Я вошел в редакцию и поклонился В. В. Она работала с автором и сделала мне знак, чтобы я остался. Я присел за соседний стол. Автор, бойкий толстяк, всё ловил на лету и всё вписывал в машинопись.

— «Я нажал на кнопку…» — читал он.

— Нет-нет! Это же телевизор, там не кнопки, а эти…

— «Я прикоснулся к сенсору…»

— Вот-вот!

— «…и на экране возникла Таня Веденеева, телезвезда, своими коленями сводящая с ума миллионы…»

— Ну-ну!..

— «…сотни тысяч зрителей».

И так далее.

Скоро они кончили, толстяк исчез вприпрыжку, я присел к В. В., и мы возобновили прерванный вчера разговор. Она звала меня, я не соглашался.

— Какая чепуха, — говорил я. — Прошлый век. Стол стучит ножками, пальцы на блюдечке… всё по Сталину: тринадцатый год!

— Почему по Сталину?

— По молодости лет вы не помните, как всё при Сталине сравнивали с тринадцатым годом. Нас это возмущало — что за древняя точка отсчёта! Реставрации же никто не ожидал тогда.

— Какой реставрации?

— А что сейчас происходит?

— Борьба с красно-коричневыми, — без запинки отвечала мне В. В.

— А кто борется? Какого они цвета, ваши реформаторы?

В. В. пожала плечами:

— Российского.

— Белые они! Только измазались порядком.

В. В. была заметно обижена.

— Ах, ладно вам. Я ренегат развитого социализма и убежденный демократ. Вы же знаете. Пошутить нельзя.

— Меня не шутки ваши задевают, а сциентизм. Чем вам мешает X.?

— Да не мешает он мне, это я ему мешать не хочу.

— Нет, он мешает вам думать, как вы привыкли. Вы сколько лет это собираете?

В. В. кивнула на мой кейс, в котором — она это знала — лежал магнитофон и папки с материалами Проекта.

— О, очень давно!

— И закоснели. Сейчас иные времена, читайте «Науку и религию».

Я отозвался об этом журнале кратко, но, как мне показалось, выразительно.

— Ну вот видите.

— Что я вижу? Да поехали, поехали к вашему X.! Магнитофон его не пугает?

— Если не щёлкает.

— Щёлкает.

— Да запишете потом, мало ли у вас таких протоколов.

— Мало. Ладно, уговорили.

В. В. была довольна и обещала мне ужин «как в лучшие времена застоя».

Стол и вправду был отменный. Приглашенные, человек семь, разговаривали вполголоса и звякали вилками.

Медиум сидел в углу. Это был довольно мрачный парень лет двадцати пяти. Нашёл чем деньги зарабатывать, подумал я. Он напоминал и рокера, и сидельца в «комке», был предельно современен и пуст, судя по… Сейчас я затруднился бы сказать, по чему я судил о X. так уверенно, но светлые глаза его не выражали ничего, кроме искреннего внимания к салату из крабов. Он уминал салат с той детской жадностью, которая пробудила у меня не презрение, а аппетит. От водки я с сожалением отшутился — «при исполнении…», но ел, вспоминая прошлое. Прощайте, годы безвременщины, Шульженко, Лещенко, Черненко, салатик из тресковой печени и летка-енка, летка-енка!..

Салатик из тресковой печени меня умилил. Довели, подумал я привычно и уже беззлобно, потому что понять, кто довёл, было уже решительно невозможно. Не видать земли ни пяди, всё смешалось — люди, бляди, лишь одно могу сказать: довели, е…. мать!

К тому времени внесли свечи, и я шепотом поинтересовался, какие будут во тьме звуки и где блюдечко. В. В., тоже шепотом, объяснила, что ничего этого не будет: духи, то есть души, говорят устами X. Он же в это время спит.

— Это у него транс такой?

— Транс не транс, а он спит и потом ничего не помнит.

Мы должны были в это время держаться за руки и задавать вопросы в полной тишине. Почётное право сидеть рядом с X. и пригласить духа этим вечером было предоставлено мне. Гонорар медиуму вносился вскладчину. «Заберите сейчас», — прошептал я и отдал приготовленные сторублёвки.

Магнитофон я тайком включил и держал под салфеткой на коленях.

Пока мы переговаривались, свет выключили, и я услышал уже в мёртвой тишине, как посапывает X. Свет двух свечей преобразил его лицо, оно было сытым и мёртвым. Он спал, в этом не было никакого сомнения, глазные яблоки под тонкими веками оставались совершенно неподвижны, верхняя губа равномерно подрагивала и — под столом я положил три пальца на его запястье — пульс был 64.

В. стиснула мне руку. Вызов. Я должен произнести вызов.

— Пусть придёт к нам и ответит на наши вопросы убийца Петра Аркадьевича Столыпина, — внятно сказал я. Судя по виду медиума, он, может быть, и знал, кто такой Столыпин, но уж Багрова вряд ли. Создавать X. лишние затруднения и вообще китайгородствовать я не собирался. Пусть играют в свои игры.

Я внимательно смотрел на лицо, желтовато-бледное в свете свечей.

Вдруг глазные яблоки задвигались, дрогнули ресницы.

— Он идёт, — произнёс X.

— Как он выглядит? — негромко спросил я.

— Он в очках.

Багров носил черепаховое пенсне.

— Тяжело… — зашептал вдруг X. — Он тяжёлый!..

«Ради бога, прекратите всё это», — хотел сказать я, но вдруг незнакомый сиплый голос внятно произнёс:

— Я ненадолго.

Пульс X. зачастил.

Я назвал Багрова по имени и, запнувшись, вспомнил отчество.

— Слушаю, — сказал медиум чужим голосом — сиплым, высоким. И я сразу спросил о главном.

— У вас были контакты с охранкой?

— Понятно, были. Как бы я в театр да и в Александровский сад прошёл?

— Я не про то. Вы… служили в охранке?

— Никогда в жизни, — просипел медиум.

— Но ведь говорят…

— Даже, наверное, кричат. Мне здесь не слышно.

Вот она — знаменитая презрительная ирония Багрова. Я уже позабыл, что рядом со мной сидит мистификатор, собственно, жулик, поскольку он берёт деньги с доверчивых дураков вроде В. В. и меня. Это был театр одного актёра — и притом великого.

— Вы убили Столыпина? — почтительно спросил один из гостей.

— Это была казнь.

— Ой, это кто-то другой!.. — тихонько ахнула девица.

— Тише ты!

— Но это же его казнили, а не Столыпина!

— Ты замолчишь? — поинтересовался бас вполголоса.

Стало тихо.

И вдруг в тишине прозвучало негромкое покашливание. Я понимал, что это кашляет X., но у него даже губы не дрогнули. Вот они задвигались, но как-то неестественно отставая от произносимых слов, как в плохо дублированном фильме. Чревовещатель?

— У меня вопрос, — сказал медиум всё тем же высоким сдавленным голосом.

Ногти В. В. впились мне в руку. Я был растерян. Так не должно быть, так не бывает, ни о чём подобном я не слышал и не читал. Они только отвечают. Их вызывают, и они отвечают.

— Вопрос. Вы живые?

Мы оцепенели. В ушах у меня тонко звенело. Язычки пламени колебались над оплывшими свечами — одна из них слабо потрескивала и меркла… Погасла.

— Ушёл, — зевнул X.

Мы продолжали молчать. X. спал.

— Ну как? — зашептала девушка напротив. — Как вам понравилось?

— Что?

— Вызывание мёртвых!

— Да мы этим занимаемся вот уже столько лет, а остановиться никак не можем.

Я острил, и удачно, и благодарил X. («Интересно было?» — равнодушно спросил тот), чокался (посошок на дорожку), но на душе у меня скребли кошки. Я не понимал. Я и сейчас ничего не понимаю.

Говорят, что если идти через Волчий Лес на восток, то на третьи сутки к Змеиному Болоту выйдешь. Посреди того болота Волшебный Камень и стоит. И кто дойдёт до него, тот век счастливым будет — все желания Камень исполняет, никому не отказывает.

Говорят-то говорят, да врут, конечно, потому что через Волчий Лес пройти — это вам даже не Чёртово Озеро переплыть. Через Озеро и Кузнец плавал, когда моложе был, а сыновья его и по сей день плавают. О Рыбаке и говорить нечего — он с Чёртова Озера кормится, так целый день на нём и пропадает, лихой он человек, бесстрашный. Но через Волчий Лес ни Кузнец, ни Рыбак не рискнут — безнадёжно это. Сам Пасечник не рискнёт, а его в Пчелиной Пади все боятся. Даже Кабатчик, на что детина здоровый, ростом под два метра, Пасечника опасается, и первую кружку ему всегда за счёт заведения ставит. А дочка Кабатчика горячий хлеб подносит да похлёбки чечевичной миску, и тоже за бесплатно.

Опасный Пасечник человек, тёртый, с ножом не расстаётся, в голенище носит, с ним и спать ложится. Сыновья у него малые пока, но видно, что в отца пошли, уже сейчас никому спуску не дают, а вырастут — то ли ещё будет. А дочка одна, та в мать уродилась, красавица девка, всех подруг краше, будет из-за кого парням страдать да друг с дружкой драться.

Так вот, даже Пасечник в Волчий Лес не сунется. А сунется — сожрут его волки, костей не оставят. И не посмотрят, что с ножом, а на кулаках один против троих выходит. А не волки сожрут, так другое чего приключится — в Волчьем Лесу нечисти хватает.

Так что выдумывают люди про Змеиное Болото и камень на нём. Старый Пугач сболтнул однажды, а остальным делать нечего, вот его дурацкие слова и повторяют, когда в кабаке сидят да языками чешут. Нашли за кем речи повторять, за Пугачом-страхолюдиной. Сколько в Пчелиной Пади людей есть, столько Пугача таким и помнят. Живёт себе бирюком одичалым, на самой опушке дом стоит, покосился весь. Двор бурьяном зарос да полынь-травой, плетень сгнил и обвалился наполовину. Сколько лет Пугачу — никто не знает, да и сам он счёт, видать, давно потерял. Рожа разбойничья, не приведи господь, правый глаз вытек, а левый так и горит из-под брови косматой. Бородища седая по ветру стелется, нос — что у орла клюв, а рот кривой, беззубый, один клык только и торчит, как у вурдалака. Ходит по селенью, не понять, как ноги переставляет. Правая-то нога сухая у него, так и ковыляет на одной левой да на ясеневой палке. И рука левая клешнястая плетью висит скрюченной. Любая молодка, как Пугача увидит, детей прячет сразу. Пройдёт он мимо, так та скорее сплюнет трижды, нечистого отгоняя, потому как знает, что Пугач ко всему ещё и порчу навести может. Так и живёт — как его бог не прибрал, неизвестно. Другой бы на его месте давно от жизни такой помер, а этому хоть бы что.

Вот Пугач этот про Змеиное Болото и говорил: мол, есть такое, прямо за Волчьим Лесом лежит, и змей там, как у Пастуха в коровнике — навоза. Птица выпь там орёт дурным голосом, а топь гнилая пузырями вонючими так и булькает. А посреди трясины той Волшебный Камень стоит — любые желания исполняет, дойти только надо. Послушают умные люди, подумают, пальцем у виска покрутят, да и пойдут себе — что с Пугача взять, с убогого, несёт невесть что по неразумию старческому. Сам-то, видать, до этого камня и дошёл, вот счастья ему и привалило, полные закрома насыпало. Ну его, не к ночи будь помянут, к дьяволу, счастье такое, с Пугачом в придачу.

Луна мне не понравилась! Честное слово! Оказывается, гораздо приятнее смотреть на нее с Земли, нежели шляться по пустынным улочкам Лунограда, покрытым пылью и пустыми банками из-под колы. А мутный защитный купол, воздвигнутый над первым и пока единственным лунным городом, вызывал у меня приступы клаустрофобии. Не всегда, конечно, а только с похмелья. Когда бредешь из бара в свое жилище, покачиваясь после вчерашнего, то такая тоска порой берет. Тоска по голубому небу, зеленой траве и загорелым девушкам. Короче, по Земле-матушке! Звучит с изрядной долей пафоса, но тем не менее. Я здесь уже третий месяц, и за это время все надоело до ужаса.

— Ч-черт, — выругался я, наступив на лунный булыжник. Взвесив в руке камень, с жалостью подумал, что в свое время на Земле за такой сувенирчик отвалили бы кучу деньжищ. Увы, времена сейчас не те.

Я нащупал в кармане ключ и, с трудом попав им в скважину, толкнул дверь. Вообще ключ — это уже пережиток прошлого. Теперь все двери и запоры открываются исключительно идентификационными карточками, но здесь, на Луне, все по старинке.

Презрительно оглядев царящий в комнате творческий хаос, я засел за очередной материал для газеты. Эх, если бы я тогда не был с похмелья… Хрен бы я согласился сюда отправиться.

Как сейчас помню разговор с редактором.

— Ну, что, брат, — говорит мне редактор. — Болеешь?

— Болею, — послушно киваю я.

Редактор укоризненно качает головой и спрашивает, вроде бы даже с сочувствием:

— Может, пивка хочешь?

Я на секунду оживаю и подозрительно смотрю на эту толстую тушу с маслеными глазками, которая по непонятному недоразумению зовется моим шефом.

— Да ты не стесняйся, — он дружески хлопает меня по плечу. И, подобно фокуснику, извлекает из шкафа литровую бутыль «Марсианского», кстати, самого дорогого из всех пив — или пивов? Короче, бутылку пива. Я, будто загипнотизированный, смотрю на живительную влагу и теряю бдительность.

— На Луну хочешь? — неожиданно спрашивает редактор.

— Хочу! — говорю я, имея в виду пиво.

— Вот и славненько, — довольно потирает руки шеф.

Но я тоже не промах. Все-таки жизнь репортера наложила свой отпечаток на психику. Делая вид, что все еще нахожусь в прострации, неторопливо открываю бутылку и присасываюсь к горлышку. Когда бутылка пустеет ровно наполовину, а голова начинает работать гораздо лучше, оглядываюсь на шефа.

— Вы серьезно? Какая Луна? Это ж такая дыра, что я там со скуки помру.

— Лучше на Луне со скуки, чем здесь от цирроза, — ехидничает шеф и протягивает сигару. Боже, таким подобострастным я его еще не видел. Наверное, кроме меня рассчитывать ему больше не на кого. Действительно, кто в здравом уме полетит в Луноград. Город, на котором мало-мальски интересные события происходят раз в полгода.

— Нет, — отвечаю. — Бейте меня, режьте, увольняйте. Не полечу!

На секунду в глазах редактора мелькнул жесткий огонек. Но шеф тоже не так прост, как может показаться. Прицелившись в меня двустволкой глаз, он подумал и решил не спускать курок. Вместо этого расплылся в благодушной улыбке.

— А давай, Василий, посидим и просто поговорим. Как старые товарищи! — подмигнул он.

Тамбовский волк тебе товарищ, едва не сорвалось у меня с языка. Но тут этот фокусник, этот Копперфильд от журналистики достал коньяк. Прямо из воздуха, как мне тогда показалось.

Выпили. Поговорили. Ни о чем. О погоде. Снова выпили. Потом еще и еще. О чем говорили в конце, я не помню. Проснулся уже на почтовом транспорте, а когда с трудом поднялся и выглянул в иллюминатор, то понял, что нахожусь на лунной орбите.

— Мать-перемать! — только и сказал я.

В кармане костюма оказались бережно уложенные командировочные документы на Луну. Подписанные моей рукой. В том, что подписывал именно я, не было и тени сомнения. Слишком уж пьяно-корявым оказался почерк.

С тех пор уже три месяца, как я прозябаю в этом богом забытом уголке и изредка отписываю на Землю репортажи о местных событиях, а если быть более точным, то всякую хрень типа: «Мэр Джонсон провел благотворительный вечер», «Купол — надежная защита Лунограда», «Новый бассейн — гордость жителей Луны». От тоски взвыть можно. Правда, иногда я устраиваю себе маленькие развлечения — пишу сенсацию. В свое время я долго работал в желтой газетенке, поэтому устроить провокацию лунным властям для меня раз плюнуть, а годы работы в серьезном еженедельнике приучили грамотно выстраивать факты, чтобы никакая вошка придраться не смогла. Апофеозом моих журналйстских расследований на этом клочке обитаемой лунной поверхности стало раскрытие тайного публичного дома Лунограда. Через знакомого капитана почтового транспортника, курсировавшего между Землей и Луной, я приобрел сотню резиновых кукол. Такие, знаете ли, симпатяшки с намалеванными губами и огромной грудью. Их обычно используют для своих целей извращенцы и астронавты. Когда их тайком доставили с Земли, я перетащил безропотных барышень в пустующее здание, разложил по комнатам и сделал потрясающий фоторепортаж. Что тут началось, бог ты мой! Мэр Джонсон рвал и метал, с Земли прилетела комиссия по защите нравственности, а половина семей жителей Лунограда перессорилась в пух и прах. После этой заварушки мужчины, заподозренные женами в неверности, еще долго пытались использовать меня в качестве боксерской груши.

Ноутбук противно запищал. Покосившись на экран, я лениво принял вызов. В ту же секунду передо мной возникло свирепое лицо шефа.

— Василий, где шляешься? — без церемоний рявкнул он.

— Так это…. — я демонстративно почесал затылок, — репортаж делал.

— Он еще и издевается! — Мясистый нос редактора даже побагровел от злости. — Полоса пустая, ждем материал только от тебя.

Я мельком глянул на часы.

— Сан Саныч, у меня еще два часа в запасе. Успею.

— Ну-ну, — процедил шеф. — Смотри, премии лишу.

Лицо редактора, наконец, исчезло с экрана. Я облегченно вздохнул и, нашарив за креслом початую бутылочку «Лунной долины», поправил здоровье. Следующим глотком прояснил мысли и уселся за материал.

«ПЕРВАЯ МЕЖГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ — ОСТАНОВКА НА ЛУНЕ».

Я поморщился. Длинновато для газетной шапки и слишком много пафоса. Немного подумав, снова застучал по клавиатуре.

«ЛУНОГРАД ПРИВЕТСТВУЕТ КОСМИЧЕСКИХ ДАЛЬНОБОЙЩИКОВ»

Допился, уже простой заголовок придумать не могу. Хотя «космические дальнобойщики» звучит красиво.

Скрипнула дверь, и на пороге появился ухмыляющийся Питер. Один из немногих поселенцев, с которым у меня сложились приятельские отношения. Простой, как две копейки, и добродушный, как спящий мамонт, он вызывал уважение одними габаритами. И вот сейчас эта двухметровая туша с трудом протиснулась в дверь и загадочно улыбалась.

— Пит, если дело не срочное, то не отвлекай — работаю, — буркнул я.

Питер смущенно топтался на месте, но уходить не спешил.

— Ну, что? — спросил я. — Выкладывай.

— Вася, — шепотом начал он, — мазурики прилетели. Пошли ловить.

— Ты с ума сошел, Пит? Подождут твои мазурики. Некогда сейчас.

Лицо Питера сморщилось, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Он повернулся к открытой двери, зацепил плечом шкаф и испуганно вжал голову в плечи, когда из шкафа на пол с грохотом посыпалось разное барахло. Я с жалостью посмотрел на этого почти плачущего детину с интеллектом десятилетнего ребенка, над которым потешался весь город. Питер работал в порту грузчиком. Помогал в разгрузке космических кораблей, таскал всевозможные тяжести и подносил багаж редким туристам. Наверное, я первый человек, который общался с ним на равных. Не высмеивал его и не дразнил. В результате Питер привязался ко мне, как ребенок, и всюду ходил за мной хвостиком. Однажды он даже спас меня от жаждущих крови мужиков. Как раз после истории с фиктивным публичным домом.

— Погоди, Питер, — остановил я его. — Помоги мне заголовок для статьи придумать. А потом сразу рванем ловить твоих мазуриков.

Пит засиял от счастья. Его попросили помочь в «умной» работе. Он опасливо присел на стул. Поерзал на нем, прислушиваясь к жалобному скрипу ножек, и вопросительно посмотрел на меня.

Я быстро растолковал что к чему, и мы начали думать. Питер весь напрягся, набычился и даже покраснел от натуги. На низком лбу проступили бисеринки пота.

— А давай напишем…. — смутившись, начал он.

Я исподлобья глянул на Пита.

— «ОНИ НАЙДУТ РАЗУМ ПО БРАТЬЯМ».

Я даже поперхнулся сигаретным дымом.

— Чего они найдут?

— Разум по братьям! — победоносно оскалился Пит.

Наконец, до меня дошло.

— Ты хотел сказать «братьев по разуму»? — расхохотался я.

Питер смутился. Опустил глаза и покраснел, да так, что даже кончики ушей стали ярко пунцовыми.

— Да ладно, не переживай, — похлопал я его по плечу, — подумаешь, оговорился. С кем не бывает. Пошли лучше мазуриков ловить. Полчаса свободных у меня еще есть.

Поразительно, как быстро может меняться настроение у человека. Только что Питер казался самым несчастным человеком в мире и вот он уже счастливейший из смертных. Бегает вокруг меня, заглядывает в глаза, лопочет что-то, улыбается и все время норовит зацепить руками окружающие предметы. Он, когда радуется или волнуется, вообще по сторонам не смотрит. Может такой погром учинить, что мало не покажется. Я даже начал думать, что в пословице про слона в посудной лавке кто-то по незнанию перепутал слова. Правильнее было бы говорить Пит в посудной лавке. Уж поверьте мне, это гораздо разрушительнее.

Выпроводив Питера на улицу, я вышел сам и закрыл дверь.

— Разум по братьям, — снова хохотнул я, поворачивая ключ в замочной скважине.

* * *

Мазурики оказались на редкость мелкими и хилыми. За полчаса мы наловили их всего несколько десятков. Все с жеваными крыльями и обвисшими хоботками. Но Питу и этого было достаточно. Бережно закрыв их в стеклянной банке, он радостный отправился домой. Проводив взглядом ликующего Питера, я мельком взглянул на часы. Как ни крути, а материал нужно срочно дописывать и отправлять в редакцию. Не очень-то хотелось снова смотреть на звероподобную физиономию шефа, на ходу придумывая оправдания.

* * *

Просыпаться не хотелось. Не хотелось, и все тут. Утро самое неудачное время суток, особенно для таких сов, как я. Но звонок будильника продолжал противно жужжать. Почти как мазурики в брачный период. Холодный душ и кофе — вот замечательное средство для борьбы с утренним недомоганием. Ничего лучше человечество еще не придумало. Может, в других галактиках братья по разуму и нашли более эффективное средство для выхода из посталкогольной комы, но мне оно неизвестно.

— Разум им по братьям! — весело выругался я, обтираясь полотенцем. Настроение, на удивление, оказалось приподнятым. Вчера я все-таки успел отписаться в номер. Скрипя зубами, шеф принял мою писанину и пригрозил в случае чего показать мне кузькину мать. А я про себя пожелал ему катиться в дальние края и никогда не возвращаться. Вслух, конечно, не сказал. Зачем? Кто его знает, какая мать у фольклорного Кузьки.

Восемь утра. Значит, пора двигать на космодром. Скоро на Луну прилетит «Странник». Члены экспедиции отметятся перед местными властями и устроят брифинг журналистам, то есть мне. Я ведь здесь единственный представитель пишущей братии. Больше идиотов не нашлось. Правда, на корабле должен быть коллега, но наверняка какой-нибудь спесивый болван. Этакая смесь романтика, честолюбца и карьериста. Но у него другие обязанности. Вряд ли бортовой журналист вообще выйдет на поверхность Луны.

Сейчас ни один космический корабль, кроме почтовых транспортников, не выходит в космос без журналиста. Новая победа средств массовой информации в борьбе за свободу слова. Когда только началось освоение Солнечной системы, власти предоставляли информацию очень дозированнную и только после строгой цензуры. Однако представители второй древнейшей устроили такое давление на руководство своих стран, что на уровне ООН пришлось принимать очередную поправку в закон о свободе печати. С тех пор на любом корабле, будь то исследовательский лайнер, транспорт с колонистами или даже военный крейсер, всегда должен находиться представитель СМИ. Без него корабль просто-напросто никуда не отправится.

Сразу после принятия поправки все журналисты, не исключая и вашего покорного слуги, стали в срочном порядке подавать документы на аккредитацию для полетов, наивно полагая, что заветная бумажка даст право летать к другим планетам и ощутить себя настоящим космическим рейнджером. Ха! Не тут-то было. Сотни тысяч представителей журналистской братии получили аккредитацию, а летали к другим планетам всего несколько десятков человек, считающихся элитой нашего цеха. Тем не менее, бэйдж с разрешением на участие в полетах всегда имел при себе любой мало-мальски уважающий себя журналист.

Так вот, на борту «Странника» обязательно должен быть кто-то из журналистской элиты. Наверняка некурящий, непьющий и с безупречным послужным списком. Ну, и бог с ним. У меня сейчас задача одна — задать несколько эксклюзивных вопросов капитану и отписать интервью в номер.

* * *

Так называемый брифинг начался не вполне обычно. Седовласый пожилой капитан отвел меня в сторонку и долго пристально разглядывал. Не знаю, насколько понравился ему я, думаю, что он не пришел в восторг от моего внешнего вида, а мне, напротив, капитан внушил искреннюю симпатию. Наконец, убедившись, что мы остались наедине, капитан спросил:

— Мсье Дробный, — он слегка поморщился, выговорив мою фамилию с французским прононсом, — вы имеете право на полеты?

Признаюсь, вопрос меня немного удивил.

— Вы имеете в виду, есть ли у меня космическая аккредитация?

— Да, именно.

Я небрежно вытащил изрядно помятый бэйдж и протянул его капитану.

— Отлично, — пробормотал он, разглядывая нагловатую ухмылку на фотографии.

— А можно узнать, капитан, — меня уже распирало от любопытства, — в чем, собственно, дело?

Капитан протянул мне руку.

— Жан Детруа, — представился он. — Можно просто Жан.

Ладонь капитана оказалась сухой и жесткой, как и взгляд его серых глаз.

— Вы не согласитесь полететь с нами?

Я недоуменно уставился на Жана.

— У нас проблемы с аккредитованным журналистом, — видя мое удивление, поспешил раскрыть карты капитан, — у него очень сложное инфекционное заболевание. Мы вынуждены оставить его в клинике на Луне. А поскольку лететь без представителя СМИ мы не имеем права, а вы здесь единственный профессионал… Да к тому же имеете аккредитацию…

Дальше можно было и не продолжать. Я уже и так все понял. Для экспедиции ждать, когда с Земли прилетит еще один журналист, смерти подобно. Все рассчитано по минутам.

— Понимаете, капитан… — я поправился, — Жан. Боюсь, что меня не поймут в редакции. У нас в конторе очень строгие правила.

Конечно, я блефовал. Вернее, набивал себе цену. Любой редактор просто лопнет от счастья, если корреспондента именно его издания возьмут в полет по Солнечной системе, не говоря уже о межзвездной экспедиции.

Капитан прекрасно это знал. Он исподлобья глянул на меня.

— А вы изрядный пройдоха, мсье Дробный, — улыбнулся он.

— Ну, так, — подмигнул я. — Еще бы.

* * *

Шеф был в восторге. Он едва не приплясывал от радости.

— Вася, — вопил он с экрана монитора, — дай я тебя расцелую!

Меня эта перспектива не обрадовала. Однако душу грела мысль о предстоящем полете и моих информационных сообщениях, перепечатанных ведущими мировыми СМИ.

— Я всегда говорил, что Дробный наш лучший репортер, — не унимался шеф.

— Как насчет повышения оклада, — невзначай бросил я.

— Василий! Какой разговор! Сумму можешь назвать сам.

Нет, все-таки я родился под счастливой звездой. Может быть, даже под той самой, к которой мне уже сегодня предстоит отправиться на борту «Странника».

Оставалось лишь собрать вещи, коих оказалось совсем немного, да попрощаться с Питером. По правде говоря, я подозревал, что бедняга расстроится. Главное, чтобы от полноты чувств не разворотил ни в чем не повинный космический корабль. А с него станется! По колесикам, крылышкам и винтикам раскатает «Странник», лишь бы я остался. Поэтому разговор я начал как нельзя более дипломатично.

— Пит, ты хочешь, чтобы твой друг стал самым известным журналистом в мире? — вкрадчиво спросил я.

— Хочу! — закивал Пит.

— Тогда мне придется улететь с Луны.

Он сначала не понял. Лишь смотрел мне в глаза и улыбался. Постепенно до него начал доходить смысл фразы. Губы бедняги затряслись, он сжал кулаки, да так, что захрустели костяшки пальцев.

— Останься, — пробормотал он, опустив голову.

— Нет, дружище. — Я похлопал его по могучему плечу. — Но я ненадолго. Слетаю, гляну одним глазком на зеленых человечков и вернусь.

Пит исподлобья глянул на меня.

— Ты же их уже видел. У прошлом месяце.

Я расхохотался.

— У прошлом месяце, — передразнил я Питера, — я видел не человечков, а чертиков. Для этого не обязательно лететь в космос.

— Так оставайся, — снова пробубнил Пит. — Вместе посмотрим.

— Нет, Питер. Чертиков, мы смотреть не будем. Разум им по братьям, — хохотнул я. — Обещаю, что в следующий раз возьму тебя с собой. Будешь мне вещи таскать. Доверю тебе камеру и диктофон.

— Правда? — на лице Питера появилась улыбка.

— Чистая правда! — сказал я. — Чище самого чистого и неразбавленного марсианского спирта!

Уладив таким образом свои лунные дела, я отправился на борт звездолета.

* * *

«Странник» оказался достаточно необычным космическим кораблем. Невысокий и дискообразный, он больше всего напоминал летающие тарелки, которые любили описывать в прошлом веке фантасты да сумасшедшие уфологи. Этим, собственно, он и отличался от большинства шпилевидных ракет, что бороздили пространство Солнечной системы. Впрочем, оно и ясно. Обтекаемая форма ему не нужна, ускорения для выхода из атмосферы не требуется. Сборка «Странника» происходила на земной орбите, а все комплектующие доставлялись на транспортных ракетах. А новейший гиперсветовой ускоритель позволял развивать скорость, ранее просто немыслимую. Я уже давно забросил идею разобраться в принципах работы ускорителей и в, технических нюансах функционирования звездолета. Для человека с гуманитарным образованием сложно понять все тонкости приспособлений, позволяющих обойти законы физики. Да это и не требуется. Разве так уж необходимо ребенку, играющему на компьютере, знать принцип его работы? Главное, чтоб на экране бегало и стреляло. Какое дело человеку, сидящему в туалете, до технологии изготовления туалетной бумаги? Выполняет свою функцию, и слава богу. Перестанет выполнять, вернемся к лопухам, дело нехитрое. Так и я. Спросите меня, чем отличается репортаж от обзора, — отвечу. Или задайте вопрос о структуре и методах журналистского расследования. Да я сутки напролет вещать буду. А про звездолет пусть лучше конструкторы или, на худой конец, пилоты рассказывают.

Экипаж встретил меня настороженно. Новый человек, да с моим послужным списком, — это, я вам скажу, не подарок. Од-нако любопытство взяло верх, и ко мне в каюту стали заглядывать гости. Первым зашел второй пилот, Степан. Долговязый и нескладный, он смотрел на меня почти с обожанием. Как вскоре выяснилось, он всегда мечтал стать журналистом или писателем. Пришлось рассказать ему парочку выдуманных историй о героической профессии работников пера из цикла: «Я хочу, чтоб к штыку (то есть к бластеру) приравняли перо». Степан оказался очень внимательным слушателем. То и дело почесывая острый подбородок, он задавал вопросы, ставившие меня в тупик. Например, когда я рассказал, как Джон Бенсон своими материалами привел г. к краху могущественную империю «Натагрюэль» и в результате был убит киллером, Степан вполне обоснованно спросил, почему сей замечательный журналист просто не взял с концерна «Натагрюэль» денег и не оставил его в покое. Пришлось объяснять юнцу что-то о кодексе чести и журналистской этике. А на самом деле все было гораздо проще. Бенсону предложили сто миллионов кредитов, чтобы он прекратил писать разоблачительные материалы. А Бенсон, разум ему по братьям, запросил миллиард. Вот и получил вместо денег банального киллера у порога квартиры.

Вслед за Степаном зашел пожилой врач и спросил, что я думаю о проблеме возникновения неизлечимых болезней. В ответ я пробормотал что-то про грехи наши. Бортовой священник, заглянувший как раз в это время, удовлетворенно кивнул и, перекрестив нас, удалился.

Наконец появился капитан и выдворил всех из каюты. Надо сказать, это оказалось кстати. Я уже давно сдерживал зевоту и с трудом ворочал языком, ведя глубокомысленные беседы.

— Мсье Дробный, — капитан обеспокоенно прикрыл дверь, — нам надо поговорить.

— Может, завтра? — добродушно покосился я на капитана.

— Хорошо, — поразительно быстро согласился Жан. — Завтра, так завтра. Времени у нас вагон и маленькая тележка.

— Это точно, — я начал расстегивать рубашку. — Или, как говорят на Луне, контейнер и маленькая бандеролька.

* * *

На следующее утро, естественно — по бортовому времени, я в сопровождении капитана посетил рубку управления. Едва я переступил порог, как сразу же застыл на месте, недоуменно озираясь по сторонам. Прямо новогодний утренник. Все сверкает, переливается, огоньки мигают, только елки не хватает и Санта-Клауса. За бортовым компьютером сидел мрачный Степан. Увидев меня, улыбнулся и кивнул, как старому другу. Кресла, обшитые настоящей кожей аллигаторов, оказались мягкими и удобными. Расположившись напротив капитана, я приготовился слушать. Однако Жан не торопился. Плеснув в кофе немного бренди, он протянул мне чашку. Аромат восхитительный. У меня даже в ноздрях защекотало. Да и сам напиток оказался под стать запаху. Горячий, обжигающий, бодрящий! Мне положительно здесь нравилось.

— Степан, координаты ввел?

Второй пилот угукнул.

— Иди, погуляй. Ускорители запускать еще рано.

Степан безмолвной тенью проскользнул мимо нас и скрылся за дверью.

— Так, вот мсье Дробный, — начал капитан.

— Можно просто Василий, — поправил я его, все еще разглядывая окружающую обстановку.

— Хорошо. — Капитан встал с кресла и неторопливо прошелся по рубке. — Так вот, Василий. Думаю, пришло время рассказать о предстоящем полете и, так сказать, о некоторых нюансах, которые посторонним знать не полагается.

Он с шумом прихлебнул кофе. Я терпеливо ждал.

— Одна из целей нашей экспедиции — звездная система «Мнемоник». Насколько нам известно, там есть несколько планет земного типа, населенных относительно разумными существами. Плюс ко всему эти планеты богаты флорой, фауной и природными ископаемыми.

Я внимательно слушал, хотя на языке уже вертелось множество вопросов.

— В случае успешной колонизации планет Мнемоника человечество сделает огромный шаг к освоению Вселенной. А вы, — он внимательно посмотрел на меня, — станете самым первым журналистом, который опишет начало освоения планет.

Я удовлетворенно кивнул. Такая перспектива была мне по душе.

— Но вот в чем дело, — капитан нахмурился, — главная наша цель совершенно иная.

— Даже так? — деланно удивился я. — Что же может быть важнее?

— Постарайтесь не иронизировать, Василий.

Жан уселся в кресло.

— Вы знакомы с категорией секретности по форме G?

— Угу, — кивнул я. — Но, насколько мне известно, такая форма еще ни разу не применялась.

Капитан помолчал, затем снова поднялся с кресла и начал мерить шагами рубку.

— Речь идет о возможном уничтожении человеческой цивилизации, — он нервно покусывал губу, — именно поэтому впервые установлена такая форма секретности. Представляете, что начнется на Земле, когда люди узнают, что жить им осталось всего пару-тройку месяцев.

— Разум вам по братьям, — присвистнул я. — Но послушайте, Жан. Неужели все так серьезно и пессимистично? Или все это дурацкий розыгрыш?

Капитан пожал плечами.

— Могу объяснить в двух словах, а вы сами решите: шучу я или нет. Кстати, вы помните, чем грозит разглашение секретной информации формы G?

Я кивнул. Наказание за публичное обнародование таких сведений предусматривалось очень жесткое, если не сказать жестокое. Я не говорю уж о пожизненном лишении права заниматься журналистской работой. За такой проступок можно угодить и на электрический стул. В зависимости от последствий.

— Подпишите, — капитан протянул мне лист бумаги.

Я быстро черканул подпись внизу листа, даже не взглянув на отпечатанный текст. И так ясно, что там написано.

— Так что, мсье Дробный, теперь вы понимаете, что нельзя публиковать информацию о полете «Странника» без предварительной цензуры. Однако, если все обойдется благополучно, обещаю, что вы станете нашим постоянным пассажиром и будете принимать участие во всех полетах.

Я немного скривился, но при последних словах капитана настроение немного улучшилось. Цензура есть цензура. А если все пройдет гладко, то перспективы у меня откроются просто шикарные.

В дверь неожиданно постучали. Вслед за этим в дверном проеме появилась маленькая белобрысая голова первого помощника. Эсбэшник, сразу сообразил я.

— Капитан, вас вызывает Земля. — Резкий, неприятный голос альбиноса царапнул внутренности. Интересно, это только у меня такое неприятие к агентам спецслужб или они вызывают омерзение и у остальных людей?

— Сейчас буду, — кивнул капитан.

Он протянул мне папку с грифом «Совершенно секретно — G».

— Ознакомьтесь на досуге, — капитан направился к двери, — да, и еще… Если у вас возникнут какие-нибудь соображения, всегда рад выслушать.

Вслед за Жаном из рубки вышел и альбинос, предварительно пригвоздив меня взглядом к креслу. К тому самому креслу, обшитому кожей-настоящего аллигатора.

* * *

Я направился к себе в каюту, на ходу пытаясь привести мысли в порядок. Уже в коридоре на меня налетел спешащий на вахту Степан.

— Можно сегодня к вам зайти? — смущенно улыбнулся он. — У меня есть несколько вопросов.

— Извини, Степа. Давай чуть позже, — поморщился я.

Расстроенный пилот, разум ему по братьям, обиженно насупился, но я, уже не обращая на него внимания, быстро шагал по коридору. Сказать, что меня разбирало любопытство — значит ничего не сказать. Я просто сгорал от нетерпения. Хотя, признаюсь, при мысли о том, что мне предстоит узнать, по спине пробегал неприятный холодок.

* * *

Мысли шарахались в голове, будто табун антилоп, загнанных львами. Я закрыл папку и небрежно бросил ее на стол. Весело, оказывается, во Вселенной. А скоро станет еще смешнее, когда армада Гкхарков подлетит к Солнечной системе. Оказывается, капитан ни капли не преувеличивал. Цивилизация осьминогоподобных существ из системы Гкхарк уничтожала все живое на своем пути. Сведения, полученные разведывательными зондами, держались в строжайшей тайне и были достаточно разрозненными. Но уже того, что я узнал, пролистав папку, оказалось достаточно. Мне вдруг захотелось спрятаться на далекой планете, окружив себя дюжиной красивых девушек. И прихватить с собой звездолет коньяка, чтобы забыться.

Цивилизация этих тварей оказалась неким симбиозом примитивизма и милитаристско-технологического развития. Они признавали только силу, а их общественное устройство напоминало родовую общину со строгой иерархией. Гкхарки не обладали эстетическим вкусом и, соответственно, в их культуре не было ни искусства, ни развлечений, ни каких бы то ни было других ценностей. Да и самой культуры-то, честно говоря, не было. Единственное, что интересовало гигантских осьминожек — война. Они уничтожали целые планеты, причем использовали самые жуткие орудия. На каждом космическом корабле гкхарков стояли мощнейшие аннигиляторы, способные превратить в ничто среднюю планету, не говоря уже об обычном корабле. Да и численность их флота, который в данный момент двигался к Солнечной системе, составляла несколько сотен боевых кораблей, в то время как Земля имела всего двадцать три космических крейсера.

Я закурил. Стряхивая пепел прямо на пол, тупо рассматривал низкий потолок.

— Вот ублюдки, разум им по братьям, — ругнулся я.

Да и название у них противное. Бомжи, больные туберкулезом, так откашливаются. Гкхарк!

Интересно, зачем капитан доверил мне такую секретную информацию? Наверняка борт корабля кишмя кишит специалистами по инопланетному разуму, дипломатами, психологами. Или на них мало надежды? Значит, ухватились за меня, как за соломинку? Да нет, чушь. Я в любом случае все узнал бы. Решили подстраховаться, чтобы не поднял на Земле панику. Это только в рассказах Брэдбери люди спокойно ложатся спать, зная, что завтра конец света. А на самом деле все рехнутся, узнав правду.

— Ч-черт, — уголек истлевшей сигареты обжег пальцы. Я сел на кровати. Старательно вдавил бычок в пепельницу.

Что-то не давало мне покоя. Какой-то важный момент я упустил из виду.

— Думай, Вася. Думай! — бормотал я, вновь пробегая глазами информацию о гкхарках.

Ага, вот! «Несмотря на всю воинственность гкхарков, на планетах, заселенных этими существами, не происходит междуусобиц и конфликтов. Внутри их сообщества не зафиксировано ни одного случая насилия».

Странно. Твари, которые думают только об уничтожении иных существ, друг с другом прекрасно ладят. А люди, при всей гуманности и приверженности общечеловеческим ценностям, ежедневно убивают, насилуют и делают еще черт знает какие гадости своим собратьям.

Я размышлял достаточно долго. Выкурил еще несколько сигарет, затем встал и пошел к выходу. Остановил меня глухой удар в дверь каюты. Я прислушался. Тихо. Наконец, снаружи раздался невнятный шепоток.

— Кто там? — рявкнул я, пытаясь придать голосу побольше храбрости.

Снова стало тихо, только отзвуки непонятно откуда появившегося эха едва слышно повторяли мой вопрос. «Кто там… кто там… кто там…»

Я потихоньку двинулся к двери, тщетно пытаясь унять грохочущее в груди сердце. Взялся за ручку и потянул. В этот момент стальная конструкция начала переливаться всеми цветами радуги. И затем, совершенно неожиданно, растворилась в воздухе. Я отшатнулся, увидев в дверном проеме хохочущего Степана. У него было три головы, которыми он покачивал в разные стороны. И хохотал в три глотки.

Я закричал и проснулся. Рубашка прилипла к спине, холодный пот стекал по лбу, сердце готово было выскочить из груди. Надо же, кошмары мучают. Я взял сигарету, повертел ее в руке и засунул обратно в пачку. Неплохо бы успокоиться.

Холодный душ и растирание полотенцем немного привели меня в чувство.

От меня ничего не зависит, на борту хватает специалистов по межпланетным контактам. Психологов всяких, ученых. Если они не смогут убедить воинственных инопланетян оставить нас в покое, значит, никто не сможет. Придется наблюдать уничтожение человеческой цивилизации молча, накачиваясь коньяком. А в целом, цивилизация у нас не самая плохая. Не идеальная, конечно, нет. Но и не сказать, что совсем уж отвратительная.

* * *

Несколько дней пролетели не то чтобы незаметно, но как-то без особых событий. Серенько и скучно. Пару раз я привел в недоумение Степана, шарахнувшись от него в сторону. Конечно, он был не при чем, но воспоминания о недавнем кошмаре оставались слишком яркими. Наконец настал ключевой момент… Мы вплотную приблизились к звездной системе, возле которой дрейфовала армада гкхарков, готовясь к решающему броску к Земле.

— Мсье Дробный, — капитан выглядел очень строго и официально. — Гкхарки согласились на переговоры, хотя честно предупредили, что ни на какие уступки не пойдут. Скорее всего, они согласились на встречу лишь для того, чтобы объявить Земле войну. Официально. У них достаточно силен воинский кодекс чести. И перед тем как кого-нибудь уничтожить, они должны предупредить противника.

Капитан помял в руках парадную фуражку.

— Значит, никаких шансов? — вяло спросил я.

— Шансы минимальные. Наши психологи попробуют найти с ними контакт, но я, честно говоря, сильно сомневаюсь, что у них это получится.

Я достал фляжку, кивнул капитану и, пригубив, сморщился.

— За удачу, Жан.

— Она нам не помешает. — Капитан повернулся. Однако уже возле самой двери он, немного потоптавшись на месте, снова повернулся ко мне.

— Знаете, Василий, если переговоры зайдут в тупик, то разрешаю вам устроить так называемую пресс-конференцию с их вожаком. Цензуры не будет. Может, и лучше, если люди узнают, что их ожидает. Возможно, хоть помолиться успеют.

Последние слова он пробормотал едва слышно и с заметной горечью в голосе.

Жизнь на корабле застыла. Время топталось на месте, и экипаж «Странника» пребывал в томительной неопределенности.

Бедный Питер, вдруг вспомнил я своего лунного товарища. Видимо, не судьба тебе таскать мою нехитрую аппаратуру и гордо называться помощником знаменитого репортера.

В иллюминаторах светились чужие космические корабли. Выглядели они холодными, мрачными и наполненными непонятной безжалостной силой. Где-то там скрылась капсула с капитаном и еще десятком переговорщиков. Вернутся ли они и с какими вестями? Быть может, их убьют сразу после объявления войны.

— Убьют и съедят, — ухмыльнувшись, пробормотал я. Но на душе весело, конечно же, не было.

Я вдруг почувствовал себя неуютно. Только что абсолютно безразлично разглядывал матовую стену, безуспешно пытаясь отыскать на ней хоть какой-нибудь дефект, как неожиданно к апатии, охватившей меня, примешался холодок брезгливости. Я недоуменно повернул голову и тут же неприязненно передернулся. На пороге стоял эсбэшник.

— Собирайтесь, — процедил он. — Капитан требует, чтобы вы прилетели.

Я неловко поднялся и, стараясь не смотреть на щуплую фигуру альбиноса, направился к корабельному шлюзу. Все ясно — договориться не удалось. И сейчас мне предстоит услышать приговор человечеству. Еще месяц назад я и не думал, что мне будет уготована такая роль.

Экипаж маленькой шлюпки уже ждал меня. Два пилота суетливо помогли мне облачиться в скафандр и протиснуться к единственному пассажирскому креслу.

— В путешествие, так в путешествие, сказал попугай, когда кошка вытаскивала его из клетки, — грустно произнес я.

— Что? — один из пилотов недоуменно покосился на меня.

— Да так, — махнул я рукой, — анекдот вспомнил.

Выскочив из нутра «Странника», маленькая скорлупка понеслась к вражеским звездолетам. Маневрируя между холодными темными глыбами диковинных кораблей, мы все дальше удалялись от «Странника», единственного родного места в этой части Вселенной. Наконец наша космическая малютка подлетела к флагманскому кораблю гкхарков. Подобно гигантскому кашалоту, корабль распахнул пасть и через мгновение сглотнул, оставив нас в непроницаемой мгле.

* * *

К горлу подкатила тошнота. Подобно морскому приливу, она то ненадолго отпускала, то вновь поднималась к самым гландам, грозя материализоваться в мерзкую вонючую жидкость. Капитан сочувственно поглядывал на меня.

— Ничего, скоро пройдет. Нас первые полчаса тоже мутило.

Шлем скафандра лежал у меня на коленях. Враги постарались соблюсти все дипломатические правила приличия и соорудили в одном из отсеков нечто, отдаленно напоминающее человеческую комнату. По крайней мере, стол и некое подобие стульев здесь были. Да и концентрация кислорода оказалась достаточной для нормального дыхания. Но меня все равно мутило.

— А где остальные? — выдавил я.

— В соседнем помещении. Вождь гкхарков…. Да, да, именно вождь, так он себя называет, распорядился, чтобы присутствовали только главные представители цивилизаций. И вы, как журналист.

— Значит, кроме нас, людей здесь не будет, — произнес я, разглядывая помещение.

Ничего примечательного. Серые стены, покрытые шероховатым наростом, высокий потолок, испещренный непонятными надписями. В центре «комнаты» возвышался полутораметровый куб, исполняющий роль стола. Рядом с ним такие же кубы, но поменьше. На одном из них расположился капитан, на втором ерзал я, ежеминутно поглядывая на створки перегородки, ведущей в коридор. Именно оттуда должен появиться Вождь.

— Вкратце объясняю, как прошли переговоры, — уставшим голосом начал капитан.

Он бросил быстрый взгляд на часы. Потом махнул рукой и повернулся ко мне.

— Выпить есть?

— У меня да чтобы не было, — произнес я, вытаскивая фляжку. — Да еще в тот момент, когда мир рушится.

Капитан надолго приложился к горлышку, затем передал флягу мне.

— Помирать трезвым глупо! — подытожил я, утирая губы ладонью. — Ну, так что там переговоры?

— Оказывается, гкхарки долго нас изучали. Собрали огромное количество информации и, убедившись, что мы в техническом отношении намного слабее их, решили напасть.

Капитан откашлялся.

— Тем не менее, они поражены объемом знаний, которые накопило человечество, и уважают нас за то, что мы развиваем науку. Они считают, что в научном и культурном отношении мы выше их, и безоговорочно это признают. Но… — капитан поднял вверх палец, — они презирают человечество за техническую, вернее, военную слабость.

В этот момент из коридора послышался шум. Непривычно было, зная, что сюда движется живое существо, слышать не звук шагов, а шуршание огромных щупалец. Перегородка плавно раздвинулась, и перед нами предстал гигантский трехметровый осьминог. Верхняя часть его тела, усыпанная стекляшками глаз, мерно покачивалась на покрытых слизью щупальцах.

— Капитан, вы любите пиво с кальмарами, — задумчиво произнеся.

Жан с недоумением посмотрел на меня.

— Не время для шуток, — прошипел он.

Вслед за гкхарком вкатился металлический предмет, больше всего напоминавший большой пылесос без шланга и ручки.

Я настроил камеру и приготовился задавать вопросы. Но Вождь прервал меня властным движением щупалец. Раздались резкие щелкающие звуки. Вслед за этим заработал «пылесос», который на поверку оказался роботом-лингвистом.

— Вождь гкхарков приветствует вестника земных новостей, — запищал робот-переводчик.

Я невесело усмехнулся.

— На планетах гхкарков никто не разносит новости, нам это не нужно, — продолжал верещать писклявый переводчик. — Но мы чтим традиции других планет, поэтому пошли на уступку. Что вы хотите знать?

— Зачем вы хотите уничтожить Землю? — спросил я.

— Люди слабее нас. Поэтому должны умереть.

— Но должна же быть причина! — не унимался я.

Капитан, сморщившись, сидел в сторонке и безучастно наблюдал за беседой.

— Мы признаем ваше абсолютное знание. Вы знаете все! Но вы слабы! Слабый должен умереть. — Щелканье Вождя и писк переводчика почти слились в один слабо различимый шум.

Плохо же они нас изучили, мелькнуло у меня в голове, раз считают, что человечество владеет абсолютным знанием.

— Но это ведь не повод… — попытался возразить я.

— Повод!

— Послушайте, — у меня вдруг возникла идея, — а почему вы не убиваете своих более слабых собратьев? Ведь следуя вашей логике….

— Мы живем родовым кланом. И все гкхарки повязаны родственными узами. Как можно убивать своих собратьев? А вы совершенно чуждый нам вид и к тому же слабы. Поэтому должны умереть.

Похоже, эти гкхарки упертые, как бараны. И шансов у нас действительно нет. Я вдруг с нежностью вспомнил Луну, добряка Пита и даже звероподобного редактора.

— Разум вам по братьям, — негромко ругнулся я.

Писклявый робот-переводчик что-то зацокал.

— Я не понимаю, — наконец перевел он ответ.

— Чего ты не понимаешь, — я начал потихоньку звереть.

— Разум по братьям. Что вы хотели сказать?

И тут меня осенило.

— Да то и хотел. Мы же с вами братья по разуму. Как можно убивать своих братьев, — я даже вспотел, — пусть только и по разуму?!

Воцарилась тишина. Долгая. Я бы даже сказал очень долгая. Вождь гкхарков сидел неподвижно, только его цвет поменялся с грязно-бурого на розоватый. Наконец он снова защелкал.

— Мы этого не знали, — пропищал переводчик.

— Ну, понятно, не знали! — Меня понесло. — Абсолютным знанием кто владеет, вы или мы?

* * *

Полет к Земле я, признаться, помню смутно. Коньяк лился рекой, а здравицам не было конца. Меня разве что на руках не носили. Ну еще бы! Мало кому удается вот так, с кондачка, спасти цивилизацию. Гкхарки, посовещавшись и все еще пребывая под впечатлением развития земной науки, признали-таки в нас своих братьев. По разуму. И, похоже, были счастливы не меньше нашего, что не произошло братоубийственной войны. А у нас появился могущественный союзник, который при случае так отделает возможных вселенских врагов, что мало не покажется. Если вдруг вздумают обижать умных, но хилых братишек с Земли.

Я, покачиваясь, вышел в коридор и сразу же столкнулся с капитаном.

— Вася, а ты вчера про девушек правду говорил? — спросил он.

— П-про каких? — я удивленно поднял бровь.

— Ну, что есть у тебя парочка знакомых девушек, с которыми можно неплохо развлечься, — капитан смущенно топтался на месте.

— Конечно, Жан! И даже не парочка, — я подмигнул капитану, — я несколько преуменьшил.

* * *

Уже засыпая в туалете, я силился представить, как будет выглядеть орден «За спасение человечества».

Солнце раскаленным шаром висит в девственно чистом небе, горячий песок обжигает пятки даже сквозь подошвы туфлей, а с отливающего неправдоподобной синевой озера дует свежий ветерок. Этот иссык-кульский пляж, обрамленный со стороны суши полукругом заброшенного абрикосового сада, остался именно таким, каким я его запомнил с детства. Чистый песок, свежий простор, сухая жара.

— Он появится из-за пирса через десять секунд, — говорит Азим.

Его голос в крохотном наушнике, вложенном в мое правое ухо, кажется холодным и равнодушным. Впрочем, он и не должен особо волноваться. Он, в отличие от меня, сейчас не переживает исторический момент своей жизни.

Через десять секунд он действительно появляется из-за пирса. Прикрыв ладонью глаза от солнца, я смотрю, как он приближается.

Я пытаюсь припомнить похожую сцену из своего детства. Пустынный пляж, полдень, я не спеша бреду по кромке берега… Нет, не могу вспомнить. Пляж помню хорошо, но в памяти остался лишь полуденный пейзаж без единой живой сцены. Наверное, просто забыл. Как и многое другое из своего детства. О тех годах мне рассказывает Азим. Он почему-то помнит о них гораздо больше, чем я. Но у меня нет причин ему не верить.

Парнишка с тяжелой на вид сумкой через плечо устало, но все же торопливо вышагивает по песку. Я знаю, что у него в сумке. Вареная кукуруза, лепешки, семечки и прочая немудреная закуска, которая может быть востребована праздными отдыхающими на пляже. Пляж, на котором я стою, находится в частной собственности, и здесь никогда не бывает отдыхающих, но справа и слева по берегу расположены многолюдные санатории, где подросток может подзаработать на мелкой торговле съестной ерундой. Он наверняка торопится побыстрее пересечь этот странный заброшенный пляж, где не только некому предложить свой товар, но и могут всыпать. За «нарушение границ частного владения».

Завидев меня, парнишка замедляет шаг.

Конечно, я выгляжу странно. Одет в деловой костюм, словно только что вышел с заседания какого-нибудь совета директоров. Обут в слишком дорогие и модные туфли, которые наверняка не переживут испытания горячим песком. Стою, вот такой стильный и лощеный, в одиночестве на пустынном пляже и пялюсь на мальчишку пристальным взглядом, как будто только его и ждал.

Впрочем, так оно и есть.

Парнишка оборачивается назад и смотрит в сторону пирса. Мне кажется, что он нервничает. Я боюсь, что он сейчас развернется и побежит прочь, поэтому я окликаю его как можно более приветливо:

— Эй, парень! У тебя нет чего-нибудь холодненького?

Это его вроде бы успокаивает. Он направляется ко мне, всем своим видом изображая деловитость и готовность помочь.

— Добрый день! — бодро здоровается он. — У меня есть сок, кола, минеральная вода… Может быть, чай со льдом?

— Давай, — соглашаюсь я.

— Чай со льдом? — переспрашивает он, снимая сумку с плеча.

— Сойдет и чай.

Он наливает мне из термоса чаю в одноразовый пластиковый стаканчик, я сую ему какую-то мелочь и пробую чай. Желтоватая жидкость в стаканчике теплая и пресная на вкус, но я не привередничаю.

Он смотрит на меня с любопытством.

— Вы хозяин этого пляжа? — спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой.

— Я здесь в гостях, — отвечаю я.

— Здесь обычно никого не бывает, — замечает он, неловко улыбаясь. Забавно: то ли оправдывается, что оказался здесь, то ли предлагает мне объяснить, что я здесь делаю.

— Сюда вообще редко гости наведываются, — замечаю я в ответ и улыбаюсь тоже.

Мы смотрим друг на друга. Он, не особенно стесняясь, разглядывает меня. Вероятно, я кажусь ему загадочным и внушительным, богатым и уверенным в себе. Не хочется его разочаровывать. Я придаю своему лицу побольше значительности.

— Вы сюда отдохнуть приехали? — храбро интересуется он.

— Нет, по делу.

— А вы где живете? В Бишкеке?

— Нет, — небрежно отвечаю я. — В Москве.

Он смотрит на меня с уважением.

— Но скоро, наверное, перееду в Лондон, — не могу удержаться я.

Уважение стремительно перерастает в восхищение и откровенную зависть.

— Лондон, — с придыханием повторяет он.

— У меня все больше дел в Европе, — поясняю я. — Надоело мотаться.

Зачем я перед ним распинаюсь? Не то говорю, совсем не то…

— Но в Лондоне сыро и холодно, — говорю я. — Здесь мне больше нравится.

Он вздыхает и без особого восторга озирается.

— Здесь захолустье, — возражает он.

— Здесь Иссык-Куль, — возражаю я.

— А что Иссык-Куль? — пожимает он плечами. — С утра до вечера ходишь с этим… — Он чуть ли не с ненавистью встряхивает сумку со снедью. — Я бы легко поменял все это на Лондон. — Он снова вздыхает. — Или хотя бы на Москву.

— Тебе еще рано жаловаться на жизнь, — усмехаюсь я.

Он невесело усмехается в ответ: мол, что я знаю о жизни в захолустье?

— Я тоже детство провел на Иссык-Куле, — говорю я. — Тоже, как ты, зарабатывал свои первые гроши на отдыхающих.

В его глазах вспыхивает живейший интерес.

— А как вы отсюда выбрались? — жадно спрашивает он.

— Выпал случай, — отвечаю я. — И я им воспользовался.

— Случай? — Он хмурится. — Какой случай?

— У каждого свой случай, — уклоняюсь я от прямого ответа. — Просто надо не упустить своего шанса. — Он продолжает хмуриться, и я многозначительно добавляю: — Надо испробовать любую возможность.

Он с сомнением смотрит на меня. Потом отводит взгляд и закидывает сумку на плечо.

— Чего-нибудь еще будете? — заметно поскучнев, спрашивает он.

— Нет, спасибо, — несколько обескураженно бормочу я.

— Тогда ладно, мне пора. До свидания.

Он кивает мне и шагает дальше по кромке берега. Я смотрю ему вслед.

— Что происходит? — возникает у меня в ухе обеспокоенный Азим.

— Все в порядке, — отвечаю я. — Мы поговорили.

— Но ты ведь не сказал того, что хотел сказать!

— Нет, я как раз сказал то, что нужно.

— Не понимаю, — недовольно бурчит Азим.

— Вот именно, — говорю я. — И он бы не понял.

— Чего бы он не понял? — злится Азим.

— Неужели и тебе непонятно? Подожди, сейчас объясню… — Я замолкаю, наблюдая, как фигурка с сумкой на плече скрывается за забором, отделяющим пляж от территории соседнего санатория.

— Ну? — подгоняет меня Азим.

— Чего — ну? — огрызаюсь я и, развернувшись, шагаю по еле заметной тропинке через заброшенный сад к месту, где меня в машине должен ждать Азим.

Он действительно ждет меня, сидя за рулем.

— Я удостоюсь каких-нибудь объяснений? — очень спокойным голосом осведомляется Азим.

— Все очень просто, — говорю я, устраиваясь на заднем сиденье. — Он увидел перед собой благополучного мужика, у которого нет причин быть недовольным жизнью. Если этот мужик начнет пространно объяснять, что благополучные люди иногда могут быть недовольны жизнью, он просто не поверит. Подумает, что это выпендреж. Он еще слишком мало видел в жизни, чтобы его можно было переубедить философией. Да и зачем? Лучше уж было его подбодрить и дать немножко веры… И знаешь что?

Я замолкаю, пытаясь поймать какую-то важную и простую мысль, и Азим нетерпеливо спрашивает:

— Что?

Наконец, мысль до меня доходит, и я стараюсь объяснить ее Азиму, а может быть, самому себе.

— Ведь, пожалуй, это не я ему был нужен, а наоборот, он — мне. Я хотел его увидеть, чтобы вспомнить себя — такого зеленого, рвущегося куда-то, ищущего примера для подражания… Мечтающего просто об интересной и благополучной жизни. Понимаешь?

— Так что, это все ради дурацкой ностальгии?

— Нет, это ради того, чтобы напомнить себе, что всегда есть к чему стремиться. Да, мальчишка глуп, наивен, еще не знает, что судьба замешивает шоколад и дерьмо в одном флаконе… Но он чего-то страстно хочет, разве не так? Зачем же мне забивать ему голову безнадежной премудростью?

— А ты? — Азии буравит меня внимательным взглядом через зеркало заднего вида. — Ты разве уже ничего не хочешь?

Я отвожу глаза и задумчиво смотрю в окно.

— Наверное, я и захотел его увидеть, потому что уже перестал понимать, чего хочу. И я рад, что сделал это.

— То есть теперь ты знаешь, чего на самом деле хочешь?

— Знаю. — Я невольно улыбаюсь. — Теперь знаю.

— Ну что ж, тогда это того стоило. — Азим запускает двигатель. — Тогда едем? — спрашивает он. — Времени в обрез, нам надо успеть на московский рейс.

— Нет, Азим, ты не понимаешь, — говорю я. — Я не полечу в Москву.

— Как — не полетишь? — Азим растерянно оборачивается.

— Я не хочу в Москву. Стоит мне появиться там, как я забуду все, что сейчас с таким трудом осознал.

— А куда тогда?

— Куда? — Я пожимаю плечами. — Как насчет Африки?

Азим опускает бинокль и говорит:

— Все. Они попрощались. Один смотрит вслед другому.

— Ага, а ты сейчас беснуешься у меня в наушнике. — Я смеюсь, вспоминая.

— Смейся, смейся, старый хрен, — ворчит Азим, но не выдерживает и выдает скупую улыбку.

Катер переваливается на волне, я глубоко вздыхаю.

— Тебя не укачивает? — с беспокойством спрашивает Азим.

— Я в порядке, за собой присматривай, — грубовато бросаю я в ответ, потому что на самом деле меня поташнивает.

— Да я просто беспокоюсь, как бы ты палубу не заблевал, — обижается Азим.

— Вот уж не думал, что на Иссык-Куле такие волны, — бурчу я. — Дай бинокль.

Я смотрю близорукими глазами сквозь мощную оптику на берег — на тот самый пляж. Успеваю увидеть собственную спину, скрывающуюся среди абрикосовых деревьев.

— Что там? — спрашивает Азим.

— Только что я пошел толкать тебе теорию о том, что нужно к чему-то в жизни стремиться…

— Да-да, помню эти душещипательные рассуждения…

Я пихаю его кулаком в бок и замечаю:

— Благодаря этим самым рассуждениям, мой милый друг, мы с тобой посмотрели на мир, а не заперли себя до конца жизни в комфортабельных офисах…

— Благодаря этим самым рассуждениям, — сварливо отзывается он, — ты трижды чуть не сыграл в ящик, просадил почти все свои сбережения, страдаешь теперь от приступов малярии да еще разругался с собственной семьей…

Я пристально смотрю на него, и он нехотя признает:

— Но было здорово, черт возьми…

— Знаешь, все образуется в конце концов, — говорю я. — Внукам со мной интересно, они меня любят, а сын ворчит просто по привычке. Денег он зарабатывает достаточно и научился это делать благодаря тому, что я ему этих самых сбережений не оставил… А малярия — ерунда по сравнению с тем, как меня сейчас тошнит…

Азим с подозрением смотрит на меня, откуда-то выхватывает и сует мне полиэтиленовый пакетик.

— Не вздумай гадить на палубу, — угрожающе говорит он. — Блюй сюда.

Я смеюсь.

— Я доволен жизнью, — говорю я. — Не во всем, конечно, но в общем и целом…

— Итоги уже подводишь, что ли?

— Да нет пока. Это я к тому, что мы с тобой верно рассудили не вмешиваться сейчас. Просто посмотрели издалека да повспоминали…

— Я бы на твоем месте поселился здесь, чтобы дожить старость, — вдруг говорит Азим. — Может, закажем какой-нибудь недорогой, но уютный коттеджик, сейчас их лепят за неделю, и поставим в этом абрикосовом саду? Как ты на это смотришь, Алик?

— Заманчиво, — искренне отвечаю я. — Но ведь это тот самый пляж. Не будет проблем со всякими там пересечениями во времени и прочей квантовой механикой?

Азим как-то грустно на меня смотрит.

— Больше не будет, Алик. Ты же знаешь, что это может произойти только три раза в жизни…

— Вот именно. Разве нам не предстоит еще один… — начинаю я задавать резонный вопрос, и тут до меня доходит.

Наверное, у меня все отражается на лице, потому что Азим кивает и говорит:

— Три раза с учетом того самого…

— Но я же ничего не помнил, — растерянно бормочу я.

— И не должен был. Для тебя это был всего лишь сон. Наваждение. Бывает же, что накатывает какой-то морок, когда идешь по пляжу…

— Сон — это воспоминание о будущем, — еле слышно шепчу я.

— Что? — спрашивает Азим.

— Значит, скоро помирать? — тихо, но уже отчетливо говорю я.

Азим вздыхает и произносит:

— Но ведь ты доволен своей жизнью, не так ли?

Я долго смотрю на него — все еще молодого, преданного и бесконечно заботливого друга, который не старел все эти годы. Он отвечает мне приветливым взглядом и проникновенно говорит:

— Этот пляж — хорошее место, чтобы дожить старость. Тебе понравится.

Войдя в вестибюль главного корпуса, я сквозь туман перед глазами в первую очередь вижу какого-то незнакомого парня, который в одиночестве читает газету, развалившись на диване. При виде меня на его лице явственно проявляется выражение тревоги, и он быстро подходит ко мне.

— Эй, парень, ты в порядке? — осведомляется он.

— В каком смысле? — не понимаю я.

— Что значит — «в каком смысле»? Выглядишь хреново!

Это звучит грубовато, но искренне и заботливо. К тому же мне действительно нехорошо. Странно я как-то себя чувствую. Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Я в порядке, — вдруг охрипнув, отвечаю я и прокашливаюсь.

— Ты на солнце перегрелся, что ли?

— Не знаю, что-то накатило на заброшенном пляже… Сейчас вроде ничего.

Парень быстрым движением руки щупает мне лоб, и это получается у него очень естественно и даже профессионально. Врач, что ли?

— На солнечный удар не похоже, — авторитетно замечает он.

— Много ты понимаешь, — огрызаюсь я.

Я с блаженным стоном падаю на диван и с минуту просто лежу с закрытыми глазами. Заботливый парень усаживается рядом и шуршит газетой.

— А можно не шуршать? — брюзгливо говорю я.

Шуршание прекращается, и парень сочувственно спрашивает:

— Устал, наверное?

Я молча пожимаю плечами. Чего он пристал?

— Иногда вот так занимаешься чем-нибудь привычным, — не отстает тот, — и вдруг понимаешь, как все смертельно надоело! И, кажется, что нет никаких шансов выбраться из рутинного болота…

Я открываю глаза и недоуменно пялюсь на него. На меня снова накатывает странное ощущение. Вроде бы какую-то чушь порет, а внутри что-то защемило.

— Что за фигня? — резко спрашиваю я, чтобы отогнать наваждение.

— Ты уверен, что это фигня? — тихо спрашивает этот странный незнакомец и буравит меня внимательным взглядом.

Я отвожу глаза и натыкаюсь взглядом на свою рабочую пляжную сумку. Долго и пристально смотрю на нее, словно пытаясь что-то вспомнить. Чувствую, что парень в свою очередь не отводит от меня взгляда.

— Кстати, меня зовут Азим, — и он протягивает мне руку.

— Меня — Алик, — бурчу я в ответ.

— Очень приятно, — серьезно отзывается он, и мы жмем друг другу руки.

Азим наклоняется вперед, поднимает с пола и задумчиво взвешивает на руке мою пляжную сумку.

— Слушай, Алик, — поворачивается он ко мне. — А ты не думал о том, чтобы на самом деле выбраться отсюда?

Келеб прислушался. Тварь, что охотилась за ним, — она была где-то неподалеку, совсем рядом, ждала, дышала смрадным дыханием…

СТОП.

Так нельзя. Здесь так нельзя.

Келеб закрыл глаза, медленно вдохнул, выдохнул. Все — видимость, все здесь не более чем игры его воображения. Все здесь — сон.

И все здесь абсолютно реально.

Он вдохнул-выд охнул.

Это всего лишь зверь, большой, страшный, жаждущий убивать. Зверь. Келеб уже сталкивался с такими — пугающими, опасными, смертельными. И выжил. Выживет и сейчас.

Он протянул руку, пальцы сомкнулись на шершавой рукояти сабли. Клинок чуть свистнул, выскользнув из ножен.

Келеб про себя усмехнулся — «свистнул». Когда Тери Сооб первый раз привел его сюда, тут стояла мертвая тишина.

«Тут есть все, но нет ничего, — сказал Тери тогда. — Все что нужно. Ничего, кроме того о чем ты думаешь. Жить здесь надо учиться».

С тех пор возникли Белый луг, Фиолетовый лес, Синяя река, Зеленое всхолмье… Появились звуки, запахи, растения, животные…

Существовать и перемещаться стало проще, жить стало сложнее.

Тварь метнулась между деревьями, показавшись всего на миг. Быстра. Келебу показалось, что она передвигается на двух ногах. Стало быть, передние конечности свободны. Смертельно свободны.

Просто зверь.

Келеб осторожно двинулся вперед. Он готов, все чувства обострены, сабля реальна, как, пожалуй, никогда ранее. Он готов. Зверь охотится на него, прекрасно. А он охотится на зверя.

Деревья Фиолетового леса, непохожие ни на одно из Старого мира, тихо шелестели своими необыкновенными листьями.

Где ты? Ау.

Келеб достал из-за пазухи ловушку и повесил на плечо. Потом он вытащил сеть.

Шу-у-у-у-у! С шумом из предлеска выпорхнула стая птиц.

И тут же тварь атаковала.

Она была дьявольски быстра! И чертовски ловка. Пара прыжков, и она оказалась в трех шагах, Келеб при желании смог бы дотянуться до нее в длинном выпаде.

Но стремительность зверя и ужасный облик (Келеб вздрогнул) на удар сердца заставили его замереть. Всего удар! Черное, лоснящееся хитиновым блеском тело твари, грациозно и пугающе покачивающееся на суставчатых ногах, небольшая сплюснутая с боков голова…

Он выбросил вперед руку, кидая сеть. Тварь проворно отскочила — сеть, не распустившись, упала в траву.

Тварь (зверь?) открыла пасть, и оглушающие трескуче-буль-кающие звуки заставили волосы Келеба встать дыбом.

Келеб сорвал с плеча ловушку, прыгнул к твари и взмахнул саблей. Та, к его удивлению, не стала уворачиваться. Вместо этого — Келеб скорее почувствовал, чем увидел, — выкинутая в его сторону когтистая лапа, едва не коснувшись тела, зацепилась за накидку. Послышался треск рвущейся материи. Келеб спешно нанес удар саблей справа, а слева кинул ловушку.

На сей раз снасть упала прямо в ноги чудища (ай, как плохо, подумал Келеб, я уже называю зверя чудищем), раскрылась, и заготовленные впрок запасы энергии вмиг оплели зверя, лишая возможности двигаться и убивать. Словно толстые канаты. Впрочем, Келеб и видел, как тело твари разом оказалось спеленуто коконом из прочных веревок.

Все видимость. Все реально.

Не теряя времени, Келеб подбежал к упавшему зверю и взмахнул саблей. Убить, тварь необходимо убить!

— Остановись, майнаор!

От нахлынувшего ужаса мышцы Келеба показались ему сделанными из дерева, до того они стали непослушны. Этого не могло быть! Звери не разговаривают! Здесь никто не разговаривает, кроме него!

— Остановись! — повторила тварь.

Келеб завороженно смотрел, как плыл образ зверя, уходил черный блеск, как проглядывало сквозь ужасные чуждые черты нечто человеческое.

— Мы с тобой одинаковы, ведь так? Ты пришел за едой, я пришел за едой, но нам нечего делить, майнаор.

— Что ты такое? — спросил Келеб и сам удивился, как глухо и неестественно звучит его голос.

— Я такой же, как ты, мы одинаковы! Я охочусь — ты охотишься. Но людей много, что нам делить, майнаор? Отпусти меня, отпусти.

Келеб отступил на шаг, голова его шла кругом. Что делать? Он ничего не понимал. Ясно было одно — отпускать тварь нельзя. Тогда что?

Клетка! Правда уйдет вся энергия. Хотя, может, и к лучшему. Он уйдет в старый мир, подумает и вернется, когда будет знать, что делать. Да, клетка.

Он вытряхнул все, что оставалось за пазухой: две ловушки, кусок хлеба, сыр, бутылка воды… И все. Мало. Может, оставить саблю? Нет, в клинок чересчур много вложено, трудно будет создать второй такой же. Ах, где-то должна лежать сеть. Она же не раскрылась. Из сети выйдет отличная клетка.

Келеб, стараясь не слушать голос твари, быстро отыскал свою снасть, бросил в кучку к остальным вещам.

Теперь сложно.

Он посмотрел на брошенный багаж. Посмотрел и заставил себя увидеть не хлеб и сыр, а чуть светящийся желтый шар. А теперь — толстые металлические прутья!

…Наверное, он все же подсознательно ждал продолжения неестественности странных событий. Келеб услышал шорох и ничком бро'сился на землю. Это спасло его. Келеб отмахнулся саблей, которую так и не убрал в ножны, вскочил, выделывая клинком замысловатые движения — нечто вроде веерной защиты, как он надеялся.

Зверь сбежал! Тварь разорвала путы, попыталась убить его и исчезла!

Где она? Где?!

— Ты не наш! Мы еще увидимся, человек! — голос долетел из леса. — Я выпью тебя!

Келеб снова почувствовал себя растерянным и испуганным. Клетка, так и не завершенная, медленно таяла — энергия рассеивалась, не успев закрепиться в форме. Скоро придет усталость. Преследовать тварь он больше не мог. Пора было уходить в старый мир, пора было домой.

Келеб, настороженно вглядываясь в сиреневую мглу, клубящуюся под кронами Фиолетового леса, стал отступать, а отойдя на полсотни шагов, развернулся и заспешил к кажущейся далекой Синей реке — там он оставил открытый портал в абсолютно нереальный здесь Лос-Анджелес.

Я просыпаюсь от того, что губы мужа щекочут мне ухо. Он шепчет:

— С праздником, дорогая!

Его рука ныряет под подушку, находит мою и пропихивает мне под ладонь что-то маленькое и твердое, точнее (я узнаю даже спросонок) — маленькую коробочку со сводчатой крышкой, в таких хранят драгоценности. Коробочка обтянута бархатом, и он щекочет мне ладонь.

Я смыкаю пальцы вокруг драгоценной добычи, мигом просыпаюсь, сажусь на кровати, открываю коробочку и вижу две золотые, осыпанные феонитовой крошкой звездочки, — серьги.

— Милый, это… Это же… я не знаю…

Я хватаю его за галстук, притягиваю ближе, целую. Он отвечает на поцелуй неожиданно страстно, как мальчишка, потом в отстраняется:

— Ну все, все, я побежал, надо на работу, все остальное — вечером.

И уже в дверях кричит сыну:

— Виктор! Не забудь, список покупок на столе!

Ради праздника я разрешаю себе понежиться в постели еще пять минут и полюбоваться подарком. Но не тут-то было! В дверь, ловкие, как ласочки, проскальзывают мои дочурки-бедокурки Соня и Ангелина, забираются в кровать и тут же садятся на меня верхом.

— Мам, что у тебя? Мама, покажи! Мама, что Гелька лезет, моя очередь первой смотреть! Мам, а вы нам такие купите? Мам, правда, мне уже можно?

Близняшки — Настя и Лиза — застыли в дверях. Мордочки любопытные, как у бельчат, глаза горят, но подойти без приглашения боятся. Они у нас совсем недавно, всего три месяца. Близняшки — дочки средней сестры Виктора. У нее с мужем семеро детей, и живут они в Твери, а раз я смогла родить Виктору только двух дочерей, мы решили, что сможем взять еще двоих. С пятилетними уже не надо возиться, как с грудничками, а пособие на них будут платить еще долго, до самого замужества. Лида, сестра Виктора, была рада-радехонька, когда он ей предложил забрать девочек: у них в доме и так не протолкнуться, да к тому же она понимает, что в Петербурге девочки получат лучшее воспитание, и мы сможем в будущем подобрать для них хорошие партии. Она, правда, просила, чтобы мы взяли девочку и мальчика, но Виктор категорически отказался. Мы ведь уже усыновили моего двоюродного племянника — нашего Виктора-младшего, теперь у мужа есть наследник, а больше ему не надо. Он так и сказал тогда:

— Во-первых, когда в семье много сыновей, это ведет к раздорам. Во-вторых, одному я сам могу оплатить обучение по первому разряду, да и жилье купить так, чтобы было потом куда жену привести, а на двоих придется брать кредиты. Я не хочу влезать в пожизненную кабалу, да еще детям ярмо на шею вешать. В нашей семье еще никто не учился за чужие деньги. Ну, а в-третьих, Леночке нужны помощницы. Я не хочу, чтобы она надрывалась на кухне одна.

Лида, конечно, поджала губы, но согласилась. Правда, со мной она теперь говорит по телефону подчеркнуто холодно. Понятно: ее муж и вполовину не такой заботливый, как мой Виктор.

А девочки оказались очень славные — тихие, послушные и уже настоящие маленькие хозяюшки, хороший пример моим дочерям. Все-таки в провинции очень сильны традиции, там дети быстрее взрослеют. А в больших городах полно таких сумасшедших мамашек, как я, которые балуют своих детей. Но тут уж я ничего не могу с собой поделать!

Кстати, надо сегодня вечером сказать Насте с Лизой, что они прошли испытательный срок и мы решили их оставить. Сегодня как раз женский день — это будет очень кстати.

Как весело печь блины впятером!

Соня месит тесто, Геля режет яблоки, я колдую у плиты, Настя и Лиза — тихие серьезные ангелочки — неслышно летают из кухни в столовую, накрывают на стол.

Возвращается из магазина Виктор-младший. Он принес продукты, которые я заказывала, и сверх того — мороженое для девчонок и букетик нарциссов для меня.

Это, конечно, Виктор-старший позаботился! Недели две назад он заскочил домой пообедать, а я как раз смотрела «Ваш уютный дом», и там рассказывали, что нарциссы — это цветы смерти. А я сказала, что это ерунда какая-то, раз они весной вылезают из луковиц в холодную землю — значит, самые что ни на есть цветы жизни. И Виктор, оказывается, это запомнил! Я так растрогана, что тут же принимаю решение: вечером, когда дети уснут, я надену свои бархатные туфли на высоком каблуке, маленький фартук, как у официантки, а за пояс фартука запихаю нарциссы, и пусть Виктор их достает. Губами. Про такое, конечно, не рассказывают в «Уютном доме», но умная женщина не должна сидеть, как клуша, и смотреть целыми днями канал «Ладушка». Есть и другие каналы.

Хорошо, что живот у меня подтянутый, несмотря на двоих детей. Сейчас в страховку по беременности входит и аэробика для мам после родов — только ходи и не ленись. Я не поленилась и очень этому рада.

За завтраком Лиза что-то шепчет Геле на ухо, и Геля тут же поворачивается ко мне:

— Мам, по телевизору вчера говорили, что на Васильевском ярмарка еще не закрылась. Может, съездим? Мам, ну пожалуйста!

Я вспоминаю — да, правда, об этом говорили в новостях. Масленичная ярмарка на Васильевском в этом году так популярна, что организаторы решили продлить ее еще на три недели. Кажется, патриарх против этого возражал, потому что ярмарка во время поста — грех. Но Виктор придерживается очень прогрессивных взглядов, он считает, что говеть или нет — это личный выбор, а детям вообще не нужно поститься до совершеннолетия. Поэтому он наверняка не рассердится, если мы съездим на ярмарку.

В самом деле, почему бы не съездить? Ведь сегодня у девчонок праздник! Кажется, у меня в шкатулке еще осталось кое-что из тех денег, что Виктор дает мне на личные нужды. Да, наверняка осталось немало: он дает мне деньги первого числа, а сегодня только восьмое, и я почти ничего не тратила на той неделе. А если в конце месяца денег будет не хватать, я могу заложить что-нибудь из старых драгоценностей. Надо будет только надевать почаще новые сережки, и Виктор ничего не заметит.

— Решено. Поехали, — говорю я девчонкам (те визжат от восторга). — Можете пока посмотреть «Женихов и невест», а я быстренько приготовлю обед, и поедем.

— Мама, а можно я наверх пойду, почитаю, — говорит Виктор. — Мне надо к контрольной готовиться.

Он все еще запинается, когда называет меня «мамой», но я стараюсь этого не замечать.

— Конечно, можно, — отвечаю я. — Но… ведь ты поедешь с нами?

Лицо у него не слишком счастливое, и на мгновение я пугаюсь — вдруг он правда откажется! Но сегодня женский день, и Виктор решает поступить, как настоящий джентльмен:

— Конечно, поеду, как же вы без меня! — говорит он ворчливо.

Иногда он кажется таким трогательно взрослым!

До Васильевского острова мы добрались без приключений. У меня нашлась в кошельке сотня рублей. Я помню, что на сотню можно купить пять билетов без сдачи, поэтому заплатила спокойно, а Виктор, как большой, расплатился с кондуктором из своего кармана.

В метро я немного растерялась и не услышала, как объявляют остановку, но Виктор взял меня под локоть, очень галантно, как настоящий кавалер, и мы вышли вовремя.

Ярмарку мы тоже нашли без труда. Я запомнила, что она расположилась сразу за институтом Отта, а те места я хорошо знала — когда-то лежала в оттовском род доме с Сонькой на сохранении, и мы с мужем часто гуляли на Стрелке и вдоль Университета.

Ярмарку было видно издалека — небо подпирало огромное колесо обозрения, перемигивались разноцветные лампочки, играла веселая музыка. Когда я увидела все это, у меня вдруг возникло странное чувство — словно я вспомнила детство. Но в моем детстве не было никаких ярмарок, только аудиокниги Диккенса, Лидии Чарской и еще, кажется, Рея Брэдбери, которые нам давали слушать в школе. Эта ярмарка была словно из тех времен, и я почувствовала себя девочкой — той девочкой, которой никогда не была. Это было странно, но очень приятно.

Я так разволновалась, что когда мы подошли к кассе и надо было покупать билеты, я просто не могла связать двух слов. Хорошо, что Виктор и тут мне помог — протянул кассиру нужную купюру, посчитал сдачу и отдал мне, а потом очень трогательно наклеивал девчонкам на руки бумажные браслетики. Он так здорово со всем этим справляется — настоящий маленький мужчина! Надо сказать Виктору-старшему, чтобы он похвалил сына.

Народу на ярмарке было немного, несмотря на праздник. Кажется, многие послушались патриарха. Но для нас так было даже лучше, мы отлично провели время. Девчонки катались на карусели, Виктор стрелял в тире, потом мы все купили горячих вафель, влезли на колесо обозрения и увидели наш прекрасный город с высоты.

Мы уже собирались уходить, но тут девчонки заметили зазывалу. Он стоял у дверей Кунсткамеры и громко кричал:

— Дамы и господа! Не пропустите! Только у нас! Невероятный паноптикум! Чудеса и всевозможные уроды [Бородатая женщина и женщина без головы! Женщина без ног и женщина-змея!

Мне не очень хотелось идти, но девчонки запросились, да и Виктор не возражал.

— Это все, конечно, иллюзии! — сказал он мне, как взрослый взрослому. — Но любопытно посмотреть, как они устроены.

Мы вошли в Кунсткамеру, прошли мимо страшных чучел индейских богов в вестибюле, поднялись по лестнице и вошли в «Удивительный паноптикум».

Оказалось, что там нет ничего страшного. Как и говорил Виктор, одни иллюзии. «Бородатая женщина» была похожа на толстого некрасивого мужчину с короткой неухоженной бородой. Виктор сказал, что борода либо наклеена, либо это симптом болезни.

«Женщина-змея» была обыкновенной акробаткой в трико, но гнулась она и правда здорово.

«Женщина без ног» висела на ремнях в небольшой кабинке, и ниже пояса у нее в самом деле ничего не было. Виктор сказал, что в низу кабинки поставлены зеркала, и они дают такой эффект.

«Женщина без головы» лежала в стеклянной витрине и понемногу шевелила руками и ногами. Виктор сказал, что в витрину вделана линза, и поэтому головы не видно. Девчонки смотрели на него с восхищением, а ему это ужасно нравилось.

— Мама, а здесь? А. здесь что? — девчонки несутся к последней витрине, и мы с Виктором чинно идем следом за ними.

— Мама, что это?

Я в затруднении, но Виктор снова меня выручает:

— Здесь написано: «Женщина, умеющая читать», — говорит он, указывая на табличку.

Довольно миловидная девушка в платье горничной сидит в витрине за небольшим столиком и держит в руках большую книгу в темном кожаном переплете. На столике стоит микрофон, и девушка время от времени внятно и размеренно произносит: «Ня-ня мо-ет Лу-шу. У Ma-ши ку-кла. Де-ти и-дут в сад». Ее голос эхом разносится под сводами Кунсткамеры.

— Ну, это совсем просто! — говорит Виктор. — Ее заставили выучить эти слова, вот она и говорит. Конечно же, она не умеет читать!

Девчонки еще о чем-то его расспрашивают, а я стою перед витриной и не могу сдвинуться с места. Опять у меня такое странное чувство, будто я вижу что-то давно забытое и одновременно то, чего на самом деле никогда не было, чего я не могу помнить. Что-то такое, чего я не должна помнить. Что-то из чужих воспоминаний.

Как же меня угораздило попасть в этот переплёт? Одна необдуманная — просто необдуманная! — фраза, состоящая из двух, в общем-то, безобидных слов. Двух привычных, каждодневных слов, внезапно ставших необдуманной фразой. Почему он считает эту цену адекватной? Я перевернулся на спину, вдохнул темноты, вот уже не помню, сколько лет заменяющей ночью воздух, а днём становящейся кирпичными стенами, палисадником под окном, черепичной крышей и невидимой решёткой наподобие окна, потому что какое же это окно, если из него смотришь непонятно сколько лет, и постарался, как мне советовала мама, думать о чём-нибудь радостном. Заставить себя найти это что-нибудь, схватить, как кошку за хвост, и не упускать, чтобы не убежала и не оставила меня в безнадёжной черноте, которая заканчивается только для того, чтобы снова начаться. Ладно, в очередной раз попробую. Скажем, моё заявление о помиловании на почти высочайшее имя. А вдруг король уже сегодня рассмотрит его? Вызовет меня на главный ковёр страны и решит — ну, к примеру, что моё заявление заслуживает почти высочайшего внимания. Конечно, не отпустит назад к маме — вот это и впрямь было бы как в сказке, но он и над былью-то не всегда властен. Поэтому буду реалистом — пусть просто скажет, что моя просьба не глупа, имеет смысл, не вынуждает его зевать или смеяться и зла он на меня не держит и попробует замолвить за меня словечко. Я никому не сделал ничего плохого — только-то и всего, что сказал правду. Я же этой правды не придумывал, я только сказал её! Одна-единственная фраза, короче иных слов, да и та правдивая, разве что, признаю, неосторожная, но послушайте сами, ваше величество, из каких она состоит слов — ни единого запрещённого словечка! Неужели же эти два слова, длящиеся меньше поворота вечного ключа в вечном замке вечной двери вечного дома с кирпичными стенами, палисадником, черепичной крышей и подобием окна, неужели эта нелепая фраза заслуживает вечного прозябания в постоянно возвращающейся черноте? Я перевернулся на другой бок и стиснул подушку.

Подушка и простыни пахли весной и воскресеньем. Я постарался надышаться ими, но ими невозможно было надышаться, и выглянул в окно. Солнце воздушным шариком медленно, но верно поднималось по небу. Я тоже поднялся и на цыпочках, чтобы пол скрипел потише, пошёл в ванную, потом снова к себе, ну, и, наконец, вышел во двор. Воскресенье, как всегда, было крас-но-жёлто-голубым. Солнце уже как следует взобралось на небо и по-хозяйски висело или лежало на давно облюбованном месте — вылитый, то есть выпеченный, мамин коржик на блюдечке без голубой каёмки, потому что какая же может быть голубая каёмка на таком голубом блюдце? Я подольше посмотрел на коржик, и он, как всегда в таких случаях, пригорел. До демонстрации оставалось ещё немало времени. Или до процессии? До парада, торжественного марша, церемонии, шествия, кавалькады… Нет, кавалькада — это что-то другое. Лучше пусть будет торжественная процессия. Процессия торжественно прошествует, а мы, радостные зрители, глядя на неё, будем демонстрировать. Вот только что именно — забыл… Помню точно, что что-то же долдоны демонстрировать… Нуда не в нас дело. Главное, что кавалькада, вернее, процессия, торжественно прошествует церемониальным порядком, и это никак нельзя пропустить! Солнце согласно подмигнуло сначала правому моему глазу, потом левому. Все, кто проспал и не занял вовремя место, будут мне завидовать и расспрашивать, как всё было. Я, конечно, расскажу, хоть сто раз, но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, даже от меня. В воскресенье мне всегда спалось не так хорошо, как в понедельник. А другим — наоборот. Вот им и останется вздыхать о том, что пропустили, и расспрашивать меня сто раз, как же всё-таки всё на самом деле было.

Было неудобно — подушка пахла заеложенным временем, и я снова перевернулся на спину. Попасть в переплёт из-за одной-единственной нелепой фразы… Я не мог не повторять её все эти не заканчивающиеся годы — молча и вслух, потому что моё наказание было, есть и будет вечным. Подумать бы о чём-нибудь радостном, забыть бы эту проклятую фразу и спастись от неё… Вот сейчас — в который уже раз — попробую и забуду, и пусть он сам, если хочет, ходит туда раз в год и повторяет её или пусть найдёт себе другого желающего вкусить сказочной жизни. Нет, проклятая фраза засела во мне, как зубная боль, и нет ни единого уголка во всём теле, где бы она не хозяйничала. В ответ замочная скважина взвизгнула, как от щекотки, и вошёл мой старый знакомый, когда-то пообещавший мне, что я всю жизнь буду жить, как в сказке, и жизнь моя никогда не закончится. Моя — не знаю, а вот его благодаря мне — уж точно. Всегда спокоен, благодушен, бодр и добр — ко всем, кроме, так уж получилось, меня… В светлых брюках, сером сюртуке с чёрным воротником, под сюртуком сегодня светлая жилетка, с постоянной «бабочкой». Без усов, бороды и бакенбардов. Улыбка — как у родного отца. В руках — книга в сафьяновом переплёте, или в кожаном. Открыл окно, посмотрел во двор.

Двор выглядел не так, как в субботу, и подавно не так, как в пятницу. Он был таким, что в нём хотелось остаться на целый день, но ведь ещё больше хотелось поскорее отправиться путешествовать и увидеть что-нибудь как можно подиковинней. Проходя по любимым улицам, я с удовольствием отмечал, что и они изменились к лучшему даже по сравнению с субботой, не говоря уже о пятнице или четверге. Но всё самое главное осталось. Сапожок по-прежнему висел над лавкой нашего знакомого сапожника, и оттуда пахло новенькими выходными туфельками и солидными ненадёванными башмаками. Калач всё так же висел над булочной, пахнущей моим любимым белым караваем с залихватским гребешком. Полевые цветочки почти колыхались над лавкой соседского цветочника, пропахшей сразу всеми цветами со всех окрестных лугов. Но ещё была — то есть появилась — рыба над маленькой харчевней, а на рыбе что-то было то ли написано, то ли нацарапано на диковинном языке, и моей любимой перечёркнутой буковки «о», самой диковинной из всех известных мне букв, там не было. Дверь передо мной открыл человек, которого я раньше никогда не видел, без усов, бороды и бакенбардов. Радушный, бодрый, приветливый. В светлых брюках, сером сюртуке с чёрным воротником, с «бабочкой», под сюртуком жилетка. «Добро пожаловать в нашу компанию!» — сказал он мне и улыбнулся, как родной отец. Я улыбнулся в ответ и зачем-то вошёл — это, как потом выяснилось, была моя первая ошибка в тот роковой день. Он сел во главе стола, за которым, кроме него, сидели, приветливо улыбаясь мне, четверо его друзей. «Доброе утро!» — сказал старший из них, и «р» забавно заскрипело проехавшей мимо харчевни повозкой. У него были длинные тёмные волосы — наверно, старомодный парик, маленькие усики, одет он был в старинный чёрный сюртук или камзол, на шее — красивый узорчатый платок или галстук. «Рады познакомиться!» — улыбнулся второй, и «р» треснуло поленцем в камине. Он сидел боком ко мне и задумчиво смотрел в окно. «Присаживайтесь!» — приветливо улыбнулся третий, сидевший лицом ко мне, и «р» треснуло другим поленцем. Эти двое были немолоды, как и тот, что привёл меня сюда, но намного моложе старика в парике. Их нелегко было отличить друг от друга: похожие седые волосы, похожие бакенбарды, похожие чёрные сюртуки, белые сорочки, «бабочки». Ну, разве что тот, что в профиль, был без шапки, а на том, что лицом ко мне, была тёмная шапка, какую носят учёные. «Располагайтесь!» — весело подмигнул мне самый молодой, и «р» смешно булькнуло чаем, который он налил в свою чашку. Лицо у него было гладко выбритое, одет, кажется, как священник — в строгий чёрный сюртук, белую строгую рубашку, со строгой белой «бабочкой». Внимание пяти солидных людей мне было очень приятно, и я робко, но с удовольствием, сел за их стол. Это, как потом оказалось, была моя вторая ошибка в тот роковой день.

«День сегодня будет сказочный!» — улыбнулся мне мой бессменный гость. Впрочем, гостем был я, а он — хозяином. Я молча встал, подошёл к открытому окну. Солнце давно уже превратилось в заурядную золотую монетку и разучилось подмигивать. Всё, на что оно теперь было способно, — это покрыться ржавчиной, если долго на него смотришь. А ещё говорят, что золото не ржавеет. «Не сердитесь, прошу вас!» — умоляюще и ласково, как всегда, проговорил мой гость-хозяин, и мы уселись в наши старые кресла, он — в большее, я — в меньшее. Он положил на столик свою зачитанную всеми, кому не лень, книгу в сафьяновом или кожаном переплёте, а возможно, в бумажном. Главное — что в ней было написано обо мне. «Я хочу к маме», — как обычно, сказал я, хотя знал, что он ответит: «Дорогой мой, ну поймите же: в этой книге, — он погладил сафьяновую или кожаную обложку, а возможно, бумажную, — есть только вы, а о ваших родителях, увы, не сказано ни слова…» «Я написал на высочайшее имя ходатайство о помиловании», — упрямо сказал я. Он виновато посмотрел на меня и проговорил, почти извиняясь: «Конечно, конечно, мой дорогой, поговорите с королём! Он всегда здесь, рядом с вами, в соседней комнате. Только прошу вас, постарайтесь не опоздать к началу торжества, ведь без вас ничего не получится. Хорошо?» Я пожал плечами: «За меня можете не беспокоиться, я ещё ни разу не опоздал на процессию: как бы то ни было, единственное светлое пятно в моей жизни. Хотя оно и стало причиной всех моих бед…» Он виновато вздохнул и улыбнулся. «Что же касается короля, — продолжал я, — у него нет другого способа выйти в люди. Не сомневайтесь, уж он-то наверняка не опоздает». Мы помолчали, и я почувствовал, что, как обычно, жалею своего, как ни крути, радушного хозяина и, по сути, крёстного отца. «Ладно уж, не грустите! Я же понимаю, вы хотели как лучше…»

Лучше бы я этого не делал. Но сделанное не изменишь, а если бы какой-то смельчак и попытался изменить, получилось бы ещё хуже, правда есть правда. Старший намазал на маленький кусочек булочки гусиной печёнки, откусил крохотный кусочек и, обращаясь к тому, кто привёл меня в эту харчевню, проговорил: «По-моему, коллега, вы допускаете ошибку. Обрекать мсье на то, чтобы он сказал правду? Мой опыт и авторитет подсказывают мне и нам с вами, что это может иметь роковые последствия как для него лично, так и для многих — очень многих — других». Похожие друг на друга учёные закусили из тарелок с поджаренными колбасками и кислой капустой, обменялись многозначительными взглядами и сказали — сначала тот, что сидел лицом ко мне, а затем тот, что в профиль: «Коллега, вы обрекаете этого юного господина на худшую из участей. Думается, правда — это единственное, чего имеет смысл опасаться, всё остальное не только безобидно, но иногда и полезно». Священник откусил от бутерброда с огурцом, помолчал, потом вздохнул: «Коллега, я гожусь вам в сыновья, но посмею выразить мучающую всех нас и, уверен, вас также мысль: не будет ли величайшей ошибкой обречь этого джентльмена на то, чтобы он начал свой сознательный жизненный путь с того, чем было бы опасно даже закончить его?» Хозяин стола слушал их и задумчиво кивал, вздыхая и глядя добрыми глазами на каждого из своих друзей и на меня, а я смотрел на них и ничего не понимал, и это было страшно интересно, даже интересней процессии, и немного страшно, даже страшнее, чем пропустить процессию. «И всё-таки стоит попробовать», — сказал он. Потом обратился ко мне — просительно и ласково: «Вот увидите — у вас будет не жизнь, а сказка! Поверьте, уж я-то знаю в этом толк. И делать почти ничего не надо, только сказать правду — погромче, чтобы все вокруг услышали и засмеялись». «Ну, и чего же вы этим добьётесь, коллега? — спросил старейшина, доедая гусиную печёнку. — Даже если почему-то засмеются — что из того? Смех-то будет нездоровый!» «Вы уверены, что они, услышав правду, раскроют глаза, а не потупят их?» — спросили в унисон его учёные сверстники, похожие друг на друга, как две купюры высшего достоинства. А молодой священник добавил: «Вы хотите, чтобы наш гость раскрыл им глаза на то единственное, на что они глаза раскрывать не хотят?». Хозяин стола мудро, но грустно улыбнулся: «Не хотят, коллега, вы правы… Но надеюсь, что, однажды решившись, не смогут и не захотят закрыть! Ведь с правдой живётся и легче, и интереснее!» Он умоляюще взглянул на меня: «Согласны ли вы всего лишь выслушать моё предложение и уж потом решить, принять его или нет? Верите ли вы, что я желаю вам, и вообще всем, только добра?» Мне было так интересно, что я ни секунды не сомневался. Только вдохнул поглубже и выпалил: «Согласен!» И это была моя третья, решающая ошибка.

«Ошибка состоит в том, — сказал он, задумчиво барабаня пальцами по сафьяновому переплёту, — что я искал водораздел в плоскости «правда — ложь». Увы, это оказалось заблуждением». «В том-то и дело», — проворчал я, нарезая тонкими ломтиками его любимый сыр и разливая чай в две глубокие красно-белые чашки с королевскими вензелями, стоявшие на блюдцах с изящными голубыми каёмками. Он благодарно кивнул, отпил чаю и продолжал: «Теперь я понимаю, что водораздел проходит в совсем иной плоскости, а именно — счастлив осчастливливаемый или нет. Правда не может быть ни горькой, ни сладкой, и ложь не бывает ни сладкой, ни горькой». Я откусил сыра, отхлебнул из чашки и кивнул: «Вы же сами видите, к чему привела срежиссированная вами выходка, которую вы и ваши друзья по печальному недоразумению именовали правдой». Он виновато кивнул и отставил чашку: «Вижу, как не видеть. И всё — из-за меня…» «И из-за меня», — уточнил я. «Да нет, вы же просто согласились осуществить мой замысел… Хотя, впрочем… Кроме вас, не согласился больше никто. Теперь можно признаться: я многих пытался уговорить…» Он прикрыл веки и горько заметил: «Хронический навязчивый синдром насильственного информирования… Лечится, хотя и не вылечивается, непреходящими угрызениями совести». «И пожизненной изоляцией от потенциальных слушателей, — не мог не заметить я. — Вот только изолироваться как раз и не получается. Мне из-за вас на роду написано говорить эту вашу, будь она неладна, правду новым и новым поколениям участников процессии, предпочитающих потупить глаза вместо того, чтобы раскрыть их, как вам бы того хотелось. Впрочем, теперь и мне тоже…» Он кивнул, тяжело встал, подошёл к окну, долго смотрел на повисшую в небе золотую монету и, наконец, проговорил: «Теперь я понимаю, что правда — это не обрушенные на тебя факты, а сказка, рассказанная себе самому».

Самое интересное должно было начаться с минуты на минуту. Мы все стояли вдоль дороги в ожидании процессии. Солнце тоже ждало начала, подмигивая всем желающим, хотя маленькая тучка ухитрилась откусить от него такой же маленький кусочек. То ли тысячи, то ли миллионы лиц, казалось мне, превратились в одну общую весёлую улыбку, повисшую и раскачивающуюся над брусчатой мостовой, мастерской сапожника, пахнущей новенькими туфельками и ненадёванными башмаками, булочной, в которой продавали мой любимый каравай, цветочной лавкой с полевыми цветами, харчевней, на вывеске которой было что-то нацарапано диковинными буквами, над нашим двором, над всем нашим королевством — таким сказочно-настоящим и диковинным. Тем временем по репродуктору начали передавать торжественное сообщение — верный признак того, что вот-вот появится процессия: «Прослушайте королевский указ — памятку ликующего. Ежегодные массовые народные гуляния проходят под девизом: «Народ ликует и в ус не дует». Каждый сознательный представитель народа имеет право отправлять свою наиболее естественную для каждого сознательного представителя народа потребность — ликовать. Ликование следует отправлять в специально отведённых для этого местах общественного ликования. Ликующему надлежит беззаботно ликовать, не дуя при этом в ус и сопровождая ликование здравицами и торжественными выкриками. При попытке подуть в ус во время всеобщего ликования дующий будет немедленно подвергнут отрезанию упомянутого уса даже в случае отсутствия оного у такового или таковой. При этом всем остальным представителям народа надлежит решительно не понять дующего и отмежеваться от него. В случае нежелания не понять и отмежеваться такое поведение будет приравнено к дутью в ус». Сердце у меня колотилось — от радости и оттого, что сейчас, через несколько минут все узнают меня, потому что я громко-прегромко объявлю то, что пообещал радушному хозяину стола там, в харчевне. Зря нас отговаривали старик в парике, священник и строгие учёные. Я ведь скажу правду, и всем, кто собрался встречать процессию, станет ещё радостней, они рассмеются ещё громче, а потом, придя домой, передадут мои слова соседям, а те — друзьям и сослуживцам, а потом всё наше королевство и весь мир узнают об этом, и я буду знаменит, и жизнь моя превратится не в жизнь, а в сказку.

Сказав это, он обнадёживающе улыбнулся мне и добавил: «До начала шествия есть время, вы успеете наведаться к королю. Думаю, он уже рассмотрел ваше заявление… И, конечно же, надеюсь на ваш с ним здравый смысл…» Мне нечего было ответить. Я прошёл по выложенной в коридоре красной ковровой дорожке с белыми полосками, стараясь скрипеть погромче, и постучал в дверь с королевским вензелем. «Входите, не заперто! — приветливо отозвался король. — Рад вас видеть, мой дорогой товарищ по счастью!» Король восседал на всеми любимом троне, на голове у него была выходная ало-белоснежная корона. Он всегда надевал её для шествия — и красиво, и не напекает голову. Придворные мастера, судя по всему, ещё не успели побывать в высочайшей комнате, на столике лежала красно-белая подушечка, а в неё была вставлена королевская иголка без нитки. «Присаживайтесь, коллега, — с величественной простотой выговорил монарх. — Ромовой бабы хотите?» «Спасибо, — хриплым голосом ответил я, садясь в гостевое кресло, — мы с нашим радушным хозяином уже позавтракали». «А ко мне он не заходил с тех самых пор, как усадил меня на этот трон. — Король захотел было взгрустнуть, но передумал и мудро подбоченился. — Он достаточно умён, чтобы понять, что я, в отличие от… уж вы не обижайтесь, от вас, могу справиться с уготованной мне ролью самостоятельно, и никакие успокоительные совместные завтраки и лирические отступления мне не нужны»… «Пусть наразглагольствуется вдоволь, — с зарождающимся отчаянием подумал я. — Главное — чтобы мы перешли, наконец, к моему прошению». Король изрёк с врождённым величием, придававшим ежегодной процессии обожаемый всеми блеск: «Для государственного мужа, — он сделал естественную, всеми любимую паузу, — нет ничего лучше старой доброй бабы, — он облизал губы, — обильно политой вишнёвым соком и ромом. Все эти экзотические гусиные печёнки, огуречные бутерброды и примитивные сосиски с кислой капустой не способствуют пульсации высочайшей мысли. Главное условие эффективного управления государством, дорогой мой вынужденный герой, — это упорядоченное питание. И, разумеется, роскошные наряды, производящие неизгладимое впечатление на ликующих». «Моё мнение вам известно, — всё ещё не давая воли эмоциям, ответил я. — Лучше скажите, вы получили моё заявление?» Король надкусил любимую бабу и ответил, как всегда, сентиментально и мудро: «Милый мой собрат, ну что мне ответить вам?.. Я тут мало что решаю, вы же знаете, кто всё это придумал…» «Я хочу к маме!» — теряя способность дискутировать, закричал я. Король проглотил остатки бабы и смахнул со щеки скупую слезу. «Ах, милый коллега… Где они, наши с вами родители? Их нам давным-давно заменил наш, так сказать, крёстный отец, разве не так?..» «Хочу к маме!» — прохрипел я, вскочив из удобного кресла и топнув ногой так, что королю пришлось поправить покосившуюся корону. Смахнув ещё одну скупую слезу, он проговорил: «Тогда откажитесь от своей ненужной фразы. Не произносите её. Забудьте, и вся недолга. Пусть наш благодетель, а точнее сказать, ваш мучитель, подыскивает вам замену. Я-то, как хорошо известно всем ликующим, незаменим, такова уж моя королевская участь, а вот вы…» «Где же он найдёт мне замену?! — закричал я в отчаянии. — Они меня-то еле разыскал! Ни одна живая душа не соглашалась!» «А всё потому, что никто не мог себе даже представить, какие сказочные условия тут созданы. Это не жизнь, а настоящая сказка!..» «Ах, так?! — завопил я и рванул на себе рубаху, как чеку. — Значит, по-вашему, сказать правду ничего не стóит? Взял, сказал и обрёк себя на сказочную жизнь?! Значит, всё так просто? Значит, в этот сафьяновый переплёт может попасть любой желающий?! Так будет же вам ваша правда! Слушайте!..» Я хотел прокричать мою фразу, но король протестующе поднял руку: «Ну, вот, обиделся… Зря вы так, честное слово! Мы же с вами соузники, нам ли ссориться? Вы должны сберечь правду для многочисленных ни о чём не подозревающих ликующих. И потом — до шествия осталось совсем немного времени, а я ещё не одет… Нам обоим пора собираться».

Собравшиеся — дети, взрослые, мужчины, женщины, даже домашние животные — ликовали в ожидании шествия, махали руками и поднимали к небу шарики, похожие друг на друга и на взошедшее ранним утром солнце. Я ликовал вместе со всеми, потому что всем вместе ликуется гораздо веселее, чем поодиночке. Королевской процессии ещё не было видно, но мы знали, что она приближается со сказочной неотвратимостью. Я подпрыгивал и кричал, смеялся и подмигивал, не замечая, что солнце уже начало превращаться в ржавеющую золотую монету. Я не знал, что когда с нашей встречи в харчевне пройдут десятки, дюжины, сотни лет и невесть сколько воды утечёт под всеми мостами нашего сказочно прекрасного королевства, тогда откроются, чтобы захлопнуться и захлопнуть меня, тысячи тысяч сафьяновых, кожаных, бумажных переплётов. И люди перестанут ликовать и безнадёжно задуют в ус, но не потому, что король решится отменить свой указ-приказ, а потому, что я обрушу на них такую быль, которая сделает невозможной ту сказку, что каждый из нас рассказывал себе самому, а для верности — и всем желающим её услышать… Итак, вот и процессия! Она торжественно приближается. Король шествует с подобающей ему монаршей важностью, расправляя несуществующие складки на величественном животе. Я набираю побольше воздуха в лёгкие, предпочитая не слышать, как в чьём-то камине потрескивают поленца, как булькает чай, наливаемый в чью-то чашку, как скрипят несмазанные колёса чьей-то повозки… Я думаю, что, услышав правду, люди сказочно обрадуются тому, что услышали правду, и я буду сказочно счастлив, а родители будут гордиться тем, что их сын сделал ещё более счастливыми стольких людей, просветив их. Процессия в двух шагах от меня. В моих лёгких достаточно воздуха, в моём сердце достаточно смелости, чтобы сказать эту короткую фразу, состоящую из двух обычных, каждодневных слов. Откуда же мне знать, что ликование тут же навсегда прекратится, что маминого коржика никогда больше не будет, что золото сможет покрыться ржавчиной, что меня ждёт вечный двухэтажный домик с невидимой решёткой наподобие окна, и что сказка не начнётся моей фразой, а — закончится. Потому что в этой короткой фразе нет ничего, кроме правды… Король поравнялся со мной. Я хохочу, показываю на него пальцем — и не замечаю тысячи тысяч улыбок, которые — откуда и зачем мне знать? — сейчас исчезнут, как не замечаю дважды тысячи тысяч глаз, которым суждено сейчас навсегда потупиться. Я пообещал сказать правду. Я призван сказать правду. Слушайте же! Чека сорвана, сафьяновый переплёт готов. И я кричу людям, которые — откуда и зачем мне знать?! — сейчас навсегда перестанут хохотать и махать своими разноцветными шариками. Вот сейчас, сейчас — сейчас перестанут… Весело скрипящая повозка, радостно потрескивающие поленца, забавно булькающий чай… Но я уже не могу вернуть чеку назад, я пообещал прийти и сказать правду!..

Правду — которую я кричу, ору, воплю, показывая пальцем на короля. Правду, которую слышит весь мир.

Мир уже не видит короля. Мир слушает меня.

И я кричу ему его правду.

Четырёхлетний Дима проснулся первым. Было совсем рано, так рано, что мама ещё не хлопотала на кухне, а спала рядом, слегка похрапывая в сладком утреннем сне.

И было странно светло даже для утра. Как-то слишком уж ярко… Свет яростно бил в комнату с улицы сквозь стёкла окон, слепя не привыкшие к такому глаза.

Дима тихо сполз с кровати на пол, прошлёпал босыми ножками по остывшему за ночь полу и подбежал к окну.

— Мама!!! — закричал он и в страхе отпрыгнул к покинутой кровати. — Мамочка!!!

Зоя вскинулась над постелью.

— А?!! Что?!! Где?!!

Дима подбежал к спасительной кровати и бросился под прикрытие маминой спины.

— Там!!! — крикнул он, испуганно показывая маленькой ручкой на окно. — ТАМ!!!

Зоя быстро встала и, кутаясь в тонкое байковое одеяло, торопливо подошла к окну.

— Что это, мама?.. — осторожно спросил с кровати Дима. — Что-то очень плохое?..

Зоя промолчала, оцепенев у окна.

— Что там, мамочка?!. — опять спросил мальчик, не рискуя покинуть далёкую от окна кровать.

— Снег, — сказала Зоя глухо, глядя в окно. — Просто снег… Ночью выпал… Зима скоро…

— Снег?.. — Дима немножко успокоился и свесил с кровати ножки. — Но снег же чёрный…

— А этот белый… — Зоя тяжело вздохнула. — Дожили… Совсем природу отравили…

Она поправила рукой хобот сбившегося во сне на бок защитного противогаза.

— Скоро у нас будут дожди без запаха и тучи без искр… Господи, как жить дальше?..

Даты рождения кинематографа и литературной фантастики как самостоятельного жанра подозрительно близки.

Конец XIX века — это не только первые массовые платные киносеансы, но и появление общедоступной (по ценам и тиражам) коммерческой литературной периодики, фактически — начало масштабной показательно-агрессивной экспансии масскульта.

Лучше всего дух того времени передает выражение «гонка изобретений». Новые возможности науки и техники конвертировались в быт с поразительной скоростью и эффективностью, на глазах меняя образ и стиль жизни, увеличивая мобильность человека (автомашины), возможности его общения (телефон), его суточный цикл (электрическое освещение) и многое другое. Это было время, когда могущество науки не могло быть подвергнуто сомнению: вызванные им грандиозные перемены были очевидны практически всем социальным слоям. Эти перемены могли вызывать восторг или ужас, но игнорировать их было невозможно. Техническая революция, как и любая другая, не спрашивала, хотите ли вы ее — раз уж она состоялась, с нею приходилось считаться.

Алексей и Кори Паншин в знаменитой книге «Мир за Холмом: Фантастика и поиск переходности» («The World Beyond the Hill: Science Fiction and the Quest for Transcendence», 1989) предложили считать фантастику художественным направлением, которое систематически занимается тем, что располагается за пределами повседневности. Если реалистическая литература посвящена «Миру Деревни» (то есть нашему обыденному миру), то фантастика целенаправленно интересуется «Миром за Околицей» (тем, что не принадлежит «Миру Деревни», но просматривается из него и может быть вскоре включено в сферу его прямого влияния) и «Миром за Холмом» (тем, что из «Деревни» не просматривается, но угадывается). В эпохи, когда «Мир Деревни» начинает бурно расширяться (как это произошло в последней четверти XIX — первой четверти XX века), когда в реальность Деревни проникают сущности, прежде находившиеся за Околицей, фантастика становится чем-то вроде популярного путеводителя для обитателей Деревни, приобретает функцию литературы социальной адаптации. Функцию тем более важную, чем более фундаментальны происходящие перемены. Более того: фантастика часто оказывается той самой лоцией, по которой прокладывают путь отправившиеся из Деревни за Околицу экспедиции…

До появления кинематографа подобную роль могла играть только литература. Однако широкое распространение кино эту ситуацию решительно изменило. Запечатленное на пленке движущееся живое изображение поначалу само по себе было «Окном за Околицу» и воспринималось как настоящее чудо техники, однако быстро (всего за несколько лет) вошло в быт, стало частью «Мира Деревни».

Для нас принципиально важно, что при этом оно не потеряло свойства Окна, не утратило способности показывать Мир за Околицей — а иногда даже Мир за Холмом. Причем, в отличие от литературы, не рассказывать, а именно показывать.

С 13-го по 16-е сентября 2007-го года в Харькове прошел фестиваль фантастики «Звездный Мост 2007». Это уже девятый фестиваль фантастики, проводимый в Харькове. Впервые будучи проведен в 1999 г., фестиваль сразу стал событием международным, активно освещался средствами массовой информации Украины и России. В последующие годы «Звездный Мост» собирал все больше участников. Помимо гостей из всех стран СНГ, его посещали участники из США, Германии, Франции, Италии, Израиля, Польши, Грузии, Литвы, Латвии, Эстонии, Молдовы. В этом году в фестивале приняли участие такие известные писатели-фантасты, как В. Головачев, В. Панов, А. Громов, А. Орлов, А. Кош (все — Москва и Московская обл.), М. и С. Дяченко, В. Аренев, П. Верещагин (Киев), В. Васильев (Москва — Николаев), Р. Злотников, Н. Степанов (Обнинск), Н. Чадович, О. Громыко (Минск), Ф. Березин, Я. Веров (Донецк), М. Бабкин (Ростов-на-Дону), Д. Казаков (Нижний Новгород), В. Зыков (Липецк), К. Бояндин (Новосибирск), а также писатель и переводчик из Франции Андре Кабаре и многие другие. Из числа писателей-харьковчан в фестивале участвовали Г. Л. Олди (Д. Громов и О. Ладыженский), А. Валентинов, А. Бессонов, И. Черный, Ф. Чешко, А. Дашков, А. Золотько, С. Вилар, Г. Панченко, Ю. Горишняя, О. Кулагин, Ю. Баткилина и др. Также приехали представители издательств «ЭКСМО», «Альфа-Книга», «Форум», «Корпорация «СОМБРА» (Москва), «Азбука», «Домино», «Крылов» (СПб), «Снежный ком» (Рига), сотрудники таких журналов, как «Реальность фантастики» (Киев), «Если», «МОВI» (Москва), «БАЛтастика» (Санкт-Петербург) и др., известные критики, литературоведы и переводчики, а также еще целый ряд писателей, художников, книготорговцев и просто любителей фантастики. Были аккредитованы корреспонденты многих газет, журналов, теле- и радиоканалов Украины и России.

Всего в этом году на фестивале официально зарегистрировались порядка 300 участников.

После торжественного открытия в рамках фестиваля прошли презентация и эксклюзивный показ трейлера фильма «СМЕРШ-XXI» по книге В. В. Головачева, презентация уникального энциклопедического справочника «Фантасты современной Украины» и новых книг в коллекционной серии «Звездный Мост», доклады и диспуты о современном состоянии фантастики, работа семинара молодых авторов, творческой мастерской «Второй блин», секции альтернативной истории, философской секции и т. д., состоялись поэтические встречи, художественные выставки, интеллектуальные игры, чемпионат по пейнтболу «НФ против фэнтези», творческие встречи с известными писателями-фантастами, вручение литературных премий фестиваля, концерт и праздничный фейерверк.

Фестиваль проводился на базе Харьковского национального университета.

Сайт фестиваля: http://www.star-bridge.org

В массиве демократических премий, вручаемых по результатам голосования участников фестиваля, лауреатами стали: