружие было своё. В качестве мишени выступал подарок господина Туманова, ледяная нимфа. При каждом удачном выстреле осколки льда и брызги летели в стороны, а фигура покрывалась трещинами и сколами. Было заметно, что господа старались целиться в корпус и руки нимфы, не затрагивая лицо. Анна Юрьевна с удовольствием наблюдала, поигрывая своим пистолетом.

Алексей лихорадочно соображал, пытаясь найти в логике событий место ещё одной детали – пистолет в руках Вельской был точной копией того, что лежал у него в кармане. С такой же дорогущей авторской инкрустацией. Неужели любвеобильный Дмитрий Аполлонович был настолько глуп, что заказал своим дамам одинаковое оружие?

Тем временем подошла очередь стрелять имениннице. В отличие от остальных, Вельская целилась нимфе в голову. Лицо Анны Юрьевны было сосредоточенно и сердито, будто в этот момент она и не развлекалась совсем. Раздался выстрел. Голова нимфы разлетелась вдребезги. Мужчины подобострастно закричали, отдавая Анне Юрьевне первенство в этом странном соревновании.

Алексей дёрнул лицом. Какой чудовищный фарс! Ничего сейчас не хотелось сильнее, чем глотка свежего ночного воздуха. Пользуясь тем, что никто не обращал на него внимания, Алексей вышел из гостиной и оказался в полукруглом помещении с окнами в пол, явно предназначенном для зимнего сада. Здесь было ощутимо прохладнее, чем в зале, и ни одного цветка, опять же, на контрасте с гостиной. Освещение было выключено, но в окна снаружи попадал свет от жуков-фонарей, окружавших дом.

Алексея кольнуло сожаление: такой зимний сад весьма подошёл бы отцу взамен разрушенных оранжерей. Его шаги по плиточному полу разлетались эхом. Алексей подошёл к окну и прижался лбом к стеклу в надежде, что холод принесёт трезвость и успокоение.

Он смотрел в окно, когда чьи-то холодные пальцы тронули его за шею. Алексей инстинктивно шарахнулся в сторону, перехватывая чужую руку. Он так погрузился в переживания, что забыл, где и для чего находится. Недопустимое легкомыслие! Обернувшись, он увидел Анну Юрьевну. Его рука крепко сжимала её пальцы. От неловкости Алексей сказал чуть резче, чем следовало:

– Зачем вы подкрадываетесь, Анна Юрьевна? Я мог… навредить вам. Почему я не слышал ваших шагов?

Он опустил взгляд и замер, не в силах отвести взгляд от пальчиков, переступающих по метлахской плитке. Вельская была босиком. Её обувь, небрежно скинутая, осталась у дверей.

– Сдаётся мне, каблуки выдумали для безопасности, – пробормотал Алексей.

Анна Юрьевна засмеялась и показала ему пистолет, который по-прежнему держала в другой руке:

– Смотрите, я в безопасности!

Он отпустил её руку, но Вельская не отстранилась.

– Посмотрите на меня, Алексей Фёдорович!

Алексей посмотрел, а её пальцы холодными каплями скользнули с щеки по шее за край его воротничка. Вельская приблизилась и легонько выдохнула ему в лицо. Каким бы небольшим ни был опыт Алексея с женщинами, но понять, что именно так выглядит соблазнение, он мог. Вельская расставляла сети умело, Алексей чувствовал, что ещё немного, и способность мыслить оставит его. Но слишком холодны были её пальцы, слишком душны духи, а в электрическом свете фонарей слишком виден грим и усталость на её лице. В гостиной Анна Юрьевна выглядела моложе и восхитительнее. Даже жаль, что так, в иллюзиях, было бы легче. И всё же Алексей не смог удержаться от лёгкой фанаберии перед самим собой. В этом обществе Вельская – главный приз. Все мужчины в гостиной желают её. Кажется, нужно лишь отключить разум и перестать сопротивляться. В объятиях женщины все вопросы, мучающие его, перестанут иметь значение.

В этот момент Алексей глянул в сторону дверей и заметил пухлую руку господина Туманова, поднявшую сброшенные на пороге туфли и затем неслышно прикрывшую дверь. Это отрезвило его. Алексей посмотрел в глаза женщины и не увидел в них ни интереса, ни желания, лишь следование какому-то её внутреннему плану. Алексей разозлился и сделал шаг назад, делая вид, что разглядывает пистолет в руке Вельской. Пара вдохов, и реальность вернулась к нему, заставляя бросаться злыми словами.

– Позвольте угадаю, Анна Юрьевна, вы перестали принимать подарки, когда узнали, что Дмитрий Аполлонович дарит вам с Глафирой Степановной одинаковые вещи? Ведь на этот казус вдова намекала вам, явившись на похороны в таком же платье?

Лицо Вельской помертвело. Алексей даже обрадовался этому. Всё наносное, что мучило его весь вечер, исчезло в момент. Королевский флёр исчез, перед ним стояла обычная оскорблённая женщина. Вельская прошипела:

– Вы хорошо разбираетесь в дамских дрязгах. Но даже положение моего лечащего врача не позволяет вам оскорблять меня!

– И в мыслях не было! – Алексей открыто усмехнулся: – Скорее, я преисполнен сочувствия…

Он достал из кармана второй пистолет. Вельская невольно отшатнулась. Алексей продолжил как бы между делом:

– Представляю, как было неприятно, когда Глафира Степановна угрожала вам вашим же пистолетом. Что она хотела? Признания, что это вы подослали отравленный коньяк и убили своего любовника?

Вельская неожиданно улыбнулась и выдохнула снисходительно:

– Всё-таки не разбираетесь, это было бы чересчур.

Она провела рукой по его щеке. Алексей отклонился, стараясь не дёрнуться. Пальцы у неё в самом деле были ледяные.

– Вы забавный, ищете страстей, хотите знать… Думаете, это вам поможет? Наивный… Я вам скажу! Всё гораздо проще…

Вельская перестала оглаживать Алексея и, закинув голову, чтобы смотреть ему в лицо, начала говорить. Шёпотом, будто посвящала в тайну.

– Она насмехалась надо мной, говорила о том, чего я лишена и не получу никогда. Положение в обществе, своё имя и Дмитрия тоже… Вы знаете, ведь я… унижалась, просила его развестись, быть со мной… и она об этом знала.

Вельская печально улыбнулась:

– Дмитрий был единственным мужчиной, которого я когда-то любила. Давно, ещё в юности. Он был моим первым… Это потом любовь превращается в игру, и ты точно знаешь место, куда нужно надавить…

Вельская поднесла пальчик к Алексею, не задевая его.

– …чтобы мужчина делал то, что тебе нужно. Это увлекательно временами. Это власть!

Она выдохнула это слово ему в лицо и резко отстранилась.

– Но потом эта игра прискучивает. И от одиночества не спасает… Мне почти не понадобилось усилий, чтобы после женитьбы Дмитрий вернулся ко мне. Он был рядом, но он был не мой. Всю жизнь я жила с пустотой в душе. Как вы думаете, Алексей Фёдорович, за что я так наказана?

Алексей сглотнул. Он ожидал совсем других слов. Ему вновь было жаль Анну Юрьевну, и он почти позабыл обвинения, которые собрался предъявить ей этим вечером. Грустно улыбаясь, Вельская вынула оружие из его руки и подняла оба пистолета на уровень глаз, будто пытаясь разглядеть отличие. Между дамами, которым они принадлежали, конечно.

Не дождавшись ни слова от Алексея, Анна Юрьевна отошла на несколько шагов и встала, приняв эффектную позу, у окна. Алексей усмехнулся про себя: театральные эффекты в поведении этой дамы неистребимы. Вельская скучно заметила, глядя в окно:

– Глафира смела смеяться надо мной… Согласитесь, после этого она должна была умереть?

Вельская подняла оба пистолета и выстрелила. Алексей ошибся. Её театральная поза была не чем иным, как устойчивой позицией стрелка.

Пуля скользнула по больной ноге Алексея, витражное окно за спиной рассыпалось. Алексей машинально схватился рукой за рану. За дверью послышались испуганные возгласы и бас господина Туманова, успокаивающий гостей.

Анна Юрьевна недовольно оглядела пистолет, который вынула из рук Алексея:

– У-у! Он ещё и не заряжен! Довольно глупо с вашей стороны.

Она подошла к Алексею и сунула оружие обратно ему в карман.

– Заберите. И запомните, Алексей Фёдорович, я никого не убивала. Глафиру Малиновскую убили вы!

Дверь зимнего сада распахнулась, и в проём заглянули испуганные гости. Вельская тут же пошла им навстречу, ласково щебеча бессмысленные слова. Алексей стоял, оглушённый выстрелом, болью и осознанием собственной глупости. Вельская лишь оцарапала его, но этого было достаточно, чтобы напомнить, кто правит бал.

Обернувшись в дверях, Вельская заметила:

– Даже жаль, что вы ещё нужны. С вами скучно. Вначале вы казались интереснее, сильнее.

Алексей был с нею полностью согласен.

Хромая, Алексей спустился вниз. Его никто не удерживал. Вельская и её гости старательно делали вид, что Алексея Эйлера не существует.

Дворецкий подал Алексею ещё не согревшееся пальто, трость и докторский саквояж. Заглушая желание ещё пару минут постоять в тепле, Алексей оделся, кивнул на прощание дворецкому и шагнул в ночь.

Во дворе его поджидал водитель «Лорелея», тот самый «синеглазый цыган» из кухаркиной мечты.

– Пойдём-ка, барин, со мной, – относительно вежливо заявил он. Отказа это предложение не подразумевало. Парень выглядел мирно, да только в руках вертел тонкую металлическую цепочку, автоматически перебирая звенья, как иные вертят чётки. «Этой цепью и задушен Ёршик», – устало подумал Алексей.

– Да не пужайтесь вы так! Андрей Давидович зовёт, – снисходительно пояснил водитель.

– Куда зовёт?

– Дак в конюшню, – и парень кивнул на гараж.

Лошадями в конюшне и не пахло в самом прямом смысле. Ни животного запаха, ни сена, ни денников не бывало здесь никогда. Зато в поддельной конюшне нашёлся чёрный блестящий «Форд», похожий на фургон. По сравнению со щегольским «Лорелеем» этот автомобиль был крепок, основателен и совершенно не подходил Анне Юрьевне. А вот тучному господину Туманову – вполне.

Сам Туманов стоял у автомобиля и курил сигару. Выдыхаемый дым клубился вокруг него. Мужики, которых внутри гаража оказалось не меньше десятка, на холодном воздухе дышали паром, и все вместе это было похоже на театральные спецэффекты для создания угнетающей атмосферы. А может, у Алексея от страха разыгралось воображение. Он до боли прикусил щёку и заставил себя мыслить трезво: есть лишь холодное помещение и несколько мужчин в нём. Которые, к сожалению, не желают ему добра.

Алексей заставил себя выпрямить спину и оглядеться. Освещение в гараже было неровное, но всё же достаточное, чтобы разглядеть большое количество ящиков у стен. Такими же ящиками было заполнено заднее сиденье «Форда». Видимо, в тот момент, когда он пришёл к Вельской, слуги как раз занимались тем, что грузили автомобиль. В прошлое своё посещение он уже видел подобную погрузку, да не придал значения.

Туманов сделал движение рукой, и Алексея легонько, в некотором роде даже почтительно, подтолкнули к двери «Форда» с пассажирской стороны. Саквояж с поклоном вынули из рук. И, наскоро обыскав карманы, вытащили пистолет, патроны и передали Туманову.

Алексей сел, куда велели, и поморщился. В салоне пахло металлом и оружейной смазкой. Нетрудно догадаться, чем наполнены ящики сзади. Только вот зачем Туманову оружие, да ещё в таком количестве?

Господин Туманов, будто вовсе не замечая Алексея, сел на водительское место и продолжил курить. Будто невзначай, подчинённые Туманова окружили автомобиль и стояли, спокойно переговариваясь. Только ни малейшей лазеечки между ними не осталось. Положение выглядело безвыходным в прямом смысле слова.

Автомобиль постепенно наполнялся дымом, но окна были плотно закрыты. Алексей поморщился, дышать становилось тяжело и неприятно. Алексей скорчился в кресле, уткнув нос в воротник пальто.

Господин Туманов курил, время от времени поглаживая пухлой рукой руль. Пистолет выглядел игрушкой в его огромных руках. Медленно, будто с удовольствием, он поместил каждый патрон на предназначенное ему место.

Алексей заставил себя ждать и не предпринимать попыток разбить гнетущую тишину. Наконец Туманов вздохнул и затушил остаток сигары в автомобильной пепельнице[91]:

– Ай-я, Алексей Фёдорович, сколько же от вас неудобств, вы бы только знали!

От его игривого тона стало ещё страшнее.

– Мешаете вы мне, – прижав пистолет к сердцу, проникновенно сообщил Туманов. – Так сильно мешаете, что я уже готов с вами проститься. Анне Юрьевне стало лучше, за это спасибо. А в остальном… ох мешаете…

Алексей молчал, выглядывая из воротника пальто. Ум его метался, не в силах выбрать, какую задачу решать первой: спасаться из очевидно небезопасной ситуации или сначала проверить озарившую его догадку. Металлический запах в автомобиле всё сильнее смешивался с табачным, игнорировать его становилось всё труднее.

– Андрей Давидович, это ведь вы – заказчик, для которого Афоня и его люди ограбили поезд? Это же ваш порох был в церкви?

Алексей слышал свой голос, произносящий слова, и холодел от ужаса. Неприятно признавать, но, судя по всему, у него совершенно атрофирован инстинкт самосохранения, а вот процент глупости изрядно повышен. Вполне вероятно, что только что он значительно сократил время своей жизни.

Туманов в изумлении развёл руками:

– Ну вот зачем вы вынуждаете меня быть грубым, я этого не люблю… Позвольте…

Он внимательно глянул в лицо Алексея, примеряясь, и аккуратно приложил пистолет к самой середине лба.

– Вы не представляете, какое удовольствие доставит мне ваша смерть!

Туманов по-прежнему ласково улыбался, но губы его подрагивали от тщательно сдерживаемой ненависти. Алексей вдруг улыбнулся, развеселившись от ситуации, поднял указательный палец и отодвинул дуло пистолета в сторону:

– Андрей Давидович, вы же не хотите забрызгать моей кровью новый автомобиль? Хлопотно её оттирать, поверьте хирургу. Вот если бы вы достали удавку, я бы беспокоился, а так… Но раз уж мне недолго осталось, удовлетворите моё любопытство. Вы убили Малиновскую? Никак не могу понять, каким образом. Макрушин утверждал, что она застрелена, но ведь это неправда! Выстрелов не было. Зря, кстати, вы забрали пистолет с места преступления, хотя понимаю, вещь красивая.

Внезапно Туманов тоже улыбнулся, хотя взгляд его по-прежнему был напряжён. И произнёс несколько даже сочувственно:

– Как же вам хочется всё знать… Вы так настырно суёте нос в чужие дела, что даже смерть вас не пугает!

– Признаюсь, мне и самому это странно, – покивал Алексей.

Туманов криво усмехнулся:

– Эта дура пока на Анну Юрьевну кричала да пистолетом трясла, ко мне спиной повернулась. Никогда ведь не знаешь, какая глупость в твоей жизни окажется последней, правда? А я ужасно не люблю, когда на Аннушку кричат! Да никто ранее и не осмеливался… Там, в церкви, ваза каменная была, с цветочками, у гроба покойного Дмитрия Аполлоновича стояла. Как раз мне по руке оказалась. Она и осталась, можете в развалинах поискать!

– И что же потом, вы подожгли церковь, чтобы скрыть тело?

Туманов фыркнул:

– Как такая глупость вам в голову пришла? Малиновская сама, когда падала, уронила большой подсвечник, да прямо на занавесь, вышитую такую, не знаю, как в ваших церквях они называются. Пока мы с Анной Юрьевной проверяли, жива ли она, пожар и занялся… Оставалось только бежать, пока огонь до пороха не дотянулся…

Туманов легко и с каким-то удовольствием рассказывал о том, что произошло в церкви. Совершенно успокоившись и осмелев, Алексей протянул руку и толкнул открывающуюся часть лобового стекла. Холодный воздух потёк в щель, позволяя наконец нормально вдохнуть.

Алексей кивнул на ящики с оружием.

– Для чего вам был нужен порох? И это всё? Вы ведь… не революционер?

Туманов отвернулся, опустил пистолет себе на колени и устало протянул:

– Мне до вашей революции дела нет, как и до войны России с немцами. У меня… своя война.

Туманов о чём-то задумался, а Алексей вдруг понял, что в действительности означает главная заповедь сыщика «слушай внимательно всегда», особенно тех, кто притворяется пьяным. Любую тайну тяжело хранить, она давит и заставляет мучиться. Человек хочет высказать то, что жжёт ему язык, и ищет для этого безопасный способ. «Пьяная болтовня» – хороший вариант: и человеку облегчение, и прислушиваться не будут. Алексей усиленно вспоминал, что же Андрей Давидович говорил ему ранее, на именинах Вельской. А говорил он об изгнании армян и о том, что Анна Юрьевна дала ему дом…

Алексей осторожно заметил:

– Вы отправляете оружие и порох на свою родину?

– Порох сгорел, вы ведь знаете! – пробурчал Туманов. – А он так нужен! Всё из-за какой-то глупой бабы… А он так нужен! Да, вы правы, оружие идёт повстанцам в Турцию! Пока ваш русский царь делит карту с европейцами, армяне пытаются отвоевать у турок обратно свой дом, землю, на которой жили тысячи лет! Озеро, в котором купались прадеды. Дом из глины, в котором родилась мать. Это важнее всего.

Туманов не глядя поднял руку и вновь направил пистолет на Алексея:

– Вы не сможете помешать мне. Ничто не может мне помешать.

Алексей похолодел. Теперь понятно, почему Туманов так запросто рассказал ему об убийстве Глафиры Малиновской и о поставках оружия, он уверен, что жить Алексею осталось недолго и информацию эту он никому не успеет передать. Вновь стало страшно. Скоро Туманов поймёт, что пистолет не заряжен, но помощники не дадут ему уйти.

Не зная, каким образом ещё тянуть время, Алексей глупо спросил:

– Одного не пойму… Я хожу у вас по пятам уже несколько недель, ищу убийц Глафиры Степановны, а мешать стал как будто только вчера. Почему же?

Туманов повернул голову, разглядывая Алексея, будто видит в первый раз. Скривился:

– Прежде вы забавляли меня… своим расследованием. Ваша участь давно предрешена. Но ранее вы не претендовали на моё место.

– О чём вы?

Алексей лихорадочно соображал. Чутьё подсказывало ему, что речь идёт об Анне Юрьевне, но в чём именно дело, он понять не мог. И вдруг в памяти всплыло ещё одно пьяное откровение Туманова: «Если нет денег, красоты и таланта, остаётся быть незаменимым». В тот момент, когда Алексей стал лечащим врачом Вельской, незаменимым назначен он. Да и сцену в зимнем саду можно вполне посчитать за любовную. Для верного рыцаря Вельской должно быть это невыносимо…

– Андрей Давидович, уверяю вас, я совершенно не претендую на чувства Анны Юрьевны. Но ей необходима медицинская помощь, и я…

Туманов равнодушно смотрел на его старания, и Алексей вдруг понял. Нет никакой любви! Даже если бы она была, чувства для Туманова вторичны. Ссора с Вельской, её недовольство ставят под удар главное дело Туманова, ведь не иначе, что деньги на оружие берутся из средств, заработанных королевой романса.

– Я понял. Ни любовь, ни здоровье Анны Юрьевны не имеют для вас значения. Вы лишь пользуетесь её именем, её деньгами. Да вы просто паразитируете на её известности, прикрываясь высокой идеей спасения своего народа! Всем кажется, что вы работаете на неё, а на самом деле это она несёт вам золотые яйца! Вы убили столько человек, а меня не можете, потому что нужно продолжать лечить Вельскую, чтобы она и дальше приносила вам деньги! Без неё вы – никто, пустышка, у которой даже имени настоящего нет!

Туманов задумчиво произнёс:

– Вы правы, Алексей Фёдорович, пачкать автомобиль совершенно не стоит.

Туманов бросил пистолет себе под ноги и вцепился толстыми пальцами Алексею в горло:

– Я тебя голыми руками задушу.

Охранники заметили движение внутри машины и приблизились, окончательно заслонив свет.

А может, это уже темнело в глазах Алексея. Оказывается, когда тебя душат, самое сложное – заставить себя не цепляться за руки убийцы. Алексею пришлось собрать всю свою волю, чтобы подавить панику, перестать сопротивляться и направить внимание на собственную щиколотку, где притаилось его спасение. Дотянуться и отстегнуть крепление… какие простые и трудные действия, когда нечем дышать. Только когда палец коснулся ножа, стало чуть легче… Теперь нужен резкий удар в область шеи!

Внезапно в гараже раздался оглушающий дребезжащий звонок. Окружавшие «Форд» мужики вздрогнули и заоглядывались, пытаясь определить источник звука. Туманов от неожиданности отпустил Алексея, вновь схватил пистолет и, удерживая Алексея на мушке, открыл дверь автомобиля и закричал:

– Что, чёрт возьми, происходит?

Судя по недоумению мужиков, раньше этим звонком в доме не пользовались. Похоже, Алексей единственный смог догадаться, что звонок – связь господского дома с конюшней, тот же самый вызов слуг, который прежде осуществлялся колокольчиком.

Звук резко оборвался, и Алексей услышал своё хриплое дыхание. Мокрые пальцы судорожно сжимали нож. «Всё-таки есть польза от электрических звонков!» – подумал он. Если не это проявление прогресса, сегодня он убил бы человека. Или убили бы его, как знать.

Через несколько секунд дверь в гараж распахнулась, вбежал испуганный дворецкий:

– Анна Юрьевна! Померла! – заголосил он.

Алексей вывалился из «Форда». Заметив свой саквояж у одного из мужиков, он выдернул его и бросился бежать в дом, забыв о больной ноге. Никто его не удерживал, может потому, что в руке его по-прежнему был нож, а может потому, что прямо за ним, пыхтя, но не отставая, бежал господин Туманов.

[92]

Анна Юрьевна лежала на кушетке в одной из комнат. В её позе не было ни капли изящества. Она лежала, неудобно заломив руки и вывернув шею, пугая бледностью и безжизненностью. Гости стояли рядом растерянным полукругом.

– Все вон!

Алексей бросился к певице. Очень слабый, но пульс прощупывался.

– Она ещё жива, – сообщил он скорее себе, чем гостям и вошедшему следом Туманову.

Распахнув саквояж и уставившись на его содержимое, Алексей велел себе отбросить панику и думать. Непонятно, что могло вызвать такую реакцию в теле Анны Юрьевны. Она почти не дышала и была бледна до синевы. Алкоголь, смешанный с его лекарством? Или же болезнь берёт своё и дозы, которую она приняла, оказалось мало, чтобы эффект был продолжительным?

Он сунул руку внутрь саквояжа и достал пузырёк с лекарством. Не убьёт ли её, если он снова даст ей препарат? Или пора предпринять что-то другое?

Нож, который он держал в руке, мешал. Но прикреплять его на щиколотку времени не было, и Алексей бросил его в саквояж. Нож неприятно звякнул о металл.

Отставив пузырёк с лекарством, Алексей вынул из саквояжа металлическую коробку со шприцем. Пожалуй, да, так будет правильнее. Он быстро опрокинул себе на руки пузырёк со спиртом для дезинфекции, ловко собрал шприц и вынул из саквояжа ампулу с «Супраренином»[93]. Введение адреналина должно мобилизовать организм Анны Юрьевны и заставить бороться за жизнь.

Одними губами он прошептал два слова молитвы и ввёл иглу в тонкую руку. Он медленно давил на поршень, когда на руку Вельской, совсем рядом с иглой, упала капля. Господин Туманов, наклонившись совсем низко, напряжённо следил за действиями Алексея, но молчал и не вмешивался. Капля пота стекла у него со лба.

– Туманов, отодвиньтесь! – прошипел Алексей.

Андрей Давидович дёрнулся, выпрямляясь, ещё пара капель упали на щеку Алексея. Алексей поморщился, но позволил себе отереть лицо лишь после того, как закончил вводить препарат.

Мужчины замерли, глядя на Анну Юрьевну. Через нескончаемое мгновение она судорожно вздохнула. Туманов тут же упал рядом с кушеткой на колени и прижался лбом к изгибающемуся от боли телу певицы.

Алексей покидал инструменты в саквояж и приказал:

– Разгружайте автомобиль!

Туманов повернулся, словно не понимая, о чём говорит Алексей.

– Что?

– Выгружайте ящики из «Форда», нужно доставить Анну Юрьевну в госпиталь. Срочно! «Лорелей» не подойдёт, он открыт, она замёрзнет!

Туманов словно очнулся, огляделся вокруг и, заметив у дверей бледную тень дворецкого, кивнул ему. Тот бросился выполнять приказание.

Алексей подошёл к кушетке. Анна Юрьевна так и не пришла в себя, однако терять время нельзя. Последнее средство, которым он мог ей помочь, находилось в госпитале.

Туманов поднялся с колен и, ревниво глядя на его действия, прошипел:

– Делайте что нужно, только я глаз с вас не спущу.

Алексей подхватил Анну Юрьевну на руки. Повернулся к Туманову и приказал:

– Саквояж мой захватите! И отойдите же наконец с дороги!

Автомобиль стоял во дворе. Подручные Туманова спешно доставали последние ящики с заднего сиденья. Алексей осторожно уложил Анну Юрьевну, прикрыл сверху мехами, которые своевременно подал дворецкий. Господин Туманов сел за руль, Алексей вновь оказался на пассажирском сиденье.

– Позвольте! – Туманов наклонился, отодвигая Алексея, поднял с пола пистолет и аккуратно убрал его в карман пиджака.

Сзади застонала и зашевелилась Вельская:

– Андреа!

Господин Туманов стремительно развернулся, наклонившись так далеко, насколько ему позволили тучность и размер автомобиля.

– Анна Юрьевна, дорогая моя, я здесь, у ваших ног!

Туманов схватил бледную руку певицы и прижал к губам.

– Андреа! Что он сделал? Что он сделал со мной?

Алексей постарался опередить ответ Туманова:

– Анна Юрьевна, мы едем в госпиталь для продолжения лечения. Вам непременно станет лучше!

– Убей его, – выдохнула Вельская.

– Непременно, – ответил господин Туманов.

Он вернулся в своё кресло, надел водительские перчатки и завёл мотор автомобиля. Слегка повернув голову в сторону Алексея, светским тоном равнодушно произнёс:

– Вы живы, только пока жива она. Советую не забывать об этом.

– Может быть, мы поедем?

Алексей взглянул назад и поправил манто на вновь впавшей в забытьё Анне Юрьевне. И остро почувствовал, что у него нет ни единой возможности объяснить этим людям, что угрозы не имеют значения, он действует совсем из других побуждений. Он будет бороться за жизнь Анны Юрьевны ровно так же, как боролся бы за другого человека. Не потому, что боится за себя, а потому, что жизни должно быть больше, чем смерти. Только при этом условии время движется вперёд.

В госпитале Алексей приказал готовить операционную, а сам отправился к Варе.

Из её палаты доносился смех. Алексей распахнул дверь, вложив в это движение всё своё представление о неуместности смеха в госпитале и особенной его неуместности сегодняшним вечером. Завидев его, сёстры милосердия вскочили и потупили глаза. Кажется, всё отделение собралось здесь на посиделки!

Варвара Дмитриевна сидела посреди комнаты на стуле, сжимая в ладони шпильки. Судя по всему, барышни занимались тем, что из волос, непослушных даже бинтам, пытались соорудить ей высокую причёску.

– Как хорошо, что вы ещё не спите, Варвара Дмитриевна, – проговорил Алексей, – нам необходимо поговорить.

Сёстры потекли на выход. Как только за ними закрылась дверь, из коридора вновь донеслись ненавистные шепотки и хихиканье. Решительно стоит заняться наведением порядка среди персонала!

Варя сидела, не меняя позы, и лишь склонила голову, будто говоря «я слушаю вас». Алексей приблизился, не зная, как начать. Варя подняла на него глаза и вдруг, схватив за рукав, потянула к себе, заставляя нагнуться. Шпильками, зажатыми в руке, вопросительно и тревожно ткнула ему в шею, туда, где уже начинали наливаться синяки от пальцев господина Туманова. А после указала на кровь на брюках от пулевой царапины.

Алексей отстранился:

– Сейчас это не важно. Я по другому вопросу. Мне требуется ваша помощь.

Выслушав Алексея, Варвара Дмитриевна встала, бросила шпильки на кровать и решительно направилась к двери. Разумеется, молча, ведь бинты по-прежнему не давали ей говорить. Но её движение можно было принять за согласие.

На выходе из палаты им перегородил путь встревоженный Дубов.

– Алексей Фёдорович! Вы что творите? По всей видимости, я пропустил момент, когда вы сошли с ума! Варвара Дмитриевна больна!

Алексей скрипнул зубами. Тревога Дубова сейчас так не ко времени! Но неуважительно отодвинуть в сторону коллегу он тоже не мог.

– Владимир Семёнович, уверяю, Варваре Дмитриевне ничего не угрожает… – осторожно начал он.

Но пожилой врач уже впал в ажитацию:

– Не позволю! Коли Вельская знаменитость, так вы ради неё другой пациенткой решили рискнуть? Прославиться хотите? А Варвару Дмитриевну вам не жаль? Вы преступник! Полиция не зря за вами приезжала! Я видел!

В этот момент Варвара Дмитриевна подошла вплотную к Дубову, ласково обняла и погладила по лысеющему затылку. Мужчины онемели. Алексей тут же потерял мысль, которую собирался высказать.

Владимир Семёнович медленно поднял руки и, почти не прикасаясь, обнял Варвару Дмитриевну в ответ. Не имея возможности поцеловать врача, Варя повернула голову и тихонько потёрлась носом о его морщинистую щёку. И, уверяю вас, ободряюще хихикнула! После этого выскользнула из объятий Дубова и стремительно вышла за дверь.

Алексей нагнал Варвару Дмитриевну возле операционной. Туманов, дежуривший под дверью, проводил их тяжёлым взглядом, но промолчал и задерживать не стал.

Анна Юрьевна была внутри, на одном из хирургических столов. Она пришла в себя и сейчас, не скрывая презрения, разглядывала больничную обстановку. Сёстры милосердия хлопотали рядом, завершая приготовления для переливания крови. Этот способ, опасный, с непредсказуемым результатом, был последней надеждой Алексея. Но если удастся… Анна Юрьевна будет жить.

Варвара Дмитриевна решительно запрыгнула на соседний, более высокий стол, но не легла, а некоторое время сидела, разглядывая Вельскую. Та медленно повернула голову и скривилась, глядя на незаконченную причёску Варвары Дмитриевны. Сказала Алексею, будто продолжая давний разговор:

– Вы были правы, ужасная пушистость…

Варя закаменела. Алексей, не реагируя на откровенную провокацию, проговорил по-докторски сухо:

– Ваше состояние, Анна Юрьевна, требует решительных действий. Варвара Дмитриевна согласилась дать вам свою кровь для переливания. Я полагаю, я надеюсь, что… хм… родственная связь увеличит вероятность успеха[94].

Вельская растянула бледные губы:

– Вот и пригодилась доченька.

Алексей повернулся к Варе, опасаясь, что сейчас она точно разгневается и откажется. Однако Варвара Дмитриевна спокойно легла на стол и протянула руку. Бесшумно выдохнув, Алексей ввел иглу ей в вену.

Как только первая капля крови потекла от одной пациентки к другой, Алексей потерял ощущение времени и пространства. С одной стороны, его мозг чётко анализировал каждую деталь процесса, с другой… не им сейчас вершилось происходящее. Алексей знал это чувство, когда ты – только средство, которым создаётся задуманное, и верил, что сможет выполнить всё правильно.

Через полчаса всё закончилось. Сёстры завершали обработку пациенток. Алексей вернулся в ощущение себя, и его одолели сомнения. Имел ли он право просить Варвару Дмитриевну? Процедура не нанесла бы ей вреда при других обстоятельствах, но сейчас она действительно ослаблена. Алексей был благодарен Варе, ведь плана на случай её отказа у него не было. Его занимали мотивы, побудившие Варвару Дмитриевну согласиться. Жаль, что нет возможности расспросить её сейчас. Может, это подтверждение идеи, что каждый ребёнок тянется к матери? Но сейчас Варвара Дмитриевна с полным безразличием смотрела в потолок, и что-то в ней заставляло Алексея сомневаться в правильности своего предположения.

Вельская была бледна и заторможена, но сестра, следящая за её пульсом, не выказывала беспокойства.

Под конец процедуры в операционную вошёл Дубов, придирчиво осмотрел Варвару Дмитриевну. Алексея он игнорировал, избегал встречаться взглядом, даже сгорбленная его спина в белом халате выглядела обвиняющей. Закончив осмотр, Владимир Семёнович пробурчал, обращаясь к Варе:

– Постельный режим до тех пор, пока вставать не позволю. Питаться под моим присмотром. И никаких посетителей! А то нанесут заразы…

Варя подняла свободную от иглы руку и ласково погладила пожилого хирурга.

Поймав на секунду Варин взгляд, Алексей виновато улыбнулся. Дубов сердится на него, а под врачебный арест вновь попадает Варвара Дмитриевна. Хорошо хоть для больных ссылка в прачечную не предусмотрена.

Разместив пациенток по палатам, Алексей вышел к ожидающему в коридоре Туманову:

– Вам лучше отправиться домой. За состоянием Анны Юрьевны будет следить персонал.

Господин Туманов, не отвечая, уселся на стул у двери Анны Юрьевны и сложил пальцы на тучном животе. Алексей вздохнул:

– Уборная в конце коридора. И не пугайте сестёр, когда они будут заходить к Анне Юрьевне.

Туманов прикрыл глаза, будто его совершенно не интересовало, что говорит Алексей.

Алексей очнулся от того, что кто-то осторожно похлопал его по плечу. Он и не заметил, как задремал, уронив голову на недописанное письмо. Перед ним стоял Дубов, вид у него был смущённый и слегка виноватый.

– Что? Варя?

Алексей подскочил.

– Нет, нет, Варвара Дмитриевна в полном порядке, – поспешил успокоить его Дубов.

Алексей тяжело рухнул обратно на стул. Потёр руками лицо, пытаясь проснуться. Бессонные ночи становились нехорошей привычкой, но вернуть жизнь в обычный ритм никак не получалось. События предпочитали случаться ночью, и Алексею приходилось подчиняться. Да и когда он был, «обычный»? Разве что до войны.

Дубов налил кипятку и протянул кружку Алексею, забыв добавить заварку. И виновато зашептал:

– Алексей Фёдорович, прошу вас, усмирите эту даму! У меня… не получается с ней совладать. Она… даже не смотрит, будто я пустое место, и лишь ругается непонятно. И за вчерашнее… тоже простите. Вы же понимаете, я о Варюшке беспокоился…

Алексей глотнул кипятку, пытаясь осознать, чего же хочет от него пожилой хирург. Судя по звукам, госпитальное утро было в самом разгаре. По коридору торопливо шуршали лёгкие шаги сестёр и тяжёлые – санитаров, позвякивали металлом инструменты, где-то далеко басили рабочие.

– Что случилось-то?

Алексей уставился на Дубова в надежде, что тот разъяснит понятнее. Кого усмирить? С кем совладать? Нет в их госпитале человека, который осмелился бы Дубову перечить! Кроме Варвары Дмитриевны и самого Алексея, разумеется.

Тем временем из коридора донеслось зычное:

– Милочка, извольте сменить Варваре Дмитриевне наволочку. Эта не годная! И принесите уже чаю, раз кофе в вашей богадельне не подают! И пошевеливайтесь, ради бога!

– Вот, слышите? – выпучил глаза Дубов. – С сестрой милосердия как с горничной разговаривает, а меня и вовсе не слышит. Не женщина, а… пароход! Вон как гудит!

Алексей засмеялся. Он встал, сунул в карман халата листок с письмом.

– Не волнуйтесь, Владимир Семёнович, я разберусь.

Он вышел в коридор, Дубов тут же выскочил следом.

У Вариной палаты стояла Зинаида Порфирьевна в шикарной лисьей горжетке и раздавала распоряжения, подгоняя персонал смачными, но непонятными ругательствами. Сегодня самым частым было выражение «lumache morte» – дохлые улитки, коим она наделяла недостаточно расторопных.

Дубов, глядя на Зинаиду Порфирьевну горящими глазами, прошептал Алексею:

– Вы знаете, кто эта дама?

– Это Зинаида Порфирьевна Садовская, штатная сваха при газете «Московский листок».

– Шикарная женщина! И, вероятно, не замужем! Кто ж возьмёт такую…

Алексей вгляделся в лицо Дубова. Так и есть, эйфорический блеск в глазах и полное отсутствие критической мысли. Зинаида Порфирьевна успела сразить пожилого доктора наповал. Алексей набрал в грудь побольше воздуха и рявкнул на Дубова как на школяра:

– Даже не думайте приближаться! Обожжётесь пресильно!

Дубов обиженно вытянул губы трубочкой и отошёл в сторону, не переставая, впрочем, любоваться Зинаидой Порфирьевной. Алексей же двинулся на абордаж парохода.

Завидев его, Зинаида Порфирьевна всплеснула руками и обрадованно произнесла:

– Алексей Фёдорович, милочка, как хорошо, что вы здесь! А я Варвару Дмитриевну навещаю. Идите к нам! Посидим, поболтаем!

Алексей выдохнул. Абордаж отменяется, сегодня день мирных переговоров.

Вслед за Зинаидой Порфирьевной он вошёл в палату. Варвара Дмитриевна сидела на кровати, заваленная подарками. Здесь было всё, о чём может мечтать девушка: несколько флаконов духов, перчатки, вышитая сумочка и целый ворох кружев, практическое значение которых Алексей определить не мог. Варя, опустив глаза, рассеянно перебирала подарки. На Алексея она взглянула лишь мельком, и из-за повязки он не смог угадать, довольна девушка или нет. У ног её бесновался Бо, которого не пускали на кровать.

Алексей, понимая, что слова его останутся неуслышанными, на всякий случай проговорил:

– Не стоило, Зинаида Порфирьевна, брать в госпиталь собаку.

Как он и предполагал, сваха на его слова внимания не обратила, зато Варя принялась преувеличенно усердно ласкать Бо, всем видом демонстрируя протест.

Зинаида Порфирьевна уселась на стул среди палаты и милостиво приняла от сестры чашку чая. Тоном, не терпящим возражений, объявила:

– Не беспокойся, Варенька, я уже всё решила! Всё устроится наилучшим образом. На телефонную станцию требуются барышни: образованные, деликатные, с приятным голосом. Отбор там строгий, но ты подходишь! Пока поработаешь, а после я тебе жениха подыщу. Когда сама скажешь! Телефонными барышнями лишь незамужних берут. Чтобы на службе не отвлекались, о делах домашних не думали. Ты же знаешь, милая, я давить на тебя не смею. Буду пока потихоньку кандидатов присматривать, так, глядишь, годик и пройдёт. А потом свадьба!

Варя хмыкнула и закатила глаза, да только Зинаиду Порфирьевну такими мелочами не проймёшь.

Пока сваха объявляла свой план, в палату, ни на кого не глядя, проник Дубов. Выразительно посмотрев на собаку, в госпитале недопустимую, он неприлично повернулся к дерзкой посетительнице спиной и, слегка наклонившись, принялся разматывать повязку на лице Варвары Дмитриевны. Одарив зад хирурга великосветским взглядом, Зинаида Порфирьевна решила вызов проигнорировать. Она продолжила пить чай и рассуждать о судьбе Вари. Но Владимир Семёнович был не согласен. Он бросил на сваху взгляд через плечо и недовольно пробурчал:

– Да будет вам известно, уважаемая, что Варвара Дмитриевна служит сестрой милосердия в нашем госпитале. И от работы её никто ещё не освобождал. Так что нет смысла напрягать ваши связи. Варя останется здесь!

И доктор отвернулся обратно к Варе, демонстрируя, что говорить здесь больше не о чем.

Алексей хмыкнул в кулак. Бедный Дубов и не догадывается, во что ввязался! Дразнить Зинаиду Порфирьевну – всё равно что играть спичками рядом с вулканом. Или пытаться вожжой[95] остановить пароход, если такое сравнение больше по вкусу.

Зинаида Порфирьевна проявила немыслимую выдержку. Она легонько ткнула в зад Дубова чайной ложечкой (он и не заметил) и, обращаясь к Алексею, поинтересовалась:

– Сhi è questo idiota?[96]

Алексей понял лишь одно слово, но и его было достаточно.

– Это Владимир Семёнович Дубов, наш лучший врач.

– И что же, мозги нынче врачам не раздают? – поинтересовалась Зинаида Порфирьевна уже по-русски.

Дубов гневно повернулся. Зинаида Порфирьевна поднялась, отставила чашку и приблизилась, прижимая могучей грудью невысокого Дубова к кровати.

– Лечите Варвару Дмитриевну как следует, – весомо приказала она. – Я проверю.

Дубов не удержался на ногах и рухнул на кровать рядом с Варей. Он пытался что-то сказать в ответ, но грудь Зинаиды Порфирьевны мешала ему сформулировать нечто связное.

Зинаида Порфирьевна взглянула на Варю, освобождённую от бинтов. Шрамы на лице девушки выглядели устрашающе.

Алексей тоже смотрел и понимал, что в глазах обывателя эти шрамы выглядят финалом всех надежд и мечтаний, которые бывают у девушек. Но Варвара Дмитриевна девушка необычная, и мечтанья у неё… другого размера.

Варя перехватила изучающий взгляд Алексея и отвернулась.

– Отдыхай, милая, я позже ещё зайду, – неожиданно ласково сказала Зинаида Порфирьевна и, повернувшись так резко, что морда лисы её горжетки шлёпнула Дубова по щеке, вышла из палаты. У дверей сваха обернулась:

– Алексей Фёдорович, на два слова…

Зинаида Порфирьевна вышла на больничный балкон и, несмотря на уличный холод, стянула с себя горжетку, рывком сняла шляпку и бросила в неё перчатки. Даже под усиленным макияжем черты её сейчас были резкими и абсолютно мужскими. Из глубины юбок она выудила портсигар, достала мундштук и папиросу. Прикурила, но тут же выдернула папиросу из мундштука и, согнув её в «козью ножку», смачно затянулась. Изяществом это действие не обладало. Сваха курила по-мужски, затягиваясь глубоко, до кашля, будто табачный дым сможет спасти от душевной боли.

Только когда папироса догорела, она спросила Алексея:

– Она навсегда останется… такой?

Голос был сиплым. Голос мужчины, переживающего бессилие.

Алексей, прячась за врачебной сухостью, повторил то, что когда-то говорил Квашнину:

– Нужен пластический хирург, возможно, он сровняет шрамы. Лучше петербуржский, конечно. Я буду искать.

Зинаида Порфирьевна кивнула:

– Можете на меня рассчитывать. Я помогу.

Этих слов было достаточно, чтобы Алексей стал спокоен за Варю. Если Зинаида Порфирьевна сказала «помогу», значит, всё получится. Искоса поглядывая на сваху, он не удержался и задал давно интересующий его вопрос:

– Скажите, а как вас зовут на самом деле?

Зинаида Порфирьевна оглядела Алексея, будто раздумывая, можно ли доверить ему столь ценные сведения, и процедила:

– Георгий Валерьянович Садовский.

– Георгий Валерьянович, может, не ко времени сейчас, но уж больно любопытно, как вы такую профессию неожиданную выбрали?

Садовский хмыкнул, лицо его размягчилось, будто историю смешную вспомнил. Поглядел на свои руки в перстнях, полюбовался, как камни на солнце играют. Потом сплюнул неприлично в стоявший рядом засохший цветок. И начал говорить, выразительно, будто сказ о давних временах:

– Тётушка моя, Зинаида Порфирьевна Садовская, была известной московской свахой. И так разбогатела на этом деле, что решила исполнить свою мечту – податься в Бразилию, в Рио-де-Жанейро. Ну а дело мне завещала. Она его на бразильский манер называла business[97]. Дело было налаженное, прибыльное. Я и отказаться не посмел.

Год она меня обучала, повсюду с собой брала. Где в виде счастливого жениха, где несчастного, где просто прихвостнем. А как решила, что я готов, укатила за моря. А я веду дело, преумножаю его. Уж поверьте, клиенты у свахи не переведутся никогда!

– Я вам верю! Но что же, клиенты не заметили, что Зинаида Порфирьевна… слегка изменилась? Что человек другой перед ними?

– Может, и заметили, да только ни один… Вы не поверите, ни один не посмел сказать стареющей даме, что с ней что-то не так! Внешность схожа, интонации я хорошо перенял. А дальше наглость и побольше экспрессии!

– Ваша тётушка тоже ругалась по-итальянски?

– Нет, она предпочитала бразильскую брань. Да только русский человек всё одно не различает, какой язык. Ему зачем? Одна сваха, другая… обе ругаются. Людям всё равно. Они выгоду свою имеют, а кто перед ними… не имеет значения.

– Но, Георгий Валерьянович, простите… Получается… вы теперь не сможете жениться?

Садовский тут же вскипел, схватил шляпку и принялся прилаживать её на причёску:

– Это почему же не смогу? Женское обличье женитьбе не препятствует! Больше свободомыслия, мой друг! Нужно отделять профессию от личностной сути! Не стоит загонять себя в рамки условностей! Только дурак придерживается порядка, гений властвует над хаосом![98]

Выплеснув эти фразы, фальшивая сваха быстро обмякла. Тем более что шляпка так и не прикрепилась. Садовский недовольно сдёрнул её обратно, не замечая, как мнутся и страдают под пальцами шёлковые цветы.

– Вы правы. Когда я перенимал бузинес, совсем не подумал об этом. Да что теперь говорить…

В голосе Садовского прозвучало отчаяние. Алексей внимательно посмотрел на него:

– А что ваша Оленька любит кроме конфет?

Садовский удивлённо взглянул на него и пожал плечами в ответ. Алексей хитро прищурился, его посетила преотличная идея:

– Думаю, юную барышню заинтересуют роликовые коньки. У меня как раз одна пара имеется! А у вас на крыше тучереза, я слышал, площадку для катания организовали[99]. Думаю, на правах знакомого я могу представить вас Ольге…

– Викторовне, – подсказал Садовский.

– Да! Могу представить вас, Георгий Валерьянович, своей знакомой Ольге Викторовне. Не знаете, когда у неё ближайший выходной?

На лице Садовского отразилась не то чтобы надежда, скорее предчувствие чуда, будто маленькому ребёнку в рождественскую ночь пообещали подарок. И настолько это не сочеталось с высокомерным выражением лица Зинаиды Порфирьевны, что Алексей не выдержал и рассмеялся.

Сговорившись о следующем свидании, мужчины распрощались. Кривовато прихлопнув шляпку на голову и сунув под мышку Бо, Георгий Валерьянович вприпрыжку убежал вниз по лестнице. Встречные сёстры милосердия на всякий случай прятались от него.

Алексей вернулся в палату к Варе. Завидев его, девушка вновь потупилась и закаменела. Осознание того, что Алексей видит её изуродованное лицо, мешалось с гордостью, не позволяющей прятаться.

Алексей остановился у самых дверей. Ему казалось, приближаться сейчас – делать ей только больнее. Но ему крайне необходимо было узнать ответ.

– Варвара Дмитриевна, я хотел спросить… Почему вы согласились на переливание? Вас ведь ничего не обязывало. Вы… простили её? Простили свою мать?

Некоторое время Варя непонимающе смотрела на него, потом заговорила ровным, безэмоциональным тоном. Длительное молчание сказалось на её речи, было видно, что ей трудно произносить слова.

– Мою мать звали Прасковья, она была горничной. Я лишилась её двенадцати лет. Другой матери я не ищу.

– Но вы ни на секунду не задумались, стоит ли помочь Анне Юрьевне. Мне казалось… словом, обида на неё в этой ситуации кажется мне вполне закономерным чувством.

Варя помолчала:

– Я сделала это не для неё. Я сделала это… потому что она… дорога вам.

Варя отвернулась. Алексей вспыхнул и открыл рот, собираясь опровергнуть Варины слова. Объяснить, что нет в их отношениях с Анной Юрьевной того смысла, на который она намекнула. Да, Анна Юрьевна дорога ему, но в том самом прямом смысле, что её присутствие в его жизни слишком дорого ему обходится. Но, пока он пытался упорядочить сумбурные мысли и подобрать правильные слова, Варя заговорила снова:

– Алексей Фёдорович, я очень немногое могу в этой жизни. Но вы попросили… и об остальном я не думала. Попросите снова – будет так же.

В этот момент в палату ворвался доктор Дубов, окатив присутствующих ревнивым и подозрительным взглядом. Алексей втайне обрадовался, что тяжёлый разговор прервался. Глядя, как Дубов проверяет, всё ли в порядке с драгоценной Варварой Дмитриевной, не успел ли Алексей ей навредить, он не удержался от шпильки:

– Владимир Семёнович, Зинаида Порфирьевна просила передать…

Алексей сделал многозначительную паузу. Дубов встрепенулся и напрягся в ожидании.

– …что она готова дать вам шанс!

Дубов, тут же потеряв контроль, расплылся в счастливой улыбке, приосанился и машинально пригладил усы. Варя бросила на Алексея удивлённый взгляд, но промолчала. Алексей же чувствовал себя отомщённым. Сам того не ведая, в эту секунду Дубов стал героем новой сплетни, о которой (даже без участия Алексея) через пару часов будет знать весь госпиталь. Одобрительно улыбаясь коллеге, Алексей принялся сочинять в уме извинительную речь. Скоро пригодится.

Дубов бросил смущённый взгляд на девушку, подсел рядом и тихонько поинтересовался:

– Варенька, а ваша знакомая… она что любит?

Варя укоризненно посмотрела на Алексея, но вслух ласково произнесла:

– Скажу вам по секрету, Владимир Семёнович, Зинаида Порфирьевна внутри очень нежная. Вы не смотрите, что она так командует. Она любит стихи, романтические речи. Особенно когда её называют… «нежной фиалкой»…

Алексей изо всех сил принялся тереть нос, будто ему не терпится чихнуть. Глядя на это, Дубов сварливо заметил:

– Вот! Последствия пребывания пса в госпитале. Всё-таки страдает гигиена! Я с Зиночкой поговорю, ну нельзя же так…

Алексей чуть не задохнулся, согласно кивая. Надо же, Зиночкой!

Варя сочувственно заметила:

– У неё ещё и морская свинка есть… Временами она и её с собой носит.

У Дубова округлились глаза. Алексей, не в силах больше сдерживаться, вывалился в коридор, содрогаясь от смеха. Он уже не слышал, что такое успокаивающее ворковала Дубову Варя.

Очень некрасиво так шутить над коллегой. Но как же весело! Даже понимание, что от Георгия Валерьяновича ему тоже достанется, Алексея сейчас не останавливало. Глупый вид влюблённого Дубова искупал все грядущие неприятности! Надо будет посоветовать ему изучить итальянский, чтобы общаться с любимой на одном языке! Представив Дубова и Садовского, ласково перебрасывающимися бранными итальянскими словечками, Алексей и вовсе сполз по стене.

Проходившие мимо сёстры милосердия бросились на помощь к доктору, который, бедняжка, так устал, что не может стоять на ногах. Да нервно содрогается в конвульсиях, не иначе как от переутомления! Ну разве можно, Алексей Фёдорович, так себя не беречь?

[100]

Отделавшись от сестёр и просмеявшись, Алексей заглянул в другую палату, к пациентке, которой в этом госпитале быть не должно. Вельская спала, но вид её Алексея вполне удовлетворил: кожные покровы порозовели, дыхание ровное и спокойное. Ей явно стало лучше, чего нельзя сказать о господине Туманове, дремавшем тут же на стуле. Его широкое лицо будто смялось, на нём образовались глубокие серые морщины. Туманов приоткрыл один глаз, но, завидев Алексея, закрыл обратно. Рука его лежала на подушке Анны Юрьевны, удерживая локон её волос. При других обстоятельствах Алексей умилился бы такой картине, но сейчас он слишком многое знал об этих двоих. Хорошо бы изложить эти знания в записке, которую он начал писать господину Селиверстову ещё ночью и которая сейчас хрустела в кармане его врачебного халата.

Алексей тихонечко прикрыл дверь, сделал шаг назад, – и по госпиталю разнёсся визг с подвываниями, будто наступили щенку на хвост. Алексей отпрыгнул и тут же осердился:

– Квашнин, ну что вы так визжите, напугали до смерти! Что вы здесь делаете, позвольте полюбопытствовать?

Рыжий, которому Алексей отдавил ногу, стал скулить чуть тише, но удостоил Алексея ответом лишь после того, как удостоверился, что нога и брюки целы. Закончив разглядывать «травму», он распрямился и буркнул:

– Я пришел попрощаться. Уезжаю.

– Уезжаете? Куда же?

– Меня мобилизуют.

– Неужто отправитесь на фронт? – удивился Алексей.

– Это мой долг.

Против воли Алексей расхохотался:

– Врёте, Квашнин! Нет такого слова в вашем лексиконе!

Рыжий открыл рот, чтобы возразить, но, остановленный какой-то мыслью, только некрасиво дёрнул щекой и отвернулся.

– И всё-таки я уезжаю. Прощайте.

– К Варваре Дмитриевне зайдёте?

Рыжий отрицательно качнул головой:

– Не могу.

– Что ж… тогда прощайте. Пишите! Буду рад получить от вас весточку.

Рыжий глянул затравленно, но кивнул.

В этот момент дверь палаты распахнулась, и на пороге возник господин Туманов, равнодушно глянул и молча ушёл в конец коридора.

Рыжий даже рот приоткрыл.

– Это… что?

Он заглянул в палату и, увидев на кровати Вельскую, медленно повернулся к Алексею и спросил преувеличенно вежливо:

– Скажите, уважаемый Алексей Фёдорович, вы что же, здесь убийцу лечите?

Алексей невесело усмехнулся.

– Да если посудить, я только этим и занимаюсь… Мы ведь в военном госпитале, Антон Михайлович, а на войне убийцы все!

Рыжий тут же вскипел:

– Это всё лирика! Философствование ваше! Лучше скажите, долго вы собираетесь её покрывать? А вдруг она ещё кого-то… укокошит?

Алексей пожал плечами. «Покрывать» Вельскую он собирался ровно столько, сколько займёт её лечение, но объяснить это газетчику было невозможно.

– Я так и знал! – Рыжий сплюнул в сердцах, позабыв, где находится. – И чем они вас купили, Эйлер?

Алексей не успел придумать, что ответить, с улицы раздался свист, и в окно госпиталя влетел камень. Потом сразу ещё один. Стеклянные осколки брызнули во все стороны. Завизжали заметавшиеся по коридору сёстры милосердия, Алексей с рыжим, не сговариваясь, бросились в сторону, подальше с «линии обстрела».

«Неужели снова houligans? – подумал Алексей. – Но ведь Селиверстов уже занимается их шайкой».

Рядом с Алексеем с пистолетом на изготовку появился господин Туманов.

– Не смейте здесь стрелять! – прошипел Алексей. – Уберите оружие!

Туманов скользнул по нему пустым взглядом и не пошевелился.

Осторожно, не отлипая от стены, Алексей приблизился к окну и выглянул во двор. Со всех сторон к госпиталю стекались взбудораженные люди. Их оживление Алексею совсем не понравилось.

– Запирайте двери! – во весь голос закричал он санитарам. Те грузно затопали вниз.

Алексей пригляделся. Большинство людей держали в руках утреннюю газету, показывали её тем, у кого газеты не было. Кричали, зачитывали друг другу куски текста. Как пить дать, в руках толпы «Московский листок»!

Алексей повернулся к рыжему:

– Что вы наделали, Квашнин?

Рыжий побледнел, но задрал подбородок повыше и процедил:

– Сделал то, что вы не смогли. Первый шаг к торжеству справедливости!

Алексей поморщился. То, что статья под авторством Квашнина будет напичкана пафосом и возвышенными посланиями, он не сомневался.

– Что вы там понаписали?

Квашнин вознёс глаза и принялся цитировать по памяти:

– «По ту сторону здравого смысла». Это заголовок. «Публика слепа. Она смотрит на певицу полувосторженными, полуплотоядными глазами. Где кончается восхищение талантом и где начинается восхищение мясом? Глядя на тело певицы, публика лишается разума. Публика не замечает, как вдруг откуда-то снизу потянуло сыростью и холодом, словно могила раскрылась под ногами. И это она, с наружностью вакханки, полная жизни, страсти, греха…»[101]

В окно влетел ещё один камень.

– Всем отойти от окон! Какие можно, закройте столами! Квашнин, не тяните, переходите к сути!

– Я описал все преступления Вельской, – скучно ответил газетчик.

Алексей быстро взглянул на Туманова. Тот, несомненно, всё слышал. Гримаса ненависти на его лице это подтверждала. Рыжий повернулся к концертному директору и отчеканил текст статьи, глядя ему в лицо:

– «Если бы кто-либо усомнился в действительности описываемых мною событий, то я объявляю, что имею под рукою факты довольно ярких колеров, чтоб уверить всякое неверие. Я ничего невозможного не выдумал и несбыточного не соплёл»[102].

Туманов молча воткнул пистолет в лоб Квашнину. Алексей вклинился между ними и поспешил уточнить:

– Откуда эти люди знают, что Анна Юрьевна здесь? Вы ведь не могли об этом написать! Вы не знали!

В окно, уже совершенно лишённое стекла, влетел очередной булыжник и ударил Квашнина, скользнув по уху. Рыжий охнул и осел на пол. Алексей бросился к нему, продолжая отгораживать собой от разъярённого Туманова. Рыжий корчился от боли, но сознания не терял.

В ответ на вопрос Алексея он простонал:

– Это же Москва. Здесь все всё знают. Наверное, видел вас кто с нею.

Алексей тут же вспомнил полный гостей особняк Вельской. Их действительно вчера видели. И с удовольствием продали толпе. Туманов, по всей видимости, сделал те же выводы и, перестав пытаться дотянуться до рыжего, отступил к палате Вельской.

Убедившись, что рыжий от камня особо не пострадал, а стонет лишь для проформы, Алексей снова выглянул во двор. Люди, собравшиеся внизу, выкрикивали слова о правде и справедливости, иные держали в руках афиши с изображением Вельской, сорванные с уличных тумб. На лицах не было злости, скорее азарт и любопытство. Зеваки. Они пришли сюда развлечься, опьянённые правом судить и уничтожать. Так глупые лупоглазые мальчишки обрывают бабочкам крылья, удивляясь не столько хрупкости живого, сколько власти своей над божьим творением.

Погода стояла премерзкая, будто ноябрь просочился на месяц раньше. С неба падали хлопья снега, но у земли они стыдливо превращались в воду. Однако зевакам погода не мешала. Люди поднимали воротники, шутливо толкались. Вдали, за воротами, смеялись и приплясывали, будто собралось народное гуляние. Особо активные выламывали доски из ближайших заборов и стаскивали в кучу для костра. Туда же предлагалось кидать портреты Вельской, но владельцы афиш не соглашались. Виданое ли дело, певица оказалась душегубкой! Да её портреты лишь ценнее стали! То тут, то там возникали короткие стычки, которые, впрочем, заканчивались одинаково – обе стороны принимались обстреливать окна госпиталя камнями, поднятыми тут же с земли.

– Надо было засыпать госпитальный двор опилками, – сказал Алексей подоспевшему Дубову. – Посмотрел бы я, чем бы они тогда окна били.

– Они что же, собираются нас осаждать? – растерянно поинтересовался Дубов. Происходящее никак не могло уложиться в голове старого хирурга.

Алексей только вздохнул. Ему было ясно одно: этим людям он Вельскую не отдаст. Нет здесь никакой справедливости, лишь только опьяняющая жажда крови. Когда всё утихнет, Анна Юрьевна из рук в руки перейдёт Селиверстову. Жаль, что он не успел дописать для него письмо. Хотя что бы это изменило в текущем моменте?

Рыжий наконец перестал скулить, но по-прежнему сидел на полу с видом недооценённого гения. Не было заметно, чтобы он о чём-то жалел.

Алексей оглянулся. Туманова не было видно, должно быть, зашёл в палату. Зато весь персонал собрался в коридоре, осторожно распределившись по стенам. Больные выглядывали из палат. Они следили за Алексеем, то ли в ожидании команды, то ли успокоения. Стояла густая тишина, собранная из дыхания множества людей.

Алексей улыбнулся, будто ему совсем не страшно. Их он тоже никому не отдаст.

Расценив улыбку доктора как разрешение нарушить общую тишину, молоденькая сестра милосердия, та самая, которая спрашивала у Вельской про концерт, пискнула:

– Алексей Фёдорович, а Анны Юрьевны в палате нет. Вы её куда-то перевели?

Все разом зашевелились. Протискиваясь между людьми, Алексей бросился к палате.

Действительно, кровать Вельской была пуста. Исчезли все вещи певицы, включая концертного директора. Алексей замер в растерянности. Должно быть, узнав, что происходит, Вельская попросту спряталась…

– Проверьте все подсобные помещения, – скомандовал он санитарам. – Пациентка слишком слаба, чтобы убежать далеко.

В этот момент рыжий встал, распахнул балконную дверь и, пошатываясь, вывалился наружу. Тяжело опёршись на ограждение, он закричал в толпу:

– Уходите! Певицы здесь нет! Она покинула госпиталь!

В ответ засвистели, и вновь раздался звон стекла.

Алексей бросился к рыжему и, подхватив под мышки, потащил внутрь здания.

– Зря стараетесь, Квашнин! Кто вам поверит? Только подставляетесь под удар…

Он втащил газетчика внутрь и вновь усадил на пол. Закрывая балконную дверь, в которой не осталось ни одного целого стекла, он увидел, как по улице мимо госпиталя одна за другой пронеслись две полицейские пролётки, криком и звоном разгоняя зевак.

Прибежавшие санитары подтвердили, что Вельскую и Туманова найти не смогли.

– Что вообще происходит? – растерялся Алексей.

Доктор Дубов, по-прежнему следивший за «осаждавшими», вдруг возбуждённо воскликнул:

– Они уходят!

Рыжий поднял голову и радостно вскочил, будто не умирал минуту назад. Все прильнули к окнам. Толпа во дворе действительно стала редеть. Более того, люди уходили торопливо, подталкивая друг друга в спину. Но они не рассеивались, людской ручей утекал в одном направлении. Туда, куда умчались полицейские пролётки. По всей видимости, там ожидалось представление поинтересней.

Алексей взглянул на рыжего. Тот практически приплясывал в нетерпении, в глазах его зажёгся особый, знакомый Алексею огонёк.

– Бежим за ними?! – то ли спросил, то ли скомандовал он.

И напарники сорвались с места.

Отыскать место, куда переместилась толпа, особого труда не составило. Первоначально Алексей с рыжим следовали за бегущими горожанами, а после и сами поняли, куда им надо. Низкий, тягучий голос Вельской звучал над городом и стягивал к себе людей.

Для своего последнего перформанса Анна Юрьевна выбрала Чугунный мост. Тяжеловесное название совершенно не подходило ему. Небольшой, лёгкий и гибкий, он висел над водой, почти не отражаясь. Такой же эфемерный, как голос, звучавший над ним.

Вельская стояла на парапете моста и давала концерт. Три ажурные арки, украшенные позолоченным орнаментом, создавали впечатление гигантских колосников[103]. На этой сцене не было занавеса и кулис. Зато зрительских мест хоть отбавляй. Люди столпились на проезжей части. Мальчишки и кто посмелее забрались на ограждения и арки[104]. Кому не хватило места, стояли чуть в отдалении, на набережной. Зрители внимали с восторгом и ужасом. Люди стояли плотно, хотя вблизи Анны Юрьевны образовался свободный полукруг. Никто, даже присутствовавшая здесь полиция, не смел подходить к ней вплотную. Казалось, одно неловкое дыхание – и певица упадёт спиной в воду.

Вельская не смотрела на публику. Она пела, прикрыв глаза, раскинув руки и развернув ладони кверху, будто ловила на себе тепло софитов. На ней было переливающееся концертное одеяние. Ничего в её облике не выдавало тяжёлой болезни. Когда и как эта женщина успевает перевоплощаться, для Алексея было загадкой. Он невольно восхитился. Вельская была самой удивительной из женщин, встречавшихся ему. Ещё вчера на пороге смерти, сегодня опорочена, но в ответ она выбрала лучшую сцену в городе и заставила Москву слушать себя. Какая другая сможет так?

Пробиться сквозь толпу к певице не получалось. Алексей, потянув за собой рыжего, спустился на набережную. Теперь он видел весь мост, запруженный людьми, тонкую фигуру Вельской, мерцавшей в каплях начавшегося дождя, и особенно четко – каблучки ее туфель, стоявшие в опасной близости от края. Было абсолютно ясно, что, если она покачнётся, никто из людей на мосту не успеет её спасти.

– Упадёт, как пить дать упадёт, – пробурчал рыжий.

Алексей взглянул вниз. Московские реки никогда не выглядят дружелюбными, и сегодня вода была серого, ртутного цвета, будто в неё добавили ядовитый жидкий металл. Дождь взбивал поверхность, и казалось, что река бурлит, предвкушая жертву.

Алексей передёрнул плечами, отгоняя несвоевременные глупые мысли, и принялся снимать халат, в котором выскочил из госпиталя, а после и ботинки.

– Эйлер, вы спятили? – ожидаемо поинтересовался рыжий. – Вода ледяная. Она окочурится раньше, чем вы её выловите. А после и сами сляжете, если получится выплыть.

– Придётся вам украсть для меня ещё одну бутыль настойки и отпаивать для лечения, – стуча зубами от холода и нарастающей нервозности, пошутил Алексей.

В этот момент Вельская допела. Наступила смертельная тишина, в которой раздались редкие несообразительные хлопки, впрочем, тут же оборвавшиеся.

Анна Юрьевна послала толпе воздушный поцелуй и медленно, балансируя на парапете, развернулась лицом к воде. Её било крупной дрожью. За спиной к ней начали подкрадываться полицейские.

Не теряя времени, Алексей взобрался на ограждение. Вельская увидела его, помахала и крикнула насмешливо:

– Я улетаю, Алексей Фёдорович! Поймайте меня!

Ни она, ни Алексей не видели, что в этот момент некрасивая, в страшных шрамах девушка подняла руку и перекрестила Анну Юрьевну на прощание. Левой рукой она зажимала кулон у себя на груди. Доктор Дубов, стоявший рядом, придержал сползающее с её плеч пальто, но промолчал, только вздохнул обеспокоенно.

Вельская отпустила перила и глубоко вдохнула, прежде чем начать медленно-медленно наклоняться вперёд.

Алексей на секунду замешкался, зацепившись штаниной за ограждение. Пока он выпутывался, что-то блеснуло рядом. Алексей обернулся. В пяти метрах от него стоял господин Туманов и из пистолета целился… в Вельскую. Перламутровые вставки поблёскивали, добавляя надрыва и нелепой театральности этой сцене.

Не раздумывая, Алексей выхватил нож, закреплённый у него на ноге, и запустил в Туманова. Нож пробил тому запястье, но выстрел раздался мгновением раньше. Вельская вздрогнула, концертное платье поблёкло и покраснело. Певица стремительно полетела вниз, в ядовитую толщу воды. Полицейские на мосту усердно хватали воздух.

Удивлённо глядя на пробитую руку, Туманов повернулся к Алексею и, помогая себе здоровой рукой, вновь поднял пистолет. Широко и ласково улыбнулся, будто обрадовался встрече со знакомым. Раздался выстрел, потом сразу второй, чуть глуше.

Но выстрелы не успели взволновать Алексея. Чьи-то руки толкнули его в спину, раздался хруст разрываемых брюк, и он полетел следом за Вельской.

«Чтоб вас черти сожрали, Квашнин! – думал он, погружаясь в ледяную воду. – Вы опять испортили мне брюки!»

Пасхальное воскресенье выдалось тёплым и солнечным. Алексей распахнул окно, впуская в квартиру свежий воздух и гомон брачующихся птиц. Занял позицию в образовавшемся солнечном квадрате на полу и принялся делать разминку, вполголоса бормоча:

– Посмотрите, Владимир Семёнович, насколько я послушен. Я приседаю…

Алексей присел.

– …Я тренирую мышцы рук…

Алексей взмахнул руками, изображая как минимум орла.

– …Я дышу!

Алексей глубоко вздохнул и, не удержавшись, закашлялся.

– Словом, я молодец, вы можете быть спокойны! – прерывая речь кашлем, возвестил Алексей, всыпал в рот лекарственный порошок и принялся одеваться.

Утреннюю разминку от Алексея требовал доктор Дубов, на долю которого выпало лечить коллегу от пневмонии после купания в октябрьской воде. Владимир Семёнович, прежде оперировавший Алексея по ранению, был крайне недоволен, как он выражался, «пренебрежением Алексея к собственному организму», и донимал молодого коллегу лекциями о необходимости режима и физических упражнений. Дубов был так настойчив, что Алексей сдался и ввёл в распорядок дня зарядку, ведь ежедневно врать так утомительно. А после трёх взмахов руками его совесть позволяла смотреть на Дубова прямо и утверждать, что он уделяет время восстановлению здоровья.

Правда, сегодня он удовлетворился сокращённым вариантом, всё-таки праздник и времени нет: Садовские ждут его в гости. Они уже больше месяца жили на даче в Малаховке[105], и Георгий Валерьянович обещал выслать за Алексеем автомобиль. Светлый праздник был лишь официальным предлогом для их встречи, в действительности Алексей собирался ознакомиться с новым изобретением друга. Оленька, супруга Садовского, увлекалась цветоводством, и Георгий Валерьянович создал для неё механизированную систему полива.

Алексею не терпелось увидеть новый механизм, он торопился, одеваясь, поэтому узел галстука выходил безнадёжно кривым. Помучившись некоторое время, он плюнул и оставил как есть. В конце концов, Садовские его близкие друзья, лояльные к некоторым погрешностям туалета (хотя Оленька своим профессиональным взглядом, конечно, всё заметит и наверняка деликатно поправит его галстук). А вот отец определённо не увидит ничего!

Фёдор Фёдорович хоть и не был с Садовскими знаком, но многажды слышал о них и загорелся своими глазами увидеть поливальную систему в надежде, что она подойдёт для его растений. Алексею же хотелось удивить отца. Рассеянный в бытовом отношении, слепой в отношении людей, Фёдор Фёдорович был неизменно чуток и любопытен к новому.

Поэтому, прежде чем отправиться в гости, Алексею следовало забрать отца.

Родителями, Садовскими да сотрудниками госпиталя ограничивалось нынешнее общение Алексея. Варвара Дмитриевна лечилась в Петербурге, а его названый партнёр, бессовестный рыжий газетчик, и вовсе исчез. Последнее, что помнил Алексей, – горячечный шёпот «Эйлер, вы живы?» после того, как его вынули из воды. Алексей тогда спросил, что случилось, и рыжий ответил, что господин Туманов стрелял сначала в Алексея, а после в себя. В Алексея не попал, а в себя не промахнулся. Позже это подтвердили и другие свидетели. После этих слов Алексей впал в забытьё. Всё время, пока доктор Дубов выхаживал Алексея, рыжий не появлялся. И только лишь спустя несколько недель Алексей смог осознать, что, бесцеремонно толкнув в спину, газетчик спас ему жизнь.

Алексей взял за привычку проверять номера «Московского листка», но ни в одной из публикаций узнать руку рыжего у него не выходило. Не знали о нём ни Варя, ни Зинаида Порфирьевна. Для них Квашнин исчез, не попрощавшись. Логично было бы предположить, что газетчик всё-таки отправился на фронт, да там и сгинул. Но почему-то Алексею казалось, что не всё так просто. А может, ему не хотелось признавать такой вариант.

Также у Садовских Алексей надеялся узнать последние новости о Варе. Алексею Варя не писала, зато подруге своей Зинаиде Порфирьевне как по часам слала письмо в неделю, такой у них был уговор. Благодаря ходатайству Алексея и связям Зинаиды Порфирьевны Варе сделали уже три пластические операции, однако девушка наотрез отказывалась прислать свою фотографическую карточку. Впрочем, дела шли неплохо, и Георгий, навещавший Варю в прошлом месяце, уверял, что ещё немного, и девушка станет красоткой пуще прежнего. Как она распорядится своей красотой в будущем, мужчины не обсуждали, а сама Варвара Дмитриевна далёких планов предпочитала не строить. Она давала частные уроки французского детям и немного брала переводы. Узнав об этом, Дубов долго сокрушался, что зря Варенька оставила медицину. Устав слушать, Алексей однажды высказал в сердцах, что не подходит деятельной натуре Варвары Дмитриевны всю жизнь работать сестрой милосердия. Ей бы учиться на врача, а девушек до сих пор на медицинские факультеты не принимают, что удивительно для 1916 года![106] Дубов вздохнул и, к удивлению Алексея, согласился. «И то правда, прекрасный хирург из Вареньки мог получиться», – неожиданно заключил он.

После излечения Алексей принял решение продолжить исследование лейкемии. Он систематизировал свои записи и выпустил статью, вызвавшую резонанс в научном сообществе. Часть коллег проявили живой интерес, но нашлись и критикующие. Особо показателен был отклик коллег, наблюдавших Анну Юрьевну Вельскую, но отказавших ей в лечении. Эти люди критиковали Алексея жёстче всех. Да только он, закалённый тяжбой со следователем Макрушиным, их не слушал, а продолжал искать правильную формулу для лекарства.

Что касается самого следствия, господин Мендель оказался прав. Даже оставив притязания отправить Алексея на каторгу, Макрушин тянул дело на основании нехватки доказательств виновности погибшей пары Вельской и Туманова. Из-за этого Алексей не мог принять в наследование особняк Малиновских. Да он, собственно, и не хотел. Даже в страшном сне он не мог представить себе владение этим мёртвым домом. Он давно бы отказался, но для того, чтобы отказаться, парадоксальным образом сначала нужно вступить в права наследования.

Гораздо больше Алексею не нравилось то, что Макрушин вышел сухим из воды и никакого служебного взыскания за проваленное дело не получил. Даже ходатайство Селиверстова не помогло, скорее наоборот. Селиверстов всё-таки столичная птица, а Москва… это Москва. Здесь столичных не жалуют. Сдавалось Алексею, что полицмейстер готов был держать Макрушина на месте лишь для того, чтобы уесть петербургских умников. Всё это вызывало досаду и горечь. Никакой технический прогресс, никакая телефонизация и электрические фонари не способны сдвинуть с места московское провинциальное чиновничество!

Алексей был почти готов, когда в дверь постучали. Полагая, что за ним уже прибыл шофёр, Алексей распахнул дверь. На лестнице стоял невнятный мужичок.

– Посылка вам, барин, – пробасил он и протянул Алексею дурно пахнущий свёрток, на котором печатными буквами были выведены имя и адрес Алексея.

Осторожно приняв свёрток и удерживая на вытянутых руках, Алексей перенёс его в гостиную. Раскрывать не хотелось. Рядом с этой посылкой требовался дополнительный воздух, но окно и без того было распахнуто. Алексей задержал дыхание и только после этого потянул бечёвку, опоясывающую свёрток. Внутри оказалась сушёная рыба, завёрнутая в несколько газетных слоёв.

Некоторое время Алексей оторопело взирал на рыбу (незнакомой ему, кстати, породы), затем отложил её в сторону и принялся ворошить упаковку в поисках подсказки. Его имя и адрес однозначно указывали, что посылка предназначалась ему, но любви к сушёной рыбе он никогда публично не заявлял, чтобы получить такой подарок.

Алексей развернул газету заглавной страницей к себе. Издание, на удивление добротное, называлось «Далекая окраина», номер был почти месячной давности. Примерно столько и шла посылка в Москву из Владивостока, где выпускалась газета. Там же, видимо, была поймана и несчастная рыба. Алексей проникся сочувствием к неизвестной рыбёхе. Шутка ли, преодолеть столько вёрст в газетной обёртке, а по приезде тебе ещё и не рады.

По статьям Алексей пробежался глазами не без интереса: всё то же, что и в московских изданиях, с учётом, конечно, местной специфики. И тон куда более вольный. В отдельных строках и вовсе можно было уловить критику действий правительства, что для столичной прессы в военное время было опасно и недопустимо. Видимо, на далёкую окраину страны цензура заглядывать не успевала.

Но не смелые политические рассуждения привлекли внимание Алексея, а маленькая, совершенно бытовая зарисовка о двух недотёпах-рыбаках, упустивших в море свою единственную лодку. Автор всячески высмеивал и осуждал рыбаков, так бездарно растративших имущество. Подписана заметка была «Неравнодушный гражданин А. Ф. Эйлер».

Некоторое время Алексей с изумлением взирал на это словосочетание, а потом разразился громким, счастливым смехом. Вот зараза! Всё-таки рыжий – гений! Лучшего способа сообщить о себе и не придумаешь! Вонючий свёрток с испорченной рыбой недвусмысленно сообщал, что Антон Михайлович Квашнин жив и здоров, пребывает в городе Владивостоке, где реализует журналистское призвание. Отсылки на фронт он успешно избежал, попросту говоря, дезертировал. И, если судить по содержанию издания, занял стойкую антимонархическую, практически революционную позицию. Уж не от Варвары ли Дмитриевны Квашнин нахватался идей?

Осуждать изворотливого газетчика не хотелось. Алексей был рад, что рыжий нашёлся. Совесть у Антона Михайловича гибкая, а воли к жизни – хоть отбавляй. И путь, который он выбрал, вполне этим качествам соответствует.

– Что бы вы ни натворили, Антон Михайлович, а вы мне друг, – проговорил сам себе Алексей, решительно выбрасывая рыбину в окно. Пусть собаки порадуются! Хотя дворник, возможно, его проклянёт. Но не это беспокоило Алексея, а другой крайне важный вопрос: стоит ли выслать на адрес владивостокской газеты новую рубашку? Или брюки? А лучше сразу – комплект?!

Странная их связь с Квашниным через предметы одежды прежде раздражала Алексея, а теперь казалась важной и одновременно забавной. Чего только стоит его беспокойство о брюках во время падения в реку!

Много раз потом Алексей вспоминал то мгновение и удивлялся себе. Если бы Туманов попал в него, его мысли были бы довольно странными для предсмертных. Неужели всех людей до последней минуты занимают подобные глупости? Алексей уже дважды прощался с жизнью, но в первый раз, в момент взрыва санитарной палатки, он вообще ни о чём подумать не успел. Его немного утешало то, что он точно знал, когда у людей находится время подумать о правильном и вечном – это долго тянущиеся дни выздоровления после того, как смерть отступила.

Автомобиль Садовского прибыл за ним спустя несколько минут. Шофёр вежливо улыбался, но Алексей видел, что он старается не дышать. Рыбный дух одномоментно пропитал всю квартиру и, скорее всего, одежду Алексея тоже. Вот уж Квашнин повеселился бы! Наверняка бы специально завёл разговор о рыбной ловле на живую приманку. Чтоб усилить эффект, так сказать.

Пока Алексей развлекал себя подобными мыслями, автомобиль долетел до Пречистенки. Велев шофёру подождать, Алексей отправился на поиски отца. Это было несложной задачей: большую часть времени Фёдор Фёдорович проводил в рабочем кабинете или в зимнем саду, выстроенном взамен разбитых оранжерей.

Отец отыскался среди своих растений. Он бережно укладывал в корзинку пупырчатый плод момордики. Завидев Алексея, профессор просиял:

– Алекс, друг мой! Христос Воскресе!

Женившись на Елене Сергеевне, Фёдор Фёдорович из лютеранской веры перешёл в православие и честно соблюдал новые традиции.

– Воистину, – кивнул Алексей, но целовать отца не стал. Между ними было не принято, а отхождение от церковных правил рассеянный профессор и не заметил.

– Смотри, какой подарок я приготовил твоим друзьям! Лучший экземпляр!

Алексей благовоспитанно кивнул. Он видит. Действительно лучший экземпляр, просто великолепный. Оранжевый уродец, которого скрючило набок, да ещё и покрытый угревой сыпью.

– Есть ещё статья! – профессор помахал университетским журналом.

– Напечатали твою статью? – заинтересовался Алексей.

– Да! Сейчас зачту!

Алексей не успел сделать предостерегающий жест, как профессор водрузил на нос очки и громогласно возвестил:

– «Знакома ли вам Momordica или «дамский пистолет»? Кто раскроет нам тайну его чудесной силы? Это скромное тыквенное растение. Но его мясистый плод одарён жизненной силой и энергией необъяснимой. В эпоху своей зрелости он отрывается от своей ножки и конвульсивным движением сквозь отверстие в месте надрыва выбрасывает струю слизистой жидкости, смешанной с многочисленными семенами. И делает это с такой удивительной силой, что семена разбрасываются на четыре-пять метров от родного ствола. Движение это столь же необычайно, как если бы мы одним махом опростали своё тело и выбросили все наши органы, внутренности и кровь на расстояние полуверсты от нашей кожи и скелета…»[107]

Профессор неожиданно прервался и со всей наивностью спросил:

– Ну как? Тебе нравится?

Алексей напрягся и вытаращил глаза, силясь подобрать достойные текста слова, но не успел. Позади отца взорвался один из спелых плодов момордики, продемонстрировав принцип действия во всей красе. По полу разлетелись кусочки бордовой мякоти, внутри которых прятались похожие на прародителя семена. Зрелище было малоприятное.

Профессор всплеснул руками, кинул журнал в корзинку и, пачкая парадные брюки, принялся собирать разлетевшиеся семена в свой белоснежный платок.

– Действительно, дамский пистолет… – рассеянно пробормотал Алексей. Он внезапно вспомнил пятна собственной крови на полу зимнего сада Вельской.

Уловив перемену в голосе Алексея, профессор обеспокоенно поднял голову. Разумеется, обо всем произошедшем с Алексеем родители не были осведомлены. Но выстрел Туманова и последующее падение в реку скрыть от них не удалось. И вряд ли Алексей мог рассказать им, что больше всего в этой истории он сожалеет о том, что Вельская предпочла смерть выздоровлению.

Отвлекая себя от неприятных мыслей, Алексей пробормотал:

– Удивляюсь твоей привязанности этому растению, отец.

Фёдор Фёдорович замер, потом медленно распрямился, продолжая сжимать в руках платок, пошедший багровыми пятнами. Такими же пятнами стремительно покрывалось веснушчатое лицо профессора.

– Что с тобой? – забеспокоился Алексей. Смущение профессора он наблюдал впервые. И как простое замечание могло вызвать такую реакцию?

Фёдор Фёдорович махнул рукой, мол, была не была, поднял на Алексея абсолютно несчастные глаза и начал говорить так, будто хотел признаться. Он сильно волновался, его немецкий акцент стал явственнее:

– Эти семена… – он развернул платок в своих ладонях и тут же испуганно собрал обратно. – Нет… не эти, такие же. Их привезли в наш университет из Азии… уже давно. Елена Сергеевна тогда была на сносях. Она рожала тебя. Так долго, она так кричала… А я был простой лаборант. Эти семена взял изучать профессор, а мне… мне было нельзя. Не положено! – Подняв для важности палец, профессор явно повторил чьи-то слова. –  И я одно семечко украл. Чтобы посадить. Для Елены Сергеевны.

– Но зачем?

– Младенец… ты был хилый. Маленький, сморщенный, сам как семечко. – Профессор покачал платок с семечками в руке. – Не плакал, сил не было. Она плакала вместо тебя. А я… не мог помочь… И я нагадал! Нет… не так. Как когда желание?

– Загадал.

– Благодарю. Я загадал. Если я смогу вырастить семечко, то её ребенок будет жить.

На глазах пожилого профессора выступили слёзы. Он сдёрнул очки и промокнул глаза платочным «кулёчком» с семечками. Проговорил гнусаво:

– Потом увлёкся и всё ращу, ращу. Чтобы они не заканчивались.

Алексей стоял ошарашенный. Он прежде не слышал от отца подобных слов. Печали жизни будто не касались чудаковатого профессора. И тем более он никогда не говорил о своей любви, ни к матери, ни к нему. Поэтому растерянность сейчас вытесняла остальные чувства Алексея.

– Ты знаешь, отец, – наконец сказал он. – Я думаю, ты написал превосходную статью!

– Правда?

Фёдор Фёдорович зарделся, как девица на балу. Заулыбался смущённо, неприлично шмыгнув носом. Алексей, глядя на него, не выдержал и рассмеялся. Впервые за долгое время ему было легко.

Георгий Валерьянович Садовский критически оглядел себя в зеркале и вздохнул. Зачёсанные назад длинные волосы открыли взгляду обозначившиеся залысины. Пышные причёски Зинаиды Порфирьевны успешно их скрывали, но в мужском обличье возраст стал напоминать о себе. Тридцать четыре. Для каких-то дел, возможно, и немного, но женихаться, когда имеются залысины… некомфортно. А девушка, на которую он претендует, и вовсе вдвое моложе. Зачем ей такой?

Георгий Валерьянович сердито отвернулся от зеркала и закурил. Этот разговор он ведёт с собой изо дня в день вот уже третий месяц, устал и измучился. Пневмония, случившаяся с господином Эйлером после падения в реку, отложила «знакомство» с Оленькой на неопределённый срок. Давно выпал снег, площадку для катания на роликах на крыше тучереза закрыли. Вскорости наступит Рождество, а Георгий Валерьянович так девушке и не представлен. В минуты отчаяния он обращался к Зинаиде Порфирьевне. Она ехала в мастерскую госпожи Ламановой, где служила Оленька, пила чай с конфетами и заказывала себе новое платье. Но Георгия Валерьяновича это не утешало. Он по-прежнему был одинок.

Ждать выздоровления Эйлера было невыносимо трудно. Пару раз Зинаида Порфирьевна навещала приятеля в госпитале, но лечащий врач Алексея, господин Дубов, вёл себя странно, не покидал больного ни на минуту, мешая приятелям поговорить. Налицо была влюблённость старого доктора в самую лучшую женщину на свете. Зинаида Порфирьевна к подобному была привычна и нередко использовала для пользы дела. Георгию же Валерьяновичу влюблённый доктор неимоверно мешал, посему он однажды не сдержался и… Словом, вышло глупо. После этого встречаться с оскорблённым мужчиной не хотелось, и Георгий Валерьянович дожидался выздоровления Алексея на расстоянии от госпиталя. При этом идею действовать самостоятельно и обойтись без помощи друга он отметал как завиральную.

Клиентов у Зинаиды Порфирьевны стало меньше, всё ж работа свахи зависит от сезона: осень – пора горячая, все спешат в брак. А зимой – тишина. Сначала новогодние праздники, потом Рождество, а затем и вовсе Великий пост, когда о делах обыденных и телесных думать не положено. Весной, после Пасхи, все встряхнутся, захотят любви или выгодной женитьбы и вновь побегут за помощью к свахе. А пока Георгий Валерьянович слонялся по комнате, изводя себя унылым самонаблюдением.

Например, он с удивлением заметил, что перевоплощаться в Зинаиду Порфирьевну ему теперь не хочется, будто образ взбалмошной свахи стал ему тяжеловат. Но при этом без пудры и накрученных локонов он будто не одет. Женская красота создаётся долго и тщательно, из множества деталей, зато после ощущается как броня. От мужского костюма Садовский отвык и чувствовал себя неуютно, ничем не привлекательным мужчиной средней изношенности. Оженить такого Зинаида Порфирьевна посчитала бы задачей невесть какой сложности, но и не из простых. Всё же предпочтительнее, когда жених приятен. Георгий Валерьянович осознавал со всей трезвостью, что при сватовстве его Зинаидой Порфирьевной основная ставка делалась бы на способность дам убеждать себя, что в женихе действительно есть то, что они желают видеть. Например, глубокая душа, скрытая за непривлекательной внешностью.

Георгию Валерьяновичу было неловко, что жених из него неуклюжий и неинтересный, недостойный самой лучшей свахи. Будто мужская его сторона перед Зинаидой Порфирьевной в том провинилась.

Неизвестно, как долго длились бы терзания Георгия Валерьяновича, если бы в один из рождественских дней в его комнату не постучали. Стук был слабенький и робкий, так знакомцы о себе не оповещают, да и клиенты смелее себя ведут. Георгий Валерьянович не спеша допил кофе. Пусть подождут, раз такие робкие.

Стук повторился коротко, но гораздо тише, и быстро оборвался, будто с той стороны двери человек потерял надежду войти.

Георгий Валерьянович, заинтригованный, подскочил к двери и резко распахнул её.

В коридоре стояла Оленька. По её лицу было видно, что девушка недавно плакала и сейчас изо всех сил сдерживается, чтобы не начать заново.

– Зинаида Порфирьевна, дорогая, как хорошо, что вы дома, – срывающимся голосом прошептала девушка. – Я привезла вам готовое платье.

И она протянула Садовскому свёрток.

Георгий Валерьянович сглотнул. Зинаида Порфирьевна наступила ему каблуком на ногу и отодвинула от двери. По счастливой случайности сваха была при полном параде, намереваясь выехать в город. Несмотря на простой в делах, связи нужно поддерживать. Зинаида Порфирьевна намеревалась нанести визиты в дома, где к весне созреют многообещающие невесты. Но в секунду эти планы перестали иметь значение. Сваха ласково улыбнулась девушке:

– Что случилось, моя хорошая? Ты прежде никогда не приносила мне заказ… Немедленно войди в дом и расскажи!

Заботливость Зинаиды Порфирьевны в сочетании с нажимом дала немедленный эффект: Оленька заплакала. Бросив свёрток с платьем в сторону, Зинаида Порфирьевна схватила её за руку и потянула внутрь.

– Милая, не стоит так убиваться! Я немедленно покараю негодных, di polli castrare![108] Как только разберусь, кто мою душеньку обидел!

– Не надо… карать, – выдохнула Оленька, – они не виноваты. Это такая судьба.

Как потом рассказывал Георгий Валерьянович выздоровевшему Алексею, суть беды была в том, что Оленькины подруги, гадая на Рождество, предсказали ей жизнь бездетную, в окружении женщин. Пару дней Оленька провела в слезах, пытаясь смириться с неизбежностью, а после не выдержала и отыскала повод обратиться к Зинаиде Порфирьевне.

– Mannaggia! Che cagata![109] На чём гадали? – Зинаида Порфирьевна покачала головой, нараспев произнося итальянские слова, чтобы Оленька ни за что не догадалась об их реальном значении, и прижала рыдающую девушку к могучей груди. Георгий Валерьянович хотел было возмутиться беспардонностью свахи, да передумал.

– На картах…

– Успокойся, милая моя! Подруги твои, девицы юные, безмозглые. Кто ж таким настоящую судьбу покажет? Карты мудры, они любят руки опытные, да знание натуры человеческой. Ты замуж хочешь?

– Хочу…

– Ты правильно пришла! Сейчас мы сядем, карты разложим и всё про твою жизнь узнаем…

И Зинаида Порфирьевна взялась за дело.

 Производители коньяка, господа Шустовы, были весьма изобретательны в рекламе. Один из придуманных ими ходов заключался в том, чтобы разливать коньяк в бутылки необычных форм. Покупатели жалели выкидывать красивые бутылки и хранили их дома, даже когда напиток заканчивался. Гости дома, конечно же, обращали внимание на интересные бутылки, и таким образом срабатывало «сарафанное радио», поднимая продажи коньяка.

 Дактилоскопия была изобретена в 1902 году. Но только в 1914 году на Международном полицейском конгрессе в Монако была официально признана ведущим методом опознавания преступников. До этого чаще использовался более громоздкий «антропометрический метод» Альфонса Бертильона, включающий точные замеры роста преступника, окружности головы, размаха рук, длины ушей и т. д. Именно по распоряжению Бертильона преступников стали фотографировать и анфас, и в профиль.

 Это имя реального человека, упомянутого в уголовном деле драматурга А. В. Сухово-Кобылина. Плюс в исторических документах встречается похожее имя, где Козьмин – это отчество. Но в нашей истории у этого имени своя роль, не связанная с людьми, некогда носившими его.

 Современный адрес доходного дома полковника Смазина – Селиверстов переулок, д. 10, к. 2.

 В начале XX века граница между городом Москвой и Московским уездом проходила по Камер-Коллежскому валу (сейчас Третье транспортное кольцо). Улица Сретенка, рядом с которой живёт герой, примыкает к Садовому кольцу, которое отделяло основную часть Москвы от её окраин. Расстояние от Садового кольца до Камер-Коллежского вала в этой части города всего два километра, до Кремля примерно столько же.

 Часовая компания Rolex, известная сейчас как швейцарская фирма, была основана в Лондоне в 1905 году. В 1910 году Rolex стали первыми наручными часами, получившими Сертификат хронометрической точности. В Женеву Rolex переедет только в 1920 году.

 Долгое время трость была одним из главнейших мужских аксессуаров. Все изменилось после Первой мировой войны. Большое количество инвалидов, использующих трость как костыль, привело к тому, что здоровые молодые люди стали отказываться от этой вещи. Частично мужские трости заменили вошедшие в моду мужские зонты-трости.

 Подобного рода псевдонимы были распространены в прессе того времени. Николай Пастухов, основатель «Московского листка», временами писал под псевдонимом «Старый знакомый».

 Автор строк – Власий Михайлович Дорошевич, известный журналист начала XX века.

 Автор строк В. Дорошевич.

 Мода XIX века на все французское «приучила» российскую знать к шампанскому. Долгое время в России игристые вина не производились. В 1880 году князь Голицын посадил в крымском Новом свете виноградники и сумел произвести шампанское, которое через двадцать лет на Всемирной выставке в Париже обогнало французские марки. Но князь вскоре разорился, и производство шампанского в России до советских времён было незначительных объёмов. В 1920-х годах Антон Фролов-Багреев изменит технологию шампанизации, так будет изобретено «Советское шампанское».

 Так назывались привычные нам открытки.

 В XVII–XVIII веках во Франции генерал-аншефом неофициально называли главнокомандующего, выделяя его из ряда генерал-лейтенантов и даже маршалов.

 Гривенник – десять копеек.

 Дом страхового общества «Россия» до сих пор стоит на Сретенском бульваре, 6/1, правда, утратил исторический красный цвет. Его фасад действительно украшен летучими мышами, саламандрами и прочей нечистью.

 В реальной истории Москвы такого лазарета не существовало.

 Тучерез – то же, что и небоскрёб. Так называли первый московский небоскрёб в Большом Гнездниковском переулке.

 Сухарева башня находилась в Москве на пересечении Садового кольца и Сретенки. Снесена в 1934 году как мешающая дорожному движению.

 С началом Первой мировой войны резко возросло количество заболевших холерой, самым смертоносным заболеванием XIX века. Вспышки были зарегистрированы в 53 губерниях. Историки называют 1899–1923 годы Шестой холерной пандемией.

 В Первую мировую войну армии уже использовали авиабомбы, которые вертикально подвешивались к корпусу самолёта и сбрасывались пилотами либо вручную, либо с помощью специальных приспособлений.

 Фразу приписывают основателю «Московского листка» Николаю Ивановичу Пастухову.

 Нитками называли караваны, доставляющие чай из Китая в Россию.

 В 1915 году в России взрослого грамотного населения было около 43 %.

 Останавливать часы в доме покойника – одна из распространённых народных традиций.

 Кутья – традиционная поминальная каша.

 Неизвестно, это факт или историческая легенда.

 Отделение Московского уголовного сыска как самостоятельная организация появилось в 1908 году и носило аббревиатуру МУС, что позволило городским острословам тут же начать именовать его сотрудников «мусорами».

 «Хулиганы» в начале XX века были своего рода бунтарским молодёжным движением, имеющим чёткую структуру, дресс-код и преувеличенное пренебрежение к моральным правилам и нормам. Принимали активное участие во всех общественных беспорядках, в том числе и революционного толка. Сыграли свою роль и в 1917 году, хотя точных исторических данных крайне мало.

 «Немецкие погромы» происходили в Москве с 27 мая (9 июня) по 29 мая (11 июня) 1915 года и были направлены против граждан немецкого происхождения. «Спусковым крючком» стала серия поражений русской армии на фронте в мае 1915 года, а также рост цен и перебои с продовольствием.

 Автор одолжил название «Афонькин кабак» у трактира, существовавшего когда-то на месте ресторана «Эрмитаж», в котором работал знаменитый Люсьен Оливье.

 Официант.

 Дьябли – сырные гренки с перцем.

 Кремообразный десерт. Сейчас этими словами именуются два разных крема.

 По этикету дама должна сказать свой заказ мужчине, а он – озвучить официанту. Но Варвара Дмитриевна злится, да и с этикетом знакома плохо, поэтому принципиально делает заказ сама.

 Дворяне, издревле заселявшие Покровку, к концу XIX века обеднели, их начали вытеснять купцы, застраивая улицу галереями и своими особняками.

 С итальянского – полный идиот. Дословно: «дипломированный идиот».

 В начале XX века за специальным сосудом для приготовления кофе сохранялось турецкое название «джезва». В советские времена произошло упрощение, и джезва стала просто «туркой».

 Un idiota patentato, figlio di puttana! – в переводе «полный идиот, сын проститутки».

 Извините, автор не сдержался и вставил в 1915 год любимую фразу из фильма 1975 года «Здравствуйте, я ваша тётя!».

 Немецкий водный курорт Баден-Баден на протяжении XIX века был излюбленным местом отдыха российской знати.

 Вопрос расширения московских улиц начнёт активно решаться в 1930-е годы. Это приведёт к сносу таких исторических зданий, как упомянутая ранее Сухарева башня, и к таким строительным экспериментам, как передвижение домов по рельсам.

 Надежда Петровна Ламанова – российский модельер, заслуживший звание «Поставщица Ея Императорского Величества». До 1917 года шила платья для аристократок. После революции Ламанова осталась в России, работала художником по костюмам в театрах и кино, а также разрабатывала удобную одежду для советских граждан. В 1925 году её платья в русском стиле произвели фурор на Всемирной выставке в Париже.

 Любимые конфеты советских детей «Мишка косолапый» начали выпускать на фабрике «Товарищества Эйнемъ» примерно в 1880-х годах (по другим данным, в 1913 году). После национализации фабрики в 1918 году конфеты продолжили производить по той же рецептуре и в той же обёртке, убрав с неё только царский герб. Неизвестно, был ли «Мишка» самой дорогой конфетой в 1915 году, а вот с 1920-х совершенно точно был. По этому поводу были написаны известные строчки В. Маяковского: «Если хочешь кушать “Мишку”, заведи себе сберкнижку».

 Мария Николаевна Ермолова, величайшая русская актриса. Была клиенткой ателье Ламановой.

 Поскольку Ламанова шила для светского общества и императорского двора, так или иначе увидеть платья «первых леди» могли и остальные клиентки. И «реплики» с платьев действительно имели место быть.

 Информация взята из реального отчёта Московского общества автомобилистов, одним из активных членов которого был муж упомянутого ранее модельера госпожи Ламановой.

 Во время Первой мировой войны в качестве обезболивающих и стимулирующих средств использовались различные лекарственные препараты, вызывающие привыкание. В то время о побочных эффектах известно не было, человечество задумается об этом чуть позже, подводя итоги войны. Поэтому мы не можем подозревать Варю в чём-то, кроме искреннего желания облегчить страдания больному.

 В журнале «Жизнь и суд» № 29 за 1915 год действительно есть заметка с таким заголовком. Но реальное содержание её автору неизвестно. Также в нескольких номерах 1914–1915 гг. журнал действительно публиковал повесть Артура Конан Дойля «Долина ужаса» (переводчик Е. Веринская), в июле 1915-го вышла последняя часть.

 Нигилизм – философия, которая ставит под сомнение существующие в европейском обществе ценности. Кроме того, существует и психологическая трактовка нигилизма как одной из психологических защит, выведенная Эрихом Фроммом. Суть её в том, что развитие личности человека идёт по пути увеличения внутренней свободы. Если человек не может адекватно взаимодействовать со своей свободой, он идёт по пути отчуждения от общества, стремясь разрушить мир вокруг себя, чтобы тот не разрушал его самого.

 Речь идёт о фильме Владимира Гардина 1914 года. Это была уже четвёртая экранизация «Анны Карениной». Всего же произведение, столь нелюбимое самим автором, экранизировалось более 40 раз.

 Софья Ковалевская – известная как женщина-математик, занималась и литературным трудом. «Нигилистка» – повесть, написанная в сочувствии к нигилизму как политическому движению 1860-х гг. Повесть действительно была запрещена в России до советского времени. Но в XX веке она стала доступна читателям как иллюстрация «ужасов царского режима», хотя на современный взгляд повесть больше о поиске себя и смысла в жизни.

 Гимназия фон Дервиз – московский женский пансион для сирот, находившийся в Гороховом переулке. Создан на деньги Веры Николаевны фон Дервиз в память о погибшей от туберкулёза дочери. После окончания гимназии воспитанницы не получали аттестата зрелости, но имели право работать домашними учительницами. В своё время в гимназии обучалась поэтесса Марина Цветаева.

 В целях конспирации революционные деятели скрывали имена под кличками и псевдонимами. У активных деятелей их могло быть несколько. Владимир Ильич Ульянов имел около ста пятидесяти псевдонимов, Ленин – самый известный из них. У Сталина историки насчитали порядка тридцати псевдонимов. Псевдонимы были одним из культурных феноменов того времени (ранее в тексте упоминалось о журналистских псевдонимах).

 Петербург переименовали в Петроград в августе 1914 года после вступления России в Первую мировую войну – название с «немецким» звучанием сменили на «славянское».

 В 1905 году на фабрике «Р. Лей» был построен первый автомобиль под маркой «Лорелей». Производители использовали созвучность своей фамилии с именем девушки из старинной немецкой легенды: прекрасная Лорелея сидела на скалистом берегу Рейна и пела так, что проплывающие мимо моряки заслушивались и разбивались о скалы. Два десятилетия, до кризиса 1920-х годов, эти автомобили были популярны в Европе и России.

 И в царские времена, и в советские купюра в три рубля имела зелёный оттенок, бумажный рубль был жёлтым.

 Паладин – рыцарь из высшего сословия, служащий королю; во втором значении – фанатично преданный человек.

 Помада для волос, придающая блеск и эффект «мокрых волос». Под другими названиями выпускается до сих пор.

 Экспрессия (от лат. expresso – «выражение») – яркое проявление чувств, настроений.

 Колесоотбойная тумба – каменный или чугунный столбик, защищающий углы зданий от колёс экипажей.

 Полагаю, не стоит объяснять, что господин Мендель категорически ошибся в расчётах.

 Плещеево озеро находится чуть больше чем в ста километрах от Москвы. В нём водится переславская ряпушка, которая с XV века вылавливалась к царскому столу. Упоминания о ней можно встретить в летописях. Сейчас рыба занесена в Красную книгу.

 Считается, что в начале XX века благодаря многочисленным курильщикам уличные урны уже появились. Будем верить, что так и было. Однако разглядеть на ретрофотографиях хоть одну урну у автора не получилось.

 Первая волна мобилизации прошла в 1914 году. Тогда в армию призывали мужчин, имеющих опыт службы в войсках. Во вторую волну мобилизации, в 1915 году, на фронт стали отбирать «зелёных», необученных рекрутов. За время Первой мировой войны было мобилизовано 6,2 млн рекрутов, половина из которых не имела боевого опыта. А также 4,4 млн новобранцев, только достигших призывного возраста.

 Полное название привычной нам шнековой чугунной мясорубки, вошедшей в обиход с конца XIX века.

 О том, что Фёдор Шаляпин пел для раненых в лазарете, расположенном в его усадьбе, упоминалось ранее.

 То, что пела Вельская, относится к категории «жестокий романс». Эти романсы были любимы простой публикой и презираемы музыкальными гурманами. Чаще всего место действия романса было в сельской местности, а сюжет крутился вокруг страданий и нередкой гибели героев.

 Начало XX века – время раздачи «королевских» титулов людям искусства. Например, Игорь Северянин был объявлен «королём поэзии», журналист Влас Дорошевич – «королём фельетонов», Вера Холодная – «королевой экрана» и т. д. Королевой романса считалась Анастасия Юрьевна Вяльцева, ставшая прототипом нашей героини.

 «Супраренин» – препарат, созданный на основе искусственно синтезированного адреналина. Производился с 1904 года. Адреналин – гормон, который в большом количестве выбрасывается в кровь в случае опасности. Его задача – мобилизовать организм для сохранения жизни.

 Leukaemia – лейкемия, белокровие, лейкоз. Все эти названия носит заболевание, поражающее внутренние органы, вырабатывающее белые кровяные шарики. Одно из онкологических заболеваний крови. В начале XX века методов лечения этого заболевания практически не было, хотя учёные уже изобрели и лучевую, и химиотерапию. Но вреда на тот момент от лечения было больше, чем пользы, и массово они не использовались. Прорыв в лечении раковых заболеваний произойдёт в 1940-х годах.

 Подобное сочетание было свойственно почти всем основным улицам Москвы того времени. Проезжая часть выкладывалась брусчаткой, а тротуары – плитами (панелями).

 В 1915 году женщины допускались к занятиям в Московском университете только в качестве вольнослушательниц. Понятия и слова «студентка» не было. Ситуация переменилась только при советской власти. Интересен факт, что ярым противником высшего образования для женщин был председатель Совета министров Сергей Юльевич Витте (погиб в марте 1915 года). Он писал: «Это было бы лучшим способом вконец революционизировать высшую школу, так как женщины являются вдохновительницами и носительницами разрушительных идей, как только они вкусят от науки и потому будут считать себя “развитыми”, а вследствие этого и обязанными быть “передовыми” и врагами всякой “рутины” и “отсталости”».

 Это исторический факт: специально для Николая II и его приближённых фабрика Асмолова производила папиросы, отличавшиеся от других золотым ободком.

 Выражение «уйти по-английски» (т. е. не прощаясь) в 1915 году уже было в ходу. Предположительно, возникло оно в XVIII веке, во время Семилетней войны между Францией и Англией. Существует два выражения с одним значением: «уйти по-английски» у французов и «уйти по-французски» у англичан. Так говорили о беглецах с поля боя и беглых пленных. Поскольку в России в XIX веке была мода на французскую культуру, прижился вариант «уйти по-английски».

 Автор поселил Анну Юрьевну Вельскую в особняк Миндовского (современный адрес: ул. Поварская, 44/2, строение 1). Этот дом – один из лучших проектов модного архитектора того времени Льва Кекушева, но дом действительно не могли продать несколько лет. После окончания строительства карьера успешного архитектора практически оборвалась, он ушёл из дома, и дальнейшая жизнь его неизвестна. По мнению некоторых исследователей, Кекушев закончил жизнь в психиатрической клинике, где лечился от алкоголизма.

 Справедливости ради заметим, что модерн был ведущим стилем в первом десятилетии XX века, а к 1915 году уже сошёл на нет. Особняк Миндовского был построен в 1903–1904 гг.

 Дезабилье – лёгкая домашняя одежда (похожая на современный пеньюар), которую надевают, встав с постели, и не носят при посторонних.

 Имеется в виду юридическое признание незаконнорождённых детей, практикуемое в Российской империи до 1917 года.

 В апреле 1915 года на территории Османской империи произошло массовое уничтожение армян, которое позже получит название «Армянский геноцид». По неподтверждённым данным, погиб миллион человек. Но и за много лет до этого между армянами, стремящимися обладать своими историческими территориями, и властями Турции происходили вооружённые стычки, а также религиозные конфликты.

Современная Турция факт геноцида отрицает, хотя ещё в 1915 году Великобритания, Франция и Россия назвали истребление армян «преступлением против человечности». В Первой мировой войне Турция участвовала на стороне Германии, а Россия оказывала помощь армянам. Так в начале XX века в России оказалось немало этнических армян, из безопасности русифицировавших свои имена.

 Как показали исторические события будущего 1917 года, господин Туманов ошибся.

 В 1915 году уже существовали кареты «Скорой помощи», но они были привязаны к полицейским участкам и оказывали бесплатную медицинскую помощь при несчастных случаях на улицах, на предприятиях и при полицейских операциях. Выезд на дом не практиковался. Кроме того, вызвать карету «Скорой помощи» могло только официальное лицо: полицейский, дворник или сторож.

Перевезти Варвару Дмитриевну в госпиталь Алексей мог только двумя способами: найти частную телегу (в автомобиле не было возможности лечь) либо воспользоваться больничным транспортом. Санитарные кареты тогда представляли собой оборудованный фургон, запряжённый лошадью.

 До Первой мировой войны количество пластических операций в России исчислялось несколькими десятками. Известен факт, что Н. И. Пирогов за 20 лет сделал всего 20 операций по ринопластике. Качественный скачок в этой области хирургии в Европе произошел в 1920-е годы «благодаря» большому количеству обезображенных на войне людей.

 Кастет для ближнего боя, для нанесения как колющих, так и дробящих ударов, промышленно выпускался в начале XX века для армии США. Встречались ли такие в Европе и России, автору неизвестно.

 Помните, что чайников должно быть два? С заваркой и с горячей водой отдельно.

 Улица Кузнецкий Мост до революции 1917 года славилась дорогими магазинами и ресторанами. Это было место встреч и прогулок аристократов. Улица, вымощенная разноцветной брусчаткой из разных пород камня, первой получила сначала газовое, а потом электрическое освещение.

 Манкировать (от фр. manquer) – пренебрегать, небрежно относиться.

 В современном языке мы используем форму «Чем обязан?», но изначально вопрос звучал именно так: «Чему обязан (какой причине обязан) видеть вас?»

 Если вспомнить, что речь идёт о временах, когда предметы были многоразовыми, а красивые бутылки – редкостью, то повод визита, озвученный Менделем, звучит вполне резонно.

 Это один из переводов фразы «Curiouser and curiouser!» из книги «Приключения Алисы в Стране чудес». Книга была написана в 1865 году и к 1915 году в России существовала уже в нескольких переводах. Читающий Квашнин с книгой мог быть знаком, а вот грамотной бабушки ему не положено, так что он её выдумал.

Во фразе «Curiouser and curiouser!» заложена грамматическая ошибка, которую пытаются обыграть переводчи- ки. В русских изданиях бывали варианты: «Чуднее и распречуднее» (1879 год), «Странче и странче» (1909 год), «Это странее крайно!» (1991 год), «Чем дальчее, тем хужее и хужее!» (1998 год) и т. д. Привычный нам вариант «Чудесатее и чудесатее!» прозвучал в радиопьесе в 1976 году.

 Ленивый автор в последних строках скопировал газетное описание украшения зала к встрече нового, 1914 года в популярном у москвичей ресторане «Яръ».

 Интернет-поисковики считают, что первая встроенная в автомобиль пепельница появилась в 1924 году у компании «Mercedes», но в этой сцене она очень нужна, поэтому автор позволил себе ускорить прогресс.

 Transfusio (лат.) – переливание.

 «Супраренин» – препарат, созданный на основе искусственно синтезированного адреналина. Производился с 1904 года. Адреналин – гормон, который в большом количестве выбрасывается в кровь в случае опасности. Его задача – мобилизовать организм для сохранения жизни.

 В 1915 году переливание крови активно практиковалось. Открытие групп крови состоялось в 1900 году и резко повысило успешность операции. До открытия групп крови пациенты умирали в 60 % случаев. Переливание в то время проводилось напрямую от донора реципиенту, хотя первое непрямое переливание зафиксировано ещё в 1914 году. Аппарат для переливания и правила хранения крови будут разработаны в 1917 году.

 Вожжа – часть упряжи для управления лошадью. Обычно употребляется во множественном числе.

 Кто этот идиот?

 Следует читать: «бузинес».

 Считается, что это высказывание принадлежит Альберту Эйнштейну. Учёному в 1915 году было 25 лет, так что будем считать, что он эту фразу уже сказал.

 Это абсолютная правда. На крыше дома Нирнзее было организовано место для прогулок. Из воспоминаний жительницы дома: «У нас компания была, а двора не было. Зато была крыша. Самая замечательная крыша на свете… На нашей крыше можно было играть в футбол, волейбол, городки, кататься на велосипеде. Здесь была библиотека, всевозможные кружки – от лепки до музыкального, свой театр. Мы мастерили сами куклы и показывали малышам кукольные представления».

 «Есть только одна причина неявки актёра на спектакль – смерть». Константин Сергеевич Станиславский.

 Текст статьи рыжего собран из фраз авторства В. Дорошевича.

 Текст А. В. Сухово-Кобылина о его пьесе «Дело».

 Колосники – решётчатый потолок над сценой, к которому крепятся декорации и осветительные приборы.

 Автор долго выбирал в Москве мост, достойный таланта Анны Юрьевны. Но, к сожалению, в 1915 году такого не нашлось. Пришлось поиграть со временем и позволить себе описать Чугунный мост таким, каким он был в середине XIX века (перестроен в 1889 году).

Малаховка – одно из «стародачных» московских мест, знаменитое своей культурной дачной жизнью. В Малаховке был построен театр, в котором в летний сезон выступали московские артисты. Юная Фаина Раневская начала свою театральную карьеру именно на этой сцене.

 Официально право на равное образование для мужчин и женщин появилось в России только при советской власти в 1920-х годах. До этого женщины, желающие изучать медицину, в основном обучались на курсах, после которых имели право работать врачами в педиатрии и акушерстве. Или же становились медицинскими сёстрами. Чтобы стать практикующим хирургом, необходимо было учиться за границей.

 Отрывок из эссе М. Метерлинка «Разум цветов».

 Дословно: кастрированные курицы.

 Чёрт возьми! Вот дерьмо!

 Дословно: нет волос на языке. Примерный перевод идиомы: не держите язык за зубами, не сдерживайтесь в выражениях (ит.).

 Помни, старайся сохранять присутствие духа в затруднительных обстоятельствах (лат.).

 Любовь не лечится травами (лат.).

 Карты в Таро называются арканами. Каждая из них имеет своё значение. В переводе слово «аркан» означает «сосуд» или «тайна», соответственно аркан в Таро – «сосуд с тайной».

 До 1917 года Польша входила в состав Российской империи.

 Напоминаю, что это фамилия известного московского модельера, у которой одевался высший свет Москвы и в мастерской которой служила Оленька.

 В царское время вагоны поезда распределялись по классам. Самые дешёвые билеты были в третьем классе, самые дорогие (примерно в три раза дороже) – в первом. Вагоны были окрашены в разные цвета: третьего класса – зелёные, второго – жёлтые или коричневые, первого – синие. При этом в билете было обозначено только направление и класс вагона. Ни конкретного поезда, ни места за пассажиром не закреплялось. Можно было сесть в любой поезд до нужной станции. В условиях огромного количества людей попасть в один вагон с Оленькой и занять место рядом – действительно сложная задача для нерешительного Георгия Валерьяновича.

 В те времена курение в поездах было разрешено. Более того, в правилах указывалось, что разрешение это достигнуто путём голосования пассажиров.

 Хмыстень – вор (московский жаргон). Разумеется, самонадеянные мужчины недооценили девушку-сироту, которая с 10 лет живёт одна (о том, что в мастерскую Ламановой в обучение набирались сироты, было рассказано в одной из глав) и вынуждена справляться самостоятельно.

 Дотошный читатель спросит: «А как же Аркан Смерть, вокруг которого было столько переживаний?» Автор ответит: «Всё случилось как надо. Аркан Смерть означает неминуемое отмирание старого и появление нового даже без желания и воли человека». Изменилась робкая Оленька, приложив руку и ножницы к изменению своей судьбы. Изменился неуклюжий Садовский, решившийся на авантюру по завоеванию девушки и осмелившийся вынести в мир свои изобретательские идеи.