© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

– Мне это совершенно не нравится. – Владимир повертел в руках маску из папье-маше с длинным блестящим красным клювом и повесил на стойку поверх такого же яркого длинного парика.

– Да ладно? – Кузя упер руки в бока. – Ты чего? Отличный же костюм. Даже клюв вон почти как у тебя, только другого цвета. Или ты боишься, что тебя узнают?

– Мне вообще не нравится идея устроить во дворце карнавал, в котором будут участвовать дивы. Да еще и на равных с людьми, под масками. Раньше дивам было запрещено переступать порог императорского дворца.

– И мы отлично знаем почему. – Аверин перед зеркалом примерил широкополую шляпу с пряжкой и маленькие круглые очки в золотой оправе. Надо надеть костюм полностью: мерки снимали месяц назад, мало ли что могло измениться. Сидячая работа, увы, уже начала сказываться на фигуре.

– Кузя, помоги мне. – Колдун указал на вешалку, повернулся и посмотрел на отражение Владимира. Костюм главдиву выбирал Кузя и постарался на славу. Яркое сине-красно-желтое одеяние призвано было изображать оперение бойцового петуха, но выглядело так, словно беднягу Владимира завернули в румынский флаг. Впрочем, узнать главдива в таком виде будет непросто. Сам Аверин решил особенно не маскироваться: к костюму просто добавил черную полумаску.

– А что, кстати, означает ваш костюм? Кто это? – Кузя снял с Аверина пиджак и помог натянуть жилет, камзол, кружевное жабо. Сукно оказалось приятным и не кололо через тонкую рубашку. Это хорошо, ведь на маскараде придется не только провести много времени, но и танцевать. Размер подошел идеально, что заставило Аверина облегченно выдохнуть.

– Это костюм графа Алессандро Калиостро, – ответил за Аверина Владимир.

– А, слышал! Сильный колдун, но настоящий проходимец… Это ведь он продавал всем желающим заклинание Замены сущности? О, Владимир, ты его арестовывал?

– Нет, этим занимался Иннокентий.

– Эх… жаль. Но даже Гермес Аркадьевич наряжается этим Калиострой. А ты бурчишь.

– Гермес Аркадьевич – колдун. И, если ты не обратил внимания, он позаботился о безопасности.

В этом Владимир был прав. В маскарадном одеянии портной по заказу Аверина сделал множество потайных карманов, в которые можно спрятать оружие. В рукаве даже имелось крепление для кинжала. Удобство использования тайников еще предстояло проверить, и отчасти с «бурчанием» Владимира колдун был солидарен. Императрица Софья, безусловно, сделала очень смелый шаг, пригласив на новогодний бал-маскарад семьи вместе с фамильярами. Но этим нарушение традиций не ограничилось. Дивам было велено нарядиться в костюмы. Да такие, чтобы невозможно отличить от людей. И обращаться ко всем гостям предписывалось на равных.

Задумка неплохая. Постепенно во время веселого карнавала люди начнут привыкать к новым правилам. Однако даже шутливое уравнивание с дивами вызвало волну негатива со стороны благородных семейств, хотя отказываться от приглашения никто не стал. Не попасть на императорский бал возмущенные аристократы посчитали худшим из двух зол.

– Не беспокойся, Владимир. Безопасность на балу будут обеспечивать множество дивов, – заметил Аверин. – Анастасия, ты, Иннокентий.

– И я! – вставил Кузя, застегивая последнюю пуговицу.

– И Кузя. Кроме того, приглашены Меньшов и Вознесенский. Они тоже прибудут с дивами. Без Инессы, конечно, но Диану мы увидим.

– Фу, – Кузя сморщил нос, – этот мерзкий колдун. Надеюсь, он наденет маску крокодила.

– То, что все дивы будут в масках, и смущает меня больше всего, – сказал Владимир.

– А то ты не отличишь дива в маске от человека, ха! – Кузя закончил облачать хозяина и принялся любоваться своей работой. А потом показал большой палец. Сочтя костюм Аверина достойным, Владимир тоже наклонил голову.

– Именно, – ответил он Кузе, – у дивов будет слишком большое преимущество. А мне маски помешают понять, кто именно за ними скрыт. Могу ли я получить список дивов, приглашенных на бал?

– Увы. Такой список есть только у Анастасии. Так что просто держись поблизости, если волнуешься.

– Да, я так и поступлю.

Владимир наконец решился, натянул красный парик, а сверху маску с клювом.

Кузя захохотал. Зрачки в прорезях маски сузились.

– А я оденусь пиратом, – проговорил будущий фамильяр, делая вид, что не замечает тяжелого взгляда сотоварища, – но мой костюм привезет Вера, для нас шьют настоящий комплект. Мы будем командой пиратского брига! Алеша – капитаном, Миша – юнгой. А мы с Верой – остальной командой.

Аверин улыбнулся, вспомнив давешнее летнее приключение. Тогда семья отправилась в путешествие на яхте по Атлантике. Все получили массу впечатлений и даже спасли двух друзей Кузи – Хосе и Афонсу.

Владимир снял клюв и с длинными красными волосами стал выглядеть еще эпичнее.

Аверин, едва сдерживая смешок, пояснил:

– Владимир, это маскарад, он предназначен для веселья. Так что чем смешнее ты выглядишь, тем лучше костюм.

– Понятно, – серьезно кивнул Владимир, – тогда разрешите начать сборы. Когда вы планируете вылет? Мне нужно купить билеты.

– Не нужно, Владимир. У нас немного другие планы.

– О, – обрадовался Кузя, – мы поедем поездом?!

– В поездах дивы ездят в клетках, – тут же сообщил Владимир и добавил: – Я думаю, для тебя такой опыт был бы полезен.

– Ха, я вообще могу ехать хоть в чемодане. – Кузя показал язык, и даже Аверин разглядел, что он у мальчишки кошачий.

– Никто не поедет ни в чемодане, ни в клетке. Мы полетим на частном самолете.

Владимир посмотрел несколько растерянно:

– Боюсь, ваше сиятельство, что Управление не сможет оплатить частный самолет. Однако отдельный салон…

Аверин расхохотался.

– Нет, Владимир, не надо ничего оплачивать за государственный счет. Василь уже арендовал самолет и пригласил нас полететь вместе с семьей.

– Ура! – Кузя аж подпрыгнул. – Вот будет веселье!

– Нет, веселья не будет. – По губам Владимира скользнула улыбка. – Насколько мне известно, Анонимус также приглашен на бал.

– П-п-постольский, ты скоро там?! – сварливо прокричал Корсаков, стуча зубами почище испанских кастаньет. Он задрал голову и попытался рассмотреть друга, забравшегося на ветку дерева и вглядывающегося в ночную темень, что уже было задачей нетривиальной. На ресницы лип снег, он же приставал к шарфу, закрывшему нижнюю половину лица.

Жандармский поручик Павел Постольский понимал, что Корсаков зол. Как минимум по тому, как Владимир обращался к нему по фамилии, хотя обычно обходился именем. И, в принципе, Постольский признавал за другом право злиться. Поручику попалось донесение о неких странных событиях, произошедших на деревенском погосте под Стрельной (якобы там восстал из гроба недавно похороненный крестьянин из зажиточных). Информация заинтриговала Постольского настолько, что он направился к своему непосредственному командиру, ротмистру Нораеву, испросить разрешения провести небольшое самостоятельное расследование. Начальство скептически усмехнулось – но согласилось. Вот и отправился поручик морозным декабрьским днем на кладбище в тридцати верстах от столицы. А Корсакова уговорил составить компанию, для уверенности. Владимир ворчал и ныл, но друга решил не бросать – все-таки Постольскому пока не хватало опыта, и встреча с чем-то действительно зловредным могла окончиться плачевно.

Ничего «действительно зловредного» на кладбище не обнаружилось. Отрывшиеся из могил покойники (представлявшиеся Постольскому) оказались двумя крайне нетрезвыми (от принятого на грудь для храбрости спиртного) гробокопателями. Пойманные мерзавцы были поручены деревенскому старосте с наказом передать уряднику[1], когда тот появится. А Павел и Владимир отправились под вечер верхом обратно к станции пригородной чугунки[2]. Поначалу Корсаков не отставал от поручика с крайне остроумными (по его мнению) шуточками и предложениями, куда еще Постольский мог бы употребить свои усилия. Однако вскоре настроение у обоих переменилось.

Кроваво-красное заходящее солнце закрыли тучи, за какие-то несколько минут обрушившие на всадников снег и буран. Видимость упала до нескольких метров, а от лютого ветра не спасали даже корсаковская медвежья шуба и бобровая шапка. Дорога, еще недавно наезженная и широкая, перестала существовать. Даже в памятный канун Рождества в Москве, когда Постольский прорывался к Дмитриевскому училищу, метель не была такой яростной. Сейчас же Павлу вспомнились рассказы бабушки, утверждавшей, что свист ветра в буран может казаться то воем волков, то плачем ребенка. И, прислушиваясь к стенаниям стихии, поручик понял, насколько те истории были правдивы. В какой-то момент путники обнаружили, что окончательно сбились с пути. Тогда-то Постольский и решил забраться на дерево и попытаться разглядеть хоть какие-то следы человеческого жилья вокруг.

– Боже ж ты мой, Постольский, ты там что, видом любуешься? – напомнил о себе Владимир, держащий под уздцы двух усталых лошадей.

– Было бы чем любоваться! – откликнулся Павел. – Не видно ни зги! Хотя… Погоди-ка…

Он прищурился, попытался защитить от снега глаза, прикрыв их ладонями, и еще старательнее вгляделся в черно-белую круговерть вокруг. Показалось? Или действительно мелькнул вдали теплый оранжевый огонек?

– Кажется, я что-то вижу! – крикнул Постольский.

– А конкретнее? – съязвил Корсаков.

– Свет какой-то! Возможно, чей-то дом рядом!

– В какой стороне?

– Туда! – махнул рукой в сторону едва видимого огонька Павел.

– Понял! Погоди! – попросил Корсаков.

Когда Постольский спустился, его друг уже выудил из-под шубы круглый предмет знакомой формы и поднес почти вплотную к глазам, чтобы хоть что-то разглядеть.

– Это что, компас? – удивленно спросил Павел. – Ты таскаешь с собой компас?

– Я много чего таскаю с собой, – глухо, но невозмутимо отозвался из-под шарфа Корсаков. – Никогда не знаешь, что может оказаться полезным. Или спасти нам жизнь. В такую метель мы бы ни за что не смогли выдерживать направление. Ходили бы кругами, пока не околели. Но с компасом я знаю, что нам надо… – Он замолчал, вглядываясь в показания на круговой шкале, но вскоре продолжил: – Нам надо на северо-восток! Allons-y[3], дружище!

Постольский вынужденно признал правоту друга – определить направление в столь отвратительную погоду у него бы не вышло. Далекий свет в надежные ориентиры также не годился, его регулярно скрывал из виду густой снег. Но, следуя показаниям компаса, Владимир и Павел неуклонно выдерживали выбранное направление. Брести приходилось пешком, таща за удила лошадей. Оставалось надеяться, что они не разминутся с жилищем – в такой буран немудрено было пройти мимо двери, находясь буквально в метре от нее.

Им повезло. Спустя минут десять огонек начал становиться все ярче и ярче, пока Корсаков и Постольский не очутились перед парадным портиком довольно большой усадьбы. Крыша и крылья здания терялись в снежном хороводе. Если бы не пяток лучащихся теплым светом окон, отблеск которых и разглядел Павел, они бы ни за что не заметили его за метелью.

Владимир поднялся на крыльцо, взялся за тяжелое медное кольцо на дверях и постучал. Действие пришлось повторить раза три. В конце концов дверь приоткрылась и на них настороженно взглянул слуга с подсвечником в руке.

– Замечательно! – обрадовался Корсаков и стянул с лица шарф. – Любезный, пусти-ка нас согреться и сообщи хозяевам, что к ним прибыли граф Владимир Николаевич Корсаков и поручик Павел Афанасьевич Постольский. Да кликни кого-нибудь позаботиться о лошадях.

Говорил он дружелюбно, но напористо. Вряд ли слуга оставил бы их на улице в такой буран, захлопнув дверь перед носом, но допускать даже малейшей подобной возможности Владимиру явно не хотелось. Постольский тут был с ним полностью согласен. Решение вежливо напроситься в гости еще можно было счесть относительно бонтонным, а вот попытка вломиться в поисках крова, вышибив входные двери, имела все шансы встретить легкое непонимание хозяев дома. Как минимум.

Слуга, надо отдать ему должное, препираться не стал, а распахнул дверь, позволяя Владимиру и Павлу пройти. Затем он кликнул другого лакея, которому поручил принять у гостей верхнюю одежду и проводить в гостиную, а сам отправился сообщить о внезапном визите владельцам усадьбы. О лошадях также не забыли, пообещав разместить в хозяйских конюшнях.

Парадная гостиная располагалась рядом с холлом. Постольский сразу же понял, что в обиходе комнату называли не иначе как «голубой» – этот цвет там доминировал. Стены, кресла, диваны – все было выдержано в единой гамме. На вкус Павла, чуть не отдавшего Богу душу в буране, вышло холодновато. Из общей цветовой гаммы выбивались ломберный стол (естественно, покрытый зеленым сукном), пышущий пламенем камин да яркая люстра, висящая под изгибающимся белым потолком, украшенным богатой лепниной. В углу возвышалась роскошная рождественская ель с шестиконечной звездой на макушке.

Кроме них в комнате собрались еще четверо: средних лет лысеющий мужчина в пенсне, похожий на пожилого льва седовласый господин, стоящая рядом с ним молодая девушка с вьющейся каштановой гривой, убранной в высокую прическу (Постольский отметил явное фамильное сходство), и ровесник Павла в мундире корнета Литовского лейб-гвардии полка.

Корсаков оглядел присутствующих и громко объявил:

– Господа, позвольте представиться: граф Владимир Николаевич Корсаков и Отдельного корпуса жандармов поручик Постольский, Павел Афанасьевич. Застигнуты были непогодой, но, на счастье, случайно отыскали сию чудесную усадьбу. Смею надеяться, что наше присутствие не стеснит вас.

Краткую речь он сопроводил вежливым поклоном и выверенной улыбкой. Павел не мог не отметить, что Корсаков, с его страстью к театральным эффектам и выведению собеседника из себя, иногда позволял себе выглядеть крайне галантно и пробуждать в окружающих симпатию. Чего он и попытался добиться на этот раз.

Собравшиеся также представились по очереди. Господин в пенсне оказался земским доктором Комаровским, седовласый господин – Макеевым, статским советником на пенсии, девушка – его дочерью, Елизаветой, а корнет (который смерил Постольского неодобрительным взглядом) назвался Раневским.

– Нисколько не стеснит, – взял слово врач. – Мы, знаете ли, оказались в том же положении. Волковы, хозяева усадьбы, давали званый обед. Кхе-кхе. Большинство гостей успели разъехаться, а мы вот задержались и оказались в плену стихии, как и вы.

– Обед? – переспросил Корсаков. – Обед – это прекрасно!

– Скажите, Владимир Николаевич, мы раньше не встречались? – тихо, но отчетливо спросила Елизавета.

– Встречались? – удивленно повторил Корсаков. – Полагаю, что нет. Я бы запомнил. И, дабы успокоить вашего папеньку, прошу не считать это неуклюжим комплиментом с моей стороны. У меня в самом деле отличная память на лица.

– А я вот про вэс слышэл, – вступил в разговор корнет с недовольным лицом. Говорил он с отчетливым «гвардейским» акцентом[4].

– Неужели? Только хорошее, я надеюсь? – Владимир с улыбкой повернулся к Раневскому. Павел это выражение лица узнал – и приготовился к спектаклю. Его другу бросили вызов. А Владимир таких вещей никому не спускал.

– Отнюдь, – с готовностью шагнул в расставленную ловушку корнет. – Вы из этих… Шарлатанов-оккультистов, что пудрят людям мозги сказками о привидениях и посланиях с того света.

Корсаков внимательно выслушал юношу, склонив голову набок и не переставая насмешливо улыбаться. Но когда он уже открыл рот, чтобы ответить, на пороге гостиной возникла средних лет семейная пара. Выглядели они весьма ординарно: богатая одежда, аккуратные стрижки под модный в свете стиль, вежливые и радушные лица.

– Владимир Николаевич, какой сюрприз! – начал мужчина, безошибочно опознав Корсакова. – Вы не помните меня? Волков, Леонид Георгиевич. Мы виделись с вашей семьей…

– …в Петербурге, на званом вечере, лет десять назад, незадолго до войны, – закончил Владимир, продемонстрировав свою память на деле, а затем повернулся к супруге хозяина: – В таком случае вы, должно быть, Анна Ивановна? У вас еще был сын, чуть младше меня.

– Да-да, – закивал Волков. – Он сейчас служит на Кавказе, не смог выбраться домой к Рождеству. Право, я удивлен, что вы нас вспомнили! Конечно, вашу семью забыть сложно, ведь у нее…

– Своеобразная репутация, господин Раневский как раз об этом упомянул, – сказал Владимир и иронично стрельнул глазами в сторону корнета.

– Вы, должно быть, устали и хотите есть? – спросила Анна Ивановна. – Боюсь, после обеда у нас осталось не так много блюд, но я не позволю гостям голодать, уж поверьте! Пойдемте в столовую, слуги как раз накрывают.

Она повернулась к остальным гостям:

– Господа, вы тоже приглашены. Боюсь, в ближайшие несколько часов погода не изменится, и выехать у вас не получится.

Они вышли из гостиной, миновали коридор с шестью дверями (три с одной стороны, три – с другой) и оказались в столовой. Анна Ивановна несколько покривила душой, сказав, что с обеда осталось не так много блюд. На столе перед вошедшими расположились окорока, жареная индейка, рыба, сыр, икра, несколько сортов колбасы, даже вазочка с дорогими мандаринами.

– Скажите, а далеко ли от вашей усадьбы до станции? – поинтересовался Корсаков.

– Не больше версты, – ответил Волков. – Мы очень удачно расположены, уж поверьте мне. Но в такую метель, боюсь, даже столь незначительное расстояние будет непреодолимо.

Ужин проходил спокойно. В столовой уютно потрескивал еще один камин, пока за окнами продолжала яриться вьюга. Проголодавшиеся за день Корсаков и Постольский уплетали стоящие перед ними яства за обе щеки, из вежливости присоединяясь временами к вялотекущим и ничего не значащим беседам. Павел, однако, обратил внимание, что взгляд его друга как бы невзначай скользит с одного трапезничающего на другого, будто даже в уютной атмосфере предпраздничного застолья тот считал необходимым изучать и анализировать окружающих его людей. Подумав, Постольский решил последовать его примеру и попытаться «прочитать» остальных участников ужина.

Доктор Комаровский явно считался душой здешней компании. Он удачно шутил, сопровождал смехом юмор окружающих и на удивление уместно поддерживал любую тему, не навевая на собеседников скуку своим всезнайством. Говорить ему мешал только кашель, который он то и дело пытался относительно успешно подавить. Волковы, очевидно уставшие за длинный день, с облегчением уступили ему необходимость развлекать остальных гостей. Макеев был немногословен, над шутками доктора не смеялся, скорее вежливо обозначал улыбку. Вечер, похоже, утомлял его так же, как хозяев усадьбы. Елизавета же, не стесняясь, молча разглядывала Корсакова, чем, кажется, вызывала у него легкий дискомфорт, хоть он и пытался не подавать виду. Зато кто своих чувств не скрывал, так это Раневский. Внимание Елизаветы к новому гостю заставляло его тихо кипеть от злости, но пока корнет ограничивался только обжигающими взглядами (которые Корсакова ничуть не задевали). Из чего Постольский сделал вывод, что молодой гвардеец к девушке неравнодушен и, вероятнее всего, даже задержался в усадьбе только ради нее.

– Скажите, Владимир Николаевич, а вы правда увлекаетесь оккультизмом? – меж тем спросила Елизавета.

– Отчасти, – уклончиво ответил Корсаков. – Вопреки мнению господина корнета, я стараюсь не пудрить людям мозги. Скорее, даже мешаю это делать менее чистоплотным людям.

– Стало быть, разоблачаете шарлатанов?

– В том числе, – вновь ушел от прямого ответа Корсаков.

Действительно, не станет же он рассказывать о том, с какими ужасами ему приходится сталкиваться на постоянной основе. Владимир меж тем продолжал:

– Не далее как сегодня даже разгадали с Павлом Афанасьевичем одно пустяковое дельце, которое, собственно, и привело нас в окрестности Стрельны. Пришлось, так сказать, копнуть поглубже, но результат того стоил. Не правда ли, поручик?

Постольский, который надеялся, что друг и думать забыл о гробокопателях, смущенно потупил взор.

– То есть вы полагаете, что необъяснимых феноменов не существует? – не отставала от Корсакова Елизавета.

– Я доподлинно знаю, что они существуют, но уверен, что гораздо чаще таинственные явления имеют абсолютно земную природу, чем могут пользоваться в своих интересах уже упомянутые менее чистоплотные люди.

– Господа, – обратился к собравшимся Леонид Георгиевич. – Время, к сожалению, позднее, а буря не выказывает намерений уняться. Я вынужден настаивать, чтобы вы остались у нас на ночь. Пытаться выехать отсюда сейчас – чистое самоубийство!

Это замечание ни у кого из собравшихся не встретило возражений.

– Слуги приготовят ваши комнаты. Мы только что прошли в столовую через нужный коридор. Только… – Волков неловко замялся, перебегая глазами от гостя к гостю, пока не остановился на Постольском. – Павел… э-э-э… Афанасьевич, не оскорблю ли я вас предложением переночевать на диване в гостиной?

– Нет, конечно, – помотал головой поручик.

– Постойте, а в чем заминка? – поинтересовался Корсаков. – Я отчетливо помню, что в коридоре было шесть дверей. Гостей также шесть. Места как будто хватит всем.

Волковы переглянулись, пытаясь скрыть беспокойство. И Постольский увидел, что Владимира это заинтересовало.

– Одна из комнат… Она… – замялся было Леонид Георгиевич, но супруга пришла ему на выручку:

– Абсолютно непригодна для гостей. Мы не вправе рассчитывать, что кто-то согласится…

– О, Анна Ивановна, дорогая моя, мне довелось много путешествовать по нашей бескрайней стране. Поверьте мне, я повидал такие номера в провинциальных гостиницах, что, я уверен, ваша комната покажется мне чертогами персидского падишаха!

Владимир едва заметно подался вперед, не сводя глаз с хозяев и ожидая их ответа.

– Гэспэдин Кэрсэкэв, кэжется, нэши хэзяева яснэ дэли вэм пэнять… – недовольно начал корнет, но Корсаков перебил его, насмешливо передразнивая выговор собеседника:

– Гэспэдин Рэневский, мне кажется, хозяева способны сами возразить, если сочтут нужным.

Волковы вновь переглянулись. Наконец Леонид Георгиевич сказал:

– Владимир Николаевич, боюсь, вы будете смеяться над нами…

– Ни в коем случае, – серьезно ответил Корсаков. – Вы дали нам кров в непогоду и пригласили к своему столу! Я ни за что не позволю себе насмешки в ваш адрес. Но все же, в чем причина вашего замешательства?

– Дело в том, что одна из гостевых комнат… Как бы это сказать… – вновь остановился Волков, но Анна Ивановна опять пришла ему на помощь и неуверенно сказала:

– Проклята.

– Да. Вы. Что? – заметил Корсаков, выговаривая каждое слово будто бы отдельно, медленно повернулся к Постольскому и, незаметно для остальных, адресовал другу довольную ухмылку. Затем продолжил: – Уверен, это какая-то фамильная легенда! Расскажите же ее, обязательно!

– Мне, право, неловко, – потупился Волков.

– Нет-нет, Леонид Георгиевич, расскажите непременно! – взмолился доктор Комаровский. – Я, кажется, слышал краем уха что-то подобное, но узнать, кхе-кхе, эту историю от вас будет куда приятнее.

– Да, пожалуйста, расскажите, – присоединилась к ним Елизавета. Постольскому показалось, что ее голос звучит несколько неестественно, словно в ней говорит не любопытство, уместное для сложившейся ситуации, а, скорее, опасение.

– Елизавета, веди себя пристойно, – тихонько одернул ее отец, но девушка не обратила на него внимания.

– Хорошо, сдаюсь, – через силу выговорил Волков. – Давайте тогда переместимся в гостиную. Это все же не застольная история.

Они вновь прошли через коридор с шестью дверьми. Постольскому показалось, что теперь каждый из гостей разглядывал их с особенным интересом. Немудрено, ведь за каждой из них, если верить словам Анны Ивановны, могла располагаться проклятая комната. В «голубой» гостиной собравшиеся расселись по диванам и креслам. Леонид Георгиевич, явно чувствуя себя неуютно в центре всеобщего внимания, встал у камина и начал свой рассказ:

– Как все присутствующие могли заметить, наш дом очень старый. Построил его мой прапрадед еще в прошлом столетии. Звали его Александр Васильевич, и был он человеком, скажем так, занимательных интересов. Он много бывал в Европе – в Вене и Праге. Привозил оттуда старинные книги и манускрипты, за которыми мог просиживать целыми днями. А иногда, говорят, он даже старался повторить те опыты, что находил на страницах. Его будто бы даже пытались отлучить от церкви, но спасло заступничество власть имущих. История, которую вы от меня ждете, связана как раз с его именем, ведь в одной из комнат, что были переделаны в гостевые, согласно семейному преданию, располагался его алхимический кабинет.

– Любопытно, – прошептал Владимир сидящему рядом Постольскому. – В нашем архиве об этом ни слова. Волков как-то ускользнул от внимания моих предков.

– Жил Александр Васильевич затворником, а детей своих отсылал на учебу подальше от дома. Штат слуг при себе держал небольшой, правила завел строгие, одно из которых гласило: если он работает в кабинете, то беспокоить его нельзя. Поэтому, когда однажды утром он исчез, узнали об этом достаточно поздно.

– Исчез? – переспросил Корсаков. – Каким образом?

– Просто пропал, по крайней мере, так говорили, – пожал плечами Волков. – Закрылся в кабинете и не появлялся почти два дня. Не ел, не пил. В конце концов обеспокоенная челядь собралась с духом, вошла в кабинет – и не нашла хозяина. Не обнаружился Александр Васильевич и в других комнатах дома. Уличная одежда висела нетронутой – а дело было зимой, – и все лошади так и остались в конюшне. Снег не шел уже несколько дней, поэтому сугробы вокруг дома стояли нетронутыми, и следов на них не обнаружилось. Конечно, оставалась расчищенная подъездная дорога, но из соседей и деревенских никто его уходящим не видел. Да и не ушел бы он далеко в мороз, с учетом преклонного возраста да домашней одежды.

– И что? Было ли какое-то расследование? – спросил Макеев. Павел не нашел ничего удивительного в том, что бывшего чиновника заинтересовала именно юридическая сторона вопроса.

– Нет, – ответил Леонид Георгиевич. – Времена другие были. Огласки никто не хотел. Прапрадеда сочли погибшим, его сын вступил в права наследования. Тогда-то все и началось…

Волков замолчал, собираясь с мыслями. Подгонять его никто не стал, даже Корсаков. Наконец хозяин дома продолжил:

– Мой прадед отцовских увлечений не разделял. Его не интересовала алхимия, да и затворничеству он предпочитал общество. Поэтому превратил кабинет Александра Васильевича и соседние комнаты в гостевые для задержавшихся приятелей. Несколько лет прошли спокойно – если, конечно, жизнь, наполненную кутежами, можно так охарактеризовать. А потом один из гостей исчез. Так же. Бесследно. Зимой.

– И что, это тоже никого не удивило? – снова спросил Макеев. Корсаков поддержал его кивком.

– Нет, этим случаем заинтересовались. Исходили из гипотезы, что кто-то из подвыпивших гуляк поссорился с приятелем, убил (намеренно или случайно), а тело спрятал. Но допросы и поиски результата не дали. А потому пришлось счесть его просто пропавшим без вести. Впоследствии такие исчезновения повторились еще дважды. Каждый раз – зимой, практически совпадая с пропажей Александра Васильевича. Последний раз – когда мой отец, Георгий Волков, был еще молод. С тех пор моя семья сочла за лучшее комнату больше не использовать.

– Мудрое решение, – усмехнулся Корсаков. – А что же, на вашем веку, значит, ничего подобного не случалось?

– К счастью, нет.

– И комната просто уже лет пятьдесят стоит запертой? Неудивительно, что Анна Ивановна сочла ее непригодной для гостей…

– Нет уж, позвольте! – улыбнулся в ответ на это замечание Волков. – Ни мой отец, ни я ни за что бы не допустили разрухи в родовом гнезде. Мебель и обстановка там старые, безусловно. Но раз в неделю комнату прибирают и следят за порядком. Просто мы завели правило, что дверь остается открытой, а уборку проводят как минимум трое слуг: двое внутри, один ждет снаружи.

– Разумная предосторожность, – уважительно оценил Корсаков. – Тогда позвольте финальный вопрос: а не было такого, что исчезновения сопровождались какими-то странностями? Ну, знаете, непонятные звуки, туманные видения?

– Как я уже говорил, при мне ничего подобного не случалось, поэтому я могу лишь вспомнить старые пересуды. Но, говорят, будущие жертвы исчезновений слышали шепот, будто бы доносящийся из комнаты. Зовущий их. По имени. Да, и что сама дверь после того, как гость пропадал, была холодна как лед.

– Чудесно! Просто чудесно! – с энтузиазмом воскликнул Корсаков. – Скажите, дверь же сейчас заперта? Можете попросить принести ключ?

– Мне не нужно просить, – ответил Волков. – Единственный ключ всегда со мной, в кармане домашнего жилета.

– Вот и отлично! Составите компанию?

И, не дожидаясь ответа, Владимир вскочил с дивана и направился к гостевым комнатам. Леонид Георгиевич растерянно проводил его взглядом, а потом вопросительно посмотрел на Постольского. Тому оставалось лишь пожать плечами. Волков вышел следом, за ним потянулись и остальные гости.

Искомая дверь оказалась средней по левой стороне. Абсолютно обычная, ничем не отличавшаяся от соседних: крашенная в белый цвет, с позолоченной ручкой.

– Замки меняли уже при мне, – пояснил Леонид Георгиевич.

– Хорошо, – рассеянно сказал Корсаков. Все его внимание сейчас было сосредоточено на осмотре двери. От протянул руку и легонько коснулся ее пальцами. Постольский имел много возможностей понаблюдать за другом и знал, что за этим жестом часто следует какая-нибудь внезапная гипотеза, непременно оказывающаяся правдивой.

Не в этот раз. Владимир потрогал и подергал ручку. Проверил, проходит ли ладонь под дверь (не проходила). Провел пальцами по стыку с косяком. Отступил назад и покачал головой.

– Откройте, будьте любезны, – попросил он Волкова.

– Владимир Николаевич, разумно ли это? – попытался отговорить его хозяин усадьбы.

– Леонид Георгиевич, у вас тут необъяснимая загадка, – повернулся к нему Корсаков. – А я, так уж получилось, обладаю огромным опытом в разоблачении подобных тайн. Так давайте же поможем друг другу. Вы утоляете мое любопытство. Я избавляю вас от страха перед фамильным проклятием. Как вам такое предложение?

Волков неуверенно сделал шаг вперед, извлек из кармана ключ, отпер замок и отступил в сторону. Корсаков распахнул дверь. Рядом с Постольским испуганно охнула Елизавета.

Комната оказалась абсолютно обыкновенной. Однотонные стены, потолок без лишних украшений. У окна – полукруглый столик. Узкая односпальная кровать. Ковер на полу, масляная охотничья миниатюра на стене. В углу – кадка с пальмой.

Возможно, дело было в неярком свете лампы, что держал в руках Волков, а может – в его рассказе, но даже такой непритязательный и аскетичный интерьер вызвал в Постольском неприятное тревожное чувство. Он оглядел спутников и понял, что все они испытывают нечто похожее, даже хорохорившийся Раневский. Все – кроме Корсакова.

Владимир решительно шагнул в комнату и остановился. Постоял несколько секунд, а затем крутанулся на каблуках и обвел собравшихся взглядом.

– Как видите, комната меня не проглотила, – объявил Владимир. Он прошелся вдоль стен, коснулся предметов обстановки, покачал головой и продолжил: – Решено! Я берусь провести здесь ночь и доказать, что это ваше проклятие – чистая фикция. И, возможно, даже разгадать секрет исчезновения людей.

– Эстэвьте ваш спектэкль, Кэрсэкэв, – прогнусавил Раневский. – Этэ никэму не интереснэ.

– А вам нужен интерес? – сверкнул глазами Владимир. – Извольте! Вы, гвардейцы, как мне помнится, народ азартный. Как вам такое пари? Сто рублей. С вас, если я разгадаю тайну и приведу доказательства. С меня, если я не смогу этого сделать.

– Пэ рукэм! – ехидно осклабился корнет.

Пока слуги перестилали кровать и проводили быструю незапланированную уборку, Корсаков и Постольский вернулись в гостиную и уселись на диван. Остальные гости разошлись по своим комнатам, Анна Ивановна удалилась к себе, а Леонид Георгиевич остался присматривать за слугами.

Владимир, с непривычно расслабленным выражением лица, обозревал гостиную. Дольше всего его взгляд задержался на ели. Постольский вынужден был признать, что дерево и впрямь выглядело роскошно: могучее, разлапистое, богато украшенное. В шестиконечной звезде на макушке, как оказалось, скрывалась крошечная фигурка ангела, несущего благую весть. С ветвей пониже свисали многочисленные разноцветные шары. Бусы, изображавшие серебряный иней, бесконечными нитями покрывали всю елку. Кое-где шары заменяли искусно выполненные хрустальные или металлические яблоки, вишни, орехи и прочая снедь. Натуральной еды тоже хватало – видимо, для тех гостей, что посетили обед у Волковых с детьми. Маленькие разбойники успели полакомиться, но то тут, то там все еще висели шоколадные звери (кони, медведи, собаки) или пряничные фигурки с картинками, изображавшими грибы, конфекты[5], домики или сказочных персонажей. Про Деда Мороза не забыли – старик с белой бородой восседал под деревом на подушке из ватного снега.

– Как я, оказывается, по этому соскучился… – тихо произнес Корсаков.

– По чему? Ночевкам в проклятых комнатах? – поддел его Постольский.

– Попридержи шуточки, остряк, мал еще со мной тягаться, – шутливо рассмеялся Владимир, но быстро посерьезнел и широким жестом обвел гостиную. – Вот по этому. Новогодний домашний уют. Не представляешь, как давно у меня не было возможности им насладиться.

– Во сколько, говоришь, тебя начали готовить к семейному делу? – спросил Павел.

– В тринадцать. Но это не значит, что с тех пор я постоянно от Рождества до Святок сидел в какой-нибудь клоаке в окружении разномастных тварей и духов. Не забывай, я же еще и в гимназии учился. Ответственность за хорошие оценки с меня тоже никто не снимал. Нет, мы старались каждый год на праздники собираться вместе. С учебы меня отпускали на каникулы, с двадцать первого декабря до седьмого января. Приезжаешь – а дом уже на ушах стоит. Уборка, стряпня. И так несколько дней. К сочельнику дом весь вымыт, вычищен, убран. Полы блестят после полотеров. Вся прислуга сходила в баню. Все причастились, приготовили себе к празднику обновы: никто же не станет встречать его в старом, ношеном платье. Ночью шли в часовню, что у речки. Половина дома – помоложе – ко всенощной, постарше – к утрене, в два часа ночи. Ощущения, только не смейся, такие, знаешь, благостные, умиротворенные. А дальше неделя без забот, до четвертого января, когда елку убирали. У нас, кстати, почти такая же стояла, только еще с картинками на гирлянде, представляешь?

Постольский, росший в не самой богатой семье петербургских горожан, просто молча покивал. Его воспоминания о зимних праздниках были куда беднее. Из всех развлечений – скромный стол, рождественская служба да колядки. Ну и визиты к соседям и друзьям отца, пока те у него еще оставались…

– А однажды вообще сказка получилась, – не замечая неловкости момента, продолжил Корсаков. – К Новому году морозы стали крепчать. В новогоднюю ночь, после встречи, мы с Петром взглянули на наружный термометр – он показывал тридцать два градуса ниже нуля[6]. «Полярный холод», как сказал отец. Хоть белых медведей с пингвинами выпускай. Мы с братом и оставшимися у нас на праздники друзьями решили, конечно, идти гулять. Не каждый день «полярный холод» испытаешь. Вернулись разочарованными – то ли воздух необыкновенно неподвижным стоял, то ли мы вышли из жарко натопленного дома, да еще выпив вина для храбрости (maman бы за уши оттаскала, если бы узнала, она у меня грозная). Но особого холода не ощущалось, было только трудно дышать, да звезды особенно ярко горели, и снег хрустел оглушительно. Но красиво было сказочно. Весь парк принял совсем уж фантастические очертания. И решили мы воспользоваться такой красотой.

На другой день выбрали в парке небольшую и хорошо запорошенную снегом елочку, которую еще отлично было видно из дома. Днем осторожно прикрепили к ее ветвям свечи. А ночью их зажгли. Картина получилась волшебная, никакие елочные украшения не сравнятся. Все кругом искрилось и сияло, переливаясь разноцветными отблесками – и наша елка, и соседние деревья. Ледяное царство… Правда, я после этого несколько недель провел в постели с воспалением легких, а на Петра это не повлияло никак…

Корсаков замолчал, задумчиво улыбаясь своим мыслям. Лицо его стало почти детским – настолько безмятежным он сейчас казался. И Постольский вспомнил, что хоть он и привык считать Владимира своим опытным старшим товарищем, но разница в возрасте между ними составляла всего года полтора. И то, что Корсаков выглядел и вел себя старше, не отменяло этого факта. Владимир меж тем поймал взгляд друга и вновь нацепил всегдашнюю насмешливо-деловую маску.

– Что-то хотел спросить?

– Пожалуй, – кивнул Павел, скорее для того, чтобы нарушить неловкое молчание. – Когда ты понял, что у Волковых есть какая-то тайна?

– Ну, тайной это не назовешь, так, суеверия, – ответил Корсаков. – Когда они вошли в гостиную, Леонид Георгиевич сразу же обратился к нам, а вот его жена молчала. Только пересчитала гостей глазами. И это ее несколько обеспокоило. Не тот факт, что мы ввалились с мороза. Нет, именно количество. И Волков потом проделал тот же самый подсчет. То есть шесть гостей, которые, судя по непогоде, останутся у них на ночь, их чуть-чуть напугали. Что уже интересно. А когда за ужином зашел разговор о том, чтобы оставить тебя спать здесь, у меня не осталось сомнений: с гостевыми комнатами связано что-то интересное. Нужно было только убедить Волковых рассказать свою историю.

– Думаешь, никакого проклятия не существует? – уточнил Постольский. – В смысле, уж больно спокойным ты выглядишь.

– Сам знаешь, у меня есть, скажем так, особое чутье на подобные вещи[7], – уклончиво ответил Корсаков. – И в этот раз оно молчало. Самая обыкновенная комната.

– Тогда к чему все это нагнетание жути?

– А вот это правильный вопрос! – похвалил его Владимир, подняв указательный палец. – И на него мне как раз предстоит ответить. Не знаю, то ли Волковы сами верят в эту историю, то ли им для чего-то нужно напугать гостей или держать комнату закрытой. Исчезновения эти, опять же. Четыре человека бесследно пропали! О таком мы должны были прознать – но в семейных записях об этом ни слова. Вновь непонятно – проглядели их мои предки или на самом деле никто никуда не исчезал. А если исчезал… Напрашивается, знаешь ли, потайной ход. Посмотрим, что мне удастся отыскать за ночь.

От разговора их отвлекли приближающиеся голоса из коридора – мужской и женский. Первый увещевал, второй звучал непреклонно.

– О-о-о, – протянул Корсаков. – Сейчас будет интересно…

Первой в гостиную вошла Елизавета, за ней, явно безуспешно пытаясь ее остановить, Макеев.

– Владимир Николаевич, не надо! – воскликнула девушка.

– Вы о чем?

– Прошу вас, не надо оставаться в этой комнате на ночь!

– Что такое? – посмотрел на нее Корсаков без тени усмешки. – Вы боитесь, что меня утащат призраки?

– Нет, – ответила девушка. – Просто теперь я поняла, откуда я вас знаю! Я видела вас во сне. Вас и эту комнату. Вы были ее пленником. Искали выход, но не могли найти. И вместе с вами внутри было что-то… Что-то очень злое и голодное…

– Елизавета, я же просил! – воскликнул Макеев и бросил извиняющийся взгляд на Корсакова. – Простите ее, Владимир Николаевич. С ней такое бывает. Девочка рано потеряла мать и очень впечатлительна, поэтому…

– Нет-нет, вам не за что извиняться, – попросил Корсаков. – Скажите, Елизавета, и часто вам снятся вещие сны?

– Редко, – ответила девушка. – А такие яркие и живые – почти никогда. Но сейчас, когда Леонид Георгиевич открыл комнату, меня посетило невероятное ощущение déjà vu.

– Лиза, не мучь господ своими глупостями, – взмолился Макеев.

– Обещайте мне! – Елизавета, не слушая отца, подошла вплотную к Корсакову. – Обещайте мне, что не будете ночевать там!

– Боюсь, я уже дал слово, от которого отказываться не по-мужски, – улыбнулся Владимир. – Не говоря уже о том, что терять и лицо, и сто рублей перед корнетом я не намерен. Но, поверьте мне, я не стану списывать ваше предупреждение на дамскую впечатлительность. Наоборот, я благодарен, что вы решились мне довериться. И приму все необходимые меры предосторожности.

– Но… – попыталась возразить Елизавета.

– Решение принято, и я от него не откажусь, – твердо заявил Корсаков. – Доброй ночи, сударыня. Доброй ночи, господин Макеев.

Девушка хотела было сказать что-то еще, но передумала и дала отцу увести себя. Корсаков проводил их задумчивым взглядом.

– Думаешь, она говорит правду? – спросил Павел.

– Или очень убедительно врет, – ответил Владимир. – Nous sommes vraiment dans une position délicate[8]. И это любопытно…

– Владимир Николаевич, – сказал Волков, войдя в гостиную. – Ваша комната готова. Вы уверены…

– Абсолютно, дорогой Леонид Георгиевич, – сказал Корсаков. – Уверяю, что беспокоиться не о чем. Я планирую хорошенько выспаться, а наутро развенчать эту вашу семейную тайну.

Он повернулся к Постольскому, подмигнул и объявил:

– Ну что, доброй ночи!

Постольский привык вставать рано. Не по-крестьянски, конечно. Но в пять утра он обыкновенно уже не спал. Летом это даже радовало – ему нравилось просыпаться вместе с городом и отправляться на работу, в здание градоначальства. Из булочных и пекарен доносился запах свежего хлеба, мясники везли свой товар в лавки и рестораны, газетчики сновали с перевязанными веревкой стопками ночного тиража. Петербург ощущался одним живым организмом, с собственным заведенным ритмом дня. Зимой было сложнее. Хоть его работа и подразумевала частые разъезды, иногда случалось так, что он уходил из дома засветло, а возвращался в полной темноте, просидев весь день с бумагами, если начальству требовалась помощь. Да и дорога, занимавшая летом около часа пешком, зимой удлинялась еще минут на тридцать. Не сказать, что прогулка получалась приятной.

Но привычка есть привычка. В пять часов утра Постольский открыл глаза, попытался выбраться из-под одеяла – и позорно ретировался обратно. Вой ветра за окном напомнил о непогоде. Морозная буря продолжалась, а домашние печи и камины, кажется, перестали с ней справляться – настолько холодно было в комнате. Павел вытянул руку, подцепил свисающую со стула одежду и, извиваясь не хуже угря, кое-как облачился в униформу, не вылезая из постели. Только после этого он набрался смелости сбросить с себя одеяло и опустить ноги на ледяной пол.

Ночь прошла спокойно. Как и хотел Корсаков, каждому гостю досталась своя комната. По правой стороне коридора расположились Макеев, Елизавета и доктор Комаровский. Напротив – Постольский и Раневский, а между ними, в проклятой комнате, Владимир. Он-то и не давал Павлу уснуть первые полчаса – что-то скреб, двигал мебель, стучал по стенам и полу и бормотал себе под нос по всегдашней привычке. Затем все-таки унялся и, судя по скрипу кровати, улегся. Ночную тишину больше никто не нарушал.

Постольский вышел в коридор, осторожно подошел к соседней двери и постучал. Ответа не последовало. Дверь показалась ему чертовски холодной на ощупь, но, учитывая промозглое утро, Павел не нашел это подозрительным. Решив дать другу еще время на сон, он отправился в гостиную. Камин там уже догорел, поэтому Постольскому пришлось потратить некоторое время, чтобы разжечь его заново. Зато вскоре поленья радостно затрещали в огне, а из каменного зева потянуло жаром. Павел подтащил к камину кресло, забрался в него и принялся греться, чувствуя, как холод потихоньку начинает отступать.

Спустя минут двадцать в коридоре хлопнула дверь и в гостиную, зябко потирая руки, вошел доктор Комаровский.

– А-а-а, поручик, уже проснулись! – радостно воскликнул он. – Да еще и камин разожгли. Чудесно! Не будете против, если составлю вам компанию? Холод сегодня утром препаскуднейший!

– Буду только рад, – сказал Павел, указав на свободное место рядом с собой. Доктор подвинул второе кресло, забрался в него с ногами и протянул к огню холодные ладони.

– Не припомню такого морозного утра, – заметил Комаровский, очевидно, не привыкший сидеть в молчании. – Кхе-кхе… Вижу ваш взгляд. Medice, cura te ipsum[9]! – Доктор улыбнулся. – Пока, увы, не получилось, но я стараюсь. С самого приезда.

– А давно здесь служите?

– Лет десять, – ответил доктор. – Это я сейчас осел, остепенился, а раньше служил судовым врачом. Исходил все моря. Представляете меня эдаким морским волком?

– Слабо, – честно сказал Павел.

– Благодарю за честность, – улыбнулся Комаровский. – Но понимаю вас. Смотрел давеча в зеркало и расстраивался: обрюзг, облысел, обмещанствовал. Пропала, знаете ли, авантюрная жилка…

– Скучаете по морю?

– Не столько по морю, сколько по странствиям, – ответил доктор. – Пока плавал, такого навидался, что… – Он просто махнул рукой. – Да и когда в шторм попадаешь в северных широтах, нынешний холод курортом покажется. Дома – оно лучше. А у Волковых – так тем более.

– Часто бываете?

– Чаще, чем можно счесть пристойным, – улыбнулся Комаровский. – Что поделать? Кормят у них вкуснее, чем моя кухарка, и перины в гостевых комнатах мягче. Хотя… Этой ночью спалось мне скверно.

– Правда? – заинтересовался Павел. – Отчего же?

– Да глупость, одним словом. Чудились мне какие-то шепоты, что ли. И вообще, неспокойно на сердце. Пустяки, конечно! Психика разыгралась после жутких сказок на ночь. А вот когда мы ходили через Берингов пролив…

Так они и просидели полчаса – доктор травил морские байки, Постольский молча слушал – пока из коридора не раздался истошный женский крик. Мужчины вскочили из кресел и бросились на звук. Сомнений ни у того, ни у другого не было – кричала Елизавета.

В коридоре они столкнулись с выбежавшим из своей комнаты Макеевым. Тот тревожно стучал в дверь дочери.

– Лиза? Лиза, открой!

Из-за своей двери в одном исподнем выскочил корнет Раневский. Вид он имел не до конца проснувшийся и взволнованный.

– Не открывает? – деловито спросил Комаровский.

– Заперлась, – только и ответил Макеев.

Доктор громко крикнул:

– Елизавета, что у вас случилось? Вы слышите нас?

– Тихо! – шикнул Постольский и прислушался, прижавшись ухом к двери. Из комнаты доносились испуганные всхлипы. Поручик повернулся к собравшимся мужчинам: – Она там. Кажется, в истерике. Нужно вскрывать дверь. Корнет, поможете?

– Нет-нет-нет, погодите, – воспротивился Комаровский. – Леонид Георгиевич нас не отблагодарит за снесенные с петель двери. У него должен быть ключ… А вот и он сам!

И действительно, в коридор вбежал растрепанный Волков. Его быстро ввели в курс дела, и хозяин усадьбы тотчас же послал за ключами. На это ушло еще несколько минут, но вскоре искомую связку принесли. Не теряя больше времени, Волков отомкнул замок и распахнул дверь.

Елизавета дрожала в углу комнаты, завернувшись в одеяло. Кажется, она даже не видела застывших на пороге мужчин – столь испуганным и растерянным выглядел ее взгляд.

– Доктор, кажется, нам понадобится успокоительное, – тихо сказал Постольский.

– А? – встрепенулся Комаровский. – Ах, да-да, конечно, у меня с собой, в комнате, я принесу.

Макеев вошел в комнату дочери, опустился перед ней на колени и нежно спросил:

– Что такое, Лизонька? Что случилось?

Взгляд девушки сфокусировался на отце, и она дрожащим голосом ответила:

– Он… Исчез…

– Кто? Кто исчез? – спрашивал Макеев.

Но Постольский и Волков, не сговариваясь, уже обернулись к двери напротив. Той, что вела в комнату Корсакова. Проклятую комнату. Леонид Георгиевич коснулся двери рукой, но тут же отдернул ее.

– Что такое? – взволнованно спросил Павел.

– Холодна как лед, – тихо ответил Волков.

– Он исчез, и скоро мы последуем за ним! – донесся до их ушей шепот Елизаветы.

– Тихо, тихо, – увещевал доктор Комаровский, словно имел дело с ребенком. – Я знаю, горько, противно, но это полезно для твоего здоровья. Ты немного поспишь, без страшных снов, а когда проснешься – тебе станет полегче.

Елизавета послушно отпила из протянутой ей чашки, но поморщилась и попыталась отстраниться. Врач, утешающе шепча, заставил ее принять лекарство до конца. Девушку уложили обратно в кровать. Макеев сел на стул рядом с дочерью, взяв ее за руку. Остальные же вышли обратно в коридор.

– Что вы ей дали? – спросил Постольский.

– Успокоительное, – ответил Комаровский. – Очень популярное средство на Британских островах, там его прописывают почти от всех болезней.

– С ней все будет хорошо? – обеспокоенно спросил переодевшийся уже корнет. Его вычурный акцент от волнения куда-то пропал, и Раневский говорил почти как нормальный человек.

– Да, не беспокойтесь, просто немного отдохнет.

– Но что же ее так напугало? – не отставал Раневский. – Кто исчез?

– А вы подумайте, – предложил Постольский, ощутив, что часть корсаковского ехидства передалась ему. – Макеев с дочерью. Мы с вами и доктором здесь. Леонид Георгиевич тоже. Кого недостает?

– А-а-а… – протянул корнет и взглянул на единственную закрытую дверь в коридоре.

– Учитывая, как кричала Елизавета, да и мы с вами знатно шумели, Корсаков должен был уже проснуться и выйти к нам, – продолжил Постольский. – Поэтому, раз уж госпожу Макееву мы успокоили, предлагаю заняться более насущным вопросом. Леонид Геннадьевич, ключ у вас с собой?

– Конечно! – кивнул Волков.

– Тогда вам и открывать.

Хозяин дома подошел к двери – боязливо, осторожно, будто ее ручка грозила обернуться ядовитой змеей и наброситься на него. Он вставил ключ в замок и попытался повернуть. Однако привычного щелчка не раздалось. Волков удивился, попробовал еще раз – с тем же результатом.

– Не открывается!

– Позвольте мне, – отстранил его Постольский, однако и ему не улыбнулась удача. Ключ просто проворачивался в замке, будто запорный механизм внутри куда-то исчез.

– Что за черт? – ругнулся под нос Павел. – Леонид Георгиевич, вы не будете против…

– Ломайте, – оборвал его Волков, поняв, что хочет предложить поручик. – Переживать за дверь я не стану.

Постольский встал напротив двери, примерился, и со всей силы, как учили, ударил ногой в область замка. Вопреки ожиданиям, преграда устояла. Павел вопросительно посмотрел на Волкова.

– Нет, я, конечно, установил хорошие замки, но не настолько, – оправдывающимся голосом сказал хозяин дома.

Постольский приложился еще раз, с тем же успехом. А точнее – с отсутствием оного. Дверь, несмотря на внешнюю хлипкость, стояла, словно каменная стена.

– Посторонитесь, попробуем вместе, плечом, – предложил Раневский. Павел благодарно принял помощь корнета. Они отошли к противоположной стене, сгруппировались – и бросились к двери. Однако та вновь победила – мужчины отлетели от нее, словно два каучуковых мячика.

– Быть такого не может! – пораженно выдохнул Раневский, не спеша подниматься с пола.

– К сожалению, может, – пробормотал Павел. – Испытаний я проводить не хочу, но готов поспорить, что любую другую дверь в этом коридоре мы смогли бы выбить без труда.

– А в чем тогда отличие? – спросил доктор Комаровский.

– В том, что это не совсем дверь. А ведет она совсем не в гостевую комнату.

Постольский обернулся к Леониду Георгиевичу.

– Окна этих комнат выходят на фасад, ведь так?

– Да, – кивнул тот.

– Тогда попросите слуг принести мне верхнюю одежду. Попробую дойти до окна снаружи.

– Вы в своем уме? – воскликнул доктор. – Да вы же и шагу не ступите. Кхе-кхе. Там сплошная белая стена!

– Придется попробовать, – решительно сказал Постольский. – Буду держаться рукой за стену, чтобы не потерять направление.

Открытая входная дверь поколебала его уверенность. Снега нападало столько, что замело крыльцо по пояс. И буря не унималась. Воющий ветер озверело бросал в вестибюль охапки снега, будто найдя брешь в защите, укрывающей дом от непогоды.

– Поручик, если собрались идти – идите, – перекрывая визг метели, прокричал Волков.

Постольскому хватило буквально трех шагов, чтобы понять – его идея успехом не увенчается. Ноги проваливались в не успевший затвердеть снег, ветер больно кусал за не закрытую шарфом полоску лица, а разглядеть что-то дальше своего носа не давала белая пелена. На чистом упрямстве он попробовал продвинуться дальше, но вынужден был повернуть назад.

– Я предупреждал, – расстроенно сказал ему Комаровский, когда Павел перевалился через порог.

– Быть может, у вас дома есть топор? Или еще какие-то инструменты, которыми можно прорубить дверь? – спросил у Волкова корнет.

– Это бесполезно, – покачал головой Постольский. – Мы бились в дверь вместе, и вы не хуже меня понимаете, что дерево так себя не ведет.

– Господа, давайте все же мыслить разумно, – взмолился доктор. – Всему этому может быть вполне рациональное объяснение.

– Например? – мрачно взглянул на него Павел.

– Например, Владимиру Николаевичу стало плохо ночью. Он попытался проветрить комнату, но потерял сознание. Из-за перепада температур внутри и снаружи дверь просто… Не знаю, как сказать, простите… Рассохлась. Надулась. Может, даже примерзла. В общем, застряла и не открывается.

– А как же ключ? – спросил его Волков.

– Вы просто не до конца его вставили, – пожал плечами доктор. – Послушайте, я понимаю, что вы сейчас испытываете. Видел такое, когда служил судовым врачом. Отвратительная погода, запершая нас здесь. Страшные истории, рассказанные на ночь. Утренняя истерика госпожи Макеевой. К тому же от холода мы закрыли все форточки, и надобно бы проверить печи на случай, если барахлят заглушки и на нас действует угарный газ. Понимаете? Кхе-кхе… Обстоятельства сложились так, что мы не вполне трезво размышляем. Но, повторюсь, предложенные мною гипотезы вероятнее, чем мистические силы, утащившие Владимира Николаевича и чудесным образом укрепившие дверь!

– Хотите сказать, что если мы сейчас вернемся к двери, то ключ повернется и она легко откроется? – скептически уточнил Постольский.

– Заметьте, поручик, про «легко» я не говорил, – нашел в себе силы улыбнуться Комаровский. – Но готов проверить. Ни у кого нет возражений?

Спорить никто не стал. Доктор, принявший на себя старшинство, провел компанию обратно в коридор меж гостевых комнат и остановился перед дверью Корсакова.

– Ну что, господа, момент истины? – спросил он, обведя собравшихся мужчин взглядом в поисках поддержки.

– Пробуйте, доктор, – кивнул Постольский.

Комаровский опустился перед дверью на колени. Извлек ключ, внимательно осмотрел его, а затем вставил обратно в замок. Повернул. В повисшей тишине особенно резко раздался щелчок механизма. Доктор торжествующе улыбнулся и толкнул дверь. Та медленно отворилась.

Наверное, каждый из собравшихся ожидал там увидеть какой-то ужас. За остальных Постольский не поручился бы, но его худшие опасения метались от лежащего посреди комнаты замерзшего насмерть Владимира до стен, выкрашенных в алый цвет кровью его исчезнувшего друга.

Реальность оказалась прозаичнее. Кровать. Стол. Стул. Кадка с цветком. Ни трупа, ни крови. Обычная пустая комната.

Комаровский, озираясь, зашел внутрь, а затем обернулся к собравшимся.

– Как видите, ничего сверхъестественного, – даже как-то разочарованно объявил доктор.

– А где тогда Корсаков? – спросил Постольский.

– А, гм… Ну да… – растерянно протянул Комаровский, шагая обратно к выходу. – Знаете, может быть, он…

Договорить доктору не удалось. Дверь пришла в движение и с громким треском захлопнулась перед лицами стоящих в коридоре мужчин. Где-то в комнате раздался отчаянно-испуганный вопль Комаровского.

– Доктор! – крикнул Павел и бросился к двери, однако не успел он коснуться ручки, как его отбросила прочь невидимая, но пугающе могучая сила. Постольский впечатался в стену и рухнул на пол. Волков и Раневский застыли с выражением животного ужаса на лице.

Дверь меж тем медленно, не торопясь – приглашающе – отворилась вновь, с мерзким скрипом, напомнившим Постольскому довольную отрыжку насытившегося обжоры.

За ней вновь открылся знакомый вид.

Кровать. Стол. Стул. Кадка с цветком. Ни трупа, ни крови. Обычная пустая комната.

Только доктора Комаровского нигде не было.

– Так не бывает! – чуть не плача повторил Раневский. – Такое просто невозможно!

– Скорее, маловероятно, но нам от этого не легче, – холодно заметил Постольский.

В отличие от корнета, Павел, столкнувшись с опасной ситуацией, наоборот, ощутил, как нервозность сменяется спокойствием. Исчезновение Корсакова выбило его из колеи – оно было неправильным, нелогичным. Да, Владимир иногда бывал чересчур самоуверен, но просчитаться настолько, чтобы сгинуть в проклятой комнате? К такому Постольский оказался не готов. Он все еще не верил, что друг погиб, и предпочитал думать, что Корсаков как-то умудрится выкрутиться из ловушки, в которую попал. Но сейчас Павел помочь ему не мог. Зато пропажа доктора буквально на его глазах вывела поручика из ступора неуверенности. Что бы ни таилось в проклятой гостевой комнате, оно ясно продемонстрировало свою угрозу для окружающих. А значит, он, как единственный опытный в таких делах человек, должен был взять ситуацию в свои руки и обеспечить безопасность хозяев и гостей.

Первым делом он, стараясь не переступать порог, подцепил ручку гардой форменной сабли и захлопнул дверь. Скорее, для успокоения окружающих – таинственная сила уже показала, что способна распахивать и закрывать вход в комнату, когда посчитает нужным. Затем он переместил всех, включая Макеева и его спящую дочь, в гостиную, а сам уселся так, чтобы видеть коридор на случай, если из гостевой решит кто-то выйти. Или, куда вероятнее, что-то. Вот уже несколько минут он сидел и раздумывал над дальнейшими планами, и причитания корнета начинали сильно действовать ему на нервы.

Не то чтобы Павел винил Раневского. Нет, он сам окончил военное училище и хорошо представлял, какой образ мыслей закладывают в будущих офицеров: нападаешь ты или обороняешься, у тебя всегда есть возможность вступить в бой с врагом. Но что делать, если враг невидим? Его нельзя потрогать, ранить оружием, даже сдаться в крайнем случае невозможно. А к такому корнета не готовили.

Остальные справлялись как могли. Волков вполголоса вводил в курс дела присоединившуюся к ним Анну Ивановну. Макеев не отходил от беспокойно спящей Елизаветы. Постольский думал, что делать дальше.

Посторонних от комнаты он удалил. За помощью не послать. Дом не покинуть – в такую вьюгу они околеют быстрее, чем до них доберется обитатель комнаты. Оставалось действовать так, как учило начальство: искать зацепки, слабые места противостоящей ему силы, чтобы уничтожить ее или хотя бы заставить отступить.

– Леонид Георгиевич, в комнате остались какие-то вещи, принадлежавшие вашему прапрадеду? – спросил Постольский хозяина дома.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Волков. – Вся мебель, все украшения, вся обстановка – появились позже. Так что… Пол, стены, да потолок – вот они могут помнить Александра Васильевича.

– А в усадьбе вообще?

– Наверняка что-то осталось, но ничего конкретного на ум не приходит.

– Хм… Придется еще раз осмотреть комнату… – обреченно признал Постольский.

– Вы собираетесь опять туда лезть? – воскликнул Раневский. – Мы здесь оказались из-за вашего приятеля, который уже сунул нос куда не надо!

– Совсем недавно вы открыто называли его шарлатаном и отказывались верить в существование потусторонних сил, – парировал Павел. Однако даже он был вынужден признать, что активность духов и исчезновение Комаровского слишком уж явно совпали с решением Корсакова остаться в комнате на ночь. Могла ли его пропажа пробудить оставленные предком Волкова силы?

– А теперь верю! И раз ваш Корсаков и Елизавета запятнали себя ведьмовством, то они и виноваты в том, что произошло!

– Корнет, не забывайтесь! – повысил голос Волков. – Это мои гости! И если все это время сие… нечто дремало в моем доме, то где гарантия, что оно не могло проснуться само?

– Если уж кто и виноват, то я, – произнес Макеев. – Лиза говорила, что ей снились кошмары об этом месте, но я ее не послушал…

– Самое бесполезное… Нет, опасное в данной ситуации – это начать винить себя и окружающих! – повысил голос Постольский. – Нам сейчас не спорить нужно, а держаться вместе и не терять головы.

– Мы потеряли двух человек, какая уж там голова… – нервно захихикал Раневский.

Постольский не стал с ним спорить. Он просто подошел к сидящему в кресле корнету и отвесил ему увесистую пощечину. По его расчетам, Раневский должен был либо разгневанно вскочить и полезть в драку, либо прийти в себя. Мысленно Павел был готов к любому исходу. Корнет, однако, просто застыл, будто не веря, что кто-то осмелился поднять на него руку.

– Успокоились? – уточнил Постольский и добавил: – Могу повторить.

– Нет, – помотал головой Раневский. – Я… Прошу прощения за свое поведение. Оно было недостойно офицера.

– Постольский! – резкий женский вскрик заставил всех присутствующих вздрогнуть и обернуться к дивану, где лежала Елизавета. Девушка резко села, оглядывая окружающих потерянным взором. Когда ее взгляд упал на Павла, она будто встряхнулась и пришла в себя. В наступившей тишине ее хриплый шепот прозвучал особенно отчетливо:

– Поручик, у меня для вас послание. От Корсакова.

– Во сне я была здесь же, в доме Волковых. Вернее, мне кажется, что здесь же. Стояла ночь, знакомые комнаты и коридоры скорее угадывались, чем узнавались. И словно бы менялись. Коридоры сжимались и разжимались, как пружины. Я заходила в комнату, а когда выходила в ту же дверь – оказывалась совсем в другом месте. Из пола росли лестницы, бесконечно уводящие вверх и вниз.

– Был бы здесь доктор, он сказал бы, что это вполне привычно для снов, – заметил Волков. – Даже самые знакомые места там могут обретать фантасмагорические оттенки.

– Только это был не сон, – продолжила Елизавета. – Вернее, не совсем он. Я чувствовала, что будто застряла между сном и явью. Думаю, это меня и спасло.

– Спасло? От чего или кого? – спросил Постольский.

– Там были… другие… – Павел заметил, что это слово далось ей с усилием. – Будто бы люди, но зыбкие и неуловимые, как тени. Черные пропасти вместо глаз, белые лица. Они скитались по коридорам, тянули ко мне руки. Но не могли схватить, потому что я была не в их власти. Не полностью провалилась в их царство. Но я все равно их боялась. Боялась – и жалела.

– Почему?

– Они сами были пленниками этого места. Пленниками – и слугами своего властелина. Того, что правит этим странным бесконечным домом. Я его не видела, но чувствовала присутствие. А потом я поняла, что они бродят не просто так. Они ищут. И не меня, а…

– Корсакова! – понял Постольский.

– Да! Я несколько раз видела его. На лестницах или в конце коридоров. Он силился подойти ко мне, но те, другие, были слишком близко. Он кричал, но я не слышала голоса, не могла разобрать слов. И чувствовала… Чувствовала, как проваливаюсь все глубже в сон. Еще немного – и я могла бы стать добычей для этих существ. И тогда Корсаков все-таки появился рядом. Другие окружили его, но он успел крикнуть: «Скажи Постольскому: сон – это ключ, ключ – это сон». А потом он коснулся моего лба – и я проснулась!

– Сон – это ключ, ключ – это сон? – переспросил Павел. – Что это может означать?

– Бред, – мрачно пробормотал Раневский. – Это просто какой-то бред. Вы что же теперь, будете толковать сны?

– Уверен, это был не совсем сон! – ответил Постольский. – Это подсказка. Теперь бы понять, что она означает…

– Вы слышали? – вдруг спросил Макеев, тревожно озираясь.

– Слышали что? – обеспокоенно взглянула на него Анна Ивановна.

– Как будто… – начал Макеев, но не договорил.

– …шепот! – закончил за него Раневский.

Все замолчали, прислушиваясь. Постольский был вынужден признать, что корнет и отставной статский советник правы. Их окружал едва слышимый, но отчетливый шепот. Бормотание, нескончаемый поток слов, не всегда знакомых и понятных. Но среди этого шума попадалось и что-то различимое. Павел мог поклясться, что разобрал собственное имя. Еще ему показалось, что голос шепчет «сюда», «иди», «ко мне».

Он скорее почувствовал, чем заметил, что собравшиеся в гостиной подошли к нему и сейчас тоже разглядывают коридор, где располагалась проклятая комната. Шепот становился все громче и настойчивей. Ближе. Вот-вот неизвестный обитатель гостевой комнаты распахнет дверь и даст себя увидеть. Еще совсем чуть-чуть…

Стоп!

Постольский внезапно понял, что шепот – это ловушка. Хитроумная, почти незаметная. Вслушиваясь в бормотание, пытаясь вычленить из него знакомые слова, хоть какой-то смысл, человек все больше и больше подпадал под чары бесплотного голоса. А повторяющиеся слова только упрочивали власть над загипнотизированной жертвой.

«Иди».

«Сюда».

«КО МНЕ!»

– Стойте! – крикнул Павел, поворачиваясь к окружившим его хозяевам и гостям. – Прекратите его слушать! Немедленно!

Его громкий голос смог немного разрушить чары шепчущего. Один за другим люди начали мотать головами и удивленно озираться, пытаясь понять, как они оказались так близко от коридора. Волковы сконфуженно переглянулись. Макеев осмотрелся, пытаясь найти дочь, – и остолбенел.

Елизавета, как сомнамбула, мелкими шажками двигалась к противоположной от них двери в холл. Пока что – закрытой. Но ручка ее уже ходила ходуном, будто что-то или кто-то уже налегает на нее с другой стороны. Девушка протягивала руку. Еще чуть-чуть – и она впустит незваного гостя за дверью.

– Лиза, стойте! – вскричал Раневский. Прежде чем кто-то опомнился, корнет рванулся к девушке, встал перед ней и заградил путь к двери. Елизавета натолкнулась на него, отшатнулась – и пришла в себя.

– Корнет? Что вы?.. Что я?.. – удивленно спросила она.

– Кажется, вы ходили во сне, но проснулись, – обрадованно улыбнулся Раневский. – Должно быть, лекарство доктора продолжает действовать. Я рад, что теперь с вами все хо…

Дверь за его спиной открылась. За ней, вместо знакомого вестибюля, виднелся бесконечно длинный темный коридор с одинаковыми рядами дверей по обе стороны. В нем не горел ни единый источник света, но, по какой-то странности, он все равно казался различим.

Раневский обернулся на звук распахнутой двери, но это оказалось последним, что он успел сделать. Невидимая воля дернула его с такой силой, что тело корнета сложилось пополам – и втянулось в коридор. Дверь за ним мгновенно захлопнулась.

– Мы уезжаем, сейчас же!

Макеев говорил тихо, но по голосу было заметно, что возражений он не потерпит. Однако Волков все же решил попытаться:

– Вы же видели, что творится снаружи! Там не пройдет ни пеший, ни конный! Ни дорог, ни ориентиров! Вы сгинете там, не пройдет и десяти минут!

– Простите, Леонид Георгиевич, но лучше там, чем здесь, – спокойно ответил Макеев. – Велите выдать нам одежду и запрячь коней.

– Господин Волков прав, – со всей возможной уверенностью сказал Постольский. Он видел, что отставной статский советник – человек рассудочный, а не эмоциональный. Значит, и аргументы нужно подбирать соответствующие. – Пытаться выйти наружу сейчас – верная смерть, и вы это понимаете. Никакая одежда, никакие кони не выдержат такого холода, а пока вьюга не прекратится, вы не поймете, в каком направлении двигаться. Здесь же у нас есть шанс. Нужно держаться вместе. Не выпускать друг друга из виду и не поддаваться гипнозу. А главное – позволить мне работать.

– Работать? – переспросил Макеев. – Что же это за работа такая у вас, поручик?

– Объяснять необъяснимое, – безапелляционно ответил Постольский, вспомнив слова, которые при первой встрече сказал ему Корсаков. – Я уверен, что мой коллега жив. И он дал нам подсказку. Нужно только ее расшифровать.

– Сон – это ключ, а ключ – это сон, – снова напомнила им Елизавета.

– Как эта глупость может быть подсказкой? – бесцветным голосом спросила Анна Ивановна.

– Может, нужно просто еще раз проанализировать все, что мы знаем об этой комнате, – отрезал Постольский.

– Ну, мы знаем, что со времен моего прадеда она ест людей, – нервно хмыкнул Волков.

– Не смейтесь, вы абсолютно правы, – сказал Павел. – В комнате исчезают люди. Всегда зимой, в декабре. Это – правила игры. То, с чем мы столкнулись сейчас, им не соответствует. Значит, что-то изменилось.

– Если несчастный корнет был прав, то изменилось все после того, как ваш друг решил доказать, что проклятья не существует, – заметил Макеев.

– Резонно. Но мой друг как раз исчез именно в тех обстоятельствах, которые нам известны. Изменения начались потом, с пропажи доктора. До этого правила игры были те же. Корсаков исчез из комнаты, зимой, ночью.

– Ночью! – прошептала Елизавета. Но для Постольского это слово прозвучало словно «Эврика!».

– Именно! Ночью! – воскликнул Павел и повернулся к собравшимся. – А что люди обычно делают ночью?

– Спят! – понял Волков.

– Господа, никуда не уходите, мне нужно в комнату доктора! – решительно заявил Постольский.

– Зачем? – требовательно спросил Макеев.

– Затем, что сон – это ключ, – ответил Павел. – Люди, кроме корнета и доктора, исчезали во сне. При этом Елизавета чуть было не разделила их судьбу дважды – под действием капель господина Комаровского, а затем – будучи завороженной шепотами из комнаты. Наш противник набирается сил, раз проклятье начало распространяться на весь дом. И Корсаков пока не смог одолеть его в одиночку, потому и передал мне послание через Елизавету. Ему нужна помощь.

– То есть вы хотите намеренно уснуть и исчезнуть, чтобы помочь своему коллеге… – начал Макеев, но замялся, безуспешно подбирая нужное слово. – Там, где он сейчас находится.

– Звучит странно, но так и есть, – кивнул Павел.

– Не страннее, чем то, что мы наблюдали все утро, – пожал плечами Волков. – Меня только пугает, что вы решили нас оставить.

– Другого выхода нет. Повторюсь – держитесь вместе, следите друг за другом, не ходите в одиночку, не приближайтесь к комнате и не слушайте шепоты. Поверьте, если кто-то и может справиться с этой напастью, то это мы с Корсаковым. Нам просто потребуется время. Дайте нам его.

Как назло, ни в чемоданчике Комаровского, ни на склянках с его лекарствами не нашлось инструкций по применению. Павел нашел снотворное и вернулся в гостиную, найдя оставленный им утром стакан воды у камина. Некоторое время Постольский неуверенно буравил его взглядом.

– Позвольте мне, – внезапно сказал Макеев. Он подошел, взял флакон из рук поручика и на глаз накапал средство в стакан.

– Вы уверены? – спросил его Постольский.

– Надеюсь, ничего не напутал, – ответил отставной статский советник. – Это средство принимала моя жена. Единственное, что помогало ей уснуть. Ночные кошмары Елизавете достались от нее.

– А если вы что-то напутали?

– Тогда вы можете не проснуться, – бесхитростно сказал Макеев. – Но, как вы правильно заметили, разве у нас есть выход?

– Пожалуй, нет, – согласился Павел. – Ваше здоровье!

В несколько глотков он выпил горчащую жидкость и улегся на предусмотрительно освобожденный остальными диван.

– Сколько времени пройдет перед тем, как средство подействует? – спросил Постольский.

– Быстро, хотя организм у вас крепче, чем был у жены, – ответил Макеев.

– Что ж, тогда постарайтесь не шуметь, – сухо улыбнулся Павел.

– Удачи, поручик, – пожелала ему Елизавета.

– Мы рассчитываем на вас, – добавил Волков.

Постольский закрыл глаза и попытался очистить голову от роящихся в ней нехороших мыслей. Он принялся мерно и спокойно дышать, памятуя о том, что подобная гимнастика помогает уснуть. Подумал было, не стоит ли начать считать овец, но нашел это излишним. Счет времени быстро потерялся. Мысли принялись путаться. В мозгу застряла лишь одна фраза: «Сон – это ключ, ключ – это сон». Сколько времени он так лежал? Минуту? Пять? Пятнадцать? По ощущениям, вокруг него ничего не поменялось. Наконец он открыл глаза и расстроенно заявил:

– Кажется, не подействовало.

Однако по тому, как прозвучал его голос, Постольский понял, что ошибся. Он все еще лежал на диване в гостиной, но люди вокруг него исчезли. За окнами вместо пелены снега царила непроглядная густая тьма. В зале повис уже знакомый сумрачный полумрак – такой же, как в коридоре, что проглотил корнета Раневского. Потолок с лепниной терялся где-то на недосягаемой взгляду высоте, а синие обои сменил слабо колышущийся черный дым.

Павел встал и осмотрелся.

– Ну, и что мне делать дальше? – мрачно поинтересовался он у пространства. Оно, конечно же, не ответило.

Постольский прошел к двери, которая в реальности вела в коридор с гостевыми комнатами. Вместо него там обнаружился огромный квадратный лестничный пролет, ведущий и вниз, и вверх. Марши шли вдоль стен, огражденные чугунными перилами с диковинными орнаментами, смахивающими на античные. В центре пролета зияла бездна.

– Владимир, ты здесь? – крикнул Павел.

Такое огромное пространство обязано было дать эхо, но вместо этого проглотило голос поручика, словно его накрыло плотным одеялом.

– Черт знает что! – вновь пробормотал под нос Постольский. Он посмотрел вверх и вниз, пытаясь решить, куда двигаться. Выбрал первый вариант – хоть он и не был уверен в том, что это место подчиняется обыкновенным законам, но все же предположил, что на первом этаже должен найтись выход или что-то подобное.

Спуск казался бесконечным. На лестницу не выходили ни двери, ни коридоры. Чтобы хоть как-то измерять пройденный путь, Павел пожертвовал форменным кителем, принявшись отрывать от него куски ткани и привязывать их к перилам. Через какое-то время он понял, что попытка найти дно лестницы провалилась, и развернулся, начав подниматься обратно. Тут Павла так же ждал неприятный сюрприз – куски кителя на перилах внезапно закончились, а дверной проем, через который он сюда попал, отсутствовал.

– Да что же это такое! – воскликнул Постольский, чувствуя, как в его голос закрадываются нотки паники.

Он повернул обратно – и столкнулся лицом к лицу с человеком. Вернее, человеком это существо назвать было сложно. Павел понял, что именно этих существ Елизавета называла «другими». Перед ним стоял иссушенный, невозможно худой мужчина, одетый по моде прошлого века. Его глаза заменил черный пляшущий дым, вроде того, что покрывал стены гостиной. И где-то далеко внутри теплились два тусклых, едва заметных огонька. Другой протянул к Постольскому изломанные костлявые руки и издал хриплый жадный всхлип. Павел вовремя понял, что если он сейчас же не побежит, то пропадет. Поэтому он отчаянным броском разорвал дистанцию между собой и жутким призраком и припустил вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Павел пребывал в отличной спортивной форме, как и полагается по службе, но какие бы усилия он ни предпринимал, другой следовал за ним, отставая буквально на два пролета. Кажется, ему вообще не требовались силы или воздух, чтобы двигаться. Он просто шел – вытянувшись по струнке и механически поворачивая голову вслед бегущему поручику. Несколько минут такой гонки – и Постольский начал выдыхаться, а иссушенный покойник – сокращать дистанцию. Павел понимал, что проигрывает, но продолжил бежать, пока не наткнулся на еще одного гостя. Это уже оказалась женщина, столь же худая и изможденная, как и его преследователь. Ее глаза также скрывала живая темнота. Она скривила рот в хищной усмешке, словно говорившей: теперь-то Постольскому никуда от нее не деться. Он обернулся назад – и увидел, что первый мертвец настиг его, отрезав путь вниз. Павел рванулся было к перилам, но понял, что перепрыгнуть бездну не сможет. Осознавая тщетность своих усилий, он прижался обратно к стене посреди пролета и приготовился сражаться. Другие обступили его с обеих сторон. Голову вновь, как и совсем недавно, в гостиной, наполнил полубредовый шепот, в котором вычленялись лишь отдельные слова: «сюда», «дай», «голоден».

Постольский почти поддался этим голосам, когда его вернул к реальности грозный окрик:

– Павел, ложись!

Поручик повиновался по-военному, инстинктивно, и рухнул на ступени.

Грохнул приглушенный выстрел. В стену над головой Постольского врезалось множество мелких дробинок. Часть из них попала в его преследователей, от чего те застонали и растворились в пространстве, не оставив после себя ничего, даже кучки пепла.

Из дыма, окутавшего лестничную площадку на пролет выше, выступил Корсаков с револьвером «Ле Ма» в руках. Он ухмыльнулся и произнес:

– Позволь вопрос: ты не торопился потому, что тебе так нравилось общество Елизаветы, или моя подсказка показалась слишком сложной?

Постольский был невероятно рад вновь увидеть друга, но все же решил подыграть его ехидному тону:

– Вообще-то, мог бы выразиться и попонятнее! «Сон – это ключ, а ключ – это сон»! Это не подсказка, а загадка какая-то!

– Pardonnez-moi, votre honneur![10] – рассмеялся Корсаков, протягивая Павлу руку. – Елизавета была близка к тому, чтобы провалиться в сон, нас с ней окружали тени этого дома, а запас дробовых патронов на такой случай у меня, знаешь ли, не бесконечный. Ляпнул первое, что пришло в голову.

Он помог поручику подняться и быстро обнял, хлопнув по спине. Павел ответил тем же.

– Рад видеть тебя живым и в добром здравии, – сказал Постольский.

– Пока – да, но, если мы не справимся, долго я таким не пробуду, – хмыкнул Владимир. – Поспешим. Мои заговоренные патроны отгоняют этих духов, но не уничтожают, к сожалению. А значит, нам нужно успеть, пока они не вернулись.

– Но кто это?

– Тени, – коротко ответил Корсаков. – Тени тех, кто пропал из комнаты раньше. Отчасти – самостоятельные духи, но, думаю, уместнее будет воспринимать их как щупальца того существа, что ждет нас в сердце дома.

– И тебе нужна моя помощь, чтобы его одолеть? – догадался Постольский.

– Не совсем…

Корсаков достал из кармана сюртука складной нож, улыбнулся и жутко выпучил глаза:

– Скорее, мне нужна твоя кровь!

На какое-то мгновение сердце Постольского ушло в пятки, но он быстро понял, что Владимир лишь подтрунивает над ним.

– Издеваешься?

– А вот и нет, – посерьезнел Корсаков. – Мне действительна нужна твоя кровь. Чуть-чуть. И готовность рискнуть жизнью, конечно.

– Ты же знаешь, я всегда готов.

– Элементарная вежливость, дружище! – усмехнулся Владимир. – Я в тебе не сомневался, но все равно спросить необходимо. Ты должен знать, на что идешь.

– И на что же я иду?

– Существо, что управляет этим сонным царством, очень напугано моим визитом. Оно знает, что я хочу с ним разделаться, поэтому чинит всевозможные препоны. Ты ведь заметил бесконечные лестницы и исчезающие двери? Это его защита. Попытка сбить меня с пути. Но при этом существо невероятно голодно. Оно много лет провело без пищи. Почуяв кровь, наш враг не сможет сопротивляться и постарается тебя загипнотизировать и призвать к себе. Для него это не вопрос воли или желания – чистый инстинкт. Твоя задача – дать себе попасть под его чары. Совсем немного. Ты будешь соображать и понимать, что происходит, но сопротивляться влекущей тебя силе не сможешь. Да оно нам и не требуется. Чтобы заполучить тебя, существу придется открыть проход к своему логову. Там я развею морок – и мы вместе с ним покончим. Я, конечно, мог бы опробовать способ на себе, но это слишком большой риск – не уверен, что в одиночку смогу удержать контроль и не поддамся на гипноз. Еще можно было бы воспользоваться Елизаветой – дать ей окончательно уснуть, но у меня, знаешь ли, пунктик: не подвергать дам опасности. А вот в тебе я уверен. Все еще готов?

Вместо ответа Постольский закатал рукав рубашки и протянул Корсакову руку.

– Полегче с геройством, Павел! – расхохотался Владимир. – Этого будет достаточно.

Он быстро чиркнул лезвием по ладони поручика. Постольский зашипел от боли, но не дернулся. Корсаков выдавил немного крови из раны, перевернул руку приятеля ладонью вниз и дал алым каплям упасть на пол. Дом вокруг них вздрогнул. Не затрясся, как при землетрясении. Скорее, Постольскому пришла на ум физиологическая реакция. Словно голодный человек увидел роскошно накрытый стол – и невольно сглотнул.

– Да, да, вот так! – довольно закивал Корсаков. – А теперь слушай его голос!

Он оказался прав. Уже знакомый шепот действительно возник в его голове – все то же нечленораздельное бормотание, в котором иногда слышались слова «дай», «есть», «кровь».

– Работает! – воскликнул Корсаков и указал куда-то позади Павла. Постольский обернулся – и увидел арку, которой раньше там не было. За проемом открылся очередной длинный коридор со множеством дверей. Прежде чем Павел успел понять, что происходит, ноги уже понесли его туда.

– Не пытайся бороться с ним слишком уж сильно, – сказал Корсаков, следуя за другом. – Но и не дай ему полностью подчинить себя. Следуй наитию, но слушай и мой голос тоже. Говори со мной. Не спи. Хотя… Получается, что ты спишь во сне! Забавно. Бьюсь об заклад, проснешься ты хорошенько отдохнувшим!

– Ты в курсе, что и вполовину не так остроумен, как хотел бы, – слегка заплетающимся языком поинтересовался Павел.

– Ты просто завидуешь, – невозмутимо отозвался Владимир.

– И все же, как ты здесь очутился? И кого мы встретим, когда достигнем логова?

– Ну с ответом на второй вопрос все просто. Мы встретим Александра Васильевича Волкова, прапрадеда нашего гостеприимного хозяина. Очевидно, старик безумно боялся смерти, а потому нашел в своих изысканиях оригинальный способ ее победить. Вместо того чтобы умереть, он уснул, а во сне – увидел свой дом и стал его частью. Все, что мы видим сейчас вокруг себя, – это отражение реальности. Отчасти – то, какой он запомнил усадьбу, отчасти – то, какой она является сейчас. Все это – под зыбкой пеленой сна.

Пока Корсаков говорил, они брели по странным бесконечным коридорам со множеством тупиков и поворотов. Заблудиться здесь было бы очень легко, но Постольского вел за собой шепот, становящийся все громче и ближе. У Павла даже не хватало сил, чтобы удивляться странной и жутковатой обстановке вокруг. Стены, то сдавливавшие коридор, то, наоборот, расходившиеся в разные стороны, трещали, будто стариковские кости. Потолки бесконечно тянулись вверх, скрываясь в густой, клубящейся тьме, которая иногда спускалась облаками вниз, покрывая пол под ногами, как туман. Те же метаморфозы происходили и с мебелью. Кресла и диваны изгибались под странными углами так, что ни один здравомыслящий человек не счел бы их удобными. В зеркалах отражались посторонние люди. Картины и портреты сонно шевелились, раз за разом разыгрывая одни и те же повторяющиеся сценки. Даже запахи отличались: одна комната пахла только что потухшими свечами, другая – сыростью и тленом, третья – сырой травой. Полы то становились мягкими, как ковер, то застывали холодным камнем. Постольский находил это абсолютно нормальным. Он поймал себя на мысли, что дом сейчас похож, скорее, на несвязный набор образов, рождающихся из спутанных мыслей в голове умирающего старика.

Корсаков же, наоборот, крутил головой с неподдельным интересом, то и дело задерживаясь, чтобы поближе рассмотреть заинтересовавший его странный артефакт чужого сна. Впрочем, говорить ему это не мешало.

– Отсюда же вытекает ответ на твой первый вопрос. Чутье подвело меня потому, что с комнатой нет ничего странного и необычного. Но когда человек в ней засыпает, она меняется местами со своим отражением в царстве снов старого Волкова. Так я и очутился в западне. Раз в несколько десятков лет Александру Васильевичу нужна подпитка – живой человек, которого можно высосать досуха и тем самым продлить свой сон. Пропавшие люди становились тенями – его слугами, которые обречены бесконечно скитаться по спящей усадьбе и искать пищу для господина. Та же участь грозила и мне. К счастью, комната перенеслась целиком, поэтому со мной в путь отправился весь мой арсенал. Но, как я уже говорил, его, увы, оказалось недостаточно, чтобы добраться до Волкова и разрушить его чары. Он сопротивляется. Мешает мне. Даже тебя вот материализовал непонятно где. Я ведь примерно представляю, где здесь находится копия гостевой комнаты, и ждал тебя в ней. Но тебя выкинуло совсем в другом участке сна.

– Это… не… Волков… – смог произнести Постольский, хотя его глаза закрывались, а голос не слушался.

– Так, Павел, внимание, не спим! – сказал Корсаков и пощелкал пальцами под ухом поручика. – В каком смысле «не Волков»?

– Это не он направил меня в другой участок сна. Я уснул не в гостевой комнате. Она ест людей наяву. Сила Волкова распространяется на весь дом, – выдавил Постольский, а затем заставил себя вкратце пересказать события, приключившиеся после исчезновения Владимира. Чем дальше он говорил, тем больше мрачнело лицо его друга.

– Проклятье! – ругнулся Корсаков, наконец дослушав Павла. – Признаю, я самонадеянный дурак, но ты-то! Ты же почти сделал правильный вывод, даже озвучил его! Но вместо этого оставил людей в еще большей опасности, чем они были!

– В каком смысле? – не понял Постольский.

– В таком, что, если бы Волков мог распространить свое влияние на весь дом, он давно бы это сделал. Но он на такое не способен. Самостоятельно. А значит, что среди оставшихся в усадьбе людей у него есть живой сообщник!

Коридор вывел их к массивным деревянным дверям. Шепот за ними стал почти оглушительным, заменив собой все мысли в голове Павла. Корсаков заметил его потерянный, отсутствующий вид и ободряюще сказал:

– Мы почти у цели. Пожалуйста, потерпи еще чуть-чуть.

Владимир распахнул двери и первым зашел внутрь. Постольский последовал за ним.

Даже в загипнотизированном состоянии Павел поймал себя на мысли, что помещение, открывшееся взору, обмануло его ожидания. Поручику представлялось огромное величественное пространство, в сравнении с которым даже храмовый зал Исаакиевского собора показался бы каморкой, и внушающее ужас своим великолепием существо, царящее под его сводами.

Вместо этого их ждала крохотная комнатка, душная и затхлая. Сквозь белесые бельма окон ее освещали блеклые солнечные лучи, в которых кружились хлопья пыли. Снаружи, как и в реальном мире, выла вьюга. Большую часть комнаты занимала старая кровать. В ней, почти сросшись со своим ложем, покоился ветхий старец с невозможно длинными волосами и бородой. Когда мужчины вошли в его обитель, человечек попытался сжаться и отпрянуть, но ему не хватило сил даже на этот бесполезный жест отчаяния. Морок, державший в своих цепких когтях Постольского всю дорогу сюда, отступил, будто и не было его.

– Жалкое зрелище, не так ли? – тихо осведомился Корсаков, заметив, что друг избавился от гипноза хозяина сна. Затем он сделал шаг вперед и уже очень громко, заставив старца поморщиться, произнес: – Добрый день, Александр Васильевич. Прошу простить за вторжение, и позвольте представиться: Владимир Николаевич Корсаков. Прибыл сюда, дабы прекратить ваше излишне затянувшееся существование.

Лежащий Волков открыл рот, чтобы ответить ему, но смог выдавить из себя лишь сиплый стон.

– Я смотрю, вы совсем выбились из сил. Давно голодаете, не так ли?

Он перевел взгляд куда-то под потолок. Постольский проследил за его направлением – и с ужасом обнаружил распластанного на потолке корнета Раневского. Вид тот имел жалкий, но, судя по легонько вздымающейся груди и бегающим под закрытыми веками глазам, был еще жив.

– Провиантом запасаетесь, значит? – издевательски поинтересовался Корсаков. Он с силой топнул ногой – и Раневский, все еще в беспамятстве, рухнул вниз, на пол.

– Как ты это сделал? – удивился Павел.

– Мы в самом сердце сна, – ответил Владимир. – У кого больше сил, тот им и управляет. Благодаря тому, что ты принял на себя его гипнотический удар, господин Волков совсем выдохся. А вот я свеж и бодр. И теперь его сонное царство подчиняется мне.

Александр Васильевич предпринял новую безуспешную попытку что-то сказать. Корсаков, перекатив меж костяшек пальцев всегдашнюю монету, скосил на него глаза и лениво сказал:

– Не утруждайте себя, про вас я все уже понял, вы мне абсолютно неинтересны. А вот с вашим случайным сообщником пообщаться было бы любопытно. Хотя… Скорее уместно назвать его конкурентом. А то и узурпатором. Ведь он подкармливал ваше царство не по доброте душевной. Хорошая могла бы выйти дуэль, когда он пришел бы заявить свое право. И в этой дуэли я бы поставил не на вас. Конкурент моложе. Голоднее. Он уже сделал то, чего не смогли добиться вы, – позволил теням выйти за пределы комнаты и охотиться в других помещениях. А посему – не будем терять времени.

Постольский услышал, как за его спиной скрипнули двери, через которые они вошли. Он обернулся – и увидел за ними знакомую гостевую комнату. Ту самую, где вчера вечером решил переночевать Корсаков.

– Возьми с собой Раневского, – попросил Владимир. – Ему вредно здесь оставаться.

– А ты что же? – взволнованно воскликнул Павел.

– А мне необходимо задержаться… – Корсаков адресовал Волкову одну из своих фирменных неприятных улыбочек. – Остались, так сказать, незавершенные дела. Но ты не переживай. Как видишь, выход мы нашли.

– Нет уж, – упрямо сказал Постольский. – Без тебя я не уйду!

– Уйдешь, – строго сказал Корсаков. – Тебе необходимо исправить нашу с тобой ошибку и защитить тех, кто остался в усадьбе. Поэтому слушай внимательно!

– Не вижу смысла больше ждать! – объявил Макеев. – Кажется, вьюга стихает. Это наш шанс.

Исчезновение Постольского до смерти перепугало оставшихся в гостиной хозяев и гостей усадьбы. Вот только что он, закрыв глаза, лежал на диване. А в следующий момент – буквально растворился среди белого дня, без единого звука. Через несколько минут после его пропажи в дом вновь вернулись шепоты. Пока еще совсем тихие и неуверенные, они медленно начинали нарастать. И отставной статский советник не собирался больше оставаться в усадьбе и ждать, что произойдет дальше.

– Прошу тебя, папа, подожди, – взмолилась Елизавета. – Я чувствую, что у Корсакова и Постольского все получится.

– А я в этом не уверен! – решительно сказал Макеев. – И не собираюсь отдавать наши жизни на волю случая. Леонид Георгиевич, советую вам сделать то же самое.

– Я… Не знаю… – неуверенно промямлил хозяин усадьбы и переглянулся с женой. – Возможно, Елизавета права, и нужно еще чуть-чуть подождать…

– Я понимаю, вам тяжело покидать отчий дом и рисковать жизнью в метель, но вы же видите, оставаться здесь еще опаснее!

Анна Ивановна, поймав взгляд мужа, молча кивнула. Это и перевесило чашу весов.

– Хорошо, – наконец решился Волков. – Давайте собираться.

– Боюсь, я не могу вас отпустить, кхе-кхе, – раздался знакомый голос от дверей в коридор.

Пораженным взглядам собравшихся открылся доктор Комаровский. Он стоял на пороге, держа в руках револьвер. Лицо его было смертельно серьезно.

– Доктор? – ошеломленно спросил Макеев, утративший всегдашнее спокойствие. – Но вы же…

– Исчез? – вскинул брови Комаровский. – Господа, право слово! Я же говорил вам. Отвратительная погода, запершая нас здесь. Страшные истории, рассказанные на ночь. Утренняя истерика Елизаветы. Исчезновение Корсакова. Я рассчитывал, что вы увидите только то, что хотите увидеть. И оказался прав. Никто! Понимаете? Никто не заметил, что дверь я захлопнул самостоятельно, повернувшись к вам! Вот ведь глупость! Я просто затаился в углу и заставил комнату, скажем так, мне немного подыграть. Затем, для эффекта, вновь открыл дверь. Если бы хоть один из вас набрался смелости и зашел осмотреться – вышел бы, кхе-кхе, конфуз! Но я рассчитал все правильно!

– Зачем вам понадобился этот спектакль? – спросил Волков.

– Затем, что лучшего момента я бы не дождался. Видите ли, Леонид Георгиевич, ваша гостевая комната не проклята. Отнюдь! Это врата в мир невероятных возможностей. Врата к бессмертию. И мне нужен ключ от них! А потому вы продолжите спокойно сидеть здесь, в гостиной, пока шепот не призовет каждого из вас. Если же попытаетесь бежать или напасть на меня… Что ж, мне терять нечего. Я застрелю вас на месте.

– Вряд ли, доктор.

Настал черед Комаровского удивляться. Он начал разворачиваться, вскидывая пистолет, но Постольский оказался быстрее. Левой рукой он перехватил ствол оружия и направил его вниз, а правой с удовольствием нанес образцовый боксерский хук. Комаровский выпустил из рук револьвер. Его голова мотнулась в направлении удара, после чего доктор тяжело рухнул на пол с закатившимися глазами.

– Поручик, вам удалось! – радостно вскричала Елизавета.

– Почти! Осталось одно незавершенное дело, – процитировал друга Павел. – Господин Волков, помогите, пожалуйста, отнести доктора в гостевую комнату и забрать оттуда корнета Раневского. Корсаков утверждает, что пока это абсолютно безопасно, но мне бы все равно хотелось поторопиться.

Комаровского разбудил оглушительный треск. Он открыл глаза и попытался приподняться в постели, но разорвавшая голову боль придавила его обратно к подушке. Какое-то время он лежал и смотрел в потолок, частично сокрытый темным дымом.

Треск повторился.

По видимой за дымом части белого потолка с хрустом скользнул разлом. Комаровский испугался, что на него сейчас рухнет массивный кусок лепнины, и, несмотря на пронзающую боль, заставил себя сползти на пол.

– Я, конечно, не врач, но, кажется, у вас сотрясение, – прокомментировал его потуги голос без малейших признаков сочувствия. – Неудивительно. Рука у Постольского тяжелая.

Когда глаза Комаровского наконец-то сфокусировались, он увидел Корсакова. Тот беззаботно уселся на письменный стол, болтая ногами и перекатывая меж костяшек серебряную монету. Они находились в странным образом деформированной версии гостевой комнаты, наполовину сокрытой черным дымом.

– Где… – прохрипел доктор, но не смог закончить фразу.

– Где мы находимся? – уточнил Владимир. – Там, куда вы так стремились. Во сне. Сонное царство дома Волковых.

Снова раздался треск. Одна из стен медленно и плавно сползла вниз, как змеиная кожа, растворившись в черном тумане. Доктор лихорадочно принялся шарить руками вокруг себя.

– Револьвер не ищите. Он остался в другом мире.

– Но почему… – сумел выговорить Комаровский, прежде чем голос опять подвел его.

– Почему сонное царство разрушается? – вновь закончил его вопрос Корсаков, оценив мечущийся взгляд доктора. – C’est très simple[11]. Мертвецы не видят снов. А хозяин данного конкретного с недавних пор мертв. Вряд ли его грезы смогут пережить своего создателя. Вам предстоит увидеть нечто непостижимое. Ведь вы останетесь здесь, когда сон перестанет существовать. Но какое-то время у нас с вами есть. Позвольте вопрос? Как вы узнали про особенность этой комнаты?

– Поплавайте с мое по дальним краям, – хрипло ответил Комаровский. – Я видел такое, что, кхе-кхе, удивило бы даже вас. И собрал в своих странствиях небольшую библиотеку. Когда прослышал о легенде – явился к Волковым. Познакомиться. Был принят. Стал навещать. Оставаться на ночь. Исследовать. С помощью книг мне удалось понять, что сокрыто в комнате. И как можно научиться этим управлять.

– Люди вроде вас создают чтению незаслуженно дурную славу, – скорбно заметил Корсаков. – Но план, если я его правильно понял, не лишен изящества: дать теням Волкова охотиться по всему дому, распылить его внимание – и нырнуть в сон самому, чтобы заменить Александра Васильевича в качестве нового хозяина. Еще один вопрос: зачем вам это понадобилось? Болезненное любопытство? Жажда власти?

– Жажда жизни. Или продления существования, что вернее. Я умираю, Корсаков. Чахотка. Сохранить свой дух в стенах дома, как это сделал Волков, – единственный выход.

– Почему же? Могли попить кумыса[12], – откровенно издевательским голосом предложил Корсаков.

– Хотите сказать, на моем месте вы поступили бы иначе?

– Стал бы я использовать темную магию? Обрекать окружающих на смерть? – Корсаков задумался. – Сложный вопрос. Рискуя прослыть лицемером, скажу, что все-таки нет. Ваш предшественник на этом поприще загубил троих. Судя по вашим амбициям, вы могли бы убить куда больше. Я сочувствую вашей болезни и восхищен вашими познаниями. Но остановить вас обязан.

Комаровский смерил его ненавидящим взглядом. Левая рука доктора незаметно скользнула к карману жилетки. Туда, где он заранее спрятал хирургический скальпель. На случай, если в револьвере закончатся пули и придется запачкать руки.

– Не вы, – бесстрастно сказал Корсаков, перестав улыбаться.

– Что, кхе-кхе, простите? – попытался как можно более безобидно спросить Комаровский.

– Вы умный человек. Думаю, вы уже поняли, что только один из нас может выйти отсюда живым. Но кто?.. Позвольте сэкономить наше время и сообщить ответ заранее.

Корсаков посмотрел в глаза Комаровскому, и доктор почувствовал, как от этого холодного взгляда затряслись его поджилки.

– Это будете не вы, – закончил Владимир.

Ко всеобщему облегчению, Корсаков вышел из гостевой комнаты спустя пять минут после того, как в ней оставили Комаровского. Владимир оглядел собравшихся и демонстративно зевнул.

– Я что-то пропустил? Право слово, Леонид Георгиевич, сделайте что-нибудь с этой гостевой комнатой. Я спал как убитый.

Шутка вышла не из лучших, но все равно дала повод собравшимся рассмеяться и разрядить висевшее в воздухе напряжение. Корсаков поддержал их вежливой улыбкой, однако Постольский не заметил в глазах у друга никакого веселья.

Вьюга за окном наконец-то стихла, явив солнечный и морозный зимний день. Окрестности занесло искрящимся на свету снегом. Деревья украсил иней.

Постольский с удовольствием уступил Корсакову старшинство. Тот потратил почти час на беседу с Волковыми (которым он порекомендовал уехать на какое-то время, пока он не убедится, что дом абсолютно безопасен, хотя и пообещал, что вероятность положительного исхода крайне велика), Макеевыми (им он сказал, что Елизавета наделена крайне интересным сновидческим даром и, если она того захочет, он готов научить девушку им пользоваться) и Раневским (ему он просто порекомендовал не распространяться об увиденном, лечить поврежденную спину, а заодно сообщил адрес, куда корнет сможет прислать проспоренные сто рублей). Он тщательно объяснил каждому, что отвечать властям, если те начнут расследование исчезновения Комаровского. По его версии, доктор покинул усадьбу перед самой вьюгой и, скорее всего, сгинул в непогоду. Постольский сомневался, что эта история пригодится – после его доклада начальству полковник и Нораев сделают так, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов.

К вечеру Владимир и Павел добрались-таки до станции Стрельна. Вскоре пригородный поезд уже повез их по свежерасчищенной чугунке в сторону Балтийского вокзала. Ехали молча – после всего пережитого сил общаться у них не было. Лишь подъезжая к столице, Корсаков внезапно спросил:

– Слушай, а которое сегодня число?

– Ой, я и сам как-то запутался, – признался Павел. – На кладбище мы ехали тридцатого вроде бы. Стало быть, сегодня тридцать первое!

– Надо же, – протянул Корсаков. – Говорят, чудеса случаются на Рождество, а у нас с тобой вышло новогоднее.

– Чудо? Почему?

– Потому что в кои-то веки мы оказались в нужное время в нужном месте. И поэтому никто не погиб. Из тех, кто этого не заслуживал, конечно. Думаю, ты успел заметить, насколько редко такое случается в нашей профессии. Что это, если не чудо?

Они вышли из вагона на дебаркадер вокзала. Корсаков остановился, задумчиво взирая на окружающую его суету. Павлу показалось, что сейчас друг выглядит особенно потерянным и одиноким, поэтому решил спросить:

– Как планируешь праздновать?

– Не планирую, – ворчливо отозвался Корсаков.

– Что, никаких балов? Званых ужинов? Ресторанов?

– Нет, боже упаси! – покачал головой Владимир. – Для начала высплюсь. Потом… Потом, пожалуй, куплю билеты до Смоленска. Я правда очень давно не был дома. Просто так, в смысле. И, будь любезен, избавь меня от сочувственных взглядов. Я отношусь к тем людям, кому одиночество полезно. А ты дуй на службу, отчитайся побыстрее – и к маме на праздничный ужин.

– Как ты догадался? – удивился Постольский.

– Да у тебя же на лице все написано! Ты, друг мой, прост как лапоть. Если хочешь преуспеть в профессии – с этим надо что-то делать! С наступающим тебя, Павел Афанасьевич.

Корсаков сопроводил эту тираду кривой ухмылкой, поймал подкинутую в воздух монетку и направился к выходу с вокзала, постепенно затерявшись в толпе.

Если нам с издательством удалось, то эту книгу ты заканчиваешь читать или слушать, когда на улице уже выпал снег, улицы украшены иллюминацией, в парках и на площадях стоят елки, а до новогодних каникул остались считаные дни. В этом случае тебе везет больше, чем мне, ведь эти строки я дописываю, когда на улице октябрь плавно перетекает в ноябрь – самое тоскливое время года.

– Подъезжаем к платформе Абрамцево! Стоянка одна минута!

Пожилой проводник с ровной седой бородкой прошел мимо Дмитрия Самарина и едва заметно кивнул господину, сидящему через столик, напротив. А тот, не отрывая взгляда от газеты, так же едва заметно кивнул в ответ: «Благодарю, мол».

Газету эту Митя разглядывал уже полтора часа – с тех пор, как поезд отъехал от Ярославского вокзала в Москве, а попутчик возник рядом, поздоровался, сел на свое место, развернул газету и углубился в чтение. Еще до того, как он скрылся за серыми страницами, Дмитрий успел разглядеть живое, интеллигентное лицо мужчины чуть за сорок – в тонких очках, с черными усами и залысинами по бокам высокого лба. «Профессор, – мысленно обозвал его Дмитрий. – Каких-нибудь экономических наук».

С экономическими науками уместно сочеталось и название газеты – «Биржевые ведомости». Сегодняшний номер от 25 декабря 1917 года[13]. Митя от скуки успел не только изучить название и заголовки, но даже попытался прочесть пару статей, однако после небольших усилий бросил это занятие как совершенно скучное. Как можно с такой увлеченностью и энтузиазмом погрузиться в столь незанимательное и малопонятное чтиво?

«…валютные резервы снизились на 8 процентов по сравнению с началом месяца. Тем не менее серебряное покрытие рубля сохраняется на уровне 16 процентов, что позволяет…»

«…на Петербургской бирже продолжился устойчивый спрос на государственные четырехпроцентные займы, объемы продаж превысили 1,2 млн рублей…»

«…Котировки акционерного общества «А. И. Манташев и Ко» держатся около 250 руб. при умеренном обороте. Эксперты указывают на повышенный интерес среди маклеров…»

Ну, серьезно? Разве можно читать такие «укачивающие» новости и не уснуть под не менее укачивающий стук колес? Мите захотелось спать уже через несколько минут, а господин так и читал все это время, не отвлекаясь на разговоры и лишь изредка переворачивая страницы и отпивая чай, принесенный проводником.

Не то чтобы Митя стремился к беседе – тем более со случайным попутчиком. Скорее, досадовал, что второпях не захватил с собой книгу, чтобы скрасить поездку. Впрочем, полтора часа уже прошли, впереди еще три с половиной до Ярославля. А там… Что будет там – он пока смутно себе представлял.

Соседка справа тоже разговорчивостью не отличалась. Была она дородна, кругла лицом и фигурой и несколько сурова. Супруга то ли небогатого купца, то ли среднего чиновника. Свой темный капот с оторочкой коричневым мехом она не сняла и даже не расстегнула. Впрочем, в вагоне поезда было прохладно, печка грела плохо. Митя и сам пару раз пожалел, что снял и повесил пальто на латунный крючок возле окна, но так и не решился накинуть его обратно.

Соседка тоже всю дорогу читала – тонкую брошюру на желтой бумаге: «Как быть доброй матерью». Митя увидел название и еле сдержал смешок.

«Добрая мать», кроме того, имела большую корзину коврижек, пряников и прочей выпечки, которую достала сразу же после отправления и начала немедленно заедать сдобой шаткий вагонный ход изделия Коломенского локомотивостроительного завода.

Изделие, надо отметить, выглядело и ощущалось порядком подуставшим – как и все поезда ближнего направления из Москвы. Вагон – объединенный, первого и второго класса, – был потрепан жизнью, временем и неистребимой молью. Диваны, обитые когда-то темно-зеленым, а теперь бледным вытертым плюшем, стояли рядами по ходу движения и против. Между ними располагались небольшие деревянные столики с отбитыми уголками. Это была зона условного первого класса. Во втором, где сидел Митя, интерьер был таким же, разве что вместо плюшевых диванов тут были деревянные скамьи с плоскими подушками. Под ногами дорожки – потертые, но с яркими зелеными полосами по краям. Синие занавески на окнах, отдернутые в стороны, задубели от мороза, который нарисовал на стеклах угловатые узоры.

В начале вагона возвышалась печка – «буржуйка на подиуме», обложенная голубой керамической плиткой: если присмотреться – сколотой по краям. Там грелся большой чайник, из которого то и дело угощались все желающие.

Соседка, кроме корзины со сладостями, после отправления достала из саквояжа чашку – большую, пузатую, расписанную красными пионами, а к ней такого же фасона блюдце. И все это время регулярно пальцем подзывала проводника, чтобы подлил чаю. На угощение, кстати, она не пожадничала и первым делом предложила и Мите, и читающему соседу угоститься. Митя поблагодарил и вытащил наугад сочень с творогом (очень вкусный, кстати). Сосед из-за газеты кивнул, рассеянно взял печенье, положил на блюдце и, кажется, совершенно про него забыл.

Так они и ехали все это время: соседи читали, Митя периодически дремал. И когда проводник объявил Абрамцево и кивнул «профессору», Дмитрий понял, что тот будет выходить. Но перед этим кое-что случилось…

Соседка, услышав название платформы, наклонилась, вглядываясь в заиндевевшее стекло, и вдруг прошептала заговорщицки, но так, чтобы услышали ближайшие попутчики:

– Я слышала, что в усадьбе Абрамцево обитает призрак самого Саввы Мамонтова. Или его супруги. Или вообще обоих. Можете себе представить? – и немедленно зажевала свое откровение печатным тульским пряником.

– Неужели? – вежливо отозвался Митя.

– Можете мне поверить, так и было… Семья-то знаменитая, да неупокоенная. Там и дети все поумирали, и внуки… Только, считай, прислуга и осталась. Может, тоже мертвая…

– М-м-м… – не смог придумать ответ Митя. В призраков он, как и всякий разумный человек, не верил ни на секунду.

А тут вдруг очнулся до того читавший всю дорогу «профессор». Опустил газету, поправил тонкие очки на носу и посмотрел на соседку с легким сожалением и некоторой укоризной:

– Прошу меня простить, – сообщил он. – Но наличие призраков в усадьбе Абрамцево – не более, чем досужий домысел. Поверьте мне, я там бываю по нескольку раз за год и никогда не наблюдал ничего мистического. Безусловно, история семьи Мамонтовых трагична, но ничего потустороннего ни в особняке, ни в его окрестностях нет.

– А как же некая «Дама в палевом», которая якобы была натурщицей Врубеля и появляется только с полной луной? – парировала соседка. – Говорят, ее многие видели…

– Нельзя увидеть то, чего не существует, – сухо ответил господин и бросил газету на стол. – Прошу меня извинить. Моя станция.

Он поднялся, снял с крючка пальто, надел его, подхватил с сетки пухлый кожаный портфель (Митя успел лишь рассмотреть первые буквы на медной именной пластинке: «Н. С. Заго…»), кивнул попутчикам и произнес:

– С наступающим Рождеством вас. Счастливого пути. – И быстро направился к выходу как раз в тот момент, когда поезд начал замедлять ход.

Соседка проводила его сомневающимся взглядом:

– А я все равно думаю: если люди что-то слышат, значит, кто-то хочет, чтобы его услышали… Калачик хотите? С маком…

Калачик тоже оказался хорош.

С уходом соседа попутчица пересела на его лавку, расположившись там вольготно, и даже расстегнула капот. И когда проводник в очередной раз наполнил пузатую чашку с пионами, прищурилась, всмотревшись в суконную бирку на его груди, и поинтересовалась:

– Напомните-ка, любезный Григорий Фомич, а какая ближайшая большая станция?

– Ближайшая, мадам, Хотьково, мы к ней уже подъезжаем, но она маленькая. А потом будет большая – Сергиев Посад, минут через пятнадцать, если не случится снегопада.

Проводник как накликал – снегопад начался уже в Хотьково. Да такой сильный, что даже редкие станционные огоньки, уплывающие назад, потерялись в хороводе снежинок, пляшущих за окном.

Соседка некоторое время всматривалась в темноту, а потом вдруг уставилась на Митю и произнесла:

– А вы, я полагаю, студент.

– В общем, да. Учусь на юридическом в Московском императорском университете, – ответил он, решив не сообщать о том, что не только учится, но и служит в полиции. – Как вы догадались?

– О, это было несложно. Худой, голодный, неброско одет, едет почти без вещей. В деревню к родителям, так? Где-нибудь под Ярославлем? У всех учащихся сейчас каникулы, и те, кто не остался в Москве, едут навестить родных. Все просто.

«Куда уж проще, – подумал Митя. – Действительно еду навестить родных». Перед глазами у него тут же возникли две могилки – такими, какими он их запомнил семь лет назад, когда уезжал в Москву из деревни Пестрецово Ярославской губернии…

– Вы очень наблюдательны, – вежливо кивнул он.

– Разумеется, – соседка порылась в корзине и выудила оттуда плюшку, посыпанную сахаром. – У меня трое неусидчивых детей и муж, который при всех его несомненных заслугах претендует на роль четвертого. Поневоле разовьешь проницательность быстрее, чем терпение. Кстати… Лидия Андреевна Мансурова.

– Дмитрий Александрович Самарин, – представился в ответ Митя.

– Позвольте обращаться к вам без отчества, Дмитрий? – улыбнулась соседка. – Мой старший в этом году тоже поступил в университет. Так что вы, юноши, для меня все как дети…

– Если вам угодно.

Кажется, с уходом «профессора» в попутчице появилась какая-то живость и желание пообщаться. Митя поймал себя на мысли, что тоже не против ни к чему не обязывающей беседы. Надо же как-то скрасить оставшиеся часы поездки. Уж лучше поговорить о какой-нибудь ерунде, чем читать скучную газету, оставленную соседом.

– Ну и к слову о наблюдательности, – Лидия Андреевна откусила от плюшки, запила чаем. – Наш попутчик, который вышел в Абрамцево… Полагаю, можно отнести его к категории рассеянных ученых. Он взял печенье, но не съел его, забыл свою газету и… подарок.

– Какой подарок? – удивился Митя.

Соседка выразительно посмотрела наверх, где в багажной сетке осталась лежать большая красная коробка, перевязанная серебристой лентой.

– Почему же вы сразу не сказали? – чуть не подскочил Митя. – Можно было отдать ее служащему станции в Хотьково, и «профессора» быстро догнали бы и вернули пропажу.

– Напрасная трата времени, – Лидия Андреевна откусила еще от плюшки. – Хотьково – такая же крохотная платформа, как и Абрамцево. Сегодня рождественский вечер. Все служащие давно разошлись по домам, кроме дежурного станционного смотрителя. Он не оставит пост и не поедет на ночь глядя в соседнюю деревню. Почтовый экипаж тоже давно отправлен на отдых. Эта посылка просто пролежит на станции несколько дней и не поспеет к Рождеству.

Митя замер, поразившись этой незатейливой, но верной логике:

– Откуда вы знаете?

– Опыт, Дмитрий, всего лишь жизненный опыт.

– Так вы… – Самарин задумался. – Вы поэтому спросили проводника про следующую крупную станцию?

– Конечно. Сергиев Посад – небольшой городок, но там в любое время суток дежурят почтовые и городские извозчики. Полагаю, забытую вещь будет уместнее отправить «профессору» именно оттуда. Пара лишних километров погоды не сделают.

– Хитро, – подметил Дмитрий. Разговор начал ему нравиться, как и соседка, которая сначала показалась простоватой и ограниченной. А вот смотри-ка – обнаружила неплохой житейский ум и наблюдательность. – Вы что же, за всеми так присматриваете, Лидия Андреевна?

– Немного, – улыбнулась она и чуть наклонилась вперед. – Люблю, знаете ли, придумывать биографии людям, которых вижу вокруг, и представлять, что с ними случится. Вот возьмем, к примеру, семью, которая сидит напротив… – и она скосила глаза на соседей, которые сидели через проход, чуть по диагонали.

– А что с ними? – Митя тоже незаметно скосил взгляд, отпивая из стакана в латунном подстаканнике.

– Муж, полагаю, инженер – скорее всего, дорожный. Не могу разобрать отсюда кокарду на фуражке…

– Там молот и колесо, это инженерное ведомство путей сообщения и шоссейных дорог.

– Значит, угадала. С виду все благопристойно, но эти двое на самом деле тихо ругаются всю дорогу. На женщине слишком дорогая шаль – полагаю, отчаянная попытка мужа примириться. Она его ненавидит.

– Подарок или мужа?

– Обоих. Но развод для нее неприемлем, она мучительно ищет другое решение. А их ребенок, кстати, сильно напуган и ни разу даже не посмотрел на мою корзину.

– Может, он просто не любит сладкое?

Лидия Андреевна уставилась на Митю с легким упреком:

– Все любят. Но не всем оно всегда достается, – вздохнула она и вытащила из корзины рогалик с повидлом.

В этот момент поезд вдруг дернулся – да так, что из пузатой чашки попутчицы выплеснулся чай, заливая «Биржевые ведомости». Желтые плафоны на потолке моргнули раз, второй… В дальнем конце вагона кто-то сдавленно вскрикнул. В другой стороне с полки на пол свалилось что-то увесистое. Проводник Григорий Фомич, идущий по проходу с чайником, запнулся и схватился за спинку ближайшей скамьи. Дородный купец, дремавший на этой скамье, покачнулся, уткнулся лицом в мешок, лежащий на столе, и продолжил спать.

– Все в порядке, не волнуйтесь, – проводник вернул равновесие, – просто небольшое препятствие на путях. Кому еще чаю?

И ушел в дальний конец вагона.

– Так о чем мы? – спохватилась Лидия Андреевна, проводив его долгим взглядом.

– О пассажирах поезда.

– Точно. Например, за вашей спиной… не оборачивайтесь, Дмитрий… едет очень суровая и подозрительная дама.

– Учительница?

– Скорее, сотрудница канцелярии. Не пила, не ела и почти не отлучалась с момента отправления. Перед ней на столе лишь папка с бумагами, и дама не спускает с нее глаз. Как полагаете, что там?

– Компромат, – предположил Митя. – На какого-нибудь влиятельного человека, от которого она сбежала.

– А вы хороши, – кивнула соседка. – Юридический… В сыщики не думали пойти после окончания учебы?

Самарин едва заметно улыбнулся и неопределенно пожал плечами.

– Ладно, – продолжила она. – Теперь сосед за моей спиной.

– Старик?

– Какой же он старик? Ему лет шестьдесят всего. И он военный. Вы разбираетесь во всех этих армейских знаках отличия?

– Немного, – прищурился Митя. – Зеленые погоны с одной большой золотой звездой. Штабс-капитан, пехота.

– Полагаю, ветеран. Их сейчас много, война ведь совсем недавно закончилась. Он с тростью, значит, был ранен. И все же странно, что мужчина в таком возрасте служил в столь невысоком чине.

– Его могли призвать незадолго до окончания.

– Нет, тут что-то другое… Какая-нибудь постыдная или скандальная история. Взгляд у него такой жесткий… Как будто со скрытой обидой или затаенной местью.

Митя посмотрел на бесстрастное лицо попутчика, который сидел с прямой спиной, положив руку на бронзовую рукоять трости в виде эфеса шпаги, и неотрывно смотрел в окно. И вдруг ответил серьезным тоном:

– Думаю, Лидия Андреевна, это просто взгляд человека, который был на войне.

Она нахмурилась, потом вскинула брови «домиком», поставила чашку на блюдце:

– Пожалуй, мое последнее замечание было несколько… неделикатным.

– Нет, что вы. Просто… мне это знакомо, вот и все.

– Хорошо, – махнула рукой соседка. – Перейдем к другим попутчикам. Слева, чуть дальше, два очень интересных субъекта. Прежде всего, старушка с вязаньем.

– Ну не будете же вы подозревать в чем-то безобидную пожилую женщину?

– Отчего нет? Например, она бывшая гувернантка в хорошем доме, где случилось что-то страшное. И она знает секрет.

– Возможно. А молодой человек в смокинге?

– Сомнительный выбор костюма для пригородного поезда, не находите?

– Может быть, он торопился?

– Вот именно! Ставлю этот рогалик, что он сбежал посреди торжественного приема, в чем был! В лакированных ботинках и белых перчатках. И ставлю калач с маком, что у него были серьезные причины для такой спешки.

– Например, отвергла барышня?

– Слишком очевидно. Я бы скорее представила его беглым проигравшимся маклером или карточным шулером. Так более интригующе, как по мне.

– А вы любите истории с криминальной тайной, да?

– Обожаю детективы. Если считать всех пассажиров законопослушными, то это слишком скучно. А так за каждым появляется увлекательный сюжет. Ну и кроме того, мы все находимся в ограниченном закрытом пространстве. И если бы здесь действительно произошло преступление – было бы неплохо знать заранее, кто из пассажиров на что способен и какие несет в себе секреты.

– Пожалуй, в этом есть резон. Что ж, кого мы еще с вами не рассмотрели? Спящего купца?

– Абсолютно неинтересный персонаж, – скривилась Лидия Андреевна. – Первый час пил чай, потом водку, теперь спит. Нет, за ним я не вижу никакой истории. Но из него бы получился неплохой мертвец. Если уж предполагать преступление в замкнутом пространстве.

Митя покосился на «труп», который так и спал, опустив голову на свой мешок. И в этот момент поезд снова дернулся – на этот раз сильнее, как-то мелко задрожал и встал окончательно. Плафоны снова моргнули.

– Для Сергиева Посада рановато, – заметил Митя, посмотрев в окно, за которым не было ни одного огонька.

– Верно, – кивнула соседка. – Мы где-то посередине. Может, снова затор на путях?

Пассажиры поезда негромко переговаривались. За окнами продолжала бушевать метель. Проводник Григорий Фомич, который мог бы объяснить внезапную стоянку, не показывался. Двери оставались запертыми. Никаких звуков, кроме завывания ветра, снаружи не доносилось.

Митя выждал минуту, вторую, третью… Потом поднялся.

– Знаете, я, пожалуй, найду проводника или пройдусь до кабины машиниста и выясню, в чем дело.

– О, Дмитрий, это так мило с вашей стороны. Будьте любезны, – Лидия Андреевна улыбнулась. – Не хотелось бы опоздать к празднику.

Пассажирский вагон, как помнил Митя, был всего один: прицепленный сразу после паровоза. За ним шел багажный, с чемоданами и почтой, а дальше лишь грузовые. Дмитрий прошел в начало вагона, постучал в закрытую дверь купе проводника – никто не ответил. Потом шагнул через холодный тамбур в недра локомотива.

После межвагонного мороза в отделении машиниста было не в пример жарко и душно, пахло углем и горячим металлом, а в ушах гудело от свиста пара и железного дребезга. Ни машиниста, ни проводника Митя не заметил, а увидел лишь потную спину раздетого до пояса кочегара, который подбрасывал уголь в топку.

Самарин покашлял для привлечения внимания, но шум работающего даже на холостом ходу локомотива заглушал все. Помахал руками. Кочегар обернулся, вытирая предплечьем потное лицо.

– Что случилось? Почему стоим? – крикнул Митя.

– Затор на путях! – отозвался кочегар, и Дмитрий не столько услышал это, сколько разобрал смысл по движению губ.

– Где машинист?

– Там! – рабочий махнул лопатой в направлении двери наружу.

Митя кивнул и открыл. В лицо ему тут же ударил порыв морозного ветра с охапкой колкого снега. Надо было, наверное, пальто накинуть. Да что уж теперь. Самарин спрыгнул с подножки, провалившись ботинками в снег, и увидел чуть впереди, в метели и желтом свете керосинового фонаря две фигуры. Двинулся к ним.

Проводник Григорий Фомич и машинист – худощавый мужчина лет сорока – разглядывали заметенные пути перед локомотивом. И подойдя ближе, Митя понял, что обильными осадками проблема не ограничивается. Если с сугробами на рельсах снегоотвал еще мог справиться, то лежащее поперек пути дерево было гораздо более серьезным препятствием.

– Нет, Алексей Тимофеевич, вдвоем тут не управиться, – проводник покачал фонарем, и круг неяркого света на миг выхватил из окружающей темноты высокие стволы елей, росших по обе стороны от железной дороги. Одна из них как раз и упала на рельсы.

– Помощь нужна? – спросил Митя.

Машинист повернул к нему хмурое лицо.

– Вы кто и что тут делаете?

– Пассажир. Просто вышел узнать, что случилось.

– Вот что, – Алексей Тимофеевич пнул ногой толстый ствол. – Стрелки еще обледенели. Со стрелками мы бы управились, но это…

– Бригаду бы вызвать со станции, – задумчиво протянул Григорий Фомич. – Всего-то четыре километра…

– Не думайте даже! – отрезал машинист. – Я вас в темноту и метель одного не отправлю. У вас вон пассажиры бродят, вот ваша забота.

Пассажир Самарин поежился от очередного ледяного порыва ветра, засунув руки поглубже в карманы:

– То есть подмоги нам ждать неоткуда?

Машинист словно проигнорировал его вопрос и задумчиво перешагнул дерево:

– Пилы-то нету. Топорик только. Если рубануть…

– Послушайте, – Митя снова попытался привлечь к себе внимание. – А если мы все вместе попробуем убрать дерево? Там, в вагоне, есть еще мужчины. Думаю, если попросить, никто не откажется. Все хотят приехать вовремя.

– А неплохая мысль, Алексей Тимофеевич, – проводник стряхнул налипший снег с шинели. – Встречный почтовый только в два пополуночи пойдет, нам никакого угля не хватит на холостом до ночи стоять.

– То есть предлагаете застудить пассажиров сразу?

– Если не откажутся. Выбор, Алексей Тимофеевич, простой – или десять минут на морозе, или до утра в холодном вагоне сидеть.

– Логично. Что ж, пойдемте. Попробуем уговорить мужчин, раз других вариантов не осталось.

Втроем они вернулись в поезд и, проходя по «стыку» вагонов, услышали это – пронзительный женский визг на предельно высокой ноте. Крик не удивления, а ужаса.

Митя вбежал в пассажирский вагон первым. Визжала бледная жена инженера, стоя в проходе и прижимая к подолу пальто зареванного ребенка. Муж ее с растерянным лицом топтался рядом, остальные пассажиры смотрели на это с разной степенью заинтересованности.

– Что случилось? Почему крик? – машинист оттеснил Митю плечом и подошел к женщине.

– Здесь труп! Он умер! У него глаза открыты! – она снова сорвалась на визг и показала дрожащим пальцем на спящего купца.

На мгновение наступила тяжелая тишина, потом по вагону пронесся сдавленный вздох. В дальнем углу кто-то всхлипнул, в другом послышалось бормотание, похожее на молитву, а Митя дернулся, машинально полез в карман, достал часы и откинул крышку, отмечая время: 18:07. Какая ирония, однако. Если жена инженера не ошиблась, вагон и вправду превратился в закрытое пространство с вероятным преступлением внутри, как и предполагала…

Он в упор уставился на свою соседку, Лидию Андреевну. Та замерла с очередной плюшкой в руке, как будто позировала для фотокарточки. Заметив Митин взгляд, удивленно моргнула, но не сказала ни слова. Ладно, с ней потом разберемся.

– Так, давайте без паники, – Алексей Тимофеевич нагнулся к столу, за которым спал купец, стянул перчатки и дотронулся пальцами до шеи, потом до запястья. Наклонился еще ближе, замер и выпрямился. Выражение лица его не предвещало ничего хорошего. – Вы правы, он умер.

По вагону прокатился второй тихий вздох, а жена инженера открыла было рот, чтобы издать очередной визг, когда возле нее вдруг возник Григорий Фомич:

– Пейте. Это валериана. Вам нужно успокоиться, – и чуть ли не насильно сунул стакан ей в руку.

Помогло. Женщина отпила, села на свое место и сжала стакан дрожащими пальцами.

– И мне тоже, – подала голос старушка с вязаньем. – Я сердечница.

– Разумеется, – ответил проводник. – Сейчас принесу.

– Так, – машинист обвел взглядом вагон. – Прошу всех оставаться на местах. Это, конечно, прискорбная неприятность. И к сожалению, она не одна. Но мы все уладим, не волнуйтесь. Сядьте все. Вы тоже, – повернулся он к Мите, но тот остался стоять.

Если еще несколько минут назад Самарин всецело был занят застрявшим на путях поездом, то мертвый купец вытеснил это происшествие без остатка. Профессионал остается профессионалом в любой ситуации, и Митя понял, что долг просто не позволит ему быть сторонним наблюдателем. Даже если окажется, что ничего криминального в смерти купца нет.

– Григорий Фомич! – позвал проводника Алексей Тимофеевич. – Купца мы с вами перенесем в багажный, а потом я попрошу мужчин помочь нам расчистить путь. На рельсах дерево, его надо убрать. Справимся быстро – и поедем дальше. Надеюсь, прибудем в Сергиев Посад лишь с небольшим опозданием.

– Нет, – сказал вдруг Митя. Спокойно, но твердо.

– Что – нет? – повернулся к нему машинист и нахмурился. – Сядьте на свое место, вы меня не слышали?

– Вы не будете трогать труп. И никто из пассажиров вагон не покинет.

Тишина вокруг стала гуще, плотнее. Митя буквально кожей ощущал это нарастающее напряжение, но понимал, что отступиться уже не сможет.

– Послушайте, юноша, – в голосе Алексея Тимофеевича пробилось явное раздражение. – Не надо со мной пререкаться. Я здесь старший и выполняю обязанности начальника поезда. Я на службе, и мое слово тут закон.

– Мое тоже, – Митя полез за пазуху, достал удостоверение и показал, изо всех сил сдерживая нервную дрожь в голосе и в пальцах. – Московская сыскная полиция, сержант Дмитрий Самарин. До тех пор, пока я сам не осмотрю тело и не пойму, что здесь произошло, никто из пассажиров не выйдет наружу.

И в упор посмотрел на машиниста, надеясь, что выглядит уверенно и решительно, но выказывая уважение к должности. Нет, старший по поезду ему не противник и не конкурент. Открыто пререкаться с ним не следует, но и показать, что Дмитрий тоже представитель закона, необходимо.

Алексей Тимофеевич взгляд выдержал – долго, не меньше десяти секунд – и сухо кивнул:

– Что ж, раз полиция уже на месте, то для меня одной проблемой меньше. Мое дело – везти, ваше – разбираться. Только постарайтесь сделать это побыстрее. Угля у нас немного, мы и так выбились из графика.

И, резко развернувшись, ушел, а Митя облегченно выдохнул (про себя). Но понял, что радоваться рано. Сферы ответственности с Алексеем Тимофеевичем они поделили. Это по сути была мелочь, а теперь надо решать глобальную проблему, которая лежит лицом на мешке и медленно остывает. И решать ее придется в одиночку.

Митя обернулся на свою соседку. Лидия Андреевна продолжала сидеть с удивленными глазами, но теперь в них светился еще и почти детский восторг.

Пассажиры шевелились и переговаривались, а старушка с вязаньем даже попыталась встать со своего места, чтобы рассмотреть происходящее получше. Митя кивком головы пригвоздил ее обратно.

– Так, – обвел он взглядом вагон. – Повторю еще раз для тех, кто не слышал. Меня зовут Дмитрий Александрович Самарин, я представляю Московскую сыскную полицию. Мне нужно выяснить, что здесь произошло и была ли смерть пассажира насильственной или нет. После этого, надеюсь, мы сможем продолжить поездку.

– И долго это продлится? – подала вдруг голос суровая женщина с папкой.

– Зависит в том числе от вас и ваших показаний, – ответил Митя. – Поскольку мне понадобится пространство, будьте любезны, те, кто сидит ближе всего к месту… упокоения – пересядьте пока на свободные места.

– Ну слава богу, – нервно выдохнула жена инженера и, подталкивая ребенка перед собой, направилась в другой конец вагона, откуда крикнула мужу. – Слава, что ты сидишь? Бери вещи!

– Без вещей, – остановил его Митя. – Потом заберете.

– Ребенку нужно в уборную! – возмутилась женщина.

– Ребенка я и не держу. А вещи вам пока не нужны.

На предложение пересесть откликнулся лишь молодой человек в смокинге. Он нервно сдернул с вешалки пальто, прошел быстрым шагом в самый дальний угол, накрылся там с головой и привалился к окну. Дама с документами не тронулась с места, а старушка с вязаньем, не прерывая своего занятия, чуть сдвинулась, чтобы лучше видеть происходящее.

Проходя мимо пожилого офицера, Митя бросил на него короткий вопросительный взгляд. Мужчина в ответ лишь покачал головой:

– Нет необходимости. Мне вполне удобно. Помощь требуется?

– Никак нет, – машинально ответил Митя и невольно выпрямился, разглядывая зеленые погоны пассажира. С окончания войны не прошло и полугода, а привычка, въевшаяся за месяцы пребывания там, так и не исчезла, хотя в полиции с субординацией было гораздо проще.

Штабс-капитан кивнул и снова отвернулся к окну.

Купе проводника оказалось заперто. Митя постучал. «Одну минуту!» – послышалось оттуда, потом донесся какой-то невнятный шум, и через несколько секунд Григорий Фомич распахнул дверь. Вид у проводника был несколько смущенный.

– Прошу прощения, наводил порядок, – неловко сказал он.

Самарин же сделал мысленную «зарубку». Если купца, предположим, отравили, то проводника исключать нельзя. Как раз наоборот – он один из подозреваемых. Ходил по всему вагону с чайником и закусками. А теперь странно себя ведет.

– Мне нужен полный список пассажиров, – сообщил Митя, – а также корешки билетов, бумага, карандаш и несколько рогожных мешков.

– Конечно, я сейчас все принесу.

Митя вернулся на свое место и сел напротив Лидии Андреевны. Уставился на нее в упор. Молча. Без улыбки.

– Ох, Дмитрий… Александрович, – смутилась та, внезапно вспомнив про отчество. – Вы, оказывается, вот кто… А я… А мы тут с вами… про преступников. Боже, мне так неловко.

– Зачем вы заранее записали пассажира в мертвецы?

– Простите, я сказала, не подумав. Мы же просто шутили, разве нет? Вот я и решила: не всем же быть сомнительными личностями, пусть будет хоть одна жертва. Мне так жаль… Боже, я совершенно не хотела, чтобы он умер. Да я его не знала даже…

Митя тяжело вздохнул:

– На ваше счастье, я допускаю, что невероятные совпадения случаются. Что ж, вам повезло. Или не повезло. Ну и вас отчасти оправдывает то, что вы не отлучались со своего места с момента отправления в Москве. Так что условно… условно!.. я могу оказать вам некоторое доверие…

– Ох…

– Все, что вы просили, – у стола возник Григорий Фомич с вещами.

– Благодарю. Будьте добры, покараульте пока у перехода в грузовой вагон, если вдруг кому-то придет в голову улизнуть туда.

Проводник ушел, и Митя проводил его сомневающимся взглядом. Лишь бы этот Григорий Фомич сам не скрылся. Но вариантов нет. Как же одному разорваться на несколько должностей? Ни прозектора, ни фотографа, ни отпечатки снять… А надо ли вообще? Может, ну его? Можно перенести купца в соседний вагон, убрать общими силами дерево с путей и приехать через пятнадцать минут в Сергиев Посад. А там сообщить коллегам – и пусть разбираются.

Самарин воочию представил, как проведут рождественский вечер местные полицейские, служащие станции и пассажиры – в бесконечных расспросах и ожидании. Праздник будет испорчен для всех. Нет уж, надо попробовать выяснить хоть что-то, пока есть время.

– Так, Лидия Андреевна, – Митя посмотрел на нее внимательно, и она опасливо положила недоеденный коржик на блюдце. – Поскольку подозрения с вас я частично снял и за время беседы вы показались мне довольно проницательной и находчивой женщиной, и раз вы всех так пристально рассматриваете – наблюдайте теперь официально.

– Правда? – она зарумянилась. – Боже, это так неожиданно. И приятно. Вы знаете, я всегда хотела…

– Радости в этом мало, поверьте. Для вас это теперь работа, для меня – вынужденная мера. Но я был бы очень благодарен за содействие. Здесь списки пассажиров и билеты. Сможете составить схему вагона и зарисовать, кто где сидел и когда вышел?

– Конечно.

– Прекрасно. Ну и заодно вспомните и запишите свои наблюдения. Настоящие, не выдуманные. Кто куда ходил, как себя вел, не было ли чего-то странного. Справитесь? Вот и отлично. А я пойду осмотрю труп.

Мертвый купец так и лежал, уткнувшись лицом в мешок и, к сожалению (или к счастью), не сделал никаких попыток воскреснуть. Митя топтался рядом, размышляя, как к нему подступиться и с чего начать.

Как же не хватало сейчас прозектора и друга Глеба Шталя, который в такие моменты с неизменной улыбкой бросал лишь быстрый взгляд на тело, чтобы сразу обозначить причину смерти. И она редко менялась после тщательного осмотра. Так что Митя мысленно поставил рядом Глеба, который сразу же взъерошил левой рукой непослушные светлые волосы, а правой указал на тело:

– Температура. Самый важный фактор. На ощупь, если нет термометра.

Митя потрогал шею, лоб, потом кисти рук:

– Прохладные, но не ледяные. В вагоне не очень тепло. Время сейчас 18:22, прошло пятнадцать минут с тех пор, как тело обнаружили. Лоб еще влажный… Видимо, умер не так давно. Мы едем чуть больше двух часов, в Москве он точно был жив. Значит… умер на любой промежуточной станции.

– Пальцы гнутся? – спросил призрачный Глеб.

– С трудом. И они скрючены.

– Глаза?

– Слегка приоткрыты.

– Посмотри на лицо, губы, поищи трупные пятна.

– Лицо бледное, губы синюшные, на них… погоди… – Митя схватил со стола чистую салфетку и протер рот мертвеца. Салфетка окрасилась в розовый.

– Молодец, что заметил. Теперь подними кафтан на спине. Кожа синеет?

– Нет.

– Ну что ж… – Глеб снова взлохматил прическу и усмехнулся. – Пока пятьдесят на пятьдесят. Или это похоже на отравление, или на сердечный приступ.

– А точнее не можешь сказать?

– Не наглей. Меня вообще тут нет. Сам думай.

И Глеб растворился в воздухе. Отлично. И этот бросил.

«Возможно, отравление», – прикинул Митя и окинул взглядом стол, на котором стоял знакомый стакан в подстаканнике и небольшой чайник. Оба почти пустые. Принюхался. Поморщился. После чего аккуратно сложил то и другое, а заодно салфетку, в рогожный мешок, взглянув на дно чайника. Так и есть: «МЯЖД» – Московско-Ярославская железная дорога.

– Григорий Фомич! – крикнул проводнику, и тот подскочил сразу же, как ждал. – Можем уносить.

Купец оказался, как это часто бывает, более увесистым, чем выглядел, – как будто со смертью тело не легчает на вес души, а, напротив, утяжеляется всеми земными грехами. Жена инженера, когда мертвеца проносили мимо, выразительно зажмурилась и прикрыла глаза ребенку. Военный, напротив, проводил купца бесстрастным и внимательным взглядом. Старушка вытягивала шею и близоруко щурилась.

– Надеюсь, тут не перевозят продукты? – спросил Митя, когда они с проводником уложили труп на свободный участок пола и укрыли мешковиной. – Не лучшее соседство.

– Слава богу, нет, – ответил Григорий Фомич и слегка пнул ногой большой жестяной короб, стоявший у прохода. – Это партия удобрений от товарищества Кузнецова и сыновей. А рядом почта и багаж.

Ключ от багажно-грузового вагона Митя у проводника сразу забрал и заглянул в уборную – помыть руки. Принюхался. И снова поморщился.

Вернулся на место, откуда только что унесли тело и где остался на столе мешок, на котором так удобно умер пассажир. Открыл. Мешок был набит пачками ассигнаций – не новых, подержанных, упакованных в пухлые пачки. Митя навскидку оценил знакомые зеленовато-синие и серо-розовые трех- и пятирублевки. Пачек было много. В общей сумме выходило на несколько десятков тысяч рублей. Целое состояние. Неудивительно, что купец не выпустил мешок из рук с момента отбытия из Москвы. Удивительно другое…

Митя аккуратно завязал мешок, забрал с полки саквояж купца и вернулся на свое место, где за столом сосредоточенно водила карандашом по бумаге Лидия Андреевна.

– О, я почти закончила, – сообщила она.

Дмитрий молча смотрел, как она рисует последние стрелочки и завитушки.

– Итак… – невольная напарница вывела последний штрих и поставила жирную точку, обломив от усердия кончик карандаша. – Я всех рассадила и записала, как вы и просили.

– Откуда вы знали, что он купец и что он пил водку?

– А… – Лидия Андреевна запнулась и удивленно посмотрела на Митю. – Ну… одежда же, комплекция, внешность. Дородный, с бородой, в кафтане. Он и вправду купец, я проверила по билету. Его зовут… звали Федор Васильевич Голубев, пятидесяти пяти лет, купец из Костромы.

– Это ясно. Про водку вы откуда узнали? Бутылки на столе нет, стопки тоже. По всем признакам он пил чай.

– Чай, Дмитрий Александрович, не пахнет анисом. И после него так не краснеют щеки и нос.

– А-а… Значит, анис, – Митя слегка раскрыл мешок, куда сложил чайник и стакан, и протянул ей над столом. – Он?

– Именно, – Лидия Андреевна понюхала и нахмурилась. – В чай анис не добавляют – у него слишком сильный аромат, перебивает вкус. А в водку довольно часто. Но тут есть еще один запах…

– Какой?

– Я пытаюсь…

– Постарайтесь.

– Я не могу… Что-то очень знакомое…

– Лидия Андреевна, я полагаю, вам надо посетить уборную.

– Да как вы… – она вспыхнула, и на ее полных щеках образовались почти такие же пионы, как и на ее чашке.

– Сейчас же, – Митя выразительно посмотрел на соседку, и она, все еще краснея, поднялась.

– Извините…

И практически убежала в дальний конец вагона, что при ее комплекции было не так просто. Вернулась через пять минут так же стремительно, нагнулась над столом и заговорщицки прошептала:

– Вы были правы. Я вспомнила. Это миндаль. Или миндальное масло. Или… – она прикусила губу и наклонилась еще ближе.

– Или что?

– Цианистый калий, – Лидия Андреевна даже не прошептала это, а проартикулировала губами и тут же в испуге зажала рукой рот.

– Отлично, – кивнул Митя. – Просто замечательно. Но есть одна проблема. Точнее, две. Химической лаборатории в поезде нет и проверить стакан и чайник я не могу. Как не могу и попробовать остатки напитка по понятным причинам. Что ж, пора побеседовать с проводником. Присмотрите за вещами. И за пассажирами.

Самарин наскоро осмотрел саквояж купца – документы, белье, брошюра, бритва… И ни намека на бутылку или флягу. Вообще никаких жидкостей.

Дверь проводника Митя на этот раз открыл без стука:

– Григорий Фомич, побеседуем с глазу на глаз?

Проводник чуть вздрогнул, ложка в руке, помешивающей чай, на мгновение остановилась:

– Конечно, Дмитрий Александрович. Я всегда готов помочь. Прошу вас, присаживайтесь.

Митя присел на край серого шерстяного одеяла, которым была застелена узкая полка, огляделся. Купе было тесным, рассчитанным на одного человека. И хотя скученность пространства и простота обстановки не позволяла создать тут какое-то подобие уюта, хозяин все же попытался.

Купе выглядело не захламленным, а обжитым – из-под койки выглядывали ящики с инструментами, шинель аккуратно свисала с вешалки, на полке сохла промокшая фуражка, на столе вперемешку лежали бумаги и журналы, но не видно было крошек и подтеков. А ужин был предусмотрительно накрыт тарелкой. На стене Митя мельком заметил пришпиленный на кнопку портрет государя-императора и фотокарточку женщины с двумя детьми.

– Итак… – Митя уставился на собеседника, который отложил ложку и пригладил седую бороду. – Умерший купец Голубев. Он пил чай, так?

– Так. Я всем приносил, и ему тоже.

– Сколько раз?

– Простите, не считал. В какой-то момент он попросил сразу чайник, я и принес…

– Фаянсовый чайник с буквами «МЯЖД» на дне, так?

– Именно.

– Какого сорта чай подают в поездах?

– Обычный, байховый, китайский, – ответил проводник и взялся за подстаканник. – Вот такой же, как я сейчас пью.

– Без добавок в виде каких-нибудь специй или ароматов?

– Согласно утвержденным предписаниям – нет. Разве что кто-то захочет улучшить вкус…

– Кто? Сотрудник железной дороги или пассажир? Видите ли, Григорий Фомич… От посуды мертвого купца сильно пахнет анисом. Удивительная редкость для чая. Не находите?

– М-м-м… Может, пассажир что-то туда капнул? Ну для вкуса, для сугреву…

Митя сделал паузу, запрокинул голову, словно покатав последнее заявление внутри. Потом снова уставился на Григория Фомича и коротко сообщил:

– Может, – выждал пару секунд и добавил: – Или, может, кто-то предложил ему капнуть, а? Я ведь могу обыскать ваше купе, имею право.

– Дмитрий Александрович, – проводник вытер ладонью вспотевший лоб. – Ну сами знаете… Бывает, мужчины в поезде просят. Мне-то не с руки отказывать. Для разогрева. Так… капельку.

– И как торгуете? Регулярно?

– Ни в коем случае! Только если спрашивают и если совсем уж холодно. Свое же, домашнее…

– И что вы налили купцу Голубеву?

– Он сам попросил, деньги сунул. Сказал, что его бросает в холодный пот и в желудке урчит… – Григорий Фомич смущенно полез под лавку и выдвинул оттуда трехлитровую ополовиненную бутыль с прозрачной жидкостью. – Я ж немножко…

Митя лишь тихо вздохнул. Арсенал улик стал тяжелее еще как минимум на два килограмма.

– И откуда такое богатство?

– Тут женщина одна, под Ярославлем продает. Чисто делает, сам пью. С анисом делает, ягодами, абрикосовыми косточками…

– В ваше купе кто-то имел доступ, кроме вас? А к чайнику, к бутылке? Кто еще просил согреться?

– Да вроде нет… Купе было закрыто. Я всегда стараюсь закрывать, если выхожу.

– Стараетесь?

– Ну может, если что-то срочное, могу забыть. Маленькие чайники все у меня, вон стоят, – проводник бросил взгляд на полку, где стояли еще два чайника, похожих на тот, что Дмитрий упаковал в мешок. – А согреться больше никто не просил. Разве что… инженер… Беляев, кажется… Жена предлагала ему выпить, но он не решился.

– Хорошо, – Митя быстро черкал пометки на листе бумаги. – Это предварительные показания. На станции вас допросят еще раз. И если вы что-то утаили, если что-то скрываете – это уже соучастие. Понимаете, Григорий Фомич?

– Я клянусь, ничего такого… Я же не знал!

– Теперь знаете. Бутыль я заберу и купе ваше займу на какое-то время, мне с пассажирами побеседовать надо с глазу на глаз.

Возражать проводник не стал, и Митя поднялся, прихватив новую тяжелую улику, положил ее на сиденье рядом с удивленной Лидией Андреевной, а сам вернулся в купе проводника в сопровождении жены инженера.

Женщина нервничала, а Самарин исподволь разглядывал ее продолговатое лицо с тонкими чертами, поджатые узкие губы и строгий дорожный костюм, к которому совершенно не шла легкомысленная яркая шаль на плечах.

– Беляева Ольга Аркадьевна, – Митя уставился в схему, которую нарисовала соседка. – Едете с мужем Вячеславом Сергеевичем и сыном Петром. Все верно?

– Верно, – кивнула она, комкая в руках платок. – Это надолго? Мне нужно вернуться к сыну.

– Вернетесь, как только ответите на несколько вопросов. Вы знали этого мужчину?

– Нет, никогда его раньше не видела.

– Вы первой обнаружили труп. Как это произошло?

– Ох… – она прикрыла глаза и прижала пальцы к губам. – Я собиралась пойти в купе проводника, сказать, что в вагоне слишком холодно, а у меня маленький ребенок. И когда проходила мимо купца… боже… У него рука соскользнула со стола и задела мою. Она была такая холодная, никогда не забуду это ощущение. Я думала, он намеренно – ну, выпил человек… и повернулась, чтобы возмутиться, а он… он…

Ольга Аркадьевна всхлипнула, прикрыла платком глаза, плечи ее задрожали. Митя выжидал, не пытаясь ни остановить ее, ни утешить. И через полминуты жена инженера выпрямилась, положила на колени абсолютно сухой платок и продолжила:

– У него глаза были приоткрыты и не моргали. И пена на губах. Тогда я и поняла, что он… неживой.

– Вы заметили что-то еще?

– А что – одного мертвого человека мало? Знаете, мне было как-то не до других деталей.

– Может, ваш муж что-то видел?

– Господи, да что он мог видеть, – сердито поджала губы женщина. – Он и дома-то ничего не замечает, даже когда вокруг все рушится. Извините.

Она нервно скомкала платок и опустила голову.

– А до того, как вы обнаружили тело, видели что-то… подозрительное? Может, кто-то из пассажиров странно себя вел?

– Да они почти все странные, – поморщилась Ольга Аркадьевна. – Начиная с вашей соседки. Ужасная черствость: везти целую корзину сладкого и даже не предложить ребенку. А дама с документами? В вагоне и так прохладно, а она приоткрыла окно и проигнорировала мое замечание о сквозняке.

– Вы недавно отводили сына в уборную. Не обратили внимания на посторонний запах в помещении?

На лице Ольги Аркадьевны отразилась гримаса отвращения:

– Знаете, с вашей стороны это двойная бестактность – просить женщину обсуждать не только запахи в общественной уборной, но и сам факт ее существования. Но раз уж вы спрашиваете: пахло там отвратительно.

– Извините, но я обязан был спросить, – покраснел Митя.

– Когда мы сможем ехать дальше? Мой сын очень нервничает, – она поднялась и застыла в дверях.

– Как только я выясню хоть что-то полезное. Благодарю за содействие. У вас, кстати, красивая шаль, – добавил он, пытаясь хоть как-то смягчить неловкость.

– Подарок супруга, – жена инженера поправила шаль на плечах и скривилась, как будто потрогала холодную змеиную кожу, а не мягкую шерсть.

С ее уходом Митя погрузился в раздумья. Может, Лидия Андреевна и выдумщица, но в семье инженера точно есть проблемы. Если о ребенке Ольга Аркадьевна явно беспокоилась, то при упоминании о муже не выказывала ни заботы, ни участия – лишь холодное раздражение.

Митя возвращался на свое место и как раз проходил мимо суровой дамы с документами, когда она неуловимым движением протянула руку – как будто, чтобы поправить подол, – а на самом деле незаметно сунула ему в ладонь свернутый листок, даже не повернув при этом головы. Со стороны никто никогда бы не заметил двусмысленности жеста.

Митя взял записку, не сбавляя шага и также не повернувшись в ее сторону. Сел на свое место. Лидия Андреевна продолжала делать какие-то пометки на бумаге, одновременно заедая занятие вафельной трубочкой и запивая чаем.

– На вашем месте я бы не рискнул пить что-либо после того, как одного любителя жидкости унесли в грузовой вагон, – заметил Митя.

– Ах, – она беспечно махнула рукой. – Не волнуйтесь, я предложила проводнику вначале самому попробовать.

Митя развернул записку. Четким прямым почерком в ней значилось:

«Сержант Самарин, я не ваша коллега, но теперь предлагаю объединить усилия. Следила не за купцом, но его смерть, полагаю, не случайность. Нужно поговорить, не привлекая лишнего внимания. Антонина Лобанова, следователь по особым поручениям при Министерстве финансов».

Вот это поворот! Митя еле удержался от того, чтобы обернуться назад и посмотреть на «учительницу». И понадеялся, что на лице тоже не отразилось очевидных эмоций. Нечасто встретишь коллегу из секретной службы, а уж тем более женщину. В полиции, к примеру, следователей женского пола не было ни одной.

Делиться информацией с Лидией Андреевной Самарин пока не спешил. Вначале надо было обдумать содержимое записки и убедиться, что автор не врет. Так что Митя аккуратно сложил ее и спрятал во внутренний карман, когда на стол упала тень. Самарин поднял глаза – рядом стоял пожилой военный и протягивал Дмитрию лист бумаги.

– Я записал свои наблюдения с момента отправления, – сухо сообщил он. – Не люблю разговоров. Если возникнут вопросы – буду готов ответить.

И вернулся на свое место, опираясь на трость и слегка прихрамывая.

«Однако эпистолярный жанр становится очень популярным», – подумал Митя, разворачивая вторую записку.

Там крупным, почти без наклона, почерком было написано:

Нежность. Странно думать о ней, глядя на снег, промерзая до костей даже в шерстяном платье. Но именно это слово вертится в голове. Именно оно неотвязно, как воспоминание о том последнем вечере дома. Когда Андрей вдруг коснулся ее щеки и перчатка на его руке была такой же белой, как этот снег.

– Сил тебе, сестренка. Выйдешь оттуда, и я к тебе посватаюсь.

Она, конечно, знала, что так никогда не будет. И даже не думала об этом. Но от его слов ее саму будто швырнули в снег, причем не телом, а душой. Так ее обожгло сперва холодом, а потом – колючим жаром. Все-таки кадетам стоит думать, что говорить молодым девушкам, даже если они считаются братом и сестрой.

– Варюш, ты тут чего? Замерзнешь!

Софи шла к ней по коридору и на ходу потирала друг о друга ладони. Она была тоненькой, с живым смуглым личиком, подвижным, как облака в ветреную погоду. На самом деле ее звали Софьей, но даже учителя называли Софи, так хороша она была во французском и так похожа на француженку.

Варя не ответила, только чуть улыбнулась, показывая, что услышала и что не против компании. Софи встала рядом с ней у окна. Белые филигранные мушки снежинок носились мимо снаружи и оседали сугробами. Софи передернулась.

– Бр-р-р! И ведь сухой. Даже не поиграешь.

– И правда, – ответила Варя.

На прогулках им иногда разрешали играть в снежки и строить крепости. Совсем детское развлечение, но ведь у них и так немного радостей! Девушки из ее дормитория называли Смольный не иначе как «монастырь благородных девиц», и были горько правы. Все здесь было скупым, холодным, и даже родственные чувства подчинялись жесткой диктатуре. Варя помнила, как первое же ее письмо домой послужило поводом для вызова к классной даме.

– Вам стоит это переписать, – сказала классная, и ее толстые, красные щеки тряслись от гнева. – Нытье и жалобы – поведение, недостойное ученицы нашего института.

Варя стояла перед ней, чувствуя себя особенно рыжей, полной и веснушчатой в этой безжизненной комнате. Даже цветы на столе казались блеклыми, как если бы классная дама и ее правила высосали из них всю яркость. В душе ее горел стыд и одновременно – чувство несправедливости.

– Я описала вещи такими, какие они есть, – ответила Варя.

Глаза классной дамы сузились, а потом стали огромными и темными, как у змеи. И глядели они точно так же, как могла бы глядеть гадюка на приглянувшуюся мышь.

– Оч-чень хорошо, – произнесла она. – Тогда вы не будете писать домой, пока я вам того не дозволю.

Может быть, она ждала, что Варя расплачется или станет упрашивать. Но та просто кивнула и молча покинула кабинет. Слезы пришли позже, уже в спальне, и были злыми.

Тогда к ней и подошла Софи. Обняла и подставила плечо, как сестричка. А когда Варя рассказала ей, что приключилось, вздохнула:

– Наша Бегемотиха, она такая. Ей лучше не перечить.

Потом подмигнула и залезла рукой под матрас. Варя ахнула – Софи вытащила коробку конфет.

– Зато ее легко обмануть, если осторожно. Угощайся!

Конфеты Варя ела еще при живой матери. Она быстро, пока никто не зашел, положила кусочек шоколада за щеку и закрыла глаза от наслаждения. Софи засмеялась. А Варя представила, как, должно быть, сейчас выглядит, и подхватила ее смех. С этого дня они стали подругами. А сейчас стояли рядом у окна и одинаково мерзли.

– Я получила письмо от матери, – сказала Софи.

Она по-прежнему смотрела на снег. Варя повернула к подруге голову, ожидая продолжения.

– Они не приедут, – сказала Софи. – И на праздники не заберут. Пишет, что поедут к Виктюше и спрашивают, не хочу ли я что-то передать старшему брату.

– А ты хочешь?

Губы Софи тронула хищноватая полуулыбка.

– Я-то хочу, да вот только Бегемотиха такое не отправит.

Варя засмеялась. Она тронула подругу за плечо.

– Пойдем, а то и правда замерзнем. В спальне хоть натоплено.

За окном падал густой черный снег. Над крышей дешевого доходного дома, на последнем этаже которого находились две мои комнаты, яростно завывал ветер. Воздух в спальне был ледяным. Говорили, что зима 1897 года выдалась самой суровой за последнюю четверть века, так это было или нет, я не знал, но то, что стоящая в углу печь совершенно не справляется со своими обязанностями, я мог утверждать с абсолютной точностью. Я невольно вспомнил о келье елагинского экспериментально-вычислительного монастыря, где прожил последние три года. Прекрасное паровое отопление, чудесная кровать с пуховой периной, беленые кирпичные стены – всего этого мне сейчас очень и очень не хватало.

Я вздохнул: кажется, моя давняя мечта о переменах в жизни все же была не слишком обдуманной.

Часы меж тем уже пробили семь. Пора было вставать. Скинув с себя два одеяла и лежащую поверх них шинель, я подошел к красному углу, возжег наполненную нефтью лампадку из рубинового стекла, после чего принялся молиться на блестящие медными окладами образа.

Когда я закончил, была уже половина восьмого. Раздался стук в дверь. Хозяйка комнат по нашей с ней договоренности принесла завтрак.

Вздохнув вновь, я взглянул на маринованного угря, сиротливо пристроившегося на куске жареного свекольного хлеба: мелкий речной гад выглядел настолько жалко, что его не хотелось даже трогать, а рядом, на подносе, стояла оббитая чашка, украшенная дурно нарисованными цветами шиповника. В ней поблескивал скверно пахнущий кофе.

В голове невольно вновь промелькнули воспоминания о сытных утренних трапезах в монастырях, где я успел послужить.

– Бывало и хуже, – соврал себе я и, взяв вилку, принялся за завтрак, совершенно не подобающий потомку благородного рода Остроумовых, который вел свою историю еще с тех самых пор, когда Небесный град Архангельск стоял на земле.

Когда часы пробили восемь, я начал собираться. Сегодня был мой первый день на новой работе. Еще месяц назад я спокойно служил в Елагинском монастыре на мелкой должности секунд-оператора вычислительных мощей. Все поменялось после того, как в своих покоях был жестоко убит настоятель Дыментий. Именно тогда я и познакомился с начальником столичного сыска Парославом Симеоновичем Котельниковым, приехавшим расследовать это страшное убийство. Так вышло, что помог ему в изобличении преступника, ну а учитывая, что смерть ИИ-гумена произошла по причинам, напрямую касающимся вышестоящих церковных иерархов, я тем самым ополчил на себя все церковное начальство. Впрочем, из-за опалы, в которую попал род Остроумовых, я и так не имел в Елагинском монастыре никаких карьерных перспектив, и меня мало что там держало.

В общем, я с радостью принял предложение Парослава Симеоновича перейти к нему в сыскное отделение, тем более что он некогда был знаком с моей семьей. Он же пообещал пробить мне долгожданное, крайне сильно задержавшееся повышение по табели о рангах.

Я накинул новенькую, сшитую в долг форму. Обошлась она мне в три моих будущих месячных жалованья, что было еще абсолютно нормально по меркам столичного чиновничества. Зато я, по крайней мере, смог избавиться от истертой, практически развалившейся шинели Духовной коллегии.

Оглядев себя в зеркало, я остался полностью доволен новой одеждой. Тщательно выправив прическу костяной расческой, я прыснул на себя одеколоном «Имперский», набросил поверх костюма новенькую шинель, закрепил на лице респиратор с меховой подкладкой и, переборов некоторую робость, отправился заступать на службу в сыскном отделении.

Начальник губернской сыскной полиции барон фон Шпинне очень любил зиму. Настоящую, русскую, с трескучими морозами, с сугробами по пояс, с белыми, уходящими за окоём заснеженными полями. Ну и, конечно же, с санями, тройками, с озорными зимними забавами. Все это было ему по душе, добавляло радости, наполняло силой, какую нельзя было ощутить в знойный летний день. У него на этот счет даже была одна шуточная теория, которую он придумал, путешествуя однажды по Европе. В Швейцарии в поезде его соседом по купе оказался любопытный итальянец, непоседливый, постоянно жестикулирующий и очень, очень словоохотливый. Слова вылетали из него с такой скоростью, которой позавидовал бы и пулемет Пакла. Когда итальянец узнал, что его сосед из России, вначале удивился тому, как вообще можно жить в этой стране. «Ведь там ничего нет», – выкрикивал он, тараща темные, как чернослив, глаза на фон Шпинне. После этого долго перечислял, чего именно нет в России. И этого, и вот этого, и даже этого, ну как, как можно обойтись без таких необходимых вещей? Фома Фомич не возражал, только время от времени кивал, тем самым подзадоривая своего соседа, который перебрался на диван фон Шпинне, сел рядом и сказал:

– И вот несмотря на эти скотские условия жизни, они всегда всех побеждают! Почему? И можно ли их вообще победить? Вы наверняка это знаете.

Фон Шпинне вначале хотел сказать, вернее, даже не сказать, а просто пожать плечами и отрицательно замотать головой, но потом решил разыграть итальянца, ответил утвердительно.

– Да, знаю и скажу вам честно: победить русских можно, – кивнул он, – и это, поверьте мне, не так сложно, как вам кажется…

– Вот как? – сосед заерзал на шелковом диване первого класса. – И вы мне это расскажете? – спросил тихо, доверительно.

– Ну это, конечно же, тайна, однако я вижу, что человек вы достойный, и кому же еще это рассказать, как не вам. Потому слушайте…

– Я весь внимание! – жарко проговорил итальянец и впился в лицо фон Шпинне своими черными как угли глазами.

Поезд после подъема набирал скорость, вагоны раскачивались в такт стуку колес, за окнами проплывали похожие на литографические картинки швейцарские виды.

– По сути, кто такие русские? – спросил Фома Фомич и, не дожидаясь ответа соседа, продолжил: – По сути, это люди холода. Они живут в холоде и питаются холодом, но все время мечтают о тепле. Однако мечтания их тщетны, потому что в тепле они портятся, приходят в негодность, прокисают, если хотите… Тепло для них, как сказал бы один мой знакомый доктор, категорически противопоказано. Оно для них смертельно…

– Тепло смертельно? – у итальянца вытянулось лицо и искривились губы.

– Да, тепло смертельно, им нужен холод и только холод. И вот для того, чтобы победить русских, у них нужно отобрать зиму, – Фома Фомич сделал хватательное движение рукой, – которая, открою вам секрет, и является источником их силы и непобедимости.

– Это интересно, это очень интересно, – закидывая ногу на ногу, воскликнул итальянец, – но как это осуществить?

– Что вы имеете в виду? – Фома Фомич сделал вид, что не понял соседа.

– Как у них отобрать зиму? Силой?

– Нет, – мотнул головой фон Шпинне, – силой не получится. Зиму нужно отобрать хитростью…

– Хитростью? – итальянец вращал черными глазами, пытаясь понять в чем должна состоять эта хитрость, но на ум ему ничего не приходило. Помог добрый Фома Фомич:

– Нужно предложить русским, мы же помним, они мечтают о тепле, перебраться в Италию, а итальянцы переедут в Россию, в Вологодскую губернию…

– И что это даст?

– Ну как же! За несколько десятилетий жизни в ваших удивительных условиях, в мягком климате, в изобилии фруктов и прочего русские расслабятся, лишатся силы, ведь силой их снабжала зима, морозы, снега… Так вот, лишатся силы, размякнут, начнут сибаритствовать, вы же, в противоположность этому, за время жизни в суровых условиях закалитесь, огрубеете, у вас нарастет вторая, дубовая кожа, и вам только и останется прийти и взять русских, что называется, тепленькими. И у вас получится двойная выгода – вы вернете себе Италию и оставите за собой Россию.

– А куда девать русских? – спросил озадаченный, точно смотрел в сборник математических головоломок, итальянец.

– Часть вы истребите, а часть сделаете своими рабами…

Сосед по купе замолчал. Задумался. Снова перебрался на свое место и почти всю оставшуюся поездку промолчал, только после того, как проводник объявил конечную, сказал:

– Нет, итальянцы не захотят переехать в Россию!

– Я так и думал, – мотнул головой Фома Фомич, – значит, вам никогда не победить русских!

История, которую мы хотим вам рассказать, произошла аккурат перед Рождеством, дни, которые оставались до великого праздника, можно было уже сосчитать по пальцам одной руки. Время сладостного предвкушения, уже скоро, еще день, два, ну три, пробьют часы, и все запреты, ограничения, все печати будут с хрустом сломаны, все строгости и пресности останутся в дне вчерашнем, а день нынешний будет жирным, сладким и хмельным. Только подумалось, а в животе тут же заурчало, застонало и судорожно задрожало. Вот тогда уж и повеселимся, возрадуемся и воспоем хвалу! Нужно только немножко, самую малость, подождать.

Барон фон Шпинне в то пушистое снежное утро направлялся в трактир Дудина позавтракать. Съесть постные щи, гречневую кашу с грибами, да запить это все взваром из груши-дички. Начальник сыскной был, надо сказать правду, не религиозен, но посты соблюдал, так уж повелось с детства. Тогда за этим следили его строгая бабушка и не менее строгая мать, а потом он привык и теперь даже не представлял себе другой жизни. Проходит заговенье – все скоромное со стола долой.

Едва полковник переступил порог трактира и оказался в большом обеденном зале, то сразу же понял: что-то случилось. Обычно, прошлыми годами, в эти дни заведение представляло собой дружный радостный муравейник, все активно и суетливо готовились к празднику. Украшали зал, наряжали большую, раскидистую, упирающуюся верхушкой в потолок ель, кругом гирлянды, бумажные фонарики, ясли, а в самом центре на круглом столе вертеп с терракотовыми фигурками. Вначале фигурки назывались глиняные, а потом кто-то из половых притащил откуда-то это картавое слово – терракота, прижилось. Скажи какой-нибудь девице: барышня, приходите к нам в трактир, там у нас вертеп с глиняными фигурками. Глиняные фигурки, эка невидаль! А скажи с терракотовыми фигурками, – то-то.

А теперь в трактире было полное и безоговорочное уныние, в зале никого, брошенная одинокая ель стоит прислоненная к глухой стене, никто не ставит ее на треногу, не таскает вокруг стремянку…

На звук дверного колокольчика откуда-то из недр хозяйственных служб, едва держась на ногах, точно из мертвецкой, вышел владелец заведения Дудин. Лицо заплаканное и скорбное, руки висят словно пустые рукава, рот дергается в непрерывных всхлипах.

– Иван Евграфович, что случилось? – воскликнул, расстегивая шубу фон Шпинне.

– Беда у нас, Фома Фомич! – вяло махнул рукой в угол. – Да что там беда, горе, большое пребольшое горе! Локотка украли! – сказал, с надрывом и хрипло захлебываясь, ничуть не стесняясь, разрыдался.

В этом месте необходимо пояснение. Дело в том, что об ту пору возникла среди трактирщиков, владельцев ресторанов и хозяев прочих увеселительных заведений страсть одна, заводить у себя в зале, там, где публика обедает, певчих птиц. И тут кто во что горазд, здесь тебе и канарейки, и скворцы, и чижи, и малиновки, но самым почетным и несравненным певцом был, конечно же, соловей. Не смог избежать этого поветрия и Дудин. Он самолично отправился в Курскую губернию, чтобы купить соловья. Прожил там целых две недели, ходил присматривался, приглядывался, со знающими людьми беседовал. Повезло, нашел нужного продавца. Тот в этом птичьем деле оказался большим докой, с ходу все без утайки и виляний объяснил: есть птицы подороже, а есть подешевле. Что влияет на цену? Да много чего. Тут тебе и возраст, и размер… Казалось бы, при чем здесь размер? А вот при том, лучше, чтобы соловей был не большим, но и не маленьким. Оказывается, среднего размера соловьи поют охотнее и громче. Да и живут дольше. Но самое главное, говорил продавец, это то, где птица была поймана, в каком месте. Вот от этого и зависит цена.

– А почему? – спрашивал Дудин.

– Да потому, – объяснял птицелов, – что соловей – это птица подражательная, он все звуки, которые слышит, повторяет, но не как попугай, а со своим творческим переосмыслением. И самым лучшим считается певец, пойманный возле болота, где много лягушек.

Конечно же, Иван Евграфович купил болотного соловья, самого дорогого, по прозвищу Локоток. За дополнительную плату продавец открыл ему одну хитрость.

– Ты вот что делай, – птицелов перешел на шепот, – есть такое инородческое питие, называется кальвадос. Купи бутылки две, этого хватит. Мочи в нем крошки хлебные и корми ими птицу. Но не абы как. В простые дни пусть он поет, как поет. А вот в праздники давай. И делай так, если праздник большой, Рождество там или Пасха, то насыпай поболее, а если праздник не великий, то и крошек поменьше. Но тут главное не переусердствовать…

Внял Иван Евграфович советам продавца и что же? Спустя полгода после того, как он повесил клетку с Локотком у себя в трактире да стал кормить соловья на праздники пьяными крошками, подсчитали прибыли, и вышло в два раза больше, чем обычно. Потому как посетителей прибавилось. Купцы, люди набожные, верили в то, что птица может чувствовать христианские праздники и радоваться вместе с ними. И вот чуть какой праздник, в трактире Дудина яблоку негде упасть. Купцы мордатые, бородатые, с лицами дубовыми, слезу роняли от умиления:

– Вот ведь создал Бог птаху, как глянуть, так и не на что глядеть, воробей – чирик, чирик, осанистей глядится. Но вот голос – это да! И ведь как поет, как поет, как зуб болит, только приятно.

– Да, да, – размазывая слезы на щеках, вторили другие, – палач безжалостный, душу по нитке вынимает, и тянет, мерзавец, медленно, медленно, ухватится клювом за конец и тя-я-я-я-я-я-нет… и так, пока все не вытащит.

После подсчета барышей ходил Иван Евграфович в храм, ставил свечку продавцу. С Локотком решил не мелочиться, велел купить певцу золотую бухаровскую клетку, не в смысле, из города Бухары, а золотых дел мастера Бухарова. Ну и правда, не может же такой искусник жить и петь, сидя в простой ивовой клетке. Повесили золотую клетку как раз напротив окна, чтобы солнечные лучи на ней играли, чтобы сияла она фаворским светом.

Начальник сыскной, надо заметить, никогда ранее на этого соловья не обращал внимания, более того, когда он приходил в трактир, соловей замолкал и в его присутствии не пел. Ходили всякие этому объяснения и кривотолки, но рассказ наш о другом. Полковник понял, что с завтраком придется повременить, а может, и вовсе отложить до обеда. Снял шубу, повесил на рогатую вешалку и велел Дудину показать собственно место преступления.

– Так вот же, – указывая обеими руками, Иван Евграфович повел начальника сыскной к окну, – вот! – он ткнул пальцем вверх. Там на вбитом в дубовую балку кованом кольце, с которого спускалась довольно массивная цепь, висела та самая золотая клетка. Поскольку день, как мы помним, был снежным и, стало быть, пасмурным, клетка как-то мутно, словно нехотя, поблескивала. Под ней стоял один из стульев, очевидно взятый от ближайшего стола.

– Это вы передвинули стул? – спросил, подходя к тому месту, где висела клетка, фон Шпинне.

– Нет, он тут уже стоял…

– А кто первым обнаружил пропажу? – начальник сыскной, подняв голову, разглядывал клетку, тонкую ажурную, точно вологодское кружево.

– Так я и обнаружил, – ответил хозяин, деловой, размеренный голос Фомы Фомича действовал на Дудина успокаивающе.

– Вы пришли первым? – полковник перевел взгляд на Ивана Евграфовича.

– Нет! – мотнул тот головой. – Первыми приходят повара, потом половые, управляющий, ну и прочие…

– И что, никто из них не кинулся, что соловья нет на месте?

– Да они… – Дудин безжизненно кинул рукой, – …половину трактира вынеси, никто ничего не заметит – равнодушные!

– Сторож у вас имеется?

– Нет!

– Почему?

– А зачем? Запоры у нас крепкие, никогда раньше ничего подобного не случалось. Так и что сторож? Ему жалованье положи, а он спать тут будет…

– Так, покажите запоры, какие они у вас.

– Ну главный вход, он без замка, потому как запирается изнутри, два засова и еще один большой накидной крючок…

Они прошли к входной двери, начальник сыскной осмотрел все, кивнул.

– А замки, два, на той двери, что со двора, через эту дверь все и приходят, – продолжал хозяин трактира, – дверь тяжелая, дубовая, такую просто так не сломаешь…

– А поварам, значит, доверяете?

Дудин остановился и медленно развернулся к начальнику сыскной.

– Доверяю, я тут всем доверяю… а вы думаете…

– Я пока ничего не думаю, пока я собираю сведения, – ответил Фома Фомич.

После осмотра задней двери, массивных накладных замков они вернулись в зал. Сели за ближайший к клетке стол.

– А где все ваши люди? – спросил, озираясь, полковник, вопрос был несколько запоздалым.

– Да там, комнатка у них есть специальная. Я их собрал, чтобы не ходили тут, не следили…

– Это дальновидно, – похвалил трактирщика Фома Фомич. – Ну что хочу вам сказать, следов взлома нет, замки не повреждены, а это значит, что… – начальник сыскной замолчал, придавая своим будущим словам весомости, – а это значит, что птицу похитил либо кто-то из ваших работников, либо тот, у кого были ключи…

– Но… – хотел что-то возразить Дудин, но начальник сыскной жестом остановил его:

– Я еще не закончил! Так вот, если соловья похитил кто-то из ваших работников, то птица еще здесь, в трактире…

– Где? – хозяин вскочил на ноги, принялся мыкаться из стороны в сторону, не зная, куда бежать.

– Да погодите вы, Иван Евграфович, экий вы нетерпеливый, присядьте… – Дудин сел. – Так вот, я продолжу, птица в трактире в том случае, если ее похитил кто-то из ваших работников, но это мне представляется маловероятным…

– Почему? – трактирщику явно не сиделось на месте.

– Потому что, – начальник сыскной пожевал губами, – живая птица, ее ведь довольно сложно спрятать, если вообще возможно. Она может подать голос, а завязывать ей клюв, так можно и убить…

– А может, в том и был замысел? – предположил, шмыгнув носом, Дудин. – Может быть, они задумали его убить!

Фома Фомич не стал уточнять, кто они, потому как знал ответ – враги, завистники, конкуренты.

– Если бы они хотели его убить, то поступили бы намного проще…

– Это как?

– Свернули бы соловью шею, а самого бы оставили в клетке. Я думаю его похитили не потому, что хотели вам навредить, а как певчую птицу. Кому-то очень понравилось, как он поет.

– Да всем нравилось, – развел руками Дудин.

– Всем нравилось, а на кражу решился только один. Но это ладно, – сам себя оборвал начальник сыскной, – если эту кражу совершил не ваш работник, а человек пришлый, все равно у него в трактире должен быть сообщник. Вижу, у вас есть вопрос, и даже знаю какой, поэтому сразу отвечу. Дверь не взломана, значит, ее открыли ключами, а где пришлый человек мог взять ключи? Только у того, кто имеет доступ к ним. Вы, Иван Евграфович, если вам не трудно, снимите, будьте так добры, клетку, я хочу поближе ее рассмотреть…

– Да-да, конечно, – Дудин несколько грузно забрался на стул, щелкнул застежкой, снял клетку и, держа ее обеими руками, осторожно спустился на пол. Клетку поставил, предварительно завернув скатерть, на стол перед начальником сыскной. – Тут, прощения просим, после Локотка осталось кое-чего, так что не обессудьте, живое существо, иногда гадит…

– Ничего страшного, – успокоил его Фома Фомич, – птичий помет, говорят, примета добрая.

Золотая граненая проволока была искусно увязана в замысловатый узор, образуя куполообразное сооружение, внутри – две бамбуковые жердочки, сложенные крест-накрест. Керамические с краснинкой плошки: одна для воды, другая для зернышек. Бело-черный слой помета, от которого едко, по-куриному, пахло. Птицы разные, а помет одинаков.

– Праздник на носу, а тут такое… – ни к кому не обращаясь, бормотал себе под нос Дудин.

– А дверцу кто на клетке закрыл? – спросил начальник сыскной и легонько подергал золотую калитку.

– Да я и закрыл, – ответил трактирщик.

– Зачем?

– По привычке…

– А как ее открыть? – Фома Фомич еще раз подергал дверцу и для убедительности провел по ней пальцем, ища какую-нибудь защелку.

– О, это дело непростое, – слегка оттаял Дудин и даже улыбнулся, – эта клетка с секретом, дверцу просто так не открыть. Тут хитрость одна есть, – он подсел ближе и развернул клетку к себе, – вот этот завиток, на него глянуть, ничем не отличается от прочих, а если за него потянуть, вот так, – он ухватил двумя пальцами золотой изгиб и сдвинул его на себя, раздался едва слышимый щелчок, дверца откинулась и, спружинив, осталась широко распахнутой.

– Получается, что вор знал об этой хитрости? – спросил, не глядя на Дудина, полковник. – Кто мог заметить?

– Да получается, что только я, да баба тут у меня убирает… вот и все. А другим зачем про это знать? Но баба, что с нее взять, могла кому-то и сболтнуть.

– Она сейчас здесь?

– Да! Со всеми в комнате сидит.

– Ну что же, тогда, пожалуй, и начнем, давайте ее сюда.

Дудин метнулся, куда велено. Что-то там в глубине опрокинул, чертыхнулся. Раздался звук отодвигаемого засова. Послышался нестройный гул недовольных голосов, затем резкая отповедь Ивана Евграфовича. Что он говорил, нельзя было разобрать, но понятно, что-то злое. Через время вытолкал в зал бабу. Скособоченная, в клетчатом переднике и сбившемся на сторону платке, она подошла к столику, за которым сидел начальник сыскной.

– Вот она, – сказал Дудин, – зовут Меланья.

Трактирщик еще что-то хотел сказать, но Фома Фомич, предупредительно подняв палец, остановил его. Затем внимательно посмотрел в простоватое, еще не старое, напуганное лицо бабы. Начал прямо и бесхитростно:

– Ты кому-нибудь говорила про хитрую защелку вот на этой клетке? – начальник сыскной коснулся рукой золотых прутков.

Баба замотала головой мелко, паралично, это должно было означать, что никому, ни слова, ни полслова.

– Хорошо! – кивнул Фома Фомич. – А кто-нибудь спрашивал у тебя про эту защелку, про то, как можно открыть дверцу на клетке?

– Нет!

– А как же вор открыл ее, если, кроме тебя, про этот секрет никто не знал?

Выражение испуга на лице бабы сменилось удивлением и возмущением, она, двигая словно пилой, потерла указательным пальцем переносицу.

– А че это никто не знал? – сказала, обернувшись к Дудину. – А Федька?

– Кто такой Федька? – быстро и цепко спросил, переведя взгляд на Ивана Евграфовича, полковник.

– Так эта, управляющий мой, Федор Шубников…

– А почему вы его не упомянули?

– Так… – У Дудина забегали глаза, – … так это и так понятно, он же управляющий…

– Кому понятно? Мне не понятно! – воскликнул фон Шпинне.

В этот момент входная дверь распахнулась, и в залу вошел весь в снегу человек, сорвав с головы шапку, принялся отряхиваться. Иван Евграфович кинулся к нему и, извинившись, выпроводил, сказав, что трактир временно не работает. После заложил дверь на засов.

– Ну он ведь, Федор, клетку эту и покупал у Бухарова, он про нее все знает.

После Меланьи начальник сыскной попросил привести к нему того, кто первым пришел в трактир и отпирал замки.

– Это повар наш, Силантий, сейчас я его толкну сюда.

Силантий, совершенно лысый, круглоголовый, в ослепительно-белой, застегнутой на все пуговицы куртке, вошел решительно и бодро, быстро пересек зал и остановился у самого стола фон Шпинне. Тем самым показывая, что он ничего не боится, да и что ему нечего бояться.

Глаза у повара были мелкими, темными и злыми. Лицо щекастое и увесистое. Глядел на полковника с некоторым вызовом. Спрашивать его о следах не имело смысла, всю ночь шел снег, если следы и имелись, то к приходу повара были засыпаны. Да и он сам не преминул бы об этом сказать хозяину. Глядя на повара, начальник сыскной перебирал в голове возможные вопросы и, к своему удивлению, не находил, что у него спросить, все было и без ответов Силантия понятно. Но дальше произошла одна неожиданность, повар как-то хмуро задумался, приложив палец ко лбу, и сказал хриплым глуховатым голосом:

– До меня в трактир кто-то приходил.

– Как ты это понял? – тут же спросил Фома Фомич.

– На половике, который у двери, лужица была, и еще капельки вокруг, – ответил Силантий.

– Ну может быть, это с вечера осталось? – задал осторожный вопрос полковник.

– Нет, – вмешался в разговор Дудин, – такого быть не может, после того как заканчиваем работать, все убираем, каждый на своем месте, а остальные места убирает Меланья. Половичок вытряхивает.

– Значит, у двери была лужица и капли, – пропуская мимо ушей слова трактирщика, начальник сыскной продолжил спрашивать у повара: – А дальше, в глубь помещения вели эти мокрые следы?

– Нет, только у двери, на половике, – веско сказал Силантий.

Полковник на его слова кивнул и задумался. Скрытая под мраком непонятностей видимость стала проясняться. Скорее всего, рассуждал про себя начальник сыскной, вор пришел ночью, открыл дверь ключами, чтобы не оставлять следов, разулся у порога и уже босой двинулся к клетке с птицей. Зная о секретной защелке, отворил клетку и забрал соловья. Вернулся к черной двери, обулся и ушел, не забыв запереть за собой. Это еще раз указывало на то, что у него были ключи, когда вор пользуется отмычками, он обычно дверь за собой не запирает, это долго и довольно опасно, пока он будет возиться, кто знает, что может произойти. И еще, как было известно Фоме Фомичу, запирать замок отмычкой намного сложнее, чем отпирать. Ему бы, конечно, подтереть за собой, но не догадался. Или просто не придал значения такой мелочи. А это ведь и хорошо! Стало быть, вор – либо кто-то из работников трактира, либо сторонний, но имеющий в заведении своего человека, который передал ему ключи и все объяснил.

– А ты знаешь, как открывается дверца клетки? – спросил у Силантия после продолжительного молчания полковник.

– Знаю, – ответил тот просто, – да тут все знают.

– Все знают! – начальник сыскной перевел укоризненный взгляд на хозяина. Дудин потупился.

После того, как повара отпустили, Фома Фомич вернулся к разговору с Дудиным.

– Иван Евграфович, а припомните, будьте любезны, последнее время никто не изъявлял желание купить у вас птицу?

– Нет-нет! Да я бы и не продал! – решительно заявил трактирщик. – Что угодно, только не Локотка. Правда, у меня спрашивали, где я такого купил и можно ли там еще одного купить…

– Кто спрашивал? – начальник сыскной, не дослушав, перебил Дудина.

– У меня вот, – Иван Евграфович ткнул обеими руками себе под ноги, – приятель из Москвы гостил, вот он и спрашивал.

– Что за приятель? – без интереса спросил фон Шпинне.

– Барагозин Иван Иванович. Трактирщик, как и я, мы с ним вместе начинали, тут же вот в Татаяре. Это заведение мы с ним на паях держали. Потом он мне свой пай продал и уехал в Москву, меня звал, я не согласился. А теперь вот, думаю, надо было поехать. Ванька там, в Москве, развернулся, у него этих трактиров, да что там трактиры, у него там целая ресторация! – Дудин поднял указательный палец.

– И вот, значит, этот ваш, можно сказать, старинный приятель интересовался, где можно купить соловья? – уточнил начальник сыскной.

– Верно! И хотел, чтобы непременно соловей был курский. Но я ему все рассказал, расписал. Как туда добраться, как нужного человека отыскать. Даже письмецо небольшое написал. Мол, человек хороший, надо уважить, за рублем не постоит.

– А где остановился ваш приятель, московский купец?

– Так у меня, но он уже уехал, еще позавчера. Я хотел его проводить, да не смог, дела… – с сожалением глядя на полковника, развел руками трактирщик.

Начальник сыскной поднялся со своего стула, пошел к вешалке и принялся надевать шубу, затем вернулся к столу, где стояла золотая клетка.

– Клетку я возьму с собой, она мне понадобится. С возвратом, конечно…

– Да-да, – закивал, замотал головой Дудин и тоже поднялся на ноги, – забирайте! А… а как быть со всем этим? – Иван Евграфович покрутил в воздухе пальцем.

– Сделаем следующее, – Фома Фомич взял в руки клетку, – все ваши работники пусть там и сидят…

– Так!

– Чтобы для вас это было необременительно, я сюда пришлю несколько агентов, они проследят, чтобы никто не покинул трактир. Это очень важно…

– А в уборную?

– Выпускайте, но по одному.

– А соловей, а Локоток, как быть с ним? – жалобно глядя на фон Шпинне, спросил трактирщик.

– Если ничего не помешает, а я надеюсь, не помешает, то птица уже сегодня будет сидеть в этой клетке и петь для ваших посетителей, – сказал начальник сыскной.

– Дай-то Бог, дай-то Бог! – по-бабски запричитал Дудин.

– Можно у вас попросить что-нибудь прикрыть все это? – спросил, приподнимая клетку, начальник сыскной. Трактирщик, недолго думая, сорвал с ближайшего стола скатерть, не обращая внимая на опрокинувшиеся судки с перцем и солью, и передал белое льняное полотнище Фоме Фомичу. Начальник сыскной ловко обернул скатертью клетку, уже со свертком вернулся к вешалке и надел бобровую шапку. – Не знаю, сколько у меня все это дело займет времени, но, как я и сказал, все ваши работники должны находиться под замком. Агенты прибудут через пятнадцать минут.

– Ну они ведь люди… – начал Дудин показывать сердобольность, однако начальник сыскной решительно оборвал его:

– Да, они люди, но один из этих людей украл у вас соловья! И если он каким-то образом сможет ускользнуть, то сможет птицу перепрятать, а может быть, и отдать заказчику! И тогда что? Ищи Локотка, свищи!

– Вы думаете есть какой-то заказчик? – вытаращил глаза Иван Евграфович.

– Конечно! Я в этом уверен. Скажу вам еще, этот заказчик сейчас где-нибудь сидит и ждет, когда вор принесет ему птицу! – проговаривая это все, начальник сыскной энергично правой рукой, с выставленным указательным пальцем, рубил воздух. Это добавляло его словам жестокой правды. – Поэтому никто, вы меня слышите, никто не должен покинуть трактир. Никакой жалости и сострадания с вашей стороны. Вам, Иван Евграфович, нужно продержаться всего лишь пятнадцать минут до прихода моих людей. Не прощаюсь! – сказав все это, Фома Фомич, широко шагая, подошел к двери, отодвинул засов и вышел из трактира, его тотчас же поглотил снегопад.

Когда Фома Фомич прибыл на Пехотнокапитанскую и ввалился в присутственное помещение весь в снегу, в руке завернутая в скатерть клетка, то был мало похож на начальника сыскной, скорее, на Деда Мороза, разносящего подарки. Дежурный выбежал из своей загородки, чтобы воспрепятствовать проникновению на охраняемый объект мифического персонажа. Но, перехватив пронзительный взгляд зеленых глаз, узнал в снеговике фон Шпинне. Щелкнул каблуками и вытянулся в струну.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! – выпалил громко и браво, по-военному. – С Рождеством вас, ваше высокоблагородие!

– До Рождества еще два дня, – сказал полковник, ставя на пол клетку и, расстегнув, отряхнул шубу.

– Так точно, еще два дня! – почти кричал дежурный. Он повышал голос не для того, чтобы его услышал Фома Фомич, а для того, чтобы было слышно собравшимся в караульном помещении агентам. Он их так предупреждал. Начальник сыскной, разумеется, знал об этой нехитрой уловке и позволял дежурному якобы обводить себя вокруг пальца. Но если было нужно пройти в сыскную бесшумно, он делал особый знак, и дежурный молчал как рыба. Об этом у них была особая договоренность. Полковник распорядился относительно агентов, которых нужно отправить в трактир Дудина, предупредил, чтобы ни один человек трактир не покидал. Сам агентов решил не напутствовать, пусть это сделает дежурный.

– Кочкина ко мне! – сказал после всего фон Шпинне и, подхватив клетку, направился во второй этаж. И, уже стоя наверху лестницы, добавил: – И еще чаю мне, горячего, и чего-нибудь к чаю, сухарики там или крендельки какие… есть у тебя?

– Так точно, есть!

Когда чиновник особых поручений явился к начальнику, тот уже сидел за столом, грыз разломанные баранки и запивал чаем. Золотая клетка стояла на полу.

– Что это вы, Фома Фомич, неужто какой птицей решили обзавестись? – указывая на клетку, спросил Меркурий и, наклонясь, чтобы хорошенько рассмотреть птичью тюрьму, добавил: – Только обманули вас, пользованную клетку вам продали, нагажено здесь…

– Садись, умник, и слушай меня внимательно… – И начальник сыскной рассказал своему чиновнику особых поручений о пропаже соловья в трактире Дудина.

– И это что же, мы птицу искать будем? – Кочкин, нельзя сказать, что был возмущен, но произнес это с недоумением. Всем своим видом показывая, что дел и так много, а тут какой-то соловей, да к тому же праздники на носу.

– Да! – кивнул Фома Фомич. – Мы будем искать птицу, я, ты и другие агенты тоже. И надеюсь, что у тебя нет возражений. У тебя же их нет? – начальник сыскной с хрустом раскусил баранку, мелкие крошки посыпались на стол. Он смахнул их ладонью. Кочкин хмуро проследил за этими движениями.

– Да уж какие тут возражения, мы все люди подневольные, что прикажут, то и делаем, – проворчал чиновник особых поручений.

– И не рассуждаем!

– И не рассуждаем, – согласно кивнул Кочкин.

– Твоя задача на ближайшие несколько часов. Клетку ты видел, берешь ее и мчишься к золотых дел мастеру Бухарову. Слышал про такого?

– Да кто про него не слышал, – дернул плечами Меркурий.

– Предъявляешь ему эту клетку и расспрашиваешь…

– Что расспрашивать?

– Все. Все, что касаемо этой золотой клетки. Кто сделал, кто купил? Ну и прочее… Понятно?

– Да!

– Ну раз понятно, приступай. Клетку, чтобы в глаза не бросалась, заверни, рядом скатерть лежит.

Уже стоя у двери кабинета, Кочкин обернулся к начальнику и спросил:

– Я вот никак в голову не возьму… – он провел большим и указательным пальцами по уголкам губ, – …клетка ведь золотая?

– Золотая! – кивнул Фома Фомич.

– Ну если она золотая, то почему вор ее не взял? Ведь вещь, судя по всему, дорогая…

– Я тоже задаюсь этим вопросом, но ответа у меня пока нет! И возможно, ты мне его принесешь от Бухарова.

Кочкин помчался к золотых дел мастеру, а начальник сыскной решил проверить одно предположение, которое больше было похоже на уверенность. Он оделся и отправился в гостиницу «Хомяк Иванович». Дежурному сказал, что, если его кто-то будет спрашивать, чтобы говорил, начальник скоро будет. Также уточнил, отправлены ли в трактир агенты.

Галунный швейцар козырнул и распахнул дверь перед Фомой Фомичом широко и быстро. Он знал начальника сыскной в лицо и знал, что с полковником лучше не шутить. И лучше, если он без задержек пройдет и забудет о швейцаре. Фон Шпинне, переступив порог, остановился на большом узорчатом половике. И рассмотрел его только потому, что ему пришлось опустить глаза от предпраздничного блеска и сияния. Вот тут действительно готовились к Рождеству. Стояла суета, шум голосов, топот ног, громкие указания, прислуга бегала из стороны в сторону, что-то носили, что-то передавали из рук в руки. Роняли на пол. Чертыхались. Кто-то стоял на высокой стремянке и развешивал под самым потолком бумажные гирлянды. Стоял терпкий хвойный запах. Елка уже была наряжена, стояла под лучистой Вифлеемской звездой, высокая, важная, и, как генерал на параде медалями, искрилась и переливалась стеклянными шарами, бусами, разноцветными электрическими лампочками и серебряным дождем. Начальник сыскной, окинув все это быстрым взглядом, направился, лавируя между прислугой, к стойке портье.

Строгий, чернокостюмный, с прилизанными волосами молодой человек за прилавком настороженными глазами глядел на приближающегося человека.

– Чего изволите? – чуть подался вперед портье.

– А скажи-ка мне, любезный, Барагозин Иван Иванович, он что, у себя? – это был выстрел навскидку, но, несмотря ни на что, он попал в цель. Так бывает, нечасто, но бывает.

– Ждут вас, – портье лег грудью на стойку, – полчаса назад спускались, нервничают. Сказали, как только явитесь, тотчас же проводить к нему…

– Ну ты, братец, не утруждай себя беготней, еще набегаешься, перед праздниками-то, ты мне скажи, под каким номером у него комната, я сам найду.

– Двадцать шестая, это во втором этаже, вот по лестнице поднимаетесь, там коридор, его комната по левую руку будет… – портье зашевелил губами, подсчитывая в уме, какая по счету, – …она будет пятая. Стучите, он вас ждет…

«Как все просто! – думал, поднимаясь по лестнице, начальник сыскной. – Ай да старинный приятель, ай да Барагозин Иван Иванович! Вот и верь после этого друзьям-товарищам. Он, значит, приехал, увидел соловья, тот ему понравился. Да наверняка сам Дудин подлил масла в огонь, рассказал, как дело-то пошло после этого приобретения. Загорелся московский гость. Но оказался умнее, не стал просить продать ему Локотка, подкупил кого-то из трактирных работников, только вот кого?»

Фома Фомич отыскал дверь с номером двадцать шесть. Дверь белая, богатая, с барочными золочеными орнаментами, ручка литая, тоже золоченая. Начальник сыскной стучать не торопился, что-то заставило его поближе рассмотреть орнамент, провести по нему пальцем, несколько раз повторить про себя слово «золочение». «А может быть…» Но додумать свою мысль ему не позволило то, что за дверью вдруг раздался тихий и хриплый голос:

– Кто там?

Фон Шпинне сообразил быстро, можно даже сказать, мгновенно.

– А я вам птицу принес, – приблизившись к самой филенке, сказал шепотом.

– Что же вы стоите? – дверь распахнулась, но только жилец увидел Фому Фомича, то сразу же отшатнулся. – А вы кто?

– Я же сказал, принес птицу!

– Да, но где… – человек, сощурясь, замолчал. Выглянул в коридор. Он был среднего роста, широк в плечах, в европейской синего цвета пиджачной паре, при галстуке. Лицо бритое, тяжелое, все массивное – нос, подбородок, козырьки надбровных дуг. Глаза мелкие, острые. Он что-то заподозрил, не назвал имени, он даже не сообщил, он или она. А ведь вором мог оказаться и мужчина, и женщина. Чтобы не попасть впросак, начальнику сыскной пришлось выкручиваться. И он изловчился…

– Так получилось, они заняты, вот меня попросили…

– Ну а птица-то где? – Барагозин снова выглянул в коридор.

– У меня вот здесь! – Фома Фомич указал на оттопырившуюся на груди шубу.

– Вы там его не задушили?

Начальник сыскной полез за пазуху.

– Да нет, живой, шевелится…

– Ну заходите, заходите… – купец, ухватив фон Шпинне за рукав, буквально затащил его в номер, после чего затворил дверь. – Давайте! Деньги вон, на столике, я уже приготовил… там вся сумма, за вычетом того, что я заплатил авансом… Где птица, где? – он чуть было не залез начальнику сыскной под шубу. Внутри Барагозина, по всей видимости, все бурлило и пучилось, но он, как мог, старался этого не показывать, однако порывистые движения выдавали его. Фома Фомич перехватил протянутые к его шубе руки и, прилагая значительные усилия, опустил их. Затем, глядя в глаза московского приятеля трактирщика Дудина, сказал:

– Птицы у меня, увы, нет!

– А где она? – Барагозин выдернул руки и отступил назад, смотрел на фон Шпинне с явной угрозой, а наклоненной вперед головой так и вовсе напоминал готовящегося к атаке быка.

– Я затем и пришел, чтобы узнать это у вас, – поднял руки и вытянул их в сторону купца начальник сыскной.

– Почему у меня? Да и кто вы, собственно, такой?

– Я начальник татаярской сыскной полиции полковник фон Шпинне.

– Ах вот оно что… – закивал Барагозин, – теперь мне все ясно, теперь все ясно, – он схватил ореховый стул под желтым бомбацином, развернул его спинкой к Фоме Фомичу и сел. Полковнику сесть не предложил, но начальнику сыскной это и не нужно было. Он сел на другой стул без приглашения. – Не совсем понимаю, о какой птице вы говорите?

– Я говорю о соловье, прозвище Локоток, которого вы, Иван Иванович, слышали и лицезрели в трактире вашего старого приятеля Дудина Ивана Евграфовича, вот о какой птице я говорю…

– И что? – Барагозин сделал равнодушное лицо. – Разве у нас возбраняется ходить в трактиры, навещать своих старинных приятелей, слушать соловьев? – последнее он сказал язвительно, растягивая слова.

– Нет, не возбраняется, – мотнул головой полковник, – но дело в том, что соловей пропал, вернее, его украли. Сегодня утром Иван Евграфович пришел в трактир, а птицы нет, и вы знаете, он очень расстроился. Я бы даже сказал, впал в кручину. Близкие опасаются, как бы умом не тронулся…

– А я-то здесь при чем? – с возмущением, даже с негодованием в голосе воскликнул Барагозин.

– Вам совсем не жаль вашего приятеля? – с деланой наивностью, глядя на купца, спросил начальник сыскной.

– Жаль, конечно жаль, – проговорил, точно делал одолжение, купец, правда глаза при этом были безжалостные, – но что я могу сделать? – он резко вскинул руками.

– Назвать мне имя того, кто по вашей просьбе украл птицу, – взгляд фон Шпинне стал еще наивнее.

– Не понимаю, о чем это вы, – резко проговорил Барагозин, – вернее, я не дурак, понимаю. Вы хотите кражу свалить на меня. Дескать, это я кого-то там подкупил, кого-то задобрил и это человек украл для меня соловья…

– А разве это было не так?

Барагозин впервые за время их беседы улыбнулся, это даже была не улыбка, а какой-то собачий оскал:

– А вы попробуйте докажите, что это было так!

– Даже не подумаю, мне это, если говорить начистоту, не нужно, да и пустая трата времени и сил. Доказательств против вас никаких, вы от всего откреститесь. Я пришел с миролюбивыми намерениями. Дело в том, что птица сейчас находится у того, кто ее украл. Где она, в каких условиях содержится, нам неизвестно. Она может погибнуть. И только вы можете ее спасти…

– Как?

– Назвать имя того, кто ее украл.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – повторил купец.

– Я вам обещаю, что никто не пострадает, ни вы, ни тот, кто украл, назовите его имя, сделайте доброе дело, вам это зачтется, тем более перед таким большим праздником.

– Нет, нет и еще раз нет! Мне нечего вам сказать и потому я вас прошу покинуть мой номер.

– Ну что же, значит, не договорились! – сказал Фома Фомич и поднялся на ноги. – Извините за беспокойство.

Почти весь разговор начальника сыскной с Барагозиным был лишним. Хватило бы только начала, где купец просил Фому Фомича показать ему птицу. И то, что полковник не прервал его после первых же слов, можно отнести на счет любопытства. Ему хотелось еще раз посмотреть в глаза предательству, как оно выглядит, что говорит и как себя оправдывает. Начальник сыскной не верил, что Барагозин назовет ему имя вора, и то, что взывал к совести гостя из Москвы, объяснялось внутренней необходимостью испробовать все способы. Чтобы потом, в дальнейшем, не укорять себя за то, что чего-то не сделал, что-то упустил, а если бы сделал, то кто знает, чем бы все закончилось. Ему и так было понятно, что произошло. Старинный приятель Дудина оказался старинным неприятелем. Сказал Ивану Евграфовичу, что возвращается домой, но в Москву не поехал, поселился в гостинице. Ждал, пока нанятый им человек, принесет ему птицу. Но не случилось. Вор сейчас сидит под замком. Нужно будет еще установить, кто это. Фоме Фомичу, правда, совсем был неинтересен этот человек, состояние его души было предпраздничным, он готов был прощать всех и вся. Ему было важно спасти птицу, полковник считал это главным. Для этого и нужно выяснить, кто вор.

Фон Шпинне под все не прекращающимся снегом, по не убранным еще тротуарам вернулся в сыскную, там его уже ожидал Кочкин. Он вернулся от золотых дел мастера Бухарова. Клетка стояла на полу, трактирная скатерть лежала рядом. То, что чиновник особых поручений не торопясь рассказал начальнику сыскной, расставило все по местам. И стало известно, кто вор.

Полицейская пролетка остановилась у входа в трактир Дудина, под поднятым фордеком сидели двое. Кочкин держал на коленях завернутую в скатерть клетку, а начальник сыскной большую меховую рукавицу. Перед тем как выбраться из коляски, он велел чиновнику особых поручений приподнять скатерть, нащупал защелку и открыл дверцу клетки. После чего осторожно вынул из рукавицы трепыхающуюся птицу и посадил в клетку.

– Теперь пошли.

Иван Евграфович только увидел сыщиков, тотчас же метнулся к ним:

– Ну что, Фома Фомич?

– Вот пришли вернуть вам клетку, – проговорил начальник сыскной и сделал Кочкину знак рукой. Тот снял скатерть.

– Этого не может быть! – воскликнул Дудин, глядя на сидящего на жердочке Локотка, который как ни в чем не бывало, точно и не было с ним никаких приключений, совал клюв себе то под одно крылышко, то под другое. – Где же вы его нашли? – он взял из рук Меркурия клетку и повесил ее на место. Потом, как водится у людей благодарных, принялся жать начальнику сыскной руки, отвешивать поклон, хотел даже упасть на колени, но, глядя в строгие глаза фон Шпинне, не решился.

– Где нашли, это разговор отдельный, и он может нам не понадобиться, – ответил полковник. – Теперь же приступим к главному. Я надеюсь, что вы никого не выпустили из заточения?

– Как можно, вы же меня предупредили, да и потом у двери стоят ваши люди, даже если бы я захотел, то не смог бы… Даже если бы захотел…

– Но вы ведь не хотели? – спросил с нажимом Фома Фомич.

Дудин замялся, принялся судорожно сжимать сам себе пальцы, заламывать их.

– Жалко, люди ведь… – проговорил, оправдываясь.

«Да, хорошо, что я отправил сюда агентов…» – подумал начальник сыскной.

– Ну если жалко, то выпускайте, но перед тем, как разойтись, пусть соберутся здесь в зале. Хочу поздравить всех с наступающим Рождеством и пожелать соответствующего. А также хочу указать вам на злоумышленника, если вы, конечно, хотите знать его имя. Так вы хотите знать имя того, кто украл у вас соловья? – строго спросил начальник сыскной, глядя на умиляющегося и не сводящего с клетки взгляда Дудина.

– Да-да! – лицо трактирщика сделалось серьезным. – Хочу! Я его, каналью, в порошок сотру и с моста в реку выброшу! Завелась тут у меня шашель какая-то…

Молчаливые и хмурые работники трактира собрались в зале. Вытянулись вдоль стены, и замерли в ожидании. Начальник сыскной прошелся бодрым шагом вдоль шеренги, осмотрел каждого пристальным взглядом, а потом сказал:

– А что печальные такие, перед Рождеством не годится, сейчас нужно светлеть лицом и радоваться. К тому же вот, как можете лицезреть, птица нашлась. Вижу, удивлены вы, я бы на вашем месте сам удивлялся, но среди вас есть человек, который удивлен в десять раз больше, чем вы. Стоит сейчас, потеет, потому как страшно ему, и гадает, как мы смогли, как нам удалось, в столь краткий срок, отыскать соловья? Молчать не буду, расскажу, расскажу в подробностях. А помогла нам в расследовании, как ни странно, золотая клетка, да-да! – начальник сыскной повернулся к Дудину. Потом прошелся через зал к месту заточения Локотка. Тронул пальцами золотые проволоки. – Меня с самого утра, как я только переступил порог трактира и узнал о пропаже птицы, одолевал один вопрос, почему вор не взял золотую клетку? Ведь вещь-то дорогая? – Фома Фомич вернулся на свое место, взглянул на Ивана Евграфовича. – Я прав? Клетка дорогая?

– Да, – кивнул тот, – я за нее больше, чем за самого Локотка, отвалил.

– Вот, – мотнул головой начальник сыскной, – вещь дорогая, а вор ее не взял. Почему? И чтобы ответить на этот вопрос, я послал к золотых дел мастеру Бухарову, – Фома Фомич указал рукой на Кочкина, тот, как бы представляясь, кивнул, – своего чиновника особых поручений Меркурия Фролыча. Послал туда вместе с клеткой, и Меркурий Фролыч выяснил, что у этой клетки, помимо секрета с защелкой, есть еще и тайна…

– Какая еще тайна? – Дудин резко развернулся к начальнику сыскной.

– А такая, Иван Евграфович, что вам это будет неприятно узнать: клетка ваша не золотая…

– Но… – начал Дудин, однако Фома Фомич остановил его жестом.

– Да, она блестит, но только потому, что позолоченная, а на самом деле обычная красная медь. Они там, у Бухарова, когда подмастерьев учат, то вначале вместо золотой дают им медную проволоку. Чтобы если кто сделает плохо, то мастерская не понесла бы убытка. А те клетки, которые изготовлены хорошо, а бывает и так, что отлично, то продают их тем, кто победнее. А тем, кто не так богат, как вы, Иван Евграфович, но имеют претензии, тем за дополнительную плату медные клетки золотят. И цена этим клеткам рубль с полтиной.

Дудин ошалело смотрел то на Фому Фомича, то на клетку, в которой уже начинал резвиться соловей, перепархивая с жердочки на жердочку. Потом резко метнулся к шеренге работников. Подбежал к управляющему – Федор Шубников, долговязый, на пороге своего тридцатилетия выглядел точно юноша-переросток – и с размаху ударил его в узкую, впалую и совсем не предназначенную для ударов грудь. Если бы не стена, то Шубников упал бы. А так всего лишь пошатнулся, ткнувшись спиной в опору. Застонал громко, надрывно, приложив руки почему-то к животу. Глядел затравленно. Прочие работники шарахнулись от него в стороны, как от чумного.

– Ты что же это, мошенник, ты что же это… обманывать меня? – Дудин снова занес кулак для удара, но начальник сыскной сделать ему это не позволил, перехватил руку у локтя. Трактирщик попытался ее освободить, но у него ничего не получилось, хватка у Фомы Фомича была, как у слесарных тисков, – железная.

– Вы, Иван Евграфович, не торопитесь с наказанием, это завсегда успеется. Давайте вначале его спросим…

– Давайте спросим, – согласился, дико вращая глазами, Дудин.

Начальник сыскной отпустил руку трактирщика и подступил к управляющему:

– Ты покупал клетку? – Фома Фомич знал ответ, но хотел, чтобы его услышал сам хозяин трактира. Шубников, не отнимая рук от живота, выпрямился, смотрел плаксиво, но молчал. – Ты покупал клетку? – повторил вопрос начальник сыскной.

– Фома Фомич, – взмолился Дудин, – дайте я ему врежу, сразу язык развяжется…

– Нет, не я… – опасаясь, что его снова ударят, проговорил управляющий, голос у него оказался басовитым.

– А кто? – и начальник сыскной, и Дудин задали этот вопрос одновременно. Получилось смешно, однако никто не смеялся. Работники жались по углам, агенты сыскной полиции вообще не внимали в то, что говорилось.

– Вы когда мне поручили клетку купить и дали деньги, меня Лешка у дверей перехватил и говорит, что знает там, у Бухарова, всех и что сможет договориться, и цену ему назначат ниже, чем мне… Ну я и согласился, отдал ему деньги…

– Какой еще Лешка? – воскликнул Дудин и непонимающе завертел головой.

– Ну, Алексей, сынок ваш, – тихо проговорил управляющий.

– Алексей? – лицо трактирщика, которое медленно возвращалось к своему натуральному цвету, снова зажглось красным. Он тряхнул головой, точно избавлялся от морока. Потом к нему стало постепенно приходить понимание, цвет лица снова сменился, но на этот раз оно стало известково-белым. Безумная злость в глазах многократно умножилась. Голова повернулась в ту сторону, где среди прочих половых стоял коренастый, в белом фартуке, с темными расчесанными на прямой пробор волосами. Его щекастое молодое лицо заливал свежий, только что выступивший румянец.

– Алексей, это правда? – тихо, даже слишком тихо, спросил Дудин. – Клетка не золотая?

Половой отворотил лицо и поджал пухлые губы, замкнулся. Теперь возле него появилась пустота. А Дудин тем временем продолжал:

– Алексей, как же так, я ведь для тебя все, а ты так… – он запнулся, не находя подходящего слова. Делая мелкие неуверенные шаги, Дудин направился к сыну. И тут взорвался Алексей.

– А чего ты хотел, батя, чего ты хотел? Ты меня половым поставил, по-ло-вым, – он сказал это слово громче и по слогам, – чтобы я тут бегал, принеси-подай и посуду грязную носил, точно я черная косточка какая-то…

– Ну ты ведь и есть черная косточка, ты ведь не барин какой, не принц, – проговорил ошеломленный Дудин, – я от тебя такого не ожидал. А что половым тебя поставил, так ведь я тоже с этого начинал. Ты ведь должен, раз тебе дело перейдет, все знать в подробностях и подниматься с низов…

– Нет, – замотал головой Алексей, – я не черная косточка, ты – черная, а я нет! И я не хочу с низов, я хочу жить по-другому!

– Это как же?

– Широко и весело! Не так, как ты!

Иван Евграфович молчал, он был раздавлен этой правдой о собственном сыне, он забыл о соловье, забыл обо всем. А начальник сыскной тем временем продолжал:

– Но это, как вы все понимаете, еще не конец истории. И вам, Иван Евграфович, придется испить горькую правду до конца. Так вот, вор потому и не взял клетку, что знал – она не золотая…

– Так это выходит что? – Дудин медленно повернулся к полковнику. – Это выходит, что Алексей, – он бросил короткий взгляд на сына, – кому-то сказал, что клетка не золотая… – трактирщик продолжал еще верить в то, что сын его не такой плохой, что парень просто оступился.

– Нет, никому он ничего не говорил, – отрицательно замотал головой Фома Фомич.

– Но откуда тогда вор знал, что клетка медная?

В зале трактира раздался вздох сожаления и исходил он от фон Шпинне. Полковник прошелся между столиками, подошел к клетке, посмотрел на соловья и вернулся туда, где стоял до этого.

– Вор знал, что клетка не золотая, потому что это ваш сын – Алексей! Он украл соловья…

– Не может быть, не верю! – громко и басисто почти выкрикнул Дудин. Ноги его подкосились, и он сел на свободный стул. В сторону сына даже не смотрел. Тряс головой, точно замороченный.

– Но и это еще не все, – продолжал начальник сыскной, – он украл соловья не из шалости или желания вам досадить, он хотел его продать. То есть получить выгоду.

– Кому? – бессильно спросил Дудин.

– Вы не поверите, но вашему старинному приятелю Барагозину.

– Но ведь Иван Иванович уехал…

– Нет! Он не уехал, он съехал от вас, поселился в гостинице и там ждал, когда Алексей, – начальник сыскной взглянул на Дудина-младшего, – принесет ему туда птицу. Он и сейчас там, потому как поезд его только вечером, так что будет у вас желание, можете его навестить, глянуть, так сказать, в глаза уже, как я понимаю, не старинному приятелю, а старинному врагу.

– Но почему? Алеша? – Дудин, похоже, не слушал последние слова начальника сыскной, встал со стула и направился к сыну, он прошел мимо сыщиков, мимо половых и прочих работников трактира, которые стояли молча и даже не знали, что думать. – Почему? – сын молчал. Он сейчас хотел только одного, чтобы побыстрее все это закончилось.

Дудин, какое-то время стоял напротив сына, опустив голову, потом спохватился, быстрым шагом направился к клетке. Встал на стул и снял ее с цепи. Вернулся к сыну и сунул ему в руки клетку:

– Вот, забирай, иди куда хочешь, но сюда больше не возвращайся, в дом тоже не приходи. Все, ты мне больше не сын. – Дудин замолчал, потом через мгновение выхватил клетку: – Нет, при чем тут птица, птицу я оставлю себе, а вот клетку забирай!

Он открыл дверцу, аккуратно взял соловья и вытащил из-за золоченых проволок. Пустую клетку бросил сыну под ноги. Кому-то из прислуги велел принести из чулана старую ивовую.

– Куда хочет, он пойти не может, – сказал начальник сыскной.

– Почему? – держа в руке соловья, Дудин вернулся к Фоме Фомичу.

– Потому что Алексей совершил уголовное преступление – кражу и сейчас же отправится в арестный дом…

Только начальник сыскной проговорил это, тотчас же и слева, и справа от Алексея стали агенты сыскной.

– А может быть… – Иван Евграфович запнулся, склонил голову, – а может быть, простить дурака, сын все-таки…

– Вы только что выгнали его из дому, – напомнил Фома Фомич.

– Да это я сгоряча, а сгоряча чего не скажешь… Так может… простим, зачем парню жизнь ломать?

– Добрый вы, Иван Евграфович, – заметил начальник сыскной, – а это потому, что вы не все знаете, но такое, – он окинул взглядом работников трактира, – не для чужих ушей.

Прислуга была отправлена заниматься своими делами, как бы там ни было, но к Рождеству нужно готовиться. Агенты продолжали стоять возле Алексея, а Фома Фомич, Кочкин и хозяин трактира сели за стол в самом дальнем углу.

– Тут ведь, Иван Евграфович, какое дело… – начал фон Шпинне. – Мы когда узнали, что это ваш сын заказал клетку и попросил именно золоченую вместо золотой, то сразу же и смекнули, где искать соловья.

– И где? – вертел головой Дудин, перебегая взглядом с начальника сыскной на чиновника особых поручений.

– У вас дома! Ну и заявились, так сказать, без спросу, вы уж нас извините, но дело наше требовало секретности…

– Да чего уж там… – махнул рукой хозяин трактира.

– Так вот, я вперед послал Меркурия Фролыча, но послал не просто так, а с хитростью, мол, он пришел от Барагозина Ивана Ивановича за соловьем… Встретила его ваша жена Акулина.

– Так это что же получается, – глаза Дудина нехорошо блеснули, – так это получается, что и Акулина… – он не договорил, хлопнул ладонью по столу. Кочкин заметил, как вздрогнул стоящий под охраной агентов сыскной Алексей.

– Да! – кивнул начальник сыскной. – Получается, что и ваша жена тоже замешана. Ну это не главное, после того, как она услыхала про Барагозина, так сразу же птицу и вынесла. А потом и спрашивает, вот у него, – Фома Фомич кивнул в сторону Меркурия, – а когда Иван Иванович за ней заедет, она, дескать, уже и вещи собрала…

– Какие еще вещи? – теперь Дудин смотрел только на чиновника особых поручений, но ответил на этот вопрос Фома Фомич:

– А такие вещи, уважаемый Иван Евграфович, что сбежать она от вас хотела, в Москву, вместе с Барагозиным…

– Да я ее прямо сейчас! – Дудин, опрокидывая стул, вскочил на ноги. – Я прямо сейчас… – руки сжались в кулаки, лицо налилось гневной кровью, – убью мерзавку!

– Да вы погодите, это еще не конец истории, – успокаивающим голосом промолвил фон Шпинне, – мы там на нее чуть поднажали, и она нам открылась, что давно, еще со времен, когда вы с Барагозиным держали трактир на паях, любит Ивана Ивановича, приятеля вашего старинного, и что состояла с ним в связи…

Дудин дрожащими руками поднял стул, медленно опустился на него, уронил голову, а начальник сыскной продолжал:

– И что сынок ваш, о котором вы печетесь, не ваш.

– А чей? – поднял тяжелую голову Дудин.

– Барагозина Ивана Ивановича.

Дудин даже не смотрел, как агенты сыскной после того, как фон Шпинне сделал им знак, схватили Алексея под руки и повели к выходу. Хозяину трактира было все равно. Жизнь его кончилась.

Начальник сыскной, садясь в пролетку, задумчиво проговорил:

– Даже не знаю, как теперь и быть…

– Что вы имеете в виду? – спросил Кочкин.

– Где теперь обедать будем? Вряд ли Иван Евграфович после всего станет привечать нас, как прежде…

– Станет, – заверил Меркурий, – мы ведь здесь никак не виноваты.

– Ну, это как сказать… – тяжело вздохнул начальник сыскной.

Губернский город Татаяр узнает эту печальную историю, но уже после Рождества.

Оркестр скрипел и нещадно пиликал. Десятилетний Алеша Эйлер лежал на полу верхней галереи и закрывал уши руками. Он никак не мог понять, почему приглашенные на главный зимний бал Дворянского собрания[14] музыканты так плохо играют. Похоже, и для самих музыкантов это было неожиданностью, потому что скрип регулярно прерывался удивленными и недовольными криками дирижера.

Петька Шереметев[15], конечно, был известный пустозвон. Но в этот раз он не соврал. Алеша видел, что на елке, выше роста ребенка, висит завернутый в золотую фольгу полумесяц. Петька так и говорил, что нож этот причудливо изогнут, и держать его нужно особым образом, вставляя мизинец в кольцо. А еще о том, что клинок похож на клюв, а резные ножны сделаны в виде головы волшебной птицы. Нож звался «керамбит бурунг», загадочно и воинственно. Эти бурчащие слова жгли и вызывали в Алеше непривычное чувство – совершенно черную зависть.

Алеша давно разведал, что отец приготовил ему в подарок на Рождество оптический лабораторный аппарат компании «Карл Цейс»[16]. Федор Федорович Эйлер был профессором ботаники Московского университета и звал прибор причудливо – «оккиолино». Алеше же нравилось русское слово «микроскоп». И несколько дней он был рад, предвкушая подарок, даже собирал тайком коллекцию предметов, которые непременно нужно исследовать с помощью нового прибора.

Но мерзкий Петька забрал всю радость. Теперь Алеша не мог думать ни о чем, только об экзотическом ноже, который ему, конечно же, даже подержать не дадут. Идея, движущая им, была проста и зловредна: улучить момент, когда взрослые покинут зал, и перевесить нож с видного места куда-нибудь вглубь елки, запрятать среди широких веток, а потом наблюдать, как слетит спесь с юного графа, как забегают и забеспокоятся слуги, как начнут перешептываться гости и как, наконец, Петька заревет. И пусть его, нечего хвастать!

Подобные дорогие подарки на общественных елках дарить было не принято, их берегли для домашних гостиных и вручали тихо, по-семейному. Вот и сегодня все дети получат только сладости да краски, а Петьке вдруг – нож! Да не какой-нибудь обычный, а привезенный со сказочных малазийских островов. Это его отец, недавно вернувшийся из полугодового путешествия по странам Азии, придумал. Елена Сергеевна, мать Алеши, услышав об этом, поморщилась и произнесла, что страсть эпатировать общество больше пристала внезапно разбогатевшему купчику, но никак не потомку старинного графского рода. А еще то, что детскую любовь подарками не приобрести. Что это означало, Алеша не понял. Но ему было достаточно того, что старший Шереметев матери не нравится, а значит; и он, Алеша, поступает правильно.

Вчера закончился Рождественский благотворительный базар. Столы, за которыми Елена Сергеевна и дамы высшего света продавали свои товары, уже убрали. В Колонном зале поставили елку, слуги спешно занимались ее оформлением, а рядом репетировал скрипучий оркестр.

Мать с устроителями ярмарки подводили итоги, а детей определили играть в лото и ждать начала праздника. По Алешиному мнению, игры скучнее лото не придумано, поэтому они с Петькой сначала обсуждали солдатиков, выясняя преимущества драгунского полка перед остальными, потом играли в «салочки», но были быстро остановлены Петькиным гувернером. А потом, спрятавшись за портьерой, Петька поведал ему о ноже. И теперь Алеша, никем не замеченный, лежал на полу галереи, опоясывающей Колонный зал, и ждал момента, чтобы подобраться к елке.

Рождественский Благотворительный базар был любимым детищем жены генерал-губернатора Москвы, Великой княгини Елисаветы Федоровны. До такой степени, что она смогла уговорить мужа, Великого князя Сергея Александровича, торговать зонтиками. Алеша сам видел очередь, протянувшуюся от его стола до выхода из зала. Алексей не мог взять в толк, зачем людям столько зонтиков? И почему зонтик, если его потрогал Великий князь, становится дороже?[17]

Точно так же, как зонтики, Алешу не интересовали акварели, нарисованные дамами высшего света. Хотя отец, равнодушный к подобным увеселениям, приобрел одну с цветочками. Как он выразился, «за ботаническую точность». И зачем-то еще купил платок, вышитый матерью. Очень задорого! Елена Сергеевна шутливо сердилась и не позволяла ему это делать, но отец настоял, что платок нужен ему «для памяти». Забывчивостью профессор Эйлер не страдал да и Елену Сергеевну мог наблюдать хоть каждый день, поэтому порыв отца Алеше был непонятен.

И все же ярмарка была приятным событием. Люди, наполнившие Колонный зал Дворянского собрания, улыбались, желали друг другу Божьей милостью хорошего года. Отец выдал Алеше рубль и позволил купить, что душе захочется. Как будущий ученый Алеша провел эксперимент и выяснил, что душе хочется пряников. Научного объяснения этому феномену не нашлось, но пряник оказался вкусным.

Взрослые, как слышал Алеша, тоже были довольны базаром. Подсчет выручки занял всю предыдущую ночь и сейчас еще окончательно не завершился, что пришлось кстати. Нужно было успеть перевесить нож до того момента, как взрослые отвлекутся от денег и вернутся в зал.

Оркестр внезапно совсем расстроился, будто часть музыкантов бросили играть на середине фразы, а остальные еще не успели закончить. Потом раздались тоненькие, почти женские[18] взвизгивания, попадали стулья, а после наступила тишина.

Алеша сунул голову сквозь балюстраду галереи, но ничего не понял. Музыканты вскочили с мест и с ужасом смотрели в одну точку. Что их напугало, Алеша не видел, елка загораживала. Но самое ужасное – исчез золотистый полумесяц, занимавший Алешины мысли последние часы.

Внезапно один из музыкантов с криком «Помогите!» выбежал из зала, а внутри тут же оказалась дюжина слуг. Алеше стало ясно, что миссия не удалась и, пока его не хватились, нужно срочно возвращаться в детскую. Не поднимаясь с пола, Алеша пополз к выходу с галереи. Maman отругает его за помятый костюм, но это лучше, чем если заметит его отлучку.

В короткую неделю между Рождеством и Новым годом Петербург преображается. Особенно если повезет с погодой. Не верите? Значит, вы никогда не гуляли по Невскому, освещенному праздничной иллюминацией. Не видели развивающихся на зимнем ветру флагов. Не любовались вензелями императорской фамилии, горящими на богатых домах, или пятиконечными звездами на макушках фонарей. Не совершали новогодних визитов к друзьям и близким. Не колядовали в Рождественскую ночь и не стояли на службе в соборе на следующее утро. Не качались на огромных корабельных качелях посреди праздничного балагана. Не вдыхали хвойный запах, проходя мимо еловых торгов у Аничкова дворца или в Екатерининском саду.

А уж что сказать про еду? Какой столичный обыватель (соответствующего достатка, конечно же) обойдется без традиционного гуся или рябчика, купленного на Старом Щукином дворе? Да зажаренного целиком, да на подносе, в окружении моченых яблок и квашеной капусты! А то и всамделишных ломтиков ананаса! Какой ребенок не получит в подарок козулю – маленький пряничек в форме диковинного зверя или птицы? Кто не подивится на витрины громадного Елисеевского магазина, выросшего недавно на Невском, к радости одних обывателей и негодованию других? Кое-кто даже прозвал сие чудо архитектурной мысли всамделишным «монстром»! Но какая разница, если состоятельных господ ждут внутри испанские вина и прованское масло, индийский чай и аравийский кофе, жидкий бри и гранитный пармезан! А какие устрицы? Какова икра? Но что-то мы отвлеклись.

В этом году, как и любой уважающий себя житель столицы, в межпраздничных приготовлениях после Рождества, но перед Новым годом, участвовал и доктор Фальк. Что? Вы не знаете доктора Фалька (из тех Фальков, что держат врачебную практику и аптеку на Васильевском острове)? Что ж, давайте исправим это упущение! Вот он, задумчиво взирает на витрину гастронома Елисеевых. И конечно же, ваше внимание привлекает не ананас под мышкой у нашего героя (хотя фрукт, безусловно, экзотический). Нет, взгляды приковывает сам Василий Оттович – высокий, с роскошными, геометрически-правильными усами, идеально зачесанными волосами и статью античного атланта. Такой уж точно выделится в толпе! Но охладим пыл наших читательниц женского пола – господин Фальк не одинок, его ждет дома невеста, очаровательная Лидия Шевалдина, существо сколь взбалмошное, столь и очаровательное. И обе черты ее характера сыграют немаловажную роль в начале нашей истории.

– Фальк, мы идем на спиритический сеанс! – заявила Лидия, едва доктор переступил порог их квартиры, выходящей окнами на Большой проспект. Невеста завела привычку звать его по фамилии. Все-таки «Василий Оттович» – звучит длинно, официально и излишне торжественно. «Васенька»? Помилуйте, какой из Василия Оттовича «Васенька»! Сюда же отправляются просто «Вася», «Василий», «Васюлечка» и прочие производные. А вот Фальк… Фальк звучит гордо, благородно и универсально. За полгода Лидия полностью овладела умением вкладывать в звучную немецкую фамилию любые оттенки чувств, от игривой нежности до капризного недовольства. Сейчас тон был ультимативен и споров не подразумевал.

Василий Оттович невозмутимо потопал ногами, сбрасывая налипший снег, аккуратно поставил ананас на коридорную тумбочку, глубоко вздохнул и поинтересовался:

– А зачем мы туда идем?

– Затем, что там интересно! – безапелляционно сказала Лидия, но затем примирительно добавила: – А еще затем, что я была паинькой и высидела с тобой ужасающе скучный званый вечер у Неверова. И только попробуй сказать, что не согласен с тем, что он был именно ужасающе скучным!

Василий Оттович не стал даже пытаться, потому что невеста была права. Отставной товарищ прокурора Павел Сергеевич Неверов считал себя своего рода крестным отцом молодой пары, засвидетельствовав их знакомство в Зеленом луге в ходе расследования загадочного убийства тетушки Лидии. Даже по возвращении с дачи в Петербург он старался не терять связи с Фальком и Шевалдиной, поэтому зазвал их к себе на ужин после Рождества. Василий Оттович, человек спокойный временами до форменного занудства, ничего не имел против медленных и скучных вечеров, проводимых за вкусной едой, хорошим коньяком и ароматными сигарами, но собрание у Неверова, куда также были приглашены другие престарелые орлы петербуржской юриспруденции, вышло и впрямь ужасающе унылым.

– Но почему сеанс? – попытался все же отбиться Фальк. – Почему не каток? Не опера? Не ресторан хотя бы?

– Потому, что я провела вечер с твоими друзьями…

– Они не мои дру…

– С друзьями твоего друга, – не дала ему закончить Лидия. – А сеанс проводят уже мои подруги, Ксюша Миронова и Наташа Симонова. Для них это очень важно. А мне – очень любопытно. И если честно, немного страшно, – уже тише призналась она. – Я очень хочу пойти, но без тебя это будет жутковато…

Василий Оттович бросил тоскливый взгляд на новогоднюю ель в углу теплой и мягко освещенной комнаты, молча и мимолетно погоревал о несбывшихся планах провести вечер в любимом кресле, под пледом, с обязательной сигарой и рюмочкой хорошего французского коньяка – но, конечно же, растаял.

В Лештуков переулок, место проведения сеанса, ехали на извозчике. Зима значительно сокращала время в пути из одной части столицы в другую – больше не надо было делать крюк через мост, когда можно просто пересечь замерзшую реку. А в январе обещали вновь выпустить на линию чудо прогресса – трамвайчик между Дворцовой и Университетской набережными, пути которого вмораживались прямо в невский лед. А пока приходилось отдавать предпочтение более традиционным видам транспорта. Лошадка бодро перебирала ногами, сани весело скрипели по засыпавшему Петербург снежку. Погоду можно было бы счесть идиллической, если бы не налетевший ветер и ледяная крошка, внезапно начавшая сыпать с неба. Железному здоровью и закалке Василия Оттовича такие зимние курьезы не угрожали, а вот Лидия закуталась в теплую шубу и надвинула на лоб соболиную шапку. Рассказывать что-то в таком виде оказалось затруднительно, но Шевалдина все же попробовала.

Сеанс проводился во флигеле усадьбы, принадлежащей купчихе Екатерине Петровне Островской. Сам домишко всего за год успел обрасти мрачной славой. Даже газеты посвятили ему несколько статей, чего уж говорить о людской молве! А дело было вот в чем – аккурат в канун прошлого Нового года во флигеле обнаружили тело Александры Симоновой, двадцати одного года от роду, младшей дочери богатого фабриканта Аристарха Симонова. Девушка лежала на кровати, скорчившись в предсмертных муках. Из ее груди торчала рукоять кинжала. На прикроватном столике обнаружился обрывок бумаги, где девичьим почерком (несомненно принадлежащим покойной) было начертано: «Я не могу этого вынести!» Близкие Симоновой показали, что у той в последнее время возникли размолвки с горячо любимым женихом, Федором Григорьевым, отчего она и переехала во флигель Островской. Слуг в ночь своей смерти она отпустила, следов взлома и борьбы обнаружить не удалось. Полиция была только рада объявить гибель Александры самоубийством и закрыть дело.

Совсем другой версии придерживались сестра покойницы, Наталья Симонова, и их лучшая подруга Ксения Миронова. А так как вторая росла барышней экзальтированной и впечатлительной, ей-то и пришла в голову идея – провести во флигеле спиритический сеанс и вызвать дух Александры в годовщину ее гибели. Она же нашла для этого идеального кандидата – мадам Дафну Жаме. Французская дама-медиум якобы успела наделать шуму в Петербурге, но Мироновой каким-то образом удалось «забронировать» говорящую с духами на один вечер. Флигель, как оказалось, так и стоял пустым весь год – к досаде купчихи Островской, никто не горел желанием въезжать в дом самоубийцы.

В результате этим вечером в Лештуковом переулке решили собраться шестеро: Ксения, Наталья, Лидия (на правах общей подруги), Фальк (девушка объявила, что без жениха участвовать не будет, а врач по итогам сеанса им может еще как пригодиться), Федор Григорьев и несравненная мадам Жаме.

По мере поездки рассказ невесты все-таки сделал то, чего не удалось достичь шквалистому ветру с колючим снегом, – породистое лицо Василия Оттовича, обращенное к проносящейся мимо гранитной ограде реки Мойки, приобрело явственно страдальческий вид.

Неприятности начались сразу же. Выйдя из саней, Лидия умудрилась найти единственную, слегка присыпанную свежим снегом заледенелую лужу на всей улице. Девушка ойкнула, взмахнула руками и, прежде, чем Фальк успел подхватить ее, рухнула на землю. На крыльцо флигеля она взошла уже облепленная снегом, хромающая и крайне недовольная.

Внутри их ждали две девицы – одна трепетная, с белокурыми кудрями и мечтательными глазами (несомненно Ксения), вторая закутанная в черное, вся состоящая из прямых линий и острых углов (очевидно Наталья). Взгляды, которыми они одарили Василия Оттовича после того, как Лидия представила его, соответствовали внешности. Ксения смотрела восторженно-восхищенно, Наталья – настороженно-неприязненно. Фальк, как всегда, остался вежливо-непроницаем.

Флигель нес все следы дома, стоявшего необитаемым целый год: пыль, убранная в чехлы мебель, стылый холод (гости не стали раздеваться, а девушки даже остались в перчатках) – и снова пыль, пыль, пыль повсюду. Освещение не зажигали – за исключением десятка свечек, расставленных по периметру гостиной и столовой. Естественно, на наряженную елку и накрытый праздничный стол рассчитывать не приходилось.

– А могли бы сидеть дома и вкушать утку в ананасах, – как бы между делом шепнул Фальк на ухо невесте, за что удостоился тычка локтем.

– Мы не последние? – громко спросила Лидия.

– Нет, пока не приехали Федор и мадам Жаме, – ответила Ксения. – Ой, дорогая, ты хромаешь?

– Пустяки, пройдет, – отмахнулась Лидия. – Тут у флигеля такой коварный лед…

– Да, год назад было так же, – мрачно заметила Наталья. – Я тоже на нем поскользнулась, когда… – она осеклась, словно ей не хватило дыхания, но затем твердо продолжила: – Когда услышала про несчастную Сашеньку.

От дверей раздались шаги, и вскоре в вестибюль прошел молодой человек: высокий, стройный, с выразительными голубыми глазами. Очевидно, что некоторые дамы находили такую внешность неотразимой. Одет он был со вкусом, но опытный глаз доктора заметил, что его шуба и костюм выглядели несколько поношенными, словно у молодого человека недоставало денег на обновку.

– Федечка, ты пришел! – обрадованно воскликнула Ксения.

– Конечно! Сашенька была мне дорога, я не мог упустить возможность в последний раз услышать ее голос! – порывисто воскликнул Григорьев. Как показалось Фальку – довольно фальшиво. Фыркнув себе под нос, он отправился осматривать единственные освещенные комнаты. Он обратил внимание на дверь, ведущую из гостиной. Над ней висел венок засохших цветов, готовый рассыпаться в пыль.

– Там лестница в комнаты второго этажа, – сказал тихий голос за спиной. Другой на месте Василия Оттовича содрогнулся от внезапного ужаса, но доктор, привыкший к внезапным явлениям своей кухарки, Клотильды Генриховны, не повел и бровью.

– Там и нашли Александру? – повернувшись, спросил Фальк у Натальи.

– Да, – кивнула мрачная девушка.

– И вы действительно рассчитываете сегодня услышать голос ее духа? – полюбопытствовал доктор.

– Я рассчитываю сегодня услышать правду, – просто ответила Симонова.

Вновь стукнула входная дверь. В прихожей возникла закутанная в шаль женщина, внешне напоминающая человекоподобного прямоходящего стервятника. Она остановилась, втянула носом воздух и прокаркала:

– Горе! Горе! Чую горе, витающее над этим домом!

– Мадам Жаме! – воскликнула метнувшаяся ей навстречу Ксения.

– Да! Да! Я пришла, драгоценное дитя мое! – объявила медиум. Она выставила перед собой руку и начала водить ею из стороны в сторону, словно на ее ладони внезапно открылся зрячий глаз. – Духи! Кругом духи! Я слышу их голоса! Духи, ответьте мне!

Из гостиной донеслась одинокая басовитая нота, будто кто-то нажал на клавишу нижней октавы расстроенного пианино.

Ужас, поначалу охвативший всех в прихожей (включая, если судить по выпученным глазам, мадам Жаме), сменился раздражением, когда за одной нотой последовала следующая, складываясь в знакомый мотив. До-фа-фа-фа, соль-ля-ля-ля. А затем хорошо поставленный голос печально пропел:

– O Tannenbaum, o Tannenbaum, wie treu sind deine Blätter!

– Прошу меня извинить на секундочку, – покраснела Лидия и вышла из прихожей.

Перед пианино с глубокомысленным видом стоял Василий Оттович, явно примеряясь к тому, чтобы продолжить вечер традиционных немецких рождественских песен.

– Если ты немедленно не прекратишь, то, клянусь, сегодня ночью в этом доме найдут еще одного покойника! – рассерженно прошипела Лидия.

– Пара минут такого театра – и я сам скончаюсь, – вполголоса пообещал Фальк. – Ты хоть слышала ее? Хоре, хоре, драхоценная, крухом духи! Предположу, что сей чудный прононс очень характерен для знаменитого города Полтава́ малофранцузской провинции.

Несмотря на кипящий внутри гнев, Лидия не выдержала и тихонько хохотнула, но быстро пришла в себя:

– Да, согласна, медиум не внушает доверия. Но я здесь для того, чтобы поддержать подруг! Дорогих мне, между прочим, людей. А ты ведешь себя, как испорченный ребенок! Никогда тебя таким не видела, право слово! Пожалуйста, прояви свою немецкую стойкость и тактичность и потерпи часок. В конце концов, я была вынуждена полвечера выслушивать дискуссию о дозволенных статьей 149 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» вольностях при выборе отданного на усмотрение суда…

– Не продолжай! – взмолился Василий Оттович, внутренне содрогнувшись. – Я постараюсь сдержаться.

Они вернулись в прихожую, где стояли Ксения и Наталья.

– А куда подевались Федор и медиум? – спросила Лидия.

– Мадам Жаме сказала, что проводить сеанс удобнее в столовой, и попросила Федю помочь ей с расстановкой, – ответила Ксения.

– Может, им нужны еще помощники? – вызвался Фальк, бросив на Лидию взгляд, говорящий: «Смотри, я стараюсь!»

Он шагнул в столовую, где Григорьев и псевдофранцуженка о чем-то раздраженно шептались в углу.

– Уговор был другим! – шипел Федор.

– Был, а теперь я меняю его. И стоить это будет дороже… – мадам Жаме увидела входящего доктора и резко замолчала.

– Я хотел спросить, не нужна ли вам моя помощь? – чуть смущенно произнес Фальк.

– Да, конечно, драгоценное дитя! Здешний стол слишком большой. Помоги сему чаду сдвинуть его и принеси круглый кофейный столик из гостиной, – распорядилась Дафна, продолжая терзать уши доктора малороссийским «гэканьем».

– А почему бы нам не провести сеанс там и ничего никуда не таскать? – поинтересовался Василий Оттович.

– Потому, шо духи так сказали! – отрезала медиум.

Наконец все было готово. Шестеро участников ритуала, изрядно потеснившись, заняли места вокруг кофейного столика и взялись за руки. Посередине, между ними, мадам Жаме установила хрустальный шар. Взгляды почти всех присутствующих были прикованы именно к нему. Ксения смотрела с благоговением, Наталья – упрямо, чуть сощурившись, Лидия – с любопытством, а Федор, казалось, витает где-то в своих мыслях, загипнотизированный молочно-белым туманом внутри. Наблюдения эти смог сделать единственный человек, которого шар не интересовал, – Василий Оттович. На его лице, обыкновенно спокойном и вежливо-бесстрастном, сейчас отражалась вся гамма чувств, вызванных участием в настолько глупой затее, от насмешливого интереса до трагического осознания глубины падения современных нравов. Конечно же более других его внимание привлекала мадам Жаме. Она кряхтела, словно двигатель одного из новомодных автомобилей, а напряженное выражение ее лица с глазами навыкате невольно напомнило Фальку о пациентах, страдающих от хронической констипации.

– Назовите имя! Имя усопшей, с коей вы хотите вступить в контакт! – потребовала медиум после пары минут скрипения, но прежде, чем Ксения успела открыть рот, прервала ее: – Нет, не нужно, уже не нужно, духи подсказывают мне! Ее зовут Александра! Александра! Дух Александры, явись нам!

Присутствующим показалось, что при этих словах тени еще больше сгустились в и без того плохо освещаемой трепетным пламенем свечей кухне. Всем, кроме Фалька, который продолжал взирать на представление с ужасом совсем иного порядка, а левая бровь его неумолимо и скептически ползла вверх.

– Да-а-а-а-а, – прохрипела тем временем мадам Жаме. – Я зде-е-е-е-есь! Мука-а-а-а! Мука-а-а! Мука бедного сердца, пронзенного кинжалом, тяготит меня!

Фальк увидел, как метнулся к медиуму взгляд Федора. Видимо, как и Василий Оттович, он недоумевал, почему призрак любимой женщины тоже обрел явно несвойственный ей при жизни акцент.

– Вопросы! Задавайте вопросы! – снова сказала своим обычным голосом Дафна.

– Сашенька, ты слышишь меня? – подалась вперед Ксения. Мадам Жаме адресовала ей беглый раздраженный взгляд, мол: «Я ж сказала, что слышит, девушка, чего ты дуростью страдаешь?», но все же проскрипела:

– Да-а-а-а-а, слышу-у-у-у-у…

– Сашенька, что случилось с тобой? Правда ли ты убила себя?

«Несколько прямолинейно», – подумал про себя доктор, но вслух говорить ничего не стал. Тем более что за столом повисло действительно напряженное молчание.

– Да-а-а-а-а-а, – наконец просипела мадам Жаме. – Я была-а-а-а та-а-а-ак несчастна-а-а-а…

Фальк заметил резкую перемену в двух участниках сеанса. Федор, до этого сидевший излишне прямо и напряженно, будто бы выдохнул, и расслабленно откинулся на спинку кресла. А вот губы Натальи задрожали, силясь не то сложиться в усмешку, не то обнажить недовольный оскал.

– Хочешь ли ты что-то сказать нам, Сашенька? – спросила Ксения.

– Да-а-а-а-а-а, – снова протянула медиум. – Возлюбленные мои-и-и-и-и-и… Драгоценные мои-и-и-и-и-и… Не печальтесь обо мне-е-е-е-е… Будьте счастливы-ы-ы-ы-ы…

С этими словами мадам Жаме обмякла и бухнулась лбом на столешницу. Хрустальный шар подпрыгнул и жалобно задребезжал. «Контузия, – подумалось Василию Оттовичу. – Такой удар обязан повлиять на мозг».

– Мадам, что с вами? Вы слышите нас? – тревожно спросила в повисшей тишине Ксения.

– Конечно же с ней все хорошо. Все она слышит, – процедила Наталья.

В этот момент от входной двери раздалось металлическое позвякивание, а в замочной скважине заскрежетал подбираемый ключ.

– О нет! – приглушенно взвизгнула Ксения. – Тушите свечи! Прячьтесь!

– Что? Почему? – недоуменно воззрился на нее Фальк.

– Потому, что мы тут собрались не совсем легально, – пояснила Миронова, судорожно задувая свечи. – Бежим! Нас не должны видеть!

И подала пример, метнувшись в гостиную. Поддавшись всеобщей панике, гости последовали за ней. Поразительную прыткость проявила даже внезапно восставшая мадам Жаме. Лишь Лидия проявила оригинальность и спряталась за массивным кухонным сервантом, активно жестикулируя, чтобы Фальк последовал за ней. Однако Василий Оттович счел бегство ниже своего достоинства и остался спокойно сидеть за столиком в ожидании визитеров.

Ключ наконец подошел. Дверь распахнулась и в темную прихожую протиснулась обширных размеров фигура.

– Чёй-то свечками горелыми тянет… – произнес женский голос. – Батюшка, чего вы там топчетесь, посветили бы!

Следом вошел гигантских размеров священник с керосинкой в руках. Лампа дала достаточно света, чтобы новые посетители разглядели Фалька, сидящего за кофейным столиком. Прежде, чем из женского горла вырвался громкий крик «Караул, грабят!» (а Василий Оттович был уверен, что именно эту фразу намеревалась озвучить гостья, открыв могучий рот), доктор вежливо сказал:

– Добрый вечер! Проходите, пожалуйста.

То ли от наглости, то ли от неожиданности – но женщина несколько раз молча открыла и закрыла рот, но ни одного внятного слова так и не произнесла. Вместо нее в разговор басовито вступил священник:

– Ты почто квартирную хозяйку пугаешь, ирод?

– Квартирную хозяйку? – обрадовался Фальк. – Так вот кто виноват в том, что моя невеста чуть не вывихнула лодыжку на льду!

– Так дворник же опять запил, окаянный! – оправдывающимся тоном начала женщина. – И так каждую зиму! Все жалуются! А я чего сделаю?

Она внезапно замолчала, а потом подозрительно спросила:

– Так, а вы, собственно, кто? И что здесь делаете?

– Позвольте представиться: доктор Фальк, Василий Оттович, – он привстал и приветственно склонил голову. – А вы?..

– Екатерина Петровна Островская, – заявила квартирная хозяйка. – А это отец Нафанаил.

– Святой отец, – Фальк уважительно прижал руку к сердцу. – А касательно второго вашего вопроса, то был приглашен сюда на спиритический сеанс, будучи в полной уверенности, что ваше дозволение на него получено…

– Сеанс?! У меня?! – прорычала Островская. Далее слова оставили ее, и она огорошенно повернулась к Нафанаилу.

– Прокляну! – пообещал священник.

– Дамы, право слово! – позвал Василий Оттович. – Перестаньте вести себя, как нашкодившие дети. Имейте смелость признаться!

Раздались робкие шаги, и из гостиной появилась Ксения. Выглядела она точь-в-точь как гимназистка, вызванная отвечать перед грозным директором.

– Здравствуйте, Екатерина Петровна, – тихо произнесла она.

– Ты! – вскричала Островская. – Так и знала! Я ж тебе сказала, что не позволю бесовщиной заниматься в моем доме! Ни за какие деньги! Да я… Да я знаешь что?!

– Прокляну, – веско вставил Нафанаил.

– Простите, Екатерина Петровна, но это правда невероятно важно для меня… – попыталась оправдаться Ксения.

– И слышать не хочу! Кыш! Вон из моего дома, пока я полицию не позвала! Сколько вас тут?

– Шестеро, – ответила Миронова. Из гостиной за ней выступили Наталья и мадам Жаме. Лидия показалась из-за серванта и сделала неловкий книксен.

– Вижу пятерых! – констатировала Островская. – Где шестая?

– Шестой, – поправил ее Фальк. – Действительно, где Федор?

Гости огляделись, но Григорьева рядом с ними не оказалось.

– Феденька? Где ты? Идем, нам нужно срочно уходить!

«Пока не прокляли», – подумал Фальк, покосившись на отца Нафанаила. Вопреки ожиданиям, Федор не откликнулся и не объявился.

– Может, он на втором этаже? – предположила Лидия. – И просто не слышит нас?

– Зачем его туда понесло? – проворчала Островская. – Там же эта полоумная…

– Екатерина, окстись! – пробасил священник. Сделал он это вовремя. Еще немного, и квартирная хозяйка могла ляпнуть что-то такое, за что Наталья явно готова была отвесить ей пощечину.

– Екатерина Петровна, разрешите подняться и поискать нашего спутника? – вежливо осведомился Василий Оттович.

– Давайте, только быстро! Нет у меня времени с вами возиться! – махнула рукой Островская.

– Кстати, действительно, а что привело вас сюда вечером, да еще и вместе со святым отцом? – поинтересовался Фальк.

– Освящать флигель будем! С тех пор, как… – Островская опасливо глянула на Наталью и вовремя осеклась. – В общем, уж год, как никто не хочет сюда вселяться. Боятся, мол, дом нехорошим стал. Вот и позвала отца Нафанаила, чтоб флигель освятил. А там, глядишь, и слухи развеются.

– Понятно, здравое деловое решение, – одобрил Фальк и обернулся к женщинам. – Идемте?

Они открыли дверь с истлевшим венком и проследовали по узкой скрипучей лестнице наверх. Девушки шли за держащим свечу Фальком гуськом, словно птенцы за мамой-уткой. В коридоре второго этажа Григорьева не оказалось.

– Федор! – требовательно позвала Наталья.

– Феденька! – вторила ей Ксения.

Однако молодой человек не отзывался. Они распахнули несколько дверей, но в комнатах его тоже не оказалось. Осталась самая последняя, в конце коридора.

– Спальня, – прошептала Ксения.

– Что, та самая? – испуганно спросила Лидия. Подруга лишь кивнула. Они нерешительно остановились.

– Ой, дурехи! – фыркнула Наталья. – Идемте, Василий Оттович, посмотрим. Хотя этот прохвост, скорее всего, выскочил с испугу в окно!

Они подошли к спальне и открыли дверь. Заглянув внутрь, Наталья охнула и отступила, прижав ладони ко рту. Василий Оттович проявил большее самообладание, но тоже не нашелся с репликой.

Прохвост все-таки не выскочил с испугу в окно. Федор Григорьев лежал на кровати.

Из груди у него торчала рукоять кинжала.

– Феденька, боже мой! – взвизгнула Ксения и попыталась рвануться к кровати, однако Василий Оттович удержал ее, мягко, но уверенно.

– Подождите, лучше сейчас ничего не трогать, – попросил доктор.

– Но почему?! А вдруг ему нужна помощь?! – запротестовала Миронова, утирая слезы.

– Поверьте, помощь ему уже не нужна, – сказал Фальк. – И так получилось, что у меня есть некоторый опыт общения с полицией. В случае насильственной смерти рекомендуется оставить все в неприкосновенности.

– Насильственной? – спросила Лидия. – Ведь это очень похоже на…

– Пугающе похоже на то, как умерла Саша, – тихо поддержала ее Наталья. – Может, это самоубийство?

– Как?! Как вы можете так спокойно это утверждать?! – вскричала Ксения. – Бедный Феденька…

– Вот, значит, как? – неприязненно уставилась на нее Наталья. – У меня, конечно, были подозрения, но теперь я абсолютно в этом уверена! Он и тебя окрутил!

– Кто? Кого? – переводила удивленный взгляд с подруги на подругу Лидия.

– Думаю, Наталья пытается сказать, что у Ксении были близкие отношения с Федором, – пояснил Василий Оттович. – Присмотри за подругами, пожалуйста. Мне нужно осмотреть тело.

– Да! – тем временем воскликнула заплаканная Ксения. – Да, мы были вместе! И хотели пожениться, когда придет срок и можно будет это сделать без завистливых взглядов людей вроде тебя!

– Вроде меня?! – вспылила Наталья. – Ксюша, он был обручен с Сашей! Твоей подругой, между прочим!

– Да! – запальчиво вскрикнула Миронова. – Но она сама решила разорвать помолвку! Ты не представляешь, как она себя с ним вела! Она его воспринимала как… как… Собачонку! Давала несколько рублей в день на пропитание! Отдаляла от себя!

– А знаешь, почему?! – крикнула в ответ Наталья.

– Так, чего раскричались?! Что тут у вас происходит?! – добавился ко всеобщей женской какофонии могучий голос Екатерины Петровны. Квартирная хозяйка безапелляционно раздвинула ссорящихся подруг и встала в дверях спальни. При виде тела на кровати ее глаза расширились.

– Господи Иисусе! – выдохнула Островская и с громоподобным грохотом упала в обморок.

– Только этого еще не хватало! – проворчал Фальк.

– Кто тут поминает всуе? Прокляну! – пробасил отец Нафанаил, поднявшийся на второй этаж. – Вы что с Екатериной Петровной сотворили?

– Ничего! Она сама – бум! – и все! – художественно изобразила обстоятельства падения Лидия.

– А с этим отроком чего? – оторопело уставился священник на труп Григорьева.

– Колотая рана, очевидно, – озвучил и без того ясный диагноз Фальк. – Наталья, можно вас на секунду?

Симонова в очередной раз показала, что сделана совсем из иного теста, нежели ее подруга. Несмотря на испуганный вид, она решительно переступила порог и подошла к доктору. Василий Оттович указал на прикроватный столик с обгорелой свечой:

– Кажется, это записка. Узнаете почерк? Нет, нет! – он остановил руку девушки, потянувшуюся к обрывку бумаги. – Не трогайте руками, просто посмотрите, пожалуйста.

Симонова нагнулась над столиком, присмотрелась к находке – и отшатнулась:

– Это… Это… Ее почерк!

– Чей?! – Лидия, как всегда, когда ей что-то было любопытно, приподнялась на цыпочках, вытянула шею и попыталась разглядеть, о чем идет речь.

– Саши, – выдохнула Наталья.

– На обрывке бумаги женским почерком, пострадавшим, похоже, от воды, написано: «Будь ты проклят!» – сухим канцелярским тоном судебного медика сообщил Фальк.

– Ду-у-у-у-ух-и-и-и-и-и! – просипела из коридора всеми забытая мадам Жаме.

Установился какой-то невообразимый бардак. Все начали говорить одновременно и на повышенных тонах. Ксения заламывала руки. Лидия пыталась ее успокоить. Наталья пятилась к выходу. Мадам Жаме опять поминала духов. Отец Нафанаил басовито требовал, чтобы ему объяснили, что вообще здесь происходит. Кто-то должен был взять на себя роль голоса здравого смысла и остановить всеобщую истерику. Этим «кем-то», конечно же, оказался Василий Оттович.

– Тихо! – рявкнул он, перекрыв всеобщий гомон. Как ни странно, это подействовало. Все мгновенно замолчали и застыли на своих местах. Фальк удовлетворенно кивнул: – В соседней комнате я видел диван и несколько кресел. Давайте переместимся туда и успокоимся. Батюшка, мне потребуется ваша помощь. Боюсь, я не смогу в одиночку доставить туда Екатерину Петровну. Нужно привести ее в чувство.

Общими усилиями им удалось это сделать. Фальк сбегал на кухню, нашел на кухне запылившуюся бутылку с уксусом, вернулся на второй этаж и сунул ее под нос Островской. Та втянула резкий запах, зафыркала и очнулась.

– Так, одной проблемой меньше, – утомленно констатировал Фальк. – Вернемся к более насущным вопросам. Отец Нафанаил, попрошу вас выйти на улицу и найти городового. На Загородном проспекте или на набережной точно будет хотя бы один. Пусть сообщит в полицейскую часть, а сам прибудет сюда для охраны места преступления. Все понятно?

– Да, – пробасил священник.

– Отлично. И пожалуйста, постарайтесь никого не предать анафеме по дороге! – попросил напоследок Василий Оттович.

– Место преступления? – удивленно спросила Лидия. – Какого преступления? Разве это не самоубийство?

– Это ду-у-у-у-ух-и-и-и-и! – завела старую шарманку мадам Жаме.

– Нет, это не ду-у-у-ух-и-и-и! – раздраженно рявкнул Фальк, которого весь этот спектакль порядочно разозлил. – И – нет, дорогая, это не самоубийство. Вопреки тому, что показывают на сцене театров, заколоться кинжалом в сердце куда сложнее, чем это может показаться. Особенно под таким углом.

– Какой ужас! – всхлипнула Ксения.

– Боюсь, все куда страшнее, чем вы можете себе представить, – продолжил Фальк. – Как вы понимаете, в призрак мстительной невесты-самоубийцы я не верю. Во время осмотра второго этажа я не нашел ни единого открытого окна. И мимо нас с Екатериной Петровной и отцом Нафанаилом никто не прокрадывался. А это означает, что Федор Григорьев не просто убит. Он убит кем-то из здесь присутствующих.

Василий Оттович ожидал, что это его заявление вызовет очередной взрыв всеобщей истерики. Вместо этого присутствующие, как загипнотизированные, продолжили молча смотреть на доктора. Слегка смущенный вниманием, Фальк машинально запустил пятерню в волосы, которые художественно растрепались (незаметно придав ему обаяния), и решил продолжить:

– Так уж получилось, что я могу быть уверен в невиновности Екатерины Петровны и отца Нафанаила – они вошли на первый этаж у меня на глазах. Также вне подозрений Лидия. Не потому, что она моя невеста, конечно же, а потому, что спряталась на кухне и не могла попасть оттуда на второй этаж.

– Ну спасибо! – саркастически заметила Лидия.

– Вынужден быть объективным, – пожал плечами Василий Оттович. – Четверо людей побежали в гостиную, откуда лестница ведет на второй этаж. Одного нашли убитым. Поэтому, думаю, вы понимаете, отчего у меня и, как вы понимаете, у полиции будут трое подозреваемых. Со столичными служителями правопорядка я дел, к счастью, не имел, но, в силу некоторого опыта общения с другими полицейскими и прокурорскими работниками, должен заметить, что чистосердечное признание облегчает участь преступника. А посему, пока мы здесь сидим и ждем городового, я бы предложил убийце сознаться и передать себя в руки сыщиков.

Сам Фальк счел тираду аргументированной и убедительной, а потому несколько расстроился, когда Ксения, Наталья и мадам Жаме промолчали. Вместо них вдруг подала голос Екатерина Петровна:

– А я, кажется, видела того мальчика, что зарезанным лежит.

– Уверены? – с интересом спросил Фальк.

– Можете мне не верить, но память на лица у меня отменная, – гордо ответила Островская. – При моем роде занятий это крайне нужная вещь. А то поставишь правило «Никаких гостей, особенно мужского пола», а некоторые как поведутся шастать…

– И что же, он здесь шастал? – уточнил Василий Оттович.

– Нет, он не шастал, – отрезала Екатерина Петровна. – Но я его видела ровно год назад. Столкнулась здесь, у главного дома. Он ведь тоже на льду поскользнулся тогда. Я уж думала, сейчас жаловаться пойдет, ан нет – вскочил и поспешил прочь.

– Очень любопытная деталь, – сказал Фальк. – И что же, вы говорили об этом полиции?

– Какой полиции, молодой человек, что вы? Они меня не особо-то и расспрашивали тогда!

– В таком случае дело принимает крайне интересный оборот, – задумчиво произнес Фальк.

– Почему мне кажется, что у тебя уже есть своя гипотеза о произошедшем? – поинтересовалась Лидия.

– Потому что так оно и есть, – просто признал Василий Оттович. – Если желаете, я даже могу ее озвучить, пока мы ожидаем отца Нафанаила с полицией.

– Я вот желаю! – подала голос квартирная хозяйка.

– Это дело вас вообще не касается, – проявила необычную для себя резкость Ксения.

– Еще как касается, милочка! – вскинулась Екатерина Петровна. – Коль злодея быстро поймают, то я смогу быстренько освятить флигель и заявить, что все слухи про проклятия самоубийцы и призраков – это просто грязные наветы завистников!

– Если возражений нет – тогда прошу внимания, – Фальк оглядел собравшихся и начал: – Прежде всего необходимо уточнить, что все мои умозаключения, за редким исключением, являются домыслами. Прошу простить мне эту вольность. Но у меня на руках достаточно свидетельств, чтобы выстроить гипотетическую картину произошедшего. Вернемся к самому началу – трагедии, что собрала нас здесь. Смерти, что была объявлена самоубийством на основании оставленной записки и косвенных свидетельств. Согласитесь, полиции гораздо проще списать смерть на трагическую случайность. Не знаю, каково было первоначальное заключение судебного медика, но, как я могу засвидетельствовать сейчас, гибель Федора Григорьева, несущая очевидное сходство с происшествием годичной давности, самоубийством не является. А посему – что, если Александра также была убита? В этом случае сегодняшний спиритический сеанс играет совсем другими красками. Особенно учитывая личность нашего медиума.

– А что не так? – обиделась Дафна.

– Следует признать, что я абсолютно несведущ в спиритическом мире Петербурга, но одно могу сказать точно – вы, сударыня, не смогли бы обмануть даже самого наивного простака, который жаждет быть обманутым. Не знаю, существует ли на самом деле мадам Жаме, но вы точно ею не являетесь.

– Она точно существует! – заявила Ксения. – Ее рекомендовали исключительно сведущие люди!

– И они свели вас лично? – уточнил Фальк.

– Эм… Нет, – растерянно признала Миронова. – Я попросила слуг найти ее адрес и отнести ей письмо.

– В таком случае можно с уверенностью утверждать, что настоящая мадам Жаме ваше письмо не получила, и вместо нее на сеанс явилась самозванка.

– Но зачем ей это? – удивилась Лидия. – Неужели… Неужели, чтобы убить Федора?

– Тьфу на тебя! – воскликнула лжемедиум. – Еще не хватало грех на душу брать!

– Отец Нафанаил бы оценил, – поддержал ее Василий Оттович. – Нет, думаю, Федор ей нужен был живым. А что до вопроса «зачем?», мадам… Не знаю, как вас там на самом деле…

– Людмила Николаевна мы, – солидно отозвалась недавняя француженка.

– Допустим, – согласился Фальк. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но речь сейчас идет не о случайной путанице, которой вы решили воспользоваться? Вас пригласили сознательно, сказали, какую роль необходимо сыграть, и, самое главное, что должны сказать ваши ду-у-у-у-ух-и-и-и-и.

– Допустим, – буркнула Людмила Николаевна, воспользовавшись словечком доктора.

– Какая низость! – воскликнула Ксения.

– О, это еще пока не низость, – оптимистично пообещал Фальк. – Низости начинаются дальше. Опять же, это мое предположение, но, учитывая обстоятельства, думаю, что в ходе сеанса мадам Жаме должна была сообщить, что смерть Александры не была самоубийством. И назвать имя настоящего злоумышленника.

– С чего вы взяли? – спросила его Наталья.

– Во время подготовки к сеансу я случайно стал свидетелем разговора между Людмилой Николаевной и Федором. Лжемедиум заявила ему, что сумма их договора изменилась. Это уже показалось мне подозрительным, но после смерти господина Григорьева я взглянул на разговор по-другому.

– То есть Федор нанял лжемедиума? – спросила Лидия.

– Нет, думаю, это лжемедиум, услышав свое задание, подумала, что может неплохо подзаработать, взяв деньги как с нанимателя, так и с господина Григорьева, – усмехнулся Фальк. – Выдающаяся коммерческая жилка, снимаю шляпу. Ведь согласно изначальной договоренности вы должны были заявить, что именно Федор убил Александру, не так ли?

– Что?! – ужаснулась Ксения.

– Все равно вы ничего не докажете, – огрызнулась Людмила Николаевна.

– Доказывать будет полиция, сударыня, – отмахнулся Василий Оттович. – Они уж точно будут тщательно опрашивать свидетелей. И возможно, один из них подтвердит, что видел вас с господином Григорьевым, которому вы сообщили о планах вашего нанимателя. Вы хотели получить с Федора круглую сумму за молчание, но он оказался изобретательнее.

– И придумал собственный сценарий сеанса! – радостно угадала Лидия.

– Именно, – подтвердил Фальк. – Лжемадам пожадничала в последний момент и повысила сумму, но, видимо, Федор на нее согласился. Ведь если бы сеанс прошел так, как он задумал, в его распоряжении вскоре могли оказаться значительные суммы, принадлежащие его новой невесте. Ксении Мироновой. Это был бы брак, благословленный их общей подругой с того света!

– Нет! Феденька не мог на такое пойти! – отчаянно воскликнула Ксения. – Он любил меня!

– Предположу, что он любил ваши деньги, – грустно сказал Василий Оттович. – Так же, как и деньги Александры до этого. По крайней мере, именно так считает ее сестра. И вероятно, убийца Федора Григорьева. Правда, Наталья Аристарховна?

Взгляды всех собравшихся моментально обратились к Симоновой. Наталья же недоуменно пожала плечами:

– Не понимаю ажиотажа. Чего уж тут скрывать, я считала Федора мошенником и прохиндеем. И до сих пор недоумеваю, как кто-то мог не разглядеть его двуличную натуру. Но если вы утверждаете, что я убила его, то, надеюсь, у вас есть веские доказательства.

– Повторюсь, доказательствами будет заниматься полиция, – отмахнулся Фальк. – Уж простите, но в данный момент у вас наиболее веский мотив для убийства. И, зная это, первый вопрос, который вам зададут господа сыщики, будет звучать так: где ваши перчатки?

– Что? – опешила Симонова.

– Ну как же, в доме ведь очень холодно, – пояснил Василий Оттович. – Я обратил внимание, что на протяжении всего вечера дамы не снимали перчатки. И у Лидии с Ксенией они до сих пор на месте. А ваши исчезли после того, как вы вернулись на кухню. Где же они?

– Я… Должно быть, машинально сняла и бросила где-то…

– Несмотря на холод?

– Уж поверьте, к холоду я привычная, – фыркнула Наталья.

– Что ж, предположим, я вам поверю, – великодушно заметил Фальк. – И даже не буду предполагать, что вы постарались спрятать перчатки где-то в доме потому, что на них кровь Федора Григорьева, которому вы вонзили кинжал в сердце, чтобы отомстить за свою сестру. Но полиция, безусловно, обыщет флигель и начнет задавать неудобные вопросы.

– Это же чушь какая-то! – возмутилась Ксения. – Зачем Наташе убивать Федю? И тем более зачем ему убивать Сашеньку?

– Так вы же сами сказали! – повернулся к ней доктор. – Она разорвала помолвку. Отдалила его от себя. Перестала давать деньги. Потому, что поняла – Федор хотел жениться на ней только ради богатства ее отца. Как, собственно, и на вас.

– Он даже меня окрутить пытался, – мрачно добавила Наталья. – Две одиноких души, потерявших дорогого человека… Вот только я уже все знала!

– Уверены, что хотите продолжать? – тихо спросил ее Фальк.

– Как вы справедливо заметили, доктор, дело полиции – доказать, что вы правы, – Наталья зловеще улыбнулась, и эта улыбка на мгновение сделала ее угловатое лицо жутковато-красивым. – А пока мы можем обсудить, безусловно, гипотетические умозаключения, не так ли?

– Конечно, – согласился Василий Оттович. – Возможно, ваша гипотеза сможет объяснить, откуда взялись столь странные записки?

– Возможно, – пожала плечами Наталья. – Возможно, некая девушка узнала, что ее жениха интересует в ней только приданое. А сам молодой человек ухлестывает за более доступными барышнями направо-налево, играет в карты и посещает сомнительные трактиры с друзьями. Для девушки это стало большим ударом. И она рассказала о предательстве старшей сестре. Рассказала о том, что разрывает помолвку, переезжает из дома, где они планировали жить, и пишет жениху прощальное письмо. В котором есть, например, фразы «Я не могу этого вынести» и «Будь ты проклят!». А потом, после смерти девушки, ее сестра, поскользнувшись на льду у дома, где лежит тело несчастной, натыкается в сугробе на мокрый конверт, где лежит изорванное письмо. В котором отчего-то не хватает именно первой фразы, что так удобно легла на прикроватный столик.

– А, как мы теперь знаем, жениха гипотетической девушки видела у дома квартирная хозяйка. Он упал на том же месте. И из его кармана, возможно, выпало письмо.

– Все возможно, – сказала Наталья. – Прошел год. Сестра аккуратно подвела их общую подругу к идее «спиритического сеанса», чтобы разоблачить преступника и взглянуть ему в глаза. Но когда поняла, что убийца не испытывает ни малейших угрызений совести, да еще и планирует выйти сухим из воды… С ней что-то произошло. И когда представился момент – она не раздумывала.

Сказав это, она умолкла.

– Какая невероятная история, – нарушила повисшее молчание Екатерина Петровна.

– А главное – неправдоподобная! – протянула Лидия.

– Абсолютно, – поддержал ее Фальк. – Чтобы наша гипотетическая история оказалась правдой, лжемедиуму потребуется подтвердить, что именно Наталья наняла ее для того, чтобы сыграть роль мадам Жаме. А полиции – найти окровавленные перчатки.

На первом этаже хлопнула дверь. По лестнице затопали могучие шаги.

– Удастся ли? – тихо спросил Фальк.

Возвращались домой глубоко за полночь. Полиция долго и утомительно опрашивала свидетелей, записывала адреса, искала извозчиков, готовых в столь поздний час развезти всех по домам. Первой уехала Екатерина Петровна, за ней – Ксения, потом отпустили Фалька и Лидию. Лжемадам и Наталью, видимо, рассчитывали продержать до утра.

Ехали молча. В том же молчании поднялись к себе в квартиру. Лидия отправилась спать, а Фальк, несмотря на поздний час, уселся в любимое кресло, накрылся пледом, зажег читальную лампу, плеснул себе коньяку «на палец» и раскурил сигару. В глубокой задумчивости он просидел так почти полчаса, пока тихонько не скрипнула дверь в кабинет.

Лидия, шлепая босыми ногами, подошла к креслу и попросила:

– Подвинься.

Василий Оттович спорить не стал – старое кресло было достаточно большим, чтобы в нем разместились двое, хотя и потеснившись. Доктор накинул плед на плечи невесты и нежно приобнял ее.

– Фальк, – через какое-то время тихонько сказала Лидия. – Почему вокруг тебя постоянно происходят преступления? Ты их притягиваешь, что ли, как магнит?

– Несправедливое замечание, – ответил Василий Оттович. – Если бы ты не настаивала на том, чтобы мы поехали на этот несчастный сеанс, то мы бы спокойно сидели дома, ели гуся и радовались красивому снегопаду за окном.

– То есть, по-твоему, в этом виновата я?

– Как минимум сегодня – возможно, – признал Фальк, за что получил ощутимый тычок в бок.

– Как думаешь, что будет с Наташей? – спросила Лидия.

– Не знаю, – пожал плечами доктор. – Зависит от того, захочет ли она признаться, и от улик, которые смогут найти сыщики. Ее отец, безусловно, наймет хорошего адвоката. Если дойдет до суда, то присяжные будут в восторге от истории мести. Они такое только в новостях из Италии слыхали. Думаю, для твоей подруги в результате все закончится хорошо.

– Жалко ее…

– Да, немного, – согласился Фальк. – Но кто ей мешал пойти со своими подозрениями в полицию? Опять же, Симоновы – не последняя семья в Петербурге, ее бы послушали. Но вместо этого она год вынашивала сложный план. И эта ее фраза, про «что-то произошло», про то, что она «воспользовалась моментом»… Нет, Лидия, я не верю, что ей просто попался под руку старинный кинжал. Он все это время был при ней. Как и обрывок записки с надписью «Будь ты проклят». А значит, она с самого начала допускала, что убьет Григорьева этим вечером. Так что не стоит ее жалеть слишком уж сильно, – он подумал и добавил: – И все-таки, прошу заметить, что среди моих друзей, какими бы скучными они ни были, нет ни одного убийцы.

– Ты не можешь быть в этом полностью уверен, – фыркнула Лидия. – И вообще, Фальк. Ты точно со мной не из-за приданого?

– Нет, ради одного только приданого я бы на спиритический сеанс не поехал. Приходится признать, что я тебя просто люблю.

– Я тебя тоже, – Лидия поцеловала его в щеку и засопела. Василий Оттович попытался было устроиться поудобнее, но понял, что все усилия тщетны, а будить невесту он не собирался. Поэтому, тяжело вздохнув, призвал на помощь всю фамильную самодисциплину в надежде уснуть, пусть и в крайне неудобной позе.

Чего не сделаешь ради любви…

Этот рассказ я закончил 31 декабря 2023 года, в качестве новогоднего подарка для читателей, а вот в печатном виде он выходит впервые. Когда ты его прочтешь – вопрос открытый, поэтому мои поздравления с Новым годом и Рождеством вполне могут оказаться сильно запоздавшими (или, наоборот, преждевременными). Что не отменяет всех добрых пожеланий, которыми мне хочется поделиться. В новый год мы всегда смотрим с надеждой – и хотелось бы, чтобы все загаданное сбылось. В хорошем смысле, конечно.

Что касается истории – за исключением рождественско-новогоднего Петербурга она выдумана на 90 %. Оставшиеся 10 % – это источник вдохновения. Дело в том, что в Лештуковом переулке действительно стоял флигель самоубийцы, в котором произошло таинственное убийство. Но та история, во-первых, является одним из самых известных преступлений, раскрытых начальником столичной сыскной полиции Филипповым, а во-вторых – неоднократно обыгрывалась в исторических детективах, например у Антона Чижа. Однако в начале ХХ века в Петербурге регулярно случались криминальные трагедии на почве любви, ревности и жадности, а потому описываемый (и исключительно выдуманный) случай вполне вписывается в общую тенденцию.

В очередной раз хочу сказать спасибо за то, что ты читаешь «Корсакова» и «Фалька» и (вероятно) дочитал «Новогоднее расследование» до конца. Очень надеюсь, что история тебе понравилась и ты захочешь почитать еще. А вот это самое «еще» – уже с меня! До новых встреч!